Стивен Хантер

Жарким кровавым летом

Моя страна! Америка! Вот что это такое!

Оди Мерфи. В ад и обратно

Моим братьям Энди и Тиму и моей сестре Джули, которые уже знают эту историю, а также моим детям Джейку и Эми и детям Джули, Ханне и Саре, которым только предстоит прочитать о ней

Часть 1

Влажная жара

1

Отец Эрла был настоящим щеголем.

Каждое утро он тщательно брился прекрасно направленной бритвой, застегивал пуговицы чистейшей, накрахмаленной до хруста белой сорочки и завязывал черный галстук-бабочку. После этого он накидывал на плечи подтяжки и надевал черный пиджак (у него было семь воскресных костюмов, и каждый день своей сознательной жизни он, невзирая на погоду, натягивал на себя один из этих тяжелых костюмов плотной шерсти, выписанных по каталогу «Сирс и Ребук»), клал в карман коротенькую дубинку, налитую свинцом, прицеплял кобуру с «кольтом-миротворцем» и значок, засовывал под манжет левой руки «оружие Иисуса», надевал на голову широкополый черный стетсон и отправлялся выполнять свои обязанности шерифа округа Полк штата Арканзас.

Но сейчас Эрл вспомнил именно о галстуке. Его отец гордился своими галстуками и мастерски завязывал их: узлы его бабочек всегда были квадратными, петли банта — идеально симметричными, а концы — совершенно одинаковой длины. «Нужно всегда выглядеть наилучшим образом, — не раз и не два говорил он сыну с той строгостью, которая характеризовала его отношение к жизни. — Старайся всегда выглядеть лучше всех и делать все лучше всех. Никогда не отступай. Никогда не пускай все на самотек. Живи, как велит Библия. Этого хочет Бог. Это все, что от тебя требуется».

Поэтому одной из тех бесполезных вещей, в которых Эрл так прекрасно разбирался, — например, как прочистить забитый вулканической пылью «Браунинг» А-3 почти на глазах у наседающих японцев, — было умение правильно повязать галстук-бабочку.

Бабочка, которую он сейчас видел перед собой на шее щеголеватого низкорослого человека в двубортном кремовом костюме, была завязана идеально. Нельзя было не понять с первого взгляда, что ее завязывали человек, любящий хорошо одеваться, знающий толк в одежде и получающий удовольствие от ношения своей одежды. Костюм сидел на нем превосходно, так что между воротником и розовой шеей, равно как и между накрахмаленной белой сорочкой и лацканами кремового костюма не было ни малейшего зазора. Это был энергичный дружелюбный коротышка с маленькими розовыми ручками и свойскими манерами, знакомыми Эрлу с детства: так держат себя фермеры, парикмахеры, аптекари или менеджеры продовольственных магазинов — дружественно, но сдержанно, открыто от сих до сих и ни на шаг дальше.

— Знаете, — сказал Гарри Трумэн[1] Эрлу, который смотрел вовсе не в излучавшие силу глаза этого человека, прятавшиеся за очками без оправы, а на безупречно завязанный узел бабочки, две идеально соразмерные петли по обе стороны от него и один не образующий петли конец плотной шелковой ленты бордового цвета, испещренной мелкими синими точками, — я говорил это уже много раз и готов повторять снова и снова. Я согласился бы променять свой высокий пост на ту почетную награду, которую вручаю вам. Вы, парни, заставили нас гордиться тем, что сделали. Вы были лучшими из лучших, и, ей-богу, вы и впредь никогда нас не подведете. Страна будет в долгу перед вами, доколе она существует.

Эрлу не дали заранее никакого совета по поводу того, что отвечать на эти слова, а сам он не смог придумать ничего вразумительного. Умение вести светские разговоры не входило в число его сильных сторон. Вдобавок ко всему он был изрядно навеселе после доброй трети пинты бурбона «Бун каунти», уже успевшего разойтись по всем закоулкам его организма, отчего Эрл несколько смазанно воспринимал события, в центре которых оказался. Он успешно справился с легким пошатыванием, причиной которого было виски, сглотнул слюну и постарался напрячь волю, чтобы еще некоторое время оставаться прямым, как шомпол, и сохранять внимание. Никто не заметит, как его развезло, если он будет держать рот закрытым и не выдыхать пары виски. Голова у него болела. Раны болели. И еще у него было дурацкое предчувствие, что он вот-вот расплывется в улыбке.

— Да, сэр, первый сержант Суэггер, — продолжал между тем президент, — вы один из лучших людей, которых когда-либо рождала эта страна.

Президент на мгновение зажмурил глаза, словно смаргивая самую настоящую слезу. После этого он взял из коробочки, которую держал неподвижно стоявший чуть в стороне подполковник, золотую звезду и шагнул вперед, одновременно разворачивая ленту. Поскольку президент был мелковат по сравнению с Эрлом, рост которого превышал шесть футов, ему пришлось чуть ли не встать на цыпочки, чтобы надеть на бычью шею Эрла голубую ленту.

Медаль Почета[2], висевшая на ленте на густо-синем парадном кителе морского пехотинца, оказалась рядом с орденами и медалями, полностью закрывавшими левую сторону груди Эрла: пять «Боевых Звезд», «Военно-морской Крест», знаки об упоминании воинской части в приказах Верховного главнокомандующего и медаль «За отличную службу». На каждом рукаве ниже локтя красовались по три нашивки, говорившие о сроке его службы. Ярко сверкнула фотовспышка; от ее неожиданного блеска Эрл даже чуть-чуть растерялся, и почему-то в его памяти мелькнуло воспоминание о трассирующих пулях азиатов, которые оставляли в полете бело-голубой след, в отличие от американских трассирующих пуль, оставлявших красный след.

Потом инициатива перешла к капитану морской пехоты, который прибавил церемонии торжественности, зачитав выдержку из постановления Конгресса: «За несравненную отвагу, далеко выходящую за пределы требований служебного долга, первый сержант Эрл Ли Суэггер, рота А первого батальона двадцать восьмого полка пятой дивизии морской пехоты, награждается медалью Почета за боевые действия на острове Иводзима, Д плюс три, на Чарли-дог-ридж 22 февраля 1945 года».

За спиной президента стояли Смит по прозвищу Воющий Безумец и Гарри Шмидт, два генерала морской пехоты, которые руководили сражениями на Иво; затем министр ВМС Джеймс Форрестол и рядом с ним — его, Эрла, собственная жена Джун, очаровательная, хотя и немного бледная, в цветастом платье, как всегда красивая, но явно слегка расстроенная всем происходящим. И дело было вовсе не в том, что ее окружали такие великие люди, — нет, она боялась того, что все время видела в сердце своего мужа.

Президент схватил Эрла за руку и легонько потряс, и непосредственно за этим действием в Картографическом кабинете (так назывался этот зал, хотя тут не было видно никаких карт, а лишь множество предметов старинной мебели, как и в доме его отца) раздались вежливые, не слишком энергичные аплодисменты. Эти аплодисменты, эхом отразившись от стен и картин, заполнили все помещение, похожее на музей. Дело происходило 30 июля 1946-го. Война закончилась около года назад. Эрл больше не был морским пехотинцем. Его колено почти не работало, а левое запястье все время болело — оба сустава были сильно повреждены вражескими пулями. В его теле все еще сидело около тридцати кусков металла. На его заднице имелся огромный шрам, похожий на трещину в штукатурке, — память о пребывании на Гуадалканале. Другой большой шрам красовался на груди, чуть повыше левого соска, — его он заработал во время высадки на Тараве, когда нужно было под непрерывным шквальным огнем японцев преодолеть широкую полосу прибоя. Последнее время Эрл работал бригадиром на лесопилке неподалеку от Форт-Смита. Рано или поздно ему предстояло лишиться кисти, а то и всей руки. Так случалось со всеми.

— Так каким вы видите свое будущее, первый сержант? — спросил президент. — Надеюсь, намереваетесь остаться в корпусе морской пехоты?

— Нет, сэр. Слишком много ранений. Левая рука почти не работает.

— Проклятье, до чего же неприятно расставаться с таким замечательным человеком, как вы. Но как бы там ни было, для вас открыты любые пути. Эта страна теперь быстро воспрянет, вот увидите. Как говорится, все еще впереди, а Бог не выдаст. Теперь мы входим в пору нашего величия, и я знаю, что вам найдется достойное место. Вы достаточно навоевались.

— Да, сэр, — ответил Эрл.

Вежливость не позволяла ему возражать человеку, которым он безмерно восхищался, человеку, спалившему дотла японские города Хиросиму и Нагасаки и спасшему тем самым жизни сотен тысяч американских парней.

И все же он не был согласен с президентом. Он не мог вернуться к учебе, используя право, данное ему так называемым Законом о военнослужащих. Не мог, и все тут. Он не мог заниматься работой, связанной с продажей или необходимостью убеждать кого-либо в чем-либо. Он не мог обучать, потому что молодежь была так глупа, а у него не осталось никакого терпения, совершенно никакого. Он не мог работать на человека, который не побывал на войне. Он не мог стать полицейским, потому что полицейские были похожи на его отца: задиры с дубинками, только и знающие, что орать. Мир, столь заманчивый и добрый для такого множества народа, похоже, не позаботился оставить какое-нибудь место лично для него.

— Между прочим, — сказал президент, понизив голос и подавшись вперед, — этот бурбон, который вы пили, на мой вкус, пахнет просто замечательно. Я не собираюсь укорять вас. Слишком много идиотов вокруг, чтобы можно было прожить день, не сделав глоток-другой. Должен вам признаться, что это всемирная столица идиотов. Если бы я только мог, если бы я не был должен заседать со всякими комитетами и тому подобным, я сказал бы вам: пойдемте ко мне в кабинет, прихватите с собой вашу пинту и давайте посидим за бутылочкой!

Он еще раз пожал Эрлу руку и устремил на него голубые глаза, исполненные такой силы и проницательности, что казалось, они способны видеть сквозь закрытые двери. Но в следующий момент между ними волшебным образом очутилось сразу несколько человек, и президент уже шагал в одну сторону, а Эрл — в другую. Эрл даже не видел, кто направлял его движение сквозь собравшуюся в зале толпу, однако вскоре он оказался перед двумя генералами, двумя людьми, чьи лица и взгляды были настолько тверды, что их с трудом можно было отнести к роду человеческому.

— Суэггер, мы гордимся вами, — сказал один из них.

— Первый сержант, вы были чертовски хорошим морским пехотинцем, — заявил другой. — Вы были трижды чертовски хорошим морским пехотинцем, и если бы я только мог, то сейчас же переписал бы ваши бумаги и оставил бы вас здесь. Здесь вам самое место. Здесь ваш дом.

Это был Смит, которого очень часто называли мясником или мясорубкой, но который тем не менее сумел разрушить Японскую империю, завалив ее телами морских пехотинцев, потому что другого способа просто не было.

— Спасибо, сэр, — ответил Эрл. — Дело-то в чем: это же мне за всех тех парней, которые не смогли вернуться.

— Носите ее гордо, первый сержант, — скомандовал старик Шмидт. — Ради них.

Затем Эрла снова волшебным образом отнесло прочь, и вскоре он, наподобие пакета, дошедшего до конца ленты конвейера, оказался просто выброшенным в небытие. Оглянувшись, он увидел, что Джун стоит одна-одинешенька.

Она была ослепительно хороша, хотя и слегка напугана всей этой процедурой. Она училась на младшем курсе Юго-Восточного учительского колледжа штата Миссури в Кейп-Джирардо, а он был с ног до головы увешанным побрякушками мастер-сержантом морской пехоты, прибывшим в отпуск перед началом вторжения на внутренние японские острова. Она была красивой девушкой, а он — красивым мужчиной. Они встретились в Форт-Смите на танцах, устраиваемых Объединенной службой организации досуга войск, и поженились в конце той же недели. У них было четыре дня безумной любви, а потом он возвратился на войну, убил еще около сотни японцев, был дважды ранен, проводил на тот свет множество друзей и знакомых и вернулся домой.

— Как дела? — спросил он.

— О, все прекрасно, — ответила она. — Я вовсе не хочу, чтобы кто-то обращал на меня внимание. Это день героя, а не жены героя.

— Я же говорил тебе, Джуни, никакой я не герой. Я просто везучий сукин сын, которому посчастливилось не угодить под снаряд, убивший десяток других парней. Сегодня мне дают медаль за везение, только и всего.

— Эрл, ведь ты же герой. Ты должен этим гордиться.

— Знаешь, что я тебе скажу? Все эти люди, они ничегошеньки не понимают. Они не знают, как все это было. То, как они себе это представляют, и то, за что они дали мне эту штуку, не имеет никакого отношения к тому, что было.

— Ты только не расстраивайся снова.

Среди многих серьезных проблем, которые имелись у Эрла, одна заключалась в том, что у него и у остального мира были диаметрально противоположные взгляды на то, что считать правильным. Из-за этого у него то и дело случались неприятности. С войны вернулось не так уж много настоящих боевых солдат, а поскольку он был большим героем, каждый встречный стремился остановить его, чтобы сказать, что он великий человек, а потом изложить свое мнение по поводу войны.

Он вежливо выслушивал непрошеных собеседников, но каждый раз у него в груди мало-помалу начинал закипать гнев. В конце концов он терял контроль над собой, из-за чего произошло несколько весьма неприятных инцидентов.

— Нельзя же все время так сходить с ума, — сказала Джун.

— Да знаю я, знаю. Послушай-ка, похоже, что япошки все-таки выиграли войну, судя по тому, что со мной творится. Когда же вся эта пакость закончится?

Эрл привычно шагнул за спину Джун и, используя ее как прикрытие, сунул руку под китель чуть ниже поясного ремня, туда, где его отец носил дубинку, которой колотил по башке непослушных черномазых и дрянных белых парней, и где сам он носил флягу бурбона «Бун каунти», чтобы подавлять непослушные мысли.

Он легко извлек ее, отвинтил крышку и поднес горлышко к губам, проделав все это с тем стремительным изяществом, которое позволяло ему, почти не целясь, без промаха попадать с двухсот ярдов по бегущим живым мишеням из простого «гаранда», положенного рядовому первого класса.

Бурбон оглоушил его, словно упавшая на голову с крыши куча кирпичей. Эрл почувствовал прямо-таки физическое наслаждение произведенным эффектом: тем, как все расплылось у него перед глазами и как все, что терзало его душу, сделалось менее жестоким и более терпимым.

— Эрл, — сказала ему жена, — ты нарвешься на неприятности.

«Да кому какое дело?» — подумал он.

Рядом с ними вдруг возник совсем молоденький — даже без следа щетины на подбородке — капитан морской пехоты.

— Первый сержант, — негромко проговорил он, — примерно через пять минут автомобиль отвезет вас в отель. У вас будет пара часов, чтобы сложить веши и поесть. «Рок-Айленд» отходит с Юнион-стэйшн в двадцать ноль-ноль. Купе для вас забронировано, но вы должны быть в поезде к девятнадцати сорока пяти. Автомобиль за вами и вашим багажом подадут к девятнадцати ноль-ноль. Вас это устраивает?

— Да, сэр, — ответил Эрл этому серьезному ребенку.

Мальчишка поспешно направился дальше.

— Пожалуй, они могли бы приставить к тебе кого-нибудь из ветеранов, — заметила Джун. — Я имею в виду, после всего, что ты для них сделал.

— Все в порядке. Это же просто ребенок. Он не хотел меня обидеть.

Этот молодой человек напомнил ему о тех многих юнцах, которые служили под его началом да так и не вернулись домой, а если и вернулись, то настолько непохожими на себя, настолько изломанными и изуродованными, что для многих из них было бы лучше вовсе не возвращаться.

— Ты должен чувствовать себя счастливым, Эрл. Но я вижу, что ты ничего подобного не испытываешь.

— Со мной все в порядке, — ответил он, ощутив внезапную потребность ошарашить себя еще одним здоровенным глотком бурбона. — Просто мне нужно заглянуть в туалет. Как по-твоему, в таком роскошном месте найдется туалет?

— О, Эрл, конечно же. Никто не может жить без этого!

Около двери стоял слуга-неф. Эрл обратился к нему и был направлен в противоположный конец зала. Он нашел нужную дверь, захлопнул ее за собой и защелкнул задвижку.

Вообще-то туалет был ему совершенно не нужен, так что он расстегнул китель, извлек бутылку и сделал огромный глоток. Огонь опалил его нутро — казалось, можно было даже слышать грохот, с которым бурбон лился по пищеводу, и Эрл снова почувствовал сильный удар изнутри по голове. Он сделал еще глоток, и бутылка опустела. Проклятье!

Он взял полотенце, смочил его холодной водой и вытер лоб, отчего засевшая там боль ненадолго отступила, хотя и не ушла совсем. Когда он вешал полотенце, боль уже вернулась. Пустую флягу он положил в мусорную корзину.

Затем он засунул руку под полу и извлек свой автоматический пистолет сорок пятого калибра.

Это оружие было при нем на Иводзиме, а перед тем на Тараве, на Гуадалканале, на Сайпане, на Тиниане. Этим пистолетом ему тоже доводилось убивать, хотя своим «томми»[3] — несравненно больше. Однако оружие являлось неотъемлемой деталью его поясного ремня, и в значительной степени именно этой детали он был обязан тем, что оставался более или менее нормальным. Оружие для него было не носителем смерти, а, напротив, частью жизни. Без оружия человек оказывался беспомощным и беззащитным.

Этот пистолет, гладкий, с коричневыми пластмассовыми накладками на рукояти и небольшой выпуклой мушкой, был заряжен. Привычным движением Эрл взвел курок и услышал щелчок. Он посмотрел на себя в зеркало: герой, морской пехотинец с медалью на шее, с любовью к своей стране, с любящей женой, с неограниченными и восхитительными жизненными перспективами, которые открывает перед ним вторая половина 1940-х годов!

Он приложил дуло пистолета к виску и погладил указательным пальцем спусковой крючок. Так мало нужно, чтобы присоединиться к тем единственным людям, о которых он заботился и к кому мог испытывать любовь; большинство из них давно уже покоились под крестами на разных дерьмовых островах, о которых раньше никто никогда не слышал и о которых скоро начисто забудут.

— Эрл, — донесся из-за двери голос Джун. — Эрл, машина уже пришла. Поторопись, нам пора идти.

Эрл осторожно спустил курок пистолета, засунул его обратно за пояс, застегнулся, оправил китель, чтобы не было ни единой складочки, и открыл дверь.

2

Они вышли к автомобилю из западного портика Белого дома.

— Это ваша последняя официальная церемония в качестве морского пехотинца Соединенных Штатов, — сказал молодой капитан, похожий на хорошо воспитанного ребенка. — Вам есть чем гордиться. Ваши достижения огромны. Я отдаю вам честь, первый сержант. Не салютуйте мне в ответ.

— Сынок, не тревожься об этом, — ответил Эрл. — Если я хоть немного знаю жизнь, у тебя еще будет свой шанс.

Они подошли к машине, оливково-серому «форду», за рулем которого сидел рядовой первого класса в парадной форме морской пехоты.

Капитан открыл дверь перед Эрлом и Джун.

Внезапно Эрл ощутил, как на него нахлынуло новое мощное чувство. Когда он сел в автомобиль и дверь за ним захлопнулась, ему показалось, будто что-то ушло от него навсегда, а именно прошедшая часть его жизни. Начиналась новая жизнь, и куда она его заведет, он понятия не имел. Он не относился к числу людей, не знающих, что такое страх, — он испытывал почти непрерывный страх на протяжении трех лет, которые провел на Тихом океане, — но страх, который он чувствовал сейчас, был совсем другим. Это не был тот страх, который угрожал внезапно сломить тебя, вызвать у тебя панику и погубить и тебя самого, и твоих людей — такой страх порой подступал к сердцу во время интенсивного обстрела. Этот страх был куда глубже, он гнездился в костях или даже в душе. Это была боязнь тщетности всей жизни. Она подступала к нему исподволь и уже очень давно.

Он покачал головой. Атмосфера здесь была гнетущей, почти такой же, как на островах. Слева возвышался Белый дом, похожий на огромный свадебный торт; с трех других сторон раскинулись лужайки с редкими деревьями, листья на которых пожухли от жары. За воротами по Пенсильвания-авеню плыли черные флотилии автомобилей.

Эрл обеими руками обнял Джун. Он с силой прижал ее к себе и крепко поцеловал.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я действительно тебя люблю. Ты — самое лучшее из всей той чертовщины, которая когда-либо случалась со мной.

Жена удивленно взглянула на него; помада у нее на губах размазалась.

— Я не могу ехать назад, — сказан он. — Просто не могу. Не сейчас. Я чувствую себя не слишком-то хорошо. Скажи этому парню. Увидимся в отеле вечером, перед отъездом на вокзал.

— Эрл, ты опять будешь пить.

— Да не волнуйся ты ни о чем! — воскликнул он с деланной жизнерадостностью. — Я обо всем позабочусь.

Если на ее лице и отразилась боль, он не стал задерживаться, чтобы заметить это. Он повернулся, опустил голову, снял медаль, скомкал ленточку и положил медаль в карман. Затем он вышел из машины, повернул налево и уже через несколько секунд смешался с толпой безымянных американцев, спешивших на исходе дня по раскаленным улицам Вашингтона.

«КРАСНЫЕ УБИЛИ 4 МОРСКИХ ПЕХОТИНЦЕВ В КИТАЕ!» — кричал заголовок в «Стар».

Никому до этого не было никакого дела.

«МНОГИЕ МИЛЛИОНЫ РАСХИЩЕНЫ ПРИ ВОЕННЫХ АФЕРАХ!» — орала «Таймс геральд».

Никто не обращал внимания.

«ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЦЕННЫЕ БУМАГИ ОПУСТИЛИСЬ НА ДВА ПУНКТА», — паниковала «Дэйли ньюс».

«БЮРО РЕГУЛИРОВАНИЯ ЦЕН РАЗРЕШИЛО ПРИБАВИТЬ 11%», — успокаивала «Пост».

Эрл протискивался через все это, мимо безымянных мужчин в мягких соломенных шляпах и коричневых костюмах и женщин в цветастых платьях, тоже прятавших головы под широкополыми шляпами. Каждый встречный казался ему невозможно пестрым. За годы, проведенные в Корпусе морской пехоты, он привык к тому, что мир в основном одноцветен: хаки разных оттенков, и все тут. Но Америка уже пробуждалась от затянувшегося периода военных ограничений: витрины внезапно заполнились товарами, снова можно было свободно покупать бензин, на лицах женщин стала мало-помалу появляться косметика, а мужчины носили с белыми сорочками веселые желтые галстуки, как будто желая сообщить о приходе весенней поры надежды.

Медали на груди темно-синего парадного кителя Эрла не привлекали никакого внимания; униформа успела намозолить всем глаза, да и медали мало что значили. Здесь вдоволь насмотрелись на героев. Многие из прохожих сами были героями. Он слился с их безликостью и безымянностью, стал очередным никем, шагающим по Коннектикуту, направляясь неведомо куда. Вскоре он оказался на открытом месте — на Фарагут-сквер с ее деревьями, скамейками и строгим адмиралом, глядящим на Белый дом. На прославленном флотоводце сидели голуби и гадили на его плечи и голову, а на скамейках сидели молодые мужчины и женщины, беседовавшие о любви и больших надеждах на завтрашний день.

Вдруг парк накрыл басовитый гул, и люди задрали головы, стали тыкать пальцами в небо.

— Смотрите, реактивные самолеты!

Высоко вверху с юго-запада на северо-восток летело звено чудесных самолетов; за каждым из четырех тянулся белым хвостом инверсионный след, обтекаемые серебряные фюзеляжи ослепительно сверкали в солнечных лучах.

Эрл понятия не имел, какого типа эти самолеты, но счел сам принцип окраски самолетов в серебристый цвет смехотворным. На Тихом океане япошки в секунду засекли бы такую блестящую птичку, а еще через секунду сбили бы ее.

Там самолеты раскрашивали зелеными и коричневыми пятнами или же светло-синим, под цвет морской волны, потому что там не хотели, чтобы враги заметили тебя раньше, чем ты увидишь их. Да и ничего чудесного в тех самолетах не было — обычные, изрядно потрепанные боевые машины, к тому же их всегда не хватало. Но эта четверка непонятных самолетов мчалась наверху, подобно стрелам, волокла за собой стену звука и тянула Америку к чему-то новому. Говорят, что скоро они будут летать быстрее звука.

— Могу поспорить на что хотите, вы сейчас жалеете, что этих птичек не было с вами в Берлине, — улыбнувшись, сказал ему какой-то лысый парень. — То-то они прижгли бы задницу Гитлеру, верно, сержант?

— Верно, — отозвался Эрл.

Он пошел дальше; отзвук грохота реактивных самолетов все еще отдавался в ушах. Вокруг него снова сомкнулись городские стены, и следующим экспонатом паноптикума гражданской жизни оказалось нечто выставленное в возникшей прямо перед ним витрине, возле которой собралась плотная толпа. Это было очень похоже на кино, только его показывали на круглом экране, вделанном в ящик чуть побольше хорошего радиоприемника. На серо-голубом фоне всячески выламывалась марионетка.

— Вы только посмотрите, сэр, — сказала негритянская женщина в большой старомодной шляпе с розами и вуалью. — Это называется телевидение. Радио с картинками.

— Разве это не чудо? — отозвался Эрл.

— Да, сэр, — согласилась негритянка. — Говорят, что такие будут у всех и мы сможем смотреть кинофильмы, не выходя из дома. Больше не нужно будет ходить в кино. Сиди дома и смотри картину. И спорт тоже будут показывать. Знаете, бейсбол и все прочее. Хотя, честно скажу, не понимаю, кому захочется смотреть игру «Сенаторов», сидя дома.

— Что ж, мэм, — сказал Эрл, — президент сам сказал мне, что теперь все будет лучше и лучше.

— Ну, может быть, и так. Жаль только, моего Билли не будет здесь, чтобы посмотреть на все это.

— Сочувствую вам, мэм. Война?

— Да, сэр. Где-то в Италии. Он вовсе не был героем вроде вас, не получил никаких медалей. Он был простым санитаром в госпитале. Но его все равно убили. Мне сказали, что это была мина, зарытая в землю.

— Мне очень жаль, мэм.

— Надеюсь, вы порядком уложили этих немцев.

— Нет, мэм, я воевал с японцами, и мне довелось убить нескольких.

— Это все равно, — горько проговорила женщина, выдавила кривую улыбку и ушла.

А смерть Билли на какой-то далекой неаполитанской дороге осталась с Эрлом. Билли сделался еще одной частью большого приключения, одним из сотен тысяч погибших. Ну и кому до этого хоть какое-то дело теперь, когда вокруг реактивные самолеты и телевидение? Все это ушло в прошлое.

«Выкинь это из головы», — сказал себе Эрл.

Он опять слишком расчувствовался. Ему нужно было выпить.

Он пошел дальше и вскоре увидел лестницу, уходящую вниз, в полутемный бар. Там было почти пусто, и Эрл пробрался в самый дальний угол и сел, с удовольствием вдыхая прохладный воздух.

Гремел музыкальный автомат.

Звучала веселая песня о поездке в Атчисон, Топику и Санта-Фе. Эта чертова баба пела так, словно готова была лопнуть от удовольствия. О поездке на поезде. Долгой веселой поездке на старинном поезде.

Обратно в Огайо — там я родился.

Я много мечтал и по свету шлялся,

Но даже не чаял дожить я до дня,

Когда в Санта-Фе поезд умчит меня.

Все поезда, которые он помнил, везли его лишь на войну, а то и куда похуже. Пока что у него оставалось еще несколько часов, прежде чем он сядет в поезд и поедет... черт знает куда он поедет!

— Что будете пить, сержант? Выбирайте, чего вам хочется, и оно ваше. Одна выпивка за мой счет в честь Корпуса морской пехоты США. Там из моего сына сделали человека. Убили, но сделали мужчиной.

Это был бармен.

— Сочувствую вашей потере, — сказал Эрл, ощутив рядом с собой еще одного мертвеца.

— Не стоит. Единственным хорошим поступком за всю его жизнь был бой с япошками на Окинаве. Вы там были?

— Нет, туда не попал.

— Что ж, он был плохим сыном, но в его жизни был один хороший день, когда он не побежал от проклятых япошек. Морские пехотинцы научили его смелости. А мне так и не удалось. Боже, благослови морских пехотинцев. Так что будете пить?

— У вас есть «Бун каунти»?

— Первый раз слышу о таком.

— Наверно, это арканзасское пойло. Ладно, тогда попробую вон тот «Джим Бим». Воды совсем чуть-чуть. И немного льда.

— Чу-чу-ч-буги... — пропел бармен. Он быстро смешал и подал напиток. — Вот и ваш поезд, точно по расписанию.

Эрл сразу сделал большой глоток и почувствовал, что выпивка, как обычно, смяла его мысли и ощущения. Виски приглушило страхи и разогнало сомнения. Теперь он снова чувствовал себя равным всему остальному миру.

— Нет, он был совершенно никчемным, — продолжал бармен. — Сам не знаю, почему он вырос таким трусом. Уж как я его учил-учил, а он все равно только и знал, что удирать и прятаться. Как он смог там...

— Мистер, — сказал Эрл, — я очень ценю ваше угощение. Но если вы скажете еще хоть одно худое слово о морских пехотинцах, которые дрались и стояли насмерть на Окинаве, я перепрыгну через стойку и заставлю вас сожрать сначала все стаканы, потом стойку, а на закуску — табуретки.

Бармен, очень крупный мужчина, взглянул на Эрла, увидел в его глазах темную пелену готовности пойти на любое насилие и проглотил уже просившийся на язык ответ. Эрл тоже был крупным мужчиной, с кожей, выдубленной за годы тяжелой службы под тихоокеанским солнцем. Он был мрачен, под глазами темнели одутловатые мешки, появившиеся из-за непрерывных военных треволнений, но нельзя было не заметить его бычью шею и свойственный хорошим НКО[4] взгляд, который не только видит человека насквозь, но и может без усилия пригвоздить его к стене. Его черные как смоль волосы были коротко подстрижены, но торчали на черепе, словно зубцы колючей проволоки. На туго обтянутом парадным кителем поджаром теле, глядя на которое нельзя было даже предположить, что оно много раз пробито пулями и осколками, играли мускулы. На кулаках выделялись рельефные вены. И хотя его голос не перекрывал гул разговоров немногочисленных завсегдатаев и уж подавно не ревел, как динамик автомата, певшего про Санта-Фе, но в нем слышалось нечто такое, что внушало немалый страх. Когда он говорил таким тоном, никто не мог его ослушаться, и бармен тоже не посмел возразить. Он хорошо понимал, что, если этот посетитель выйдет из себя, могут произойти страшные вещи.

Так что бармен предпочел немного отстраниться.

— Смотрите-ка, вот вам двадцатка, — сказал Эрл, вынимая последнюю крупную банкноту. — Поставьте на стойку бутылку и отправляйтесь заниматься другими посетителями. Можете сколько угодно рассказывать им, каким плохим был ваш сын. А мне — не смейте.

Бутылка тут же появилась; бармен исчез.

* * *

Эрл занялся бутылкой, а бутылка воздействовала на Эрла. Когда количество жидкости убавилось на треть, Эрл почувствовал себя счастливым: он начисто забыл, кем, где и когда был и почему там оказался. Но, добравшись до половины бутылки, он снова все вспомнил.

«Чу-чу-ч-буги», — автомат завел новую песню, и ритмы ее были исполнены такой радости и надежды, что Эрл содрогнулся.

Я просто люблю

Ритм «кликети-клэк».

Скажи мне скорей,

Где станция, Джек.

И снова поезда. О поездах он помнил только одно: они подвозили его к пароходам, а потом пароходы везли его через море.

Он помнил Гуадалканал, помнил то время, когда дело дошло до рукопашной, когда он и его зеленые мальчишки дрались с япошками на гребне горы, дрались ножами и саперными лопатками, прикладами винтовок и камнями. У них не было боеприпасов, потому что самолеты не прилетали уже несколько недель. Японцы сражались тогда как сумасшедшие: они кидались на приступ раз за разом, волна за волной, зная, что у морских пехотинцев плохо с боеприпасами, и не жалея отдавали свои жизни, чтобы враги истратили патроны, пока патроны действительно не иссякли. А потом наступило время рукопашной, побоища столь жестокого, что ты или погибал, или едва не терял рассудок при виде трупов людей, головы которых ты расколол, из чьих животов выпустил кишки, которых забил насмерть. И, глядя вокруг, ты видел соратников, тоже оказавшихся на грани душевного краха. Что ты этой ночью сделал во имя чего-то, именуемого твоей страной? Хорошо ли ты убивал? Дорого ли продал свою жизнь? А потом была Тарава. Наверно, худшее из всего пережитого. О, эта высадка была настоящим кошмаром. Идти было просто некуда. Пули шлепали по воде, как детишки в озере Арканзас, — повсюду. Трассирующие пули летели низко над водой, плетя над головами сети из нежно мерцающих светящихся лент. Было так глубоко, что ты не видел ни берега, ни своих кораблей, оставшихся за спиной. Ты промок, замерз и изнемог, ноги наливались свинцом и коченели, но остановиться значило умереть, и идти вперед тоже значило умереть. Ты пытался собрать своих людей вместе, заставлял их идти, не останавливаясь, поддерживал их дух. Но все, кто окружал тебя, мало-помалу исчезали, пока не стало казаться, что ты один на этой залитой водой планете, а японцы — вся эта нация — одержимы одной-единственной мыслью: убить тебя.

Эрл зажмурился на мгновение, чтобы прогнать дрожь, и влил в себя еще одну добрую дозу этого самого «Джим Бим». Прекрасное пойло! Потом он посмотрел на часы. Ему предстояла поездка в Атчисон, Топику и Санта-Фе, но куда он должен был ехать и зачем, он никак не мог вспомнить.

Иво, там он попал в бункер. Этого ему никогда не забыть.

Непрерывно убивая, он двигался по Чарли-дог. Его огнеметчики не смогли пробиться вместе с ним. Капитана зацепило пулей. Не было никакого укрытия, потому что в пепел невозможно было зарыться: он просто тут же обрушивался на тебя. Эрл вскочил в ячейку, строча из своего «томми». Пули вылетали и сразу же попадали в японцев. Они сбивали их с ног, вырывали огромные куски из тел. По лицу Эрла текла кровь, японская кровь. Но он шел дальше, от ячейки к ячейке, поливая свинцом ходы сообщений, пока наконец не пробился, убивая, к главному бункеру.

Бункер был заперт изнутри. И в довершение всего Эрл остался безоружным: его «томми», залитый кровью и забитый пеплом, отказался работать, и его пришлось бросить. Он явственно слышал, как с другой стороны бункера тарахтели японские пулеметы «намбу».

Эрл метнулся назад, в ячейку, которую только что очистил, перевернул труп японца и сорвал с его пояса три гранаты — японские штучки, которые нужно стукнуть обо что-нибудь твердое, прежде чем кидать. Он схватил их, подбежал к металлической двери бункера, со всей силы стукнул по ней фанатами и поспешно сунул их под дверь. Затем бегом вернулся в ячейку. Когда почти одновременно раздались три разрыва, он как раз вытаскивал из-под трупов японцев автоматы «намбу».

Дальнейшее было трудно вспомнить, но еще труднее — забыть. Он оказался в бункере. Надо отдать японцам должное: эти гады были настоящими солдатами. Они сражались до конца, заливали свинцом Чарли-дог, убивая все движущееся в их поле зрения. Они были готовы умереть ради того, чтобы убить, — таков был их кодекс. Эрл метался из отсека в отсек или, скорее, из каморки в каморку, поскольку внутри бункер очень походил на темное тесное гнездо насекомых и там сильно воняло: дерьмом, кровью, пищей, страхом, потом, сопревшими носками, гнилью, рисом. Он вскочил в первую каморку и принялся палить. Но он не знал, что «намбу» был заряжен трассирующими патронами.

Как только он открыл огонь, темноту, ставшую еще непрогляднее из-за густого дыма, прорезали бело-голубые полосы трасс; пули с визгом рикошетировали, раз за разом ударяясь в любую твердую поверхность и рисуя в дыму сумасшедшие зигзаги. Каждое нажатие на спусковой крючок порождало вспышку света, иссиня-серого, мерцающего, извергающего на японцев смертоносный поток их собственных пуль со смещенным центром тяжести — куда более яростный поток, чем даже он, Эрл, мог ожидать. Это выглядело так, будто он метал молнии.

Он мчался из каморки в каморку, приостанавливаясь только для того, чтобы менять магазины на раскаленной железке, которую держал в руках. Странное оружие: магазин крепился сверху, а не снизу, как это бывает у всех, кто хоть немного думает об удобстве использования. Эта штука нисколько не походила на привычный «браунинг»; такую глупую, дрянную вещь могли изобрести только те же парни, которые выдумывали самурайские мечи, и самолеты камикадзе, и атаки до последнего человека, волна за волной. Японская пушка даже казалась узкоглазой. Но, между прочим, работала безотказно.

В последнем закоулке бункера японцы поджидали его с жутким спокойствием затаившегося хищника. У них кончились боеприпасы. А ему на это было плевать. И им тоже. К тому, что произошло потом, и он, и они были готовы. Они бросились на него; один японец выхватил меч и попытался размахнуться, но в проходе высотой со сточную трубу, освещенном лишь огнем из дула автомата да трассами пуль, у него не было пространства для маневра. Эрл поливал их огнем, а они плясали жуткий танец, раздираемые на части своими собственными, японскими пулями калибра 6,5 мм. Когда они наконец попадали, он в очередной раз сменил магазин и снова расстрелял их всех потоком молний. А после этого выбросил маленький раскаленный автомат.

Эрл посмотрел на дело рук своих: это была настоящая резня. Все произошло слишком легко. Японцы не оглядывались себе за спину, их барабанные перепонки были оглушены артобстрелом и собственной стрельбой, их абсолютное чувство долга не позволяло им обращать внимание на что бы то ни было, кроме того, что творилось перед амбразурами. Он просто расстрелял их всех, иссек, искромсал потоком светящегося свинца. В дальнем углу раздался стон, и он подумал: кто-то все-таки жив. Но в следующее мгновение он услышал лязгающий звук, означавший, что граната приведена в действие, и ему удалось выскочить на поверхность, наверно, за одну десятую долю секунды до того, как эта граната взорвалась, прикончив градом осколков последних недобитых японцев.

Оказавшись снаружи, Эрл прислонился к стенке хода сообщения и стоял, жадно хватая ртом воздух. Его люди заняли Чарли-дог сразу же после того, как замолчали пулеметы бункера, но если они и обращались к нему, то он ничего не слышал: грохот от стрельбы в бункере оглушил его.

«Огня туда!» — выкрикнул он.

Одна из команд огнеметчиков направила внутрь бункера жерла своих орудий и вычистила подземелье пламенем с температурой две тысячи градусов; огонь внутри был настолько яростным, что всем пришлось отойти подальше от входа.

Капитан сказал, что, черт побери, он никогда не видел ничего подобного, вот только капитан этот был из какого-то места под названием Йель и поэтому он произнес своим странным, по-девчоночьи тонким голосом: «Едва ли мне когда-либо доводилось видеть более великолепный пример агрессивного поведения в полевых условиях». Или что-то наподобие этого.

Эрл и его бутылка исполнили еще один тур своего танца. Очередной удар вышиб мысли из его головы, но вскоре мысли вернулись снова.

Докучливее всего вели себя лица. Но они постепенно исчезали. В один тяжкий день в госпитале на Гуаме, куда Эрл угодил после неприятной раны, полученной на Иво, он сделал кое-какие подсчеты и обнаружил жестокую истину.

Он был сержантом во Второй дивизии морской пехоты, потом взводным сержантом в той же Второй дивизии, потом ротным ганнери-сержантом там же. Когда в сентябре 1944-го формировали новую Пятую дивизию морской пехоты, его включили в ее 28-й полк и повысили до первого сержанта роты "А". В обшей сложности под его командованием находилось 418 молодых морских пехотинцев, а сам он пребывал в прямом подчинении у трех лейтенантов, капитана и, наконец, у майора. Из всех этих людей 229 были убиты. Никто из остальных не обошелся без ранений; и он тоже относился к их числу: семь ран, из них три тяжелых. Из офицеров не уцелел никто. Из его друзей НКО, с которыми он служил с момента поступления 7 декабря 1941 года в отряд морской пехоты, стоявший в Панаме, выжил он один. Из той роты контрактников погибли все, включая офицеров, кроме него самого. Из его первого взвода второго полка морской пехоты, попавшего на Гуадалканал, он был одним из десятка уцелевших; из роты в 232 человека, высадившейся по горло в воде у берега Таравы, выжило тридцать три человека, и он в том числе; из роты в 216 человек, атаковавшей покрытый черным вулканическим песком пляж на Иво, осталось 111 человек, считая его, но он не имел никакого понятия о том, сколько из них получило тяжелые ранения и оказалось покалечено. На Тиниане и Сайпане цифры были не такими страшными — если, конечно, судить по стандартам войны на Тихом океане.

Эрл знал, что не должен был остаться в живых, что это нарушение всех законов математики и что медали, которыми его награждали, давались главным образом за грубое насилие над цифрами, а вовсе не за какой-то там героизм. Манила Джон Бэзилоун, самый храбрый человек, какого ему доводилось видеть, получил медаль Почета за горный хребет на Гуадалканале, где он остановил японское наступление, имея лишь пулемет тридцатого калибра с водяным охлаждением, боевой дух и ничего больше; потом он совершил поощрительное турне по Штатам, стал знаменитостью, женился на хорошенькой девчонке и был разорван снарядом на мелкие кусочки в первый же день боев на черном песке Иво.

По другую сторону от стойки бара Эрл видел себя в зеркале, видел свои глаза, черные, как вода во время паводка, когда она все поднимается и поднимается, пожирая один за другим клочки земли. Его щеки ввалились, а серые губы беззвучно шевелились, будто у сумасшедшего. Он сглотнул, зажмурился и открыл глаза, чтобы снова взглянуть на себя. И увидел опустошенного человека, человека настолько усталого и потерянного, что он вряд ли стоил того кислорода, который вдыхал, или бурбона, который пил.

Он чувствовал, что недостоин вообще ничего.

«Никуда ты не годишься», — услышал он голос отца и был полностью согласен со стариком.

«Никуда я не гожусь. Любой из этих парней был куда лучше меня. Почему, черт побери, я не с ними?»

Эрл сделал очередной огромный глоток бурбона, прикончив бутылку, и посмотрел на часы. Перед глазами у него все расплывалось, так что он не смог разглядеть ни цифр, ни стрелок, но, судя по количеству выпитого, поезд в Форт-Смит должен был уже уйти, и теперь ему оставалось только расплатиться за все.

Он неуверенно поднялся, нетвердой походкой пересек бар и нашел мужскую комнату. Войдя туда, он закрыл за собой дверь, запер ее на защелку, не спеша помочился, вынул свой пистолет и взвел курок.

Никогда за всю войну он не чувствовал себя таким несчастным, как сейчас. Было так несправедливо, что он жив, а столько других парней мертвы, и что у него в кармане валяется медаль, которая удостоверяет, что он герой, а у них имелись только белые кресты на островах, которые никто никогда не будет посещать, и скоро все они окажутся забытыми.

Эрл приложил дуло к виску, почувствовал прохладное прикосновение круглого отверстия. Его палец лег на спусковой крючок, а затем нажал на него.

Выстрела не последовало.

Пистолет дернулся, как всегда бывает, когда курок бьет по ударнику, который сейчас ударил в пустоту. Эрл посмотрел на оружие, затем немного оттянул затвор и убедился, что патронник пуст. Вынув магазин, он обнаружил там шесть патронов сорок пятого калибра. Значит, кто-то очень аккуратно вынул магазин, извлек патрон из патронника и вставил магазин на место. Он знал, что зарядил пистолет сегодня утром.

Неужели это сделала Джун? Но ведь она совершенно ничего не понимала в оружии. Тогда кто? Может быть, он сам забыл дослать патрон? Что, черт возьми, происходит?

Эрл перезарядил пистолет, оттянув затвор и дослав патрон, а потом аккуратно спустил курок с боевого взвода.

После этого он убрал оружие за пояс, оправил китель и отпер дверь.

* * *

Вестибюль «Карлтон-отеля» был ярко освещен и переполнен буйством красоты. Свет, казалось, весело танцевал, как будто стены были стеклянными. Вероятно, празднование дня победы над Японией еще не закончилось. Здесь было множество хорошеньких молодых женщин и их поклонников, и все настолько возбуждены из-за телевидения и реактивных самолетов, что с трудом сдерживали свое волнение.

Эрл пробрался сквозь толпу веселящихся. Все были в смокингах или вечерних платьях; радостная молодежь суетилась, жадно ожидая прихода великолепного завтра.

Все юноши были чисто выбриты и казались неженками; он знал, что не должен ненавидеть их, но он их ненавидел, и, позволив этой ненависти пробиться сквозь владевшую им тоску, он почувствовал, что ему нужно выпить. Не еще одну бутылку бурбона, а что-нибудь такое, что помогло бы утихомирить головную боль, вроде коктейля, джина с тоником или мятного джулепа. Он поглядел на циферблат своего «гамильтона» и с облегчением обнаружил, что все же не опоздал на поезд: еще не было семи часов. У него даже оставалось время для...

— Сержант Суэггер?

Он обернулся.

Перед ним стояли двое мужчин. Один, лет тридцати, был настоящим красавцем — лощеным, с блестящими черными волосами и зубами как у кинозвезды. Второй — намного старше, мрачный тип с грустным морщинистым лицом и медленными движениями. Костюм не позволял полностью скрыть его необыкновенно длинные руки, а из рукавов торчали самые громадные кисти, какие Эрл когда-либо видел у человека. Его мягкая фетровая шляпа была небрежно сдвинута на затылок, а поношенная сорочка только условно могла считаться белой — она была застирана до серости, и на ней даже виднелись пятна. Но взгляд его был настолько настороженным и быстрым, что Эрлу сразу же пришел на память Воющий Безумец Смит или какой-нибудь другой старый, закаленный в бесчисленных сражениях морской пехотинец. На груди у этого человека Эрл увидел прикрытый галстуком ремень, выдававший наличие наплечной кобуры, а по натяжению этого ремня ему стало ясно, что в кобуре у незнакомца лежит нешуточная пушка.

— Сержант Суэггер, — произнес первый с интонациями, по которым Эрл сразу же понял, что этот красавчик имеет непосредственное отношение к его родному штату, — мы ждем вас. Ваша супруга наверху собирает вещи. Она сказала, что вы задержитесь в городе и придете позже.

— В чем дело, сэр? — спросил Эрл.

— Сержант Суэггер, мы прибыли, чтобы предложить вам работу.

— Работу? У меня уже есть работа. Я ворочаю бревна на одной проклятой лесопилке.

— Нет, речь идет о работе в правоохранительных органах.

— Кто вы, черт возьми, такие?

— Меня зовут Фред К. Беккер, и неделю назад я одержал победу на специальных выборах на должность окружного прокурора в округе Гарленд, Арканзас.

— В Хот-Спрингсе? — уточнил Эрл. — И что же вам нужно от меня?

— Хот-Спрингс — это самый дикий город в Америке. У нас есть игроки, у нас есть убийцы, у нас есть шлюхи, у нас всяких мошенников больше, чем вы можете себе представить, и многие из них ходят в полицейской форме и носят оружие. Всем заправляют нью-йоркские бандиты. Прямо говоря, сэр, я намерен очистить этот содом и гоморру, и я ищу подходящего человека. А все, с кем я разговаривал, указывали мне на вас как на лучшего из лучших.

3

Самый высокий небоскреб города был увенчан очаровательным шпилем в стиле, представлявшем собой смесь арт деко[5] и византийского и символизирующем декадентские прелести империи. А управление империей осуществлялось из квартиры на верхнем этаже.

— Это же прямо Нью-Йорк, а? Я хочу сказать, нельзя не согласиться, что это самый настоящий Нью-Йорк, — заявил гордый хозяин своему самому почетному гостю.

— Ваша правда, — поддержал его гость.

Они очень подходили друг к другу. Один, говоривший с английским акцентом, лет пятидесяти пяти, пяти футов десяти дюймов ростом, очень крепкий, но не толстый, с красивым смуглым лицом, как раз и являлся хозяином. Белый смокинг сидел на нем изумительно и казался столь же неотъемлемой его частью, как сливки неотъемлемы от молока, которое наливает трудолюбивая доярка. В петлицу лацкана была вдета гвоздика, настолько свежая, что казалось, будто на ней искрится роса. Его волосы были приглажены назад, и он курил сигарету, вставленную в мундштук. Лицо его украшали небольшие щеголеватые усики, тонкие как ниточка, говорившие не только о мужественности их обладателя, но и о немалом умении и находчивости в бизнесе, а также и в сердечных делах. В другой руке он держал высокий, на тонкой ножке, бокал с мартини. На манжетах сверкали ониксовые запонки.

— Не, — сказал гость, — я ничего против не имею, вы же понимаете. Это красиво. Это очень красиво. Но я же простой парень. Я заполучил дом из тех, что называют тюдоровскими. Он выглядит так, словно в нем мог бы жить король вашей страны.

— Да, старина. Я знаю этот стиль. Весьма приемлемый, я бы сказал. Он действительно назван по имени королевской семейки.

— Ага, — согласился гость, — это как раз для меня. Чем я не самый настоящий гребаный король?

Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

Его лицо было более румяным, чем у собеседника. От него исходила животная жизненная сила. Он тоже носил прекрасно сшитую одежду, но более спортивного стиля: кремовый льняной пиджак поверх безупречно отглаженной темно-синей сорочки с расстегнутым воротником, свободные брюки из тончайшей шерсти с начесом и ослепительно белые туфли. Ансамбль дополнял эскотский галстук — маленькая вспышка багрового шелка. В сильных пальцах человек крутил дорогую гаванскую сигару.

— Но это клево, — продолжил он, чуть помолчав. — Настоящий шик.

Он был ниже ростом, более мускулистый, загорелый почти докрасна, вообще имел более спортивный вид. У него были большие руки и широкие плечи. Такими часто бывают полузащитники. Его глаза вспыхивали особенно ярко, когда он обшаривал взглядом комнату. Он не был дураком, но не отличался и блестящим умом.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросил хозяин.

— Это?

— Обстановку. Нужно нанять декоратора. Незачем заниматься самому. Сам ни за что не влезешь во все тонкости.

— О! — воскликнул спортсмен. — Ага, декоратор.

— Дональд Дески. Тот самый парень, который делал интерьеры в мюзик-холле Радио-Сити. А следовательно, дерево, сплошной глянец, модерн, плавные линии. Коул Портер[6] был бы здесь в самый раз.

Он размахивал рукой с мундштуком, а вокруг сверкали великолепием его апартаменты: стены вишневого дерева, казавшиеся темными в приглушенном золотистом свете торшеров и бра, покрытая черным лаком мебель с отделкой из мерцающего мягким блеском металла. Ветерок, задувавший с террасы, колебач портьеры из шелковой парчи, а снаружи искрились бесконечно привлекательные огни города.

В углу этого собора из вишневого дерева играл маленький джаз-оркестр, и певец-негр с завитыми волосами негромко пел в микрофон. Это была гладкая, как шелк, зажигательная и быстрая песенка о красотах дороги № 66, которую никак нельзя миновать на пути к Калифорнии. Рядом с оркестром другой негр разливал напитки — по большей части мартини, но иногда также бурбон или скотч — для вихрящейся блестящей толпы. В этой толпе были и кинозвезда Дик Пауэлл — красивая голова с резкими чертами лица, венчающая сухопарое тело, — мужчина, так и светившийся красотой и доброжелательством, и его красавица-жена, необычайно миловидная женщина, какая в любом нормальном месте собрала бы вокруг себя всех присутствующих. Но только не здесь. Немного в стороне стояла Джун Оллисон, изображавшая на экране подругу Пауэлла, маленькая женщина с почти идеальной фигурой, но кажущаяся очень похожей на куклу, с очаровательными веснушками, копной белокурых волос и синими глазами с чуть заметными морщинками у уголков.

Прочие экземпляры были не столь совершенны. Здесь присутствовал писатель Джон П. Маркуэнд в окружении нескольких горячих поклонников, одетых весьма изысканно. Был здесь и звезда футбола Боб Уотерфилд, на редкость крупный мужчина с могучей мускулатурой и пышной гривой волос. Он был настолько огромен, что, казалось, мог играть без всяких защитных щитков. Журналиста-обозревателя Уолтера Уинчелла ожидали попозже. По слухам, собирался появиться также киноактер Микки Руни, но с Микки ничего нельзя было знать наверняка. О Микки все знали, что он яростно жжет свою свечу с обоих концов и потому живет по собственному распорядку. Таков уж был Микки. Еще здесь, как обычно, присутствовали различные политиканы, столпы игорного мира и их богато упакованные женщины, многие из которых даже принадлежали к весьма почтенным семействам.

Но в центре внимания находилась другая красавица. Ее плечи, бледные в золотистом свете, плавно перетекали в груди, столь пышные и мягкие, что на них могла найти отдохновение целая армия, и словно выставленные на обозрение самим покроем платья, благодаря которому ее соски отделялись от всего остального мира лишь тонкой, как паутинка, материей. Вместо талии у нее имелся тончайший перехват, который сделал бы честь даже осе. Ее широкие бедра были округлыми, а ягодицы — упругими. Красное вечернее платье из тафты выразительно подчеркивало фигуру и к тому же имело разрез, сквозь который можно было разглядеть прекрасной формы ноги, казавшиеся еще длиннее и рельефнее благодаря высоченным каблукам. И все же самым привлекательным в этой женщине было лицо, умное, но не интеллектуальное, скорее хитрое. Правда, его тонким чертам не очень соответствовал вульгарный большой рот с пухлыми губами. Глаза у женщины были ярко-голубые, кожа настолько бледная и нежная, что при взгляде на нее становилось больно, а волосы имели подлинный темно-рыжий цвет, словно пламя запретной мечты, — поразительные волосы.

— Эй, детка! — окликнул ее с противоположной стороны зала спортивный гость, вместе с которым пришла сюда эта красавица.

Она словно не расслышала его и продолжала обольстительно покачиваться под музыку, как будто пребывала в царстве грез, навеянных ритмом. Партнер нервно улыбнулся ее другу и хозяину апартаментов. Партнер был маленьким бледным молодым человеком, которому повезло родиться красивым. На самом деле он не был хорошим танцором и на самом деле не танцевал с этой женщиной, а просто служил фоном для ее сольного номера, одновременно помогая красавице удержаться от перехода за грань откровенного хвастовства своей внешностью. У него были не слишком густые белокурые волосы; его звали Алан Лэдд, и он тоже порой появлялся на киноэкране.

— Пожалуй, стоит присмотреть за ней, — объяснил спортсмен хозяину, — а то с нее станется дать этому смазливому мальчишке. С нею никогда не знаешь, чего ожидать.

— Не волнуйтесь насчет Алана, — сказал хозяин, хорошо понимавший такие вещи. — Это, как говорится, не его масть, верно, старина? Нет, если из-за кого и стоит волноваться, так это из-за черных. Вот они невероятно сексуальны. Можете мне поверить, я-то знаю. У меня когда-то был клуб в Гарлеме. Эти парни дают белым женщинам покурить травки, а когда те забалдеют, они заправляют им свой африканский корень, все двенадцать дюймов. После того как белая попробует это удовольствие, мужчины своего цвета для нее больше не существуют. Я видел, как такое случалось.

— Ну уж нет, — возразил спортсмен. — Вирджиния, конечно, сука, но она знает, что, если попробует трахнуться с schvartzer[7], я буду гнать ее пинками под задницу обратно до самой Алабамы.

Хозяин стремился во всем достичь британской утонченности и потому скривил губы, услышав эту вульгарность. Но он мужественно воздержался от замечаний.

— Бен, — сказал он, — я должен кое-что показать вам.

Он взял своего молодого собеседника под руку и направился вместе с ним через зал, то и дело кивая с самым радушным видом то одному, то другому гостю, прикасаясь к множеству рук, раздавая поцелуи, приостанавливаясь для того, чтобы позволить кому-то кого-то представить, и отлично зная о том мистическом обаянии, которым обладал. Вскоре они с гостем очутились в небольшой нише.

— Хмм, что-то я не врубаюсь, — признался Бен.

— Это живопись.

— Я понимаю, что живопись. Но почему здесь все такое квадратное, да к тому же и коричневое? Очень похоже на Ньюарк, если бы в нем вдруг появились деревья.

— Уверяю вас, Бен, что наш друг мсье Брак[8] никогда не видел Ньюарка.

— По картине этого не скажешь. Выглядит так, будто он там родился.

— Бен, попробуйте почувствовать это. Он что-то нам говорит. Включите свое воображение. Как я уже сказал, это надо почувствовать.

Красивое лицо Бена напряглось в попытке сосредоточиться, но он явно так ничего и не почувствовал. На картине «Дома в Эстаке» был изображен городской пейзаж, написанный в приглушенных коричневых тонах; справа тянулись по косой невысокие домики, слева спереди торчало грубо намалеванное дерево, и все законы перспективы нарушались самым безбожным образом. Когда хозяин смотрел на эту картину, он действительно кое-что чувствовал, а именно какие деньги ему пришлось угрохать, чтобы ее заполучить.

— Это самое значительное произведение раннего периода кубизма в нашем полушарии, — сказал он. — Написано в тысяча девятьсот восьмом году. Обратите внимание на особенность геометрического построения, отсутствие центральной точки схода. Это предшественник Пикассо, на которого он оказал большое влияние. Она стоила мне семьдесят пять тысяч долларов.

— Bay! — воскликнул Бен. — У вас, наверно, неплохо идут дела.

— Говорю вам, Бен, это бизнес, которым стоит заниматься. Здесь нельзя проиграть. Все у вас перед глазами, и, согласно закону больших чисел, каждый день в этом деле — выгодный день, каждый год — выгодный год. Дело просто идет само собой, и нет необходимости кого-то убивать, или взрывать, или отправлять плавать вместе с рыбами по Ист-ривер.

— Возможно, возможно, — отозвался Бен.

— Давайте выйдем и посмотрим с крыши. Ночью вид отсюда очень впечатляет.

— Ладно, — согласился Бен.

Хозяин негромко щелкнул пальцами, и сразу же появились двое чернокожих мужчин: один с новой порцией мартини, а второй с длинной толстой кубинской сигарой, уже обрезанной, и с золотой зажигалкой.

— Зажечь, сэр?

— Нет, Ральф, я же говорил тебе, что ты держишь зажигалку неверно. Если я хочу правильно прикурить сигару, я должен сам воспользоваться зажигалкой.

Негры бесшумно исчезли, а двое мужчин проскользнули между занавесками и вышли на плоскую крышу, окунувшись в душную ночь.

Неподалеку ворковали голуби.

— Птицы. Все еще возитесь с птичками, Оуни? — заметил Бен.

— Я пристрастился к ним во время сухого закона. Голубь никогда не предаст, уж поверьте мне, старику.

Голуби, обитавшие в изумительно чистых клетках, стоявших в несколько рядов около стены, ворковали и шуршали в темноте.

Оуни одним большим глотком прикончил свой мартини, поставил стакан на стол и подошел к клеткам. Открыв одну, он вынул оттуда птицу, поднес ее к лицу и потерся подбородком о гладкую головку.

— Такая славная, — сказал он. — Такая чудесная девочка. Сладенькая моя. Малышка.

Исполнив этот ритуал, он вернул голубя в клетку, двумя пальцами извлек из кармана сигару и умело зажег ее: сначала неторопливым движением провел огоньком зажигалки вдоль сигары, затем начал поджигать кончик, вращая сигару в пальцах. И лишь через некоторое время втянул в себя дым, позволив горящему кончику ярко запламенеть, просмаковал все нюансы вкуса и выпустил изо рта густое серое облако. Ветерок сразу же подхватил дым, унес его и развеял над центром города.

— А теперь взгляните, — сказал Оуни, подводя собеседника к краю террасы.

Двое мужчин стояли неподвижно. За их спинами резвился джаз, раздавались взрывы смеха, звон стаканов и льда.

Перед ними тянулся, плавно изгибаясь, великий белый путь.

Огни светили снизу вверх, заполняя небо блеском иллюминации. На широкой дороге кишели толпы; с такой высоты нельзя рассмотреть отдельных людей, зато отлично было видно движение людских масс, волны, гулявшие по огромному неспокойному морю, носившему название человечества. На проезжей части образовалась пробка, и полицейские отчаянно трудились, пытаясь справиться с затором. Сквозь нестройный хор автомобильных гудков то и дело пробивались похожие на выстрелы звуки выхлопов и взвизгивания шин и тормозов. Можно было подумать, что по обеим сторонам широкой улицы столпился весь мир, глядевший, разинув рты, на маленькую местную драму, и эта толпа казалась единым организмом, мечущимся из стороны в сторону в попытке захватить все имеющиеся здесь удовольствия.

— В самом деле, это хорошее место, — сказал Оуни. — Работает, жужжит помаленьку, и все счастливы. Это настоящая машина.

— Оуни, — прочувствованно произнес Бен, — вы проделали здесь огромную работу. Все так говорят. Оуни Мэддокс, о, он управляет большим городом. Ни одним другим городом не управляют так хорошо, как городом Оуни. В городе Оуни все счастливы, в городе Оуни не счесть «капусты». Оуни — это, черт возьми, самый настоящий король!

— Я очень горжусь тем, что создал, — откликнулся Оуни Мэддокс, глядя на свой город Хот-Спрингс в штате Арканзас, на большой бульвар, по сторонам которого расположились бесчисленные казино, ночные клубы, публичные дома и бани, на Сентрал-авеню, плавно обтекавшую здание «Медикал арт», на шестнадцатом, верхнем этаже которого располагался его пентхаус.

— Да, всегда полезно узнать пару-другую новых долбаных штучек, — заметил его гость, Бенджамин Сигел по прозвищу Багси из Лос-Анджелеса, Калифорния, входивший в организованное преступное сообщество, имени которого тогда, в 1946 году, еще не знали ни следователи, ни исследователи, зато участники этой организации называли ее просто: «Наше дело», а те из них, кто происходил из Сицилии, — на итальянский манер: «Коза ностра».

4

Бар «Карлтон-отеля» относился к числу тех мест, где Эрл ощущал себя совершенно не в своей тарелке. Здесь преобладали формы, каких никогда не встретишь в природе, главным образом круглые: круглые зеркала с вытравленными матовыми надписями и узорами, круглая стойка коктейль-бара, круглые небольшие столики, округлые стулья с броской полосатой обивкой. Такой бар скорее ожидаешь увидеть в ракетном корабле, направляющемся на Луну или на Марс.

«Хорошо-О-О бы нам бы-ЫТЬ поумеренне-Е-ЕЙ», — пел по радио какой-то славный юноша, делая непонятные завывания в тех местах, где, по логике, ничего подобного ожидать не приходилось. Все здесь были молоды, жизнерадостны, возбуждены, полны энергии. Над баром, уставленным таким количеством бутылок, что можно было бы без труда напоить в лежку чуть ли не целую дивизию, плыл челн, несший на себе молодую богиню, обнимавшую за шею своего любимого оленя. Богиня была бакелитовая, изваянная руками искусного скульптора; ее хрупкие ребра, казалось, двигались в такт дыханию, и ребра ее оленя тоже, и обе фигуры влажно блестели, покрытые мельчайшими капельками воды из фонтанчика, устроенного таким образом, чтобы орошать крошечные, задорно торчащие грудки.

— Эй, вы только посмотрите на это, — воскликнул старший из новых знакомых Эрла. — Неужели это не переплюнет Всемирную ярмарку в Сент-Луи?

Эрл лишь мельком бросил взгляд в том направлении. Ему казалось, что все это неправильно. Скульптура была голой. Он был пьяным. Мир был молод. Он был стар.

Трое мужчин целеустремленно направились к последнему столику в ряду, расположенному под зеркалом, покрытым резными изображениями виноградных гроздьев, собак и женщин. Это было очень странно. Ничего подобного этому на Иво не было.

Подошла девушка. Беккер взял мартини, старик — содовую, а Эрл — тот же самый «Джим Бим», к которому теперь испытывал прямо-таки нежную привязанность.

— Вы не пьете, сэр? — спросил он у старшего.

— Уже нет, — ответил тот и повторил: — Уже нет.

— Во всяком случае, — сказал Беккер, возвращаясь к делам, — я выиграл внеочередные выборы, и мы получили мандат только потому, что доказали: подушный налог распределяется городской администрацией неправильно. Мы — это я и еще двенадцать молодых людей, все ветераны, повоевавшие за морями и знающие, что такое долг. Со следующего вторника я становлюсь окружным прокурором Гарленда. Но из всех тринадцати победить удалось только мне одному. Поэтому, когда подойдут очередные выборы — в конце осени, — могу открыто сказать, что меня ждет. Ничего хорошего.

Эрл присмотрелся к нему повнимательнее. Красивый парень, очень уверенный в себе. А этот печальный старый трезвенник с настороженными глазами и большими руками никак не годился ему в компанию. Кто они такие? И чего они хотят?

— Так что я оказался в неприятном положении, — продолжал Беккер. — Я все время получаю письма с угрозами, за моей женой следят в открытую, и все становится чем дальше, тем хуже. Хот-Спрингс. Несчастливое место. Полностью коррумпировано. Считается, что городом управляют старый задавака мэр и судья, но можете сразу забыть о них. Реальная власть у нью-йоркского гангстера по имени Оуни Мэддокс, за которым стоят парни с большими деньгами. Они всем владеют и имеют свой кусок от каждого пирога.

— Я пока что не вижу, при чем здесь Эрл Суэггер.

— Ну, я как раз к этому подхожу. Сержант, этот самый Оуни Мэддокс очень не хочет, чтобы кто-нибудь встревал в дела его империи. Но я приносил присягу и обязан это сделать.

— Вы, наверно, хотите нанять меня телохранителем, — предположил Эрл. — Но я никакой не телохранитель. И не знаю ровным счетом ничего об этой работе.

— Нет, сержант, я хочу не этого. Чтобы выжить, я должен атаковать. Если я уйду в оборону, то все, пиши пропало. У нас есть шанс, небольшой промежуток времени, в течение которого мы можем прибрать к рукам Хот-Спрингс. Сейчас они спокойны и не боятся меня, потому что остальные кандидаты проиграли. «Что может сделать один человек?» — думают они. Если мы будем действовать напористо, то сможем добиться своей цели. Сейчас мы можем их переиграть.

— Но я вовсе не реформатор.

— Зато вы знаете Хот-Спрингс. Ваш отец был убит там в сорок втором году, когда вы воевали с японцами.

— Вы копались в моих бумагах? — резко спросил Эрл.

Он не был уверен, что ему это хоть сколько-нибудь нравится. Хотя, в конце концов, этот человек представлял собой закон и был избран должным образом.

— Мы навели некоторые справки, — пояснил старик.

— В таком случае вы должны знать, что это был не Хот-Спрингс. Это был городишко на холме на изрядном расстоянии от Хот-Спрингса, даже ближе к его собственному округу. Маунт-Ида. И я тогда вовсе не дрался с японцами. Я сидел в поезде с двумя тысячами других сосунков, и мы тащились через всю страну, чтобы попасть на пароход и отправиться на Гуадалканал. К тому же мне совсем не знаком Хот-Спрингс. Отец ни за что не пустил бы нас туда. Хот-Спрингс в восьмидесяти милях к востоку от нас, и дороги там никудышные. И это город дьявола. Мой отец был баптистом до мозга костей, верил в адский огонь и вечное проклятие. Да если бы он узнал о том, что я только лишь захотел съездить в Хот-Спрингс, он сразу же засек бы меня до смерти.

— Э-э, в общем... — только и сумел проблеять Беккер, столкнувшись с упрямством Эрла, которое иногда охватывало его без каких-либо видимых причин.

Эрл сделал еще один глоток бурбона, вернее, смочил губы, потому что не хотел, чтобы его мозги снова затуманились. Впрочем, у него не возникло никаких добрых чувств по отношению к Беккеру. Он взглянул на свой «гамильтон». Стрелки подползали к 7.30. Скоро ему нужно будет идти. А эти парни... в какую еще чертовщину они собираются его втянуть?

Он посмотрел на старика, неподвижно сидевшего рядом с Беккером. Почему тот казался чем-то знакомым ему?

— В таком случае, сержант...

Но Эрл пристально уставился на старика, а потом выпалил:

— Извините меня, сэр, я, кажется, не расслышал ваше имя.

— Паркер, — сказал старик. — Ди-Эй Паркер.

И это имя тоже было ему откуда-то знакомо.

— Вы не имели отношения к?.. Нет.

— К кому?

— Вы не имели отношения к тому агенту ФБР, который разделался со всеми этими «джонни» в тридцатые годы? С Младенцем Нельсоном, Джоном Диллинджером, Ма Бар-кер, Бонни и Клайдом. К агенту, который ходил в перестрелки с плохими парнями во время Великой депрессии. Был в свое время знаменит. Американский герой.

— Я вовсе не имел к нему отношения, — сказал старик. — Я и есть Ди-Эй Паркер.

— Ди-Эй Паркер!

— Да, это я. Я больше не работаю в Бюро. И кстати, я никогда не стрелял в Джонни Диллинджера, хотя пару раз и подбирался к нему довольно близко. Что касается Бонни и Клайда, я тут тоже ни при чем. Это сделали техасские рейнджеры, они настигли этих негодяев в Луизиане, и им потребовался целый день серьезной работы. Я нагнал Ма и ее мальчишку Фредди во Флориде, но не думаю, что в могилу ее отправил мой выстрел. Мы полагаем, что она покончила с собой. Я действительно выпустил одиннадцать патронов во Фредди, и это положило конец его карьере. И я действительно два раза сталкивался с Младенцем. Мы обменялись выстрелами. Я до сих пор таскаю при себе не только пулю сорок пятого калибра, которую он всадил мне в ногу, но и ту пушку, из которой она вылетела.

Паркер подался вперед и шевельнул плечом, позволив пиджаку распахнуться. Эрл взглянул туда и увидел рукоять пистолета с приваренной к затвору прицельной рамкой. Оружие, упрятанное в необычную кожаную кобуру и придерживаемое ремнем — с первого взгляда было видно, что кожа изрядно потерта, — не причиняло своему хозяину ни малейшего неудобства. Эрл заметил, что курок взведен, а это уже характерный признак настоящего pistolero[9].

— Как бы там ни было, Суэггер, — сказал Беккер, пытаясь вернуть себе инициативу в разговоре, — мы сейчас собираемся устроить рейд.

— Рейд?

— Вот именно. Я собираю специальную команду. Все молодые, неженатые или овдовевшие офицеры[10], не из Арканзаса, поскольку я не могу допустить даже доли вероятности того, что кто-то из них окажется подкупленным, и не желаю, чтобы их семьи подверглись опасности. Эта группа будет подчиняться только мне и не будет включена в состав полиции; вообще никак не будет связана с полицией — ни изнутри, ни снаружи. Мы ударим по казино, публичным домам, букмекерским конторам, по всем заведениям, которыми заправляют бандиты, будь они первоклассными или низкопробными. Мы будем очень хорошо вооружены. Мы обложим их. В этом вся суть: обложить их и давить до тех пор, пока они не почувствуют это и не подожмут хвосты.

Беккер говорил так, как будто произносил речь, и Эрл сразу же понял: это лишь часть того, что этот молодой человек запланировал для жителей Хот-Спрингса. И в особенности для одного из жителей Хот-Спрингса, по имени Фред Беккер.

— Звучит так, будто вам потребуется серьезная огневая, мощь, — заметил Эрл.

— Совершенно верно, — согласился Ди-Эй. — Я уже раздобыл на черном рынке шесть «томпсонов» двадцать восьмого года. Три БАР[11]. Несколько карабинов. И поскольку я потратил последние четыре года, работая на «Кольт», мне удалось устроить так, что мы получим восемнадцать пушек совершенно новой модели «нэшнл мэтч» сорок пятого калибра. Плюс к тому у нас имеется более пятидесяти тысяч патронов, лежащих на армейском складе в Ред-Ривере, где мы некоторое время будем проходить подготовку. Я и еще двенадцать парней; нам очень недостает только одного — сержанта.

— Понимаю, — сказал Эрл.

— Нам требуется инструктор, — уточнил Беккер.

— Эрл, я уже слишком стар, — сказал Ди-Эй. — Я очень много лет размышлял на эту тему. Я участвовал в рейдах, которые устраивало не только ФБР, но и еще раньше — Отдел полиции Оклахома-Сити. Я попадал в двадцать восемь перестрелок и получил четыре дырки. Я убил восемнадцать человек. Опыт достался мне не просто так, и теперь я глубоко убежден: когда дело доходит до оружия, у американского полицейского очень мало шансов, поскольку он не имеет достаточной подготовки. Поэтому я хочу одного: создать профессиональную, хорошо обученную рейдовую группу. Безукоризненное взаимодействие, полная взаимозаменяемость, обучение, подготовка и тренировки, тренировки, тренировки. Говоря о полицейских, я имел в виду и ФБР, особенно теперь, когда всех старых стрелков повышибали. Когда Младенца прикончили, он забрал с собой двух прекрасных молодых агентов ФБР, потому что они не были достаточно хорошо обучены иметь дело с таким типом, беспредельно жестоким и храбрым, как бешеный бык и раздраженный гусь, вместе взятые. Господи, как мне жаль, что я не оказался там в этот день! Они всадили в него семнадцать пуль, а он продолжал отстреливаться и уложил их обоих. Он был той еще штучкой. Поэтому, черт побери, мне нужна отлично обученная команда, обученная лучше всех. Но мне нужен кто-то, кто стал бы хлестать этих лодырей шомполами. Я намерен быть старым папашей, мудрым и спокойным. Но мне позарез необходим полноценный погоняла, который будет непрерывно хлестать их по задницам и вбивать в их головы все уроки до последних мелочей. Мне нужен такой человек, который не побоится стать ненавистным для всех, потому что быть ненавистным — это часть его работы. Мне нужен такой человек, который не раз стоял лицом к лицу с вооруженными врагами и убивал их, а не они его. Мне нужен, черт возьми, стопроцентный герой. Теперь-то вы видите, при чем здесь Эрл Суэггер?

Эрл чуть заметно кивнул.

— Эрл, — сказал Ди-Эй, — вы годитесь для этой работы, как ни один другой человек на земле.

— Похоже на то, — согласился Эрл, глядя на ярко одетую, веселую молодежь, потягивающую шампанское, танцующую джиттербаг, заливисто смеющуюся, сжимающую в объятиях такую же молодую плоть, и подумал: «Проклятье, я снова дома».

5

За окном тянулась Западная Виргиния, хотя, возможно, это был Огайо. Ночью трудно определить точно, да и поезд неудержимо мчался вперед. Эрл сидел в отдельном купе, наблюдая, как за окном в темноте пролетает Америка, и чувствовал, как вагон потряхивало на стыках. Голова у него болела, зато после целого дня героического пьянства он чувствовал себя более или менее трезвым.

Отдельное купе было последней подачкой страны одному из ее героев. Обладателю медали Почета не подобало ехать на жестком сидячем месте, не полагалось пытаться дремать вполглаза в неудобной позе, потому что в ребрах у него все еще сидел металл и спина болела. Но он не пил.

Джун спала на нижней полке. Эрл отчетливо слышал ее ровное дыхание. Но сам он все еще сидел на кожаном диванчике перед маленьким круглым столиком, ощушая дорожный ритм и устремляясь мыслями вперед, к тому, что станет его новой судьбой. Потом Джун заворочалась.

— Эрл?

— Я думал, что ты спишь, милая. Тебе нужно немного поспать.

— Я не могу спать, если ты никак не заснешь. Эрл, с тобой все в порядке?

— Да, мэм. Все хорошо.

— Эрл, ведь ты пил, правда? Я чувствую запах.

— Да, я останавливался, чтобы выпить, пока гулял. Я праздновал. Я был счастлив. Я повстречался с президентом. Я побывал в Белом доме. Я получил большую медаль. Меня фотографировали. Таких дней бывает немного.

— Эрл, кстати, о медали. Она оказалась в кармане твоих форменных брюк. Лента вся помялась. Я положила ее в коробку. Ты должен беречь ее. Когда-нибудь ты передашь ее сыну.

— Знаешь, милая, если у меня когда-нибудь будет сын, не думаю, что я скажу ему: «Вот, смотри, каким великим человеком был твой отец». Так что, если у меня будет сын, я позволю ему просто вырасти без всяких баек о том, какой я славный и знаменитый, тем более что сам никак не припомню в своей жизни ни одного такого вот проклятого великого дня.

— Эрл, ты все это время такой сердитый.

— Я переборю это, клянусь тебе, Джуни. Я знаю, что для тебя это будет нелегко. Понимаю, что теперь совсем не похож на того человека, за которого ты вышла замуж.

— Тот Эрл был красивым и гордым и в своей форме выглядел просто восхитительно. Он был похож на кинозвезду. Все девушки были без ума от него. А я так влюбилась в него! Боже, я тогда думала, что не доживу до рассвета. А потом он пригласил меня танцевать. Но этот Эрл более человечен, чем тот. Да, этот Эрл больше мужчина, настоящий мужчина. Он делает свою работу, даже если ненавидит ее, и никогда ни на кого не жалуется. Он настоящий мужчина, и теперь он каждую ночь будет дома, и мне больше не нужно бояться, что придет какое-то письмо, где будет сказано, что он убит.

— Сладенькая моя, какой же ты персик. Ты лучше всех на свете.

Он наклонился в темноте и поцеловал жену.

Она прикоснулась к нему рукой; это было прикосновение особого рода, говорившее о том, что нынешняя ночь очень хороша для телесной близости. Но он остался сидеть.

— Я сначала должен кое-что тебе сказать.

— Эрл, мне не нравится этот тон. В чем дело? Это касается тех двоих типов, которые явились в отель искать тебя?

— Да, ты права.

— Хлыщ в дорогом костюме и печальный старик. Хлыщ мне очень не понравился.

— Мне он тоже не слишком понравился, но тут уж ничего не поделать. Его зовут Беккер, и когда-нибудь он станет большой шишкой. Он уже сейчас политический деятель, избран на серьезный пост. Эти два парня предложили мне работу.

— Ты согласился?

— Это означает немного больше денег. И еще, что я не оставлю свои пальцы в пилораме. Они обещали платить мне сотню в неделю. Получается больше пяти тысяч долларов в год, не считая, конечно, налогов. У них также предусмотрены страхование жизни и медицинские выплаты от штата Арканзас, так что можно будет не беспокоиться об оплате докторов. Они даже подбросили мне деньжат на новую одежду. Мне следует купить несколько костюмов.

— Но это опасно.

— Почему ты так думаешь?

— Чувствую по твоему голосу.

— Конечно, может возникнуть некоторая опасность. Но вовсе необязательно. Главным образом это будет обучение.

— Обучение?

— Придется обучать нескольких мальчишек. Я буду работать с молодыми полицейскими, натаскивать их по части пользования огнестрельным оружием, учить стрельбе, движению, основам тактики, может быть, кое-чему из дзюдо и тому подобному.

— Эрл!

— Да, мэм?

— Эрл, ты будешь готовить их к войне?

— Ну, не совсем, милая. Ничего похожего на войну. Им нужно совершать облавы в игорных заведениях. Этот парень — новый окружной прокурор Гарленда.

— Хот-Спрингс!

— Да, Хот-Спрингс. Он намерен попытаться очистить город.

— Мы переезжаем в Хот-Спрингс?

Да будь он проклят, если отложит это хотя бы ненадолго. Он сделает так, что она с величайшей радостью воспримет идею переезда из поселка для ветеранов в Кемп-Шаффи туда, где у них, возможно, будет дом со стенами, ровными от пола до потолка, а не сходящимися кверху от середины, с настоящим полом вместо грубого настила из некрашеных досок, которые никогда не бывают чистыми, с потолком, который не гремит и не протекает под дождем. У них будет большой холодильник, и ей не придется ходить за покупками каждый день. Душ будет прямо в доме, а может быть, не только душ, но и ванна. И плита будет газовая.

— Пожалуй что переедем, — сказал он, помолчав. — Пожалуй что скоро. У нас будет хороший дом за городом, подальше от суеты. Там, в этом городе, вскоре может начаться изрядная суета.

— Но ведь я туда не еду, ведь так, Эрл?

— Нет, мэм. Не сразу. Мне нужно будет сначала осмотреться самому. Но тебе не о чем беспокоиться. Зарплату будут переводить прямо тебе. Ты сможешь положить часть денег на счет в банке штата, а то, что мне потребуется на текущие расходы, я буду получать по чекам. Ты хорошенько продумаешь, что нам может понадобиться, а уж потом, через некоторое время, мы переедем насовсем.

Джун ничего не сказала. Она передернула плечами, повернулась на спину и напряженно уставилась в верхнюю полку. Когда же выражение ее лица несколько смягчилось, стало казаться, что мыслями она далеко-далеко от этого темного купе.

— Ты понимаешь, в первые дни просто не удастся устроить тебя там, — сказал он. — Придется немного подождать. Я некоторое время пробуду в Техасе; там мы будем обучать этих ребятишек, а после переберемся в Гарленд. Но я даже не буду ходить в рейды. Я нужен им как инструктор и сержант. Я должен согнать всех этих мальчишек в одно стадо, точно так, как это было в Корпусе, только и всего. Там действительно существует проблема безопасности, по крайней мере так они говорят, но ведь ты же знаешь, нужно только не забывать об осторожности, вот и все.

— Я все могу отгадать по твоему голосу. Ты будешь ходить с ними на облавы. Такой у тебя характер.

— Это не планируется. Они вовсе не хотят, чтобы великий герой вроде меня совался под выстрелы.

— Они-то, может, и не планируют, но твой характер не переделать, и ты будешь следовать его велениям. То есть водить людей в бой и делать все возможное, чтобы они уцелели. Такой уж ты есть.

— Об этом и разговора не было. Мы не хотим брать туда с собой женщин только из простой предосторожности. Очень уж в Хот-Спрингсе все прогнило. И уже в течение многих лет. Все полицейские продажны, газеты продажны, и судьи тоже продажны.

— Я слышала, что там полным-полно гангстеров и шлюх. Что и Аль Капоне, и Элвин Карпис, и Ма Баркер ездили туда отдыхать и принимать ванны на горячих водах. Что у них есть оружие и убийцы. Что там убили твоего отца.

— Мой отец погиб в Маунт-Иде, но мог погибнуть где угодно, где только есть мерзавцы, которым нравится грабить других людей, а такие есть повсюду на земле. Он не имел никакого отношения к Хот-Спрингсу. Это совсем другая история, и не верь ты никаким слухам. Тут дело в деревенских парнях, которые любили повсюду ходить с дробовиками.

— О, Эрл, ты совершенно не умеешь лгать. Ты снова отправляешься на войну, потому что война — это то, что ты лучше всего знаешь и больше всего любишь. А меня ты собираешься оставить в Форт-Смите, где я никак не смогу связаться с тобой, и мне останется только сидеть и ждать, не притащится ли кто-нибудь с телеграммой и не скажет: о, миссис Суэггер, штат Арканзас скорбит вместе с вами, потому что ваш муж Эрл погиб. Но не расстраивайтесь, все в порядке, он был настоящим героем, и вот вам еще одна позолоченная железка, которая вознаградит вас за эти неприятности.

— Джуни, клянусь тебе, ничего со мной не случится. А даже если и случится... ну, черт возьми... в общем, ты получишь пять тысяч, и ты самая красивая девчонка во всем Форт-Смите, и тебе не нужно будет продолжать ютиться в хижине. К тому времени, когда кончится вся эта неразбериха с жильем, ты, вероятно, сможешь подыскать себе хорошую квартиру. Скоро все наладится, клянусь тебе.

— А кто вырастит твоего сына?

— Моего... Но у меня же нет сына.

— Может быть, это дочь. Неважно, он это или она, но оно растет у меня в животе.

— Господи, — сказал Эрл.

— Я не стала говорить тебе до окончания церемонии, потому что хотела, чтобы ты не отвлекался ни на что другое. А потом ты ушел, и тебя не было весь день.

— Мне очень жаль, милая. Я даже и подумать не мог.

— А чего еще, по-твоему, нужно было ожидать? Или ты думаешь, что можно по четыре раза в неделю укладывать меня в постель и не получить ребенка?

— Мне казалось, что тебе нравится ложиться со мной в постель.

— Я люблю это. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я сказала «нет»?

— Нет, мэм, вроде бы не слышал.

— Но это ничего не меняет, не так ли?

— Я обещал им. Я сказал «да». Это значит больше денег. Лучшая жизнь.

— Подумай о своем мальчике, Эрл.

Но Эрл не мог послушаться ее. Разве можно рождать ребенка в мир, где мужчины поливают друг друга пламенем из огнеметов или идут врукопашную со штыками и прочими подручными средствами? А теперь еще эта новая штука — атомная бомба, которая может в любой момент превратить любой кусок этой проклятой земли в еще одну чертову Хиросиму. Он смотрел на лицо жены, неясным пятном белеющее в темноте, и чувствовал, как Джун отдаляется от него. Он думал о крошечном существе, растущем в ее животе, и эта мысль ужасала его. Он никогда не хотел стать отцом, он не считал себя достаточно сильным для этого.

Ему сделалось страшно. Внезапно он почувствовал почти непреодолимое желание сделать то, чего он никогда не делал во время войны на Тихом океане: повернуться, убежать, удрать, оставить все это позади.

Он как наяву увидел свое собственное безрадостное детство, состоявшее почти целиком из страха и боли. Он не хотел этого для своего мальчика.

— Я... я не знаю, что сказать, Джуни. Я никогда не думал ни о каком мальчике или девочке. У меня даже и мысли о них не возникало.

И еще одно чувство владело им, чувство, которое он так часто испытывал прежде: он снова подвел кого-то, кто любил его.

Он хотел, отчаянно желал подарить ей нечто такое, что помогло бы исправить положение. Хоть какую-нибудь мелочь.

А потом он придумал.

— Я пообещаю тебе одну вещь, — сказал он. — Твердо пообещаю. Я брошу пить.

6

Мальчишке было жарко. Мальчишка курил. Его белокурые волосы с рыжеватым оттенком наполовину закрывали плоское, словно морда мопса, лицо, которому сигарета, свисавшая из уголка рта, придавала особенно наглый вид; в сложенной чашечкой ладони левой руки, которую он поднес ко рту, покоились игральные кости.

— О, деточка, — бормотал он. — Шестерочка, сестреночка, дроченочка, утеночка, курвеночка, маманечка, говненочка, сластеночка, детка, детка, детка, детка, будь послушной деточкой, сделай, что говорит папочка, сладкая конфеточка, деточка, шестерочка!

На его лице обрисовался почти религиозный экстаз, он принялся медленно вращать крепко стиснутый кулак, а на лбу мальчишки поверх густых веснушек выступили крупные, ярко сверкавшие капли пота. Он закатил глаза, а потом и прикрыл веки, хотя, возможно, последнее было вовсе не связано с заклинанием судьбы, а вызвано раздражением от дыма «Лаки страйк», не вовремя попавшего в глаза.

— Давай, милый, давай, давай! — сказала его подруга, выглядывавшая из-за плеча мальчишки.

Она казалась лет на десять старше своего спутника, увесистые пухлые груди туго натягивали платье, подол которого был настолько короток, что открывал взорам все, на что стоило обращать внимание. Это была платиновая блондинка с накрашенными рубиново-красной помадой губами; ее серьги и ожерелье сверкали алмазами. Она прикоснулась к плечу мальчишки на удачу.

Его лицо исказилось судорогой, и он разжал кулак.

Кости бешено запрыгали по столу, и Эрл вспомнил о японском «бетти» — двухмоторном бомбардировщике, который когда-то на его глазах, подбитый, упал в море. Самолет совершенно невероятным образом кувыркался в воздухе, пару раз подпрыгнул на воде, подняв фонтан брызг, и канул в глубину. Кости, в отличие от самолета, остались на поверхности стола. Эрл снова взглянул на парнишку, который всем телом подался вперед; его глаза, полные надежды, были широко раскрыты.

— Проклятье! — в ужасе закричал мальчишка, увидев на обращенных кверху гранях маленьких кубиков три и четыре точки. Не две и четыре, или три и три, или пять и одну, которые были ему нужны. Выпали несчастные семь очков, а это означало, что он проиграл.

— Сожалею, сэр, — произнес крупье с чисто профессиональным равнодушным почтением в голосе и отработанным движением пододвинул к себе лопаточкой ставку белобрысого мальчишки — кучку двадцати-, пятидесяти— и стодолларовых банкнот.

Этот проигрыш, несомненно, значительно превышал сумму нового — и лучшего в его жизни — годового жалованья Эрла. Впрочем, мальчишка только ухмыльнулся и вытащил из кармана большой, как кулак Демпси[12], комок смятых купюр.

— Он просадил кучу денег, — сказал Эрл Ди-Эй Паркеру, который стоял рядом с ним в переполненной комнате на втором этаже клуба «Огайо», наблюдая за игрой. — И продолжает улыбаться. Откуда такой молокосос мог набрать столько «капусты», чтобы пригоршнями разбрасывать ее? И где он подцепил эту куклу — прямо с календаря?

— Там, откуда он взялся, всего этого добра хватает, — ответил Ди-Эй. — Вы ведь не часто ходите в кино, верно, Эрл?

— Нет, сэр. Времени не хватает.

— Ну так вот, этого мальчишку зовут Микки Руни. Он большой актер. Всегда играет этаких деревенских олухов, молодых парней из провинции. Он выглядит на четырнадцать, но на самом деле ему двадцать шесть, он был дважды женат и выбрасывает по десять тысяч за ночь всякий раз, когда приезжает в город. Я слышал, что игроки называют его «мистер Эй-парни-давайте-устроим-шоу!».

Эрл потряс головой, не скрывая отвращения.

— Это Америка, Эрл, — сказал Ди-Эй. — То самое, за что вы сражались.

— Давайте пойдем отсюда, — предложил наконец Эрл.

— Конечно. Но только сначала осмотритесь, запомните все как следует. Возможно, когда вы в следующий раз увидите это место, у вас в руках будет «томми».

В клубе было темно и людно. Здесь, на втором этаже, где царила игра, висела непроницаемая пелена дыма и воздух был пропитан въевшимся навсегда запахом табака. Этот запах напоминал серную вонь на Иво, а в помещении ощущалось безумие, сходное с тем, что владело людьми на очищенной от японцев прибрежной полосе, куда начали доставлять раненых и боеприпасы и где никто не имел ни малейшего представления о том, каким образом можно попасть в глубь острова. И шуму здесь было, пожалуй, не меньше, чем там.

В одном конце зала крутилось колесо рулетки, выкачивая деньги из карманов собравшихся вокруг него сосунков. Под низко висящими лампами располагалась дюжина столов, за которыми играли в покер. Вдоль стен сплошной шеренгой стояли игровые автоматы, перед которыми толпились многочисленные паломники, взывавшие к милосердию бога наживы и приносившие ему свою дань в виде никелей, даймов[13] и серебряных долларов. Но любимой игрой посетителей «Огайо» были кости; собравшиеся вокруг многочисленных столов толпы щеголей вручали свою удачу паре кубиков, которые, подпрыгивая, катились по зеленому сукну, заставляя похожие на айсберги груды денег перемешаться по столам, как правило, от игроков к крупье. А негритянская джазовая группа наяривала горячий бибоп, фортепиано выдавало сумасшедшие риффы[14], саксофон, кларнет и еще какой-то инструмент с печальным звуком вели рассказ об утраченных состояниях, проигранных любви и надеждах.

Эрл снова покачал головой. «Господи помилуй!» — подумал он.

— А теперь, Эрл, и впрямь пора идти, — сказал старик. — Они не любят здесь бездельников вроде нас. Либо играй, либо проваливай.

Спускаясь вниз, они миновали бар, тоже переполненный. Его обслуживали пять девушек, которые сбивались с ног, выполняя непрерывные заказы. За их спинами на причудливом стеллаже красного дерева выстроились ряды темных бутылок, обещавшие разнообразные варианты заманчивого забвения.

— Хотите выпить, Эрл?

— Нет, — отрезал Эрл. — Я завязал с этим дерьмом.

На Эрле был новый, синий в полоску костюм-тройка, на шее желтый галстук, на ногах сверкающие коричневые полуботинки. Коричневую фетровую шляпу он низко надвинул на глаза. Он чувствовал себя так, словно его обмотали бинтами, зато выглядел на 850 долларов — столько он истратил на свое новое барахло.

— Это, пожалуй, хорошо, — одобрил Ди-Эй. — Я выиграл пьяным шестнадцать перестрелок, но, будь оно все проклято, наступило время, когда я стал пить так, что сам боялся в один прекрасный день проснуться в Гонконге с разбитым носом, большой бородой, татуировками на всех частях тела и вновь обретенной китайской семьей, которую нужно будет содержать.

— Такое случалось не с одним и не с двумя из моих знакомых морских пехотинцев, — заметил Эрл.

Они вышли на улицу. Перед ними, на другой стороне Сентрал, словно семь роскошных лайнеров, пришвартованных к пирсу, сверкали огнями в ночи семь главных городских достопримечательностей — водолечебниц, которые даже теперь были переполнены людьми, стремившимися причаститься к чудесной целебной силе богатых минералами вод, извергавшихся из находившейся позади зданий и невидимой отсюда горы мощной неиссякаемой струей с температурой 60 градусов по Цельсию.

Люди посещали эту маленькую долину уже на протяжении нескольких столетий, и таким образом город приобрел весьма необычную постоянную клиентуру — тех, кому было просто необходимо попасть сюда. Если вам требовалось поправить здоровье и найти облегчение от болей, вызванных растяжениями мышц или артритом, или от припадков сифилитического нервного расстройства, вы приезжали в Хот-Спрингс и просиживали по многу часов в воде, от которой поднимался пар и которая, как ничто другое, снимала боль и вычищала заразу из всех уголков тела. Выходя из ванны, вы чувствовали себя словно заново родившимся. Лучше? Ну... возможно. Но уж наверняка не так, как прежде. Но годы шли, город предлагал своим посетителям все новые и новые услуги, уже не столь прозаического характера, и к 1946 году основную массу приезжих составляли не больные старики, а молодые и очень здоровые люди. Не было ни одной человеческой потребности, которую нельзя было бы удовлетворить в Хот-Спрингсе за один-единственный вечер, и неважно, к какой сфере эта потребность относилась — к сексуальной или финансовой, преступной или религиозной.

Трубопровод от пресловутых горячих источников теперь тянулся по кривой, отмечавшей былое местоположение засыпанного к настоящему времени ручья. По одну сторону располагались водолечебницы, а по другую раскинулась коммерческая, а вернее, развлекательная часть города: устричные заведения, рестораны, тиры, ночные клубы, казино, букмекерские конторы и, конечно, публичные дома. Улица представляла собой широкий бульвар и была так освещена, что вряд ли можно было здесь заметить разницу между дневным и ночным светом. Только гора, находившаяся в собственности американского правительства, оставалась невидимой, зато всю остальную пакость можно было рассмотреть во всех подробностях.

— Похоже на Шанхай в тридцать шестом году, — сказал Эрл, — вот только глаза у шлюх не раскосые.

С их наблюдательного пункта — они стояли на тротуаре перед водолечебницей «Фордайс» и имели обзор в оба конца улицы, тянувшейся между горами и как бы охраняемой с севера гигантскими воротами, образованными массивным зданием отеля «Арлингтон» с одной стороны и намного превосходившим гостиницу по высоте зданием «Медикал арт» с другой, — улица казалась просто гигантской. Миля суеты и греховности сияла огнями, уходившими за горизонт. При всем том это была лишь самая показная сторона сложного явления, носившего наименование Хот-Спрингс. От главного проезда, извиваясь, уходили в холмы другие дороги, и в каждом квартале имелись публичный дом, и казино, и букмекерская контора, и часто всего этого было не по одному. Дальше, в сторону Малверна, цвет становился черным, поскольку в грехе Хот-Спрингс не знал никаких расовых барьеров, и чем дальше, тем больше становилось дыма и пара — там находились отель и водолечебница «Пифийские», единственное место в городе, где негры, которые делали здесь всю реальную работу и обеспечивали жизнедеятельность всей округи, имели возможность и сами окунуться в целебную горячую воду.

— Нет, я совершенно не понимаю, как Беккер собирается прикрыть эти заведения силами всего двенадцати человек, — сказал Эрл. — Да здесь дивизии не хватит.

— Ну, на то и подготовка, — ответил старик. — В этом городе насчитывается с полтысячи букмекерских контор, и они-то и есть первая цель всей операции. От них кормятся все остальные. Но среди них есть одна, так называемая центральная контора, откуда денежки растекаются по всей сети. Туда сходятся все телефонные линии, там первыми узнают все результаты всех соревнований, тамошние гении постоянно выдают сведения о текущем соотношении шансов и передают их в другие конторы, чтобы там могли принимать ставки до самого последнего момента. Потом они получают результаты, объявляют их, и все дело продолжается. Это очень даже серьезный бизнес: контора берет себе два процента и всегда находится в выигрыше, независимо от того, выиграл или проиграл игрок. Но и здесь имеется проблема: вся эта работа очень сильно зависит от состояния связи, то есть от того, насколько быстро они получают внешнюю информацию. Без этой информации их просто нет. Понимаете, в чем здесь хитрость? Если мы сможем закрыть главную контору, то разрушим всю систему. Мы прижмем их к ногтю.

— А нам известно, где она находится?

— Нет, конечно. Это знает много народу, но вряд ли кто-нибудь захочет известить нас. Так что нам нужно будет ударить сразу по многим местам, закрыть их, сломать машину и передать задержанных копам. В полиции их не продержат и дня, но весь смысл в том, чтобы заставить машину дать сбой. Стоит только пошевелить эти заведения, и сразу выяснится, что некоторые из них уже десять, а то и двадцать раз получали от департамента полиции Хот-Спрингса предписания о закрытии. Только вот почему-то это дело никогда не доводилось до конца. Поэтому мы разносим букмекерские лавки, уничтожаем игровые таблицы, конфискуем деньги и бланки и ищем финансовые отчеты или что-нибудь еще, по чему можно будет установить, где находится центральная контора. Сами видите, это довольно просто. Очень похоже на войну. Мы занимаем японский штаб, и это означает победу.

Они не спеша шли на север по Сентрал, и из большинства окон двух— и трехэтажных домов, выстроившихся вдоль непритязательной с архитектурной точки зрения западной стороны, высовывались девушки, которые то и дело окликали двоих видных собой мужчин.

— Эй, сладенькие! Заходите к нам, мы научим вас интересным штучкам.

— Малыш! Ты, большой! У нас здесь так сладко, что ты обязательно растаешь!

— Сэры, у нас самые лучшие девочки, настоящие конфетки. Самый высший сорт.

— Что, Эрл, тянет зайти? — поинтересовался старик.

— Не-а. Если я туда сунусь, то, как пить дать, подхвачу гонорею. Плюс ко всему моя жена далеко отсюда и к тому же беременна, так что мне не нужны никакие осложнения.

— Беременна? И давно?

— Ммм... Если честно, то я не знаю. Но уже некоторое время, только я ничего не замечал.

— Эрл, если бы я знал, что ваша жена беременна, я не стал бы уговаривать вас идти к нам на работу. Здесь может быть довольно горячо.

— Не беспокойтесь на этот счет, старина. Сами знаете: я буду заниматься делом, которое знаю лучше всего на свете.

— Неужели вы не чувствуете себя счастливым? У меня был сын, и я никогда не сожалел об этом, несмотря даже на то, что он умер совсем молодым. Это было счастливое время. Так или иначе, но вы будете отцом. Считается, что это радостное время для каждого мужчины.

— А-а, — недовольно буркнул Эрл.

— Вы поймете это, Эрл. Поверьте мне, обязательно поймете.

Они шли дальше, и справа тянулись водолечебницы, а слева казино и дома терпимости. Через некоторое время водолечебницы уступили место премиленькому небольшому парку, где отцы города посадили деревья, разбили цветущие клумбы и тому подобное. Это было действительно очень красиво, а сзади высилась гора, дарившая Хот-Спрингсу нагретую минеральную воду, благодаря которой этот город не походил ни на один другой город на свете.

На тротуаре было полно народу, поскольку в Хот-Спрингсе никто не сидел на месте. Двое мужчин, тайно осуществлявших рекогносцировку, проходили мимо отчаявшихся людей, которые прибыли в Хот-Спрингс, потому что верили, будто его горячие источники смогут их вылечить, и мимо кучек богачей, которые приехали сюда ради неограниченных просторов, предоставляемых местными развлечениями. Относившиеся к первой категории носили потертые костюмы и были худы и бледны; они уже казались наполовину мертвыми и оставались как бы невидимыми для искателей удовольствий — лощеных, в отличных костюмах или платьях, в соломенных шляпах или шляпках с вуалью. Эти, в большинстве своем полные и розовощекие, были приветливы и нетерпеливы и жадно ждали ночных развлечений. Время от времени по улице проезжала черно-белая патрульная полицейская машина с несколькими офицерами, которые с заспанным видом скользили ленивыми взглядами по толпе, выискивая карманников, грабителей или просто драчунов.

— Если действовать по закону, то мы должны сказать этим копам, что там играют на деньги, — проронил Ди-Эй.

— То-то они удивятся, — отозвался Эрл.

Они подошли к роскошному зданию, находившемуся кварталах в четырех к северу от клуба «Огайо», буквально в тени небоскреба «Медикал-арт» и гигантского отеля «Арлингтон», сверкавшего рядами ярко освещенных окон. Но хотя «Арлингтон» и был великолепен, он все же не мог конкурировать в элегантности со строением, располагавшимся на противоположной стороне улицы.

Это был «Южный клуб». Черный мраморный фронтон, опирающийся на мраморные же колонны портика, сразу заявлял о немалых амбициях заведения; камень был отполирован, и фасад сверкал в темноте, словно дворец из голливудского кинофильма о жизни в средневековом Багдаде. В холле сияла люстра, изливавшая на улицу потоки света, да и все вокруг сверкало огнями. К портику медленно подплывали лимузины и высаживали своих пассажиров, от которых за милю тянуло большими деньгами. Обычной одеждой для мужчин были смокинги, а женщины, в большинстве своем густо увешанные драгоценностями, красовались в полупрозрачных белых платьях, туго облегавших их тела.

— А вот куда ходят самые большие шишки, — объяснил Ди-Эй. — Это настоящий шедевр Оуни. Боже, какие деньжищи он там делает!

— Что он о себе думает? Что он король или, может быть, один из тех египетских парней, которые делали себе могильные памятники размером с гору?

— Что-то в этом роде, — подтвердил Ди-Эй. — У него там два казино, три комнаты для игры в покер с высокими ставками и зал, куда он привозит выступать звезд самой первой величины. Если я не ошибаюсь, на этой неделе у него Перри Комо. Как-то раз у него целую неделю выступал Бинг Кросби. О, это самое милое местечко между Сент-Луисом и Новым Орлеаном. Персик, а не место. Ничего подобного нет больше нигде.

— Дела у него идут нормально, не так ли? — осведомился Эрл, внимательно рассматривая здание и подходы к нему, как будто разрабатывал план ночной атаки.

— Давайте задержимся здесь ненадолго и пронаблюдаем обстановку.

Они не без труда отыскали свободную скамейку на тротуаре Сентрал-авеню, уселись и принялись наблюдать, как к зданию подкатывала медлительная череда лимузинов, каждый из которых высаживал пару, а то и нескольких щеголей и щеголих. Можно было подумать, что здесь происходит конгресс модников. Эрл даже в своем новом синем костюме чувствовал себя так, будто облачен в отрепья.

— А теперь позвольте мне рассказать вам небольшую историю о том, откуда взялся «Южный». В тысяча девятьсот сороковом году наводнением снесло мост через Арканзас выше Литл-Рока. Из-за этого бокситовым королям пришлось изменить маршрут пересылки из Чикаго денег для выплаты жалованья работникам рудников Хэтти-Флетчер. «Алкоа» направила деньги в Талсу, а оттуда, естественно, на ближайшую узловую железнодорожную станцию, а это оказался Хот-Спрингс. Только один перевод, пока восстанавливали этот несчастный мост на Арканзасе. Та выплата была особенной — видите ли, в сороковом году здесь никто не имел текущих счетов, и потому вся сумма перевозилась наличными. Более четырехсот тысяч долларов. Как бы там ни было, почтовый вагон с деньгами в пятницу поздно ночью въехал на товарный двор железнодорожной станции здесь, в Хот-Спрингсе, и быстрее, чем вы сможете произнести «Джек Спрэт»[15], пятеро очень крутых парней провернули все дело. Они точно знали, какой из почтовых вагонов — а их на станции было много — им нужен. Они подорвали замок каким-то хитрым взрывным устройством и ворвались внутрь. Один из охранников попытался достать оружие, и они расстреляли всех, из обычных «томми». Четверо парней были мертвы через секунду. В каждом вагоне имеется по четыре больших хранилища для почты, и они точно знали, которое из них нужно открыть своими бомбочками. Прошло меньше трех минут, и они уже смылись со всеми деньгами. Конечно, департамент полиции Хот-Спрингса не смог быстро прислать на место свои патрули — наверно, они там нисколько не интересовались деньгами. Полиция штата была извещена только наутро, а когда в дело вмешалось ФБР, все следы давным-давно простыли. Разумеется, они выставили кордоны на дорогах и обратились за помощью в правоохранительные органы трех штатов, и дали объявления по радио, и даже перетрясли всех известных им любителей вооруженных ограблений и стрельбы во всех окрестных штатах. Но все было проделано слишком тонко для местных простофиль. Я не думаю, что даже сам Джонни Диллинджер был способен на такую операцию, и уж конечно, розыск не дал ровным счетом ничего. Грабители просто исчезли, ушли, словно вода в песок. Вы, как морской пехотинец, должны это оценить. Эрл, это был самый настоящий рейд коммандос.

— Они должны были иметь информатора изнутри, — сказал Эрл.

— Само собой, он у них был. А теперь вот в чем главная штука: через две недели Оуни Мэддокс покупает старый отель «Конгресс», сносит все подчистую и начинает строить на его месте свой «Южный» клуб. Откуда он взял деньги? Из внешних источников? Я так не думаю. Во всяком случае, Беккер не может найти никаких сведений о каких бы то ни было заимствованиях: дело находится всецело в руках Оуни. То ли ему надоело работать на подхвате у серьезных парней, то ли он не хочет быть связанным с ними, то ли он углядел возможность прибрать к рукам город со всеми его потрохами. Сами понимаете, никто не может ничего доказать, но остались четыре вдовы и куча сирот, которые не получили после смерти мужей и отцов ничего, кроме, разве что, трогательного письма с соболезнованиями от железной дороги, хотя в последнем я не уверен. А Оуни получил «Южный» клуб.

— Ненавижу гадов, которые платят другим, чтобы те убивали для них людей.

— Ну да, конечно, — рассеянно отозвался Ди-Эй, глядя на часы. — Да, вовремя, минута в минуту. После хорошего бифштекса у «Кой». Вот, сэр, это тот самый человек, о котором мы говорили.

Эрл увидел, как вдоль очереди лимузинов проехал самый темный, самый внушительный автомобиль, какой ему когда-либо приходилось видеть. Негр в ливрее вышел на мостовую со свистком во рту и остановил движение, чтобы дать возможность автомобилю подъехать к тротуару, не дожидаясь, пока освободится место.

— Пуленепробиваемый «кадиллак-38», — сообщил Ди-Эй. — Самая крутая тачка в Арканзасе. А может, и вообще по всей этой стороне от Чикаго.

Автомобиль, стоивший семь тысяч сто семьдесят долларов, был, естественно, черным, обтекаемой формы и сверкал массивными бамперами, серебристой радиаторной решеткой и боками покрышек. Он носил гордое название «Флитвуд-таун-кар» серии 75 и являл собой вершину всей продукции фирмы «Кадиллак». Его V-образный 16-цилиндровый двигатель имел объем 346 кубических дюймов; форма темного щегольского капота говорила об устремлении не только вперед, но и в будущее. Автомобиль подплыл прямо к почетному месту, и тут же к нему подбежали сразу двое чернокожих в ливреях, спешивших открыть дверь для мистера Мэддокса.

— Теперь пора подъехать и Перри Комо, — сказал Ди-Эй.

Оуни вышел, потянулся всем телом, затянулся дымом сигареты, вставленной в мундштук, а левой рукой пригладил зачесанные назад волосы.

Он был одет в светло-кремовый смокинг.

— Он вовсе не выглядит крутым, — отметил Эрл. — Скорее, просто модником.

— А вы знаете, что он англичанин? Или вроде англичанина. Он прибыл в эту страну, когда ему было тринадцать, а теперь выпендривается и называет всех не иначе как «старина» или «дорогой дружище» и тому подобными кличками в духе Рональда Колмена[16]. Но это всего лишь маска. Он заправлял уличной бандой на Ист-Сайде, когда ему было пятнадцать лет. За ним числится с дюжину убийств. Он гнусный беспредельщик, вот что я вам скажу.

Эрлу не сразу удалось убедить себя в том, что данное описание относится к этому богатому вертопраху, низкорослому лощеному типу, обращающему слишком много внимания на свою внешность.

Оуни благовоспитанно наклонился, протянул руку, взял за кончики пальцев обтянутую серебристым рукавом изящную женскую руку и помог ее обладательнице выбраться из автомобиля. Дама сделала реверанс, после чего выпрямилась во всей красе.

— Ну вот, теперь появилась дама, — сказал Эрл. — Ведь это дама?

— Дама, конечно, — ответил Ди-Эй. — Нет, разве это не чертовщина?! Эту даму я знаю и готов держать пари, что знаю и нашего следующего гостя.

Женщина отступила в сторону и широко улыбнулась, заполняя ночь блеском своих зубов. Она обладала редкостной привлекательностью. Именно такой хотели стать все девочки (но это почти никому не удавалось), и именно с такой мечтали спать все парни. Ее темно-рыжие, мягкие, как музыка, волосы ниспадали на плечи.

— И какова же ее история? — спросил Эрл.

— Ее зовут Вирджиния Хилл. Она, что называется, из деловых. Ее знают и любят в Чикаго, где она имела особо дружественные отношения с некоторыми из тех итальяшек, которые держат в руках город. Они называют ее Фламинго, потому что она длинная и красивая. Но не позволяйте ей одурачить вас своей внешностью. Это крутая штучка из сталелитейных городов Алабамы. Она прошла суровый путь и повидала виды. Когда хочет, живет с кем-нибудь, а когда хочет — одна. Ей двадцать восемь, но опыта нажито на все шестьдесят. И теперь последний игрок. Хотя он, возможно, и не настолько интересен.

Пожалуй, так оно и было. Третий человек, вышедший из автомобиля, оказался загорелым до смуглоты, как это бывает у футболистов или каких-нибудь других профессиональных спортсменов. Одет он был не в смокинг, а в коричневый парусиновый костюм с двубортным пиджаком, из кармашка которого торчал желтый носовой платок, и обут в белые туфли. Сорочка на нем была ярко-синяя, а на голове сидела белая мягкая шляпа. В зубах он держал сигару, и даже с противоположной стороны улицы можно было разглядеть на его скулах желваки, говорившие об изрядной силе. От него исходили флюиды не то непреклонности, не то себялюбия или самоуверенности, но в целом окружавший его ореол был не тот, которым мог бы похвастаться нормальный богатый человек.

— А это что за тип? — спросил Эрл.

— Это Бенджамин Сигел. Больше известен как Багси[17], но в лицо его так не называют. Этакий психованный красавчик из нью-йоркского Ист-Сайда, имеющий крепкие связи с самой верхушкой. За два-три года до начала войны его отправили в Лос-Анджелес, где он руководил рэкетом и водил дружбу с кинозвездами. Но все это чертовски интересно. Какого дьявола он делает здесь, в гостях у Оуни Мэддокса? Что за яйцо собрались снести и высидеть эти две пташки? Уверяю вас, что Багси приехал сюда не для того, чтобы греть задницу в минеральной воде.

Три знаменитости тем временем немного постояли на тротуаре, обменялись несколькими фразами, чему-то беззаботно посмеялись, не обращая никакого внимания на зевак, привлеченных мощью их обаяния. Потом они плечом к плечу поднялись по ступенькам и направились в ночной клуб.

Эрл проводил их глазами. Он заерзал на скамейке, чувствуя себя довольно удрученным. Ему казалось, что это совершенно неправильно: столько прекрасных парней отдали свои жизни на говенных рифах Тихого океана «ради Америки», и вот перед ним эта самая Америка, место, где гангстеры в смокингах водят под ручку самых красивых женщин, имеют самые шикарные клубы и вообще ведут жизнь, какой позавидовал бы и махараджа. Все это — Оуни Мэддокс, Багси Сигел — терзало его душу до крови, до боли.

— На мой вкус, — сказал он, немного помолчав, — они одеваются чересчур уж хорошо. Неплохо было бы малость извалять их в грязи, верно?

— Это наша работа, — ответил старик. — Ваша и моя, сынок. Только я не думаю, что в тюрьме им не позволят носить смокинги.

7

Вирджиния пребывала в дурном настроении — вполне обычное дело, но этим утром ее гнев далеко перешел обычные границы.

— И когда же они намерены добраться сюда? — требовательно спросила она.

— Я их вызвал. Они приедут, как только смогут, — ответил Бен, уставившись на самую любимую вещь на свете, на свое собственное вызывающе красивое лицо в зеркале.

Он никак не мог правильно пристроить галстук-бабочку. Бабочка была ярко-красной с мелкими синими значками, обозначавшими что-то мудреное. Он купил галстук в «Салке», когда в прошлый раз был в Лондоне вместе с графиней.

— Ну так пусть получше потрясут своими задницами, — сказала Вирджиния.

«Они» означало целый отряд посыльных, необходимых для того, чтобы осуществить торжественное перемещение Вирджинии и Бена из «Аполлона» — так назывался этот номер-люкс «Арлингтон-отеля» — в лимузин, на котором им предстояло переехать на станцию Миссурийско-Тихоокеанской железной дороги, к поезду 4.15 до Сент-Луиса, чтобы потом пересесть на экспресс «Супер чиф», идущий непосредственно в Лос-Анджелес. Такая армия требовалась потому, что Вирджиния, где бы ей ни приходилось бывать, обязательно соблюдала все тонкости высшего стиля, включая, самое меньшее, десяток больших чемоданов из кожи аллигатора. Бен тоже любил путешествовать стильно и тоже не был согласен ни на что, кроме кожи аллигатора, но он все же ограничивал себя багажом из каких-нибудь восьми чемоданов.

Так что восемнадцать чемоданов лежали в гостиной «Аполлона» и ждали, когда их унесут вниз. Однако Вирджиния терпеть не могла ждать. Ожидание было не для Фламинго. Оно годилось для оставшихся 99,999999 процента обитателей мира. Она решила, что ей нужно выкурить сигарету. Но когда она вышла на террасу, ее ослепило яркое солнце Арканзаса. Ее солнечные очки были уже упакованы. По какой-то причине лучи солнца, ударившие ей в лицо, окончательно разъярили ее.

Она вернулась в комнату; сигарета нисколько не успокоила ее нервы. Вирджиния не любила курить в закрытом помещении, потому что ее одежда пропитывалась запахом дыма. Ей хотелось скандалить.

— Этот городишко — просто какая-то проклятая свалка, — заявила она. — За каким чертом мы сюда приехали? Ты говорил, что я здесь встречусь с людьми из кино.

— Но, дорогая, ты же действительно встречалась с людьми из кино. Ты видела Алана Лэдда, Дика Пауэлла и Джун Оллисон.

— Ты что, идиот? — ядовито осведомилась Вирджиния. — Они не люди из кино. Они — люди из Хот-Спрингса! До тебя не доходит разница?

— Алан Лэдд считается знаменитым киношником! — возразил Бен.

— Да, но его жена вертит им как хочет и следит за ним, словно ястреб. И она ни в какую не позволит ему поболтать с симпатичной девчонкой вроде меня! Я чувствовала, как эта стерва всю дорогу на меня пялилась! Да она выцарапала бы мне глаза, вот только, если бы попробовала, я бы ей так рожу подправила, что она долбаный год ничего, кроме звезд, перед глазами не видела бы. А этот твой Дик Пауэлл, он же просто какой-то мистер Боб из заводской лавки. Словно старпер-политикан, который только и живет, чтобы грести взятки за каждый плевок! Я знаю таких типов: на словах все до небес, а как дойдет до дела, так шиш. Знай себе улыбается, мол, как поживаете, а на самом деле нисколько мной не интересуется! Я хочу познакомиться с Кэри Грантом или Джоном Уэйном. Не со всей этой швалью, а с мистером Купером или мистером Богартом! А это все шушера. Тому, кто водится с шушерой, в Лос-Анджелесе делать нечего.

Бен вздохнул. Когда на Вирджинию находили такие припадки, ее нельзя было остановить никоим образом, разве что апперкотом в челюсть. Такое он проделывал уже несколько раз, и ему это поднадоело. Сколько можно дубасить девку! Он порой жалел, что у него не хватает мужества развязаться с нею, но, когда у нее бывало соответствующее настроение, она оказывалась в постели самой настоящей тигрицей и с ней не могла сравниться никакая другая женщина из всех, кого он знал.

— Пойми же, я приехал сюда по делу, — сказал он. — Мне есть чему поучиться у Оуни. У него имеются прекрасные идеи.

— У этого зануды? Да он такой же англичанин, как мой дядя Клайтелл.

— Конфетка, через несколько дней мы вернемся в Лос-Анджелес. Я куплю тебе новую норку. Мы устроим большой прием. Придут настоящие звезды. А сейчас послушай меня. Это было очень выгодно для меня. И там тоже все пойдет на лад. Вот увидишь, чего мы достигнем за десять лет. Мы станем такими...

— Ты повторяешь это целых полгода, и все равно ты так и остаешься чокнутым парнем, которого прислали в Лос-Анджелес, чтобы ты вышибал для них бабки, а я так до сих пор не могу и слова сказать! Ты звонил своему адвокату?

— Видишь ли, дорогая...

— Значит, не сделал! И ты все еще женат на этой паскуде Эстель?! Ты все еще мистер Кракоу! Мистер Кракоу, не хотите ли яичницы с беконом, и давай наймем фургон до Блумингдейла, дорогой, там сегодня распродажа! Ты не только не развелся, но даже и пальцем не пошевелил для этого. Ты, чокнутый жиденыш, я знала, что ты все врешь! Лжец, лжец! Долбаный лжец!

Она отступила на шаг, схватила с приставного столика красного дерева лампу, стоившую не менее двухсот долларов, подняла ее над головой и шагнула к Багси. Ее ноздри раздувались, в глазах пылало форменное безумие.

Но к этому времени он тоже успел утратить контроль над собой.

— Не смей называть меня чокнутым! — взревел Бенни. Ничто не выводило его из себя в такой степени, как это слово. В мозгу вспыхнула ослепительно белая молния, начисто спалившая все сдерживающие начала. Он расправил плечи, сжал кулаки и сделал шаг навстречу своей противнице, которая наступала на него с яростным видом.

Но тут стук в дверь известил о прибытии носильщиков. Вирджиния фыркнула, поставила лампу, открыла дверь и гордо направилась к лифту.

* * *

Вирджиния с каменным выражением лица взирала на Хот-Спрингс, проплывавший за окном «кадиллака». При ярком дневном свете это был всего лишь очередной дрянной городишко, наподобие Толедо или Падьюки.

— Вирджиния, — обратился к ней Оуни, — вы не пользовались нашими знаменитыми ваннами? Очень успокаивает нервы.

— Вот еще, чтобы я позволила всяким черномазым драть меня железными щетками! А прическу прикажете загубить?

И пальцы на ногах сморщатся, как старый изюм, — возмущенно ответила Вирджиния.

— А-а, понятно. Конечно, кому что нравится, — ответил Оуни.

Бен вскинул на него быстрый взгляд, предупреждая о том, что его подруга пребывает не в настроении.

Оуни кивнул, откашлялся и ответил Бену понимающим взглядом.

— Оживленное место, — заметил Бен. — У вас здесь дела и впрямь идут, что надо.

— Да, не могу не согласиться. Это и можно назвать будущим.

Бен кивнул. Он понимал, что Оуни воспринимает себя не просто как профессионала, а скорее как старого мудреца, одаренного редкими, но меткими озарениями. Именно поэтому многие из нью-йоркских деятелей относились к нему как к трепачу, не желали прислушиваться к его предсказаниям и передразнивали (довольно осторожно) его английские манеры. Но Бен был любопытен и имел свои собственные идеи.

— Будущим?

— Да. Полагаю, что вы можете сами увидеть это, Бен. Вы способны это почувствовать. Это почти так же, как с Браком, висящим в моей квартире. Вы должны это чувствовать. Если вы это чувствуете, то можете понять его значение во всей глубине.

Неизменно спокойное выражение лица Бена призывало Оуни продолжать, а также заставляло предположить, будто Бен глуп и нуждается в наставлениях, что совершенно не соответствовало истине.

— Будущее. Бен, проводная связь мертва. Война убила ее. Благодаря войне, старина, технологии связи стали развиваться по экспоненте. Нам было необходимо контролировать телеграф и телефон, потому что мы управляли коммуникациями. Мы были организованны. Мы могли получить информацию о любых скачках и спортивных соревнованиях по всей стране в считанные секунды, и никакая другая организация, включая американское правительство, не была способна конкурировать с нами. Информация — это власть. Информация — это богатство. Но началась война, и в конце концов правительство сообразило, насколько информация важна для управления предприятием всемирного масштаба. Сообразило и начало финансировать исследования в этой области. После того как джинн выйдет из бутылки, загнать его обратно нельзя никакими силами. Следующие несколько лет заставят вас, Бен, изумиться. Как насчет телевидения? Это великое дело! А прямая телефонная связь? Мгновенная, без операторов или промежуточных станций. Счетные машины высшего качества, позволяющие сделать самого простого, среднего человека способным проводить сложнейшие вычисления. Так что наше великое преимущество утеряно, а с ним источник нашего богатства и власти. Мы должны измениться! Измениться или умереть! Они, в Нью-Йорке, не могут этого понять, но поверьте мне, грядут большие перемены. Нужно подчинить их себе, не бояться их, а суметь использовать в своих интересах, разве вы этого не видите?

Бен кивал с понимающим видом. Однажды, в 1940 году, они с графиней были у Муссолини на летней даче и слушали, как этот лысый выпендрежник разглагольствовал на такие же темы. Будущее! Завтра! Фундаментальные перемены!

Ну и чем ему это помогло, когда его расстреляли, а потом повесили вверх тормашками на крюке, привязанном к рояльной струне, и старые крестьянки сплошь заплевали его коротенький жирный труп?

— Да-да, я понимаю, — с невинным видом откликнулся он.

— Бен, наше будущее заключается в казино. Именно туда пойдут самые большие деньги. Город казино, город, которым мы будем владеть и управлять. Именно это я пытаюсь создать здесь, медленно и верно, имея в виду долгосрочную цель сделать игорный бизнес легальным в Арканзасе. Это все равно что получить лицензию на чеканку денег. Сюда будут приезжать миллионы людей. Днем они будут шляться по городу, объедаться — пища будет недорогой, даже дешевой, — смотреть шоу, для начала с Перри Комо и Бингом Кросби, а по ночам погружаться в волшебный мир, испытывать острые ощущения и волнение, которые прежде были доступны только самым крупным шишкам и выродкам из аристократических фамилий. Они будут платить! Они будут платить с величайшей охотой! В конечном счете мы превратимся в американскую корпорацию наподобие «Синклер ойл», или «Моторола», или «Ар-си-эй». В конечном счете мы сами станем Америкой!

— Разговоры, разговоры, одни разговоры! — отрезала Вирджиния. — Вы, чурбаны. Чикагские «механики»[18] обдерут вас до нитки, и вы даже не заметите, как это произойдет. Ничего не изменилось и не изменится, Оуни. Эти старые ублюдки не станут ни с кем делиться тем, на чем сидят своими задницами. Они пришьют вас и глазом не моргнут, стоит вам только заикнуться о перемене этих гребаных правил.

Они так увлеклись разговором, что ни один из них не заметил черный «форд» 1938 года с двумя мрачными детективами, тащившийся за ними на расстоянии нескольких автомобильных корпусов.

* * *

Поезд вытянулся у перрона, словно жирная желтая змея, поражающая своей толщиной и длиной. Дизельный локомотив, казалось, тосковал по горизонту, по равнинам, которые нужно было пересечь, по рекам, которые необходимо было преодолеть, по горам, на которые предстояло подняться. Локомотив своей обтекаемой формой напоминал ракетный корабль, маленькая кабинка находилась в двадцати футах над землей. Машина издавала глухой шум и таинственное ворчание; ее опекал сонм почтительных хранителей. Проводники и прочие люди из железнодорожной обслуги рыскали по платформе, проверяли билеты, направляли людские потоки внутрь и наружу. Толпа на перроне бурлила.

Среди всей этой суеты, безразличные к ней, стояли два великолепно одетых лорда. Они курили гигантские сигары и величественно ждали отправления. Для того чтобы занести багаж в купе, требовалось время, и поэтому Оуни и Бен вспоминали былое.

— Это где-то здесь взяли тот поезд, верно? — поинтересовался Бен.

— Именно так, старина.

— Девятнадцать сорок один?

— Девятнадцать сорок.

— И что там хапнули?

— Насколько я помню, более четырехсот тысяч наличными. «Алкоа» везла зарплату на свои бокситовые рудники в Хэтти-Флетчер. В Боксит.

— Боксит?

— Да, старина. Они назвали город в честь единственного добываемого там продукта — боксита. Боксит из Боксита управляет миром, после того как его при помощи какого-то алхимического процесса, в котором я ничего не понимаю, превращают в алюминий, а из него потом строят легкие суда, самолеты и оружие. Мы выиграли войну благодаря алюминию. Чудесный металл. Металл будущего.

— Проклятье, мне кажется, что здесь, в Хот-Спрингсе, будущее на каждом шагу! Это случилось прямо здесь, на станции?

— Строго говоря, не совсем на станции. Это был почтовый вагон, и поезд стоял на грузовом дворе товарной станции. Его отсюда не видно, но это на самом деле двор. Там несколько путей, башня, с которой управляют движением, и склады с другой стороны. Вы увидите это место, когда поедете.

— А что команда? Ее ведь так и не зацапали?

— Совершенно верно. Это, по-видимому, были приезжие. Ни один местный вор не способен на такую виртуозную работу.

— Я слышал, что это были детройтские парни, которые обычно работают на «Пёрплз». Кое-кто из них во времена беспредела ходил под Джонни Дэ. Знают, с какой стороны браться за пушку. Я слышал это от самого Джонни Испанца.

— Я думал, его уже нет на свете.

— Никто и никогда не сможет убить Джонни Испанца. Он лучший стрелок во всей Америке.

— Что ж, раз вы так говорите... Я-то считал, что лучшим стрелком в Америке был я. Я мог бы порассказать вам о некоторых невероятных приключениях, которые были у меня Нью-Йорке перед Большой войной!

Оба рассмеялись. Бен глубоко затянулся своей сигарой, лучшим из лучших продуктов Гаваны, и окинул взглядом перрон, залитый лучами вечернего солнца. И тут он внезапно подумал: а где Вирджиния?

— Где Вирджиния? — спросил он; тревога разом вытеснила владевшую им приятную вялость.

— Но ведь она стояла здесь секунду назад, — ответил Оуни.

— Она была в кошмарном настроении сегодня утром. Она иногда бывает совершенно несносной, — сказал Бен, осматриваясь вокруг и отгоняя подступившую к сердцу панику.

Наконец он увидел ее. Она гуляла по платформе и курила, пока носильщики грузили их багаж. Но с кем она разговаривала? Сквозь толпу он плохо видел; ему было ясно только то, что этого человека он не знает. Но в следующий момент народ, как по волшебству, расступился, и он увидел ее непрошеного спутника. Высокий, крутой с виду джентльмен в синем костюме, надвинутой на глаза мягкой фетровой шляпе и с обликом опытного человека, привыкшего командовать. Бен сразу учуял копа, а еще через секунду им овладел гнев, полностью лишивший его способности рассуждать.

— Будь она проклята! — рявкнул он.

Его лицо побелело от ярости, в висках запульсировала кровь, и он решительно зашагал туда, где застряла его женщина.

Утро они потратили на изучение игорных заведений, которых в городе были сотни, начиная с мелких, самых низкопробных букмекерских контор в негритянских районах Малверна и нескольких заурядных залов игорных автоматов на западной стороне Уошито-авеню и кончая достаточно аристократичным «Тадж-Махалом» на Сентрал-авеню. Любой из этих притонов мог быть центральной конторой, но каким образом это узнать? Ни один из семи или восьми, которые они осмотрели, в которые вошли и где проиграли по нескольку четвертаков, не показался им хоть чем-то примечательным. В конце концов они остановились возле греческой кофейни и взяли гамбургеры и кофе.

— Так вот чем занимаются полицейские? — спросил Эрл. — Шляются по городу и изучают обстановку?

— В основном, — согласился Ди-Эй, откусывая хороший кусок гамбургера. — Но когда случается настоящее дерьмо, то случается оно быстро. Точно так же, как на войне.

— Ладно, мистер Паркер. Я верю вам.

— Эрл, прежде чем все это кончится, вы еще оглянетесь на эти первые дни даже с некоторой ностальгией. Начало всегда привлекательней, чем то, что бывает потом.

Эрл кивнул и вновь принялся за свой бургер.

Через некоторое время Ди-Эй отошел, кинул никель в телефон-автомат и набрал номер. Вернулся он с широкой улыбкой на морщинистом загорелом лице.

— Мой агент в «Арлингтоне», один из посыльных, говорит, что Багси и его красотка сегодня выезжают и они чуть не всей гостиницей отправляются наверх выносить и грузить в машину их багаж. Давайте отправимся туда и посмотрим, не сможем ли мы прицепиться к ним.

Эрл поставил свою кружку с кофе и оставил на прилавке несколько монет. Двое мужчин вышли и уселись в свой «форд».

Когда они добрались до «Арлингтона» и припарковались на Сентрал-авеню, не выпуская из виду главный вход, выяснилось, что задача им предстоит совсем несложная. Лимузин длиной больше тридцати футов отъехал от главного входа отеля. За ним следовал пикап, полный багажа и чернокожих мужчин. В третьем автомобиле, «додже», сидели шестеро боевиков из числа бандитов Оуни (все они были откуда-то из горных районов и принадлежали к одному семейству Грамли) и тупо пялились вокруг, имитируя обеспечение безопасности. Эрл и Ди-Эй следовали за кортежем на небольшом расстоянии; им было хорошо видно, что пассажиры лимузина все время разговаривают. Эрл обратил внимание на то, что в основном разговор шел между Багси и Оуни. Женщина по большей части смотрела в окно; черты ее лица застыли неподвижной маской. Кавалькада влилась в напряженный поток уличного движения на Сентрал, и полицейский регулировщик поспешно переключил светофор, открывая важным персонам путь. Ди-Эй и Эрлу пришлось остановиться на красный. К тому времени, когда они добрались до станции, чернокожие мужчины в ливреях уже извлекли багаж из грузовика, погрузили на несколько ручных тележек и покатили к большому желтому поезду.

— Это поезд «Атчисон — Топика — Санта-Фе»? — поинтересовался Эрл у Ди-Эй, который выехал на Маркет-стрит и теперь искал место, куда бы приткнуть машину.

— Нет, Эрл, не тот. Это «Миссури — Тихий океан» в четыре пятнадцать на Сент-Луис, первый этап в поездке до Лос-Анджелеса. Давайте выйдем, послоняемся там и попытаемся увидеть, что получится. Скорее всего, толку никакого не будет, но уж больно я устал от букмекеров из Ниггертауна.

— Полностью согласен, — ответил Эрл.

Они порознь прошли через толпу на перроне, которая становилась тем гуще, чем больше приближалось время отправления. Эрл закурил сигарету, нашел столб, прислонился к нему и принялся покуривать и разглядывать платформу. Довольно скоро он обнаружил обоих гангстеров, которые оживленно разговаривали, стоя около здания вокзала; каждый из них курил гигантскую сигару. Похоже, что эти парни неплохо проводили время. Ничего особенного не происходило, если не считать того, что в поезд садилось все больше и больше народу и проводники начинали потихоньку звереть. Поглядев на «гамильтон», Эрл увидел, что время подходит к 16.00. Скоро должна последовать команда всем занять свои места. Его нога немного побаливала; левое запястье тоже беспокоило. Он несколько раз согнул левую руку и переступил с ноги на ногу, пытаясь отвлечься от боли. Он не привык носить галстук целыми днями, и это тоже действовало ему на нервы, но он не собирался ослаблять узел, даже невзирая на сильную жару, пока Ди-Эй не сделает этого первым. Он мечтал о том, как примет хороший горячий душ в своем номере.

Внезапно Эрл заметил, что перед ним кто-то остановился, и мысленно выругал себя за рассеянность. Это оказалась женщина. Ее темно-рыжие волосы были собраны в пучок под желтым беретом. Она была одета в желтый дорожный костюм, кончавшийся выше колена и открывавший ноги в белых туфлях гораздо выше, чем на это решилось бы большинство женщин. Темные глаза смотрели прямо ему в лицо.

— Эй, красавчик, — сказала женщина, — вы использовали последнюю спичку, чтобы зажечь свою сигарету, или у вас в коробке осталась еще пара штук?

Ничего похожего на женскую застенчивость. И пахло от нее тоже не так, как от остальных. Акцент у нее был тягучим и напоминал о горячих лепешках, которые подают прохладным южным утром. Эрл решил, что она из Джорджии или Алабамы.

— Пожалуй, найдется, мэм, — ответил он. — Только позвольте, я проверю.

Он извлек из внутреннего кармана спичечную коробку, ловко открыл ее, вынул спичку, чиркнул о коробок и сложил ладони чашкой. Его большие ладони успешно защищали слабенькое пламя от любых порывов ветра. Женщина подошла к нему вплотную, приложила свои ладони к его рукам, дополнительно прикрывая огонек, и сунула кончик «честерфилда» в пламя.

— Вот и все, — сказал Эрл.

— Благодарю вас, мне это было нужно.

Она отступила, глубоко затянулась и выдохнула длинную струю дыма.

— Я вас, кажется, знаю. Вы, наверно, снимаетесь в кино? — спросил он.

— Было пару раз, малыш, — ответила женщина, — Только нужно очень уж сильно пялить глаза, чтобы увидеть меня на экране. Это дрянной бизнес, если не знаешь больших парней, а я, так уж получилось, знаю не тех больших парней. Больших парней, с которыми я знакома, слишком уж сильно все боятся. А вы, красавчик, часом не знакомы с какими-нибудь большими парнями?

— Нет, мэм, — сказал Эрл, улыбнувшись. — Разве что парочка генералов, вот и все.

— О, солдатик. А я решила, что вы коп.

— Я вообще-то был морским пехотинцем.

— Могу держать пари, что вы уложили кучу японцев.

— Знаете, мэм, это нельзя сказать наверняка. Там все происходило очень быстро, и дыму было столько, что в двух шагах ничего не видно.

— Мой чурбан-приятель торчал в Лос-Анджелесе, сидел на проводе, по которому передавали спортивные новости. Он настоящий герой, вошь поганая. Затянул меня в этот городишко, чтобы, мол, встретиться с киношниками, а они здесь все шушера, дрянь. Я десять лет убила на то, чтобы выбраться из таких вот городишек, и вот я опять в такой же дыре.

— Вы из Джорджии, мэм?

— Из Алабамы. Бессемер, стальной город. Если вы там не бывали, то можете считать, что ничего не потеряли, мой сладкий. Я...

Боковым зрением Эрл заметил чье-то приближение. Человек казался разъяренным, разгоряченным едва ли не докрасна и несся так быстро, что кто-нибудь другой мог бы и растеряться.

— Что здесь происходит, твою мать?

Это был Багси Сигел, его ноздри раздувались, а глаза побелели от злости. Около углов рта застыли серые желваки. Его тело излучало неприкрытую агрессию, а зрачки прищуренных глаз, с ненавистью глядевших прямо вперед, походили на две булавочные головки.

Он грубо схватил женщину за локоть и дернул так резко, что у нее мотнулась голова и хрустнули шейные позвонки. А он продолжал стискивать ее руку с такой силой, что у него побелели суставы на пальцах.

— Что это значит, Вирджиния?! — гаркнул он.

— Господи, Бен, я только попросила у этого бедного парня огоньку, — ответила она, пытаясь высвободить руку.

— Сэр, — вмешался Эрл, — здесь не было вообще ничего.

— Заткнись, ковбой. Будешь говорить, когда я тебе прикажу. — Он снова повернулся к Вирджинии. — Ты, обдолбанная шлюха, у меня так и чешутся кулаки начистить тебе харю. Живо в поезд. Шевелись, уноси отсюда свою проклятую задницу!

Он толкнул ее в сторону вагона и шагнул было следом. Но вдруг передумал и вернулся к Эрлу. Его яростные глаза мерили незнакомца с головы до ног.

Эрл ответил ему твердым взглядом.

— Что уставился, мужлан?

— Я никуда не смотрю, сэр.

— Ты, поганый пес, я просто обязан вытряхнуть из тебя дерьмо прямо здесь. Я должен затоптать тебя в асфальт. Ты никто. Ты просто кусок гребаного дерьма.

Ярость придавала его лексикону особую красочность.

— Бен, оставь бедного парня в покое. Я спросила...

— Заткнись, лахудра! Да засуньте ее в поезд, черт возьми! — заорал он на двоих Грамли, которые подошли на тот случай, если ему потребуется поддержка.

Эрл увидел самого Оуни еще с парой телохранителей, стоявших в нескольких шагах. Вокруг уже столпились зеваки, но, несмотря на многолюдность, стояла почти мертвая тишина.

— Да ты знаешь, кто я такой? — продолжал орать Бен.

— Бен, держите себя в руках, — сказал издали Оуни.

— Он же просто парень с платформы! — выкрикнула женщина, вырываясь из рук громил.

Но теперь гнев Бена полностью сфокусировался на Эрле, который стоял на том же месте с непроницаемым выражением лица.

— Ты знаешь, кто я такой? — снова выкрикнул Сигел.

— Нет, сэр, — ответил Эрл.

— Твое счастье, что не знаешь, гребаный идиот. Знал бы, у тебя бы уже яйца от страха раскололись. Ты бы уже полные штаны наложил. Ты на кого тут разгавкался? Да тебе не должно быть места в одном штате со мной, ты понимаешь, придурок деревенский?

— Да, сэр, — сказал Эрл. — Я только зажег спичку, чтобы леди прикурила сигарету.

— Ну так скажи спасибо своей гребаной счастливой звезде, что я не суну тебя под поезд. Ты понял это, пастух дерьмовый? Понял, я спрашиваю?

— Да, сэр, — ответил Эрл.

Багси подался почти вплотную к нему.

— Я убил семнадцать человек, — процедил он. — Скольких убил ты, жалкая деревенщина?

— Точно не знаю. Человек триста или триста пятьдесят, — ответил Эрл.

Багси невольно взглянул ему в лицо.

— И вот в чем штука, — проникновенным голосом добавил Эрл, — просто забавная штука: те парни, которых я убивал, все до одного пытались убить меня. У них были и винтовки, и пулеметы, и танки. А парни, которых убивал ты, сидели в парке или на заднем сиденье автомобиля и думали о прошедшем футбольном матче.

Сказав это, он чуть заметно улыбнулся.

В первый момент Багси остолбенел. Никто никогда не говорил с ним таким тоном, особенно во время его хорошо отработанных припадков ярости. А больше всего его задело то, что этот деревенский олух нисколько не боялся его. Парень улыбнулся Багси и — чтоб он сдох, чтоб он сдох, ЧТОБ ОН СДОХ! — самым натуральным образом подмигнул.

Багси нанес удар правой рукой. Это, конечно же, не был удар наотмашь, потому что он отлично умел драться и знал, что от удара наотмашь легко закрыться или уклониться. Это был удар снизу вверх, нанесенный всей силой тренированного тела, обладавшего молниеносными рефлексами, стальной мощью и великолепной координацией и направляемого сейчас контролируемой яростью. Он хотел ударить ковбоя кулаком прямо под левый глаз.

Он выбросил вперед кулак и довольно долго — что-то между пятью и шестью тысячными долями секунды — ощущал нарастающее удовольствие, которое всегда рождал в нем триумф в сражении, удовольствие от момента, когда он навязывал непослушному миру свою волю, от силы своей личности, от своей красоты, от своей хитрости, от всех качеств, несомненно нашедших в нем наивысшее воплощение. Он знал важных людей! Он знался с кинозвездами! Он трахал графиню, он трахал Уэнди Барри, он трахал сотни самых красивых во всем мире звездочек! Он был Багси, Багмен, Багхаус[19], друг Мейера и Лаки, он очень даже немало значил в этом мире!

А потом это ощущение исчезло. Со скоростью, которую он, пожалуй, даже не мог себе представить, ковбой подставил очень сильную руку под его запястье, чтобы не столько блокировать удар, сколько просто изменить его направление, а второй рукой ударил сам.

Багси не был трусом. Ему приходилось участвовать во множестве уличных драк, и в большинстве из них он одерживал победы. Он не знал усталости в драке, если ее результат имел для него значение, а его знаменитая ярость позволяла ему отключать чувство боли, так что та доходила до его сознания лишь спустя несколько часов. Ему приходилось получать множество ударов. Но такого удара, как сейчас, он еще никогда не получал. Это был короткий правый удар, нанесенный с расстояния, пожалуй, дюймов в десять, но нельзя было не почувствовать, что нанесен он с превеликим знанием дела человеком, обладающим несравненным опытом. Кулак попал чуть пониже сердца и, похоже, сломал сразу три ребра. Это был молот, поршень, звуковой удар реактивного самолета, атомная бомба. Этот удар сразу вышиб из него дух. Перед глазами Багси сначала покраснело, потом почернело, его ноги подогнулись, и он осел на платформу, испуская звуки, похожие не то на скрип, не то на дребезжание, чувствуя, как из его ноздрей течет желчь или кровь, грозящая бесповоротно уничтожить его любимый галстук-бабочку. В следующее мгновение его стошнило, и он изверг все, что съел за завтраком. Он забился в конвульсиях, прижал колени к груди, пытаясь отогнать боль, он отчаянно хватал ртом воздух и чувствовал нечто такое, о чем успел забыть за последние годы, — страх.

Его противник присел рядом с ним на корточки.

— Знаешь, что я тебе скажу? — произнес Эрл. — Я ведь ударил тебя только вполсилы. А если я еще раз увижу тебя в этом городе, то врежу тебе так, что у тебя кишки размотаются под ногами. Теперь садись в поезд и уезжай отсюда подальше. И не возвращайся сюда никогда, ни при каких обстоятельствах, ни по какому случаю.

Он выпрямился и взглянул Оуни прямо в глаза.

— Может быть, вы или кто-то из ваших парней хочет помериться со мною силами, мистер Мэддокс? Прошу.

Оуни и вся его команда, носившая одну фамилию Грамли, отступили.

— А я-то надеялся, — сказал Эрл.

Он усмехнулся, подмигнул рыжей красотке и пошел прочь.

8

После того как к Багси вернулась способность говорить и держаться на ногах, но не цвет лица, он обратил свой гнев на Оуни, требуя, чтобы тот немедленно сказан, кто этот наглый ковбой. Оуни сознался, что видел его впервые в жизни. Пока двое Грамли под руки вели Багси, изо всех сил пытавшегося превозмочь боль в боку, к пульмановскому вагону, он произносил фразы, которые следовало расценивать исключительно как эдикты, подкрепленные всей мощью восточных королей, стоявших за ним:

— Узнайте, кто этот парень. Выясните, где он живет, с кем и под кем ходит, чем занимается. Узнайте про него все до последних мелочей. Но не трогайте его даже пальцем. Я сам его трону. Он мой, вы меня понимаете?

Оуни кивнул.

— Любовь моя, — с деланным сочувствием вмешалась Вирджиния, — а чем ты собираешься его тронуть? Гаубицей? Атомной бомбой? Реактивным самолетом? — Она победным жестом отбросила назад волосы и рассмеялась громким грудным смехом, звучавшим сочно и хрипловато. — Дорогой, — продолжала она, отсмеявшись, — у тебя же кишка тонка снова полезть за колотушками, вот что я тебе скажу. Ха! Как же он тебе врезал! Ты бы видел себя, когда он тебе заехал! Бедный старикашечка. Вот ты и дожил: белый приложил тебя так, что ты чуть не отбросил копыта!

— Вирджиния, заткнись, — приказал Багси. — Это ты во всем виновата.

— По-твоему, я могла предполагать, что он сильнее Джека Демпси? Нет-нет, ты сам оказался идиотом и стал задираться. Ты что, сам не видел, что это крутой парень? По нему сразу видно. Он стоял как крутой. И разговаривал как крутой. И, радость моя, кулаки у него тоже крутые!

— Не хотите пригласить доктора, старина? — спросил Оуни. — Мы могли бы задержать поезд.

— И позволить этому олуху еще раз посмеяться надо мной? Чтобы какой-то деревенский костолом указывал на меня пальцем? Нет, Оуни, бо-ольшое спасибо. Вы говорили, что держите весь город в руках. Вы говорили, что нам здесь не угрожает ни малейшая опасность, что в городе, принадлежащем Оуни, ничего не происходит без его согласия. И тем не менее кое-что происходит. Какой-то громила. Он наверняка боксер-профи. Никогда не видел парня, который умел бы так быстро махать руками, и еще ни разу в жизни ни один долбак не долбал меня так сильно. Так что, может быть, у вас не такой уж безопасный город и работа ваша не так уж хороша.

С этим он решительно, хотя и сильно хромая, вскарабкался по лесенке в тамбур спального вагона поезда «Миссури — Тихий океан» и был почтительно препровожден в купе целой толпой негров-проводников.

Вирджиния последовала за ним, но, поставив ногу на ступеньку, обернулась и шепотом обратилась к Оуни, который тоже до сих пор не пришел в себя от потрясения.

— Скажите этому ковбою, чтобы держал ухо востро. Проклятый Багмэн злопамятен, как черт. И еще передайте этому милашке, что, если его когда-нибудь занесет в Лос-Анджелес, пусть разыщет там меня!

Вскоре после этого поезд тронулся, и Оуни позволил себе в глубине души понадеяться, что он навсегда распрощался с Бенджамином Сигелом по прозвищу Багси, который приезжал «отдохнуть и принять лечебные ванны» по настоянию Мейера Лански и Фрэнка Костелло, которые являлись очень важными персонами в Нью-Йорке.

— Ладно, — сказал он, проводив взглядом последний вагон и обращаясь не столько к стоявшим вокруг него Грамли, сколько к самому себе, — теперь понятно, что здесь что-то происходит. Узнайте, кто такой этот парень, причем узнайте быстро. Но не трогайте его! Здесь творятся какие-то дела, и я должен знать, что за дерьмо заваривается у меня под боком.

Он был не на шутку встревожен: назревали большие перемены, он это знал наверняка, и, чтобы удержаться на гребне волны, он был обязан добиться того, чтобы его дела шли без сучка без задоринки. Хот-Спрингс должен был оставаться маленькой, абсолютно спокойной империей, где никогда не случается ничего непредвиденного, куда парни, принадлежащие к самым разным бандам, могут спокойно приезжать и спокойно развлекаться, встречаться и общаться между собой, не имея никаких проблем со стороны закона. Именно это он продавал. Это был его главный и неповторимый продукт. Все, чем он обладал, появилось благодаря этому. Если же он этого лишится, значит, он лишится всего.

— Мистер Мэддокс, он давно уже ушел, — сообщил Флем Грамли, один из сыновей Папаши Грамли, самый старший из братьев. — Он так затерялся в толпе, что мы даже не успели заметить, куда он направился. Кто бы мог подумать, что у какого-то парня хватит смелости помять ребра Багси Сигелу?

— Найдите его.

Это было все, что смог ответить Оуни.

* * *

Они отъехали от станции молча. Эрл хмуро смотрел вперед. Его рука немного ныла. Он подумал, что утром она разболится по-настоящему.

— Знаете, что я вам скажу? — нарушил наконец молчание Ди-Эй. — Я никогда еще не видел, чтобы один человек так сильно ударил другого. Вы, наверно, занимались боксом.

— Немного, — проронил Эрл.

— Профессионально?

— Нет, сэр.

— Эрл, мы тут не в игрушки играем. Где? Когда? Как?

— В тридцать шестом, тридцать седьмом и тридцать восьмом. Я был чемпионом Тихоокеанского флота в среднем весе. Третий чемпионат выиграл у очень крепкого поляка. Дело было на старом линкоре «Аризона» в Манильском заливе.

— Вы очень быстро двигаетесь, Эрл. Таких быстрых рук я никогда и ни у кого не видел, даже у Младенца. Вы, должно быть, немало поработали с мешком за эти годы.

— Да, сэр, по правде говоря, размолотил несколько штук.

— Эрл, вы та еще штучка.

— Со мной все в порядке, — ответил Эрл. — Но я допустил ошибку, верно?

— Да, Эрл, так оно и есть.

— Я должен был позволить ему ударить меня?

— Да, должны были.

— Понятно, — сказал Эрл.

Он почти сразу понял, что допустил промашку, и прокрутил случившееся в мыслях, поэтому заранее знал, что намеревается сказать ему старик.

— Вы ведь сами понимаете, в чем дело, Эрл?

— Да, сэр, понимаю, — ответил Эрл. — Я позволил моей гордости взять верх. И позволил этому маленькому ничтожеству, там, на платформе, занять слишком много места в моих мыслях.

— Именно это с вами и случилось, Эрл.

— Теперь я понимаю, как должен был себя вести. Я должен был позволить ему ударить себя. Я должен был позволить ему повалить меня на землю и почувствовать себя королем. Я должен был просить его не бить меня больше. Тогда он подумал бы, что я испугался его, что он поимел меня, как хотел. И в таком случае, если бы нам пришлось снова встретиться, он смотрел бы на меня, как солдат на вошь, а у меня появилась бы возможность пригвоздить его к двери ближайшего сарая так, чтобы он никогда уже не смог освободиться.

— Все верно, Эрл. Вы умеете учиться. Но есть и другая сторона. Вы начисто забыли о всякой осторожности. Вы имели дело с вооруженным полусумасшедшим профессиональным преступником, окруженным такими же, как он, вооруженными до зубов мерзавцами. У вас оружия не было. Если бы вы ударили его еще раз, то, скорее всего, уже были бы мертвецом, и ни один суд присяжных в округе Гарленд не вынес бы обвинительного приговора вашим убийцам — не забывайте о влиянии Оуни, который принялся бы защищать Багси. Получается, что игра в данном случае вовсе не стоила свеч.

— Я не привык слишком сильно беспокоиться о себе, — ответил Эрл.

— Как и подобает настоящему герою. Но время героизма закончилось, Эрл. Настало время взаимодействия, несиловых действий, осторожной, профессиональной разведки, подготовки, дисциплины. Дисциплины, Эрл! Я знаю, вы сможете вдолбить молодым полицейским, что мы должны соблюдать строжайшую дисциплину. Но вы должны и сами показывать пример, стать воплощением дисциплины. Эрл, вы меня понимаете?

— Да, сэр.

— Мне вовсе не по душе то, что приходится таким тоном говорить с героем нации о подобных вещах, но я должен выложить вам все начистоту.

— Ну так валяйте, сэр, говорите.

— Это хорошо, Эрл. Это очень хорошее начало.

Некоторое время они опять ехали молча.

— Теперь они знают, что в городе появился новый парень, а то и несколько, — сказал Эрл после долгой паузы.

— Да, Эрл, знают.

— И поэтому нам не следует возвращаться в гостиницу?

— И это правильно.

Они миновали Малверн через негритянский квартал, и старик то и дело поглядывал в зеркальце заднего вида. В негритянских публичных домах и в пивных уже начиналось оживление, говорившее о приближении долгой шумной ночи. Проститутки выглядывали в окна, покуривали, что-то кричали. На тротуарах сутенеры уговаривали прохожих, независимо от расовой принадлежности, зайти в заведение, чтобы хотя бы выпить пива после жаркого дня и, может быть, развлечься каким-нибудь другим способом. Время от времени попадались негритянские казино, обычно меньшие по размеру и довольно жалкого вида по сравнению с игорными домами для белых. Но главным образом по сторонам проезжей части мелькали перед глазами просто чернокожие люди, сидевшие без дела, скучающие, поглядывающие по сторонам.

— Эрл, скажите, что у вас оставалось в комнате?

— Нижнее белье на смену. В ванной висело постиранное белье. Несколько пар носков. Две новые рубашки. Бритва, мыльный порошок. Зубная щетка и тюбик «Колгейта». Пара пачек сигарет.

— Какие-нибудь книги, документы, что-нибудь еще в этом роде? Что-то такое, по чему можно было бы установить вашу личность?

— Нет, сэр.

— Вот и хорошо. Вы проживете без этого барахла?

— Легко.

— Это хорошо, потому что, если я что-то понимаю в этой жизни, они уже начали переворачивать город вверх тормашками в поисках Джо Луиса[20], так грубо обошедшегося с их почетным гостем. Я заплатил за номера до следующего понедельника; если мы рассчитаемся сегодня или примемся упаковывать веши и укладывать их в машину, это будет все равно что дать объявление в газетах о том, кто мы такие. Поэтому лучше всего будет просто тихо исчезнуть. Они проверят во всех отелях, кто внезапно сорвался оттуда или уехал, не расплатившись. Если мы не сделаем ничего такого, что привлекло бы к нам ненужное внимание, мы сможем еще некоторое время поводить их за нос.

— Да, сэр, — сказал Эрл. — Пожалуй, я немного сожалею.

— Эрл, в этой работе от сожаления нет никакого толку. Уверенность куда лучше, чем сожаление. Запомните: разум — это лучшее оружие. Думайте головой, а не быстрыми кулаками.

* * *

Повинуясь приказу Оуни, семейство Грамли и в самом деле перевернуло город вверх тормашками. У местного заправилы имелась команда парней, занимавшихся во время сухого закона проводкой караванов со спиртным, а теперь — осуществлением всех жестких мер, которые он считал необходимыми. Эта команда состояла из многочисленных Грамли, связанных между собой различными степенями родства: несколько Лютов, множество Биллов, не менее трех, а возможно, даже семь Слайделлов, а также Берн и Стив. Слайделлы Грамли считались хуже всех, и их нужно было держать порознь, поскольку они всегда подначивали друг друга убить парочку-другую лишних людей и тем самым порой портили дело.

Один Грамли посетил все гостиницы, мотели и палаточный лагерь и везде изучил — когда с полного согласия персонала, а когда и с угрозами — регистрационные книги. Другие Грамли — их было двое, Билл и Лют, — обошли публичные дома. Они порасспросили мадам и девочек, пережили попутно несколько сексуальных приключений, но этого нельзя было не ожидать. В конце концов, Грамли есть Грамли. Еще несколько Грамли проверяли водолечебницы. Другие Грамли вылавливали по городу многочисленных посыльных и монтеров связи, работавших на Оуни, и передавали им приказ держать глаза широко раскрытыми. Оуни даже велел нескольким своим парням-неграм — это были определенно не Грамли — посетить черные районы и порасспросить там, потому ни в чем нельзя быть уверенным: времена изменились, и теперь уже вполне можно допустить, что белые люди будут скрываться среди негров и, более того, даже иметь с ними общие дела. Кто знает, какие еще чудеса преподнесет сорок шестой год? Даже полиции были даны определенные рекомендации. Впрочем, Оуни ожидал от нее немногого: от копов всегда было мало толку.

Но все эти усилия ничего не дали. Не удалось раскопать никаких следов этого ковбоя. Оуни начал беспокоиться.

Поздно вечером он сидел на своей крыше, высоко над потоком машин и людей, протекавшим по Сентрал-авеню на шестнадцать этажей ниже его местопребывания. Стояла мягкая арканзасская ночь. На стеклянном столике возле него стоял стакан с мартини и лежала в пепельнице сигарета, заправленная в мундштук. Перед собой он видел стену, испещренную светящимися окнами, а это говорило о том, что отель «Арлингтон» полон сосунков с туго набитыми карманами, мечтающих о том, чтобы сделать свой вклад в благосостояние Оуни. Правее гостиницы возвышалась гора Хот-Спрингс с ее двадцатью семью скважинами горячей воды, успокаивающей души и излечивающей триппер.

В руках Оуни держал голубя — такую приятную гладкую птицу с полными жизни фиолетовыми радужками во весь глаз, с теплом, доходящим до самого сердца Оуни, с грудью, раздувавшейся от нежного воркования. Птица являлась воплощением теина и нежности.

Он пытался разобраться в своих проблемах, и ни одна из них не казалась особенно серьезной, если рассматривать ее в отдельности, но вместе, одновременно, все они слагались в довольно серьезный нажим. На него охотился Колл Бешеный Пес, он задолжал пару пуль «Гудзонским тряпичникам», он постоянно ощущал наезды Тома Дьюи, он сумел разобраться с самыми серьезными людьми из Нью-Йорка, так что все эти нынешние дела не должны были иметь никакого значения.

Однако имели. Возможно, он начал стареть.

Оуни продолжал поглаживать гладкую головку птицы, но вдруг сделал интересное открытие. Раздумывая о том, что мешало ему жить, он незаметно для себя выдавил жизнь из голубя. Птица была бесповоротно мертва.

Он бросил трупик в корзину для бумаг, одним глотком выпил мартини и ушел внутрь.

Часть 2

Дневная жара

Август 1946 года

9

В первое утро Эрл вывел группу молодых полицейских на спортивное поле, находившееся в центре городка, из недавно опустевших казарм, располагавшихся на обнесенной несколькими милями колючей проволоки территории армейских складов в Ред-Ривере. Нещадно жгло техасское солнце. Все были одеты в шорты и спортивные туфли. Он гнал их нещадно. Гнал непрерывно. Гнал вперед и вперед. Никто не выбыл. Но никто не мог сравняться с ним. Чтобы задать им ритм, он громко напевал бессмысленные песенки, которые были в ходу у морских пехотинцев:

Я не знал, но мне сказали:

Эскимо вкусней едва ли.

Ты бежишь,

Раз-два,

Словно мышь,

Три-четыре.

Их было двенадцать, молодых людей, имевших хорошую репутацию и приличную подготовку. Во время своих многолетних странствий в джунглях закона Ди-Эй завел знакомства с множеством полицейских начальников. Так что, получив это назначение, он встретился с некоторыми из них и попросил одолжить ему несколько самых способных молодых полицейских, мечтавших о большой карьере и желавших послужить во временном подразделении, которое будет проводить подготовленные по самому последнему слову тактической науки рейды под руководством живой легенды ФБР. Платить будет штат Арканзас; места откомандированных будут считаться вакантными до тех пор, пока те не вернутся в свои отделы, обогащенные новым опытом, который, в свою очередь, смогут передать коллегам. Таким образом, выиграют все. Благодаря репутации Ди-Эй недостатка в добровольцах не было.

Мальчишкам было от двадцати до двадцати шести лет; несформировавшиеся юнцы с чистыми лицами и волосами, закрывавшими глаза. Кое-кто изрядно напоминал Микки Ру-ни, которого Эрл видел в Хот-Спрингсе, но ни в ком из них не было и тени светского лоска киноактера. Зато куда больше эти серьезные дети походили на многих и многих молодых морских пехотинцев, которых ему довелось видеть живыми и мертвыми.

Когда позади осталось шесть миль, он позволил им остановиться, вытереть пот со лбов, выжать промокшие насквозь от пота майки и отдышаться. Сам он только слегка запыхался.

— Что ж, парни, у вас неплохо получается, — громко сказал он, сделал паузу и добавил: — Для гражданских.

Ответом ему был дружный стон.

Затем наступило время для очередной хитрости. Эрл знал, что он должен истребить в этих мальчишках чувство страха, сомнения, осознание собственной индивидуальности и в самый короткий срок слепить из них некое подобие единой команды. В 1930 году на Пэррис-айленде для этого требовалось двенадцать изматывающих тяжелых недель; правда, за время войны этот период смогли сократить до шести недель. Но Эрл изобрел одну хитрость, которая почти безотказно действовала в каждом взводе, в котором он служил или которым командовал, так что он не сомневался, что и здесь эта штука тоже сработает.

Он даст им новые имена.

— Ты, — сказал он, — как тебя звать?

Помимо всего прочего, Эрл в совершенстве овладел искусством принимать угрожающий вид. При желании его взгляд становился пронизывающим и холодным, а сам он, как казалось подчиненному, каким-то невероятным образом увеличивался в размерах, пока не заслонял собой горизонт. Вот и этот молодой человек попятился от него, от его мощи, его мужественности, его командирства.

— Э-э... Шорт, сэр. Уолтер Эф, — ответил двадцатилетний юноша, не отличавшийся от остальных ничем, кроме темных волос и напряженного выражения лица.

— Шорт, готов держать пари, что тебя всю жизнь звали Шорти[21]. Я прав?

— Да, сэр.

— И опять же могу побиться об заклад, что тебе это чертовски не нравилось.

— Да, сэр.

— Хмм... — Эрл демонстративно закатил глаза, как будто глубоко задумался о чем-то. — Ты бывал во Франции, Шорт?

— Нет, сэр.

— Ладно, с этого момента твое имя будет Френчи. Просто потому, что я так решил. Френчи Шорт. Как тебе нравится?

— Ну ладно...

— Вот и прекрасно. Рад, что тебе понравилось. Так, а теперь слушайте все! Сейчас вы все во весь голос крикнете: «Здорово, Френчи!»

— Здорово, Френчи! — загремели успевшие отдохнуть парни.

— Так, Шорт, теперь ты Френчи. Понял?

— Я...

Не дослушав, Эрл перешел к следующему, длинному, неуклюжему с виду мальчишке с всклокоченными белобрысыми волосами и лицом, усыпанным веснушками; его тело почему-то казалось чересчур длинным.

— Ты?

— Хендерсон, сэр. Си-Ди Хендерсон, Талса, Оклахома.

— Ну вот, с тобой уже начинаются проблемы, Хендерсон. Нашего босса, как вы все знаете, зовут Ди-Эй, так что нам нельзя злоупотреблять инициалами, а то мы сразу запутаемся. Что значит «Си»?

— Карл.

— Карл? Что-то мне не очень нравится.

— Мне и самому не нравится, сэр.

— Хмм... Как же тебе помочь? Вот что мы сделаем: прибавим к твоему имени букву "о". А «эс» прибавлять не будем. Так что ты станешь у нас Карло. Не Карлос, а Карло. Карло Хендерсон. Нравится?

— Э-э... Я...

— Парни, поздоровайтесь с Карло.

— Привет, Карло!

Таким образом он переименовал их всех. В группе появился коренастый Тощий, банальный Длинный, который, однако, был чуть ниже среднего роста, Ник, умудрившийся сильно порезаться, пока брил почти отсутствующую щетину, Тэрри, читавший книгу «Тэрри и пираты», щупленький и низкорослый Медведь, крупный Орешек, флегматичный Шустрик. Успев утратить вдохновение, Эрл закончил процедуру, переименовав Джимми в Джеймса и Билли Боба в Боба Билли, и наконец, Джефферсон сделался не Джеффом, а Эффом.

— Итак, тех людей, какими вы были прежде, больше не существует. А что же существует? То, чем вы стали теперь, то, что вам предстоит сделать, и то, чему мистер Ди-Эй Паркер собственной персоной, героический федеральный агент, прикончивший Младенца Нельсона и уложивший в гробы банду Баркер, будет вас учить. Вам очень повезло, что вы будете учиться у такого замечательного человека. Теперь вам не придется слушать легенды, он самый настоящий. Вы встретитесь с ним завтра и получите возможность впитать частицу его мудрости. Вопросы?

Вопросы, вероятно, были, и много, но никто не набрался смелости их задать.

* * *

Когда Ди-Эй наконец-то показался своим людям — это случилось на одном из обширных стрельбищ старого военного городка, — он мало походил на живую легенду. Вероятно, молодежь рассчитывала увидеть такого же натренированного, энергичного, резкого, с бычьей шеей, желваками на щеках и громоподобным голосом вояку, как Эрл, но парней ожидало разочарование. Перед ними появился довольно крупный, но уже старый человек в мешковатом костюме, стоптанных ботинках и мягкой фетровой шляпе с обвисшими полями. Он выглядел так, будто только что слез с трактора, на котором вспахивал поле где-нибудь в Оклахоме, постоянно отплевываясь от пыли.

Это произошло после утренней пробежки, когда молодежь успела переодеться в свою обычную повседневную одежду, то есть в костюмы и галстуки, и уже начала проклинать жару.

Старик не стал отдавать никаких приказов вообще, он сразу дал понять, что намерен командовать силой не власти, а мудрости. Начал он с того, что предложил подчиненным сесть. Затем он громко посетовал на жару и посоветовал по такому случаю снять пиджаки. Когда пиджаки были сняты, он прошелся среди своих курсантов и осмотрел их личное оружие, по большей части современные «смиты» и «кольты» системы «спешиал» тридцать восьмого калибра, лежавшие в наплечных кобурах, как это подобает полицейским в штатском. У одного оказался даже старый «бисли» калибра 0,44-40 дюйма.

— Это серьезное оружие, молодой человек.

— Да, сэр. Мой дедушка носил это, когда был шерифом в округе Чикаго перед Первой мировой войной.

— Понимаю, понимаю. Только беда в том, что заряжается оно чересчур медленно для наших целей. Не поймите меня превратно. «Кольт» одинарного действия — прекрасное оружие. Равно как и «смит-вессон» двойного действия. Но сейчас одна тысяча девятьсот сорок шестой год, и времена успели измениться. Значит, нам придется учиться тому, как действовать в условиях нового времени.

— Да, сэр, — отозвался юноша. — Именно поэтому я сюда и прибыл.

— Хороший мальчик. Далее. Я предполагаю, что все вы отличные стрелки. Я даже готов держать пари: каждый из вас стреляет так, что остается только позавидовать. Давайте-ка посмотрим, сколько у вас таких. Поднимите руки.

Двенадцать рук взлетело в воздух, извещая о молодой непоколебимой самоуверенности их хозяев.

— Все. Эрл, вы только посмотрите! Они все мастера.

Эрл, стоявший в стороне со сложенными на груди руками и недовольным выражением, которое редко сходит с лица хорошего сержанта, молча кивнул.

— Да, сэр. Мне и самому доводилось использовать «смит», — сказал Ди-Эй.

Он поднял полу пиджака и явил свету то, что ему не удавалось полностью спрятать: свой собственный «Смит-и-вессон хеви дьюти» калибра 0,38/44 дюйма с белыми роговыми накладками на рукояти, покоившийся в хитроумной мексиканской кобуре, которая висела на особой портупее ниже брючного ремня.

— Да, сэр, прекрасное оружие. А теперь скажите мне, кто сможет сделать вот это?

Он сунул руку в карман и извлек серебряный доллар. Затем отвернулся от курсантов и подбросил монету в воздух. Блестящий кружок взлетел вверх, на мгновение завис и начал падать. А старик молниеносным движением, за которым невозможно было уследить, вскинул руку и выстрелил не целясь, настолько быстро и внезапно, что, казалось, движение вообще не заняло времени. Монетка звякнула и отлетела футов на тридцать в сторону.

— Вы, — Ди-Эй указал на самого младшего из полицейских. — Не могли бы сходить, принести ее старику?

— Конечно, сэр, — отозвался парнишка, которому Эрл накануне дат имя Френчи.

Шорт сбегал и принес упавшую монетку.

— Подержите ее, — сказал Ди-Эй.

Молодой полицейский вытянул руку, в которой держал монету, пробитую пулей тридцать восьмого калибра точно в центре. Сквозь дыру бил луч яркого техасского солнца.

Молодежь возбужденно зашепталась.

— Ну вот, — сказал Ди-Эй, — вы, наверно, думаете, что это высший класс, да? Если честно, это промах. Потому что я попал точно в центр. Обычно, когда я развлекаю детей такими фокусами, я стараюсь попадать поближе к краю, чтобы было удобнее вешать монетку на цепочку и носить на шее. Так она висит гораздо удобнее. Кто из вас может проделать такую же штуку?

На сей раз не поднялась ни одна рука.

— Мистер Эрл, как по-вашему, вы сможете? — спросил старик.

Эрл был очень хорошим стрелком, но знал, что такой трюк ему не по зубам.

— Нет, сэр, — признался он.

— Говоря по правде, — сказал Ди-Эй, — в мире найдется всего четыре-пять человек, которые могут с уверенностью сделать такой выстрел. Пара техасских рейнджеров. Мой старый приятель Эд Макдживерн, цирковой стрелок. Возможно, один pistolero из Айдахо, некий Элмер Кит. Видите ли, тому, что умею я, что умеют те парни, которых я вам назвал, вы научиться не сможете. Для этого нужен особый талант. Способность мозга за доли секунды рассчитать движение мишени и скоординировать с ним движения собственной руки и глаза. Вот и все. Это всего лишь дар природы.

Он повернулся к слушателям.

— Я показываю это вам, потому что хочу, чтобы вы это увидели и забыли. Мне повезло. Мне очень сильно повезло. Вам — нет. Вы обычные люди. Вы не сможете сделать этого. Никто в ФБР не мог сделать это. Поэтому я хочу научить вас, как может уцелеть и победить в перестрелке обычный человек, не такой, как я. Вы видели быструю и довольно зрелищную стрельбу; теперь забудьте об этом. Быстро и зрелищно — не решение проблемы. Проблемы решают уверенность и точность. Теперь отнесите револьверы в ваши шкафы и заприте их там. Вы больше не будете использовать их, не будете стрелять одной рукой и не будете доверять вашим рефлексам. Вот наш рабочий инструмент.

Он снял пиджак и показал всем автоматический пистолет сорок пятого калибра, висевший у него под мышкой слева в сложной кожаной сбруе.

— Мы пользуемся вот такими автоматическими пистолетами калибра сорок пять. Носим их взведенными и поставленными на предохранитель. Вынимаем пистолет одной рукой, подхватываем второй и крепко держим, сосредоточившись на прицеле. Локти фиксируем так, чтобы получился треугольник. У нас получается треугольник, образованный руками между нашим телом и оружием, и треугольник, образованный ногами между нашим телом и землей. Треугольник — единственная жесткая фигура, существующая в природе. Немного приседаем, потому что именно так наше тело хочет сделать, когда нам страшно. Мы не полагаемся на способность нашего сознания производить сложные расчеты в условиях высочайшего напряжения и волнения, и мы не рассчитываем на то, что наши пальцы будут совершать сложные движения, когда единственное, к чему они стремятся, это согнуться. Каждая из всех чертовых вещей, которые мы делаем, делается очень естественно, просто и уверенно. Наши движения просты и естественны. Самое главное: мушка, мушка и еще раз мушка. Здесь все зависит от тренировки. Если вы видите мушку, то победите и выживете, если не видите, то умрете. Я слышал смех? Я слышал, как кто-то захихикал? Конечно, слышал. Вы хотите сказать мне, что мужчина стреляет одной рукой. Вся стрельба по мишеням и все полицейские игры со стрельбой производятся одной рукой. Старые ковбои стреляли с одной руки, и в кино все звезды пользуются одной рукой. Вы не хотите пользоваться двумя руками, потому что это девчачья стрельба. Вы большие сильные мужики. Вы обойдетесь и одной рукой. Так вот, это образ мыслей, который наверняка приведет вас в могилу.

Он вынул из кармана еще один серебряный доллар, повернулся и снова подбросил вверх. Пистолет превратился в расплывчатое пятно, с такой быстротой он занял место в вершине треугольника, образованного руками, и из этого расплывчатого пятна трижды полыхнуло огнем. Монета подскочила в воздухе три раза и отлетела заметно дальше, чем первая. Шорт снова сбегал за ней и поднял на вытянутой руке. Монета не годилась на сувенир. Она была искорежена до полной неузнаваемости.

— Вот видите, парни. Двумя руками такие вещи можно делать так же быстро, как и одной.

* * *

В первый день они работали с незаряженными стандартными армейскими пистолетами сорок пятого калибра. Быстро выдернуть из лоуренсовской кожаной кобуры, носимой на поясном ремне над бедром, прицелиться, произвести холостой выстрел. Затем взвести курок, поставить на предохранитель и убрать в кобуру. Такова была система Ди-Эй — носить пистолет взведенным и поставленным на предохранитель, чтобы, когда ты его вынимаешь, большой палец попадал прямо на предохранитель и сдвигал его, пока оружие обращается дулом к цели, а другая рука тем временем обхватывала рукоять и ты сам подавался корпусом вперед, опуская голову и поднимая оружие, пока не увидишь перед собой крошечныи выступ мушки, накладывающийся на пятно черного силуэта.

Раз!

— Вы должны научиться медленно делать верное движение, прежде чем начнете безошибочно выполнять его быстро, — повторял Ди-Эй. — Приготовьтесь и... вынуть... целься... огонь!

Северотехасский ветер унес дюжину щелчков.

— Теперь повторить, — приказал старик. — И думайте о нажиме на спусковой крючок. Контролируйте его. Палец движется точно назад. Нажим на спусковой крючок должен быть ровным, верно направленным и вообще идеальным.

Упражнение повторялось снова и снова, пока кожа на пальцах курсантов не растрескалась до крови. Даже Эрл безостановочно выхватывал и направлял в цель свой пистолет, отлично понимая, что не имеет права ни пожаловаться, ни отказаться выполнять упражнение. Однако во всем этом деле было нечто, серьезно беспокоившее его.

В конце концов вверх поднялась рука.

— Сэр, а вы уверены насчет всего этого? Я могу гораздо быстрее действовать своим «офишиал полис». Мне бы не хотелось отказываться от своего револьвера.

— Есть еще вопросы?

В первый момент воцарилась тишина, но затем поднялась одна рука. Потом другая. И третья.

— Мушка очень маленькая, намного меньше, чем у моего «смит-вессона». Я ее и не вижу толком.

— Я слышал, что автоматические пистолеты отказывают гораздо чаше, чем барабан револьвера. Это меня сильно беспокоит.

— Мне кажется, что я чувствовал бы себя лучше, если бы носил его на полувзводе и взводил бы до конца большим пальцем, когда нужно его вынуть, как я это делал с моим старым однозарядным.

Робким сомнениям не было конца.

И даже у Эрла были сомнения. Ему не нравилось ходить с пистолетом, поставленным на предохранитель. Чтобы выстрелить, нужно было нащупать этот маленький рифленый выступ и нажать на него, причем сделать это в напряженной и даже, возможно, очень напряженной ситуации. Его сильно раздражала мысль о том, что он может навести оружие на кого-то, намереваясь его убить, нажать на спуск — а выстрела не последует.

— Эрл, а как ваше мнение?

— Мистер Ди-Эй, вы здесь босс.

— Вот, молодежь, обратите внимание на поведение Эрла. Он хороший морской пехотинец и поддерживает старика до последнего, независимо от того, насколько сильно тот спятил. Но, Эрл, что вы сказали бы, если бы я не был боссом? Валяйте, Эрл, скажите этим ребятишкам правду.

— Хорошо, сэр, — ответил Эрл, — раз вы так хотите, я скажу. Меня немного тревожит то, что придется носить пушки на предохранителе. Возможно, что возня с ним помешает быстро выстрелить, а я знаю по островам, что очень часто бывают такие случаи, когда приходится очень быстро стрелять, чтобы не умереть. В бою никакое оружие не держат на предохранителе. Может просто не хватить времени, чтобы его снять.

— Очень полезное замечание, Эрл. И все остальные вопросы тоже были очень полезными. Поэтому мы с вами сейчас перейдем к другим занятиям. Вы должны понять, какая разница между тем, что работает по-настоящему хорошо, и тем, что работает хуже. Давайте вернемся в помещение.

Группа толпой двинулась к зданию, предназначенному для демонтажа взрывных устройств, где была устроена классная комната. Там у стены стояла картонная почтовая коробка размером примерно два на два фута, старательно упакованная в плотную бумагу и залепленная ярлыками. Взглянув на ярлык, Эрл увидел, что посылка пришла из какой-то конторы «Гриффин и Хоув», находившейся в Нью-Йорке. Порывшись в памяти, он попытался определить, откуда ему знакомо это название, но так и не вспомнил, хотя ощущение, будто он где-то его встречал, не проходило.

— Так, ребята, кто-нибудь вдвоем поставьте-ка эту штуку на стол, — распорядился Ди-Эй.

Двое молодых полицейских поспешно повиновались. По тому, что они поднимали коробку с заметным напряжением, нетрудно было понять, что в ней содержится изрядное количество стали.

— Эрл, откройте, пожалуйста, коробку.

Эрл вынул перочинный нож и разрезал упаковочную бумагу и картонные стенки с трех сторон. Подняв крышку, он увидел внутри несколько небольших — приблизительно восемь на шесть дюймов — коробок с надписями «„Кольт“, Хартфорд, Коннектикут», эмблемой «Кольта», изображающей жеребенка, приподнявшегося на дыбы, и еще одной надписью: «Модель, утвержденная национальным правительством».

— Я изрядное количество лет проработал на «Кольт», и поэтому мне удалось договориться с ними об этом оружии. Его переправили мне через фирму «Гриффин и Хоув», это известные нью-йоркские торговцы оружием. Эрл, выньте один, пожалуйста, и покажите его всем.

Эрл извлек одну коробку и сорвал с нее крышку. Внутри лежал отливавший глянцевой чернотой «кольт» правительственной модели, но Эрл сразу обратил внимание на то, что боковина картонной коробки в одном месте заметно выпирала, как будто лежавший в ней предмет был больше того, для которого предназначалась коробка. Он достал пистолет.

— Ну, и что там у вас? — спросил Ди-Эй. — Объясните им, Эрл.

— Прицел заметно крупнее, — не задумываясь, сказал Эрл.

Действительно, вместо регулируемой прицельной рамки здесь стоял более крупный фиксированный прицел — широкая полоса с прорезанным точно по центру углублением, а на конце дула вместо маленького, похожего на узелок выступа торчало большое квадратное широкое лезвие.

— Нестандартная задняя часть. Мушка системы «Патридж». Что еще, Эрл?

Эрл взял пистолет за рукоять, ухватился поудобнее, и большой палец самым естественным образом уперся в предохранитель, который тоже оказался заметно больше и представлял собой рычажок, дополнительно увеличенный приваренной пластинкой. Подушечка большого пальца удобно легла на предохранитель, и было ясно, что не попасть на него нельзя даже в самой большой спешке.

— Теперь продемонстрируйте выстрел, — сказал старик. Эрл послушно повернулся в безопасном направлении, взвел курок и отпустил предохранитель. Когда он нажал на него, большой палец ощутил сопротивление никак не больше двух унций, а затем рычажок с четким щелчком сдвинулся. Эрл нажал на спусковой крючок, который сработал под усилием в четыре фунта — ровно и плавно.

— Это боевой пистолет, — пояснил старик. — Лучший из всего, что у них есть. Совершенно безопасный при ношении во взведенном состоянии на предохранителе. Рама так обработана и отполирована, что все движется легко, как язычок котенка, лакающего молоко. Спусковой механизм имеет четко фиксированный ход крючка. Семизарядный, перезарядка занимает две секунды, а то и меньше. Патроны сорок пятого калибра с остроконечными пулями обладают самой большой останавливающей способностью, если, конечно, вы не решите перейти на «магнум» калибра 0,357 дюйма, обращению с которым вам придется учиться года два в лучшем случае. И наконец, самое короткое в мире, безошибочно выверенное движение спускового механизма. Джентльмены, это оружие, которое вы будете носить с собой, оружие, из которого вы будете стрелять, это оружие, с которым вы будете жить. Это оружие, которое вы будете чистить два раза в день. Это оружие, с которым вы выиграете все ваши поединки, если будете хорошо за ним ухаживать. Должен сказать вам, что оно изобретено гением. Не мной, ни в коем разе. Нет, это именно то, что Младенец сделал со своим сорок пятым. Он был убийцей и, как утверждали некоторые, даже сумасшедшим, но он соображал по части оружия лучше любого другого человека на земле, не исключая, пожалуй, и самого старого Джона Браунинга.

* * *

Вынуть, целься, огонь.

Вынуть, целься, огонь.

Хват двумя руками, предохранитель сдвигается нажимом большого пааьца в тот самый момент, когда пальцы второй руки охватывают первую руку, сжимающую рукоять, и надвигают мушку на цель.

— Вам совсем не нужно точно совмещать все три точки прицела, — объяснял старик. — Вам нужно одно: мгновенно сориентироваться. Вы должны знать, что оружие направлено в нужную сторону, вы не должны тратить время на совмещение мушки с прорезью прицельной рамки. Вы ориентируетесь по мушке. Видите, что мушка совместилась с целью, и стреляете.

Вынуть, целься, огонь.

Вынуть, целься, огонь.

Эрл немало удивился тому, насколько хорошо все стало получаться, как только он обрел некоторый навык. Немало помогало то, что у него и впрямь были очень сильные и быстрые руки, зато вся его огромная практика яростной боевой стрельбы и спокойной учебной стрельбы по мишеням теперь не значила почти ничего. Впрочем, у него, несомненно, имелась некоторая толика того дарования, которым был так щедро облагодетельствован Ди-Эй: пистолет моментально вылетал из кобуры, дуло устремлялось к цели и — БАНГ! — пуля почти всегда оставляла пробоину в центре мишени.

— Забудьте о голове, забудьте о сердце, — поучал старик. — Цельтесь в самое широкое место и палите до тех пор, пока враг не упадет. Стреляйте в центр. Точно в середину. Если он не хочет валиться и все еще идет на вас, стреляйте в таз, перебейте тазовые кости. Это поставит его на место. Чтобы свалить с ног некоторых из этих громил, требуется чуть не коробка патронов. Именно поэтому вы должны стрелять быстро, метко и много. Обычно тот, кто выпустит больше пуль, уходит с места перестрелки на своих ногах.

Ди-Эй наблюдал за своей командой прищуренными глазами, и его взгляд был настолько пристальным, что не упускал ни одной мелочи. Этот мальчик, тот мальчик, снова этот, и снова он же: небольшие недостатки в технике, слишком резкие движения, недостаток концентрации, палец неудобно лежит на спусковом крючке, так и норовит дернуться или, что хуже всего, заметна неспособность полностью погрузиться в скучную работу бесчисленного повторения движений, которая одна может вбить эти идеи в умы. Но Ди-Эй был терпелив, добр и никогда не раздражался.

— Шорт, должен отметить, что у вас очень хорошо получается и достаточно быстро, — похвалил он молодого парня из Пенсильвании, который действительно очень быстро учился и был лучшим из всех.

Шорт и впрямь двигался быстро. Не так быстро, как Эрл или сам Ди-Эй (через некоторое время старик полностью уверился в том, что никто не может двигаться быстрее, чем Эрл), но быстро. Паренек уловил верное движение с первого раза и с тех пор так и выполнял его правильно.

Хендерсон из Оклахомы был куда более неловким. Высокий и белокурый, со слишком длинными руками и чересчур большими кистями, он словно путался в собственных конечностях и совершал лишние движения. Он не имел тех способностей, которыми обладал Шорт и еще некоторые из курсантов. Но боже, как же он работал! Он вставал раньше всех и практиковался в имитации выстрелов, а после занятий уделял этому упражнению еще немало времени.

— Вы настоящий труженик, сынок, — похвалил его Ди-Эй.

— Да, сэр, — согласился Хендерсон. — Мои старики сумели меня этому научить.

Он сражался против воображаемых преступников до тех пор, пока на его пальцах не появлялись кровавые мозоли.

* * *

— А вот это, — сказал Эрл через несколько дней — отличная штука.

Он держал в руках автомат «томпсон» сорок пятого калибра, модель 1928 года, с отлично обработанным деревянным цевьем, компенсатором, вертикальной рукояткой и идеально регулируемым прицелом системы «Лайман».

Еще пять новеньких, лоснящихся от масла экземпляров такого же оружия лежали перед ним на столе.

— Мистер Ди-Эй немало поработал в Мэне, поэтому на всех этих пушках стоит клеймо «Полиция штата Мэн». Это будет нашим главным наступательным оружием, не столько из-за его огневой мощи, сколько ради психологического эффекта, который оказывает его использование. Когда ты очутишься рядом с таким оружием со стороны дула, возникает мысль, что, пожалуй, хватит воевать. Правда, это не слишком-то помогало, когда мы имели дело с японцами, но должно сработать в отношении горцев из Хот-Спрингса.

Курсанты впились взглядами в оружие, которое сержант держал перед собой на вытянутых руках.

— Это полностью автоматическое оружие с полусвободным затвором. Понятие «полусвободный» очень важно, оно означает, что оружие может стрелять только с отведенным назад затвором. Если забыл взвести затвор, считай, что тебе сильно не повезло. Если не приставишь магазина, он не будет стрелять, разве что ты станешь собственными ручками вкладывать патрон в патронник, а потом взводить затвор. Правда, я никогда не слышал, чтобы хоть кто-нибудь это делал, но моя теория говорит, что, если существует хоть какая-то возможность что-то испортить, всегда найдется новичок, который сумеет это сделать, как бы ему ни было трудно. Никогда не досылайте патрон в патронник, потому что любой будет уверен, что он пуст, и именно таким образом случаются несчастные случаи при обучении. У вас будет множество возможностей пролить кровь в Хот-Спрингсе, так что совершенно ни к чему делать это здесь. Сегодня вечером я научу вас разбирать автомат, чистить его и собирать. Вы будете разбирать, чистить и собирать оружие каждый раз, когда будете им пользоваться, и причина для этого та же самая, которую я вам уже называл: хорошо ухаживайте за оружием, и оно отблагодарит вас. Теперь, кто из вас знает, как стрелять из этого оружия?

Поднялось несколько рук, принадлежавших в основном более старшим курсантам, пришедшим в группу из полицейских агентств своих штатов.

Френчи тоже поднял руку.

— Френчи Шорт, ты тоже? Что ж, молодой человек, выйди сюда. Где ты научился стрелять из «томми»?

Френчи встал с места и подошел к сержанту.

— Моя мать была знакома с шефом полиции нашего города. Она устроила так, что мне на пятнадцатый день рождения дали пострелять из всех видов оружия.

— Вот это подарок на день рождения. Будь я проклят, это дорогого стоит. Раз так, Френчи, давай покажи ребятам, как это делается.

Френчи вышел на линию огня, приставил коробчатый магазин, вскинул оружие и подался корпусом вперед.

В двадцати пяти ярдах красовалась силуэтная полицейская мишень в виде мужчины, который стоял в полный рост, положив руку на бедро.

— Приготовились, парни! — скомандовал Эрл.

Френчи переступил с ноги на ногу и нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло. Он вспомнил о затворе и потянул за рукоять — послышался глухой щелчок хорошо смазанного металла, — снова встал в позу для стрельбы и нажал на спуск. И опять безрезультатно.

— Дерьмо! — пробормотал он.

— Предохранитель, — напомнил Эрл.

Френчи наугад сдвинул какой-то рычажок.

Снова вскинул автомат к плечу.

Прозвучал одиночный выстрел. Магазин упал на землю.

— Дерьмо!

— Теперь послушайте меня. Френчи решил, что он уже все знает. Он не стал ждать, пока научится. Он был уверен, что знает, и хотел похвастаться. На этой работе нет места хвастовству, потому что хвастовство наверняка погубит вас. Поняли? Здесь командная работа, а не «Эй, посмотрите, какой я молодец!». А также, — Эрл подмигнул Френчи, — когда приставляешь магазин, нужно хорошенько шлепнуть его по дну, чтобы убедиться, что замок защелкнулся. Иногда он не запирается полностью, но пружина держит магазин на месте, а тебе кажется, что, мол, все, полный бибоп[22]. На самом деле никакого бибопа нет, а есть только боп — один-единственный боп. Френчи не знал, что магазин у него в автомате держится на не очень-то честном слове. Ну, и что он теперь скажет Младенцу Нельсону, который бежит на него с обрезом? Нужно сильно хлопнуть по магазину снизу и услышать, как замок защелкнется.

Эрл вставил магазин в гнездо, сильно хлопнул по нему снизу ладонью, отжал рукоять затвора, выпрямился и приложил приклад к плечу.

— Теперь, ребята, заткните уши, но широко откройте глаза. Я буду стрелять трассирующими, чтобы вы могли проследить полет пуль.

Он нагнул голову, приняв классическую стрелковую стойку, рекомендуемую ФБР, и выпустил сразу полмагазина. Не обращая внимания на застарелую боль в левом запястье, он очень крепко стиснул цевье, не позволяя дулу смещаться, куда ему захочется. В этом была вся штука. Оружие дергалось, затвор скакал взад-вперед, пустые гильзы градом летели вбок, дуло норовило уползти в сторону под действием вспышек огня, выброса пороховых газов и, конечно, огня трассеров. Грохот, с которым пули летели в сторону мишени, сливался в один оглушительный рев. Со среза дула срывалось такое яркое пламя, что отдельных вспышек, конечно же, нельзя было разглядеть, зато огненные струи, бившие из хвостовой части пули, были хорошо видны. Они вспыхивали на невообразимо короткие доли секунды, обозначая траекторию полета каждой пули. Они как бы были и в то же время не существовали, иллюзорные светящиеся полосы, похожие своим бело-голубоватым светом на электрические разряды, более прямые, чем можно было бы нарисовать по самой лучшей линейке, тянувшиеся без единого отклонения от дульного среза к мишени. Пули Эрла моментально проделали в центре силуэта, стоявшего в двадцати пяти ярдах, отверстие с неровными краями.

— Что, впечатляет? А теперь скажу вам, что все это совершенно неправильно. Никогда не стреляйте очередями длиннее, чем по три патрона. В кино все время строчат точно так же, как я сейчас, но дело в том, что у них прямо за камерами сидит толпа всяких помощников с горой таких вот «томми», и они готовы в любой момент прибежать и перезарядить пушку, когда камеры остановятся и звезда усядется выкурить свой «кэмел». Вам придется весь свой боезапас таскать самим, и никому из вас, конечно же, не захочется просадить его впустую. Если только ты не гений, каждый чертов выстрел после третьего пойдет в молоко. Так уж получилось, что я гений. Возможно, Френчи тоже. А вот все остальные, кажется, нет. Теперь смотрите, как мы должны стрелять.

Он снова повернулся к мишени, вскинул оружие к плечу и выпустил три коротких очереди по три патрона. Каждая очередь угодила в голову мишени, каждую сопровождал огненный шлейф. А от головы мишени не осталось почти ничего, только разлохмаченный картон.

На протяжении нескольких дней они с утра упражнялись с пистолетами, а ближе к вечеру — с автоматами. Они упорно трудились, некоторые овладевали оружием быстрее, чем другие, но к концу каждый достиг определенных успехов. Благодаря использованию трассирующих пуль — старому приему, который в ФБР давно уже применяли для обучения своих агентов, — было значительно легче замечать ошибки и вовремя указывать стрелку, что дуло его автомата ушло в сторону и пули ложатся не туда, куда нужно. Но Эрл сразу предупредил, что трассирующие пули можно использовать только при обучении, но никогда в бою, потому что, во-первых, они сразу выдают положение стрелка, а во-вторых, пылающий состав при попадании пули в сухое дерево, скажем в старый дом, или в сено, сухую листву или мусор почти наверняка вызовет пожар. На таких островах, как Иво, подобная проблема не вставала, зато в городе вроде Хот-Спрингса, где большинство казино находилось в старых деревянных зданиях, об этом необходимо было помнить.

На пятый день Эрл показал курсантам автоматическую винтовку «браунинг».

— Это оружие можно смело назвать смертью для японцев. Оно стреляет большими стандартными правительственными пулями тридцатого калибра, несущимися со скоростью около двух тысяч трехсот футов в секунду, и они пробивают все, во что попадают. Если надо достать парня, стоящего за мягким прикрытием, пуля пробьет защиту и попадет в него. Против автомобилей или легких грузовиков не выдумано ничего лучшего. Магазин на двадцать патронов, дальность прицельной стрельбы тысяча ярдов, отвод газов из канала ствола с запиранием, удобно в переноске, но весит весьма изрядно — около шестнадцати фунтов. Они идут в комплекте с сошками, но сошки сразу же выбрасывают. Здесь сошек уже нет. Каждый взвод морской пехоты или простой пехоты имел хотя бы одну такую винтовку, они составляли основу огня, прикрывавшего все маневры отряда, и использовались для подавления стрельбы противника с дальнего расстояния. Мы будем использовать это оружие очень ограниченно. Оно может пробить три стены и убить человека, который в своей квартире идет в ванную. Но вы должны уметь владеть им хотя бы на тот случай, если мы нарвемся на действительно отчаянных парней, сидящих в надежном укрытии и намеренных биться до последнего. Вот тогда-то и нужна БАР. Это оружие не годится для Джона Уэйна. Из него нельзя поливать очередями во все стороны, как в кино. Оно для этого слишком мощно.

Однако для молодежи оказалось гораздо проще стрелять из БАР, чем из «томми», потому что винтовки были заметно тяжелее и лучше гасили отдачу, а также потому, что длинные стандартные патроны тридцатого калибра намного легче заряжать в магазин, чем короткие для «томпсона». Курсанты стреляли с расстояния в сто ярдов и быстро научились кучно всаживать пять пуль подряд в центр силуэтной мишени.

Половина времени была потрачена на оружие, которое следовало знать, хотя и не предполагалось использовать: дробовики «Винчестер-97» и карабины «М-1». А потом наступил выходной, и большинство учащихся отправились в Тексаркану, чтобы посмотреть кино или развлечься еще каким-нибудь образом. А Эрл и Ди-Эй составляли график. Все знали, что должно было последовать потом.

Настоящая потеха.

10

Оуни никогда не устраивал встреч в одном месте два раза. Это была привычка, оставшаяся со старых времен. Нельзя действовать шаблонно, потому что шаблон очень быстро погубит тебя. Если тебе удалось выжить после охоты, которую вел на тебя Колл Бешеный Пес, ты не мог не овладеть элементарными навыками выживания, остающимися на всю жизнь.

Таким образом, когда Оуни созывал совещание, большинство Грамли высшего ранга: главных менеджеров казино, главных букмекеров, менеджера телефонной и телеграфной связи, адвоката Ф. Гарри Херста — в общем, всех тех людей, которые управляли другими людьми, которые, в свою очередь, управляли бесчисленным количеством рядовых агентов и так далее, и так далее, приходилось разыскивать по всему городу.

Никто не знал заранее, когда последует вызов и куда придется направляться. Так что сегодняшний сбор был обычен в том смысле, что он был не более необычен, чем любой другой сбор. Оуни назначил встречу в водолечебнице «Фордайс» на Сентрал-авеню. Ради этого случая заведение временно закрыли для посетителей.

Все были голые и сидели, завернувшись в простыни, под многоцветной витражной стеклянной крышей, разукрашенной цветочным орнаментом. При известной фантазии можно было подумать, что собравшиеся расселись в цветах. Дело происходило днем, как и подобает бизнесу. Сквозь стеклянный потолок лился солнечный свет, окрашенный в сине-лиловый цвет. Все искупались в воде, которую природа нагрела до 60 градусов, пока каждый не почувствовал себя распаренным, как вываренный изюм. Затем все прошли через игольчатый душ, промывший поры. Теперь они сидели в парной и походили бы на облаченных в тоги римских сенаторов, если бы не плавающие по помещению клубы пара. Снаружи патрулировали Грамли, чтобы исключить самую возможность того, что поблизости окажутся какие-нибудь шпионы или случайные зрители. В женскую половину водолечебницы направили нескольких девочек Грамли, которые должны были удостовериться, что никакие леди не сделали попытки спрятаться там.

Встреча проходила в деловой обстановке, и Оуни здесь вовсе не был тем космополитом, тем любезным хозяином, с величайшим тактом принимавшим важных гостей из других мест, говоря со светским британским акцентом, которому был обязан актерскими способностями, а отнюдь не врожденной памяти. В своем собственном святилище, где его власть была абсолютной и престиж непререкаемым, Оуни разговаривал в манере манхэттенского Ист-Сайда, где прожил с тринадцати до сорока трех лет.

— Ничего, — повторил он, разжевывая незажженную сигару, великолепную «гавану». — Только время профукали!

— Ни даже самого поганого хвостика, — подтвердил Флем Грамли, ставший старшим Грамли после того, как Папаша Грамли месяц назад забузил и ушел на покой, заявив, что устал и с него хватит. Флем, закаленный в бутлегерских войнах двадцатых годов, говорил на арканзасском диалекте, да к тому же с таким сильным сельским акцентом, что для того, чтобы понимать его, требовался не один год знакомства. — Мы прочесали весь город от сих до сих и обратно. Эти проклятые фраера смылись, как ветром сдуло. Чертова Богом проклятая штука, будь она проклята.

Оуни впился зубами в сигару, так что чуть не откусил от нее кусок.

— Только, — добавил Флем, чуть помолчав, — малость попозже братан Слайдел, тот, пацан Уилла Слайдела, а не Джада, не Боба, не...

— Да, да, — сказал Оуни, чтобы остановить перечисление всех, кто мог и кто не мог быть отцом Слайдела Грамли.

— А, ну да, сэр, так вот этот Слайдел, он чего сделал? Он проверил один мотель за Уошито. Называется «Лучший туристский». И ему сдалося, что какие-то фраера там подсняли нумерки на недельку. Один старый, такой навроде грустный. А второй с ним помладшее, и такой навроде сильно крутой, такое вот дело, значица.

— Получается, что их было двое? — заметил Оуни.

— Угу, сэр, очинно может быть. Менеджер говорит, что они куда-то свалили середь недели. И так и не приперлись до хаты. Уиллов Слайдел взял ключ, проверил обе комнатенки. Ничего хошь малёк полезного. Токмо нижнее белье, зубные щетки, да порошок, да газета из Литл-Рока. Ни оружия, ничего вообще толкового. Эти парни катаются налегке, хоша они те, кого мы ищем, хоша не они.

— Мне плевать на все это дерьмо, — громче, чем надо бы, заявил Оуни. — Если бы эти говнюки были ни при чем, они, мать их, не стали бы бросать в мотеле свои подштанники. Они могли свалить из города, но не до проверки. Эти парни, они знали, что я буду их искать. Этот чертов ковбой, попортивший ребра Сигелу, он знал меня. Он посмотрел на меня и сказал... — И здесь Оуни довольно похоже повторил убийственно язвительную реплику Эрла: — «Может быть, вы или кто-то из ваших парней хочет помериться со мною силами, мистер Мэддокс? Прошу». Этот раздолбай знал меня. Откуда он меня знает? Я его не знаю. Откуда, черт вас возьми, он меня знает?

Оуни вгляделся в плававшие по комнате клубы пара, как будто надеялся разыскать в них решение и этой новой проблемы, и всех остальных. У парня с вокзала были самые лучшие руки, какие ему когда-либо приходилось видеть.

— Этот долбаный тип, у него есть удар. Я не один год содержал боксеров. Просто здоровый болван не мог так ударить. Я-то знаю, что такое бокс, так вот, этот парень был нокауте ром!

— Это могли быть нью-йоркские парни? Или чикагские парни?

— Чикагские парни могли быть, — согласился Оуни. — Багси происходит из Нью-Йорка, и я уверен, что его там каждая собака знает. Если бы они были из Нью-Йорка, я знал бы о них. Нет, но как же он врезал этому еврею!

— Может, копы? — решил поумничать кто-то.

— Вы проверяли полицейских? — спросил Оуни Флема Грамли.

— Ага, сэр, а как же. Шеф говорит, что это не был никто из егойных парней. И никаких новых он не нанимал. Он звонил в Литл-Рок своему другу из ФБР, так тот говорит, что это никакие не федеральные типы. И не из акцизного департамента или еще какого-нибудь дерьма в этом роде. Вы уж поверьте мне, я этих акцизников знаю от и до, так вот, эти фраера никакие не налоговики. Ни один акцизник не сумеет так врезать.

— А может, они работают на нового окружного прокурора? — спросил кто-то. — Рядом с Беккером у нас нет никаких источников.

Флем ответил, не задумываясь:

— Этот мальчишка так напугался, когда Руфус бросил ему на лужайку дохлую собаку, что его с тех пор даже в городе не видно. Он даже в своем офисе почти не бывает!

Ответом ему был дружный смех.

И с этим вопросом покончили. Было много и других важных дел, касавшихся старого бизнеса: новая китайская прачечная около Оуклона задерживала платежи, и ее хозяевам нужно было объяснить, что следует соблюдать аккуратность; пивоваренный завод «Джакс» из Нового Орлеана поставил слишком много пива, но Грамли убедил водителя грузовика не сообщать об этом; колесо рулетки в «Подкове» заедало, что позволяло с немалым успехом угадывать выигрышные поля, его можно было отремонтировать, но лучше бы заменить стол целиком; начинался сезон скачек в Хайалиа, и Оуни предстояло решить вопрос о том, чтобы добавить в центральную контору одного-двух человек, поскольку во время сезона в Хайалиа сведения оттуда передавали так часто, что провода, казалось, начинали дымиться от перегрузки.

Но после окончания совещания менеджер «Золотого солнца», заведения, расположенного около оуклонского ипподрома, отвел Оуни в сторону.

— Оуни, я кое-что слышат.

— И что же, Джок?

— Может быть, это и ничего не значит, но вы в любом случае должны об этом знать.

— Ну так валяйте.

— Мой шурин из Лос-Анджелеса частенько открывает заведение во внеурочный час для Микки Коэна. Так уж случилось, что он служил в игорном доме на пароходе, который они держали за пределами двенадцатимильной зоны.

— И что?

— Так вот, после того как пароход прикрыли, дела у них стали паршивыми. Но Микки сказал моему шурину, что скоро наступят хорошие времена.

Оуни слушал внимательно. Микки Коэн был правой рукой Багси.

— Но что же это значит?

— Он говорит, что скоро найдется много работы для всех настоящих профессионалов игорных столов.

— То есть? Багси намерен попытаться получить этот пароход обратно?

— Нет, Оуни. Задумка куда крупнее. Похоже, что он купил большой кусок пустыни возле границы Невады. Азартная игра в Неваде не запрещена. Туда никто не ездит, но там это вполне законное дело.

— Я все еще не...

— У него большой план. Он собирается выстроить город. Большой город. У него есть сколько-то там нью-йоркских денег, которые он в это вложит. Считается, что этот план совершенно секретный. В общем, он собирается выстроить в пустыне город, где будет идти игра на деньги. Он собирается выстроить Хот-Спрингс в пустыне. Лично я думаю, что это дерьмо. Кому нужно переться в гребаную пустыню, чтобы проигрывать там свои денежки?

Однако Оуни уже понял смысл визита Багси и увидел в нем серьезную угрозу своему будущему. Значит, Багси затеял свою собственную игру. Но Хот-Спрингс мог быть только один. Он мог находиться либо здесь, в Арканзасе, где был создан и где, по всем понятиям, было его место, или в гребаной невадской пустыне, куда эта жидовская рожа Багси вознамерился его перенести.

В двух местах он существовать не мог.

Кому-то предстояло умереть.

11

Ди-Эй все продумал очень тщательно. Он разбил всю команду на огневые группы по два человека и сформировал два отделения, в каждое из которых входили по три таких группы. Одно предназначалось для проникновения с парадного входа, а второе — с черного.

Теперь пришло время отрабатывать операции с разряженным оружием, но в остальном снаряжение было полным, включая тяжелые бронежилеты, которые все ненавидели лютой ненавистью.

Конечно, молодой Карло Хендерсон оказался в одной группе с еще более молодым Френчи Шортом, полным соображений, слишком важных для того, чтобы хранить их при себе. Эти соображения были одной из причин того, что никто другой не захотел работать на пару с Френчи.

— Посуди сам, — говорил Френчи, — с какой это стати я буду пользоваться дробовиками и карабинами? Это тебе не двадцатые годы. «Томпсоны» сделали для войны в окопах. Для стрельбы очередями. Попадаешь в помещение, поливаешь его очередью и...

— Да ведь тебе же все время твердят: не стреляй длинными очередями, — ответил рассудительный Карло. — Мистер Эрл прямо так и сказал: стреляйте по три выстрела.

— Что ты говоришь? Да ведь эти болваны просто свихнутся, если кто-нибудь начнет в них стрелять. Они разнесут в клочки все, что хоть немного движется. И превратят свои драгоценные казино в дома из швейцарского сыра.

— Ты бы лучше делал то, что тебе говорят.

— А-а, — протянул Френчи, — значит, ты тоже один из них? Тебе, наверно, нравится все это дерьмо. И этот громила, мистер Эрл, который шляется здесь с таким видом, будто он Бог, или Джон Уэйн, или кто-то еще в этом роде.

— Да он, по-моему, нормальный мужик. Я слышал, что на войне он был большим героем.

— Ну и что он с этого поимел? Строит из себя сержанта и готовится высаживать двери казино в арканзасской дыре, в Хот-Спрингсе. Дерьмо все это. Неужели он не мог нажить со своей медали ничего большего, чем это?

— А ты-то что здесь делаешь, если все это такое дерьмо?

— Э-э-э...

— Ну?

— Ты никому не скажешь?

— Конечно, нет. Ты мой напарник. Я должен прикрывать тебя.

— Меня вышибли из Принстона. Дружище, у моего старика аж задница покраснела от злости! Он судья, большая шишка, вот и пристроил меня в департамент полиции. Но чего я на самом деле хочу, это пробиться в ФБР. Однако без бумажки из колледжа — нет, сэр! Зато если я покажу себя хорошим копом...

— За что тебя выгнали?

— Это длинная история, — ответил Френчи; его взгляд вдруг сделался жестким, и глаза вспыхнули фанатичным огнем. — Это была совершенная туфта, можешь мне поверить. Меня обвинили в том, чего я вовсе не делал! Как бы там ни было, если мне удастся попасть в ФБР, то оттуда можно будет перебраться в БСС. Ты хоть знаешь, что это такое?

— И что?

— Что, что! Хендерсон, да ты еще тупее, чем кажешься. Это Бюро стратегических служб. Знаешь, дружище, там я был бы как раз на месте! Работа в разных странах, в чужеземных странах, а у меня настоящий талант к языкам и акцентам. Да все парни, которых собрали сюда, на чистом глазу верят, что я вылез из какого-то жабьего болота в Джорджии! А уж в БСС можно вдоволь повалять дурака. Во время войны они взрывали поезда, убивали нацистских генералов, перерезали провода и подслушивали разговоры дипломатов. Мой дядя занимался всеми этими делами.

— Ладно, — сказал Хендерсон, — но пока что лучше будет, если ты забудешь обо всем этом и сосредоточишься на том, что нам предстоит делать через несколько минут.

— Ладно, только я возьму «томпсон», договорились?

— Мне казалось, что тебе не нравится «томпсон».

— Я не говорил, что он мне не нравится. Я сказал, что им нужно пользоваться не так. Но я хочу ходить с «томпсоном».

— Вот и прекрасно. Я пойду первым.

— Нет, первым пойду я. Ты сам посуди, я намного быстрее, чем ты, я лучше стреляю, я ловчее, я умнее, я...

— Ты не можешь и идти первым, и нести автомат. Это против правил.

— Правила! — огрызнулся Френчи с таким видом, будто только и делал, что боролся с правилами. — Будь они прокляты, эти правила! Да подавись ты своими правилами!

* * *

В качестве учебного объекта выбрали строение 3-3-2, одну из множества пустых казарм, выстроенных в безжизненной техасской степи. Эта казарма ничем не отличалась от всех остальных: обычное неухоженное, чуть покосившееся здание из рассохшегося дерева, выкрашенное облупившейся желто-коричневой краской; несколько оставленных открытыми оконных рам, скрипя, раскачивались под ударами всепроникающего ветра.

Строение 3-3-2 было целью. Двенадцать полицейских заняли позиции в третьей от объекта казарме, провели рекогносцировку, изучили объект атаки и выработали план. Длинный, самый старший из всех — ему было уже двадцать шесть, — дорожный патрульный из Орегона, был назначен номинальным командиром операции и вел себя рассудительно и даже мудро, отлично понимая, что простота действий наполовину обеспечивает успех. Он был уверен, что все пройдет легко, если, конечно, все будут действовать по плану и поддерживать друг друга.

Однако почти сразу же ему начал мешать Френчи. Френчи все знал лучше всех. Френчи все рассчитал. Френчи, обаятельный, разговорчивый, своенравный, продолжал утверждать:

— Я лучше всех стреляю и поэтому должен идти впереди. В самом деле, почему лучшему стрелку не позволяют идти первым?

— Шорт, а ты не хочешь дать попробовать кому-нибудь другому?

— Я просто говорю, что правильнее всего использовать лучших людей впереди. Я очень хорошо стреляю. Никто не может стрелять так, как я. Разве я не прав? Если я не прав, поправьте меня. А раз так, я должен входить первым.

У него совсем не было совести, и на все доводы он просто плевал. В конце концов, чтобы отвязаться от него и продолжить работу над планом, Длинный дал Френчи добро на то, чтобы он, в паре со своим партнером, пошел передовым в группе, штурмующей задний вход.

Затем он разъяснил остальным их обязанности, и курсанты поверх пиджаков облачились в жилеты с вшитыми тяжелыми пластинами брони и нахлобучили шляпы. Все расселись в три автомобиля — два старых черных «форда» дорожного патруля и «де сото», который некогда принадлежал пограничной охране штата по борьбе с перевозчиками спиртного — покатили по пустынным улочкам казарменного городка к вскоре с разных сторон подъехали к строению 3-3-2.

Длинный посмотрел на часы.

— Всем группам, — скомандовал он в микрофон карманной рации. — Начать развертывание!

Автомобили остановились. Люди высыпали наружу. Один сразу же споткнулся и упал, ткнувшись дулом автомата в суглинок техасской степи и забив компенсатор сухой землей. Второй умудрился на бегу удариться коленом о нижнюю кромку своего бронежилета — о толстенную пуленепробиваемую стальную пластину — и упал, скорчившись от боли; он выбыл из операции с самого начала.

Но Френчи, первым выскочивший из заднего автомобиля, успел и к двери подбежать первым. Он держал наперевес автомат. Карло, не такой ловкий и хуже приноровившийся к броне, замешкался позади.

Френчи пнул дверь.

Она даже не пошевелилась.

— Дерьмо! — разозлился он.

— Черт возьми, ведь ты же по плану должен дождаться меня! — сказал Карло, подбежав к двери с остальными четырьмя членами их группы.

— Гребаная дверь забита.

Френчи пнул ее снова, без всякого результата.

— Мы должны...

Но Френчи не мог ждать. Он стянул через голову свой тяжеленный бронежилет, разбил стекло в окне, головой вперед нырнул в темноту, очень удачно упал и сразу же вскочил на ноги.

— Служба окружного прокурора, — заорал он во весь голос — Это облава! Руки вверх!

— Подожди меня, черт возьми! — тщетно взывал несчастный Хендерсон, все еще остававшийся по ту сторону двери.

Френчи услышал, как отставшие колотили в дверь. Впрочем, ему даже не пришло в голову отпереть ее. Он не собирался никого ждать и потому бегом бросился по длинному коридору в дразнящую своей неизвестностью темноту. Тело, освободившееся от двадцати фунтов брони, казалось очень легким. Коридор вывел в более просторное помещение, и Шорт мгновенно навел свой незаряженный автомат на какие-то угрожающе громоздкие тени, которые, как он понял через секунду, были всего лишь старыми столами и стульями. А в следующий момент помещение заполнилось дымом. Дымовое облако сразу разошлось, полностью дезориентировав его. Шорт закашлялся, побежал дальше — все еще в полном одиночестве — и оказался в более свободном месте, где дым был не таким густым. Все предметы, которые были вокруг, казались ему сломанными. Затем он увидел перед собой контуры, напоминавшие человеческие фигуры. Ни о чем не думая, он опустился на колено, привычным движением навел на них мушку «томми» и нажал на спуск. Затвор громко лязгнул.

Он передернул затвор, понимая, что в реальной обстановке его действия означали бы, что он убил несколько человек, и внезапно прямо перед ним появилась еще одна фигура.

Ба-бах! Он выстрелил снова и в следующую секунду узнал изумленное лицо Карло Хендерсона, которого только что «убил». Он метнулся налево, в сторону лестничной клетки, пинком распахнул дверь и выбежал.

— Шорт!

Он обернулся. Позади стоял Эрл, нацелив свой пистолет сорок пятого калибра прямо ему в лицо. Громко клацнул спусковой крючок.

— Прими мои поздравления, Шорт, — сказал Эрл. — Ты только что убил трех человек из своей команды, убил своего напарника и погиб сам. А теперь подумай о том, что ты мог бы натворить еще, если бы добрался до второго этажа!

* * *

Ди-Эй собрал курсантов прямо на грунтовой дороге, проходившей перед строением 3-3-2. Он предложил им освободиться от бронежилетов, положить оружие, снять шляпы и пиджаки, слегка распустить галстуки, а курящим разрешил курить. День по обыкновению выдался жарким, и у большинства молодых полицейских одежда промокла от пота. Вид у всех был довольно печальный и удрученный.

— Что ж, друзья, — начат Паркер, — если бы я сказал, что вы хорошо поработали, это означало бы беззастенчивую ложь. Если быть до конца честным, то толпа голодных енотов, запертых в подвале с десятью фунтами сырого мяса, пожалуй, действовала бы более согласованно. По большей части то, что я видел, представляло собой ошибки, помноженные на ошибки, накладывающиеся на ошибки. Я не понимаю, что случилось с вашей системой взаимодействия. Команда переднего входа, по крайней мере, держалась вместе, но, к великому сожалению, ее перебила команда черного входа. В который уже раз повторяю вам: половина успеха заключается в том, что обе команды входят одновременно. Это принципиально важно. Вы должны появиться сразу с двух сторон и поразить находящихся внутри своей мощью. Они должны понять, что у них нет никаких шансов на победу и сопротивление бесполезно. Сознаюсь, что мы устроили вам несколько сюрпризов. Мистер Эрл бросил дымовую гранату, только чтобы сбить вас с толку. Я сказал бы, что ему это удалось в высшей степени. Кто-нибудь со мной не согласен? Черный ход был заперт. Хоть кому-нибудь пришло в голову посмотреть на притолоке? А ведь именно там и лежал ключ. Вместо этого команда тылового входа сразу же раскололась. Согласовывала ли она свои действия по рации со второй командой, у главного входа? Нет. Я сидел на втором этаже и контролировал радиосвязь. Вы не поддерживали связь, а когда связи нет, нужно ожидать самых неприятных сюрпризов. И наконец, друзья мои, ни в коем случае нельзя позволять себе слишком возбуждаться. Мы имеем неудачный опыт того, как один член команды отделился от остальных и повел себя чересчур агрессивно. Предполагалось, что он должен был находиться в группе прикрытия, а он вместо этого помчался вперед, открыл огонь по своей же второй группе, затем застрелил своего напарника, после чего выбежал на лестничную клетку, даже не подумав проконтролировать зону позади себя, и был без труда застрелен мистером Эрлом. Друзья, нужно научиться сохранять спокойствие. Если вы станете действовать под влиянием эмоций, то будете представлять опасность для своих же товарищей. Мы должны работать командой, помните об этом. Взаимодействие, связь, хорошее умение стрелять, контролируемая агрессивность, разумная тактика. Вот основа нашего искусства. Хотите что-нибудь добавить, Эрл?

— Только одно. Мне это знание дорого досталось. Бой получится таким, каким получится. Вы должны быть готовыми вступать в бой, идти туда, куда он вас приведет, и побеждать. Помните: всегда обманывайте противника, и всегда будете побеждать.

* * *

Стрельба и движение.

Это был самый необходимый элемент обучения и самый опасный.

— Я отложил это напоследок, — объяснил Ди-Эй, — потому что вы должны отработать навыки обращения с оружием и самодисциплину, прежде чем вам можно будет хотя бы подумать об этом. Это такая вещь, где вы, если оплошаете, наверняка убьете своего товарища или случайного прохожего.

Учебный курс, который лично разработал Ди-Эй, осваивался в бывшем административном корпусе (естественно, временном, как и все постройки этого городка), откуда осуществлялось управление всей округой в то время, когда здесь хранилось армейское имущество. Теперь здание было намечено к сносу и ждало лишь появления в бюджете необходимых денег. С ним можно было делать все, что угодно, и Ди-Эй разрешил стрелять по всем стенам, кроме переднего фасада. Это дало сектор обстрела в добрых 270 градусов.

— Вы проходите по помещениям командами по два человека, точно так же, как во время настоящего рейда. Идущий справа берет на себя цели, находящиеся справа. Тот, что слева, соответственно, левые. Короткие, контролируемые очереди. Помните: напарнику нужно верить, как самому себе. И, ради бога, держитесь вместе!

Это говорил Эрл. Ему надлежало идти по пятам за каждой парой и обеспечивать безопасность во время выполнения упражнения.

Пока очередная пара проходила по зданию, остальные курсанты ждали своей очереди. Изнутри доносились только быстрый стрекот «томми» и отрывистый лай пистолетов, говорившие о том, что команда расправляется со своими мишенями. Потом появлялись возбужденные, невредимые парни, и Эрл вызывал следующую пару.

Наконец настала очередь Карло и Френчи.

— Ладно, парни. Главное, не волнуйтесь. Шорт, сегодня ты намерен выполнять правила?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Так, у кого будет большая пушка?

Напарники не обсудили это заблаговременно и теперь лишь уставились друг на друга.

— Хендерсон, ты покрупнее. Поэтому возьмешь автомат. Шорт, ты чертовски ловок с пистолетом. Вот и будешь им пользоваться. Помните: соблюдайте скорость движения, внимательно следите за своими мишенями, не отходите от напарника. Постоянно знайте, где он находится, и в таком случае никто не пострадает.

— Понял, — заявил Френчи.

Два молодых офицера под наблюдением Эрла зарядили и поставили на предохранители свое оружие, а потом облачились в тяжелые бронежилеты.

— Так, — сказал он, — теперь держите дула на нужной высоте, идите плечом к плечу. Мы никуда не торопимся, мы внимательно смотрим по сторонам, чтобы не пропустить цели. Стреляете только по черным мишеням. По мишеням с белым крестом не стреляете. Они обозначают гражданских лиц. Хендерсон, помни: очереди по три выстрела в самый центр мишени. Ты, Шорт, контролируешь левую сторону, а ты, Хендерсон, правую. Держите оружие, не напрягаясь. Ладно, парни, я иду прямо за вами. Готовы?

Оба согласно кивнули.

— Давайте постараемся все сделать хорошо, — добавил Эрл.

Френчи пнул дверь, которая на сей раз легко распахнулась. Почти соприкасаясь плечами, они шли по длинному коридору. Через несколько шагов Эрл быстро щелкнул прикрепленным к стене выключателем, и перед полицейскими возникли две мишени. Френчи — его пистолет был очень, очень быстр! — всадил две пули в грудь своей. Долей секунды позже Хендерсон короткой экономной очередью проделал в правом силуэте дыру как раз там, где у человека находится сердце.

— Хорошо, отлично, — похвалил Эрл. — Теперь двигайтесь дальше, не мешайте друг другу, не останавливайтесь, чтобы полюбоваться собой, сохраняйте предельное внимание.

Они дошли до угла. Френчи отскочил к стене, его оружие, поддерживаемое треугольником рук, опирающимся на треугольник ног, грозно метнулось в поиске целей. Мгновением позже из-за угла выскочил Карло и опустился, приняв позу для стрельбы с колена. Перед ними были две мишени, и Эрл почти физически почувствовал, как мальчишки напряглись, наводя на них оружие; впрочем, они тут же расслабились, заметив, что мишени помечены белыми крестами.

— Все чисто, — пропел Френчи.

— У меня тоже, — отозвался его напарник.

— Хорошее решение, — сказал Эрл. — Идите дальше.

Пара двинулась дальше, к лестничной клетке.

— Помните прошлый раз? — спросил Эрл.

Это был намек. Френчи выскочил на площадку, оборачиваясь в прыжке к тому месту, которое не было видно из-за дверного проема, а Карло присел возле дальней стены, нацелив свой «томпсон» вверх по лестнице. Оба мгновенно увидели свои мишени. Пистолет Френчи рявкнул дважды, продырявив два силуэта с расстояния в два фута, а Карло выпустил семь или восемь коротких очередей и разнес в клочки два силуэта, возникшие на верхней лестничной площадке.

— Чисто.

— Чисто.

Пороховой дым заполнил небольшое помещение. Под ногами хрустели стреляные гильзы.

— Хорошая работа, — одобрил Эрл.

Френчи быстро вынул из пистолета полупустой магазин и вставил новый.

— Прекрасно, Шорт. Никто, кроме тебя, не додумался перезарядить, а некоторые даже побежали наверх с пустыми пистолетами. Хорошо мыслишь, сынок.

Френчи не мог сдержать довольной улыбки.

Команда, крадучись, двинулась вверх по лестнице.

Еще раз им пришлось отскочить к противоположным стенам, когда они поднялись наверх и перед ними возник еще один пустой коридор. Вдоль него по обеим сторонам тянулись ряды дверей.

— Теперь нужно очистить комнаты, — подсказал Эрл.

Пара врывалась в комнату за комнатой. Это оказалось напряженной работой: они распахивали двери, мгновенно просматривали комнаты и обнаруживали в них цели, которые следовало расстрелять, и цели, которые следовало пропустить. Огонь был быстрым и точным, и ни один из пары не ошибся ни разу. Ни один невинный не погиб, ни один плохой парень не уцелел.

В конце концов осталась одна комната, последняя.

Напарники переглянулись. Френчи кивнул, набрал полную грудь воздуха, пинком распахнул дверь, ворвался в комнату и повернул голову, глядя, нет ли цели слева. На один шаг сзади и чуть правее держался Карло, который увидел три силуэта, отделенных от входа столом, вскинул «томми» к плечу, поймал взглядом мушку и нажал на...

Френчи на мгновение обалдел, когда почувствовал, что вроде бы не должен никуда двигаться, но внезапно явившееся ощущение свободы и скорости сорвало его с места. Дело было в бронежилете: ремень лопнул, и жилет скособочился, мгновенно изменив распределение веса и лишив Шорта возможности управлять своим телом. Затем оборвался второй ремень, и жилет двумя отдельными частями свалился на пол, но Френчи уже успел потерять равновесие. Его кинуло вперед, а когда он переставил ноги, то они разъехались на некстати валявшихся по полу пустых гильзах.

Происходившее казалось ему совершенно нереальным. Время почти остановилось. Грохот «томпсона» сделался оглушительным и полностью вытеснил из действительности все остальное. Даже падая, Шорт чуял запах порохового дыма, ощущал исходивший из дула жар. Его качнуло в сторону выбивавшегося из дула огня, и он испытал моментальный приступ ужаса, точно осознав, что умрет, потому что в следующий миг пересечет ту линию, по которой летят пули, а Карло совершенно не ожидает подобного, и это будет концом.

«Вот дерьмо!» — успел подумать он, ныряя под струю пуль.

Однако неведомо каким образом он не попал под свинцовый град и упал на землю невредимым, хотя из глаз у него посыпались искры, а затем кто-то тяжело рухнул на него сверху, и он услышал голоса, показавшиеся ему приглушенными.

— Господи помилуй! — воскликнул Карло.

— Ты жив? — спросил Эрл.

Эрл лежал на полу в не очень естественной позе. Впрочем, он тут же вскочил на ноги.

— Ты живой? — повторил он. — Цел?

— Черт возьми все это! — пробормотал Карло.

— Шорт, ты ранен?

— Э-э... Нет, я... Что случилось?

— Я чуть не убил тебя, вот что случилось, — ответил Карло; его голос явственно дрожал. — Ты упал прямо мне на линию огня, я не успел убрать...

— Все хорошо, что хорошо кончается, — перебил его Эрл. — Ну-ка, успокойтесь!

— Что за чертовщина с тобой приключилась? Как ты там очутился?

— Жилет развалился, и я упал вперед, а ноги у меня разъехались на поганых гильзах.

— Ты везучий сукин сын, Шорт. Ты знаешь, что мистер Эрл отвернул ствол моего автомата в сторону, наверно, за одну десятую доли секунды до того, как тебя должно было прошить? Он подскочил, схватил автомат за ствол и оттолкнул его!

— Боже, — выдавил из себя Френчи, чувствуя, как на него нахлынула волна запоздалого страха.

— Ну так как, парни, с вами все в порядке? — спросил Эрл.

— Боже, — повторил Френчи и согнулся в приступе рвоты.

— Ничего страшного, такое часто бывает после пережитой опасности. А теперь соберитесь, и пошли отсюда.

— Вы спасли мне...

— Да, да, а заодно спас и самого себя от трех недель дурацкой писанины. Шевелитесь, парни, пора уже и отдохнуть. Нет никаких причин сходить с ума из-за всякой ерунды. Только одно, Шорт: в следующий раз проверь ремни. Возьми за правило проверять снаряжение всякий раз, когда отправляешься в рейд. Понял?

— Я никогда...

— Вот это «никогда», Шорт, и могло тебя прикончить.

Но, сказав это, он подмигнул, и Френчи почувствовал себя немного лучше.

* * *

Поблизости не было никакого офицерского клуба, куда Эрл и Ди-Эй могли бы пойти в этот вечер, и, возможно, это было даже хорошо, поскольку ни один, ни другой не пили. Но Ди-Эй пригласил Эрла на обед. Они отыскали в Тексаркане, около железнодорожной станции, заведение, где готовили барбекю, и заказали жареное мясо на ребрышках и много холодной коки.

Мясо было хорошим, в помещении было полутемно и прохладно, музыкальный автомат играл какой-то негритянский блюз, и скачущий ритм бибопа помог обоим отвлечься от текущих дел. Потом они довольно долго сидели и курили, допивая последнюю коку, но Эрл уже достаточно хорошо знал старого агента, чтобы понимать, что следует быть готовым к какой-то неожиданности. К тому же у него имелся и свой собственный сюрприз, который он намеревался рано или поздно преподнести Ди-Эй, и сегодняшний вечер подходил для этого ничуть не меньше, чем любое другое время.

— Ну, Эрл, вы проделали прекрасную работу. Я уверен, что вы лучший из всех сержантов, которые когда-либо были в Корпусе морской пехоты. Вы в немыслимо короткий срок смогли сделать из них какое-то подобие людей.

— Да, сэр, — ответил Эрл, — дела у мальчишек действительно идут неплохо. Жаль, что у нас нет еще парочки месяцев на подготовку. Но они серьезные, дисциплинированные молодые люди, они упорно трудятся, они прислушиваются к тому, что им говорят, и, возможно, они смогут справиться с делом.

— Кто вас беспокоит?

— О, ну, конечно же, этот Шорт. Есть в нем что-то такое, не позволяющее мне до конца поверить в него. Он хочет делать все как можно лучше, и это, при определенных обстоятельствах, может заставить его принять глубоко неверное решение. Спору нет, он быстро учится, и у него есть некоторый талант в обращении с пистолетом. Но все равно, пока не полетят пули, ни о ком нельзя сказать ничего определенного.

— Я согласен с вами насчет Шорта. Чуть ли не единственный янки во всей группе, а по разговору такой южанин, какого не найдешь от истока до самого устья Суони.

— Я тоже это заметил. Не могу даже предположить, откуда это в нем. Может быть, какая-то южная кровь?

— Ничего подобного. Он мне сказал, что у него талант усваивать диалекты. Может быть, он даже сам не замечает, как это у него получается.

— Может быть. Хотя лично я не встречал ничего подобного за все пятнадцать лет службы в морской пехоте.

— Я спрашиваю вас об этом потому, что получил некоторые новости.

— Я в этом не сомневался.

— Мистер Беккер очень волнуется. Его здорово донимают анонимными телефонными угрозами и тому подобными штуками, а жители города уже смеются: дескать, когда же он начнет хоть что-нибудь делать, а не просто сидеть у себя в офисе за закрытыми дверями и ни с кем не разговаривать. За его женой, куда бы она ни направилась, в открытую шляются по пятам парни Грамли. А ведь нас нанимали именно для того, чтобы покончить со всем этим. Нам пора двигаться, причем уже скоро. Как по-вашему, мы готовы?

— Если серьезно, то полностью готовым быть вообще нельзя. Но можно сказать, что мы готовы, при одном условии.

— Я думаю, что знаю, каково это условие, Эрл, — сказал старик, насупив брови.

— Как и моя жена. Она сказала, что таков уж мой характер.

— Она знает вас, Эрл. И я вас тоже знаю, хотя впервые увидел вас в лицо всего недели три тому назад. Вы, черт возьми, герой. И я никогда не смогу понять, каким образом вам удалось дожить до конца этой войны.

— Как бы там ни было, я должен быть там. Мальчишки привыкли ко мне, и им станет страшно, если меня не окажется рядом.

— Они преодолеют страх.

— Мистер Паркер, я должен быть там. Вы сами это знаете, и я знаю тоже. Им нужна твердая рука, а у вас будет слишком много дел с Беккером по подготовке рейдов, и кроме того, придется разбираться с полицией, а потом и с прессой.

— Эрл, если вы нарветесь на пулю, я себе никогда этого не прошу.

— А если один из этих юнцов нарвется на пулю, когда я буду сидеть где-нибудь за тридевять земель и попивать кока-колу, то я сам себя никогда не прощу.

— Да, вы твердый орешек для любого босса.

— Я знаю, что правильно и что неправильно. Плюс к тому, ни один из этих чертовых горцев с дробовиками со мной не справится.

— Эрл, нельзя недооценивать вашего врага. Вы должны были накрепко заучить это на войне. Оуни Мэддокс в Нью-Йорке был известен под кличкой Мокрушник. Согласно данным конторы нью-йоркского окружного прокурора, он в свое время убил более двадцати человек. А когда это дерьмо заварится, он пустит против нас бандитов, которые давно уже научились нажимать на спусковой крючок. Не надо ребячиться, Эрл. Это будут крутые парни. На это нужно настроиться.

— Значит, вы разрешаете мне идти с вами?

— Черт возьми! Да, Эрл, вы пойдете. Я вижу это так же ясно, как свой нос в зеркале во время бритья. Но я хочу, чтобы вы сначала поехали домой и поговорили с вашей женой. Слышите меня? Чтобы вы поговорили с нею, как мужчина. Чтобы она все знала. А вы скажете ей, что любите ее и что все будет прекрасно. И послушаете, как в животе у нее шевелится малыш. Вот, смотрите, здесь двадцать пять долларов. Пригласите ее на хороший обед в самый прекрасный ресторан Форт-Смита.

— В Форт-Смите нет прекрасных ресторанов.

— Тогда наймите повара.

— Да, сэр.

— А потом мы с вами встретимся во вторник в Хот-Спрингсе.

— Во вторник?

— Именно так, Эрл. Наше первое задание. В двадцать два ноль-ноль мы разнесем «Подкову». Во вторник ночью. Мы сразу зайдем с крупной карты.

12

Эрл вернулся домой в пятницу, уже под утро. Поселок ветеранов мирно спал, и ему потребовалось некоторое время, чтобы найти свою собственную хижину. Низенькие строения из рифленого алюминия были настолько схожими между собой, что большинство женщин пыталось как-то украсить их цветниками и куртинами кустов, шпалерами вьющихся растений и всякими другими подобными глупостями. Но все равно лачуги оставались тем, чем были: поваленными набок бочками, наполовину врытыми з землю и используемыми под жилье. В конце концов он сумел сориентироваться — менее опытный человек мог бы блуждать здесь много часов, причем даже днем, настолько каждая улочка была похожа на любую другую, — и отыскал 5-ю стрит, на которой и жил в доме номер 17. Эрл постучал, но не услышал ответа. Она, конечно же, спала. Он открыл дверь, потому что Джун даже не подумала ее запереть. Эрл услышал дыхание жены из клетушки, носившей громкое название спальни; в действительности это был всего лишь закуток, образованный хлипкой стенкой, не достающей до полукруглой крыши из тонкой жести. Женщина дышала ровно, глубоко, как будто за двоих. Он не хотел пугать ее и поэтому не пошел в спальню, а бесшумно устроился в большой комнате.

Он поставил маленькую настольную лампу так, чтобы свет не попадал в спальню, включил ее и начал раздеваться, оглядываясь по сторонам. Помещение производило впечатление изрядной запущенности. Вся мебель была сильно подержанной, выпуклые стены как будто промялись внутрь, словно старались сделать жизнь здесь совсем невозможной. Джун приложила много сил для того, чтобы как-то приукрасить свое жилище как снаружи, так и внутри, замаскировать его бросающийся в глаза казенный облик. Она красила стены, вешала репродукции картин и занавески, ставила какие-то безделушки. Но все попытки были заранее обречены на неудачу из-за неистребимого запаха алюминия и хилости прогибавшихся при каждом шаге досок пола.

Оборудовано это, с позволения сказать, жилище было самым примитивным образом: печка с плитой да маленький холодильник. Это место совершенно не подходило для того, чтобы растить здесь ребенка.

Эрл пошел в кухню, вернее, в угол, где размещалась кухонная утварь, и открыл холодильник, надеясь найти молоко или что-нибудь другое, хотя бы бутылку кока-колы. Но Джун не ожидала его, и потому холодильник был почти пуст. Движимый каким-то инстинктом, очевидно сродни воровскому, он открыл какой-то шкафчик и действительно обнаружил там, как ему и подсказывало неосознанное воспоминание, полупустую бутылку бурбона «Бун каунти».

Эрлу потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не выпить его. Он был совершенно не в настроении отказываться от бурбона, потому что дальняя дорога до западного угла Арканзаса по 71-му шоссе провела его, по сути, через родные места. Дорога, две извилистые полосы хорошо укатанного щебеночного покрытия, проходила через округ Полк, где его отец был когда-то шерифом и большим человеком. Около полуночи трасса вывела Эрла прямиком в Блу-Ай, центр округа, лежащего в горах Уошито, которые лишь кое-где пересекались дорогами. Он не был здесь уже много лет. По сторонам главной улицы, тянувшейся параллельно железнодорожной линии, западнее путей, громоздились невысокие здания. Ему совершенно не хотелось притормаживать, чтобы взглянуть на контору шерифа, которая столько лет была конторой его отца, и еще меньше хотелось давать крюк по 8-му арканзасскому шоссе в сторону Борд-Кемпа, где лежали давно заброшенные земли фермы, которую он унаследовал как последний уцелевший представитель семьи Суэггеров. Он видел свои владения однажды, во время краткосрочного отпуска, и с него было достаточно.

Казалось, что его окружают призраки. Неужели они выбрали эту ночь вместо Хэллоуина? Нет, призраки были воспоминаниями, частично счастливыми, частично грустными, просто возникающими в его памяти яркими картинками из детства, воспоминаниями о парадах, и экскурсиях, и выездах на охоту — отец был страстным, увлеченным охотником, и одна стена дома была сплошь увешана его трофеями, — и о всяких других вещах, которыми была заполнена жизнь мальчика из сельской местности Соединенных Штатов в двадцатые годы. Но он постоянно ощущал гигантский масштаб личности своего отца, весомость его натуры, его неподдельную серьезность в отношении к жизни и то опасливое почтение, которое все окружающие испытывали к Чарльзу Суэггеру, шерифу округа Полк.

Эрл попытался не думать об отце, но не смог и дальше удерживать свое сознание от этого, как не мог запретить своим легким дышать. Мысли об отце навалились на него всей своей великой тяжестью, и он отчетливо осознавал, что в ближайшее время не сможет думать ни о чем другом, что образ отца, как это не раз бывало на протяжении всей его жизни, опять перевесит все, что происходило и происходит в действительности.

Его отец был настоящим щеголем, всегда в черных костюмах и белых льняных сорочках, выписанных по каталогу «Сирс и Ребук». Его черные галстуки-бабочки всегда были повязаны идеальным образом; он каждое утро уделял этому немало времени. Изборожденное морщинами лицо отца было всегда серьезным и искажалось гримасой гнева от малейшего неповиновения. Добро и зло делилось для него точно по баптистской Библии. Справа у него на поясе висел «кольт-миротворец», в заднем кармане лежала обтянутая кожей дубинка, при каждом его шаге раздавалось позвякивание ключей, наручников и всяких других важных железных причиндалов. Он носил с собой также «оружие Иисуса» — удерживаемый под левой манжетой специальной подвязкой крохотный «смит-вессон» тридцать второго калибра с патронами кругового воспламенения. Такая предусмотрительность спасла ему жизнь в 1923 году, когда у него случилась перестрелка с тремя отчаянными парнями: он убил всех троих и стал большим героем.

Чарльз Суэггер также имел способность пугать окружающих своим видом. Частично причиной этого были его внушительные габариты, но в большей степени его непреклонная, суровая стойкость. Он защищал то, что находил правильным, защищал прямым и непререкаемым образом и олицетворял собой, некоторым образом, Америку. Бросить ему вызов означало бросить вызов Америке, и он даже на мгновение не задумывался, если нужно было пресечь неповиновение. Люди любили его или боялись его, но и первые, и вторые отдавали ему должное. Он был сильным человеком, который твердой рукой управлял своим маленьким королевством. Он был лично знаком со всеми врачами, священниками и адвокатами; конечно, он знал и мэра, и всех членов окружного совета, и всех видных собственников. Он знал их всех, а они все знали его и могли доверять ему. Он поддерживал мир везде, кроме собственного дома, где нарушал его своей агрессивностью.

Чарльз пил не каждый вечер, а только через два дня на третий. Он пил бурбон, причем делал это для того, чтобы самому считать себя тем самым мужчиной, каким его считали все окружающие, и чтобы избыть страхи, которые, вероятно, твердо укоренились в нем. В пьяном виде он становился еще более могущественным, более героическим и более непреклонным. Его непреклонность делалась еще крепче и превращалась в явление природы. Сомнения напрочь покидали его, а самоуверенность взлетала до небес. Он в который раз пересказывал историю минувшего дня и сообщал о том, как разрешил все проблемы и что сказал множеству людей, которых следовало поставить на место. Но когда он смотрел вокруг, ему неизменно казалось, что собственная небольшая семья испытывает слишком мало почтения к столь благородному по своим качествам и происхождению человеку, как он, и это задевало его до глубины души. Он принимался исправлять многочисленные ошибки, которые якобы делала его жена, и попутно напоминал ей, что ее родственники меньше чем ничто по сравнению с его родней. Он замечал недостатки в поведении сыновей и порой — чем старше он становился, тем чаше это случалось — принимался воспитывать своего старшего, либо снимая с гвоздя ремень для правки бритв, либо вынимая поясной ремень из брюк. Этот мальчишка вызывал в нем глубочайшее разочарование. Он был совершенным ничтожеством. Следовало ожидать, что у такого выдающегося человека, как Чарльз Суэггер, родится замечательный сын, но нет, у него был всего лишь никчемный Эрл и еще более жалкий его младший брат Бобби Ли, который все еще продолжал мочиться в постели. Он внушал своему первенцу, что тот ни на что не годен, с такой страстью и настойчивостью, словно был глубоко уверен, что мальчик неспособен понять даже этого, хотя на самом деле сын все понимал очень хорошо.

«Он ни к чему не способен! — орал Чарльз на свою жену. — Ни к чему! Ему давно уже пора бы найти работу, но он слишком ленив для того, чтобы работать! Он жалкое ничтожество и всегда останется жалким ничтожеством, но я вобью в него страх Божий, пусть даже это будет последним, что я сделаю в своей жизни».

Результатом этих воспоминаний мальчика, давно уже ставшего мужчиной и одиноко сидевшего сейчас в своем собственном доме, явилось то, что в нем вновь проснулась тяга к бутылке. Бутылка могла быть проклятием и могла являться проявлением трусости, но она была также спасением от настигавшей из прошлого тени отца. Она манила его к себе. Она предлагала себя как спасение, как спокойная музыка, как ощущение размытости, неясности и смягчения всего, что существовало в жизни. Но на следующее утро всегда приходилось просыпаться с поганым вкусом во рту и смутными воспоминаниями о том, что ты говорил что-то такое, чего нельзя было говорить, и слышат такие веши, которых нельзя было слышать.

Эрл открыл бутылку и вылил бурбон в помойное ведро. После этого он отнюдь не почувствовал себя лучше, но по крайней мере переборол искушение, и в ближайшие часы ему не угрожала опасность снова запить. Он улегся на кушетку и лежал в темноте, слушая, как его жена дышит за двоих, и в конце концов тоже погрузился в поверхностный и неспокойный сон.

* * *

На следующее утро Джун была беспредельно счастлива. Он был дома, и больше ей ровно ничего не требовалось. Эрл слушал, как жена рассказывает, что сказал ей доктор, и по ее просьбе прикасался к ее животу, чтобы почувствовать, как их ребенок шевелится.

— Доктор говорит, что все идет прекрасно, — сказала Джун.

— Да, черт возьми, — протянул Эрл, не зная, что на это ответить. — Это здорово!

— Ты уже придумал имя? — совершенно неожиданно для него спросила Джун.

Нет. Имени он не придумал. Даже ни разу не подумал об этом. Он понял, что жена, вероятно, считала, что его мысли, как и у нее, сосредоточены на будущем ребенке. Но это было не так. Он лишь притворялся, что ребенок интересует его. На самом деле то, что она носила в себе, страшило его, как ничто иное в жизни. Думая о содержимом ее живота, он не испытывал никакого иного чувства, кроме страха.

— Я не знаю, — сказал он. — Может быть, назовем его в честь твоего отца.

— Мой отец был идиотом. А когда напивался — еще хуже, — ответила Джун и рассмеялась.

— Ну а мой отец был ублюдком. А когда он напивался, то делался хуже некуда.

И они рассмеялись уже вдвоем.

— Тогда назовем его в честь твоего брата.

— Хмм... — протянул Эрл.

Его брата? И чего ради ей понадобилось вспоминать о нем?

— Ладно, может быть, — ответил он. — В конце концов, у нас еще масса времени, чтобы подобрать имя. Почему бы нам не взять что-нибудь новенькое? Скажем, имя кинозвезды. Назовем его Хэмфри, или Джон, или Корнелл, или Джозеф, или как-нибудь еще.

— Хотя возможно, это будет девочка, — заметила Джун. — В таком случае мы могли бы назвать ее в честь твоей мамы.

— А почему бы нам не начать все сначала? — предложил Эрл. — Может быть, милая, не стоит так цепляться за прошлое?

Беременность Джун уже была заметна с первого взгляда. Ее лицо немного расплылось, и все равно она была самой милой из всех женщин, каких он когда-либо видел. И та тяжесть, какую ей приходилось таскать на своих плечах, а вернее, в животе, нисколько не портила ее.

— Милая, я ничего не понимаю в именах. Назови ребенка сама. Ты его носишь, тебе и придумывать имя. Справедливо, правда?

— Ну как же, Эрл, ты тоже должен в этом участвовать.

— Я просто не знаю! — Против своего желания он произнес эти слова повышенным тоном и потому тут же добавил: — Прости меня. Я вовсе не хотел грубить. Ты получила деньги, да? С этим все нормально? Как ты, родная? Обходишься без проблем? Черт возьми, ты же знаешь, каким злобным старым ублюдком я иногда бываю.

Джун через силу улыбнулась, и могло показаться, что маленькое недоразумение уже предано забвению, но он-то знал, что это не так.

Тем же вечером Эрл повел ее в ресторан «Уорд-отеля», где была самая лучшая кухня во всем Форт-Смите.

Ее муж был очень хорош собой. Костюм так прекрасно сидел на нем, Эрл был загорелым и вежливым и казался даже счастливым, хотя и как-то странно; таким он не был ни разу с самого окончания войны. У Джун потеплело на душе оттого, что она видела его таким счастливым.

— Что ж, — сказала она, — похоже, дела действительно начали устраиваться. Ты завел автомобиль. И мы даже выбрались в такое прекрасное место, как это.

— Верно, — согласился он. — Все идет на лад. Знаешь, ты, пожалуй, могла бы снять квартиру в городе и выехать из этого поселка. Сейчас повсюду начали строить новое жилье.

— Но мне кажется, что это просто глупо. Зачем переезжать куда-то сейчас, когда вот-вот придется снова сниматься с места и перебираться в Хот-Спрингс? Я полагаю, что когда-нибудь все же отправлюсь в Хот-Спрингс.

— Ну, в общем, я думаю, все будет именно так, — бессмысленно промямлил он.

На его лицо набежала тень. Это было поистине ужасно в Эрле: его отдаленность. Иногда он просто как бы исчезал, будто что-то забирало все мысли из его головы и вкладывало на их место воспоминания о войне или что-то еще в этом роде. Порой Джун чувствовала себя сродни тем женщинам, малозаметным персонажам «Илиады», женам греческих воинов, которые были богатырями, но за время войны потеряли слишком много крови, слишком часто оказывались на пороге смерти и вернулись домой с ее нестираемым клеймом. Ей на память пришло выражение, которое она слышала еще в детстве: «Черный, как граф смерти»[23]. Жители холмов частенько употребляли это выражение, и когда ее отец, врач, порой брал ее собой в объезды по миссурийским просторам, она слышала эти слова: «Черный, как граф смерти» — и хорошо понимала тон, с которым эти слова произносились. Как бы там ни было, это был ее собственный Эрл, и она была уверена, что должна спасти его от этого наваждения.

Подошедший официант предложил коктейли. Эрл взял лишь кока-колу, но своей жене предложил не стесняться, к Джун заказала напиток под названием «мимоза», который оказался смесью апельсинового сока с небольшим количеством шампанского.

— И откуда же ты узнала, что туда входит?

— Прочитала в журнале «Редбук».

— Он, кажется, издается в каком-то очень большом городе.

— В Лос-Анджелесе. Он очень популярен. Там пишут, что теперь, когда война окончена, Калифорния превращается в край неограниченных возможностей.

— Что ж, может быть, мы переедем туда, когда все это закончится.

Но его лицо снова заволокла тень, как будто мысль о Калифорнии вызывала у него какие-то неприятные ассоциации.

— Но я не смогу оставить мать, — поспешно проговорила Джун. — И когда я жду ребенка...

— Да я же не всерьез. Я просто не представляю, что можно делать в Лос-Анджелесе. Черт возьми, я толком не понимаю даже, что делать в Хот-Спрингсе.

— О, Эрл...

Обед получился действительно прекрасным. Они заказали жареных цыплят и ростбиф. Было по-настоящему восхитительно не просто видеть его, но видеть в цивилизованном месте и самой находиться в таком уютном помещении, заполненном другими хорошо одетыми людьми. Официанты носили смокинги, какой-то мужчина играл на фортепьяно, и все было очень парадно и приятно.

— А теперь, дорогая... — сказал он через некоторое время.

На этот раз тень омрачила ее лицо. Она прекрасно знала этот тон: он означал, что следовало ждать чего-то ужасного.

— Что это значит, Эрл? Я догадывалась, что здесь что-то нечисто.

— Ну, это просто мелочи.

— Что-то насчет твоей работы?

— Да, мэм.

— Хорошо. В таком случае расскажи мне.

— О, действительно пустяки. Мистер Паркер... Он решил, что мне нужно съездить сюда и устроить тебе праздничный обед и все такое. Он прекрасный человек. Я надеюсь когда-нибудь познакомить вас, если представится случай. Он ничуть не хуже тех офицеров, с которыми мне приходилось иметь дело в Корпусе, включая Чести Пуллера. Он думает о работе, но притом заботится и о своих людях, а такое встречается очень редко.

— Эрл? Что это значит?

— Ладно, милая. Помнишь, как я тебе говорил об этих рейдах и сказал, что не буду в них участвовать? По казино и букмекерским лавкам. Так вот, эта молодежь занималась как проклятая и действительно смогла за короткое время добиться серьезных успехов. Но две недели... Черт возьми, чтобы стать хорошим морским пехотинцем, требуется два года. Как бы там ни было, эти ребята, они...

Он беспомощно умолк, потому что никак не мог найти подходящих слов.

— Что они?

— О, просто они еще недостаточно знают.

— Недостаточно для чего?

— Чтобы этим заниматься.

— Я не...

— Вот я и сказал мистеру Паркеру, что должен еще остаться с ними. На первых порах. Просто чтобы убедиться. Приглядеть, вот и все. Я хотел сказать тебе об этом. Тогда я сказал тебе, что буду только учить их. А теперь я пойду вместе с ними. Только и всего. Я хотел сказать тебе прямо.

Джун смотрела на него.

— Опять оружие и стрельба? Эти рейды будут силовыми?

— Вероятно, нет.

Она видела его насквозь.

— Нет. Это именно такая работа. Вам придется иметь дело с вооруженными преступниками, которые не захотят покорно сдаваться. Поэтому, что бы ты ни говорил, это будут силовые операции.

— Мы знаем, что делать в случае сопротивления. Если, конечно, оно будет. Именно этому и было посвящено обучение. Вдобавок мы носим тяжелые пуленепробиваемые жилеты.

Некоторое время она сидела молча. Потом сказала:

— Но что будет со мной и с ребенком, которого я ношу? Предположим, что ты погибнешь. Тогда...

— Я вовсе не собираюсь умирать. Там деревенские старики с ржавыми дробовиками, которые...

— Там гангстеры с автоматами. Я читаю газеты. Я читаю «Сатердэй ивнинг пост». Я знаю, что происходит в стране. Предположим, тебя убьют. Я должна буду одна растить нашего ребенка? Он даже не увидит своего отца? И ради чего? Чтобы спасти город, разлагающийся от грязи и коррупции уже целых сто лет? Предположим, что ты умрешь и они возьмут верх. Значит, все это пройдет впустую? Что я тогда должна буду сказать своему мальчику? Твой папа умер, чтобы помешать дуракам выбрасывать деньги при помощи маленьких белых кубиков? Он отдал жизнь не за свою страну, не за свою семью, не за еще что-нибудь такое, что было ему дорого, а только за то, чтобы дуракам было труднее играть в азартные игры. И если вам удастся очистить Хот-Спрингс, те же самые дураки просто отправятся в какое-то другое место. Ты не сможешь положить конец греху, Эрл. Ты можешь только защитить от него себя и свою семью.

— Да, мэм, но сейчас я дал слово, и от меня зависят эти мальчишки. И если по правде, я счастлив. Впервые с тех пор, как кончилась война, я счастлив. Я делаю что-то хорошее.

Не очень много, но все же действительно что-то делаю. Я могу помочь этим мальчишкам.

— Эрл, ты самый настоящий дурак. Ты храбрый, красивый, благородный человек, но ты дурак. Тем не менее спасибо за то, что ты рассказал мне об этом.

— Давай возьмем что-нибудь на десерт.

— Нет. Я хочу, чтобы ты сейчас пошел домой и обнял меня, любил меня. Чтобы, если ты все-таки умрешь, у меня осталось воспоминание об этом и чтобы я могла улыбаться, рассказывая об этом нашему сыну.

— Да, мэм, — сказал он.

Он чувствовал себя так, будто только что услышал лучший приказ из всех, какие когда-либо получал за всю жизнь.

13

Два яйца вкрутую, подсушенный тост, свежевыжатый апельсиновый сок. Затем он три часа просматривал счета и сделал несколько телефонных звонков. На завтрак он отправился к «Кою» и съел там филе. Потом ему приспичило завернуть в устричный бар на Сентрал-авеню, где он взял дюжину крупных свежайших моллюсков, только что доставленных из Луизианы, и к ним несколько бокалов холодного пива «Джакс». Потом он вернулся домой и вздремнул. В 15.00 пришла девочка от «Максина», и он, как обычно, хорошо провел время. В 16.00 он встретился с судьей Леграндом в гольф-клубе, и они быстро прошли девять лунок. Он набрал 52 очка, лучший результат за неделю. Эта проклятая игра всерьез увлекала его. В 18.00 он отправился в «Фордайс», принял ванну, посидел в парной и получил массаж. В 19.00 он пообедал в ресторане «Роман тэйбл» с доктором Джеймсом, главным хирургом больницы, и мистером Клинтоном, хозяином агентства «Бьюик». Оба входили в правления местного клуба, больницы, местного отделения «Киванис» и «Славных парней». В 21.00 он отправился в «Южный», где застал часть шоу Ксавьера Кугата, которое, впрочем, видел уже десяток раз, затем поговорил со своими дежурными менеджерами, распорядителями и надсмотрщиками, чтобы лишний раз удостовериться, что о мистере Кугате и его мальчиках хорошо заботятся. В 23.00 он вернулся в здание «Медикал-арт», поднялся на лифте, переоделся в халат и расположился с мартини в патио, чтобы прочесть утренний номер «Нью-Йорк миррор», который только что доставили из Литл-Рока. Ах этот Уинчелл! Трудно было даже ожидать, что он окажется таким ублюдком.

Перед тем как отправиться в постель, Оуни минутку постоял на балконе. Он прошел длинный путь. Он был необычным явлением в своей профессии, которая оставляла ему лишь крохи внутренней жизни. Он жил не только физиологическими потребностями. Он знал, что существует, знал, что мыслит.

Сегодня был такой хороший день, такой изумительный день и все же настолько типичный день, что он получил от него совсем немного удовольствия; какую тяжелую борьбу он вел, насколько жестокой она была и как красиво все получилось. Столько народу полегло, например Голландец, болтавший что-то на никому не понятном языке, пока жизнь вытекала из него вместе с кровью, или Бешеный Пес, пробитый множеством автоматных пуль и засыпанный разбитым стеклом в будке телефона-автомата, или Кид Твист, взлетевший на воздух после того, как вызвался продать парней. Некоторые сходили с ума, как Капоне, безвылазно сидящий в своем флоридском особняке, по сообщениям, совершенно спятивший, настолько безнадежно изувеченный сифилисом и умственно, и физически, что никто даже не хочет навестить его.

Оуни хорошо помнил Капоне, пухлого сластолюбца с короткими, словно у римского императора, пальцами и фалангой легионеров, повсюду охранявших его; помнил, как тот поселялся в номере «Аполлон» «Арлингтон-отеля», потому что там было два входа или, как предпочитал думать Альфонс, два выхода. А в углу всегда стоял вошедший в легенду «томми» — на тот случай, если у Аля или его помощника внезапно возникнет проблема, которую сможет решить только сотня-другая пуль сорок пятого калибра.

«Аль, здесь совершенно безопасно. В этом вся суть: тихо и безопасно. Вы можете спокойно приехать сюда поездом и наслаждаться. Человек такого положения, как ваше, Аль, должен иметь возможность хоть немного расслабиться».

Аль только подозрительно рассматривал его; паранойя уже начала разъедать его разум, превращая его глаза в маленькие черные точки. Говорил он мало, зато укладывался в кровать с девками, самое меньшее, три раза в день. Ходили слухи, что мужской орган у Аля был даже больше, чем у Диллинджера. По-настоящему его интересовали только киски, и киски в конце концов и сгубили его. Он боялся уколов и потому приехал в Хот-Спрингс, поверив в то, что водные процедуры могут его вылечить. Это, конечно же, было заблуждением. Воды могли только немного притормозить развитие болезни. Все долгое время, которое он протерпел, сидя в воде с температурой 60 градусов по Цельсию, подарило Меченой Роже лишь несколько дополнительных часов пребывания в здравом рассудке.

Оуни допил свой мартини, повернулся, чтобы проверить, есть ли корм у его голубей, убедился, что корытца полны, и шагнул в комнату, где его, к великому удивлению, остановил Ральф, слуга-негр.

— Сэр, пришел мистер Грамли.

— Флем?

— Нет, сэр. Другой Грамли. Тот, которого называют Папаша. Он покинул свою постель.

Это известие сразу взбодрило Оуни, что само по себе значило немало.

Он быстро прошел в холл, где обнаружил бледного, как призрак, Папашу Грамли, которого поддерживали под руки двое младших кузенов, или сыновей, или еще каких-то родственников.

— Что случилось, Папаша? — спросил Оуни.

— Грамли пришлепнули, — сказал старый бутлегер, битый и тертый подонок, сражавшийся против закона уже без малого шесть десятков лет и, по слухам, носивший в себе добрую дюжину пуль.

— Кто? Неужели наехали беспредельщики?

— Все куда хуже, мистер Мэддокс.

— Что вы хотите сказать?

— В вашем заведении устроили облаву.

Оуни никак не мог понять, что же на самом деле произошло. В течение года в одном-двух из его заведений и правда устраивали облаву, но ведь облавой эта акция была только на бумаге и проводилась полицией для украшения отчетности. Обычно самое меньшее за неделю до намеченного срока к нему приходили. Он говорил полиции, какое казино или публичный дом в этот раз можно побеспокоить и когда это можно сделать. Муниципального судью заранее предупреждали, что этой ночью нельзя напиваться, чтобы он мог без неуместной задержки освободить под подписку всех задержанных; персонал казино было необходимо поставить в известность, чтобы никто не удивился, не напугался и не натворил никаких глупостей; в газеты Литл-Рока заблаговременно сообщали, чтобы оттуда могли прислать репортеров и фотографов, да и мэра тоже следовало проинформировать, чтобы он мог должным образом одеться для фотосъемок. Обычно такие веши происходили, когда в Литл-Роке какой-нибудь политикан произносил в законодательном собрании штата речь о преступности.

— Я не...

— Они ворвались силой, все с кучей оружия и в пуленепробиваемых жилетах. И один из них пристрелил Грамли. Это был мальчик Джеда, Гарнет, туповатый такой. Он умер на месте. Мы отвезли его в морг, и...

— Кто устроил облаву?

— Они сказали, что работают на окружного прокурора.

— Беккера?

— Да, сэр. И этот Беккер, он был там. И с ним еще десять-двенадцать человек, все при оружии. Они ворвались внутрь бегом, и один из них убил Гарнета, когда Гарнет достал свой дробовик. Мистер Мэддокс, вам следовало сообщить нам, что готовится облава. Что я теперь буду говорить Джеду и Эми?

— Где это случилось?

— В «Подкове». Всего час назад. А потом они поломали все столы и оси у колес и расстреляли из «томми» все игровые автоматы.

— Что?!!

— Да, сэр. Они искрошили из автоматов более тридцати ваших машин. Стрельба была — чистый ад! Весь пол этого несчастного заведения усыпан монетами. Хоть в ведра собирай.

— Они работали на Беккера?

— Да, сэр. Он был там, как я вам уже сказал. Но боссом был какой-то здоровенный, очень крутой с виду незнакомый парень. Он тоже все громил. Он-то и застрелил Гарнета. Мне сказали, что еще не видели, чтобы у человека так быстро двигались руки. Он вынул пушку и убил бедного мальчика меньше чем за полсекунды. И прямиком опломбировал ему тикалку, что в груди. Гарнет отошел в мир иной, даже не успев свалиться на пол.

Ковбой! Ковбой вернулся!

* * *

К тому времени, когда он добрался до «Подковы», там уже толпились репортеры и фотографы. Они сразу же окружили Оуни, который всегда славился своим колоритным языком; газеты с превеликим удовольствием публиковали его англицизмы. Было даже несколько парней из Литл-Рока.

Но Оуни был совершенно не в настроении для тонких замечаний. Он отмахнулся от журналистов и подозвал к себе Грамли.

— Отбери у них пленки. Мы не хотим, чтобы об этом деле стало широко известно, раньше чем мы сами в нем разберемся. И отправь всех по домам. И еще скажи им, чтобы не пытались сочинять истории, пока мы не растолкуем им, что и как было на самом деле.

— Хорошо, сэр, — ответил Грамли. — Но им уже выдали пресс-релиз.

Он передал Оуни лист бумаги. Там было напечатано следующее:

Хот-Спрингс, 3 августа 1946 г.

Офицеры управления окружного прокурора Гарленда сегодня совершили рейд и закрыли игорный дом в западной части Хот-Спрингса, уничтожив при этом 35 автоматов и большое количество запрещенного законом оборудования для азартных игр.

Во время рейда в незаконном казино «Подкова», 2345, Уошито-авеню, было также конфисковано около 32 000 долларов, незаконно полученных в качестве дохода от азартных игр.

«Это является первой из наших инициатив, направленных на избавление Хот-Спрингса от незаконных притонов для азартных игр, — заявил окружной прокурор Фред К. Беккер, лично руководивший рейдом. — Мы хотим ясно дать понять гангстерам и акулам игорного бизнеса, что время их вольготной жизни в Хот-Спрингсе закончилось. Законы будут исполняться, и мы будем бороться за их исполнение до тех пор, пока азартные игры и связанная с ними коррупция не будут полностью изгнаны из нашего города».

Операции, направленные против незаконной деятельности...

Оуни выпустил лист из рук и усмехнулся: очень может быть, что тридцатифутовую неоновую надпись на крыше «Подковы», гласившую: «30 АВТОМАТОВ. РАСПЛАТА МГНОВЕННО!», стоило считать его ответом.

— Кем, черт его побери, он себя считает? — спросил Оуни у Грамли.

Но у того не нашлось никакого ответа.

— Где мой адвокат? — тут же воскликнул Оуни, обращаясь на сей раз в пространство.

Почти сразу же перед ним оказался Ф. Гарри Херст.

— Это хоть в какой-то степени законно? — набросился на него Оуни. — Я имею в виду, как они могли просто высадить двери и начать все крушить?

— Знаете, Оуни, похоже, что так. Беккер все организовал очень тонко. Поскольку гора Хот-Спрингс является правительственной собственностью, любые незаконные действия в пределах округа, в который она входит, могут считаться все равно что под судебным запретом. Так что любой федеральный судья может выдать постановление, и оно вовсе не обязательно должно исполняться именно федеральными чиновниками. Вместо них могут действовать и местные власти. У Беккера в кармане федеральный судья из Малверна. Вот тут-то и лежит ваша проблема.

— Проклятье! — воскликнул Оуни. Он сразу же понял, что устранение федерального судьи будет не слишком хорошей идеей, равно как и устранение окружного прокурора. — Вы можете добраться до него?

— Ему восемьдесят два года, и он почти слепой. Вряд ли его привлекают деньги, шлюхи или наркотики. Может быть, помогло бы, если бы кто-нибудь на цыпочках подкрался к нему сзади и крикнул: «Бу-у-у!»

— Дерьмо, — буркнул Оуни.

— Это чертовски хитрый ход, — продолжал Херст. — Я не вижу для вас возможности подать судебный иск против федерального правительства, а ведь благодаря этой технической тонкости Беккер в данный момент выступает в качестве офицера федеральных правоохранительных органов. И поэтому находится под защитой правительства Соединенных Штатов, даже если правительство Соединенных Штатов понятия не имеет, кто он такой.

— Ладно, в таком случае разузнайте все, что сможете. Я должен знать, что, черт возьми, происходит. И чем скорее, тем лучше.

Оуни направился внутрь, где его поджидал Джек Макгаффери, менеджер «Подковы».

— Мистер Мэддокс, мы просто не могли ничего поделать. Они ворвались так быстро. Бедняга Гарнет, мальчонка никогда и мухи не обидел, а они его пристрелили, словно японца в окопе.

Но Оуни интересовала не столько судьба бедняжки Гарнета, сколько судьба «Подковы». Он увидел картину разрушения, превосходно проделанного опытными руками. Колеса рулетки и игорные столы можно было заменить достаточно быстро, хотя рулетки представляли собой тонкие механизмы и каждое колесо требовало индивидуальной настройки. Вот с автоматами дело было куда хуже.

Обычно автоматы просто отвозили на полицейский склад, держали там несколько недель, а потом преспокойно возвращали на место. У некоторых из них на задней стороне имелось множество наклеек с одинаковыми надписями: «Подлежит уничтожению».

Но на сей раз кто-то прошелся вдоль каждой шеренги автоматов и всадил в каждый по три или четыре пули из «томми». Тяжелые пули разнесли в куски внутренности механических бандитов и безвозвратно отправили их в небытие. «Уолтинги» походили на мертвых солдат в морге: их блестящие передние панели были разбиты вдребезги, стекла украшены дырами, от которых разбегались в разные стороны многочисленные трещины, массивные тела зияли рваными отверстиями; по полу рассыпались монеты, которые игорные автоматы до этого несчастья исправно собирали в своих утробах. Прикрепленные прежде к барабанам карты с нарисованными лимонами, вишнями и бананами были разбросаны по полу вперемешку с пружинами, колесиками и рычагами. Эти добрые старые «Уолтинг рол-а-топы», изготовленные еще до войны, пользующиеся хорошим уходом, со сверкающими боками, были даже выгоднее, чем некоторые новые модели. И все же «рол-а-топы» являлись всего лишь пролетариями игорной вселенной. Что куда хуже, под погром попали и приносившие самый большой доход «Скачки» — блестяще спроектированная, погруженная в ящик из красного дерева модель ипподрома, на которой под стеклом соревновались между собой крошечные силуэты лошадей, скакавшие каждая по своей собственной дорожке-щели. Благодаря гению изобретателя непрерывно менявшиеся ставки тотализатора рисовались на специальном табло, а лошадки скакали каждый раз по-разному, и угадать результат здесь было еще труднее, чем на настоящем ипподроме. Стекло было разбито, изящный деревянный ящик сломан, жестяные лошадки смяты, а сам аппарат лежал на боку, полностью лишенный таившегося в нем волшебства.

Оуни печально покачал головой.

— Мы не пускали сюда людей, — сказал Джек. — Все монеты на месте. Их парни не подбирали монет, это точно.

— Но они забрали тридцать пять тысяч долларов?

— Сэр, скорее сорок три восемьсот, и к тому же все ставки.

— Дерьмо, — в который уже раз произнес Оуни. — И все записи.

— Да, сэр. Но в этих бумагах было не так уж много. Конечно, нет. Оуни вовсе не был глупцом и не стал бы держать важные документы в казино.

— Но, сэр, — продолжал Джек, — была еще одна вещь, которой я не понимаю.

Он указал на стены. Через каждые десять или двенадцать футов кто-то пробивал дыру топором. Оуни проследил за уродливыми дырами, которые опоясывали главный зал казино, поднимались вверх по лестнице к разоренному офису Джека и вели дальше, в женскую и мужскую комнаты.

Разглядывая разрушения в женской комнате, он наконец спросил:

— Кто это сделал?

— Это был старик. Этакий парень очень преклонных лет, который появился уже после того, как начался шум. У него в руке был топор, и он отправился крушить стены, пока младшие парни ломали столы и расстреливали автоматы.

— И как он выглядел?

— Так и выглядел, мистер Мэддокс: настоящий старик. Лицо как сморщенная черносливина. Крупный старик. И на вид казался чем-то сильно опечаленным. Можно подумать, что у него на глазах родные дети только что утонули в наводнении. Почти ничего не говорил. Но определенно он был каким-то боссом. Самый крутой парень командовал уничтожением столов, а снаружи Беккер и его клерк раздавали свои пресс-релизы, отвечали на вопросы и позировали фотографам. А потом они все убрались. Никого не стали арестовывать.

— Хмм... — промычал Оуни.

Он был захвачен врасплох. За всем этим стоял кто-то умный и сильный. Этот старик, ломавший стены... Было совершенно ясно, что он знал, что делал. Он искал нечто определенное. Уязвимую точку Оуни. Можно было из года в год громить заведения Хот-Спрингса без всякого результата, потому что стоило закрыть одно из них, как тут же открылось бы новое: размах игры и количество денег, протекающих через владения Оуни, позволяли делать это без малейших затруднений. Но старик искал провода, которые выдали бы местоположение Центральной конторы, куда по многочисленным телефонным линиям сообщали о результатах скачек, и Оуни знал, что если кто-нибудь их найдет, то этот кто-нибудь сможет разорить его, Оуни, за какие-нибудь две недели.

Будь они прокляты, эти провода! Он пытался выйти из этого бизнеса, но все еще оставался связан с ним, это по-прежнему был его основной способ зарабатывания денег, и здесь он все еще был очень уязвим.

Впрочем, в одном он нисколько не сомневался: в следующий раз он будет готов.

— Джек, пригласите сюда Папашу.

Когда старик появился, Оуни сразу перешел к сути:

— Я хочу, чтобы все немедленно вооружились. Хорошая жизнь кончилась. У этих парней больше не будет такой легкой прогулки, как сегодня вечером. Раз они хотят войны, они получат свою долбаную войну. У них есть пушки? У нас будут пушки покрупнее. Скажите Грамли, что они еще отомстят за то, что им сделали сегодня.

— Ва-а-а-а-у-у-у-догги! — вдруг взвыл старый больной грешник и пустился плясать безумную джигу посреди разоренного казино.

14

Во внутренний двор мотеля «Лучший туристский» рейдовая группа приехала порознь на трех автомобилях около 21.30. Неоновая вывеска «Лучшего» представляла собой истинное произведение искусства, озаряя ночь огнями холодного газа, светившегося вокруг каждой кабинки странными цветами наподобие пурпура и фуксина. Это походило на застывший взрыв.

При этом странном освещении люди бесшумно зарядили магазины, надели пуленепробиваемые жилеты, проверили ремни и застежки, взвели затворы автоматов, пытаясь сохранять спокойствие и не поддаваться излишнему возбуждению. Но это было очень трудно.

На противоположной стороне улицы им был хорошо виден расплывчатый контур «Ледяного дома», рядом с которым находилась собственно «Подкова», хрупкое с виду деревянное здание, похожее на большинство казино, построенных в 1920-х годах, над крышей которого красовалась тридцатифутовая неоновая надпись: «30 АВТОМАТОВ. РАСПЛАТА МГНОВЕННО!», замкнутая с обеих сторон двумя зелеными неоновыми подковами.

— Трудно не заметить, — констатировал Ди-Эй.

— Совершенно не похоже на тайный игорный притон, — заметил кто-то из парней, возможно Эфф (Джефферсон), бывший дорожный патрульный из Джорджии. Ему был поручен «томми», и он продолжал заправлять патроны сорок пятого калибра в коробчатый магазин.

Эрл ощущал себя куда более живым, чем в любой другой день минувшего года. Ему казалось — вернее, он точно это знал, — что зрение у него сделалось необыкновенно острым, он улавливал каждый запах, витающий в воздухе, его нервные окончания уподобились радарным станциям, читая каждое движение в темноте. Он ходил между своими людьми, присматривался, проверял, давал то одному, то другому из парней совет или просто кивал, ободрял шуткой, похлопывал по плечу.

Беккер приехал со своим помощником. Он казался особенно возбужденным. Он сдержанно улыбался, но то и дело проводил языком по серым пересохшим губам. Его волнение проявлялось еще и в том, что он не мог придумать, что сказать вооруженным парням, и только повторял:

— Очень хорошо, очень хорошо, очень хорошо.

Наконец он приблизился к двоим лидерам рейдовой группы.

— Мне это нравится. Ребята кажутся подготовленными, — сказал он.

— Все должно пройти хорошо, — отозвался старик.

— А вы, Эрл, тоже так думаете?

— Мистер Паркер проделал по-настоящему отличную работу, сэр, — сказал Эрл.

— Ладно. Когда вы сочтете, что все готово, то отправите людей. В тот же момент я позвоню в департамент полиции, объявлю о том, что проводится рейд, и попрошу прислать поддержку. После этого я вызову газетчиков. Я осторожненько заманил сюда парней из Литл-Рока, чтобы иметь под рукой фоторепортеров. Ведь все в порядке, и все будут в безопасности. Верно?

— Да, сэр, — ответил Ди-Эй.

Но Эрлу внезапно не понравилась его уверенность. Хорошо, местными газетами владел сам Оуни, но не будет ли угрожать опасность людям из Литл-Рока? Он отвел Ди-Эй в сторону.

— Я собираюсь войти туда первым, немного пораньше.

Ди-Эй вопросительно взглянул на него.

— Вы окажетесь точно на линии огня у двенадцати донельзя возбужденных детишек.

— Да, но в том случае, если кто-то там слегка свихнется или окажется предупрежден, я смогу хорошенько встряхнуть его и тем самым спасти одну-две жизни. Сегодняшний налет будет, вероятно, единственным, во время которого мы будем избавлены от неприятностей такого рода.

— Мне это не нравится, Эрл, — процедил Ди-Эй. — Это совсем не то, что мы планировали. Это может смутить их.

— Со мной все будет в порядке, — уверил Эрл. — Зато может спасти несколько жизней.

— С таким же успехом это может стоить нескольких жизней, — возразил Ди-Эй.

— Посмотрите хотя бы вот с какой стороны, — настаивал Эрл. — У нас больше не будет ни единого шанса провернуть этот трюк во второй раз. Теперь они станут ждать нас во всех других местах. Поэтому мы должны сделать это, пока возможно.

Ди-Эй вскинул на него суровый взгляд, как будто собирался что-то сказать, но в последний момент передумал. Эрл был прав: он совершенно не хотел нести потери во время первого же рейда, поскольку был уверен, что это неизбежно погубит все предприятие в целом.

— Наденьте жилет, — напомнил он.

Но, уже говоря это, понял, что впустую сотрясает воздух: жилеты были большими и громоздкими и очень напоминали карикатурные доспехи, в которые облачается судья в американском футболе, чтобы не пострадать при столкновениях с игроками. Все ненавидели их лютой ненавистью. Если бы Эрл вошел в казино с бронежилетом поверх костюма, тайна рейда оказалась бы раскрытой.

— Э-э-э... Да... В общем, возьмите вот это.

Он протянул своему помощнику изрядно потрепанную полицейскую дубинку — толстенный черный кожаный ремень с мешочком на конце, куда было насыпано полфунта картечи.

— Могу поспорить, что этим старьем вы проломили немало голов, — заметил, улыбнувшись, Эрл.

— Больше, чем мне хотелось бы вспоминать.

Эрл посмотрел на циферблат своего «гамильтона»: часы показывали 9.45, в розовом свете и стрелки, и цифры были прекрасно видны. На Уошито-авеню, разделявшем мотель и казино, гудели автомобили.

— Я посылаю три команды спереди и две с заднего входа, — сказал Ди-Эй. — Тыловые команды пойдут первыми. Обойдут «Ледяной дом» и соединятся под его карнизом, возле юго-западного угла. В девять пятьдесят девять они единой группой подойдут к заднему входу. У них с собой большая кувалда. В десять они выбьют дверь, одновременно три команды переднего входа ворвутся в вестибюль и через него, не задерживаясь, вбегут в помещение. К счастью, это простое здание, здесь почти нет мест, скрытых от обзора, и всяких маленьких комнатушек.

Эрл кивнул.

— Это хорошо, — сказал он. — Но, может быть, вместо того чтобы обходить «Ледяной дом», вам стоит направить их с другой стороны казино, сэр?

Ди-Эй снова уставился на него.

— Почему? — спросил он.

— В общем-то, пустяки. Но кабинет менеджера, как мне кажется, находится наверху как раз на том самом углу. Вдруг он откроет окно и услышит какую-то возню в переулке, или кто-нибудь выронит магазин или, допустим, споткнется о кучу мусора. Это может насторожить его, и не исключено, что он возьмет оружие и отправится вниз. И во всеоружии встретится с командой тылового входа на лестнице. Бах, бах — и кто-то может здорово пострадать. Вы меня понимаете, сэр? Я думаю, что будет лучше, если вы отправите их в обход другой стороны здания.

— Эрл, а есть на свете хоть что-нибудь, чего вы не знаете?

— Как назвать моего ребенка. Как сводить расходы и доходы. Откуда ветер дует.

— Вы чертовски головастый сукин сын. Ладно.

Эрл проверил пистолет, удостоверившись, что он стоит на предохранителе, потом вынул магазин и убедился, что все семь патронов на месте. Потом потрогал пальцем три запасных магазина, вставленных за пояс сбоку и немного сзади. Стиснул в кулаке и убрал в карман дубинку.

Затем он направился к своим парням.

— Слушайте меня, ребятки, — сказал он.

Они перестали возиться с оружием и столпились вокруг него.

— Небольшое изменение в плане. Я войду туда раньше вас и буду там находиться. И поэтому имею к вам покорнейшую просьбу. Пожалуйста, не стреляйте в меня. Особенно ты, Шорт. Понятно?

Ответом ему послужил взрыв очень возбужденного смеха.

— Так вот, я буду в главном зале около бара. Сразу разглядите меня. Если я буду быстро двигаться, значит, я увидел кого-то с пушкой или дубинкой. И повторяю, чтобы вы все меня слышали: не подстрелите старого мистера Эрла.

Молодежь снова нервно рассмеялась.

— Вы разбиты на команды, вам назначены задания и маршруты движения. И помните: бой идет так, как заблагорассудится ему самому, а не по вашему желанию. Не теряйте бдительности и настойчивости.

С этими словами он отвернулся и исчез.

* * *

Френчи был крайне недоволен. Последний человек из последней команды, он был замыкающим в третьей огневой группе команды заднего входа. Таким образом, он оказался шестым из прошедших в дверь. Зато у него имелся «томми». Когда они переходили Уошито-авеню, он чувствовал его под пиджаком — массивный, хорошо смазанный и могучий. Он дождался появления просвета в потоке автомобилей и лишь тогда перебежал улицу, как сделали и все остальные, один за другим. «Томми» был укрыт под пиджаком, тяжелый бронежилет ерзал на теле, затрудняя бег. Ни один автомобиль не осветил его фарами, ни один человек из «Подковы» не видел его и не мог ожидать его появления.

Он перебежал к северо-западному углу «Подковы», а потом пробрался назад вдоль западной стены казино. Изнутри можно было расслышать непрерывный лязг игровых автоматов, возгласы крупье, а фоном служил слитный гул, какой обычно бывает в переполненных — и рассчитанных на это — помещениях.

Френчи скользнул вдоль здания, пригибаясь, чтобы не попасть под лучи света, бьющие из ярко освещенных окон. Его взгляд обшарил расположенную справа автомобильную стоянку на предмет какого-нибудь движения, но там было совершенно спокойно. Перед ним этот путь проделали еще пятеро мужчин, и сейчас он присоединился к небольшой группе около юго-западного угла большого квадратного старого здания.

— Шестой на месте, — доложил он.

— Проверьте часы, — сказал Тощий.

Его назначили вторым заместителем командира, и поэтому он возглавлял команду заднего входа. Тощий был крупным молчаливым парнем из Орегона, где служил в полиции штата. Он был одним из троих парней в отряде, которым доводилось и прежде участвовать в перестрелках с преступниками.

— Двадцать один пятьдесят, — доложил Медведь, назначенный его заместителем в команде.

— Ладно, давайте немного постоим здесь, — сказал Тощий, переводя дыхание. — Подойдем к двери в двадцать один пятьдесят восемь.

Они стояли, чуть пригнувшись, набираясь сил для следующего рывка и чувствуя душную тяжесть воздуха. Все шло так быстро. Пересечение улицы и повторный сбор в оговоренной точке казались теперь намного более простыми действиями, чем представлялись при предварительном обсуждении плана рейда. Ни одного затруднения.

— Давайте еще раз проговорим план. Я первый. Когда дверь откроется, я проникаю в нее с пистолетом и контролирую правую сторону заднего вестибюля, по правой стороне продвигаюсь в главный зал и там тоже держу правую сторону.

Затем свои планы действий пересказали второй, третий и четвертый. Они перечислили предстоящие повороты направо и налево и назвали сектора, которые им предстояло закрывать своими автоматами или пистолетами.

— Пятый, — сказал Хендерсон, когда очередь дошла до него. — Я пересекаю зал, прохожу мимо казино, сворачиваю направо и поднимаюсь по лестнице в кабинет менеджера, который беру под контроль. Одновременно я отрабатываю мужскую и женскую комнаты.

— Шестой, — заявил Френчи. — Я хватаю блондинку, трахаю ее по-быстрому, потом расстреливаю всех, кто окажется в помещении, включая вас, парни. Потом я закуриваю и жду появления газетчиков и агента из Голливуда с моим контрактом.

— Ладно, Френчи, — оборвал его Тощий. — Хватит выпендриваться. Тут тебе не шутки.

— Хорошо, хорошо, — примирительным тоном отозвался Френчи. — Я шестой. Я прикрываю пятого, пока он поднимается по лестнице, и контролирую левую сторону лестничной клетки. Потом я прикрываю его в кабинете менеджера, после чего мы проверяем две туалетные комнаты. Надеюсь, что в женской застану на горшке хоть одну цыпочку.

— И трахнешь ее в задницу, — негромко пробормотал кто-то.

— Теперь скажите, что мы услышали самым последним? — спросил Тощий. — Что должно было лучше всего отложиться в ваших головах?

Ответом ему послужила ошеломленная тишина.

— Проклятье! Парни, вы уже все забыли! Там будет мистер Эрл. Около бара. Поэтому, парни, особенно третий и четвертый, убедитесь в том, что не зацепите его. Чтобы никаких несчастных случаев. Поняли?

Решив, что молчание явилось знаком согласия, он сказал, чуть помолчав:

— Как там время?

— Ммм... Двадцать один пятьдесят семь.

— Вот дерьмо, мы уже опаздываем. Ладно, парни, разобрались в цепочку и за мной. Эфф, ты готов с молотом?

— Да.

— Начали.

Они стремглав пробежали вдоль задней стороны здания и остановились перед дверью черного хода. В переулке было темно и совершенно тихо.

— Автоматчики, снять предохранители.

Те, к кому он обращался, безмолвно нащупали рычажки предохранителей и передвинули их в боевое положение, а номер третий подошел к двери и размахнулся тяжелым молотом, готовый нанести сокрушительный удар чуть выше ручки.

Тощий посмотрел на часы. Секундная стрелка не спеша перепрыгивала от деления к делению, пока не дошла до вертикального положения.

— Давай! — сказал он.

* * *

Эрл вошел в ярко освещенный зал. Здесь было далеко не столько народу, как в «Огайо» той ночью, когда он был там вместе с Ди-Эй. Здоровенный парень — несомненно, охранник или вышибала — вскинул на него взгляд, как только он вошел в дверь, но Эрл сразу понял, что этот громила никак не сможет помешать участникам облавы, которые должны ворваться сюда через несколько минут.

Он прошел дальше, в большой зал, оправдывавший свое название тем, что и впрямь занимал большую часть первого этажа. Здесь располагались многочисленные машины, предназначенные для обмана молодых и старых дураков. Помещение было отделано в соответствии с названием: на стенах висели жокейские камзолы, хлысты, шлемы и, конечно же, подковы. Ярко горели лампы, в свете которых были отчетливо видны густые облака табачного дыма, плававшие между полом и потолком. Вдоль стен сплошными шеренгами стояли игровые автоматы, и многочисленные утомленные паломники скармливали им монеты, что наносило, как им казалось, совсем незначительный урон содержимому их карманов. В центре зала стояло несколько столов для игры в блэк-джек, там же шла без большого накала игра в покер, неподалеку стремительно вращались колеса рулеток, указывавшие, к развлечению не слишком густой толпы, на красные и черные поля. Но главные события разворачивались на столах для игры в кости, где собрались наиболее шумные и возбудимые игроки и звучали заклинания, казавшиеся непосвященным сушей бессмыслицей.

— Восьмерка из каптерки! — взывал парень, несомненно побывавший если не на войне, то, во всяком случае, на военной службе.

— Нет, нет, идет «голубая бенни», идет большое Рино, нутром чую!

Вероятно, оттого, что игра была построена на динамичном движении, она вызывала в игроках и зрителях большие страсти. Играющие буквально скакали вокруг стола и полностью отдавались ходу вершившейся драмы.

— Одинцать, одинцать, одинцать! — самозабвенно повторял кто-то.

Эрл протиснулся к бару и заказал пива, которое без всякой любезности подал ему другой громила.

— Первая за счет заведения, ежели она не последняя.

— О, поверь мне, братец, ночка будет долгая, — ответил Эрл, отпив небольшой глоток.

Он смерил взглядом бармена, который показался ему тупицей, имеющим большой опыт по части драки, и подумал, что его, возможно, придется успокоить. Когда тот отвлекся на других клиентов, Эрл украдкой перегнулся через стойку и увидел среди бутылок и салфеток половину бильярдного кия и обрез охотничьего помпового ружья двенадцатого калибра. Оружие лежало прямо под кассовым аппаратом. В 21.59 Эрл решил, что ему нужно подобраться поближе и позаботиться обо всем.

Оставаясь возле стойки, он разглядывал толпу, выискивая охранников. Пока что он обнаружил только двоих: здоровенного парня у дверей и бармена. Возможно, где-то находились еще один или несколько, но Эрл был уверен, что на глаза ему они пока что не попадались.

По ярко освещенному залу плавали дымные облака. Он взял пиво, перешел к кассовому аппарату и встал прямо перед тем местом, где было припрятано оружие. Часовая стрелка на больших настенных часах указывала на десять, минутная скакнула на двенадцать.

* * *

Третий номер ударил молотом по двери. Первый раз кувалда отскочила, не причинив двери никакого вреда. Молодой, сильный ученик детектива из Джорджии снова размахнулся и ударил еще сильнее. На сей раз все услышали хруст сокрушаемого дерева. Дверь слетела с петель и отлетела в сторону; в переулок упала полоса света.

Рейдовая группа ворвалась внутрь.

Во всем происходившем ощущался явственный оттенок безумия, поскольку участники облавы натыкались друг на друга, и к тому же ни один из них не мог заставить свои конечности двигаться достаточно быстро. По мере того как гормоны агрессивности заполняли тела ребят, увиденное начинало расплываться и двоиться в их глазах. Они мчались вперед, держа оружие наготове, жадно выискивая подходящие цели для убийства.

— Руки вверх! — прокричал Тощий, — Руки вверх! Это облава! Облава! Облава!

Френчи услышал только эхо этого крика, поскольку вбежал в главный зал казино последним. Он сразу кинулся вслед за Карло Хендерсоном, своим напарником, который с удивительным воодушевлением, вызванным, очевидно, волнением, целенаправленно двинулся вперед, безошибочно отыскал правую лестничную клетку и устремился наверх, крича:

— Руки вверх! Облава! Облава!

Френчи находился на своей позиции, когда наверху лестницы появился человек. Френчи сразу же выстрелил бы, не окажись Карло у него на линии огня, поэтому он не стал стрелять и лишь ждал, когда прогремят выстрелы Карло. Но Карло тоже не стрелял.

— Руки! Руки вверх, и останешься живым! — громко крикнул он, направив свой пистолет, который заученно держал в двух руках, точно в сердце незнакомца.

Тот поспешно вскинул руки и уже по собственной инициативе опустился на колени.

Карло неожиданно мощным скачком оказался рядом с ним, рывком развернул человека лицом к стене, быстро обыскал его, извлек карманный «кольт» тридцать второго калибра и кинул его на ступеньки лестницы.

— Не двигаться! — приказал Карло.

Таким же ловким движением он накинул на руку парню наручник, опять развернул его, защелкнул второй наручник на другой руке и пинком свалил арестованного на пол. Тот был одет в белый смокинг, и Френчи мог поклясться, что он здесь главный менеджер.

Возможно, именно поэтому, когда напарники ворвались в кабинет менеджера казино и быстро осмотрели его, там не оказалось ничего угрожающего.

— Чисто!

— И у меня чисто! — отозвался Френчи.

Затем они занялись туалетами. Какой-то вдребезги пьяный парень стоял перед писсуаром. Френчи толкнул его локтем, и тот упал на спину; струя мочи взметнулась вверх, но двое молодых полицейских, хотя и были тяжело нагружены бронежилетами и оружием, настолько испугались перспективы быть облитыми, что успели отскочить назад. Френчи почувствовал приступ гнева и шагнул вперед, чтобы ударить пьяного прикладом автомата, но Карло поспешил остановить его. Пьяный лежал в луже собственной мочи и умолял заплетающимся языком:

— Не бейте меня, не бейте меня!

— Останешься здесь, пока мы не придем за тобой! — рявкнул Карло и повернулся к Френчи. — Пошли, черт возьми!

Они рысцой кинулись в женскую комнату. Там никого не было, правда, одна кабинка оказалась запертой.

— Ломаем? — спросил Френчи.

Карло дернул изо всех сил. Дверь не поддалась.

— Да, — сказал он. — Выбей ее, раз уж тебе так хочется что-нибудь сломать. Я отведу пьяного и того парня в смокинге вниз, пока они не смылись.

С этими словами он исчез.

Френчи прямо-таки непреодолимо захотелось разнести дверь из автомата. Но нет, он знал, что это будет ошибкой.

Вместо этого он принялся бить в дверь плечом, пока косяк не треснул и дверь не отворилась. Внутри ничего не оказалось, кроме раковины, ведра и швабры.

Потом он услышал снаружи какие-то удары, но, высунувшись за дверь, не увидел никого и ничего. Снова заглянул в кабинет менеджера казино — там тоже было пусто.

Он никак не мог понять, что же это было такое, но вдруг до него донесся снизу громкий голос Ди-Эй Паркера:

— Внимание, леди и джентльмены. Ведите себя спокойно. Мы из управления окружного прокурора и не хотим никому причинять вред. Пока что отдыхайте, и скоро мы отпустим всех по домам.

На мгновение воцарилась мертвая тишина, словно вся жизнь в помещении «Подковы» прекратилась. Но потом последовал взрыв.

* * *

Эрл спокойно сидел у стойки, когда дверь резко распахнулась и внутрь ворвался первый участник рейдовой группы. Он размахнулся рукой с зажатым в ней пистолетом и точно ударил в лицо стоявшего возле двери охранника. Чем дольше ожидание, тем энергичнее реакция. Эрл увидел, как рука с пистолетом повернулась и рванулась вперед к опешившему от неожиданности здоровенному парню, а потом услышал странный чмокающий звук, который раздался, когда оружие врезалось в лицо, после чего силач беспомощно осел на пол, успев сразу же обмочиться. Следом ворвались остальные; они мгновенно разделились и распределились по помещению.

Все шло хорошо. Он почувствовал гордость. Никто не делал глупостей, никто не стал бестолково размахивать руками или орать. Они действовали вполне профессионально, и Длинный, который отдавал команды, кричал уверенным командным голосом без тени страха или сомнения:

— Руки вверх! Поднимите руки! Всем держать руки на виду!

Люди поднимали руки и застывали неподвижно. И посетители, и крупье, и менеджеры, на которых тоже не могла не произвести впечатления эта внезапная демонстрация силы.

Все, кроме бармена.

Эрл сразу понял, что это за человек. Лишь у него одного не хватило мозгов, чтобы понять, как нужно себя вести, и он единственный из всех инстинктивным движением метнулся к оружию, спрятанному под стойкой.

Эрл, конечно же, мог сломать ему руку своей дубинкой. Вместо этого он ударил вполсилы, поймав парня на встречном движении и точно попав по незащищенной мышцами кости в плечевом суставе.

— Ах! — простонал бармен, у которого подогнулись ноги от мучительной боли; ему показалось, что после неожиданного удара у него вдруг отнялась вся левая сторона тела. Он сел, держась за ушибленное место и пытаясь в чисто животном ужасе съежиться от боли и сделаться маленьким и безобидным.

— Будь хорошим мальчиком! — предупредил его Эрл.

Отвернувшись от стойки, Эрл увидел, что ситуация находится под полным контролем его людей. Никто, кроме них, не осмеливался пошевелиться.

— Вы в порядке, мистер Эрл? — спросил Тощий.

— В полном, — ответил Эрл, вынимая из кармана значок и цепляя его на лацкан.

— Ты был в одном дюйме от того, чтобы поймать очередь из «томми» в брюхо, — сказал один из членов его команды, обращаясь к бармену, который продолжал стонать от боли.

Эрл перегнулся через стойку, дотянулся до дубинки, сделанной из кия, и бросил ее на пол. Потом он достал обрез ружья, направил дуло в пол и, оттянув цевье, вынул шесть патронов двенадцатого калибра. Разряженное ружье он положил на стойку, оставив затвор открытым и выставив на всеобщее обозрение пустой патронник.

Потом появился Ди-Эй.

— Внимание, леди и джентльмены. Ведите себя спокойно. Мы из управления окружного прокурора и не хотим никому причинять вред. Пока что отдыхайте, и скоро мы отпустим всех по домам.

— Можно забрать выигрыш?

— Можете забрать все, что на вас и при вас. К сожалению, все, что находится на столах, будет конфисковано управлением окружного прокурора.

Послышалось негромкое ворчание, но, когда рейдовая группа опустила оружие и позволила людям опустить руки, все единодушно решили смириться с судьбой.

Через секунду появился Карло Хендерсон в компании парня в белом смокинге, который громко возмущался, несмотря на то что руки у него за спиной были скованы наручниками.

— Кто вы, черт возьми, такие? Что за бардак вы устроили? Я Джек Макгаффери, менеджер «Подковы», и я предупреждаю вас, что Оуни Мэддокс будет очень недоволен всем этим.

— С чего бы ему быть недовольным, сэр? Разве вы не знаете, что владение устройствами для азартных игр является правонарушением?

— Да что вы говорите? Никогда не слышал ничего подобного, шериф. Ей-богу, Оуни Мэддокс вас всех в задницу поимеет за это. Спросите у этих людей. Он не станет...

— Хорошо, сэр, — перебил его Ди-Эй, — скажите Оуни Мэддоксу, что если он захочет прийти на прием к мистеру Беккеру, то пускай заранее позвонит, чтобы ему назначили время. А мы тем временем выпроводим отсюда всех этих людей и уничтожим незаконные...

— Уничтожите? Господи помилуй, да вы, старина, наверно, спятили! Оуни будет охотиться за вами до последнего дня вашей жизни!

— Мне кажется, вы еще не до конца поняли, что происходит, мистер Макгаффери. Не он охотится на нас, а мы на него. Мы новички в этом городе, и, ей-богу, он будет очень жалеть о том, что мы сюда приехали. Ладно, друзья, пора браться за дело!

Они принялись сгонять посетителей к главной двери; одновременно несколько участников облавы отделили работников казино и отвели их в сторону. Эрл стоял, зорко наблюдая за происходящим, и сразу же заметил, что сверху наконец-то спустился Френчи со своим автоматом. Он никого не застрелил, и это было хорошо.

— Так, — скомандовал Эрл. — Орешек, подгони автомобили поближе, мы закончим свои дела и сразу же отправимся в город. Вы, — эти слова уже были адресованы менеджеру в белом смокинге, — тихонько сидите здесь и наблюдайте за нашими действиями, чтобы дать Оуни Мэддоксу полный отчет. Мистер Беккер скоро будет здесь. И тогда мы посмотрим, нужно вас арестовывать или нет. Я хочу...

Эрл собирался сказать нечто вроде: «Я хочу, чтобы вы обратили серьезное внимание на все то, что мы делаем, поскольку нам предстоит сделать еще много подобной работы». Эти слова должны были адресоваться персоналу казино и одновременно служить для того, чтобы напугать Оуни Мэддокса и многочисленных Грамли. Из этих слов правителю гангстерского государства следовало понять, что у него появились кой-какие проблемы, к которым стоит относиться серьезно.

Но эта фраза так и осталась непроизнесенной.

Вместо этого он краем глаза увидел какое-то движение, которого не должно было быть вообще. Это была даже не фигура, а всего лишь тень без каких-либо четких контуров, поскольку она появилась из черного входа лишь на какую-то долю секунды раньше. Эрл только понял, что это человек и что единственной четкой линией, отходившей под прямым углом от верхней части этой тени, был сдвоенный ствол дробовика.

Эрл не мог отдать себе приказ вынуть оружие и выстрелить. Ни один человек не мог бы с необходимой быстротой передать приказ от рассудочной части мозга к двигательной. Он просто откинул полу пиджака, выхватил оружие, отводя на лету большим пальцем рычажок предохранителя, пальцы левой руки обхватили кулак правой, уже стискивавший рукоять, локти словно по собственной воле взметнулись вверх и зафиксировали пистолет на уровне глаз, а в следующую миллиардную долю секунды пистолет громко рявкнул, дернулся в сжимавших его сильных руках и выплюнул дымящуюся медную гильзу.

В зале грохот выстрела прозвучал оглушительно громко. Воздушная волна стряхнула пыль с балок. Посетители, и без того напуганные, присели, а кое-кто даже кинулся ничком на пол, закрывая головы руками. Парни из рейдовой группы молниеносно повернулись и нацелили свое оружие туда же, куда указывал пистолет Эрла, и даже Ди-Эй невидимым из-за скорости движением выхватил пистолет и включился в общую игру. Один лишь Френчи стоял на месте, как пришитый, поскольку пуля Эрла прошла от него всего в футе, если не меньше, прежде чем вонзиться в середину груди молодого человека в плохо сидевшем воскресном костюме и с тупым, вернее, даже придурковатым лицом.

Когда дробовик выпадал из его рук, глаза парня нашли Эрла и безмолвно попросили пощады. Но эта просьба запоздала, потому что уже не имело никакого значения, сделает Эрл еще один выстрел или нет. Молодой человек рухнул, словно мешок полусгнивших к весне яблок из повозки, ударившись об пол с приглушенным треском какой-то сломавшейся кости и хрустом зубов; сердце еще продолжало перекачивать кровь, выплескивая ее в быстро расширявшуюся на полу, отливавшую атласом лужу.

Все вопили, приседали, пытались спрятаться за что-то или за кого-то, а Эрл знал, что все уже кончено. Он успел в момент выстрела увидеть мушку, указывавшую точно на середину груди.

— Черт возьми, мистер Эрл, — сказал кто-то.

— Этот бедный парень! — воскликнул Макгаффери. — У него же было мозгов не больше, чем у мула. Нет, вам вовсе не стоило убивать его.

— Может быть, он еще жив, — предположил кто-то из команды.

— Он мертв, — ответил Ди-Эй, убирая свой пистолет в кобуру. — Если Эрл стреляет, то он уже не промажет. Хороший выстрел, Эрл. А вы, ребята, видите? Вот как надо работать.

Сам Эрл не испытывал по этому поводу никаких чувств. Он и прежде много раз убивал, и не только людей с желтой кожей. Он убивал белых в Никарагуа в 1933 году и делал это при помощи такого же оружия, как то, которое держал в руках Френчи.

Зато он сразу же сердцем почувствовал разницу. Там была война. А здесь было... да, что же здесь было?

— Вы убили Грамли, — сказал бармен, все еще держась за ушибленное место. — Теперь Грамли возьмутся за вас. Их парни не забывают такие вещи. Никогда не забывают. Грамли возьмут вас на заметку и будут гоняться за вами, пока не прикончат, мистер.

— За мной уже немало гонялись, — ответил Эрл и повернулся к своим людям. — Ладно, давайте шевелитесь. Мы пришли сюда, чтобы кое-что сломать. Вот и ломайте.

Но сегодняшнее убийство не нравилось ему самому. Оно было нехорошей приметой, и неважно, Грамли это или не Грамли.

15

Оуни знал, что в сложившейся ситуации ему лучше всего сделать вид, будто случившееся не значит для него ровным счетом ничего.

И потому, хотя все обитатели Хот-Спрингса, непосредственно связанные с игорным бизнесом и иными незаконными промыслами, буквально кипели от предположений и домыслов по поводу небывалого налета, а «Литл-Рок курьер геральд» и «Демократ» напечатали статьи, для него было крайне важно дать всем остальным понять, что на самом деле ничего из ряда вон выходящего не произошло. Он встал утром, оделся, как всегда, с иголочки — с аскотским галстуком на шее! — и пошел прогуляться по Сентрал-авеню, приветствуя хорошо поставленным голосом, похожим на голос Рональда Колмена, всех, кого знал (а знал он очень многих). Сегодня он имел особенно английский облик, чему способствовали костюм из шерстяной фланели и щеголеватая твидовая шляпа.

— Приветствую! — весело восклицал он при каждой встрече. — Отличный денек, дружище. Держите хвосты пистолетом. Фу-ты, ну-ты, и все дела, как говорят у нас, в доброй старой Англии.

Он посетил ланч для правления больницы и завернул в женский клуб демократической партии, где сделал пожертвование в тысячу долларов на ремонт здания, намеченный на ближайшую осень. Он встретился с Раймондом Клинтоном, владельцем агентства фирмы «Бьюик», и имел с ним продолжительную беседу на предмет новой модели «бьюика». Изумительно красивая машина! Он сказал, что думает заменить свой довоенный лимузин. Пришло время быть современным и жить по-американски. Ведь сороковые уже перевалили за половину. Мы разделали в пух и прах нацистов и японцев! Обзавелись атомной бомбой!

Но, даже занимаясь общественными делами, он почти непрерывно отправлял рассыльных с приказами к разным своим служащим, организуя поиск, оказывая давление на полицию, рассылая разведывательные группы, устанавливая наблюдение за офисом Беккера в Сити-холле и созывая совещание.

Совещание было назначено на 17.30 на кухне новехонького заведения под названием «Райский томатный пирог синьора Джузеппе», куда были вызваны Папаша Грамли и еще несколько Грамли, занимающих видное положение, Ф. Гарри Херст, Джек Макгаффери и другие. Высокие гости собрались возле мясной кладовой, где связками, гроздьями и гирляндами висели тысячи колбас и сосисок. Воздух был насыщен запахом сыра «моццарелла» и томатной пасты.

— Ни фига вообще, мистер Мэддокс, — доложил Папаша. — Мои мальчики прочесали все от и до. Эти койоты как в воду канули. Не знаю, где они могли залечь на дно, но только ни в одной из этих проклятых гостиниц и ни в одном из этих туристских лагерей. Может быть, засели в каком-нибудь кемпинге где-то в горах. Вот дерьмо! Чтобы мои мальчики не смогли найти такую здоровенную толпу народа! Похоже, что нам придется искать этих гадов с собаками. Я знаю, где можно раздобыть целую свору ищеек, если уж до этого и впрямь дойдет. Эти псы вынюхают горошину в куче гороха величиной с Канзас. Одну-единственную нужную горошину.

Он сплюнул здоровенный ком слизи такого устрашающе желто-коричневого цвета, что даже Оуни пожалел, что не смотрел в этот момент в другую сторону. Слизь со смачным звуком шлепнулась в раковину.

— Ты высвистал парней? — спросил на своем родном диалекте Оуни, верховный барон нью-йоркского Ист-Сайда.

— Да, сэр. Прикатили мальчики из округа Йелл. Рядом с тамошними Грамли наши, гарлендские Грамли покажутся ручными. Они такие скупердяи, что на завтрак пьют собственную мочу.

Оуни повернулся к Джеку Макгаффери.

— А ты? Ты сделал эти долбаные звонки, которые я тебе велел?

— Да, сэр. Мы можем получить парней с пушками из Канзас-Сити и Сент-Пола уже на следующей неделе, если будет нужно. С оружием вопросов нет. Мы можем идти хоть в настоящий бой. Черт возьми, да ведь их всего-то с дюжину.

— Ага, но сначала нужно найти этих гадов.

Он обратился к Херсту:

— Что вы выяснили?

— Кто бы это ни готовил, он подготовил все весьма искусно, — заявил адвокат. — Эти парни были хорошо вооружены и хорошо обучены. Но что более важно, тот, кто планировал это дело, долго и серьезно думал, на что нападать.

— Гарри, что за чушь вы несете? — резко спросил Оуни.

— Посудите сами. Этот человек, кем бы на самом деле он ни был, несомненно провел скрытое изучение Хот-Спрингса с социологической точки зрения. Он понимает, из реального опыта или инстинктивно, что все муниципальные учреждения до некоторой степени освоены и управляются вами в более или менее прямой форме. Поэтому он создает некий летучий отряд, у которого нет постоянной базы. У этого отряда нет здесь никаких связей, никаких корней, никаких семей. О нем никуда не докладывают. Его нельзя выследить. В него нельзя внедрить шпиона. Бойцов не фотографируют, они не разговаривают с журналистами, а просто наносят удар и исчезают. Это блестяще. Это даже почти законно.

— А-ах! — простонал Оуни. — Я чую старого копа. Я чую очень старого копа, знающего все их штучки. Старого долбака не держи за дурака! — Он снова посмотрел на Джека. — Ковбой был чертовски быстрым. Остальные так, сосунки. Но ты говорил, что главным был старик. Ты это говорил?

— Точно, это. Но я слышал только имя Эрл. «Эрл, это был отличный выстрел», — что-то в этом роде старик сказал ковбою, после того как тот замочил Гарнета. Но больше никаких имен не называлось. Старый был за главного, а ковбой — чем-то вроде сержанта.

— Ладно, — проворчал Оуни. — Они снова наедут на нас, эти ублюдки. Можете не сомневаться. Они ищут центральную контору, так как знают, что если покончат с нею, то покончат и с нами. А мы тем временем будем охотиться на них. Поставим людей пасти Беккера. Будем ходить за Беккером по пятам. Он будет держать с ними контакт и так или иначе приведет нас к ним.

— Да, сэр, — сказал Флем Грамли. — Паршиво только то, что Беккер не пришел в офис нынче утром, и когда мы послали несколько парней проверить его дом, там тоже никого не оказалось. Он вывез свое семейство. Значит, он тоже ушел в подполье.

— Он объявится. Ему надо говорить речи и давать интервью. Он мечтает стать губернатором и хочет въехать в губернаторский дворец верхом на этой гребаной истории. Но он всего лишь наглый шустрила. Он меня не пугает. Кто меня пугает, так тот проклятый ковбой. Впрочем, на меня уже охотились, бывало и такое.

— Оуни, умоляю, скажите кто, — заинтересовался Гарри.

— Когда-нибудь слышали про Колла Бешеного Пса?

— Да.

— Ну так, в общем, у Бешеного Пса чесалось меня замочить. Он захватил моего лучшего человека, был такой раздолбай Джимми Лаптон, и потребовал за него выкуп. Мне пришлось заплатить пятьдесят штук, чтобы вернуть Джимми. Он был тот еще чмырь, этот чертов парень. Яйца, как кулаки у долбаного боксера. Начисто безбашенный, но с гигантскими яйцами. И знаете, какой из всего этого урок?

— Нет, сэр.

— Бо Уэйнберг с автоматом в руке застукал его в телефонной будке. И сделал из этой затраханной ирландской свиньи кучу дерьма. Так что неважно, какие у него были яйца. Автомат расколет любые. А урок вот какой: все смертны. Каждый человек рано или поздно сдохнет.

* * *

После совещания Оуни сел в свой автомобиль. Взглянув на часы, обнаружил, что было ровно пять, то есть ровно шесть по нью-йоркскому времени. Сказал водителю, куда ехать.

Машина отчалила от ресторана синьора Джузеппе, проехала по Сентрал-авеню, повернула на Малверн-авеню и покатила по негритянской части города, мимо отеля «Пифийский» и одноименной водолечебницы, мимо разных забегаловок, игорных заведений и домов терпимости, затем повернула на большое общенациональное 65-е шоссе, идущее в Литл-Рок через Малверн, но проехала по автостраде совсем немного и остановилась возле бензоколонки на берегу озера Кэтрин.

Оуни вышел и прошелся взад-вперед, зорко глядя по сторонам, чтобы убедиться в том, что за ним никто не следит. Лишь после этого он вошел в помещение бензоколонки, вонючую будку с эмблемой «Тексако», почти не изменившуюся со дня постройки в начале двадцатых годов. Дежурный, дряхлый старикашка, который, судя по облику, должен был носить имя Зик, Лам или Джетро[24], кивнул и вышел, не сказав ни слова, но не забыв выставить в окне заметную издалека надпись «ЗАКРЫТО». Оуни еще раз посмотрел на часы, подошел к холодильнику, достал маленькую бутылочку кока-колы, сорвал крышку и выпил содержимое одним большим глотком. После этого он вытащил из пачки сигарету, вставил ее в мундштук, прикурил от зажигалки «Тиффани», стоившей за двести долларов, и глубоко затянулся.

Он докурил сигарету до половины, когда телефон зазвонил.

Оуни взял трубку.

— Да?

— Личный междугородный телефонный звонок мистеру Брауну от мистера Смита из Нью-Йорка, — произнесла телефонистка.

— Браун у телефона.

— Спасибо, сэр. Я вас соединяю.

— Спасибо, лапочка.

Сначала в трубке потрескивало и хрюкало, но затем шумы утихли и раздался четкий голос:

— Оуни?

— Да. Это ты, Сид?

— Да.

— Что фигня творится, Сид? Говно какое-то!

— Оуни, говорю тебе: ничего.

— У меня здесь завелся парень, желающий надавать мне по яйцам. Какой-то шериф из отставных солдат, вообразивший себя долбаным Томом Дьюи.

— Паршиво.

— В общем, да. Но с этим я смогу разобраться и сам. Что меня волнует, это чокнутый Багхаус Сигел. И Фрэнк, и Альберт, и мистер Лански, все они любят малость повыдрючиваться. Не может ли он стоять за моими неприятностями? Вдруг он затеял вышибить меня из бизнеса? Он мог бы на этом кое-что выиграть.

— Оуни, я же сказал, что задал кое-кому кое-какие вопросы. И услышал, что он сейчас занят только одним: сыплет бабки в здоровую дыру в земле посреди какой-то пустыни. Та телка, что была с ним, ну, эта любительница потрахаться, она, знаешь ли, не слишком счастлива и рассказывает кому попало, какая он задница. У нее есть дружки. У нее полным-полно дружков, а он оставляет ее одну в Голливуде, чтобы поехать в пустыню и вывалить еще одну кучу денег в какую-то выгребную яму посреди пустыни. Так вот, я слышал, что девка не сильно скучает. У нее есть кому дать, в том числе Джою Адонису.

— Значит, у Чокнутого найдется достаточно поводов для волнения, прежде чем он захочет добраться до моего огородика?

— По крайней мере, так я слышал. Но, Оуни, я должен сказать тебе, что большие парни и впрямь любят его. Это они послали его в Лос-Анджелес. Они всегда готовы его выслушать. На твоем месте я приглядывал бы за ним. У него большие планы.

— Да, планы большие, только все мысли мои. Это я дал ему идею. Он думает, что может построить свой чертов Хот-Спрингс в чертовой пустыне. Да ведь там нет ничего, кроме песка. Здесь, у нас, есть природа, есть горы, есть озера, есть...

— Да, но в том штате азартная игра не запрещена законом, так что там можно не опасаться всяких облав и рейдов. Не забывай об этом. Это большой плюс.

— Мы тоже не предполагаем опасаться рейдов.

— Это ты так говоришь. Знаешь, Оуни, что говорят парни: Оуни, дескать, управляет тихим городом. Именно поэтому они любят ездить туда. Ванны, дамочки, можно поиграть, никаких проблем, никаких стычек с законом. Вот что они любят. Пока ты сможешь обеспечивать это для них, у тебя не будет никаких проблем.

— Да.

— Оуни, самое лучшее, что ты можешь сделать, это забыть о Багси и следить за тем, чтобы в твоем городе сохранялся покой. Это твой страховой полис.

— Верно, — согласился Оуни. — Спасибо тебе, Сид.

Именно на обратном пути ему в голову пришла замечательная мысль.

— Домой, сэр?

— Нет, нет. Отвези меня в редакцию газеты. А потом позвони Папаше Грамли. Скажи ему, чтобы немедленно нашел мать Гарнета Грамли. Или какую-нибудь другую бабу, лишь бы она была похожа на нее.

16

— Теперь, Хендерсон, расскажи мне, что там случилось, — обратился Эрл к Карло.

— Похоже, мы лажанулись, сэр. Мне казалось, мы там все проверили. Я думал, что мы все сделали хорошо.

Эрл кивнул.

Рейдовая группа разместилась в помещении насосной станции на плотине Реммельской гидроэлектростанции, перегородившей реку Уошито, благодаря чему появилось озеро Кэтрин. Станция находилась на середине дороги между Магнетом и Хот-Спрингсом на шоссе № 65, не так уж далеко от той самой бензоколонки «Тексако», откуда Оуни разговаривал с Нью-Йорком. Насосная станция, которая принадлежала «Ти-ви-эй»[25] и была связана с Малверном, а не с Хот-Спрингсом, представляла собой большое кирпичное здание, возвышавшееся в конце трехмильной грунтовой дороги, отходившей от федерального шоссе № 65. Хотя большую часть помещения занимали турбины, производящие электричество для Хот-Спрингса, верхние этажи были удивительно просторны и разделены на комнаты, где вполне хватало места для четырнадцати кроватей, горячих душей и иного сантехнического оборудования. Здесь было куда лучше, чем в большинстве мест, где Эрлу довелось спать во время войны. Ди-Эй очень тщательно все продумал.

— Расскажи мне, что случилось.

— Сэр, мы действительно старались. Мне очень стыдно, что мы не справились. Мы быстро поднялись, повязали на лестнице эту птицу, Макгаффери, потом был этот пьянчуга в мужской комнате, его мы тоже свели вниз, ну и проверили все туалеты.

— Выходит, Гарнета Грамли там быть не могло?

— Я думаю, да, — ответил Карло. — Но раз я его проглядел, значит, проглядел.

— Да не было его там, — вмешался Френчи. — Мистер Эрл, мы осмотрели там все. Я даже сломал замок на кабинке в женском туалете.

— Знаете что, — сказал Эрл, — меня не особенно тревожит, что пришлось убить этого мальчишку, который, в конце концов, просто делал свое дело да к тому же, как оказалось, забыл зарядить свой дробовик. Кто-нибудь из вас двоих убил кого-нибудь?

Оба молодых человека покачали головами в знак отрицания.

— Я клянусь вам, мистер Эрл, что этот парень не спускался сверху, — произнес Френчи. — Он, наверно, подкрался снаружи. Или, может быть, вылез из подвала.

— Не было там никакого подвала, — огрызнулся Карло. — А если бы он прятался в переулке, мы бы увидели его. Мистер Суэггер, я в самом деле считаю, что это была моя ошибка, и очень сожалею, что так получилось. И Френчи здесь ни при чем. Я был первым номером в нашей огневой команде, так что это было мое дело, и я его провалил. Если вы дадите мне еще одну попытку, уверяю вас, я в лепешку расшибусь, но сработаю как надо.

— Господи. Хендерсон! — воскликнул Френчи. — Не было его там. Это не твоя ошибка и не моя ошибка. Это всего лишь проклятая случайность, вот и все, и нам просто повезло, что он был убит прежде, чем прикончил кого-нибудь из нас.

Эрл положил что-то на стол и подтолкнул к ним.

Это оказался свежий номер ежедневной газеты «Новая эра Хот-Спрингса».

ПРИ ПРОВЕДЕНИИ РЕЙДА КОПЫ УБИЛИ ДЕРЕВЕНСКОГО ПАРНЯ

Местные жители порицают нацистскую тактику

«Он был хорошим мальчиком», — говорит мать.

— Бог ты мой, — сказал Френчи.

Карло принялся читать вслух:

Люди из управления окружного прокурора открыли стрельбу и убили местного жителя, ворвавшись в местный ночной клуб.

Инцидент произошел в клубе «Подкова» на Уошито-авеню, в западной части Хот-Спрингса, поздно минувшей ночью.

22-летний житель Хот-Спрингса Гарнет Грамли был застрелен, когда возвращался из туалетной комнаты, расположенной на втором этаже здания.

«Гарнет был хорошим мальчиком, — сказала его мать. Виола Грамли, жительница восточной части округа Гарленд. — Он делал всю работу по дому и доил нашу корову по кличке Билли. Непонятно, что ему понадобилось в этом клубе, расположенном в центре города. Но еще более непонятно, зачем нужно было стрелять в такого безобидного, богобоязненного юношу».

Фред К. Беккер, окружной прокурор Гарленда, отказался говорить с репортерами «Новой эры».

В пресс-релизе его сотрудники сообщают, что, по его словам, офицеры стреляли в порядке самозащиты во время рейда, имеющего целью борьбу против азартных игр в округе.

Смотрите редакционную статью «Эры» на с. 7.

— Держу пари, там найдется что почитать.

— О да, — согласился Эрл.

Два молодых человека, чуть не вырывая друг у друга газету, принялись шумно перелистывать страницы.

Новые джейхокеры?[26]

В эпоху отгремевшей в прошлом веке Гражданской войны обычным явлением были ночные налеты всадников, терроризировавших арканзасцев во имя «правого дела», ссылки на которое на самом деле служили им для оправдания ненависти и жестокостей. Поджоги городов, грабежи, суды Линча и другие отвратительные насильственные действия были тогда в порядке вещей. В истории эти бандиты сохранились под названием джейхокеров, и под этим же названием они безоговорочно включены в число самых худших явлений в истории нашей страны.

Как видно, нам угрожает новое нашествие джейхокеров. Только, в отличие от своих предшественников, они ездят не на лошадях и вооружены не дробовиками, нет, они разъезжают в современных автомобилях, и в руках у них современные автоматы.

И как их собратья в прошлом столетии, они прикрываются справедливой на первый взгляд целью — прекращением азартных игр на деньги и искоренением коррупции в нашем прекрасном небольшом городе. Но как и в прошлом, перед нами очевидный случай того, что лечение оказывается куда хуже болезни.

— У-ух! — выдохнул Карло.

— Поганцы газетные, — сказал Френчи.

— Конечно, они не афишируют тот факт, что покойный Гарнет отбыл четырнадцать месяцев в тюрьме штата за избиение и что дело на него как на несовершеннолетнего правонарушителя было заведено задолго до войны, — сказал Эрл. — К тому же Ди-Эй говорит, что Виола такая же его мать, как и ты, Шорти. Он сирота из клана Грамли, выросший в предгорьях, воспитанный как сторожевой пес бутлегеров и занимавшийся еще всякой всячиной. Так что если кто-то должен был умереть, то лучше, если это был он, чем вы или я.

— Да, сэр, — отозвался Карло.

— Ладно, а теперь я вам кое-что скажу. Вы самые молодые из всех, но меня это не беспокоит. И еще мне сдается, что вы самые умные. Я не считаю, как некоторые старые сержанты, что от умных парней в бою не будет толку. Но я точно знаю, что вы, головастые парни, легко отвлекаетесь и, естественно, сомневаетесь во всем, а также испытываете своего рода чувство превосходства над всеми остальными. Так позвольте мне сказать, что если вы хотите остаться в этом подразделении, то придется все это отбросить. Уберите ваши умные мозги на полку, заприте на замок и выполняйте то, что вам говорят, причем выполняйте тщательно и досконально. В противном случае вам придется вернуться туда, откуда вы приехали, и сказать своим приятелям, что спецназовцы из вас не получились.

— Да, сэр, — сказал Карло.

— А теперь ложитесь и постарайтесь хоть немного поспать. Этим вечером у нас будет следующий выход.

17

В ту ночь «Дерби» был заполнен до отказа. В одном из отделений молодой, похожий на льва Берт Ланкастер, казавшийся королем гангстеров, держал свой двор. Его окружали друзья и подружки, а зубы у него так сверкали, что от них расходилось сияние.

В другом отделении сидел со своей красавицей женой молодой гений Орсон Уэллс, поглощавший невероятное количество еды — фактически у него получился второй обед — и выпивший три бутылки шампанского. Рита Хэйуорт лишь сердито посмотрела на него, когда он произнес слова, которые могли бы стать его автографом: «Еще картофельного пюре, пожалуйста».

Конечно же, там был Микки, хотя и без жены. С ним пришла хористка, с грудями даже больше, чем у его супруги. Он курил «Лаки страйк», пил русскую водку и искал кого-нибудь из продюсеров, чтобы поругаться, поскольку чувствовал себя, пусть лишь в его собственном представлении, несколько забытым в последнее время.

Там был Хамфри Богарт с неким маленьким ничтожеством (его называли то Биллом, то как-нибудь еще), сценаристом родом из Миссисипи, который крепко увяз в переписывании «Крепкого сна» Рея Чандлера. Боги называл его Малышом, следил, чтобы он был веселым и пьяным, и все время пытался убедить его, что на самом деле не имеет никакого значения, будет ли кто-нибудь знать, кто это сделал.

И Вирджиния тоже была там со своим возлюбленным Бенджамином Сигелом по прозвищу Багси и с лучшим голливудским другом Бена, Джорджи Рафтом[27].

— Вы только посмотрите на это, — сказал Бен. — Эррол Флинн[28]. Да он выглядит так, что хуже некуда.

— Я слышал, что он совсем выдохся, — заплетающимся языком проговорил Джорджи. — Братья Уорнеры вот-вот вышвырнут его. Нет, вы смотрите, смотрите!

Эррол Флинн был еще пьянее, чем Джорджи Рафт; на его столь красивом в прошлом лице уже начали появляться следы распада. Это была маска красоты, безжалостно превращающаяся в линялую рогожную личину огородного пугала.

— Да, но с тобой-то они тоже не заключили контракт, так ведь, Джорджи? — сказала Вирджиния.

— Я выкупился из их кабального контракта, — заявил Джорджи. — Я отдал Джеку чек на десять тысяч долларов и вышел из его кабинета свободным человеком.

— А я слышала, что это он заплатил десять кусков тебе, чтобы ты убрался, — не унималась Вирджиния.

— Вирджиния, заткнись! — бросил Бен.

Рафт с капризным видом глядел в стакан. Для крутого парня его лицо не слишком подходило: оно было на удивление маленьким, с тонкими чертами и вздернутым, словно у эльфа, курносым носиком.

— Это ему еще выйдет боком, — утешал артиста его лучший друг юношеских лет, тех времен, когда они по-соседски помогали друг другу воровать тележки с яблоками.

— Почему бы тебе не замочить ассистента режиссера, Бен? То есть если бы ты сначала нашел подходящего. Может быть, ты мог бы снова сделать Джорджи великим, — подковырнула Вирджиния.

— Просто не знаю, что случилось с этой сукой, — объяснил Бен. — С тех пор как мы вернулись с Юга, она дерзит мне, не переставая.

Он неприязненно уставился на Вирджинию. Но проклятие, она была все тем же воплощением животного женского начала во всей его грубой красе; сегодня вечером она уложила волосы огромной темно-рыжей шелковой волной, выставила на обозрение в меру полные плечи, а между объемистыми грудями, плотно прижатыми друг к другу, зияла черная щель, где любой мужчина мог навсегда затеряться и оставить там свою душу.

— Да, — воскликнула она, — может быть, это связано с твоими полетами в эту чертову пустыню, куда ты летаешь, чтобы посмотреть, как Дэл Вебб закапывает бабки мистера Лански в долбаную дыру в земле!

Все начиналось сначала.

— Ребятки, ребятки, — вмешался Джорджи. — Лучше давайте веселиться. У нас прекрасный стол в «Браун дерби», в зале, битком набитом кинозвездами. Куча народу поубивала бы друг друга за то, что у нас есть. Давайте веселиться. Гарсон, еще виски, пожалуйста.

Вся троица взялась за стаканы, пытаясь пригасить владевшее каждым внутреннее волнение и вернуться к дружескому общению.

— Вирджиния, знаешь, я делаю великую вещь. Вот увидишь. Все большие парни уверены, что это будет грандиозно. Это будет покруче, чем Хот-Спрингс.

— Хот-Спрингс, насколько мне известно, находится в Хот-Спрингсе, а не в пустыне. И Хот-Спрингсом управляет Оуни Мэддокс. Вроде бы дела обстоят именно так, Бен, уж ты-то должен бы знать.

Бен позволил себе захихикать.

— Ты думаешь, Оуни такой уж великий и могучий? Ты думаешь, что на Оуни ни у кого нет управы? Так вот, позволь мне сказать тебе кое-что. У Оуни начались небольшие неприятности, которых ты себе ни за что не пожелала бы.

— Оуни клёвый парень, — заявил Джорджи. — Он был знаком кое с кем и помог мне, когда я начинал здесь.

— С Оуни покончено, — сказал Бен. — Только он сам пока еще об этом не знает.

— Оуни, конечно, червяк, но способен позаботиться о себе, — возразила Вирджиния и отпила большой глоток из третьего по счету стакана «отвертки». Она могла перепить любого мужика в Голливуде, за исключением Флинна. — Он строит из себя британского сноба, но на самом-то деле он такая же помойная крыса из Ист-Сайда, как и вы оба, красавчики.

— Вирджиния, у Оуни серьезные неприятности, и большие люди об этом знают. Я услышал об этом уже здесь. Власти начали против него кампанию облав, громят его заведения, а он не имеет представления, как добраться до того, кто за всем этим стоит. Его власть в городе сильно поколебалась, и как только она начнет уходить у него из рук, от него все разбегутся. Это случилось с ним в Нью-Йорке, это случится с ним и в Хот-Спрингсе. Он уже потерял «Коттон-клуб», он потеряет и свои южные владения. Вот увидишь. Его пришьют, или он лишится всех своих бабок, что одно и то же.

— И ты будешь тем самым парнем, который вытрясет у него все?

— Мне не нужно ничего в Хот-Спрингсе. Я даже не хочу, чтобы Хот-Спрингс стал нашим городом. Нам нужен новый город, и я намерен выстроить его в пустыне. Ты только посмотри, что я делаю, черт возьми!

— Бен, единственная вещь, которую ты пока что построил, это дыра в земле, и то за чужие деньги.

— Вирджиния, ты такая грубая.

— Разве ты не за это любишь меня, милый?

— Нет, я люблю тебя за твои сиськи, твою задницу и за те штучки, которые ты делаешь своим ртом. Ты, наверно, единственная белая девка в мире, которая занимается этими делами.

— Ты бы очень удивился, милый...

— Привет, любимая. Твой бюст просто великолепен.

Это был Эррол Флинн, старый приятель Вирджинии то ли по какому-то уик-энду, то ли по какому-то другому событию. Флинн подался вперед, просунув голову в их кабинку, на его прославленном своей красотой лице играло выражение настолько хитрое, что оно само по себе могло бы прожечь дверь банковского сейфа.

— Убирайся, ты, английская блевотина, — вспылил Бен.

— Привет, Джорджи, — сказал Эррол, игнорируя Бена. — Не повезло тебе с Уорнерами. Следующим они вышвырнут меня.

— Я кое-что устроил, так что со мной все в порядке. А как твои дела, Эррол?

— Ну, водка всегда найдется.

— Эррол, — вмешалась Вирджиния, — только не засаживай больше пятнадцатилетним. В следующий раз Джерри Гейслер может и не вытащить тебя.

— Власти любят Флинна, старушка. О, Бенджамин, не заметил тебя, старина. Все еще ищешь зарытое сокровище? В «Капитане Бладе» есть очень красивая карта.

— Ты австралийский ублюдок.

Артист упомянул об одном из самых бесславных приключений Бена. Вместе со своей прежней любовницей, которая объявила себя графиней благодаря кратковременному, давно забытому браку с настоящим итальянским графом, он арендовал яхту и отправился на остров неподалеку от материка на поиски пиратских сокровищ. На протяжении всего светского сезона 1941 года в Лос-Анджелесе только и делали, что шутили на этот счет.

— Не обижай Бена, — сказала Вирджиния. — У него большие планы. Он действительно знает, где захоронено сокровище. Так вот, оно находится в пустыне, а вовсе не на острове.

— Вирджиния, ты сука.

— Зачем так резко, старина? — проворковал Эррол, уже направляясь к другому столу.

— Надо тебе разделаться с ним, — сказал Джорджи. — Он та еще задница. Пойми меня правильно, я не могу сам связываться с ним, потому что он до сих пор корешится с Джеком Уорнером и может мне как-нибудь напакостить. Я намерен еще раз попытать счастья с Уорнерами, так что не могу сейчас делать никаких резких движений.

— Это все мечты, — нараспев проговорила Вирджиния. — Ты не сможешь ничего сделать с ним, потому что боишься его. Говорят, он довольно серьезный парень. А этот гений, который снизошел до нас с тобой, тоже ничего с ним не сделает, потому что он не может никого задеть, чтобы не обделаться с ног до головы.

— Вирджиния, уймись.

— Он не рассказывал тебе эту историю. Джорджи? Он попытался заехать в морду какому-то ковбою в Хот-Спрингсе, а парень, не будь дурак, так забабахал ему по ребрам, что он не может сидеть прямо вот уже полторы недели. А мне все время приходится слушать, как он скулит, словно малый ребенок.

— Я доберусь до этого парня.

— Да, ты доберешься до него. Ты и армия у тебя за спиной. Бен, почему бы нам не вернуться прямо сейчас? Доберись до него на этой неделе. Или что, не с руки?

Глаза Бена подернулись мутной пеленой бешенства, а черты лица напряглись.

— Сначала нужно сделать дела.

— Он боится этого парня. Поэтому он наймет мокрушников, поскольку у него самого не хватит мужества выйти с ковбоем один на один.

— Я доберусь до этого парня! — поклялся Багси. — Я доберусь до него после того, как разделаюсь с Оуни и прикрою Хот-Спрингс. Забудьте о Хот-Спрингсе. Его время истекло. Будущее — в пустыне, черт возьми, и я прокладываю туда путь.

18

«Белмонт» находился рядом с ипподромом Оуклон, немного южнее Хот-Спрингса. Если «Подкова» была самым заурядным заведением из тех, какие можно найти почти на любой улице в городе. «Белмонт» занимал ступень заметно выше. Здесь более утонченным игрокам предлагали ощущение соприкосновения с высшим светом, но притом не требовали от них обязательно являться в вечерних костюмах, как это было бы, скажем, в клубе «Южный», где посетителей радовали шоу Ксавьера Кугата или Перри Комо. Развлекательная программа здесь обычно ограничивалась джазовым трио или квартетом во главе с пианистом, игравшим негромкий легкий джаз. В баре подавали коктейли, а не шампанское и не крепкие напитки. Игровые автоматы были представлены сверкающими «Пэйс хром комет», которые выглядели так, будто могли в любой момент сорваться с места и улететь. Это была самая привлекательная модель из всех появившихся после 1939 года; ее барабаны с завидным разнообразием выкидывали колокольчики, яблоки, бананы и апельсины в различных сочетаниях. Эти машины вели себя более дружелюбно, чем старые модели, и потому здесь раз или два за ночь вспыхивали лампочки, звенели звонки и удачливый паломник вознаграждался серебряным каскадом мелочи. В пользу заведения отчислялись скромные 39 процентов.

Заведение находилось в той же самой долине, что и пустующий сейчас ипподром, у подножия невысокого горного кряжа, поросшего раскидистыми пиниями. Оно занимало дом, выстроенный в стиле, любимом до Гражданской войны плантаторами Юга, — деревянный, с фальшивыми колоннами и белой отделкой, какой могла бы построить Скарлетт О'Хара[29]. Целая команда лакеев отгоняла на стоянку автомобили приехавших посетителей; окружавшие дом раскидистые вязы создавали атмосферу покоя и ненавязчивой элегантности.

Вместо того чтобы въехать в ворота и под взглядами обслуживающего персонала направиться на стоянку, Ди-Эй решил проникнуть в «Белмонт» со стороны пустынного скакового круга. Три автомобиля высадили своих пассажиров на дальней стороне, полицейские проверили оружие и зарядку магазинов, надели бронежилеты и в последний раз освежили в памяти планы. Беккер тоже был там, на сей раз с двумя своими сотрудниками и водителем.

Ди-Эй, Эрл и Беккер стояли под портиком трибун и при свете фонаря рассматривали схему «Белмонта».

— Поскольку это здание больше и сложнее, — сказал Ди-Эй, — я предпочел бы штурмовать его с фронта. Я послал бы десять человек через парадную и боковую двери — шесть и четыре человека, а заднюю дверь закрыл бы и оставил там двоих охранять ее. Таким образом, все наши силы получили бы возможность вступить в игру одновременно.

— Я не хочу никакой стрельбы, — внезапно заявил Беккер. — Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал.

На мгновение все трое умолкли.

Затем Ди-Эй нарушил тишину:

— Хорошо, сэр, в таком случае я предлагаю собрать ребят и отправить их домой. Я не могу посылать людей на опасное дело без права защищать свою жизнь.

— Нет-нет, — поспешно возразил Беккер. — Они могут защищаться. Я только хочу, чтобы они думали, прежде чем стрелять.

— Если они будут думать, прежде чем стрелять, — сказал Эрл, — то, скорее всего, погибнут раньше, чем успеют выстрелить.

— Мы научили их стрелять инстинктивно. Они прошли очень серьезную подготовку. Никаких ошибок не будет.

— Таких, как в «Подкове»? — пожелал уточнить Беккер.

— Там не было допущено никакой ошибки, сэр, — резко отчеканил старик. — Там был полностью оправданный с юридической точки зрения выстрел, сделанный офицером при исполнении служебных обязанностей, и мы должны быть благодарны тому, кто сделал этот выстрел, поскольку он, скорее всего, спас несколько жизней.

Беккер, казалось, никак не мог решить, соглашаться ему или нет, он даже закусил нижнюю губу, как ребенок, попавший в затруднительное положение.

— Это было очень плохо представлено в газетах, вот что я имею в виду. Я вызвал еще несколько репортеров из Литл-Рока, — проговорил он наконец. — Нам нужна поддержка газет Литл-Рока. Они дадут нам поддержку штата. На газеты Хот-Спрингса можно не обращать внимания. Но вы не должны подвести нас перед репортерами из столицы штата. Договорились?

Оба руководителя кивнули.

«Этот голубок хочет получить сразу все, — подумал Эрл. — Он хочет, чтобы мы совершили рейд, никого не убивая, хочет, чтобы операция проходила точнехонько по сценарию, не отклоняясь от него ни на шаг. Его больше беспокоит реакция прессы, чем судьба молодых парней, которые сейчас будут выполнять работу по его заказу. Так серьезные дела не делаются».

— Мы соберем ребят, — сказал Ди-Эй.

— Превосходно. А я встречусь с фотографами. — Беккер посмотрел на часы: они показывали 21.35. — В десять, как обычно?

— Мы не сможем развернуться так быстро, — возразил Ди-Эй. — Давайте назначим на десять тридцать.

— Я сказал газетчикам, чтобы они ждали меня на улице в девять сорок пять. Черт возьми, они заскучают.

— В таком случае в десять пятнадцать, хотя нам придется изрядно поспешить.

— Пойдет, — ответил Беккер.

Он отошел, сел в свой автомобиль, и водитель тронул машину с места.

— Он уже дрожит, — сказал Эрл. — Мне это не нравится.

— Мне тоже.

Они подозвали своих людей и снова кратко изложили им план операции.

— Хендерсон и Шорт, вы будете командой прикрытия, — сказал Эрл, когда Ди-Эй умолк.

Он почувствовал, как первоначальное рвение Френчи сходит на нет.

— Перекройте дверь кухни и подоприте ее ломом или чем-нибудь в этом роде, чтобы никто не мог выйти. Если кто-нибудь все же выйдет, это будет значить, что он не хочет встречаться с нами в зале. В таком случае наденьте на него наручники и караульте. Понятно?

— Ага, — кивнул Хендерсон.

— Помните: сохранять спокойствие и быть собранными. И все будет хорошо. Я войду следом за командой, но вы должны слушаться Тощего, он сегодня босс. А я только буду на подхвате.

— Да, сэр.

Отряд двигался цепочкой. За деревьями сверкали окна «Белмонта», были отчетливо слышны звуки джаза, смешивавшиеся со звоном стаканов, и даже ощущался далеко разносившийся в ночном воздухе запах сигаретного дыма.

— Мы пройдем по горе за деревьями, затем спустимся и обогнем здание. Первая команда двинется вдоль фасада. Если там окажутся люди, нужно будет сразу же задержать их.

Но Эрл вдруг отвел Ди-Эй в сторону.

— Склон малость крутоват, — прошептал он. — Спускаться по нему в жилетах и с автоматами, да к тому же в темноте, будет ох как непросто. Кто-то может упасть, а уж шуму мы наверняка наделаем. Знаете, я вышел бы прямо отсюда и провел их вне поля зрения из казино вот тут, правее. А сбор на углу. Пошлите команды вокруг, подготовьтесь, только двигайтесь быстро, по-настоящему быстро.

Ди-Эй с секунду смотрел на собеседника, и у него в глазах вспыхнул особый огонек, который, правда, в темноте нельзя было рассмотреть.

«Откуда он знает?» — подумал он.

Но уже в следующее мгновение понял, что предложение Эрла очень толково.

— Да, Эрл, так мы и поступим.

Эрл изложил команде новый план.

— Сейчас у вас оружие на предохранителях. Командиры, когда доберетесь до точки сбора, не забудьте напомнить автоматчикам, чтобы сняли «томми» с предохранителей. Коли уж придется стрелять, то будет лучше, если пули полетят, как только нажмешь на спуск, без всяких задержек. Понятно?

Молодежь откликнулась дружным шепотом.

— Хендерсон, ты приготовил лом?

— Нет, сэр, — ответил Хендерсон, — но у меня есть хороший кусок цепи и навесной замок.

— Ладно. Тебе все ясно?

— Да, сэр.

— Вы остаетесь для прикрытия. Если начнется большой шум, вам нужно будет войти через заднюю дверь. Понятно?

— Да, сэр.

— Шорт, тебе понятно?

Никакого ответа.

— Шорт!

— Да, да. Я готов.

— Хорошо, — сказал Эрл. — Тогда за дело.

Френчи и Карло отделились от основной группы и проскользнули вдоль заднего фасада плантаторского дома, низко пригибаясь, когда нужно было миновать окна. Вот так, прижимаясь к фундаменту, они наконец-то добрались до кухонной двери. Она оказалась закрытой, но окна с обеих сторон были распахнуты, и из каждого лился яркий свет и шум, говоривший о напряженной суматошной работе. Было хорошо слышно, как внутри переговариваются мужские голоса с негритянским акцентом.

Хендерсон пробрался вперед, прицепил цепь петлей к ручке двери, туго натянул ее, засунул вторую петлю под наличник и защелкнул дужку замка. Импровизированный запор держал дверь достаточно крепко, чтобы ее нельзя было открыть, не приложив по-настоящему серьезных усилий.

После этого оба парня отползли к деревьям и скрытно расположились ярдах в тридцати от заблокированной двери.

— Лучше бы дал мне «томпсон», — сказал Карло.

— И не надейся, — резко отозвался Френчи. — У тебя и так все прекрасно.

— Я ни во что не попаду отсюда из пистолета.

— А мне-то что? «Томпсон» у меня, у меня он и останется. Усек? Мы не сидели бы сейчас по уши в дерьме, если бы ты не лажанулся. Так что не заслужил ты, братец, «томпсона».

— Я лажанулся? Это ты лажанулся! Ты не закончил последнюю проверку, иначе бы наткнулся на этого парня.

— Я проверку как раз закончил. Его там не было. Вот что ты должен был сказать Эрлу, а ты понес: виноваты, сожалею... Тьфу! Если ты сам держишь себя за виноватого, то уже неважно, как было на самом деле. Значит, виноват.

— Ты должен был проверить.

— Так я и проверял. Я ни в чем не виноват, и все равно нас вышвырнули на задворки, чтобы мы снова не напортачили.

— Кто-то должен здесь караулить.

— Никто не должен! Мы должны быть внутри.

Френчи прямо-таки кипел. А любое упоминание об Эрле приводило его в настоящее бешенство. Эрл то, Эрл это, Эрл бог, Эрл король, Эрл командир отряда! Весь этот треп ему давно осточертел!

— Да что уж в нем особого, в этом Эрле? — сердито бросил он.

— Эрл герой, и тебе сильно повезло, что ты можешь у него поучиться, — вот и все, что Карло сумел сказать ему в ответ. — А теперь заткнись и давай смотреть. Мы должны дело делать, а не молоть языками, словно старые леди на веранде.

* * *

Конечно же, изменение в графике, сделанное по настоянию Беккера, поломало весь ход операции. Они оказались на исходной позиции лишь в 10.10. Для того чтобы в темноте разделиться на штурмовые команды, причем сделать это бесшумно, не привлекая внимания никого из множества людей, собравшихся за открытыми окнами, потребовалось еще четыре минуты. К счастью, здесь не было никакой наружной охраны, никаких патрулей, никаких собак, а вот если бы хоть что-то из этого имелось, то споривших шепотом вооруженных людей неминуемо засекли бы.

Наконец, когда до назначенного срока оставалось всего лишь тридцать секунд, Эрл расставил всех по местам; вспомогательная группа поспешила к боковой двери, которую никто не охранял — по крайней мере, снаружи.

Эрл посмотрел на часы.

— Ладно, — сказал он, — сейчас я пойду и уберу слуг с дороги.

— Будьте осторожны, — проронил Тощий.

— Это вы будьте осторожны, — ответил Эрл. — Вам идти внутрь. А я собираюсь всего лишь накричать на нескольких подростков.

Эрл выпрямился, сбросил, как и в прошлый раз, бронежилет, чтобы не раскрыть операцию раньше времени, и вышел из-за угла.

Он шел по широкому тротуару к трем мальчишкам лет по восемнадцати, которые бездельничали, покуривая под яркой неоновой надписью «Прислуга». Они были одеты в диковинные костюмы. Эрл мог с уверенностью определить, глядя на их позы, что эти трое презирали свое состояние.

— Здорово, парни, — сказал он.

Юноши быстро переглянулись. Откуда, черт возьми, могла взяться такая птица? Но человек выглядел, таким самоуверенным и так целеустремленно приближался к ним по ровным каменным плитам, что они даже не подумали поднять тревогу.

— Э-э-э... — протянул самый старший.

— Вот что, парни. Я из управления окружного прокурора. — Эрл отвернул полу пиджака и продемонстрировал значок, прикрепленный к сорочке слева. — Сейчас здесь кое-что произойдет, а я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас пострадал. Так почему бы вам не отойти немного в сторону и не повернуться лицом к стене? Да, и еще поднять руки над головой.

— Мы арестованы?

— Нет, если только вы не ограбили банк. Как, грабили банки?

— Нет, сэр.

— Ну вот и прекрасно.

— Я лучше позвоню мистеру Свенсону, — сказал один из юнцов, протянув руку к телефону, висевшему на стене.

Эрл легким толчком отправил его на место. Столь же молниеносно его рука схватила трубку; провод, громко щелкнув, оборвался.

— Я не думаю, что это была хорошая мысль, — весело проговорил он. — Поверьте, мистер Свенсон очень скоро узнает о нашем приезде.

Пользуясь своим безусловным физическим превосходством, он заставил их отступить вдоль фасада казино, пока они не оказались в добрых двадцати ярдах от своей первоначальной позиции.

— У вас ведь нет оружия, не так ли?

— Нет, сэр, — раздался уверенный ответ.

— Дело в том, что я совершенно не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал. Вам нужно всего лишь побыть здесь, перед зданием, несколько минут, пока не закончится работа, и все будет прекрасно.

Эрл повернулся, не выпуская юношей из поля зрения, свистнул и проводил взглядом своих воспитанников, ринувшихся на штурм игорного дома.

* * *

— Сигнал. Снять с предохранителей! Вперед! — приказал Тощий.

Он выскочил из-за угла и бросился к парадной двери, а за ним его группа из пяти человек. Дверь была открыта; охранник, разговаривавший с женщиной возле самого дверного проема, оцепенел от неожиданности. Тэрри, заместитель Тощего, с ходу двинул его по лицу дулом автомата: на щеке охранника открылась рваная рана, и он, потеряв сознание, осел на землю. Женщина закричала, но нападающие промчались мимо нее, словно банда Макнамары, и ворвались в казино, сразу обратив на себя всеобщее внимание благодаря взятому наизготовку оружию, надвинутым на глаза шляпам и квадратным жилетам, висевшим на всех, словно рекламные щиты.

— Руки вверх! Руки вверх! Это облава!

Вторая команда проникла внутрь так же быстро и решительно. Хотя дверь была заперта, для того чтобы выбить ее, оказалось достаточно пары крепких пинков. Четверо мужчин влетели в зал с другой стороны и, не задерживаясь, бросились по лестнице наверх. Там они проверили все помещения, обнаружив в них только игроков и обслуживающий персонал и не встретив ровно никакого сопротивления.

Все было закончено в считанные секунды.

— А теперь отправляйтесь домой, — сказал Эрл молодым служителям. — Это место закрыто. Завтра пойдете искать себе новую работу, ясно?

Эрл прицепил значок к лацкану и вошел внутрь, а через несколько секунд к двери подъехал на автомобиле Ди-Эй.

Все прошло точно так, как было запланировано: подавляющая демонстрация силы, моментальное развертывание, умелые действия по отделению игроков от обслуживающего персонала — одним словом, замечательный профессионализм.

— Наверху чисто, — раздался голос.

— В кухне чисто, — ответил ему другой.

— Внимание, леди и джентльмены! — провозгласил Ди-Эй. — Это рейд по борьбе с противозаконными азартными играми, проводимый управлением окружного прокурора. Сейчас мы проверим ваши личности и освободим вас, если только в отношении вас нет полицейских ориентировок от федеральных властей или из других штатов. Вы можете оставить при себе любой выигрыш, который в данный момент находится в ваших карманах или бумажниках. Мы очень скоро отпустим вас по домам, если вы станете сотрудничать с нами. И вдобавок мой бесплатный совет: если вы любите играть на деньги, отправляйтесь на Кубу, в Гавану, потому что скоро это будет единственное место для таких развлечений.

Мистера Свенсона, менеджера заведения, приволокли под руки два человека. Это был полный мужчина с гладко зачесанными назад волосами, одетый в летний смокинг. Он плевался и громко ругался. Эрл выхватил красную гвоздику, которую управляющий носил в петлице, и быстрым движением вставил ему в рот, заставив замолчать.

— Когда мы захотим поговорить с вами, — предупредил он, — мы вам скажем. А пока что можете сосать цветочек вместо леденца и смотреть, как мы разгромим ваш притон. Потом сможете сказать Оуни Мэддоксу, что в этом городе его дела закончились.

В этот момент все услышали автоматную очередь.

* * *

— Вот, они пошли, — сказал Карло.

Но из-за дома, из-под прикрытия деревьев двум молодым полицейским не было видно ровно ничего. Они слышали звон разбитых стекол, треск вышибаемых дверей и другие звуки, производимые группой сильных мужчин, настойчиво двигающихся к определенной цели. Впрочем, звуки смолкли очень быстро.

— Что, уже все? — осведомился Френчи.

— Полагаю, что да, — ответил Карло.

— Ну, тогда пойдем туда.

Но Карло не был уверен, что надо поступить именно так. Он вдруг понял, что не получил никаких четких инструкций о том, что и когда должен делать.

— По-моему, мы должны сидеть здесь, пока нам не скажут, что можно уходить.

— Перестань, уже все кончено. Ты же сам это понимаешь не хуже меня. Пошли, я не хочу пропустить главное веселье.

— Ничего, не опоздаем. Давай просто посидим здесь еще немного.

— Что за дерьмо — сидеть здесь в темноте, пока другие оттягиваются по полной программе! Это же несусветная глупость. Может, кто-то помер и оставил тебя за начальника? Там мы наверняка нужны, а ты хочешь, чтобы мы сидели здесь в темноте, словно пара начинающих бойскаутов.

Карло больше не реагировал на возмущение напарника. Вместо того чтобы спорить, он лишь покрепче привалился к дереву и стоял молча, совершенно неподвижно, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

— Ну посуди сам, — не унимался Френчи. — Нас поставили сюда, чтобы мы охраняли черный ход. Ни одна собака оттуда не выскочила. Вот и получается, что мы только тратим время попусту.

В конце концов и Карло начало казаться, что его неугомонный напарник прав. В кухне больше не было и намека на суматоху, никакого впечатления, что кто-то пытался укрыться там или сбежать через кухонную дверь.

— Ладно, — сказал Карло, — пойдем.

Они вышли из своего укрытия.

— Поставь на предохранитель, — сказал Карло. — Я вовсе не хочу, чтобы ты шлялся здесь с оружием на боевом взводе.

— Уже поставил, — ответил Френчи, хотя, конечно, он этого не делал и вовсе не собирался ставить автомат на предохранитель до тех пор, пока веселье не закончится.

Два молодых человека подошли к двери, ощущая всеми чувствами, как громада, имитирующая дом богатого плантатора, приближается и словно нависает над ними. Карло пригнулся, отпер замок, свернул цепь, открыл дверь и шагнул внутрь.

Френчи последовал за ним и...

Что это?

Краем глаза он уловил движение слева от себя, а затем уже ясно увидел, как из окна бесшумно выпрыгнула вторая фигура. Человек выпрямился, присоединился к поджидавшему его первому, и оба приготовились кинуться наутек.

Френчи бросился за ними и нагнал их на полпути к деревьям.

— Стоять! — закричал он. — Руки вверх!

Он стоял на расстоянии не более тридцати футов от беглецов, направив на них дуло «томпсона»; его палец опасно прильнул к спусковому крючку, который уже чуть заметно подался, повинуясь нажиму фаланги.

Но ни один из двух мужчин не выказал особой озабоченности при виде грозного оружия, нацеленного на них.

— Эй, эй, малый, ты поосторожнее, эти штуки опасны.

Второй рассмеялся:

— Я бы сказал, что он не человек, а ходячая пушка.

Они расступились на шаг.

— Не двигаться! — гаркнул Френчи.

— А мы и не двигаемся! Разве мы двигаемся? Я не вижу, чтобы мы двигались. А тебе что, кажется, будто мы двигаемся?

— Я не двигаюсь, — подхватил другой. — Если законник говорит мне, чтобы я не двигался, то я и не подумаю двигаться, уверяю вас, сэр.

— Руки! Покажите руки!

Но ни один из двоих даже не подумал поднять руки.

Перед Френчи стояли двое крепких на вид мужчин в костюмах, в шляпах, надвинутых на глаза, оба лет тридцати пяти или немного старше, оба красивые грубоватой красотой. И оба были совершенно спокойны. Тот, что справа, даже улыбался. Их поведение пугало его и сбивало с толку.

— Послушай, малыш, почему бы тебе не опустить пушку и не уйти внутрь, пока никто не пострадал? — сказал тот, который улыбался. — Ведь ты же не хочешь наделать глупостей, правда? Чего-нибудь такого, о чем потом будешь сожалеть всю жизнь. Я имею в виду, черт возьми, что это всего лишь поганая облава, которой вообще не должно быть, и когда все выяснится...

Френчи выстрелил. Оружие дергалось у него в руках, норовило отползти в сторону, изрыгало огонь и дым, выбрасывало направо, ему в плечо, пустые горячие гильзы. Очереди по три выстрела? А вот им всем! Он поливал наглецов свинцом так, что их обоих отшвырнуло назад, как кегли при десятиочковом ударе в боулинге, и они рухнули на землю среди клубов поднятой пыли и опускавшегося порохового дыма.

— Я не делаю глупостей, сволочи! — выкрикнул он.

И тут же выпустил еще одну очередь, чтобы быть уверенным в том, что они уже точно не поднимутся.

* * *

Карло, успевший преодолеть полпути через кухню, прибежал к нему первым. Френчи стоял в тридцати с лишним футах от двух тел и истерично кричал:

— Сволочи! Сволочи! Придурки чертовы!

Из дула «томми» все еще тянулась струйка дыма, а под ногами валялось множество медных гильз. Запах порохового дыма напрочь забил все ночные ароматы.

— Что случилось?

— Эти гады стали дергаться. Я их сделал. Проклятье, я сделал их. Сделал их обоих, черт возьми!

— Ты в порядке?

Ясное дело, Френчи был далеко не в порядке. Его глаза были широко раскрыты, а на лице застыло выражение, больше всего напоминавшее панику. Он жадно хватал ртом воздух, потом пошатнулся и опустился на одно колено.

— Что, черт возьми, случилось? — рявкнул Эрл, появившийся в следующую секунду.

Френчи молчал.

— Он заметил этих двоих парней, когда они пытались удрать. Он остановил их, они не послушались, и тогда он открыл стрельбу. Похоже, что прикончил обоих.

Эрл подошел к телам, и тут появился Ди-Эй в сопровождении двух ребят из своего отряда. После него в одиночестве прибыл Беккер.

— Ради бога, что за чертовщина здесь происходит? У меня перед главным входом два фотографа и два репортера из Литл-Рока, и они хотят знать, что, черт возьми, творится.

— Офицер застрелил двоих, попытавшихся сбежать во время облавы, — ответил Ди-Эй. — Они оказали сопротивление, да, сынок?

Но Френчи молчал.

Эрл присел на корточки и пощупал пульс у каждого на сонной артерии, но сделал это лишь потому, что так полагалось. Пульса не было. Оба мужчины лежали навзничь. Френчи стрелял очень хорошо. Пыль и дым все еще плавали в воздухе, а кровь продолжала сочиться из многочисленных ран и впитываться в материю костюмов, и поэтому трупы напоминали огромные губки для вытирания крови. Открытые глаза одного безучастно смотрели в ночное небо. На лице второго застыло выражение умиротворенного спокойствия. На голове первого каким-то образом удержалась шляпа, зато со второго она отлетела на несколько шагов. Раны были главным образом на торсе и на животе, лица обоих остались неповрежденными.

— Они оказали сопротивление, да? — повторил Ди-Эй.

Френчи не издал ни звука.

Эрл слышал вопрос ирешительно принялся за свою долю грязной работы. Он расстегнул промокшие от крови пиджаки и проверил, нет ли на мертвецах оружия. И не нашел ни наплечных, ни поясных кобур, ни оружия, заткнутого за пояса, ни оружия в карманах, ни оружия в кобурах, пристегнутых к лодыжкам, вообще никакого оружия.

Эрл немного повернул один труп и осторожно извлек бумажник. Там оказалось около двух тысяч долларов наличными и водительские права на имя Уильяма П. Олгуда из Талсы, Оклахома. Визитная карточка сообщала, что мистер Олгуд является агентом по сдаче в аренду оборудования для нефтедобычи.

— Дерьмо, — сказал Эрл, поворачиваясь к следующему телу.

Это был Филип Хенслер, тоже из Талсы, коммивояжер фирмы «Филипс ойл».

— Они не были вооружены, — сообщил он, вернувшись к начальству.

— Дерьмо, — пробормотал сквозь зубы Ди-Эй.

— О господи! — воскликнул Беккер. — Он убил двух безоружных людей? Господи, а у меня здесь репортеры! О боже! Вы же сказали, что они обучены и что такого не случится! О господи!

— Все еще хуже. Один — чертов торговец нефтью, а другой — агент по аренде буровых установок. Оба из Талсы.

— Вот дерьмо, — сказал Ди-Эй.

К тому времени подкатила и полиция Хот-Спрингса, и неподалеку засверкали ярко-красные мигающие огни. К людям, собравшимся около убитых, подошел массивный детектив в сопровождении двоих рядовых.

— Мистер Беккер? Что, черт возьми, происходит?

— Один из моих офицеров застрелил двоих убегающих мужчин, — ответил Беккер. — Естественно, мы потребуем проведения досконального расследования.

— Дерьмо, — в тон всем остальным заявил полицейский.

— Держитесь-ка подальше отсюда, пока мы не закончим, — сказал Эрл.

— Эй, приятель, я капитан Джилмартин, и я...

— А мне плевать на то, кто ты такой, — ответил Эрл, отодвигая грудью толстяка. — У меня здесь шесть «томми», которые говорят тебе, чтобы ты проваливал и не путался у меня под ногами, пока я тебе не позволю. А если тебе это не по нраву, то вон, совсем рядом, есть лесочек, где мы сможем обсудить все вопросы. Хочешь?

Он вперил свой пронзительный взгляд опытного убийцы в глаза полицейского, и тот почти сразу же утратил самоуверенность и отступил.

— Не волнуйтесь, Эрл, — сказал Ди-Эй. — Полиция может пока что контролировать толпу, а трупы она осмотрит, когда мы уедем.

Эрл кивнул.

Но тут к утратившему дар речи Беккеру подошел один из его помощников.

— Фред, парни из газеты начинают беситься. Я не могу больше их удерживать. Они рвутся сюда, чтобы посмотреть, что мы будем прятать в мешки.

— Дерьмо, — буркнул Беккер и, немного постояв в растерянности, повернулся к Паркеру. — Ну, теперь ваша очередь говорить мне, что делать. Вы обещали, что такого не случится. И тут же мы оказались в ситуации с двумя убитыми, ни в чем не повинными людьми. Безоружными.

— Но ведь мы пока что не знаем о них ровным счетом ничего, — отозвался Ди-Эй.

Эрл почувствовал такое отвращение к панике, охватившей Беккера, что отвернулся и ушел туда, где Френчи стоял на коленях в траве, причем Хендерсону приходилось его поддерживать. Он тоже опустился на колени.

— Ты видел, как эти двое двигались? — спросил он.

— Он так и не хочет говорить, — сообщил Хендерсон.

— Шорт. Шорт! Смотри на меня! Возьми себя в руки, черт возьми! Ты видел, как эти парни двигались?

— Клянусь богом, они действительно двигались, — сказал Френчи и громко сглотнул.

— Они не вооружены.

— Я знаю, что они собирались что-то устроить. Я видел, что они двигали руками.

— А зачем им нужно было это делать? Им все равно не за что было хвататься.

— Я... я...

— Ты ударился в панику, Шорт? Может быть, ты принялся палить в них просто со страху?

— Нет, сэр. Они делали резкие движения.

— Сынок, я хочу помочь тебе. Никто другой здесь тебе не поможет. Этот Беккер, он охотно бросит тебя юлкам, если это сделает его самым молодым губернатором штата Арканзас.

— Я... я знаю, что они двигались. Они что-то затевали.

— Есть у тебя хоть какие-нибудь доказательства? Они что-нибудь говорили? Вспомни хоть что-нибудь, на что мы могли бы опереться. Почему ты начал стрелять?

— Я не знаю.

— Хендерсон, ты что-нибудь видел?

Карло сглотнул. Он решил не упоминать о том, как Френчи проклинал убитых, о его состоянии запоздалого гнева.

— Он просто стоял там с дымящимся оружием. Эти были мертвы. Вот и все.

— Дерьмо, — в который уже раз повторил Эрл.

В этот момент он почувствовал, что над ним кто-то стоит.

К нему склонился Орешек, бывший детектив из Атланты, самый крупный из всех парней в отряде.

— Что тебе надо, Орешек?

— Знаете, сэр, — сказал тот, — я могу ошибаться, но мне кажется, что я все-таки прав.

— В чем дело?

— Эти парни. Те, которых уложил Шорт.

— Ну?!

— Я хорошенько рассмотрел их.

— Простые торговцы из Талсы.

— Ничего подобного, сэр. Голову даю, что один из них Томми Маллой из Канзас-Сити, а второй Уолтер Бадовски по кличке Уолли Бад. Грабители банков.

— Грабители банков?

— Маллой идет под первым номером во всех ориентировках, которые рассылает ФБР. Уолли Бад только седьмой. Но это они, те самые, которые валяются там, мертвые, как трухлявые пни.

— Господи боже мой, — оживился Френчи. — Да ведь я герой!

19

Кливленд был на проводе. Оуни не хотел брать трубку, потому что никогда нельзя быть полностью уверенным в безопасности телефонных переговоров, несмотря даже на то, что Мел Парсонс, управляющий «Белл телефон» в Хот-Спрингсе, утверждал, что никто не может подслушивать без его ведома.

— Однако Оуни знал, что должен ответить на вызов.

Перед ним стоял стакан с мартини, в руке он держал большую кубинскую сигару. Он сидел в своем офисе в «Южном». Девочка из хора массировала ему шею длинными ласковыми пальцами. Джек Макгаффери и Мерл Свенсон — менеджеры, оставшиеся без клубов, — скромно сидели на диванчике. Ф. Гарри Херст курил сигару и смотрел в окно. Папаша и Флем Грамли тоже находились здесь, но держались чуть подальше от босса, поскольку не принадлежали к мозговому центру.

— Алло, Оуни Мэддокс слушает.

— Завязывай с этим английским дерьмом, Оуни. Я не одна из твоих марионеток.

— Виктор? Виктор, это вы?

— Ты отлично знаешь, что это я. Оуни, что, черт возьми, у тебя творится? Мои люди доложили, что какие-то легавые пришили Томми Маллоя и Уолли Бада. И как, по-твоему, я должен сказать об этом мистеру Фабриццио? Мистер Фабриццио очень любил Томми. Он знал его отца еще с двадцатых годов, когда отец Томми возил для него ром через озеро Верхнее.

— Это пустяки. У меня случилось несколько проколов, но...

— Оуни, черт, ты серьезно влип в дерьмо. В твоем проклятом городишке сплошной провал. Томми приехал туда, поскольку ты пообещал, что он будет в полной безопасности. Ты говорил: присылайте ко мне ваших парней, я управляю городом, город приветствует гостей. Ну и после твоей болтовни я имею двух мертвых ребят!

— У меня небольшое недоразумение с местным прокурором. Это пустяки.

— Неужели? Эти твои долбаные пустяки оказались совсем не пустяками для Маллоя. Если мне память не изменяет, он теперь мертвый, как колода.

— Здесь завелась какая-то банда легавых. Точно-точно, банда, иначе и не назовешь: они сразу начинают палить, и на все остальное им плевать. Можно подумать, что они воюют с Бешеным Псом. Я разберусь с этим. Мистеру Фабриццио и его партнерам не о чем волноваться. Это ничем не угрожает ни Кливленду, ни Чикаго, ни Нью-Йорку. Спросите Бена Сигела, он только что был здесь. Он видел город. Спросите его.

— Оуни, это Багси и сообщил обо всем мистеру Фабриццио. Именно поэтому я и звоню тебе.

— Ну, жид затраханный! — вскипел Оуни.

Он получил официальное уведомление: Багси выступил против него. Это было равнозначно прямому объявлению войны, поскольку подразумевало, что Багси добивается от самых верховых парней разрешения начать борьбу с ним. И чего бы ни добивался проклятый Беккер, его беспредел очень здорово играет на руку Багси.

— Послушайте, Вик, мы скоро все наладим. Вы меня знаете, я человек слова. Я, кровь из носу, разберусь со всем этим. Я все расставлю по местам. Неделя, самое большее две, и все опять пойдет точно так же, как шло с тридцать второго года.

— Багси говорит, что после того, как он запустит свои заведения, такого дерьма там точно не будет. Он это гарантирует. Азартная игра там в законе.

— Да, но это же долбаная пустыня. Там нет ничего, кроме скорпионов, ящериц и змей. Очень весело. Хотел бы я послушать, что вы скажете мистеру Фабриццио после того, как змея цапнет его за задницу!

— Ладно, Оуни. Ты теперь знаешь, на что обратить внимание. Вот и займись делом. Это тебе дружеский совет. И еще представь себе, что сейчас говорят твои враги.

Оуни повесил трубку, но сразу же раздался новый звонок. На сей раз звонили из вестибюля с сообщением о том, что явились мэр Лео О'Донован и судья Легранд, которые хотят срочно увидеться с ним.

— Пришлите их наверх.

Это уже начало беспокоить его. Согласно устоявшейся разумной традиции встречи с должностными лицами Хот-Спрингса проводились тайно и никогда в общественных местах, особенно в казино. Этот визит означал, что два человека, в некоторой степени управлявшие городом под его доброжелательным руководством, были изрядно напуганы.

Он повернулся к девушке с хорошеньким, но совершенно безучастным лицом.

— Ладно, милая, теперь иди. И загляни в гости к Оуни попозже вечером.

Ее улыбка была яркой, неискренней, но настолько широкой, что Оуни подумал: возможно, он уже трахал ее. Возможно, и трахал. Не мог же он всех их помнить.

Как бы там ни было, она выскользнула за дверь, и на смену ей явились два высших представителя городской власти. Причем они даже не заметили Папашу и Флема Грамли, от которых при нормальных обстоятельствах должны были бежать как от чумы. В конце концов, Грамли и были болезнью ничуть не лучше чумы.

Оуни с подчеркнутой скромностью предложил им выпивку и сигары.

— Оуни, — сказал его честь Лео О'Донован, старый пьяница с водянистыми глазами, любивший кататься по городу в кабриолете, запряженном лошадьми с выразительными кличками Бурбон и Вода, — я сразу перейду к сути. Людей тревожит эта вспышка насилия. Город внезапно превратился в Чикаго двадцатых годов.

— Я из кожи вон лезу, чтобы разыскать этих поганцев! Вы, наверное, думаете, Лео, что я сижу себе на заднице и глотаю все это дерьмо? Вы думаете, что мне очень нравится, когда двоих парней пришивают на моей долбаной территории? После этого к нам не захотят приезжать ни Ксавьер Кугат, ни Перри Комо, ни Дайна Шор, а потом нам всем настанет кобздец.

— Вот это да, Оуни! — воскликнул ошеломленный Лео. — А я всегда думал, что вы британец.

Под интенсивным давлением сложившихся обстоятельств Оуни дал некоторую слабину и позволил себе проявить нью-йоркскую сущность своей персоны перед людьми, не принадлежащими к внутреннему кругу.

— Что ж, — сказал он с лукавинкой в глазах, — когда человек обнаруживает, что стал героем гангстерского кинофильма, приходится иногда и самому вести себя по-гангстерски, верно? Согласны, Гарри?

— Полностью с вами согласен, старина, — отозвался Ф. Гарри Херст. — Мистер Мэддокс иногда неплохо забавляет своих сотрудников, изображая из себя ист-сайдского гангстера.

Папаша решил тоже вмешаться в разговор.

— Он настоящий английский джент, самый джентльменский джент во всех наших краях, мистер мэр.

Мэр посмотрел на Папашу Грамли с таким видом, как будто с ним внезапно заговорила кучка собачьего дерьма, фыркнул и снова повернулся к Оуни.

— Вы должны что-то сделать, Оуни. В городе вот-вот остановится жизнь.

— О, я сомневаюсь, что можно говорить о таких крайностях, Лео. Девочки все так же резво крутятся на своих матрасах, алкоголь все так же течет, по электрическим проводам все так же приходит информация о лошадках, дураки все так же делают ставки на лошадей, дергают за рычаги и бросают кости, Ксавьер продолжает развлекать их, а на следующей неделе его сменит Дайна. Я только что заменил мои старые «уолтинги» здесь, в «Южном», на совершенно новую модель, называется «Миллз блэк черри». Прямо с чикагской фабрики, семьдесят пять штук. Такой красоты вы еще не видели. У меня самое лучшее место в стране. Так что, как видите, нам на самом деле не нанесли никакого ущерба. Мы потеряли два здания из восьмидесяти пяти и меньше ста тысяч долларов, да еще несколько, кажется шестьдесят пять, игровых автоматов. Это даже не ничто. Это мгновение, пустяк, удар крылышком мотылька.

Его слова не слишком успокоили представителей власти.

— Оуни, — сказал судья Легранд, — мэр еще не все выложил. Как говорил ФДР[30], главное, чего мы должны бояться, это страха в его собственной черной сути. Если люди потеряют доверие к городу, Хот-Спрингсу конец. Он исчезнет. Он превратится в Малверн, или Расселвилл, или какой-то другой ничтожный городишко. Как и многие другие города, прославившиеся своей коррумпированностью, он держится на одной лишь иллюзии порока и удовольствия, которая, если можно так выразиться, сама в свою очередь является иллюзией безопасности, веры в то, что такие человеческие слабости не только допускаются, а даже поощряются. Если этот образ окажется поврежденным, то всему конец.

Судья говорил суровую правду.

На людях Оуни мог сказать только одно:

— Уверяю вас, что мы разрешим эту проблему. Говоря это, он прокрутил в голове добрый миллион мыслей.

— Я хочу сказать, — продолжал судья, — что с этой проблемой нужно покончить как можно скорее. Я думаю, что в наших деловых интересах была бы выразительная демонстрация силы и стойкости и в итоге победа.

— Судья, старина, ваша проницательность выше всякой похвалы. И я скажу в ответ, конечно, не так красноречиво, но не менее сердечно: я позабочусь об этом. Как я уже сказал: мы решим проблему. От вас же я ожидаю обычной работы. Должны идти те же самые платежи по тем же самым канатам. Вы должны обеспечивать дисциплину вашими средствами, чтобы мне не пришлось прибегать к моим. Вам понятно?

— Вполне, — ответил Лео. — Свою часть дела мы выполним.

— Мы все должны предпринять правильные шаги, — сказал Оуни, показывая тем самым, что аудиенция закончена.

Посетители отбыли.

— Ну что, появились у умных парней умные мысли? — спросил он у оставшихся. — Или я должен уволить вас, дураков, и набрать каких-нибудь чертовых тяжеловесов из Кливленда, Детройта или Канзас-Сити?

— Знаете, сэр, — ответил Папаша, — не стоит вам вот так разговаривать с Грамли. Вы нас знаете. Грамли встают за вас стеной всякий раз, когда мы бываем вам нужны, мистер Мэддокс. Вот чистая правда, как Бог свят.

Он подтянул затвердевшие от полного пренебрежения гигиеной штаны и отхаркнул полный рот чего-то черноватого в оскорбленно загрохотавшую плевательницу.

— Телефоны, — вдруг сказал Флем.

— Что? — вскинул голову Оуни.

— Проклятые телефоны. Если эти парни скрываются где-то в тайном месте и если мы не сводим глаз с мистера Беккера, но ни разу не видели, чтобы он выезжал из города, а он все равно оказывается там каждый проклятый раз, значит, он болтает со своими парнями по телефону. Вы в корешах с боссом телефонной компании. Так чего-бысть нам не подсесть на его линию и не послушать его звонки? Так мы узнаем, куда они захочуть ударить в следующий раз. Они туда, а мы уже тут как тут. Все равно что радиоразведка. Мы проделывали такие штуки с краутами[31] в Италии под конец войны. Перехватывали их передачи, как делать неча.

— Знаете, Оуни, это прекрасная мысль, — одобрил Ф. Гарри. — В самом деле, исключительно хорошая. Я уверен, что Мел Парсонс сможет обеспечить техническую поддержку. В конце концов, он ведь тоже инвестор, не так ли?

— Да, так. Проклятье, вот это здорово. Папаша, ты вырастил настоящего гребаного гения.

— Я знавал, как все оно было в Италии в сорок пятом, — гордо сообщил Флем. — Это там меня потянули под военно-полевой суд.

— Ты попал под военно-полевой суд?

— Да, сэр. Во второй раз. Ну а в третий раз они...

Идея принадлежала Ди-Эй, но именно Эрл придумал, как ее осуществить. На следующее утро он вызвал Карло Хендерсона.

— Хендерсон, — сказал он, — что ты думаешь насчет небольшой поездки?

— Э-э-э... Я, сэр...

— Ничего серьезного. Так, обзорная экскурсия.

— Без проблем.

— У тебя есть соломенная шляпа?

— Здесь?

— Да.

— Нет, сэр.

— А как насчет какого-нибудь комбинезона, рабочей рубашки, грубых ботинок?

— Мистер Эрл, я из Талсы, а не из какого-то захолустья. Я учился в колледже. Я не фермер.

— Что ж, сынок, это прекрасно. Значит, ты сможешь догадаться, что лежит в этом мешке?

Он протянул молодому полицейскому сильно помятый бумажный мешок, весивший фунтов пять.

— Ну... я думаю, комбинезон, рабочая рубашка, грубые ботинки и соломенная шляпа?

— Угадал. Так вот, я хочу, чтобы ты нарядился Клайдом-фермером. Я хочу, чтобы кто-нибудь из этих федералов с электростанции отвез тебя в центр города. Вот и все, чего я хочу. Ты просто послоняешься вокруг квартала, где находится здание муниципалитета, в котором расположен офис мистера Беккера. И по двум-трем кварталам в разные стороны от него.

— И?

— Теперь о том, что ты должен искать. Грузовик телефонной компании с людьми или одним человеком. Припаркованный где-нибудь поблизости, может быть, около столба, но может быть, и возле уличного люка или телефонного щита на стене дома. Сложность в том, что ты не должен позволить ему заметить, что ты за ним наблюдаешь. Но если ты его найдешь, то должен внимательно пронаблюдать за ним. Ты наверняка заметишь, что он на самом деле не работает, а только делает вид. Но у него будут наушники и какая-то аппаратура, подключенная к контактам на столбе или где-то еoе, не знаю, что он там найдет. На самом деле он будет слушать. Он должен прослушивать все звонки, входящие и выходящие из офиса мистера Беккера.

— Но нам не звонят из офиса мистера Беккера.

При подготовке последнего рейда они использовали кодированные письма в конвертах, которые доставлял псевдопочтальон. Ди-Эй разработал эту систему как раз для того, чтобы избежать перехвата телефонных переговоров.

— Правильно. Не звонят. Это знаешь ты и знаю я. Знает мистер Беккер и, как нам с тобой известно, знает Ди-Эй Паркер, потому что именно он придумал всю эту затею. Но они этого не знают. Мы могли бы позволить этому человеку сидеть на столбе хоть до зимы, но мистер Ди-Эй придумал, как обратить их игру против них самих. Из этого может получиться действительно чертовски забавная игра. Не знаю, как для тебя, Хендерсон, но, черт возьми, я мог бы неплохо развлечься.

20

«В ХОТ-СПРИНГСЕ УБИТЫ ГАНГСТЕРЫ» — под такой шапкой через два дня вышла в Литл-Роке газета «Арканзасский демократ».

РЕЙДОВАЯ ГРУППА ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА

ОТПРАВЛЯЕТ ДВУХ РАЗЫСКИВАЕМЫХ

В ОКРУЖНОЙ МОРГ

Офицеры из управления окружного прокурора в ходе ночного налета на незаконное заведение для азартных игр открыли огонь и убили двоих очень опасных преступников, находящихся в федеральном розыске.

Перестрелка произошла в клубе «Белмонт» на Оклендском бульваре в южной части Хот-Спрингса, приблизительно в 22.30.

Были убиты 34-летний Томас «Томми» Маллой из Кливленда, Огайо, грабитель банков, стоявший под № 1 в большинстве списков преступников, разыскиваемых ФБР, и Уолтер «Уолли Бад» Бадовски, 31 год, тоже из Кливленда. Бадовски проходил в списках под № 7.

Как сообщили власти, оба преступника погибли на месте.

Маллой, ставший профессиональным преступником еще в ранней юности, разыскивался по нескольким обвинениям в вооруженных ограблениях, в том числе и в состоявшемся 5 июля 1945 года ограблении банка и треста в Дейтоне, Огайо, в ходе которого два офицера были убиты грабителями и еще два получили тяжелые ранения. Это преступление выдвинуло его на первую позицию в списке ФБР, но он разыскивался в связи по меньшей мере с двенадцатью другими преступлениями, в числе которых похищение людей, два вооруженных нападения с попыткой убийства, а также многочисленные пересечения границ штатов с целью избежать судебного преследования. Оба убитых отбывали срок в тюрьме штата Огайо.

Редакционная статья оказалась еще лучше.

БЕККЕР — ЧЕЛОВЕК, ВЕРНЫЙ СВОЕМУ СЛОВУ

Похоже, что, когда окружной прокурор Гарленда Фред К. Беккер дает слово, это слово можно считать таким же надежным, как золотой запас США.

Избранный в ходе напряженных выборов лишь в прошлом месяце, Беккер энергично выступил против интересов организованной преступности в позорно прославленном арканзасском борделе, расположенном в 35 милях к югу от столицы штата. На минувшей неделе он совершил рейды, разгромив два казино. В результате крестового похода Беккера Хот-Спрингс, уже давно дающий приют игрокам, бандитам и «ночным бабочкам», становится откровенно опасным для подобной публики.

В то же самое время те его жители, которые повинуются закону, поклоняются Богу и ходят в церковь по воскресеньям, получают право гордиться своим городом.

Беккеру нужно порекомендовать не ослаблять своих усилий, и, возможно, Арканзасу стоило бы подумать о том, чтобы подтянуть его фургон к стартовой линии губернаторской гонки 1948 года. Если ему удастся очистить Хот-Спрингс, совершить подвиг, достойный мифического Геркулеса, то кто знает, какая еще дорога может открыться перед ним?

Это был очень хороший день для Беккера. «Арканзасский демократ» являлся единственной газетой, пользующейся известностью за пределами штата, а значит, событие могло стать заметным в общенациональном масштабе. Кого хоть капельку волновало, о чем там визжат гарлендские листки, выдвигавшие обвинения против людей прокурора? Местные газеты имели обращение исключительно внутри округа, не оказывали никакого влияния на политику партии, не имели выхода к представителям высшей власти штата и даже не были связаны с национальной прессой.

Больше того, казалось, что дело уже хорошо сдвинулось с места. Беккер вышел на широкую дорогу. В воздухе веяли ветры перемен; косные старики, управлявшие страной, пока молодежь воевала за нее, теперь должны отойти в сторонку, и тот, кто заметит это раньше других и успеет воспользоваться возможностью, пойдет дальше всех остальных. Если ему удастся стать губернатором в 1948 году, он окажется самым молодым губернатором в истории Арканзаса и одним из самых молодых губернаторов во всех Соединенных Штатах. Никаких пределов для него не было; кто знает, на какую высоту его могло поднять, особенно если его труды начнут поддерживаться радиостанциями.

«Лайф» уже послал к нему человека, а это значило, что скоро приедут корреспонденты из «Тайм» и, возможно, из «Ньюсуик», который всегда и во всем подражал «Тайм». Эти журналы читали в Вашингтоне, и не просто читали, а считались с их мнением. Может быть... сенатор Беккер. А возможно... возможно, и кое-что побольше.

Так что после утренней пресс-конференции — вернее, демонстрации любви к нему со стороны прессы, на которой мастера своего дела из Литл-Рока указали подобающее место возомнившим о себе мужланам из Хот-Спрингса и задавали выгодные для него, эффектные вопросы, — он вернулся в свой офис, чтобы там насладиться успехом. Если говорить прямо, он был не столько агрессивным прокурором-обвинителем, сколько честолюбивым политическим деятелем. Его ждало множество рутинных мелочей, дел, которые он должен был направить в суд: нарушители правил дорожного движения и устава округа, мелкие преступники из негритянских кварталов, — но все это могло подождать.

Вместо того чтобы хвататься за скучную текучку, он набил свою вересковую трубку прекрасным мягким марокканским табаком, закурил и сидел, наслаждаясь сладким густым дымом и состоянием чистого, ничем не омрачаемого удовольствия. Он весь сосредоточился на наслаждении и успел пробыть в этом блаженном забытьи немало минут, прежде чем в дверь постучали.

Это оказался Уиллис О'Дойл, его первый помощник во всем аппарате, настроенный сопровождать своего шефа на всем пути, сколь бы высоко тот ни взлетел. О'Дойл принес послание от Ди-Эй, пришедшее вне графика, что было необычно само по себе.

Расшифровав записку, прокурор прочитал:

Пожалуйста, позвоните нам завтра в 14.00 и прикажите, чтобы мы совершили напет на «Мэри-Джейн» в негритянском районе неподалеку от Малверн-авеню. Это принесет нам большие дивиденды.

«Хмм... — подумал он. — Что, черт возьми, это может значить?»

* * *

Эрл явился к ним тем же утром.

— Ну что, друзья, — сказал он, — не хотите ли прошвырнуться?

В те дни, когда у бойцов рейдового отряда не было намечено какого-нибудь налета, им было совершенно нечего делать и они пролеживали бока на кроватях. Эрл намеревался поддерживать их в форме при помощи различных упражнений с незаряженным оружием, но сейчас эти планы казались ему совершенно бессмысленными, потому что помещение, которое они занимали в насосном корпусе, было довольно маленьким, а снаружи тренироваться было нельзя, так как это очень легко могло нарушить секретность пребывания отряда. И поэтому он позволил им спать сколько захочется, чистить одежду, ухаживать за оружием и занимать себя любыми другими способами, пока минувшей ночью не пришло известие, в котором была названа очередная цель.

С момента начала всей большой операции Эрл еще ни разу не собирал их.

— У нас есть некоторые возможности, — сказал он. — Если бы мы находились в армии, то командир дал бы приказ, я составил бы план, а вы выполнили бы его. Но мы не в армии, и вам приходится подставлять свои задницы под огонь, поэтому я полагаю, что у вас должна быть возможность высказать свое мнение по поводу наших дальнейших действий. Как по-вашему, справедливо?

Люди закивали и одобрительно зашумели, даже не до конца проснувшийся Френчи Шорт, ставший теперь, после победы над двумя гангстерами, чем-то вроде героя.

— Вы все знаете, что такое радиоразведка?

— Комедия с Фредом Алленом? — предположил кто-то.

— Нет. Это что-то балдежное! — откликнулся другой.

Раздались смущенные смешки.

— Не совсем так, — объяснил Эрл. — Это то, что получается, когда вы взламываете шифр какого-то другого парня. Или то, что вы можете сделать, если знаете, что другой парень взломал ваш собственный шифр, но не знает, что вы об этом знаете. Так вот, мы теперь получили шанс сыграть в небольшую радиоигру, вернее, телефонную игру. Мистер Ди-Эй знает все на свете хитрости, и он решил, что мальчики Оуни в лепешку расшибутся, чтобы разыскать нас. Он уверен, что они даже будут прослушивать телефонные линии мистера Беккера. Именно поэтому мы не используем телефонную связь. И, черт возьми, вчера Карло Хендерсон, переодетый фермером, отправился в центр города и, будь оно все проклято, на самом деле заприметил там бригаду телефонистов, возившихся возле большого щита, через который все линии управления окружного прокурора уходят на большую станцию «Белл». Значит, они его слушают. И поэтому у нас появляется определенный выбор. Во-первых, мы можем просто принять это к сведению и ничего не передавать по телефону. Вы понимаете, что это заставило бы их начать строить предположения насчет наших планов и распылить свои ресурсы, потому что, помяните мое слово, им больше всего на свете хочется заманить нас в засаду. А второе, что мы можем сделать, это снабдить их фальшивой информацией. Мы можем сказать, что, дескать, мы отправляемся в клуб Джо. Они кинутся туда перехватывать нас, а мы наедем на клуб Билла. Таким образом мы сможем провести акцию без всяких проблем. Мы, пожалуй, сможем проделать такую штуку два или три раза. Потом они поймут, что мы водим их за нос, и эта игра тоже закончится. Но есть еще один, третий вариант наших действий. Мы можем выдать информацию о том, что готовим налет на клуб Джо. Можете ставить сколько угодно, что они тоже подтянут все свои силы к клубу Джо. Им ведь так хочется задать нам трепку, ткнуть носами в дерьмо, а лучше всего убить некоторых из нас. Им хочется опозорить мистера Беккера и заставить нас разойтись по домам, не солоно хлебавши. Но тут вот какая закавыка. Мы знаем, что они знают. И поэтому не они застанут нас врасплох, а мы заманим их туда, а потом навалимся на них. Они думают, что надули нас, а на самом деле мы надуем их. Не они нас, а мы их заманим в засаду и дадим им хорошую трепку. Вам понятно?

Их лучшая операция провалится, власть и престиж Оуни Мэддокса и его бандитов-горцев будут иметь жалкий вид. Мы нашли на Малверн-авеню самое подходящее место для такой игры. Называется «Мэри-Джейн».

— Черт! — воскликнул Боб Билли, один из самых агрессивных членов команды, дорожный патрульный из Миссисипи. — Значит, мы все-таки повышибаем дурь из нескольких бедолаг.

Раздался дружный смех, послышались одобрительные восклицания.

Эрл дождался, пока шум утихнет.

— Отлично, — сказал он. — Все прекрасно и хорошо, но вы должны понимать, куда идете. Вы идете в настоящий бой. Не раз и не два получится так, что события выйдут у вас из-под контроля. Прольется кровь, в том числе и кровь некоторых из вас. Знайте, что будет именно так. Если это больше того, на что вы рассчитывали, когда заключали контракт, что ж, ничего не попишешь. Но я хочу провести голосование, причем тайное, чтобы никто не чувствовал давления. Я хочу, чтобы вы написали на бумажках «нет» или «да». Только одно из двух. Потому что мы не сможем сделать то, о чем я говорил, если не будем в это верить.

Голосование было единогласным.

21

— С ним покончено, — сказала графиня.

— А если нет? — ответил Бен.

— С ним покончено. Я знаю, что это так.

— А предположим, что нет? Он хитрый ублюдок, скользкий и башковитый. Он так или иначе выкарабкается. И узнает, что я говорил против него. И задумается об этом. И услышит о пустыне и строительстве, которое я веду там, и о моих планах. И прочитает какую-нибудь надпись на стене. Он знает, что, хотя я нахожусь в другом штате за две гребаных тысячи миль от него, наши дорожки очень даже здорово пересекаются.

— Не будь параноиком, дорогой.

— Кто такой параноик?

— Человек, который уверен, что все только и думают, как бы ему навредить.

— А так оно и есть. Все только и мечтают мне подгадить.

— Может, и мечтают, но не могут. Потому что ты умнее и быстрее и раньше всех все замечаешь.

Они бездельничали возле бассейна «Кантри-клуба» в Беверли-Хиллз, над сияющей, словно гигантская драгоценность, изумрудно-голубой водой, в окружении живых легенд кинобизнеса, их жен, их детей, их менеджеров, их помощников, их телохранителей. Графиня была облачена в белый эластичный купапьник а-ля Эстер Уильямс; ее ноги покрывал коричневый загар, полный бюст так и рвался на свободу, ногти на пальцах ног были ярко-красными.

Багси надел облегающие красные купальные трусики, являя миру чрезвычайно спортивную фигуру с играющей мускулатурой, большие кулаки и туго обтянутую материей его гордость — фантастически огромный член. Багси тоже был покрыт коричневым загаром, солнце неправдоподобно ярко сверкало на его набриолиненных волосах. Он походил на кинозвезду, он носил солнечные очки, подобно кинозвезде, и потягивал из высокого стакана пина-коладу, напиток кинозвезд.

Вирджиния отправилась в одну из своих поездок на восток, навешала каких-то престарелых родственников — по крайней мере, так она сказала. Честно говоря, он не имел четкого представления о том, где она находилась, но его даже радовало ее отсутствие, потому что она могла оказаться серьезной занозой в заднице. В последнее время она частенько раздражала его.

Графиня, по контрасту с Вирджинией, действовала на него успокоительно. Ее звали Дороти Дендайс Тэйлор Дифассио, причем последняя часть имени делала ее самой настоящей графиней, хотя графа она давно уже бросила. Она была одной из самых первых любовниц, которых Бен имел в Южной Калифорнии, благодаря своему титулу она обладала связями в Италии, и у них на пару было несколько безумных приключений.

— Именно поэтому мне нужен резервный план, причем срочно.

— Ты что-нибудь придумаешь.

— Я должен быть наготове. Сейчас он занят этим чертовым разгромом его заведений. Только об этом все и говорят. У него во владениях пришили двух крутых кливлендских парней, и теперь его поливают грязью во всех отделениях синдиката по всей стране. Он сейчас настолько слаб, что вряд ли справится с этим наездом. Но я его знаю. Он что-нибудь придумает и так или иначе, но выкрутится, вот увидишь.

— Ты слишком уж сильно превозносишь его, милый. Посмотри-ка, какой хорошенький!

Она указала пальцем на юного служителя при бассейне. Эти существа приезжали сюда со всех концов Америки, чтобы стать кинозвездами. Большинство проваливалось начисто, но некоторым удавалось достичь высокого положения прислуги в клубе. Они демонстрировали здесь свои тела и белокурые локоны, надеясь, что кто-нибудь из продюсеров остановит на них свой взгляд. Тот, которого заметила графиня, казался, однако, более упитанным, чем большинство остальных, и был скорее темным шатеном, а не блондином.

— Эй, мальчик, — позвала она.

— Господи, Дороти! — удивился Багси. — Ты что, собираешься трахнуться с ним прямо здесь?

— А почему бы и нет? Хотя это помешает мне вовремя успеть к столу в «Эль-Марокко». Мальчик, подойди сюда.

Тот повиновался.

— Как тебя зовут? — спросила женщина.

— Рой, мэм, — ответил он.

— Рой, да? Как мило. Рой, мне кажется, что я хотела бы выпить коктейль с виски и несколькими ломтиками лимона. Как по-твоему, ты сможешь это запомнить?

— Да, мэм.

Парень поспешил прочь.

— Этот мальчишка когда-нибудь станет большой звездой, — сказала графиня. — В нем есть нечто такое, je ne sais quoi[32].

— А я знаю, — ответил Багси. — То, как он уставился на мои причиндалы, ясно говорит, какое будущее его ждет в этом городе!

— Бен, какой ты грубый. Я не думаю, что он гомик.

— Все красивые — гомики. Ну а теперь давай вернемся к моим проблемам.

— О, милый, ты совершенно прав! — воскликнула Дороти. — Я совсем забыла. Реальные проблемы бывают только у тебя. У всех нас, остальных, случаются только мелкие раздражающие неприятности.

— Знаешь, Дороти, я не думаю, что этот Рой, мальчик при бассейне, собирается вытащить пушку и пришить тебя прямо здесь. Но я в опасности и должен разобраться с этой проблемой.

— Ты хочешь, чтобы Оуни погиб?

— Это... это не так просто. Мне нужно будет получить разрешение. Согласование должно пройти по обязательным каналам. А в наши дни все стало так разбросано. Такими вещами хорошо заниматься в Бруклине, где самое большое расстояние — это несколько кварталов, а теперь мотайся от побережья до побережья. Наладить все это будет чертовски трудно, да и времени займет — о-го-го.

— Значит, на самом деле ты хочешь просто убрать его с дороги, а не обязательно убивать.

— Да, это было бы здорово. Если бы я мог устроить так, чтобы его выслали лет на пять или посадили, то вернулся бы он уже совсем пустой.

— Хмм... А какие у него слабости? Может быть, он что-то строит из себя?

Бен надолго задумался. Он хорошо помнил красивую квартиру в стиле ар деко с видом на город, искусственный английский акцент, слуг, одетых в ливреи, общее ощущение элегантности.

— Он хочет быть британским джентльменом. Он хочет быть культу-урным. Он хочет быть похожим на Гэри Купера, а не на Кэри Гранта. Он любит мебель, искусство, картины всякие, особую еду. Он хочет быть королем. Он тянется стать кем-то большим, чем он есть на самом деле. Он пытается забыть, откуда вышел и на чем вырос.

— Понятно... — протянула графиня. — Вообще-то очень обычно. Именно поэтому я тебя так нежно люблю. Ты именно то, что ты есть. В тебе нет никакого лицемерия. Ни капельки.

— Я полагаю, что это комплимент.

— Ну конечно же. О, что это такое?

Это был Рой, рослый официант при бассейне. Он принес на серебряном подносе большой стакан с коктейлем и теперь подавал его мадам.

Графиня открыла свой кошелек из кожи аллигатора и вынула пятидесятидолларовую бумажку.

— Это тебе, милый, — сказала она.

— Спасибо, мэм, — ответил тот, немного наклонив голову, чтобы лучше видеть половые органы Багси, эффектно обрисованные облегающими купальными трусиками.

После этого он удалился.

— За такой взгляд в очень многих местах Ист-Сайда пришили бы на месте, — заметил Бен.

— И он тоже есть то, что есть, — ответила его собеседница. — Так значит, искусство? Картины? Ты сказал, картины? Итак, он собирает картины.

— Да.

— Хмм... — задумчиво произнесла графиня. — Знаешь, коллекционирование — это болезнь. Даже самый рациональный и разумный человек может потерять голову, когда видит что-то такое, что он должен заполучить. Об этом нужно как следует поразмыслить, милый. Тут могут отыскаться кое-какие возможности.

22

— Оружие? — спросил Оуни.

— Да, сэр, — подтвердил Папаша. — Не просто те шестизарядные пукалки, с которыми мы всегда ходим. Настоящее оружие.

— Засвеченное? Я не хотел бы...

— Нет, сэр. Лет так пятнадцать или шестнадцать назад, когда много шалили на дорогах да и вообще было повеселее жить, именно Грамли содержали в горах кучу укрытий. У нас были парни отовсюду. Я тогда высматривал подходящих пацанов, и мы, Грамли, брали их к себе, кормили их и ухаживали за ними. Законники хорошо знали, что в горы, туда, где живут Грамли, им соваться незачем. Так вот, я видел их всех, сэр, всех до одного. Ну да, сэр, я бывал к нему так же близко, как к вам сейчас. Джонни, до чего же красивый был мальчик. Навроде тех парней, что в кино показывают. Господи Иисусе, каким же он был красивым мальчиком. Можно сказать, весь светился. Как войдет, так никого вокруг и не видишь. Все время смеялся, шутил. И к нашим, Грамли, женщинам относился вежливо и уважительно, чего и ожидаешь от прекрасного джентльмена с Миссисипи, каким он и был, да, каким он и был. О, каким же печальным был тот день, когда этого мальчика не стало.

— Джонни?

— Джонни Диллинджер. Самый знаменитый человек и Америке. И тот, другой весельчак, с Куксон-Хиллз. Он тоже некоторое время отдыхал в гостях у Грамли. Газеты называли его Красавчиком, но я никогда не слышал, чтобы его называли иначе чем Чарли, а обычно так вообще Чарльз. Чарли тоже был хорошим парнем. Руки у него были большие. Большие сильные руки фермера, вот какими были руки Чарли. Чарли был одним из лучших стрелков, которые, т-скзать, от природы такие меткие, каких я вообще видал. Он мог стрелять из автомата «томпсон» одной рукой и, честно скажу, делал это прям-таки шикарно. Мог вообще снять приклад. Тогда стрелял из него как из пистолета, с одной руки. И еще Ма. Ма и ее мальчики заглядывали к нам пару раз. Я знал Клайда Барроу и ту девочку, Бонни Паркер. Эти были просто детишки. Тоoие прям-таки на редкость. Только и знали, что валяться, навроде котят на полу. Так и не понял, зачем законники стреляли в них так много раз? Видел автомобиль, на котором они ехали. Его выставляли напоказ здесь, в Литл-Роке. Взял с собой Грамли, чтобы показать им, что могут сотворить законники, ежели дать им шанс. Они, законники эти, всадили в тот автомобиль, наверно, тысячу пуль, так что он походил больше на какой-то чертов кусок сыра.

— И вы тогда запасли оружие? Достаточно для этой работы?

— Достаточно для любой работы, сэр. Автоматы «томпсон», пять штук. Барабаны, то есть левольверы. И, сэр, у нас есть кое-что еще.

— Ах, — сказал Оуни, как всегда очарованный ни на что не похожим языком старого негодяя, состоявшим в равной мере из лексикона грабителей елизаветинских времен и диалекта обитателей гор Западного Арканзаса.

Они сидели в конторе склада близ железнодорожных путей. Сюда приходили поставки для империи Оуни, и здесь же осуществлялось их распределение. Оуни объявил это место своим штабом на время проведения сегодняшней операции. Многочисленные Грамли, выглядевшие в своих комбинезонах именно так, как подобает плохим парням, собравшимся кого-то убить, толкались вокруг.

— Ну и что же это такое, Папаша?

— Это, сэр, прямо сказать, будет «максим». Как говорится, чертова метелка. Он у нас еще с Первой мировой войны Немцы им, небось, здорово почудесили. Жрет пули, ленту за лентой, и знай себе долбит. Мы им никогда не пользовались. Мой отец, Флетчер, получил его в сделке с одним мексиканским парнем, который приехал в Хот-Спрингс в девятнадцатом году, чтобы прикупить несколько женщин и отправить их в Тихуану. На белых девчонок их там потянуло. Думал, что его генералиссимус на этом сильно разбогатеет. Короче, заполучили мы «максим», принадлежавший этому джентльмену, зато он не раздобыл ни одной белой девочки. Так ему и не удалось продать белых девочек мексиканцам.

Пулемет «максим»! Что ж, они действительно были неплохо вооружены.

— Мы поставим его на втором этаже, — объяснил Папаша. — Когда их парни заявятся и постучат в дверь, мы позволим им войти и подняться по лестнице. А там их встретит Натан, мальчик моего кузена Лемма, с «максимом». Натан — самый крутой из всех Грамли. Он отбыл пятнадцать лет из пожизненного срока и научился в тюрьме о-оченно интересным вещам. Натан лучший мокрушник из всех Грамли. Как-то раз он подстрелил клоуна. Никто так и не знает почему. Я его однажды спросил. Он ничего не сказал. Я так мыслю, что он просто не любит клоунов, и все тут. Он из тех Грамли, что из Мерфрисборо, а тамошние Грамли знают, что почем.

— А я-то думал, что самые крутые Грамли живут в округе Йелл.

— Йеллские Грамли круты, это само собой. Но если взять крутого от природы Грамли и как следует промять его в парочке-другой неприятных заведений, то получится такое, от чего кровь в жилах сама по себе свернется. Если бы мистер Беккер знал, что его ожидает, он бы заранее уложил свои чемоданы.

— Просто позор, что он не приедет вместе с ними. Мы слышали, что он всегда появляется позже.

— На этот раз он не появится позже. Не будет никакого позже! — вдруг вызверился Папаша. — Будет только море крови на полу и тишина.

— Охотно верю, — проронил Оуни, глядя на всплески черного безумия, пляшущие в блестящих глазах старика.

— Мистер Мэддокс, — сказал Флем Грамли, явившийся с какого-то задания. — Мы только что узнали. Мой кузен Ньют услышал из телефонной коробки на углу Хобсона и Третьей. Они собираются сегодня вечером наехать на «Мэри-Джейн».

— "Мэри-Джейн"? — переспросил Оуни, так как название было ему незнакомо.

— Это в Ниггертауне.

— Ох и горячо будет в Ниггертауне нынче вечером, — объявил Папаша. — О-о-о-йе-е-е, как же там будет горячо!

* * *

Наступило время ожидания. Эрл подумал, что это походит на ночь перед высадкой, когда большие транспорты держали курс на острова и можно было отчетливо слышать непрерывный гром морских орудий, но в трюме парни валялись в своих гамаках: все оружие проверено, все клинки смазаны, все боеприпасы уложены, вся техника исправна и готова, и они теперь просто лежат, большинство курит, а некоторые пишут письма. Всегда находилось несколько мальчишек помоложе, которых прошибал понос от страха, и их с барабанным грохотом несло в гальюнах, но для большинства парней это было лишь время для того, чтобы спокойно ждать и просить Бога присмотреть за ними, а не заключать, подобно Микки Руни, пари на завтрашние скачки.

В насосном корпусе медленно гудели моторы, и этот звук был почти неотличим от негромкого и чуть дребезжащего звука корабельных машин, влекущих тебя куда-то вперед, к тому неведомому, что там ждет. День клонился к вечеру. Все парни уже оделись и собрались. Оружие было прочищено и заряжено, магазины полны, портативные рации проверены, бронежилеты тщательно вычищены и выстроены в ряд.

Участники облавы побрились, оделись и отлично выглядели в своих костюмах. Они сидели на кроватях, курили, спокойно разговаривали. Кто-то читал газету, а еще кто-то — какой-то роман.

Эрл подошел к Френчи, который стоял в одиночестве перед зеркалом, пытаясь идеально завязать галстук. Судя по невероятной энергии, которую мальчишка вкладывал в процесс, это была попытка сосредоточиться на каком-нибудь пустяке, наподобие доведения штыка до бритвенной остроты или чего-то еще в этом роде. Когда бывает нужно, дети всегда находят, чем занять свои умы перед серьезным делом.

— Ну что, Шорт? Все в порядке?

Шорт вскинул на него немного испуганный взгляд.

— А?

— Ты в порядке?

— В полном. Все хорошо, мистер Эрл.

— Ты расстроен?

— Расстроен?

— Тем, что прикончил тех двух парней. Когда в первый раз проливаешь чью-то кровь, это может сильно напугать человека. Такое случилось со мной в Никарагуа в тридцать втором. Чтобы привыкнуть к этому, потребовалось некоторое время.

— Ах, вы об этом? — с заметным облегчением ответил Шорт. — О тех парнях? Нет. Знаете, о чем я думал? Пожалуй, было бы лучше, если бы у меня взял интервью журнал «Лайф». Я слышал, что они приехали сюда. А может быть, «Пост». Или даже «Лук». В общем, не так важно, кто из них. Я и мистер Беккер. Он герой — защитник закона, я герой-полицейский. Мы в одной команде, он и я. Я думаю, это было бы куда лучше. Вы же понимаете: публика получила бы человека, который по-настоящему достоин восхищения и уважения. Меня.

Эрл с силой стиснул зубы.

* * *

В 8.20 Эрл остановился перед греческой кофейней, взял гамбургер и чашку кофе и стал читать газеты. Больше всего говорилось о джейхокерах и о том, кого они убьют в следующий раз. Будет ли наконец предъявлено обвинение или же Беккер контролирует большое жюри, что дает его погромщикам карт-бланш на то, чтобы грабить и убивать всех, кого они захотят? Кто такие эти джейхокеры? Почему они ни разу не предстали перед прессой и не сделали никакого заявления? Почему получается так, что добрые граждане Хот-Спрингса не знают, кто они такие, и не получают объяснений насчет того, как эти громилы работают?

Покончив с едой, Эрл вернулся в машину и начал медленный окольный путь через Малверн, мимо отеля «Пифий-ский» и «Мэри-Джейн», а затем на всякий случай проехал еще несколько кварталов вперед.

Возле «Мэри-Джейн» он не увидел ровным счетом ничего: никакого волнения или излишнего скопления народа. Это было обычное заведение, объединявшее пивную и публичный дом с несколькими игровыми автоматами в баре, — таких мест в Хот-Спрингсе было не меньше сотни. При взгляде на заведение вовсе не возникало предчувствия того, что нынешний вечер будет хоть как-то отличаться от любого другого: несколько девочек со скучающим видом сидели перед окнами второго этажа, но на улицах было еще недостаточно многолюдно для того, чтобы они начали зазывать клиентов. На первом этаже тоже было совсем немного посетителей, хотя позже обстановка, конечно же, должна была измениться. Белые мужчины не заходили в Ниггертаун, чтобы попробовать тамошних «шоколадок», пока не напивались как следует и не становились достаточно храбрыми. Черные мужчины, вероятно, все еще трудились на своих местах, вычищая туалеты в больших гостиницах, или запихивая грязные полотенца в большие стиральные машины в подсобных помещениях водолечебниц, или загружая мусор.

Эрл успел хорошенько рассмотреть место. Это было кирпичное здание, стоявшее обособленно от других обшарпанных зданий. Вероятно, в прошлом, до того, как черные заселили эту часть города, здесь находился какой-то склад. В доме имелась большая витрина, завешенная шторами, а на втором этаже было много окон, глядевших свысока на Малверн. Кирпичные стены Эрлу понравились, он гораздо больше тревожился бы, окажись здание деревянным, потому что тяжелые пули, скажем из автоматической винтовки, прошили бы его навылет и неведомо чего натворили бы в соседних домах.

Эрл сделал еще три круга по своему обходному маршруту, удостоверившись, что за ним нет «хвоста» и что не происходит ничего необычного, а также что поблизости от места предстоящей операции не ошиваются полицейские. Пока что все вроде бы шло нормально.

В 9.20 он бросил никель в прорезь телефона-автомата в центре города и позвонил Ди-Эй. У старика была сеть информаторов, с которой он работал.

— Все на местах? — спросил Ди-Эй.

— Да, сэр. Ребята готовы. Я пока еще не связывался с ними по радио, но это скоро произойдет. Есть какие-нибудь новости?

— Один из моих источников сказал, что около полудня к «Мэри-Джейн» сзади подъехал грузовик, из которого высадилась группа белых мужчин и быстро вошла внутрь.

— Они готовятся. Клюнули, точно.

— Он сказал, что там было восемь человек, все в комбинезонах. Эрл, восемь — это не так уж мало. Они могут причинить нам серьезное беспокойство.

— Да, сэр. Я все же думаю, что мы сумеем провернуть все как полагается. Не хотелось бы откладывать дело. Мы навалимся на них.

— Хорошо, Эрл. Я доверяю вашему мнению. Беккеру я пока еще не сказал, чтобы он не обделался раньше времени.

— Да, сэр. План у нас хороший, он наверняка сработает, к тому же мальчики сами хотят чего-то серьезного. Я уверен, что это будет отличная ночь — для нашей стороны.

— Что ж, Эрл, да благословит нас Бог. Помните, вы тоже должны надеть жилет. Я отправлюсь к Беккеру ровно в двадцать два ноль-ноль, когда вы уже приступите к работе, и заставлю его приказать отправить туда врачей и полицию для оцепления периметра.

— Да, сэр.

Эрл повесил трубку.

Он еще немного покатался вокруг, гадая про себя, когда же улицы заполнятся. Как ни странно, они продолжали оставаться малолюдными. Ему показалось, что в районе предполагаемой операции ошивается несколько белых мужчин, но тех плотных черных толп, которые были такой броской отличительной особенностью Малверн-авеню, — толп, состоящих из шлюх, мужчин-работяг, завсегдатаев танцевальных залов, домохозяек, детей и всех остальных, вместе плывущих на одном корабле к одной и той же далекой судьбе, — этих толп не было.

Наконец в 9.40 он отъехал на несколько кварталов, поставил машину у тротуара и вошел в маленький бакалейный магазинчик. Несколько пожилых чернокожих мужчин привычно бездельничали около кассы, за которой сидел хозяин.

— Привет, — бросил Эрл. — Ищу местечко под названием «Мэри-Джейн». Вы не знаете, куда оно спряталось? Слыхал, что хороший парень может там здорово, как в прежние годы, провести время.

Старики долго смотрели друг на друга, и в конце концов хозяин, по-видимому самый мудрый из всех, произнес:

— Знаете, са-ар, нынче ночью я бы предпочел заняться делами где-нибудь за городом. Какой-то странный дух стоит в воздухе. Бабы только и болтают об этом весь вечер. Заприте детей по домам, вот что они говорят. Нынче ночью там, в «Мэри-Джейн», будет какая-то заварушка. Нет хуже заварушки, когда стреляют пушки.

Эрл кивнул:

— Сэр, я думаю, что вы говорите правду.

— Вы смахиваете на копа, са-ар, — сказал старый бакалейщик.

— Дедуля, я и есть коп, — сознался Эрл, — и я намерен поучаствовать в этой заварушке. Позаботьтесь, чтобы ваши дети сидели дома, потому что шум будет большой, это я вам гарантирую.

— Вы хотите убивать негров?

— Такой цели у меня нет, дедуля. Разборка будет между белыми парнями.

* * *

Никакой Мэри-Джейн не существовало ни сейчас, ни прежде. Никто не мог вспомнить, почему заведению дали именно такое название. Его хозяином был высокий негр с темно-желтой кожей, которого звали Мемфис Добряк. Левую сторону лица Мемфиса украшали два длинных шрама, нанесенных опасными бритвами. Один начинался на лбу, проходил через проплешину в брови, затем прерывался глубокой глазницей и возникал снова на щеке. Второй тянулся примерно на дюйм выше линии подбородка. Один — длинный — оставила девочка по имени Эмма Мэй из Нового Орлеана в 1933 году. Он совершенно не помнил, как и когда получил другой шрам и даже какой из них появился раньше.

Завладев «Мэри-Джейн», Мемфис принял важное решение. Он взял в аренду игровые автоматы, древние, потрепанные машины, изготовленные еще до Первой мировой, несколько старых «миллз апрайт перфекшн», «дьюи флор вилл» и два или вообще всего один «фей либерти Белл». Все это ему предоставил Босс — кузен Грамли по имени Уиллис Берр, для чего ему даже не потребовалось ставить в известность Папашу. Спиртное Мемфис покупал тоже у Босса. И платил Боссу 48 процентов своих доходов. Он немного утаивал, но каждый раз, когда Босс смотрел на него прищуренными глазами и перекатывал слюну во рту, смешивая ее с соком табачной жвачки, чтобы хорошенько, прицельно харкнуть, раздумывая в это время над цифрами, Мемфис ужасно пугался и клялся, что никогда больше не будет так делать. Но всегда продолжал поступать по-прежнему.

Дело в заведении Мемфиса было поставлено толково. Девочки, случалось, капризничали, но обычно с ними успешно разбиралась Мэри-Клэр, окторонка[33]. Она была старшей над девочками и имела отличный удар левой. С клиентами тоже обычно все было в порядке. Молодежь иногда принималась буянить, если перепивала или обкуривалась травки, и однажды Мемфису пришлось так сильно успокоить одного парня дубинкой, что тот так и не очухался и его пришлось вытащить подальше и бросить около железнодорожного полотна. Полиция, конечно, задавала вопросы, но ничего так и не выплыло наружу. Время от времени заявлялся какой-нибудь белый парнишка (хотя обычно они приходили по двое, а то и по четверо), вышедший на охоту за цветной киской, потому что нельзя считать себя мужчиной, пока не опустил руку в чернила. О них старательно заботились, так как было хорошо и давно известно, что, если сделаешь бо-бо белому мальчику, то платить придется чертовски дорого.

В этот день Мемфис Добряк совершенно не ожидал неприятностей. До него доходили смутные слухи о том, что в городе происходят какие-то игры политического характера, но такие вещи обычно совершались за пределами той части города, где он обитал. Он не имел никакого мнения о грехе, или азартной игре, или проституции, не считая того, что ненавидел церковников и всяческих воспитателей и знал немало таких из них, кто весь день в поте лица своего проповедовал и обличал грешников, а потом приходил к нему, чтобы немного расслабиться с его девочками. Все они были лицемерами. Однажды к нему забрел даже белый пастор, который поднялся наверх с двумя девочками и заставил обеих изрядно потрудиться — по крайней мере, так они уверяли.

Как бы там ни было, Мемфис сидел в маленькой задней комнате позади бара, положив рядом с собой на столе излюбленный сутенерами пистолетик двадцать пятого калибра, и подсчитывал ночную выручку. Он также имел при себе дубинку и нож с выкидным лезвием и отделанной перламутром рукоятью. В этот сезон дела шли вяло, и он подумывал о том, чтобы отправить несколько девочек за порог. Почему бы Боссу не снизить налог с 48 процентов до 38 на время «мертвого сезона», когда не бегают лошадки? Но Босс никогда этого не сделает, и только дурак решится попросить его об этом. Это было бы отличным способом обеспечить себе дорогу в один конец. Поговаривали, что на дне озера Кэтрин гнило полным-полно трупов негров, которые задавали Боссу такие вопросы, которые ему не нравились.

Дверь в задней комнате громко распахнулась, и он услышал, как внутрь ввалилось несколько мужчин, тащивших что-то тяжелое. По звуку их дыхания он каким-то образом догадался, что эти мужчины были белыми.

Неужели компания трясунов или еще каких-нибудь святош, а может быть, парней из ку-клукс-клана, которые уже успели напиться и теперь ищут, об кого бы почесать кулаки?

Он взял дубинку и направился было туда, но на полпути наткнулся на двух мужчин с чемоданами. За их спинами он увидел еще двоих, с натугой волочивших что-то завернутое в мешковину, а позади еще двоих. Все были одеты в комбинезоны и носили излюбленные горцами шляпы с невысокими тульями, надвигая их низко на глаза. Все были перепоясаны патронташами, набитыми патронами, а на поясах у них висели тяжелые револьверы, предназначенные только и исключительно для убийства. У всех были костлявые лица и жесткие бородки, и выглядели они так, что Мемфис испугался: это были парни из тех жестоких, непреклонных убийц, которые не считают негров за людей, из которых состоят в основном толпы линчевателей и любителей посмотреть на суд Линча, которые участвовали во всех мало-мальски серьезных сражениях против северян во время великой войны и до сих пор гордились тем, что стояли и стоят за рабство и что ублюдок Линкольн не дожил до конца 1865 года.

Он также сразу же понял, что это были Грамли, но из более серьезной породы, чем те Грамли, которые управляли негритянской частью города.

— Скажите, — спросил он, сглотнув подступивший к горлу комок, — что все это значит и что, по-вашему, вы делаете?

Все это он от страха выпалил единым духом.

— Я тебе вот что скажу, черномазый, — ответил первый, — ты занимайся своими делишками и не обращай на нас никакого внимания, и все будет прекрасно. Ты меня слышишь, черномазый?

— Да, са-ар, — отозвался Мемфис, который хотя и признавал могущество белого человека как естественное состояние вселенной, неподвластное каким бы то ни было переменам, но все же не любил, когда с ним разговаривали так пренебрежительно в его собственном владении, да еще при том, что он, невзирая ни на какие трудности, платил Боссу 48 процентов каждый вторник.

— Ты понимаешь, что я не стану ничего объяснять черномазому. До тебя дошло, малый? Мы здесь, потому что мы здесь, и это все, что тебе нужно знать. Дошло?

— Да, са-ар.

— Мы будем наверху. Но я не хочу, чтобы ты куда-нибудь выходил. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я и мои кузены, мы останемся здесь, пока не сделаем то, что нужно, и я хочу, чтобы никто не знал, что мы здесь, и не хочу, чтобы всякие черномазые совали в наши дела свои поганые носы. Ты понял?

— Да, са-ар.

— Эй, Джейп, — проревел сзади еще более суровый голос, — кончай чесать язык с черномазым и помоги нам затащить эту проклятую штуку наверх. И этот малый пусть тоже помогает.

— Ну-ка, черномазый, иди, не бойся запачкать ручки, — приказал Джейп, указывая Мемфису на груз.

Тот быстро отправился, куда велели, и ему вручили большую деревянную коробку с веревочными ручками. Мемфис поднял ее — тьфу, шестьдесят, нет, семьдесят фунтов, очень тяжело для такого размера! — и почувствовал, как внутри что-то слегка колеблется, что-то вроде густой жидкости, только тяжелее. Он немного умел читать и сейчас увидел, что на его ноше что-то напечатано. Прежде всего ему бросился в глаза черный орел с распростертыми крыльями и с короной на голове, а потом и слова, которых он не понял: «MG/08» и рядом еще кое-что, оттиснутое странно выглядевшими буквами: «7,92 х 57 mm MASCHINEKARABINER INFANTERIE РАТRONEN».

* * *

В 9.45 Эрл последний раз проехал по Малверн-авеню, чтобы бросить еще один взгляд на «Мэри-Джейн». И снова заведение оказалось на удивление пустым. Лишь за столом справа от окна сидел один белый мужчина, одетый в комбинезон, с надвинутой на глаза шляпой и с наполовину пустой бутылкой виски на столе. Можно было подумать, что его яростный взгляд отогнал прочь всех посетителей.

Из окон второго этажа выглядывали несколько девочек, но все они были вялыми и довольно бледными. Эрл узнавал страх в самых разнообразных его проявлениях, так как достаточно насмотрелся на него.

Он не спеша проехал до конца квартала и взглянул в переулок. Там не было ни души. Тогда он выключил фары, проехал остаток пути в темноте, остановился футах в ста от заднего входа в «Мэри-Джейн» и изучил в бинокль тыл здания.

Эта стена тоже была кирпичной, с единственной дверью, которую нужно будет выломать, зато сюда не выходило ни одного окна, так что анфиладного огня можно было не опасаться. И на булыжной подъездной дорожке тоже не было никаких признаков жизни; она сверкала, но не от дождя, а оттого, что на не успевшие остыть камни еще не осела сырость, ощущавшаяся в воздухе. Ближе к утру, когда булыжники покроются влагой, блеск исчезнет.

Эрл извлек свою портативную рацию и нажал на кнопку передачи.

— Автомобили один, два и три, вы готовы?

Сначала он слышал только треск и хрипы, но затем сквозь шум помех пробился голос:

— Эрл, автомобиль один, мы готовы.

— Эрл, то же самое для автомобиля два.

— Эрл, это автомобиль три, я подтверждаю.

— Автомобиль один, за столом справа от входа в бар сидит белый парень. Вы меня слышите?

— Так точно.

— Я совершенно уверен, что это и есть ваш первый мальчик Грамли. Поэтому, когда первая команда пойдет к двери, один человек с «томпсоном» должен остаться в машине. Нужно нейтрализовать этого парня. Если он поднимется из-за стола с оружием, то его следует уложить. Все ясно?

— Так точно, ясно, Эрл.

— Будьте осторожны. Стрелять короткими очередями. Вы должны были научиться укладывать любого тремя пулями. Не позволяйте оружию вырываться из рук.

— Такого не будет.

— Теперь две другие группы. Приготовиться. Все наше чертово дело зависит от того, насколько быстро вы прорветесь через черный ход.

— Да, сэр. Мы готовы.

— Хорошо, парни. Вы ведь хотите гордиться собой, верно?

— Да, сэр.

Эрл вдруг понял, что ему очень хочется курить. Он поглядел на часы. Они показывали 9.57. Он вытряхнул «лаки страйк» из пачки, закурил, глубоко затянулся и почувствовал себя почти хорошо. Все, что можно было сделать, было сделано. Несомненно, они преподнесут Грамли несколько сюрпризов.

Он выскользнул из автомобиля, оставив дверь нараспашку, шагнул назад, к багажнику, и открыл его. Внутри лежал его бронежилет и автоматическая винтовка «Браунинг» А-1 образца 1918 года.

К черту жилет. Он находился там, где не могло быть никакой стрельбы. Жилет был ему совершенно не нужен.

Эрл взял «браунинг», присоединил магазин с двадцатью патронами и, передернув затвор, дослал патрон в патронник. Затем он извлек нагрудный патронташ, в который были заправлены еще десять магазинов, вынул четыре и рассовал их в карманы пиджака, по два в каждый для равновесия. После этого он бросил патронташ на дно багажника, опустил крышку и беззвучно защелкнул замок.

В голове у него роились вопросы: «Что не так? Что я забыл? Там ли я нахожусь? Как скоро прибудут медики? Получится ли у нас?»

Но через несколько секунд все эти вопросы свелись к одному: «Что не так»?

* * *

Сверху послышался голос. Это был Натан Грамли, устроившийся позади большого немецкого пулемета, установленного на салазки на верхней площадке лестницы; рядом лежали ленты, набитые патронами.

— Джейп, ты что-нибудь видишь?

— Ни черта, кроме этих жирных черножопых свиней! — крикнул в ответ Джейп.

Он в одиночестве сидел за столом в баре. Вокруг него возвышались неиспользуемые игровые автоматы. В баре было пусто, если не считать троих молодых парней, которые забрели сюда и получили убедительное предложение остаться и стоять с беспечным видом у стойки. Если им не хочется, добавил он, то пусть они поговорят с его дядей. При этих словах он отодвинул полу пиджака, небрежно брошенного на соседний стул, и показал дуло «томми». Все подчинились, правда, один обмочил штаны при виде оружия.

Часы на стене, висевшие прямо перед Джейпом, показывали около десяти вечера. Он позволил себе еще один глоток бурбона, и ему сразу сделалось теплее и прибавилось смелости. Он немного нервничал. Черномазый с порезанной мордой, стоявший за стойкой, выглядел страшно напуганным. Хорошо, что Джейп догадался заглянуть за стойку: там обнаружились бейсбольная бита, обрез ружья и старинная, времен гражданской войны, сабля, которую вполне мог носить его дед.

И вот ровно в десять к входу подъехал автомобиль с потушенными фарами. Джейп протянул руку и извлек «томпсон» из-под пиджака, сбросив пиджак на пол. Теперь он держал оружие прямо под столом, почти незаметно отодвинувшись вместе со стулом назад. Он видел какую-то суету возле автомобиля, но было слишком темно, и он не мог сообразить, что же ему делать.

— Вы, черномазые, стойте, где стояли! — рявкнул он. — Натан, мне кажется, что они здесь, будь они прокляты!

Вместо ответа Натан с громким звуком передернул тяжелый затвор на немецком ветеране.

— Ща мы устроим джамбалайю[34] из нескольких гадов! — сообщил Джейп перепуганным неграм.

— Я не хочу умирать, — донесся сверху молодой женский голос, высокий и заметно дрожащий. — Пожалуйста, господа, не причините мне вреда.

— Заткнись, мразь, — послышался ответ.

Рейдовая группа отлепилась от автомобиля и быстро направилась в «Мэри-Джейн».

Пальцы Джейпа безошибочно нащупали предохранитель и отодвинули его. Видит Бог, он был готов.

* * *

Все было замечательно. Два полицейских штата были за телохранителей, и в комнате было много оружия, которое находилось в руках ветеранов, высаживавшихся на берег в Анцио, в Нормандии и в других местах, так что Фред Беккер почувствовал себя в безопасности и среди друзей. Он смог наконец-то отогнать от себя гнетущее напряжение, которое непрерывно сопутствовало ему во время всего этого беспорядка.

Он встречался со своей группой реформаторов — все такие же смелые и решительные мужчины, как и он сам, — в «Закусочной Коя», на холме у подножия горы Хот-Спрингс на восточной окраине города. В помещении находились также три корреспондента общенационального масштаба и фотограф из «Лайф».

Но причины встречи лишь номинально были политическими. Молодежь собралась здесь, чтобы отпраздновать успех Фреда и то, что он будет означать для всех них, поскольку они предвидели и свою кооптацию в число столпов демократической партии на следующих выборах и вполне возможный захват власти в городе на волне справедливого негодования. Ибо Фред и его команда дали городу надежду и ослабили удавку, которую держали на его горле прежние воротилы. Это чувствовалось в воздухе: внезапный, прямо-таки весенний расцвет оптимизма, ощущение того, что, раз уж люди поднялись, положение не сможет остаться таким, каким оно было прежде, когда его определяли коррупция, разврат и насилие.

Все жены тоже находились там. Это был великий вечер. Можно было подумать, будто война уже выиграна или, по крайней мере, забрезжил свет в конце туннеля. Были произнесены тосты, подняты бокалы, и собравшиеся готовы были запеть. Эта была одна из тех редких ночей, когда люди могут упиваться чистым счастьем.

И в самый разгар веселья на стол упала темная тень. Беккер поднял голову и увидел длинное, грустное лицо Ди-Эй Паркера.

— Мистер Беккер...

— Да?

— Я думаю, вам лучше поехать со мной. Ребята сегодня вечером работают, и ваше присутствие будет необходимо.

— Что? Вы сказали...

— Как вы помните, я попросил вас вчера позвонить по поводу того места на Малверн-авеню. Мы использовали этот звонок, чтобы подготовить одну возможность, которая кажется очень многообещающей, — напомнил Ди-Эй, надеясь заранее перебить ту тираду, которая сопровождала инструкции Беккера по поводу любого плана рейда и скрывала пропасть между отношением окружного прокурора к использованию силы и его собственным физическим страхом, казавшуюся непреодолимой.

Фред поднялся.

— Друзья, — сказал он, — дорогая, — обратился он к жене, — я должен бежать. Есть работа, которая не терпит отлагательств и...

Его перебила громкая стрельба. Пулеметные очереди. Грохот, раздиравший ночь, походил на звук разрываемой парусины и был отлично знаком каждому, кто побывал в боях или хотя бы рядом с боями. Этот звук нельзя было ни с чем спутать. Стоило раз услышать, и человек запоминал его навсегда.

Лицо Фреда сделалось бескровным.

— Похоже, дела у мальчиков идут отлично, — заметил Ди-Эй.

23

Что не так?

Он не знал. Но его переполняло какое-то сверхъестественное ощущение беды. Что-то все-таки было не так.

Два автомобиля с потушенными фарами вкатились в переулок, проехали мимо него и остановились возле задней двери «Мэри-Джейн». Двери автомобилей тихо распахнулись, и наружу выбрались восемь членов группы заднего входа. Хотя парни казались неуклюжими из-за тяжелых жилетов и массы оружия, они без малейшего шума собрались вокруг Тощего и направились вслед за ним к двери. В руках у командира было охотничье ружье, которое он направил на дверную ручку. Ночную тишину нарушали лишь топот ног и негромкое, но все же отчетливо слышное дыхание восьми мужчин.

Что же не так?

И в следующий момент Эрл это сообразил:

«Они не могли не знать, что мы войдем через обе двери, потому что такова наша тактика. Мы входим через несколько входов одновременно. Мы отсекаем все пути для отступления, это замечательное изобретение Ди-Эй. Так что, зная об этом, они должны будут подготовить для нас удар с тыла».

Но каким образом?

В доме нет ни одного помещения, из которого можно было бы в упор стрелять по атакующим, не видно также никаких признаков того, чтобы к засевшим в борделе приближалось подкрепление. Все это время переулок был совершенно пуст; так замаскироваться могли бы только японские морские пехотинцы, да и те вряд ли.

Затем Эрл понял, откуда они появятся.

Они затаились в квартале от заведения. Он припомнил грузовик, припаркованный футах в двухстах от перекрестка на уходившей в сторону улице, и прищурился, пытаясь пронзить взглядом ночной мрак.

Внезапно со стороны парадного входа раздалась яростная стрельба, длинные очереди разодрали тишину; было слышно, как пули расщепляют дерево и крошат стекло.

В тот же момент Эрл разглядел в темноте движение. Он видел неотчетливо, ему удалось лишь уловить ощущение движения, когда один из более темных сгустков тьмы переместился футов на двадцать пять и расположился прямо на том месте, где переулок упирался в поперечную улицу.

Эрл еще подождал, сосредоточив все свое внимание на еле уловимых различиях в оттенках черноты.

Ему показалось, что он видит какое-то волнообразное движение, и он тут же понял, что это брезент, натянутый над кузовом грузовика, чтобы скрыть вооруженных людей, направляющихся к месту боя.

Тогда Эрл начал стрелять. Автоматическая винтовка выпустила содержимое первого магазина менее чем за две секунды. Далеко впереди Эрл видел вспышки и мгновенно повисшие в воздухе темные облачка — это говорило о том, что его пули попадали во что-то металлическое, вероятнее всего, в детали машины, высекая искры и поднимая пыль. Он молниеносным движением вставил новый магазин и дал еще одну длинную очередь, всаживая пулю за пулей и видя, как они пронизывают черное пятно, порой рикошетируя от каких-то металлических деталей. Со стороны грузовика раздался выстрел, потом другой, а затем от случайного попадания пули вспыхнул бензобак, озарив ночь мутным апельсиново-желтым пламенем. Тут же раздался взрыв, немного подбросивший грузовик, который моментально исчез в ослепительно ярком огненном шаре. Из шара выскочил горящий мужчина с автоматом «томпсон», сделал несколько шагов, выронил оружие и увал на дорожку.

Оглянувшись на «Мэри-Джейн», Эрл увидел, как замыкающий из команды заднего входа скрылся за дверью.

* * *

Автомобиль подкатил к входу в заведение.

Его пассажиры чувствовали себя настолько напряженно, что каждый дышал шумно и хрипло, со звуком, напоминавшим скрежет проволочной щетки по металлу.

— Ладно, — сказал Длинный, формально считавшийся командиром группы. — Вы знаете, что делать. Пошли. Орешек, ты остаешься при большом ружье.

— Есть, — откликнулся Орешек.

Присев за капотом автомобиля, он вскинул свой «томпсон», уже во время движения сняв его с предохранителя и проверив указательным пальцем, что рычажок переводчика стоит в положении «автоматический огонь». Мушка немного поплясала, но тут же успокоилась и замерла на середине торса человека, сидевшего за столом в баре.

Трое членов команды с тяжелым грузом в руках рысцой подбежали к входу. До него было совсем недалеко — футов двадцать пять. Передний пинком распахнул дверь и ворвался внутрь с криком:

— Облава! Облава! Руки вверх!

* * *

Джейп увидел, как дверь распахнулась, и, черт возьми, так разволновался, что чуть не намочил штаны. Он оттолкнул стол, прижал приклад «томпсона» к бедру, изогнул руку над огромным, на сотню патронов, круглым диском, ухватился за цевье и стиснул пальцы.

Потом раздался крик:

— Облава! Облава!

И когда он уже поднял оружие, то ему показалось, будто разбилось стекло или что-то другое, и он почувствовал удар в грудь, словно в него внезапно впились когти выпрыгнувшего неведомо откуда льва, а это ощущение сменилось ощущением, будто он куда-то падает, проваливается, тонет, охваченный сильнейшей усталостью, и затем он окончательно погрузился в темноту.

* * *

Трое мужчин, ворвавшихся в дверь, даже не успели сообразить, что оставшийся у них в тылу Орешек открыл стрельбу, прикончив отлично нацеленной короткой очередью бандита, поджидавшего их в баре. Они были почти безоружны, если не считать пистолетов, которые все еще оставались в кобурах. Каждый нес в обеих руках по армейскому котелку, наполовину наполненному всякими болтами, камнями, осколками стекла и обрезками досок. Один за другим они с грохотом, шумом и треском высыпали содержимое котелков на пол. Этот шум мало походил на топот множества человеческих ног, каким он мог бы быть в нормальной обстановке, но в горячке начавшегося боя, когда за их спинами уже почему-то прогремели выстрелы, этих звуков вполне хватило, чтобы сбить с толку засевшего наверху стрелка, который тут же открыл огонь.

Натан, Грамли из Мерфрисборо, получивший особую тюремную закалку, с силой нажал на гашетку «максима». Пулемет, установленный на мощной трехногой сошке, укрепленной на салазках, громыхал добрых минуты две, извергая 8-миллиметровые пули, которые разнесли вдребезги пол на первом этаже, подняв в воздух тучу пыли, щепок и прочих осколков. Впечатление от этого оружия оказалось настолько пугающим, что план, разработанный Ди-Эй, затрещал по всем швам.

Команда переднего входа поспешно отступила к автомобилю и укрылась за ним, держа под прицелом дверь и разбитую витрину. Команда заднего входа, все восемь человек, включая Френчи и Карло, сбилась на крохотном пятачке совсем рядом с зоной обстрела; никто не мог не то что говорить, но даже трезво обдумать происходящее, тем более подать сигнал или совершить еще какое-либо разумное действие, настолько оглушительным и страшным оказался звук пулеметной стрельбы. Дело было не в отсутствии храбрости — никакая храбрость не могла бы помочь, когда дело дошло до такого сокрушительного огня. Так что участники облавы лишь растерянно поглядывали друг на друга, отводя глаза, когда кто-то из них встречался взглядом с товарищем. Им был необходим предводитель, и он оказался рядом с ними через тридцать секунд — без бронежилета и с автоматической винтовкой.

— Назад! — прогремел Эрл, хорошо понимая, что стрелок вот-вот сообразит, что стреляет по пустому месту, и начнет переносить огонь из стороны в сторону.

Они послушно кинулись назад, и уже в следующую секунду стрелок повернул свое оружие направо и выпустил восемьсот пуль через стену в прихожую, как раз туда, где только что стояли растерявшиеся парни.

Длинная пулеметная очередь разнесла в пыль тонкий слой штукатурки и изрешетила деревянную стену, отделявшую лестничную клетку от прихожей. Полетела пыль и длинные острые щепки; воздух заполнился ядовитым дымом.

Эрл ждал до тех пор, пока не услышал клацание.

Это означало, что в пулемете закончились патроны; он слышал металлический лязг, с которым Натан начал заправлять в оружие новую ленту. Но вместо того чтобы мчаться наверх, Эрл просто перебежал через разгромленную прихожую, встал там, куда только что бил пулемет, поднял винтовку и, опустошив магазин, выпустил длинную очередь сквозь образовавшуюся дыру в стене вестибюля «Мэри-Джейн».

Затем он присоединил еще один магазин и отправил его содержимое туда же. После этого он скользящими шагами подлетел к углу лестничной клетки, взглянул наверх, но не смог ничего разглядеть сквозь тучи дыма и пыли от раздробленной штукатурки и пересохшего старого дерева.

А потом его уши уловили какой-то странный звук. Он попытался идентифицировать его, но грохот выстрелов все еще звенел у него в голове, и потому потребовалась секунда, если не две, чтобы как следует прислушаться. Наконец он узнал звук: равномерное кап... кап... кап...

Эрл снова посмотрел наверх и увидел кровь. Струйка крови подобралась к краю верхней ступеньки, там она замирала на мгновение, а потом падала вниз, одна тяжелая капля за другой. Это продолжалось недолго, до тех пор, пока отдельные капли не превратились в сплошной поток, который побежал зигзагообразной струйкой со ступеньки на ступеньку.

— Эй, там! — крикнул он. — Прекратите сопротивление. Пока что не пострадал никто из службы правопорядка и мирных жителей. Бросьте оружие и выходите.

Ему послышалось, будто он уловил движения людей, ходящих на цыпочках, и яростную перебранку шепотом.

Он опустился перед лестницей на одно колено. Кровь все обильнее струилась вниз по ступенькам. Участники облавы собрались слева и справа от него, заняв хорошие позиции для стрельбы.

На первых порах ответом ему послужила тишина, но очень скоро все услышали звук, похожий на неуверенные легкие шаги.

— Приготовьтесь, — шепнул Эрл.

Они отчетливо слышали, как идущий перемещается по коридору второго этажа, и вот перед лестницей появилась фигура. Это оказалась девушка-негритянка, на которой была лишь короткая комбинация и туфли на высоких каблуках. Даже издалека было видно, что ее лицо опухло, а широко раскрытые глаза покраснели. Она шла, обхватив себя руками за плечи. Губы у нее дрожали. Она слегка покачивалась на каблуках.

— Будьте осторожны, мисси, — сказал Эрл. — Спускайтесь вниз, и с вами все будет в порядке. Мы не хотим вреда ни вам, ни кому-нибудь из ваших друзей.

— Сэр, я...

Пули, выпущенные очередью, ударили девушку в спину, швырнув ее к стене; она сложилась вдвое, ее глаза закатились, а потом она упала вперед с верхней ступеньки. Она катилась вниз по лестнице, разбросав руки и ноги; голова беспомощно билась о ступеньки. Эрл обхватил девушку руками и прижал к себе, перемазавшись ее кровью. Он чувствовал, как ее тело напрягалось в безнадежной попытке подняться, видел, как трепетали ее ресницы, словно она стремилась в последний раз взглянуть на утраченный мир, и в следующее мгновение она умерла у него на руках. Он стиснул ее ладонь с такой силой, что в следующую секунду испугался, как бы не сломать ей пальцы.

— Эй ты, законник, — послышался басовитый голос одного из Грамли, — попробуй сунься сюда, и получишь так, что мало не покажется. У нас тут много чего для тебя и всех твоих. А еще у нас тут четыре черножопых девки, и они не выйдут отсюда живыми, если ты не пойдешь и не пригонишь наш грузовик.

— Ваш грузовик сгорел к чертям собачьим! — крикнул в ответ Эрл. — Я сжег его своими руками, и все, кто в нем был, отлично поджарились. Если вы сделаете что-нибудь плохое девушкам, я лично позабочусь, чтобы вы все уехали отсюда в сосновых ящиках. Выходите, или уже завтра утром все будете гореть в аду, это я вам обещаю.

Он повернулся к тому из своих, кто стоял ближе всех, и это случайно оказался Френчи.

— Ты знаешь, где мой автомобиль?

— Да, сэр, — ответил Френчи.

Эрл взял у него «томпсон» и запасные магазины и, продолжая говорить, принялся откручивать винт, крепивший приклад.

— Открой багажник и достань несколько магазинов для БАР. Принеси сюда. Я все расстрелял, а винтовка еще может понадобиться.

— Можно мне взять мое оружие? — нервно спросил Френчи.

— Иди принеси мне эти проклятые магазины! — рявкнул Эрл и без всякой деликатности вытолкнул его в вестибюль.

Он отбросил приклад в сторону и повернулся к Длинному.

— Я сейчас поднимусь наверх и посмотрю, что там делается. А вы все останетесь здесь.

— Эрл, но вы же без этого чертового жилета.

— Я не могу двигаться с жилетом. Вы остаетесь здесь и ждете моего сигнала. Вам понятно?

— Эрл, мы должны ждать до...

— Делайте то, что я говорю! — прикрикнул Эрл, его потемневшие, безумные глаза уставились на парня, который отвернулся, не выдержав взгляда.

* * *

Ощущая горечь, словно от незаслуженной обиды, Френчи пробежал за спинами изготовившихся к стрельбе товарищей в переулок. Дважды его пытались остановить, чтобы узнать, что происходит впереди, но он бежал дальше.

Оказавшись в переулке, он увидел, что проезд с обоих концов заблокирован полицейскими автомобилями; мигающие красные огни на их крышах ослепительно ярко вспыхивали в ночи. На него упал луч света. Поспешно сдвинув жилет, чтобы был виден значок на груди, он побежал дальше, туда, где неподалеку стоял автомобиль Эрла.

Открыв багажник, он нашел там коробку, доверху заполненную заряженными магазинами для автоматической винтовки.

Внезапно к нему подскочили двое полицейских и какой-то детектив в штатском.

— Что, черт возьми, здесь творится, парень? — спросил детектив.

— Нам, возможно, понадобится подкрепление. Они засели наверху и взяли в заложницы четырех негритянок. Мы убили несколько человек, но их там черт знает сколько.

— Мы туда не полезем. Судя по звукам, там самая настоящая долбаная война.

— Идите к Беккеру! — горячо выпалил Френчи. — Он скажет вам, чтобы вы подошли и поддержали нас.

— Я не стану посылать парней под пули ради каких-то черномазых шлюх, ты понял, малый? Вы, чертовы джейхокеры, заварили эту кашу, вы ее и расхлебывайте. Я не работаю на Фреда Беккера.

— Где Беккер?

— Он у входа позирует фотографам, и мне кажется, что он изрядно расстроен этим проклятым сражением, которое вы устроили в «Мэри-Джейн».

— Ну, раз так, Зик, то к чертям и тебя, и того мула, на котором ты приперся, — сказал Френчи и, повернувшись спиной к непрошеным собеседникам, побежал обратно, таща с собой магазины.

Он успел пробежать лишь полпути, когда внутри загрохотали «томми».

* * *

Эрл медленно и бесшумно скользил вверх по лестнице, усыпанной всяческим мусором. Дойдя до середины, он смог увидеть, что делается в коридоре второго этажа. Раскинувшись на спиле и вызывающе вперив остановившийся взгляд черных и блестящих, будто алмазы, глаз в небеса, куда ему навсегда была закрыта дорога, лежал с жестокой миной на лице немолодой Грамли. Его окружала лужа его собственной крови, в которой валялись сотни стреляных гильз. В нескольких шагах от него скорчился, схватившись за живот, откуда тоже струилась кровь, второй парень.

Эрл навел на него дуло «томпсона».

— Покажи-ка мне руки, а не то я прикончу тебя на месте, — сказал он.

— Во мне столько свинца, что мне все равно уже не жить, так что давай, прикончи меня, ублюдок легавый, — ответил раненый.

Он оказался мальчишкой не более двадцати лет от роду, но его лицо было искажено неприкрытой, совершенно взрослой ненавистью.

— Раз так, то валяйся там и подыхай, — отозвался Эрл. — Мне на тебя плевать.

Он сделал еще один шаг вперед и увидел, что крышка приемника громоздкого немецкого станкового пулемета открыта и, значит, стрелять из него нельзя. Он крадучись поднялся еще немного выше, дотянулся до свернувшейся, словно змея, ленты с патронами и с силой потянул. Придержав поползший на него пулемет, он крикнул:

— Осторожно, падает! — и пустил тяжеленную железяку вниз по лестнице мимо себя.

В ту же секунду он поднял один за другим три пальца и указал на висевший у него на боку пистолет. Три человека — Тощий как старший в группе, Тэрри и Карло как следующие за ним по положению — покорно отдали свои автоматы товарищам и осторожно поднялись по лестнице, оказавшись рядом со своим командиром.

— Они наверняка спрятались в одной из комнат в дальнем конце коридора, но взяли с собой девушек. Если вам придется стрелять, то пользуйтесь пистолетами и тщательно цельтесь, вам понятно? Вы должны стрелять в Грамли, а не во все, что двигается. Они могут прикрываться девушками. Стреляйте по ногам, по тазовой области, а потом ждите, чтобы девушки могли вырваться. Только после этого стреляйте в грудь или в голову. Поняли?

— Эрл, но ведь у них автоматы!

— Вы будете делать то, что я говорю, или я возьму трех других, а вас отправлю дожидаться в автомобиле.

— Да, сэр.

— Я пересекаю коридор. Вы прикрываете меня, понятно?

— Да, сэр.

— Проверьте, все ли в порядке с вашими проклятыми жилетами.

— Да, сэр.

— Хорошо. По счету три. Приготовились... Раз... Два... Три!

Эрл перескочил через коридор, чуть не поскользнулся в крови Грамли и на пустых гильзах, но устоял на ногах. В тот момент, когда он заглянул в первую комнату, из другой двери высунулся мужчина и дал по нему длинную очередь из автомата, но трое молодых членов команды открыли по бандиту стрельбу из пистолетов, заставив снова спрятаться.

— Мне кажется, я его зацепил, — сказал один.

— Я не знаю, — отозвался другой.

Эрл тем временем осмотрел комнату. В углу беззвучно рыдали, крепко обняв друг дружку и пытаясь вжаться в стену, еще две юные негритянки.

— Ведите себя тихо, девочки, ладно? — сказал Эрл. — Мы вытащим вас отсюда.

Одна нерешительно кивнула.

Эрл выглянул из-за угла, но ничего не увидел. Он кивнул Тощему, поднял два пальца и указал большим пальцем в сторону лестницы, давая понять, что сейчас пришлет к нему двух женщин.

Тощий кивнул.

— Значит, так, — вполголоса сказал Эрл, — вы сейчас встанете и приготовитесь бежать. Я немного постреляю, а они стрелять не будут. Вы должны всего лишь перебежать к лестнице и спуститься вниз, а там о вас кто-нибудь позаботится. Самое главное, не пугайтесь того салюта, который я сейчас устрою. Вы меня поняли?

На этот раз кивнули обе.

Эрл вышел в коридор и выпустил половину магазина в потолок в дальнем конце коридора, глядя, как пули выбивают облачка пыли из штукатурки. Девушки выскочили из комнаты и опрометью перебежали через коридор к лестнице, где их перехватил Карло, который и проводил их вниз.

* * *

Френчи, запыхавшись, вернулся в вестибюль, примыкавший к лестничной клетке. Он сразу заметил, что действие переместилось наверх. Нагнувшись, он подобрал автоматическую винтовку Эрла, отнял стреляный магазин и приставил полный. Затем взвел затвор.

Пушка оказалась тяжеленной. Поскольку Френчи набил все карманы снаряженными магазинами, он, поднявшись, почувствовал, что ему стало довольно тяжело. Он взял винтовку и вышел туда, где у подножья лестницы рассредоточились остальные члены команды. Трое стояли на верхней лестничной площадке.

— Я перезарядил пушку Эрла, — сказал он.

— Знаешь, по-моему, он сейчас немного занят, — отозвался Эфф.

— Черт возьми, он послал меня за патронами для этой самой пушки, так что она ему, наверно, здорово нужна, — разозлился Френчи.

Эфф и все остальные лишь смотрели на него.

— Если что, прикройте меня, — скомандовал он. — Я отнесу ее ему.

Френчи растолкал своих товарищей и начал подниматься вверх по лестнице, держась около стены.

* * *

Эрл наблюдал за комнатой в конце коридора. Вдруг он услышал звук крадущихся шагов, и тут же перед ним возник мужчина с дробовиком и выстрелил. Эрл почувствовал, что его задело дробью, но, не задержавшись ни на мгновение, тоже нажал на спуск, опустошив до конца магазин. От стены полетели куски штукатурки, и очередной Грамли сразу осел и растянулся среди бесчисленных щепок, отодранных пулями от стен и дверных наличников.

Френчи только начал подниматься, как на втором этаже загремела стрельба. В тот же момент его нога, как нарочно, попала в собравшуюся на четвертой ступеньке лужу едва начавшей густеть крови Грамли. Не успев понять, в чем дело, он потерял равновесие, замахал руками и всей тяжестью грохнулся на пол. Во время падения его палец непроизвольно надавил на спусковой крючок, и оружие, поставленное на автоматическую стрельбу, выпустило очередь в пять или шесть выстрелов. Остальные члены команды рухнули ничком на пол, чтобы не попасть под неожиданный обстрел, а из винтовки вылетело еще несколько пуль, высадивших все стекла в ближайшем окне.

В следующее мгновение Френчи тяжело шлепнулся на задницу, ощутив в крестце резкую боль от удара об пол.

— Господи помилуй! Шорт, что, черт возьми, ты творишь?!

— Я упал, будь оно проклято. Все целы?

— Ты везучий сукин сын, — сказал кто-то. — Ты умудрился никого не задеть, но тебе придется платить за разбитые стекла.

— Начхать мне на это, — огрызнулся Френчи.

Он нажат на кнопку защелки, вытряхнул полупустой магазин и вставил один из полных, лежавших в кармане его пиджака. Затем он встал на колени, потом поднялся на ноги и, снова распихав своих товарищей, отправился вверх по лестнице.

— Эрл, — крикнул он, — я принес БАР.

Взглянув на него из комнаты, Эрл покачал было головой, но тут же кивнул и знаком приказал парню, чтобы тот переходил к нему.

После этого он шагнул в коридор и выпустил длинную очередь, которая должна была отбить у любого охоту высунуться из двери. Пули в который раз выбили тучу пыли из уже изрядно пострадавшей торцевой стены коридора.

Когда Френчи благополучно пересек коридор, Эрл придержал его за рукав и взял у него винтовку. Френчи потянулся было за «томпсоном», но Эрл бросил автомат на кровать, стоявшую у дальней стены комнаты.

— Пусть остается здесь. Будь рядом со мной и, когда я выброшу магазин, дашь мне новый. Все ясно?

— Да, сэр, — ответил Френчи.

Но Эрл уже высунулся в коридор.

— Тощий, — сказал он, — сейчас начнем. Я стану продвигаться по коридору. Вы идите следом за мной и очищайте комнаты. Я думаю, что все они будут пустыми. Когда я войду в комнату по соседству с той, где они засели, то буду стрелять сквозь стену. Пули в три десятых дюйма должны пробить их, как масло. Я буду стрелять высоко, но они должны навалить полные штаны. После этого они выскочат, и вы, ребята, должны быть готовы разделаться с ними. Что-нибудь непонятно?

— Все понятно, сэр, — ответил за всех Тощий.

— Ты готов, малый? — спросил Эрл у Френчи.

Френчи сглотнул подступивший к горлу комок.

* * *

Эрл выскользнул в коридор, держа винтовку наизготовку: приклад зажат под мышкой, длинный ствол нацелен вдоль коридора. Френчи, словно мальчик, подносящий клюшки во время партии в гольф, трусил следом. В правой руке он держал два магазина, в левой — один. Остальные лежали в карманах пиджака. Со стороны это могло бы показаться забавным — мужчина в бронежилете, семенящий за мужчиной в простом костюме, — но никто не смеялся.

Карло, оказавшийся в положении второго в паре, пропустил вперед Тощего, который распахнул дверь, заглянул в комнату и крикнул:

— Чисто!

Теперь наступила его очередь. Как только Эрл, слегка ссутулившись двигавшийся вперед, миновал следующий дверной проем, он тут же кинулся туда. Ух! Он споткнулся, удержался на ногах и, взглянув вниз, обнаружил еще одного Грамли, лежавшего в луже собственной крови и зажимавшего руками рану на животе, из которой все еще продолжала толчками вытекать кровь. Но через секунду Карло понял, что лежавший уже мертв, и поспешил дальше.

Он пинком распахнул дверь, быстро осмотрел ее поверх мушки пистолета сорок пятого калибра, который крепко держал в двух руках, и резко повернулся, удостоверяясь в том, что комната пуста. Он не забыл проверить за дверью, а также и в платяном шкафу, где не оказалось ничего, кроме нескольких комплектов цветастой женской одежды.

— Чисто! — выкрикнул он.

— Чисто! — донеслось словно эхо; это третий участник облавы проверил очередную комнату, сопровождая решительное продвижение Эрла.

В конце концов осталась только одна комната, последняя комната справа. Рядом с нею лежал на полу мертвый Грамли, но Карло не мог сообразить, когда он был убит. Он вообще помнил мало подробностей того, что происходило в последние три или четыре минуты.

Он присел в дверном проеме на левое колено, направив пистолет на последнюю дверь и уперевшись запястьем в косяк, чтобы руки не дрогнули. Тощий стоял чуть в стороне, двое или трое парней заняли позиции в дверных проемах других пустых комнат.

— Эй, — крикнул Эрл, обращаясь к закрывшимся в комнате уцелевшим Грамли, — вам некуда деваться! Выходите и останетесь живы.

— Трахали мы тебя! — проорал кто-то из Грамли изнутри. — Только сунься сюда, мы живо разделаем этих черножопых телок, и уж если пойдем к черту на завтрак, то не одни.

— Не трогайте девушек! Они вам ничего не сделали!

— Ты, ублюдок, ни один гад не может указывать Грамли, что делать и чего не делать. За кого ты, скотина, себя держишь?! Это наш город, а не твой. Проваливайте все отсюда, а не то здесь будет море крови. Ни одного Грамли вам так просто не взять, ты меня слышишь?

Но Эрл его не слушал. Вместо этого он проскользнул в комнату по соседству, направил свою автоматическую винтовку на стену, отделявшую эту комнату от той, где засели оставшиеся Грамли со своими заложницами, и дал очередь по стене на высоте примерно семи футов от пола. Пули тридцатого калибра распилили штукатурку и старое дерево не хуже пилорамы. Магазин опустел за две секунды. В воздухе висела густая пыль, смешанная с пороховым дымом.

— Другой, — рявкнул он, и Френчи вложил ему в руку новый магазин, который Эрл опустошил одной оглушительной очередью.

Пыль висела в комнате и выплывала за дверь, как туман.

Внутри комнаты раздался женский крик.

Внезапно дверь распахнулась, в коридор вылетела и растянулась на полу среди мусора молодая негритянка. Двое Грамли вышвырнули ее за дверь в надежде, что противники начнут по ней стрелять. Но этого не случилось, поскольку члены команды не потеряли голов в горячке боя и все делали с трезвым расчетом. Девушка осталась невредима; она тут же вскочила и пустилась наутек по коридору, крича на ходу:

— Не стреляйте в меня, о, пожалуйста, сэры, не стреляйте в меня!

Эрл расстрелял третий магазин, и этого оказалось достаточно.

Из комнаты все рванули разом — и разъяренные Грамли, и перепуганные до полусмерти проститутки, различимые в густой пыли лишь по движениям.

В дымной мгле вспыхивали огоньки выстрелов. Карло выстрелил в силуэт, показавшийся ему мужским, и, по-видимому, убил человека наповал; тут же за дверь выскочили три или четыре девушки. Тощий, держа пистолет над головой Карло, нашел цель и выстрелил. Еще один мужчина упал навзничь, нажав в агонии на спусковой крючок «томпсона», который оставил в потолке выразительную рваную рану. Еще две черные девушки выбежали в коридор, а за ними выскочил третий Грамли с дробовиком. Три пистолета выстрелили одновременно, и Грамли упал на тела своих сотоварищей, погибших раньше.

В воздухе висела пыль и пахло порохом. Где-то рыдала женщина.

Эрл громко клацнул защелкой, присоединив новый магазин, проскользнул вдоль стенки к последней двери и вошел в комнату.

Последний из Грамли забился в угол, спрятавшись за крупную полнотелую женщину с желтовато-коричневой кожей. Та рыдала и дергалась, но не могла вырваться из его железной хватки. Бандит держал ее, приставив к горлу заложницы большой револьвер.

— Я убью эту свинью! — заорал он. — Брось пушку, или, Богом клянусь, я убью эту...

Но он не успел договорить. Эрл перебросил переводчик огня в положение «полуавтомат», вскинул винтовку к плечу, словно участвовал в соревнованиях по стендовой стрельбе, и направил пулю туда, где видел крохотный кусочек головы гангстера чуть выше уха. Этот выстрел не мог убить или даже тяжело ранить, но винтовочная пуля зацепила Грамли с такой силой, что его отшвырнуло к стене. Толстуха, не прекращавшая попыток вырваться, упала на пол и сразу же поползла вперед. Прежде чем Грамли успел снова включиться в игру, Тощий и Карло выпустили в него по нескольку пуль.

В «Мэри-Джейн» наконец-то воцарилась тишина.

— Господи, — проговорил в этой тишине Тощий.

— Ну, парни, — откликнулся Карло, — я такого никогда в жизни не видел.

— Все целы? — спросил Эрл.

— Мистер Эрл, у вас кровь идет.

— Так, малость поцарапало дробинкой. Это все ерунда. Парни в порядке? Френчи, ты цел?

— Да, сэр, — с трудом проговорил Френчи.

Они быстро проверили помещение и не обнаружили никаких случайных жертв.

После этого все вышли в коридор и осмотрели дела своих рук. В коридоре, превратившемся в развалины, лежали мертвые Грамли, стены были буквально изрешечены пулями, в воздухе висели густые тучи пыли, перемешанной с пороховым дымом. Пол был сплошь засыпан пустыми гильзами, щепками и кусками штукатурки. Тут и там темнели пятна крови.

— Значит, так, парни, — сказал Эрл, — осмотрите-ка вы все это как следует. Это тот мир, в который вы вступили. Теперь я хочу, чтобы вы разобрались по группам и собрали все оружие. Если детективы из полиции Хот-Спрингса наложат лапы на «томпсоны», они опять возвратятся к плохим парням и нам придется снова и снова отбирать их у них. Если этот проклятый пулемет окажется слишком тяжелым, чтобы таскать его с собой, то ты, Тощий, найдешь кого-нибудь, кто разбирается в подобных вещах и сумеет вынуть затвор и заклепать патронник. Затвор брось в озеро Кэтрин, на глубокое место, чтобы нам не пришлось больше волноваться по этому поводу. Если не сможешь никого найти, придешь ко мне.

— А если полицейские...

— Полицейские даже не подумают задерживать вас нынче ночью. Сегодня к вам вообще никто не сунется.

Когда штурмовая группа разбрелась в поисках разбросанного оружия, к Эрлу подошел один из членов команды переднего входа.

— Мистер Паркер внизу. Он хочет видеть вас.

— Да, да, — отозвался Эрл. — Я сейчас спущусь. Что-то я не слышу санитарных машин. Никакой опасности больше нет. Скажи, чтобы подогнали пару машин, на тот случай если кого-нибудь из девочек зацепило. Я думаю, что мы спасли большинство из них.

Было хорошо слышно, как внизу громко вопила женщина.

— Мистер Эрл, вы должны знать: есть проблемы.

— Какие именно, сынок?

— Несколько женщин погибло.

— Мы потеряли одну, по моим подсчетам. Ее застрелили в спину парни Грамли.

— Нет, сэр. Не здесь. В другом квартале, в отеле «Пифийский». Две негритянки сидели в гостиной. В общем, в окно пустили очередь и убили обеих на месте. Собрались негры, все возмущаются, и копы боятся бунта. Мистер Беккер страшно расстроен, а тут еще все эти репортеры...

24

Факты оказались трагическими. Сорокасемилетняя миссис Альва Томас из Нью-Олбани, Джорджия, и двадцатитрехлетняя мисс Лейверн Севьер Кармайкл из Нью-Айберии, Луизиана, сидели в гостиной отеля и водолечебницы, когда неподалеку загремела перестрелка. Самые благоразумные посетители попадали на животы при первых же звуках, но эти две леди, отличавшиеся особенно глубокой верой в Господа, отказались последовать их примеру. Однако внимание Бога было обращено на какое-то другое место. В каждую из них попало по одной пуле тридцатого калибра образца 1906 года, которые прилетели издалека, но не потеряли ни единой доли своей мощи к тому моменту, когда нанесли двум женщинам смертельные раны.

Преподобный Тайрон Блэндингс из главной негритянской церкви в Хот-Спрингсе потребовал встречи с мистером Беккером. Встреча состоялась, священнику были принесены формальные извинения и было сказано, что власти округа берут на себя расходы по перевозке тел и похоронам погибших, но что осуществление закона должно быть безоговорочным и подчас в противостояниях грешников и безгрешных случаются непредвиденные несчастные случаи. Такова воля Божья. Значит, это для чего-то Ему нужно.

Тем временем мэр О'Донован собрал группу из старейших жителей Хот-Спрингса для расследования действий неуправляемых джейхокеров, превративших мирный город в зону военных действий. Если бы это входило в круг его полномочий, он сделал бы заявление для газет, собрал бы большое жюри присяжных и предъявил бы обвинительное заключение, но, к сожалению, законным правом на такие действия обладал лишь окружной прокурор.

Чрезвычайно примечательные списки обвинений, сопровождающие ордера на арест семи из девяти мерфрисборовских Грамли, так и не были опубликованы в газетах Хот-Спрингса, хотя благодаря серьезным газетам Литл-Рока эти доказательства преступной деятельности погибших все же были широко обнародованы.

Составили список убитых. Все они оказались Грамли или кузенами Грамли: Натан Грамли, сорок два года; Уэйн Грамли-младший, двадцать один год; Джаспер (Джейп) Грамли, двадцать три года; Боумен Пек, двадцать семь лет; Элвин Грамли, двадцать восемь лет; Джетер Додж, тридцать два года; Дуэйн Грамли, тридцать два года; Бадди (Юниор) Миме, тридцать три года; Дьюи Грамли, тридцать семь лет; Фелтон Парр, тридцать девять лет, и одно неопознанное тело, обгоревшее до неузнаваемости, возможно принадлежавшее Р. К. Пинделлу, возраст неизвестен, пропавшему без вести. Из этих одиннадцати Натан, несомненно, был предводителем, поскольку он провел двенадцать лет в тюрьме за убийство второй степени[35] и обвинялся во множестве других преступлений, в том числе в изнасилованиях, сексуальных домогательствах по отношению к детям и множестве вооруженных ограблений, а также подозревался в убийстве гастролировавшего в городе клоуна. Все знали, что он считался наемным убийцей, работа! на Джефферсона Дэвиса Грамли, известного под кличкой «Босс округа Пайк», и являлся младшим братом Элмера (Папаши) Грамли, который в прошлом был известен как «Босс округа Гарленд», хотя теперь, по слухам, ушел на покой.

На каждого из остальных Грамли или кузенов Грамли имелся по меньшей мере один, а на некоторых и целых пять ордеров на арест по обвинениям в самых различных преступлениях, начиная от кражи со взломом и заканчивая подозрениями в убийствах. Так что большинство публики было вынуждено признать, что эти мерфрисборовские Грамли вовсе не были невинными жертвами.

На следующий вечер мистер Беккер произнес речь перед крупнейшими представителями деловых кругов Хот-Спрингса в банкетном зале отеля «Арлингтон». Он был не просто одаренным оратором, но обладал редкой способностью демонстрировать слушателям обеспокоенность и сочувствие, выказывая при этом непреклонную волю. Он с надрывом говорил о том, как ему пришлось принимать трудное решение — посылать ли своих людей против таких опасных противников, как содержатели игорных заведений и находящиеся в розыске преступники, вооруженные автоматами; но после долгих размышлений он решил, что дело того стоит, поскольку закон следует выполнять независимо от того, какую за это придется заплатить цену. В конце концов, именно наличие закона отличает нас от обезьян. И в отличие от некоторых, он переживал гибель чернокожих так же тяжело, как и смерть белых людей; он сожалел, что подобное произошло, но, увы, это было неизбежным, хотя и глубоко прискорбным следствием его обязательства реформировать город. Азартные игры и коррупция, являвшиеся отличительной чертой Хот-Спрингса на протяжении столетия, должны быть искоренены, и он прекратит все это, независимо от того, какую цену ему придется за это заплатить. Большинство присутствовавших на собрании поверили, что он сам руководил облавами, поскольку он часто упоминал «своих парней» и говорил о том риске, на который они идут ради Хот-Спрингса и всей Америки. Он знал, что впереди трудный путь, но нисколько не сомневался, что идет верной дорогой.

Его проводили с трибуны продолжительными аплодисментами.

Что касается участников команды, то на следующий день рано утром им сообщили, что мистер Беккер решил предоставить им кратковременные каникулы. Все оружие они должны сдать на хранение, а сами отправиться обратно в свой учебный лагерь в Ред-Ривере, откуда смогут отбыть в недельный отпуск.

Но помимо официальных мероприятий состоялись еще две частные беседы. Одна происходила между Эрлом и Френчи — как ни странно, по инициативе Френчи — и состоялась в неприглядной комнатушке насосного корпуса, служившей штабным помещением Эрла.

— Я хотел принести извинения, — сказал Френчи. — Я испортил все дело.

— Каким образом? — поинтересовался Эрл.

— С этими двумя негритянками. Это же я стрелял. Я бежал по лестнице, поскользнулся на гильзах, а перед этим только-только зарядил БАР. Я почувствовал, что она стреляет. Я...

— Ты был в зоне боя и, значит, должен был держать палец на спусковом крючке. В любой момент на тебя мог выскочить с оружием кто-нибудь из Грамли.

— Мне очень жаль. Если бы я только...

— Не трать впустую времени на «если бы да кабы». Можно тысячу раз прокрутить этот случай в голове, и каждый раз будут открываться какие-то новые повороты, отчего и результат будет каждый раз другой. Однако не забывай, что все могло обернуться хуже, а не лучше.

— Да, сэр, — согласился Френчи.

— Вот и хорошо, — сказал Эрл.

— Слава богу, — добавил Френчи, — что это были всего лишь негритянки.

Эрл ничего не ответил, но задумался, и, когда Френчи уже собрался вернуться в спальное помещение, которое Эрл по традиции морской пехоты называл кубриком, он окликнул своего подопечного:

— Подожди.

— Да, сэр?

— Очень жаль, что ты это сказал.

— Мистер Эрл, я же всего-навсего имел в виду те проблемы, которые возникли бы, окажись они белыми. Вот о чем я подумал.

— Нет, ты подумал совсем не об этом. И я знаю о чем. Ты подумал: «Эй, да ведь это были всего лишь какие-то черномазые!»

Френчи помолчал, похоже, испытывая неловкость, и немного погодя ответил:

— Это были всего лишь негры. Я никогда не говорю «черномазые», потому что родители внушали мне, что это грубо, но тем не менее это были всего лишь негры. И если честно, то кое-кто из парней недоумевает, почему мы полезли в такую серьезную заваруху и так сильно рисковали, чтобы спасти нескольких черных проституток.

— Ладно, Шорт, послушай меня, и послушай внимательно. На третий день боев на Тараве, на третий день после длиннющего перехода через отмель по шею в воде меня зацепил японский снайпер. Я изошел бы кровью, но двое мальчишек из роты вооружения, которые служили у нас за санитаров, подползли и вытащили меня. Под непрерывным огнем. Японцев только черт знает где не было, ты меня слышишь? Они выволокли меня из-под огня, положили на носилки и отнесли с продырявленной задницей на перевязочный пункт. Без единого слова. Совсем молодые негритянские парни. Я наверняка умер бы, если бы не они. А через несколько часов туда притащили одного из них, положили его рядом со мной, и он умер. Я видел, как он умирал. Будь я проклят, если его кровь не была точно такого же цвета, что и моя. Ярко-красная, когда течет из раны, и почти черная, когда сворачивается. Так что не говори мне, что между нами есть хоть какая-то разница, черт возьми!

Он сам не заметил, что под конец перешел на крик; вернее, понял это, осознав, что Френчи осторожно пятится от него, а все остальные столпились вокруг и смотрят во все глаза.

— Так. Есть еще у кого-нибудь жалобы?

Тишина.

— Вы хорошие, храбрые парни. Вы не хуже любого морского пехотинца. Но у вас под кожей течет кровь того же цвета, что и у любого нефа, и когда неф умирает, это самая настоящая, бесповоротная смерть. У кого-нибудь есть какие-нибудь чертовы проблемы на этот счет?

— Нет, сэр, — выдавил из себя кто-то.

— Тогда продолжайте укладывать вещи. Мы должны быстро умотать в Техас, и только там мы сможем получить свои отпуска.

В голосе Эрла явственно слышалась ярость, причину которой молодые полицейские никак не могли знать, лишь догадывались, что она связана с предыдущим разговором, только что состоявшимся между Эрлом и Ди-Эй и затронувшим две серьезные темы.

— Эрл, — сказал Ди-Эй, — это воняет такой кучей дряни, что я даже не знаю, с чего начать.

— Начните с начала и закончите концом, — с полной серьезностью предложил Эрл.

— Мальчишка, который убил этих двух женщин. Беккер хочет его вышвырнуть. Он хочет прикрыть им свою задницу. Говорит, что это будет отличный шаг, что он поможет успокоить негров, покажет, что мы отзывчивы к общественному мнению и что у нас есть сердца и совесть.

— Если этот мальчишка уйдет, я тоже уйду, — решительно заявил Эрл.

— Эрл, я...

— Если он уйдет, я тоже уйду, — повторил Эрл. — Только так, и не иначе.

— Эрл, Беккер и кое-кто из его людей начинают думать, что мы вышли из-под контроля.

— Я не могу сражаться по-другому, мистер Паркер. Война слишком серьезное дело для того, чтобы все время оглядываться на людей, которые никогда ее не нюхали и у которых слишком хлипкие поджилки для того, чтобы драться самим.

— Эрл, если честно, то вы приняли несколько ошибочных решений.

— Я знаю об этом. Но в этом виноваты не мальчики, а я. Если были допущены ошибки, то отвечать за них мне. Лучше всего будет, мистер Паркер, если вы уволите меня и оставите мальчишек одних.

Старик покачал головой.

— Проклятье, — сказал он, — до чего же вы упрямый человек. Нет ли у вас в голове какого-нибудь заскока, что вы, дескать, должны умереть и присоединиться к своим друзьям, оставшимся на Тихом океане? Говорят, что такое бывает довольно часто. Что с вами творится? В частности, почему вы не надеваете жилет?

— Я не надевал жилет, потому что мне было необходимо двигаться быстро. Если нужно двигаться быстро, от жилетов никакого толку. Они тяжелые, сковывают движения и быстро выматывают силы, а защитить могут только от дробовика и пистолета. Они нисколько не помогли бы тому, кто угодил бы под эту здоровую немецкую дуру.

— Но вы все время лезете под пули.

— Это единственный способ воевать, который я знаю.

— Как же трудно с вами иметь дело, Эрл! Но я продолжаю настаивать на тех же самых проклятых требованиях. Вы должны носить этот чертов жилет. Я на этом настаиваю. Вы должны командовать снаружи, а не воевать внутри. Это вам не морская пехота. Вы офицер правоохранительных органов, принявший присягу, и ваша обязанность заключается в том, чтобы выполнять инструкции вашего начальника, то есть мои. Эрл, я не стану отдавать приказы, идущие вам во вред. Или вы мне не доверяете?

— Я доверяю вам. Вы справедливый и достойный человек. В этом у меня нет сомнений.

— Но вы не доверяете Беккеру.

— Ни на вот столечко.

— Он хотел, чтобы я уволил и вас, Эрл. Я сказал ему: если вы уйдете, то я тоже уйду. Теперь вы говорите мне, что уйдете сами, если уйдет Шорт. Это звучит не по-деловому.

— Это единственный способ, который я знаю, мистер Паркер.

— Эрл, называйте меня Ди-Эй, черт возьми. Ладно, Шорт получит еще один шанс, и вы получите еще один шанс.

О том, что у него тоже остается всего один шанс, Ди-Эй умолчал.

— Все. А теперь я хочу, чтобы вы поехали домой. Мальчики отправятся домой на неделю, и вы тоже на неделю валите домой. И выковыряйте эту чертову дробь из-под шкуры, может быть, упрямства поубавится, понятно? И повидайтесь с женой. Бедная женщина, наверно, вся извелась из-за вас.

25

Они вернулись на армейские склады в Ред-Ривер, получили наличными причитавшиеся им деньги и на следующий день рано утром уехали в Тексаркану, а оттуда отправились, куда хотели. Кто-то поехал домой, а кто-то, кому до дому было слишком далеко, направился на техасское побережье, от которого их отделял всего один день пути на поезде; несколько человек выбрали Новый Орлеан, шумный и самый французский из всех городов США.

Разъехались все, кроме двоих.

Ди-Эй постучал к Карло Хендерсону поздним утром, когда остальные уже уехали. Карло никуда не спешил, потому что собирался сесть на последний автобус из Тексарканы в Талсу, где намеревался навестить свою овдовевшую мать. Но этому плану не суждено было сбыться.

— Да, сэр?

— Хендерсон, мистер Эрл говорил мне, что ты делаешь большие успехи. Тебе есть чем гордиться.

Карло расплылся в улыбке. Эрл, конечно же, был для него настоящим богом, храбрым, справедливым и очень скупым на похвалу — просто потому, что не был наделен излишним красноречием.

— Я лишь стараюсь выполнять свой долг, — скромно ответил Карло.

— Это важно, правда?

— Важно?

— Я о долге, сынок.

— Да, сэр, — согласился молодой человек. — Да, сэр, это очень важно.

— Что ж, именно такого ответа я и ожидал, — сказал старый агент ФБР. — А теперь позволь мне спросить: что ты думаешь о мистере Эрле?

Карло не на шутку растерялся. Он почувствовал, как челюсть у него отвисла настолько, что в рот мог бы залететь целый рой мух. Похлопав глазами, он все же собрался с мыслями, сглотнул и поспешно произнес:

— Он герой.

— Совершенно верно, — отозвался старик. — Он герой. Ты слышал разговоры о том, что Эрл получил медаль, большую медаль за войну в Тихом океане? Так вот, это все чистая правда. Эрл был там одним из лучших морских пехотинцев. Эрл перебил уйму солдат Ямато. Так что любой молодой человек, которому доведется учиться и практиковаться под его началом и наблюдать храбрость и командные способности Эрла, может сказать, что ему крупно повезло. Согласен?

— Да, сэр, — ответил Карло, именно так все это и воспринимавший.

— Но ты должен узнать кое-что еще, Хендерсон, — продолжал Ди-Эй. — Война, в которой участвовал Эрл, была самой жестокой из всех войн. Пять высадок. Ранения. Много друзей, погибших на чертовски далеких и бесплодных, словно ад, берегах. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Карло не понимал.

— Все это требует от человека очень многого. Нельзя пройти через ад и выйти таким же, каким туда вошел. Это выматывает и меняет человека. Это коверкает его душу. Знаешь, сынок, — продолжал старик, — меня кое-что немного тревожит. Постарайся меня понять. Ты когда-нибудь слышал о такой вещи, которую называют «боевая психическая травма»?

— Да, сэр, — ответил Карло. — Восьмой параграф[36]. Когда крыша едет. Человек не может больше делать свое дело даже под прямой угрозой смерти. Таких отправляют в дурдом.

— Эти психи, они не всегда ведут себя так, что можно их раскусить и отправить в госпиталь. Бывает, что их тянет умереть и тем самым со всем покончить. Это тоже разновидность боевой психической травмы. Ее называют инстинктом смерти. Ты меня слышишь? Инстинкт смерти.

Эти слова показались Карло знакомыми, но он не мог сообразить, где и когда их слышал. Он задумался, куда же клонит этот хитрый старик.

— Теперь смотри, что может получиться, — объяснял Ди-Эй. — Человек настолько вымотан, что не хочет жить дальше. Но у него слишком сильная натура — кажется, доктора называют это органичностью, — чтобы самому покончить с собой. И поэтому он решает покончить с собой во время исполнения своего долга. Он идет на сумасшедший риск. Проявляет прямо-таки невероятную браваду. А на самом деле просто пытается сделать так, чтобы его убили. Это кажется странным, но говорят, что такое случается.

— И что-то похожее происходит с мистером Эрлом? — спросил Карло.

— Я не знаю, сынок. А что ты думаешь?

— Я тоже не знаю, сэр. Мне кажется, он в порядке.

— Да, так кажется. Но, черт возьми, я три раза говорил ему перед рейдами, чтобы он надел этот проклятый жилет, а он ни разу этого не сделал. Я сказал ему, что его дело — оставаться снаружи и координировать действия по рации. Но он снова оказался впереди всех, там, где шла стрельба. А этот его последний трюк? Почему он полез в тот коридор, рискуя быть застреленным? Как можно было совершить такую глупость? Он мог залечь, спокойно стрелять из БАР и положить всех, кто там был.

— Он боялся причинить вред тем цветным девчонкам.

— За всю жизнь никогда не слышал о чем-нибудь таком.

— Да, сэр.

Теперь, размышляя об этом, Карло вынужден был признать, что здесь и впрямь имелось что-то непривычное.

— Как бы там ни было, — продолжал Ди-Эй, — я очень сильно волнуюсь из-за Эрла. Я не хочу принимать участия в его самоуничтожении. Я сам нашел его, я лично предложил ему эту работу с самыми честными намерениями и рассчитывал на то, что он тоже будет вести себя честно и не станет пытаться сделать так, чтобы его убили. Ты меня понимаешь?

— Мне кажется, да, сэр.

— Но есть и еще одна вещь.

Молодой офицер вопросительно взглянул на него.

— Ты знаешь, что я уважаю и ценю Эрла ничуть не меньше, чем любой другой в нашей команде?

— Да, сэр.

— Так вот, знай, что я считаю его истинным американским героем, из тех, которых можно по пальцам пересчитать. Мистер Первис — это один. Второй — Оди Мерфи, так? Еще Уильям О. Дарби[37]. Но Эрл настоящий человек, вот что я думаю.

— Я тоже так думаю, сэр, — ответил юноша.

— Так вот, я задаю себе вопрос настолько неприятный, что мне с трудом удается подыскать для него слова. Вот какой вопрос: почему он лгал?

— Сэр?

— Почему он солгал? Эрл сказал мне неправду. Явную, неприкрытую, бесспорную ложь, и это чрезвычайно сильно беспокоит меня, едва ли не сильнее, чем его безумная тяга к смерти. Я пытался выкинуть эти мысли из головы, но так и не смог. Во всем этом невозможно уловить никакого смысла, даже самой маленькой крошечки.

— Он вам солгал?

— Именно так.

— Это непохоже на него.

— Абсолютно непохоже. Но он это сделал.

— А о чем шла речь?

— О Хот-Спрингсе.

— О Хот-Спрингсе?

— Я задал ему прямой вопрос: «Эрл, вы когда-нибудь были в Хот-Спрингсе?» Он ответил: «Нет, сэр. Мой папаша-баптист считал Хот-Спрингс преддверием ада, Содомом и Гоморрой, проклятым городом. Если бы кто-нибудь из нашей семьи задумал сунуться в Хот-Спрингс, он сразу бы вышиб у того мозги». Это были его собственные слова.

— Но вы думаете, что он там бывал?

— Понимаешь ли, сынок, я не просто думаю, я в этом уверен! По крайней мере три раза я планировал определенные действия, базируясь на проведенной лично разведке и собственном опыте. И будь я проклят, если каждый раз он в самую последнюю секунду не говорил мне: «Подождите минуточку, а не будет ли лучше, если...» И будь я проклят, если каждый раз его предложение не оказывалось лучше моего плана. Намного лучше.

— Но я...

— Оно было лучше потому, что делалось со знанием ландшафта или расположения зданий. В последний раз это было особенно заметно. Он находится в переулке, наблюдая за действиями команды заднего входа и координируя действия по радио. Но внезапно у него возникает ощущение, что на команду сейчас навалятся с тыла. Поэтому он внимательно осматривает переулок и видит грузовик с бандитами, катящийся с горки в сторону Малверн-авеню, как раз к задней двери «Мэри-Джейн». Откуда он мог знать, что смотреть нужно было именно туда? Ночь была темная, как грех, но он же знал, куда смотреть. Откуда?

— Э-э-э... Ну, я предполагаю...

— Никаких предположений! Я спросил его напрямик, и он ответил мне, что ему просто повезло, что он вовремя посмотрел в нужном направлении. Ерунда! Я клянусь тебе, он точно знал, что на этой улочке — она, кстати, называется Гилфорд-стрит — есть маленький, чуть заметный уклон в сторону Малверн. Он знал, что грузовик можно скатить по этой улице, не включая двигатель, лишь убрав ручной тормоз, и бесшумно выехать на огневую позицию. Поэтому он точно знал, куда нужно смотреть, и. Богом клянусь, когда он увидел, что эти парни приближаются, он был готов. Он всадил два магазина из БАР в этот грузовик, устроил фейерверк, словно на Четвертое июля[38], и отправил к черту в зубы еще троих кузенов Папаши Грамли. Он знал.

Старик, казалось, никак не мог избавиться от изумления, хотя уже далеко не в первый раз мысленно анализировал события. Несомненно, он был чрезвычайно взволнован вставшей перед ним проблемой.

— Теперь, — сказал он, — послушай, чего я хочу. Ты отправляешься в свой недельный отпуск и обращаешь все свои детективные навыки на Эрла. Жизнь Эрла. Прошлое Эрла. Кто такой Эрл? Почему он действует именно так, и не иначе? Что творится у него в голове? Что говорят его приятели по службе? Что говорят местные жители? Что говорит его семейный доктор? Каким образом он попал в Хот-Спрингс? Когда он был в Хот-Спрингсе? Зачем он был в Хот-Спрингсе? Что происходит? И ты сообщишь все это мне. Чтобы я мог принять решение.

— Решение?

— Решить, уволить Эрла или оставить. Я не буду участвовать в его самоубийстве. Это куда больше того, что я согласен взвалить на свои плечи. Я не позволю ему использовать меня для того, чтобы получить возможность оказаться убитым. Ты меня понимаешь?

— Но, сэр, я же не психолог, сэр. Я не смогу разобраться в таких вещах.

— Да, черт возьми, я тоже не смогу, а уж без чьей-либо помощи — тем более. Если я уволю Эрла, вся эта проклятая затея развалится, как пить дать. И отвечать за провал придется этому ублюдку Беккеру. Но если я буду посылать Эрла вперед и он погибнет, то за это придется отвечать уже мне самому. А от такого спроса уже не отвертишься.

— Да, сэр.

— Это трудное задание. Возможно, самое трудное из всех. Труднее, чем бегать в дыму и пыли по коридору, в конце которого засела толпа Грамли с автоматами.

Лицо молодого человека напряглось, выдавая глубокую растерянность. Впрочем, растерянность продолжалась недолго. Он почти сразу сообразил: старик серьезно склоняется к мысли, что Эрла нужно уволить. И убедить его не делать этого можно, лишь приведя какие-то весомые доводы, которые способен раскопать он, Карл Дональд Хендерсон. Именно в этом он был особенно силен: в раскапывании, в поисках, в пролистывании папок, в телефонных запросах, в составлении сводок, в сравнении отпечатков пальцев, в проверке алиби, счетов и историй. Значит, можно считать, что он в состоянии помочь Эрлу — он, и никто другой. От ощущения трудности и ответственности возложенной на него задачи Хендерсон почувствовал какую-то торжественную приподнятость.

— Я постараюсь во всем разобраться, сэр.

— Хорошо. Возьми эту папку — то, чем я располагаю. Это поможет тебе начать. Будет о чем говорить с людьми.

— Да, сэр. Куда мне отправляться, сэр?

— Лучше всего начать с его родного города. Он находится в округе Полк и называется Блу-Ай.

* * *

На автобусной станции Карло, израсходовав всю имевшуюся у него мелочь, через полстраны позвонил из телефона-автомата матери и сообщил ей, что он не приедет в ближайшие дни, поскольку получил задание.

Затем он пошел к окну компании «Грейхаунд» и купил билет до Блу-Ай на отправлявшийся в 4.30 автобус, который следовал по 71-му шоссе через Форт-Смит до Фейетвилла; после чего купил пакет попкорна и банку безалкогольного пива и уселся в ожидании автобуса, то и дело поглядывая на оскорбительно медленно ползущие стрелки часов и читая роман Джона П. Маркванда. Впрочем, он никак не мог сосредоточиться на развитии сюжета, то и дело обращаясь мыслями к загадке Эрла Суэггера, о которой безуспешно пытался запретить себе думать. На коленях лежала так и остававшаяся нераскрытой папка с бумагами. Карло не мог заставить себя начать читать документы, как не мог заставить себя снять свой «кольт» сорок пятого калибра, лежавший в быстро расстегивающейся кобуре, привешенной сзади, на правом бедре. Он слишком привык носить оружие.

В 4.15 объявили посадку на его рейс, и, поскольку Карло всегда был человеком законопослушным и привык соблюдать правила, он одним из первых отправился в машину. Он уселся справа в самой середине салона, так как слышал, что на этих местах меньше всего трясет.

А потом он увидел Френчи Шорта.

Да, это действительно был Френчи, но не в своем хорошо знакомом синем костюме из сержа, а в джинсах, рубашке хаки и соломенной ковбойской шляпе, с саквояжем, набитым одеждой. Неужели Френчи? Да, Френчи! Карло совсем было собрался выскочить и окликнуть напарника, но сообразил, что Френчи тоже стоит в очереди на посадку в автобус.

Затем его автобус тронулся, и Френчи скрылся из виду. Но позже, уже ночью, когда они подъезжали к Блу-Ай, Карло все же спросил водителя:

— Вы не знаете, какой автобус стоял рядом с нами в Тексаркане?

Водитель посмотрел на него непонимающе.

— Он должен был отправиться сразу за нами, — уточнил Карло. — Я не успел заметить, что на нем было написано.

— Наверно, маршрут на Литл-Рок, — ответил водитель.

— Неужели на Литл-Рок?

— Да, сэр, — сказал водитель. — Он идет прямо по тридцатому шоссе через Хоуп до Литл-Рока.

— И дальше никуда? — поинтересовался Карло.

— Угу. Точно, именно там маршрут и заканчивается. У него остановки в Хоупе и в Малверне. Потом он сворачивает на двести семидесятую дорогу и прямиком гонит в Хот-Спрингс. Да-да, это автобус на Хот-Спрингс. На нем, почитай, и не ездит никто, кроме тех типов, которые хотят посидеть на ипподроме и проиграть свои денежки. Хот-Спрингс — это проклятое место, горячее, словно адское пекло, можешь мне поверить, сынок.

26

Аспирин действовал до тех пор, пока Эрл не доехал до Де-Куина, а потом в раненых местах начало дергать. Он проглотил еще несколько таблеток, но от них не было никакого толку. Особенно раздражала дробинка, застрявшая в мускулах с внутренней стороны левого бицепса; когда он сделал неловкое движение, боль с такой силой пронзила всю левую сторону его тела, что он был вынужден съехать на обочину 71-го шоссе и переждать. От боли ему чертовски захотелось сделать несколько хороших глотков бурбона.

Он не мог остановиться в Блу-Ай, потому что знал там слишком много народу и слишком много народу знало его.

В нескольких следующих городках было не на что рассчитывать: маленькие умирающие поселения, такие как Боулс и Уай-Сити, представляли собой всего лишь кучки домов вдоль дороги, и там вряд ли мог оказаться свой врач.

В конце концов Эрл доехал до Уолдрона в округе Скотт. Уолдрон, лежащий в долине между горами, являлся, по существу, фермерским поселением и разбогател на плодородных суглинках Скотта. Город был достаточно велик для того, чтобы иметь не только собственного врача, но и негритянский район, где жила в основном прислуга, обеспечивающая комфорт богатым белым семействам. Эрл некоторое время колесил по улицам, пока не увидел то, что искал: табличку с надписью «Д-р Джулиус Джеймс Петерсон, акушерство и гинекология». Он поставил машину подальше от фонаря и поднялся по черной лестнице, словно преступник, находящийся в бегах. Было около девяти, но в окне горел яркий свет.

Он постучал, и вскоре дверь приоткрылась — насколько позволяла цепочка.

— Да? — произнес стоявший за дверью мужчина, и в этом коротком слове отчетливо слышался страх, какой должен был испытывать любой чернокожий, открывший дверь на ночной стук и обнаруживший на лестнице крупного белого мужчину.

— Сэр, мне требуется небольшая медицинская помощь.

— Я акушер. Я принимаю роды. Ничем не могу вам помочь. Вы можете доехать до Кемп-Шаффе. Там есть амбулатория, в неотложных случаях они оказывают помощь в любое время. Они не откажутся помочь вам. Есть маленькая больница для белых людей в Пивервилле, если это вам по дороге. Я не могу впустить вас в дом.

— Я не собираюсь ехать в те места. Я один. Это не облава и не ночная проверка. Я офицер полиции.

Эрл вынул из кармана бумажник и показал свой значок и удостоверение личности, украшенное отчетливым оттиском печати штата Арканзас.

— Я не могу помочь вам, сэр. Вы белый человек, а я негр. Это пропасть, через которую не переступить. Здесь живут люди, которые могут причинить моей семье большой вред, если узнают, что я оказывал медицинскую помощь белому человеку. Такие здесь обычаи.

— Я думаю, что я не совсем такой, как большинство остальных. Док, мне нужна помощь. У меня под кожей сидят несколько дробинок, от которых мне чертовски больно и ужасно хочется выпить, а если я снова начну пить, то потеряю все. У меня есть наличные деньги, так что не придется делать никаких записей. Никто меня не видел. Когда вы закончите, я потихоньку уйду. Я прошу вас о большом одолжении. Если бы я мог обойтись без помощи, то не стал бы уговаривать вас.

— Вы говорите, что вы не преступник?

— Нет, сэр, не преступник.

— Вы вооружены?

— Да. Я запру оружие в багажнике автомобиля.

— Тогда идите и заприте. Но вы не сможете остаться здесь после того, как я удалю дробь.

— Об этом и речи не идет.

— В таком случае убирайте оружие и входите.

Эрл положил кобуру с пистолетом в багажник и быстро проскользнул в дверь. Врач провел его в бедно обставленный, но очень чистый смотровой кабинет. Эрл снял рубашку и сел в гинекологическое кресло, снабженное какими-то стременами. Он бросил на них лишь один взгляд и поспешно отвел глаза.

— По-моему, их должно быть всего шесть, — сказал он. — Та, что в руке, почему-то беспокоит просто нестерпимо.

Врач, сухопарый негр средних лет с желтоватой кожей и отливавшими рыжиной волосами, задержал взгляд на многочисленных шрамах, покрывавших торс непрошеного пациента.

— Война?

— Да, сэр. Тихий океан.

— Как я понимаю, вы знаете, что такое боль, и можно не опасаться шока. Вам будет больно. У меня здесь нет анестезирующих средств.

— Хорошо. Не имеет значения. Я могу выдержать все, что угодно, если получу твердое обещание, что на той стороне будет лучше.

Доктор тщательно вымыл руки, извлек из стерилизатора длинный заостренный зонд и принялся за дело. Первые три дробинки вышли достаточно легко, хотя не без боли. Врач продезинфицировал каждую рану спиртом, что должно было вызвать у пациента еще более резкую боль, чем при зондировании. Затем ранки были прикрыты кусочками бинта и заклеены пластырем. Четвертая и пятая дробинки сидели глубже, и процедуры с ними оказались еще более болезненными. Но последняя, в руке, была прямо-таки пакостной. Она никак не желала выходить, и даже казалось, что чем усерднее врач пытался подцепить ее, тем глубже она зарывалась в мышцу. Но Эрл не шевелился и даже не стонал; он закрыл глаза, попытался отстраниться от испытываемой боли и думал о других местах и лучших временах; он так стиснул зубы, словно хотел раскрошить их в порошок. Но вот наконец-то он услышал негромкое звяканье, с которым последняя дробинка упала в эмалированный лоток.

— Вы не из здешних мест, — констатировал врач. — Ни один белый человек не позволил бы черному причинить ему такую боль, не обозвав его ниггером хотя бы десять раз.

— Забавно, мне это и в голову не приходило. Я вырос в округе Полк.

— Нет, я сказал бы, что вы выросли на островах Тихого океана и стали больше чем просто человеческим существом. Вы стали человеком.

— Ничего не могу сказать на этот счет, сэр.

— Я не стану спрашивать вас, как вы получили эти раны. Сомневаюсь, что это был несчастный случай на охоте. Сейчас не сезон стрелять птицу. К тому же я слышал разговоры о большом сражении в Хот-Спрингсе, но я уверен, что вы не из Грамли. Тем более у вас значок служителя закона, поэтому я предполагаю, что вы хороший человек. Должен заметить, что вам повезло: дробь номер семь может причинить куда более серьезные повреждения.

— Мне всю жизнь везло. Сколько я вам должен?

— Ничего. Это не проблема. Продолжайте принимать аспирин, а послезавтра посетите другого врача. Возможно, он пропишет пенициллин, чтобы не было опасности заражения. А сейчас вы должны идти.

— Сэр, вот сто долларов. Я думаю, что вы не так уж много получаете от тех бедных женщин, которые к вам приходят, если вообще что-нибудь получаете. Могу точно сказать, что вы не из богатых врачей. Так что берите эту сотню, и пусть она будет за них.

— Это большие деньги.

— И достались не так уж легко, поверьте, но я хочу, чтобы вы их взяли.

Он вложил деньги в левую ладонь доктора Петерсона, пожал ему правую руку, оделся и вышел в темноту через черный ход, как и попал сюда.

* * *

— Ну, чем мы не пара? — сказал он со смехом. — Ты раздутая, как бочка, а я весь в дырках.

— Эрл, — ответила Джун, — это совершенно не смешно.

— Да, мэм. Я вообще-то тоже так считаю.

Получив отповедь, он отхлебнул кока-колы и откусил большой кусок хот-дога. Раны, скрытые рубашкой, все еще побаливали, особенно рука, в которой доктор ковырялся с такой старательностью. Они сидели в парке Форт-Смита за столом для пикников, откуда открывался вид на реку Арканзас. Луговой берег полого уходил вниз, туда, где на берегу росли высокие сосны. Там, бешено крутясь в водоворотах, мчалась вздувшаяся черная вода; должно быть, выше, на севере, прошел сильный ливень.

А здесь не было никаких штормов. Стоял жаркий солнечный воскресный день августа, год спустя после того, как на японцев сбросили две большие новые штуки, и люди развлекались в тени старого здания суда, прославившегося в прошлом столетии многочисленными публичными казнями через повешение. Взрослые водили младенцев, неумело переставлявших ножки в хитроумных ходунках; молодые солдаты из Кемп-Шаффе прогуливались с местными красотками. Даже негры чувствовали себя почти непринужденно. Это был день Великой бомбежки, празднуемый в стиле Форт-Смита; в сияющем воздухе и в зелени сосен сверкали еще более яркие световые пятна, и вокруг если не резвились мартышки на цепочках, то не было недостатка в спаниелях на поводках. Все ели мороженое, в основном эскимо на палочке, или хот-доги и думали о будущем, и ничьи взоры не обращались надолго к юго-западу, поскольку в том секторе располагалось недавно расширенное кладбище ветеранов, бесконечные ряды холмиков и белых колонок, которые были установлены так недавно, что еще продолжали ярко сверкать на солнце. Помимо прочих здесь покоился один из признанных штатом героев, Уильям О. Дарби, молодой командир рейнджеров, прошедший через тяжелейшие бои с немцами в Италии и убитый в конце весны 1945 года крохотным кусочком металла — осколком артиллерийского снаряда, когда он стоял на холме и наблюдал за ходом одного из последних боев войны в Европе. Эрлу совершенно не хотелось посещать это место.

— Ты участвовал в тех делах, о которых шумели все газеты.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, я был там.

— И именно поэтому у тебя все тело перевязано.

— Просто зацепило парой дробинок, только и всего. Это сущие пустяки. Я, когда бреюсь по утрам, почти каждый раз режусь сильнее.

— Эрл, пишут, что это была самая ожесточенная перестрелка в истории штата. Четырнадцать человек погибли.

— Одиннадцать из них были очень плохими парнями по фамилии Грамли, это такая низкая форма жизни, что ее исчезновение не наносит миру никакого ущерба. И им вовсе не обязательно было умирать. Они могли сдаться закону — проще вообще ничего не придумаешь.

— Это было не в их характере.

— Да, мэм, полагаю, именно так оно и было.

Он смотрел на жену. Черты ее лица заметно расплылись, плечи, ноги и руки пополнели. И все же, и все же... Чудесная женщина, ангел, золотоволосая, прекрасно воспитанная — самая лучшая во всей Америке. Она лизала свое эскимо с особым, присущим ей одной изяществом. Она была единственным человеком на планете, который мог есть мороженое в такой знойный день и не уронить ни капли.

Под ее грудями сидел ребенок, которому, похоже, не терпелось войти в этот мир, настолько сильно и часто он толкался в животе матери. Джун носила широкую красную блузу, чтобы спрятать живот, но эта хитрость совершенно не помогала: ее чрево, хранящее младенца, вызывающе выдавалось вперед.

— Я так боюсь, Эрл, что ты можешь погибнуть ни за что и я останусь одна с этим ребенком, — сказала она, доев последнюю крошку мороженого.

— Если это случится, ты получишь кругленькую сумму денег по страховке от штата. Это будет для вас обоих отличным началом новой жизни. Возможно, ты встретишься с человеком получше меня. А денег будет куда больше, чем то, что получила мать, когда моего старика завалили в кустах в сорок втором. Ей дали золотые часы и сто долларов на оплату похорон, она стала пить и за год вогнала себя в гроб. Я знаю, что ты поступишь куда разумнее.

Эрл сделал еще глоток кока-колы. Сквозь деревья, словно рана, чернела река; между тем местом, где они сидели, и рекой мальчики бросали мячи и пускали бумажные самолетики, девочки нянчили кукол, мамы и папы держались за руки.

— Мне очень жаль, — наконец сказал он. — Я понимаю, что тебе это не нравится. Но теперь я туда влез и не знаю, как выбраться обратно.

— Просто уходи оттуда и возвращайся на лесопилку.

— Ты же знаешь, что я не могу так поступить.

— Да. Уйти ты ни за что не сможешь, это точно.

— Я думаю пойти к мистеру Паркеру и попробовать получить ссуду в счет тех денег, которые они будут мне платить, пока все это дело не закончится. Потом надо подумать, нет ли там кредитного союза или чего-то в этом роде. Еще есть какие-то особые ветеранские права, которые я вроде бы получил, но так ничего о них и не узнал. Таким образом можно было бы вытащить тебя из этой проклятой консервной банки в какое-нибудь миленькое место поближе. Скажем, в один из городков неподалеку от Литл-Рока. Там мы могли бы видеться гораздо чаще.

— Эрл, твои тайны с фермой кажутся мне просто смешными.

Он несколько секунд сидел, глядя на зеленый луг, полого уходящий вниз, и на чернеющую за ним воду, а потом сказал:

— Я вовсе не хотел скрывать от тебя это место. И нет тут никакой тайны. Я просто никак не мог собраться рассказать тебе.

— Я ничего не искала и не спрашивала. Пришло письмо из округа Полк, из налоговой инспекции — его переслали сюда из Корпуса морской пехоты. На нем стоял штамп: «Вскрыть немедленно». Я и вскрыла. Требовали, чтобы ты заплатил за двести пятьдесят акров земли в Полке, около шоссе номер восемь. У тебя был просрочен платеж: восемь тысяч сто двадцать семь долларов пятьдесят центов и еще три доллара штрафа. Я послала им чек. Потом я подумала об этом и на прошлой неделе, перед этой заварушкой со стрельбой, попросила Мэри Блантон отвезти меня туда. Мы провели на ферме весь день.

— Насколько я помню, это хорошее место, — сказал он. — Старик его изрядно обустроил и очень придирчиво заправлял там делами.

— Это замечательное место, Эрл. Дом, правда, требует ремонта, в основном покраски, но есть и большой сад. Я насчитала четыре спальни. В кухню никто не входил уже несколько лет. Ее тоже, наверно, потребуется отремонтировать. Но, Эрл, там есть земля. Есть фермерская земля, которую можно было бы сдать в аренду, есть ручей, есть даже лес, где ты мог бы охотиться и воспитывать своих детей. Там есть луга, и загон, и прекрасный сарай. Эрл, милый мой, мы могли бы так счастливо жить там. И ведь это принадлежит нам. Уже принадлежит. Мы могли бы переехать туда хоть завтра. Мне не пришлось бы жить в этой трубе и ездить на работу на автобусе. Я могла бы найти где-нибудь в Полке место учительницы. А когда родится ребенок, у него или у нее будет замечательное место, где расти.

— В первую неделю после того, как я вышел в отставку, — сказал он, — когда я ехал в Форт-Смит, к тебе, в минувшем декабре... Я остановился там и провел там некоторое время.

— Ты не хочешь ехать туда, верно, Эрл? Я слышу это по твоему голосу.

— Я с трудом удержался, так мне хотелось спалить все дотла. Это было бы прекрасно. Мне так хотелось и хочется увидеть, как этот дом пожирает пламя. Это...

Он умолк.

— Это — что, Эрл?

— В этом месте очень много зла. Там живут призраки. Ты видела миленькую маленькую ферму, а я вижу место, где умер Мой брат. Он повесился в сороковом году. Я почти не был с ним знаком. И уж наверняка не сделал ему ничего хорошего. Его большой сильный старший брат не сделал для него ровным счетом ничего, ни крошечки хорошего. Я лишь помог ему сломаться — как и все остальные. Никто не сделал ему ничего доброго. Никто не встал на его защиту. Мой старик имел привычку лупцевать меня в подвале этого самого дома, так что я предполагаю, что Бобби Ли он бил тоже.

— В доме не должно остаться никаких воспоминаний об этом. Мы покрасили бы его в белый цвет, я бы привела в порядок сад и следила бы за ним. Поля вокруг ты мог бы сдать в аренду, как это делал твой отец, и это мог бы быть хороший дом, счастливый дом. Дом, полный детей.

Эрл доел свой хот-дог.

— Я не знаю. Я совершенно не уверен, что смогу находиться в том месте. Позволь мне подумать.

— Эрл, я знаю, что ты не любишь вспоминать о своем детстве, знаю, что оно было плохим. Но ты должен думать и о детстве своего ребенка. Ты хочешь, чтобы он родился в сборном доме из гофрированного железа на военной базе? Или на большой, красивой ферме, расположенной в самом красивом месте штата?

— Это не простой вопрос, — сказал он.

— Да, понимаю.

— Я продал бы это проклятое место, если бы только мог. Но земля сейчас настолько дешева и место так далеко отовсюду, что черта с два на него нашелся бы покупатель. Интересно, когда этот хваленый послевоенный бум намерен доползти до округа Полк? Как бы там ни было, я об этом подумаю.

— Ты серьезно подумаешь?

— Да, мэм.

— Хорошо, Эрл. Я знаю, что ты найдешь выход. Знаю, что ты все сделаешь правильно. Ты всегда так поступаешь.

* * *

Следующие несколько дней у Эрла прошли прекрасно. Никогда еще свет не видывал такого трудолюбивого, такого веселого мужчины, такого хорошего мужа. Он перекрасил сборный дом изнутри в ярко-желтый цвет — на это потребовался целый день тяжелой работы, зато в квартирке стало гораздо веселее. Он погрузил старый диван на крышу своего казенного «доджа» и вывез его на свалку, а потом поехал в форт-смитский магазин «Сирс и Ребук» и купил для жены новый диван, очень симпатичный, в зеленую полоску, от которого в комнате сделалось еще светлее.

Он перекопал сад, прополол его, подстриг живую изгородь. Он дважды выводил Джун в ресторан на обед. Они ходили на прогулки. Эрл слушал, как шевелится ребенок, и они вместе пытались придумать для него имя. Джун писала длинные списки, и он смеялся над именами Адриан и Филипп, был не против Томаса и Эндрю, а Тимоти и Джеффри ему нравились. Проблема заключалась в том, что каждое из имен, за исключением Адриана, когда-то принадлежало какому-нибудь парню, морскому пехотинцу, сложившему голову где-то на островах или искалеченному там, парню, которого санитары вытащили из-под огня на носилках, а он стонал и звал маму.

Но Эрл пытался следить за тем, чтобы эти мысли не отражались у него на лице. Он изо всех сил старался держаться, как подобает мужчине, какого, по его мнению, заслуживала Джун и каким, как ему казалось, он не был. Он никогда не говорил ей о том, как его отец — призрак отца — неожиданно подкрадывался к нему и шептал в ухо что-то жестокое, оскорбительное и причиняющее боль, а потом снова ускользал, оставляя лишь солнечный свет и деревья, покачивавшиеся под легким ветерком.

В конце своего отпуска он привез Джун к доктору и сидел в приемной, пока тот осматривал ее, а потом доктор пригласил его в кабинет и разговаривал с ним, пока Джун одевалась. Эрл видел много докторов, и этот ничем не отличался от любого другого из тех, с которыми ему доводилось встречаться на перевязочном пункте, в полевом госпитале или на госпитальном судне: серьезный мужчина с официальным выражением лица, с полоской усов над губой и с глазами, которые почему-то казались бесцветными.

— Мистер Суэггер, прежде всего должен сообщить, что и у младенца, и у вашей жены все обстоит прекрасно. Здоровье обоих кажется мне хорошим, в пределах тех параметров, которые мы квалифицировали бы как нормальное, здоровое состояние, соответствующее сроку беременности. Ребенок должен родиться вовремя. Я предположил бы, что это случится в первую неделю октября.

— Да, сэр, спасибо. Это прекрасные новости.

— А теперь я хочу сказать вам кое-что еще. Нет никакой причины для беспокойства, но все же я должен отметить, что ребенок занимает в матке вашей жены немного необычное положение. Нет, не неправильное, ни в коем случае, но не совсем то, которое мы считаем наиболее предпочтительным.

— Да, сэр, — серьезно отозвался Эрл. — А Джуни знает об этом?

— Нет, не знает. Я предпочел бы не ставить ее в известность. Это причинило бы ей беспокойство, возможно совершенно излишнее. Очень может быть, что тревожиться не о чем.

— Но это что-то означает. Что именно, сэр?

— Могут быть осложнения. Обычно обходится без всяких последствий. Но иногда случается, что ребенок во время родов идет в неправильном положении. То есть не головкой, а ягодицами вперед. В таком случае роды проходят непросто. Я хочу, чтобы вы были готовы.

Эрл кивнул.

— В документах сказано, что вы являетесь государственным служащим. Инженер или бригадир?

— Нет, сэр. Я работаю следователем в управлении окружного прокурора, в другом округе.

— Понятно. Служба охраны закона. Ответственная работа?

— Можно сказать и так.

— Вы были на войне, не так ли?

— Да, сэр. На Тихом океане.

— Что ж, тогда могу предположить, что вы имеете некоторое знакомство с ситуациями, в которых требуется неотложная медицинская помощь.

— Пожалуй, что да, сэр. Я был несколько раз ранен.

— Хорошо. В таком случае вы знаете, что может случиться.

— Вы хотите сказать, что моя жена может умереть?

— Есть и такая вероятность, хотя и очень маленькая.

— Господи... — протянул Эрл. — Из-за какого-то паршивого ребенка...

— Ребенок для нее очень важен, как и для любой женщины. Это часть смысла женского существования и главная часть того, что мы так ценим и любим в женщинах. И часть той причины, по которой я предпочел бы, чтобы она ни о чем не знала. Иногда нам, мужчинам, приходится принимать серьезные решения.

— Да, сэр.

— Так вот к чему я веду: если осложнения окажутся серьезными, мне, вероятно, придется сделать выбор. Не исключено, что мне удастся спасти лишь кого-то одного — или ребенка, или мать. Я полагаю, что вы выбрали бы мать.

— Тут не может быть никакого разговора. Мы не планировали этого ребенка, я пока еще не определился с работой, так что время не самое удачное. К тому же я не питаю к нему никаких чувств. Не знаю почему, но это так.

— Многие мужчины, вернувшиеся со страшной войны, испытывают то же самое. Я слышал эти слова, наверно, уже сто раз. Думаю, что все изменится, когда вы возьмете своего ребенка на руки, но действительно многим мужчинам, прошедшим через бои, идея о том, чтобы привести нового ребенка в этот жестокий мир, кажется бессмысленной.

Эрл подумал: «Вы попали в самую точку, док».

— Как бы там ни было, есть веши менее и более важные. Когда начнутся роды, вы должны быть рядом. Я не знаю, о чем вы договаривались с женой по поводу вашей работы вдали от нее, но вы обязательно должны быть здесь на тот случай, если потребуется решение. Вы меня понимаете?

— Сэр, я уже принял решение.

— Да, но если роды начнутся поздно вечером или когда я окажусь вне связи, я могу и не поспеть вовремя. Мало ли что может случиться. В этом случае роды будет принимать дежурный ординатор. Это может быть очень молодой доктор, и, скорее всего, он не решится именно на тот вариант, который вы выбрали. У него может не хватить смелости активно вмешаться, и тогда вы рискуете потерять обоих. Поэтому вы должны быть здесь. Вам, вероятно, придется бороться за жизнь вашей жены. И, возможно, придется даже бороться за это с вашей женой.

Эрл кивнул.

— Но я вижу на вашем лице сомнение, — сказал доктор.

— Да, сэр. Моя работа порой бывает очень сложной, и может случиться так, что у меня именно в это время не будет возможности вернуться. Я просто не хочу никого подводить.

— Что ж, мистер Суэггер, вам все же придется решить, что для вас важнее. Вы ведь не хотите, чтобы это решение принимал за вас кто-то другой, верно? Нет, мистер Суэггер, очень, очень прошу вас, приложите все силы, чтобы оказаться здесь.

— Да, сэр, — слабым голосом проронил Эрл, зная, что это может и не получиться. — Я постараюсь.

27

Папаша Грамли танцевал танец печали и позора. Это был особый горский танец, связанный с людьми, которые поклонялись Господу через посредство ядовитых змей или заговоров; и то и другое составляло неотъемлемую часть жизни клана Грамли.

Папаша был облачен в траурное одеяние, весь в черном: черный сюртук, черные брюки, черные ботинки, черная шляпа, надвинутая низко на глаза. Одиннадцать гробов, в которых лежали Грамли, были опущены в землю, и прозвучали все подобающие слова. Присутствовали все Грамли и связанные с ними кланы, в том числе Пеки, Доджи, Гранди и Пинделлы — мрачные женщины и мужчины в траурных одеждах. На обветренных лицах горцев застыло выражение печали и сосредоточенности, их синие глаза сделались серыми от боли, под их сдержанным достоинством угадывалась глубочайшая скорбь.

Проповедник Грамли произнес Божье слово о том, что Он, несомненно, захотел взять Грамли на небеса, чтобы они сделали для Него какое-то важное и непосильное для других дело; поэтому Он и взял к себе так много из них, чтобы они стояли по правую руку от Него и помогали Ему распространять Слово. Но речи священника были далеко не столь красноречивы, как танец, исполненный Папашей.

Его движения направлял дух. Он топтался в пыли взад и вперед, он содрогался всем телом, он шатался, он с силой топал ногами. Эта музыка была неуловима для людских ушей, но она исходила из глубины души каждого Грамли — старая музыка горцев, плач скрипки, на которой играет пьяница, видящий, как его дети один за другим умирают от сифилиса, и чувствующий, как тело коченеет от всепроникающего ночного холода, потому что одеяла слишком тонкие и потому что закончился пятидесятый или шестидесятый день, прожитый на одной картошке, а назавтра наступит пятьдесят первый или шестьдесят первый точно такой же день. Это был танец древней боли шотландцев и ирландцев, в основе которого лежала родовая память о жизни на суровой границе, о печальных стонах волынки, о воплях баньши холодной, непроглядно темной ночью, о местах, в которых человек должен был выживать сам, без помощи со стороны, потому что власть то и дело переходила от одного короля к другому; это была музыка разбойника, музыка грабителя, стон сельской печали, выражение образа мыслей, недоступного никакому горожанину, образа мыслей человека, который не боится сурового пресвитерианского Бога и не желает подчиниться мандатам, выписанным в Городе Дьявола в далекой Восточной Америке, в городе демонов, устроившемся между Мэрилендом и Виргинией, где безбожники принимали законы, чтобы отобрать у Грамли и других людей их свободу и преобразовать ее в потаенные богатства для себя и своих приближенных, — вот что это был за танец.

— На мой взгляд, старик прямо лопается от злости, — отметил Мемфис Добряк. — Его здорово задело.

— Пожалуй, так оно и есть, старина. Эти парни, Грамли, очень серьезно относятся к таким вещам, — ответил Оуни.

Оуни и Мемфис расположились на заднем сиденье пуленепробиваемого «кадиллака» Оуни, проделавшего немалый путь между зданием «Медикал-арт» и этим отдаленным поселением Грамли в глухом лесу к северу от Маунтин-Пайн.

Если бы Грамли узнали, что среди зрителей их погребальной церемонии был неф, они вполне могли бы повесить его, хотя, возможно, и ограничились бы обмазыванием смолой и вываливанием в перьях, поскольку Библия совершенно однозначно осуждает сыновей Хама, а они воспринимали содержание Библии буквально. Именно поэтому они и были истинными Грамли. Но Оуни хотел, чтобы Мемфис видел то скорбное действо, которое являли собой похороны одиннадцати Грамли, исходя из предположения, что это могло бы заставить Мемфиса стать более разговорчивым, чем прежде.

И поэтому они оба наблюдал с кожаного дивана, занимавшего заднюю часть салона 16-цилиндрового «кадиллака» — Мемфис никогда не то что не сидел в такой шикарной машине, а даже не видел ее вблизи, — за собравшимися многочисленными Грамли, которые во главе с Папашей предавали земле своих мертвых.

Папаша топал ногами, поднимая пыль. Папаша дергался всем телом, и пыль разлеталась вокруг него. Папаша сделал три шага в одну сторону, потом три шага в другую, и пыль разлетелась шире. Он танцевал среди облака пыли, и пыль покрывала его ботинки и брюки, окрасив их в темно-серый цвет. Его лицо тоже было серым, черты выражали непреклонную суровость, а глаза казались пустыми или отстраненными. Он сложил руки на груди, взялся за локти и танцевал и танцевал, пока не начато смеркаться. Он держал спину прямо, его шея не наклонялась ни на дюйм, его бедра совершенно не шевелились. Бог велел ему шевелить одними лишь ступнями, не двигая всеми остальными частями тела, и поэтому танцующий старик походил не столько на человека, сколько на движущуюся статую.

— Этот парень мог бы танцевать всю ночь, — сказал Мемфис.

— И весь следующий день, — добавил Оуни. — Ну, Мемфис, ты, вероятно, ломаешь голову, зачем я привез тебя сюда.

— Наверно, мне нужно ждать больших неприятностей, мистер Мэддокс? Я ничего не мог сделать, я же объяснял это боссу. Не мог никому ничего сказать. Эти парни из государственной конторы, они знали, что вы прислали Грамли и что те засели у меня в заведении. И они к этому o-ro-го как подготовились. Старый Мемфис знает еще одну вещь: началась большая война. Мое заведение погибло, погибло безвозвратно.

— Этого мне мало. Мне нужно узнать подробности, которые мог заметить умный человек, проницательный человек, которого не одурачит никто в этом мире. Такой, как ты. Человек не сможет долго просидеть на месте содержателя борделя, если он не разбирается досконально в людях. Поэтому ты должен был заметить такие вещи, на которые другие не обратили бы внимания. Расскажи мне, Мемфис, о них. Точнее, о нем.

— Вы имеете в виду их босса?

— Да.

— Са-ар, не подумайте, что я вас не уважаю, но ежели Грамли, все, сколько у вас есть, на него насядут, то мало чего у них получится. Ничего хорошего, окромя плохого — для них.

— Опиши его, пожалуйста.

— Ну, он очень серьезный парень. — Мемфис напряг память, подбирая подходящие аналогии. — У негров есть рассказы о Бампи из Гарлема.

Бампи Джонсон... Оуни хорошо знал Бампи. Бампи частенько сиживал с кем-нибудь из своих людей в «Коттон-клубе», и даже самые крутые белые гангстеры старались обходить его стороной. Да, он понял, что означало это сравнение. Каждое движение Бампи и взгляд его темных, всегда полуприкрытых глаз говорили: если ты меня заденешь, я тебя убью.

— Бампи из Гарлема? Да, я знал его.

— Он был таким же. Все, что было у Бампи, у этого парня тоже есть. Негры сразу просекают, когда у человека дела со словами не расходятся. И этот парень, он как раз такой. На свою собственную смерть ему наплевать. Ни во что он свою жисть не ставит.

— Мы называем его ковбоем, — сказал Оуни.

— Что говорит моя девочка Трина? Она говорит, что наверху он работал так, чтобы ни одну из черных девочек не задело. Там пули так и летали, а он, по ее словам, сильно тревожился, чтобы в девочек не попало. Это что, по-вашему, пустяки? Здесь, у нас, нет таких белых людей. Слышал разговоры, что такие, мол, попадаются иногда на Севере, но здесь таких белых, как этот, не найдешь.

— Что ты хочешь сказать, Мемфис?

— Он не стал стрелять в девочек. Он стрелял поверх их голов. Так, чтобы не убить ни одну черную девочку.

Да, это была новая подробность, которая пока что не встречалась в расследованиях Оуни.

У ковбоя было какое-то особое отношение к неграм? Что, спрашивается, это могло означать?

— А моя главная девочка, Мари-Клер? Она говорит, что старший Грамли приставил пистолет прямо ей к горлу и сказал, что застрелит ее. Вы же знаете, мистер Оуни, что любой белый полицейский в Америке просто посмеялся бы и сказал: валяй, шлепни эту черномазую! Да, посмеялся бы, и все! А этот парень, он-то чего сделал? Он поднял свою винтовку, прицелился и выстрелил этому, последнему Грамли в самый краешек головы, так что Мари-Клер смогла вырваться, а другие парни только после этого стали стрелять в последнего. Ни один белый полицейский не стал бы так поступать, и никто не знает об этом лучше, чем Мемфис Добряк, это я вам точно говорю, да. Мне пришлось заработать мои шрамы, чтобы в этом убедиться.

— Ты, пожалуй, прав, — согласился Оуни.

Он хорошо знал, что в такой ситуации, в каком бы городе Америки ни происходило дело, полицейские просто стали бы стрелять и, не задумываясь, убили бы и преступника, и заложника, достигнув сразу двух целей: избежать любой опасности и заодно немного позабавиться.

Ковбой почему-то любит негров.

Интересно...

— Что ж, Мемфис, ты был мне очень полезен.

— Спасибо, са-ар, — сказал Мемфис Добряк.

— К сожалению, я не могу отвезти тебя домой.

— А?

— Да. Не нужно, чтобы меня видели вместе с тобой. Сам знаешь, приличия и все такое. Вон те люди, они позаботятся о тебе.

— Мистер Мэддокс, это же парни Грамли и...

— Тебе не о чем волноваться, старина. Ты под моей защитой.

Он улыбнулся. Дверь открылась, и водитель Оуни просунулся внутрь, положил мощную руку на плечо Мемфиса и без усилия вытолкнул его наружу.

Несколько молодых представителей клана Грамли сначала молча смотрели на Мемфиса, а потом начали медленно окружать его.

28

Среди многих вещей, которых коллеги не знали об Уолтере Ф. (в прошлом Коротышке, а теперь Френчи) Шорте, было следующее: он был обеспеченным человеком.

Не богатым, не миллионером, не плейбоем, не игроком в поло или кинопродюсером, но все же человеком, имевшим стабильный доход, который обеспечивал ему постоянный комфорт в жизни и позволял потворствовать своим слабостям. Этот доход образовывался из старых семейных вложений в канадскую древесину, американское фармацевтическое производство и железные дороги, а также из большой доли в капитале филадельфийской производственной компании, выпускавшей, помимо всего прочего, маленькие медные заклепки, которые использовались для фиксации дырочек в поясных ремнях американских солдат, разбивших войска «Оси»[39] в ходе недавней войны.

И потому, когда Френчи прибыл в Хот-Спрингс в своем джинсовом комбинезоне, поношенной рубашке хаки, помятой куртке и надвинутой на глаза фетровой шляпе и с пистолетом сорок пятого калибра в кобуре, висящей на ремне его пояса справа сзади, первое же, что он сделал, должно было удивить любого. Он отправился в свое тайное пристанище.

За ним был записан номер в отеле «Нью-Уэверли». Френчи проскользнул через вестибюль, стараясь не привлекать к себе внимания. В номере он принял душ, смыв с себя дорожную пыль, как следует вытерся полотенцем и лег вздремнуть до вечера. Проснувшись, он открыл платяной шкаф и выбрал себе хороший костюм от «Брукс бразерз» — светлый, как того требовал летний сезон, — пару легких кожаных туфель, голубую сорочку и галстук в красно-черную полоску. Завершив свой наряд ослепительно-белой панамой, он вышел и некоторое время гулял по городу — прекрасно одетый молодой человек спортивного вида, не имеющий ровным счетом ничего общего с мрачным участником отряда джейхокеров, терроризировавшего город в течение нескольких последних недель.

Сначала он сделал то, что сделал бы в таких обстоятельствах любой молодой человек. Он немного поиграл в казино, прекрасно пообедал в ресторане, чуточку выпил, а потом отправился в высокоразрядные заведения, расположенные в дальнем конце Сентрал-авеню, посетил по очереди «Огайо», «Южный», «Арлингтон» и многие другие монументы, воздвигнутые в честь смысла существования Хот-Спрингса, пройдя в один конец по одной стороне проспекта, а обратно — по другой.

После этой прогулки он вернулся в «Нью-Уэверли» и проспал двое суток подряд.

На третий день Френчи совершил экскурсию в магазин, где распродавали армейское имущество, и сделал множество удивительных покупок. Оставшуюся часть дня и ночь он снова посвятил развлечениям. Он никому не звонил по телефону, потому что у него не было никаких друзей, а его семейство не особенно интересовалось тем, где он находится и что он делает: после тех неприятностей, которые он причинил родным, они хотели только одного — чтобы он всю оставшуюся жизнь держался подальше от Пенсильвании.

На четвертый день он снова спал допоздна, затем легко позавтракал в ресторане отеля, после чего вернулся в свой номер. Там он открыл бумажный мешок, который накануне принес с распродажи, снял свой роскошный костюм и надел то, что достал из мешка: пару новых черных спортивных туфель, черный норвежский свитер и грубые синие рабочие брюки. Он также взял небольшой коричневый чемоданчик с инструментами. Выбравшись из отеля через черный ход, Френчи направился по тихим улочкам, переулкам и узким проходам с такой уверенностью, будто тайно изучил город по карте (которая у него действительно имелась). И вот наконец лишь забор отделял его от места назначения.

Кто-то когда-то сказал в разговоре по поводу Бюро стратегических служб, что лучшие воры-домушники получаются из аристократов, и Френчи собирался подтвердить мудрость этого суждения. Он перемахнул через забор и стремительно перебежал к огороженному четырехэтажному кирпичному зданию. Там еще оставался кто-то из персонала, но свет горел лишь в нескольких окнах первого этажа рядом с главным входом. Верхние этажи были темными.

Френчи нашел точку опоры — медный пожарный гидрант, ловким движением перебрался с него на оконный проем, а оттуда, используя силу запястий и предплечий, подтянулся к краю крыши заднего портика и с громким «ух!» перебросил наконец тело на крышу портика. Он лежал там, тяжело дыша и представляя себе, что он проникает в немецкое посольство в Лиссабоне в поисках шифров или сведений о секретных агентах, как это делал во время войны его дядя.

Но хот-спрингский офис «Белл телефон» в конце августа 1946 года охраняли вовсе не эсэсовцы с пистолетами. К этому времени их вообще осталось на земле очень мало. Единственным потенциальным препятствием для Френчи мог оказаться ночной сторож, который никогда не покидал свой пост на первом этаже. Да и зачем? Кому могло прийти в голову забираться в телефонную компанию? Что вор мог надеяться там найти — никели из телефонов-автоматов, что ли?

Френчи был полностью готов к тому, чтобы проникнуть в здание; в конце концов, еще в Чоат-скул[40] он прославился тем, что раздобыл вопросы экзамена по биологии для первого года обучения, и сделался легендарным героем среди школьников, причем руководство школы беспечно оставило этот «подвиг» безнаказанным. В Принстоне он попытался проделать тот же самый трюк с экзаменом по физике, был пойман и исключен из колледжа (в первый раз); вернее, он был не пойман, а предан одним гадом-пуританином, считавшим, что такие вещи делать нельзя.

Но — вот это здорово! — ему даже не пришлось использовать богатый набор инструментов, которые законопослушные граждане редко носят с собой. Почти сразу же он наткнулся на лучшего друга домушника — незапертое окно. Еще мгновение, и Френчи проник внутрь.

Он оказался в темном помещении, зажег карманный фонарик и с первого же взгляда понял, что попал в вестибюль управления кадров, которое ему было совершенно не нужно. Осторожно ступая, он вышел в коридор, заклеил кусочком пластыря язычок замка, чтобы дверь не защелкнулась у него за спиной, еще один крошечный кусочек наклеил высоко на двери, чтобы можно было безошибочно найти выход, если срочно потребуется удирать, и приступил к осмотру здания.

Френчи шел по темным коридорам, читая надписи на дверных табличках.

«БУХГАЛТЕРИЯ». «ОПЛАТА СЧЕТОВ». «РЕДАКЦИЯ ТЕЛЕФОННОГО СПРАВОЧНИКА». «РЕМОНТНАЯ ГРУППА». «ПРОДАЖИ». И так далее, и тому подобное, все службы, столь необходимые для создания и обслуживания современной монополии. Наконец на безлюдном третьем этаже он обнаружил то, что было ему нужно: «ТЕХНИЧЕСКИЙ ОТДЕЛ».

Просунув в щель тонкую упругую металлическую полоску, он отжал язычок замка, проскользнул внутрь, заклеил язычок пластырем и быстро обвел комнату лучом фонарика. Его взору открылась самая банальная картина: несколько чертежных кульманов, множество захламленных столов, несколько развеселых плакатов с эмблемами «Белл телефон» на замызганных зеленых стенах, стеклянная кабина начальника и, наконец, самое важное — длинный, во всю стену, картотечный шкаф с узкими высокими ящиками, каждый из которых был промаркирован табличкой с указанием фрагмента сетки географической карты.

— Вот дерьмо, — пробормотал он и подумал, что понадобится немало времени.

Многие из его бывших друзей и все его родные считали, что Френчи очень ленив. На самом деле все обстояло совсем наоборот: он был способен к очень трудной работе, мог быть неутомимым и сосредоточенным. Однако благодаря каким-то причудам сознания ему никогда не приходило в голову просто сделать то, что от него требовалось; он почему-то был готов вложить в три раза больше энергии и в шесть раз больше дисциплинированности в поиски возможности не делать этого. Его привлекали короткие пути, быстрые успехи, альтернативные методы, срезание углов, он стремился поступать по-своему, независимо от того, во что это ему обходилось. «Не выполняет указаний», — написал его воспитатель в детском саду; в дальнейшем никто не сумел более четко и емко объяснить суть его характера. Благодаря этому первые двадцать лет, прожитые Френчи на планете, оказались весьма пестрыми. Он обладал одним из тех редких умов, ярких, но искаженных от природы. Он был хитрым, практичным, лишенным нервов карьеристом, способным проявлять выдержку и полное самообладание во всех или почти во всех случаях.

И вот теперь он занимался своим делом с такой сосредоточенностью, которая поразила бы большинство его хулителей, тех, кому никогда не доводилось даже мельком видеть реального Френчи и кто наградил его прозвищем Коротышка. Он начал с самого первого ящика и в течение почти четырех часов, не отрываясь, бегло просматривал лежавшие там листочки, которые он совершенно правильно назвал про себя коммутационными схемами.

Его взгляды на эту проблему были весьма оригинальными, сильно отличались от подхода Ди-Эй и Эрла и являлись отличным примером того, как хорошо он мог разбираться в сложных вещах, когда бывал по-настоящему сосредоточен. Френчи исходил из того, что империя Оуни Мэддокса лишь во вторую очередь являлась империей насилия, подавления, взимания поборов и подкупа местных властей; прежде всего она была телефонной империей. Это знали все: данные о ходе и результатах скачек по всей Америке мгновенно передавались во все вассальные герцогства империи, во множество незаметных букмекерских заведений, размещавшихся в задних комнатах греческих кофеен, в аптеках, галантерейных магазинах и всяких других местах, куда часто и помногу заходят люди. Легендарная и загадочная центральная букмекерская контора именно поэтому являлась — с этим были согласны все — опорной точкой всей деятельности. Разгромив ее, они действительно могли бы лишить Оуни информации и тем самым нанести ему непоправимый удар и в кратчайшее время разорить его. Это отлично знали Эрл и Ди-Эй.

Но Френчи в своих рассуждениях прошел на шаг дальше, чем они, решив, что центральную контору можно было создать лишь при содействии телефонной компании. В этом здании где-то, как-то, кем-то проложены потайные кабели, которые каким-то образом соединены с неким ничем не примечательным зданием в Хот-Спрингсе, причем эти провода должны быть устроены таким образом, чтобы не проходить через главный коммутатор, обслуживающий город. Никто посторонний не мог вызвать телефонистку и сказать ей: «Ну-ка, дорогуша, быстренько дай мне центральную букмекерскую контору». Поэтому где-то в этом здании должен был прятаться ответ.

Теперь Френчи усердно изучал схемы соединений. Он очень быстро сообразил, что значок в виде небольшого черного ромба, какими на географических картах обозначают месторождения алмазов, указывает на наличие телефонного разветвления, и предположил, что центральную контору должна отличать необычно крупная россыпь черных ромбов. Поэтому его глаза искали на схемах группы черных алмазов. Но проблема состояла не в том, что их было трудно найти. Напротив, подобных месторождений было слишком много. Казалось, они были на каждой страничке, порой даже по нескольку штук, и довольно часто Френчи распознавал их по адресам — одно, например, находилось в военном госпитале, что, конечно же, имело смысл, потому что раненым, все еще не оправившимся после войны, необходимо было поддерживать постоянные телефонные контакты с родными и близкими. Поэтому Френчи искал россыпь черных алмазов, возникшую без очевидной с первого же взгляда причины.

Эта работа показалась бы стороннему наблюдателю очень скучной и действительно стала бы такой для большинства людей. Но для Френчи она оказалась самым настоящим счастьем. Она позволила ему забыть о том, кем он был и что ему приказывали его демоны, о его паранойе, его страхах, о непрерывно накапливавшемся в его душе чувстве обиды на весь мир, о постоянной нервозности его бравады, которую ему лишь частично удавалось скрывать. Он работал стремительно, напряженно и тщательно, делая время от времени паузу, чтобы записать адрес кучки ромбов, которую он не мог идентифицировать.

Так он продолжал трудиться, пока небо на востоке не начало светлеть. Он посмотрел на часы. Они показывали ровно шесть утра, и скоро должна была прийти дневная смена. У него остались необследованными пять ящиков, но времени уже почти не было.

Френчи решил возвратиться на следующую ночь, а может быть, и на следующую за ней, если возникнет такая необходимость. Быстро закрыв ящик, с которым закончил, он осмотрелся, проверяя, не оставил ли каких-либо следов своего пребывания, ничего не заметил и уже собирался уходить.

Но вдруг сказал себе: а чем черт не шутит?

Резким движением он открыл один из неисследованных ящиков и вытащил стопку схем, действуя словно во сне. Он даже не стал внимательно просматривать каждую из бумаг, а просто быстро пролистал их, придерживая большим пальцем край стопки и глядя краешком глаза. Единственным, что привлекло его внимание, была большая чернильная клякса. Кто-то допустил неряшливость. Он пролистал пачку до конца.

И тут ему пришло в голову: да ведь это же единственная попавшаяся ему за все время помарка!

Он быстро пролистал пачку задом наперед, нашел привлекшую его внимание страницу и — о Мария, Матерь Господа нашего Иисуса Христа! — это оказалась не клякса, а такое интенсивное скопление ромбов, что оно походило на пятно Роршаха[41]. В этом пятне Френчи увидел свое будущее.

Он записал адрес и сказал себе: «Ну конечно!»

29

— Нет, — заявил Бен, — нету здесь никаких брызг. Нет брызг, и все тут. Никаких брызг.

— Но что же тогда здесь есть, любимый? Ты должен мне помочь, мой милый маленький пупсик, — откликнулась графиня.

— Слушайте, голубочки, — вмешалась Вирджиния, — вам, наверно, все это дерьмо кажется чертовски забавным! А я уже ног не чую. Мы шляемся здесь целых десять лет.

— Вирджиния, я же говорил тебе, чтобы ты не надевала туфли на очень высоких каблуках.

— Зато выглядит она великолепно, дорогой, — сказала графиня. — Она куда привлекательнее, чем любая из этих картин, и мне очень нравится тон лака, которым покрыты ноготки на пальцах ее ног.

— Дороти, оказывается, это тебя нужно называть Багси. Ты достаточно чокнутая, чтобы честно заслужить такое прозвище.

Две женщины и мужчина стояли в отведенном под современную живопись крыле лос-анджелесского музея, где была выставлена изумительная коллекция новейших произведений декадентского искусства. Картина, на которую они смотрели, могла бы изображать взрыв хиросимской бомбы на фабрике краски: пигмент остервенело бросали на холст, пока каждый квадратный дюйм не оказался покрыт хаотично расположенными пятнами.

— У этого парня, похоже, серьезные проблемы, — предположил Багси.

— Он подонок. Испанский мерзавец, который сотрудничал с нацистами и избивал всех своих женщин. Но он самый знаменитый художник в мире. Цыпочки так и толпятся вокруг него.

Бен немного наклонился, чтобы прочитать имя.

— Никогда не слышал о нем, — сказал он. — Ему нужно брать уроки рисования.

— Он никогда не слышал! Да ты никогда не слышал ни о чем, кроме дамы да пиковой десятки! — раздраженно фыркнула Вирджиния.

Будь оно все проклято! Тонкий ремешок ее правой босоножки никак не хотел держаться на месте, все время сползал в ямку у основания мизинца и уже натер там болезненное красное пятно. Ей приходилось то и дело наклоняться и поправлять ремешок. Вот и сейчас она наклонилась, стоя спиной к своим спутникам, и услышала, как ее любовник Бен сказал своей дорогой приятельнице Дороти, графине:

— А вот это настоящее искусство!

— Ты испорченный еврейский мальчишка, — откликнулась Вирджиния. — Бен, у тебя ужасно низменные мысли. Ты пришел, чтобы смотреть картины, а все время пялишься на мою задницу!

— Он просто мальчишка, — отозвалась графиня. — Вирджиния, а чего еще ты от него ожидала? Именно за это мы его так любим.

— Да, Дороти, но тебе больше не приходится с ним трахаться. А мне все еще приходится.

Графиня рассмеялась. Общение с беспутными друзьями вызывало у нее подлинное веселье. Они были, конечно, куда забавнее, чем надутые олухи из округа Датчесс, вместе с которыми она росла.

— И все же, дорогой, есть брызги или нет?

— Нет. Никаких. Я вот что скажу: это похоже на Ньюарк с деревом.

— Ньюарк?

— Я была в этом городе, — сказала Вирджиния. — Это как Нью-Йорк без Бродвея. Это Бронкс навсегда. Итальяшки и стрельба. Я ни за что не вернулась бы туда.

— Ньюарк? И что же здесь ньюаркского?

— Плоское, темное, грязное, тесное, бурое. Не знаю, почему мне в голову пришел именно Ньюарк.

— О, это же совершенно очевидно. В твоем маленьком крысином мозгу, дорогой, Нью-Йорк все еще привлекателен и полон очарования. Но если убрать неон и прочую мишуру, то у тебя останется только масса грязных зданий. Voila[42] Ньюарк.

— Жаль, что я не могу вспомнить это гребаное имя. Он же называл мне его, но оно сразу же вылетело у меня из головы. Вирджиния, может быть, ты помнишь? О нет, конечно же, ты в это время терлась титьками об Алана Лэдда.

— Не думаю, что он это заметил. Он никогда не пригласит меня в картину. Его женка ему не позволит.

— Мы снова отвлеклись, вам не кажется? — деликатно заметила Дороти. — Давайте вернемся к первоначальной теме.

— Это может вообще не иметь теперь значения, — сказал Багси. — Он по уши завяз в какой-то дурацкой войне. Одиннадцать его парней откинули копыта в грязном негритянском притоне. Все считают, что ему скоро конец.

— Ковбой может по-настоящему достать его, — согласилась Вирджиния. — Дороти, наш герой когда-нибудь рассказывал тебе, как он познакомился с этим ковбоем на вокзале в Хот-Спрингсе? Парень дал мне огня прикурить, а Бенни решил поиграть в крутого и полез на него. Но ковбой на это не купился. Тогда Бен решил заехать ему в зубы. Только это тоже не прошло, и ковбой сам врезал Бену, да так, что его еле-еле отскребли от асфальта. Бен потом полтора месяца плакал, как маленькая деточка, и я заметила, что он что-то не торопится вернуться в Хот-Спрингс. Он не хочет возвращаться туда, пока кто-нибудь не разделается с ковбоем.

— Вирджиния, каждый раз, когда ты рассказываешь об этом, он бьет меня все сильнее и сильнее, — умиротворяющим тоном произнес Бен. — Это ее любимая история. Она рассказывает ее по всему городу. Уже дошло до того, что мне звонят парни из Нью-Йорка и спрашивают, когда же я наконец рассчитаюсь с ковбоем.

— Но ты пока не рассчитался. Дороти, знаешь, а ведь он действительно его боится.

— Бить он и на самом деле умеет, тут я спорить не буду, — согласился Багси, хорошо помнивший сокрушительный удар по ребрам. — Но я скажу тебе еще кое-что. Когда я в конце концов доберусь до его задницы... Эй, эй! Вот оно! Точно такое же! — возбужденно воскликнул он. — Вирджиния, это не оно?

Он указал на темноватую, плотно записанную и покрытую лаком загадочную картину.

Дороти не нужно было читать подпись. Живопись Брака она все-таки могла узнать с первого взгляда.

30

«Папа Эрла? — говорили люди. — Папа Эрла был ба-альшим человеком».

«Раньше было не то, что нынче, — говорили они. — Раньше закон кое-что значил, и законом как раз и был папа Эрла, Чарльз».

«Нынче все как с цепи сорвались. Когда здесь был папа Эрла, такого не было. Папа Эрла следил, чтобы закон соблюдался. Никто не смел нарушить закон, когда здесь был папа Эрла».

«Папа Эрла был великим человеком».

«Ну и что с того, что Эрл получил большую медаль за то, что убивал японцев? Он все равно и в подметки не годится своему папе. Да, тот был ба-альшим, нет, великим человеком».

«Я не знаю никого, кто мог бы выступить против папы Эрла».

«Знаете, папа Эрла был большим героем во время Первой мировой войны. Он убил чертову прорву германцев».

Это говорилось почти единодушно. На захолустном городишке Блу-Ай, центре округа Полк, штат Арканзас, где имелась станция железной дороги «Канзас-Сити, Техас — Залив», идущей до Нового Орлеана, и где усталый водитель, едущий по 71-му шоссе, мог выпить холодной кока-колы, все еще лежала большая и тяжелая тень отца Эрла. Можно было расспрашивать об Эрле в гастрономе, или в парикмахерской, или в отделении полиции, но в ответ услышать вовсе не об Эрле, а об отце Эрла. Он был таким великим человеком, говорили люди, что его собственные сыновья не могли выдержать его величия. Один сбежал из дому, а второй сам себя прикончил, когда ему было пятнадцать лет. Это был печальный, ужасно печальный день, но папа Эрла пошел на службу, потому что он был таким человеком, для которого долг превыше всего и который точно знает, в чем состоит его долг. Черт возьми, в двадцатых годах он прикончил троих грабителей банка. И много парней из больших городов или нахальных черномазых, которые попытались пойти поперек папы Эрла, не добились ничего, кроме шишки на башке размером с тарелку для пирога, потому что папа Эрла не терпел всякой ерунды, имел очень быстрые руки, непреклонную волю и кожаный удлиненный мешочек, набитый дробью, который никогда не выпускал из правой руки.

Карло пошел на кладбище. Там стоял большой памятник, на мраморном пьедестале которого было начертано крупными буквами: «ЧАРЛЬЗ Ф. СВЭГГЕР, КАПИТАН АМЕРИКАНСКИХ ЭКСПЕДИЦИОННЫХ ВОЙСК 1918 ШЕРИФ 1920, 1891-1942» и еще строчка: «ДОЛГ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО», а над надписью возвышалась скульптура, изображавшая патриотического американского орла с полурасправленными, поднятыми к небу крыльями и огромными цепкими когтями. Зато могил жены и младшего сына так и не нашлось.

— Этот, — сказал неф-смотритель, заметив молодого человека, — этот был строгим парнем. Он попусту не болтал, нет, сэр. Он умел вколотить в каждого страх Божий.

— Я слышал, что он был большим человеком, — отозвался Карло.

Старик расхохотался, продемонстрировав обломки зубов и розовые десны.

— О, конечно, — сказал он, — чертовски большим!

И заковылял прочь, хохоча, будто сказал невесть какую смешную вещь.

Карло отправился в редакцию местной газеты, намереваясь отыскать в одной из архивных подшивок подробный рассказ о происшествиях трагического дня смерти Чарльза.

Но информации оказалось немного. Судя по всему, старина Чарльз возвращался с баптистского моления, которое ежемесячно проводилось в уик-энд в Каддо-Гэпе. Поздним вечером он ехал через Маунт-Иду и вдруг заметил, что задняя дверь винного магазина Феррелла Тернера открыта. Он поставил машину на обочину, взял фонарь и отправился выяснять, в чем дело, хотя находился не на своей территории, а в округе Монтгомери. Он был всего в нескольких милях от Полка, увидел то, что вполне могло оказаться преступлением, и пошел выяснять, что происходит.

Грабитель выстрелил всего один раз, и старый герой упал замертво. Вероятно, это были какие-то проклятые мальчишки, успевшие хорошо выпить и с украденным оружием отправившиеся за добавкой, прежде чем уехать на войну. Очень просто, глупо и трагично; его нашли на следующий день и похоронили через два дня. Такую жалкую смерть можно было считать позором для отца Эрла. Старший его сын давно покинул дом, младший сын умер, жена сделалась алкоголичкой, и никто из родных не пришел проводить великого человека в последний путь. Зато на похоронах присутствовало большинство остальных жителей округа, большие и маленькие люди, богатые и бедные, мужчины, женщины и дети, поскольку отец Эрла был так или иначе связан со всеми ими.

Карло говорил с новым шерифом, ветераном войны по имени Бомонт Пайни, который, когда отец Эрла был убит, проходил военное обучение в Северной Африке, с мэром и другими политическими деятелями, депутатами, муниципальными служащими, но так и не смог услышать ничего, кроме однообразных упоминаний о величии Чарльза. Но наконец на третий день, после совершенно бессмысленной беседы с окружным прокурором, он услышал голос, доносившийся откуда-то из дальнего конца коридора:

— Черт возьми, Бетти, я же только что сказал вам «пятнадцатый», а вы, словно так и надо, печатаете «пятнадцать», без всякого «ый»! Вам придется перепечатать эту проклятую бумагу заново. Неужели вы не можете быть повнимательнее, ради всего святого!

Женщина зашмыгала носом и расплакалась, а мужчина тут же перестал кричать.

— Простите меня, — услышал Карло, — это все пустяки. Никак не научусь сдерживать мою проклятую вспыльчивость. Пожалуйста, Бетти, я не хотел сказать вам ничего плохого, это все пустяки.

— Мистер Винсент, меня зовут Рут, а не Бетти, — ответила секретарша. — И я работаю у вас уже целых три недели.

— О! — несколько растерянно отозвался мужчина. — Мою прежнюю секретаршу звали Бетти.

— Нет, сэр, — не сдавалась Рут, — ее звали Филлис. Хотя это все равно. И Бетти, и Филлис обе ушли от вас.

— Ну хоть вы-то не уходите, Рут. Я вовсе не хотел вас обидеть. Я просто очень уж много кричу. О, знаете, у меня есть идея. Почему бы вам не взять выходной до конца дня?

— Но, сэр...

— Нет, нет, я настаиваю. Я накричал на вас, вы расстроились, так что вам нужно провести остаток дня хорошо.

Послышались еще всхлипывания, но уже через несколько секунд в коридор вышла женщина — даже надвинутая на глаза шляпа не мешала разглядеть покрасневшие и опухшие от слез, неестественно блестящие глаза — в сопровождении чрезвычайно крупного, похожего на медведя мужчины. Глядя со стороны, можно было подумать, что это почтительный сын провожает больную слабую мать к доктору.

Парочка прошла мимо Карло, не обратив на него внимания. Когда мужчина и женщина скрылись за поворотом коридора, Карло рассмотрел надпись на табличке, прикрепленной к двери:

«СЭМЮЭЛЬ С. ВИНСЕНТ, ПОМОЩНИК ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА».

Он вошел в эту дверь и сел на стул в приемной.

Всего через минуту великан вернулся; его глаза казались черными от напряженных раздумий. Волосы его, похожие на жесткую солому, были, очевидно, совершенно незнакомы с расческой и непокорно торчали в разные стороны; глаза прятались за толстыми линзами очков без оправы, делавшими их выпуклыми и еще более темными. Мужчина был массивным, но не мягкотелым, а большим и сильным. Его костюм выглядел так, словно был куплен в магазине готового платья человеком, совершенно ничего не понимающим в костюмах, и вдобавок был испещрен пятнами от табачного пепла.

— Кто вы, черт возьми, такой? — требовательно спросил он, устремив на молодого человека пронизывающий взгляд.

— Сэр, меня зовут Си-Ди Хендерсон. Я следователь из управления прокурора округа Гарленд, — представился Карло и поспешно извлек значок.

Мужчина скользнул по нему взглядом и снова уставился в лицо нежданному посетителю. Глаза его вспыхнули негодующим блеском.

— Какие такие проблемы могли возникнуть в Гарленде, что их понадобилось решать здесь, в Полке? Или вашему Фреду Беккеру мало, что он без конца любуется своими портретами в этих проклятых газетах, и он решил забраться к нам?

Может быть, теперь он захотел провести облаву в Полке? Думает, что цветные устраивают незаконное «бинго» в своей церкви в ночь с субботы на воскресенье. Черт возьми, можно провести отличный рейд, после которого прольется адское море чернил!

Карло заставил себя пропустить эти недовольные крики мимо ушей и постарался принять самый смиренный вид, на какой был способен.

— Сэр, — сказал он, — здесь вы не совсем правы. Мистер Беккер даже не знает, что я здесь. Я приехал по приказу моего начальника, мистера Ди-Эй Паркера.

— Паркер! Старый стрелок! Как же, он как раз из тех парней, которых полезно иметь под рукой, когда хочешь хлопнуть дверью и поднять пальбу! Но вы, сынок, если честно говорить, не кажетесь мне похожим на стрелка. Вы уже бреетесь?

— Раз в неделю, сэр.

— Хотя вы вполне могли побывать на войне. Вы там, наверно, были генералом?

— Нет, сэр. Провел два месяца во Флориде, в авиационном корпусе, пока там не разобрались, что я не слишком хорошо различаю цвета. Поэтому я и стал полицейским.

— Ладно, заходите. Только хочу сразу вас предупредить: я очень надеюсь, что вы не дурак, потому что я совершенно не могу вести себя как цивилизованный человек, когда имею дело с дураками. Вы не дурак, не так ли?

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Отлично.

Помощник окружного прокурора пропустил гостя вперед, и они вошли в кабинет, где царил страшный беспорядок и облаками плавал дым от трубки. На стене висела голова оленя, но животное вполне могло умереть не от пули, а от удушья, попав в клубы табачного дыма. В одном углу лежали в застекленном шкафу изрядно потрепанные юридические пособия. Все остальное пространство занимали бумаги, папки, скоросшиватели и полицейские рапорты, наваленные в самом буквальном смысле повсюду.

— Должен заметить, что нелегко управлять округом, имея прокурора, который так отчаянно рвется в политику, как ваш и наш, — сказал мистер Винсент. — Может случиться, что мне самому придется баллотироваться на эту проклятую работу уже в один из чертовски близких дней. А теперь садитесь и расскажите мне, что вы расследуете и почему вас занесло так далеко на запад.

Он принялся набивать трубку, несомненно считая, что в комнате катастрофически не хватает дыма.

— Сэр, я изучаю прошлое человека, родившегося и выросшего здесь, в округе Полк. Вы можете знать его.

— Эрла. Значит, вы и есть тот малый, который ходит везде и расспрашивает об Эрле. Ну конечно же.

Он разжег трубку и изрыгнул в воздух огромную тучу густого дыма, который начал медленно расползаться по комнате. Глаза молодого человека сразу же заслезились.

— Я скажу тебе еще кое-что, сынок. — Винсент, видимо незаметно для себя, перешел на куда более фамильярный тон. — Если Эрла втянули в заварушку, которая творится в Хот-Спрингсе, это настоящий позор. После всего того, через что Эрлу довелось пройти! Я совершенно не хочу видеть, как Эрл отдаст жизнь за то, чтобы Фред К. Беккер сделался самым молодым губернатором за всю историю нашей нации. Это было бы преступлением ничуть не меньше любого из тех, которые когда-либо творил Оуни Мэддокс. Эрл входит в эту рейдовую команду?

— Сэр, это конфиденциальная информация. Никто не знает, кто входит в команду.

Старший собеседник Карло истолковал ответ совершенно правильно.

— В наших местах еще не рождался такой прекрасный человек, как Эрл, — прогремел он. — Он был на войне и заслужил Медаль почета. Тебе это известно?

— Я знаю, что он награжден большой медалью.

— Именно. Он участвовал в боях по всему Тихому океану. Он самый добропорядочный из добропорядочных людей.

Если ты проводишь расследование о нем, то для этого у тебя должно быть очень серьезное основание, а не то я вышвырну тебя из моего офиса, да так, что ты неделю не сможешь присесть на свою костлявую задницу.

— Сэр, расследование не связано ни с каким преступлением. Нет-нет, сэр, даже и не думайте.

— Тогда с чем же?

— Понимаете ли, мистер Паркер объяснил мне, что у Эрла проявляется такая вещь, которую он назвал инстинктом смерти.

— Как-как?

— Инстинктом смерти. Бывает так, что люди по каким-то причинам... в общем, они хотят умереть.

— Самая безумная из безумных штук, которые я слышал в жизни.

Карло кивнул и, чуть помолчав, произнес:

— Но я вижу по этим дипломам, что вы закончили университет в Принстоне, на востоке. Слышал, что это довольно серьезное заведение. Я прочитал кое-что из того, что доктор Фрейд говорил об инстинкте смерти. Готов держать пари, что вам тоже приходилось просматривать эти книги, когда вы учились.

Сэм Винсент смерил молодого человека тяжелым взглядом.

— Я тоже готов держать пари, что ты считаешь, будто поймал меня на хитрости, верно?

— Да ни на чем я вас не ловил, сэр. Но я готов поставить доллар против чашки кофе, что человек, который обучался в Принстоне и Йельской юридической школе и который считает, что в скором времени его могут выбрать окружным прокурором, так вот, держу пари, что такой человек знает об инстинкте смерти больше, чем кто бы то ни было из окружающих.

— Ладно, ладно. Да, я слышал о такой вещи. Могу сказать, что у Эрла имеется определенная склонность к унынию. Может ли это быть связано с инстинктом смерти? Не знаю. Я доподлинно знаю, что его отец требовал дисциплины и повиновения от обоих своих сыновей и не терпел никакого беспорядка в мыслях, чувствах и так далее. Их растили, чтобы они делали работу и доводили ее до конца, и Эрл, несомненно, доказал, что способен на это. Но когда они оба были мальчиками, им приходилось держать все это в себе, и, возможно, у Эрла именно тогда и возникла некоторая подавленность, которую Ди-Эй Паркер принимает за стремление к смерти.

— Да, сэр.

— Ты знаешь Эрла?

— Да, сэр.

— Что ты думаешь об Эрле?

— Я... Я думаю, что он самый храбрый человек, какой когда-либо жил на свете, — сказал Карло. — Я видел, как он делал такие вещи... да у всех остальных коленки задрожали бы от одной мысли об этом.

Он вспомнил, как Эрл шел с автоматической винтовкой «браунинг» по коридору через пыль и пороховой дым, не опасаясь того, что Грамли могут в любой момент выскочить и открыть по нему огонь; шел, оставив своих людей укрываться в дверных проемах. Он вспомнил, как Эрл сделал немыслимо сложный выстрел в Грамли, чтобы спасти жизнь негритянской девушки.

— Никто не хочет, чтобы с Эрлом случилось что-нибудь плохое, — сказал Сэм.

— Да, сэр.

— Это все?

— Нет, не все. Одна из вещей, которую Паркер велел мне выяснить, это был ли Эрл когда-нибудь в Хот-Спрингсе. Такое впечатление, что он знает этот город чересчур хорошо.

— Никогда. Никогда, никогда и никогда. Старый баптист Чарльз считал Хот-Спрингс преддверием ада и средоточием греха. Он, не задумываясь, убил бы своего сына, если бы узнал, что тот сунулся в эту клоаку.

— Понятно...

— Эрл наделен особым чувством местности. Оно есть у всех Суэггеров. Они обладают естественным чутьем по части ландшафта, они прекрасные охотники и разведчики и наделены необыкновенным мастерством стрельбы. Они рождаются для того, чтобы воевать. Чарльз Суэггер был замечательным охотником, добывал оленя, а то и не одного, каждый чертов год. Обошел округ вдоль и поперек и всегда возвращался домой с добычей. Замечательный стрелок. Самый прекрасный прирожденный стрелок из всех, кого я когда-либо видел, а мне доводилось охотиться с несколькими прекрасными стрелками. Не знаю, откуда это бралось, но все их мальчики тоже умели стрелять. Отец Эрла тоже был героем войны, а в двадцатых годах он схватился — один! — с тремя отчаянными парнями в Мейн-стрит банке и отправил их всех в ад в сосновых ящиках. Поэтому если кажется, что Эрл что-то знает, это лишь благодаря своему врожденному дару, только и всего.

— Понятно. И позвольте мне задать вам еще один, последний вопрос. Насчет брата Эрла. У Эрла был брат по имени Бобби Ли. Он покончил с собой, повесился, если я не ошибаюсь, в сороковом году. Вы, вероятно, в сороковом еще не ушли на войну. Возможно, вы были тогда здесь.

Глаза Сэма Винсента за стеклами очков беспокойно забегали. Карло был уверен, что волнение собеседника связано с его вопросом.

— А что вы хотите раскопать здесь? Бедняга Бобби Ли. Это никак ни с чем не связано. Дело давно закончено и закрыто.

— Понятно.

— Черт возьми, Эрл в то время служил где-то в Корпусе морской пехоты. Это не может иметь большого значения.

— Вы знали Эрла?

— Я знал их обоих. Эрл учился в школе на два класса старше меня, а Бобби Ли был моложе меня на десять лет. Я был тем самым следователем, который занимался смертью Бобби Ли. Я был там, когда его вынули из петли. Я писал рапорт. Ты хочешь увидеть его?

— Пожалуй.

— Бетти! — позвал Сэм.

— Ее зовут Рут, и вы отпустили ее до вечера.

— Будь она проклята. Впрочем, не думаю, что от нее был бы какой-нибудь толк. Подожди здесь.

Помощник окружного прокурора вышел за дверь, а Карло остался сидеть в комнате, вдыхая воздух, в котором не осталось ни капли кислорода. Он чувствовал, что у него начала болеть голова, и слышал, как Сэм сдвигает тяжелые ящики и громко богохульствует.

Наконец хозяин кабинета вернулся.

— Вот то, что мы искали.

Он передал Карло папку, и тот ознакомился с ее содержимым. Все оказалось очень просто и ясно: 5 октября 1940 года в отдел пожарной охраны позвонила миссис Суэггер, и грузовик с людьми очень быстро прибыл на место. Пожарники нашли ее рыдающей в сарае, под ногами своего сына, который повесился там, перебросив веревку через потолочную балку. Потом приехал Сэм и распорядился снять труп. Разыскали шерифа, который совершал патрульный объезд в дальней части округа, шериф приехал и взял на себя руководство ходом событий. Сэм провел необходимое дознание, постаравшись сделать это как можно короче и тактичнее, и распорядился, чтобы тело мальчика было доставлено в морг. Днем позже мальчик был похоронен без всяких церемоний, и шериф никогда больше не говорил о своем сыне и его смерти. Судья графства объявил смерть самоубийством.

— Вскрытия не было? — спросил Карло.

— Что? — удивился Сэм.

— Вы не проводили вскрытие трупа?

— Сынок, все было ясно и понятно.

— Ну, сэр, я учился на полицейского в Талсе, под присмотром главного инспектора-детектива по имени О'Нейл, и если бы я закрыл дело о самоубийстве без вскрытия трупа, он бы меня...

— Хендерсон, ты очень похож на всех современных детей. Вы считаете каждый проклятый смертный случай результатом преступления. Моя работа как раз и заключается в том, чтобы выступать представителем властей штата в подобных трагических случаях, и поверь мне, в тот раз не было никаких признаков, которые говорили бы о том, что вскрытие нужно провести. Я вовсе не был тогда зеленым новичком. Я служу помощником окружного прокурора с тридцать пятого года. Я уже успел насмотреться на целую жизнь нищеты и страданий, боли и смертей. Поэтому я смог принять такое решение.

— Но оно было незаконно?

— А ты упрямый сукин сын, не так ли?

— Я горжусь моей детективной работой, сэр. Я полагаю, что имею призвание к ней.

— Ладно. Ты веришь в общественный порядок?

— Конечно, верю. Больше, чем во все другое.

— А теперь послушай меня. Закон и порядок. Закон и порядок, понимаешь? Здесь все понятно и легко. Но позволь мне задать тебе еще один вопрос. Ты веришь в закон или порядок? Здесь все не так однозначно.

Карло задумался. Он очень жалел, что у него не хватает ума, чтобы сыграть на равных с этим хитрецом.

— Мне кажется, это то же самое, — проговорил он после долгой паузы.

— Возможно, по большей части. А возможно, и нет. И если тебе придется выбирать, что ты выберешь?

— Я не понимаю, как одно может мешать другому.

— Иногда приходится поступиться законом, чтобы сохранить порядок. Иногда порядок бывает важнее, в смысле, иногда становится известно нечто такое, что может повредить порядку. Это может изменить отношение людей к очень важным вещам. Они должны доверять человеку со значком. Он считается для них образцом, неким критерием моральных ценностей. Если он имеет слабости и эти слабости становятся достоянием общественности... Только Бог может знать, куда такое способно завести. Сначала сомнения, затем хаос, затем анархия. Здание не может быть крепче, чем самая хилая его опора. Поэтому иногда видишь: ты столкнулся с чем-то таким, с чем не можешь справиться. Ты спускаешь дело на тормозах, ты смягчаешь острые углы, ты делаешь то и это, поскольку идея о представителе закона как о воплощении чести и достоинства, храбрости и благопристойности намного важнее, чем личность отдельно взятого представителя закона. Ты меня понимаешь?

Конечно же, Карло его понял. Ему стало ясно, чего хотел добиться этот старый ублюдок. Он и сам встречал полицейских, которые были пьяницами, обманщиками, трусами или мошенниками. Но если делать из каждого подобного случая моральную проблему и выносить ее на обозрение, такие казусы рано или поздно приведут к тому, что над полицией начнут смеяться, а это ослабит ту структуру, на которой держится местное сообщество, а то и вся нация в целом. Поэтому полицейский или прокурор должен действовать по своему усмотрению: бывает время исполнять закон, а бывает время отвести глаза в сторону, и именно это тогда и произошло.

— Вы оказали мне большую помощь, мистер Винсент, — сказал Карло, поднимаясь со стула. — Приятно видеть, что население этого округа имеет хороших представителей закона.

— Не торопись, Хендерсон. Ты сегодня еще не все узнал. Мы с тобой сейчас пойдем в одно место. Хочешь узнать еще одну-две вещи? Если хочешь, то, видит Бог, узнаешь. Бери шляпу, и пошли.

* * *

Полицейский участок находился в том же самом здании Сити-холла, но по каким-то тайным причинам, ведомым лишь архитектору, не имел прямого доступа из холла. Таким образом, он находился как бы снаружи, и они обошли здание, свернув за угол и окунувшись в классическую провинциальную Америку. По меньшей мере полдюжины человек сказали: «Привет, мистер Сэм» и прикоснулись кончиками пальцев к тульям шляп, а Сэм называл каждого по имени и отвечал точно таким же жестом. Деревья были покрыты густой листвой и надежно защищали от жарких солнечных лучей, к тому же по тротуарам гулял прохладный ветерок.

— Остановись и посмотри вокруг, — сказал Сэм, когда они оказались на вершине лестницы, которая вела к полицейскому участку. — Что ты видишь?

— Маленький городок. Действительно маленькое местечко.

— Большинство людей как раз в таких и живет, верно?

— Да, сэр.

— Здесь все стабильно и чисто, и все здесь идет как положено, да?

— Да, сэр.

— Это и есть порядок. И защитой именно этого мы с тобой и занимаемся, не так ли?

— Верно.

— Мы защищаем хороших людей от плохих. От монстров, верно?

— Да, сэр.

— Мы защищаем порядок. Но что случается, Хендерсон, когда ты попадаешь в ситуацию, где хороший человек оказывается монстром?

Карло предпочел промолчать.

— В таком случае ты попадаешь в веселенькую историю, вот куда ты попадаешь, — продолжал Сэм. — И ты, сынок, и я, мы оба должны постараться, чтобы выбраться из дерьма. Вот что на самом деле важнее всего в нашей работе. Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Да, сэр.

Они вошли внутрь, помахав сидевшему за столом дежурному сержанту, прошли в комнату дежурной смены и комнату, где скучали дежурные детективы — снова несколько приветственных жестов, — мимо карцера и небольшой ниши, где стоял торговый автомат с кока-колой и второй с леденцами, и дальше по тускло освещенному коридору, пока наконец не оказались перед дверью с табличкой «ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».

У Сэма имелся ключ от этой двери. Войдя внутрь, он нащупал выключатель, и Карло увидел, что они оказались в складском помещении, где на полках, в коробках и без них, размещались следы старых преступлений и забытых предательств. На темных полках пылилось и несколько штук оружия, в основном дробовики, которые должны были скоро прийти в полную негодность от пыли и ржавчины. На каждой полке был обозначен год, и, как выяснилось, Сэм точно знал, что ему нужно.

Они прошли в глубь помещения, туда, где на стеллаже красовалось число «1940». Сэм указал на стоявшую на одной из верхних полок коробку с надписью «СВЭГГЕР, БОББИ ЛИ». Карло пришлось подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до нее, но коробка оказалась неожиданно легкой — в ней хранилось всего лишь несколько конвертов из плотной коричневатой бумаги и кучка документов без всякой папки.

Карло сразу же увидел, что документы были простыми фотокопиями тех бумаг, которые он уже читал. Но его провожатый взял один из конвертов, открыл его, взглянул на содержимое и передал конверт своему молодому спутнику.

— Взгляните-ка на это, — сказал он, — и узнайте кое-что новенькое.

И Карло увидел настоящий ужас.

31

— Их двое, — сообщил Винс Морелла, управляющий «Южного».

— Да, понятно.

— Я пошлю несколько мальчиков?

— Нет. Ни в коем случае. Пошлите им бутылку шампанского. Очень хорошего. Самого лучшего, какое у вас есть.

Они находились в гриль-баре «Южного», под расположенными этажом выше казино и малоприметной букмекерской конторой, где принимали ставки только на результаты скачек. В программе шоу на эту неделю значились Эббот и Костелло.

— Оуни, вы серьезно?

— Абсолютно.

— Хорошо, сэр.

Винс подозвал бармена и прошептал ему на ухо распоряжение. Вскоре после этого в баре, где стояли, попивая содовую, двое мужчин, появился официант с ведерком, набитым льдом, из которого торчало обмотанное серебристой фольгой горлышко темно-зеленой бутылки.

— Друзья, — произнес он, — вам сегодня повезло.

— Мы уже заказали себе напитки, — сказал старший из двоих посетителей.

— Вы не заказали никаких алкогольных напитков. Ну а наш хозяин хочет, чтобы всем было хорошо, и прислал вам ют это, за счет заведения. Угощайтесь.

Он проделал несколько ловких движений, и бутылка с громким хлопком открылась, оставив пробку в белом льняном полотенце. Официант налил пузырящуюся жидкость в два сразу запотевших бокала.

— До дна! — шутливо распорядился он.

Младший из двоих потребителей газировки, мужчина с напряженным сердитым взглядом, взял бокал и вылил его содержимое в ведерко.

— Я пью то, что хочу, — заявил он.

Это был ковбой со своим старшим партнером. Оуни теперь точно узнал обоих, хотя с того дня, когда ковбой на вокзале поломал ребра Бену Сигелу, прошло уже немало времени. От этой пары, торчавшей в баре, так и разило вызовом, особенно от ковбоя, мужчины крепкого сложения, с очень прямой осанкой, тугой бычьей шеей, темными, коротко подстриженными, торчащими щеткой волосами. Его, пожалуй, можно было назвать воплощением тьмы: темные глаза, темные черты лица — одним словом, внешность киношного убийцы.

Места вокруг них оставались свободными. Хотя в помещении было людно — изящные мужчины в смокингах обедали в обществе своих расфуфыренных жен и любовниц, — в этой части бара было тихо и атмосфера казалась ощутимо напряженной. Официант сглотнул, жалко улыбнулся и сказал:

— Я не думаю, что мистеру Мэддоксу это понравится.

— Мне наплевать, — заявил ковбой, — что там нравится или не нравится мистеру Мэддоксу.

Официант поспешно удалился и рассказал все Винсу, который в свою очередь сообщил Оуни.

— Ну они же сами напрашиваются, — сказал Флем Грамли. — Мы должны дать им то, что они просят.

— Да, да, давайте откроем стрельбу в самом красивом и дорогом месте между Сент-Луисом и Новым Орлеаном. И раз уж мы все здесь, заодно поднимемся наверх и перебьем все новехонькие «Блэк черриз», которые я там поставил, чтобы они непрерывно звякали и давали свои тридцать четыре процента прибыли, на которые вы покупаете себе и всем своим родным и близким новую одежду, пищу, автомобили и лекарства для ваших детей. Очень умно!

Оуни метнул во Флема пронизывающий взгляд, и предводитель Грамли замер в растерянности.

— Им что-то нужно, иначе они не пришли бы сюда так демонстративно, согласны, старина? Давайте посмотрим, чего же они хотят.

Он вставил сигарету «Нат Шерман» в ониксовый мундштук, прикурил от серебряной зажигалки «данхилл» и поднялся.

— Вы, парни, оставайтесь здесь. Толпа мне не нужна.

— Хорошо, сэр, — ответил Флем, высказывавшийся от имени всей фаланги Грамли, которая окружала Оуни с первых же минут после перестрелки в «Мэри-Джейн».

Оуни направился к нахальной парочке.

— Знаете, друзья, — сказал он, присев на барную табуретку и не без изящества расположившись так, чтобы видеть вход, — вам не кажется, что это немного чересчур даже для вас? Мои парни могли бы раскатать вас в тесто для лапши секунд так за семь. Не согласны?

Некоторое время оба его противника молчали, а потом заговорил ковбой:

— Попробуйте что-нибудь новенькое, и назавтра будут хоронить еще десяток Грамли. И вас, кстати, тоже, дружище. И вам уже будет все равно, закончим мы свое дело или нет.

Произнося эту фразу, он как бы невзначай повернулся лицом к Оуни; его пиджак распахнулся, обнаружив наплечную кобуру, из которой торчала рукоять пистолета сорок пятого калибра. Толщина поясного ремня позволяла предположить, что на нем висел еще один такой же.

Оуни смерил его взглядом. В парне было кое-что от Бешеного Пса: блестящие глаза и полное отсутствие страха, сожаления, сомнения или колебаний. Но он имел команду в подчинении. У него были люди, исполнявшие его приказания.

— Кто вы такие? Все еще играете в тайное общество? Мы ведь все равно скоро все узнаем. Вам не удастся долго оставаться анонимными. Кто-нибудь обязательно проболтается. Так всегда бывает.

— К тому времени с вами будет покончено. Вы сможете прочитать наши имена в тех газетах, в которые в Такерской тюрьме будут заворачивать рыбу.

— Я не попаду в Такер. Ни в Такер, ни в Синг-Синг, ни куда-нибудь еще. Как по-вашему, старина, для чего нужны адвокаты? Они смогут вытащить хорошего парня из какой угодно передряги. А теперь, что вам на самом деле нужно? Изучаете это место для вашего очередного налета? Что ж, приходите, постреляйте и убейте врача, или судью, или политикана. Беккер не получит от этого ровно ничего хорошего.

— Послушайте, Мэддокс, — впервые заговорил старик. — Мы пришли, чтобы поговорить напрямик. Вы не сможете ни напугать нас, ни обмануть, ни остановить. Мы собираемся продолжить наступление против вас. Чем больше вы будете сопротивляться, тем больше народу погибнет. Почему бы вам не воспользоваться случаем и не выйти из игры вовремя? У вас есть ваши миллионы. Уезжайте в Мексику, или Швейцарию, или, на худой конец, Неваду, или еще куда-нибудь.

— Хорошо сказано, старина. Вы ведь немного философ, не так ли? Но понимаете ли, ваш анализ неверен: речь здесь вовсе не о деньгах. И все мы это хорошо знаем. Речь идет немного о другом. О том, кто здесь босс.

— Нам до этого нет никакого дела, — сказал ковбой. — Мы хотим лишь выгнать вас из города или разделаться с вами. Других вариантов просто не может быть.

— Есть и третий: вы умрете.

— Это маловероятно, — возразил Эрл. — Даже если вы сумеете найти несколько по-настоящему плохих парней.

— И четвертый, — продолжал Оуни. — Для нашего престарелого друга пригодился бы солидный банковский счет к отставке. Приличная заначка. С удачными инвестициями он мог бы вести замечательную жизнь. Что касается вас, ковбой, то у меня есть для вас хорошая работа. Я получил подробные отчеты. Вы отличный стрелок. Мне сказали, что не хуже Джонни Испанца, а возможно, даже лучше. Так что переходите работать на меня.

— Готов держать пари, что вы всерьез считаете это возможным, — сказал ковбой. — А теперь смотрите, как обстоит дело. Вы бык. Вам нравится бодать рогами и отшвыривать с дороги тех, кто попадается вам под ноги. А мне это совершенно не нравится. Если честно, то от этого у меня закипает кровь.

Оуни столкнулся с удивительным и по-настоящему редким явлением. Перед ним находился человек, который казался ему в буквальном смысле бесстрашным. Собственная смерть не имела для него никакого значения. Такой опытный человек, как Оуни, мог без труда разглядеть этот органически присущий ему нигилизм в черноте, излучаемой его глазами. Ковбой обладал тем презрением к жизни, которое было у Винсента Бешеного Пса, и готовностью рисковать своей собственной жизнью в любое время, за любую ставку, в любой схватке на любой улице или переулке. Мемфис Добряк был прав: он не боялся смерти. И это делало его действительно очень опасным.

— Вы серьезно считаете, что можете напугать меня? — спросил Оуни. — Я сражался на улицах с пушками и ножами. Я выбился среди других банд в самом жестоком городе на земле. Когда ведешь войну с совершенно сумасшедшим ирландским парнем по прозвищу Бешеный Пес, который жаждет твоей крови, и ты остаешься в живых, а он умирает, то, позвольте уж мне так заявить, можно смело сказать, что ты кое-чего добился. И ведь Бешеный Пес был только одним из многих.

— Треп недорого стоит. Мы говорим свинцом.

— Теперь выслушайте меня, ковбой... О, привет, судья Легранд. — Оуни помахал бокалом с шампанским проходившему мимо политикану и одарил обаятельнейшей улыбкой и судью, и мэра О'Донована, который шел рядом с ним. — И выслушайте внимательно. На следующий день после очередного вашего налета начнут рваться бомбы. В негритянском городе. Погибнет двадцать, а может быть, тридцать негров. Все будут думать, что это устроено какими-нибудь ночными всадниками или же ребятами в капюшонах. Будет проведено расследование, результат которого, я думаю, можно благополучно предсказать заранее: результата просто не будет. Но вы, мой друг, и я, мы с вами будем знать: это вы убили тех негров. И будете убивать все больше и больше. Так что, боюсь, это вам придется покинуть город. Или улицы здесь сделаются красными от негритянской крови, а вы будете думать об этом всю оставшуюся жизнь, старина. Угощайтесь шампанским. Всего хорошего.

Он поднялся и ушел не спеша.

32

— Зачем вы показываете мне это? — спросил доктор; его лицо исказила гримаса, словно от настоящей физической боли.

— Знаете, сэр, — объяснил Карло, — я пошел в библиотеку и принялся изучать медицинские журналы. Я потратил на это три дня. Хоть убейте, но многое из того, что там напечатано, я не смог даже понять. Ну а вы написали изданную в тридцать седьмом году работу под названием «Некоторые типичные случаи эксцессивной дисциплины in situ domestico»[43]. Я прочитал ее. Вы, похоже, говорили как раз о подобных вещах.

— Да, именно о таких, — подтвердил доктор.

Он возглавлял отделение педиатрии в университете штата Оклахома, в городе Норман. Именно в его кабинете Карло сейчас и находился. Медик — его звали Дэвид Сандерс, он был человеком хорошо за сорок, с заметной лысиной, в очках с тонюсенькой оправой, — в упор посмотрел на Карло.

— Та работа не принесла мне ничего хорошего. Напротив, после нее буквально все начали надо мной смеяться. Любой человек имеет право бить своих детей, говорили мне. Пожалеть розгу — значит испортить ребенка. Утверждать, что ребенок имеет право не быть избиваемым, это невозможный радикализм. Я даже получил несколько писем, в которых меня обвиняли в принадлежности к коммунистам.

— Очень прискорбно это слышать.

— Так что я забросил это дело. Исследование было невероятно тяжелым, угнетающим, и никто не захотел выслушать мои выводы. Поэтому я оставил тему.

— Я вижу, что вас наградили Серебряной Звездой, — сказал Карло. — Вон она, на стене. Значит, вы не можете быть трусом.

Медаль висела рядом с дипломами и другими знаками профессионального отличия, фотографиями пухлых улыбающихся младенцев и полками с множеством книг.

— Это было на войне. Там все по-другому.

— И все же если кто-нибудь и может мне помочь, то это вы.

— Вы многого хотите, офицер Хендерсон.

Сандерс глубоко вздохнул и всмотрелся в фотографии.

Их было восемь. Голый юноша на мраморном секционном столе в морге, сфотографированный с различных точек. След от веревки выделялся мертвенно-белой полосой; шея была вытянута и странно, неправильно изогнута, неопровержимо свидетельствуя, что произошла смерть от удушья в результате повешения. Но это было только частью всего.

— Ушибы, — напомнил Карло.

— Да. Этого парнишку избивали, избивали многократно, тяжелым ремнем или поясом. У него тканевые шрамы второй степени по всей спине, ягодицам и верхней части бедер. Его избивали без всякого смысла и причины. Почти ежедневно, уж наверняка еженедельно, и никого это не тревожило, никто не вмешивался.

— Но его, вероятно, еще и пытали. Эти пятна на груди — по-моему, они больше всего похожи на ожоги от сигареты.

— О, я думаю, его мучитель вполне удовлетворялся избиениями. Ожоги сигаретами он, скорее всего, причинил себе сам. Когда я изучал эти вопросы, мне много раз приходилось встречаться с подобными вещами.

— Я что-то не въезжаю. С какой стати ему творить такое над собой? Зачем ему могла понадобиться дополнительная боль?

— Жертва приходит к убеждению, что так или иначе, но во всем виноват он сам. Вся проблема в нем самом. Он ни на что не годится. Он слишком слаб, глуп, жалок. Если бы только он ушел, все пришло бы в порядок. И вот он считает себя виновным и приговаривает себя к дополнительным пыткам. Он изобретает малозаметные, но жестокие, едва переносимые ритуалы для того, чтобы наказывать самого себя. Он обвиняет в преступлении себя, а не того человека, который истязает его. Это неплохо предсказуемая патология. Суля по удлинению шеи, он в конце концов покончил со всем этим?

— Да, сэр, — подтвердил Карло. — Это случилось еще в сороковом году.

Доктор перевернул одну из фотографий. На обороте стоял большой штамп: «4 октября 1940, Управление прокурора округа Полк».

— Что ж, по крайней мере, он перестал страдать от боли.

— И что, большинство из них кончают с собой?

— В этом нет ничего необыкновенного, если судить по моим предварительным данным. Вы хотите знать, что происходит с остальными? Что ж, идите в любую тюрьму, задайте правильные вопросы, и вы все узнаете. Ребенок растет с почти непрерывным ощущением сильной боли, и в известном возрасте он приходит к убеждению, что боль — нормальное состояние мира. Он чувствует, что тоже имеет право причинять ее. Анализируя результаты моего небольшого исследования, я сделал пугающий вывод: самых жестоких наших преступников нещадно избивали, когда они были детьми. Они просто применили уроки, полученные в детстве, к остальному миру.

— Кто мог так поступать с мальчиком?

— О, обычно это дело рук отца. Я представляю себе отца, который втайне ненавидит себя, у которого почти наверняка имеются проблемы с алкоголем, который, весьма возможно, связан по работе с применением насилия и которого почти наверняка жестоко избивали самого. Он считает себя вправе вымещать на родном сыне свой гнев на мир, так жестоко разочаровавший его. Но на самом деле он вымещает гнев на самого себя, гнев из-за осознания того, что он не тот мужчина, каким его считает мир, и испытывает большие трудности с поддержанием видимости. Я ничего не знаю точно. Я только знаю, что он был бы жалок, если бы не был настолько опасен.

— А если он был полицейским?

— И снова я могу только высказать свои предположения. Но он почти наверняка был человеком, привыкшим применять силу. Он должен был верить в силу. Его работа заключалась в применении силы.

— Этот использовал ее направо и налево. И не только по отношению к своим сыновьям. Жители его города считают его самым натуральным героем, образцом для подражания.

— Опять же ничего удивительного. Почти банально. Кто знает, почему так случается? Здесь мы сталкиваемся с различием между персонификацией в публичной и частной жизни. Мы полагаем, что происходящее дома, так сказать за стенами крепости, никого постороннего не касается.

— Предположим, что у этого парнишки был старший брат. Он тоже подвергался истязаниям?

— Я не знаю. Но не думаю, что подобный образ поведения может возникнуть внезапно, ни с того ни с сего. Это древняя, почти повсеместно распространенная ситуация. Мое предположение: он тоже подвергался избиениям.

— Тот мальчик, старший брат умершего. Он покинул дом, когда ему было шестнадцать, вступил в морскую пехоту и никогда больше не возвращался домой. Что он мог чувствовать?

— Мистер Хендерсон, я не психолог и не психиатр. И у меня нет рентгеновского зрения, которое позволяло бы видеть человека насквозь. Все, что я вам говорю, это лишь достаточно вольные предположения.

— Да, сэр, конечно. Но никто не разбирается в этих делах лучше вас.

— Что ж, я думаю, что этот старший брат должен испытывать печаль, гнев и глубокое чувство вины за то, что выжил. Можно также ожидать, что у него будут определенные, скорее всего не очень глубокие, нарушения в эмоциональной сфере. С большой долей вероятности можно предположить, что у него сложилось нездоровое представление о вселенной: он будет все время ожидать, что мир в любой момент может разрушиться и какая-то непреодолимая злая сила ворвется и нанесет ему жестокий удар. С таким чувством трудно жить. Ему грозит серьезная опасность превратиться в чудовище.

— А может он стать героем? Безумным героем, который наслаждается риском?

— Знаете, об этом я не думал. Но могу представить себе, что война превратилась бы в идеальный ковчег для его гнева. Он получил бы в этих условиях полную свободу. И во время участия в боях его не так часто посещали бы призраки прошлого. Поэтому в тех ситуациях, где другим было бы страшно, он, настолько погруженный ранее в свои переживания, мог бы чувствовать себя очень хорошо, потому что его воспоминания оказались на этот раз эффективно заблокированными. Он был на войне?

— Он получил медаль Почета за бои на Иводзиме.

— Очень внушительно. А что случилось с отцом?

— Он был офицером правоохранительных органов, и его убили. Я предполагаю, что он чересчур пристрастился бить людей по головам и ударил какого-то парня, у которого оказалось оружие.

— Иногда бывает, что правосудие обретает именно такой вид.

— Никогда не думал, что скажу такое о мертвом полицейском, но — да, иногда правосудие бывает и таким.

— Это там.

— Откуда ты знаешь?

— Я пошел туда и увидел.

— Откуда ты знаешь?!

— Если посмотреть снаружи, то будет видно, что в задней стене там четыре окна. А вот если зайти внутрь, туда, где стоят автоматы и прочие игорные штучки, то увидишь только три окна. Там в тылу своего рода мертвая зона. Это должно быть там.

— Ты уверен?

Френчи, вернувшийся накануне, сидел за столом перед Эрлом и Ди-Эй, которые только что прибыли из Хот-Спрингса. Солнечный день недавно перевалил за полдень; снаружи лежал Техас и ничего, кроме Техаса. Жара стояла сильнее, чем в адском пекле, воздух был суше, чем в пустыне, и все деревянные конструкции, казалось, должны были вот-вот растрескаться. Завывающий ветер поднимал тучи желтой пыли и гонял их взад-вперед. Трое мужчин обливались потом, но не снимали пиджаков и галстуков, они сидели в зале, предназначенном для общих собраний, и обсуждали важные вещи.

— Да, вот именно. Плюс к тому, если выйти и проследить за телефонными проводами, то будет видно, что там, в переулке, необыкновенно много столбов. Где хватило бы только одного столба, стоят два, для всех линий. Я знаю. Я проверял. Это там, в клубе «Огайо». И в этом есть смысл. Там центр города, он может добраться туда пешком, он может следить за работой там. Оттуда близко ко всему, а в этом месте всегда полно народу, и никому даже и в голову не придет, что там можно спрятать телефонный узел. Мы никогда не нашли бы его.

— Но ты же его нашел, — сказал Эрл.

— Ну да, я нашел. Но ведь я же гений. У меня очень хитрые мозги. Так все говорят.

Юноша смущенно улыбнулся, как будто был не совсем уверен, что все идет так, как он рассчитывал. Ди-Эй Паркер и Эрл смотрели на него твердыми пристальными взглядами.

— Возможно, он прав, — сказал Ди-Эй. — Мы должны проверить.

— Это находится в клубе «Огайо». Говорю вам, что центральная контора именно там. Не в казино, но на том же самом втором этаже, в задней части здания. Это совершенно очевидно. Я все разведал.

Френчи улыбнулся с видом человека, который точно знает, что улыбка помогает ему выиграть в глазах окружающих.

— Мы съездим туда завтра и проверим все на месте, — сказал Ди-Эй.

— Да, — согласился Эрл.

— Мы могли бы прикрыть эту штуку уже в начале следующей недели, — горячо заявил Френчи. — Стоит только отрезать провода, и Оуни конец. Вы ведь сами так говорили. Это ключ. Что он сможет предпринять? У него же нет другой подключенной точки, и все его букмекерские конторы умрут. Они загнутся за несколько дней. Что ему в таком случае делать? Тратить собственные деньги, чтобы поддерживать остальную деятельность? Или сматываться? Мы все знаем, что он смотается. Оуни уже поглядывает на дверь.

Он превосходно сумел все обобщить.

— Здесь есть одна проблема, — хмуро заметил Эрл.

— Какая же, Эрл? — спросил Ди-Эй. — Похоже, что парень кругом прав. И Оуни не будет взрывать никаких бомб в Ниггертауне, потому что, как только он лишится своего телефонного узла, все его прикормленные судьи и полицейские разбегутся от него, сразу сообразив, что у него не осталось денег, чтобы заплатить им.

— Нет, проблема не в этом. — Эрл в упор уставился на Френчи. — Теперь, может быть, ты хочешь что-нибудь добавить?

— Что вы имеете в виду?

— Ты разнюхал все это самостоятельно? В одиночку?

— Да, сэр.

Эрл снова пронзил юношу убийственным взглядом.

— Ты лжешь мне? Шорт, ты лжешь? Ты понимаешь, что, если лжешь, можешь погубить нас всех?

— Ага, — бесстрашно отозвался Френчи, — я это знаю. Нет, я не лгу.

— Эрл, в чем дело?

— Будь ты проклят, Шорт! — вдруг взревел Эрл.

Френчи подскочил, как ужаленный.

— Эрл, что...

— На втором этаже клуба «Огайо» нет вообще никаких окон! И сзади нет никаких дополнительных телефонных столбов!

— Э-э, ну...

— Эрл, откуда вы знаете?

— Я знаю. Я знаю, черт возьми! Я всегда замечаю такие вещи и, клянусь Богом, знаю, что говорю!

— Э-э-э... ну, в общем, возможно, мм... — заблеял Френчи.

— Шорт, я снова задаю тебе вопрос. Где ты узнал об этом дерьме? Где? Или ты все это выдумал?

— Э-э-э... В общем, если честно...

Впервые в жизни Френчи Шорт не знал наверняка, что сказать. Он имел особый дар — способность импровизировать в критической ситуации, — о котором он знал и который неоднократно спасал его от очень серьезных неприятностей (хотя, увы, несколько раз эта способность его не выручила). Но сейчас он был крайне смущен, поскольку это великое сокровище, его домашняя заготовка, должна была сделать его героем и полностью устранить ту неопределенность, которая возникла после расправы с двумя гангстерами и случайного убийства двух негритянских женщин. Благодаря своему поступку он должен был стать звездой, лучшим из лучших.

— Шорт, лучше расскажи нам все, — подключился Ди-Эй.

— Это было бы только разумно.

— Вообще-то это совершенно неважно.

— Шорт! Черт тебя возьми, ты скажешь или нет?! — прогремел Эрл.

— Ладно, ладно. Только какая тут разница?

— Разница большая. Шорт, — отрезал Ди-Эй.

— Я забрался туда.

— Ты забрался? В клуб «Огайо»?

— Нет. В телефонную компанию.

Френчи перестал упираться и рассказал о ходе своих мыслей, о своей ночной вылазке, о том, как проник в здание, как совершил свое открытие.

— Господи помилуй, — протянул Ди-Эй. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться с нами, если бы тебя повязали копы?

— Я не собирался им попадаться. Ради бога, это же Хот-Спрингс, Арканзас, а не Монетный двор США.

— Дерьмо, — бросил Ди-Эй.

— И какая разница? Я раздобыл это, верно? Без проблем. Без трудностей. И это точные сведения, черт возьми. Это крупный прорыв, который нам был так необходим. Кому нужно об этом знать? Никому. Это не имеет значения. Я никого не ограбил. Я ничего не украл. Я только просмотрел бумаги в нескольких ящиках, вот и все. Черт возьми, эти схемы могли находиться даже в публичном доступе. Кто знает, может, и так?

— Я не знаю, какая тут на самом деле разница, но нам придется сообщить все мистеру Беккеру. Он должен об этом знать.

— Но это хорошая информация. Хорошая, ведь правда, мистер Эрл? Я имею в виду, это полезные боевые разведданные, верно?

— Верно, Шорт.

— Что будет со мной?

— Я не знаю.

— Вы не можете сказать, что получили анонимную информацию?

— Нет. Теперь уже не можем. Беккер хочет иметь больше контроля над всей операцией. Я не могу организовывать налеты самостоятельно. Он надзирает за ними. Я управляю ими под его руководством. Нам придется узнать его мнение, понятно?

— Послушайте, — почти умоляющим тоном произнес Френчи, — теперь, когда мы знаем, где это место, только вопрос времени найти что-нибудь такое, что подтвердит эти данные. Как только мы это найдем, то пойдем к Беккеру и скажем, что это наше первичное доказательство. Как только у нас появится предлог, мы вышибем из-под Оуни главную опору, и тогда мы все становимся героями и счастливо отправляемся по домам. Это же так просто.

— Ты маленький умный ублюдок, — сказал Эрл.

— Я не собираюсь ничего выдумывать или лгать, — заявил Паркер. — Я должен обсудить это с Беккером. Это его затея. Если бы всю эту кашу заварил я, не знаю, как я поступил бы, но ее заварил именно он, он должен отвечать за все, и он подписывает чеки. После той стрельбы, которая была в прошлый раз, все может повернуться как угодно. Мы только что вернулись из поездки в Хот-Спрингс, где искали именно эту информацию. Но, черт возьми, Эрл, мы с вами опять поедем туда сегодня же вечером и поговорим с ним. Шорт, ты останешься здесь. Никому ни слова. Слышишь? Никому! Понял?

— Да, сэр, — уныло отозвался Френчи. — Но уверяю вас, может получиться отличная вещь.

* * *

Френчи провел этот день в Тексаркане. Кинофильм «Б. С. С.» с Аланом Лэддом в главной роли только что вышел на экраны, и он посмотрел его два раза подряд, хотя и зная, что фильм насквозь фальшивый. На войне ничего такого быть не могло. Героиню играла какая-то новая актриса, не сказать чтобы очень красивая, и все поминутно курили. Но Френчи был уверен, что они не обладали тем классом, который имели реальные люди из БСС; его дядя имел этот класс, savoir faire[44], в нем угадывался загадочный полунамек на то, что жизнь может быть очень забавной, если взрастить в себе ироническое отношение к ней и уметь выходить из некоторых ситуаций, не обмочив штаны.

Когда он вернулся в казарму, было уже около шести вечера. К тому времени из отпуска прибыли трое его сослуживцев — Медведь, Эфф и Билли Боб, по каким-то дурацким соображениям переименованный в Боба Билли, — и они вчетвером очень мило посидели, обмениваясь историями о своих развлечениях. Эти трое отправились в Новый Орлеан и действительно прекрасно провели там время. Когда же очередь дошла до Френчи, он напустил на себя загадочность и сказал только, что тоже провел время чертовски хорошо.

А вскоре подъехал автомобиль, из которого вышли Эрл и мистер Ди-Эй. Они приветствовали прибывших, некоторое время поболтали с ними ни о чем и в конце концов отпустили. Эрл кивнул Френчи, и тот отправился вслед за старшими в кабинет Паркера.

Там все уселись. За окнами заметно стемнело, и старик включил лампу, заполнившую небольшую унылую комнатушку желтым светом. Снаружи негромко стонал поутихший к ночи техасский ветер.

После долгого молчания старик поднял голову.

— Вот, я привез это для тебя, — сказал он.

«Это» оказалось письмом на официальном бланке управления прокурора округа Гарленд.

— Мистеру Эрлу пришлось сражаться как льву, чтобы получить его. Он доказывал ему и то, и это и пригрозил, что сам уйдет, если Фред Беккер не выдаст такое письмо.

— Письмо? — переспросил Френчи.

— Рекомендательное письмо. Ты его заслужил, — объяснил старик.

Френчи вскинул взгляд на Эрла, который молча сидел рядом; его глаза были подернуты темной дымкой.

" Тем, кого это касается:

Уолтер Ф. Шорт состоял на службе в этом управлении в качестве следователя и офицера для особых поручений в период с 28 июля по 12 сентября 1946 г. За это время он выполнял свои обязанности с образцовой храбростью и профессиональным умением. Проявил большую инициативу при выполнении всех поставленных перед ним задач. У. Ф. Шорт имеет отличные задатки для дальнейшей работы в органах правопорядка.

Фред К. Беккер,

государственный прокурор округа Гарленд, Арканзас".

— Это не так уж плохо, — сказал Ди-Эй, — если учесть, что только сегодня он хотел предъявить тебе обвинение и отправить тебя в тюрьму за взлом и незаконное проникновение.

— Я не понимаю.

— Тебя уволили, сынок, — произнес Эрл первые слова за все время беседы.

— Уволили?

— Мистер Беккер сказал, что должен преодолеть возникший в городе страх по поводу того, что мы, дескать, являемся не подчиняющимися никакому контролю бандитами. Что он должен показать людям, что взял управление командой на себя и вышвырнул вон паршивых овец, не дожидаясь, пока они испортят все стадо. Тебя он хотел использовать в качестве паршивой овцы. То есть устроить тебе показательную порку. Эрл заставил его понять, что это никудышная идея.

Френчи молча смотрел куда-то вдаль.

— Я же нашел центральную контору, — сказал он наконец. — Разве это ничего не значит?

— Это значит, что ты не сядешь в тюрьму, а уедешь отсюда с хорошим письмом. Это будет означать, что ты получишь работу везде, где захочешь. Тем временем мы с Эрлом должны найти какой-нибудь способ обосновать рейд. Мы должны сделать так, чтобы это походило на законное действие. Такой приказ дал мистер Беккер.

— Это несправедливо, — сказал Френчи.

— Совершенно верно.

— Это же всего лишь политика, — сказал Френчи.

— Именно так.

— Вы не можете позволить ему так поступить со мной.

— Я никак не могу помешать ему, — ответил старик. — Я не могу помешать ему сделать что бы то ни было. Он говорит, что сверху на него давит губернатор, а в округе есть люди, которые давят снизу.

Френчи повернулся к Эрлу.

— Вы поддержали это?

Эрл смотрел ему прямо в глаза.

— Иногда случается так, что человек оказывается в подчинении у плохого офицера. Считается, что такого не должно быть, но от таких вещей все равно никуда не денешься. Так что надо жить дальше, пока у тебя не появится возможность делать то, что ты считаешь верным. Нужно держать отряд сплоченным, нужно разбираться со всяким дерьмом, нужно продолжать патрулирование. Нужно быть готовым нести потери. Ты — потеря, Шорт.

— Господи, — проронил Френчи. — Все эти парни из Захолустье-сити, и Грязь-тауна, и Лягушачьих Прудов, из какой-нибудь Оклахомы — и я единственный, кого решили вышвырнуть вон. Господи, я сражался за вас, парни. Я убивал для вас, парни. Это совершенно неправильно. Я могу, по крайней мере, увидеть Беккера?

— Не лучшая мысль, — ответил Эрл. — Он не любит прямых разговоров. Я бы сказал, не любит иметь дела с живыми людьми лицом к лицу. К тому же он очень не любит, когда на него пытаются надавить, и поэтому вполне может предъявить тебе обвинение во взломе и незаконном проникновении или, если ему приспичит, даже в убийстве тех двух парней из казино. Так что окажи себе самую лучшую услугу, какую возможно. Извлеки из этого урок, убирайся к чертям из города и живи себе дальше. Ты молод и умен. Тебе не грозят никакие неприятности.

— Но я...

— Да, я понимаю. Но главное здесь в том, чтобы ты не пострадал. Возьми это письмо, сынок. Начинай жить заново и не позволяй себе терзаться по этому поводу. Мы с мистером Ди-Эй сожалеем о том, что так случилось. Но это политические игры. Учись: именно так делаются дела в мире.

34

Смерть Папаши Грамли, последовавшая в результате глубокой печали и многочасовой пляски, в значительной степени прекратила существование Грамли как той реальной силы, в какой Оуни был заинтересован. Он знал, что ему все равно придется держать Грамли при себе, чтобы они служили его империи, получали и отправляли его доходы и выплаты, смазывали шестеренки машины, выбивали деньги из нерадивых должников и делали множество других дел, но он знал также, что Грамли без непоколебимого предводительства и решительного сердца Папаши уже не смогут быть, как прежде, реальной боевой силой. Флем останется при нем, как его фактотум[45], но Флему никогда не стать таким человеком, каким был Папаша. Флем ни в коей мере не был тем вождем, какой нужен в военное время.

Поэтому Оуни предпринял наконец шаг, о котором думал все эти недели. Он отправился на свою бензоколонку близ озера Кэтрин и сделал междугородный звонок Сиду в Нью-Йорке. Он переговорил с Сидом и сказал, что ему требуется. Сид провел необходимую работу, потребовавшую немалой беготни, связался с нужными людьми, задействовал надлежащие каналы, и в итоге Оуни получил возможность переговорить с тем человеком, который был ему так нужен. Это был мистер Эй, который и сам говорил из телефона-автомата, чтобы избежать опасности быть подслушанным федеральными агентами.

— Большое спасибо за то, что согласились поговорить со мной, мистер Эй. Мне крайне неловко, что пришлось побеспокоить вас.

— Ничего страшного. Можешь говорить со мной прямо, Оуни. Прежде всего скажи, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, — заявил мистер Эй.

— Эти подонки вламываются в заведения с автоматами и разносят все вдребезги. Они убили одиннадцать моих парней. Бойня, которую учинил в Чикаго этот жирный сицилиец на День святого Валентина[46], и сравниться не может с тем беспределом, который они здесь творят. Здесь Юг, здесь нет никаких законов.

— Оуни, среди мальчиков идут разговоры. Ты же знаешь, что значит, когда мальчики начинают что-то обсуждать.

— И этот шмата[47] Бен Сигел тоже говорит. Я прав? Я знаю, что это он. Я хорошо представляю, как разводят такие чистоделы.

— Оуни, совершенно ни к чему притягивать к твоим проблемам постороннего человека, нашего товарища. Бен находится в Лос-Анджелесе и делает свое дело. Так что Бен здесь ни при чем.

— Да, мистер Эй, — поспешил согласиться Оуни, которого эта отповедь изрядно задела.

— Оуни, ты должен разобраться с этим. Тебе доверили управление милым маленьким местечком, и все были счастливы. Люди ездили туда на каникулы и чувствовали себя прекрасно. Они ставили на лошадок, крутили рулетку, играли с автоматами, посещали девочек, смеялись над Эбботом и Костелло, слушали Дайну Шор, и все было замечательно. А теперь у тебя в городе летят пули и умирают люди. В такой обстановке нельзя ни заниматься бизнесом, ни развлекаться. Нам кажется, что дела идут не совсем так, как надо.

— Я полностью согласен с вами, мистер Эй. Стабильность — это основа роста, который является основой процветания. То, что у меня здесь есть, это всего лишь инвестиция в будущее. Так все и должно было быть, вы же понимаете. Если бы только не эти чокнутые копы.

— Очень хорошо, Оуни. Я вижу, что ты соображаешь не хуже, чем раньше. Теперь о деле. Ты хочешь, чтобы мы прислали к тебе людей? Что ж, я могу организовать нескольких очень хороших ребят из Джерси.

— Нет. Только не мясников[48]. От мясников здесь не будет никакого толку. Они хороши, когда нужно проводить пару парней на болота и всадить им в затылки по пуле тридцать второго калибра. Здесь все не так. Здесь началась самая настоящая долбаная война. К тому же мясники всегда заметны, как чирьи на лбу.

— Так кто же тебе нужен?

— Мне нужны солдаты. Я имею в виду самых настоящих твердожопых солдат, побывавших в настоящих переделках, способных разделаться с этими гребаными копами, которые, похоже, не боятся вообще ничего. Прямо как кучи дерьма: валяются себе и воняют, когда вокруг летает свинец. Таких вот парней на меня натравили.

— Можно подумать, что тебе нужна морская пехота.

— Нет. Мне нужны штурмовики. Я хочу получить лучшую команду штурмовиков. Именно такие мальчики могли бы сделать то, что мне нужно. Они способны спланировать, выждать, устроить засаду и вышибить гадам мозги. Они знают, что такое дисциплина, что такое терпеливо ждать всю ночь. Ладно, мистер Эй, вы же сами знаете, кого я хочу. Я хочу получить Джонни Испанца и его команду. Они уже работали на меня. Они работали на меня в сороковом.

— Оуни, Джонни ушел на покой.

— Джонни должен мне. Тогда, в сороковом, он провернул чертову уйму дел. Самый большой скачок в его карьере. А ведь это я обеспечил его работой.

— Тогда почему бы тебе самому не позвонить ему? Я могу найти телефон.

— Мистер Эй, если предложение пойдет от вас, будет гораздо лучше. Он ирландец, а я, как вы знаете, приехал из Англии. У ирландцев предубеждение против англичан.

— Только потому, что вы пытались уморить их голодом до смерти.

— Мистер Эй, я сам никого не морил голодом. Однако у меня с ирландцами постоянно возникают проблемы. Этот проклятый Винсент Бешеный Пес только и мечтал, как бы оторвать мне яйца. Видит Бог, я был очень рад, когда он наконец-то шлепнулся задницей в дерьмо.

— Ладно, Оуни. Я могу позвонить. Могу оказать тебе такую любезность. Но ты ведь знаешь, что Джонни и его люди не работают задешево. Джонни первоклассный мастер и заслуживает оплаты по первому классу.

Оплата, конечно, тоже представляла определенную проблему для Оуни. Джонни и его команда, состоявшая из Джека Белла по кличке Динь-Дон, Реда Брауна, Винса де Пальмо (Шляпы) и Германа Крейцера, брала себе 60 процентов, оставляя местному смотрящему лишь 40. Это было беспрецедентно: во всех других подобных сделках вооруженные грабители, работающие по контракту, получали только 50 процентов. Но они были лучшими, несмотря даже на то, что к настоящему времени немного постарели. Итак, если бы Джонни приехал сюда немного поработать и удалось бы договориться без аванса, все равно потребовалась бы оплата наличными и многословные изъяснения в признательности.

— Это должен быть Джонни, — сказал Оуни.

— Заметано. Он будет у тебя еще до конца недели.

— Но вам стоит поспешить, мистер Эй. Этим парням осталось сделать один шаг, чтобы все здесь окончательно испортить.

— Оуни, Оуни, Оуни... Джонни позаботится обо всем. Ты можешь доверять Джонни. Мы присмотрим за тобой, Оуни. Друзьям нужно верить.

35

Джуниор Тернер, шериф округа Монтгомери, посмотрел на Карло Хендерсона с гримасой, выражавшей ничем не прикрытое, даже демонстративное презрение. Джуниор был очень крупным мужчиной лет тридцати пяти с лицом, больше всего похожим на тушу старого опоссума, подвешенного на гвозде в каком-нибудь сарае. Его пузо нахально нависало над поясным ремнем, а обтягивавшая его сорочка хаки была испещрена какими-то неприятными пятнами. Он носил огромный «смит-вессон хэви дьюти» калибра 0,38/44, подвешенный на изящной портупее — единственной у него изящной вещи. Потом он отвернулся и выплюнул здоровенный сгусток табачной жвачки. Плевок вылетел у него изо рта с отвратительным хлюпающим звуком, пролетел по крутой параболе — желтоватый трассирующий снаряд, блестящий от слизи, состоящий из крошек табака и густой слюны, — и в конце своего пути с медным лязгом попал точно в середину плевательницы, заставив сосуд покачнуться на тонкой ножке.

— У нас тут маленький городок, мой друг. Мы не очень-то любим чужаков, сующих свои носы в наши дела.

Маунт-Ида, спрятавшийся за стеной густого зеленого соснового леса поселок на обочине дороги, состоявший из бара, магазина, где продавалось все на свете, бензоколонки «Тексако» и конторы шерифа, находился в малонаселенных предгорьях хребта Уошито, на полпути между Блу-Ай и космополитическим средоточием удовольствий — Хот-Спрингсом. Эти конечные пункты были связаны между собой непрезентабельной дорогой, которая, хотя гордо именовалась шоссе № 270, была главным образом грунтовой, лишь кое-где имела гравиевое покрытие и на всем своем протяжении извивалась по высоким густым лесам.

— Сэр, я выполняю официальное задание, — сказал Карло.

— Это ты так говоришь. Даже в Гарленде официальные задания дают по делу. Так какого же черта такой хороший бойскаут рыскает тут и вынюхивает что-то по поводу преступления, случившегося в нашем округе четыре года назад? Дело было заведено и закрыто. Если вы читаете газеты, то должны знать о нем все с начала до конца.

— Я только прослеживаю один нераспутанный конец.

— Ну и чей же конец тут не распутан, сынок? — спросил Джуниор, искоса взглянув на двух своих помощников, которые не замедлили расхохотаться над грубой шуткой шерифа.

— Я не имею права сказать это, сэр, — ответил Карло, ощущая, как в помещении сгущается атмосфера враждебности.

— Ну а я, сынок, не имею права открывать свои архивы любому проходимцу, который проезжает по нашей дороге, — ответил шериф. — Так что, мо-быть, вам лучше будет по ней и отправиться?

— Сэр, я...

Но он уже понимал, что разговоры бесполезны. За что бы этот человек ни имел зуб на округ Гарленд и его представителей, зуб этот был огромным и острым. Карло понял, что здесь ему не повезло, поднялся и...

— Так что передайте Грамли, если они хотят попытать счастья с Монтгомери, то могут катиться прямо к черту в ад, — добавил шериф.

— Простите?

— Скажите клану Грамли, что Джуниор Тернер из Монтгомери велел им, всем сразу, идти в ад к дьяволу и сосать молоко у его черного козла. Я говорю...

— Вы думаете, что я работаю на Грамли? Что я из Грамли?

— Да он на вид самый натуральный Грамли, — вмешался один из помощников шерифа, которого вроде бы звали Эл-Ти. — Узкоглазый, на голове не волосы, а желтая солома, скошенная чуть не подчистую. Синие глаза и длинная челюсть; тощий ловкий мальчишка этой породы.

— Мне кажется, я даже чую от него эту поганую вонь Грамли, — брезгливо бросил другой помощник. — Хотя, насколько я помню, Грамли обычно путешествуют в компании из нескольких рыл.

— Непривычно видеть Грамли в одиночестве, — поддержал шериф Тернер.

— Я убил Грамли, — сказал Карло.

— Вы — что?

— Вообще-то даже пару. Было трудно точно разглядеть. Бой в доме, все в дыму. Это было в «Мэри-Джейн». Я читал, что теперь об этом деле говорят как о самой большой перестрелке в истории Арканзаса. Я много стрелял и знаю, что попал, самое меньшее, в двоих, и видел, как эти парни падали.

— Вы убили Грамли?

— Я знаю, что вы слышали об этом рейде. Это была наша работа. Я там был. С этим связано и мое дело. Грамли. Разделаться с ними навсегда. Загнать их обратно в горы, чтобы они там трахались с двоюродными и родными сестрами и больше не тревожили хороших людей.

— Эл-Ти, ты слышал? Он убил Грамли, — сказал шериф.

— Он, наверно, из тех ребят, которые работают на этого нового парня, молодого Беккера, — отозвался помощник.

— А я подумал, что он от той компании — Оуни, мэра О'Донована, судьи Легранда и парней, которые заправляют азартными играми, — как все Грамли в наше время. Это не так?

— Мне самому эти игроки с автоматами чуть задницу не подпалили, — сказал Карло. — Как раз Грамли. И еще, по-моему, Пек и Додж.

— Кузены Грамли, — пояснил Эл-Ти. — Тоже преступник на преступнике, как и сами Грамли. Если не хуже.

— Проклятье! Черт возьми! Черт возьми в ад со всеми потрохами! Он нормальный! Он чертовски нормальный, — провозгласил шериф, выпустив в плевательницу еще один снаряд из слюны, который снова попал точно в яблочко и огласил помещение медным звуком.

— Брат шерифа был государственным агентом по борьбе со спиртным, — по собственной инициативе объяснил Эл-Ти. — Стало быть, мой дядя Ролло. В тридцать седьмом какие-то парни подожгли его автомобиль. А он как раз там сидел. Сгорел, как ростбиф, упавший в топку.

— Ни один человек не заслуживает такой смерти, какая постигла моего брата, — сказал шериф. — С тех пор началась война между кланами Тернеров и Грамли. Поэтому-то в округе Монтгомери нет ни одного Грамли.

— Я думаю, Джуниор, что он нормальный.

— Клянусь Богом, он нормальный. Он больше чем нормальный. Он чертовски отличный парень, вот он кто! Сынок, так что вам надо?

Карло хотел восстановить картину событий? Хозяева обеспечили ему это. Протоколы, фотографии, вещественные доказательства. Стоило ему о чем-то вспомнить, как ему все предоставлялось. Он хотел осмотреть место преступления? Пошли на место.

Через несколько часов совместной с хозяевами работы Карло изучил все, что следовало изучить, а этого, как заранее предупредил Джуниор, было не так уж много. На фотографиях, сделанных на месте преступления, Чарльз Суэггер лежал лицом на рулевом колесе автомобиля, одна рука свесилась, расслабленные пальцы указывают вниз. На полу «форда» модели "Т" растеклась лужа уже успевшей свернуться крови. Рядом в пыли валялся его старый шестизарядный револьвер «кольт» армейской модели 1904 года, в барабане не хватало одного патрона. По следам в пыли не было видно, чтобы здесь случилась какая-нибудь драка. Черный ход склада позади винного магазина Феррелла Тернера был открыт, но оттуда ничего не пропало. Действительно, было очень мало материалов для выводов, но в заключении, составленном детективом Маунт-Иды, неким Джеймсом Филдсом, все же делались некоторые обобщения:

«Видимо, покойный что-то увидел или услышал, когда поздним вечером проезжал через город. Он въехал о двор магазина, направил луч фонаря на дверь и увидел какое-то движение. Он вышел, вынул оружие, окликнул находящихся внутри и пошел вперед. В это время в него выстрелили. Он, скорее всего, выстрелил в ответ (вероятно, в воздух или в землю, поскольку никаких следов попадания его пули не было найдено), затем вернулся в автомобиль, намереваясь, вероятно, поехать в больницу или к врачу, но потерял сознание. Извлеченная пуля оказалась тридцать второго калибра, попала в сердце. Розыск и тщательный поиск улик и вещественных доказательств ничего не дали. Дело остается открытым, хотя до возвращения офицера с военной службы будет приостановлено».

Под заключением стояла дата: 20 января 1943 года. На следующий день Джимми Филдс уехал на войну, откуда так и не вернулся.

— Феррелл нашел его на следующее утро, — добавил Эл-Ти. — Он так и лежал, как на фотографии.

— И никто не слышал выстрелов?

— Нет, сэр. Но это ничего не значит. Здесь, в глубине леса, звуки ведут себя очень странно. Феррелл спал примерно в трехстах футах оттуда, в своем главном магазине, но он пьющий человек. Он вполне мог проспать все на свете. Джимми хорошо поработал. Он трудился над этим делом изо всех сил. Если бы там можно было что-нибудь найти, он нашел бы.

Они пошли на место преступления, которое, как оказалось, находилось всего в нескольких сотнях футов от конторы шерифа. Там, стоя в пыли позади винного магазина, Карло увидел, что склад представляет из себя сколоченный на скорую руку сарай, запертый на один-единственный висячий замок, который любой не слишком слабосильный мужчина без труда мог бы вырвать с корнем.

— И что он там хранит?

— Пиво, главным образом. Здесь прохладно, и каждый день ему привозят на грузовике лед. Это единственное место у нас, где можно купить холодное пиво.

— Я надеюсь, мне можно будет поговорить с Ферреллом?

— Конечно, только Феррелл ничего не видел. Но я понимаю, что вы хотите проработать все до конца. Раз так, то пойдемте, поговорим с Ферреллом.

Разговор оказался коротким: Феррелл действительно ничего не знал. Он вышел рано утром открыть дверь, чтобы принять лед и молоко, которые вот-вот должны были доставить на грузовике, и с изумлением обнаружил старый «форд» Чарльза Суэггера, а в нем мертвого старину Чарльза Суэггера. Никаких выстрелов он не слышал.

Карло задавал современные научные вопросы, на которые не мог бы ответить ни один нормальный человек: о пятнах и потеках крови, об отпечатках пальцев, о следах, о том, к какой местности относилась пыль, покрывавшая ботинки Чарльза. Феррелл не имел ни о чем ни малейшего представления. Он лишь вызвал полицию, парни тут же пришли, и Джимми Филдс взялся за дело. Все возможные ответы на эти вопросы умерли вместе с Джимми в стране живых изгородей из винограда.

Карло задал тот же вопрос, какой задавал всем: «Вы все были лично знакомы с Чарльзом?»

«Чарльз был великий человек, — ответили ему. — Мы видели его каждый месяц, когда он катил на свои молитвенные собрания в Каддо-Гэп».

По мере того как день клонился к вечеру, несчастный Карло начинал все лучше и лучше понимать, что потратил время впустую и все, что он узнал, на самом деле было мелочами и никак не отвечало на главный вопрос его миссии, которая, как-никак, была посвящена не Чарльзу Суэггеру, его гневливости, его любви к насилию, его ярости, его смерти, но Эрлу Суэггеру, его тоске, его храбрости, его не всегда понятному поведению, его возможной лжи насчет того, бывал он или не бывал в Хот-Спрингсе прежде. От этого у Карло даже закружилась голова. Он чувствовал себя так, словно забрел без дела в сумасшедший дом и узнал там множество таких вещей, которым лучше всего оставаться забытыми, которые не означают ничего, кроме неясной боли, причиненной много лет назад и не заслуживавшей воспоминания.

Когда уже начало смеркаться, он отправился к шерифу Джуниору Тернеру, чтобы попрощаться с ним и поблагодарить его за помощь. В конце концов, как только первое недоразумение разрешилось, Джуниор сразу пошел ему навстречу. Но оказалось, что у Джуниора были другие намерения. Не хочет ли Хендерсон пойти к нему домой и пообедать вместе со всеми Тернерами? Вообще-то Карло от огорчения лишился аппетита, но не видел никакой возможности вежливо отказаться, а Джуниор и его помощники, похоже, действительно хотели, чтобы он составил им компанию; такое в его жизни случалось не так уж часто. Поэтому, немного помявшись, он кротко сказал «Да» и зашагал вслед за хозяином.

Но что это был за обед! Независимо от того, чем занимался каждый из Тернеров, ели они хорошо. Тушеные белки в черном озере ароматного соуса, похожем на смоляную яму, листовая капуста, пареная репа, студень из свиных обрезков и кукурузной муки, большие куски бекона, сверкающие от жира, целые горы картофеля во всех видах, какие только известны человечеству, большие куски жареной курятины, вымоченной в различных соусах, кукуруза целыми зернами или в виде пудинга, гора густой овсянки, щедро политой маслом, горячие яблоки в тесте, море кофе, горячего, черного и крепкого, кокетливое внимание совсем юных девушек — женского выводка чьих-то кузин, или племянниц, или еще каких-то родственниц (он так и не узнал, кем кому приходились эти девушки) — и, уже после наступления темноты, крепкий пшеничный самогон и долгие разговоры.

Стояла ночь. Вокруг гудели москиты, но мужчины — оказалось, что все Тернеры достаточно словоохотливы, — так и сидели на веранде, раскуривая трубки или мерзкие сигары, импортированные из отдаленного и такого блистательного Сент-Луиса, пребывая в разных степенях усталости и опьянения. В сосновых лесах, покрывавших предгорья Уошито, гремели сверчки и раздавались жалобные предсмертные вопли каких-то маленьких пушистых созданий. Наверху безмолвно плыла по кругу бесчисленная звездная россыпь.

Предмет для разговора сам собой определился вследствие событий дня, и им оказался человек, который одновременно представлялся им и богом, и дьяволом, а именно Чарльз Суэггер, ныне покойный шериф округа Полк, мужчина, который шел по земле твердым шагом, высоко подняв голову, и считал таких, как все они, сором.

— Он был гордым человеком, — меланхолическим тоном человека, погрузившегося в воспоминания, произнес из серой темноты некий неопознанный Тернер, — это было на нем прямо-таки написано. Но вы же знаете, что говорит Библия.

— Да, сэр, — дружно откликнулся из мрака хор мужских голосов.

— Вы знаете, да, вы знаете.

— Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

— Да, да, именно так там и сказано. Вы, молодой человек, слушайте. Люк у нас проповедник, он-то знает Библию.

— В Библии сказано, что гордый идет-идет, да и падет[49].

— И знаете, что я скажу? — неторопливо процедил Джуниор Тернер. — Он не просто падет, он все вокруг обрызгает.

Все рассмеялись, включая Карло, который чувствовал себя невероятно объевшимся и отупевшим.

— Вы часто видели его? — спросил он, изумленный тем, что Чарльз настолько запал им в память, хотя он, как-никак, принадлежал к другому округу да и его контора находилась в сорока милях отсюда к западу по плохой дороге.

— Каждый чертов уик-энд в четыре часа, — отозвался Тернер. — Он ехал в сторону того молельного лагеря баптистов. Он был хорошим баптистом. Баптист с ног до головы, иначе не скажешь. Он приезжал в своем старом «форде-Т» с большой звездой и останавливался перед магазином Феррелла, чтобы выпить холодной кока-колы. Надо было видеть, как он смотрел и как вышагивал.

— Да, вышагивать он был мастер.

— Он стоял там в своем черном костюме и знаете, весь был воплощением неодобрения. Крупный парень. Большие руки, большое лицо, большие кулаки. Здоровый, как хороший кузнец. Носил шерифский значок. Не стал бы сносить никакой ерунды ни от одного человека. Лучше было с палкой пойти на медведя, чем разозлить Чарльза Суэггера.

— Он, наверно, был очень богомольным человеком.

— Ну, сэр, можно сказать и так, — уклончиво ответил Тернер. — Он направлялся в сторону Каддо-Гэпа. Уж наверно, чтобы там молиться до хрипоты. В этом самом Каддо-Гэпе баптисты уже много лет устраивают молитвенный лагерь по выходным.

— Да, так оно и было, ну а старик, куда бы он ни ехал, был настроен здо-орово помолиться.

И все почему-то расхохотались.

Тернеры хохотали в ночи! Так пьяные боги могли бы с опустевшего ныне Олимпа извергать целые бушели ржанья, завывания, хихиканья, фырканья, гогота и других подобных звуков, глядя в приступе запоздалого тщеславия на свое жалкое потомство, на драчливых волосатых непосед, называвших себя человечеством.

— О да, он был богомольным человеком, — с трудом выговорил кто-то.

— Уж поклонялся так поклонялся.

— Передай мне тот кувшин, Кливленд.

— Сейчас-сейчас, Бакстер.

— Я все же не понимаю... — начал было Карло.

Его перебил Джуниор Тернер:

— Он действительно поклонялся. Он поклонялся перед алтарем разврата и азарта! Он причащался священным эликсиром выпивки. Он испытывал доброту и милосердие Бога, бросая добрые старые маленькие кубики с точками. Каким же великим человеком он был!

— Он был для всех нас замечательным примером.

Карло растерялся:

— Я не...

— Не ездил он ни на какие молитвенные собрания в Каддо-Гэп. Не-ет, сэр, он туда и ногой не ступал. Он проезжал здесь, устраивал большое представление на тему того, какой он великий и святой человек, говорил всем и каждому о молениях баптистов и ехал дальше в сторону Каддо-Гэпа по двадцать седьмой дороге. Но, черти бы его взяли, он сразу же сворачивал на одну старую лесовозную дорогу, возвращался на двадцать седьмую около Харрикейн-Гроува и ехал туда, куда направлялся на самом деле. В Хот-Спрингс. На детскую площадку дьявола. Раз в месяц Чарльз забирал сотню-другую долларов из тех, что вышибал из черномазых и белого отребья, которых он бил по головам, говорил своей старухе, что он собирается пообщаться с Иисусом, приезжал сюда, а затем пробирался в Хот-Спрингс, где забавлялся с шлюхами, пил и играл на деньги, как и любой мужчина. О, каким же он был великим и могущественным!

— Боже мой... — пробормотал Карло.

— Он был грешником. Великим грешником. Он болел триппером, он имел десяток постоянных девок в десяти различных притонах. Он никогда не ходил в более-менее чистые места, где можно было бы встретиться с кем-нибудь, кто мог бы его случайно узнать. Нет, он ходил по грязным дырам в Ниггертауне или на Сентрал, за «Арлингтоном». Да уж, он был славным парнем, что ни говори.

— Но откуда вам это известно?

— Спросите Бакстера. Бакстер знает.

— Я больше не грешник, — сообщил Бакстер из темноты, — Господь указал мне путь. Но по молодости я изрядно потешил нечистого. Я знал Суэггера, потому что еще мальчишкой много раз заливая ему бензин, когда он останавливался, чтобы выпить свою кока-колу. Я заметил его сначала один раз, потом второй, а потом встречал его каждый проклятый раз в каждом проклятом месте, куда только ни совался. Там он ходил без всякого значка. Он обеими руками тискал сразу двух девчонок и улыбался, как чертовски счастливый человек. Иногда ему шли карты, иногда нет, но он продолжат приезжать туда. Мне мнится, что он жил лучше всех. Двадцать девять дней в месяц он был богобоязненным человеком, гражданской властью, а на тридцатый день превращался в адского гуляку, совавшего своего старого петуха во все дырки, какие тогда имелись в Хот-Спрингсе. Великий человек, клянусь моей черной задницей!

— Это правда?

— Это самая чистая правда, ей-богу, — сказал Джуниор Тернер. — Все мы знали об этом. В его родном городе не знал никто, ну а мы знали точно. Так что, когда его пришлепнули, мы прикинули и решили, что это случилось или из-за его игорных долгов, или из-за каких-то штучек с женщинами. Тот, кто это сделал, кто бы он ни был, хорошо прикрыл все эти грехи. Но, проклятье, он все же заплатил свой долг дьяволу, вот что я скажу.

— Вы не участвовали в расследовании?

— Сынок, я тогда был в саперной школе в Форт-Белвойре, в Вирджинии. Мои помощники... Эл-Ти, где ты находился?

— Готовился к высадке на Алеутские острова.

— Черт возьми, все мы тогда околачивались в каких-нибудь проклятых дырах. Только Джимми еще оставался здесь, и, видит Бог, он в лепешку разбивался, чтобы тоже пойти на войну, пока наконец в сорок третьем призывные требования не понизили и его тоже взяли. Джимми не видел никакого смысла в том, чтобы проливать свет на жизнь Чарльза Суэггера и его пристрастие к плотским удовольствиям, да и сам не хотел никак связываться с тем, что творится в Хот-Спрингсе. Хот-Спрингс — это город зла. Раз Чарльз ездил в Хот-Спрингс за удовольствиями, значит, он знал, что есть цена, которую нужно заплатить, и, клянусь Богом, он ее заплатил.

— Понимаю.

— Если вы хотите узнать, кто его убил, я скажу вам, как это можно сделать.

— Отлично! — воскликнул Карло.

Джуниор подался вперед.

— Ищите серебристый «смит-и-вессон» тридцать второго калибра, модель, называемая «велодогом». Маленькая вещица, под патроны кругового воспламенения, весила десять, самое большее двенадцать унций. Чарльз называл этот револьвер «оружием Иисуса» и всегда носил на специальной подвязке в левом рукаве. Он держал при себе «кольт», в автомобиле у него был карабин «винчестер» тридцатого калибра образца девяносто пятого года, из тех, которые так любят техасские рейнджеры, но эта крохотная пушечка была его тайным резервом. Из нее он застрелил Билли, младшего брата Трэйвиса Уоррена, в двадцать третьем, во время попытки ограбления банка в Блу-Ай. Он убил Трэйвиса из «кольта» и его двоюродного брата Чандлера тоже, но старина Билли дал ему по голове прикладом ружья двенадцатого калибра, и Чарльз упал, весь в крови. Билли подошел, ногой отбросил «кольт» в сторону, наклонился и хотел приставить ствол дробовика Чарльзу под подбородок и пристрелить его, но тут Чарльз вытащил свою серебряную игрушку и всадил мальчишке пулю точно между глаз. Тот, кто убил старика в сорок втором, и револьверчик спер. Все, кто мало-мальски знали Чарльза, заметили, что револьвера не было. «Кольт» валялся на земле, вы это, конечно, видели на фото. Но «оружия Иисуса» не было.

Карло знал, что пришедший ему в голову вопрос был дурацким, но не мог сдержаться.

— А почему этот револьвер называли «оружием Иисуса»?

— Потому что, когда он направлял его на тебя, это значило, что ты очень скоро встретишься с Иисусом. Билли наверняка встретился, ведь ему было только шестнадцать лет.

— Думаете, Билли нравится на небесах?

— Пари держу, что нравится. Там такое веселье! Повсюду девочки-ангелицы в коротюсеньких платьицах. И без трусиков.

— Эй, не говори таких вещей о небесах, — попенял Бакстер. — Такие слова могут и откликнуться. Все всегда как-нибудь да откликается. Вот о чем была вечерняя проповедь.

В конечном счете большинство Тернеров покинуло гостя и разошлось по своим домам и комнатам. Это случилось внезапно, и Карло понял, что у него нет места, где можно было бы переночевать, что он слишком пьян для того, чтобы ехать, и что у него нет никакого выхода из сложившейся ситуации. Но к нему снова подошел Джуниор Тернер, подошел и отвел его наверх, в пустующую спальню, где велел молодому человеку раздеваться и ложиться спать. Мама Тернер кормит завтраком — овсянка, бекон и горячий черный кофе — в кухне, начиная с шести утра и до девяти.

Карло разделся, погасил свечу, натянул гигантское одеяло на свое костлявое тело, его голова утонула в большой мягкой подушке. Он успел еще немного помечтать о фермерских дочерях — слишком уж много тернеровских девушек кидали на него ласковые взгляды из-под трепещущих ресниц, — но в его дверь так никто и не постучал; к тому же он, выпускник баптистского колледжа, не знал бы, что делать, если бы такое произошло. А потом он почувствовал, как комната вокруг него закружилась, и он отключился.

Впрочем, спал он неспокойно, всю ночь его тревожили странные сновидения. Как оказалось, непривычно большое количество спиртного в сочетании со столь же непривычными жирными соусами образовало взрывчатую смесь, заставлявшую сумбурные образы то и дело всплывать в его спящем сознании. Он то понимал что-то в том, что перед ним представало, то не понимал ничего, но и в том, и в другом случае сны сильно тревожили его и даже заставили раз или два проснуться. Он открывал глаза, спрашивал себя, где, ради всего святого, он находится, затем вспоминал, снова погружался в подушку и улетал в страну тревожных снов.

Но, проснувшись в третий раз, Карло понял, что больше не заснет. Он весь вспотел, его почему-то трясло. Неужели он заболел? Может быть, его вырвет или начнется понос? Впрочем, с его телом все было прекрасно, зато сердце колотилось так, будто он бежал со скоростью сто миль в час.

Он чувствовал чье-то присутствие в комнате. Это были не милые и ласковые тернеровские кузины, а что-то очень нехорошее: привидение, призрак, ужас. Он протянул руку, как будто хотел прикоснуться к чему-то, но его пальцы нащупали лишь пустоту. Это невесть что находилось не рядом с ним, а в его голове. Может быть, оно колотилось в его подсознании, пытаясь каким-то образом прорваться в сознание, сделаться ощутимым, осознанным, видимым? Чем бы оно ни было, но оно сильно тревожило Карло. Он поднялся, подошел к окну и увидел тернеровский двор, окрашенный в разные оттенки серого светом большой, перевалившей через среднюю фазу и успевшей округлиться луны, качели, подвешенные к ветке дерева, скамейку, с которой любящие отцы могли любоваться своими играющими детишками, оберегать их и заботиться о них, как поступал его отец и как поступает большинство отцов. Эта сцена глубокого домашнего счастья была исполнена умиротворяющего покоя, но все же люминесцентная серая окраска превратила ее в собственный негатив, перевернула все смыслы, и Карло увидел другого отца, Чарльза Тирана, до краев наполненного затаенной тягой к насилию, ненавистью, разочарованностью, тщеславием, эгоизмом, неуверенностью в себе, и увидел в этом призрачном свете, как он лупцует маленького мальчика.

«В тебе нет ни капли, ни черта хорошего! — услышал он крик мужчины. — Ты бестолочь! Ты ни на что не способен! За что мне достался не сын, а такая дрянь?» Бац! ремнем по ногам, бац! ремнем по спине, бац! ремнем по ягодицам, толстые пальцы чуть ли не крошат хрупкие кости стиснутой детской руки, огромный могучий мужчина в очередном обострении своего вечного, подавляющего все остальные чувства и мысли гнева истязает ребенка.

Что происходит с такими мальчиками? Что из них получается? Они настолько переполняются ненавистью, что сами объявляют войну миру. Они превращаются в чудовищ, сосредоточенных на мысли о том, как покарать мир, который не сделал ничего, чтобы защитить их. Или же они настолько переполняются болью, что им становится все равно, жить или умереть, и они кидаются голой грудью на пулеметы. Или они вешаются в пятнадцать лет, потому что в этом мире для них уже не остается никакой надежды.

И тогда он наконец все понял.

Он попытался изгнать эту мысль из своего сознания, но она обрела такой полновесный смысл, она объединила все разрозненные части, она наконец-то все объяснила.

Откуда Эрл мог так хорошо знать Хот-Спрингс?

Потому что он бывал там.

Почему он не мог никому рассказать об этом?

Потому что он бывал там тайно, выслеживая кого-то, готовя на кого-то западню.

И этот кто-то был его отцом.

Эрл не мог бояться своего отца, потому что в сорок втором он уже был опытным сержантом морской пехоты, обладателем нескольких чемпионских титулов по боксу, участником боев в Никарагуа и на всей территории необъятного Китая, а не тощим перепуганным шестнадцатилетним юнцом, который сбежал из дома в тысяча девятьсот тридцатом, чтобы спастись от гнева отца.

Но у Эрла оставалось еще одно, последнее дело к своему отцу. Карло отчетливо представлял себе ход мыслей Эрла. Эрл отправлялся на тихоокеанский театр военных действий, где его почти наверняка ждала смерть. Его дивизия к тому времени уже получила приказ о захвате Гуадалканала. Он никак не рассчитывал пережить грандиозную войну в Тихом океане, поскольку после Гуадалканала нужно было захватывать сотни других островов с непроизносимыми именами, точки на карте, на которые раньше никто и никогда не обращал внимания. Перед ним расстилался грандиозный архипелаг насилия, где человека ждала верная гибель. Но он был обязан сполна отплатить человеку, который истязал его и, что еще хуже, истязал его младшего брата, когда там не было Эрла, чтобы остановить это зло.

И Эрл должен был знать об «оружии Иисуса», о хитроумной выдумке отца с подвязкой, к которой крепился спрятанный в рукаве крошечный серебристый револьвер.

Перед мысленным взором Карло предстали события, которых, как он очень надеялся, на самом деле не было, хотя логика неопровержимо доказывала, что, скорее всего, случилось именно так: в январе 1942 года Эрл отправляется в самовольную отлучку, выслеживает по игорным заведениям и притонам разврата Хот-Спрингса своего собственного отца и в последний раз встречается с ним лицом к лицу, выходит против чудовища.

Неужели Эрл был отцеубийцей?

Эта мысль ужасала Карло больше, чем что бы то ни было во всей его жизни, но он знал, что должен найти правду.

36

Когда имеешь дело с Джонни, вопрос всегда упирается в деньги. Джонни рассчитывал на очень хорошую, по-настоящему очень хорошую оплату, а также требовал с Оуни доплаты за принадлежность последнего к английской нации. Он называл эту доплату премией за Картофельный голод[50] — 20 000 долларов сверх оговоренного гонорара только за то... только за то, что землякам его предков, жившим сто лет назад среди болот графства Мейо, пришлось пережить действительно очень тяжелые времена.

— Старина, — возражал Оуни, — мои предки тогда торговали рыбой и мели улицы в трущобах Уэст-Энда. Сомневаюсь, что у них в то время было отложено хоть полпенни. Это высокие лорды уничтожили урожай картофеля и обрекли ваших людей умирать на речных отмелях.

— Ах, — сказал Джонни, прямо-таки светящийся от удовольствия, — если бы вы, английские лавочники, набрались смелости свергнуть этих педерастов в напудренных париках, а потом сделали настоящую революцию, нам не пришлось бы бежать в трущобы Нью-Йорка и устраивать себе новую жизнь. Мы все жили бы теперь во дворцах.

«Мы и живем теперь во дворцах, малыш», — подумал Оуни, но не стал говорить этого вслух. Спорить с Джонни казалось глупо и бессмысленно, так что сделка была заключена, и Ральф принес Джонни еще один мятный джулеп. Они с Оуни сидели на балконе апартаментов Оуни, высоко над шумной на склоне дня Сентрал-авеню. Внизу катились по широкой асфальтовой полосе автомобили, рядом ласково ворковали голуби.

— Я вижу, гора все так же хороша, — заметил Джонни, глядя за громаду «Арлингтона», на Северную гору, которая, осененная сосновыми лесами, возвышалась сразу же за домами; все источники — двадцать одна штука — продолжали неутомимо извергать горячую минеральную воду, как делали это с незапамятных времен.

— Город изменился за шесть военных лет, ведь правда, Джонни? — осведомился Оуни.

— В сороковом это все еще был город времен Депрессии. А теперь он стал современным. Теперь он хорош. Могу поспорить, что по ночам небо над ним светится.

— Ты совершенно прав.

— Теперь расскажи мне об этих малых, которые тебе так досаждают. Вроде бы они похожи на черно-коричневых[51], которых вы, бритты, выставили против нас в двадцатых годах.

— Тебе лучше знать, Джонни, — ответил Оуни.

— Это точно. Я был в графстве Мейо и в пабах западного Дублина, бегал вместе с моими братьями с «льюисами» и «томпсонами»; мы охотились на них, а они охотились на нас. Черно-коричневых я просто ненавижу. Уверен, что они не принесли людям ничего, кроме страдания. Они сжигали, они грабили, они пытали. Ночные всадники, скрывающие свои имена, чтобы до них было труднее добраться, очень скрытные, хорошо вооруженные. Ну как, похоже, а?

— В общем, почти, — сказал Оуни. — Эти парни никого не пытают. И не поджигают. Хотя наверняка грабят. За два месяца они уже обошлись мне в сотню грандов[52] потерянного дохода.

На самом деле эта сумма приближалась к тремстам тысячам, но Оуни знал, что, если он назовет Джонни истинные цифры, тот молниеносно произведет вычисления стоимости вопроса и потребует заметно увеличить гонорар. Таков уж был Джонни: он держал все козыри, и ему это нравилось.

Черные, как вороново крыло, волосы Джонни были зачесаны назад и сверкали от бриллиантина, его загорелое оливково-желтое лицо светилось румянцем, говорившим о хорошем здоровье. Даже в свои сорок семь он был бодр, энергичен, красив как дьявол. Он был одет в сшитый на заказ двубортный костюм из серой фланели, и его ботинки тоже были сделаны на заказ. Когда он улыбался, небо становилось светлее от сияния этой улыбки. Джонни любили все. Было трудно не любить Джонни. Он участвовал в Первой мировой войне, в ирландских волнениях, где начал овладевать своими черными умениями, а с 1925 года стал практиковать свою смертоносную магию на этих берегах. Мужчины стремились выпить с ним, женщины поголовно рвались переспать с ним. Но как ни странно, столь одаренный Богом человек обладал одной мелкой слабостью: он очень любил деньги, заработанные другими, и если кто-то или что-то стояло у него на пути к этим деньгам, он не испытывал ни малейшей растерянности или сомнений перед тем, как нажать на спусковой крючок своего «томпсона» и устранить препятствие смертоносной струей свинца. Он не имел ни малейшего представления о том, что такое раскаяние. Его мышление было устроено по-другому. Он убил тридцать девять человек, в большинстве своем это были офицеры полиции, или охранники банков и предприятий, или немецкие солдаты, или британские солдаты, но иногда пули летели мимо целей и разили невинных посторонних людей. Для него это тоже ровно ничего не значило.

— Итак, Оуни, расскажи мне об этих темных парнях, и мы примемся за защиту твоих денег.

Оуни подробно рассказал о ходе перестрелки в «Мэри-Джейн», признавшись, что обескуражен тем, как наступавшие с более легким оружием умудрились одержать победу над теми, кто оборонялся с оружием куда более тяжелым.

— Знаешь, ваша ошибка состояла в выборе места для засады, — сказал Джонни. — «Максим», конечно, прекрасное оружие, об этом после Первой мировой не знает только круглый дурак, но ему обязательно нужно широкое поле обстрела, и для него нужно очень тщательно выбирать позицию. А стрельба вниз по лестнице не дает вообще никакого толку, только сводит твои шансы почти до нуля. Я вижу, что тебе, Оуни, никогда не приходилось готовить засаду на хорошо обученных людей, точно? И всей этой воровской шайке с гор тоже.

— Полагаю, что нет.

— Этот ваш герой не перетрусил и к тому же знал, что баллистические качества его оружия позволяют стрелять сквозь деревянные перегородки и перекрытия. Он дождался, пока не кончилась лента, и расстрелял всех, кто был на лестничной клетке. И после этого вы были обречены. Герман скажет тебе, когда доберется сюда, что в умелых руках автоматическая винтовка «браунинг» — это самое лучшее оружие.

— Но что же нам все-таки делать? Боюсь, что время у меня на исходе. Я пригрозил, что начну взрывать Ниггертаун, чтобы удержать их от налетов, но ведь никому, кроме ковбоя, до черномазых нет никакого дела. Рано или поздно они перестанут считаться с этой угрозой, и даже ему придется взяться за старое. А если они доберутся до центральной конторы, деньги очень быстро иссякнут и у меня начнутся огромные неприятности.

— То есть это был бы мат в один ход?

— Да, и даже если мы будем делать все правильно, они могут ударить в главную точку и натянуть нас по самое дальше некуда. Так что приходится действовать быстро.

Лицо Джонни застыло. Он погрузился в глубокую задумчивость, все время рассуждая вслух:

— Шансы на то, что мы столкнемся с ними во время одного из ближайших налетов, крайне малы. Возможность захватить их врасплох у них дома тоже очень мала. Это весьма трудно устроить. Нет, мы должны найти для них такую аппетитную приманку, чтобы они не смогли устоять. Устроить такую глубокую западню, чтобы они ничего не заподозрили. Мы должны найти что-то такое, чтобы у них дух захватило от волнения.

— И что это может быть?

Джонни снова задумался.

— Этот Беккер... Ты говоришь, что ему нравится видеть свои портреты в газетах?

— Очень.

— Значит, нужно что-то такое, что даст большой отголосок. Что-то стильное, такое, что приманило бы сюда людей из «Нью-Йорк геральд трибьюн» и «Лайф».

— Да.

— Нужна такая слава, чтобы Беккер не смог перекрыть ее потоки.

Оуни погрузился в размышления. Он совершенно не понимал, что имеет в виду Испанец.

Джонни смотрел на него с нетерпением.

— Ну же, черт возьми! Пошевели тем, что есть у тебя в голове. Ты похож на британских генералов во время войны: так же как эти долбаки, можешь думать только о движении прямо вперед.

— Я просто не...

В дверях внезапно появился и застыл в полупоклоне Ральф.

— Ральф?

— Мистер Мэддокс, пришел Винс Морелла.

— Господи! — воскликнул Оуни. — Что, черт возьми, случилось? Он что, не может подождать?

— Он очень настойчив.

— Господи помилуй! — Оуни повернулся к Джонни. — Подождите секунду. Эти арканзасские ребята никогда ничего не говорят напрямик.

Он поднялся и прошел в гостиную, где стоял Винс Морелла, нервно вцепившись обеими руками в поля прижатой к животу шляпы.

— Что за фигня, Винс? У меня идет важное совещание.

— Простите, простите и еще раз простите, мистер Мэддокс, но я подумал, что вы захотите узнать это сразу.

— Ну?

— Сегодня утром я пришел в клуб, вошел в свой кабинет, а там сидит парень. Он уже находился в комнате. Он говорит, ч-то хочет встретиться с вами.

— Долбаный Иисус, я же сказал тебе...

— Вы никак не поймете. Он один из них.

Оуни подозрительно прищурился.

— Он...

— Он участвовал во всех налетах, знает, кто они, где они расквартированы, как работают, что будут делать дальше, как организована у них связь. Он хочет передать все это вам!

Глаза Оуни превратились в еле заметные щелки. Наконец-то он все полностью понял.

— За деньги, конечно. Всегда найдется кто-то желающий спеть за хорошие бабки.

— Нет, не за деньги. Именно поэтому он так хочет встретиться с вами. Ему нужно что-то такое, что можете дать только вы. Он учился в колледже. Его зовут Френчи Шорт.

Часть 3

Ночная жара

37

Оба были грязными, мрачными и крайне недовольными жизнью. Обоих толстым слоем покрывала дорожная пыль. Как хорошо было бы принять душ, поспать! Их поездка в Хот-Спрингс из Техаса была третьей за последнюю неделю, но она оказалась до крайности омрачена вчерашними событиями: отвратительной сиеной с Беккером и печальной — с Френчи Шортом. А сегодняшний день был просто убийственным. Солнце — большая, ослепительно яркая дыра в небе — извергало свысока тяжелую жару, небосвод приобрел серо-свинцовую окраску, листья деревьев жухли прямо на глазах. В городе не чувствовалось ни дуновения ветерка, который мог бы хоть мимолетным прикосновением освежить изможденные тела, словно эти двое привезли с собой погоду позабытой Богом техасской дыры.

Одетые в фермерские комбинезоны, низко надвинув на глаза потрепанные шляпы, старательно замаскировав свои пистолеты, они сидели на скамейке неподалеку от входа в «Общественную водолечебницу», то есть водолечебницу для нищих, но здесь им, по крайней мере, удалось захватить клочок тени. Другие бедные — по-настоящему бедные — люди устало бродили мимо них, слишком измученные своими болезнями, чтобы думать и замечать что-либо, кроме своих страданий; они приезжали в Хот-Спрингс за живой водой, но обнаруживали здесь только... ну, скажем, просто воду. «Общественная» занимала наименее внушительное из всех зданий, где можно было поплескаться в минеральной водичке, но зато от этого фасада открывался отличный вид на расположенный на противоположной стороне широкого бульвара Сентрал-авеню клуб «Огайо».

Это было узкое двухэтажное здание, втиснувшееся между двумя другими — «Плаза билдинг» и «Томпсон билдинг»; его отличительной чертой являлся своеобразный псевдомавританский позолоченный купол, вернее, декоративный фронтон в виде такого купола, и дополнительный ряд фрамуг над окнами первого этажа. Именно в «Огайо» Эрл со стариком во время своей первой экскурсии по городу наблюдали, как Микки Руни и его грудастая жена номер два, не моргнув глазом, выбросили на ветер несколько тысяч долларов, играя в кости на втором этаже.

— Это место не так-то легко расколошматить, — заметил Ди-Эй.

— Не хотелось бы заниматься этим ночью, когда здесь полно народу, — согласился Эрл. — Тут и уличное движение, и пешеходы, и толпа игроков наверху, и вся эта шушера Грамли с автоматами, да еще и хот-спрингские копы под самым боком. По сравнению с этим «Мэри-Джейн» покажется простой разминкой.

— Ночь не годится. К тому же я не думаю, что этот ублюдок Беккер согласится на еще один ночной рейд, особенно в центре города. Слишком много народу вокруг.

— Я считаю, что подходящим временем было бы пять часов. На авеню и в заведении еще не много народу. Надо будет придумать какое-нибудь прикрытие. Может быть, удастся достать пожарную машину или что-то в этом роде. Проехать по авеню со всеми огнями и воющей сиреной, навалиться на них, прежде чем они поймут, что происходит, и раздолбать притон, как только мы туда попадем. Обойдется без потерь. Мы закроем притон и распустим среди негров информацию, чтобы они повнимательнее наблюдали за незнакомыми белыми людьми, которые окажутся в их районах.

Некоторое время двое мужчин сидели молча. Тишину нарушил старик:

— Давайте-ка пойдем выпьем кока-колы. Мне нужно промочить горло.

— Мне тоже, — ответил Эрл.

Они прошли по Сентрал-авеню на юг, миновали несколько устричных баров и публичных домов, молчаливо гревшихся под полуденным солнцем — девочки отсыпались после тяжелых ночных трудов на матрасах, — и в конце концов набрели на греческую кофейню. Они вошли туда, сели у фонтана и получили два стакана кока-колы, наполовину заполненных кубиками льда.

— Это будет уже не простая облава, — сказал Ди-Эй. — Здесь понадобится выставить причину. Мы должны будем юридически обосновать акцию. В этом Шорт был прав.

— Может быть, засесть около обоих входов, перехватить гонца и как следует расспросить его? А когда мы его расколем, то сразу же возьмем заведение.

— Но ведь все равно придется готовить перехват. Мне это не нравится. К тому же Оуни обязательно выяснит роль своего гонца и убьет его, а может быть, и его семью — в назидание. Нет, это мне решительно не нравится.

— Мне тоже. Может быть, стоит попробовать завербовать кого-то из работников казино, чтобы он мог дать свидетельские показания?

— И к чему это приведет? Он станет главной мишенью для всех гангстеров города. Рано или поздно мы отсюда уйдем. Рано или поздно они до него доберутся. Кто-нибудь из Грамли пришьет его по старой памяти.

— Да, вы правы. А что, если попытаться поработать с Грамли? Найти какого-нибудь Грамли и поговорить с ним. Для начала уговорить его семью встать на праведный путь.

— Но у нас нет денег, чтобы их подкупить, да и вообще начать какую-то новую работу. Мы не сможем защитить их. Мы не можем предложить ничего такого, что заставило бы Грамли переметнуться на нашу сторону. Наконец, Грамли нас ненавидят. Мы же уложили в землю одиннадцать их родственников, вы не забыли? Они могут даже сейчас следить за нами. Неважно, что Папаши не стало. Флем, конечно, слабоват против Папаши, но он все равно очень ядовитая змея.

— Нам нужно узнать, где у них самое слабое место, и ударить туда.

— Надо отдать Оуни должное: он знает свой бизнес. У него нет «самых слабых» мест.

— Да, он толковый ублюдок. Он уже давно заправляет этими делами. Проклятье, мне даже думать противно о том, что мы находимся совсем рядом, просто рукой подать, и ничего не можем сделать.

— Мы сделаем это, Эрл. Так или иначе, раньше или позже. Мы сделаем это. Клянусь вам.

* * *

Они отправились назад, совершили изматывающий трехчасовой переезд через Южный Арканзас по шоссе федерального значения № 70, через Аркадельфию, Прескотт и Хоуп, миновали Тексаркану около четырех часов дня и к пяти подъехали к армейским складам в Ред-Ривере.

Члены команды сидели возле казармы; вид у всех был расстроенный и растерянный. Рядом стоял грузовик арканзасского дорожного патруля и три автомобиля техасского дорожного патруля. Издалека было видно, что дорожная полиция понаехала сюда не просто так.

Эрл и Ди-Эй вышли из машины.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросил Эрл.

— Они приехали отобрать наше оружие, — сказал Тощий. — Притащили бумагу, подписанную арканзасским губернатором, техасским губернатором и федеральным судьей. И подпись Беккера тоже стоит.

— Дерьмо, — пробормотал Ди-Эй, протискиваясь мимо них. — Что это такое? Кто здесь главный?

— Вы, наверно, Паркер? — полувопросительно произнес высокий офицер с арканзасским значком. — Паркер, я полковник Дженкс, командир арканзасской дорожно-патрульной службы. Мне очень жаль, но сегодня в десять утра меня вызвали к губернатору. Я явился к нему, когда он, судя по всему, только-только закончил вышибать дух из бедняги Фреда Беккера и заставил его подписать ордер. В одиннадцать губернаторский посыльный отнес его к судье, а в полдень они уже позвонили по телефону в Техас и договорились со здешними парнями. Они хотят, чтобы мы взяли на хранение ваше тяжелое оружие и ваши бронежилеты. Вам разрешено оставить себе пистолеты, но...

— Сэр, — сказал Эрл, обращаясь к командиру, — если мы попытаемся вести нашу работу без хорошей огневой поддержки, то нам уж точно придется очень несладко. Это я узнал во время войны, и это знание мне непросто досталось.

— Я не говорю, что вы делаете что-то нехорошее. До вашего появления никому еще не хватало смелости связаться всерьез с Грамли из Хот-Спрингса и бандитами с гор. Но на губернатора давят со всех сторон, такое уж губернаторское дело. А мы подчинены ему, поэтому приходится делать все, что он прикажет. Такая уж наша жизнь.

— Эрл, — повысил голос один из молодых людей, — но ведь это неправильно. Как нам делать эту работу без хорошего снаряжения?

— Да, — поддержал его другой, — вдруг мы опять столкнемся с толпой плохих парней по фамилии Грамли, вооруженных пулеметами? Что, по-вашему, нам тогда делать?

— Вы лучше всех в штате владеете пистолетами, — ответил Эрл. — Вы победите. Я в этом уверен.

Но происходящее встревожило его едва ли не сильнее, чем его подопечных.

— А не могли бы мы договориться, чтобы нам вернули наше оружие, если нам придется делать большую облаву, которая может оказаться опасной? — спросил Ди-Эй.

— Сэр, — ответил Дженкс, — это вам придется решать с губернатором. Я на своем уровне не могу сказать вам ни да, ни нет. Такими делами должен заниматься ваш мистер Беккер.

— Он занимается только размещением своих фотографий в газетах.

— Я должен сегодня же доставить это оружие в Литл-Рок и сдать его на оружейный склад полицейского штаба штата. Еще раз говорю: это не мое решение. Я только делаю то, что мне приказывают. Такие вот дела.

На улицу вышли люди с оружием: «томпсоны», выглядевшие очень странно без магазинов, полицейские несли под мышками по три штуки зараз. Потом вышли люди с «браунингами»; эти винтовки были такими тяжелыми, что их можно было нести только по одной. Эрл узнал по щербине на прикладе, которую он сделал, когда выбивал замок, ту винтовку, с которой он шел по коридору в «Мэри-Джейн», стреляя смертоносными очередями, а за спиной у него шел Френчи и подавал ему полные магазины.

— Очень не хотелось бы лишаться этой чертовой автоматической винтовки, — сказал Ди-Эй, — без нее мы вряд ли смогли бы что-то сделать.

— Это несправедливо! — выкрикнул один из членов команды. Как ни странно, это оказался Тощий, самый старший и самый опытный во всем отряде. — Они не могут требовать, чтобы мы продолжали облавы без всякой огневой поддержки. Это неправильно.

— Это неправильно, — согласился с ним Ди-Эй, — и у меня будет серьезный разговор с Беккером. Мы сможем решить этот вопрос.

— Но мы... Это не... Мы всего лишь... — раздались возмущенные голоса.

— Заткнитесь! — прогремел Эрл, заставив замолчать своих подчиненных и ошеломив офицеров из дорожного патруля. — Мистер Ди-Эй сказал, что разберется с этим недоразумением. А теперь посторонитесь и покажите этим парням, что вы обученные профессионалы, которые умеют выполнять приказы своего командира.

Он произнес эти слова командирским голосом, отработанным за много лет, проведенных на плац-парадах, и за несравненно более тяжелые годы, проведенные на островах, и заставил всех сразу замолчать.

— Спасибо, сынок, — сказал полковник Дженкс — Вижу, что вы из тех людей, которые знают, что такое служба. Готов держать пари, что угадаю, кем вы служили.

— Может, и угадаете, полковник, — ответил Эрл.

— Слышал только хорошие отзывы о здешнем инструкторе. Говорят, он чертовски требователен.

— Если надо делать дело, я его и делаю.

— Хороший человек, — сказал полковник, как будто отметил Эрла для того, чтобы в будущем дать ему рекомендацию.

К Ди-Эй подошел полицейский сержант.

— Сэр, вы должны подписать декларацию. И как быть с карабином?

Ди-Эй расписался каракулями, похожими на следы куриной лапы, и лишь после этого спросил:

— С каким карабином?

— Сэр, в первоначальной декларации у вас записано шесть «томпсонов», три БАР, шесть помповых «винчестеров» и шесть карабинов М-1. Но у вас здесь только пять карабинов.

— Ммм? — протянул Ди-Эй и посмотрел на Эрла.

Это было странно, потому что карабины не использовались ни разу; они просто оставались под замком здесь, на их техасской базе. Эрл не любил карабинов, считая их патроны слишком легкими.

— Карабинами мы никогда не пользовались, — сказал Эрл.

— Как бы там ни было, сэр, здесь написано, что у вас их шесть, но мы нашли только пять.

— Понятия не имею. Парни, кто-нибудь из вас терял карабин?

— Сэр, мы не прикасались к карабинам с тех пор, как закончили обучение.

— Мы ни разу не возили карабины в Хот-Спрингс.

— Полковник Дженкс, что же нам делать, сэр? — спросил сержант.

Дженкс задумался, самое большее, на десятую долю секунды и потом объявил:

— Назовите это боевой потерей, спишите его и забудьте. Не будем делать из этого большое дело. Это ведь даже не автомат. А теперь давайте уберемся отсюда и не будем мешать этим людям тренироваться.

38

Ему потребовался день, чтобы все устроить при помощи друга, который был агентом ФБР в Талсе и знал, к кому следует обратиться. Теперь Карло за все платил сам, потому что знал, что такие расходы в бюджете не предусмотрены и Ди-Эй никогда их не одобрит. Но он должен был все узнать точно.

Ему еще никогда в жизни не доводилось летать. Самолет именовался С-47, хотя теперь, вернувшись к гражданским перевозкам, следовало бы возвратить ему довоенное название ДС-3. Он оторвался от летного поля Талсы в 7.30 утра и целых семь часов летел до Питтсбурга. Кресла были тесными, окна маленькими, бортпроводница казалась переутомленной.

Два раза Карло чуть не вырвало. Кофе был холодным, маленький бутерброд — несвежим. У него разболелись колени, онемели ноги. В Питтсбурге самолет заправился, высадил часть пассажиров, принял на их места других и час спустя снова поднялся в воздух. Полет закончился в Национальном аэропорту, совсем рядом с Вашингтоном, округ Колумбия, около 4.00 дня.

Карло взял такси и сразу отправился в штаб Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов, находившийся в Арлингтон-аннекс, Арлингтон, штат Вирджиния. Штаб представлял собой городок из деревянных домиков, одинаково ветхих и невзрачных и благодаря этому на непривычный взгляд неотличимых один от другого, обнесенных изгородью из колючей проволоки и расположенных на холме, откуда открывался вид на столицу. Вдали можно было без труда разглядеть образованный зданиями и монументами белый контур, своей величественностью говоривший о величии страны, которую символизировал; но здесь, на другой стороне реки, воины этой страны обходились гораздо меньшим. Единственной уступкой высокопарной церемониальности явилось наличие снаружи застывших, жестко выпрямившись, морских пехотинцев в парадной синей форме, так сказать, стражей храма. Но, миновав их, внутри Карло никакого храма не нашел. Это была просто большая контора, по которой с деловым видом целеустремленно сновали мужчины в хаки. Ему пришлось немного подождать, но в конце концов кто-то направил его в «Группу личного состава отделения Джи-1 Штаба морской пехоты США». В холле его приветствовал сержант, Карло предъявил документы, и его провели мимо рабочих комнат и служебных коридоров во внутреннее святилище, которое оказалось милями и милями полок, сплошь заполненных конвертами из плотной бумаги, каждый из которых содержал сведения об одном из мужчин, носивших в этом столетии войсковую эмблему с глобусом и якорем. Сержант проводил Карло в читальный зал, не имевший окон, но ярко освещенный, где уже было приготовлено то, что он запрашивал.

— Когда вы закрываетесь? — спросил он.

— Офицер Хендерсон, мы не закрываемся. Мы Корпус морской пехоты. Так что можете не торопиться. Мы все здесь работаем круглосуточно.

Итак, Карло, измученный и изумленный, наконец-то сел за стол, чтобы ознакомиться с одним из тех документов, которые могли определить успех или неудачу его поисков.

После довольно продолжительного колебания — то ли это сказывался день, в течение которого он проделал утомительное путешествие через полконтинента, то ли его собственное предчувствие, — он открыл потрепанную папку, в которой лежало личное дело, переплетенная в книжку стопка бумаги, содержавшая все сведения о службе Суэггера, Эрла Л., первого сержанта, КМПСША (отставн.).

Имея перед глазами личное дело, Карло мог от начала до конца проследить весь путь этого человека, пролегавший через три континента, океан и самую жестокую войну, какую знало человечество. Личное дело являло собой сводку всяких утраченных, уничтоженных или позабытых сведений, характеристик, наказаний и поощрений; пусть все это случилось очень давно и кануло во тьму времен, но здесь было аккуратно и точно учтено, и здесь же имелось множество неожиданных и казавшихся случайными фактических материалов: отпечатки пальцев, взятые при поступлении на службу; запись о гражданских занятиях, образовании и предшествующей службе; полные сведения о продвижении и понижении по службе, в том числе аттестации и рекомендации для повышения; сведения о денежных выплатах, включая проездные расходы; информация о столкновениях с военной юстицией, причем в связи не только с преступлениями, но и с дисциплинарными нарушениями; записи о выдаче и сдаче обмундирования и снаряжения, о заключении первичного и повторных контрактов, сопровождаемые медицинскими заключениями; отчеты о службе за пределами государства и на морских судах; оценки поведения и военных навыков, представленные командирами; данные о сдаче нормативов по стрельбе, об экзаменах на классность специалиста, о поощрениях и наградах. Все это было изложено корявым языком, хитрые обороты и нюансы которого Карло понимал далеко не всегда. Но кое-что он начал замечать почти сразу, например, несоответствие дат рождения и начала службы. Эрл записался в Корпус в Форт-Смите в 1930 году, сказав, что ему семнадцать, но Карло теперь знал, что он родился в 1915 году, то есть ему не хватало двух лет, которые мальчишка Эрл себе смело прибавил. Это говорило о том, как мальчик торопился уйти из того ада, который, как выяснил Карло, являла собой его жизнь.

Личное дело рассказывало о юноше с первых дней после того, как он в тридцатом году несмышленым новичком оказался в прославившемся зверскими нравами Пэррис-айленде. Многие бумаги не давали Карло ровно ничего, поскольку там описывались результаты каких-то неведомых ему тестов, причем описывались в количественных показателях, которых он тоже не понимал. Но он легко понял записи о стрельбе и обратил внимание на то, что юноша чрезвычайно хорошо стрелял из всех видов оружия. Затем рядовой Суэггер Э. Л. был отправлен в Морскую школу, располагавшуюся на территории Норфолкского государственного военно-морского кораблестроительного завода в Виргинии, после которой был определен стрелком в 5-й полк морской пехоты, размещенный в Никарагуа, затем прикомандирован на некоторое время к никарагуанской Guardia Nacional, где служил в подразделении, именовавшемся ротой "М", и получил восторженную неофициальную характеристику от своего командира, некоего капитана Льюиса Б. Пуллера: «Рядовой первого класса Суэггер показал прирожденный талант к ведению боевых действий и особенно отличился в качестве командира огневой команды из четырех человек при патрулировании в джунглях». Затем Эрл провел два года на старой «Аризоне» в должности стрелка, потом был повышен до исполняющего обязанности командира отделения морской пехоты на этом же корабле, из затопленного корпуса которого на дно перл-харборского залива до сих пор продолжает сочиться нефть. Но карьерный рост в крайне малочисленном довоенном корпусе происходил очень медленно, невзирая даже на то, что все аттестации были до однообразия восторженными и каждый командир добавлял в личное дело необыкновенно много неофициальных рекомендательных писем, в которых говорилось примерно следующее: "Этот морской пехотинец отличается высокими командирскими способностями. Рекомендую его для поступления в школу кандидатов в офицеры или даже направить в Аннаполис[53] и включить в кадровый состав вооруженных сил". Но Эрл так и не пошел учиться; он продолжал себе служить на флоте, в конце концов получил звание капрала и был официально назначен командиром отделения, затем исполнял обязанности взводного сержанта в 4-м полку морской пехоты, находившемся в Китае с июня 1935 по июнь 1939 года. Затем он попал в отряд морской пехоты, направленный в Бальбоа, в зону Панамского канала, и к началу войны имел три лычки.

Карло читал все это быстро, почти нехотя, опасаясь наткнуться на то, что искал. Но отчеты оказались не оскверненными грехом. Эрл был назначен взводным сержантом роты "Б" 3-го батальона 2-го полка морской пехоты, где прослужил с февраля 1942 года до августа 1944-го. В сентябре 1942 года он участвовал в высадке на Гуадалканал. Это было начатом длинной и тяжелой кампании. Он благополучно прошел ее, получил свою первую Серебряную Звезду и предложение пойти учиться на офицера (отвергнуто). После прохождения периода переформирования и переподготовки в Веллингтоне (Новая Зеландия) он снова участвовал в боях, теперь на Тараве. Там он был взводным сержантом, и после ужасного провала на Ред-Бич-1, где десантные суда уткнулись в необнаряженный заблаговременно риф, ему пришлось выбираться на берег со своими людьми по отмели. Каждый шаг давался немыслимо тяжело, и именно там он получил свою самую серьезную рану: в грудь ему попала пуля японского снайпера, засевшего на Д-2. После этой операции он четыре месяца провалялся в госпиталях.

Сорок четвертый оказался годом Сайпана и Тиниана; тогда же было предпринято еще две попытки повысить его. Его упорное нежелание стать офицером начало заметно раздражать кое-кого из начальства. Об этом, не скрывая своего неудовольствия, прямо написал батальонный командир: «Взводный сержант Суэггер снова показал образцовые командирские навыки, но его постоянные отказы принять на себя более высокую ответственность за действия подразделения вызывают неприятное чувство; такая ответственность ему, бесспорно, по плечу, поскольку он не просто проявляет высокую агрессивность в боевой обстановке, но показывает высокую предусмотрительность в организационных деталях. Создается впечатление, что он отказывается от производства в офицеры на трудно объяснимом с психологической точки зрения основании: его отец был офицером (заслуженным) американских экспедиционных войск во время Первой мировой войны, и он не хочет повторять служебную карьеру отца. Он не дает всему этому определенного и четкого объяснения, но это чувство является глубоко укоренившимся и представляется труднопреодолимым. Настоятельно рекомендую после окончания войны направить этого многообещающего НКО на консультации, которые помогли бы ему преодолеть негативное отношение к офицерским званиям. Следует еще раз подчеркнуть, что свои обязанности он исполняет с редкостным мастерством и усердием». В ноябре 1943 года Суэггер получил звание ганнери-сержанта и назначение в роту "А" 3-го батальона 2-го полка 2-й дивизии морской пехоты, которая проходила переформирование в Кемп-Тараве на Гавайях. В составе А/3/2 он прошел сайпанскую и тинианскую кампании.

В сентябре 1944 года он был переведен в 28-й полк, входивший в состав вновь сформированной 5-й дивизии морской пехоты; ее костяк составляли опытные НКО, прошедшие несколько тихоокеанских баталий. Тогда же он получил очередное повышение и стал первым сержантом роты "А" 1-го батальона 28-го полка морской пехоты. В феврале 1945 года была проведена высадка на Иводзиму. В деле, естественно, оказалась копия представления к награждению медалью, и Карло словно воочию увидел, как Эрл штурмует укрепленный холм, окутанный густым туманом из смеси сернистых испарений, вулканического пепла и порохового дыма, как он уничтожает пулеметные гнезда и пулеметчиков и в конце концов врывается в бетонный бункер, чтобы окончательно разгромить обороняющихся японцев. Он убил сорок с чем-то человек за полторы минуты и сберег жизни ста тридцати морским пехотинцам, прижатым к земле перекрестным огнем из бункера. Невероятно! Потрясающе! Но в том бою он получил семь ранений. Тяжелый приступ малярии, осложненный боевой психической травмой, усугубил дело. В июне 1945 года, после выписки из госпиталя, его направили в учебную команду в Сан-Диего.

В октябре 1945 года его признали негодным к дальнейшему прохождению воинской службы из-за полученных ранений и ограниченной подвижности левого запястья, где все еще сидело несколько кусочков шрапнели. Он был отправлен в отставку по медицинским показаниям и с выходным пособием, именовавшимся на военном бюрократическом жаргоне «52-20» (двадцать долларов в неделю в течение года) от правительства. В феврале 1946 года представление к медали Почета наконец-то завершило свой путь по инстанциям, и в конце июля того же года в Белом доме состоялась церемония вручения этой награды.

— Прошу прошения, — обратился Карло к сержанту, — вы не могли бы объяснить мне кое-что?

— Конечно, сэр.

Молодой человек склонился над столом.

— Когда я служил в авиации, мы называли это «самовольная отлучка». А в морской пехоте для этого есть какое-то особое название?

— Нет, сэр. Мы называем это точно так же.

— Значит, если бы конкретный человек совершил самовольную отлучку, запись об этом должна была бы иметься здесь? Но я вроде бы не видел ни одной.

— Да, должна была бы иметься. Теоретически. Ротный первый сержант ведет учетную книгу. И если первый сержант был прилежным, то и записи велись четко. Вы знаете дату или еще что-нибудь?

— Да. Третья неделя января сорок второго года.

Молодой человек склонился над личным делом и принялся с ловкостью, говорившей о большом опыте, перелистывать страницы.

— Вот, посмотрите сюда. Здесь ясно написано, что он служил во втором полку морской пехоты, расквартированном в Нью-Ривер, Северная Каролина, и вместе с полком выехал на Западное побережье, в июле отплыл из Сан-Диего и высадился на Гуадалканале в сентябре. Все это время он находился в своем взводе. Видите, нет ни записей командира, ни самоволок, никаких дисциплинарных взысканий. Он все время был в части.

— А как насчет командировок? Ну, знаете, когда посылают в какую-то другую часть на один-два месяца?

— На флоте такое тоже бывало. Только маловероятно, чтобы младшего НКО отправили в такую командировку, а этого точно не отправляли. Он был слишком занят, готовился убивать японцев.

— А отпусков в это время у него тоже не было?

— Нет, сэр. На третьей неделе сорок второго года не было. Да и вообще в сорок втором корпус морской пехоты мало кого из своих баловал отпусками. Ваш сержант был в части и занимался своим делом.

Карло чувствовал себя так, будто с его плеч сняли тяжкое бремя. Его губы сами собой растянулись в широкую, искреннюю, радостную улыбку. Он почувствовал, что краснеет.

— Э-э-э... Знаете, вы мне очень помогли. Я вам очень благодарен.

— Да, сэр.

Он никак не мог заставить себя перестать улыбаться. Внезапно мир показался ему прекрасным. Его будущее обрело четкие контуры: завтра он вернется в отряд, отряд проведет необходимые рейды, они все вернутся в свои отделы, благодаря полученному опыту он займет особое положение, и его карьера пойдет вперед и вверх. Не то чтобы у него были большие амбиции; он стремился к иному — снискать уважение. Ему казалось, что его поступки внушены ему свыше. Он исполнял волю Бога. Есть на свете праведники, несущие людям Закон и Слово, живущие по правилам, установленным Библией, и во плоти являющиеся героями, такими, как Эрл Суэггер; из почтения к таким людям и он должен прожить жизнь, являясь примером образцового поведения и...

— Конечно, — добавил сержант, — вы можете проверить информацию в Исторической секции и посмотреть подробнее, что делал Второй полк на той неделе.

* * *

Переночевав в мотеле — три часа он спал как убитый, а еще три часа беспокойно ворочался в постели, — Карло взял такси и вернулся в Арлингтон-аннекс, где отыскал Отдел Джи-3 (оперативный) Штаба морской пехоты США. Оперативники размещались в одном из обшарпанных деревянных домиков, являвшихся столицей империи морской пехоты. Здание носило следы многолетней активной эксплуатации, ему требовалась покраска, требовалась установка кондиционеров, требовался другой ремонт, хотя лучше всего было бы снести его и построить на его месте новый современный дом.

Карло вошел, представился, показал свой значок и был принят с тем безлично-уважительным отношением к его статусу, которое, как он чувствовал в глубине души, нужно было еще заработать. Связи ФБР здесь тоже действовали, и он без осложнений попал на второй этаж в Историческую секцию. Здесь множество гражданских и отставных морских пехотинцев вели работу по составлению официальной истории Второй мировой войны. В конечном счете посетителя поручили однорукому мужчине в гражданской одежде, которого все называли капитаном Стэнтоном.

— Знаете, мне нужно что-то вроде хроники жизни полка, может быть, дежурная книга или что-то в этом роде Второго полка морской пехоты за третью неделю января сорок второго года. А если еще точнее, то роты "Б" третьего батальона.

— В это время они, по-моему, все еще оставались в стране, — сказал капитан Стэнтон. — Вероятно, в лагерях в Нью-Ривер. Хотя в начале года их начали переводить на Западное побережье, но они не принимали участия в боях вплоть до июля, до штурма Гуадалканала.

— Я понимаю, сэр. Но мне необходимо узнать, что происходило в полку именно в эту неделю. И если можно, в том батальоне и той роте.

— Хорошо, — сказал капитан.

Он отошел к стеллажам, а Карло остался ждать. Его костюм был измят, от него разило потом, и он чувствовал себя неловко. В помещении пахло сигаретным дымом и еще чем-то, что ассоциировалось у него с мертвыми героями. В кабинах мужчины листали тома, рассматривали карты, говорили по телефонам и делали записи. Сквозь широкие окна внутрь вливался яркий солнечный свет, освещавший тучи дыма и пыли; казалось, что атмосфера здесь насыщена какими-то газами и взвешенными в них мельчайшими частицами. Неужели это все, что осталось от молодых людей, которые высаживались на береговые плацдармы Тихого океана, от тех, многие из которых умерли девственниками, упали лицом в теплую воду или всепроникающий песок, так и не познав ни нежности женщины, ни счастья следить за первыми шагами сына.

Теперь они пребывали здесь, в большом помещении, выкрашенном в казенный серовато-зеленый цвет и заполненном старыми учетными книгами, папками и картами, где их жертвенность и героизм были низведены до слов, которым предстояло быть напечатанными в пыльных толстенных томах, которые никто никогда не будет читать. Уэйк-АйлендМанилаГуадалканалБетиоСайпанГилбертовыМарианскиеТараваИвоОкинава... Все это свелось к огонькам сигарет, горам бумаг, стрекоту пишущих машинок, сухому и резкому царапанью перьев по бумаге. Здесь следовало стоять морскому пехотинцу в парадной синей форме, стоять и непрерывно играть торжественный сигнал фанфар, приветствуя мальчиков, ушедших под воду вместе с длинными серыми судами или оставшихся лежать под сломанными пальмами, под сверкающими закатами, в вулканическом пепле, в джунглях, на коралловых рифах. Эта комната вместила все это; в ней должно было помещаться еще многое другое, однако здесь было это, и только это. Еще одна гробница для костей мучеников, настолько молодых, что некоторые из них даже не знали значения слова «мученик».

— Хендерсон? С вами все в порядке?

Он поднял голову и увидел капитана Стэнтона, державшего под уцелевшей рукой толстенный том.

— Да, в порядке. Извините.

— У вас был такой вид, будто вы говорили сами с собой.

— Извините. Они заслуживают гораздо большего, чем эта комната.

— Да, вы правы. Именно поэтому мы должны сделать так, чтобы все это было записано и осталось навсегда. Ладно, как бы там ни было, вот вам дежурный журнал Второго полка морской пехоты с января по апрель сорок второго года.

Они вместе пролистали толстую книгу, разбирая старые приказы, директивы командования, краткие записи о штабных совещаниях, графики обучения, рапорты о состоянии дисциплины и отчеты о ежедневной работе. Это был коллективный дневник тысяч мужчин, готовящихся к отчаянной, бесконечной войне, угрожавшей концом света.

«15 января 1941 г. 2-й п. мор. пехоты получает из штаба КМПСША приказ на перебазирование в Кэмп-Пендлтон, Калифорния, где ему предстоит погрузиться на суда и отправиться на Тихоокеанский театр военных действий. Оперативная группа получает приказ приступить к планированию передислокации».

В течение недели, с 17 по 24 января: «Отдельные подразделения 2-го полка осуществляют по отдельности переезд на Западное побережье»; это продолжалось до начала февраля.

— Они занимались этим переездом целых три недели? — удивленно спросил Карло.

— Сынок, полк морской пехоты — это часть дивизии, а дивизия — это о-го-го сколько народу. Если взять в среднем, получится штаб, три полка пехоты приблизительно по три тысячи сто человек в каждом, артиллерийский полк, саперный полк, танковый батальон, батальон специальных вооружений, батальон обслуживания, медицинский батальон и батальон плавающих тягачей. Они, конечно, были недоукомплектованы, но по штатному расписанию в дивизии должно было насчитываться девятнадцать тысяч пятьсот четырнадцать человек. Так что сейчас мы говорим о единице, входящей в куда большую единицу — порядка двенадцати-тринадцати тысяч человек. Да еще все транспортные средства и снаряжение, включая оружие. И все это следует переместить практически одновременно. Это не шутка.

Карло выпрямился на стуле. В его успокоившемся было сознании зашевелился червь сомнения. Он потер ладонями глаза, но тревога не пожелала исчезнуть.

— Я пытаюсь представить себе это.

— Представьте себе хаос. Только организованный, запутанный, постепенно нарастающий, порождающий все новые и новые неразберихи. Вам нужно перевезти огромное количество людей и техники. Идет сорок второй год, война только-только началась. Все в панике, никто не знает, что случится через неделю, даже завтра. Вам приходится иметь дело с системой железных дорог, которую совсем недавно переориентировали на перевозку войск. Требуется согласование графиков разных железных дорог, составление поездов, выбор маршрутов, включение каждого поезда в сетку расписания и его совмещение с другими военными и гражданскими перевозками, а также следует учитывать начало затемнения в стране, введение военного положения и связанных с ним строгостей. Организация перевозок в таких условиях — это самый страшный кошмар. Это сплошная неразбериха, и ни один из офицеров и сержантов не имеет никакого реального опыта в этом деле. До тех пор морские пехотинцы, как правило, передвигались отрядами не больше батальона. А теперь вам вдруг понадобилось срочно перевезти двенадцать тысяч человек.

Карло кивнул, пытаясь дать услышанному улечься.

— Как я понимаю, вам приходилось в этом участвовать.

— В сорок втором я был стафф-сержантом в первом полку. Мы тоже стояли в Нью-Ривер, но отправились на запад только в июле. И наше боевое крещение тоже состоялось позже, на Бугенвиле. Может быть, я помог бы, если бы знал, в чем состоит ваше дело.

— Это проверка на допуск к секретности, и у нас возникла небольшая проблема. Я пытаюсь выяснить местонахождение одного сержанта на третьей неделе января. Я уже знаю, что он не был в отпуске, в командировке или в самовольной отлучке. По официальным данным, в это время он находился в полку.

— И вы ищете что-то, что могло бы подтвердить или опровергнуть эти данные?

— Вы не помните, по каким маршрутам тогда велась перевозка на запад?

— Знаете, было много эшелонов и много разных маршрутов. Перед отправлением на Тихий океан нас перевезли в Пендлтон, неподалеку от Сан-Диего, и большинство из нас ехали южным маршрутом. Давайте посмотрим. В моем случае поезд шел от Нью-Ривер до Нашвилла, оттуда в Литл-Рок и дальше на Талсу, через Нью-Мексико и Альбукерке. В Альбукерке мы застряли на неделю из-за нехватки угля, а потом прямехонько покатили в Диего.

Литл-Рок!

— Проклятье!

Проклятье!

Он ни разу не богохульствовал с тех пор, как решил встать на стезю добродетели и добросовестности.

— Сынок, у вас такой вид, будто я врезал вам дубиной между глаз.

— Позвольте мне задать вам еще несколько вопросов. Только насчет теоретической возможности. Парень прослужил уже десять лет. Он сержант. Он побывал в Китае, в Никарагуа, в зоне Панамского канала. Его уважают и даже любят. Он знает всех других сержантов и всех младших офицеров, и они знают, что он действительно может хорошо делать свое дело. И вот его подразделение едет поездом на запад, едет в той страшной неразберихе, которую вы описали раньше. В каком-то месте, скажем в Литл-Роке, он покидает поезд. Он из Арканзаса, и ему нужно до отъезда на войну уладить одно семейное дело. На это ему требуется неделя, возможно, немного меньше. Он делает то, что ему нужно, и возвращается в Литл-Рок. Рано или поздно туда придет другой поезд с морскими пехотинцами. Форма у него с собой, так что ему нетрудно смешаться с ними. Возможно, что он даже знает некоторых из них и они знают его. Таким образом, он попадает в Сан-Диего неделей позже своей роты. Не то чтобы его отсутствие осталось незамеченным, просто все знают, что этот парень вернется, и когда он в один прекрасный день спокойненько появляется, все считают, что так и должно быть. Никто никуда об этом не сообщает. Я знаю, что это нарушение всех правил, но речь идет о боевом парне, одном из лучших, и никто не хочет, чтобы у него были неприятности. Это остается между сержантами, а ведь они должны знать какие-то хитрости, которые позволили бы другим сержантам избежать неприятностей. Это возможно? Такое могло быть?

— Строго говоря, нет. Мы, в морской пехоте, каждое утро проводим поверку. Но...

— Все знают, что, когда придет время бить японцев, этот парень понадобится, как никто другой. На нем буквами в фут высотой написано, что он лидер и герой. И ему, скорее всего, уже не придется вернуться с Тихого океана. Такие парни, как он, не возвращаются с войн, разве что в результате какой-то немыслимой статистической флюктуации.

— Итак, вы хотите узнать, возможно ли было сделать то, что вы описали? Сынок, это более чем возможно. Это, вероятно, случалось много раз. Когда мы отчаливали от пристани, то знали, что не вернемся. Я лично сам проделал такую штуку.

39

Он был похож на подростка из кинофильма, одной из тех лент с Диком Пауэллом, где все пели своими натуральными дрожащими голосами и женщины с мелко завитыми волосами красовались в прозрачных платьях.

Таких фильмов теперь уже не снимали, но именно они вспоминались при виде этого парня.

— А ты не слишком молод для всего этого дерьма, а, малыш? — спросил Оуни.

Френчи сидел в комнатушке внутри покрытого рифленой жестяной крышей, принадлежавшего Мэддоксу склада в западной части города. Вокруг толпились крайне неприветливые Грамли, смотревшие на него так, словно были готовы съесть его живьем, но ни в коем случае не отпустить целым и невредимым. Они переговаривались между собой со столь резким и старомодным горским акцентом, что даже специалист по акцентам Френчи разбирал далеко не все. Они также все время плевались — еще одна примета этой заброшенной части страны, к которой он никак не мог привыкнуть.

Он был одет в серые фланелевые брюки, синий пиджак с принстонской эмблемой, голубую рубашку от «Брукса» с желтым аскотским галстуком и двухцветные кожаные туфли. А почему бы и нет? Что еще уважающий себя человек может надеть для такой важной церемонии? Комбинезон? Он уже поклялся про себя никогда больше не надевать комбинезон. Или купленный в магазине готового платья костюм, который ему приходилось таскать каждый день, пока он был одним из коммандос Эрла Суэггера? Эту пакость нужно будет сжечь.

— Мне двадцать лет, — сказал он. — У меня очень гладкая кожа, из-за которой я выгляжу моложе. Моя мать говорит, что из-за этого я похож на девушку. Вы тоже думаете, что я похож на девушку?

— Это что, какая-то гребаная шутка? Меня что, решили разыграть?

— Неприятно, верно? Я слышал, что вы любите прикидываться рафинированным аристократом, но на самом деле изрядный грубиян. Мне кажется, что слухи были верными.

— Тут он тебя хорошо поддел, дружище, — сказал спутник Оуни, выглядевший как настоящая кинозвезда ирландец, чересчур сильно походивший на Денниса Моргана.

— Сэр, не думаю, чтобы у меня было такое намерение, — церемонно произнес Френчи.

— Малый, ты ведь знаешь, кто я такой.

— Меня зовут Уолтер Шорт, я из Уильямспорта, Пенсильвания. Вы можете называть меня Френчи, как меня называли друзья, то есть тогда, когда у меня были друзья, что продолжалось не очень долго. А вы?..

— Ну разве он не очарователен, Оуни? — сказал ирландец. — Да, могу сказать, что он настоящий парень. Это вовсе не шутки. У него вид прирожденного джентльмена-интригана, такие вещи я вижу сразу. Это в британском стиле. Они любят посмотреть тебе в глаза, да еще и подмигнуть пару раз, перед тем как нажать на спуск.

— Мне наплевать, кто ты такой, — сказал Оуни Френчи. — Ты сейчас будешь петь, дружочек, или недолго пробудешь счастливым молодчиком. Ты должен еще убедить меня, что твой товар чего-то стоит.

— Конечно. Итак, давайте посмотрим на мой товар. Главный в команде — известный в прошлом агент ФБР по имени Ди-Эй Паркер, один из старых мастеров стрельбы, действовавших в тридцатые годы. Говорят, убил много бандитов.

— Паркер! — повторил Оуни. — Ди-Эй Паркер! А кто этот проклятый ковбой?

— Его зовут Эрл Суэггер. Он на самом деле не полицейский, а сержант морской пехоты. Огромный боевой опыт на Тихом океане. Награжден несколькими большими медалями. Невероятно храбрый парень. Страшный, как все черти в аду. Никому не пожелал бы всерьез разозлить его. Хотя да, вы это уже знаете. Он всерьез злится на вас — Френчи улыбнулся. — Эрл и Ди-Эй по-настоящему потрясные люди. С этими горцами, которых вы набрали в гаражах, где они меняли шины, вам их ни за что не остановить. Если это лучшее, что у вас есть, то я предложил бы вам сменить карьеру.

— Хватит трепаться, умник. Говори по делу.

— Я расскажу вам очень много, причем бесплатно, — сказал Френчи. — Потом вы проверите все это, а я тем временем пойду и хорошенько пообедаю. А потом, сегодня вечером, я скажу вам, чего я хочу от вас. Когда я буду уверен, что вы можете дать мне то, что мне нужно, тогда и я дам вам то, что вы хотите.

— Сынок, мистеру Оуни достаточно сказать слово, и его парни выбьют из тебя весь твой гонор и причуды заодно. Несколько минут серьезной работы, и дело сделано. Ты это понимаешь?

— Было бы странно, если бы он не мог этого сделать. Вот только они могут колотить меня хоть целый год, но я так ничего и не скажу. Я знаю, что делаю, и знаю, как играть в эту игру. Вы меня не напугаете.

— Нет, Оуни, ты только посмотри на него, — удивленно проговорил ирландец. — Ей-богу, я думаю, что в его словах есть доля правды. Он не всегда говорит правду, но на сей раз не врет. И он возьмет то, что ты ему дашь, Оуни. Он умный малый и знает: чтобы крупно выиграть, нужно сделать хорошую ставку. Дай этому маленькому засранцу то, что ему нужно.

— Парень, — сказал Оуни, который и сам имел отличное чутье на правду и ложь, — скажи, почему? Почему ты это делаешь?

Это было единственным моментом за всю долгую ночь, когда из-под бравады Френчи проглянула толика эмоций. Он сглотнул подступивший к горлу комок, и если бы кто-то очень внимательно смотрел на него, то мог бы заметить, что его сверкающие глаза блеснули еще ярче из-за подступивших слез стыда и ярости.

Но он тут же моргнул, и все исчезло.

— Он должен был сделать для меня больше. Они все должны были сделать для меня больше. А мне дали всего лишь письмо. Никчемное письмо.

И Френчи рассказал им все, что мог, о рейдовой команде, за исключением того, где ее можно разыскать и где она должна нанести следующий удар.

* * *

После первого серьезного прорыва дело пошло быстро. Оуни позвонил Ф. Гарри Херсту и назвал ему имена Эрла Суэггера и Ди-Эй Паркера. Гарри Херст позвонил своим партнерам в Литл-Рок, и уже через три часа Оуни держал в руках две папки, набитые фотографиями, подтверждавшими то, что хранилось в его собственной памяти, а также и в памяти двух менеджеров, заверивших, что это те самые люди, которые командовали разгромом их заведений. Портрет Ди-Эй отыскали в номере журнала «Лайф» от 1936 года. Статья называлась «Самый быстрый из ныне живущих людей», и главное место в ней уделялось тому, что агент ФБР Д. А. Паркер был снят аппаратом для замедленной киносъемки с таймером, это позволило определить, что от его прикосновения к кобуре до первого выстрела проходит всего лишь две десятых секунды. На одной из фотографий он был запечатлен в гораздо более молодом возрасте, с «томми» в руках, с гордым видом после разгрома банды Ма Баркер во Флориде. Подпись к другой фотографии сообщала, что он входил в состав команды, которая прикончила Чарли Флойда (Красавчика) в Огайо. На самом позднем по времени портрете он, высокий и худощавый, стоял перед Дж. Эдгаром Гувером, который прикреплял к его пиджаку наивысшую награду Бюро за доблесть. Через несколько лет, опасаясь, что Паркер станет слишком знаменитым, Гувер уволит его, как перед этим уволил великого Мелвина Первиса.

Портрет Суэггера был напечатан в «Арканзас демократ таймс»: морской пехотинец, прямой, как шомпол, одетый в парадную форму, и президент Соединенных Штатов, надевающий ему на шею ленту с медалью Почета. В свое время такие снимки помешались на первой полосе, но к тому времени, когда случилось это событие — к июлю 1946 года, — многое изменилось, и заметка о награждении оказалась на одной из внутренних страниц.

— Долбаный Багси не знал, куда полез, — сказал Оуни. — Это не парень, а военная машина. Багси повезло, что он его не убил. А мне не повезло, потому что он не убил Багси для меня.

— И Эрлу Суэггеру тоже не повезло, — добавил Джонни Испанец. — Если этого несчастного не убьем мы, то, Иисус свидетель, это сделает Багси.

* * *

Френчи вернулся после обеда с таким видом, будто был чрезвычайно доволен собой. Двое гангстеров ждали его в кабинетике наверху, отослав по домам почти всех Грамли. Внизу дежурил лишь один из них, вооруженный помповым ружьем, но и он без слов отступил в сторону, пропуская Френчи.

Настроение Френчи было специфическим: он не испытывал никаких сомнений, никаких приступов растерянности и чувствовал себя, по крайней мере если не вдаваться в смысл происходящего, хорошо, даже отлично. Но он знал, что пересек некую разделительную полосу и жизнь на этой стороне должна быть чрезвычайно непростой. Ему следовало очень осторожно маневрировать, все время держать в памяти свою цель и не дать оснований себя заподозрить. Он должен был вынести отсюда нечто большее, чем свою невредимую шкуру: он был обязан получить нечто положительное, нечто такое, что помогло бы ему попасть туда, куда он так стремился.

В то же время, хотя он и не сознавал этого, где-то в глубине его души затаилась боль. Она оставляла следы, подобно следам от колес на снегу, когда в его памяти то и дело всплывали из ниоткуда непрошеные образы, всплывали и терзали его: то, как Эрл спас ему жизнь, когда он упал прямо под пули Карло во время тренировки; тот гнев, который он почувствовал, когда его не поставили главным в штурмовой группе; невероятно странное чувство счастья и причастности, которое он начал испытывать — и получать от этого удовольствие — в команде. Это было очень странно.

На сей раз Оуни не оскорблял его, а, напротив, держатся уважительно. Подозрений у него определенно стало гораздо меньше. Теперь он разговаривал с Френчи как с коллегой. Он сидел за столом, покуривал сигару, а рядом с ним сидел ирландец. Френчи увидел на столе статью из «Лайф» с портретом Ди-Эй и вырезку из газеты с фотографией Эрла. Ему предложили выпить — двенадцатилетнее шотландское виски. Френчи взял сигару и закурил.

— Все проверено, старина, — сказал Оуни, внезапно превратившийся в театрального англичанина. — Но проблема, мой новый друг, состоит в том, что этого недостаточно. Самое важное: где они? И второе по важности: как мы можем до них добраться?

— О, это я давно уже понял, — ответил Френчи, глубоко затянувшись сигарой и чуть-чуть пригубив, скорее даже лишь прикоснувшись губами к старому, обладавшему насыщенным цветом и запахом виски. — Я придумал одну по-настоящему тонкую штуку. Я имею в виду, по-настоящему тонкую.

Он картинно приподнял брови, чтобы подчеркнуть ударение.

— А почему бы тебе, Оуни, не спросить парня о его цене? — поинтересовался мудрый ирландец. — Если он отдает тебе сливки, то, наверно, хочет получить взамен сметану.

— Чего вы хотите, старина? Денег? Доли от прибыли с рэкета? Иуда получил свои тридцать сребреников, а сколько сребреников хотите вы?

— Деньги? — отозвался Френчи. — Не смешите меня, мистер Мэддокс. Вы, наверно, спутали меня с жадным мелким интриганом, который хочет купить новую фордовскую тачку. Я выше денег.

— Это делает его действительно опасным, — сказал ирландец. — Он может оказаться кем-то вроде чертова Майкла Коллинза[54].

Френчи подался вперед.

— Я выполнил свое домашнее задание. Я знаю, каким большим человеком вы были в Нью-Йорке.

— Тут вы правы. Оуни ходил в верховых, — подтвердил ирландец.

— Вы, конечно же, поддерживаете отношения с людьми оттуда. Я имею в виду, с большими людьми. Судьями, адвокатами, банкирами. Вы знакомы с ними или с людьми, которые знакомы с ними. С людьми, обладающими влиянием.

Комната буквально заполнилась честолюбивыми амбициями Френчи. А может быть, это было его отчаяние или его храбрость? В любом случае, это чувство было настолько интенсивным, что даже немного пугало. Он наклонился вперед еще больше и устремил на гангстеров такой яростный взгляд, что они невольно отвели глаза. Они явственно почувствовали всю силу его желания и его полнейшую неспособность понять, что он может не получить то, чего хочет.

— Я хочу, чтобы вы устроили меня на правительственную службу.

— Господи! — воскликнул ирландец. — Похоже, что малыш задумал стать агентом ФБР! Мы должны немедленно пристрелить его.

— Нет, — возразил Френчи. — Никакого ФБР. Это называется Бюро стратегических служб. Это шпионы. Это очень респектабельно, сплошной Гарвард, очень старая юридическая фирма, замкнутая компания. Большинство людей, которые там работают, учились в одних и тех же школах, все они выпивают в одних и тех же клубах. Это высокоодаренные специалисты, важные люди, которые тайно управляют страной. Они стоят выше закона. Вы считаете себя важными шишками? Ха! Вы существуете только потому, что работаете на какие-то их цели. Вы отвечаете их потребностям, и за это они позволяют вам выживать. Они не отвечают ни перед кем, кроме своей собственной холодной совести. Можно сказать, что они и есть страна. Я хочу стать одним из них. Я должен быть одним из них.

— Иисус! Джонни, мальчик хочет стать шпионом, — удивился Оуни.

— Вы можете сделать это. Эрл и Ди-Эй не могли, потому что на Востоке они ничто и, хотя они действительно великие люди, никто на Востоке не будет считаться с их мнением. Это чисто клубные дела. Вам нужно добраться до этого клуба. Я знаю, что вы знаете кого нужно. Я знаю, что вам достаточно сделать три звонка по телефону и внезапно найдется человек, который замолвит за меня словечко. Вот чего я хочу.

— Я могу позвонить по телефону.

— Важному человеку.

— Я могу позвонить по телефону важному человеку.

— Он сможет попросить за меня. Он сможет заставить их взять меня на службу. Он сможет сказать им...

— Да, да, — перебил его Оуни. — Не думаю, что это будет очень просто, но это можно сделать. В вашей биографии все в порядке?

— Если присмотреться, то можно найти пятна. Но на расстоянии все выглядит прекрасно. Нужные школы и все такое.

— Итак, что вы собираетесь дать мне?

— Ладно, — сказал Френчи и глубоко затянулся сигарой. — Я расскажу вам, как можно их сделать.

— Мы внимательно слушаем, мальчик, — отозвался ирландец.

— Прежде всего вам нужны очень хорошие люди.

— У нас есть пятеро самых лучших, — сказал ирландец.

— И вы, должно быть, один из них, мистер Испанец, — взглянул на него Френчи. — Или лучше будет сказать, мистер Джон Сент-Джером Алоизиус О'Мэлли, прославленный вооруженный грабитель, получивший кличку Испанец за оливковый оттенок кожи. Я же сказал, что хорошо сделал домашнюю работу.

Он выпрямился, его лицо прямо-таки сияло.

— Ну разве он не хорош? — восхитился Джонни. — Хитрый мальчишка, ничего не пропустил.

— Малый, ты меня впечатляешь. Глядя на тебя, я чувствую себя счастливым. Теперь сделай меня еще счастливее.

— Для начала я сделаю вас несчастными. Они знают, где находится центральная контора. Как раз сейчас они пытаются придумать, как до нее добраться, так что у вас не слишком много времени.

Как выяснилось, это было специальностью Френчи. Он имел призвание к заговорам, но, помимо этого, что было гораздо важнее, он имел талант убеждения. Это был почти мистический талант, позволяющий разгадывать людей с первого взгляда и понимать, каким образом можно обмануть их и в каких вопросах. Теперь ему стало ясно, что они у него в руках, и он даже испытал мимолетное, но очень сильное удовольствие, когда понял, что может сыграть хоть так, хоть этак: он мог сделать так, чтобы эти парни взяли верх над Эрлом, или же, наоборот, отдать их Эрлу на растерзание. Так или иначе, он оказался на вершине! Ух, как же это было клёво!

Он держал свою жизнь в собственных руках; он мог сделать все, что ему захотелось бы.

— Как же они раскопали центральную?

— Это не они, — безмятежно ответил Френчи. — У них для этого мозгов не хватило бы. Это я раскопал для них.

Он быстро рассказал о своих приключениях в здании телефонной компании на Проспект-авеню.

— Дерьмо! — воскликнул Оуни, становясь из англичанина ист-сайдским хулиганом. — Чертов Мэл Парсонс! Я знал, что он ни на что не годится! Я его немедленно заменю!

— Дверь сгорела, и скотина разбежалась, так-то, дружище, — вмешался Джонни Испанец. — Выслушай-ка этого мальчика. Он толковый и не лишен таланта. Давай посмотрим, что он хочет нам предложить.

— Ладно, — сказал Френчи. — Ди-Эй разместил нас на плотине озера Кэтрин, в насосном корпусе.

— Дерьмо! — снова рявкнул Оуни, окончательно разозлившийся из-за того, что такая элементарная хитрость творилась прямо у него под носом.

— Но он туда не вернется. У него мозги очень даже на месте. Когда они снова пойдут на операцию, он подберет какое-нибудь другое место. И вы ни за что его не найдете. А даже если и найдете, то что вы будете делать? Пойдете на штурм с тысячей Грамли, чтобы всех перебить? Поднимется страшная вонь, губернатору придется вызвать национальную гвардию. Это вам нужно?

— Валяй дальше, сынок, — сказал Джонни.

— Значит, вам нужно устроить им засаду. Только не так, чтобы, когда все закончится, поднялся громкий скандал. Все должно пройти как бы в шутку.

— Банкуй, малый. Мы тебя слушаем.

— Какой должна быть приманка, чтобы они перед нею не устояли? Чтобы Беккер не мог устоять?

— А ты знаешь, Джонни сегодня уже говорил об этом. Вы уверены, парни, что вы не родственники?

— Возможно, прапрапрапрадед его светлости трахнул мою прапрапрапрабабку, которая была судомойкой в его поместье в графстве Мейо году этак в тысяча шестьсот пятьдесят третьем, — предположил Джонни.

— Я не думаю, чтобы у нас когда-нибудь были слуги-ирландцы, — совершенно серьезно ответил Френчи. — Как бы там ни было, вот вам приманка: великое ограбление поезда.

Наступила тишина. Двое гангстеров изумленно переглянулись.

— Да, я думаю, что именно это, — продолжал Френчи. — Это же была самая серьезная вещь, которая здесь когда-либо случалась. Второго октября сорокового года. Пять человек забирают всю зарплату «Алкоа», убивают четверых железнодорожных охранников и уходят, никем не замеченные, с несколькими миллионами долларов. В самом центре Хот-Спрингса! Сенсация! Грандиозно! Поговаривали о том, что некто Оуни Мэддокс в сорок первом году выстроил самое большое казино в мире на доходы от этой операции. И еще говорили, что тайное руководство всей операцией осуществлял великий Джонни Испанец, всемирно известный как самый умный из всех специалистов по вооруженным ограблениям.

— Возьми еще сигару, малыш.

— Если вы не возражаете, я действительно закурю.

Френчи превратил прикуривание сигары в целое театральное представление. Он втягивал в себя воздух, он пыхтел, он долго держал огонь у кончика длинной твердой трубы, свитой из наилучшего кубинского табачного листа, он всматривался в уголек, он заставлял его яростно вспыхивать и в конце концов выпустил огромное облако дыма, которое повисло над его умной молодой головой, клубясь, словно столб атомного взрыва над Хиросимой.

— Если Фред Беккер предотвратит следующее ограбление поезда, и если он повяжет команду, которая попыталась это ограбление устроить, и если окажется, что это та самая команда, которая устроила первое ограбление, и если ему удастся добиться признания их виновными, то, видит Бог, он станет национальным героем. Он станет следующим губернатором. Он получит то, что ему нужно. Понимаете ли, вся эта война против игорного бизнеса не что иное, как средство. Он нисколько в нее не верит. Это лишь рычаг, который поднимет его на следующий уровень.

Оуни наконец-то оценил молодого человека. У этого Френчи было качество, необходимое гангстеру. Оно имелось у Бешеного Пса. Оно имелось у Багси. Оно имелось у Голландца. С годами оно изменялось, становилось умиротвореннее и глубже, превращаясь в стратегическое видение. И вот сейчас у этого неопытного красивого мальчика из высшего класса он разглядел его в абсолютно беспримесном виде: способность видеть ситуацию в целом и точно знать, как раскрутить ее, где применять силу, где убивать, как с минимальным риском получать максимальную прибыль и избегать неприятностей.

— Итак, — продолжал Френчи, — что же вам нужно сделать? Каким-то образом устроить так, чтобы подумали, будто вы собираетесь ограбить еще один поезд. Нужно, чтобы знали, что в городе видели Джонни Испанца. Беккер сразу же свихнется на этом. Он забудет обо всем и кинется вперед с закрытыми глазами. Таков уж его характер, его природные свойства, его амбиции. Он прикажет Паркеру и Эрлу взяться за дело. Он не может не сделать этого. Они единственные мужчины из всего его окружения, кому он более или менее доверяет. И можете считать, что вы его поимели. Он протянет руку за большой приманкой, но окажется, что там крючок, и вы подцепите его прямо за жабры. Вы заманите команду в этот самый товарный двор и там раздолбаете.

Он откинулся на спинку стула и несколько раз пыхнул сигарой. Перед его лицом образовалась густая дымовая завеса, и он сделал глоток шотландского виски, правда совсем небольшой, так как опасался утратить ясность мышления.

— Я думаю, что из него выйдет прекрасный агент, — заявил Джонни Испанец. — Это же самый настоящий черно-коричневый — ночной всадник с призванием к работе на дьявола.

— Знаете, это самые лучшие слова из всего, что когда-либо обо мне говорили, — сказал Френчи почти без иронии.

Он внезапно почувствовал нечто такое, чего никогда еще не испытывал прежде: он был дома. Здесь было его место.

Но Джонни продолжал:

— Однако дело в том, что в котелке у него, конечно, напихано немало, но что касается практики, тут он еще щенок щенком.

— Что-то не так? — удивился Френчи.

— Ночная засада — это чертовски сложная и опасная штука. Мне приходилось видеть их множество, поэтому я знаю, что говорю. Прежде всего, твои собственные люди перепутаются с теми парнями. Все станут стрелять во все, что попадется на глаза. Дальше, если дело происходит на широком пространстве вроде железнодорожного товарного двора, где много места для маневра, все становится еще запутаннее. И еще одна твоя ошибка заключается в том, что ты не учел важную вещь: они носят жилеты, поэтому не каждого удастся уложить с первого выстрела. Клянусь Иисусом, мальчик, ты выплеснул ребенка вместе с водой. Их нужно заманить в замкнутое пространство, где будет ясно: вот мы, а вот они. Или же придумать для нас способ видеть в темноте.

Лицо Френчи медленно расцвело в улыбке. Эта улыбка сияла, делалась все шире, становилась все более вызывающей. Молодого человека настолько распирало от самодовольства, что казалось, еще чуть-чуть, и он начнет светиться. Он откровенно торжествовал, словно человек, очень довольный тем, что разговор вышел точно туда, куда, по его расчетам, и должен был выйти.

— Старина, — почти покровительственным тоном произнес он, — ознакомьтесь вот с этим.

Он сунул руку в карман, вынул страницу, вырезанную из номера «Мекэник иллюстрейтед» за июнь 1945 года, развернул ее и положил на стол перед своими собеседниками.

«ДЯДЯ СЭМ НАУЧИЛСЯ ВИДЕТЬ В ТЕМНОТЕ» — гласил заголовок над фотографией американского солдата, сжимающего карабин, на котором ниже ствола было пристроено что-то вроде небольшого прожектора, а над магазином, там, где должен был помещаться телескопический прицел, виднелась штука наподобие новомодного телевизора, только намного меньше.

— Это называется инфракрасным излучателем. Вы освещаете тех парней светом, который они не могут видеть. Зато вы можете их видеть через те здоровенные прицелы. Они видны, как в ясный день, только сами не знают об этом. Вы можете прицельно стрелять им в головы, и черт с ними, с жилетами. Достаточно уложить несколько человек, и остальные разбегутся. Вы засыпаете место происшествия кучей гильз от карабина и исчезаете. Я могу раздобыть для вас сотни таких гильз. Ваша полиция окажется там через несколько секунд и потом доложит, что не обнаружила там никаких посторонних следов и что все дело в том, что рейдовая команда запаниковала в темноте и принялась палить по своим. После этого все поверят, что они придурки. Ну а поскольку вы контролируете полицейских, это дело никогда не дойдет до суда. Эй, ну что, здорово, как по-вашему?

Его перебил телефонный звонок.

— Проклятье! — бросил Оуни и потянулся за трубкой.

— С такими связями, какими обладает мистер Мэддокс, будет несложно достать несколько таких устройств. Вы располагаетесь на крыше товарного вагона. Рейдовая команда входит во двор. Бум-бах-тарарах! Все готово.

— Да? — сказал Оуни в трубку. — Черт возьми, неужели... Его гнев внезапно сменился изумлением.

— Подождите чуть-чуть, — попросил он и повернулся к своим собеседникам. — Решите это между собой, — сказал он. — Из вас, парни, получится отличная команда, я знал это с самого начала. Скажите мне, куда обратиться, чтобы раздобыть эти штуки, и вы получите их на следующей неделе. Я должен бежать.

— Что случилось, дитя мое? — поинтересовался Джонни Испанец.

— Обнаружилась одна малышка, и она будет говорить только со мной.

— Ах, Оуни, сколько прекрасных парней погибли из-за девушек. Ты всегда был не из тех, неужели ты изменился?

— Ни в коем случае. Это другие дела, — сказал Оуни, закрывая дверь. — Это Вирджиния Хилл.

40

— Терпеть не могу летать, — пожаловалась Вирджиния. — У меня от полетов задница болит. Ненавижу эти крохотные сортиры. Меня с души воротит, когда я оказываюсь привязанной рядом с каким-нибудь Джо, который хочет рассказать мне всю историю его жизни.

— Вирджиния, — откликнулся Бен, — ты должна это сделать.

Они потягивали мартини в зале Лос-Анджелесского международного аэропорта. Это было очень стильное место — сплошной хром и надраенный алюминий, — заполненное моделями взлетающих обтекаемых самолетов. Снаружи, за большой дырой, какие теперь называются панорамными окнами, выстроились самолеты, ожидающие своей очереди, чтобы разбежаться по гладкому асфальтовому покрытию и взлететь в небо. Они сверкали серебром, их пропеллеры с ревом вращались, рисуя сверкающие на солнце прозрачные круги; у большей части было по два мотора, но попадались и четырехмоторные. Они были похожи (по крайней мере, так казалось Бену) на «Б-17», которые в недавние годы летали на Германию, хотя он никогда не видел этих самых «Б-17» и не был на том континенте, где находится Германия, пока там шла стрельба.

Вирджиния сделала еще глоток ледяного мартини. Джин пощипывал губы и притуплял чувства. Ей очень хотелось по-маленькому, но она не могла заставить себя пойти в туалет. Ее груди бились о легкую блузку так, будто стремились вырваться на волю. После выпивки ее соски сделались твердыми, как замороженные вишни. Бретельки бюстгальтера врезались в роскошные плечи. Одна туфля наполовину съехала со ступни. Все мужчины в помещении пялились на нее или, скорее, на части ее тела, но это было необходимым состоянием ее жизни. Приятель Бена, типчик по имени Микки Коэн, строивший из себя крутого, хотя сам был ничтожеством, ошивался поблизости, как нечто вроде охранника. От него исходила такая волна оборонительной агрессивности, что никто не осмеливался не то что подойти, а даже слишком открыто выразить свое восхищение. Микки походил на пожарный гидрант, у которого зачем-то выросли ноги.

Самолет! Вирджиния Хилл привыкла ездить поездом, в отдельном купе, на «Супер чиф», «Бродвей», «Сенчури» или «Оранж блоссом спешиал». Элегантные негры называли ее «миз Хилл», когда подавали ей пюре из проросшей пшеницы утром, томатное желе днем и бифштекс вечером — все с шампанским. Это было так хорошо! Леди должна путешествовать только так, и никак иначе.

— Теперь скажи мне еще раз, что тебе предстоит сделать согласно нашему решению.

— О господи! — возмутилась Вирджиния. — Бен, я же не дура. Я твердо знаю, что мне делать.

— Ладно, ладно, но все-таки посмеши меня.

— Ах, ну и ублюдок же ты! Почему я вожусь с таким дерьмом?

— Из-за той огромной еврейской обрезанной волосатой дубины, которая болтается у меня между ног.

— Ты себя переоцениваешь. Знаешь, мог бы попробовать сначала немного поцеловать меня. Не думай, что переходить к этому делу за десять секунд всегда так уж хорошо.

— Да стоит мне увидеть тебя, как я не могу больше ждать. Сколько же ждать: поцелуи, подарки, обед, шампанское...

Что же мне, дрочить, что ли? О, я буду дрочить! Клянусь своей ермолкой, я буду дрочить!

— Ты ублюдок.

— Ну пожалуйста, Вирджиния. Я так нервничаю из-за всего этого.

— Часов через двадцать я доберусь до Хот-Спрингса. Я остановлюсь в «Арлингтоне», где для меня уже забронирован номер. Потом я иду к Оуни. Он, конечно, сразу же согласится встретиться со мной. Я говорю ему, что приехала с чем-то вроде мирной миссии. Что Бен беспокоится, как бы Оуни не подумал, что он своей затеей в пустыне хочет подорвать его бизнес в Хот-Спрингсе. Я должна убедить его, что дело обстоит вовсе не так и что, если только покажется, что Лас-Вегас может приносить пользу, ты, Бен, пригласишь его, Оуни, как консультанта и одного из главных инвесторов. Оуни должен считать Лас-Вегас настолько же своим городом, насколько и Хот-Спрингс, и Бен заверяет его, что Оуни всегда будет для него отцом, а Бен для Оуни — сыном.

— Да, все правильно. Ты сможешь это сделать?

— Хоть с закрытыми глазами, милый.

— Ладно, что там дальше?

— Потом я начинаю нажимать на него насчет ковбоя. Удалось ли ему узнать, кто такой этот ковбой? Бен был очень раздражен тем происшествием с ковбоем. О нем стало известно, и теперь Бена дразнят и смеются у него за спиной. Не будет ли Оуни любезен поторопиться и все-таки выяснить, откуда ковбой взялся и как его найти?

— Да.

— Бен, говорю тебе: даже если он скажет мне это, я тебе ни словечка не передам. Я не буду участвовать ни в чем против этого парня. Он был всего лишь парнем, который дал мне прикурить. Ты замахнулся первый. Он не знал, кто ты такой.

— Вирджиния, сколько раз я должен тебе повторять? Забудь про ковбоя. Это не имеет никакого отношения к ковбою. Тебе совершенно не нужно защищать ковбоя. Но ты должна сказать о нем Оуни, потому что он раскусит всю эту ерунду насчет отца и сына за секунду и поймет, что у тебя какой-то секретный план. И он будет считать, что это и есть секретный план. Мы хотим, чтобы он считал, будто я думаю только о ковбое и послал тебя туда, чтобы узнать, как отыскать ковбоя. Вот и получится, что он перестанет принимать всерьез мои действия и станет смотреть на меня как на ничтожество, завязшее в какой-то дурацкой мести по пустому поводу, не имеющей ничего общего с бизнесом.

— Ладно, — уступила Вирджиния и в очередной раз пригубила свой мартини. — Слишком много вермута. Бармен, дайте другой, чтобы вермута было поменьше. И две маслины.

— Она любит фрукты, — сказал Бен, повернувшись к Микки.

Микки промолчал. Он вообще почти ничего не говорил. Он лишь торчал рядом, изображая из себя пожарный гидрант.

— Так, — сказал Бен. — Что у нас дальше? Это очень важно. Это главное!

— Картина.

— Да, картина. Ты могла бы увидеть ее и в первый раз, Вирджиния, если бы смотрела по сторонам, вместо того чтобы натирать свои сиськи об Алана Лэдда.

— Он этого даже не заметил, можешь мне поверить. Его старая леди следила за ним, как ястреб.

— Он заметил, гарантирую. Как бы там ни было, рассмотри картину очень тщательно. Узнай имя. И запомни точно, на что она похожа. Знаешь что: купи небольшой альбомчик для эскизов и по свежей памяти набросай в нем, как сможешь, рисунок картины. Подпиши, где какой цвет.

— Это глупо. Я не какой-то там художник вроде этого Брейка.

— Его фамилия Брак, Вирджиния. Он француз или что-то в этом роде.

— У тебя получилось задание для тайного агента. Может быть, ты думаешь, мой сладкий, что я служу в БСС или каком-нибудь другом таком дерьме?

— Вирджиния, это важно. Это часть плана. Договорились?

— Договорились.

— Мы должны узнать все об этой картине. Зайди еще раз и проверь свои первые впечатления, хорошо?

— Я не выдержу второй встречи с этим занудой.

— Заставь себя. Веди себя как героиня, ладно?

— Ти! — внезапно крикнула Вирджиния, вскочив с места.

В бар вошел маленький, хрупкий, загорелый до смуглоты человек, явно намеревавшийся тоже выпить мартини. Вирджиния замахала рукой, ее чувственные груди заколыхались, словно пара китов, занимающихся любовью в море из неведомого доселе чудесного продукта «Джелл-О».

Когда перед глазами Бена промелькнули два огромных, призывно трясущихся полушария, он ощутил, как сквозь его мозг и по всему телу пробежала горячая волна острого сексуального желания, и повернулся, чтобы взглянуть, кому это так обрадовалась Вирджиния.

Это оказался кинозвезда Ти Пауэр.

— Вирджиния, — сказал он, — какая приятная неожиданность.

— Мартини, мой ягненочек? Присоединяйтесь к нам. Вы же знакомы с Беном.

— С вашего позволения, Вирджиния.

— Как ваша новая картина? Я слышала, это настоящий шик.

Бизнес. Бен вздохнул, зная, что потерял ее на ближайшее время. И он погрузился в свои собственные размышления, приносившие ему облегчение и отдых. Пока Вирджиния строила из себя кинозвезду, Ти зачарованно пялился на ее гигантские груди, а Микки изображал из себя пожарный гидрант, Бен представлял себе, как он будет убивать ковбоя, и заранее наслаждался каждой секундой этого события.

41

Карло наконец сумел связаться с Ди-Эй — поздно ночью из телефона-автомата в Вашингтонском национальном аэропорту. Он истратил полный карман никелей еще до того, как связь наконец-то установилась, но даже и это ничего не гарантировало, так как Ди-Эй нечасто оказывался там, где был установлен телефон с этим таинственным номером. Но на сей раз он оказался на месте, и звонок вырвал его из глубины крепкого сна.

— Где тебя, черт побери, носит? — рявкнул старик.

— Я нахожусь в Вашингтоне, округ Колумбия. Я проверял послужной список Эрла.

— Округ Колумбия! Адское пламя! Как тебя туда занесло?

— Знаете, сэр, меня туда привело расследование.

— Боже! Ладно, что ты узнал?

— Сэр, я должен сначала спросить вас. Предположим... — Он с большим трудом выдавливал из себя слова. — Допустим, там нашлись материалы, позволяющие предположить, что Эрл убил своего отца.

— Что?!

Карло изложил Ди-Эй свою теорию.

— Господи боже!

— Сэр, если когда-нибудь и был такой человек, которого следовало убить, так это был Чарльз Суэггер. К тому же это даже могло оказаться самозащитой, и Эрл не признался в этом, поскольку знал, что его надолго задержат в Арканзасе и он не попадет на Гуадалканал.

— Не говори об этом никому. Ты понимаешь? Никому.

— Да, сэр.

— Я постараюсь, если будет возможность, навести разговор на эту тему. Но это все. Мы ни в коем случае не станем предъявлять такому человеку, как Эрл, обвинение, которое может быть подтверждено лишь очень косвенными уликами из какой-то забытой папки из пыльного архива морской пехоты.

— Да, сэр.

— А теперь жми на всех парах назад. Мы можем очень скоро вернуться в Хот-Спрингс, и ты будешь нужен.

— Да, сэр.

* * *

Френчи выгнали. Карло все еще сидел у больной матери, но должен был вскоре вернуться. Два человека решили не возвращаться из отпуска, а Медведь и Эфф, после того как по приказу губернатора у команды конфисковали тяжелое оружие, расторгли контракт, заявив, что работа сделалась слишком опасной.

Итак, осталось шесть человек, не считая Эрла и Ди-Эй, без оружия и бронежилетов.

— Вам нужно решить, — сказал Эрл оставшимся, — хотите ли вы продолжать все это. Мы сейчас, как бы сказать, едем на двух цилиндрах. Вы молодые, у вас впереди целые жизни. Мне это нравится не больше, чем вам, но таковы факты, а факты — упрямая вещь, и я не пошлю на операцию ни одного человека, который не верит в свое дело и в своих командиров. Кто-нибудь хочет что-то добавить?

— Черт возьми, Эрл, — отозвался Тощий, — мы начали здесь эту работу, и мне чертовски хочется ее закончить.

— Вы все должны хорошенько усвоить одно, — продолжал Эрл. — Все, что вам нужно сделать, это прийти ко мне в комнату и сказать спасибо или даже без спасибо, но так ли, иначе ли, я уже через секунду отпущу вас на все четыре стороны без всяких взаимных обвинений, без всяких проблем, но зато с хорошим рекомендательным письмом от Фреда К. Беккера. Мы воюем не с японцами. Мы воюем с организаторами азартных игр, и, возможно, это нестоящее дело для людей с таким большим будущим.

— Эрл, — сказал Тэрри, — если вы смогли пройти войну и вернуться домой и у вас скоро родится ребенок, а вы все равно продолжаете ходить в рейды, значит, это дело достаточно хорошо и для меня.

— Ну, это не так уж хорошо. Если кому-то из вас перебьют спину или отстрелят напрочь руку, вы будете чувствовать себя совсем по-другому.

— Эрл, мы с вами. Ведите нас, черт возьми, а мы пойдем за вами.

— Хорошо, — сдался Эрл. — Вы, ребята, черт вас возьми, лучшие из лучших. Скоро вернется Карло, вот и еще один ствол. Плюс ко всему нам кажется, что мы нащупали по-настоящему прекрасную мысль о том, как ударить их туда, где эффект будет самый сильный.

Он отдал приказ: он и мистер Ди-Эй этой же ночью возвращаются в район Хот-Спрингса, чтобы найти другое место, где можно будет укрыть группу, и в течение двух дней пришлют сообщение о том, где и когда остальные должны будут к ним присоединиться. Что же касается всего прочего, то им было предписано тренироваться под командованием Тощего, работать с оставшимися у них пистолетами и совершенствовать свои навыки владения ими.

* * *

Эрл и старик мотались по дальним окрестностям Хот-Спрингса в поисках хорошего укрытия. Трейлерный лагерь неподалеку от Джонс-Миллз показался на первый взгляд приемлемым местом, но они быстро сообразили, что он находится слишком близко к автостраде и неподалеку от маленького казино и бара, где несомненно заметят появление группы достаточно необычных молодых людей.

— Замечательное положение, — кипятился Ди-Эй, — когда служители закона боятся, что преступники выследят их, а то и нападут. Со мной еще никогда не было ничего подобного. Можно подумать, что мы сами преступники, находящиеся в бегах!

Они посмотрели охотничий домик около Лонсдейла, к северу от города, и отказались от него; заглянули в рыбацкий лагерь на озере Фаунтин, но это место их тоже не устроило. Территория в направлении Маунт-Пайн была владением Грамли, так что они даже не поехали дальше на запад, а отправились обратно и проехали через Уошито в направлении Баквилла. В конце концов они наткнулись на Петтивью, сельскохозяйственное поселение, на улицах которого не было видно особого кипения жизни. В ответ на запрос Эрла местная контора по управлению недвижимостью сообщила о том, что поблизости имеется птицеферма, которая была заброшена еще до войны и будет охотно сдана в аренду. Они поехали туда и нашли замечательное место: старый дом, сарай, шесть пустых длинных зданий, где когда-то помещались куры, горы окаменевшего дерьма и костей на заднем дворе и никаких соседей в пределах четырех миль (возможно, чуть больше или чуть меньше). В сарае легко можно было спрятать все автомобили, свет по ночам они зажигать не станут. Место сдавалось за тридцать пять долларов в месяц с правом полной покупки. Ди-Эй раскошелился на семьдесят долларов наличными, и группа снова обрела оперативную базу.

— Давайте съездим в город, — предложил Эрл. — Хочу посмотреть, как идут дела в этом борделе для цветных.

— Обязательно, — согласился Ди-Эй. — Кто знает, что это может нам дать.

— Надо попасть туда после наступления темноты, чтобы нас никто не увидел.

Ди-Эй снова согласился, и дальше они поехали молча. Ди-Эй возился с радиоприемником, пытаясь настроиться на хот-спрингсскую станцию KTHS, передававшую много блюзов с дергаными ритмами и новый бибоп, к которому старый агент имел какую-то странную привязанность, хотя сам говорил, что любит музыку поэнергичнее.

— Слушайте, Эрл, — сказал Ди-Эй, — давно хотелось вас спросить. Ваш отец, он был убит в... Где это случилось?

— В Маунт-Иде, — буркнул Эрл. — В сорок втором.

— Они так и не поймали того, кто это сделал?

— Не-а.

— Я думал, что такой человек, как вы, хотел бы разделаться с убийцей. Вернулся бы, разыскал того пса и заставил его расплатиться за преступление.

— Мой отец искал себе смерти, искал долгие годы. Тот, кто его прикончил, оказал и ему, и мне, и всем остальным чертовски большую услугу. Если бы я нашел этого ублюдка, то отдал бы ему мою старую большую медаль со звездой.

— Эрл! Проклятье! Вы не должны так говорить! Он был вашим отцом и прекрасным, заслуженным человеком. Офицером закона. Он сумел застрелить несколько очень плохих парней. Был героем Первой мировой войны. Мне странно слышать от вас такие слова.

— Мой отец был настоящим громилой. Ему было все равно, что просто взглянуть на человека, что ударить его, и в то же время он всегда подлизывался к сильным мира сего. Он всегда был уверен, что слишком хорош, чтобы быть тем, кем он стал, и стыдился того, кем был и кем были мы. Он был Суэггером из старого рода Суэггеров и происходил от людей, которые поселились в этой части страны сразу после Революционной войны[55]. Я надеюсь, что мои предки не были такими ублюдками, как он.

Эрла переполняла горечь; было ясно, что он не любил напоминаний о своем отце. Он сделался мрачным и сварливым.

— А не был ли он каким-то образом замешан в дела Хот-Спрингса? — спросил Ди-Эй. — Я хочу сказать, что у Оуни и Грамли много чего на совести. Не могло это убийство оказаться как-то связанным с ними?

Эрл громко расхохотался, хотя в этом смехе нетрудно было услышать горькую, почти надрывную нотку.

— Это самая дурацкая чушь, какую я когда-либо слышал! На моем старике негде было ставить пробы, он был пьяницей, лицемером, ходоком по шлюхам, хулиганом и драчуном. Но видите ли, в чем беда: он не знал ничего такого, за что его стоило бы убивать. Абсолютно ничего. Он был маленьким человеком. Единственное, что он знал, так это все проселки, просеки и тропы в округе Полк. А это он узнал благодаря охоте и звериным головам, которые он подвешивал к стенам. Он куда больше заботился об этих головах, чем о собственных детях. Что, черт возьми, он мог знать такого, чтобы привлечь внимание Оуни Мэддокса? Эй, мистер Ди-Эй, вы уверены, что роете в нужную сторону?

— Что вы, Эрл, я же только спросил. Подумай, что с этим стоит разобраться.

Эрл остановил машину, повернулся к Ди-Эй и посмотрел ему прямо в глаза.

— Позвольте мне кое-что сказать вам. Никто не знает ни черта о моем отце, и лучше всего, чтобы так оно и оставалось. Его давно нет на свете, он похоронен и забыт. Так есть, и пусть так и остается. И еще, мистер Паркер, мне не хочется грубить вам, но я больше не могу говорить о моем отце. От этого меня со страшной силой тянет в запой! Вы меня понимаете?

— Я понимаю, Эрл, и прошу прошения.

— Вот и ладно. А теперь давайте поедем и проверим, как дела у этих негров.

* * *

Дальше они ехали молча. Проехали через южную часть Хот-Спрингса по Сентрал, повернули под прямым углом направо, на Малверн-авеню, а оттуда выехали в негритянский район. Опустилась ночь, и улицы бурлили как обычно, девушки торчали в окнах, зазывая посетителей, и шумные толпы клубились в пивных, где чуть не все поголовно стремились попытать счастья, сунув монетку в ящик игорного автомата. И когда они добрались до «Мэри-Джейн», им показалось, что даже там началась новая жизнь. Там тоже было многолюдно, разгромленный публичный дом превратился в нечто вроде местной достопримечательности, наподобие фермы аллигаторов или гатереи в Хэппи-Холлоу, где собираются наркоманы. Можно было подумать, что старый Мемфис Добряк тоже отправился на поиски развлечений, чтобы не отставать от своих клиентов, а отсутствие девушек в окнах наводило на мысль, что все они лежат на спинах и старательно занимаются своими тяжкими в самом прямом смысле ночными трудами.

Ди-Эй подъехал к заведению сзади — там народу не было — и поставил автомобиль почти вплотную к стене. Оба пассажира вышли и увидели перед собой открытую дверь, рядом с которой курил какой-то молодой человек.

— Эй, сынок, — обратился к нему Ди-Эй, — сходи-ка и позови Мемфиса. Скажи, что к нему приехали друзья и хотят его повидать.

Юноша взглянул на них, не скрывая испуга, но поспешил повиноваться. Довольно скоро из дома вышла крупная полнотелая желтолицая шлюха по имени Мари-Клер в сопровождении трех крупных чернокожих мужчин. Она взглянула на прибывших и сказала:

— Да, все в порядке.

— Где твой мужчина? — спросил Ди-Эй.

— Пропал. Его увезли. Он так и не вернулся. Лежит в каком-нибудь болоте.

— Кто его увез? — спросил Эрл.

— Белые люди. Пожал-что Грамли. Точно не скажу, врать не буду. Пришли и говорят ему, что, мол, поехали, тебя хочут видеть. И все. Несколько дней назад. Я говорю вам, он так и не пришел домой.

Эрл покачал головой.

— Скажи-ка, сестричка, а не мог он попросту загулять с какой-нибудь девочкой? — спросил Ди-Эй.

— И оставить свое хозяйство? Мемфис любил это место, он ни за что не оставил бы его, разве что когда придет пора в землю ложиться, говорю как Бог свят.

Она окинула старика взглядом, оказавшимся на удивление свирепым для чернокожей женщины.

— Я думаю, что его вытащил отсюда Мэддокс, — предположил Эрл. — Выпытал из него все, что ему было известно, а потом прикончил. Или, вернее, велел кому-нибудь его прикончить, это больше похоже на Оуни.

Потом он повернулся.

— Я очень сожалею, сестра. Все эти несчастья у вас произошли из-за белых людей, и мне очень жаль, что так случилось. Это плохие люди, мы пытаемся очистить от них город, и иногда выходит так, что страдают ни в чем не повинные люди. Я очень сожалею.

— Ведь это вы застрелили того Грамли, который тыкал мне пушкой в глотку, так ведь?

— Да, мэм. Это был я.

— Ладно, раз так, то я вам кое-что скажу. Вы хотите знать о главном сутенере мистере Оуни Мэддоксе? Я знаю одного человека, который мог бы вам помочь.

— Скажите, сестра.

— Да уж скажу. Один очень старый человек, звать его Джабили Линкольн. Живет на Крисент, в маленьком старом доме. Дух снизошел на него поздно, он уже старым стал. Он теперь говорит от Бога, у него есть большая комната, и там молятся баптисты Нового Света. Вам бы лучше повидаться с ним.

— С чего бы это?

— Он знает об этом. Идите к нему.

* * *

До молельного дома баптистов Нового Света они добрались за полчаса. Деревянный дом, действительно видавший лучшие времена, располагался среди множества других домишек, приткнувшихся к пологому склону холма в восточной части Хот-Спрингса.

— Ну что, Эрл, вы же не сомневаетесь, что эта девка сразу же пошла и позвонила Оуни Мэддоксу и его мальчикам и они уже ждут нас там?

— Я так не думаю, — ответил Эрл. — Я не понимаю, с чего бы ей помогать Оуни после того, что он сделал с Мемфисом.

— Эрл, вы думаете о них как о нормальных людях, у которых мозги работают точно так же, как наши. На самом деле все не так.

— Сэр, есть одна вещь, в которую я верю по-настоящему, — в то, что они точно такие же, как мы.

— Эрл, который раз говорю, что вы тяжелый человек.

Они заехали в переулок — во всех домах бешено залаяли собаки, — проскользнули в задние ворота, подошли к двери и постучали.

Через некоторое время внутри послышалось движение. Затем дверь чуть заметно приоткрылась, и пришельцы увидели старческое лицо с глазами, полными страха, как и должно быть у любого чернокожего, когда двое огромных и очень сильных на вид белых мужчин в шляпах после наступления темноты стучат в его дом.

— Не бойтесь нас, папаша, — сказал Эрл. — Мы не собираемся причинять вам никакого вреда. Ваше имя нам назвала Мари-Клер, женщина Мемфиса Добряка. Нас называют джейхокерами, мы хотим выгнать из города этих плохих парней Грамли.

Лицо старика неожиданно засветилось восхищением. Морщины, накопившиеся за восемь десятилетий горестной жизни и покрывавшие его лицо наподобие черной паутины, осветила улыбка, и, пусть на секунду, он снова помолодел и поверил в справедливость и прогресс.

— Ах, са-ары, мне очень хочется пожать вам руки, если мне это будет позволено! — воскликнул престарелый джентльмен, протягивая дрожащую старческую руку, вид которой позволил бы дать ее хозяину даже полную сотню лет.

Эрл легонько встряхнул ее; она оказалась легкой, как бабочка.

— Входите, входите. Боже, Боже! Вы справедливые люди, я это знаю.

— Мы просто полицейские, сэр, — сказал Эрл. — Мы делаем свое дело, и для нас не имеет значения, белый человек или цветной.

— Боже, это же просто чудо на земле! — продолжал умиляться старик.

Он провел гостей в свою гостиную, где им сразу бросились в глаза множество старых стульев и алтарь. Над алтарем висел большой крест. Горели, то и дело громко потрескивая, две свечи, озарявшие христианскую эмблему негасимым пламенем.

— Боже, Боже, — повторял старик-хозяин. — Боже, Боже, Боже.

Он повернулся.

— Я преподобный Джабили Линкольн из молельни Нового Света. Та девушка, которую убили Грамли, была племянницей одного из моих прихожан. Вы ее помните?

Эрл хорошо помнил. Чернокожая девушка. На верхней площадке лестницы. Громко рыдает, из глаз льются слезы. Ее бьет дрожь, колени подгибаются.

— Я сожалею, — сказал Эрл. — Мы спасли всех, кого смогли. А этой девушке мы ничем не могли помочь. Это грязная работа.

— Альвина была трудной девочкой, как и ее мама, да, са-ар, — сказал преподобный Джабили Линкольн. — Ее мама тоже умерла в доме терпимости, как ни прискорбно об этом говорить. Слово Иисуса ничего не означает ни для одной из этих девочек, и вот они заплатили за это. Ее папа тоже ужасно, ужасно убит горем. Он плачет с тех пор не переставая, целыми днями.

— Так действительно иногда случается, — вставил Ди-Эй. — Грех ведет к погибели так же часто, как и остается безнаказанным. Но я уверен, что она попала на небо. Когда Грамли убили ее, она стремилась навстречу закону.

— Аминь, — откликнулся преподобный Джабили Линкольн. — Я хочу поблагодарить вас, сэры. Вы послали несколько Грамли к сатане в ад, и, самое главное, вы отправили туда старого Папашу Грамли, пусть даже и не застрелили его своими руками, но вы это сделали. И больше никто из белых мужчин не пойдет на такой риск, чтобы спасти несколько глупых негритянских девочек, уж это-то я знаю.

— Мы пытались, доктор Линкольн, — сказал Эрл. — Мы спасли большинство. И нам больно из-за того, что мы не сумели спасти всех.

Впрочем, он не мог вспомнить имя той девушки. Но он помнил, как содрогалась она от ударявших ее в спину пуль, помнил, как тяжело она свалилась с лестницы и как скончалась у него на руках.

— Эти люди, которые командуют игрой, даже подумать не захотят о каких-нибудь несчастных продажных девушках, — сказал старик. — Я мыл уборные и чистил плевательницы в «Огайо» целых пятьдесят лет, пока мог нагибаться, и никто никогда не называл меня иначе, чем Джабили, и никто никогда не задумывался о том, что может случиться со мной или с кем-нибудь из таких вот девушек, никто, са-ары. Вы двое — единственные справедливые белые люди, которых я встретил за всю мою жизнь.

Эрл глубоко вздохнул. Посмотрел на Ди-Эй. И только после этого сказал:

— Вы говорите, что были швейцаром в «Огайо»?

— Да, са-ар. Да, са-сар, и это была шибко тяжкая работа, особенно после того, как эти ублюдки поставили там все свои проклятые телефоны. Теперь их парни сидят там, получают информацию, и все время курят, и выпивают, и плюются. Там каждую ночь такой беспорядок, такой беспорядок...

— Сэр. Не могли бы вы...

— Не мог бы я что, са-ар?

— Не могли бы вы написать сообщение о том, что видели в «Огайо» телефонную комнату?

— Так ведь мистер Мэддокс и все эти, Грамли, они же, если узнают, захотят убить меня насмерть.

— Это может быть опасно, вы правы, — согласился Эрл. — Но мы будем держать вас под зашитой, пока все не закончится.

— Са-ар, если бандиты Грамли решат убить негритянского человека в этом городе, им никто не сможет помешать, кроме Господа Бога Всемогущего.

— Что ж, сэр, мы пытаемся покончить с такими вещами. Покончить раз и навсегда.

Старик надолго задумался.

— Я тут подумал, что Всемилостивейший Господь все равно довольно скоро призовет меня к Славе Своей. Мне ведь уже почти восемьдесят семь лет. Черт, если это доставит Грамли серьезные неприятности, я буду рад сделать это!

42

Нельзя было не признать, что она очень красива. И впрямь, было что-то удивительное, даже сверхъестественное в том, что женщина обладает такими рыжими волосами, такими большими, округлыми, спелыми грудями, такой тонкой талией, такими крутыми бедрами и такими длинными ногами. Ее губы походили на ягоды земляники, ее глаза были зелеными и манящими. Всюду, куда бы она ни шла, она притягивала к себе все взгляды.

— Вирджиния, вы выглядите прелестно, дорогая, — сказал Оуни. — Коктейль?

— Прелестно, — в тон ему отозвалась Вирджиния.

— Мартини?

— Только без всяких вин, дорогой. Несколько маслинок и чуть-чуть вермута, больше ничего.

— Да, моя дорогая, — заверил Оуни. — Ральф, ты слышал, что сказала мисс Вирджиния. Не хотите выйти на крышу? Там очень приятно, и вид оттуда замечательный.

— Конечно. Но мне хочется, чтобы вы показали мне, что у вас тут. Какое, восхитительное место! Это же самый настоящий Нью-Йорк. Кусочек Нью-Йорка в самом сердце доброго старого Арканзаса, вот что я скажу!

— Мы стараемся, дорогая. Мы так стараемся.

— О, птицы! Я никак не ожидала увидеть их здесь.

Они подошли к сладко ворковавшим в своих клеточках голубям Оуни.

— Они восхитительны. Такие мягкие, такие нежные.

Слово «нежные», произнесенное Вирджинией Хилл, в сочетании с видом двух самых совершенных грудей во всем белом свете, более красивых, чем у Ланы, Риты и Эвы, совершенно выбило Оуни из колеи. Он начисто утратил способность сосредоточиваться, и ему очень нужно было выпить.

Появился Ральф с подносом.

— Мартини, дорогая? — предложил Оуни. — Почти без вермута, как вы и желали.

— Надеюсь, сладкий, как сахарный пирог с печеными яблоками.

Вирджиния изо всех сил изображала из себя Скарлетт О'Хара. Она изящно взяла стакан, поднесла его к губам, подмигнула Оуни и...

Оп! Одним огромным глотком она опустошила стакан до дна.

— Это было замечательно. Нельзя ли Джин-Джин еще стаканчик?

— Ральф, бегом! Принеси мисс Хилл еще один коктейль.

— Да, сэр, — отозвался Ральф.

Оуни подвел Вирджинию к парапету площадки, откуда открывался вид на Сентрал-авеню, казавшуюся в надвигавшихся сумерках и с высоты шестнадцатого этажа подернутой туманом.

— Ну, неужели это не прекрасный вид? Дорогой, это и впрямь роскошный вид. Не могу даже поверить, что это тот самый Юг, на котором выросла мисс Вирджиния. Джин-Джин, когда выпьет, чувствует себя лучше некуда. Там, где росла Джин-Джин, вокруг не было ничего, кроме сухого собачьего дерьма и разных дядек, которые не умели держать свои грабли при себе, а все время запускали их, куда не надо.

Она одарила его улыбкой и передернула плечами; благодаря этому отработанному движению ее огромные груди стали выглядеть более поэтично. Теперь они лежали, словно преподнесенные на серебряном подносе любующемуся ими Оуни.

— Вирджиния, идите сюда, присядем в беседке.

Они сели. Появился второй коктейль для Джин-Джин. Оп!

— Ральф, еще один.

— Да, босс.

— А теперь, Вирджиния, я предполагаю, что вы хотите кое-что мне передать.

— Ах, Оуни, вас не обведешь вокруг пальца, верно, дорогой?

Она положила руку ему на колено и улыбнулась, сверкнув двумя рядами великолепных зубов. Оуни поклялся себе, что сегодня вечером потребует двух лучших девочек из лучшего своего публичного дома и утонет в их плоти.

— Что ж, — чопорно проговорила она, — Бен беспокоится, что...

И она пустилась в излияния по поводу того, что Бен тревожится, как бы Оуни не обиделся на его, Бена, планы, связанные со строительством в пустыне. Она держалась точно так, как ей велел Бен, добавив несколько приглушенных хрипловатых смешков и подрагивая время от времени своими грандиозными грудями, чтобы дополнительно подчеркнуть ту или иную фразу.

— Мысль о том, — смеясь, ответил Оуни, когда она умолкла, — что я могу обидеться на что-то такое, что Бен делает в Неваде... ну как же, моя драгоценная, это почти восхитительная мысль. Для меня Бен — это любимый сын. Из всех моих мальчиков он самый лучший, самый умный, самый быстрый. Я горжусь тем, что он выбрал меня своим героем и что он стремится подражать мне. Больше того, скажу: то, чего он достигнет в своей пустыне, будет памятником мне, и я тронут. Вирджиния, моя дорогая, вы меня слышите? Я тронут.

— А уж как я счастлива, что вы счастливы!

— Да, я счастлив. Я искренне ценю тот способ, при помощи которого Бен держит меня в курсе дела. В нашем бизнесе умение поддерживать связь чрезвычайно важно. И еще... О боже, пора отправляться на обед. Мы пообедаем в «Южном». Вы познакомитесь с одним очень приятным человеком, моим деловым партнером.

— Сладенький мой, я не могу этого дождаться. Но нельзя ли мне сначала посетить комнатку для девочек?

— Ну конечно, моя любимая. Только так, и никак иначе.

Она направилась прочь на своих высоченных каблуках с таким видом, будто спускалась по трапу из высоченного фюзеляжа «либерейтора»; обильные выпуклости ее плоти, очень относительно прикрытые тончайшей тканью платья, так и играли под пристальным взглядом, который Оуни никак не мог оторвать от нее.

Оуни между тем пытался думать. Он не испытывал никаких затруднений в своих раздумьях, поскольку тот мартини, который пил он, представлял собой чистейшую ключевую воду. Что все это означает? Что происходит? Какой тайный смысл заложен в переданном ему сообщении?

— Оуни, ах! Ах, Оуни, что это, ради всего святого, такое?

Оуни поднялся, вошел в комнату и увидел, что Вирджиния с благоговейным изумлением на лице стоит перед его Браком.

— Вирджиния, разве вы не видели это в прошлый раз?

— Нет, я тогда старалась держаться поближе к Алану Лэдду, чтобы он взял меня в свой фильм.

— Что ж, моя дорогая, в таком случае скажу вам, что это искусство.

— В этом что-то есть, — отозвалась Вирджиния.

— Бен сказал, что эта картина напомнила ему Ньюарк.

Вирджиния залилась таким непосредственным смехом, что ее веселье захватило даже Оуни.

— Вот дурачок! — воскликнула она, отсмеявшись. — Этот мальчишка ничего не понимает в искусстве.

— Да, мне тоже так показалось.

— Только почему здесь все такое квадратное?

— Это называется кубизм, дорогая. Раннее направление модернизма, разорвавшее связь между объектом и изображением. Оно ставит идею выше точной информации. Можно почувствовать его силу. Вообще-то, когда Бен говорил «Ньюарк», он не так уж был не прав, конечно, в своем роде. Брак назвал эту картину «Дома в Эстаке». Но картина не о домах. На самом деле она о силах, действующих во Вселенной, и о том, насколько недоступны для нас ее самые сокровенные тайны.

Вирджиния смотрела на хозяина широко раскрытыми глазами.

— Знаете, миленький, я никогда не думала, что вы такой образованный! Вы разговариваете, прямо как лучший друг Альберта Эйнштейна.

— Это совсем то же самое, что Е равно эм це квадрат, но в некотором роде не менее гипотетично, не так ли?

Он стоял рядом с гостьей, испытывая гордость от обладания этой картиной. Знание ее тайн позволяло ему чувствовать себя неизмеримо выше всех остальных. Ни один из этих обывателей, этих Джонов из делового сообщества Хот-Спрингса, часто посещавших его приемы, ни на йоту не понимал ценности знания об этой вещи. Семьдесят пять тысяч, которые он за нее заплатил, были пустяком рядом с тем душевным трепетом, который она заставляла его испытывать.

— Дома в Эстаке... — повторила Вирджиния. — А может быть, этот ваш Брак хорошенько нюхнул порошочку?

43

Было слишком жарко для того, чтобы возиться в саду — было чертовски жарко, настолько жарко, что могло случиться все, что угодно! — но Джун относилась к тем людям, которых ни за что не остановит жара или какая-нибудь подобная мелкая неприятность. Поэтому она вышла на улицу. Ребенок в ней был огромным и колотил ножкой, она чувствовала легкое головокружение, ее немножечко подташнивало, однако она была настроена целеустремленно.

Арканзас не годился для выращивания роз. Просто невозможно было вырастить хорошие розы, по крайней мере здесь, на этой плоской равнине с наполовину вкопанными в землю трубами домов, где в небе ни единого облачка, а солнце жарит сверху вниз, каким-то образом окрашивая день в кровавые тона. Джун даже не пробовала сажать розы. Она знала, что розы вряд ли смогут выдержать такое количество прямого солнечного света.

Поэтому на небольшой клумбе перед своей хижиной на 5-й стрит в ветеранском поселении Кемп-Шаффи она пестовала менее аристократические цветы — гортензии, маргаритки, сирень и лилии. В ее садик умудрились пробраться сорняки, и пришло время их выполоть.

Конечно, у нее не было никаких инструментов, а иссушенная земля слишком затвердела для того, чтобы ее расковырять ложкой, поэтому Джун пошарила в доме и нашла омерзительный японский штык, который Эрл привез домой с войны. У него было длинное черное лезвие — воистину пугающая штука, — но Джун заставила себя выкинуть из головы мысль о том, что когда-то этим ножом убивали людей, и почти убедила себя, что это всего лишь садовый инструмент. Гладкое острое лезвие глубоко проникало в почву, замечательно рыхлило ее и отлично изничтожало корни уродливых сорняков, которые появились на клумбе лишь накануне вечером и, казалось, взялись ниоткуда.

Работа была совершенно не тяжелой и не представляла бы для Джун никаких затруднений ни при каких обстоятельствах, кроме сегодняшних, когда жара ощутимо, прямо-таки физически давила на нее. Но она продолжала работать, преодолевая дурноту, стараясь не обращать внимания на льющийся пот, и через час расправилась с большей частью сорняков. Но у нее разболелась спина. А чувство дурноты внезапно усилилось.

Она села на землю, посидела несколько секунд, вытерла пот со лба и, собравшись с силами, взялась за последние немногочисленные сорняки.

Возможно, это было ошибкой. Покончив с работой, она подняла голову. Жизнь оставалась терпимой, пока просто сосредоточиваешься на своих неотложных делах, позволяешь своей вере и своей любви направлять тебя и выполняешь свой долг. Так она привыкла считать.

Но, разогнувшись от земли, она увидела перед собой удручающее зрелище: длинные ряды сборных домов из гофрированного металла, тускло сверкавших на солнце, тут и там носивших следы попыток жен ветеранов хоть как-то украсить эти похожие на бочки убогие жилища (как сама она пыталась сделать это при помощи цветов). Попытки были героические и совершенно тщетные. Хижины оставались все теми же казенными жилищами, с натянутыми между ними веревками, на которых сохло свежевыстиранное белье, с неродящей почвой вокруг, на которой очень неохотно росла даже степная трава, с пыльными проездами, посыпанными гравием, — они носили громкое название улиц.

Удастся ли им с Эрлом когда-нибудь выбраться отсюда?

А как насчет обещанного бума? Есть ли надежда, что он когда-нибудь докатится до них и откроет перед ними хоть какие-то возможности? Нет, если Эрл погибнет в одном из своих отвратительных сражений против гангстеров.

«Не смей так думать», — одернула она себя. Она глубоко верила в Бога, страну и своего мужа и никогда не позволяла себе усомниться ни в одной из этих святынь. Но позже к ней снова и снова возвращались эти тяжелые, ужасные мысли.

Это что, все? Все, что ей досталось? А как же все эти рабочие места, которые, по обещаниям, должны были открыться после войны, как же взрыв в промышленности и финансах, строительстве и связи? Разве все это не должно было так или иначе открыть простор тем мужчинам, которые вышли из тяжелейших боев, как ее Эрл? Неужели получится так, что ему придется отдать свою жизнь ни за что?

Мужчина, бывший ее мужем, все еще в значительной степени оставался для нее тайной. Он не любил говорить о войне или еще более давнем прошлом, но те времена и те события жестоко терзали его. Он был хорошим человеком, честным человеком, но в сокровенных глубинах его души таился неисчерпаемый запас печали, таился и никак не желал исчерпаться.

Раньше она думала, что, когда он поднимется на ноги все переменится к лучшему. Но сейчас он поднялся на ноги и оказалось, что то, что он по-настоящему любит, не имеет к ней никакого отношения, а связано лишь с другими мужчинами, какими-то миссиями, чем-то таким, что увело его прочь не только в эмоциях, но и реально — вдаль от нее. Это было связано с оружием и убийствами. Он любит ее, она совершенно не сомневалась в этом, нисколечко. Но у нее оставался вопрос: что хорошего в такой любви? Потому что это не была любовь к кому-то реальному, к кому-то, от кого зависишь и на кого полагаешься. Это была любовь идеальная, не грязная действительность, а любовь издалека. В известной степени Эрл все еще оставался на войне.

У нее в животе толкнулся ребенок.

«Перестань, крошка!» — приказала Джун.

Он толкнулся сильнее, а затем последовала внезапная судорога, настолько сильная, что у Джун подкосились ноги и она осела наземь.

О господи! Неужели уже пора?

Но нет, воды не отошли, а значит, время еще не наступило. Нет, это был лишь один из тех ложных приступов, которые иногда случаются.

Она плохо понимала, что происходило дальше. В глазах у нее потемнело. Боль усилилась, а потом резко прошла, оставив Джун в полуобморочном состоянии. А затем она услышала голос и подумала, что это, наверное. Эрл.

— Эрл, это ты, милый?

— Нет, Джуни, это я, Мэри, твоя соседка. Дорогая, ты упала в обморок.

Мэри Блантон стояла перед нею на коленях и обмахивала ее номером «Редбук».

— О боже мой, — с трудом выговорила Джун.

— Я ничего не знаю о том, каково быть беременной, но, Джуни, я уверена, что в такой период не рекомендуется полоть клумбы при жаре в тридцать шесть градусов.

Джун постаралась избавиться от растерянного выражения, которое — она это ощущала — было на ее лице. Теперь она почувствовала себя по-настоящему плохо.

— Я не знаю, что со мной случилось, — сказала она.

— Поднимайся, милочка. Давай я помогу тебе дойти до дома, чтобы ты укрылась хоть в какой-то тени. Тебе нельзя лежать здесь и поджариваться на солнце.

С помощью Мэри Джун кое-как дотащилась до дома и улеглась на кровать.

Мэри поспешила в крохотную кухоньку, включила все вентиляторы, достала из холодильника лед и вскоре появилась с большим запотевшим стаканом холодного чая.

— Ну вот, все уже хорошо. Лежи и попивай понемножку, пока к тебе не вернутся силы.

Джун потягивала чай, и от его прохлады ей стало заметно лучше.

— Ты в порядке? — участливо спросила Мэри.

— Да, уже все хорошо. Я так тебе благодарна, Мэри.

Мэри была самой прямолинейной и решительной из всех женщин, каких Джун когда-либо встречав. Она много лет проработала на военных заводах, пока ее муж Фил служил во флоте. Теперь он днем работал в радиомагазине, а по вечерам бесплатно учился в школе электроники по закону о льготах для военнослужащих.

— Ну, я не знаю, какой еще муж, кроме твоего, оставил бы девочку в полном одиночестве на столько времени, сколько ты тут сидишь. Такой красивой девочке, как ты, да еще в таком серьезном положении, нужно уделять особое внимание, а не бросать ее совершенно одну томиться в жестяной хижине.

— Эрл получил работу, которую должен выполнить. Он всегда выполняет свою работу. Такой уж он человек.

— Если ты так говоришь, Джуни... Только я никогда ни о чем таком не слышала. У нас, на Севере, так не поступают.

Мэри приехала сюда из далеких краев и не понимала здешних нравов.

— Я знаю, что он был героем, но ведь тогда же была война. Когда молодая жена вот-вот родит ребенка, мужчина должен быть дома.

Джун кивнула. А потом расплакалась.

Мэри сидела рядом с нею, обнимала ее за плечи и бормотала:

— Ну-ну, миленькая. Поплачь, поплачь, тревога и выйдет со слезами. Поплачь, не волнуйся.

В конце концов Джун подняла голову.

— Я так боюсь, — сказала она.

— За своего Эрла?

— Да. Но еще и за ребенка. Я чувствую его. С ним что-то не так. Я могу потерять их обоих.

44

Ни Эрл, ни Ди-Эй не отличались экспансивностью. Но та уверенность, которую они чувствовали, вооруженные подписанным и данным под присягой показанием преподобного Джабили Линкольна и его незаурядной храбростью, все же проявлялась в том, как они говорили, как ходили, как держали себя. Их люди понимали, что что-то случилось, что сделан какой-то решительный шаг, что игра близится к концу и победа уже близка. Это понимание наполняло всех надеждой и радостью, и даже утрата тяжелого автоматического оружия и пуленепробиваемых жилетов и расставание с шестью товарищами, казалось, никого не беспокоили; в общей атмосфере легкости и легкомыслия они покидали свой лагерь в армейских складах Ред-Ривер, грузились вместе со своим имуществом в машины, чтобы отправиться на новые квартиры — на птицеферму или, как они ее называли, цыплячье ранчо в Петтивью.

Еще больше всех забавляло то, что слова «цыплячье ранчо» были известным синонимом для публичного дома.

— Эй, мы едем на цыплячье ранчо. О-го-го-го-го!

— Медведь, а тебе мама позволяет ходить в такие места?

— Черт тебя возьми, малый, я вовсю топтал курочек, когда у тебя еще глаза не открывались!

— Щенок, тебе лучше всего сидеть у твоей мамки под юбкой. Я тебе вот что скажу: как соберешься туда, приходи ко мне, и я покажу тебе, как это делается.

— Да вы, парни, только языками трепать мастаки, а я говорю, что, когда дойдет до дела, ваши погремушки раздуются, как колесо в жаркий день. А я однажды в Мемфисе видел парня, и у него эта штука так стояла, что он даже молнию на ширинке не мог застегнуть. Так и шел с торчащей из штанов дурой. Но она у него была такая здоровая и сделалась аж синяя, поэтому никто и не подумал, что у парня торчит это самое. Все решили что это какая-то труба или что-то в таком роде.

Шутки так и сыпались, но вдруг кто-то обратился к доброжелательно наблюдавшему за всем этим Эрлу:

— Скажите, мистер Эрл, а нам хватит патронов к пистолетам?

Эрл проверил запас боеприпасов. Выяснилось, что остался всего один ящик патронов сорок пятого калибра, то есть тысяча патронов.

— Дерьмо, — сказал Эрл. — Ладно, я вообще сомневаюсь, что они нам понадобятся.

— Да, сэр.

— А ну-ка, ну-ка, — протянул Эрл, осматривая склад. — Я вижу, у нас тут много трассирующих патронов, которыми мы пользовались во время обучения.

Это было верно. У них оставалось еще четыре ящика трассирующих патронов М-26 того же самого сорок пятого калибра.

— Вот что, тащите-ка пару ящиков трассеров в мой багажник. Вдруг мне удастся сторговаться с другим агентством или еще с кем-нибудь и обменять эти трассеры на нормальные патроны. Кто знает? Если уж очень прижмет, можно будет пользоваться и ими, только мне очень не хочется стрелять ими в помещениях.

— Да, сэр.

— На Гуадалканале я видел, как один идиот дал очередь трассирующих пуль из «томми» и поджег целое тростниковое поле. Там было полно японцев, но если бы ветер вдруг переменился, наша команда морской пехоты поджарилась бы самым распрекрасным образом.

— Готов спорить, что вы ему устроили хорошую выволочку, так ведь, Эрл?

— Черт возьми, ребята, я никак не мог устроить ему выволочку. По одной простой причине: этим идиотом был я!

Все расхохотались. Впервые на памяти команды Эрл упомянул о войне да еще и посмеялся над собой, нанеся сразу два удара по тому культу Эрла, который он, сам того не желая, создал у своих подчиненных.

Ди-Эй вышел из закутка, служившего ему кабинетом, с портфелем, полным бумаг, и спросил:

— Все готовы?

Вроде бы все были готовы.

Состоялось последнее обсуждение маршрутов и времени движения, поскольку было целесообразно приехать попозже, после наступления темноты. Ди-Эй посоветовал своим рейдерам ехать последние полмили по грунтовой дороге до фермы с выключенными фарами и не сворачивать с шоссе, если в поле зрения будут другие автомобили.

Каждый автомобиль получил специальное задание: один должен был остановиться, чтобы купить льда, второй — бакалеи и разных закусок, третий — кока-колы.

Но в конце концов никаких дел не осталось.

— Ладно, ребята. Увидимся завтра, — пропел Ди-Эй, и небольшой караван двинулся в путь.

* * *

— Знаете, это прекрасно, но у нас обнаружилось еще кое-что.

Встреча происходила в кафе-мороженое, укрывшемся на западной окраине Хот-Спрингса, вдали от оживленного центра игорного города. Беккер был одет в свой обычный костюм и курил все ту же трубку, однако на сей раз помимо различных служащих и функционеров рядом с ним находились двое тупомордых полицейских штата, одетых не так просто, как это полагалось бы телохранителям.

— Сэр, — терпеливо, как будто объясняя ребенку, сказал Ди-Эй, — я уверяю вас, мы можем закончить все это дело. Мы можем закончить его именно так, как планировали. Мы все уже давно согласились, что ключом ко всему является центральная букмекерская контора. Теперь у нас есть план, который...

— Я впервые слышу о вашем плане, Паркер. Я уверен, что это великолепный план.

— Мы можем сделать все очень быстро. Наши люди прекрасно обучены, — вмешался Эрл. — Они, наверно, самые натренированные полицейские в стране на сегодня. Мы сделаем это, никто не пострадает, и все будет закончено. Вы одержите победу. Вы станете героем. Вы будете следующим...

— Эрл, — резко бросил Ди-Эй.

— Да, сэр, — сказал Эрл, прервав свою тираду на полуслове.

— Эти рейды очень тревожат меня, — заявил Беккер. — Слишком много всякой всячины, которая может выйти из-под контроля, может погибнуть слишком много людей. Населению не нравятся рейды. Убийства, убийства — люди начинают нервничать.

— Сэр, когда борются с крысами, то, хочешь не хочешь, некоторым крысам приходится умирать, — отозвался Ди-Эй.

— Появилась еще одна проблема.

Эрл и Ди-Эй молча переглянулись.

— Источник, которому я доверяю, — не из полицейского департамента или муниципального правительства, — говорит, что обедал с женой в «Южном клубе» и видел там Оуни с красивой женщиной и мужчиной, которого он опознал по газетам как бандита-ирландца по имени Джонни Испанец.

Эрл и Ди-Эй продолжали есть мороженое.

— Сэр, в Хот-Спрингс приезжает много гангстеров.

— Это не тот случай. Я навел кое-какие справки. Похоже, что Джонни Испанец — его настоящее имя Джон Сент-Джером Алоизиус О'Мэлли — крупный специалист по ограблениям. Вооруженный грабитель. Впервые взялся за это дело, еще будучи членом ИРА в двадцатых годах. Он специализируется на банках и доставках зарплаты на предприятия. Очень сильный, очень умный, очень жесткий. Он работает с командой еще из четырех человек, которые делают основную работу, но проводят разведку и платят им подъемные гангстеры из местных банд.

Эрл и Ди-Эй слушали с непроницаемыми лицами. Они оба уже поняли, куда клонит прокурор.

— Говорят, что Джонни Испанец был в Хот-Спрингсе в сороковом году. В начале октября сорокового года. Вам эта дата ничего не говорит?

— Ограбление «Алкоа»?

— Именно. Так вот что я думаю: Оуни уже использовал Джонни прежде, чтобы раздобыть денег для своего проекта — строительства «Южного». Ну а вы своими рейдами нанесли Оуни большой финансовый ущерб. Ему нужна наличность для бизнеса, для того чтобы иметь возможность продолжать платежи. Наличность — основа всей его империи. Так что сейчас идеальное время для еще одной большой работы.

— Похоже, что для того, о чем вы говорите, потребуется большая полицейская операция, — заметил Ди-Эй. — Мы не готовились к действиям такого рода, мистер Беккер.

— Но на вашей стороне элемент неожиданности! А теперь позвольте мне закончить. Я сделал несколько осторожных запросов. «Алкоа» больше не ездит через Хот-Спрингс, это точно. Но завтра ночью Федеральное резервное управление будет перевозить более миллиона долларов в золоте в Форт-Нокс, штат Кентукки, где находится хранилище золотого запаса. Во время войны золото развезли по стране, потому что опасались, что это слишком приметная цель. Золота на миллион долларов переправили в Федеральный резервный банк в Новом Орлеане. Теперь его везут обратно в Форт-Нокс под охраной армии США. Этот поезд должен пойти через Сент-Луис и Айрон-Маунтин и завтра ночью минует Литл-Рок, откуда направится на Мемфис и в Кентукки прибудет днем позже.

— Они что, собираются остановить поезд, который охраняет вооруженный армейский отряд?

— Нет. Но предположим, что на дороге произойдет пожар? Вы меня понимаете? Завтра сгорит какой-нибудь мост на дороге Сент-Луис — Айрон-Маунтин где-нибудь севернее Хот-Спрингса, но южнее Литл-Рока. Или исчезнет рельс. Или туннель обрушится. В общем, завтра что-нибудь случится. Федералы повернут на Хот-Спрингс, потому что здесь самая большая узловая станция между Новым Орлеаном и Литл-Роком, и к тому же ближайшая. Если это случится, то гарантирую вам, что Джонни Испанец ограбит этот поезд, Оуни получит миллион долларов и развернет свое дело еще шире.

— Вам нужно обратиться в ФБР, — сказал Ди-Эй. — Это компетенция федералов. Они располагают огневой мощью, чтобы решать как раз такие проблемы. У меня еще осталось несколько знакомых в Бюро. Я уверен, что они высоко оценили бы такое предупреждение, мистер Беккер. Это могло бы многих расположить в вашу пользу.

— О, меня сразу же выкинут из игры. Я знаю, как действует ФБР. Вы же работали на Гувера. Сами знаете, какой он жуткий эгоист.

Ди-Эй промолчал, но его сразу погрустневшее лицо объяснило все без слов.

— Мистер Беккер прав, — сказал он после долгого молчания. — Они не скажут о нас ни слова, и, что бы там ни получилось, это не будет иметь к нам никакого отношения. Зато Джей Эдгар полезет во все дыры и будет красоваться во всех газетах.

— А теперь, — продолжал Беккер, — давайте рассуждать. Если это сделает наша команда — перебьет этих парней и кое-кого повяжет, то эффект будет точно такой же, как от закрытия центральной конторы. После этого мы сможем разгромить и центральную контору, если в этом будет необходимость. Но если мы прихватим Джонни Испанца и его мальчиков, то сможем связать его с Оуни, спасти золото да еще и повесить на него ограбление «Алкоа» сорокового года. Вы только подумайте об этом!

— Я не люблю ночные операции, — хмуро проронил Эрл. — Это очень хитрое дело, особенно на незнакомой местности. Ночью все выглядит не так, как днем. Сразу возникают серьезные проблемы со связью, с выбором целей, с ориентировкой на местности. Нужно охранять периметр, и, самое главное, нужен опыт. Очень много народу погибло во время ночных операций, потому что их собственные парни начата излишне нервничать.

Но тут его неожиданно перебил Ди-Эй:

— Да, Эрл, но вы только подумайте о награде. Это же будет всем операциям операция. Мы получим козыри на всю жизнь. Хотел бы я взглянуть в лицо Джею Эдгару, если он увидит меня на обложке «Тайм мэгезин»! Bay, этот холодный гад будет шлепать губами, как та дурацкая рыба, на которую он так похож, и сетовать на то, что не оказался на месте первым. Bay!

Эрл понял, что дальнейший спор безнадежен. Ди-Эй пошел на поводу у Беккера, повинуясь глубоко засевшей в нем горечи. Таким образом он хотел отыграться за свою изломанную жизнь. Он был отравлен ядом мечтаний.

— Да, сэр, — сказал Эрл. — Но у нас мало людей.

— Я позвоню матери Карло и немедленно верну его. И, черт возьми, я и сам пойду. Я как-никак, все еще лучший стрелок в этом городе. Конечно, уже не так подвижен, как когда-то, но все еще чертовски быстр.

— Вот это дух! — похвалил Паркера Фред Беккер. — Ей-богу, это дух морской пехоты!

45

Где-то и когда-то Герман Крейцер нахватался определенных знаний в области электроники, поэтому он сразу же понял, как пользоваться «Снайперскопом М-1», и он же растолковывал это Джимми Испанцу, используя техническое руководство ТМ 5-9340, составленное в Министерстве обороны и имевшее гриф «секретно». Оуни, очевидно, и впрямь имел неплохие связи, раз сумел так быстро раздобыть столь специфическую вещь.

Система состояла из двух частей, соединенных электрическим проводом: карабин тридцатого калибра «ТЗ модифицированный» был оснащен телескопическим прицелом «Т-120», явно на скорую руку снабженным особой насадкой, пристроенной над патронником, и приделанным снизу к ложу источником инфракрасного света, похожим на автомобильную фару с пластмассовой рукояткой. В нее был вмонтирован выключатель лампы, от нее же отходило три фута провода, соединявшего лампу с источником электропитания, большой металлической коробкой, содержавшей батарею и множество радиоламп. Все это в полном сборе весило около восемнадцати фунтов. Оптическое устройство походило на термос, лампа... лампа и выглядела как лампа, а источник электропитания выглядел словно большая, но удобная рация. С этим снаряжением нельзя было быстро двигаться, нельзя было маневрировать, поворачиваться, крутиться и поспешно менять позицию.

— Ах, не знаю, кто придумал эту штуковину, но ему, это уж точно, никогда не приходилось бегать с ней по дублинским переулкам, вот что я вам скажу, — заявил Джонни, чувствуя тяжесть винтовки и, даже больше, ее неудобство: прицел был слишком велик, лампа полностью нарушала баланс оружия, а ненадежность связи устройства с батареей через тоненький шнур делала использование оружия еще более проблематичным.

— Ты научишься с ним обращаться, Джонни, — сказал Герман, щелкая различными выключателями и заглядывая время от времени в руководство. — Это придумано специально для того, чтобы сидеть в дыре и щелкать по одному японцев, как только они вылезут на горку и подумают, что все идет лучше некуда, банзай! Что ж, я думаю, все готово. Ред, погаси свет.

Ред Браун щелкнул выключателем. Джек Белл и Винс Шляпа отложили карты. В помещении одного из складов Мэддокса сделалось темно.

— Передерни затвор, — скомандовал Герман.

Джонни, стоявший в положении для стрельбы с колена, клацнул затвором, досылая патрон в патронник.

Герман при свете фонарика читал руководство.

— Так, хорошо, теперь передней рукой переведи выключатель на передней рукояти.

Джонни послушно щелкнул выключателем.

— Иисус, эта штука сломана! — воскликнул он.

— Нет, этот свет невидим. Невидим для тебя, для простого глаза. Посмотри в прицел.

Джонни посмотрел.

— Ничего.

— Ладно, сейчас я попробую повернуть вот эти несколько выключателей, а ты продолжай смотреть и...

— Мой добрый Господь Бог! — сказал Джонни. — Эта проклятая штука пылает, словно в кинофильме ужасов. Интересно, где шляется Борис Карлофф[56], когда он нужнее всего?

— На что это похоже?

— Все зеленое.

— Что ты видишь?

— Ммм... — протянул Джонни, вглядываясь в картинку. — Так, я вижу, что ты ставишь банки с краской одну на другую.

— Там есть перекрестие?

— Конечно.

— Посмотри, сможешь во что-нибудь попасть?

— Заткните уши, парни.

Джонни любил стрелять и стрелял хорошо, как и вся его команда. Он ласково взял карабин, прижал приклад к плечу, оперся локтем левой руки, поддерживавшей цевье, на колено, привычно сосредоточился, выждал немного, а затем нажал на спусковой крючок. К его удивлению, карабин принялся стрелять в автоматическом режиме, выпустив в цель пять пуль за тот короткий момент, пока Джонни держал палец на спусковом крючке. Выстрелы, прозвучавшие быстро, словно стрекот швейной машинки — тап-тап-тап-тап-тап, — ошеломили всех присутствующих.

— Во! — поразился Винс. — Эта долбаная железяка, оказывается, автомат.

— Это карабин М-2, — пояснил Герман. — Может стрелять как нормальный автомат. Его и положено в основном использовать именно так. Ты попал во что-нибудь?

Джонни снова посмотрел в прицел.

— Одной из банок нет. Иисус, я, наверно, попал в чертову жестянку.

Он выпустил еще четыре очереди — карабин был оснащен длинным изогнутым магазином на тридцать патронов, — и в темноте даже сквозь эхо выстрелов все услышали грохот падающих банок с краской и плеск жидкой краски, вытекавшей через пулевые пробоины.

— Свет, — распорядился Герман.

Вспыхнули лампы под потолком. Оказалось, что Джонни поразил все четыре банки и красная краска густо обрызгала рифленые жестяные стены склада.

В воздухе плавали облачка дыма, в противоположной стене светились пробитые пулями дырки. Воняло сожженным порохом. И висел прозрачный красный туман.

— Похоже на чикагскую бойню в День святого Валентина, — сказал Джонни.

Теперь нужно было экспериментировать и привыкать к оружию. В конечном счете Джонни и Герман определили дальность его действия: инфракрасный прожектор имел предел дальности около ста ярдов, зато с этой дистанции Джонни мог выпустить в цель четыре пули за секунду, потому что обладал совершеннейшим навыком обращения со спусковым крючком, а тяжесть оружия вместе со всеми причиндалами эффективно гасила и без того несильную отдачу карабина.

— Им еще придется немало повозиться с этой штукой, — заметил Герман, всегда смотревший на все с практической точки зрения. — Нужно сделать конструкцию легче, жестче, крепче, дальнобойнее. И приделать к чему-то получше, чем маленький игрушечный карабинчик. Чтобы довести это барахло до ума, придется о-го-го как повкалывать!

— Да, конечно, но мы не можем ждать, пока они все это сделают. Нужно работать тем, что у нас есть.

— Джонни, я только говорю, что...

— Да, да, большой краут, ты, конечно, вспоминаешь те добрые старые дни, когда ты крошил людей в траншеях из своей БАР.

— Вообще-то этот кусок дерьма назывался «шошат». Такие делали лягушатники. В конце концов мы получили БАР, но только в...

— Герман, не отвлекайся! Ты же, черт тебя возьми, настоящий гений по части ночной работы. Завтра у нас будет возможность хорошенько вспомнить те замечательные давние времена, которые мы провели в американских экспедиционных войсках, верно ведь?

Пятеро мужчин собрались вокруг схемы товарного двора, которую раздобыл для них Оуни Мэддокс. Конечно, очень пригодилось то, что им уже довелось поработать на этой самой станции шесть лет назад, хотя Джека и Винса тогда в команде еще не было. Им потребовалось совсем немного времени, чтобы придумать толковый план, основанный на хитрости Джонни и выдающемся понимании пехотной тактики, присущем Герману.

— Мы хотим положить их сразу, скопом, — сказал Герман. — Мы хотим, чтобы это произошло как можно быстрее. Вы отлично понимаете, что это не должно стать охотой, дурацкой перестрелкой человека с человеком через железнодорожные пути. Даем им войти в зону, ждем, пока Джонни уложит их всех, подбегаем, добиваем их, разбрасываем рядом с трупами несколько карабинов и кучу гильз и быстро рвем оттуда когти. Получаем наши деньги и возвращаемся в Майами.

— Оуни тоже будет там, — сообщил Джонни. — Он хочет отпраздновать конец своих проблем.

— Проклятье, Джонни, это же сильно замедлит все дело, — недовольно произнес Герман.

— Но, Герман, ты же головастый парень и должен понимать: в этом городе Оуни хозяин над копами. Значит, когда им станут сообщать о стрельбе, они не будут ничего делать, пока мы не уберемся оттуда подальше. Это тебя устроит?

— Да. В таком случае все в порядке.

Команда Джонни Испанца собралась в пустом железнодорожном буфете около десяти часов вечера. Они прибыли под прикрытием темноты и напоминали отряд коммандос: с зачерненными лицами, в синих джинсах, темных рубашках и в натянутых по самые брови вязаных шлемах. Они в последний раз проверили оружие, удостоверились, что все магазины заряжены и закреплены и что у них есть хороший запас магазинов для быстрой перезарядки. Винс добыл у Грамли старый стозарядный диск для своего «томпсона» модели 1928 года — у Грамли оказалось много барабанов, но не осталось оружия — и теперь деловито подтягивал пружину, что было нелегким делом, и вставлял патроны, набивая диск под завязку. Герман и Джонни перепроверяли инфракрасный аппарат.

В 10.15 послышались негромкие шаги еще одного игрока; это был Оуни в сопровождении своего нового лучшего друга Френчи Шорта. Оуни не взял автомат или винтовки, а был вооружен лишь «люгером», упрятанным в наплечную кобуру.

— Почему ты уверен, что они прибудут с запада? — поинтересовался Оуни. — А что, если они поселились на восточной окраине города и приедут оттуда?

— Ммм, — протянул Джонни. — Знаешь почему?

— Нет.

— Собаки.

— Собаки?

— Негры, живущие в восточной части своего района, подобрались вплотную к железной дороге. Они все держат собак, и эти собаки поднимают страшный шум, если их потревожить. Паркер и Суэггер очень толковые парни. Что-что, а это они выяснят заранее. Они прибудут, словно краснокожие индейцы, с запада, это я говорю. Суэггер изучит планы, поймет, где должен стоять этот наш правительственный поезд, и будет двигаться с запада на восток между путями. Вот тут-то мы с ним и разделаемся. О, это будет отличная штука. Я точно так же поймал на открытом месте британский отряд, да, сэры, это было в двадцать четвертом, у меня был «льюис», и видели бы вы, как от них в ту ночь летели пух и перья!

— Представляю, — ответил Оуни.

— Оуни, дружище, я хотел бы, чтобы ты забрался с нами на платформу. Но тебе придется оставаться на месте, когда начнется потеха, потому что мне ужасно не хочется потерять тебя из виду и всадить маслину между твоими красивенькими глазками. Было бы так жалко, так жалко!

— Подобное очень ободряет, — сказал Оуни, — особенно когда слышишь это от ирландца.

— А ты, юный Иуда, у тебя есть еще какие-нибудь предложения? — обратился Джонни Испанец к Френчи.

— По правде говоря, вам нужно прежде всего свалить Эрла. Эрл свалится, и остальные сразу же потеряют желание драться. На нем держится дух всего отряда. Без него они станут не опаснее бойскаутов.

— Немного странно, но, кажется, я уже понял, — отозвался Джонни.

Последний раз сверили часы: было одиннадцать. Грамли по приказу Оуни подожгли мост в Трасквуде, и поезд — на самом деле он был по настоянию Оуни арендован у его постоянного и уважаемого клиента, владельца пивоваренной фирмы «Джекс» из Нового Орлеана, Луизиана, — должен был въехать на товарную станцию Хот-Спрингса около часу ночи. Вероятно, именно к этому времени Эрл и его мальчики выберутся из своих секретных убежищ, прибудут на товарный двор в ожидании предполагаемого налета, а потом кинутся в бой только для того, чтобы в последнем приступе ужаса понять, что они прыгнули прямехонько в западню.

— Думаю, нам пора отправляться на место, друзья. Доброй охоты всем вам, встретимся здесь же в три часа, а потом всем будет шампанское от его светлости Мэддокса.

Но когда Джонни уже изготовился вывести свою команду наружу, а Оуни погрузился в раздумья по поводу какой-то своей собственной драмы, Френчи улучил минутку, чтобы переговорить с ирландцем-предводителем.

— Да, парень?

— Эрл... Он... Он вообще-то...

— Знаю, малыш. Он герой. Он отец, которого ты никогда не имел. Не мог бы я убить его не до конца? Скажем, прострелить ему ногу? Просто вывести его из игры? Я же вижу в твоих глазах, малыш, что ты в него по уши влюблен. Но ответ будет: нет, этого нельзя сделать. Как ты сам сказал, он самый лучший. Убей голову, и тело умрет. Он должен погибнуть первым. Я сделаю это наверняка. Конечно, стыд и позор, в другой жизни Эрл и Джонни могли бы оказаться лучшими друзьями и каждый вечер сидели бы в пабе и вспоминали былые перестрелки. Но нет, сынок, он погибнет первым.

— Да, — сказал Френчи. — Вы правы.

— Посмотри на это дело с другой стороны, — продолжал Джонни. — Багси Сигел поклялся убить этого замечательного парня. Он даже прислал сюда свою подругу только затем, чтобы она узнала, как его зовут. Багси совершенно сумасшедший. Если мы не сделаем это чисто и быстро, то Баг сделает очень несимпатично и долго. Такой исход жизни был бы слишком грустным для героя, верно? По крайней мере, сегодня вечером он уйдет из жизни, как ему и подобает, оставаясь героем до самого конца, согласен?

46

Информация поступила в пять часов дня: точно как и предсказывалось, загорелся мост около Трасквуда, и движение по железнодорожной линии Сент-Луис — Айрон-Маунтин закрыли до тех пор, пока не погасят огонь и не отремонтируют мост. Почти все составы свернули на уходящие на запад и восток Чикагскую, Рок-Айлендскую и Тихоокеанскую линии, а несколько поездов перенаправили на узловую станцию Хот-Спрингс.

— Ну вот, — констатировал Ди-Эй, узнав новости от посыльного, присланного Фредом Беккером. — В таком случае мы идем. Все разворачивается по плану. Я сейчас буду готов. Беккер говорит, что поезд с севера придет сюда намного позже полуночи, но я хочу, чтобы мы хорошо загодя оказались на месте и были готовы действовать.

Члены команды кивали и переговаривались между собой; больше всего парни радовались возможности выехать и заняться делом, поскольку птицеферма, над которой столько шутили, не видев ее в глаза, оказалась прокаленной солнцем, грязной, пыльной, старой, заброшенной, пропахшей окаменевшим за много лет куриным пометом халупой, откуда очень хотелось вырваться. Даже Карло Хендерсон, который прибыл сегодня во второй половине дня и еще не успел распаковать вещи, похоже, был готов идти на операцию и не нуждался ни в каком отдыхе после своей продолжительной поездки.

* * *

Команды двигались по различным маршрутам и встретились лишь западнее товарного двора сортировочной станции, позади гастронома на Проспект-авеню. В этот раз у них не было большой необходимости сохранять в тайне свое пребывание, поскольку без автоматов «томпсон» и автоматической винтовки «браунинг» они были всего лишь мужчинами в костюмах и шляпах и ничем не выделялись в городе, заполненном мужчинами, одетыми точно так же. Эрл посмотрел на свои часы и увидел, что время приближается к полуночи. Они находились примерно в полумиле от великолепия Сентрал, где в ночи ярко сияли вывески и витрины клубов и казино, а здесь было практически безлюдно.

— Ладно, — сказал Эрл. — Я хочу, чтобы вы вышли огневыми командами, по двое. Не ходите кучей. Каждая команда отпускает предыдущую на квартал и только потом идет следом. Старайтесь не попадать под лучи прожекторов со станции. Задержитесь на несколько минут в темноте, чтобы ваши глаза привыкли к ней. Когда пойдете по двору, на полпути обнаружите небольшое открытое пространство под линией электропередачи. Там стоит будка стрелочника — просто небольшой навес с легкими стенками. Встретимся, чуть-чуть не доходя до нее, и будем там торчать, пока поезд не прилет.

— Эрл, а если они перебьют охрану?

— Я знаю, что, если мы ударим по ним, когда они уже нападут на охранников, они перебьют этих парней. Если мы нападем на них раньше, то предотвратим ограбление, но не получим предлога, а нам нужен предлог. Поэтому мы должны позволить им приступить к делу и сразу же самим присоединиться к игре. Все ясно?

В ответ послышалось разноголосое согласное бормотание.

— Что-нибудь хотите добавить, мистер Паркер?

Ди-Эй, которого обычно не было с ними в момент непосредственного начала операции, сказал лишь одно:

— Вы, парни, слушайте мистера Эрла. Он говорит правильно. А я все время буду с вами.

— Хотел бы я сейчас получить свой «томми», — сказал Тощий.

— Черт возьми, ты же все равно не попадешь из него даже в вагон с трех ярдов, — отозвался кто-то, и все рассмеялись.

— Хорошо, ребята. Доброй охоты, и не забывайте об осторожности. Постарайтесь, чтобы с вами ничего не случилось. Вы все должны благополучно вернуться домой.

Они разбились на пары, пары одна за другой уходили, и в конце концов на месте сбора остались лишь Эрл и Ди-Эй.

— Что ж, Эрл, вы все подготовили?

— Да, сэр.

— Эрл, все пройдет прекрасно, клянусь вам.

— Я верю вам, мистер Паркер.

— А теперь, Эрл, поверьте мне еще в одной вещи.

— Да, сэр?

— Когда мы доберемся до будки стрелочника и получим сигнал о том, что ограбление началось, я пойду с ребятами. И я хочу, чтобы вы и Карло остались около будки.

— Что?

— Вы хорошо слышали, что я сказал.

— Что, черт возьми...

— Эрл, выслушайте меня. Дело может пойти либо так, либо иначе. Оно окажется либо легким, либо трудным. Если оно окажется легким, то все сведется к «Руки вверх, поганые ублюдки!». Ну а если все пойдет не так гладко, то может получиться изрядная неразбериха. Так вот, я хочу, чтобы вы вмешалась тогда, когда в этом возникнет реальная необходимость. Вы единственный из всех, у кого хватит для этого здравого смысла. И у малыша Хендерсона тоже достаточно твердая рука. Ну, теперь понятно, что мне нужно?

— Мистер Паркер, мальчики привыкли видеть меня впереди.

— С мальчиками все будет прекрасно, Эрл. Вы отлично их обучили.

— Вы же просто пытаетесь...

— Эрл, так я это себе представляю. И хочу, чтобы все было сделано именно так.

Но тревога не покинула Эрла. Он знал, что бой сам диктует свои правила и вряд ли согласится подчиниться желаниям Ди-Эй.

* * *

Теперь Френчи было некуда идти. Ему оставалось только ждать. Лучше всего сейчас было бы завалиться в какой-нибудь публичный дом, напиться допьяна, уснуть, проснуться завтра утром и узнать, чем все закончилось.

Но ничего такого он не мог себе позволить. Завтра рано утром он должен сесть на автобус до Литл-Рока и оттуда днем позже вылететь на самолете в Вашингтон, округ Колумбия, а там он пойдет в находящуюся на К-стрит солидную юридическую фирму, старший партнер которой, Дэвид Уилсон Ллуэлин, проведет с ним собеседование — исключительно для соблюдения формальности. Дэвид Ллуэлин служил во время войны в БСС и был близким личным другом человека по имени Аллен Даллес, который возглавлял БСС. Он был также близким личным другом Чарльза Лучано по прозвищу Лаки (Счастливчик), недавно высланного из страны гангстера, благодаря заботам которого нью-йоркские доки во время войны работали бесперебойно. Ллуэлин был в долгу у Чарли Счастливчика, в первую очередь из-за того, что не смог предотвратить высылку. А Чарли Счастливчик был в долгу перед Оуни Мэддоксом за какие-то неясные дела, случившиеся несколько лет назад. Френчи предстояло стать тем платежным средством, благодаря которому окажется удовлетворенной честь каждого из троих важных и могущественных людей, каждому из которых на самом деле было наплевать на Уолтера X. Шорта из Уильямспорта, Пенсильвания, бывшего Шорти, а теперь Френчи.

Он чувствовал себя совершенно опустошенным. Он сидел в местном баре неподалеку от автобусной станции, дешевом, насквозь прокуренном баре, полном солдат, которые проходили амбулаторное лечение в военном госпитале и убивали здесь время в обществе девочек, не слишком обремененных этическими и гигиеническими правилами. Он потягивал бурбон и старался не видеть себя в зеркале на противоположной стене бара. Но он был там, в замызганном зеркале: красивый молодой человек, похожий на первокурсника (а то и вовсе на старшеклассника), только что вышедшего за ворота университетского городка в Чоате. Он казался намного моложе своего возраста. Кому пришло бы в голову всмотреться в этого тихого невинного ребенка и разглядеть, что он растит в себе? Кто мог предполагать, что он обладает такими темными талантами, таким изворотливым, нестандартным мышлением, такой жестокостью и такой всепоглощающей самовлюбленностью? Можно взять тысячу похожих мальчиков, но так и не найти среди них ни одного, подобного ему.

Френчи теперь был занят тем делом, которое в свете его разнообразной прошлой и будущей подготовки представлялось совершенно бессмысленным. Он оправдывался.

«Я ни в чем не виноват, — говорил он себе. — Они предали меня. Они первые предали меня. Они должны были сражаться за меня сильнее. Будь проклят этот Эрл, пусть он катится к черту в ад. Он знал, насколько я хорош, знал, что я не виноват в том, что споткнулся в разгар перестрелки, и ведь именно благодаря мне они прославились, когда я уложил тех двух грабителей банков, которые, я это точно знаю, пытались напасть на меня и убить, а может быть, и перебили бы всю рейдовую команду, если бы я не остановил их».

Среди его талантов была способность к самоубеждению. Вскоре он полностью переиначил для себя все прошлое. Новая версия оказалась намного лучше. В ней он сделался тайным героем команды. Все товарищи смотрели на него, раскрыв рты. Это он возглавлял все рейды. Это он уложил двух грабителей банков. Но Эрл и Ди-Эй стали ревновать к его успехам, его врожденному героизму и стилю поведения, его хитрости и его железным нервам. В конце концов, это он нашел центральную букмекерскую контору. Поэтому им ничего не оставалось, кроме как расправиться с ним, уничтожить его, лишить его всех будущих возможностей. Старое и гнилое всегда стремится уничтожить новое, энергичное, талантливое. Так всегда было. И никакой его вины во всем этом нет.

Чем больше он думал так, тем лучше себя чувствовал.

* * *

— Есть что-нибудь? — прошептал Оуни.

Он взобрался вместе с Джонни на железнодорожную платформу и присел позади. Тонкую пуповину, соединявшую карабин и инфракрасный прожектор, охранял Динь-Дон.

— Я думаю, что они там. Я что-то слышал. Но пока еще ничего не вижу, — ответил Джонни.

Единственным отчетливым звуком был странный шум льющейся воды, как будто кто-то оставил неподалеку открытый кран. Неприятно пахло керосином, нефтью и уuлем. То и дело доносились еще какие-то странные шумы: шорох крыс или, может быть, бродяг, изредка шаги местных сторожей, постукивание молотков смазчиков по буксам. Но здесь, в средней части территории, было удивительно спокойно: угольные бункеры и водокачки находились далеко отсюда, в дальних концах сортировочных путей.

Джонни Испанец следил за происходившим вокруг через пылавший зеленым огнем инфракрасный прицел. Все казалось ему очень странным. Мир был вывернут наизнанку, почти как на фотографическом негативе. Светлое стало темным, а темное светлым, но и то и другое одинаково перечеркивалось перекрестьем прицела.

Он видел будку стрелочника, но не наблюдал никаких признаков того, что где-то что-то происходит. Поскольку он видел то, что было освещено, проблема тени — хотя она была зеленой, а не черной — несколько смущала его. Он задался запоздалым вопросом: не стоило ли ему побольше поработать с прицелом, достичь лучшего понимания того, что таилось в пылающей головоломке, которую открывал его глазу окуляр прицела ночного видения? Не могло ли случиться так, что у него в поле зрения пройдут люди, а он не поймет, что это именно люди, а не что-то другое?

Нет, так случиться не могло. Он, в конце концов, видел форму и размер будки стрелочника, видел небольшое углубление позади нее, различал резкие контуры стальных распорок опор электропроводов. У того, что он видел, не было никакого фона, потому что луч лампы не доставал так далеко. Джонни не мог видеть того, что не было освещено, отчего вся вселенная приобрела укороченную перспективу, как будто мир имел в глубину ярдов сто пятьдесят или около этого.

— Ты не ви...

— Заткнись, черт возьми! Заткнись и не двигайся! — шепотом прикрикнул он на Оуни, который заметно мандражировал.

Оуни ничего не сказал.

И тогда они услышали издалека звук приближающегося поезда.

— Пора, — чуть слышно прошептал Джонни.

— Динь-дон, — также одними губами откликнулся Динь-Дон Белл. — Вечеринка начинается.

47

Скорчившись в темноте позади будки стрелочника, они наблюдали, как поезд втягивается на территорию товарного двора. Он походил на любой другой поезд и точно так же, как любой другой поезд, пыхтел паром, шипел, стонал, как какое-то большое экзотическое животное. Когда же он наконец остановился, то еще некоторое время лязгал, подергивался, фыркал и выпускал пар из множества всяких отверстий. На многих товарных вагонах красовалась надпись «ПИВО ДЖЕКС», но это ничего значило: всем известно, что товарные составы собирают из самых разнообразных вагонов, лишь бы они шли в одном направлении.

В центре состава располагался один непохожий на другие длинный черный вагон, сквозь узкие, больше похожие на щели окна которого лился яркий свет. Он напоминал бронеавтомобиль, воплощение человеческой изобретательности — темный, запечатанный, угрожающий блокпост на колесах.

— Вот оно, — прошептал Ди-Эй Эрлу.

— Ага, — отозвался тот.

Было около двух часов ночи. Перед ними на протяжении нескольких часов висело черное небытие, плескалась где-то неподалеку льющаяся из крана вода да воняло керосином. Через пути прошел сторож с фонарем, но он явно никого и ничего не искал, лишь мельком заглянул в будку, посветил туда фонарем, убедился, что там не устроился на ночлег никакой бродяга, и не спеша удалился. И вот наконец-то прибыл поезд.

— Может быть, стоит подойти поближе? — спросил Ди-Эй.

— Нет. Подождите, пока они начнут свою собственную игру. Если вы двинетесь слишком рано, это ничего не даст.

— Да.

— Я проверю, как там ребята.

Эрл отделился от старика и, низко пригнувшись, чуть ли не на четвереньках, укрываясь за невысокой насыпью, по которой проходили рельсы, перебрался туда, где неподвижно сидели, прячась в тени, остальные участники команды. Все были наготове, и каждый был охвачен какими-то собственными драматическими раздумьями.

— Все в порядке?

— В полном, мистер Эрл. Когда дадите сигнал?

— Придется еще немного потерпеть, так что ждите спокойно.

— Я готов.

Он беззвучно похлопал каждого по плечу, чувствуя их энергию, их жизненную силу. Это была их последняя операция. После этой ночи все должно было закончиться. Они все это знали.

Последним оказался Карло.

— Ты как, в порядке?

— В порядке, мистер Эрл.

— Мама здорова?

— Совершенно.

— Ди-Эй сказал тебе, что ты должен делать?

— Да, сэр. Но мне это очень не нравится.

— Мне это тоже не нравится, но именно так приказал командир. Когда наши пойдут, ты проберешься к тому домику и присоединишься ко мне. Мы будем ждать и смотреть, как пойдут дела.

— Я понял.

— Хороший мальчик.

Так же на карачках Эрл вернулся к Ди-Эй.

— Еще не слишком поздно. Я могу повести их. А вы присоединитесь к нам, когда потребуется ваше участие.

— Нет, Эрл. Это моя игра. Я заслужил это.

— Да, сэр, но...

Внезапно за сотню с лишним ярдов от них распахнулась дверь, и на землю легла яркая полоса света. Тут же прозвучали два быстрых выстрела. Несколько фигур вроде бы промчались с обоих концов к середине поезда, и было видно, как в вагон полезли люди. Прозвучал еще один выстрел.

— Господи... — пробормотал Ди-Эй.

— Вот именно, — сказал Эрл. — Они сделали свой ход.

— Что, теперь нам пора?

— Я дал бы этому еще несколько минут. Позвольте им чувствовать себя в безопасности.

— Хорошо.

Дверь закрылась, и свет померк. Прошло около двух минут, и наконец Ди-Эй сказал:

— Ладно. Теперь за дело.

— Это верно, — ответил Эрл. — Когда они выйдут, вы уже будете на местах.

Эрл побежал, пригнувшись, вдоль путей.

— Пора на работу, — будничным тоном шептал он каждому из своих людей, пока не обошел всех. — Идем, Хендерсон.

— Да, сэр, — ответил Хендерсон.

Несколько шагов люди шли пригнувшись, а затем выпрямились. Ди-Эй шел первым. Видимость была ограничена, самое большее, двадцатью пятью ярдами, но они двигались в хорошем порядке — стрелковой цепочкой в десяти футах один от другого.

Ди-Эй выдвинулся к середине цепочки, взмахнул рукой — этот взмах прошел по цепочке, как волна, — и его подчиненные развернулись в стороны друг от друга и присели на одно колено; каждый держал перед собой в обеих руках пистолет сорок пятого калибра, как их учили.

* * *

Джонни увидел, как в зеленой темноте поднялись людские фигуры.

— Отлично, — сказал он.

Он чувствовал, как Оуни мучается от нетерпения.

Затем они приблизились. Семеро мужчин, словно солдаты Первой мировой, шли, разделившись по двое, через ничейную полосу. Это напомнило ему о восемнадцатом годе, о последнем большом немецком наступлении и бесконечном экстазе убийцы, который он испытывал, с небывалым воодушевлением стреляя из пулемета «браунинг» тридцатого калибра с водяным охлаждением, наблюдая, как пули дробят все, во что попадают, и как поднятая им свинцовая буря вкось, словно кегли в кегельбане, целыми толпами валит движущихся людей, и ощущая жар, исходящий из разогретого оружия, неодолимую ярость происходящего, которое он видел в свете непрерывно загоравшихся высоко над ним звезд — осветительных ракет. Эта инфракрасная штука — сегодня она была осветительной ракетой, светившей только ему одному, и никому больше.

Он попытался найти Эрла. Эрл должен быть впереди. Эрл должен вести себя как герой. Но инструмент не давал ему возможности рассмотреть такие детали; можно было только различать пятна, двигающиеся в уверенном, устойчивом темпе мультипликационного фильма.

— Стреляй! — прошипел Оуни, неотрывно следивший за тем, как ствол карабина очень плавно движется в руках Джонни, пока ирландец рассчитывает, как будет стрелять.

Но Джонни имел нервы, отлитые из вольфрама. Именно поэтому он добился таких больших успехов в своем деле. Он решил, что должен позволить им подойти поближе, потому что — он знал это наверняка — после первой же очереди строй рассыплется и ему придется отслеживать и выцеливать всех оставшихся в живых и стрелять по бегущим. Это означало, что чем дальше они окажутся от укрытия, тем больше времени будет в его распоряжении и тем меньше шансов будет у кого-нибудь из них вернуться в будку стрелочника.

Он дал им на подход еще минуту. Потом еще одну. Во всем этом чувствовалось что-то странное, почти кощунственное. Он ощущал себя едва ли не всемогущим. Семеро мужчин считали себя никем не видимыми, в этом он был полностью уверен, поскольку внимательно следил за ними сквозь темноту. Время от времени они останавливались и ловко перегруппировались, принимая в эти мгновения позы для стрельбы, и их движения казались такими рутинными, вялыми и беззастенчивыми, что можно было подумать, будто он подглядывает за ними в душевую кабинку.

— Стреляй, убей тебя Христос! — почти выкрикнул Оуни; терпеливое ожидание самого удобного момента оказалось непосильным для его более брутального и прямого стиля гангстеризма.

— Сейчас, сейчас, дружок, — пропел Джонни, — только еще одну распроклятую секундочку. Мне кажется, что я заприметил лидера.

Это был огромный дядька в середине, сутуловатый длиннорукий громила, который вел своих мальчиков, держась немного впереди. Он, конечно, не мог быть никем иным, кроме как Эрлом. Но какой же он был громадный! Даже странно, что он оказался таким большим: мальчишка не говорил, что он такой крупный, а говорил только о том, что он быстрый, жесткий, жилистый, ловкий и решительный.

Джонни поудобнее устроился в положении для стрельбы, и лидер вошел под перекрестие.

«Пора», — подумал он.

* * *

Они медленно шли через темноту, видя перед собой в темноте поезд, вагоны которого сверху были едва заметно подсвечены отблеском яркой иллюминации с Сентрал-авеню, раскинувшейся вдали отсюда, но озарявшей своими огнями весь горизонт.

Со стороны поезда не доносилось ни звука какого-нибудь движения. Что бы там ни происходило, оно происходило в тишине. «Эти парни хороши, настоящие профессионалы», — подумал Ди-Эй.

Он огляделся по сторонам и различил тех из своих ребят, которые шли ближе всех к нему; очертания тех, кто держался подальше, лишь смутно угадывались. Он намеревался собрать их вместе около сцепки бронированного вагона с соседним, а оттуда выслать двоих к другому концу вагона и обеспечить таким образом перекрестный огонь. Одного или двоих мальчиков нужно было отправить под вагон на тот случай, если люди Джонни попытаются уйти понизу. В таком случае мальчики легко смогут разделаться с ними. Он очень хотел разделаться со всеми парнями Джонни. Он знал, что в его работе следовало заранее настроиться на убийство и сохранять этот настрой до самого конца. Если допустить в свое сознание мысль о милосердии, то она обязательно всплывет в самый неподходящий момент, заставит тебя заколебаться, а это может стоить тебе жизни. Когда начинает говорить оружие, нужно стрелять — стрелять быстро, стрелять хорошо, стрелять много; таковы правила игры.

Они находились уже совсем рядом.

* * *

Группа скрылась из виду или, вернее сказать, растворилась в темноте; как бы там ни было, Эрл не мог разглядеть своих в том легком отблеске дальнего света, который падал сверху на вагоны, стоявшие в ста ярдах. Грезились какие-то пятна, может быть, сгущения воздуха, но и только.

— У них вроде бы все нормально, — предположил молодой человек.

— Они уже почти на месте. Похоже...

Его перебили пять коротких очередей, прозвучавших настолько быстро одна за другой, что неопытному человеку они показались бы одной длинной. Отстраненной частью своего сознания Эрл как-то оцепенело отметил, что кто-то очень хорошо умеет контролировать движение спускового крючка и что звук оружия до боли знаком ему; еще долю секунды спустя он понял, что это был американский карабин. Но эта часть сознания находилась очень далеко от другой части, которой сразу сделалось жарко, которая содрогнулась и исполнилась гневом, и страхом, и ужасом сразу.

Засада.

Идеально подготовленная, идеально расставленная, идеально запланированная.

Снова карабин; короткие, четкие очереди, очевидно, М-2.

— Господи, Эрл... — пробормотал юноша и сделал шаг, чтобы бежать на помощь к своим друзьям.

Но первым же движением Эрл схватил мальчишку и повалил его наземь.

— Стой, — прошипел он.

Он кое-что понял сразу, но все равно не мог описать это словами, тем более что так же с первого взгляда заприметил множество несообразностей, которые было необходимо расставить по местам. Почему огонь велся с такой точностью? Ночью почти всегда палят в пространство, захватывают широкий сектор и бьют длинными очередями; иначе можно действовать лишь в том случае, если имеется подсветка, например осветительная ракета, освещающая ландшафт достаточно ярко для того, чтобы можно было четко видеть цели. Ни одна из этих примет ночного боя здесь не присутствовала, и хотя ему, как и мальчику, больше всего хотелось броситься на помощь к раненым, он понимал, что если он так поступит, то тоже попадет в зону поражения и окажется столь же беззащитен, как и они.

И теперь он негодовал из-за отсутствия длинноствольного оружия. Не нужно было долго думать, чтобы понять: сейчас ему больше всего пригодилась бы автоматическая винтовка «браунинг», которая была заперта в арсенале полиции штата в Литл-Роке. С этим мощным оружием он сумел бы подавить огонь противника, заставить его отступить и дать своим людям шанс вернуться.

— Мы должны...

— Нет! — взорвался Эрл. — Ты пойдешь за мной.

С этими словами Эрл побежал, но не туда, где убивали их товарищей, а обратно в будку стрелочника. Укрывшись за невысокой стенкой, он стал в положение для стрельбы с колена и поднял пистолет, твердо держа его в обеих руках.

На слух он определил место, откуда велась стрельба, а еще через секунду вспышка точно указала местонахождение позиции врага. Эрл с трудом различал мушку собственного оружия, но все же сумел прицелиться в точку, находившуюся на добрых десять футов дальше, чем то место, откуда велась стрельба, поскольку ему следовало вести навесной огонь по длинной дуге, чтобы достать тех, кто скрывался в темноте.

Но все это были лишь предположения. На самом деле он не знал, куда нужно целиться, чтобы заставить пулю сорок пятого калибра попасть в цель с неизвестного расстояния порядка сотни ярдов.

Он быстро сделал семь выстрелов, не глядя протянул руку в сторону. Карло, умница, сразу понял, что происходит, взял у него пистолет и вложил в руку свой. Эрл принялся опустошать следующий магазин, а Карло, не теряя времени, вставил вместо пустого магазина новый.

От этого было не так уж много толку, но все же издалека донеслись звуки от пуль, попадавших то в пыль, то во что-то металлическое, и, возможно, к этим звукам примешался еще звук шаркающих ног и даже приглушенный стон.

Эрл успел расстрелять две обоймы и, точно зная, что произойдет потом, отступил, понимая, что в его распоряжении остаются считанные секунды. Карло был совершенно сбит с толку:

— Что вы...

Снова протрещала короткая очередь карабина, и они оба с изумлением увидели, куда попали пули. Не где-то рядом, а именно туда, откуда Эрл вел огонь. Три пули пробили доски навеса точно там, где только что находился Эрл, а еще три врезались в землю, подняв облачка пыли, и, отрикошетив, улетели с тонким пронзительным звоном куда-то вдаль.

— Господи! — пробормотал юноша.

— Он видит! — прохрипел Эрл.

Он задумался на секунду и понял, что стреляли по нему прицельно. Но бандит, видимо, предполагал, что он перебежит на другую сторону будки. И Эрл не стал делать этого. Он вернулся точно на то же место, где находился перед этим, сделал семь выстрелов и отбежал. Ему ответила очередь, и он подумал, что в следующий раз этот фокус у него не пройдет.

Но тут они услышали ужасный стон, и на площадку за их спинами вывалились две фигуры. Это был Ди-Эй с залитым кровью лицом, поддерживаемый тяжело, с хрипом дышавшим Тощим.

— Они убили нас! — еле выговорил Тощий и в тот же момент допустил ошибку: слишком сильно выпрямился, обращаясь к Эрлу.

Сразу три пули вонзились ему в голову, расшвыряв по сторонам кровь и волосы, и он рухнул ничком.

* * *

Джонни следил за их приближением и никак не мог решить, стоит ли пытаться свалить сначала лидера, но тут же сообразил, что остальные разбегутся при первом же выстреле и будет гораздо больше толку, если он начнет отстреливать их справа налево. Поэтому он выцелил того, кто шел дальше всех от него, подстроился под ритм его шагов и повел стволом, сопровождая его.

Стояла мертвая тишина.

Он нажал на спусковой крючок, и в ночи прогремела короткая — всего три выстрела — очередь. Из дула ударил яркий фонтан горящих пороховых газов, но в прицеле он выглядел лишь как светлая полоска, окаймлявшая нижнюю кромку окуляра. Джонни немного повернулся и менее чем через полсекунды выпустил вторую очередь, а потом еще и еще.

Происходившее не походило на убийство.

Происходившее, казалось, вообще не имело никакого отношения к убийству. Оно напоминало какую-то ужасную забаву, игру, смысл которой заключался в том, что ты наводишь перекрестие на какое-то зеленое продолговатое пятно, образованное теплом того, что находится там, вдалеке, нажимаешь на спуск, чувствуешь легкую, прямо-таки нежную дрожь оружия и видишь, как эти пятна становятся ниже, словно обрушиваются сами в себя.

К тому времени, когда он добрался до лидера, этот парень успел сообразить, что происходит, хотя прошло не больше секунды, самое большее, двух. Джонни дал еще очередь, но на этот раз не совсем точно: в цель попала лишь одна из трех пуль; он понял это по тому, как человек упал. Он хотел пустить в него еще очередь, но тут в окуляре прицела появился еще один человек; Джонни чуть-чуть передвинул ружье и снова выстрелил. Герой. Побежал к своему упавшему боссу! Джонни нравилась такая преданность в людях, в каждом человеке, даже в том человеке, которого ему нужно было убить.

Теперь оставалось закончить дело.

Незадетые выстрелами попадали на землю, несомненно напуганные меткостью своего противника, но все еще сохраняя заблуждение насчет того, что темнота может их спасти. Они не знали ни того, что их взяли в клещи, ни того, что еще два стрелка обходят их, чтобы полностью окружить и встретить на площадке за будкой стрелочника, куда они, ведомые инстинктом самосохранения, наверняка попробуют отступить.

Он повел карабином и поймал в прицел одного из ползущих в темноте.

Очередь из трех пуль попала точно в середину туловища парня, выбив из его пиджака клуб пыли. Еще один разумно направился не в тыл, а резко направо, справедливо решив, что бандиты должны были перекрыть им отступление. Ну вот, еще один хороший человек. С жалостью в сердце, но без всякого милосердия Джонни разделался и с этим парнем.

— Ну что, кладешь их? — возбужденно спросил Оуни, идиот, пожелавший получить доклад в самый разгар сражения.

— Кучами, здоровенными кучами, мой милый, — отозвался Джонни и снова повернул карабин к середине уничтоженной цепочки, где должен был находиться упавший раненый лидер. С ним теперь возился другой мальчишка — очевидно, Джонни по нему промазал.

«Ну вот, еще эти двое, и ночная работа сделана», — сказал себе Джонни.

Но внезапно рядом с ними застучали пули, отскакивая от металла и, что было гораздо хуже, обдавая их крошками раздробленного свинца, которые больно ударяли людей и заставляли их вздрагивать.

— Иисус! — удивился Джонни.

— Откуда, мать их, они взялись?! — воскликнул Оуни. — Похоже, меня ранило.

— Нет, он палит издалека, а то, что ты почувствовал, это только пыль. Не тревожься, приятель.

Пули попали в дно платформы в добрых двадцати футах от них, но и этого хватило, чтобы отвлечься от целей.

Джонни всматривался во мрак, но сквозь темноту видел лишь вспышки вдалеке, под навесом будки стрелочника. Следующие семь пуль легли немного ближе, ударившись с неприятным звуком в каких-то десяти футах.

— Он видит нас! — предупредил Оуни.

— Ничего подобного! Он палит вслепую, ублюдок, — отозвался Джонни, снова приникнув к прицелу.

Он навел перекрестье туда, где видел последнюю вспышку, и дал очередь из шести выстрелов. Пули легли точно туда, куда он целился, пройдясь по доскам стенки будки и выбив облачка пыли из земли.

— Похоже, я его достал! — выкрикнул он. — Прямо в брюхо. Впрочем, он тут же охладил свой восторг, напомнив себе, что если хитрец остался невредимым, то должен был перебраться к другой стороне домика. Поэтому он слегка повернулся и нашел прицелом намеченное место. Изображение было не столь четким, как в пределах действия инфракрасной лампы, но он видел достаточно хорошо, чтобы стрелять наверняка. Однако следующие семь выстрелов были сделаны с того же самого места, что и первые четырнадцать, и Джонни понял, что парень перехитрил его. Он дернулся назад, но не увидел ничего, кроме быстро промелькнувшей тени. Что-то скользнуло на площадку за будкой стрелочника, и через секунду, как будто по команде, там поднялся парень. Джонни положил его на месте, всадив очередь из трех пуль точно в голову.

— Клянусь Иисусом, еще один готов!

— Это все?

— Нет, еще один, а может быть, и двое спрятались за тем навесом. Они даже не подозревают, что там, где они отсиживаются, скрываются люди, готовые по команде вступить в игру.

— Давай кончать с ними.

— Дадим им чуть-чуть времени подумать. Они поймут, что профукали свое дело, попытаются смыться, и мои ребятишки покрошат их в лапшу. Вот тогда все будет закончено. Им некуда деваться, кроме как в землю.

— А ты не можешь пристрелить их отсюда?

— Сомневаюсь, что с такого расстояния эти маленькие пульки пробьют два слоя досок. Зато Герман со своей винтовкой «браунинг» сделает из них отличный швейцарский сыр, а «томпсон» де Пальмо увенчает наше ночное развлечение отличным восклицательным знаком.

* * *

Трое мужчин лежали на полу будки стрелочника, неестественно изогнувшись между большими рычагами, при помощи которых переводились стрелки. Все тяжело дышали.

— О Христос, — выдавит из себя Ди-Эй, — О Господь наш Иисус Христос, они расстреляли нас. Они заманили нас прямиком в ловушку. О Христос, наши мальчики... Эрл, Эрл, я потерял всех наших мальчиков, о Иисус, прости меня за всех этих бедных мальчиков, прекрасных мальчиков, о...

— Заткнитесь, мистер Паркер, — невежливо перебил его Эрл. — Думайте о том, что делать здесь и сейчас!

— Он тяжело ранен, — сообщил Карло. — Он быстро теряет кровь. Мы должны доставить его в больницу, или он истечет кровью.

— Крови всегда бывает много. Зажми рану. Перетяни потуже. Кровь свернется. Если он все еще шевелится и не в шоке, то какое-то время у него есть.

— Да, сэр.

— Эрл, они поимели нас.

— Да, сэр, я знаю, что они поимели вас.

— Что мы будем делать? — спросил юноша.

— Будь я проклят, если знаю.

— Мы могли бы уйти ползком.

— Нет. Наш старик не в состоянии ползти. К тому же они посадили своих парней по обе стороны от нас, и, вероятно, сейчас уже кто-нибудь караулит сзади. Он далеко не дурак, тот, кто все это сотворил. Ублюдок.

— Эрл, мне так жаль, что всех их, всех мальчиков убили.

— Это война. Война — это не пикник на бережку, сэр, — ответил Эрл.

— У нас совсем мало патронов, — сообщил Карло.

— Да я знаю, — отозвался Эрл.

Он нагнулся, чтобы посмотреть, остался ли у старика его пистолет. Пистолета не оказалось. Зато в кармане пиджака лежали два полных магазина.

Эрл быстро прикинул в уме. Он истратил три магазина, то есть двадцать один патрон. У него остался один магазин, у мальчишки два и у старика еще два. Это значит тридцать пять патронов в пяти магазинах на два пистолета.

«Дерьмо, — подумал он. — Похоже, мы спеклись».

— Что мы будем делать, Эрл?

— Я не знаю! Черт возьми, я как раз думаю об этом.

— Мы могли бы разделиться и уйти двумя путями. Хоть одному из нас удалось бы выбраться. Мы вызовем копов и...

— Никакие копы сюда не придут, — перебил Эрл. — Неужели ты до сих пор этого не понял? Они слышат стрельбу и уже давно должны были бы примчаться сюда. Такие вот дела. Да, именно такие. И разве ты не понял еще одну вещь? Он может видеть в темноте.

— Эрл, я так сожалею о мальчиках. Я...

— Заткнитесь вы, оба, дайте мне подумать.

Вдруг левая стенка будки словно взорвалась, обдав лежавших на полу пылью и градом щепок; двадцать пуль тридцатого калибра, выпущенных почти наугад, прошли над их спинами и проделали двадцать более опрятных отверстий в правой стенке. От грохота, ударившего по барабанным перепонкам, в ушах у каждого словно колокола зазвонили. К вони керосина и нефти примешался запах расщепленных досок.

— "Браунинг", — пояснил Эрл, — бьет слева, ярдов с двадцати пяти. Он может порезать нас на ремни, если у него хватит патронов.

— О Христос, — сказал Карло. — Похоже, нам конец.

— Еще нет, — ответил Эрл. — Нет...

Стенку пронзила еще одна очередь из «браунинга», на сей раз пули прошли на шесть дюймов ниже. Несколько пуль звякнули по пузатой печке.

А потом раздался голос.

— Эй, кореша, мы можем прикончить вас в любую секунду. — Это был Оуни, он стоял где-то неподалеку и говорил, привычно имитируя интонации английского джентльмена. — Бросайте оружие, поднимите руки, выходите и проваливайте отсюда. Только сразу же уезжайте из города и никогда сюда не возвращайтесь, договорились? Это все, чего я хочу.

— Только высуньтесь, — шепнул Эрл своим товарищам, — и будете мертвы через секунду.

— Даю вам минуту, — продолжал вещать Оуни. — А через минуту разделаюсь с вами. Решайте, смельчаки, что лучше: остаться живыми или умереть на месте?

Но Эрл молча рылся в будке. Карло показалось, что его наставник внезапно спятил. Он шепотом ругался и богохульствовал, поспешно отодвигая фонари, ломы и перчатки, он даже встал, понадеявшись, что обладатель автоматической винтовки не станет стрелять, пока не истечет минута, и наконец...

— Ах! — выдохнул он, снова бросаясь на пол.

В руке у него было что-то небольшое, неразличимое в темноте.

— Теперь слушайте, и слушайте внимательно. Хендерсон, заряжай пистолеты, дошли патроны и поставь на предохранители.

* * *

Джонни выдернул магазин, хотя в нем оставалось еще несколько патронов, и вставил новый: нехватки боеприпасов у них не было.

Он снова приник к прицелу.

В зеленой темноте не было видно ничего, кроме очертаний будки стрелочника, стоявшей на краю небольшой площадки. С той стороны, куда Герман всадил содержимое двух магазинов из «браунинга», казалось, еще висело в воздухе облачко пыли, но никакого движения не было.

— Может быть, они все мертвы, — предположил Оуни.

— Они не мертвы, — отозвался Джонни. — Это я тебе гарантирую. Нет, они сидят там, как крысы в западне, рычат про себя и думают, как бы удрать.

Оуни посмотрел на часы.

— Ты давал им минуту. А прошло уже две.

— Да, — согласился Оуни. — Но я хочу, чтобы они вылезли. Я хочу, чтобы их нашли снаружи, а не внутри.

Он опять поднялся и закричал:

— Говорю в последний раз. Выходите и сдавайтесь, или будете расстреляны прямо в этой будке.

Стрельба перебудила собак по всему негритянскому району, и их яростный лай сотрясал воздух. А вот сирены нигде не завывали, и казалось, будто вселенная, замерла, застыла, обратилась в камень. И еще казалось, будто сразу стало темнее, словно горожане, заслышав стрельбу, сделали мудрую вещь: повыключали свет и попрятались в подвалы. Сторожа и кондукторы тоже не показывались, они предоставили свою территорию стрелкам, а сами, скорее всего, укрылись в диспетчерской башне или в паровозном депо, чтобы не получить шальную или прицельную пулю.

— Сейчас я дам команду стрелять! — прокричал Оуни.

— Мы выходим! — откликнулся чей-то голос.

— Ну вот, это разумный разговор, — проворчал Джонни.

Он припал к прицелу и увидел двоих мужчин, они шли с поднятыми руками, но один умудрялся еще и поддерживать другого. Потом вышел третий. Третий казался опасным. Джонни навел на него прицел, палец лег на спусковой крючок и...

Все взорвалось фейерверком зеленых звезд!

Огромных, ярких и обжигающих!

Огромный клубок огня!!

Он быстро заморгал, поскольку окуляр прицела как будто вспыхнул зеленым огнем, зеленый огонь был повсюду, он ослепил его, и Джонни вскинул голову, продолжая непрерывно моргать, но не видел ничего, кроме мельтешащих ярких шаров в глазах — это было все, что могли передать в мозг опаленные оптические нервы, — а затем услышал звук выстрелов.

* * *

— Он может видеть в темноте, вы это заметили? — поинтересовался Эрл.

— Эрл, никто не может видеть в темноте, — возразил Ди-Эй. — Не ожидал услышать от вас такую чепуху.

— Да нет же, у него такая штука, которая называется инфракрасным прицелом. Это новая правительственная разработка. Их использовали на Окинаве. И я много слышал о них. С ними вы действительно можете видеть в темноте. Вот почему он так метко стрелял. Вот почему он сумел разнести Тощему голову со ста ярдов, в кромешной тьме. Он может видеть нас.

— Дерьмо, — пробормотал Карло.

— Эта штука устроена так, что она видит тепло. Твое тепло. Ты светишься, как хорошая лампа, только без такого прибора этот свет не увидеть. Свет тепла. Но прибор видит вес тепло или весь свет.

— Ну и?

— В этом-то все и дело. Я дам вам сигнал выходить и зажгу эту связку фальшфейеров. В своем прицеле он увидит одну белизну и несколько секунд вообще ничего не сможет видеть. А я за это время обегу вокруг с двумя пистолетами и как можно быстрее разберусь с тем парнем, у которого БАР.

— Эрл...

— Заткнись и слушай. Ты берешь старика и бежишь с ним на шум воды. Ты слышишь воду?

Да, где-то негромко шумела вода.

— Там уходит под землю ручей Хот-Спрингс-крик. Он течет прямо под Сентрал-авеню мили на две. Вы со стариком спускаетесь туда и идете, пока не отыщете дверь. Здесь должно быть много тайных выходов, да и стоки из водолечебниц идут сюда же. Вы выходите туда, выбираетесь на люди и валите отсюда ко всем чертям.

— А как же вы, Эрл?

— Обо мне не беспокойтесь. И делайте то, что я говорю. Теперь еще одно: я хочу, чтобы ты взял этот лом.

Он поднял лом, взятый из угла.

— Там, снаружи, наверняка стоит парень — поджидает, когда мы выйдем. Ты должен увидеть его, а его глаза, вероятно, будут ослеплены огнем фальшфейеров. У тебя есть около секунды, чтобы бросить в него лом и сбить его с ног, а потом вы должны сразу же бежать к водопропускной трубе и убираться отсюда.

— Эрл, откуда вы знаете об этой водопропускной трубе?

— Черт возьми! Вам не об этом нужно думать, а делать то, что я говорю.

Оуни закричал снова:

— Говорю в последний раз. Выходите и сдавайтесь, или будете расстреляны прямо в этой будке.

Вдвоем они подняли старика на ноги, держась подальше от окошка, подошли к дверному проему, готовые шагнуть наружу.

— Ну что, вы готовы? Вы готовы, старина? Сейчас я зажгу эти фальшфейеры и...

— Сейчас я дам команду стрелять! — прокричал Оуни.

— Мы выходим! — выкрикнул Карло.

— Хорошо, — сказал Эрл, — смотрите в сторону, ни в коем случае не на огонь. Я зажгу эти штуки, ты дашь мне оружие и...

— Он даст оружие мне, Эрл, — перебил его Ди-Эй. — Я не могу никуда бежать. Мне некуда бежать. Дай эти пистолеты мне, мальчик.

— Нет! — отрезал Эрл.

— Я приказываю вам, Хендерсон. Эрл, зажигайте проклятые штуки. Сынок, дай мне пистолеты, пока я не потерял сознание. Идите, черт вас возьми, и не вздумайте оглядываться.

Карло больше не раздумывая. Он вручил оба пистолета Ди-Эй, и тот немного отступил от него. Старик стоял на полдороге к двери и, казалось, напрягал силы, чтобы удержаться на подгибающихся ногах.

— Старый ублюдок, — сказал Эрл. — Вас прикончат, но мы отомстим за вас.

— Вы так и сделаете, будь оно все проклято! — ответил старик.

— Дерьмо, — выпалил Эрл и быстро, почти одновременно, выдернул из каждого из пяти фальшфейеров по куску запальной ленты.

Он слышал, как они шипели и обжигали, разгораясь все ярче. Держа глаза плотно закрытыми, не глядя на огонь, он подошел к двери и швырнул свой груз на землю.

— Бегом! — скомандовал он.

Но Карло уже мчался прочь. Эрл последовал за ним и, не глядя, почувствовал, что старик свернул в другую сторону, а потом услышал рявканье пистолетов сорок пятого калибра, по одному в каждой руке, бах-бах-бах-бах, и увидел в ярком свете человека с «томми», который поднимался навстречу им, но медленно и неуверенно, как будто был ослеплен. Карло с расстояния в десять футов с удивительным изяществом и точностью бросил в него лом, словно копье, и тяжеленная железяка ударила бандита в грудь, так что тот пошатнулся, взмахнул руками и упал.

Юноша понесся дальше, Эрл побежал за ним прочь от ослепительного света, и оба услышали громкую очередь автоматической винтовки и ответные выстрелы пистолетов Ди-Эй.

Внезапно они очутились под шквальным огнем. Вокруг них разлетались куски чего-то, пыль и какие-то лохмотья — это к стрелку из карабина вернулось зрение и он принялся палить по убегавшим, и Карло споткнулся, но Эрл подхватил его и снес в ручей.

Они слышали грохот автоматической винтовки. Они слышали пистолеты. Они снова слышали грохот автоматической винтовки. Но больше не слышала пистолетов.

— Идем, — сказал Эрл. — Идем, Бобби Ли. Теперь ты должен идти! Неважно, что тебе больно, теперь ты должен идти со мной.

Эрл обнял юношу и потащил его вперед, в темноту, по низкому туннелю.

* * *

— Ты разделался с ними? — спросил Оуни.

— Мне показалось, что двое спрятались в какой-то канаве. Один остался, Герман пришил его.

— Дерьмо, — сказал Оуни. — Они не должны уйти. Будь оно все проклято, они не должны уйти. А если кто-то ушел, ты знаешь, кто это был.

— Эй, Герман, — заорал Джонни, — пробегись вокруг и посмотри, где те два парня, которые решили смыться. Все остальные, сходитесь к будке. Мы уже идем.

Снять тяжелый аппарат с высокой платформы оказалось не таким уж простым делом, но с помощью Джека Динь-Дона, специализировавшегося на физической работе, они справились довольно быстро. Джек тащил тяжеленный ящик с батареей, а Джонни шел вперед с винтовкой, глядя вокруг через прицел. Оуни шел следом.

— Справа, — сказал Джонни.

Оуни посмотрел туда и увидел одного из джейхокеров, совсем молодого парнишку, одетого в темный костюм. Он лежал, распростершись, на земле; вокруг растеклась лужа крови.

— Они валяются по всему этому проклятому месту. Мы хорошо поработали нынче ночью, — сказал Джонни.

— Сюда! — прокричал Герман.

Они пошли на голос, миновали несчастного Винса Шляпу де Пальмо, который пришел в сознание, но держался за грудь с таким видом, будто его сшиб грузовик. Вокруг него заботливо хлопотал Ред Браун.

— Их ракеты меня ослепили, — сказал он Джонни.

— Ну-ну, парень, не волнуйся, — ответил Джонни. — Меня они тоже ослепили.

Наконец они добрались до большой трубы и увидели, как по ней, блестя, бежит вода.

— Вот куда залезли эти ублюдки. Крыса всегда отыщет дыру. Куда она ведет?

— Под улицы, — бросил Оуни. — Проклятье. Проклятье ковбой ушел.

— Но он бежит в испуге, наверно, раненый. Он больше не представляет проблемы, Оуни. Вообще. Он отлежится и захочет рассчитаться с тобой. Ну а мы найдем его раньше и разделаемся с ним. Проклятье, до чего же хитрый пес, откуда только такие берутся? Как, во имя Иисуса, он узнал об этой трубе?

— Я знаю, что я сделаю, — сказал Оуни. — Я вызову полицию.

— Джонни, Джонни!

— Что там?

— Он еще жив.

— Кто жив?

— Старик.

— Господи Иисусе, — сказал Оуни, поспешно повернувшись.

Вместе с Джонни они быстро вернулись к будке. Старик упал на площадке позади нее. Он лежал, залитый собственной кровью, пытался приподняться и снова падал, дергаясь от боли. Герман всадил в него четыре или пять пуль, а перед тем Джонни две или три. Но старый ублюдок не желал умирать.

— Крепкий парень, — заметил Джонни.

Старик взглянул на них, отхаркнул полный рот крови и снова посмотрел, на этот раз совершенно осознанно.

— Значит, это вы, парни, устроили все это дело? Ладно, только я вам скажу, что Эрл разыщет вас и устроит вам ад на земле, прежде чем Бог ввергнет вас в ад навеки.

— Почему бы тебе, старый индюк, не поторопиться сдохнуть? — презрительно произнес Оуни. — Мы не можем всю ночь торчать здесь и слушать твое тявканье.

— Оуни, я понял, что ты ничтожество, в первый же раз, когда взглянул на тебя, а я никогда не ошибаюсь в таких вещах.

— Если так, то почему же тогда я стою здесь с пушкой, а, старик? И почему же тогда ты валяешься здесь, расстрелянный чуть не в клочья, только кровь булькает?

— Меня не так просто убить, — сказал старик, а потом самым натуральным образом улыбнулся. — И, наверно, у тебя кишка тонка самому это сделать.

Оуни наклонился над ним, принял позу киногероя и выстрелил ему в лоб из своего «люгера».

48

Они бежали, пригнувшись, во тьму, и очень скоро даже эфемерный свет, брезживший из отверстия, через которое они проникли, исчез, поскольку подземный ход почти сразу же начал петлять.

— Господи, я не могу идти, — простонал Карло.

Эрл усадил юношу и стянул с него пиджак и рубашку. Пуля из карабина угодила ему в спину немного ниже плеча и вышла спереди. Из обеих ран обильно текла кровь.

Эрл разорвал рубашку своего молодого напарника, сделал тампоны и приложил к обоим пулевым отверстиям, а Карло дергался от боли и мотал головой. Тампоны Эрл закрепил петлей из галстука юноши, обернув его вокруг торса, а из своего собственного галстука сделал поддерживающую повязку, перекинув ее через шею раненого.

— Пойдем дальше.

— Боже мой, Эрл, я чертовски устал. Неужели вы не можете пойти и вызвать помощь? А я пока что отдохну здесь.

— Сынок, они увидят тебя, когда ты даже не будешь подозревать об их присутствии, увидят и убьют. Для тебя остаться здесь — значит умереть, все очень просто.

— Вряд ли я смогу идти.

— А я говорю, что сможешь. Ты не так уж тяжело ранен. Кто-то должен выжить, чтобы рассказать о тех мальчиках которым это не удалось. Кто-то должен помнить об этих мальчиках, о том, что они сделали и как их предали.

— Но вы рассчитаетесь с ними, Эрл? Вы доберетесь до них?

— Будь я проклят, если не доберусь.

— Эрл, не делайте этого. Ди-Эй не хотел, чтобы у вас были неприятности. Ди-Эй любил вас, Эрл. Вы были ему как сын. Разве вы не поняли этого? Если вы погибнете, то все, что он делал, не будет стоить и цента.

— Ну вот, ты, похоже, уже начал бредить.

— Нет, нет, — горячо возразил юноша. — Он послал меня расследовать ваше прошлое, поскольку боялся, что вами завладело стремление к смерти. А когда я узнал о вашем отце, он приказал мне вернуться и никому ни слова об этом не говорить.

— Я не понимаю, о чем ты толкуешь, но ты впустую тратишь силы. Мой отец давно лежит в могиле.

— Ваш отец умер всего минуту назад, и его последнее желание состояло в том, чтобы вы остались живы и прожили счастливую жизнь, которую заслужили.

— Знаешь что, перестань болтать и иди вперед.

— Эрл, я очень устал.

— Бобби Ли, ты...

— Мистер Эрл, я не Бобби Ли. Я Карло Хендерсон. Я не ваш младший брат, а только его подобие.

— Ладно, мистер, кем бы вы ни были, вы все равно здесь не останетесь.

Со этими словами Эрл поднял его на ноги и поволок по горячей струящейся воде в самой темной темноте, какую и младший, и старший видели в своей жизни.

Ручей Хот-Спрингс-крик был местной сточной канавой. Здесь пахло дерьмом, и грязной водой из ванны, и выпивкой, и кровью. Хлюпая по воде, они слышали попискивание разбегавшихся крыс. Здесь водились змеи и другие отвратительные создания, которые жили под публичными домами и питались трупами. Мокрицы и пауки, битые стекла, гнилые доски, тьма и сырость, зловоние, за сотню лет намертво въевшееся в кирпичи, отмели из какой-то вязкой субстанции, по большей части состоявшей, вероятно, из экскрементов.

— Далеко еще, мистер Эрл?

— Не очень. Я не слышу, чтобы они шли за нами.

— Я тоже.

— Эта проклятая инфракрасная штуковина была, наверно, слишком тяжелой для того, чтобы волочь ее сюда. Только что сообразил.

— Эрл, откуда вы знаете об этом месте?

— Заткнись. Не болтай слишком много. Еще несколько сотен футов, и мы начнем искать выход.

— Выход?

— Да. Тебе не удастся дойти до дальнего конца этого подземелья. Ты просто изойдешь кровью. Оно тянется еще мили на полторы. Но из всех притонов, водолечебниц и прочих заведений на всякий случай есть секретные выходы в эту клоаку. Мы выйдем через один из них.

— Эрл, я очень устал. Просто чертовски устал.

— Хендерсон, я не верю своим ушам. Никогда прежде не слышал, чтобы ты чертыхался.

— Если я выберусь отсюда, то буду чертыхаться, курить сигареты и трахать девушек направо и налево.

— Звучит как серьезная программа. Я мог бы присоединиться к тебе, но мне пришлось бы добавить к списку еще бутылку бурбона. А я больше не пью.

— Ну а у меня никогда не было сексуальных отношений.

— Еще будут, малыш. Будут. Это я тебе гарантирую.

Он вытащил юношу из воды на топкую отмель, где нашел тяжелую деревянную дверь. Похоже, она была заперта. Карло без сил опустился прямо в грязь, а Эрл вытащил свой складной нож и принялся ковыряться в замке. Очень скоро старый механизм заскрипел, и Эрл потянул тяжелую створку на себя; она открылась почти на два фута и уперлась в вязкую нечистую глину.

Эрл поднял юношу, и они вдвоем побрели через какую-то комнатушку в подвале, мимо каких-то коробок и корзин, поднялись выше и вышли в коридор. Внезапно стало очень жарко. Они тащились к брезжившему впереди свету, добрались наконец до какой-то двери, распахнули ее и оказались в сыром горячем тумане, в котором метались привидения.

— Позовите доктора, позовите доктора! — выкрикнул Эрл.

Ответом ему был многоголосый женский визг. Привидения кинулись прочь, разбегаясь в совершенно явной панике, причину которой он никак не мог понять, пока прямо перед носом у него не прорысила голая старая леди с огромными отвисшими грудями.

Эрл опустился на идеально чистый кафельный пол, сразу покрывшийся противными потеками грязи, отваливавшейся с его ботинок и брюк, а женщины продолжали голосить.

А потом появился полицейский с пистолетом в руке.

— Доставьте этого мальчика в гос... — начал было Эрл.

Но полицейский, не слушая, изо всей силы ударил его рукоятью пистолета в лицо, отчего его голову пронзила боль, а из глаз посыпались искры, и он почувствовал, как на него навалилось сразу несколько человек. Он услышал щелчок наручников, надетых ему на запястья. А потом кто-то еще раз ударил его по голове.

49

Эрл лежал на койке в городской тюрьме. Никто не допрашивал его, ему не задавали совершенно никаких вопросов, вообще не обращали на него ни малейшего внимания. Ему позволили вымыться под душем, дали ему тюремную униформу и забрали его костюм для чистки. Ему оставалось лишь предаваться мрачным раздумьям, курить и видеть тревожные сны. Однажды поздно ночью один из немногочисленных приличных быков, бывший во время войны морским пехотинцем, выпустил его из камеры, отвел в приемную и позволил позвонить жене и самому сказать ей, что он уцелел и на этот раз.

— Я знаю, — ответила Джун. — Твое имя не называли в газетах вместе с именами тех несчастных ребят.

— В таком случае это единственное, что они сделали верно.

— Все эти мальчики, Эрл... — сказала она.

— Все получилось совершенно неправильно, — выдавил из себя Эрл.

— Эрл, вернись домой. Этот город принадлежит дьяволу. Ты отдал ему все, что у тебя было, и что получил взамен?

— Ничего.

— Эрл, это не стоит того.

— Да, не стоит. И никогда не стоило. Все они, эти мальчики, — их больше нет.

— Эрл, ты не должен думать об этом. Это убьет тебя.

— Я знаю. Я должен думать о других вещах. Как там ребенок?

— Пинает меня понемножку. Маленький футболист, вот что я тебе скажу.

— Я вернусь домой, как только смогу, любимая. И когда наступит время, я буду там.

— Я знаю, что ты или вернешься, или погибнешь, — ответила она.

Он следил за тем, как газеты в течение нескольких дней обыгрывали случившееся. Эрл считал, что его уже ничем нельзя удивить, но даже он с трудом заставил себя поверить в реальность того, что публиковалось в прессе. «Нью эра» представила трагедию таким образом:

ДЖЕЙХОКЕРЫ УСТРОИЛИ ЗАСАДУ САМИ НА СЕБЯ

На товарной станции в результате собственной паники погибли семь человек.

Участники специальной рейдовой команды окружного прокурора, по всей видимости, перестреляли друг друга прошлой ночью на сортировочной станции железной дороги Миссури — Тихий океан.

Погибло семь человек, в том числе 65-летний Ди-Эй Паркер, легендарный агент ФБР, прославившийся своими успехами в борьбе против предводителей гангстеров в 30-х годах.

Источники сообщают, что Паркер был командиром отряда, известного в наших краях как «джейхокеры»; это название они получили в память о канзасских бандитах, терроризировавших Хот-Спрингс перед Гражданской войной.

«Я полностью разочаровался в мистере Паркере, — сказал Фред К. Беккер, прокурор округа Гарленд. — Он был опытным человеком, но, очевидно, в его преклонном возрасте разум утратил остроту, и он принял множество неудачных решений. Ночные операции всегда бывают крайне сложными, я это узнал лично, когда был в Италии в составе армии Соединенных Штатов. Я должен нести всю ответственность за то, что не проявил должной проницательности и не заменил его более компетентным человеком. Я испытываю глубокую боль от этой потери. И, повторяю, принимаю всю ответственность за случившееся на себя».

Вот как описывают источники события той ночи.

Руководствуясь непроверенными сведениями, Паркер направился со своим отрядом на товарную железнодорожную станцию, так как ожидал, что там будет предпринята попытка преступления, сходного с известным ограблением поезда, перевозившего месячную зарплату работников компании «Алкоа» (1940 год).

В темноте его люди разделились. По неизвестным причинам один из них открыл огонь, и вслед за ним все остальные начали стрелять в плохо различимые цели. Когда стрельба закончилась, семь человек, включая Паркера, лежали мертвыми.

* * *

Газеты штата, издававшиеся в Литл-Роке, писали чуть помягче, но суть публикаций оставалась той же: свихнувшийся на старости лет Ди-Эй Паркер по собственной глупости повел свой маленький отряд на сортировочную станцию, где по еще чьей-то глупости поднялась стрельба. Джейхокеры поубивали сами себя.

Эрл скомкал кучу газет и швырнул в угол. Он пролежал весь день и всю ночь. Все это мало чем отличалось от войны.

Он смотрел остановившимся взглядом на уродливую цементную заплату в потолке, пытаясь понять, что же все-таки случилось и почему. Он старался не думать о мальчиках, о коротких очередях, которые так аккуратно укладывали их по одному, и о том, насколько хорошо все было спланировано, насколько изобретательно осуществлено. Он пытался отрешиться от скорби, которую испытывал по хорошим молодым людям, и от ненависти к Беккеру, Оуни Мэддоксу и Джонни Испанцу, профессиональному грабителю банков, который, скорее всего, и устроил эту западню.

Он очень старался не думать обо всем этом, а также и о безмолвных гробах, которые были погружены в поезда и без всяких почестей отправлены туда, откуда приехали погибшие.

На третий день его вывели из камеры и препроводили в небольшую комнатку, где его ожидал не Фред К. Беккер, а главный клерк Беккера, похожий на хорька маленький человечек в очках по имени Уиллис О'Дойл.

— Мистер Суэггер?

— Да. Где Беккер?

— У мистера Беккера важные дела. Ему некогда заниматься вами.

— Вот подонок.

— Мистер Суэггер, словесные оскорбления в адрес мистера Беккера в этой комнате не приведут вас ни к чему хорошему.

— Меня в чем-нибудь обвиняют?

— Нет. Нет, если вы будете сотрудничать.

— Господи помилуй, семь человек сражались за него и отдали свои жизни, а от меня требуют какого-то сотрудничества?

— Мистер Беккер не меньше, чем вы, расстроен неудачей операции. Но он уверен, что при более эффективном командовании со стороны мистера Паркера и лично вас этого можно было бы избежать.

О'Дойл смотрел на него спокойными глазами совершенно постороннего человека, нисколько не заинтересованного всем случившимся и его последствиями.

— Мистер, вы ведь мало что понимаете в таких вещах, не так ли?

— Неважно, мало или много. Мистер Суэггер, я пришел сообщить вам, что губернатор штата Арканзас сегодня официально потребовал, чтобы специальная рейдовая команда окружного прокурора официально прекратила свое существование. Мистер Беккер решил исполнить это требование. Официальное сообщение об этом будет сделано сегодня ближе к вечеру.

— Вы же сами знаете, что он все еще может одержать победу. Ему достаточно всего лишь обыскать «Огайо», хотя бы с несколькими людьми из полиции штата, закрыть его, и это прикончит Оуни Мэддокса.

— Я не думаю, что мистер Беккер заинтересован в продолжении опасных акций, особенно в центре города.

— Он сдался.

— Сэр, если вы будете продолжать нападать на мистера Беккера, это не приведет вас ни к чему хорошему, — повторил человечек в очках.

— Если он ничего не сделает, то начисто проиграет. С ним будет покончено. Никто и никогда в этом штате не выберет неудачника ни на какую должность. Это же Юг, поймите ради бога.

— Мистер Суэггер, городской прокурор намеревался предъявить вам обвинение в умышленном совершении противоправных действий, как то: применение огнестрельного оружия в пределах города, оставление места несчастного случая, взлом и незаконное проникновение в «Фордайс». Вам еще повезло, что он не включил в обвинение сексуальные домогательства, которые проявились во вторжении в женское моечное отделение!

О'Дойл оказался большим скромником: его личико сморщилось от отвращения.

— Но мистер Беккер ходатайствовал в вашу пользу. Все обвинения против вас и мистера Хендерсона будут аннулированы. Единственное условие состоит в том, чтобы вы подписали заявление по поводу событий на товарной станции три ночи назад, немедленно покинули город и никогда сюда не возвращались. Текст заявления будет лежать на столе в течение следующих десяти минут. Мистер Беккер хочет, чтобы вы уехали отсюда. Уехали навсегда и не мешали ему начать действия по исправлению положения. Ему предстоит много, очень много дел.

Эрл лишь смерил его презрительным взглядом. Беккер пошел на мировую с городом и, возможно, с Оуни. Теперь они общими усилиями прятали концы в воду.

— Какое расследование было предпринято на месте преступления?

— Никто не считал и не считает его местом преступления. Это место несчастного случая. Городская полиция Хот-Спрингса оцепила территорию и организовала оказание пострадавшим медицинской помощи. К сожалению, ваша команда прошла такое хорошее обучение, что все пули оказались смертельными. Семь человек, как было объявлено, скончались по пути в больницу. В городе было очень кровавое лето.

— Восстановить истину можно было за десять минут. Были хотя бы собраны гильзы? Было сделано вскрытие трупов? Были опрошены свидетели, которые слышали звуки стрельбы из различных видов оружия? Были там хотя бы обнаружены карабины? Наши карабины у нас отобрали вместе с прочим длинноствольным оружием и бронежилетами. Как мы могли перестрелять друг друга из карабинов, если карабинов у нас не было вовсе и...

— Мне сообщили, что на месте несчастного случая было обнаружено несколько карабинов, мистер Суэггер. Вы должны привыкнуть к мысли о том, что все закончилось и что самым лучшим выходом для вас будет покинуть округ и начать жизнь с начала в каком-нибудь другом месте. Я говорил с мистером Хендерсоном. Он понял мудрость и доброжелательность нашего предложения.

— Не знаю, почему вы, подонки, всегда сваливаете все на тех людей, которым платите за то, чтобы они убивали вместо вас, — сказал Эрл. — Но именно так все и происходит.

— Вы понимаете, что вам также запрещается вступать в контакт с мистером Беккером, разговаривать с журналистами или публиковать какие угодно сведения об этих событиях, которые могли бы дать основания считать вас участником группы, которую газеты назвали джейхокерами?

Эрл молча смотрел на него.

— Вам также делается официальное предупреждение о том, что любые попытки отомстить путем диффамации тем лицам, которых вы считаете виновными в этом происшествии, будут рассматриваться как преднамеренное нарушение данного соглашения и, соответственно, закона, что будет означать преследование вас по суду — настойчивое и с применением всех наших ресурсов. Вы должны оставить город быстро, тихо и окончательно. Вы никогда не должны снова вступать в пределы округа Гарленд. Ваши десять минут почти истекли, сэр.

Эрл лишь покачал головой.

— Мистер Суэггер, это не просто лучшее предложение, которое вы можете получить, это вообще единственное предложение, которое вам будет сделано. Я на вашем месте подписал бы, уехал из города и вернулся к своей обычной работе, какой бы она ни была.

— Он что, собирается вот так запросто списать всех этих мальчиков?

— Мистер Суэггер, у меня есть и другие предписания. Если этот документ не будет подписан в течение следующих трех минут, я дам указание городским юристам выдвинуть против вас обвинение по закону. Не думаю, чтобы вы, имея жену, ожидающую ребенка, хотели провести следующие несколько недель в тюрьме, пока будет проводиться чрезвычайно скрупулезное и потому продолжительное расследование вашего дела. Между прочим, значок, который был вам выдан, конфискован и уничтожен. Кроме того, поскольку вы больше не офицер правоохранительных служб, вы утратили право на скрытое ношение оружия. Сэр, я на вашем месте подписал бы бумагу и исчез отсюда со всей возможной скоростью.

На Эрла нахлынул гнев, он словно наяву представил себе, как разбивает череп маленького человечка о стену. Но, конечно же, он понимал, что ни к чему хорошему это не приведет, и поэтому, выкурив сигарету, он подписал проклятую бумагу, испытывая при этом такое чувство, будто он только что продал своих самых старых и лучших друзей.

— О, и еще одна, последняя вещь, мистер Суэггер. Вам придется заплатить семьдесят пять центов за сухую чистку вашего костюма и галстука и стирку вашей сорочки и носков.

50

Беккер не желал видеть никого. Он отменил все, что было назначено. Он сидел один в своем кабинете и думал о своем крушении. Конечно, у него никогда не хватило бы смелости покончить с собой, и потому он упивался жалостью к себе. Не имея привычки к спиртному, он не одурманивал себя алкоголем и потому просто смотрел в окно, посасывал трубку и выпускал в воздух огромные клубы ароматного дыма.

«Зачем я вообще затеял весь этот идиотизм? — спрашивал он себя. — Что за безумие меня обуяло? Кто я, просто дурак или необыкновенно невезучий человек?»

Газеты дружно ополчились против него. Зато все номинальные союзники в Хот-Спрингсе сразу же отвернулись. Из него сделали какого-то дурацкого клоуна, а Оуни вырос как никогда.

На всем был поставлен жирный крест: на победе в губернаторских выборах сорок восьмого года, на шансах стать самым молодым в истории штата губернатором. А потом мог бы быть Сенат. И, чем черт не шутит, Белый дом. Нет ничего горше, чем столкновение с реальностью, которое напрочь сносит фантазии, выпестованные на протяжении десяти лет. Какие уж теперь фантазии? Теперь он больше не сможет перед сном спокойно лежать и видеть себя важным, возвеличенным, любимым, идущим вперед и вперед благодаря своей симпатичной внешности, обаянию и непобедимой приветливости. Послевоенная Америка должна была устремиться вперед, как ракета; телевидению предстояло распространиться повсеместно, а это даст большое преимущество красивым мужчинам; предстояли всеохватывающие перемены, смена старого на молодое, старого порядка на новый.

А он потерял все.

Он чужой на этом празднике жизни.

Это казалось ему совершенно несправедливым.

Он взял еще одну большую щепоть табака и на некоторое время забылся, погрузившись в сложный ритуал закуривания: набил табак в трубку, примял его до нужной плотности, зажег спичку и поднес ее к чашечке, слушая, как потрескивает, загораясь, табачная крошка. Лишь от одного этого он теперь испытывал удовольствие.

Дверь открылась.

— Мистер Беккер?

— Я сказал вам, что не хочу, чтобы меня тревожили.

— Это ваша жена.

— Я не могу сейчас говорить с нею.

— Она звонит уже десятый раз.

— Мне все равно. Оставьте меня в покое.

— Как насчет двухчасового совещания?

— Отмените его.

— А ваши встречи с мэром и торговой палатой?

— Отмените их.

— Что делать с газетчиками? Они толпятся в холле. Комментаторы попытались подкупить меня. Они ужасно раздражены, и некоторые из них даже не спускают за собой воду в уборной.

— Я сделал заявление. Больше мне нечего добавить.

— Да, сэр. Может быть, принести вам стакан воды, или немного кофе, или чего-нибудь еще?

— Нет.

— Мистер О'Дойл вернулся.

— Я не хочу с ним встречаться.

— Есть несколько вопросов, которые нужно...

— Пусть решат сотрудники.

— Да, сэр.

— Уйдите, пожалуйста.

— Да, сэр. О, это пришло... Я оставлю здесь для вас, сэр.

Беккер попыхивал трубкой, выпуская еще более впечатляющие, чем прежде, облака дыма. Он почти погрузился в свою любимую фантазию, в которой он закладывает основы национального соглашения и проводит его в жизнь, ощущая мощное дыхание одобряющей его истории и видя внизу, у подножья трибуны, вытянувшиеся от горечи и бессильной зависти лица тех людей, которые отказывались признать его профессионализм и талант. Но тут же он поймал себя на этих мыслях и вернулся к своему нынешнему состоянию: именно он был одним из тех, кто погряз в горечи, и так будет еще долго, долго...

«Это пришло... Я оставлю здесь для вас, сэр».

И что же, черт возьми, это может значить?

Беккер посмотрел в сторону двери и увидел лежащий на полу лицом вниз большой конверт из плотной коричневатой бумаги.

Что это такое? Почему она оставила это? Что за?..

Любопытство на мгновение пересилило апатию и самоуничижение, Беккер подошел к двери и поднял конверт.

Он пришел со специальной первоочередной доставкой из Лос-Анджелеса, Калифорния, и был адресован лично Беккеру, причем на конверте стояла пометка: «Совершенно секретно».

Что за чертовщина?

Он вскрыл конверт, пробежал глазами то, что в нем содержалось, и...

— Мисс Уилсон! Мисс Уилсон! Соедините меня с ФБР в Литл-Роке! И побыстрее!

51

Эрла провожали к его автомобилю двое офицеров полиции Хот-Спрингса в штатском; судя по их поведению, они с превеликим удовольствием избили бы его до полусмерти. Он проехал семь кварталов до больницы с эскортом из одной черно-белой машины впереди и еще одной позади, а за ней ехали еще и копы в штатском.

Он остановил машину на стоянке и вошел внутрь. Карло Хендерсон безучастно сидел в холле. Левая сторона его торса была туго обмотана многочисленными бинтами, рука висела на перевязи, а лицо было бледным, как полотно, и очень несчастным.

— Ну чем не отличный вид, — сказал Эрл.

Он был очень рад тому, что мальчик, по большому счету, в порядке. Это означало, что он потерял их не всех. Одного он все-таки спас. Он смог вытащить одного из этой мясорубки. Хоть это, по крайней мере, ему удалось, хотя в остальном он полностью провалился.

— Привет, мистер Эрл, — сказал Карло. — Рад вас видеть.

— Так вот, сэр, — продолжал Эрл, — предполагается, что в качестве моего последнего официального поручения я должен доставить тебя на станцию и посмотреть, чтобы ты благополучно отбыл в Талсу. После этого я должен покинуть город и не возвращаться сюда никогда, иначе эти прекрасные дженты бросят меня в тюрьму.

— Да, сэр.

— Автомобиль стоит неподалеку. Ты сможешь дойти? Или тебе нужно инвалидное кресло?

— Нет, сэр. Все хорошо. Да, конечно, я потерял немного крови, но пуля прошла навылет, не задев ни одной кости. Я уже два дня как готов уехать.

— Видишь ли, все местные шишки должны были решить, что с нами делать.

— Да, сэр. Я слышал, что они хотели бросить нас в тюрьму.

— Но героический Фред Беккер не дал им это сделать. Да, сэр, что я люблю во Фреде, так это то, что он всегда горой стоит за своих людей.

— Он настоящий герой, что да, то да, — подхватил юноша.

Они вышли наружу, под яркое солнце; все полицейские выбрались из машин и торчали снаружи, опираясь задами на капоты. Эрл помахал им рукой:

— Всем привет. Мы отправляемся на вокзал. Посигнальте мне, если я слишком оторвусь от вас.

Полицейские мрачно уставились на него; теперь, когда он был обезоружен и ужасно избит, они нисколечко не боялись его, нет, сэр.

Он открыл дверь для Карло, затем обошел машину и сел за руль.

Больница находилась на северном краю города; они в последний раз ехали по Сентрал-авеню к вокзалу. Слева расположились восемь водолечебниц: Фордайс, Супериор, Хэйль, Мавританская, Куопо, Озарк, Букстафф, Ламар, а по другой стороне бульвара тянулся древний греховный Хот-Спрингс: здание «Медикал-арт», «Южный», меньшие казино и бордели и в самом конце «Огайо».

— Мы даже сейчас могли бы прикрыть это заведение, — усмехнулся Эрл. — Вдвоем, без оружия, с эскортом полицейских. Представляешь, как там удивились бы!

— Что, повеселим их напоследок, мистер Эрл?

— А ведь вышло бы, Хендерсон.

Вокзал находился двумя кварталами дальше. Все следы перестрелки, случившейся здесь четверо суток назад, исчезли, вокзал кишел паломниками, прибывшими на воды. Перед перроном вытянулся поезд «Миссури — Тихий океан» отправлением в 4.30, перекрывший вид на товарные пути, так что им, по крайней мере, не пришлось смотреть на место убийства своих товарищей, будку стрелочника или водопропускную трубу.

Эрл купил билет в один конец до Талсы, отдав восемь долларов пятьдесят центов — чуть ли не последние его наличные деньги. Возможно, штат перечислил на его счет последнюю зарплату, по крайней мере, ему так пообещали, но он поверит в это, лишь увидев деньги собственными глазами.

До отправления поезда оставалось еще полчаса, и Эрл с Карло присели на скамью. Бдительные полицейские и детективы расположились цепью вокруг них.

— Хочешь эскимо, Хендерсон?

— Да, сэр.

Эрл вошел в здание, купил мороженое и вернулся. Пока Карло ел мороженое, он курил сигарету и смотрел на стоявший прямо перед ними поезд.

— Мистер Эрл, — обратился к нему юноша. — Откуда вы узнали, где находится эта труба?

— Что? — не сразу понял вопрос Эрл.

— Как вам стало известно, где находится труба, по которой мы спаслись?

— Ммм... Даже не знаю точно. Должно быть, видел на карте. А что, это имеет значение?

— Откуда вы узнали, что склон позади «Белмонта» такой крутой? Откуда вы узнали, что улица около «Мэри-Джейн» идет под уклон? Откуда вы узнали, где находится офис менеджера в «Подкове»? Мистер Эрл, вам случалось бывать в этом городе, прежде чем вы приехали сюда вместе с Ди-Эй?

Эрл некоторое время молчал. А потом повторил:

— А что, это имеет значение?

— Я должен выяснить это у вас, мистер Эрл. Мистер Паркер был бы против. Но я должен знать, мистер Эрл. Если вы убили своего отца, я должен знать об этом, а потом решить, что делать дальше. Я не могу оставить безнаказанным убийство, пусть даже совершивший его человек спас мою жизнь. Я полицейский детектив и им останусь до самой смерти.

— Ты хороший коп, Хендерсон. Хотел бы я сказать то же самое о себе.

Эрл закурил очередную сигарету. Юноша смотрел на него, не отрывая взгляда.

— Все складывается одно к одному, мистер Эрл. Вы отправлялись на войну в Тихий океан. Вы были уверены, что погибнете там. Вы должны были рассчитаться со своим отцом, наказать его за то, что он избивал вашего брата, пока тот не умер, а потом повесил его в сарае, и за то, что он избивал вас, пока вы не сбежали из дома. Однако вы не могли покинуть полк при обычной обстановке, потому что в морской пехоте за этим строго следили. Но когда дивизия отправилась из Нью-Ривер на западное побережье, для вас наступил подходящий момент, мистер Эрл. Вы могли исчезнуть и возвратиться, а ваши приятели-сержанты прикрыли бы ваше отсутствие. Вы могли добраться сюда, дожидаться его здесь и изучить город от и до. Наверно, вы хотели избить его, а вместо этого застрелили. Вы могли отвезти его в Маунт-Иду, оставить там, вернуться на вокзал, дождаться ближайшего воинского эшелона и отправиться дальше на Гуадалканал, и кто узнал бы о том, что случилось? Это так и было, да, мистер Эрл?

— Я же говорил, что ты хороший коп, так ведь? — откликнулся Эрл.

— Ответьте мне, мистер Эрл. Мистер Ди-Эй оставил бы это, как какое-то забытое старое дело, но я должен знать. Я расследовал это. Я не могу выкинуть это из головы. Меня просто убивает предположение, что вы сделали такую вещь, но я не смогу смотреть на себя в зеркало, если не узнаю правду.

— Забавный был бы конец, правда? Пережить Тихий океан, пережить все это и получить в итоге электрический стул, потому что некий молодой коп оказался гением и сумел во всем разобраться!

— Бывают такие люди, которых следует убивать. У меня нет в этом никакого сомнения. Ваш отец был одним из таких людей, вот что я скажу. Я видел фотографии этого мальчика. Я даже не уверен, что вы поступили неправильно. Но я должен знать. Обязан.

Упоминание о его брате поразило Эрла, словно удар в лицо.

— Ты прав, — сказал он. — Бывают такие люди, которые заслуживают быть убитыми. И ты довольно верно все вычислил.

Он глубоко вздохнул.

— Я расскажу тебе это один раз и никогда больше не буду говорить об этом. Я никогда не отвечу ни на один вопрос об этом, и тебе решать, верить мне или нет, хотя к этому времени ты должен был понять, что у меня нет привычки врать. Но когда Ди-Эй спросил меня, откуда я все знаю о городе, я ему солгал. Сказал, что никогда здесь не был.

— Я верю вам, мистер Эрл.

Эрл затянулся и выпустил прямо перед собой синее облачко дыма. Вокруг суетились пассажиры, орали дети, матери кричали на них, отцы курили трубки, путешественники читали газеты, полицейские продолжали следить за своими поднадзорными. Это была Америка, такая, какой ее привыкли считать.

Эрл вздохнул.

— Я действительно решил поквитаться с этим старым ублюдком. Мне казалось неправильным уехать и позволить ему вести прежнюю жизнь, когда оба его сына будут мертвы по той ли поганой причине или по другой. Мой старшина согласился прикрыть самоволку. Я проехал зайцем в поезде до Литл-Рока и пробыл в Хот-Спрингсе четыре дня. И наилучшим образом вернулся в Пендлтон. Старшина меня понял. Он был отличным человеком. Он не смог выбраться с Гуадалканала, но он был хорошим человеком.

— Я все понял правильно?

— По большей части. Ты ошибся лишь в одной вещи.

Юноша молча смотрел на него.

— Все было так, как ты говоришь. Я изучил город, я узнал все казино, и наконец я нашел его, хочешь верь, хочешь нет, в «Подкове». «Белмонт» был для него слишком шикарным. Я знал, что из себя представляет холм позади «Белмонта», потому что могу в деталях прочесть любую чертову карту, вот и все. Но я шел за моим отцом от заведения к заведению, от притона к притону. Была ночь субботы, и я собирался выждать, пока народу не станет поменьше, а потом подойти к нему и измордовать. Я хотел, чтобы он почувствовал на себе, каково это, когда тебя жестоко избивают. Его не били ни разу в жизни, но этой ночью я поклялся себе хорошенько встряхнуть его поганые мозги.

Паровоз свистнул. Пора было садиться.

— Шел бы ты лучше в вагон, — сказал Эрл.

— Я не уйду, пока не услышу все до конца.

— В таком случае я постараюсь закончить побыстрее. Ты уверен, что хочешь все это знать?

— Да, сэр.

— Что ж, тогда слушай дальше. Старик в конце концов забрел в заведение в самом конце Сентрал. Простой публичный дом самого низкого пошиба, даже без названия. Я прошел немного дальше и стал ждать. Я жду. И жду уже черт-те сколько времени. Я видел, как он поставил свой автомобиль, видел, как он входил туда, и это все. Наконец, уже около четырех, я вхожу туда. Там творится что-то странное, но я не сразу обратил на это внимание. Везде темно, и шлюхи кажутся чем-то сильно взволнованными. Это был публичный дом из тех, в которые забегают, самое большее, на полчаса, — темный, дрянной, паршивый. Никого нигде, только несколько шлюх сидят в небольшой комнатушке и, должен сказать, все испуганы. Сильно испуганы, почти в шоке. Я спрашиваю: «Вы не видели старика?» Я их спрашиваю, а они чуть ли не бросаются наутек, словно не могут сообразить, что за чертовщина здесь происходит. Действительно, настоящая чертовщина. Я иду наверх. Одну за другой открываю двери. Это не сильно отличается от «Мэри-Джейн». В общем, в нескольких комнатах я нахожу других шлюх, некоторые из них пьяные, некоторые накурились травки, и я пытаюсь понять, что, черт возьми, здесь творится. Наконец я добираюсь до последней двери. Отец должен находиться там, больше негде. Я толкаю дверь и готовлюсь защищать свою жизнь, потому что он был здоровенным и чертовски крутым сукиным сыном и ни в коем случае не стал бы стоять спокойно, пока старший сын хлещет его ремнем по заднице. Но он лежит там в углу, а шлюшка рыдает в голос, и косметика вся размазана по лицу, и больше ничего. Я трогаю отца. Он не мертв, но близок к тому. «Отец», — говорю я. Он открывает глаза, хватает меня за руку и узнает мой голос. «Эрл, — говорит он. — О, да благословит тебя Господь, сынок, ты пришел за своим отцом, когда это ему нужно, как никогда в жизни. Сынок, я убит, а ты забери меня из этого дома греха, умоляю тебя, сынок, я так сожалею о том, что я сделал с тобой и с твоим братом, я был злым, злым человеком. Я совершал такое зло в долине и потом, а теперь Бог наказал меня, но ради тебя самого и ради твоей матери забери меня из этого дома греха».

— А что это за долина?

— Хендерсон, я даже представить себе не могу. Возможно, он имел в виду «долину теней», кроме этого я ничего не смог придумать. В общем, он меня озадачил на много лет.

— Продолжайте.

— Ладно, я смотрю и вижу, что в него стреляли. Выстрел выше сердца. Пулька, судя по всему, небольшая, потому что крови очень немного. «Что случилось?» — спрашиваю шлюшку, а она говорит: «Ах-ах, бедный мистер Чарльз, они набросились на него. Они схватили его, и когда он вытащил свой маленький пистолетик, они отобрали его у мистера Чарльза и выстрелили из него мистеру Чарльзу прямо в сердце. Они пришли, чтобы убить его, вот и убили». Шлюха рыдает, аж стекла дрожат, мол, мистер Чарльз такой хороший и добрый, он заботился о нас, ну и все такое. Я спрашиваю: «Кто это сделал?» — «Они сделали, — отвечает. — Гангстеры. Застрелили его из его собственного оружия и сказали мне, что, если я закричу, они убьют меня и всех девочек в доме». А он кричит: «Забери меня отсюда! Я умираю, о Боже, я умираю, но сын, ради Иисуса, пожалуйста, забери меня из дома греха». Я так и сделал. Пришел, чтобы избить человека и вколотить в него страх Божий, а вместо этого тащу его со второго этажа, а он плачет и рассказывает мне, какой я хороший сын и так далее, какой я замечательный и как он мною гордится. Все всегда происходит не так, как ты рассчитываешь. Ты понимаешь, что я имею в виду? Я был достаточно силен, чтобы нести его. Но я не хотел выходить на улицу, и бордельмаман провела меня в подвал, а оттуда выпустила через большую дверь. Таким образом я первый раз попал в этот водосток. Я вынес его к той самой трубе. А он все повторял: «Спасибо, сынок, спасибо тебе, спасибо». Я вернулся, нашел его автомобиль, пригнал его на станцию и вынес отца в машину. Но к тому времени он был уже давно мертв. Последние слова, которые я услышал от него, были: «Я был злым человеком и сотворил зло в долине, и оттого произошло очень много зла, и я надеюсь, что Иисус простит меня». Я не хотел, чтобы его нашли там. Я отвез его в Маунт-Иду, уложил в естественной позе и взломал кладовку со спиртным в лавке Тернера. У него в автомобиле лежал «миротворец» — шестизарядный револьвер «кольт» сорок пятого калибра, образца тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Я повозился с патронами, чтобы решили, будто тут была перестрелка, запутал следы в пыли, а потом удрал оттуда без дороги. На следующий день я сел на поезд. Через неделю я оказался в Пендлтоне, а еще через четыре месяца на Гуадалканале. Это чистая правда. Я охотился на него, но кто-то меня опередил.

— Иисус... — пробормотал мальчик.

Поезд дернулся.

— А почему они убили вашего отца? — спросил Карло.

— Я так и не смог это выяснить. Кто знает, во что этот человек мог вляпаться? Он был плохим человеком. Он бил и калечил людей, он делал ужасные вещи. Кто-то наконец решил рассчитаться с ним, я так думаю. Прежде, чем это сделал я.

Они поднялись и пошли к поезду. Проводник громко взывал:

— Все в вагоны!

— Может быть, вам поможет одна вещь, — сказал Карло. — Я случайно заметил это, когда просматривал газетные подшивки, и мне показалось, что здесь может быть связь. Но вы ведь знаете об этом ограблении? Когда украли зарплату «Алкоа»?

— Да?

— Оно произошло второго октября сорокового года. Ваш брат умер четвертого октября сорокового. Вам стоит об этом подумать.

— Проклятье! — воскликнул Эрл.

Карло дошел до поезда и, прихрамывая, взобрался в вагон. Эрл еще немного прошел рядом с тронувшимся вагоном, как будто не хотел допустить, чтобы единственный уцелевший во всех тех войнах, которые он вел, остался без его защиты.

— Эрл, а почему вы не захотели, чтобы вашего отца нашли в том публичном доме? Зачем было рисковать? Раскрылось бы и раскрылось, что тут такого?

— Ты так и не понял, Карло. Эти шлюхи, они были не такими, как все другие шлюхи.

Лицо молодого человека, не успевшего еще расстаться с невинностью, нахмурилось в недоумении.

— Они были мальчиками, — выговорил Эрл и, открыв свою последнюю и самую болезненную правду, остановился, провожая взглядом удалявшийся вагон.

52

Она была окторонкой из французского квартала, хорошо поднаторевшей в искусствах, с овальными мудрыми глазами, говорившими о том, что ей знакомы древнейшие навыки. И поэтому она обладала грозовой дикостью негритянской расы, но не имела никаких вульгарных негритянских черт. Она походила на белую девушку особой породы, ее красота была почти утонченной, словно у послушницы монастыря, зато душа оставалась чисто африканской. И еще она оказалась невероятно искусной. Она находила у него такие места, о существовании которых он прежде даже и не догадывался. Она вознесла его на высочайшую вершину, с которой открывался вид на целый мир, и он видел оттуда все в мельчайших деталях, а затем погрузила его в вихрь такой интенсивности, что весь мир со всеми его сложностями исчез, как будто его и не было.

— Бог мой, — произнес он.

— Вам понравилось?

— Мне понравилось. Теперь я понимаю, почему мисс Хатти требует таких безумных денег.

— Я очень хороша.

— Ты лучше всех.

— Мне так приятно.

— Нет. Это мне приятно. Очень приятно.

В отличие от большинства других, Оуни не ставил плотские наслаждения превыше всего в жизни, но время от времени, когда у него бывало особенно хорошее настроение, любил как следует расслабиться. И сегодня ему удалось расслабиться по-настоящему.

— Ральф позаботится о тебе.

— Спасибо, мистер Мэддокс.

— Это тебе спасибо. Э-э-э... Как тебя?

— Опалин.

— Опалин. Спасибо тебе, Опалин.

Опалин, закутанная в шелковый пеньюар цвета шартрез, сквозь который явственно просвечивали ее прекрасные плечи, а из-под подола сверкали белые пятки, вышла, чтобы одеться. Оуни повернулся на бок и посмотрел на часы. Они показывали около часу дня.

Он вошел в ванную и принял душ, а потом довольно долго одевался. На сегодня, четвертый день первой недели полной консолидации его царства, он ничего не назначал. Джонни Испанец и его парни, вероятно, продолжали праздновать успех, переходя из одного заведения в другое. Все это происходило за его счет, но он не сердился. Они сделали все, о чем договаривались, исполнили его заказ наилучшим образом.

Оуни решил, что сегодня подходящий день для твида. Он выбрал белую, с еле уловимым кремовым оттенком, сорочку от «Тернбулла и Эсера», красный галстук с узором 15-го полка уэльских стрелков и наконец великолепный костюм цвета вереска от «Таутца», лучшее изделие современных портных. Закончили ансамбль туфли насыщенного цвета красного дерева. Чтобы облачиться во все это великолепие, ему потребовалось некоторое время, но в итоге он смог насладиться достигнутым результатом. Он выглядел как английский джентльмен, собравшийся предаться спортивным развлечениям. Может быть, охоте на куропаток или ловле форели. Оуни никогда в жизни не охотился на куропаток и не ловил рыбу, но это было именно то, чем, по его мнению, должен заниматься настоящий джентльмен.

Он вышел в гостиную.

— Ральф, я думаю, что буду завтракать в патио[57].

— Да, сэр, мистер Мэддокс, сэр.

Оуни вышел на крышу, подошел к клеткам, в которых ворковали его голуби, погладил одного или двух, проверил, есть ли у них корм, и сел за столик. Ральф подал ему чай со льдом, а на кухне в это время готовили завтрак.

— Телефон, Ральф.

— Да, сэр, мистер Мэддокс, сэр.

Ему осталось поставить одну точку над i. И все складывалось просто замечательно: эту точку поставит за него злейший из его врагов.

Он вынул бумажник и извлек оттуда записку, полученную от руководителя детективов отдела полиции Хот-Спрингса. На листке бумаги было написано имя и адрес:

Эрл Суэггер

17, 5-я стрит

Кемп-Шаффи, Арканзас

Ковбой. Ковбой каким-то образом сумел удрать, но полиция сделала то, что не удавалось никому другому: копы захватили ковбоя. Сегодня он был освобожден и выслан из Хот-Спрингса. Но для Оуни этого было недостаточно. Он совершенно не доверял людям, подобным этому ковбою, поскольку знал, что гнев ковбоя не уляжется, а будет только разгораться и что он, Оуни, никогда не будет в безопасности, пока ковбоя не устранят. Однако сейчас в Хот-Спрингсе воцарился мир, и все знали, что наступило время прекратить убийства и возобновить работу во имя стабильности и процветания. Дело было сделано.

Но Оуни знал одного человека, который ненавидел ковбоя даже больше, чем он сам.

Он поднял трубку телефона.

Он набрал номер междугородней связи, после ответа оператора сделал заказ, а потом сидел и ждал, сидел и ждал, пока в трубке надрывались гудки, и наконец кто-то ответил.

— Это Оуни Мэддокс. Бен? Это вы, Бен?

— Мистер Мэддокс, мистера Сигела нет. Он в Неваде.

— Проклятье. У меня есть что ему сообщить. Информация, которой он обрадуется.

— Вы не хотели бы передать ее через меня?

— Да. Это имя и адрес в Арканзасе, которые интересуют его больше всего. Это...

Но внезапно перед ним появился Ральф.

— Да, Ральф?

— Сэр, там пришли люди.

— Хорошо, скажи им, чтобы подождали. Я...

— Сэр, они из ФБР. И мистер Беккер с ними.

— Что?

В этот момент в патио решительно вошел Фред Беккер в сопровождении четырех агентов ФБР и четырех полицейских штата, одетых в форму.

— Я вам перезвоню, — сказал Оуни и повесил трубку.

После этого он не спеша поднялся.

— Что все это значит, черт возьми? Ральф, позвоните моему адвокату. Беккер, у вас нет никакого права на...

— Мистер Мэддокс, мое имя Уильям Спрингс, специальный агент литл-рокского отделения Федерального бюро расследований. Сэр, у меня есть ордер на ваш арест.

— Что?

— Сэр, среди вашего имущества имеется картина французского художника Жоржа Брака под названием «Дома в Эстаке»?

— Да, имеется. Я купил это самым законным...

— Сэр, эта картина была украдена в тысяча девятьсот двадцать восьмом году из «Музея д'Оранж» в Брюсселе. Вы владеете похищенной собственностью, которая была перевезена через государственные границы, что является уголовным преступлением согласно федеральному закону двенадцать двадцать три одиннадцать. В соответствии с данным законом вы арестованы. Я предъявляю вам ордер на обыск для обнаружения этой собственности в помещениях вашего офиса в «Южном клубе» и вашего складского комплекса на западе Хот-Спрингса, куда уже направились наши агенты и полицейские штата. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Сэр, я обязан надеть на вас наручники. Мальчики, — он повернулся к своим людям, — переверните как следует это место.

На запястьях Оуни защелкнулись металлические браслеты. Он яростно взглянул на Беккера, который ответил ему ухмылкой.

— Вас заложили, Оуни, — сказал Беккер. — У вас в Лос-Анджелесе есть несколько очень серьезных врагов.

— Да, меня заложили, а вот вас очень крупно подставили, — сказал Оуни, сразу превратившись в бруклинского хулигана, — и вы, Беккер, мать вашу, знаете это тики-так! Мои законники вытащат меня с кичи за пару долбаных минут.

— Вполне возможно, но мы намереваемся провести очень тщательный обыск, и если мы найдем хоть что-нибудь, связывающее вас с ограблением «Алкоа» или каким угодно из двенадцати-пятнадцати убийств, произошедших в Хот-Спрингсе начиная с тридцать первого года, когда вы сюда приехали, я запрячу вас в тюрьму на весь остаток жизни и вы никогда больше не увидите дневного света. Так что попрощайтесь с хорошей жизнью, Оуни.

— Уведите его, мальчики, — приказал агент ФБР.

И когда его уводили, Оуни видел, как его прекрасная квартира превращается черт знает во что.

Часть 4

Чистая жара

53

Эрл ехал на запад, и Хот-Спрингс таял в зеркале заднего вида. Дорога шла через лес, но ему все же было видно, как впереди садится солнце. Полицейский конвой следовал за ним до границы округа Гарленд и остановился там, а он поехал дальше, в Монтгомери.

Он говорил себе, что с ним все в порядке. Действительно, убеждал он себя, он остался жив. Он цел и почти невредим. Вскоре должен родиться его ребенок. Он пережил еще одну войну, которую, как выяснилось, невозможно выиграть, но изменить ничего нельзя было, и позади у него ничего не осталось, кроме вероятной смерти и гарантированного позора и оскорблений.

"Я вам не какой-то там проклятый ангел мщения.

Мстить за мертвых — это не мое дело.

Я здесь не для того, чтобы наказывать зло.

Я не могу один-одинешенек возвратиться в этот город и сражаться против толпы профессиональных бандитов, гангстеров и продажных политиканов.

Моя жизнь впереди. Я воздам почести моим мертвым тем, что проживу хорошую жизнь".

Эрл повторял себе все это снова и снова, внушал себе эти мысли со всей настойчивостью, на какую был способен, пытаясь обрести некую бесчувственность, которая позволит ему жить дальше.

Он пытался убедить себя в том, что нужен своей жене и ребенку, что все закончено и осталось только забыть об этом.

Но вокруг быстро темнело, а дорога так и норовила заставить его повернуть обратно.

И возможно, еще та, нелегко давшаяся ему правда, которую он рассказал мальчику о своем отце.

Он никак не мог оставаться мыслями в настоящем. Его сознание переключало скорости, как хотелось самому сознанию, и он вспоминал о том, как другой ночью, в сорок втором году, ехал по этой же самой дороге в сторону Маунт-Иды и его отец, уже мертвый, сидел рядом, только тогда все происходило намного позже, ночь была темнее и его мысли тоже никак не хотели ему подчиняться, он пытался сообразить, что делать, что предпринять, чувствовал себя и обманутым, и освободившимся от страшно тяжелого бремени и уже ничего не хотел, кроме как разделаться со всей этой историей, выгрузить где-нибудь старого ублюдка и вернуться в Корпус морской пехоты Соединенных Штатов.

Тогда, как и теперь, Маунт-Ида почти неожиданно возникла в ветровом стекле после такого долгого пути, но тогда там было совершенно безлюдно, а теперь — намного раньше по времени суток, и Тернер еще не закрыл ни свой большой магазин, ни винную лавочку, и несколько местных жителей довольно преклонного возраста все еще стояли или сидели перед дверьми этих старых заведений.

Эрл понял, что его давно мучает жажда, и съехал с дороги.

Подойдя к входу, он услышал разговор стариков.

— Привет, — сказал он.

— Привет, мистер, — послышался ответ.

— Можно выпить кока-колы внутри? По-настоящему холодной? Мне еще далеко ехать.

— Да, сэр. Заходите внутрь, и Айк даст вам коку.

— Благодарю, — сказал Эрл.

— Что вы, для меня это удовольствие, сэр, — церемонно ответил собеседник.

Эрл вошел и обнаружил старый магазинчик с покосившимися полками, на которых было много товара в хорошем ассортименте; вероятно, это был единственный магазин в глубинке Уошитских лесов, и сюда приезжали люди со всех сторон. Эрл подошел к красному торговому автомату, открыл его и полез в карман за никелем. Но нужной монетки у него не оказалось. В кармане были одни четвертаки.

Он подошел к прилавку, попросил стоящего за ним мальчика разменять деньги, взял мелочь, вернулся к автомату, получил свою коку и уже не спеша шел к автомобилю, когда услышал слова одного из местных старейшин, толпившихся около лавки:

— Говорят, теперь Фред Беккер уж точно станет губернатором.

— Я-то думал, что с этим парнишкой покончено, — подхватил другой. — Но он разбил их. Он разбил всех этих Грамли в пух и прах.

Эрлу потребовалось не меньше секунды, чтобы понять, о чем идет речь. Сначала он решил было, что говорят совсем о другом Фреде Беккере и о других Грамли, но сразу же сообразил, что этого не может быть.

— Извините меня, — сказал он, — мне не хотелось встревать в ваш разговор, но что это вы говорили о Фреде Беккере и Грамли?

— Вы из Хот-Спрингса, сэр?

— Ну, у меня была там работа. Сейчас она закончена, и я еду в Форт-Смит.

— Черт возьми, там произошла настоящая война, — сказал один из стариков. — Фред Беккер повел нескольких парней против гангстеров Хот-Спрингса.

— Я кое-что слышал об этом, да, сэр, не сомневайтесь, — бросил Эрл.

— Так вот, — продолжал его собеседник, — сегодня он все закончил. Самолично арестовал тамошнего короля гангстеров, Оуни Мэддокса, большого босса Хот-Спрингса.

— Арестовал его?

— Своими собственными руками. Да, в этом Фреде, похоже, есть порох. Говорят, что он сражался с Грамли в «Мэри-Джейн», а сегодня сам пошел и арестовал Оуни Мэддокса.

— За что же?

— Вы, сэр, наверно, не включали радио. Все это рассказывали по радио. Они там сказали, что Фред собирается стать следующим губернатором. Он выдвинул против Оуни Мэддокса обвинение в похищении какой-то картины, а потом федералы обыскали квартиру Оуни, нашли какие-то платежные документы «Алкоа» и решили, что Оуни тайно руководил налетом на поезд. Ну вот, все это висит на Оуни Мэддоксе. Он сидит в тюрьме и вряд ли выйдет оттуда, а все эти распроклятые Грамли, которые на него работали, забились по щелям, и их оттуда выкуривают, как енотов.

— Похищение картины? — переспросил Эрл.

— Была у него какая-то старая картина. Она была краденая, а Фред сумел докопаться до этого, вызвал федералов и произвел арест. Ну чем не молодец? Точно так же, как было с Аль Капоне. Все знали, что он плохой человек, но ни у кого не хватало смелости открыто выступить против него, и в конце концов его поймали на уклонении от уплаты налогов. А Оуни подловили на ворованной картине!

— А-а... — протянул Эрл с таким видом, как будто только что узнал что-то новое.

— Вы в порядке, мистер?

— В полном, — ответил он.

— У вас такой вид, будто вы увидели привидение.

— Нет, все хорошо, — отозвался Эрл.

Он повернулся и пошел к своей машине.

Он сел на место, но не мог найти в себе силы повернуть ключ. Всякое желание пить внезапно пропало, словно его и не было.

Фред Беккер — герой? Фред Беккер — следующий губернатор? Фред Беккер — великий человек, как ловко он подловил Оуни Мэддокса!

Эрл сидел за рулем и тяжело дышал.

А как же те мальчики? Как же тот старик? Они верили в свое дело и рисковали ради него своими жизнями, их всех перестреляли ночью, и никто не сказал о них ни единого доброго слова, а через несколько дней можно было подумать, что вообще ничего не случилось, Фред Беккер стал великим героем, и все уже и думать забыли о ночной стрельбе.

Горькие мысли сменяли одна другую. Все было точно так же, как на войне. Всех парней отправили на острова, и они дрались там в ужасных сражениях, о которых даже вспоминать больно. Они полегли там, и к тому времени, когда ты вернулся, эти проклятые мерзавцы о них позабыли и какой-то клоун делает оч-чень неплохую карьеру, выдавая себя за героя, хотя на самом деле не имеет ни к чему никакого отношения.

Эрл потряс головой. Гнев нахлынул на него с такой силой, что он с трудом перенес этот приступ. Ему захотелось подраться, что-нибудь сокрушить, завыть на луну, убить кого-нибудь и смотреть, как этот кто-то будет истекать кровью и дергаться. Это был ранящий гнев, убийственный гнев.

Ему захотелось возвратиться в Хот-Спрингс и начать стрелять. Но в кого стрелять? Не в кого. Оуни заперт в тюрьме, а те, кто расстреливал мальчиков на товарной станции, возможно, этот самый Джонни Испанец, конечно же зарылись в какую-нибудь тайную гангстерскую нору.

Убивать было некого. Этот гнев был сродни тому, какой чувствовал Эрл, когда собирался избить своего отца и обнаружил его умирающим.

Эрл вышел из автомобиля.

— Я вижу, вы так и не выпили коку, мистер.

— Нет, не выпил. Решил, что нынче вечером мне понадобится что-то другое.

— Вы здоровы?

— Абсолютно, сэр.

Он прошел мимо стариков, но на сей раз свернул не в большой магазин, а в находившийся рядом маленький закуток, где торговали спиртным. Там висел в старой рамке первый лист газеты города Блу-Ай с историей смерти великого Чарльза Суэггера, шерифа округа Полк, который погиб, пытаясь воспрепятствовать краже, происходившей в округе Монтгомери, в винном магазине Тернера, на этом самом месте.

— Их так и не поймали, — сказал продавец винного магазина; он оказался тем же самым Айком и вошел сюда через дверь позади прилавка.

— Да, я слышал, — согласился Эрл.

— Трудно поверить, что этот старикан погиб, пытаясь сохранить для моего дяди несколько долларов.

— Он носил значок, — ответил Эрл. — Он знал, на что подписывался, когда его нацепил. Не тратьте впустую времени на сожаления о нем.

— Какой напиток предпочитаете, сэр?

— У вас есть бурбон «Бун каунти»? Черт-те сколько времени даже не нюхал его.

— Возьмете пинту или большую[58]?

Эрл вынул бумажник. У него оставалось семь долларов, и в ближайшее время иных поступлений ждать не приходилось.

— А сколько стоит большая?

— Она, стало быть, три доллара.

— Тогда дайте мне две большие. И оставьте сдачу себе, сынок.

54

Френчи стрелял так хорошо, что никто не мог в это поверить. Некоторые из тех, кто не верил, были серьезными людьми: бывшие парашютисты, несколько бывших полицейских или агентов ФБР, а также бывшие морские пехотинцы — в общем, у всех имелся изрядный опыт. Но Френчи превзошел их всех, да к тому же стреляя с двух рук.

— Сынок, кто научил тебя так стрелять?

— Один старикан, он был мастаком в этом деле. Сам придумал такой способ.

— Это не по уставу, но, будь я проклят, получается так быстро и точно, что я не вижу смысла заставлять тебя переучиваться. Никогда не подумал бы, что можно так быстро стрелять, когда приходится махать обеими руками.

— Вы привыкнете. Руки держатся твердо, как каменные.

— Хотел бы я, чтобы ты был в моей команде в Маркет-гарден.

— Для тех событий я еще был маловат.

— А тебе когда-нибудь приходилось участвовать в реальных делах?

— Я был копом на Юге. И ходил на несколько реальных операций. Очень серьезных.

— Где?

— На Юге.

— А-а, вот оно что. Ну конечно, малый. У тебя хорошая рука.

— Учитель попался самый лучший, — скромно ответил Френчи.

Но ведь он и впрямь был лучшим из учеников Ди-Эй. Оружие вылетало у него из кобуры так быстро, что никто даже не успевал заметить это движение. Левая рука хлопает по правой, оружие вылетает вперед, а глаза в это время смотрят на мушку, и — бум-бум, две дыры в середине одной мишени, он поворачивается к другой — бум-бум, и к третьей, а седьмой патрон на всякий случай остается. Эти пистолеты сорок пятого калибра работали не так, как те, которые по заказу Ди-Эй усовершенствовала фирма «Гриффин и Хоув»; это было простое штатное оружие, прошедшие через два-три десятка рук «итаки», «сингеры», «ай-би-эм», время от времени попадались даже старые «кольты», но пули из них исправно вылетали, и Френчи очень быстро полностью освоился с ними.

В учебном центре службы контрразведки на горе Катоктин в Мэриленде, в городке под названием Кемп-Ричи, в какой-то полусотне миль от округа Колумбия, где в свое время проходили обучение сотрудники бывшего БСС, шла неделя стрелковой подготовки учебной группы 004 (секретные методы). Здесь еще сохранилось множество примет не так давно окончившейся войны: тут и там попадались пожелтевшие, с обтрепавшимися краями, плакаты вроде «Длинный язык потопит корабль» и «Вкладывайте свои капиталы, покупайте военные боны», деревянные казармы были пропитаны запахом множества тесно набивавшихся туда мужчин. Все это благополучно укрывалось за забором из колючей проволоки и охранялось морскими пехотинцами.

И конечно, Френчи был столь же хорош и во всем остальном: он мог стрелять и из «томпсона», и из автоматической винтовки «браунинг», и из карабина. Это получалось у него как бы само собой, без всяких усилий и наполняло его уверенностью в том, что, если во время полевой работы возникнут какие-нибудь проблемы, он, несомненно, сумеет разрешить их быстрее всех, даже быстрее тех людей, которые прошли через бои во время войны. Вскоре он был назначен старшим в команде, которой руководил, используя методы Эрла, давая прозвища своим мальчикам (то есть придумывая клички мужчинам на десять лет старше его, выпускникам Гарварда и Йеля и боевым ветеранам), поддразнивая их, умасливая их, всегда находясь перед фронтом и, когда доходило до дела, превосходя каждого из них. У него была оригинальная причуда: когда он что-то объяснял своим подчиненным, то выслушивал их мнение, а потом говорил: "А теперь смотрите, как это нужно делать".

Наконец, ближе к завершению курса, инструктор отозвал его в сторону. Его обращение заметно изменилось по сравнению с первыми днями.

— Вы чертовски хорошо поработали, Шорт. И произвели кое на кого неплохое впечатление.

— Благодарю.

— Теперь многие из этих парней разъедутся для работы под прикрытием посольств в различные концы мира, где будут руководить агентами, вербовать местных или составлять рапорты. Некоторые никуда не поедут, и учебный лагерь будет их единственным прикосновением к реальной работе; их направят в штаб, где они станут по большей части аналитиками.

— По мне, это должно быть немыслимо скучно.

— Да, я тоже так считаю. В вас есть что-то ковбойское. Может быть, вы и впрямь ковбой. Вы из Техаса?

— Нет, сэр.

— Но я могу сказать, что у вас мозги полевого оператора. И очень хорошие навыки стрельбы. Очень хорошие.

— Да, сэр.

— Вас рекомендовали для Планового отдела.

— Планового? — переспросил Френчи. — Судя по названию, это не слишком забавно.

— Вам нужно хорошенько запомнить одну вещь, Шорт: в нашем бизнесе названия — это одно, а суть — совсем другое. Понятно?

— Да, сэр.

— Мистер Даллес считает Плановый своего рода оперативной единицей.

— Вроде рейдовой команды?

— Именно так. Работа будет происходить во время обычных или партизанских войн, иногда за линией фронта. Все бегом. Вероятно, потребуется много полного контакта. Много стрельбы. Много съемов часовых, установки мин, пересечения границ. Ну как, это звучит поаппетитнее?

— Еще как.

— Имеете что-нибудь против армейской парашютной школы?

— Нет, сэр.

— Имеете что-нибудь против похода коммандос вместе с британцами? Отличная подготовка.

— Звучит заманчиво.

— У вас есть проблемы с изучением языков?

— Я... э-э... Я говорю по-французски и чуть-чуть по-немецки.

— Подумайте о китайском, Шорт. Или каком-то из индокитайских. Или греческом. Или корейском. Или русском, если когда-нибудь дойдет до серьезного дела.

— Да, сэр, — отозвался Френчи.

— Отлично, — похвалил его инструктор.

В итоге для Френчи определили курс обучения. Ему предстояло стать специалистом в выполнении той необходимой работы, которую следовало делать под влиянием не чувств и эмоций, а твердых рациональных размышлений, предстояло научиться тщательно взвешивать риск, овладеть ловкостью грабителя и решимостью убийцы. Но на этом этапе подготовки он наметил для себя еще один пункт, связанный с той частью его карьеры, которая воплотилась в участии в рейдовой команде округа Гарленд, — своего рода заключительный аккорд, который он должен был исполнить самостоятельно. Время для него подошло несколько месяцев спустя, через неделю после того, как он лучше всех закончил учебу в группе 004 (секретные методы), и до того, как его откомандировали в Форт-Беннинг, где ему предстояло пройти парашютную подготовку. Он провел это время в Вашингтоне, округ Колумбия, и в течение нескольких дней бродил по городу, разыскивая в газетных киосках литл-рокские «Арканзас гэзетт» или «Демократ». Ни той, ни другой газеты в Вашингтоне не оказалось. Тогда он отправился в Библиотеку Конгресса, заказал несколько подшивок «Нью-Йорк таймс» и, разыскав несколько заметок, захороненных на последних страницах, узнал о судьбах Ди-Эй и парней. «БЫВШИЙ АГЕНТ ФБР ПОГИБ В СЛУЧАЙНОЙ ПЕРЕСТРЕЛКЕ». Френчи заметил, что имени Эрла в списке погибших не было, равно как и имени Карло Хендерсона, и сделал из этого вывод, что им каким-то образом удалось уцелеть. Это следовало предположить. Нельзя было убить ковбоя. Возможно, это могло удаться Багси Сигелу (как предсказывал Джонни Испанец), но Оуни оказался неспособен на это даже с помощью предательства Френчи.

Если бы вы могли его увидеть, когда он сидел в просторном куполообразном зале на Капитолийском холме позади Конгресса, перед вами предстал бы серьезный, спокойный молодой человек, полный здоровья и жизненных сил, но уже примеряющий на себя воинскую печальную отчужденность от окружающего обыденного мира. И по крайней мере в тот момент — поскольку тогда он еще не полностью овладел искусством подавления своих эмоций — вы могли бы заметить в нем еще и немного сожаления. Возможно, даже нечто похожее на горе.

55

Эрл начал пить почти сразу же, как только тронулся с места. Бурбон обжигал, как короткое замыкание между двумя проводами, обрушивался в его пищевод, порождая целые снопы сверкающих искр, и тек, и плыл, и мягко, но неотвратимо подталкивал его куда-то туда, где, как он очень надеялся, пребывала бесчувственность. Однако никакой такой чертовой удачи ему ниспослано не было. Он пил лишь для того, чтобы забыть, но, конечно же, единственное, что мог сделать бурбон, это заставить его вспоминать все больше и больше, и чем больше он пил, чтобы забыться, тем больше воспоминаний приходило ему в голову.

Он не поехал на запад по 270-му шоссе в направлении Уай-Сити, откуда нужно было свернуть на 71-е, а оттуда на Форт-Смит и в Кемп-Шаффе, где находились его жена и будущий ребенок, где его ожидала новая жизнь или что там еще. Он почему-то не мог направиться туда. Он был совершенно не в том в состоянии, чтобы встретиться с ними лицом к лицу: те эмоции, которые он так мастерски сдерживал на протяжении четырех дней, теперь опасно подошли к грани взрыва. Он знал, что сделался злобным и бесчувственным и омертвевшим, как скала. Из Маунт-Иды он свернул на юг по 27-му, выехал на 8-е шоссе и поехал по нему на запад. Он точно знал, куда направлялся, хотя и не мог произнести этого вслух или даже признаться себе в мыслях.

Когда Эрл добрался до Борд-Кемпа, приближалась полночь. Здесь смотреть было вовсе не на что: поселочек даже меньше Маунт-Иды. Эрл проехал по главной и единственной улице и, отъехав на несколько миль дальше в сторону центра округа Блу-Ай, увидел на правой стороне старый почтовый ящик, на котором, как и много лет назад, было написано «Суэггер».

Он свернул направо и съехал с шоссе на грунтовую дорогу, следя за тем, как свет фар пронизывает темноту и наконец озаряет дом, где он рос, где жило его семейство, где жил его отец, где умер его брат. Яркие столбы света уперлись в стену.

Они осветили разбитые окна, сломанные доски, разросшиеся сорняки, заглохший сад, облупившуюся краску, мертвенность заброшенного жилья. После смерти отца мать Эрла просто бросила дом и переехала в город. Он так и не увидел ее снова: он лежал в госпитале после Таравы, когда туда пришло известие о ее смерти.

Эрл подогнал машину к сараю, бывшему когда-то хлевом, и, когда свет фар упал внутрь, увидел ту же самую разруху. Сарай остро нуждался в покраске, его окружило море амброзии и много лет не кошенной неопрятной травы. Отец изошел бы дерьмом, если бы увидел это. Отец всегда держал хозяйство в очень хорошем состоянии. Вернее, отец следил за тем, чтобы его поддерживали в хорошем состоянии. Все должно было содержаться идеально, и одной из постоянных обязанностей Эрла было подстригать лужайку, и только Бог мог спасти его, если он забывал об этом или делал свою работу недостаточно хорошо. Лужайке надлежало быть идеально ровной, саду идеально ухоженным, все должно быть прямым и красивым, как приличествует владениям важного человека.

Эрл выключил свет и открыл дверь машины. В темноте надрывались сверчки, арканзасскую ночь заполнял мягко веющий ветерок, хотя, возможно, это был только намек на движение воздуха. Дом был большим, с четырьмя спальнями на втором этаже. Когда-то это был самый роскошный дом в восточной половине округа Полк, окруженный широкими и очень хорошими землями. Но так уж получилось, что кто-то из предков Суэггера еще в прошлом столетии отказался от сельскохозяйственного бизнеса, не успев по-настоящему войти в него, и переключился на бизнес по надзору за законом и порядком, потому что мужчины Суэггеры всегда были охотниками, всегда имели своего рода врожденный инстинкт обращения с винтовкой и исключительное умение ориентироваться на местности. Никто не знал, откуда эти таланты взялись, но мужчины из этого рода были солдатами и охотниками, сколько они себя помнили, а это длилось ровно столько, сколько они жили в этих краях. Среди них никогда не было фермеров.

Эрл опрокинул бутылку донышком вверх, почувствовал, как бурбон хлынул ему в горло, сделал огромный глоток, а потом еще два таких же. Спиртное, словно светящиеся пули, провалилось ему в кишки, ярко осветив цель. От этого на глаза Эрла навернулись слезы. Он стоял, слегка пошатываясь, и смотрел на большой дом.

Дом до сих пор пугал его. Это был дом страха. В этом доме нужно было ходить на цыпочках, потому что ты же не хотел расстроить отца. Отец командовал в этом доме точно так же, как во всем обозримом пространстве окружающего мира. Громадность персоны отца была такой, что Эрл даже сейчас ощущал присутствие — угрожающее и холодное, пугающее и безумное — этого человека, который до сих пор не желал покинуть закоулки его сознания, постоянно нашептывая ему гадкие и оскорбительные слова.

— Будь ты проклят, отец, будь проклята твоя черная душа! Выходи и дерись! — проорал Эрл.

Но отец не вышел.

Эрл увидел, что прикончил бутылку. Тогда он вернулся к автомобилю, очень довольный тем, что оказался таким предусмотрительным и купил вторую. Он нашел ее. Ему пришлось немного повозиться с крышкой, потому что он был чертовски пьян и пальцы плохо его слушались, но после непродолжительных усилий ему все же удалось открыть бутылку. К этому времени бурбон уже утратил свой вкус. Он сделал глоток, еще несколько, упал лицом вперед и сразу же уснул прямо посреди двора.

* * *

Где-то среди ночи Эрл проснулся, все еще пьяный, но дрожащий от холода. Он был весь мокрый; неужели обмочился в штаны? Нет-нет, это была просто роса, промочившая насквозь весь его костюм. Он с большим трудом приподнялся, дрожа всем телом от холода, нашарил бутылку, стиснул ее в руке, и сделал еще несколько глотков. Но на этот раз не рухнул без чувств. Вместо этого он поднялся и в темноте, которая была еще непрогляднее из-за того, что в глазах у него все расплывалось, побрел к автомобилю. Он брел к нему, крайне нетвердо держась на ногах, но все же добрался, упав только один раз.

— Будь ты проклят, — выругался он в пустую темноту.

Черный мир вокруг него качался и вращался, как будто он находился на какой-то немыслимой карусели, двигавшейся одновременно вверх, вниз и по кругу. Эрл чувствовал подступающую тошноту. Он улетал сразу во всех направлениях, все шесть его рук шарили в потемках, пытаясь нащупать все шесть ручек автомобильной дверцы, и каким-то образом ему удалось открыть ее, упасть на заднее сиденье, и он сразу же вырубился, а чернота снова сомкнулась вокруг него.

В следующий раз Эрл проснулся от странного звука. Его измученный рассудок с трудом выползал из бессознательного состояния. Ему показалось, что на него почему-то сыплется песок. Снова тот же звук, громкий, близкий, знакомый. И снова на него посыпался песок, обдав его, словно мельчайшие капельки воды, только вот это была не вода, это было...

Бум!

Еще одна пуля пробила окно, сделав аккуратную дырочку, выбросив во все стороны ломаные линии трещин, отливавшие ртутным блеском, и снова осыпав его мельчайшим песком, в который превращалось раздробленное пулей стекло и который сначала повисал облачком, а потом осыпался вниз, на него.

— Не стреляйте! — крикнул он и в следующую долю секунды понял, что случилось.

Каким-то образом Грамли, подручные Оуни, специализировавшиеся на нехороших делах, сумели выследить его. И теперь начали расстреливать. Они знали, куда он может поехать, и именно туда он и поехал. Здесь они и нашли его спящим, мертвецки пьяным в автомобиле, и теперь они опасались, что это какая-то его уловка, а потому подождали до света и, увидев, что он так и не пошевелился, принялись стрелять в него через окна и ветровое стекло.

— Не стреляйте! — снова проорал он, точно зная, что с ним покончено. У него не было никакого оружия. Он весь, от темени до пальцев ног, горел от жгучей боли, оставленной диким количеством алкоголя. Его мысли путались от страха. Будь они все прокляты! Они нашли его!

Эрл ненавидел страх и упорно учился управлять им и преодолевать его, потому что ему пришлось так сильно пострадать от страха в юности, но сейчас он был совершенно не готов, и поэтому страх пришел и завладел им, сделав его своей игрушкой. Внезапно Эрл заплакал. Он не мог быть храбрым. Он не мог сражаться. Ему предстояло окончить жизнь так же, как это сделал его отец, застреленный убийцами и оставленный умирать и молить о Божьем милосердии.

— Покажи руки! — послышался крик. — Или, будь оно все проклято, мы прикончим тебя в лучшем виде!

Эрл огляделся. Ничего такого, что могло бы пригодиться в бою. Раздался еще один выстрел, выбивший здоровенный кусок из помутневшего, растрескавшегося стекла.

— Следующую я всажу тебе в брюхо, мистер. Или ты выходишь, или, клянусь Богом, я прикончу тебя!

Эрл толкнул дверь и почувствовал, выпрямляясь, как с него сыплются мельчайшие осколки стекла, нежные, как вулканический песок. Он заморгал от ослепившего его солнечного света, показал руки и сделал шаг вперед. Перед ним находились, самое меньшее, четверо Грамли, все с большими винтовками без всякой автоматики; все они сидели за укрытиями, и все целились точнехонько в него.

Один из них вышел на открытое место.

— Оружие есть?

— Нет, сэр.

— Не верь ему, Люк. Эти парни большие хитрецы. Я могу снять его прямо сейчас.

— Пока что воздержись, Джим. А теперь, мистер, я хочу, чтобы вы сняли пиджак и показали мне, что у вас ничего нет, или Джим подстрелит вас, как белку. И смотрите, не делайте глупостей.

Почему бы им просто не открыть огонь и не покончить с ним сразу? Может быть, они хотят повесить его, или забить до смерти, или сжечь?

Медленно, сначала с одной руки, затем с другой, он снял пиджак и продемонстрировал голубую сорочку и подтяжки, а также полное отсутствие оружия. Руки он поднял высоко над головой. Двое мужчин приблизились к нему, а еще двое остались позади, уверенно держа его на мушках своих винтовок. По тому, как эти ребята обращались со своим оружием, Эрл мог твердо сказать, что у них в этом имеется большой опыт.

— Повернитесь к автомобилю, руки на крышу, — скомандовал главный.

Эрл подчинился. Чья-то рука извлекла его бумажник, а пара еще чьих-то рук умело обыскала.

— Что, черт возьми, вы здесь делаете? — спросил строгий голос.

— Я хозяин этого места. Налоги уплачены за много лет.

— Черт тебя возьми, у этого места нет хозяина, с тех пор как старая леди Суэггер умерла в городе. Это владения старого шерифа Чарльза Суэггера, мистер.

— А я сын Чарльза Суэггера, Эрл.

— Эрл?

— Ей-богу, да, — послышался еще чей-то голос — На его водительских правах написано, что это Эрл Суэггер собственной персоной.

— Господи помилуй, Эрл, почему же ты сразу не сказал? Ребята, живо отпустите его. Видит Бог, мы все здесь наслышаны, что ты творил с японцами на островах. Эрл, я Люк Петти, учился в школе на два класса младше тебя.

Эрл повернулся. Мужчины опустили винтовки и теперь смотрели на него с явным почтением, их синие глаза словно ели его заживо. Люк Петти казался как будто знакомым, но, возможно, это был просто такой тип: костлявый разбойник с шотландско-ирландской границы, заполнивший своими подобиями холмы на добрую сотню миль во всех направлениях.

— Люк, я...

— Проклятье, это действительно Эрл, Эрл Суэггер, тот самый, который получил медаль Почета. За что, Эрл, за Сайпан?

— За Иво.

— Иво долбаный. Весь наш окаянный округ так гордится тобой! Как жаль, что твоих папы и мамы нет, чтобы порадоваться за тебя!

Это была совсем другая история. Эрл предпочел оставить ее в покое.

— Извини за автомобиль, Эрл. Люди сильно нервные, а тут мы заметили незнакомый автомобиль в заброшенном месте, а в нем спящего мужчину. Ну, ты же понимаешь.

Вообще-то Эрл совершенно ничего не понимал, но прежде, чем он успел что-то ответить, к нему обратился другой человек из обстрелявшего его патруля:

— Эрл, у тебя вид совсем больной. Ты как, в порядке?

— Не волнуйся, в полном порядке. Просто меня время от времени уносит в загул, как старика...

— Да, выпить он был не дурак, как сейчас помню. Однажды так наколотил мне по башке, что у меня в ушах звон стоял целый месяц, — с неподдельной нежностью поделился воспоминанием один из мужчин, еще не принимавших участия в разговоре.

— И сейчас у меня та же самая беда. Я теперь живу в Форт-Смите, и вот, сошел с катушек. Напился вдрабадан и не хотел, чтобы жена видела меня в таком состоянии. Каким-то образом меня занесло сюда. Извините, что потревожил вас.

— Черт возьми, Эрл, это все пустяки. Ты должен вернуться сюда. Это твой дом, и здесь твое место.

— Пока не знаю, но возможно. У меня скоро должен родиться ребенок, и тогда посмотрим.

И тут он заметил звезды. Каждый из этих парней был помощником шерифа, каждый носил ремень-патронташ с портупеей, утыканный патронами, у каждого был вид опытного охотника за людьми.

— А на кого вы, парни, охотитесь? У вас такой вид, будто вы пошли, самое меньшее, на гризли.

— Ты что, ничего не слышал?

— Как я мог что-нибудь услышать? Я же вчера вечером был пьян, как последний ублюдок.

— Эрл, ты бы поосторожнее с этим делом. Оно запросто может загубить человека. Я это видел по собственному папаше. Он сильно увлекался пьянкой. Вот и помер совсем молодым и выглядел на сто, когда ему было всего сорок два.

— Вообще-то я с тобой согласен, — ответил Эрл, который очень надеялся, что больше никогда не будет пить.

— Так или иначе, мы охотимся на гангстеров.

— Гангстеров?

— Он и впрямь ничего не слышал!

— Проклятье, похоже, он на самом деле вчера вечером малость выпил.

— Ты слышал про Оуни Мэддокса, большого нью-йоркского гангстера, который управлял Хот-Спрингсом последние двадцать лет? Которого поймал старина Фред Беккер?

— Слышал о нем, — отозвался Эрл.

— Пятеро подонков вчера поздно ночью вытащили его из окружной тюрьмы Гарленда. Пробились с боем. Говорят, это было ничуть не хуже, чем налет на поезд «Алкоа» или большая перестрелка на станции. Два человека погибли. Но Оуни сбежал, он на свободе, и весь штат его ищет.

— Эрл, ты точно здоров?

— Да, — ответил Эрл.

— У тебя такой вид, будто тебя привидение холодными пальцами дернуло за нос.

Оуни. Оуни на свободе!

56

Это была операция из тех, какие Джонни Испанец особенно любил. Для нее требовались все его высочайшие навыки и воображение. Это была не просто сила. Сама по себе сила примитивна. Быки, рэкетиры, мелкие ничтожества с тяжелыми кулаками, неспособные ни на что, кроме насилия, рядовые преступного мира — все они используют силу, и за этим всегда стоит одна только сила.

Джонни всегда искал кое-что сверх того. Он любил игровую сторону дела, головоломки планирования, неопределенность с выбором времени, маневр, беспорядок, дезинформацию и финал, основанный на всесокрушающей, безжалостной смелости. Все это было частями того невыразимого je ne sais quoi[59], которое и делало Джонни тем самым Джонни.

Вот потому-то в 22.30 в тюрьме округа Гарленд, находившейся в одном здании с Таун-холлом и полицейским департаментом на Уошито-авеню ближе к западной части города, первым признаком непорядка оказалось не появление мужчин в масках и с автоматами, а нечто совершенно неожиданное: томатные пироги.

Томатный пирог оставался пока новинкой для юга, хотя стал уже относительно привычной штукой в Нью-Джерси и Филадельфии. Это была большая плоская лепешка из пресного теста, упругая и плотная, покрытая смесью густого томатного соуса и сыра «моццарелла», которая запекалась в горячей духовке. Еда оказалась настоящей сенсацией по части вкуса: легкая и в то же время позволяющая как следует поработать зубами, экзотическая и доступная, сладость и пирог, лучшее из старой Италии и новой Америки сразу. Четыре томатных пирога, разрезанные на куски, были бесплатно доставлены в тюрьму для ночной смены охранников двумя дюжими парнями из заведения «Итальянская пекарня и гастроном Анджелино», которое открылось недавно и шло на различные уловки для завоевания популярности. Полицейские не заказывали никаких томатных пирогов — они даже и не слышали о томатных пирогах! — но бесплатное питание было одним из главных соблазнов, которые заманивали людей на службу охраны закона. Даже те, кто вовсе не намеревался есть этой ночью, не устояли перед приманкой, которую представлял собой аромат горячих пирогов, с непреодолимой силой заполнявший печальную старую тюрягу. Никто не смог противиться власти томатного пирога и этого дьявольского, всесильного, гипнотизирующего запаха, который призвал к себе даже самых сильных и стойких.

Это было основой плана. Подобно многим тюрьмам, построенным в прошлом столетии, окружная тюрьма Гарленда представляла собой в плане несколько концентрических окружностей, каждая из которых отделялась от смежных прочными решетками. Нельзя было открыть проход в одном из периметров безопасности, пока соседние не заперты. Но и эта система не устояла перед мощью томатного пирога.

Охрана — семеро местных офицеров и надзирателей и одинокий представитель ФБР (он находился здесь, поскольку заключенный № 453 был арестован федеральными властями) — собралась в кабинет начальника тюрьмы и с наслаждением поедала кусок за куском.

— Вот это вкуснота.

— Это что, итальянское? Джед, а ты, когда был в Италии, ел что-нибудь подобное?

— Я ничего там не видел, кроме разбомбленных городов, побирающихся детей и убитых «капустных голов». А такого — нет, не видел.

— Нет, друзья, говорите что хотите, а штука отличная.

— Лучше всего, когда такие вещи приносят тебе прямо к двери и от них так и пышет жаром.

— Это же прямо «мамбо итальяно» из сыра и помидоров. Люблю, когда как следует подрумянится. Вот это хорошо так хорошо. Такое я больше всего люблю.

В этот момент появились еще двое мужчин от Анджелино со следующими четырьмя пирогами.

— Ну что, парни, как вам это понравилось? А вот сосиски-пепперони, такие пряные, такие вкусные.

— Сосиски? — переспросил сержант, командовавший охраной.

— Пряные, — отозвался рассыльный, быстро открыл плоскую картонную коробку, выхватил оттуда автоматический «кольт» образца 1911 года с глушителем «максим» и выстрелил в сержанта.

Глушитель не полностью погасил звук, и все в комнате сразу поняли, что в ход пошло оружие, однако выстрел оказался достаточно тихим и не привлек внимание остальной охраны, находившейся в здании. Тут же оказалось, что это не единственное оружие, имевшееся у рассыльных, а затем в двери появился крупный парень с автоматической винтовкой «браунинг».

— Всем встать лицом к стене, козлы! — рявкнул в своих лучших традициях командир налетчиков, то есть Джонни Испанец.

— Господи, вы застрелили...

Джонни знал, что одна из важных хитростей момента состоит в том, чтобы начать действие как можно раньше и вести его безостановочно, иначе можно не получить должного контроля над ситуацией и операция превратится в кошмарную резню. Поэтому то, что он сделал, было, с его точки зрения, гуманным поступком: он выстрелил в того, кто заговорил, уложив его на месте. Если бы он находился поближе, то мог бы свалить его, ударив по голове тяжелым глушителем, но это было бы неправильным шагом, не годившимся для этих охранников в этот день.

Герман схватил за грудки самого крупного из охранников и проронил просто и веско:

— Ключи.

Охранник покорно подвел его к висевшему на стене стальному шкафчику; тот оказался открытым, и все ключи, к общему удовлетворению, находились на месте.

— Ну-ка, ты, жопа, который из них? — грозно спросил Герман.

Трясущийся палец охранника указал на ключ, висевший отдельно от остальных. Герман взял его и в сопровождении Динь-Дона направился в глубины тюрьмы.

Закрытые на стальные засовы двери одна за другой распахивались перед ними, и довольно скоро они обнаружили в недрах здания камеру, в которой содержался Оуни Мэддокс. Эта дверь тоже раскрылась в считанные секунды, и Оуни был освобожден из позорного заточения. Он поспешно накинул пиджак и выбежал в коридор, где его глазам предстал настоящий парад: Джонни и его парни вели сдавшихся на их милость охранников обратно в тюрьму, чтобы запереть их подальше от телефонов и тем самым избавить себя от необходимости расстреливать всех.

— Отличная работа! — воскликнул Оуни.

В его словах не было ни малейшего преувеличения. С точки зрения закона его положение являлось безнадежным, и оглашения обвинительного приговора за убийство четырех охранников, совершенное в тысяча девятьсот сороковом году, следовало ожидать очень скоро. На его складе было найдено оружие, которое использовалось для того преступления, и от ФБР должны были вот-вот поступить результаты экспертизы. Тем временем все его друзья, занимавшие мало-мальски весомое положение, поспешно отвернулись от него, и даже адвокат Ф. Гарри Херст не проявлял большого стремления позаботиться о перспективах его выживания. Жизнь на положении беглого заключенного, пусть даже хорошо обеспеченного, конечно же, не обещала особых радостей, но это было в сотни раз лучше, чем бесконечное прозябание в отеле с серыми прутьями на окнах.

Команда Джонни быстро управилась с перегоном охранников в камеру, где их заперли. После этого налетчики методично оборвали все телефонные провода. Оуни поместили на заднее сиденье настоящего автомобиля полиции Хот-Спрингса, за рулем которого находился Винс Шляпа де Пальмо, одетый в настоящую форму полиции Хот-Спрингса, и машина скрылась в ночи.

Джонни и его парни тоже уехали через несколько секунд, но успели за это время доесть вкуснейшую пиццу.

* * *

Винс провез Оуни по темному городу, и через некоторое время машина въехала в какой-то гараж в предместьях. Там угнанный полицейский автомобиль был брошен, и Оуни укрылся в здоровенной куче тюков сена, заранее погруженной на грузовик, который должны были вести двое заслуживающих доверия негров, работающих на Грамли. Сено спрессовали вокруг Оуни, образовав некое подобие гроба, грузовик выехал задом из гаража и отправился в неторопливое путешествие по Хот-Спрингсу. Счет времени шел на минуты, в любой момент могли взвыть сирены, объявив о побеге опасного заключенного, но план состоял в том, чтобы вывезти Оуни из центра города до того, как на дорогах выставят кордоны. Этот план почти удался.

Сирены завыли уже через несколько минут после начала поездки. Но никто не ударился в панику. Старый грузовик потрюхивал себе вперед, его дважды настигали ревущие полицейские автомобили. Однажды его остановили, довольно внимательно осмотрели, потыкали палкой в тюки и даже вырвали клок сена из высокой кучи. Оуни лежал неподвижно и слышал, как водитель-неф смиреннейшим голосом отвечает на вопросы полицейских. Впрочем, копам очень быстро надоела тягучая, словно густая патока, речь негра, объяснявшего, что сено предназначено для мистера Рэнди в Пайн-Маунтине и доставляется с фермы мистера Дэвидсона в Аркадельфии. Они отвязались от него и помчались вперед, а грузовик поехал следом за полицейскими.

Они ехали почти всю ночь, не разгоняясь быстрее тридцати пяти миль в час. Оуни знал, что в городе поднимется большой шум. То, что были застрелены двое полицейских, нарушало некий кодекс, и теперь копы будут гоняться за ним всерьез, а не спустя рукава, как раньше. Но можно было действовать только так, и никак иначе. Очень скоро его должны были передать в федеральную тюрьму, где у него не осталось бы никакой надежды на побег. В любом случае он понимал, что его жизнь в Хот-Спрингсе закончилась. Его состояние уже было перемещено, различные принадлежавшие ему предприятия через надежные офисы Ф. Гарри Херста переданы в собственность другим людям, но доход от них должен был поступать к нему еще на протяжении многих лет.

Однако он не считал, что единственным будущим, которое ему светит, окажется отставка. Да, он покинет страну, спокойно проживет где-нибудь, богатый и здоровый, следующие несколько лет, и все встанет на свои места. Слишком много он имел всякой всячины на слишком многих людей, чтобы что-то могло пойти по-другому. Он знал, что в любом случае с ним не покончено, возможности у него оставались, и возможности немалые. Будет дано убедительное объяснение, что он был похищен, а вовсе не сбежал и что гибель полицейских не имеет к нему ровно никакого отношения; дело будет так или иначе улажено — год-другой в полудобровольной, полувынужденной ссылке, а потом все так или иначе вернется на круги своя.

Он должен был выжить. На сегодня у него оставались две по-настоящему серьезные цели: выжить и еще организовать устранение Бена Сигела, который, несомненно, являлся главным виновником его крушения. Увы, это нельзя было сделать быстро или демонстративно. Бен имел очень влиятельных друзей и, как поговаривали, делал для них важную работу на Западе. В настоящее время он был крепко защищен. Но такое положение не продлится вечно. Оуни знал, что порывистость Бена все равно заставит его начать хапать слишком большие куски, жадность затуманит ему глаза, торопливость оскорбит покровителей, непомерный аппетит начнет их раздражать. Наступит время, и очень скоро, когда Бен сделается уязвимым, и Оуни будет первым из тех, кто использует перемены в своих интересах.

Через какое-то время, показавшееся ему бесконечным, характер тряски изменился. Судя по всему, грузовик съехал со щебеночного покрытия на грунтовую дорогу, и скорость совсем снизилась. Машина продолжала тащиться в темноте — а сквозь толстый слой сена не доносилось ни звука, говорящего о еще каком-то движении поблизости, — неспешно, но неуклонно приближаясь к месту своего назначения.

В конце концов грузовик остановился.

Тюки сена растащили, и Оуни поднялся и с наслаждением потянулся.

— Отличная работа, друзья, — сказал он, осматриваясь по сторонам.

Он находился на грязной проселочной дороге среди густого леса, где не было слышно ни звука, если не считать тяжелого дыхания водителей.

— Да-а, са-ар, — отозвался один из водителей.

— Позаботьтесь как следует об этих парнях, — сказал Оуни, обращаясь к Флему Грамли, который с фонарем в руке стоял рядом во главе нескольких своих вооруженных до зубов родственников.

— Я позабочусь, мистер Мэддокс, — пообещал Флем.

— Остальные уже приехали?

— Джонни и Герман. Двух других пока нет. Но они будут.

— Конечно, — кивнул Оуни.

Водители снова уложили сено, и грузовик уехал. А Флем повел Оуни и Винса через лес куда-то вниз по пологому склону. Впереди открылось широкое водное пространство, игравшее в свете луны и огней из расположенных на другом берегу зданий. Это было озеро Кэтрин.

Они преодолели полоску тростниковых зарослей и при свете фонарей нескольких Грамли спустились по каменистому склону к самой воде.

Вскоре они оказались в пещере, из которой выбегал небольшой ручеек, и проскользнули внутрь.

— Привет, Оуни, дружище, — пропел Джонни, поднимаясь, чтобы поздороваться с человеком, жизнь которого он только что спас — Все точно так же, как в прошлый раз, только сейчас мы украли не бабки, предназначенные для зарплаты, а тебя!

57

Стражи порядка уехали, оставив Эрла наедине с его головной болью, разбитыми стеклами автомобиля и плохими новостями.

Он покачал головой.

Оуни сумел вывернуться; он уйдет, у него в городе несколько очень толковых и умелых парней, он переведет куда-нибудь свои миллионы долларов и будет жить припеваючи где-то вдали отсюда. Ему не придется расплачиваться. Погибшие мальчишки из рейдовой команды округа Гарленд и их старый предводитель канут в историю с клеймом последних дураков, а человек, злодеяния которого они пытались прекратить и который оборвал их жизни, будет блаженствовать на вилле с плавательным бассейном где-нибудь во Франции, или в Мексике, или где-нибудь еще.

Эрл почувствовал, что ему снова совершенно необходимо выпить. Ему было очень плохо. Ощущение было таким, словно у него в горле застрял кусок стекла и больно режет при каждом вдохе.

Солнце ярко светило, его голова раскалывалась от боли, он нетвердо стоял на ногах с похмелья, был страшно голоден, потому что не ел больше двадцати четырех часов, а ощущение пустоты от того, что перед ним не осталось никакой жизни, и воспоминания о случившемся навсегда врезались ему в душу.

Он вытер пот со лба и решил, что пора ехать домой и попытаться как-нибудь собрать разбитую судьбу. И все же что-то не позволяло ему уехать отсюда.

Наконец Эрл понял: он должен еще раз увидеть это место.

Увидеть проклятый сарай.

Последний раз он видел его в ноябре, когда его уволили в отставку и он остановился здесь перед тем, как приехать в Форт-Смит, жениться и присоединиться к остальной Америке, спешащей навстречу большому послевоенному буму. Тогда он мало что почувствовал. Пытался что-то почувствовать, но ему почти ничего не удалось, и он знал, что следует попробовать еще раз.

Он прошел сквозь высокую сорную траву, поднявшийся ветер швырял пыль ему в лицо, с неба било горячее и неприветливое солнце, ощущение запустения висело, словно туман, над заброшенной фермой Суэггеров, где жили все мужчины из рода Суэггеров, а один из них умер.

Дверь сарая была полуоткрыта. Эрл прокрался внутрь. Пыль, паутина, запах сгнившего сена и древесной трухи. Сарай, если его оставить непокрашенным, будет гнить — так всегда говорил отец. Так оно и есть, и раз здесь нет отца, чтобы присмотреть за тем, чтобы сарай красили каждые два года, он сгниет напрочь, что он уже и делает. Воздух внутри был пропитан зловонием плесени и тлена. Древесина во многих местах казалась прогнившей: ударь ногой — и проткнешь насквозь. На полу валялись заржавевшие предметы сельскохозяйственного обихода: секаторы, газонокосилка, которой Эрл когда-то так часто пользовался, лопаты, мотыги, вилы. Тут же стоял покрытый толстым слоем пыли и ржавчины трактор. Стойла были пусты, хотя неистребимый запах навоза все еще продолжал чувствоваться.

Но Эрл сразу пошел туда, куда должен был пойти, — в дальний конец сарая, туда, где проходила толстая поперечная балка. Именно там повесился Бобби Ли. На деревяшке не осталось никакого следа от веревки, а на полу никакого следа от бочки, на которой он стоял, выполняя свою последнюю работу — завязать хороший тугой узел, — и которую в последний раз пнул, чтобы освободить свои ноги от поддержки, а себя от земного горя.

Он висел там, а веревка врезалась ему в горло, выдавливая из него жизнь, и он верил, что там, куда он уходит, ему будет лучше, чем здесь.

«Надеюсь, что так оно и оказалось, Бобби Ли. Я не сделал тебе ничего хорошего. Ты оказался первым из великого множества молодых людей, которых я подвел и которые расплатились за это своими жизнями». Их были легионы помимо Бобби Ли, целые взводы, начиная от Гуадалканала и кончая товарной станцией в Хот-Спрингсе, все те, которые доверяли ему и для которых он не смог сделать ничего, ровным счетом ничего хорошего, а только смотрел, как эти мальчики умирали.

В голову Эрла пришла заманчивая мысль. Он мог найти веревку и сделать то же самое, и это сразу решило бы много проблем для очень многих людей, прежде всего для него самого. Лица всех этих парней не будут вечно стоять перед ним (как это было до сих пор, за исключением моментов перестрелок) и не будут портить ему сон, еду, жизнь.

Но сегодня Эрл каким-то образом преодолел это искушение. У него сохранилось смутное воспоминание о том, как он, будучи в стельку пьяным, пытался выстрелить себе в голову в туалете в Вашингтоне и обнаружил, что забыл дослать патрон, — единственный случай за всю его жизнь, когда он нажал на спусковой крючок и удивился тому, что произошло.

У Бобби Ли не было такого везения. Он желал расстаться с миром, и никакая тайная часть его сознания не воспрепятствовала этому. Он оттолкнул бочку и покинул этот мир, ушел в лучший мир, где никакой пьяный отец не станет срывать на нем свой гнев и бить его, бить только для того, чтобы дать выход той ярости, что скрывалась в потаенных глубинах его собственного сознания. Второго октября сорокового года. Эрл находился тогда в зоне Панамского канала, в Бальбоа, на маневрах в джунглях, и испытывал превеликое удовольствие от этой имитации войны, его мозг был поглощен тактическими проблемами, местными неудобствами, необходимостью командовать своими людьми, беспокойством по поводу капитана, который, как казалось Эрлу, имел слишком большое пристрастие к бутылке...

Хотя нет. Не второго октября сорокового года. В этот день случилось что-то другое. Да, точно, что-то другое. Бобби Ли убил себя два дня спустя, четвертого октября сорокового года. Почему же он запомнил второе октября?

Ах да. Теперь он вспомнил: Карло Хендерсон сказал, что ограбление вагона с деньгами «Алкоа» произошло второго октября. Пятеро мужчин открыли стрельбу, убили четверых железнодорожных охранников на той же самой треклятой товарной станции и ушли безнаказанными, забрав с собой 400 000 долларов, которые очень быстро перешли в руки Оуни Мэддокса и, вероятно, должны были обеспечить ему безбедный остаток жизни.

Что-то из того, о чем он подумал, очень крепко зацепило Эрла.

Внезапно он забыл о пыльном сарае, где умер его брат и где не осталось ничего, кроме гнили и распада, и полностью ушел в размышления.

Должно быть, отец очень сильно избил Бобби Ли третьего или четвертого октября. Вероятно, он напился вдребезги, разозлился, забыл все на свете и избил мальчика так, что тот решил отправиться туда, где для него найдется спокойное место, какого не нашлось в этом мире.

Но почему четвертого октября?

А собственно, почему бы и нет? Если это должно было случиться, то случилось бы все равно, не в этот день, так в любой другой.

И все же Эрл не мог отогнать от себя этой мысли. Это случилось через два дня после самого знаменитого преступления последних лет. Его отец должен был все это время находиться в кордоне на дороге...

Ну и что из этого?

Действительно, почему отец не находился на каком-нибудь из дорожных постов? Украдено очень много денег, четверо убитых... Посты должны были оставаться на дорогах, самое меньшее, неделю. И все же среди всей этой заварухи отец находит возможность напиться, приезжает домой, находит своего младшего сына и срывает на нем самый страшный приступ своего гнева, избивает мальчика так, что тот решает: эта жизнь не стоит того, чтобы терпеть ее и дальше, и лучше раз и навсегда покончить со всеми страданиями.

Не мог ли Чарльз иметь какое-то отношение к ограблению?

Это казалось почти вероятным. Ведь своей тайной жизнью, которую Чарльз вел в Хот-Спрингсе, он не мог не привлечь к себе внимания Оуни и Грамли. Его слабость делала его уязвимым для шантажа, как и долги, в которые он не мог не влезать, постоянно играя на деньги. Если бы им потребовались от него какие-то услуги, он никак не смог бы отказаться. Он был бы бессилен остановить их. Он был просто создан для того, чтобы оказаться у кого-то в кулаке — с его жесткостью, его гордыней, его тайным позором, его алкоголизмом.

Возможно, дело было в том, что он позже узнал о четырех погибших и о том, что помог не просто грабителям, но еще и убийцам. И он настолько преисполнился отвращения и ненависти к себе за свои деяния, что ударился в большую пьянку. Страшную пьянку. А когда на их отца такое накатывало, только Бог мог помочь его сыновьям.

И тут Эрл внезапно расхохотался. Стоя в полуразвалившемся сарае, вдыхая удушливую пыль, обоняя смешанный запах гнили, навоза и ржавчины, он смеялся так, что с трудом удерживался на ногах.

Что же, спрашивается, отец мог знать такого, что могло бы пригодиться этим птичкам? Чарльз Суэггер не знал ровным счетом ничего! Какую, черт возьми, ценность он мог представлять для них? Он знал, как сбить с ног пьяного и надеть на него наручники. Он знал, как остановить нахального негра взглядом, исполненным такой ярости, что хватило бы, чтобы прожечь стенку сейфа. Он знал, как надо стрелять, что и доказал во время Первой мировой войны и перед банком в Блу-Ай в двадцать пятом году. Но те парни, совершенно очевидно, не нуждались в стрелках, они сами отлично умели стрелять.

Эрл повернулся и, неслышно ступая, выбрался из сарая. На солнце набежало облако, стало чуть-чуть прохладнее, и ему сразу стало легче, как только он выбрался из затхлой атмосферы сарая на свежий воздух. Он позволил себе улыбнуться. Его отец! Тайный пособник грабителей поезда! Этот упрямый, как мул, горделивый старый ублюдок с его строгим баптистским поведением, тайными пороками и отвратительным лицемерным ханжеством! Что такого он мог предложить этим людям?! Они просто посмеялись бы над ним, потому что не боялись его, а без силы страха он не имел вообще никакой власти.

Эрл подошел к крыльцу и сел на ступеньку. Он знал, что скоро должен будет уехать. Пришло время покинуть это место. Ему предстояло как-то смириться со своими провалами, приготовиться к встрече с будущим, продолжать жить и...

"Но кем все-таки был мой отец?

Что он из себя представлял? Я не знаю. Я слишком сильно боялся его, чтобы решиться задавать вопросы, пока этот человек был жив, и память о нем причиняет мне слишком много боли, чтобы спрашивать об этом, когда его не стало. И все же: кем он был?"

Эрл повернулся и окинул взглядом старый дом. Если ответ существовал, возможно, его удастся найти в доме, который Чарльз Суэггер унаследовал от предыдущих Суэггеров и превратил в свое собственное крохотное неукротимое королевство.

Эрл поднялся и подошел к двери. Она была забита гвоздями. Он заколебался было, но вспомнил, что теперь является единственным владельцем этого места и дверь лишь преграждает ему путь к законному наследству. Одним сильным пинком он вышиб ее и вошел внутрь.

Некоторые дома всегда пахнут одинаково. Этот запах он узнал бы где угодно, хотя мебели здесь уже не было, равно как и картин на стенах. Запах представлял собой нечто большее, чем накопившиеся ароматы от стряпни его матери и многих поколений, которые жили здесь раньше; это было нечто большее, чем печаль или тоска, которые часто посещали это место, нечто большее, чем те тела, которые здесь обитали. Этот запах был единственным в своем роде, и он сразу вернул его в прошлое.

Эрл вспомнил себя мальчиком лет двенадцати. В доме, очень большом и темном, вся мебель была антиквариатом, оставшимся с прошлого столетия. Если отец бывал дома, дом предупреждал об этом Эрла: здесь, в самом центре вселенной, возникала некая напряженность. Отец мог не быть сердитым в тот день, мог просто пребывать в отстраненном и отчужденном состоянии, но опасность, которой была чревата его вспыльчивость, все равно насыщала эти комнаты и коридоры, подобно какому-то пару, летучему и раздражающему нервы, ожидающему только искры, чтобы испепелить все вокруг.

Или же отец пил. Он пил главным образом в уик-энды, но иногда, по неизвестным причинам, он мог пить и ночью, и спиртное развязывало ему язык и позволяло его демонам вырваться на свободу. Он мог ударить тебя, мог и не ударить, но в любом случае это был не просто удар: отец должен был нависнуть над тобой, как какой-то жеребец или разъяренный бык. Он должен был доминировать над тобой. Он должен был сделать так, чтобы ты не смел даже дышать.

«Что ты уставился, черт возьми! — спрашивал он. — Что-то с тобой не то, парень. Ты что, девчонка? Ишь, уставился! Я отучу тебя пялиться, погань малолетняя!»

«Чарльз, мальчик не хотел ничего плохого».

«В моем доме никто не смеет пялить на меня глаза. Это мой дом. Вы все живете здесь только потому, что я вам позволяю. Я здесь устанавливаю правила. Я всех кормлю, я плачу прислуге, я охраняю закон в этом округе, я устанавливаю правила».

Эрл шел из комнаты в комнату. Все они были почти пусты, но память сразу же наполняла их обстановкой. Он помнил все, помнил точно: где стоял диван, какого размера и формы был стол в столовой, где и в каком порядке висели старые потемневшие портреты Суэггеров, живших в давние годы и в других местах.

«Стоп, дружище, — посоветовал он себе. — Не позволяй ненависти затуманить рассудок».

Он решил испробовать другой подход. «Если ты пытаешься понять своего отца, то не думай о том, что его злило, потому что его злило все. Думай о том, что делало его счастливым».

Он попытался вспомнить своего отца счастливым. А бывал ли его отец когда-нибудь счастлив? Доводилось ли его отцу когда-нибудь улыбаться?

Эрл никак не мог вспомнить такого случая, но очень скоро понял, что быть занятым, пребывать в том состоянии, когда демоны хоть ненадолго оказываются подавлены работой ума... Да, вот что могло быть самым близким к счастью состоянием, какое Чарльз Суэггер, шериф округа Полк, когда-либо испытывал.

Теперь Эрл знал, куда ему нужно идти.

Не в кухню, спальню или подвал и не наверх, где спали сыновья, а через весь дом, в охотничью комнату его отца.

Она была святилищем его отца. Она была тем местом, где отец отрешался от действительности. Это был священный храм... неизвестно чего. Кто мог это знать? Кто мог сказать?

Эрл открыл дверь. Уезжая отсюда после смерти мужа, мать оставила комнату почти нетронутой. Оружие, конечно, исчезло — вероятно, было распродано, и застекленного шкафа тоже не стало. Эрл не забыл, как ребенком стоял перед ним; вообще-то все малочисленные приятные воспоминания из его общения с отцом (вряд ли таких набралось больше двух-трех) были связаны с оружием, которое стояло за запертой застекленной дверцей. У старика имелось несколько отличных ружей: прежде всего, конечно, «винчестеры», темные и маслянистые, уложенные в футляры из идеально отполированного мягкого дерева, «хам-уолл» калибра 0,45-120 дюйма, пара ружей с продольно-скользящими затворами, одно образца 1873 года, раздобытое невесть где году в девяносто втором, и карабин 1895 года, и другие, таких калибров, для которых уже тогда нигде и ни за какие деньги нельзя было достать патроны, например «зиппер» калибров 0,40-72 и 0,219 и очень красивое старое ружье образца 1886 года калибра 0,40-65. У отца имелась также пара небольших самозарядных ружей калибра 0,401. Были у него три дробовика на гусей во время осеннего перелета и еще одно ружье с затвором — «спринг-филд-03», блестящее и красивое, которое отец использовал только для стрельбы по мишеням. К оружию они относились с величайшим почтением. Если отец был в хорошем настроении — такое случалось, хотя и очень редко, — он мог разрешить тебе прикоснуться к ружьям. Но их здесь не осталось. Как и письменного стола, множества книг об охоте, по снаряжению патронов и баллистике, шкафчика для спиртного, где хранилась всегда остававшаяся полной бутылка волшебной янтарной жидкости. Как и карты округа Полк, за которой отец внимательно следил и в которую много лет втыкал булавки разных цветов: желтые обозначали убитых оленей, красные — кабанов, черные — медведей, так что в конце концов карта превратилась в пестрый гобелен, раскрашенный множеством крохотных точек, каждая из которых напоминала об удачном выстреле. На стене остался невыгоревший прямоугольник там, где на протяжении долгих лет висела карта. Теперь там была одна лишь пустота.

Но на то, чтобы снять со стен сами трофеи, матери не хватило решимости. Дух Чарльза все еще продолжал сохраняться в них. Посмотрев на головы, так и оставшиеся висеть на противоположной стене, Эрл увидел, что они покрыты пылью, изъедены крысами и уже начинают разваливаться, подобно старой мебели, утрачивая свою театральную свирепость. И все же Эрл чувствовал силу присутствия своего отца.

Чарльз был охотником. Он исходил со своими «винчестерами» горы и луга Полка и других близлежащих округов, стреляя в то, что видел. Он был очень хорошим стрелком, превосходным стрелком и хорошо изучил повадки животных. Он относился к тем людям, которые всегда смогут выжить в лесу, и обладал наследственным таинственным и непостижимым даром Суэггеров — способностью разбираться в ландшафте, безошибочно читать следы и заканчивать все точным выстрелом с неизменно верной поправкой на любые возможные условия.

Эрл хорошо помнил, как отец брал его на охоту и учил его стрелять, учил разбираться в следах, учил терпению, и стоицизму, и бесшабашной храбрости, и готовности не обращать внимания на свое тело и делать то, что необходимо делать. И вот что странно: это оказались как раз те навыки, благодаря которым Эрлу удалось пережить темную полосу, которая стала его судьбой. Так что, по правде говоря, он получил кое-что от своего отца, очень даже большой подарок, хотя не понимал этого еще много лет.

Он рассматривал головы на стене. Медведь, кабан, три оленя, лось, пума, рысь, горный баран — у всех большие тяжелые рога или полные рты пожелтевших, заметно стершихся зубов. Как и любой охотник, гоняющийся за трофеями, его отец стрелял только матерых, стареющих животных, давно успевших передать свои гены потомству. Набивщик чучел жил в Хэтфилде и тоже имел талант к своему делу.

Животные на стене казались живыми. Они застыли с выражениями гнева или ярости атаки, их губы были вздернуты, клыки оскалены, морды исполнены величавой и взрывной животной мощи. Конечно, все это являлось чистейшей фантазией. Эрлу доводилось бывать в мастерской таксидермиста, оказавшегося лысым, жирным мелким дядькой, который пропах химикалиями и имел магазин, полный искусственных глаз, присланных из Нью-Йорка, с 34-й улицы, и представлявших собой точные копии настоящих глаз, сверкавших и даже, как казалось, смотревших на тебя, хотя на самом деле это были всего лишь стеклянные шарики.

"Что говорит мне эта комната?

Кем был мой отец?

Кем был этот человек?"

Эрл всматривался в висевшие на стене головы животных, а они смотрели на него — беспощадные, хотя и запертые в этой комнате, но все равно рвущиеся в нескончаемую битву.

«Что мог знать мой отец?»

Судя по обстановке этой комнаты, единственную радость ему доставляла охота. И те земные удовольствия, с которыми охота была связана.

Да, вот что знает охотник. Охотник знает землю. Охотник бродит по земле, и даже если он не охотится именно в этот день, он обращает на все внимание, запоминает, отмечает детали, которые могут когда-нибудь ему пригодиться.

Вот что отец должен был знать: дикое безлюдье арканзасских гор. Знать лучше, чем любой другой человек до него или после.

Это было единственным местом, где он когда-либо бывал по-настоящему счастлив.

58

Оуни очень волновался. Неподалеку кипела суматоха. Ночную тьму прорезали лучи прожекторов и пульсирующие вспышки красных мигалок, полицейские приезжали, останавливали машины и высылали в лес поисковые группы с собаками для охоты на него. Но озеро было абсолютно спокойным. Оно лежало в темноте, отражая, словно лист зеркального стекла, бесчисленные световые пятна, мятущиеся на берегу.

— Не волнуйся, — сказал Джонни. — Все будет точно так же, как в прошлый раз. И пройдет без помех.

— Я волнуюсь не из-за озера, — ответил Оуни. — Я волнуюсь из-за леса. Неужели ты до сих пор все помнишь? Это было так сложно. Да еще и ночью.

— У меня фотографическая память, — успокоил его Джонни. — Определенные веши я не забываю никогда, это все равно что положить их в банк. — Он улыбнулся, излучая обаяние. Все козыри были у него на руках, и он знал это. — А потом поговорим о деньгах.

— Их будет достаточно, можешь мне поверить, — с величайшей искренностью произнес Оуни.

— В этом вся проблема. Я не верю тебе. Сколько бы я ни попросил, ты начнешь плакать и пытаться сбить цену. Но я знаю, что у тебя есть несколько миллионов.

— Нет у меня миллионов, — возразил Оуни. — Это все долбаные сказки.

— О, я кое-что подсчитал, — сказал Джонни. — Сделал одну прикидку. Очень хорошую прикидку. В конце концов, мы же спасаем твою жизнь. Так что, мне кажется, я должен забрать у тебя все, потому что я ведь и спасаю все.

— Это побег или похищение?

— Ну, если честно, то серединка на половинку, — признался Джонни. — Мы не оставим тебя ни с чем.

— Конечно, ты этого не сделаешь, — сказал Оуни. — Ты же захочешь, чтобы я оставался твоим другом, когда все это в конце концов закончится. Ведь я все равно вернусь, ты это прекрасно знаешь. Я Оуни Мэддокс. Я держал «Коттон-клуб». Я держал Хот-Спрингс. Это всего лишь небольшой срыв. Я не ухожу ни в какую долбаную отставку. Я снова выйду на самую верхушку в рэкете, и скоро, вот увидишь.

— Нисколько не сомневаюсь, — согласился Джонни.

— Я думаю, что поеду в Калифорнию. Возможности там золотые, и у меня такое чувство, что там скоро сменится политическая власть. Никогда не бывает так, чтобы одна партия все время держала мазу.

Назначенное время почти подошло.

Джонни взглянул на часы, подошел к отверстию пещеры и посмотрел на озеро. Оуни последовал за ним, и довольно скоро из темноты показались белые паруса. Это было ядром плана Джонни. Он знал, что мысли законников будут сосредоточены вокруг драматического быстрого бегства преступников. Ни на что иное у них не должно хватить воображения. И поэтому полицейские будут думать главным образом о шоссе, самолетах и железных дорогах. Преступление было современным, совершено было быстро и основывалось на скорости. Кто мог подумать о том, что в нем будет задействовано парусное судно?

Эта красотка, принадлежавшая судье Легранду, имела пятьдесят футов в длину, две мачты и множество парусов, которые изящно и бесшумно влекли яхту по воде. Судья частенько отдыхал на ней, особенно в случае визитов конгрессменов и титанов промышленности, для которых устраивались элегантные прогулки под парусом под бриллиантово-голубым небом по бриллиантово-голубой воде, обрамленной поросшими соснами зелеными холмами предгорий Уошито; гости попивали шампанское, ели устриц и смеялись весь вечер, как и подобает важным людям, каковыми они и являлись, и поэтому, оставив сотни тысяч долларов за игорными столами Оуни, они, возвращаясь домой, все равно больше всего говорили о невиданном южном гостеприимстве и изумительных ночах под звездными небесами.

Яхта, осадкой в четыре фута, была очаровательным суденышком, сделанным из чистого тика и меди, и имела команду из четырех человек и вспомогательный двигатель (об этом никто не знал, это была личная тайна яхты), благодаря которому могла ходить при полном штиле и пробираться под мотором по узким протокам в случае необходимости — а такая необходимость непременно возникнет рано или поздно.

Судно было слишком велико для того, чтобы пристать к берегу, и потому оно просто остановилось, спустив якорь, в семидесяти пяти футах от берега. К ожидавшим бесшумно направилась шлюпка, подгоняемая умелыми взмахами двух пар весел.

— Ну вот и прекрасно. Давайте, мальчики, грузитесь на пароход, — скомандовал Джонни, как только лодка ткнулась в берег.

Они покинули пещеру, сползли вниз по крутому склону, пробрались через тростники и наконец добрались до носа лодки, которая неподвижно застыла, удерживаемая канатом, крепко зажатым в руке одного из гребцов, выскочившего на берег. Оуни перебрался через борт, и его сразу же прохватила дрожь от тянувшегося над водой легкого бриза. Ненадежность лодки чрезвычайно раздражала его — он любил прочные, массивные веши, — и он поспешил сесть. Он чувствовал, как лодка переваливалась с боку на бок, пока в нее забирались остальные его спутники. Впрочем, очень скоро они отплыли от берега и помчались к большой яхте.

Сильные руки ловко втянули Оуни на борт.

— Добрый вечер, мистер Мэддокс, — сказал Стивенс по прозвищу Кирпич, шкипер яхты, известный в местных краях как любвеобильный холостяк, который тайно (для Оуни это тайной не было) потрахивал и дочь судьи, и его жену. — Как поживаете, сэр?

— Я буду поживать гораздо лучше, когда стану потягивать пина-коладу в Акапулько, — ответил Оуни.

— Вы окажетесь там уже через несколько дней. Судья передает вам свои наилучшие пожелания.

— Пусть судья лучше продолжает посылать свои деньги. В конце концов, я же хозяин этого города.

— Я уверен, что судья понимает это, сэр.

Следом за Оуни на борт взобрались пятеро бандитов, увешанных оружием.

— Прекрасно, мальчики, — сказал Кирпич, — теперь спускайтесь вниз. А мы тем временем начнем смываться отсюда.

Они настороженно спустились по тиковой лесенке в помещение, гордо именовавшееся каютой, хотя ему больше подошло бы название нора. Но внутри... О, это оказалась просто замечательная нора, со стенками из полированного тика, с баром, который хотя и был невелик, но содержал множество различных напитков.

Оуни расположился на диване. Остальные уселись на стулья.

— Я хочу выключить свет, друзья, — предупредил Кирпич. — Так будет безопаснее.

— Надолго, шкипер?

— Часа на четыре, не больше. Ветерок совсем неплох, и я поставлю три паруса. Я знаю эти воды как свои пять пальцев. Доставлю вас, куда хотите, к двадцатидвухчасовым склянкам. По-вашему, по-сухопутному, это будет десять часов.

— Мы все здесь сухопутные, — отозвался Герман Крейцер, перехватывая поудобнее свою винтовку.

— Обращайтесь с этой штукой поосторожнее, — попросил Кирпич.

— Не сомневайтесь. Но если нас попытается взять на абордаж полицейский катер, я думаю, вы порадуетесь, что я захватил ее.

— Это антикварная посудина, старина. Мы не должны подставлять ее под пули.

— В таком случае рулите как следует, шкип.

Шкипер легко взлетел по ступенькам, и уже через несколько минут паруса поймали ветер и яхта двинулась в темноте вперед. Это походило на отправление поезда: судно точно так же бесконечно долго сдвигалось с места, но при этом неуклонно набирало скорость и в конце концов устремилось по ничем не тревожимой воде.

Оуни посмотрел в иллюминатор. Он разглядел несколько огней, но ближе к тому месту, где он и его попутчики сейчас находились, берег был почти совершенно темным. Не было слышно никаких звуков, разве что негромко похлопывал слегка полоскавшийся на ветру парус и журчала вода, разрезаемая острым, как нож, носом яхты.

— Ну как, мы укладываемся во время? — спросил Оуни.

Джонни устроил целое представление: он сначала долго смотрел на часы, потом в потолок с таким видом, будто производил в уме сложнейшие вычисления, и лишь после долгих кривляний снизошел до ответа:

— Отлично укладываемся.

— Потому что чем дольше мы будем тут болтаться, тем больше опасность, что меня кто-нибудь засечет.

— Я знаю.

— А ты сделал все нужные звонки, все подготовил? Это надежные люди?

— Очень надежные. Это самый спокойный выход. Сработало в прошлый раз, сработает и сейчас. Считай прошлый раз за репетицию. А сегодня у нас премьера. Все в лучшем виде. Критики будут обожать тебя. Ты станешь хитом на Бродвее.

— Мне неважно, какие хиты будут на Бродвее. Мне важно, какие будут выстрелы в Лас-Вегасе.

— Будут, не сомневайся.

— Долбать-колотить! Кто, так их разэтак, мог этого ожидать? Брак! Я купил эту проклятую мазню у самого что ни на есть легального дилера. Откуда я мог знать, что она паленая?

— Оуни, Оуни, Оуни, — пропел Джонни. — Успокойся. У тебя будет и твоя свобода, и твоя месть, и твое богатство. Ни у одного человека в Америке нет лучших возможностей, чем у тебя.

Яхта скользила по гладкой воде. Оуни и впрямь немного успокоился и стал следить за тем, как огни Хот-Спрингса прошли справа, а потом делались все меньше, меньше и меньше, пока не скрылись из виду.

И наконец дальний берег начал заметно приближаться, и скоро стало казаться, что они выбрались из озера. Так оно на самом деле и было. Они достигли самой северной точки озера Гамильтон и оказались в русле реки Уошито.

Оуни слышал, как капитан отдавал команды. Яхта опустила паруса и бросила якорь. Хорошо обученной команде понадобилось всего несколько минут, чтобы подготовиться для дальнейшего движения на моторе. Легкий «джонсон» быстро закрепили на транцевой доске и завели его. Раздался звук, похожий на стрекот швейной машинки. Кирпич взялся за руль и повел судно по узкому фарватеру.

Кирпич знал, что делает. Поговаривали, что он в давние дни возил ром для Джо Кеннеди и уже составил небольшое состояние перед тем, как перебраться на юг и ввязаться в бизнес на скачках. Он был к тому же и авантюристом и во время войны командовал торпедным катером. Говорили, что он потопил японский миноносец, но это вполне могло быть десантное судно или грузовая шаланда. Однако свое дело он действительно знал: он провел яхту по узкому рукаву Уошито, так близко от темных берегов, что до каждого из них можно было достать рукой, мимо небольшого городка Баквилл.

Хот-Спрингс остался далеко позади. Около Маунт-Пайна река сделалась шире и изменила направление, и теперь они плыли на запад, в почти безлюдные просторы лесов Уошито. Яхта неторопливо двигалась против течения, и пассажиры наконец-то решились выйти на палубу. Хотя все еще было темно, явственно ощущалось близкое присутствие тянувшегося по обоим берегам леса. Но они продолжали плыть на запад, направляясь в округ Монтгомери. Их путь к спасению лежал на западе.

В этом мраке и тишине, ощущая окружающий простор, Оуни наконец-то начал расслабляться. Ему все удастся; теперь он в это поверил.

59

Где же он? Джун ни на минуту не могла выкинуть эту мысль из головы. С ним случилась беда. Они добрались до него. Он пережил так много, но не сумел пережить этой последней схватки с гангстерами.

Она заказала междугородний звонок в редакцию газеты в Хот-Спрингсе. Не было ли там каких-нибудь происшествий, убийств или еще чего-то, связанного с человеком по имени Эрл Суэггер?

— Леди, — ответил ей какой-то мужчина, — разве вы не слышали? У нас здесь большой побег из тюрьмы. Весь город стоит на ушах, пытаясь поймать Оуни Мэддокса. Вам стоит позвонить в полицию, возможно, они что-то знают.

В конце концов она дозвонилась до лейтенанта детективов, который устроил ей разнос за то, что она отвлекает его от важной работы по поиску сбежавшего преступника, но все же сказал, что, когда этого «неприятного типа» Эрла Суэггера видели в последний раз, он ехал к границе округа и если она любит своего мужа, то должна посоветовать ему никогда сюда не возвращаться.

Все это происходило минувшей ночью.

Куда подевался Эрл?

Джун пыталась убедить себя, что волноваться не о чем, но это не помогло, и она так и сидела в темноте в своем домике, испытывая тошноту и чувствуя страх. Ей никто не мог помочь. Это было обязанностью Эрла. Может быть, его привлекли к розыску этого гангстера, Оуни? Но ведь он сказал ей, что все закончено, что он больше не участвует в этих делах, что его уволили, что он едет домой и завязал со всем. Он ехал домой, чтобы работать на лесопилке.

Но ей казалось, что он все-таки оказался впутанным в эту историю с Оуни. Гангстеры в конце концов нагнали его. Она представляла себе, что он оказался один в лесу, что гангстеры убили его и закопали в какой-то могиле, которую никогда никто не найдет. Какой жестокий конец для героя! О, насколько же это несправедливо!

Ребенок в ее животе шевелился. Она почувствовала, как он толкнул ее, чрезвычайно нежно, и это тоже показалось ей странным. Что-то связанное с ребенком пугало ее, хотя доктор каждый раз уверял ее, что все идет прекрасно. Но она считала, что ничего прекрасного нет, к ней то и дело поступали какие-то негромкие сигналы об опасности — вроде частых приступов слабости, — как будто ребенок таким образом посылал ей сообщения, предупреждал о том, что уже нуждается в помощи, что впереди их ожидают трудности.

Джун подошла к столу и расстелила карту Арканзаса. Посмотрела, как проходят шоссе. Совершенно точно: от Хот-Спрингса до Кемп-Шаффи езды не более нескольких часов, наверно, четырех, в крайнем случае пяти. У Эрла не было никакой причины для такого опоздания.

Сидеть на месте было невозможно. Джун поднялась, нервно дрожа и не зная, что делать. Уже почти стемнело.

Она подошла к соседнему домику, в котором жила Мэри Блантон, и постучала.

Мэри, с сигаретой в руке, открыла дверь и сразу же прочитала на лице Джун признаки бедствия.

— Джуни, что случилось? Дорогая моя, ты выглядишь просто ужасно. Неужели у тебя в животе разыгралась буря?

— Это все из-за Эрла. Он должен был вернуться из Хот-Спрингса вчера вечером, и я не слышала, чтобы у него возникали какие-то другие планы.

— Он, вероятно, завернул по дороге в бар, моя милая. Стоит только дать мужчине немножко свободы — и, поверь моему слову, он окажется там, и больше нигде. Мой Фил так и провел бы жизнь среди бутылок со скотчем, если бы я ему это позволила.

— Нет, Мэри, этого не может быть. Он поклялся мне, что бросит пить навсегда. Он поклялся.

— Дорогая моя, они все так говорят. Поверь мне, все до единого.

— Мне так страшно. Я звонила в полицию и в газеты, но они сказали мне только, что он уехал вчера под вечер.

— Может быть, зайдешь и подождешь здесь, милочка? Прошу тебя. Я как раз читаю свежий номер «Космополитен».

— Я хотела бы поискать ею.

— О, Джуни, это так неразумно. Через две недели должен родиться ребенок. У тебя же нет никакого опыта в этих делах. Тебе ни в коем случае нельзя куда-то уезжать и ловить своего дикого гуся неведомо где. И потом, что будет, если Эрл позвонит, когда ты уедешь?

— Но я же сойду с ума, если буду тут сидеть. Я всего лишь хочу проехать до Уолдрона, а оттуда в сторону Хот-Спрингса. Он поедет этим путем, я точно знаю. Мы встретимся на дороге, только и всего. Но я просто не в состоянии дальше сидеть дома.

— Ты не можешь ехать одна.

— Я знаю.

— Ну хорошо, в таком случае, милочка, позволь мне взять шляпу. Действительно, почему бы двум девочкам не прокатиться? Можно будет по дороге остановиться выпить пива.

— Доктор сказал, что мне лучше не пить ничего спиртного, даже пива.

— Дорогая моя, но мне-то ничего такого не говорили, верно?

— Верно, мэм, — ответила Джун, которой стало немного получше.

— А ты будешь только смотреть. Тебе мы купим коку, и ты будешь завидовать мне, пока я буду пить пиво, — сказала Мэри, добродушно подмигивая.

Она нахлобучила шляпу, и женщины вышли к ее автомобилю, «десото» 1938 года, которому не помешала бы забота жестянщика. Мэри завела старую машину, вывела ее задним ходом на улицу, и они покатили по лабиринту гравийных проездов через поселок ветеранов.

— Как ты думаешь, нам когда-нибудь удастся выбраться отсюда? — спросила Мэри.

— Говорят, что сейчас много строят. Если у человека хороший послужной список за время войны, то ему могут дать ссуду. Только всего этого еще ждать и ждать.

— Все время, пока Фил плавал по Тихому океану, я думала о том, как замечательно все будет, когда война кончится. Теперь он вернулся, и, — она горько рассмеялась, смех был ее основной реакцией на любые трудности жизни, — ничего замечательного нет и в помине. Если честно говорить, все это довольно дурно пахнет.

— Все уладится.

Ничего другого Джун не смогла придумать.

— Милочка, ты такая неисправимая оптимистка! Хотя, конечно, мы, по крайней мере, выиграли войну, у нас есть атомная бомба, наши мужчины вернулись домой относительно целыми, у нас есть крыша над головой, пусть даже она сделана из жести и воняет там, как в самолете!

Они рассмеялись. Мэри всегда удавалось развеселить Джун. Джун была настолько старательной, настолько целеустремленной, настолько преданной идеалу, что общение с Мэри становилось для нее настоящим отдыхом, потому что Мэри видела все и всех насквозь, считала всех мужчин вероломными пьяницами, похотливыми агрессивными животными и в свое время склепала больше фюзеляжей «либерейторов», чем любой из мужчин, работавших одновременно с ней на заводе «Консолидейтед».

Лагерь скрылся из виду. Они выехали на 71-е шоссе и поехали по этой дороге, тянувшейся почти прямо на юг вдоль горного хребта, окаймлявшего Арканзас с запада.

На дороге было мало что видно при свете дня, и еще хуже могло сделаться в сумерках. Машин почти не попадалось.

— Ты знаешь, мы можем и не узнать автомобиль Эрла. Очень даже запросто.

— Да, пожалуй. Наверно, это была не такая уж хорошая идея.

— Но если тебе от этого становится лучше, значит, ты должна это сделать. В жизни не так много возможностей сделать что-то такое, что позволило бы почувствовать себя лучше.

По сторонам дороги мелькали маленькие городки — Рай-Хилл, Биг-Рок, Уитчервилль, — обозначенные на карте крохотными точками и на деле представлявшие из себя бензоколонку и несколько домиков чуть поодаль. Становилось все темнее.

— Почему бы нам не остановиться и не выпить наконец пива? — осведомилась Джун.

— Ммм, вообще-то теперь я не так уж уверена, что это стоит делать. Эти местные парни могут принять нас за шустрых городских девиц, решивших поразвлечься. Видишь ли, все мужчины думают, что все женщины втайне желают их и хотят оказаться побежденными и сделаться их рабынями. Я не знаю, откуда они набрались таких мыслей, но мне точно известно, что чем дальше от городских огней, тем сильнее становятся эти мысли, хотя в городе этого тоже навалом. И то, что ты носишь в себе младенца фунтов на тридцать, может только навести их на мысль о том, что ты решила испытать еще одно приключение, прежде чем навсегда станешь мамой.

Джун снова рассмеялась. Мэри иной раз высказывалась очень дерзко и даже нахально; именно за это кое-кто из ветеранских жен в поселке не любил ее, а вот Джун как раз за это и любила.

Она посмотрела на карту.

— Впереди город, который называется Пивервилл. Он немного побольше. Может быть, там мы сможем найти какое-нибудь хорошее, приличное место, где никто не будет свистеть, глядя на нас, и не устроит кошачий концерт.

— О, если они не станут делать этого вслух, то сделают в мыслях, а ведь это то же самое, только беззвучно.

Местность здесь была тихой и темной — сплошной лес; плавные, но довольно продолжительные подъемы и спуски дороги заставляли предполагать, что они проезжают через предгорья. Изредка попадались встречные автомобили, но ни один из них не оказался старым «фордом» Эрла.

— Я надеюсь, что с ним все в порядке, — сказала Джун.

— Дорогая моя, если все японцы в мире так и не смогли убить Эрла Суэггера, то почему же ты думаешь, что это удастся каким-то пьяницам, каким-то мелким хулиганам из Хот-Спрингса?

— Я этого не думаю. Но Эрл сам говорил, что не всегда побеждает тот, кто лучше. Когда дело доходит до оружия, очень многое зависит от удачи. А что, если удача ему изменила?

— Эрл слишком уж суровый. Удача не посмеет изменить ему, а не то он как схватит ее за горло, как посмотрит на нее своим сержантским взглядом, от которого даже у привидения коленки задрожат!

И снова Джун вынуждена была рассмеяться, отвлекшись от своей тревоги.

— Мэри, ты просто чудо!

— Да, мэм, — охотно согласилась Мэри.

Приближающийся автомобиль был вроде бы похож на машину Эрла, и обе женщины подались вперед, всматриваясь. Но когда машины разминулись, оказалось, что за рулем встречной сидел пожилой мужчина.

— Тебе не кажется, что мы едем уже довольно долго? — сказала Мэри.

— Знаешь, Мэри, — отозвалась Джун, — пожалуй, нам было бы лучше поехать обратно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Мне вдруг сделалось не слишком хорошо.

— Что, сильно долбает изнутри?

— Нет, такое впечатление, будто у меня колики или что-то в этом роде.

— О, черт, тебе очень больно?

Джун не ответила, но Мэри увидела по ее внезапно побледневшему лицу, что ей и впрямь очень больно.

— Хочешь, я отвезу тебя в больницу?

— Нет, но если бы только я могла...

Она осеклась.

— О, прости меня, пожалуйста, — продолжила она, немного помолчав. — Я тут у тебя напачкала. Я не знаю...

Мэри вывернула машину на обочину, остановилась и зажгла лампочку под потолком.

— О боже! — воскликнула она, увидев, что юбка Джун насквозь промокла.

И в этот момент Джун скрутило от приступа боли.

— У меня отошли воды, — сказала она. — Я так сожалею, что испачкала тебе машину.

— Забудь про машину, милочка. Наплевать нам на машину. Важно то, что ты собираешься родить этого чертова ребенка прямо сейчас. Мы должны немедленно найти для тебя больницу.

— Эрл! — выкрикнула Джун, почувствовав первую схватку. — О, Эрл, где ты?!

60

Путешествие на яхте закончилось. Они оставили ее в лодочном лагере Ривер-Блафф, после которого река становилась слишком мелкой, быстрой и порожистой, чтобы по ней можно было плыть дальше.

Теперь они продолжали свой ночной путь в восьмицилиндровом микроавтобусе «форд», изготовленном в 1934 году — совершенной развалине с виду, — который раздобыли в автопарке, сохранившемся у Грамли с тех времен, когда они промышляли бутлегерством. Микроавтобус имел капитально отремонтированный мотор «паккард» рабочим объемом 424 кубических дюйма, сверхмощные рессоры, идеально отремонтированную подвеску и мог в случае необходимости разгоняться до 150 миль. Акцизные чиновники в течение многих лет называли эту машину не иначе как «Черной сукой».

Вокруг тянулся лес, дорога была узкой, извилистой, и это позволяло предположить, что цивилизация осталась далеко-далеко позади.

Оуни продолжал то и дело поглядывать на часы.

— Ну что, получится?

— Получится, прекрасно получится, — успокаивал его Джонни. — Ведь я сам все это готовил, не забывай.

Оставался лишь этот последний долгий подъем в гору по ленте залитого лунным светом щебеночного покрытия, а потом крутой спуск вниз по старой лесовозной дороге. Джонни клялся, что он совершенно точно запомнил весь маршрут.

— А предположим, что-нибудь пойдет не так, как надо? Скажем, шина спустит или придется объезжать кордон и мы выбьемся из графика?

— Если нас не будет на месте, он вернется на следующий день в то же самое время, никаких проблем. Это гибкий план, я же объяснял тебе. Но сейчас дорога чистая, и мы должны продолжать движение. Чем скорее мы выберемся отсюда, мой мальчик, тем скорее ты сможешь насладиться обществом смуглых мексиканок.

— Ладно, ладно, — отозвался Оуни. — Мне чертовски противно, что я так нервничаю. Задолбаться, как я хочу сделать хоть что-нибудь.

— Это не так-то просто устроить, старина, — отозвался Джонни. — Придется потерпеть.

— Скажи-ка, Оуни, — вмешался в разговор Герман Крейцер, сидевший сзади, — а что случилось с твоим английским акцентом? Он, кажется, тоже ударился в бега.

Бандиты дружно расхохотались. Это сильно задело Оуни, но он знал, что до тех пор, пока он не восстановит свое положение, ему придется терпеть такие выходки. Однако на душе у него стало еще горше.

— Так-так-так... — произнес Джонни.

— Вот дерьмо, — откликнулся Герман.

Оуни заметил неожиданно появившиеся отблески красного света позади их машины, совсем недалеко. Неизвестно откуда взявшийся автомобиль полиции или шерифа включил мигалку и сирену.

— Вот сволочь, вылез все-таки, — проронил кто-то из бандитов.

— Что делать, придется пришить этого мальчика, — сказал Джонни.

— Нет, — возразил Оуни. — Этим я займусь сам. Вы, парни, смеялись надо мной, словно я какая-то шестерка. Я тоже могу кое-что показать, долбаные мистеры нью-йоркские рэкетиры.

— О, он крутой парень, — заметил Винс Шляпа.

— Пусть мальчик развлечется, — сказал Джонни.

Джонни вывел автомобиль на небольшой просвет в лесу и остановился. Оуни вышел, высоко подняв руки.

Полицейский — нет, заместитель шерифа, а может быть, и сам шериф, судя по черно-белой двери с надписями «Шериф» и «Округ Монтгомери, Арк.», — выбрался из автомобиля, но держатся на расстоянии. В слепящем свете фар его было плохо видно.

— Я безоружен! — крикнул Оуни.

Он одной рукой откинул в стороны полы пиджака, чтобы показать, что не прячет пистолета, и сделал пару шагов вперед.

— Эй, стойте, где стоите, — приказал шериф.

— Да, конечно. Не подумайте ничего плохого, сэр, — проговорил Оуни в своей лучшей британской сценической манере.

— Кто вы такой? Немного поздновато кататься по горам, да еще в таком большом старом автобусе.

— Мы просто развлекались в Хот-Спрингсе, — сказал Оуни. — Только вот денежки наши разбежались, ну мы и решили дернуть прямиком в Фейетвилл. Наверно, где-нибудь свернули не туда. Хорошо, что мы с вами встретились, шериф. Если бы вы только...

Он сделал еще один шаг вперед.

— Стойте на месте, — снова прикрикнул шериф. — И скажите своим ребятам, сколько их там есть, чтобы сидели спокойно в машине. Я-то вооружен, хорошо стреляю и совершенно не хочу никаких волнений, потому что если что-нибудь случится, то кто-то из ваших мальчиков отправится в Фейетвилл в сосновом ящике.

— Да, сэр. Не нужно никакого насилия. Мы покажем вам документы, они у нас в полном порядке, и вы сможете проверить наши личности по радио. Я понимаю, что нынче ночью люди волнуются из-за этого парня, который умудрился сбежать из тюрьмы в Хот-Спрингсе. Нас уже два раза останавливали на дороге.

Он опять шагнул вперед.

— Ну-ка, вернись на место, дружище, — сказал шериф, положив руку на висевший на боку большой пистолет в кобуре и окинув автомобиль быстрым взглядом, чтобы удостовериться, что оттуда никто не пытается выйти и все окна остаются закрытыми.

— Шериф, э-э?..

— Тернер, сэр.

— Шериф Тернер, я понимаю ваше волнение. Это все из-за вчерашних событий. Но я уверяю вас, что не представляю никакой опасности. Пожалуйста, обыщите меня. Сами увидите.

Оуни встал перед капотом полицейского автомобиля; шериф быстро охлопал его от плеч до ног и пришел к выводу, что он действительно безоружен.

А вот Оуни за это время успел понять, что имеет дело с профессионалом, причем достаточно проницательным. Шериф не приблизился к «форду», а остался около своего собственного автомобиля. Никто из сидевших в микроавтобусе не мог прицельно выстрелить в него без того, чтобы открыть дверь и высунуться, а шериф, похоже, неплохо умел обращаться с оружием. Если все они выпрыгнут из автомобиля, то смогут справиться с ним, но он успеет положить двоих-троих из них. А потом вполне может удрать в лес, оттуда прострелить им шины, добраться до телефона и быстренько вызвать подкрепление. Хитрая собака.

— Каким бизнесом занимаетесь, сэр? — спросил шериф, несколько расслабившийся после того, как не нашел на Оуни никакого оружия.

— По большей части ставлю пенни-другое на лошадок, или на карту, или на шарик.

— Игрок, значит? Но похоже, в Хот-Спрингсе дела пошли не слишком хорошо.

— На этот раз не повезло. Но я туда вернусь, можете смело делать ставку.

— Ладно, только будьте поосторожнее: здесь, конечно, нет никаких ограничений скорости, но вы ехали очень уж быстро. Не хотелось бы потом отскребать вас от дерева.

— Да, конечно.

— Скажите мне ваше имя.

— Винсент Оуэн Мэддокс.

Лицо шерифа напряглось от легкой растерянности: имя показалось ему довольно знакомым.

— И вы говорите, что направляетесь в Фейетвилл?

— Направляемся в сторону Фейетвилла, старина.

— Хорошо, мистер Мэддокс...

И тут он в изумлении понял, что Оуэн означает Оуни, черты его лица сделались жесткими от осознания того, кто стоит перед ним, и рука молниеносно метнулась к рукояти большого пистолета, висевшего на бедре.

Но Оуни оказался быстрее.

Менее чем через полсекунды у него в руке появился маленький серебристый револьвер, возникший как будто ниоткуда, словно образовался прямо из воздуха, и он с сухим щелчком выпустил всего одну пулю в широкую грудь шерифа. Этот крупный и быстрый человек так и не смог достать свой «кольт», он лишь слегка пошатнулся, потому что удар от крошечной пульки показался совсем не сильным, больше походил на укол, но уже через секунду кровь хлынула из пробитой аорты, взгляд шерифа помутнел, и он тяжело, боком рухнул на землю.

— Ну вот, друзья, — позвал своих спутников Оуни. — Теперь посадите его в автомобиль и уберите куда-нибудь с дороги. Только живо, живо.

Бандиты Джонни вышли из «форда» и затащили мертвого офицера в его машину. Винс сел за руль и медленно ехал по дороге, пока не нашел достаточно высокий пригорок, с которого и пустил машину. Она перевернулась и завалилась в кусты.

— Да, — сказал Джонни, — нельзя не признать, быстрая работа. А откуда ты взял эту дамскую игрушку?

— Когда мне принесли в пещеру костюм, она лежала в кармане.

— Я не об этом говорю. Меня интересует, где ты ее прятал? Я и понятия не имел, что у тебя есть пушка. А ты выхватил ее быстрее молнии.

— Я не лишен некоторой ловкости.

— Где она была?

Оуни улыбнулся и подтянул кверху рукав пиджака. Манжет сорочки оказался незастегнутым, и было видно, что запястье обхватывает черная резинка. Он быстро засунул оружие под резинку и опустил рукав пиджака, так, что оружие теперь мог заметить только самый опытный и пристальный взгляд, да и то лишь в том случае, если человек знал, что ищет. Но Джонни успел разглядеть, что это был старый никелированный револьвер из тех, которые называли «велодогами», под патроны кругового воспламенения тридцать второго калибра, изготовленный в самом начале столетия, имевший ствол длиной всего один дюйм и не снабженный предохранителем.

— Этому трюку меня когда-то научил другой шериф, — сказал Оуни.

61

«Мой отец знал территорию. Да, именно это мой отец знал по-настоящему. Но что это дает? Какая в этом может быть ценность? И что это даст мне?»

Эрл вышел на крыльцо, откуда было хорошо видно, что солнце клонится к западу. Но сумерки в округе Полк были тихими, и по дороге уже некоторое время не проезжал ни один автомобиль.

«Мой отец знал эти земли. О чем этот факт говорит мне?»

Но чем больше Эрл обхаживал эту мысль, тем запутанней все казалось.

Отец знал эти земли. Что, черт возьми, это могло дать грабителям, злодействовавшим в Хот-Спрингсе, за пятьдесят с лишним миль отсюда? Он знал округ Полк, забытый Богом клочок земли, занятый по большей части заросшими лесом безлюдными горами, с несколькими жалкими городишками далеко на западе, почти на самой границе с Оклахомой. Что такого могло быть в округе Полк, что оказалось бы важным для этих людей?

Допустим, они могли скрываться в лесистых горах Уошито. Но в Гарленде и в Монтгомери тоже с головой хватает и лесов, и гор, и безлюдных мест. Для чего им могла понадобиться поездка сюда, в довольно отдаленный округ?

Эрл попытался восстановить в памяти все, что знал о том ограблении, что несколько месяцев назад рассказал ему старый Ди-Эй. Пятеро вооруженных людей (несомненная наводка изнутри, четыре убитых охранника) забрали огромную сумму наличными и исчезли без следа.

Он должен приложить к этому свое тактическое воображение. В конце концов, это же военная проблема. Тебе нужно покинуть район. Ты находишься за линией фронта, в тылу врага. На тебя идет охота силами всех полицейских агентств. Как ты сможешь это сделать?

Хорошо, очевидно, нужно уезжать. Но куда, как? Кордоны на дорогах уже расставлены. Значит, по дороге далеко не уедешь. Сесть на поезд? Нет, не будем смешить людей. Какие еще могут быть возможности? Допустим, ты никуда не уезжаешь. Допустим, ты где-то спрячешься на месяц, чтобы переждать розыск. В конце концов, у тебя здесь есть друзья, которые могут тебя спрятать. Но... чем дольше ты будешь здесь оставаться, тем больше вероятность того, что кто-то что-то заметит, кто-то кому-то что-то скажет, кто-то что-то увидит.

В таком случае остается лодка. Ты можешь воспользоваться лодкой. Добраться до реки Уошито, а там... И что дальше?

Это было интересно. Можно бежать на лодке, и очень вероятно, что полиция не станет перекрывать реку и озеро, поскольку уверена, что ты воспользуешься дорогой. Но... если плыть на лодке, то куда? Куда можно приплыть по Уошито? Наверно, разумнее всего было бы отправиться на юг, к Миссисипи, но Эрл даже не знал, соединяется ли Уошито с Миссисипи. К тому же таким путем попадаешь в равнинную часть штата, где...

Это ничего ему не давало. Просто бессмысленные предположения. Пусть даже они на самом деле воспользовались лодкой. Куда они на ней приплыли, каким путем воспользовались и кто может это знать сейчас, когда прошло целых шесть лет? И какое это все имеет значение?

Откуда-то издали доносился сухой скулящий звук. Звук настолько знакомый, что Эрл почти не замечал его. Он миллион раз слышал его на Тихом океане. Он всмотрелся в не успевшее потемнеть небо и наконец разглядел самолет. Серебряное пятнышко, медленно проползавшее в высоте, там, где еще сияли солнечные лучи, ярко выделялось на фоне начавшего темнеть неба. Правда, расстояние было слишком велико, для того чтобы идентифицировать марку самолета.

«Самолет», — сказал себе Эрл.

Они отправились куда-нибудь, откуда их могли забрать самолетом. Это предположение внезапно показалось ему очень разумным. Ты садишься в самолет, и ты свободен. В конце концов, это же сороковой год. Никаких радаров нет, потому что это все еще строжайшая военная тайна, и большие строгости военных лет еще не начались, поэтому система коммерческой авиации никем не контролируется, самолеты каждый день прилетают и улетают по неизвестным направлениям.

Они воспользовались самолетом.

Каким самолетом?

Их четверо. Все они имеют автоматическое оружие и, скорее всего, запас боеприпасов. У них имеется одежда, потому что они некоторое время жили здесь до напета, и они везут с собой свой трофей, месячную зарплату большого предприятия. Около полумиллиона наличными. Мелкими купюрами. В мешках, несгораемом ящике или какой-то еще таре. Вся эта наличность может потянуть, пожалуй, фунтов на сто. Эрл понятия не имел, сколько могут весить полмиллиона долларов мелкими купюрами, но в любом случае немало.

Итак: какой самолет?

Не «пайпер-каб» или еще какой-нибудь маленький самолетик наподобие тех разведчиков и корректировщиков, которых он насмотрелся во время войны. На таком, пожалуй, можно было бы отлично приземлиться где угодно, а вот взлетать с грузом слишком опасно.

Какой же вывод? Это наверняка был многомоторный самолет, достаточно крупный самолет, который мог свободно поднять пятерых мужчин, их снаряжение, деньги. Что-то, наподобие... «ДС-3»? Нет, слишком велик. Возможно, какой-нибудь двухмоторный «бичкрафт», вроде тех, которыми пользовались во время войны штабные начальники. Они никогда не появлялись в боевых зонах, зато позади линии фронта попадались то и дело. Тяжелые, медленные, низко летящие самолеты, зато надежные и способные приземлиться везде, где нашлось бы ровное место.

Идем дальше. Где ты посадил бы такой самолет?

Аэропорты, естественно, отпадают, потому что там будет полным-полно копов. Такой большой самолет нельзя посадить и на лугу возле фермы или в каком-либо другом населенном месте — это будет слишком заметно. Ночью это тоже нельзя сделать, потому что такая посадка будет слишком опасной.

Отсюда следует: ты должен найти просторную ровную площадку где-нибудь подальше от любопытных глаз, где-нибудь в дикой местности, в горах, хорошо укрытую и безопасную, такую, что вряд ли кто-нибудь наткнется на нее, хотя бы и случайно. В стороне от дорог, ферм, парка, вообще от всего на свете.

Где ты посадил бы самолет? И какое, спрашивается, отношение его отец-охотник мог иметь ко всему этому?

В голове Эрла зароились воспоминания. Сначала это были неясные, стертые образы из какой-то глубины памяти, где хранились события, определявшие его жизненный опыт. То, что вспомнилось, относилось к детству. Ему представилось какое-то отдаленное поле, желтое и округлое. Он находился там с отцом и несколькими другими мужчинами. Это был, наверно, год двадцать седьмой или двадцать восьмой, ему исполнилось лет двенадцать, а может, четырнадцать. Он слышал наставительный голос своего отца.

«Слушай внимательно, Эрл, — басовито рокотал стоявший рядом с ним мужчина, — потому что я не собираюсь повторять дважды. Ты должен смотреть на опушку. Олень-мул водится как раз на опушках. Он любит границу между открытым и закрытым местом. Он также любит, когда ветер дует с открытого места, чтобы он мог учуять, если кто-то на него охотится. Он ни за что не выйдет на полностью открытое место, особенно во время охотничьего сезона, поскольку знает, что на него охотятся. Не знаю откуда, но так оно и есть. Он очень умен, не то что некоторые люди. Его надо стрелять очень аккуратно, на самой опушке. Там ты его всегда найдешь на рассвете или на закате. Ты должен быть очень внимательным, потому что он двигается совершенно бесшумно, и ты должен быть терпеливым, ведь у него в мозгах нет ничего такого, что могло бы его отвлечь, а у тебя такого полным-полно, поэтому ты должен заставить себя сохранять полную неподвижность. Ты меня понимаешь, Эрл? Ты меня слушаешь, мальчик?»

Конечно, он слушал. Кто мог не слушать папу? Папа — он не разрешал называть себя отцом, а только папой — требовал уважения к себе, и папа его получал. Эрл сидел, держа винтовку, а отец объяснял ему точно так же, как когда-то его самого вводили в охотничьи ритуалы.

Но теперь Эрл вспомнил и явственно увидел огромную поляну, настолько отдаленную от всего, что увидеть ее было все равно что осознать себя первым белым человеком в этих местах, оказавшимся здесь году этак в одна тысяча шестьсот пятидесятом. Он вспомнил, как был поражен ее длиной, ее желтизной, плавным кольцом холмов, окружавшим ее со всех сторон, и выглядывавшими из-за этого кольца синими пиками далеких, более высоких гор.

Потом в его памяти всплыло название.

Долина Неудачной Сделки, плоское желтое пятно в горах, названное так потому, что какие-то направлявшиеся на запад пилигримы решили зазимовать там и к весне все превратились в пищу для ворон. Эрл помнил, как стаи ворон кружились над головами, словно дурные предзнаменования. Пилигримы действительно заключили с Богом неудачную сделку.

Можно ли было посадить самолет в долине Неудачной Сделки?

Да, понял он менее чем через секунду. Можно. Легко. И даже больший самолет, не «каб», а здоровенную двухмоторную дуру.

И в этот момент все части головоломки встали на свои места, как будто они хранились у него в мозгу все эти годы и он втайне от себя работал над ними в темных глубинах подсознания. Теперь они сложились и объявили об этом громоподобным ударом и видением такой чистоты и интенсивности, что Эрл с трудом удержался на ногах.

Пятеро вооруженных до зубов мужчин убегают из Хот-Спрингса. Они должны добраться до отдаленного места, откуда их заберет самолет.

Есть только одно такое место, до которого можно доехать за ночь. Но как бандиты найдут его? Там нет никаких проезжих дорог, а только путаница старых лесовозных просек, некоторые из которых остались проезжими, а большинство нет. Кто им поможет?

Это должен быть человек, знающий территорию лучше, чем кто-либо другой. Шериф Чарльз Суэггер, великий страж закона и охотник.

И они не могли не знать о Суэггере все, что им нужно. Он вел в Хот-Спрингсе тайную жизнь. Раз в месяц он регулярно появлялся там, чтобы поиграть в различные азартные игры, пройтись по шлюхам и предаться кое-каким тайным порокам, к которым был особенно пристрастен. Оуни Мэддокс, мастер игры на человеческих слабостях, должен был знать это. У него, несомненно, имелись рычаги воздействия на старого Чарльза, и таким образом этот человек, являвшийся на протяжении всей своей жизни образцом общественной морали, внезапно оказался в непреодолимой и безжалостной хватке гангстера.

Значит, Чарльз должен был составить им маршрут. Затем он расставил кордоны так, чтобы беглецы, попав в округ Полк, могли без труда обойти их. После чего встретил их далеко в глубине леса и проводил несколько последних миль до долины Неудачной Сделки, но для них это оказалось отличной сделкой, поскольку самолет прибыл на рассвете, унес их прочь и они исчезли из этих краев. 400 000 долларов были быстренько отмыты и через несколько недель возвратились в Хот-Спрингс как оборотный капитал для Оуни Мэддокса, который использовал эти деньги на то, чтобы выстроить «Южный», самое респектабельное и процветающее казино в Америке.

Эрл теперь ясно видел и завершающий, самый печальный акт драмы. Чарльз не знал, что во время ограбления были убиты люди. Он имел дело всего лишь с грабителями, отобравшими деньги у Большого Бизнеса, и эти деньги попали к Игрокам, так уж устроен этот мир, безжалостный, испорченный, древний. Но оказалось, что убиты четыре человека, и внезапно его отец стал соучастником убийства. Когда он узнал об этом, его охватил мощнейший приступ отвращения к себе, и именно поэтому он вернулся домой пьяный, не помня себя от гнева. К несчастью, ему на глаза попался его младший сын Бобби Ли, и вся его ярость, его глубокое разочарование в себе, горечь всех его неудач выплеснулись на мальчика. Он принялся избивать сына и избивал его, избивал, избивал. Возможно, он избил его до смерти и повесил тело, чтобы скрыть преступление. Возможно, мальчик повесился сам. Но именно так это должно было происходить.

Злобный отец, беспомощный сын, а единственный человек, у которого был шанс остановить зверство, сбежал в другую семью под названием Корпус морской пехоты Соединенных Штатов Америки.

Именно в этот момент Эрл понял, что сегодня вечером они сделают точно то же самое, что и в сороковом году. Несомненно. У них была та же самая проблема, только сокровищем были не мешки с деньгами, а Оуни Мэддокс собственной персоной. Это уже сработало один раз. Тот же самый маршрут, та же самая договоренность с самолетом, то же самое место назначения. Только на сей раз они не нуждались в Чарльзе Суэггере, потому что были очень толковыми ребятами. Кто-то из них достаточно внимательно смотрел тогда на дорогу и теперь мог найти долину Неудачной Сделки самостоятельно.

Эрл посмотрел на часы. Было без нескольких минут восемь вечера, и солнце почти скрылось.

Они и впрямь могли всех перехитрить, потому что никто другой не знал, где находится долина Неудачной Сделки, а те, кто знал, не сумели бы добраться туда вовремя.

Сам Эрл понятия не имел, где она находится. Где-то в необъятных просторах гор, которые уже исчезли в сгустившихся сумерках, и, значит, ее не мог найти никто, если только не бывал там прежде и не знал путь, а он пути не знал, и у него не было даже карты, по которой можно было бы сориентироваться, — карта исчезла.

И тут Эрл вспомнил любимую отцовскую комнату. Да, карта исчезла, но место, на котором она висела, все еще было отмечено четким прямоугольником невыгоревшей краски.

Он стремительно повернулся, прошагал через дом и вошел в комнату.

И увидел пустоту.

Ничегошеньки. Чего он ожидал? Это был всего лишь прямоугольник чуть более яркой краски, заметный даже сейчас, в вечернем свете.

Эрл попытался припомнить, что показывала карта. Она показывала Полк, один из наиболее западных, наиболее бедных, наиболее гористых, наиболее отдаленных округов Арканзаса. Он пытался понять: какое главное качество округа Полк? Он пытался вспомнить, уставившись на прямоугольник: «Что я здесь видел? Вспомни, что ты здесь видел. Вспомни, что здесь было».

Он помнил. Большая карта с редкими дорогами, многочисленными ручьями и многочисленными белыми пятнами, поверх которых было мелко напечатано: «Некартографировано» и где имелись лишь похожие на водовороты переливчатые пятна, обозначавшие самые большие горы. Но какой была главная особенность формы округа Полк?

И это он помнил: форма была очень правильной. Она почти совпадала с очертаниями листа бумаги, на котором была отпечатана карта, и лишь небольшие выпуклости в северо-западном и юго-западном углах нарушали правильность формы. Во всех же остальных частях границы округа были проведены почти по линейке, как будто люди, устанавливавшие границы, не имели ни малейшего представления о том, что из себя представляли эти земли, и нисколько не хотели считаться с их рельефом. Границы не соответствовали ни гребням гор, ни рекам, ни каким-либо другим естественным разделам на земле; они бросали им вызов, они рассекали их, они подчиняли их себе.

А из этого следовало, что прямоугольник на стене представлял собой почти точное очертание округа, не считая тех отклонений в углах, на которые можно было не обращать внимания, поскольку оба участка были помечены как некартографированные.

Эрл напрягал память. Что там было еще? Как еще был размечен округ? Он ничего не мог вспомнить, ни дорог, ни гор, ни ручьев или рек. С тех пор как он в последний раз побывал здесь, прошло более шестнадцати лет. Стоило ли рассчитывать на...

Булавки. Булавки! Карта была украшена булавками, отмечавшими те места, где Чарльзу Суэггеру довелось удачно поохотиться, а за эти годы он очень много охотился, и почти всегда удачно, а оленей-мулов он любил больше всего, да, их так и называли, олени-мулы, волшебные существа грязновато-землистого цвета, которые переходили от совершенно неподвижной изящной позы к полной невидимости быстрее, чем глаз успевал мигнуть, и если даже тебе удавалось лишь увидеть оленя — а это совсем не значило, что ты сможешь его убить, — нужно было считать, что природа благосклонна к тебе.

Эрл посмотрел в сторону, затем снова оглянулся назад, но так ничего и не увидел. Он отошел в сторону, чтобы видеть пустой прямоугольник на стене под углом и разглядеть фактуру стены, и тогда увидел их.

Конечно. Карта исчезла. Булавки исчезли. Суэггеры исчезли, ушли все, мертвые или проклятые, особенно этот, последний, но после них остались вот эти крошечные дырочки.

Глядя на пустую стену под углом, Эрл быстро находил их по одной то тут, то там, крохотные дырочки в штукатурке, которые, возможно, не удалось бы разглядеть ни при каком другом освещении, только при этом, с его игрой теней, выделяющей малейшие неровности. Укол здесь, укол там, два укола близко друг к другу и...

Вот оно! Это должно быть оно, и ничто другое.

Очень много следов от уколов скопилось в северо-западном углу освещенного места, наверно, тридцать пять, если не сорок. Причем не россыпью, а двумя параллельными линиями, которые должны были означать края опушки леса, окаймляющего эту самую долину. Именно там должна находиться долина Неудачной Сделки. Именно туда Чарльз Суэггер отправлялся каждый год и каждый год отмечал очередного оленя-мула, убитого на самом краю идеально ровной поляны, покрытой желтой травой, над которой кружили и каркали вороны, словно предзнаменования рока.

Эрл понял: это место находится в северо-западном углу территории округа.

Он знал, что если сумеет подъехать достаточно близко на машине и очень постарается, то сможет отыскать это место. Ему понадобилась бы карта округа, но в машине у него была крупномасштабная карта Арканзаса, и подобраться к нужному месту он смог бы и по ней. Поездка займет часа два, потом еще часа четыре топать вверх, а кое-где и карабкаться по скалам. Эрл поглядел на часы. К рассвету он вполне доберется туда, и еще час останется у него в запасе.

Ему не хватало всего лишь одной веши.

* * *

Он вошел в третье пыльное стойло и нагнулся к доскам, сваленным вдоль стены. Он не забыл, как давным-давно прятался здесь от гнева своего отца. «Эрл! — орал старик. — Эрл, ну-ка тащи сюда свою задницу, черт тебя возьми!» Но отец так ни разу и не нашел его здесь, хотя это откладывало избиение лишь на несколько минут. И никто другой тоже никогда не находил его там. Он мог поспорить с кем угодно, что у Бобби Ли тоже было свое тайное убежище, но это принадлежало Эрлу.

Несколькими быстрыми рывками он отодвинул доски от стены. Наклонился, как и в тот раз, когда заезжал на ферму несколько месяцев назад, — но тогда он хотел только проверить, лежит ли оно на месте, а не забирать, — наклонился и вытащил зеленый деревянный ящичек, обернутый брезентом, с печатью «Суэггер КМПСША», которая обозначала, что это имущество морского пехотинца, путешествовавшее вместе со своим владельцем с корабля на корабль, из сражения в сражение. Он вынес ящичек в сарай, щелкнул выключателем ничем не прикрытой электрической лампочки и откинул крышку.

Внутри лежало множество каких-то предметов, аккуратно завернутых в чистые тряпочки. Эрл вынимал их по одному и разворачивал; каждый предмет тускло поблескивал в желтом свете. Все они были покрыты слоем смазки, которая должна была обезопасить металл от влажности. Содержимое ящичка было очень хорошо ему знакомо. Приклад с затворной коробкой, ствол и патронник, затвор и возвратная пружина, передняя рукоять. Все части складывались вместе с такой легкостью, что было сразу ясно: детали отлично приработаны одна к другой. Эрл знал, каких прихотей можно ожидать от этого оружия, знал все мельчайшие нюансы его конструкции: как вставлять на место затвор, как совмещать фиксаторы, как вворачивать рукоять затвора.

В конце концов он соединил раму с прикладом, защелкнул фиксатор, и предмет принял свою окончательную форму. Не прошло и трех минут, как в руках у Эрла оказался автомат «томпсон» М1А1 с его простым, нерифленым стволом и толстым дулом, похожим на поросячий пятачок, его строгой прямолинейностью, его утилитарным серым цветом, его исцарапанным деревом приклада, рукоятки и ложа. В ящичке хранилось также десять магазинов по 30 патронов, а в багажнике его машины валялась еще тысяча трассирующих патронов того же сорок пятого калибра, которые он недавно рассчитывал сбагрить какому-нибудь другому правоохранительному агентству.

Теперь, как и во множество других ночей своей жизни, случившихся за минувшие годы, он должен добраться куда-то к рассвету. А с рассветом должно начаться убийство.

62

В конце концов фордовский микроавтобус, ревевший во всю мощь трехсот двадцати четырех лошадиных сил своего паккардовского мотора, вполз на небольшой холм и вырвался из-под деревьев.

— Вот мы и на месте, — сказал Джонни Испанец, — и у нас еще больше часа в запасе. Разве я не говорил тебе, Оуни, английский ты алкоголик, что в свое время уже делал это, и тоже для тебя?

Оуни испытывал величайшее облегчение.

Он вылез из машины и глубоко вдохнул, чувствуя, как прохладный лесной воздух заполняет его легкие.

Поле простиралось на добрую сотню миль во все стороны; во всяком случае, так казалось под звездным небом и яркой, белой, будто слоновая кость, луной. В бледном свете было видно, как слегка волнуется трава под ветром. Оуни смутно различал невысокий барьер холмов на дальней стороне, а на этой стороне не было ничего, кроме деревьев, под которыми они ехали перед этим.

Последние часы были ужасны. Они еле-еле тащились по совершенно не наезженной проселочной дороге, по меньшей мере дважды мотор глохнул, время от времени попадались крутые, но, к счастью, короткие подъемы, на которых всем пассажирам приходилось вылезать, и лишь несравненные таланты Джонни, его мягкое обращение с двигателем, его чувство равновесия и власть над машиной позволили им забираться все выше и выше в гору.

Откуда Джонни так хорошо знал дорогу? Ведь с тех пор, как их провел здесь старый шериф, прошло целых шесть лет. У него должна быть неплохая память. Он был определенно гением.

— Ты сделал это, дружище, — сказал он Джонни.

— Да, сделал, — согласился Джонни. — Сейчас ты благодарен мне, Оуни, но, когда придет время расплачиваться, все окажется совсем не так. Ты к тому времени убедишь себя в том, что мог и сам сделать все это, а то, что сделал я, будет казаться тебе сущими пустяками. Тогда ты в лепешку разобьешься, чтобы надуть меня, уж я-то я знаю.

— Нет, — возразил Оуни. — По справедливости так по справедливости. Вы, мальчики, выполнили за две минувшие недели две тяжелые работы. Я заплачу вам вдвое против того, что заплатил за товарную станцию.

— Вшестеро будет куда лучше, Оуни.

— Вшестеро?!

— Вшестеро. Не в два раза больше, а в шесть раз. Это будет справедливо. И у тебя останется большая часть того, что ты имеешь сегодня.

— Господи! Всего-то один рабочий день!

— Вшестеро, Оуни. Это была пятидневная работа, потребовавшая очень серьезной подготовки. А иначе ты весь остаток своей жизни смотрел бы на мир из окошка арканзасской тюрьмы Дэннамора.

— Вчетверо, и по рукам.

— Ладно, Оуни, но только потому, что я не люблю канители. Пусть будет впятеро больше, и на этом поладим, как добрые друзья.

Оуни протянул ему руку. Он только что заплатил полтора миллиона долларов за свою новую жизнь. Но у него оставалось еще семь миллионов, и кроме того, в европейских банках лежали три миллиона, о которых не знали ни Джонни Испанец, ни Багси Сигел, ни Мейер Лански.

Гангстеры пожали друг другу руки.

— Мальчики, мы теперь богаты, — сказал Джонни.

— Стали еще богаче, ты хочешь сказать, — поправил Оуни.

— Теперь мы можем зажить спокойно. Хватит работать. Мы можем побросать наши «томми» с рыбацкого пирса в Санта-Монике.

— Пожалуй, я сохраню свой «браунинг», — ответил Герман. — Никто не знает, когда он может пригодиться.

— Ну хорошо, а теперь вам всем предстоит еще немного поработать. Вы знаете, что делать.

Они должны были подготовить, место для приземления самолета. При этом следовало учесть направление ветра, потому что самолет должен садиться и взлетать против ветра. Действуя не менее слаженно, чем любая команда БСС, готовившая площадки для тайного приема самолета в оккупированной Франции, бойцы Джонни извлекли какие-то веши из задней дверцы большого «форда» и углубились в долину. Там они быстро собрали ветроуказатель и принялись определять преобладающее направление. После этого оставалось только просигналить фальшфейером, когда самолет прилетит, развернуть его, когда он сядет, подняться на борт, и все.

Когда помощники Джонни отправились заниматься делом, а потом перегонять автомобиль в нужное место в долине, Оуни вынул и закурил сигару. Это была «кохиба» с острова, длинная, с сильным вкусным пряным запахом, и она успокоительно подействовала на него.

Он сделал это. Он, Оуни, сделал это. Он смог бежать, он отдохнет в тропиках и примется за дело, он соберет новую команду, он расплатится с долгами, он проложит себе путь обратно, на высшую ступень рэкета.

Оуни хорошо запомнил выражение лица Багси после того удара. Теперь он вообразил себе лицо Багси, изуродованное пулями. Багси в одном из его постоянных кремовых костюмов, обрызганном черной кровью. Изящество тренированного атлета превратится в насмешку из-за дурацкой позы, в которой он упадет. Оуни представлял себе фотографии Багси на первых полосах бульварных газетенок, их резкость, превращающую его смерть в какой-то комический карнавал. Публика любит, когда погибает гангстер. Гангстеры — это настоящая аристократия Америки, в чем-то даже больше, чем кинозвезды, потому что все события из кинофильмов происходят у гангстеров в реальной жизни, их роли выносятся в шапки газет, тогда как у актеров вся героика существует только в царстве фантазии. Звезда из кинофильма может вернуться и сделать другой фильм; звезда с первой полосы таблоида вернуться не может, и это накладывает на мир гангстеров отпечаток невероятной стремительности и элегантности. Это бывает так же ослепительно, как в кино, и притом реально, как сама жизнь и смерть.

А потом он услышал звук. О, как же это было прекрасно!

Из далекого далека донеслось жужжание многомоторного самолета. Он должен был немного покружиться, дождаться, пока свет, который уже начал понемногу подсвечивать небо на западе, по-настоящему озарит долину, и тогда машина сядет. Самолет вел хороший парень (по крайней мере, так уверял Джонни), в прошлом пилот армейского бомбардировщика, который мог заставить самолет сделать все, на что он только способен, и который сажал самолеты на грунтовые полосы по всему Тихому океану. Но еще до войны этот парень возил выпивку и наркотики для кое-кого из детройтских шишек; именно тогда он так хорошо освоил свое ремесло.

Высоко вверху самолет попал в солнечный луч и на мгновение сверкнул, точно так же, как и будущее Оуни Мэддокса.

Оуни повернулся, и перед ним внезапно обрисовалась огромная и ужасающая фигура.

У него сразу перехватило дыхание.

«Не дай мне умереть!» — мысленно воззвал он, но то, что ему явилось, было не рукотворной вещью и даже не человеком. Это оказался какой-то гигантский красноватый олень с высокими разветвленными рогами; он походил на мифического или, по крайней мере, сказочного зверя. Животное, казалось, выросло прямо над ним. Горло Оуни сдавило от страха. В свете раннего утра он видел глаза оленя, которые с царственным величием рассматривали его, как будто он был неодушевленным предметом. Потом зверь фыркнул, топнул ногой и отвернул от Оуни свою гордую голову. Животное сделало два огромных, размашистых, на первый взгляд неторопливых шага и исчезло.

«Господи помилуй, — подумал Оуни. — Что, черт возьми, все это значило?»

Как бы там ни было, ему это не понравилось. Появление животного, его высокомерие, отсутствие у него всякого страха, его презрительный взгляд — все это походило на плохое предзнаменование. Оуни понял, что его пульс колотится, как в лихорадке, и что он весь покрылся обильным потом.

— Оуни, дружище, отойди с поля, а не то попадешь под пропеллеры нашего спасителя и тебя изрубит на части! — крикнул ему Джонни.

63

Приступы боли повторялись теперь каждые две минуты. Боль все нарастала, словно червяк, превращавшийся в змею, которая превращалась в питона, который превращался в морского змея или какое-то еще мистическое существо; боль красная, обжигающая, сверкающая, крик, звучащий по своей собственной воле, спазмы, конвульсии, обильный пот, покрывающий все тело, немыслимый жар, лишающий мускулы всякой подвижности. Кто-то кричат. Это была она сама. Она кричала, и кричала, и кричала.

Из этого положения Джун видела только глаза. Глаза молодого доктора, и они определенно были испуганными. Она знала: что-то идет не так.

— Позвольте мне дать вам анестезирующее средство, миссис Суэггер.

— Нет, — сказала она. — Никакого газа.

— Миссис Суэггер, у вас только-только началось раскрытие, все будет продолжаться еще несколько часов. Вам совершенно не нужно страдать.

— Никакого газа. Никакого газа! Все хорошо. Я хочу видеть моего мужа. Эрл здесь? Эрл, Эрл, где ты? Эрл?

— Мэм, — сказала медсестра, заглянув через плечо доктора, — мэм, мы не сумели связаться с вашим мужем.

— Я хочу видеть Эрла. Я хочу, чтобы Эрл был здесь. Он сказал, что будет здесь со мной.

— Мэм, у него еще есть время. Это продлится еще сколько-то. Когда вы раскроетесь до десяти сантиметров, мы перевезем вас в родильную палату. Он приедет сюда, и все будет хорошо. Я только думаю, что вам было бы удобнее, если...

Боль снова настигла ее. Змея прорывалась сквозь ее тело. Как могла такая маленькая, совсем крошечная штука причинять столько боли? Джун очень боялась подвести Эрла. Но между прочим, где же все-таки Эрл?

— Мэм, я хочу привести сюда вашу подругу. Она может побыть с вами. Вы не будете возражать, ведь правда?

— Да.

В поле зрения Джун вплыла Мэри.

— Милочка моя, — затараторила она, — я сейчас позвоню Филу в магазин. Он поедет прямиком домой, пойдет в ваш дом, сядет на ступеньках и будет ждать твоего мужа.

— Ключ, — сказала Джун.

— Что, моя дорогая?

— Ключ. Ключ лежит в цветочном горшке справа от двери, третий горшок. Пусть отвечает, если зазвонит телефон.

— Да. Я скажу ему. Он будет ждать внутри, и если Эрл позвонит, он расскажет ему, что с тобой и где ты, так что Эрл сможет приехать прямо сюда.

— Где Эрл?

— Я не знаю, деточка. Я уверена, что он приедет, как только сможет.

— Мне не хватит сил.

— Ах вот ты о чем, малышка. Да ты у нас сильнее всех. Ты сможешь сделать все это и без Эрла и сделаешь, если придется. Я знаю, что у тебя хватит силы на десятерых.

Боль снова пронзила ее.

— Что-то не так, Мэри? — спросила она.

— Да нет же, все так, — бодро ответила Мэри, но не удержалась и кинула тревожный взгляд на доктора. — У тебя рождается ребенок. Насколько мне известно, это всегда бывает довольно больно.

— Я чувствую, я уверена, что что-то не так. Не позволяй им погубить моего ребенка. Они не могут погубить моего ребенка. Я не хочу, чтобы мне давали газ. Если мне дадут газ, то они погубят ребенка.

— Нет, дорогая, ничего такого не будет.

Но при этом у Мэри снова сделался виноватый вид. Через некоторое время женщины остались вдвоем, потому что доктор, бывший в это время единственным врачом в почти пустой больнице Скотт-Каунти, отправился на обход, хотя было не совсем ясно, что он имел под этим в виду. Место, куда Мэри привезла Джун, вряд ли можно было с полным правом назвать больницей, скорее, это была амбулатория для бедноты с небольшой операционной, она же родильная, она же смотровая; больных с более серьезными случаями, которым трудно было оказать помощь на месте, обычно отправляли в Форт-Смит или Литл-Рок.

Мэри наклонилась к Джун с заговорщическим выражением на лице:

— Знаешь, малышка, они не хотят, чтобы ты знала, но они хотят дать тебе газ.

— Что случилось? О боже, что не так?

— Это называется ягодичное предлежание. Ребенок пытается выйти и никак не может.

— О боже!

— Если бы был еще один доктор, они могли бы повернуть его, когда твоя матка еще немного раскроется. Потом они разрезали бы тебя немножко, вынули бы ребенка и зашили бы тебя. Но для этого нужны два доктора. Один доктор просто не сможет это сделать.

— Не позволяй им погубить моего ребенка.

— Миленькая моя, ты сможешь иметь...

— Нет, нет, нет. Нет! — Ее рука взлетела вверх и с силой сдавила плечо Мэри. — Не позволяй им причинить вред моему ребенку.

— Дорогуша, если они не смогут повернуть ребенка, им, вероятно, придется сделать что-то, чтобы спасти твою...

— Нет. Нет! Нельзя вредить моему ребенку! Пусть зарежут меня, только пусть не причинят вред ребенку.

Мэри, крепко державшая белую, как бумага, руку Джун, вдруг расплакалась.

— Ты такая храбрая. Ты храбрее всех мужчин, которые когда-либо жили на свете, моя милая. Но ты не можешь отдать свою жизнь ради...

— Нет, — перебила ее Джун. — Эрл будет...

— Эрл сказал бы то же самое. Он хочет, чтобы ты была с ним. Вы сможете иметь других детей. Ты не должна отдавать свою жизнь ради этого ребенка. Что будет делать Эрл? Останется один с младенцем и даже не будет знать, как за ним ухаживать.

— Нет, — сказала Джун. — Я не хочу, чтобы они повредили моему ребенку. Они не посмеют погубить ребенка! Не позволяй им погубить ребенка. Эрл приедет сюда. Эрл спасет нас обоих.

— Дорогая, я...

Снова подступила боль, и Джун вскинулась, когда приступ пронзил ее тело.

«Эрл? Где ты, Эрл? Эрл, приди, пожалуйста».

64

Эрл лежал на спине. Его костюм промок от росы. Шляпа служила ему подушкой. Он мог видеть только небо, которое постепенно светлело по мере того, как поднималось солнце. По траве, скрывавшей его, пробежал прохладный ветерок. Его можно было принять за любого из множества мужчин, просыпавшихся на рассвете на парковой скамье или какой-нибудь импровизированной стоянке, мокрых, слегка окоченевших и немного раздраженных появлением рассвета, знаменующего начало нового дня.

Но ни один из этих людей не держал обеими руками на груди автомат «томми», и ни у одного из этих людей не было в карманах и за поясом — за неимением подсумка морского пехотинца — девяти коробчатых магазинов, заряженных трассирующими патронами.

Эрл лежал совершенно неподвижно, предоставляя сердцебиению возможность успокоиться, а телу — расслабиться. Он завершил продолжительную, отчаянную гонку через северо-западный угол округа Полк, во время которого руководствовался лишь старой крупномасштабной картой и собственными инстинктами. Он ехал на автомобиле по заросшим травой проселочным дорогам через бескрайний лес, а компас, годившийся разве что для того, чтобы служить игрушкой ребенку, указывал ему направление в ту часть округа, где только и могла располагаться долина Неудачной Сделки.

Когда дорога кончилась, он потратил десять минут на то, чтобы зарядить магазины и оружие, а потом, не задерживаясь больше, направился по азимуту на северо-северо-запад, через незнакомый лес, через полноводные потоки и наконец вверх по крутому склону. Этот путь занял целую вечность; на память Эрлу пришло несколько ночей в Тихом океане, в первую очередь, конечно же, на Гуадалканале, где джунгли были похожи на этот лес — густые, темные и труднопроходимые. Такие ночи были до крайности неприятными, потому что ночи принадлежали японцам и эти желтопузые макаки вполне могли сделать из тебя жаркое, если бы, конечно, очень захотели. Но в здешних джунглях не было никаких японцев, кроме тех, что гнездились в его собственных воспоминаниях, в его собственных страхах, в его собственном гневе.

Худшая часть испытания началась около половины шестого утра, когда подъем, который, по его расчетам, должен был продолжаться до самой долины Неудачной Сделки, вдруг почти прекратился. Эрл все время ориентировался по своему дешевенькому компасу, но тут задумался, не могло ли все то железо, которое он тащил на себе, — «томми» и боеприпасы" — заставить стрелку отклониться. Но стрелка продолжала твердо указывать на север, и он направился дальше, забирая немного вправо от направления, указанного компасом, и не поддаваясь сомнениям, которые в темноте непрерывно продолжали усиливаться. У него просто не имелось никакого другого выбора.

А потом его слуха коснулся самый приятный звук из всех, какие он когда-либо слышал: гул мотора самолета, барражировавшего на высоте примерно двух тысяч футов. Здесь мог летать только этот самолет. Эрл находился в долине Неудачной Сделки, и самолет прибыл туда, чтобы вывезти гангстеров.

Он стремительно взбежал на горный кряж, густо поросший лесом, и со всех ног помчался дальше. Слава богу, у «том-ми» был ремень, потому что, если бы его пришлось тащить в руках, бежать было бы почти невозможно. Оружие висело у него на плече плотно и тяжело, с той особой тяжестью, которая присуща заряженному оружию, и не мешало ему карабкаться вверх.

И тут он ее увидел: просторная долина, имевшая лишь небольшие пригорочки ближе к лесу, замечательная естественная взлетно-посадочная полоса, окаймленная с дальней от него стороны другими холмами, за которыми, вероятно, должны были возвышаться горы, но их не было видно, поскольку дальние окрестности еще скрывала темнота.

Эрл сразу разглядел какую-то деятельность в дальнем конце долины. Он знал, что это Оуни со своими парнями ожидают приземления самолета.

Поэтому он спустился на дно долины, где темнота еще на протяжении нескольких минут обеспечивала ему надежное укрытие. Самолет должен был пойти на посадку у него над головой. Когда он станет заходить, нужно будет выпустить целый магазин в ближний мотор, использовав всю свою огневую мощь. Это заставит самолет уйти. Он не сможет приземлиться, и тогда Эрл вплотную займется Оуни и его мальчиками. То, что его шансы были один к шести, не имело особого значения: надо позаботиться о деле, расплатиться по счетам, тем более что никто другой не имел ни малейшего намерения заняться этими расчетами.

Изменение в звуке моторов кружащего самолета показало, что света наконец стало достаточно. Эрл немного приподнял голову и увидел самолет далеко на северо-западе; одно крыло было вздернуто вверх, другое смотрело вниз: самолет разворачивался для захода на посадку. Потом он как будто подпрыгнул в воздухе, закончив разворот, сразу же выправился и стал снижаться. Шасси уже были выпущены. Это был какой-то близнец «бичкрафта», двухмоторный крепкий, прозаический самолет с низко расположенными крыльями. Пилот определил угол захода и устремился, как по ниточке, прямо на Эрла, приближаясь все быстрее и быстрее, спускаясь все ниже и ниже.

Пальцы Эрла сами собой прикоснулись к рычажкам предохранителя и переводчика режима стрельбы, чтобы в миллионный раз проверить их положение: один повернут полностью вперед в положение «огонь», второй тоже полностью вперед в положение «полная». Потом его пальцы сдвинулись ниже и коснулись другой ручки затвора, проверив еще раз, что он взведен.

Оружие само поднялось в его руках и подняло его из травы. Торец приклада нашел его плечо, все десять фунтов веса «томми» застыли в единственном верном положении, поле зрения Эрла свелось к маленькому кружку, ограниченному колечком диоптрийного затвора. Он видел лишь плоский верх затворной коробки, сужающуюся тупоносую трубу ствола и торчавший точно посередине вертикальный штырек мушки. Самолет с ревом несся на него, продолжая неуклонно снижаться, он, казалось, набирал скорость и разом вырос в размере вдвое, а потом еще вдвое. Эрл понимал, что нарастание скорости было иллюзией, порожденной уменьшением расстояния. Самолет тем временем еще раз вдвое вырос в размерах, рев его моторов заполнил весь окружающий мир, и Эрл навел оружие на правый мотор, несколько мгновений сопровождал цель, а когда обладавшая неизмеримым запасом информации вычислительная машина в его мозгу дала команду, нажал на спусковой крючок и, не отпуская его, повел стволом автомата по почти идеальной полуокружности с положения на девять часов до двух часов и еще немного дальше[60].

Магазин опустел в какие-то мгновения; звук очереди потерялся в реве моторов самолета. Эрл чувствовал толчки от вылетавших гильз, чувствовал, как отдача слитно, почти как поршень гидравлического пресса, давила ему в плечо без всякого ощущения отдельных выстрелов, и он очень ясно видел и почти физически ощущал, как трассирующие пули, вспыхивая, превращались в продолжение его карающей руки, пока он не превратился в разгневанного Бога, уничтожающего мир издалека. Дуга трассирующих пуль уперлась в мотор и основание крыла. Самолет чуть заметно содрогнулся, и сразу же звук его моторов изменился, самолет дернулся вверх и пополз вправо, пытаясь выти из зоны огня. В следующее мгновение стальная птица провалилась вниз, из мотора выбился сноп огня, но пилот, не потеряв ни секунды, зафлюгировал винт, прибавил оборотов второму мотору, и остался только дымный след поперек неба, сопровождавший самолет, который тяжело набрал высоту, покачал крыльями и устремился куда-то прочь.

* * *

Оуни следил за снижением самолета. Пилот был мастером. Он был настоящим мастером. Он держал точный курс, он выпустил шасси, выпустил всякие там закрылки. Самолет опускался все ниже и ниже, и казалось, что ему остается лишь несколько футов до приземления.

И тут из темноты вырвалась светящаяся линия, вырвалась и стегнула вверх. Она была такой ровной, что в первый момент Оуни подумал, что это луч прожектора или какой-то другой свет, но тут же сообразил, что сам себя обманывает. Поток пуль, направленный рукой мастера, впился в самолет, прошил его, и тяжелая машина содрогнулась. Оуни подумал, что она может взорваться. Из пораженного мотора сразу же повалил дым, самолет затрясся всем корпусом, а из мотора ударил сноп огня. Пилот тут же направил машину вверх, как будто только об этом и мечтал, и самолет понесся прочь. Он удалялся, стремительно уменьшаясь в размерах и волоча за собой струйку дыма.

— Что это за чертовщина? — спросил Оуни.

— Это он, — откликнулся Джонни.

— Кто — он?

— Твой ковбой.

— А-а-а-а-а-а! — взревел Оуни в приступе страшной ярости, не оскверненной пониманием происходящего. — Этот долбаный долбак, этот гребаный пес!

Его гнев был всепоглощающим и всесокрушающим. Зато Джонни говорил совершенно спокойно:

— Ты только что видел пример мастерской стрельбы из «томми», старина. Только один человек из тысячи способен так точно держать прицел «томпсона» на движущейся цели, не позволяя ему отклониться ни на вот столечко. Думаю, что и трассирующие пули немного помогли. Они позволяют выверить попадание. Но этот ублюдок чертовски хорош, вот что я тебе скажу. Я знаю только одного, кто был бы лучше. К счастью, это я.

Все окружавшие их уже взялись за оружие и быстро готовились к действию — привычно проверяли крепление магазинов и передергивали затворы. Плащи и шляпы были сброшены.

— Этот гребаный ублюдок! — выкрикнул Оуни. — Этот деревенский подонок! Ох, не довел я до конца эту долбаную заваруху на станции. Кем, черт побери, он себя считает?

— Могу предположить, что в данный момент он считает себя способным прикончить всех нас, всех шестерых. Оуни, дорогой, побудь здесь. Дядя Джонни и его мальчики обо всем позаботятся. Так ведь, друзья?

Однако друзья не выказали никакого восторга. Они разглядели длинную, идеально контролируемую очередь из автомата не хуже, чем Джонни, и понимали, что придется иметь дело с профессионалом.

— У нас есть «форд», — отозвался Винс Шляпа, — Мы можем сесть в него и умчаться отсюда ко всем чертям.

— В таком случае он перехватит нас и устроит засаду. Если он знает путь сюда, то должен знать и пути отсюда. Как бы там ни было, мы должны разобраться с ним сейчас, или же нам всю жизнь придется ходить, непрерывно озираясь. Очевидно, эта история на железнодорожной станции расстроила парня.

— Ты, ублюдок! — завопил Оуни. — Мы сейчас натянем тебя по самое не балуйся!

— Лучше успокойся, Оуни. Будь хорошим мальчиком. Посиди здесь, пока мужчины разберутся с проблемой.

— Джонни, какой у тебя план? — деловито спросил Герман Крейцер, приподнимая за цевье полностью снаряженную винтовку.

— Он, скорее всего, сейчас пробирается прямиком к нам. Я думаю, что нам нужно разделиться как можно шире, чтобы он не мог снять больше одного человека одной очередью. Я бы сказал, что нужно начать действовать сейчас, и действовать быстро, потому что если у него одни только трассеры, то нам будет гораздо легче засечь, откуда он стреляет, до того, как станет совсем светло. Герман, у тебя самая мощная пушка, ты будешь обеспечивать прикрытие. Возьмите все свои магазины. Незачем беречь их на черный день. Черный день уже наступил. Давайте растянемся цепью и будем двигаться перебежками. Идти пригнувшись, не останавливаться, то быстрее, то медленнее. Ищите место, откуда он будет стрелять. Когда определите его, ты, Герман, прижмешь его к земле и продержишь на месте, пока мы будем подходить. У кого-нибудь есть лучшее предложение?

Все промолчали.

* * *

Эрл знал, что они выступят против него очень скоро. Так оно и получилось. Каждый импульс подсказывал ему, что нужно идти вперед. Оказаться рядом с ними, стрелять быстро, от бедра, довериться инстинкту, вогнать их в панику своей агрессивностью и положиться на удачу. Его не очень тревожило, что он может умереть. Все его мысли были сосредоточены только на том, чтобы уничтожить их.

Все остальные его внутренние голоса молчали. Он не думал ни об отце, который подвел его, ни о людях, которых, по его убеждению, подвел он сам, ни о жене, которая сейчас была где-то одна. Он не думал о Ди-Эй Паркере, приказавшем ему уйти, ни о долгом переходе по вонючему коллектору, ни о том гневе, который он испытывал из-за того, что трагедия рейдовой команды была превращена в фарс ради каких-то политических игр. У него не было ни одной мысли о каких бы то ни было неудачах, а лишь радость боя, сильная и чистая, и еще ощущение необходимости подойти к ним поближе и направить в них очереди, покарать их за их преступления и за себя лично.

Низко пригнувшись, он пробирался сквозь высокую траву. Кровь пела у него в ушах. Воздух был великолепным на вкус, походил на прекрасное вино, на шампанское. Оружие в его руках было почти живым, удивительно податливым и послушным. Эрл никогда не испытывал такого чувства ни на островах, ни в каком-либо другом из своих многочисленных боев. Там его всегда угнетал страх, с которым нужно было бороться. Сейчас же он был лишен страха.

Невдалеке прогремела очередь. Ей сразу же ответили три другие. Мальчики Джонни запаниковали, хотя и были опытнейшими профессионалами. Пули прошлись по траве, срезая метелки и листья. Дым и пыль сразу же повисли над полем, образовав облачко тумана, и Эрл увидел, что у него появилось преимущество. Он быстро перекинул рычажок переводчика огня своего «томпсона» на одиночную стрельбу, немного приподнялся, занял устойчивое положение «с колена», не обращая внимания на то, что направленные наугад очереди заполнили воздух свинцовым дождем, нашел хорошую цель и выпустил одну пулю. Звук его выстрела затерялся в общем грохоте. Он стрелял низко, через траву, чтобы его трассирующая пуля не была замечена, и знал, что сделал хороший выстрел.

— Прекратите! Прекратите, черт возьми! — надсадно заорал Джонни.

Стрельба смолкла.

— Черт возьми, не ударяйтесь в панику, мальчики! Не надо облегчать ему задачу.

— Джонни, Джонни...

— Заткнись, Винс, ты должен...

— Я ранен!

Это оказалась чистейшей правдой. Винс Шляпа де Пальмо лежал на боку и с изумлением смотрел на обильное кровотечение. Пуля попала ему во внутреннюю сторону бедра чуть ниже паха, и из раны струей хлестала кровь, густая и черная, сразу пропитавшая его костюм. Он смотрел на Джонни, и в его глазах уже не было ничего, кроме мольбы и надежды.

— Возьмите его магазины, мальчики, — распорядился Джонни. — Они, возможно, нам все же понадобятся.

— Джонни, я...

— Спокойнее, парень, — сказал Джонни самому молодому из своих людей, которому вскоре предстояло стать самым мертвым. — Не мешай Динь-Дону.

Последними движениями Винса стала попытка помочь Джеку Беллу, когда старший подельник перекатил его на бок и извлек два плоских барабана, которые раненый носил засунутыми за пояс на спине.

— Вы вернетесь за мной?

— Конечно, малыш, — ответил Динь-Дон. — Можешь смело поставить на это сколько хочешь.

Он подмигнул молодому человеку, но Винс то ли видел это, то ли не успел увидеть, безвозвратно соскользнув в беспамятство от потери крови.

* * *

Во время небольшого перерыва Эрл переполз влево, к невысокому холмику, находившемуся ближе к тому краю долины. Ползти пришлось долго, и хотя он ненавидел это занятие, в этот день оно вызвало у него непривычную радость.

Солнце уже поднялось высоко и быстро высушивало стебли травы от росы.

Трава на холме почему-то оказалась посуше — вероятно, вода с пригорка, не впитываясь, скатывалась вниз, на равнину. Когда Эрл подполз поближе, у него в голове оформился план. Трава здесь была не такой, как внизу, наверно, другой разновидности. Он мог сказать это совершенно точно, потому что в отличие от мягкой травы на дне долины, которая просто шуршала, когда он проползал по ней или когда ее шевелил ветер, эта трава потрескивала, как сухие старые кости, и постукивала стеблями о стебли на ветру.

Он привстал.

Он не мог разглядеть их, потому что они или тоже погрузились в траву, или укрылись за редкими кустиками, тут и там разбросанными по долине. Выбрав один такой, Эрл прильнул щекой к прикладу оружия и выпустил в кустик длинную очередь трассирующих пуль.

В следующий миг он низко пригнулся и бросился в сторону, и тут же кто-то, вооруженный серьезным, мощнее «томпсона», оружием, открыл стрельбу по тому месту, где он только что был. Эти пули проходили поверху, преодолевая звуковой барьер с резкими щелчками, которые подхватывались ветром. Это была, скорее всего, винтовка «браунинг». На товарной станции у кого-то тоже был «браунинг».

«Он попытается прижать меня, остальные разойдутся и заберутся на холм, а еще один будет заходить сзади. Вот как должны они действовать».

* * *

— Ты заметил его?

— Да, он засел в овражке на краю ряда тех бугров, ярдах в двухстах направо. Я видел, как оттуда летели трассеры.

— Герман, прижми его, чтобы он не мог поднять головы. Ред, вы с Динь-Доном лезьте наверх. Подкрадитесь и заберитесь на самую верхушку, чтобы вести огонь сверху вниз. Я обойду вокруг и подберусь сзади. Вам нужно гнать его на меня, мальчики, и если вы не разделаетесь с ним сами, то я уж точно всажу ему пулю в живот.

— Что ж, за дело.

Джонни заспешил прочь, чтобы выйти по дуге в тыл к противнику. У Джека и Динь-Дона задача была полегче: им нужно было напрямую выйти к холму и подняться по склону, чтобы через вершину перебраться на ту сторону и оказаться над ковбоем. Трава здесь была высокой и хорошо скрывала их; им не приходилось ползти, они могли просто бежать, пригнувшись. Чем больше им открывался овраг, тем ближе была вершина холма.

Что касается Германа, он выждал немного, затем еще чуть-чуть и наконец поднялся и начал упражнение, известное под названием «стрельба на ходу». Вероятно, Джон М. Браунинг разработал свою автоматическую винтовку именно для этого. Ее первоначальным предназначением был ответ на траншейную войну, и в этом качестве БАР являлась идеальным инструментом.

Герман был крупным мужчиной, сильным и бесстрашным, он страстно любил и знал оружие, которым был вооружен. Он мог проделывать с ним удивительные веши. Сейчас он поднялся во весь рост; его мощный торс опоясывали в мексиканском стиле два надетых поверх пиджака нагрудных патронташа, набитых магазинами, винтовка была крепко прижата к боку сильным правым предплечьем. Его рефлексы не знали себе равных. Он выпустил очередь сразу на полмагазина, и пули легли точно в овраг, из которого, как он заметил, летели трассеры. Очередь подняла облачко пыли. Ни один человек на свете не мог бы сделать этого лучше, и позором жизни Германа было то, что он не использовал свой талант в обращении с автоматической винтовкой в Европе или на Тихом океане, так как в этом деле он был бы истинным гением. Нельзя сказать, что он не пытался попасть туда, просто на нем висело слишком уж много судимостей.

Он опустошил магазин, всадив свинцовую строчку как раз туда, куда хотел. После этого он аккуратно отсоединил пустой магазин, ловко вставил новый, ни на мгновение не останавливаясь, и снова открыл огонь менее чем через секунду. Если ковбой находился там, где должен был находиться, то ему никак не удалось бы никуда выскочить.

* * *

Оуни хорошо слышал автоматную стрельбу, но люди исчезли в траве. Казалось, что вокруг идет непрерывное перемещение. Все это слегка походило на шахматы, только с автоматами и на невидимой доске.

Он сильно нервничал, но не чувствовал себя запуганным. Команда Джонни была лучшей; парни казались спокойными и целеустремленными. Им отлично удавалось каждое предприятие, за которое они брались. Зачастую они проворачивали дела весьма эффектно. Они были лучшими вооруженными грабителями в Америке, бесстрашными, известными, высококвалифицированными людьми, звездами в своей собственной вселенной. Они сделают его. Он это твердо знал. Они должны прикончить ковбоя.

Но они не смогут.

Это он тоже знал, вернее, что-то сидевшее у него глубоко внутри это знало.

Кто этот парень? Откуда он взялся? Как получилось, что он настолько хорош?

Эти мысли расстраивали Оуни. На него охотился Винсент Бешеный Пес Колл. Он, Оуни Мокрушник Мэддокс из Ист-Сайда, был козырным тузом. У него в 1913 году случилась перестрелка с «Гудзонскими тряпичниками» — один против восьми, — и он вышел невредимым, оставив позади убитых и раненых. Он, Оуни, вышел изящно, как балерина, остановился, чтобы поправить гвоздику в петлице, и отправился выпить с несколькими приятелями.

Кто мог напугать его? У кого хватило бы смелости? Кто он такой, этот парень?

* * *

Пули из винтовки подняли тучи пыли и трухи. Овраг заполнился песчаной пылью, так что там нельзя было дышать. Если бы Эрл находился там, где он был по мнению Германа, то он и впрямь оказался бы в серьезнейшем переплете. Грохот, рикошеты, песок, разлетающиеся быстрее скорости звука кусочки камня и растений, прямая опасность — все это могло бы потрясти даже самого опытного и закаленного человека.

Но Эрл успел отчаянно броситься вперед на какие-то несколько ярдов и нашел гнилое бревно, за которым и спрятался, хотя отлично понимал, что его укрытие даже не затормозит тяжелую пулю тридцатого калибра, если она вдруг залетит туда.

Сейчас он делал нечто невероятное. Вместо того чтобы воспользоваться возможностью и как-то увеличить расстояние между собой и стрелками, которые обкладывали его со всех сторон, он поступал точно так, как бандиты и рассчитывали, а именно не делал ничего. Именно такого поведения они от него хотели. Они хотели — он делал. Только это происходило не там, где они хотели, вернее, не совсем там. Он знал, что, поскольку огонь из автоматической винтовки ведется с целью прижать его к месту, кто-то из гангстеров влезет в сухую, более высокую траву на склоне, чтобы занять положение выше его и тем самым увеличить свои шансы на успешную расправу с ним. Именно этого он от них и хотел.

Медленно, осторожно он начал ломать ветки куста, который рос прямо перед бревном.

* * *

Джек Белл и Ред Белл добрались до начала склона, все еще оставаясь под хорошим прикрытием. И были вознаграждены за свои усилия.

— Ты только посмотри на это, — сказал Динь-Дон. — Как раз то, что доктор прописал.

— Если бы это была дама, я бы на ней женился, — отозвался Ред, у которого и без того уже было несколько жен, так что еще одна ничуть не испортила бы положения.

То, что их так обрадовало, было своего рода гребнем, идущим вертикально вверх по склону холма, одним из тех странных образований, которым только геолог способен дать разумное объяснение. А для двоих гангстеров это означало совершенно спокойный и легкий подъем на вершину холма, хорошо защищенный естественным препятствием от огня противника.

— Отлично, — бросил Джек. — Прикрывай меня. Я сейчас сделаю перебежку, а потом прикрою тебя, и ты тоже перебежишь.

— Заметано, — согласился Ред.

Оба поднялись. Джек рванулся ярдов на двадцать вперед, к началу гребня, а Ред, стоя на месте, выпустил двадцать пять пуль примерно туда же, куда летели пули Германа. Его очередь также взметнула фонтанчики земли и со свистом расшвыряла в разные стороны крошки крупного песка.

Когда он закончил стрельбу, его напарник уже взялся за оружие, устроился под прикрытием возвышения и тоже дал очередь. Под прикрытием его огня Ред рванулся вперед и не останавливался, пока не оказался в безопасном месте.

Потом они немножко постояли, тяжело дыша.

В это время они внимательно разглядывали холм. Рядом с хребтом футов на двести тянулась высокая желтая трава; путь до самой вершины проходил под прикрытием. Примерно на полпути имелась маленькая группа чахлых деревьев, пожелтевших и жилистых, а от них еще сотня футов и вершина.

— Джонни! — крикнул Ред. — Мы поднимаемся!

— Хорошая задумка, — сказал Динь-Дон. — Он будет ждать нас, мы заберемся туда, сможем отлично видеть этого парня и пришьем его сами или, если захотим, прижмем его к земле, пока Джонни и Герман будут подбираться к нему по низу.

— Джонни у нас настоящий гений.

* * *

Герман находился не далее чем в сотне футов от края поля и начала холма. Его винтовка раскалилась так, что к стволу нельзя было притронуться. Он непрерывно стрелял в течение пяти минут, пока не подобрался достаточно близко. И все же он ничего не видел.

"Может быть, он мертв. Возможно, я попал в него. Возможно, он сейчас истекает кровью. Если бы он ушел в другую сторону, то наткнулся бы на Джонни.

Нет. Он сидит там. Он угодил в переделку, ему страшно, но он ждет. До чего же храбрый парень. Парень просто блеск, но против пяти это слишком нерасчетливо. Он сидит там. Ему некуда податься. Он где-то совсем близко".

Герман услышал стрельбу далеко справа и решил, что это огонь на прикрытие у Реда и Динь-Дона. Еще через секунду донесся крик Реда.

Ну, можно сказать, почти все. Если они заберутся наверх, то парню придет конец. Они смогут сами стрелять по нему, а если они его не убьют, то он должен будет куда-то двигаться. В таком случае его свалит он, Герман.

Герман приставил к винтовке новый магазин, ожидая, что этот парень все-таки пошевелится. Он стоял, слегка согнув ноги, настолько сильный, что четырнадцатифунтовая автоматическая винтовка казалась ему легкой, как перышко. Он глядел в прицел через завесу травы, выискивая признаки движения.

Он не видел ничего, но с учетом мощи оружия, находившегося у него в руках, с учетом его молниеносной реакции и плотности огня, который он мог вести, парню было совершенно некуда деться, разве что в какие-нибудь тайные туннели или что-то в этом роде, но тайные туннели бывают только в кино.

«Терпение», — сказал себе он.

* * *

Джонни пробирался по широкой дуге в обход подножья холма. Он находился, пожалуй, в сотне ярдов позади позиции ковбоя. Он сел на корточки в траве. До сих пор он не стрелял. У него был полный барабан, один из больших, на сто патронов. Он мог стрелять одиночными выстрелами, по два, по три, даже по четыре и по пять, настолько виртуозным был его контроль за движением спускового механизма. Он мог с пятидесяти ярдов всадить всю сотню патронов в четырехдюймовый круг в силуэтной мишени, если было нужно. Он мог, если вздумается, с большим успехом стрелять из «томпсона» по тарелочкам. Он был лучшим в мире стрелком из «томми».

Он немного беспокоился.

Этот парень был очень хорош. Ему, очевидно, довелось как следует попользоваться «томпсоном» во время войны, и он научился проделывать с его помощью различные трюки. Но Джонни знал, что, если дойдет до перестрелки один на один, он возьмет верх. Не было никого быстрее, чем он, увереннее, чем он, никто не мог заставить оружие делать то, что он мог выжать из него.

Он прополз немного вперед и услышал стрельбу со стороны Реда и Динь-Дона. Ред что-то прокричал — он не смог разобрать ни слова, но знал, что именно тот хотел сообщить. Ред и Динь-Дон добрались до холма и начали подниматься по нему. Когда они окажутся на вершине, все будет кончено. Все будет кончено очень скоро. Нужно только немного подождать.

* * *

Оуни слышал стрельбу. Большая стрельба началась было в правой части поля, а потом все стихло. Но все стрелявшие пушки, похоже, принадлежали Джонни и его мальчикам. Он услышал лишь одну очередь, которая, как ему показалось, донеслась из какого-то другого места.

Он совершенно ничего не видел. Хотя почва в долине Неудачной Сделки была относительно плоской и твердой, трава здесь почему-то вырастала в разных местах на разную высоту, и от того места, где он находился, долина напоминала желтый океан, изборожденный волнами. Ближе к краям долины появлялись беспорядочно разбросанные маленькие чахлые деревца.

Он полагал, что бой продолжается на правой стороне долины, наверно, в полумиле от него. Ему показалось, что он видит, как там поднимается пыль или дым от автоматной стрельбы.

Внезапно прогремела длинная очередь, и он перевел взгляд туда, где, судя по звуку, должна была находиться позиция стрелка. За первой очередью сразу же раздалась вторая. Каждая продолжалась около двух секунд; с этого расстояния звук был сухим и казался чем-то детским и невинным, вроде серии быстрых хлопков в ладоши или звука лопающихся воздушных шаров.

Потом он увидел движение. Было трудно разобраться, но он достаточно скоро разглядел, что двое из людей Джонни, хорошо заметные в своих темных костюмах, карабкаются вверх по склону холма. На склоне имелась какая-то складка, обеспечивавшая их хорошим прикрытием.

Оуни сразу же понял значение происходящего. Как только они заберутся наверх, с ковбоем будет покончено. Они смогут пристрелить его или зажать в укрытии, а остальные тем временем подойдут вплотную.

«Джонни, какой же ты роскошный ублюдок, — подумал он. — Будь ты проклят, ты лучший из лучших».

* * *

Герман все еще ждал. Казалось, что не происходит ровным счетом ничего. Он решил пройти дальше вдоль склона и подобраться к позиции ковбоя с другой стороны.

Он двигался чрезвычайно медленно, каждые две-три секунды делая широкие повороты, с величайшей осторожностью пробираясь сквозь высокую траву, не отрывая взгляда от того места, где должен был находиться человек, на которого они охотились. Время от времени он кидал быстрый взгляд на хребет, тянувшийся вверх по склону холма, надеясь разглядеть Реда и Динь-Дона. Но так ничего и не увидел.

Солнце уже стояло высоко. Слабый ветерок пел в ушах, и трава вокруг волновалась под его ударами, пригибалась и выпрямлялась с мягким шелестом.

Когда Герман подошел к началу склона, трава, как ему показалось, сделалась немного реже. Он остановился, опустился на колени и пристально посмотрел вперед. И снова ничего не увидел.

Где же этот ублюдок?

Он прокрался еще немного дальше, низко пригибаясь, готовый в любое мгновение выпустить убийственную очередь. Здесь царила такая тишина, что ему показалось, будто у него заложены уши.

Герман зажал приклад винтовки под правой рукой, уткнув его под мышку, и смело шагнул вперед. Дуло ружья смотрело в ту зону, куда он только что стрелял, там еще висела в воздухе легкая пыль. Он ожидал увидеть здесь труп, или кровавый след, или что-то еще в таком роде. Но там не было ничего. Он увидел впереди слева бревно, а рядом с ним, в более высокой траве, какие-то чахлые кусты и обернулся назад, разыскивая...

Слева что-то мелькнуло. В тот же момент, когда его боковое зрение уловило это движение, Герман повернулся всем телом, чтобы направить дуло своей смертоносной винтовки на то, что там появилось; это выглядело живым кустарником, но по мере того, как его ветки стремительно росли над землей, высокая трава разлеталась в стороны, а потом и сами кусты упали, и Герман увидел рядом с собой ковбоя.

* * *

Эрл выпустил в большого человека пять трассирующих пуль за секунду. Они летели строго по одной линии, и тот почти стоически принимал их в самый центр своего тела, но потом стал оседать на землю и падать вперед. Пытаясь помешать падению, он взмахнул автоматической винтовкой «браунинг» и воткнул ее дуло в землю. В таком положении он замер, все еще не желая падать, его лицо сделаюсь серым, глаза выпучились, кровь лилась ручьем.

У Эрла не было времени обращать внимание на все это дерьмо. Он всадил в гангстера еще семь пуль, которые все-таки сбили того с ног. От трассирующей смеси его одежда загорелась.

Эрл обернулся как раз в тот момент, когда у него за спиной загремела стрельба. Двое мужчин с «томми» лежали на вершине холма и стреляли в него. Но конечно же, они забыли отрегулировать свои лайменовские прицелы на нужное расстояние, и потому, когда они целились в него сверху под углом в сорок пять градусов с расстояния более чем в двести ярдов, их пули ложились в добрых пятидесяти футах перед ним.

Эрл кинулся на землю, успев в момент падения прикинуть траекторию стрельбы. Крепко прижав к себе автомат, он дал короткую очередь высоко в воздух и проследил за дугами, которые описывали пули; их огненные шлейфы были видны даже при ярком солнечном свете. В апогее единая комета распалась на несколько маленьких, и все пули понеслись к земле по немного различным траекториям. Эрл отследил их и увидел, что они летели почти правильно для принятой им поправки на сопротивление воздуха, но легли слишком далеко позади. Ему нужно было дать большее возвышение. Он сделал еще одну поправку, выпустил две пули и проследил за тем, как огненные полоски поднялись высоко в небо и упали почти отвесно вниз, словно снаряды миномета, упали именно там, где он хотел. Эрл нажал на спусковой крючок и опустошил магазин до конца, быстро вставил другой, нашел, ориентируясь по мышечной памяти, то же положение тела и на сей раз выпустил все тридцать патронов из магазина на протяжении примерно четырех секунд. Оружие дергалось, изрыгая пустые гильзы, словно медный понос, и трассирующие пули сверкали в воздухе, будто одноцветные крутые радуги. Там, куда они падали, загорался огонь.

* * *

Ред первым заметил, что у них начались неприятности. Он чувствовал себя прекрасно и, спрятавшись под прикрытие, пережидал дождь из ярких точек, которые без всякого прицела сыпались с неба. Дурацкий огненный дождь. Впрочем, никакого реального шанса на то, что хоть одна из этих пуль может поразить цель, не было, поскольку они разлетались широко и падали неизвестно куда.

Но вскоре он почувствовал, как на него вдруг дохнуло жаром, и легкий устойчивый ветерок сменился на порывистые вихри, как будто вблизи что-то горело и огонь порождал другой ветер, более злой и резкий. Справа, как будто возникнув ниоткуда, воздвиглась стена пламени. Ред и не представлял себе, что дикая трава может так быстро гореть, особенно на склоне холма, где огонь непрерывно подстегивают порывы ветра и где нет никакого убежища.

Огонь был врагом, почти по-человечески наступавшим на них сзади с громким треском, выбрасывая обжигающие патрули яркого пламени и выдвигая дымные обходы. Огонь разом сожрал весь воздух, и на гангстеров навалились клубы дыма. Они повернулись, рассчитывая убежать, но огонь был повсюду. Внезапно язык пламени метнулся вперед, и рукав пиджака Динь-Дона вспыхнул.

Бандит закричал, бросил оружие и рухнул на колени, пытаясь сбить огонь. Но пламя почти мгновенно охватило его, и уже через несколько секунд он пылал, как огромная римская свеча. Мощь огня заставила его броситься наутек, но боль сразу же лишила мужчину всякой силы, он упал навзничь, и его плоть охватило пламя.

Ред совершенно не хотел, чтобы с ним случилось то же самое. У него была лишь секунда на раздумья, и он решительно вскарабкался на хребетик, служивший им прикрытием, и спрыгнул с него, избежав прожорливого огня, но прежде, чем он успел поздравить себя со спасением, из ниоткуда вырвался град трассирующих пуль, направленных на сей раз прицельно, и повалил его на землю.

* * *

Эрл обернулся, снова сменил магазин и осмотрелся, выискивая еще одну цель. И ничего не увидел. Если здесь и был еще один человек, подкрадывающийся к нему сзади, он двигался очень скрытно. У Эрла практически не было прикрытия, да и вообще по части прикрытий в этой долине было плоховато. Он опустошил еще один магазин, затем еще один, поливая свинцом тот участок, где должен был находиться пятый человек, если он вообще существовал. Шестьдесят патронов он расстрелял секунд за десять; трассирующие пули веером разлетались перед ним, словно крошечные молнии, выискивая более или менее высокую доступную цель. Они проносились сквозь траву, зажигая маленькие пожары, когда попадали в сухие места, но по большей части лишь взрывали землю и поднимали в воздух фонтанчики пыли.

Он снова сменил магазин, занял другую позицию и выпустил наугад еще один длинный веер сияющих пуль.

* * *

Когда начался весь этот бардак, Джонни находился слишком далеко, и стрелять не было ровно никакого смысла. Кроме того, все случилось так быстро и непредсказуемо, что он не сразу сообразил, как ему действовать. Он провожал взглядом трассирующие пули, описывавшие дуги в небе и падавшие позади хребта, бежавшего вверх по склону холма. И после этого на изумление быстро повалил дым. Холм мгновенно охватило пламя.

Но когда это случилось, он рухнул наземь и отчаянно, напрягая все силы, пополз вперед через высоченную траву, надеясь, что ему удастся подобраться настолько близко, что он сможет рассчитывать на свои несравненные рефлексы в предстоящем сражении. Он корчился, словно человек, объятый пламенем, как и те, которые на самом деле сейчас корчились в огне. И тут ковбой открыл дикую пальбу. Джонни слышал, как этот парень опустошал магазин за магазином, но все очереди шли позади него, попадая туда, где он был совсем недавно, а не туда, где он находился сейчас, и не туда, куда он направлялся.

Он безостановочно полз до тех пор, пока стрельба не прекратилась.

По его расчетам, теперь он находился всего лишь ярдах в двадцати от ковбоя, а тот и понятия не имел, где его враг.

Джонни поглядел через траву, немного приподнявшись, чтобы лучше видеть, и его глазам предстало неожиданное и очень приятное зрелище.

У ковбоя случилась неприятность. Его пустой магазин застрял в оружии, и он отчаянно дергал его, положив вторую руку на затворную коробку. Уже в следующее мгновение он справился с неисправностью, какой бы она ни была, вынул магазин, отбросил его, его рука метнулась в карман пиджака и извлекла очередной магазин.

— Не стоит! — посоветовал Джонни, направляя на него дуло своего автомата.

Ковбой резко обернулся, но что он мог поделать? В одной руке у него было пустое оружие, а в другой — полный магазин. И открыть огонь он мог не раньше чем через две секунды, хотя большинству этого времени не хватило бы.

— Так, так, так, — сказал Джонни; он шел вперед, и ствол его автомата, не отрываясь, смотрел точно в центр бурно вздымавшейся груди этого крупного мужчины. — Вы только посмотрите, кого мы тут поймали со спущенными штанами. Неполадочка вышла, а? Эти проклятые штуки часто капризничают. С ними надо обращаться нежно, как с детьми, а не то приходится жалеть, так-то вот, парень. Ну-ка, дай взглянуть на тебя.

Ковбой мерил его мрачным взглядом. Джонни знал, что он сейчас должен лихорадочно думать, что еще можно сделать. Поймали вот так, без патронов парня, у которого такая большая, замечательная пушка и который перестрелял всех остальных парней, а теперь оказался ни с чем.

— Может, отпустишь меня, приятель? — сказал ковбой.

— А потом всю оставшуюся жизнь буду оглядываться через плечо, кто это стоит у меня за спиной? Пожалуй, я скажу «нет».

— Мне нужен только Мэддокс. Мне наплевать на вас всех. Просто уходи и забудь обо всем этом. Ты сможешь жить спокойно.

— О, он еще ставит условия! Вот это да!

Джонни непринужденно рассмеялся. Теперь он находился футах в пятнадцати от ковбоя — достаточно близко.

— Мне совершенно не нужно было убивать твоих парней. Они просто оказались здесь, вот и все.

— Я должен поблагодарить тебя за это, дружище. Теперь мне достанется намного больше. Ты сделал меня еще более состоятельным человеком. Я выпью не один и не два бокала шампанского за тебя, мой друг, за твою великолепную работу. Ты лихой парень. Ты самый лихой парень, какого я когда-либо видел.

Эрл молча смотрел на него.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. О том, что тебе, возможно, удастся вставить магазин, поднять оружие и прикончить старого Джонни. Почему бы и нет, верно? Нет, старик, тебя переиграли. Признай, что нашла коса на камень. Тебя облапошили. Мало кто мог бы справиться с таким, как ты, но, клянусь Богом, я тот единственный на миллион человек, который может это сделать.

— Ты много болтаешь, — заметил ковбой.

— Такой уж я есть. Ирландское проклятие. Мы говорливая раса. Может быть, мне стоит провести тебя через поле и предоставить мистеру Оуни Мэддоксу честь самому разделаться с тобой. Он, наверно, согласился бы заплатить вдвое за такое удовольствие.

— Ты этого не сделаешь. Не станешь рисковать.

— Что ж, малыш, как ни печально, но в этом ты прав. Но я не буду тянуть время. Я просто...

Его глаза вдруг сверкнули.

— Знаешь что? — воскликнул он. — Я рисковый парень. У тебя пустая пушка.

— Дай мне зарядить ее.

— Нет, благодарю покорно. Но знаешь, что я сделаю?

Он сунул руку под пиджак и извлек пистолет сорок пятого калибра. Это был один из тех усовершенствованных пистолетов «Гриффина и Хоува», которыми Ди-Эй вооружил свою рейдовую команду.

Джонни бросил оружие на землю перед Эрлом.

— В полной исправности и заряжен, — сказал он с улыбкой.

— Но тут пять футов.

— Совершенно верно. Теперь я досчитаю до трех. На счет «три» ты можешь броситься за оружием. Я прикончу тебя раньше, чем ты до него дотронешься, но все же я хочу дать тебе один шанс из тысячи. Вдруг мой «томми» тоже заклинит?

— Ты ублюдок.

— Моя матушка говорила то же самое. Ну что, дружище, ты готов?

Он позволил дулу своего автомата опуститься вниз и уставиться в землю и теперь наблюдал за тем, как Эрл смотрел на оружие, лежавшее на земле в пяти футах от него.

— Знаешь, какая штука? — сказал ковбой. — Очень часто бывает так, что бой идет, как заблагорассудится ему самому, а не по твоему желанию.

— Один, — отозвался Джонни.

Он, конечно же, собирался стрелять на счет «два».

Автомат ковбоя вдруг с быстротой молнии взлетел, прогремел выстрел, и Джонни на какую-то миллисекунду показалось, что от ковбоя к нему протянулся тонкий светящийся усик. Протянулся, чтобы дотронуться до него.

Следующим, что осознал Джонни, было то, что он сделался мокрым.

Почему он сделался мокрым?

Он что-то пролил?

Затем он заметил, что лежит на спине. Он слышал, как что-то сипит, словно сломанный старый аккордеон, — такой звук издает воздух, проталкиваемый под небольшим напором через сломанные клапаны, высокий и отчаянный звук, плач баньши на болоте, предсказывающий смерть. Джонни моргнул и опознал этот звук как хрипы в развороченной пулей груди. В его собственной груди.

Он мог видеть только небо.

И еще ковбоя, стоявшего над ним.

— Перед тем как отделить магазин, я дослал патрон в патронник, — сказал тот.

— Я... я... — пробормотал Джонни, понимая, что это было возможно. Оружие казалось пустым. Но на самом деле оно было заряжено.

— Вспомни о товарной станции, кореш, — сказал Эрл.

Он присоединил новый магазин, передернул затвор и выпустил в лежащего грабителя и убийцу тридцать трассирующих пуль.

65

— Двенадцать, — сказал доктор.

— Да, сэр, — отозвалась медсестра.

— Миссис Суэггер, ваша матка раскрылась на двенадцать сантиметров. И должна раскрыться еще сантиметра на четыре или пять. Вам нет никакой необходимости терпеть эту боль. Пожалуйста, позвольте дать вам наркоз.

— Нет, — сказала она. — Я хочу видеть моего мужа.

— Мэм, мы пытались, но так и не смогли отыскать его. Мэм, я боюсь, что у нас есть проблемы. Вам было бы гораздо лучше под наркозом.

— Нет. Вы погубите моего ребенка.

Она чувствовала себя совершенно одинокой. Она могла видеть только потолок. Иногда в ее поле зрения вырисовывался доктор, иногда медсестра.

Эти двое, не переставая, уговаривали ее.

— У нас с вами действительно есть проблема с ребенком, — сказал доктор. — Может возникнуть необходимость принять решение.

— Спасите ребенка. Спасите моего ребенка! Не повредите моему ребенку!

— Миссис Суэггер, вы сможете иметь других детей. Этот расположен в вашей матке вверх тормашками. Я могу извлечь его, только если сделаю у вас очень большие разрезы, и, если говорить напрямик, у меня нет никаких условий это сделать, я совершенно не уверен, что смогу остановить кровотечение, если оно начнется. Вернее, почти уверен, что не смогу, имея всего двух медсестер и ни одного другого доктора.

— Разве вы не можете пригласить другого доктора? — спросил кто-то, и Джун узнала голос своей подруги Мэри Блантон.

— Миссис Блантон, пожалуйста, вернитесь в коридор! Вам не разрешали входить сюда.

— Сэр, кто-то должен быть с Джун. Я не могу позволить ей в одиночку переносить все это. Милочка, я здесь.

Добрая старушка Мэри! Вот это женщина! Мэри никто не сможет выгнать оттуда, куда она вошла, ну уж нет, сэр! Мэри будет драться, как сто тысяч чертей!

— Спасибо, Мэри, — сказала Джун, почувствовав, как очередная схватка молнией боли пронзила ее внутренности.

— Мэм, здесь нет других докторов. В Форт-Смите есть, в Хот-Спрингсе есть, в Кемп-Шаффи есть, но вы выбрали для того, чтобы рожать, маленькую общественную больницу в Скотт-Каунти, да еще в ночную смену, и я делаю то, что могу. А теперь прошу вас выйти.

— Пожалуйста, позвольте ей остаться, — взмолилась Джун.

— Когда мы заберем вас в родильную, ее туда не пустят. Вы можете быть здесь, мэм, но ничего не трогайте и не мешайте нам.

— Хорошо, сэр.

Доктор шагнул к двери, но передумал и, деликатно взяв Мэри под локоть, вывел ее в коридор.

— Выслушайте меня, — сказал он, — мы попали в очень сложное положение. Эта женщина может умереть. По моему мнению, жизнь ребенка не стоит жизни матери. Женщина может иметь других детей. Она может взять приемного ребенка. Если дойдет до крайности, мне, вероятно, придется убить ребенка и извлекать его из нее по частям. Это может оказаться единственным способом сохранить ей жизнь.

— О боже, — прошептала Мэри. — Она так хочет этого ребенка!

— Где ее муж?

— Мы точно не знаем.

— Подонок. Этот позор белой расы, эти южные горцы...

— Сэр, Эрла Суэггера никто не посмеет назвать позором. Он храбрый человек, был героем войны, а теперь офицер на службе закона, и если его сейчас здесь нет, значит, он где-то рискует своей жизнью, чтобы защитить вас. Знаете, что я вам скажу, сэр: если кто-то ворвется в ваш дом ночью, то молите Бога, чтобы он послал вам и вашим близким не кого-нибудь, а именно Эрла Суэггера. Поэтому мы с вами должны защитить его.

— Что ж, это, конечно, прекрасно. Но сейчас приближается время принятия решения, и я не уполномочен принимать такое решение самостоятельно: у меня могут быть крупные неприятности. Если я не погублю ребенка, эта женщина умрет бесполезной, бессмысленной и трагической смертью. Ей потребуется ваша помощь, чтобы решить. Вы должны помочь ей решить. Это лучшее, что вы способны сделать для вашей подруги.

66

Через долину протянулся белый мятущийся занавес дыма.

Оуни не терял надежды на то, что из-за него появится Джонни Испанец и один или двое из его парней. Они выйдут, смеясь, исполненные бодрого грубоватого веселья, счастливые оттого, что им удалось уцелеть и одержать победу.

Но он нисколько не удивился и даже не испытал разочарования, когда перед ним появился совсем другой человек.

Он появился из дыма. Это был высокий мужчина в костюме, с надвинутой по самые глаза шляпой. Он держал в руках автомат «томми» и был глубоко сосредоточен на чем-то.

Оуни не видел никакого смысла в попытке убежать. Он был реалистом. Бежать ему было совершенно некуда, а если бы он попытался спрятаться в лесу, ковбой без труда нашел бы его и выпустил бы ему кишки.

Ему еще пришло в голову, что можно сесть в микроавтобус и попытаться задавить этого человека. Но этот проходимец сразу же заметил бы движение и нашпиговал бы его свинцом из автомата.

Поэтому Оуни остался сидеть на бампере старого фордовского микроавтобуса. Он курил кубинскую сигару и наслаждался днем, хорошим, ясным и нежарким благодаря прохладному ветерку, гулявшему по долине. Солнце было теплым, даже горячим, и на небе не было ни облачка. Вдали горел склон, но огонь истребил всю свою пищу и теперь умирал, оставляя только дотлевающий пепел.

Этот человек, казалось, вышел прямиком из войны. Да, это походило именно на войну: позади него метались клубы дыма, отравлявшего своим зловонием воздух, чернел обгорелый склон. Где-то там остались трупы. Пять трупов. Он прикончил Джонни Испанца и всю его команду. Никогда никому ничего не удавалось сделать против Джонни, ни федералам, ни полиции разных штатов, ни детективам всех городов Америки, ни шерифам, ни судейским, ни прокурорским. Но этот уложил их всех в открытом бою, один против пяти. Он представлял собой нечто потрясающее.

Ковбой наконец оказался в пределах слышимости.

С некоторой грустью додумывая идею своего последнего гамбита, Оуни поднялся.

— Офицер! — крикнул он. — Я сдаюсь! Я безоружен! Я поеду с вами! Ваша взяла!

Он отступил от автомобиля, снял пиджак и поднял выпрямленные руки над головой. Медленно повернулся кругом, чтобы показать, что на поясе у него не висит никакого оружия. Потом закатал рукава по локоть, чтобы показать, что на предплечьях у него тоже ничего не спрятано.

Серебристый «велодог» он засунул под резинку, натянутую на бицепс левой руки чуть выше локтя. Оуни заранее проделал по внутреннему шву рукава большую дыру, невидимую издалека, чтобы можно было одним движением выхватить револьвер.

«Пусть подойдет поближе, — думал он. — Пусть окажется совсем рядом. Надо выказать ему уважение. Показать, что я боюсь его. Сделать так, чтобы он расслабился. Чтобы почувствовал себя в безопасности. Когда он опустит свой „том-ми“, я выхвачу „велодог“ и выпушу в него все пять пуль».

Он улыбнулся приближавшемуся к нему человеку.

Ковбой был тощим и подтянутым. Его лицо казалось изможденным, даже опустошенным от долгого предельного напряжения всех возможностей. Его костюм был измят и покрыт пылью, из-под полей шляпы яростно сверкали глаза. Он окинул Оуни оценивающим взглядом с головы до ног.

— Я безоружен, — повторил Оуни. — Вы победили! Я сдаюсь!

Это вполне могло сработать.

* * *

Эрл нисколько не удивился тому, что Оуни Мэддокс ждал его с высоко поднятыми руками и закатанными рукавами. Что еще Оуни оставалось делать? У него не было никаких вариантов, кроме как убить себя, а Оуни был вовсе не из тех людей, которые способны на это. Он не был японским солдатом, который мог собственной рукой выпустить себе кишки и умереть, оставив под собой взведенную гранату, чтобы через пару дней, когда ты перевернешь его труп, граната помогла тебе присоединиться к нему на небесах. Нет, это было совершенно не в стиле Оуни.

Он остановился в десяти футах от Оуни.

— Вы победили, дружище, — сказал Оуни с улыбкой. — Вы чемпион. Могу это прямо сказать. Вы профессионал. Вы справились с лучшими из лучших, мой друг. Я переигран вчистую.

Эрл ничего не сказал.

Он лишь поднял свой «томми» и очень ловко держал его одной рукой, так что автомат был направлен прямо на Оуни.

— Вы не застрелите меня, — сказал Оуни. — Я поднял руки. Я сдался. Вы слеплены не из того теста. В этом разница между нами. Вы не сможете заставить себя выпустить пулю в безоружного человека, стоящего с поднятыми руками. Я знаю вас. Вы солдат, а не гангстер. Вы выиграли войну, но не будете неделями торчать на острове с кегельбанами и ночными клубами.

Эрл снова смерил его взглядом и перехватил «томпсон» в левую руку.

— Сними ремень и брось его сюда.

— Конечно. Вот видите. Я знал, что вы не из таких людей, — сказал Оуни, одной рукой исполняя приказание.

— Похоже, ты из англичан, — сказал Эрл.

— Только когда я хочу этого, корешок. А теперь валяйте, свяжите меня, и покончим с этим. Я хочу вернуться вовремя, чтобы послушать Фрэнки по радио.

Но затем он остановился и насмешливо посмотрел на Эрла.

— Мне очень нужно это знать. Вы ведь не работаете на Багси Сигела, не так ли?

— На того парня? — бросил Эрл. — Ничего о нем не слышал.

— Вы дурак, — сказал Оуни. — Вы же понятия не имеете, что сделали, не правда ли?

— Не-а.

Оуни вытянул вперед сложенные руки, как бы предлагая Эрлу связать их ремнем. Эрл нагнулся, чтобы поднять пояс. Когда он выпрямился, Оуни шагнул вперед и очень естественно споткнулся, и в этот момент его правая рука устремилась вверх вдоль левой руки. Он был очень быстр.

Но Эрл был быстрее. Его правая рука метнулась к автоматическому пистолету «кольт», висевшему у него на поясе, быстрее молнии, прорезающей летнюю ночь. Это была быстрота, который нельзя обучиться, такое движение не смогла бы уловить никакая фотокамера. Он поймал пистолет левой рукой и вскинул его навстречу Оуни с такой быстротой, что было слышно, как затрещал раздираемый воздух. Оуни стрелял с одной руки. Оуни промахнулся.

Крепко держа пистолет в обеих руках, Эрл всадил в гангстера пять пуль, прежде чем Оуни успел взвести затвор «велодога» для второго выстрела. Пули с такой силой ударяли гангстера в грудь, что револьверчик вылетел из его руки и упал в траву.

Теперь Эрл знал, кто убил его отца. Теперь Эрл знал то, что случилось с отцовским «оружием Иисуса». Но ему было все равно. Его старый отец теперь ничего для него не значил. Он думал о своем новом отце, о том человеке, который погиб на товарной станции, спасая его жизнь. Теперь он нашел истинного убийцу Ди-Эй и совершил правосудие при помощи пистолета.

Эрл подошел к Оуни. Пять кровоточивших дыр образовали на его белой рубашке небольшой, чуть вытянутый кружок прямо под сердцем. Эти дыры располагались так близко одна от другой, что их можно было без труда накрыть ладонью, и это были такие раны, которые не излечиваются.

— К-кто ты?

— Ты все равно не поверишь, — проронил Эрл.

67

Джун перенесла так много боли, что почти перестала сознавать, что с ней происходит. Ее глаза потеряли осмысленное выражение, ощущение реальности смазалось, чувство времени исчезло. Боль лишь нарастала, и нарастала, и нарастала, и, кроме нее, не существовало ничего, хотя время от времени все же наступали моменты ясности и она получала возможность сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас, а потом все снова исчезало за завесой боли. Она слышала, как кто-то сказал:

— Уже пятнадцать. Надо начинать.

— Да, доктор.

Перед ее глазами возникло лицо молодого доктора.

— Миссис Суэггер, я обзвонил весь штат, пытаясь вызвать сюда акушера-гинеколога, или терапевта, или даже ветеринара. Должен с сожалением сообщить, что никто не сможет приехать сюда раньше чем через час. Так что я вынужден принять меры прямо сейчас, или же мы потеряем и вас, и ребенка.

— Не повредите моему ребенку!

— Вы очень скоро погибнете от внутреннего кровотечения. Мне очень жаль, но я вынужден сделать то, что в данном положении является единственно правильным. Медсестра, приготовьте ее. Я пойду мыться.

Она боролась изо всех сил. И теперь, в самом конце, осталась ни с чем.

— Ничего страшного, — услышала она шепот Мэри. — Ты должна пройти через это. У тебя будут другие дети. Дорогая моя, он прав. Ты сделала все, что могла, но теперь пришло время идти дальше. Ты должна выжить. Я не смогу жить без тебя, вот какая я эгоистка. Пожалуйста, ради твоей мамы, твоего папы, они все молятся за тебя.

— Мэри, где Эрл?

— Мне очень жаль, моя дорогая. Он так и не появился.

Затем Джун почувствовала, что куда-то движется. Медсестра вывезла ее в тускло освещенный коридор. Каталка покачивалась, и каждая встряска причиняла ей сильную боль. Очередная схватка чуть не убила ее. Она оказалась в ярко освещенной комнате. Лицо доктора прикрывала белая маска. Затем он отвернулся от нее. На лицо Джун легла маска, она уловила ее резиновый запах и ощутила мягкую эластичность. Она немного повернула голову, ожидая, что сейчас дадут газ, и увидела доктора, стоявшего к ней спиной. Он что-то делал с длинным зондом, но она разглядела, что у блестящей железки был острый конец, словно у вязальной спицы.

«Мой ребенок, — подумала она. — Они собираются воткнуть это в моего ребенка».

— Она готова, доктор.

— Хорошо, дайте ей...

Послышался какой-то шум.

В родильную вбежала женщина. Она что-то говорила сердитым голосом. Потом Джун услышала, как доктор сказал:

— Мне наплевать на все это. Скорее давайте его сюда. Доктор повернулся к роженице.

— Что ж, миссис Суэггер, только что появился ваш супруг.

— Эрл!

— Да, мэм. И он привез с собой доктора.

Но в его лице читалось какое-то сомнение.

— Что-то не так?

— Это ваша часть страны, не моя. Вы должны понять это лучше, чем я. Я сам этого не понимаю, но медсестра говорит, что, если мы впустим сюда этого доктора, могут быть какие-то неприятности.

— Пожалуйста. Пожалуйста, помогите моему ребенку.

— Хорошо, мэм. Я знал, что вы так и скажете.

— Доктор?..

— Доктор, которого привез ваш муж, цветной.

* * *

Эрл повторил еще раз:

— Мэм, мне нет никакого дела до того, что говорится в ваших правилах. Там моя жена и мой ребенок, вам нужен еще один доктор, и этот доктор любезно согласился оказать помощь. Он практикует много лет и уже принял более тысячи младенцев, так что отойдите с дороги.

— В эту больницу не допускаются никакие негры. Это правило.

Эрл разговаривал со старшей медсестрой больницы, крупной женщиной в очках, лицо которой было напряжено, словно сжатый кулак. Она защищала границы своей империи.

— Это было вчера. А теперь у вас новые правила.

— И кто их установил?

— Полагаю, что это сделал я.

— Сэр, вы не имеете никакого права.

— Моя жена и ребенок не должны умереть только из-за того, что у вас есть какое-то дурацкое правило, которое не имело смысла с самого начала и которое со дня на день какой-нибудь умный человек должен отменить. Так вот, сегодня этот день настал, и я отменяю это правило.

— Я что, должна буду позвонить шерифу?

— Мне плевать на то, кому вы там будете звонить, но этот доктор вызвался помочь моей жене, и больше не о чем говорить. Я буду благодарен вам, если вы отойдете с дороги, или же, да простит меня Бог, я сам уберу вас, и вам это не слишком понравится. В последний раз говорю, мэм, убирайтесь ко всем чертям.

Женщина сдалась.

Двое мужчин быстро шли по коридору, где стояла еще одна дама.

— Вы не тот человек, с которым можно спорить, так ведь, мистер Суэггер? — сказал доктор Джеймс.

— Да, сэр. По крайней мере, сегодня.

Женщина вдруг затрусила к ним навстречу. У нее был настолько утомленный вид, что можно было подумать, будто она прошла через такое же сражение, как и Эрл.

— Слава богу, вы наконец-то приехали.

— Вы ведь Мэри Блантон? О, Мэри, вы лучше всех на свете. Я позвонил домой, и ваш муж рассказал мне, что здесь происходит. Доктор Джеймс оказался настолько любезен, что согласился оказать помощь.

— Какое счастье, что вы здесь, доктор.

— Да, мэм.

В коридор вышел молодой врач.

— Доктор?..

— Джулиус Джеймс. Акушерство-гинекология, Медицинская школа Нью-Йоркского университета, практика с тридцать второго года.

— А я Марк Харрис, Северо-Западный университет, закончил в сорок четвертом. Слава богу, что вы приехали, доктор. Положение такое: матка раскрылась уже на пятнадцать сантиметров, женщина непрерывно тужится уже двенадцать часов. А этот маленький поганец никак не хочет выходить.

— Хорошо, доктор, я сейчас вымоюсь. Я полагаю, что смогу извлечь ребенка. Мне уже приходилось несколько раз принимать подобные роды. Нам придется выполнить эпизиотомию. Затем, как только я войду внутрь, вы должны будете перерезать пуповину, чтобы не задушить младенца в матке. После этого вам нужно будет зашить женщину, а я тем временем приведу младенца в сознание. Проверьте, чтобы у нас было...

Эрл проводил взглядом двоих мужчин, скрывшихся за дверью родильной палаты.

После этого он вернулся в вестибюль, который был пуст. Женщина, так долго скандалившая с ним, ушла.

Он не мог заставить себя сидеть на месте. Он пытался не думать ни о том, что происходит за белой дверью в родильной палате, ни о часах, прошедших после того, как он свалил трупы в кучу, позвонил домой, поговорил с Филом Блантоном, приехал в Гринвуд, уговорил доктора Джулиуса Джеймса поехать вместе с ним и примчался сюда.

— Я беспокоюсь о докторе, — сказал он Мэри. — Это может быть опасно для него. Он не заслуживает всех этих неприятностей.

— Мистер Суэггер, если они попытаются что-то предпринять против него, это будет то же самое, что выступить против вас. Вряд ли они решатся на это. Они хулиганы и трусы, а ни в коем случае не мужчины.

— Очень надеюсь, что вы правы, Мэри.

Через некоторое время, в течение которого Эрл вышагивал по помещению, а Мэри сидела неподвижно, в дверь как-то излишне осторожно заглянул офицер. Он носил значок помощника шерифа и больше всего походил на старого копа, из тех, которые целыми днями сидят в участках, перебирая бумаги.

— Это вы тот самый человек, который привез сюда негритянского доктора?

— Да, это я, — согласился Эрл.

— Вы ведь не из наших мест, не так ли?

— Я вырос в округе Полк.

— В таком случае вы должны знать, что у нас так дела не делаются. Мы не позволяем черномазым соваться к белым. У нас есть законы на этот счет. Я должен арестовать вас и доктора-негра.

— Я думаю, что вам лучше всего было бы поехать домой, старина, — сказал Эрл. — У меня нет времени на все эти глупости.

— Мистер?..

— Суэггер. Эрл Суэггер.

— Мистер Суэггер, мы защищаем очень важный принцип. Это важнее, чем ваша жена и ваш ребенок. Вы ставите под угрозу будущее нации.

— Офицер, вы, возможно, слышали о моем отце, Чарльзе Суэггере? Он был из тех людей, которые если скажут, что что-то сделают, значит, можно считать, что оно уже сделано. Все знали, что он такой. Так вот, сэр, я из той же породы, только еще упертее. И если я говорю вам, что лучше вам уйти, катиться куда подальше, проваливать отсюда, то лучше бы вам это сделать, иначе здесь будет ад на завтрак.

Шериф поспешно попятился, но приостановился в двери.

— Ваша наглость, Суэггер, может сойти со стариком вроде меня, когда все остальные заместители в отъезде, охотятся на Оуни Мэддокса. Но тут в конце улицы выпивают несколько парней, и их мнение на этот счет тоже не совпадает с вашим.

— Я разберусь с ними, когда они придут. Если, конечно, у них хватит смелости. И вот что: не тревожьтесь насчет Оуни Мэддокса. Этот счет уже оплачен.

Прошло еще полчаса. Мэри сидела, зябко обхватив себя за плечи, хотя в вестибюле было совсем не холодно. Эрл расхаживал взад-вперед и все время курил, словно персонаж комикса из «Сэтердей ивнинг пост». Он то и дело глядел то на часы, то на дверь и пытался заставить себя успокоиться. Он был так невероятно измучен, что с трудом мог додумывать мысли до конца, но при этом пребывал в таком возбуждении, что не смог бы заснуть, даже если бы лег. Все его нервы дрожали.

Наконец дверь открылась, но появился вовсе не доктор. Появился пожилой черный швейцар.

— Сэр, — сказал он.

— В чем дело, папаша? — спросил Эрл.

— Идут. Толпа. Уже видал такое прежде. Подобное случается время от времени. Они хотят, чтобы все было так, как было раньше, и когда они за это берутся, то какому-нибудь черному парню приходится висеть или гореть.

— Сегодня ничего такого не будет, папаша. Можете на это смело держать пари.

Он повернулся к Мэри.

— Я разберусь с этим.

— Мистер Суэггер, я...

— Только, ради бога, не волнуйтесь. Мне приходилось иметь дело с японцами. Эти парни никакие не японцы. Но на всякий случай я хочу, чтобы вы прилегли на пол, а то, если стекло вдруг разобьет свинцом, можно случайно простудиться.

Эрл вышел на крыльцо.

Оттуда он наблюдал за их приближением. Старик был прав. Их было человек пятьдесят, и, судя по их нетвердой походке и возбужденной мимике, все они успели немало выпить. Толпу заносило то вправо, то влево, и из нее доносились крики и ругань. Эрл видел, как люди, которых, вероятно, следовало считать приличными, отходили в стороны или вовсе разбегались в ужасе, и отметил, что ни один человек не попытался преградить путь этим парням, ни один.

Было четыре часа дня. Он почти полностью утратил чувство времени и плохо представлял себе, как долго он здесь находится, как долго они могли пить и насколько успели обезуметь. На западе низко висело солнце цвета пламени. Горы рисовались силуэтами. Дул ветерок, заставлявший трепетать листья на всех деревьях.

Толпа приближалась. Эрл заметил дробовики, несколько винтовок, несколько мелкашек, мотыги, совки, колья. Они захватили с собой все, чем можно было драться. Их охватило безумие убийства.

Предводителем был крупный мужчина в комбинезоне и помятой шляпе, с грубым лицом человека, который ни разу в жизни не одарил никого приветливым взглядом. Его соотечественники были не менее грубыми: мужчины, утратившие жалость под влиянием жизненных неудач, трений с законом, трепок, постоянно получаемых от более сильных, и от осознания потерянных возможностей. Они походили на тот сброд, который представляли из себя пехотные полки конфедератов, карабкавшиеся, топча луга диких гиацинтов, через какой-нибудь горный хребет, скажем, Пи-Ридж. Эрл знал таких всю свою жизнь.

Он наблюдал за их приближением, стоя очень прямо. Его шляпа была надвинута низко, почти на темные и мрачные глаза. Серый костюм был весь измят, покрыт пылью и пятнами, но все равно хозяин носил его не без определенного достоинства. Галстук лежал идеально ровно, и узел был затянут. Он спокойно курил «честерфилд», держа сигарету большим и указательным пальцем, так что огонек, по военной привычке, скрывался в его большой ладони.

Наконец люди подошли совсем близко, и лишь его невозмутимость стояла преградой между толпой громил и докторами с его женой.

— Это ты, парень, притащил сюда черномазого?

— Я привез сюда доктора. И не приглядывался, какого он цвета.

— Мы не допускаем никаких черномазых в этот конец города. Ты затеял дрянное дело.

— Сегодня все изменилось. Я и пришел сюда, чтобы это изменить.

Стоявшие в толпе повернулись друг к другу, по сборищу людей, словно электрический ток, пробежал низкий гортанный ропот. Казалось, толпа, словно огромное животное, подобралась и изготовилась к броску.

В конце концов заводила сделал несколько шагов вперед.

— Мистер, если хочешь, мы повесим тебя рядом с тем черножопым енотом. Но лучше отойди в сторонку, пока мы тут займемся своими делами, или, Богом клянусь, это будет последний день твоей жизни.

— Знаете, парни, у меня уже было много возможностей умереть. Если сегодня подходящий день, то валяйте, беритесь за дело.

Он щелчком отбросил в сторону недокуренную сигарету и быстрым движением скинул пиджак на ступени.

В наплечной кобуре у него лежал взведенный и поставленный на предохранитель пистолет сорок пятого калибра, который он забрал у Германа Крейцера. Второй такой же пистолет, принадлежавший некоторое время Джонни Испанцу, лежал в поясной кобуре, а третий был просто засунут за ремень немного левее пряжки. Кармашек сорочки оттопыривали три или четыре магазина.

— Я могу вынуть пистолет и убить семерых из вас в первые две секунды. В следующие две секунды я убью еще семерых. За третью пару секунд я убью еще семерых. Если кто-нибудь из вас, парни — я о тех, которые прячутся сзади, — захочет в меня стрелять, то цельтесь получше, а то, если вы меня только раните, я смогу перезарядить свои пушки, а каждая перезаряженная пушка означает еще семь покойников. Так что я вас уверяю: двадцать один человек из вас наверняка ляжет здесь навсегда, но скорей всего, их будет двадцать восемь или даже тридцать пять.

Он сделал паузу. Улыбнулся. Его рука опустилась к самой кобуре, и в нем не было ни капельки страха.

— Ну, парни, что вы скажете? Как, будем сегодня заниматься каким-нибудь мужским делом? Ваши имена все узнают и надолго запомнят, это я вам гарантирую. Вы войдете в историю, можете держать пари на это. Эй, ты, жирный, ты, который стоит впереди. Валяй! Ты выбрал этот день, чтобы прославиться?

Толстяк молча сглотнул.

— Что, не очень весело, когда оружие оказывается у кого-то другого, а, жирный?

Толстяк снова сглотнул, оглянулся на пришедшую за ним толпу и увидел, что люди из ее тыла начали поспешно отступать. Толпа таяла на глазах.

И вдруг перед больницей остался он да еще четверо или пятеро самых решительных, но вероятнее, самых нерасторопных из его сподвижников.

— Послушай, жирный, я устал здесь стоять. Начинай свою игру, чтобы я мог пристрелить тебя и наконец-то посидеть спокойно.

Последние буяны скрылись из виду, и толстяк остался один. В шагу у него расплылось по штанам большое темноватое пятно, свидетельствовавшее, что его мочевой пузырь не выдержал нервного напряжения. Но он теперь уже не сглатывал и даже не мигал. Он лишь пристально глядел вперед — в никуда.

Эрл спустился к нему со ступенек и засунул руку в его задний карман. Буян стоял неподвижно, но его начало непроизвольно трясти.

Эрл вынул бумажник, открыл его.

— Я вижу, что тебя зовут Уиллис Бодайн. Ладно, Уиллис, я тебе скажу одну вещь, а ты постарайся ее запомнить. Если со славным доктором, который сейчас работает там, что-нибудь когда-нибудь случится, это будет значить, что именно тебя я навещу среди ночи. И ты, Уиллис Бодайн, не думай, что сможешь убежать и скрыться. Много народу так думаю, и все они сейчас грызут корни горькой травы, лежа под землей.

Он опустил бумажник за ворот комбинезона Уиллиса.

— А теперь вали отсюда, Уиллис.

Уиллис повернулся и исчез из виду за считанные секунды. Эрлу даже показалось странным, что такой грузный толстяк может так быстро двигаться.

Эрл подобрал свой пиджак, перебросил его через плечо и вернулся в вестибюль больницы.

Там его уже ждали доктор Джеймс и Мэри.

— Как моя жена? — резко спросил Эрл.

— С вашей женой все в полном порядке, мистер Суэггер, — ответил доктор. — Кровотечение прекратилось, и теперь она быстро пойдет на поправку.

— А...

— Да, — сказал акушер, — примите мои поздравления. У вас родился сын.

Эпилог

68

Он без всяких трудностей разыскал Беверли-Хиллз, а вот найти Линден-драйв оказалось уже сложнее. Наконец он остановился на углу улицы, где какой-то мальчик продавал фотографии кинозвезд.

— Да вы почти приехали, сэр. Три квартала до Уиттайер-авеню, там поверните налево, и Линден будет вторая слева.

— Спасибо, малыш.

Он вручил мальчику четвертак.

Дом оказался большим. Дом звезды и должен быть большим. С короной из красной черепицы и идеально гладкими белыми оштукатуренными стенами, он походил на дворец в южно-калифорнийском или мексиканском стиле с фасадом, приводившим на память крепостные башни или старинные соборы, с безупречно ухоженными садами и лужайками. Он видел нечто подобное в Китае, но большая часть дворцов в Китае была уже превращена в руины повстанцами Мао или безжалостными пехотинцами Чан Кайши.

Он припарковал машину, посмотрел на часы, увидел, что они показывают ровно семь вечера, и не спеша поднялся по выложенной большими каменными плитами дорожке к темной деревянной резной парадной двери, сделанной из цельного дубового полотна. Стоял полный штиль, через кроны деревьев пробивались лучи солнца, садившегося над Тихим океаном. Здесь царила полная тишина, плющ обвивался вокруг деревьев с необыкновенно богатыми кронами, под которыми никогда не повышались голоса, где обед подавался ровно в восемь часов вечера и единственными относительно резкими звуками были щелчки замков дверей длиннющих «кадиллаков», мягко закрываемых дворецкими или водителями.

Он постучал, и ему открыл какой-то мужчина.

— Я приехал, чтобы встретиться с мистером Сигелом, — сказал он. — Думаю, он ожидает меня.

— Да, прошу вас, — ответил привратник, одетый во что-то броское в самом дурном голливудском стиле. — Мне придется слегка приласкать вас. Просто для порядка, вы меня понимаете?

— Никаких проблем, — ответил Френчи.

Он повернулся спиной, выпрямился и почувствовал, как по его телу быстро, конфузливо и слегка испуганно пробежали две руки. Обыск был проведен очень плохо. Если бы он хотел, то мог бы пронести с собой, самое меньшее, три предмета.

— Я режиссер, — сказал мужчина. — Никогда не думал, что дойду до того, что буду шмонать парней. Но если ты друг Бена, то приходится жить по правилам, которые диктует Бен.

— А что вы сделали бы, если бы у меня оказался шпалер? — спросил Френчи.

— Понятия не имею. Вероятно, закричал бы, а потом упал в обморок.

Френчи рассмеялся.

— Такие вот дела. Я скажу ему, что вы приехали. Он наверху с братом Вирджинии и его невестой.

— Никаких проблем. Я подожду. У меня пропасть времени.

Режиссер-привратник проводил Френчи в какую-то гостиную в глубине дома, хотя это вполне мог быть и кабинет хозяина. Кто мог бы точно сказать, что есть что в таком большом и шикарном доме? Здесь было полно всяких диковин в стиле рококо, таких, например, как бронзовая статуя стоящего на цыпочках Купидона с натянутым маленьким луком и стрелой. С висевшего над каминной доской портрета маслом смотрела какая-то английская вдова с таким видом, будто была самой королевой Маб[61], а вот кофейный столик выглядел чисто французским произведением. Из огромного венецианского окна открывался вид на задний двор, где в двадцати пяти футах от дома высилась огромная розовая шпалера, украшенная яркими живыми огоньками цветов, больше всего похожими на застывшие выстрелы. Стоял июнь, и розы уже отцветали. Френчи осмотрел шпалеру, не упуская деталей, изучил расположение двора, высоту стены, местоположение ворот и даже замок на воротах. Все было очень интересно.

Через некоторое время в комнату вошел сам хозяин. Френчи никогда не видел его прежде. Бен Сигел был меньше ростом, чем он себе представлял, с загаром и ослепительно-белыми зубами кинозвезды, его обильно умащенные бриллиантином темно-русые волосы были зачесаны назад а-ля Джордж Брент, его мускулистое, с широкой грудью тело плотно облегал идеально сшитый двубортный костюм из шотландки; идеально повязанный галстук лежал точно посередине груди.

Глаза у него были яркими, с острым взглядом, и все в нем излучало могучую животную жизненную энергию.

— Я Бен Сигел, — сказал хозяин. — И мистер Лански передал, что мне нужно принять вас, но не спрашивать ваше имя.

— Мое имя — тайна из тайн, — ответил Френчи.

— Вы работаете на федералов?

— Не на тех федералов, по поводу которых вам следует волноваться. Это совсем другие дела. Мы работаем за границей. Кое-чем там занимаемся. Тише воды, ниже травы. Я только что вернулся из одного места, которое не могу даже назвать вам, иначе мне потом придется вас убить.

Бен смерил его взглядом с головы до ног.

— Вы чересчур молоды для таких вещей, мой мальчик. Разве вам не лучше было бы потягивать молочко из картонного пакетика в школьном кафетерии?

— Я круче, чем кажусь, и старше тех лет, которые мне дают с виду.

— Ладно, пусть так. Зачем вы пришли? Что у вас за дела с Мейером?

— Я не знаком с Лански. У меня есть знакомые, у которых тоже есть знакомые. Было сделано несколько звонков, потому что всегда бывает так, что кто-то кому-то чем-то обязан, а у меня имеется нечто такое, что вы могли бы счесть полезным. Так получилось, что это полезно и для меня. Вот почему я сюда приехал.

— Вам нужны деньги?

— Это не будет стоить вам ни цента.

— Ладно. Присядьте, мистер Загадка.

— Благодарю.

Сигел сел на диван, обтянутый цветастой материей, Френчи устроился в обитом точно так же кресле с высоченной удобной спинкой.

— Итак?

— Вы хотите узнать имя одного человека из Арканзаса. Так случилось, что я кое-что знаю насчет Арканзаса.

— Вы не похожи на деревенского парня.

— Я не из таких. Но я прожил там некоторое время, работал в одной из служб правопорядка и встречался с тем человеком, который вас так интересует. Я знаю о нем все.

— Откуда вам известно, что он меня интересует?

— Вы помните парня по имени Джонни Испанец?

— Да, а что, кстати, случилось с Джонни?

— Это великая тайна. Но что бы ни случилось с Джонни, то же самое случилось и с вашим старым другом Оуни Мэддоксом.

— Я слышал, что Оуни в Париже, — сказал Сигел.

— По ряду причин я так не думаю. Я не думаю также, что он может находиться в Мексике, Рио-де-Жанейро, Мадриде или Маниле.

— До меня доходили и такие слухи.

— Как бы там ни было, Джонни Испанец рассказал мне о вашем интересе к этому типу.

— Ковбой. Вот уж удар так удар, я скажу.

— Именно это я и слышал.

— Этот долбаный урод так меня долбанул, что я до сих пор чувствую. Мне это даже иногда по ночам снится. Так какую вы предлагаете сделку?

— Я знаю, кто он такой. Я знаю, где его можно найти.

— Что вы хотите взамен?

— Спокойно спать по ночам.

— Я вас не понимаю.

— Дело было примерно так. Мы с этим человеком одно время работали вместе. Потом у нас случились разногласия по политическим вопросам, и я был вынужден принять некоторые негласные меры. Я не знаю, известно ли ему о них. Я вообще не знаю, что ему известно. Он может знать все, а может не знать ничего. Это не имело никакого значения, когда я находился за границей, но теперь, похоже, мне придется некоторое время пробыть в Штатах, пока я буду обучаться языкам. Я не хочу опасаться того, что ему вдруг приспичит заявиться ко мне, чтобы обсудить прошедшие события.

— Теперь мне все понятно.

— Получается, что наши интересы совпадают. Я отдаю его вам, вы расплачиваетесь со своим долгом, и мне можно будет не волноваться, что он захочет получить свой долг.

Багси в очередной раз смерил его внимательным взглядом.

— Вы держитесь как парень, который может постоять за себя, но на самом-то деле вы его боитесь, верно?

— Он очень хорош. Лучший из лучших. Лучше меня, а я очень хорош и набираю силу с каждым днем. Но таким, как он, мне не удастся стать никогда. У него это врожденное. Он также способен отбросить в сторону все, даже то, что представляет для него наивысший интерес, ради какого-то невнятного понятия чести. Другими словами, это самый опасный из живущих в настоящее время людей.

— Может быть, лучше будет предоставить это вам?

— Нет. Он нужен именно вам. Я слышат эту историю сто раз. Она уже получила известность. В конце концов она, вероятно, попадет в «Сетердей ивнинг пост», а потом и в кино. Вы со своим бизнесом не можете позволить такой информации разойтись. Именно поэтому вы наняли частных сыщиков, подкупили журналистов и предпринимаете попытки внедрить своих людей в хот-спрингсскую полицию.

Слова собеседника явно произвели впечатление на Багси.

— Кажется, вы весьма информированный человек.

— У меня есть кое-какие знакомства.

— Ладно, черт со всем этим. Подождите секундочку. Эй, Ал, подойди сюда!

Голливудский неудачник появился уже через мгновение.

— Да, Бен.

— Запиши-ка то, что будет говорить этот парень. Ладно, валяйте, мистер Загадка.

Ал вынул блокнот и карандаш и приготовился записывать.

— Его зовут Эрл Суэггер, — сказал Френчи. — Он с женой живет на шоссе номер восемь в округе Полк, штат Арканзас, немного западнее небольшого городка под названием Борд-Кемп, милях в пятнадцати к востоку от центра округа, города Блу-Ай. Фамилия написана на почтовом ящике. Это старая ферма его отца. Как я слышал, он сделал там отличный ремонт. У них с женой месяцев десять назад родился сын, так что они очень счастливы. Его только что назначили капралом полиции штата Арканзас. Вы не могли найти его своими силами, потому что одним из условий, на которых была замята история о рейдовой команде округа Гарленд после того, как Джонни Испанец перебил ее, было уничтожение всех документов, чтобы не оставалось никаких следов на бумаге.

— Так, — сказал Бен.

— Он бывший первый сержант морской пехоты. Получил медаль Почета за бои на Иво.

Глаза Багси прищурились в подозрении.

— Неудивительно, что вы не хотите, чтобы он сел вам на хвост.

— А что еще я могу поделать? Оказать ему какую-нибудь услугу и надеяться, что это защитит меня от его гнева? В этом мире дела так не делаются, приятель.

— Да, понятно, что это вас по-настоящему осчастливит. Я пошлю туда несколько парней. Очень крутых парней. Они выйдут на этого Эрла Суэггера с ломами и разобьют его долбаную башку. Они утащат его куда-нибудь в лес и, по моим инструкциям, перебьют все кости в его теле. Все до единой. На это уйдет несколько часов. Они раздолбают его долбаные зубы, перебьют ему нос, выколют ему зенки, проколют барабанные перепонки. Последние слова, которые он услышит, будут: «Наилучшие пожелания от Бена Сигела, который запомнил вас по встрече на вокзале». Потом они оставят его там, и он или умрет привязанным к дереву, или, если его найдут, проведет остаток своей долбаной жизни в инвалидном кресле, слепой и глухой. Он будет помнить Бена Сигела, это я вам гарантирую, да, сэр!

Это был легкий приступ того самого бешенства, которому Багси был обязан самым известным из своих прозвищ.

Френчи отметил это про себя и через несколько секунд поднялся. Мужчины не стали обмениваться рукопожатием. Бен проводил гостя к двери.

— И если кто-нибудь когда-нибудь спросит вас, молодой человек, — сказал Бен, — то расскажите о том дне, когда вы узнали, каким человеком был Бен Сигел.

— Да, сэр, — ответил Френчи.

Он сел в свой автомобиль и уехал.

Некоторое время спустя Бен читал газету, сидя на том же диване. Он держал ее на коленях и ждал, пока спустятся Чик Хилл и Джерри. Ал Смайли, его приятель, сидел рядом с ним.

— Сегодня был отличный день, — сказал Бен. — Просто замечательный день. Я вот-вот вылечусь от зуда, который мучает меня уже чуть не целый год. «Фламинго» качает бабки, как долбаный насос. Я смогу вернуть долг Мейеру. Завтра вернется Вирджиния. Эй, Ал, а жизнь-то хороша!

— Жизнь хороша, — с готовностью согласился Ал.

— Я всегда выигрываю. Никому со мной не справиться!

* * *

Неподалеку от окна стрелок уложил цевье карабина на решетку розовой шпалеры. Он нисколько не волновался: таков был его природный дар. В такие моменты он всегда собирался. Он всегда умел это. И всегда будет уметь. Ведь он был создан именно для таких дел.

Мушка. Это главное.

Нажим на спусковой крючок. Плавный, без рывка. Карабин был легким, маленький красавчик среди винтовок, зато мощный, как тяжелый тридцать восьмого калибра или один из «магнумов».

Он видел лицо Бена Сигела за мушкой. Затем лицо расплылось, сделалось нерезким, зато очертания мушки обрели четкость.

Оружие дернулось; но выстрел оказался почти неслышным.

Бену показалось, что его со страшной силой ударили, и он на мгновение услышал звон разбитого стекла. Потом он...

* * *

Убийца выстрелил еще раз и проследил за тем, как из шеи брызнула кровь. На человека, съежившегося в испуге на полу рядом с Багси, он не обращал внимания.

Он выстрелил еще и еще раз, теперь в лицо, наблюдая, как красивая голова дергается каждый раз, когда в нее попадает пуля, а потом откидывается назад, уже изуродованная, с пробитыми скулой и челюстью.

Неподалеку залаяла собака.

Убийца вышел из-за шпалеры, подошел к окну и остановился перед толстым стеклом с восемью пулевыми пробоинами, от каждой из которых разбегались серебристые паутинки трещин.

Бен полулежал на диване, запрокинув голову, его руки покоились на коленях, вокруг уже успела натечь лужа крови, уродовавшая великолепный костюм и цветы на обивке мебели. Его галстук оставался таким же безупречным.

Собака залаяла снова.

Стрелок опять приложил небольшой карабин к плечу, тщательно прицелился и нажал на спуск. Разбитое стекло не выдержало еще одного попадания и рассыпалось, словно ледяная пластина. Пуля попала Бенджамину Сигелу в глаз и вышибла его через затылок вместе с фонтаном кровавых брызг и осколков кости. Все это пролетело в воздухе и с отвратительным чавкающим звуком шлепнулось на каменный пол.

Френчи опустил карабин.

— Это тебе за ковбоя, — сказал он, — ты, долбаная тварь.

После этого он повернулся и преспокойно обошел дом, вышел через соседний двор, бросил карабин на заднее сиденье своего автомобиля и уехал оттуда навсегда.

69

Эрл сидел на крыльце радом со своим сыном, лежавшим в колыбели. Он сидел вплотную к колыбели и осторожно покачивал ее. Солнце светило ярко, и его свет усиливался ослепительной белизной свежевыкрашенного сарая. Эрл успел многое сделать на старой ферме: выкрасить все постройки в такой же ярко-белый цвет, скосить высокую траву, привить деревья в саду. Следующей весной он намеревался вспахать поле и получить небольшой урожай. Он планировал также купить несколько лошадей, потому что ему хотелось, чтобы его сын научился ездить верхом.

Он посмотрел на часы. До выезда на службу ему оставалось еще больше часа, и Джун прилегла вздремнуть. Черно-белый казенный автомобиль полиции штата стоял около сарая, под старым дубом.

На полу, рядом с колыбелью, лежала литл-рокская газета с двумя небезынтересными заметками. «БЕККЕР МЕТИТ В ГУБЕРНАТОРЫ» — сообщал один заголовок, а второй, намного ниже, почти в углу полосы, тоже напоминал о делах давно минувших дней: «ИЗВЕСТНЫЙ ГАНГСТЕР УБИТ НА ЗАПАДНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ».

Ни тот ни другой материалы не имели к Эрлу ровно никакого отношения. Оба казались очень далекими от него, относящимися к какой-то другой, не его, жизни. Его жизнь теперь совершенно не походила на прежнюю, она сделалась очень упорядоченной. Всепоглощающий служебный долг, необходимая работа, усилия, требуемые для того, чтобы поддерживать ферму и помогать Джун (она пока еще не до конца оправилась после родов), да еще и пребывание в новом качестве, нравившееся ему куда больше, чем он был способен поверить еще недавно: то, что он был отцом.

Младенец в колыбели заворочался, издал несколько неподражаемых и непонятных звуков и посмотрел отцу прямо в глаза. В этом мальчике было нечто такое, что очень впечатляло Эрла. Он смотрел на все окружающее прямо, словно изучал его. Говорил он пока что очень мало. Он не был крикуном или плаксой, с ним никогда не случалось никаких серьезных неприятностей, и он не делал широко распространенных детских глупостей, вроде того, чтобы сунуть руку в огонь или схватиться за горячий чайник. Он никогда не просыпался ночью, но, когда родители рано утром осторожно входили к нему, всегда оказывалось, что он уже проснулся и смотрит во все глаза.

— Ты совсем не промах, мой дружок, — сказал Эрл сыну. Ребенку было десять месяцев, но отцу казалось, что от него все еще исходит свежее тепло, словно от ломтя только что испеченного хлеба.

Мальчику хотелось поиграть. Он протянул ручку и тронул отца за нос, а отец отдернул голову и издал звук, похожий на фырканье лошади. Лицо мальчика расцвело от веселого смеха. Он любил эту игру. Он любил своего папу, который так хорошо развлекал его.

— Ну разве ты не пистолет!? Ты отличный маленький пистолет, сынок! Ты самый лучший мальчик твоего старенького папашки, да-да!

У Эрла было четкое представление о будущем мальчика. Никто никогда не посмеет поднять на него руку, и никто никогда не скажет ему, что он ничтожество, что он человек второго сорта. Он уже говорил об этом с Сэмом Винсентом. Мальчик поступит в колледж. Никакой морской пехоты, никакой войны, никакой стрельбы по кустам. Он проживет хорошую жизнь. Он станет адвокатом или кем-нибудь еще — тем, кем захочет сам, — и будет жить такой жизнью, какую сам выберет. Ему не придется столкнуться ни с чем из того, что совсем недавно пережил его бедный старый папа. Ну уж нет. Это не для мальчиков. Ни один мальчик не должен проходить через это.

— Па, — выговорил младенец.

— Так оно и есть, мой малыш! Вот именно! Ты знаешь, кто я такой. Я твой старый папашка, вот кто я такой.

Ротик малыша, украшенный ровной полоской молочных зубов, приоткрылся в улыбке. Он снова протянул ручонку, чтобы дотронуться до отцовского носа и возобновить игру.

Но тут Эрл заметил двух маленьких мальчиков, стоящих совсем рядом с крыльцом; вероятно, они только что подкрались из протянувшегося слева лесочка и были очень довольны своей хитростью.

— Ну, привет, — сказал он.

Один мальчик был маленького роста, с красивым смышленым лицом и белокурыми волосами, а второй — повыше, с унылым, невыразительным лицом ребенка, задержавшегося в умственном развитии.

— Здравствуйте, сэр, — сказал младший, более толковый мальчик.

— Куда это вы направляетесь, позвольте спросить?

— Мы едем на велосипедах. Мы ищем!

— Что-нибудь потеряли?

— Мы ищем сокровища.

— Но ведь здесь нет никаких сокровищ.

— Мы все равно когда-нибудь найдем клад.

— Что ж, может быть, и так.

— Вы полицейский?

— Совершенно верно. Я служу в полиции штата. Только я еще не переоделся в форму. У вас, мальчики, такой вид, будто вас измучила жажда. Хотите лимонаду?

— Лимон, — сказал мальчик побольше.

— Лимонад, — поправил его младший. — Буб у нас не очень-то умен.

— Не умен, — повторил Буб.

— Ну а это, сэры, мой маленький сынок.

— Хорошенький, — похвалил мальчик.

— А как вас зовут, друзья?

— Меня — Джимми Пай. А это Буб, мой двоюродный брат.

— Буб, — подтвердил Буб.

— Ладно, тогда побудьте здесь. Я пойду в дом и налью вам два больших стакана лимонада, вы меня слышите?

— Да, сэр.

Эрл вошел в дом и поставил сына в детский манеж, откуда мальчик с любопытством смотрел вокруг.

Он открыл холодильник, достал кувшин с лимонадом, который стараниями Джун никогда не пустел, и налил до краев два высоких стакана.

Но когда он вышел на крыльцо, мальчиков уже не было. Скорее всего, они умчались продолжать поиски сокровищ...

От автора

В Хот-Спрингсе в 1946 году действительно произошло восстание ветеранов войны, в ходе которого вернувшиеся домой джи-ай во главе с отважным окружным прокурором начали борьбу и в конечном счете взяли верх над гангстерами и владельцами игорных заведений, которые на протяжении долгих лет полностью контролировали самый заметный город в Арканзасе. Однако каким бы ожесточенным ни было тогдашнее противостояние — старые газеты утверждают, что оно было очень ожесточенным, — оно далеко не достигало того накала насилия, какой появляется в моем описании. Кроме того, юрист, возглавлявший борьбу — он сделал выдающуюся карьеру и сейчас, когда я пишу эти строки, еще жив, — был во всех отношениях лучше, чем выдуманный мной Фред К. Беккер. И даже нью-йоркский гангстер английского происхождения, который, как принято считать, являлся тайным крестным отцом Хот-Спрингса, был, бесспорно, более благонравным человеком, чем мой омерзительный Оуни Мэддокс; о нем в Хот-Спрингсе до сих пор сохранилась добрая память.

Поэтому я хочу отделить реальные исторические события от созданных моими усилиями их чрезвычайно беллетризованных версий. Роман «Хот-Спрингс» представляет собой отнюдь не точное отражение восстания джи-ай, а лишь мои измышления на эту тему с привлечением только двух реально существовавших персонажей — Бенджамина Сигела и Вирджинии Хилл.

Все остальное — это моя работа, которая заключается в написании историй, а не истории, и когда речь заходит о выборе между лихо закрученным сюжетом и точной хроникой, я выбираю первое. Именно я несу ответственность за все описанное, но все же я должен упомянуть тех, кто помогал мне в пути.

Первым я с удовольствием назову отставного полковника армии США Джерри Эрли из Истона, Мэриленд. Джерри, работник отдела кадров, предложил мне свою помощь для разработки послужного списка Эрла и с помощью мистера Дэнни Дж. Кроуфорда, главы справочного отдела Исторического центра Корпуса морской пехоты (Вашингтон, округ Колумбия), подарил мне огромное удовольствие и уверенность в том, что сведения о прохождении Эрлом воинской службы так же точны, как если бы Эрл Суэггер существовал не только в моих фантазиях, а жил в реальном мире. Это также искренняя дань уважения моральным и профессиональным качествам младших командиров Корпуса морской пехоты 30-х годов, которым выпало на долю доказать свою необходимость (и заработать славу) на Тихом океане. Это была долгая и трудная работа, и я считаю себя обязанным им обоим.

Мои хорошие друзья Боб Лопес и Уэйман Суэггер снова с готовностью пришли мне на помощь. Лопес также представил меня Полу Махони, который собирает автомобили старых марок, и Пол помог мне описать автомобили 40-х годов. Пол, в свою очередь, представил меня Лэрри Дебогу, знаменитому коллекционеру старинных игровых автоматов; Лэрри много рассказал мне и показал такие устройства, как «рол-а-топ» и «милл-блэк-черри». Мой коллега Лонни Паркер О'Нил, не жалея сил и времени, растолковывал мне нюансы разговорной речи чернокожих жителей Юга 40-х годов. Мой сосед по кабинету в «Вашингтон пост», одаренный журналист Генри Аллен, с удовольствием оказывал мне помощь в попытках реконструкции элементов культуры 40-х годов, хотя в это же время готовил для «Пост» собственный проект, посвященный наступлению нового тысячелетия, в котором сделал попытку и сумел в целом дать ответ на интереснейший вопрос: какими главными впечатлениями мог бы поделиться человек, рассматривая каждое десятилетие завершившегося века? Наш с ним начальник, Джон Панкейк, редактор отдела искусств «Пост», был настолько любезен, что не обращал особого внимания на мои приходы и уходы. Мне достаточно было сказать: «Джон, знаете, моя книга...», и он молча кивал с недовольным выражением на лице, а затем устало отводил взгляд в сторону, чтобы не видеть, как я направляюсь к выходу.

Фред Расмуссен из моей прежней газеты «Балтимор сан» является большим знатоком по части железных дорог; он снабдил меня множеством подробностей, касающихся легендарных поездов 40-х годов, а также прочей железнодорожной специфики.

Некоторые высказывания Эрла по части боевого применения оружия позаимствованы у мудрого Клинта Смита, директора Тандер-Рэнч, стрелковой базы в Маунтин-Хоум, Техас. Они использованы с согласия Клинта.

Я должен также упомянуть о нескольких книгах. Я с большим увлечением (и без спроса) воспользовался воспоминаниями Ширли Эбботт, замечательная биография которой «Дочь букмекера» является, несомненно, самым красочным описанием восстания ветеранов и Хот-Спрингса 40-х годов, хотя, конечно, не это занимает основное место в ее прекрасной книге. Ее отец был главным приемщиком ставок в том самом клубе «Огайо», которому здесь уделено немало внимания. Я использовал для консультаций много других книг, большая часть которых была куплена в легендарном книжном магазине Пауэлла в Портленде, штат Орегон, куда меня привел Скотт Лепайн из «Даблдэй», прекрасный представитель одного из лучших издательств.

Еще одна книга, заслуживающая особого упоминания, это «Томпсон: Американская легенда», большой обзор, отредактированный Трэйд Л. Хилл. Это очень дорогая книга, но каждый поклонник этих невероятных старинных прелестей получит неслыханное удовольствие от сентиментального путешествия в героические времена и в культуру оружия.

Нужно упомянуть еще книгу «Семя Альбиона: Четыре пути британцев в Америке» Дэвида Хэкетта Фишера, с великим энтузиазмом рекомендованную мне Полом Ричардом из «Пост». Это исследование английских корней американской культуры, один из его разделов посвящен шотландско-ирландским обитателям приграничных районов, которые стали американскими южанами и, в конечном счете, если говорить о моей цели, Суэггерами и Грамли.

Бобби Макклейн, возглавляющий находящееся в Хот-Спрингсе Историческое общество округа Гарленд, относился ко мне с неизменной добротой и сделал для меня много полезного. То же самое необходимо сказать и о Билле Лерзе, который помог мне найти фотографии тех тревожных дней. Сторминг Норманн, выдающий напрокат мотоциклы на вокзале — с ним у меня установились менее официальные отношения, — устроил для меня замечательную экскурсию по городу, во время которой показал мне едва ли не все здания, где в те времена находились публичные дома и казино. Такие вещи вряд ли можно установить по источникам Исторического общества, а они были совершенно необходимы мне для работы.

В издательском мире я должен поблагодарить моего блестящего агента Эстер Ньюберг, моего издателя Дэвида Розенталя и моего редактора, легендарного Майкла Корда, который направил меня на путь к истинной форме этой книги с самого начала работы и не позволял сбиться с этого пути на всем ее продолжении.

И конечно, я очень благодарен моему большому другу по «Балтимор сан» и последующей части жизни, Джин Марбелла, которой пришлось на протяжении долгого времени не только терпеливо выслушивать, но и симулировать интерес, пока я болтал по поводу каждой новой потрясающей штуки со стрельбой, которые я выдумывал для Эрла. Как говорят у нас в Балтиморе, спасибо, дорогая.

Напоследок я должен сказать, что Микки Руни, о посещениях которым второго этажа клуба «Огайо» сообщали мне источники в Хот-Спрингсе, отрицает всякую связь с греховной стороной жизни этого города. По его словам, единственным, что запомнилось ему в этом городе, было превосходное барбекю.

Примечания

1

Трумэн Гарри (1884-1972) — 33-й президент США (1945-1953).

2

Медаль Почета — высшая военная награда Соединенных Штатов, присуждаемая Конгрессом США военнослужащим за особые заслуги, проявленные в бою и при исполнении служебных обязанностей.

3

«Томми» — пистолет-пулемет Томпсона.

4

НКО (сокращение от Non-Commissioned Officer) — военнослужащий сержантского состава.

5

Арт деко — декоративно-оформительский стиль 20 — 30-х гг. XX в.. соединивший в себе черты модерна и конструктивизма.

6

Портер Коул (1893-1964) — знаменитый американский джазовый композитор.

7

Schvartzer — черный (искаж. нем.).

8

Брак Жорж (1882-1963) — французский живописец, один из основателей кубизма.

9

Pistolero — наемный убийца (исп.).

10

Офицер — в США это самое распространенное обращение к любому полицейскому, независимо от чина.

11

БАР — автоматическая винтовка системы «браунинг» (Browning automatic rifle).

12

Демпси Джек (Вильям Харрисон Демпси, 1895-1983) — американский боксер, чемпион мира в тяжелом весе 1919-1926 гг.

13

Никель, дайм — монеты в пять и десять центов (амер.).

14

Рифф — небольшая ритмическая фигура, часто служащая сопровождением к сольной импровизации (в джазе).

15

«Джек Спрэт» — детское четверостишие про карлика.

16

Колмен Рональд (1891-1958) — англо-американский киноактер, исполнял роли романтических героев, чаще всего аристократического происхождения. Получил премию «Оскар» за роль в фильме «Двойная жизнь» (1947).

17

Багси — от bugs — ненормальный, рехнувшийся (амер. сленг).

18

Шулеры.

19

Bag man — посредник между преступным миром и полицией, также держатель «общака» — гангстер, собирающий откупные деньги и распределяющий их среди членов шайки. Bughouse и Bugsy — сумасшедший, чокнутый.

20

Луис Джо (Джозеф Луис Барроу, 1914-1981) — американский боксер, чемпион мира в тяжелом весе 1937-1949 гт.

21

Шорти (shorty) — коротышка (англ.).

22

Бибоп — стиль джазовой музыки, сложившийся в 1940-х гг.

23

«Black as the earl of death». Имя Эрл (Earl) по-английски означает «граф».

24

То есть Иезекииль, Ламех, Иофор — имена библейских персонажей.

25

«Ти-ви-эй» (TVA, Tennessee Valley Authority — Администрация долины Теннесси) — крупная энергетическая компания в США.

26

Джейхокеры (Jayhawker) — партизаны из штатов Канзас и Миссури времен войны между Севером и Югом.

27

Рафт Джордж — актер, обычно игравший гангстеров в голливудских фильмах. Среди его ролей — Коломбо Белая Гетра в фильме «В джазе только девушки» (1959).

28

Флинн Эррол (1909-1959) — американский киноактер, обычно исполнял роли романтических и отважных героев в авантюрно-приключенческих фильмах.

29

Героиня романа М. Митчелл «Унесенные ветром».

30

ФДР — разговорная аббревиатура, составленная из инициалов президента США Ф. Д. Рузвельта.

31

Краут — презрительное прозвище немца у американцев. Происходит от нем. Kraut — кислая капуста.

32

Не знаю что (фр.).

33

Окторон — человек, имеющий 1/8 негритянской крови.

34

Джамбалайя — плов с ветчиной, курицей или устрицами.

35

Убийство второй степени — сознательно осуществленное, но не предумышленное заранее убийство (по законодательству США).

36

Восьмой параграф (Section Eight) — увольнение из армии за непригодностью и с лишением привилегий (в связи с недисциплинированностью, недостойным поведением и т. п.), согласно положению устава вооруженных сил США, действовавшего с 1922 по 1944 гг. (амер. воен. жарг.).

37

Первис Мелвин — глава Чикагского отделения ФБР, правая рука начальника ФБР Гувера в ходе кампании, направленной против гангстеризма. Мерфи Оди Л. — участник Второй мировой войны в Европе, лейтенант, лично убивший 240 солдат и офицеров противника. Дарби Уильям — участник Второй мировой войны, командир подразделения рейнджеров.

38

Четвертое июля — День независимости США.

39

«Ось Берлин — Рим» — военно-политический союз Германии и Италии, за созданием которого в 1936 году последовало подписание Германией и Японией «Антикоминтерновского пакта».

40

Чоат-скул — элитарная средняя школа (9 — 12 классы) в США.

41

Рисунок швейцарского психиатра для проведения психодиагностического теста.

42

Вот и (фр.).

43

В домашних условиях (лат.).

44

Находчивость; выдержка; такт (фр.).

45

Фактотум — доверенное лицо, беспрекословно выполняющее любые поручения.

46

Бойня в День святого Валентина — расправа гангстеров из банды Аль Капоне над гангстерами из конкурирующей группировки, совершенная в Чикаго 14 февраля 1929 г. (Эти события были положены в основу фильма «Некоторые любят погорячее», или «В джазе только девушки».)

47

Шмата — здесь: поганая тряпка (идиш).

48

Мясник — профессиональный или наемный убийца (угол, жаргон).

49

Бог не отвратит гнева Своего; пред Ним падут поборники гордыни. Иов, 9.13.

50

Имеется в виду Великий голод в Ирландии (1846 — 1848 гг.), во время которого население страны уменьшилось почти на четверть за счет смертей и эмиграции.

51

Черно-коричневые — проанглийская военизированная организация, использовавшаяся с июля 1920 по июль 1921 года британскими властями для подавления ирландского восстания за независимость. Черно-коричневые совершили ряд массовых убийств.

52

Гранд — тысяча долларов (амер. сленг).

53

В г. Аннаполисе находится Военно-морская академия США.

54

Коллинз Майкл — ирландский революционер и патриот (1890 — 1922).

55

Война за независимость британских колоний в Северной Америке (1775-1783 гг.).

56

Карлофф Борис (Уильям Генри Прэтт) (1887-1969) — британский актер, снимавшийся в США. Прославился участием в многочисленных фильмах ужасов.

57

Патио — внутренний дворик в испанских домах.

58

Большая — имеется в виду fifth (одна пятая галлона), около 0,76 литра.

59

Не знаю что (фр.).

60

Выражения из жаргона стрелков, обозначающие положение точки попадания по отношению к «яблочку» мишени по аналогии с циферблатом часов.

61

Королева Маб — владычица фей и эльфов, посылающая людям сны (англо-ирландский фольклор).

Content

Стивен Хантер
Жарким кровавым летом

Часть 1 Влажная жара

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 2 Дневная жара Август 1946 года

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

34

35

36

Часть 3 Ночная жара

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Часть 4 Чистая жара

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

Эпилог

68

69

От автора

Примечания