Стивен Хантер

Гавана

Рики: О Люси!

Люси: О Рики!

Люсиль Болл, Дези Арнес.

Я люблю Люси(Си-би-эс, 1953)

Марку, сыну Ханны, и маленькому сыну Венкеля, в надежде на то, что они будут встречаться как друзья

1

Колечко получилось прямо-таки идеальным. Оно вылетело изо рта курильщика, на миг заворожив беседовавших, а затем, подхваченное легким ветерком, поплыло, начало растягиваться, изгибаться, пока в конце концов, уже поднявшись довольно высоко, не разорвалось на части, после чего кануло бесследно.

— Ленни, как они это делают, прах их побери? — спросил Фрэнки Карабин.

— Это машина, Фрэнки. Теперь есть машины для всего на свете. И у тебя, Фрэнки, тоже есть машинка.

Это была чистая правда. Под пальто у него действительно пряталась машинка, доставленная из-за моря, из Дании; это место находилось так далеко, что Фрэнки не мог его себе представить. Честно говоря, он даже и не пытался. Подобная ерунда Карабина не интересовала.

Так или иначе, но эта машинка была оружием, хотя и представляла собой всего лишь набор трубок, железок, пластмассовых ручек, штырей и всяких штук, которые ездили туда-сюда. Это был девятимиллиметровый датский пистолет-пулемет Модель-46 с магазином на тридцать два патрона, хотя Фрэнки, совершенно не интересовавшийся техникой, не знал даже и этого. Просто кто-то хорошо разбиравшийся в оружии сказал, что это самая подходящая пушка, сделанная словно специально для той работы, которой он занимался. Фрэнки не имел никакого воображения, и поэтому теоретические рассуждения были ему не под силу. Он лишь знал, что новая пушка весила намного меньше, чем «томми»[1] старых образцов, и была намного удобнее в обращении, поскольку ее приклад представлял собой скобу, закрепленную на петлях, а это позволяло откинуть приклад, отчего оружие становилось чуть ли не вдвое меньше. Волына обладала большей скорострельностью, имела не такую сильную отдачу, и вообще работать с ней было гораздо легче. Ему оставалось только направить дуло на цель, дать очередь, а потом поскорее убраться подальше. В этом заключалась его работа.

Фрэнки, некогда звавшийся Франко Карибиньери, родившийся сорок три года назад в Салерно и в возрасте четырех лет перевезенный в Бруклин — обычная биография боевика мафии средней руки, — лениво наблюдал, как еще одно дымное колечко образовалось и поплыло в воздухе над шумной Таймс-сквер, отданной во власть «Америкэн тобэкко компани». Броский плакат, полностью закрывавший фасад дома на Бродвее между Сорок четвертой и Сорок пятой улицами, извещал: «„Кэмел“ — № 1 для тех, кто понимает толк в курении». Дыра, изрыгавшая дымовые кольца, была прорезана во рту огромного нарисованного лица красавца-кинозвезды. Из-за его плеча классная белокурая дама с алыми и пухлыми, словно розы, губами кидала обольстительные взгляды на массу безымянных людишек, пешком, на автомобилях, в автобусах и в такси суетливо пробиравшихся по огромной столице. Воздух был синим от дыма, люди были серыми от вечной усталости, тревог и спешки, автомобили были большей частью черными, за исключением желтых такси, и все спешили. Еще здесь стоял оглушительный шум. Гудки, скрип тормозов, какие-то крики, рев двигателей — от всего этого город буквально сотрясался. От дыма и грохота болела голова. Фрэнки любил все это.

Он обосновался на заднем сиденье только что угнанного «де сото» образца сорок седьмого года, деля его с плюшевым медведем, куклой и книжкой комиксов «Одинокий рейнджер». Одет он был в синий диагоналевый костюм в тонкую полоску, черное драповое пальто (чтобы прятать под ним оружие, а не для тепла: время было весеннее, и температура уже перевалила за пятнадцать градусов), а на голове у него — так же как у всех, кого он знал и уважал, — была надвинутая на самые глаза черная мягкая фетровая шляпа.

— Думаю, мне хватит времени, чтобы хлебнуть «апельсиновый джулиус»? — спросил Ленни.

Это было очень легко сделать: киоск находился прямо напротив припаркованного автомобиля, втиснувшись между двумя кинотеатрами, магазином сувениров, входом в офисное здание и книжной лавкой, над которой красовалась надпись большими буквами: «ФРАНЦУЗСКИЕ КНИГИ».

— Нет, — ответил Фрэнки. — Свой «аджей» ты сможешь заглотнуть и в другой раз. Когда я буду рвать оттуда когти, мне не улыбается застать тебя с «аджеем» в руке в машине с выключенным мотором.

— Фрэнки, да ведь это легче легкого. Ты подходишь поближе, нажимаешь на курок, видишь вышибленные мозги, возвращаешься, и мы уезжаем.

— Все легко, пока не наколешься, — возразил Фрэнки.

Кто-то постучал в окно со стороны проезжей части. Это был ребенок, пятнадцатилетний мальчишка-доминиканец, и он указывал на то, что объект идет по улице. Прежде чем испариться, мальчик на мгновение встретился взглядом с Фрэнки, который в ответ подмигнул ему и улыбнулся, — малец любил Фрэнки, считая его одним из самых крутых парней во всем Нью-Йорке.

— А-а, я тоже его усёк, — сказал Ленни. — Фрэнки, ты его видишь?

— Да, да, просёк.

Объект был длинным тощим парнем в плаще. Он нес под мышками две сумки, какими пользуются торговцы вразнос, а под глазами у него чернели мешки почти такой же величины, как эти сумки. Его имя не имело никакого значения, его прошлое было совершенно неважно, его личность никого не интересовала. Он распродавал калифорнийские товары на нью-йоркской территории, посчитал здешних ребят совсем тупыми и принялся закупать с большой скидкой, решив всех обвести вокруг пальца, да вот не знал, что в его маленьком графстве уже завелась здоровенная крыса.

Никто из «донов» в этом не участвовал. Все уже закончилось. То были великие дни, но как-то так получилось, что Фрэнки никогда не оказывался там, где происходили настоящие события, он был всего лишь механиком из предместья, снабжавшим оружием команду, которая являлась частью банды, входившей в большую банду. Он шел, куда следовало, делал, что приказывали, и справлялся со своим делом. Только однажды он увидел их в клубе: великого Бенни Сигела, теперь умершего, великого Мейера Лански, теперь высланного, великого Лаки Лучано с одним глазом, теперь тоже укрывшегося за границей. О, это были настоящие люди, истинные кинозвезды, наделенные обаянием, красотой и благодатью. Вокруг них вращалась вся вселенная.

В жизни его больше всего привлекала романтика: сила и власть, женщины, способы, которыми настоящие мужчины завоевывали место под солнцем и уважение других, и то, как эти другие признавали твое положение и вес. Он был влюблен во все это. Но пока что он не имел ни малейшего понятия о том, каково все это на вкус, даже не понюхал запаха; он был всего лишь дешевкой с пушкой. Поэтому он и сидел перед входом в грязный магазинчик с зачитанными книжками, чтобы быстро выпустить очередь и смыться.

Пятьсот зеленых по исполнении, сто из них — Ленни, водиле, вот и все.

Они проследили, как объект скользнул в дверь под вывеской «ФРАНЦУЗСКИЕ КНИГИ» и исчез.

— Выкурю-ка я сигаретку, Ленни. Пусть они там успокоятся, расслабятся, почувствуют себя, как на мягком диване. Тогда Фрэнки Карабин сделает свое дельце, и мы к полудню успеем домой.

— Клевый план, Фрэнки.

Так что Фрэнки закурил еще одну сигарету и в течение нескольких минут пытался пускать дымовые колечки, но ему так и не удалось выпустить и пары колец, которые можно было бы сравнить с гигантскими шедеврами, плывущими высоко над головами людей, — лишний повод для расстройства и прекрасная иллюстрация того, насколько та жизнь, которую он вел, отличалась от жизни, о которой он мечтал.

В конце концов он сказал:

— Пора.

— Удачи, киллер, — ответил Ленни.

Фрэнки вышел из автомобиля и стремительно направился к магазину, не позволяя себе встретиться взглядом с кем бы то ни было. Никто его не заметил, что было очень даже неплохо. Он отлично отдавал себе отчет в том, что казался довольно странным покупателем: человек, одетый в такой теплый день в тяжелое пальто, с одной рукой, засунутой глубоко в карман (на самом деле рука была засунута в большую прорезь, сделанную в подкладке, и лежала на рукояти датского автомата). Полы его пальто висели слишком прямо, потому что во втором кармане лежали два запасных магазина по тридцать два патрона, а каждый магазин весил полтора фунта. Шляпа была надвинута слишком низко, так что он походил на Джорджи Рафта[2] с картинки. Одетый во все темное, он производил впечатление устрашающего смертоносного типа, киношного гангстера, идущего на дело. Но никто его не замечал. В конце концов, это был Нью-Йорк. Кто замечает такие вещи, когда и без этого вокруг более чем достаточно предметов, на которые стоит посмотреть?

Фрэнки благополучно разминулся с тележкой продавца попкорна, проскользнул за спиной черномазого, поджидавшего фраеров, чтобы «обуть» их в «три листика», потянул носом запах хот-догов от другой тележки, пожалел, что у него нет времени, чтобы выпить любимого шоколадного «йу-ху», и вошел в магазин.

Он уже бывал в таких местах, и его, конечно же, ничто не шокировало, лишь немного удивило то, что товар с каждой неделей становился все смелее и смелее. Окна были закрашены черной краской, чтобы снаружи не было видно, что происходит внутри, и помещение освещалось люминесцентными лампами, окрашивавшими все вокруг мертвенным костяным цветом, ярко отражавшимся от целлофана. Целлофана здесь было очень много, а из-под целлофана выпирала плоть, бледная, разбухшая и нездоровая, какую можно было увидеть только здесь, и нигде больше. Одна девка выставляла напоказ широкие овальные соски, у другой были плохие зубы и шрамы от подтяжки, рядом с нею красовалась потрясная телка, а следом выглядывала старушенция, которая вполне могла бы сойти за старшую сестру чьей-нибудь бабули. На прилавках лежали запечатанные колоды карт, на обертках которых красивые шлюхи выпячивали зады или принимали завлекательные и совершенно неприличные позы. На отдельных прилавках были выложены фотографии обнаженной натуры, по большей части немок: коренастые белокурые дамы стояли, прикрывая полотенцами волосатые лобки, и улыбались, словно участницы церковного пикника. Над ними на стене были выставлены мужские журналы, красочно повествующие о военных злодеяниях вперемешку с сексом, где японцы издевались над грудастыми американскими медсестрами под кричащими ярко-красными заголовками вроде «Кровавая баня в Буне!»[3]. За прилавком возвышались стопки коробок шестнадцатимиллиметровых кинопленок с фильмами «только для мужчин». На коробках вместо названий красовались наклейки с номерами. Возможно, на этих кинолентах было запечатлено нечто такое, что большинство зрителей даже представить себе не могли и что нельзя увидеть наяву нигде, кроме Гаваны, но за это требовалось заплатить немалые денежки. В воздухе висел густой запах дезинфекции, а вышибала с внешностью отпетого хулигана курсировал между прилавками, вылавливая грязных мальчишек, которые разглядывали картинки и, засунув руки в карманы, занимались самоудовлетворением: это строго запрещалось, и нарушителей безжалостно вышвыривали на улицу.

Но Фрэнки знал, что здоровяк ему не помешает, тем более когда начнется потеха. У автоматов, даже датских, было одно отличительное свойство: они обладали таким громким и мощным голосом, что всякая мелюзга старалась как можно скорее исчезнуть с глаз долой, как только пушка заявляла о своем присутствии.

Фрэнки быстро оглядел помещение, но увидел лишь нескольких мужчин, которые с вороватым видом оглядывали прилавки и поспешно прятали покупки в портфели или сумки для завтрака. Никто и никогда не захочет признаться, что был в таком месте, так что и свидетелей не найдется, и никаких показаний не будет. Именно это и было изюминкой его плана.

Фрэнки вклинился в толчею, грубо оттолкнув парня, полностью поглощенного разглядыванием журнала «Черные подвязки», а потом еще одного, гомика, уже проходя через секцию для гомосексуалистов, где гвоздем витрины являлся журнал «Влечение к мужчинам». За кассой восседал неприветливый тип, управлявший всей торговлей в магазине и охранявший доступ к стопкам кинопленок, позади которых находилось окно кабинета. Фрэнки подумал, что ему, возможно, придется завалить этого типа, чтобы подойти на верный выстрел к засевшей там парочке. Он ясно видел их, склонившихся над образцами, извлеченными из сумок. Вот дерьмо, картинки-то цветные! Эти калифорнийские «бакланы» так возомнили о себе, что теперь печатают в цвете. Фрэнки понимал в бизнесе — любом бизнесе — очень мало, но даже ему было ясно, что цвет — это следующий большой шаг в книгах с голыми бабами и всякой порнухой.

Ничего удивительного, что большим шишкам так приспичило сообщить в Калифорнию: делайте дела через нас или валите из нашего садика.

— Эй, — окликнул его клерк, сидевший за кассой, — ты пришел покупать или мять конец? Вынь ручонки из карманов или проваливай.

Эти слова в одну секунду решили судьбу человека. Фрэнки никак не мог спустить столь грубое оскорбление. Или эта шестерка считает себя крутым парнем?

— Не-а, сам проваливай, — сказал Фрэнки Карабин.

Он передернул плечами, чтобы распахнуть пальто, и вскинул пушку. Левая рука взлетела, обхватив магазин. Конечно же, он не забыл нажать на рычажок предохранителя, расположенный позади магазина. Лицо клерка застыло. У него был такой вид, будто он видел несущийся на него автомобиль и понимал, что спасения нет. Спасения действительно не было.

Фрэнки выстрелил. Три выстрела, но для них потребовалось не больше одной миллионной доли секунды. По крайней мере, так ему показалось: очень уж быстро палила эта долбаная пушка. Свет в глазах клерка — не сказать, чтобы его там было много, но кое-что все-таки имелось — угасал, пока его дырявили пули; глядя на Фрэнки, парень промямлил: «Тельма!» и сполз на пол.

Все замерло. Воцарилась мертвая тишина. Никто не смел ни двинуться, ни взглянуть, ни даже перднуть. Эхо трех выстрелов, казалось, еще отдавалось в мгновенно окутавшемся дымом помещении, но на самом деле единственным звуком был негромкий металлический лязг упавших на пол коробок с кинофильмами. Резкий запах сгоревшего пороха перешиб зловоние дезинфекции. Двое мужчин, сидевших за столом, смотрели через окно на Фрэнки, который наконец взялся за выполнение своего задания.

Он выстрелил через стекло и увидел, как оно разлетелось мелкими брызгами, сверкающими, словно искры из-под токоприемников троллейбуса во Флатбуше зимним днем во время снегопада: эта картина неизменно восхищала его в давно утраченном детстве. Осколки искрящимися вихрями летели во все стороны, а пули обрушивались, словно торнадо, потому что, начисто уничтожив стекло, они уничтожили и то, что находилось за ним. Стол превратился в кучу щепок, столб пыли и дыма, а книжонки с голым бабьем взлетели в воздух, как после взрыва атомной бомбы.

Нельзя сказать, что парни не сообразили, когда и откуда их настигла смерть. Фрэнки знал, что они все же успели это сделать за ту долю секунды, когда оглянулись на шум и прочли в его глазах свой приговор. Но уже в следующую секунду подонков не стало, а пули все продолжали глумиться над ними, заставляя дергаться, крутиться и раскачиваться. Один откинулся в кресле и сразу обмяк, а второй поднялся, выгнувшись, будто его жгло огнем, взмахнул руками, словно хотел отогнать свинцовых пчел, раздиравших его тело, но уже в следующее мгновение рухнул, и его затылок глухо стукнулся о линолеум.

Снова все стихло. Оба тела лежали неподвижно. Впрочем, не так уж неподвижно: внезапно из множества новых дыр, появившихся в теле убитых, хлынули потоки крови, как будто внутри открылись шлюзы. Крови было так много и она вытекала так быстро, что сразу промочила одежду обоих, пролилась с изувеченного лица на обожженную пулями рубашку, потекла по все еще дергавшейся руке, по конвульсивно шевелившимся пальцам на твердый пол, где и растеклась блестящей лужей. Фрэнки дал еще одну очередь, чтобы уж ни в чем не было сомнений.

Отвернувшись от убитых, Фрэнки сообразил, что оружие пусто, нажал на рычажок и освободил пустой магазин. Затем аккуратно вставил другой и почувствовал, как сработала защелка. После этого он посмотрел вокруг.

Дельце не выгорело.

Прямо напротив него с изумленным видом стоял человек, одетый в форму нью-йоркской полиции. Стоял, держа в руке какую-то бумагу казенного вида, и пялился на Фрэнки. Двое вооруженных мужчин на мгновение застыли, пожирая друг друга взглядами.

— Нет! — завопил Фрэнки, предложив тем самым полицейскому разойтись по-хорошему, потому что прекрасно знал, что пришить копа означает своими руками создать себе большие трудности.

Но коп отказался разойтись по-хорошему, и его рука нырнула под двубортный китель, вытащив оттуда полицейский кольт. Он не сводил глаз с Фрэнки, и продолжалось это целую вечность. Следовало врезать копу по башке дулом автомата, но Карабин никогда не умел быстро соображать, а потому где-то через час (так ему показалось) коп выволок револьвер, взвел курок большим пальцем и начал поднимать его, чтобы направить на Фрэнки. Тот снова закричал: «Нет!», но в отличие от первого раза его голос потонул в грохоте выстрелов. Машинка билась и дергалась в его руках, словно змея, отчаянно пытающаяся вырваться.

Коп начал падать назад и вбок, револьвер с грохотом полетел на пол. И из тела сквозь новые дыры тоже обильно хлынула кровь.

Это вывело из оцепенения перепуганных покупателей. Они одновременно кинулись к двери, отталкивая друг друга, чтобы поскорее оказаться подальше от этого сумасшедшего и от его пуль. Кто-то высадил выкрашенное в черный цвет стекло и вывалился наружу через окно, впустив в помещение свежий воздух и дневной свет, которые сразу же разогнали висевшие в воздухе дым и пыль и открыли миру множество голых сисек и задниц. Паника оказалась настолько заразительной, что захватила и Фрэнки: он тоже утратил контроль над собой и бросился бежать, спасаясь от безумного убийцы и совершенно позабыв о том, что безумным убийцей был он сам.

На это тоже потребовалось время. Но в конечном счете проход освободился, и Фрэнки выбрался на улицу.

Он сразу же заметил две вещи.

Первое — там не было ни Ленни, ни автомобиля. Зато второе как раз было, и это была лошадь.

Вовсе не ковбойская лошадь (хотя какую-то секунду Фрэнки думал именно так), ведь ковбоев теперь не осталось нигде, кроме телевизора. Это была полицейская лошадь, на спине которой сидел полицейский, и она неслась галопом через суматоху переполненного машинами Бродвея, под вопли автомобильных гудков и крики бросавшихся в разные стороны людей.

«Дерьмо», — подумал Фрэнки.

Полицейский, сидевший верхом на лошади, вероятно, очень часто смотрел телевизор: он достал оружие, пригнулся к лошадиной шее и принялся стрелять во Фрэнки. Конечно, в телевизоре или в кино противник полицейского всегда падает, обычно получив пулю в руку или в плечо, но в реальной жизни ничего подобного не происходит. Вот и сейчас пули летели неизвестно куда, хотя Фрэнки все же увидел боковым зрением, как разлетелось еще одно черное стекло.

А всадник несся вперед, все ближе и ближе, хотя никто не знал, зачем он это делал. Может быть, из одной лишь глупости, может быть, из желания прослыть героем, может быть, все это произошло вообще случайно, но он ехал прямо на Фрэнки поперек потока автомобилей, протискиваясь между бамперами, и гнал лошадь галопом, будто намеревался втоптать Фрэнки в тротуар.

Фрэнки в ужасе смотрел на приближавшегося всадника и видел широко раскрытые, налитые кровью глаза лошади, в которых тоже стоял страх, видел выступившие на шкуре пенистые хлопья пота, слышал грохот подкованных копыт по тротуару и тяжелое, надсадное дыхание животного, которое, как он теперь понимал, по сравнению с ним было огромным и собиралось растоптать его, словно жука.

Он даже не принимал этого решения, да тут и нечего было решать; просто Фрэнки оказался единоличным владельцем злобно рычащего датского автомата, который за две секунды изверг весь свой заряд в грозное животное. Сам Фрэнки ничего не слышал — стрелки в разгар баталии всегда мало что слышат. Однако он чувствовал, как оружие, яростно содрогаясь, пожирало содержимое магазина, и ощущал вылет из экстрактора стреляных гильз, разлетавшихся во все стороны, словно горячие, только что изготовленные шарики воздушной кукурузы.

Очереди прошили грудь животного. Раны сразу же широко раскрылись, словно прорубленные топором, а лошадь на всем скаку остановилась и вскинулась на дыбы, сбросив своего крошечного наездника на тротуар. В следующее мгновение огромное животное жалобно заржало, осело на задние ноги и потоки крови хлынули из его пробитой груди, изо рта и носа, потому что кровь из расстрелянных легких пошла в дыхательное горло и носовые ходы. Лошадь билась, пытаясь встать, поскольку не имела никакого понятия о смерти, которая уже овладевала ее телом. А затем большая голова упала вперед, и животное застыло в неподвижности.

— Fungola![4] — выругался Фрэнки, швыряя под ноги пустое оружие.

Он осмотрелся и взмолился про себя, чтобы подъехал Ленни, но Ленни уже давно покинул поле боя. Послышался вой сирен, и Фрэнки показалось, что несколько особенно храбрых граждан принялись указывать на него пальцами.

— Вы убили лошадь! — выкрикнула какая-то женщина.

Фрэнки решил, что сейчас не лучшее время для того, чтобы вдаваться в объяснения, повернулся и пустился бежать по переулку, словно за ним гнались черти.

2

Ранней весной тысяча девятьсот пятьдесят третьего года главным нарушителем спокойствия среди обитавших в Гаване дипломатов — любителей тенниса оказался Уиннетка. Свое прозвище он получил по названию очень популярной в тридцатые годы песенки[5]. Оно как нельзя лучше подходило этому человеку, крупному, сильному, непобедимому, — одним словом, живому воплощению Америки. И неважно, что на самом деле он родился в Кенилуорте, крохотном самодовольном городишке, расположенном хотя и на побережье озера Мичиган, но значительно севернее Уиннетки. Он был достаточно близок к Уиннетке. Звали его Роджер Сент-Джон Ивенс, а особое очарование его персоне придавал постоянно циркулировавший слух о том, что он является тайным агентом разведки.

В этом сезоне он был прямо-таки нарасхват. Самое меньшее три или четыре раза в неделю он играл на кортах своего посольства или других посольств, укрывшихся среди деревьев в тенистом Ведадо, на кортах Загородного клуба Гаваны или (что бывало реже) на частных кортах при больших коттеджах в пригороде Мирамар, расположенных неподалеку от Ла-Кинты и принадлежавших управляющим «Домино шугар» или важным шишкам из «Юнайтед фрут компани». И повсюду — в посольствах, в огромных, смотрящих на север коттеджах Мирамара и Буэна-Висты, на кортах Ведадо и даже в таких дальних местах, как Ла-Плайя, яхт-клуб и Загородный клуб, — красота, сила и обаяние делали этого человека предметом вожделения множества богатых молодых леди, главным гостем на обедах и настоящей душой общества.

В один прекрасный день поздней весны, когда небо было безоблачно синим, а изнуряющая жара еще не успела навалиться на Жемчужину Антильских островов, когда у ветерка, гулявшего по Гаване, хватало сил лишь на то, чтобы развевать флаги, раскачивать ветви пальм и заставлять замирать в сладкой истоме сердца юных девушек, Роджер, выполняя подачу, высоко подбросил мяч. Его длинное тело изогнулось, повинуясь инстинкту, и сила растеклась по нему волной; прошел немыслимо сложный расчет взаимодействия руки и глаза, которые повиновались Роджеру намного лучше, чем это бывает у большинства людей. Когда мяч покинул ладонь, Роджер напрягся, затем резко распрямился, и его немного вывернутая в английском стиле рука с ракеткой описала красивую дугу. Ракетка соприкоснулась с мячом в наивысшей точке его подъема — почти музыкальное «понг!» известило о том, что соприкосновение произошло вполне удовлетворительно, — и направила его под выверенным острым углом через сетку, выполнив идеальный плоский удар. Мяч со свистом полетел прямо к меловой линии, разделявшей пополам противоположную сторону площадки, попал в намеченную точку, взметнув облачко белой пыли, и отскочил далеко за пределы досягаемости бедного противника, которому не помог даже отчаянный бросок.

Гейм, сет, матч!

Двум его противникам, Биллу и Теду, высокопоставленным служащим «Юнайтед фрут», оставалось только смириться с неизбежным.

— Вот так-то, парни, — пропел Роджер, позволив себе ощутить вкус радости победившего хищника.

— Хорошо сделано, старина, — отозвался Билл, который хотя и не имел счастья принадлежать к «Лиге плюща»[6], однако перенял от людей, определявших американскую бизнес-культуру острова, некоторую долю аффектации, присущей жителям Востока.

Партнер Роджера, его честолюбивый молодой помощник Уолтер, игравший в теннис самозабвенно, но без вдохновения и всегда немного запаздывавший с движениями, вприпрыжку подбежал со своей стороны площадки и хлопнул ладонью по струнам ракетки, салютуя тем самым великолепной игре своего партнера.

— Да здравствует Большой Уиннетка! Гип-гип, ура! Голос Уолтера срывался от восхищения и преклонения перед боссом.

Игроки собрались у сетки, пожали друг другу руки, перекинулись несколькими репликами по поводу закончившейся игры и пошли к скамейкам, на которых лежали полотенца для вытирания пота.

— Я думаю, самое время выпить, — сказал Тед. — Педро, принеси, пожалуйста, мохитос. К бассейну. И скажи Мануэло: пусть не жалеет рому. Я думаю, что мы можем себе это позволить. — Он подмигнул Роджеру. — У меня хороший запас «бакарди».

— Si, senor, — отозвался пожилой слуга Теда и рысцой помчался выполнять поручение.

— Уолтер, вы не могли бы помочь ему? — попросил Роджер.

— С удовольствием, — весело откликнулся Уолтер.

— Нет-нет, — возразил Тед, — вам кажется, что вы таким образом проявляете к ним уважение. Но на самом деле вы только портите их, а потом от этого возникают проблемы. Лучше пойдем все к бассейну.

Они прошли через сад к мерцающему голубизной бассейну, расположенному позади большого дома. Мужчины уселись за стол под старой пальмой, неподалеку от свежевскопанной клумбы, живой изгороди, пестрых тропических цветов, являвших собой созданный самой природой пестрый букет, в тени огромного зонта, и Педро принес напитки. Их смешивали умелой рукой: твердый сахар был пропитан ромом, веточки мяты были почти растерты, чтобы трава могла проявить свою волшебную силу, содовая вода обильно пузырилась и играла, а кубики льда испускали холод, от которого стекло покрылось крупными каплями влаги. Ритуал мужской выпивки замечателен: спиртное ослабляет горечь, которую испытывают проигравшие, и усиливает тайное ликование победителей. Затем дневному свету явились сигары — конечно, «гавана перфекто». Они были зажжены и раскурены, после чего всех четверых окутал теплый душистый туман.

И началась болтовня, легкая, приятная и ни к чему не обязывающая: немного посольских сплетен, беглый анализ делового климата, несколько слов по поводу текущей политики и что за молодец этот новый президент Батиста, сумел взять власть в свои руки, и так далее и тому подобное...

Казалось, на солнце вдруг набежала тень. Нет, это был Педро. Он что-то прошептал на ухо Теду, и тот кивнул.

— Что ж, — сказал он, — наша беседа получилась настолько приятной, что мне очень не хочется ее прерывать. Но, увы, придется. Вы должны кое с кем встретиться. Будьте любезны, пройдите со мной. Он только что приехал.

Роджер искоса взглянул на Уолтера. «Что это значит? — говорил его взгляд. — Кто эти парни, напускающие на себя такую загадочность?» Загадочность была профессией Уолтера и Роджера. Да и сама фраза прозвучала очень странно: «вы должны встретиться», словно речь шла о какой-то сугубо профессиональной ситуации, а не об обмене любезностями после партии в теннис.

Но конечно, они оба поднялись с мест одновременно с хозяином и последовали за ним в большой дом со сверкающими полами и мраморной лестницей. «Юнайтед фрут» умела произвести впечатление. Даже El Presidente, как насмешливо называли между собой Батисту американцы, жил далеко не так роскошно, как главный управляющий этой компании.

— Сюда, пожалуйста. В библиотеку. Я на вашем месте поспешил бы. Он ждет вас.

Роджер прошел через французские двери и оказался в просторной комнате, заполненной книгами, которые никто никогда не открывал, и мебелью, созданной неведомо где, задрапированной шелками и парчой и хранившей обычный набор тех безделушек, которые собираются в домах завоевателей: бронзовый телескоп на треноге, висевшее на стене кремневое ружье, вошедшее в историю под именем «Коричневая Бесс», несколько уланских пик с вымпелами, стоявших в углу. Роджер и Уолтер заморгали, ослепленные: двери балкона были открыты, и в помещение вливался ничем не приглушенный дневной солнечный свет.

— Что ж, здравствуйте, мальчики. Да, весьма впечатляющий вид! Усталые, потные, но непокоренные атлеты, герои дня.

Роджер узнал этот голос, мысленно сказал себе: «Нет, этого не может быть!» и, прищурившись, посмотрел на мужчину, вышедшего из темного угла. Этот с виду ничем не примечательный человек был одет в простой костюм-хаки с белой рубашкой и черным галстуком. Он носил пластмассовые черные очки, обладал изрядной лысиной, был довольно высок и сухощав. Ни обаяния, ни привлекательности, ни трагизма. Лицо настолько правильное, что ни на минуту не задерживается в памяти. Он походил на продавца или мелкого, не слишком удачливого адвоката. Его имя было известно в крайне узком кругу, но зато имело в нем легендарный статус. Роджер входил в этот узкий круг. Впрочем, это имя почти не произносили вслух, и оно никогда не появлялось в печати. Как правило, этого человека называли Плановиком, поскольку он возглавлял Управление планирования, относившееся к сокрытой от людских взглядов стороне деятельности ЦРУ. Он не участвовал в сражениях «холодной войны», он сам был «холодной войной». В лицо его называли... хотя это неважно. Получалось довольно неловко, но с этим ничего нельзя было поделать. Обращение «сэр» несколько упрощало задачу собеседника, независимо от ранга последнего.

Ситуация сама по себе была крайне маловероятной. Плановик обычно работал на станции, как на служебном жаргоне именовалось посольство. И никогда не... э-э... проявлялся таким вот образом в каких-то частных домах за несколько миль от посольства, если, конечно, не предполагалось чего-то по-настоящему интересного.

— Сэр, позвольте представить вам моего помощника Уолтера Шорта.

Уолтер нервно поклонился. Он не знал, кем был этот так неожиданно появившийся тип, но даже беглого взгляда на своего внезапно посерьезневшего приятеля и начальника хватило, чтобы понять: дело чрезвычайно серьезное.

— Здравствуйте, сэр, я...

— Да, да, Шорт. Китай, не так ли? Какой-то штаб военных советников. Я не ошибся?

— Нет, сэр, я...

— Ладно. Роджер и, э-э, Шорт, присаживайтесь. Нам нужно немного поболтать.

Им оставалось только подчиниться.

— Как дела у ваших родителей, Роджер? Отец все так же преуспевает?

— Папа в полном порядке, сэр. Сердечный приступ ненадолго уложил его в постель, но мама говорит, что он уже снова взялся за работу. Этого человека ничто не остановит.

— Да, я знаю. В Гарварде мы играли с ним в одной команде. Но я никогда не был таким атлетом, как он. Интересно, помнит ли он меня? Он был прекрасным спортсменом.

— Да, сэр. Был. Он и сейчас хоть куда.

— Это чудесно. Ну а теперь к делу. Роджер, я прибыл...

— Роджер, мне записывать? — шепотом осведомился Уолтер.

— Нет-нет, нам ни к чему оставлять следы на бумаге, — сказал Плановик.

— Да, сэр, я...

— Ничего, все в порядке. Роджер, я недавно просмотрел ваши отчеты для Бюро стратегических служб[7]. Очень внушительно. Я ознакомился также с текстом вашего представления к медали. «Серебряная звезда». Очень внушительно. Вы входили в команду, которая выследила немецкого снайпера в Швейцарии. Вы убили его. Мне нравится завершенность в любом деле. А здесь не было ни малейшей двусмысленности. Вы вытряхнули ублюдка из ботинок и вернули стране кое-что из очень полезных передовых технологий. Шорт, вы понимаете, что работаете под началом самого настоящего героя войны?

— Я знаю...

— Итак, Роджер, вы были в некотором смысле охотником на людей.

Роджер проглотил слюну, стараясь сделать это как можно незаметнее. Все это было правдой, но только в незначительной степени. Он был тогда совсем мальчишкой. Всю работу проделал офицер по фамилии Литс. В самом конце, когда они убили того немца, Роджер почти все свои патроны сорок пятого калибра засадил прямиком в белый свет. Он просто выставил вперед автомат и, не целясь, выпустил тридцать патронов за три секунды. И это были все выстрелы, сделанные им во время Второй мировой войны.

— Можно сказать и так, — промолвил он вслух.

— Прекрасно. Вы, конечно же, почувствовали вкус этого занятия? Полюбили ощущение темноты неведения и постоянной опасности? Полюбили оружие и возбуждение? Полюбили охотничий трепет, удовлетворение от убийства? Ведь именно этого мы все ищем.

— Это было необходимо, — вот и все, что сумел сказать в ответ Роджер.

— Хотите возглавить еще одну подобную операцию, Роджер?

Ну, вот оно! Роджер знал, что если скажет «нет», то в его послужном списке возникнет несмываемое черное пятно, означающее конец карьеры. Плановик не отправится в такую даль и не станет входить через заднюю дверь, чтобы услышать отказ и преспокойно вернуться домой туристским классом. Но если Роджер скажет «да», возникнут почти столь же сложные проблемы, хотя и другого рода: никому не хочется быть замешанным в грязных и незаконных делах, которые невозможно до конца контролировать. Поэтому он улыбнулся и сказал:

— Конечно, я...

— О, я вовсе не хочу, чтобы вы сами совершали какие-нибудь насильственные действия. Мы же не гангстеры, в конце концов. Мы составляем планы, мы убеждаемся в том, что нужные нам события происходят, мы организуем взаимодействие, мы координируем, мы управляем. Но вы знаете, как связать все эти действия воедино? Да, ведь вам уже приходилось это делать. Разумеется, часть этой работы заключается в поисках человека, который все сделает сам. Человека, не имеющего отношения к нашей организации, но притом такого, чтобы ему можно было доверять. Надежного человека. Мы знаем, что такие элементы найдутся и на Кубе — люди, которые могли бы сделать то, что нам нужно, либо за деньги, либо из какого-то личного интереса; можно найти добрую дюжину самых разнообразных причин. Но все они ненадежны, а ведь мы не хотим, чтобы какие-то сведения о случившемся снова и снова всплывали и тревожили нас, не так ли? Именно поэтому я полагаюсь на ваше благоразумие. Вы сумеете найти нужного человека или нет? Сможете возглавить операцию и довести ее до успешного завершения?

— Да, сэр.

— Чудесно! Я знал, что вы так и ответите. Шорт, а вы с нами? Сумеете под присмотром Роджера сыграть в эту игру? Не подведете нас?

— Да, сэр, — сказал Уолтер, — и я...

— Превосходно! — одобрил Плановик. — И теперь вы, естественно, уже ломаете себе головы: ради кого затевается вся эта игра? Так вот, это молодой кубинский адвокат.

Плановик протянул собеседникам конверт из плотной коричневой бумаги. Шорт открыл его и обнаружил внутри обычное, не слишком толстое досье и фотографию молодого человека с овальным лицом, по-испански темноволосого, смуглого и со страстью в глазах, которые еще не успели много увидеть.

Он перевернул фотографию и вслух прочел имя, прислушиваясь к незнакомому звучанию:

— Кастро.

— Он самый. Обладатель мощной харизмы, прекрасный оратор. Он может создать большую проблему.

— Проблему? — переспросил Роджер.

— Да, проблему, — подтвердил Плановик. — Есть мнение, что она уже возникла. Я получаю серьезные запросы от нашего собственного Карибского отдела, от самых разных людей в Штатах, от британцев и французов, от мексиканцев и канадцев. Он участвовал в антиамериканских демонстрациях против Джона Фостера[8] в сорок восьмом году в Колумбии. Когда Чиба, основатель ортодоксальной партии, покончил с собой, этот парень очень ловко оказался в самом средоточии траурных церемоний и получил доступ к радио.

— Но ведь таких полным-полно, — заметил Роджер.

— А этот особенный. Он может создать серьезную проблему, — повторил Плановик и помолчал. — Все хотят, чтобы этот остров оставался таким, какой он сейчас. Именно ради этого мы вернули сюда Батисту. Нам вовсе не нужно, чтобы кто-нибудь спутал наши карты, а меньше всего мы хотим, чтобы наши красные друзья познакомились с этим парнем и проявили к нему интерес. Парень как раз из тех людей, которых они особенно любят; они смогут играть на нем, как на скрипке Страдивари. Слишком много денег было вложено сюда нами и слишком много времени затрачено. Мы не можем позволить событиям выйти из-под контроля. Если нам не удастся оседлать ситуацию, то как бы ситуация не оседлала нас.

— Сэр... Э-э... Я...

— Да, Роджер, валяйте.

— Я хочу только сказать: не слишком ли это, как бы поточнее выразиться, радикально? Я имею в виду, что есть и другие методы: мы могли бы подкупить его или тем или иным способом завербовать. Мы могли бы — вы же знаете об этом куда лучше меня — подобрать к нему ключи с помощью каких-нибудь фотографий, научиться воздействовать на кого-нибудь из его близких и таким образом получить возможность оказывать на него постоянное давление или найти другой способ контроля. Так почему же...

— Знаете, именно это, слово в слово, говорит и кое-кто в Лэнгли. Подобное получалось в прошлом, значит, получится и в будущем. Таков американский метод, и он всех устраивает. Вас он устраивает?

— Да, сэр, я...

— Но возможно, именно в этот раз — будем рассматривать его как своего рода эксперимент — мы не должны применять американский метод. Нам следует осуществить демонстрацию. Ничего решительного, ничего излишне выразительного, ничего жестокого, ничего вызывающего. Однако те, кому нужно это заметить, несомненно, заметят: этот парень собирался предпринять резкие движения, но внезапно умер. Кто это сделал? Ну конечно же, не американцы, они не делают таких вещей... или делают? Может быть, пришло время добавить в уравнение: делают?

— Да, сэр.

— Вот поэтому я и хочу провести такую операцию. Я завизирую ее смету, она пойдет в Рабочую группу национальной безопасности, старший офицер из группы надзора будет разбираться в Лэнгли, а я буду контролировать ход операции на месте. Мы дадим ей кодовое название «Большой шум». Оно мне нравится. Я люблю выдумывать верные кодовые названия. Я уверен, что дело просто не пойдет, если у него нет чертовски правильного названия. Во всяком случае, я убираю с вашего стола любые другие поручения и приказы. Можете больше не крутиться в Загородном клубе, выуживая информацию. Хотя, конечно, вам придется продолжать играть в этот проклятый теннис. Вы не можете просто так забросить игру и засесть в конторе.

— Значит ли это, что мне можно будет быстрее побеждать? Мне жутко надоело все время отдавать геймы, чтобы порадовать тех, с кем я играю.

— Да, это должно помочь вам обрести нужное настроение. Уничтожайте их, крушите, топчите. Но мне хотелось бы, чтобы вы тем временем составили сценарий операции, подобрали нужных людей, подготовили для них правдоподобную легенду, разработали детальное расписание операции. Затем мы проведем ваши материалы через директора и посмотрим, сумеем ли воплотить их в жизнь. Конечно, я могу не говорить, что вся операция в высшей степени секретна. Именно поэтому сейчас я здесь, а не в посольстве. В посольстве невозможно сохранить тайну. Ну что, будем работать вместе? Роджер, я вас убедил?

— Я как раз думал о том, где взять человека, — сказал Роджер. — Все будет зависеть именно от этого. Не тот человек — не тот результат. Нужен кто-то, кому можно доверять, герой, патриот и умница. Вот только где его взять?

— Не волнуйтесь, Роджер, — ответил Плановик. — У Управления есть свои ресурсы. Мы...

И тут его перебил Уолтер Шорт.

— Прошу прощения, — сказал он громче, чем когда-либо прежде. — Я знаю, где его взять.

Оба молча посмотрели на него.

— Есть один человек в Арканзасе, — сказал Уолтер, выдержав паузу. — Сильный, жесткий, умный, подготовленный. Настоящий герой. Гений по части драк и обращения с оружием. Парень, который немало убивал, умеет это делать, но не свихнулся на убийствах и не стремится к ним. К тому же он знает, что нужно делать, чтобы достичь цели. Если бы вы сумели заполучить Эрла для работы на вас, это было бы нечто. Я хочу сказать, кое-что!

3

Таракан, если его обжарить в сливочном масле, а потом подать с хорошим красным вином, хотя бы с «сент-эмильоном» тридцать четвертого или тридцать пятого года, мог бы оказаться самым настоящим деликатесом. Почему с красным? Да потому что красное идет с мясом. А таракан, конечно, ни в коем случае не рыба. Это и ежу понятно.

Но у зэка № 4715 не было ни «сент-эмильона» тридцать четвертого или тридцать пятого года, ни кастрюли, ни масла — вообще ничего, кроме таракана.

Впрочем, и таракан был настоящим недомерком. Однако таракана было не так уж легко раздобыть, и потому даже такой маленький и тощий экземпляр не мог надеяться ни на что хорошее. Зэк держал его длинными изящными пальцами и внимательно рассматривал.

«Крохотная букашка, — думал он, — мы с тобой братья. Поэтому вполне естественно, что ты поддержишь мои силы той ничтожной каплей белка, которой обладаешь. Я приветствую тебя. Я восхищаюсь тобой».

— Да съешь ты его, и дело с концом, — пробурчал зэк № 5891, известный под фамилией Латковский, польский саботажник и вредитель. — Не мучай своими изящными манерами.

Впрочем, так быстро сожрать кровного брата было неприлично. И зэк № 4715, и эта букашка, одинаково беспомощные, корчились, сами того не сознавая, в лапах неизмеримо более сильного существа, и их будущая жизнь и смерть всецело зависела от повеления... нет, от прихоти этого индивида.

Так тому и быть.

Снаружи завывал ветер. В этом не было ничего примечательного, так как он завывал непрерывно. В конце концов, это была Сибирь, где, согласно всеобщим убеждениям, должен выть ветер. Действие происходило в Гулаге № 432, расположенном примерно в тридцати километрах к югу от Северного полярного круга и неподалеку — какие-нибудь сто пятьдесят километров — от большого города Вербанска с космополитическим населением в тридцать пять человек, где заканчивалась железная дорога.

— Господа, — сказал номер 4715, поднимая руку с зажатым в пальцах тараканом, — вам, живущим, я посвящаю эту родственную душу.

К числу упомянутых живущих относились: Латковский; зэк № 0567 некто Рубель, оппозиционер; зэк № 9835 Меншов, известный карьерист, убивший сотни людей на службе у Берии и в результате оказавшийся так далеко на севере, как никто другой; зэк № 6854 Тулов, сионистский шпион: зэк № 4511 Барабия, французский и американский шпион: зэк № 2378 Краков, уклонист и вредитель, и... Перечислять пришлось бы очень долго: барак был полон бывших офицеров разведки, дипломатов и простых солдат, которые так или иначе не угодили режиму или, что вероятнее, его Хозяину и волшебным образом превратились в зэков, приговоренных к медленному умиранию здесь, среди непрерывно завывающих ветров, и питавшихся супом из свеклы, изредка картофелем да еще тараканами.

— Да ешь ты, черт тебя возьми! — рявкнул кто-то со стороны.

Номер 4715 так и поступил. У него уже давно не возникало ни малейших сомнений по этому поводу. Насекомое хрустнуло у зэка на зубах, затем еще раз и еще, когда его раскусили сначала на две, потом на четыре части, а затем растерли в мелкое крошево силы, далеко превосходившие возможности его сознания.

Всплеск чрезвычайно резкого странного запаха встряхнул мозги номера 4715, о чем-то напомнив ему. А в самом деле, о чем? Может быть, о паэлье[9], которую он ел в Испании в тридцать шестом, — паэлье с хрустящими креветками, кальмарами и острейшим томатным соусом? Или о луковом супе, казавшемся в Сталинграде совершенно восхитительным после яростного сражения, которое тянулось весь зимний день под непрерывным снегопадом? Или о телячьих сосисках с квашеной капустой, которые он ел в разрушенном немецком городке в сорок пятом, перед его последним арестом.

Насекомое бесследно исчезло, оставив на языке привкус, который будет ощущаться еще несколько часов.

Акцию номера 4715 приветствовали бурными аплодисментами. Ничего занимательнее представления с тараканом барак не видел с тех пор, как зэк № 2098 умер, харкая кровью и проклиная Хозяина, несколько месяцев, а может быть, и лет назад.

— Спасибо, друзья мои, — сказал исполнитель представления.

И это была чистая правда: они были его друзьями, эти люди с изнуренными лицами и бритыми черепами, со скулами, похожими на шарики от кровати, с темными ввалившимися глазами, взгляды которых от перенесенных страданий сделались строгими и проницательными. Завтра снова дорога, вечная дорога, на которой они трудились в любой мороз, дорога, которая убьет их. Она строилась, поскольку существовала теоретическая возможность, что Хозяин когда-нибудь захочет совершить поездку на Северный полюс.

Хотя Хозяин недавно умер и уже никогда не сможет осуществить подобное, это событие, похоже, совершенно не затронуло дорожных строителей из Гулага № 432. Вперед, к Северному полюсу, во славу торжествующего социализма!

Но сейчас они даже забыли о своем положении, и потому, когда через несколько секунд в барак с громким топотом ввалились старший сержант Коблиский и трое солдат с винтовками, сопровождавшие его, все были донельзя изумлены. Как правило, во второй половине одного из воскресных дней каждого месяца охрана предоставляла зэков самим себе; в это время они могли отвлечься от строительства дороги к Северному полюсу на тот случай, если Хозяин восстанет из мертвых и потребует отвезти его туда. Охранникам нравилось в 432-м лагере не больше, чем зэкам. Только один человек хотел, чтобы все эти люди находились здесь, в 432-м, но теперь он был мертв, и во всем этом больше не было ровно никакого смысла.

— Эй, ублюдки, спокойно. Расступитесь, а не то я прикажу капралу пощекотать вас штыком.

Эти слова означали, что старший сержант Коблиский пребывал в хорошем настроении.

Старший сержант, в прошлом ас-танкист из Пятой ударной армии маршала Коншавского, воевавший под Курском, имел неосторожность произнести несколько сочувственных слов по отношению к бедным немецким ублюдкам, которых ему пришлось расстрелять из пулемета после того, как эти самые ублюдки сдались (такой в то время действовал приказ НКВД). Этого хватило, чтобы по окончании войны его отправили на службу в 432-й лагерь, невзирая ни на полную грудь медалей, ни на двадцать восемь уничтоженных нацистских танков.

— Ну-ка, посмотрим, где он? Я знаю, что ты здесь, чтоб тебя черти взяли. Ты пока еще не помер. Я видел тебя вчера, я видел тебя сегодня утром, я... А, вот ты где. Давай-ка сорок семь пятнадцать, подтаскивай сюда свою тощую крысиную задницу.

— Что? — спросил номер 4715. — Что? Я...

— Да пошевеливайся ты, черт тебя подери! Там зверски холодно, и я хочу поскорее завязать со всей этой суетой и вернуться к своей бутылке. Завернись во что-нибудь, и пошли.

Номер 4715 моргал, пребывая в полном изумлении. Вообще-то этот случай на памяти живущих не имел прецедента. Люди попадали сюда, люди рыдали, людей хоронили, но людей никогда никуда не вызывали. В этом не было никакого смысла. Так что происходящее было почти непостижимо.

— Да, старший сержант, я...

— Знаешь что, напяль-ка вот это, получится побыстрее.

Он кинул тщедушному номеру 4715 суконную караульную шинель. Она была настолько тяжела, что чуть не сшибла с ног беднягу, давно обматывавшегося в невообразимое тряпье, под которое набивались газеты для защиты от холода. Впрочем, у номера 4715 нашлись силы, чтобы накинуть шинель на себя и запахнуть полы. Он успел подумать: «Жаль, что у меня нет кожаных сапог или ботинок, а только деревяшки» и, сопровождаемый внушительным конвоем, вышел за дверь.

Конечно, там было холодно. Вечный ветер, швыряющий в лицо песчинки, крупицы льда и обломки чахлой растительности; мрак, казавшийся бесконечным; пейзаж, который там, за проволокой, представлял собой вечную плоскую равнину, укрытую снежной пеленой, над которой кое-где поднимались редкие кусты, — равнину, где-то неизмеримо далеко переходящую в низко нависавшее над головой свинцово-серое небо.

В Сибири была весна.

Кучка людей брела навстречу обжигающему ветру через весь лагерь к единственному из всех его построек хорошему дому — штабу, сложенному из толстых бревен. Из трубы над его крышей валил дым, говоривший о близости огня и тепла.

Умница номер 4715 сразу же углядел признаки чего-то необычного.

Разношерстный автопарк лагеря № 432, состоявший большей частью из старых грузовиков, которым удалось каким-то образом пережить войну, был собран на отдельной площадке поодаль от штаба. Это были дряхлые ветераны, доставлявшие заключенным еду на стройку и вывозившие оттуда трупы умерших все то время, пока дорога на метр, или чуть меньше, или чуть больше в день приближалась к полюсу. Завершение работ ожидалось в две тысячи пятьдесят шестом году. Но сегодня прямо перед штабом стояла прямо-таки удивительная машина — глянцево-черный лимузин «ЗИЛ», начищенный до жаркого блеска; лишь на крыльях можно было углядеть несколько шлепков грязи, да на бампере за время переезда от тупика железной дороги до лагеря осел тонкий слой пыли.

Но у номера 4715 не было времени гадать о значении этого странного явления. Он уже оказался в доме и почувствовал самое настоящее, щедрое, прямо-таки прекрасное тепло — впервые за много месяцев, а может быть, и за целый год: особой разницы тут не было.

— Сюда. Ты, разумеется, должен быть чистым. Нельзя оскорблять больших людей твоей вонью и грязью. На самом деле, жаль, что ты позволил себе так опуститься.

— Верно, сегодня я пропустил утреннюю ванну. Решил вместо нее выпить еще стакан чаю и съесть земляничный блинчик с кремом, — ответил номер 4715.

— Нет, парни, вы только посмотрите, как этот сорок семь пятнадцать здорово острит! Не то что некоторые мои знакомые. Ладно, сорок семь пятнадцать, тебе туда. Отведи душу, да смотри, поживее.

Номер 4715 оказался перед душевой кабиной в коридоре, где находились квартиры охранников. Он быстро разделся, вошел в кабинку и пустил горячую воду. В первый момент его чуть не ошпарило, но он даже не пошевелился, блаженно ощущая, как кипяток смывает с него многолетний слой грязи. Немного постояв, он содрогнулся от удовольствия, нашел кусок грубого мыла и намылился. Может быть, его готовили к повешению, но это не имело никакого значения. Ради того, что он сейчас испытывал, стоило даже умереть.

* * *

— Спешнев, Спешнев, Спешнев, — услышал номер 4715 хорошо знакомый голос, донесшийся до него лет этак через тысячу.

Номер 4715 даже зажмурился от ощущения новизны всего происходящего. Да, это была его фамилия. Ее произносили на людях, произносили громко и подчеркнуто ласково, после целой вечности, которую она находилась под запретом. Это было нечто сверхъестественное, настолько сверхъестественное, что номер 4715 не мог даже сообразить, как ему относиться ко всему происходящему. Но эта проблема сразу же отошла на задний план, когда он увидел говорившего — крупного и громогласного мужчину с неожиданно проницательным взглядом и с блестящими волосами, которые несколько смягчали жестокость, написанную на его лице.

Это был его наставник, его учитель, его крестный отец, его предатель, его следователь, его подневольный мучитель, судья, вынесший ему приговор, прославленный волшебник тайной службы, некто П. Пушкин, когда-то университетский профессор и чемпион по шахматам, а затем солдат в секретных войнах Красного завоевания. П. Пушкин был олицетворением воина, настоящим казаком, воспринимавшим всех противников как проявление чистого зла и считавшим, что они предназначены только для уничтожения. У этого блестящего и даже очаровательного человека был один крупный недостаток, являвшийся в то же время достоинством, делавшим его чуть ли не гением: он никогда и ни в чем не знал умеренности. Он был одет в форму генерала НКВД, а грудь мундира украшало такое количество орденских ленточек, какого не было даже у старшего сержанта Коблиского.

— Ну как ты, дружище? — с теплотой в голосе спросил Пушкин, схватив отощавшего заключенного в медвежьи объятия, как будто Спешнев только что возвратился из недельного отпуска, проведенного в деревне.

— Разумеется, прекрасно, — ответил человек по фамилии Спешнев. — Я только что съел изумительно вкусного таракана. Выиграл его в карты у польского диверсанта под номером шестьдесят семь тридцать два.

— Я вижу, что ты нисколько не утратил остроумия. Все тот же Спешнев, который всегда выигрывает, независимо от обстоятельств. Ну, садись, выпей чаю. Сигарету? Нет, на этой стадии твоего социалистического развития сигареты, вероятно, потеряли для тебя всякую привлекательность. Я тут даже слышал, что они вредят здоровью, и тебе, наверно, крупно повезло, что ты не имел возможности курить.

Он улыбнулся, вытряхнул сигарету из пачки американских «Лаки страйк» и устроил целое представление с убиранием пачки в карман. Но потом улыбнулся еще шире, чуть не выронив сигарету, которую держал во рту, и протянул пачку Спешневу — тот обожал курить, и даже годы отсутствия такой возможности не лишили его этого пристрастия.

Внутренне Спешнев проклинал себя за слабость, но он мог отказаться от сигареты не больше, чем от душа, чистой одежды и самых настоящих кожаных ботинок — именно так он был теперь одет.

Вспыхнул огонек зажигалки и подплыл к сигарете, которую Спешнев уже держал в губах. Он потянул огонь через набитую сухим табаком трубочку, и его легкие захлестнула волна чистого удовольствия. Голова закружилась, чувства смешались, и на протяжении нескольких секунд он чувствовал себя счастливым.

Неужели все это часть какого-то злонамеренного плана? Может быть, его хотят заставить вновь испытать вещи, которые он сумел напрочь выкинуть из памяти? Испытать удовольствие, комфорт, тепло, которые давно успели перейти в область чистой теории, а затем снова вышвырнуть его в барак, в плачевную полужизнь? Снова сделать его зэком? Это было бы свыше его сил. Если так, то ему оставалось только повеситься.

— Я знаю, Спешнев, что у тебя есть все основания для недовольства, — сказал Пушкин. — Конечно же, жизнь здесь далеко не мед. И хотя никто и никогда не станет приносить никаких официальных извинений, я думаю, что вскоре кое-кто признает, что были допущены некоторые ошибки. Разумеется, встряски время от времени полезны, но Хозяин зашел слишком далеко. Я заявил ему это в лицо, да-да, прямо в лицо. «Хозяин, — сказал я, — я готов на все ради дисциплины и порядка, ради того, чтобы народ и дальше ходил по струнке, но разве вам не кажется, что вы посадили слишком уж многих?» Но ты же знаешь Хозяина, он всегда держит карты вплотную к жилетке. Он лишь улыбнулся своей загадочной улыбкой и снова заговорил о своей программе.

Эти слова, конечно, были государственной изменой, и любой, кто произнес бы хоть что-то подобное, немедленно угодил бы в застенок, а комиссия еще до обеда приговорила бы его к пуле из пистолета Токарева в затылок. Но Хозяин был мертв, и жизнь уже начала меняться.

Поэтому Спешнев просто наслаждался невероятной — еще пятнадцать минут назад он не мог об этом даже мечтать — сигаретой, ощущая, как ее дым оседает в его легких, пил чай и всем телом чувствовал окружавшее его тепло.

Пушкин с заговорщицким видом подался вперед. Это выглядело так, будто он боится, что кто-нибудь подслушает его разговоры и донесет, хотя на самом деле при желании он мог бы приказать всей охране лагеря немедленно застрелиться, и его послушались бы.

— Вот что я тебе скажу, Спешнев, — произнес он шепотом. — Может быть, тебе даже повезло, что ты оказался здесь, хотя, конечно, и здесь было не до веселья. Это так, но Москва в последние годы, когда Хозяин лишился рассудка, была ужасным местом. Страх, паранойя, предательство, выбивание бюрократии, причем порой по три и по четыре раза подряд, жестокие игры «черных марусь»[10], увозивших одних и проезжавших мимо других. Нет, это было совсем невесело. Мало кто мог понять, что делать и как себя вести. Здесь, по крайней мере, все было ясно.

Пушкин, конечно же, ни на секунду не поверил в то, что говорил: он был человеком без иллюзий, практичным человеком в любых значениях этого слова. Однако ему нравилось порой изрекать всякие абсурдные вещи, зная, что никто не станет ему возражать.

Но Спешнев не мог сдержаться и не съязвить.

— Да, генерал, — весело сказал он, — как часто, просыпаясь в четыре утра и бодро шагая по заснеженной равнине, чтобы поскорее начать делать эту проклятущую дорогу к Северному полюсу, я говорил себе: «Я самый удачливый человек на всей земле и могу только возблагодарить звезды, что за моей спиной стоит генерал Пушкин и присматривает за мной!»

Пушкин проигнорировал иронию: сегодня он был в благодушном настроении.

— Спешнев, я с огромным удовольствием проделал весь этот путь только для того, чтобы лично объявить о твоей реабилитации! Спешнев, я отчаянно добивался правосудия в твоем деле, я выдержал самую настоящую войну! Я никогда не забывал о тебе, Спешнев, даже когда все остальные выкинули тебя из памяти. Именно мне, Пушкину, ты должен благодарно кланяться до земли. Я, Пушкин, возвращаю тебе жизнь!

— И что же это значит? Неограниченный доступ к тараканам?

— Совершенно неограниченный. А теперь слушай, Спешнев. На свете есть страна, народ которой уже давно стенает под тяжким гнетом. Она сползает все ниже и ниже к хаосу, преступности, безнравственности, деградации. Находится под полным контролем американских преступных и деловых кругов, использующих эту страну как публичный дом, отхожее место и сахарный завод одновременно.

— Честно говоря, звучит восхитительно.

— Это и на самом деле восхитительно. Senoritas! Muchas bonitas![11]

— Насколько я понимаю, это латиноамериканская страна?

— Рай на острове, известном под названием Куба.

— Действительно, изумительные сеньориты.

— Прямо как в Испании. Право слово, почти такие же красавицы, только с примесью негритянской крови, что придает им еще больше жару в постели.

— В мыслях я уже там.

— Спешнев, есть один парнишка. Мы его высмотрели и приглядываем за ним. Он умен, подготовлен, честолюбив, неудержимо храбр. Он может стать лидером.

— Понимаю.

— Документы ты сможешь изучить в поезде, когда мы с тобой поедем обратно в Москву. Но ты, конечно, уже понимаешь, куда идет дело.

— Я понимаю, куда пойду я.

— Этот парень. Его следует сдерживать, успокаивать, тренировать, нацеливать, дисциплинировать, обучать, чтобы можно было рассчитывать, что в будущем он добьется успеха. Потому что в нынешнем своем состоянии это прямо-таки латинский характер. Романтичный, нереалистичный, слишком скорый на действия и совершенно не желающий думать. Ему требуется наставник, мудрый и опытный старший товарищ. Ты, Спешнев, с твоими изумительными манерами, твоим обаянием, твоей безжалостностью, я думаю, как раз тот человек, который нам нужен. Все предварительные распоряжения уже отданы. Это твое искупление, твое будущее, твоя реабилитация.

— Выходит, я должен помогать режиму, который дважды сажал меня в тюрьму? Помогать истово, энергично и инициативно?

— Разумеется. Здесь имеется один-единственный парадокс, который ты сам только что сформулировал. Ты, конечно же, видишь вопиющее противоречие в том, что мы подвергаем тебя несправедливому наказанию, заставляем вытерпеть тяжелые муки, доводим чуть ли не до смерти, а потом требуем от тебя героического служения. Мелкий человек, скорее всего, уравнял бы весы, добавив на одну чашу свою обиду и возмущение. И лишь очень значительный человек может вообще стереть все это противоречие одним лишь волевым усилием. Спешнев, я даже не буду спрашивать, согласен ли ты. Потому что уже знаю ответ.

— Но ведь альтернативы действительно нет, не так ли? Тем более после чая, душа и американского табака. Кто может сказать «нет»?

— Никто, малыш сорок семь пятнадцать. Никто.

4

На грани света и тени олень казался чуть ли не привидением. Нельзя было понять, то ли он там, то ли никого нет. Мальчик несколько раз моргнул, чтобы удостовериться, что на самом деле заметил животное. Во всем этом заключалось нечто волшебное; казалось, олень исчезал, его контуры растворялись в игре пятен света и тени, но он тут же являлся, а потом растворялся опять.

Мальчик почувствовал, что у него заколотилось сердце. Ему было восемь лет. Он уже три года ездил вместе с отцом охотиться на оленей и много раз видел их или бродящими среди деревьев, или умирающими, яростно бившими передними ногами по земле в краткий момент бунта за секунду перед получением стального послания — пули, вонзающейся под лопатку, или выпотрошенными, с содранной шкурой, подвешенными к стойке, чтобы спустить кровь. Это нисколько не пугало мальчика, если не считать того, что сам он пока не убил еще ни одного оленя. Впрочем, он был к этому готов.

Он охотился на белок с однозарядной мелкокалиберной винтовкой «ремингтон», пока не научился каждый раз без промаха попадать точно туда, куда целился. Научился неподвижности. Научился впадать в состояние практически полного небытия, когда продолжает еле заметно дышать только существующее в каждом человеке животное, и все же даже в этом состоянии он ясно и четко видел и слышал.

Теперь же он бережно держал в руках «винчестер-94», двустволку калибра 0,30-30[12], обращаться с которой научился совсем недавно. Он был готов, пылал нетерпением, и кровь охотника со звоном пульсировала в его ушах.

— Дай ему выйти на свет, Боб Ли, — подсказал отец.

Он стоял сзади, как воплощение спокойствия и невозмутимости. Именно таким и был его отец. Какое бы положение он ни занимал, любой согласился бы с тем, что это мужчина из мужчин. Боб Ли уже научился улавливать эти неуловимые знаки особого уважения, эту тишину, которая наступала, когда он входил в комнату. И дело заключалось вовсе не в том, что его отец был полицейским штата или же-, как его частенько называли, героем войны. Это было что-то другое. Что-то такое, чему трудновато найти название. В общем, что-то такое.

Теперь животное полностью вышло на освещенное место. Повернулось. Казалось, что оно глядит прямо на Боба Ли своими темными глазами, настолько спокойными и глубокими, что захватывало дух. Да, олень смотрел прямо в глаза Боба Ли.

Или это только казалось? Олени были как раз такими: ненадолго насторожатся, осмотрятся, а потом очень быстро забывают о своей тревоге. Вот и это животное напряглось, уши стояли торчком, а ноздри раздувались, втягивая воздух. До него было около семидесяти пяти ярдов.

— Ты готов?

— Да, сэр.

Вскоре животное забыло о том, что где-то неподалеку могут быть охотники. Тревожные мысли покинули оленя, и он принялся за еду, пощипывая нежные всходы в тени сосны на краю зернового поля.

— Хорошо, Боб Ли, — прошептал отец. — Успокойся, задержи дыхание, возьми его на мушку, положи палец на спусковой крючок и нажми. Оружие выстрелит, когда сочтет нужным.

— Сделай так, чтобы твой старик тобой гордился, — послышался голос Сэма Винсента, лучшего и, возможно, единственного друга папы.

Боб Ли набрал полную грудь воздуха.

Он стоял, прислонившись к стволу вяза. Дерево и поддерживало его, и помогало справиться с дрожью. Он плавно поднес ружье к плечу, и оно совершенно естественно направилось на животное, а мушка, казавшаяся массивной, как кирпич, закрыла часть желтовато-коричневого плеча животного, куда вот-вот ударит пуля, ударит и оборвет жизнь.

Он знал, как пользоваться этим ружьем. Оно было взведено, но Боб Ли для безопасности большим пальцем опустил курок. Теперь большой палец мальчика сделал обратное движение и вновь взвел курок, почти неслышно вставший на место. Затем большой палец снова лег на шейку ложи ружья, крепко, но без напряжения обхватив его, а указательный палец прикоснулся к спусковому крючку и медленно, очень медленно начал нажимать на него.

Теперь спокойно, такой же легкий нажим, чтобы не сдвинулась с места, не дрогнула массивная мушка; впрочем, это не проблема, за последние годы ему удалось кое-чему научиться, как в полях, так и в мыслях.

Но...

Может быть, это произошло из-за солнца, из-за того, как осветило оно белую полоску на холке оленя. Или виноват был весенний запах цветов, освещенных восходящим солнцем. А может, вина лежала на каком-нибудь некстати зажужжавшем насекомом, чирикнувшей поодаль невидимой птичке или на чем-нибудь еще.

Он не смог бы назвать причину. Но дело было не в том, что он не мог убить. Мальчик уже убивал прежде, понимал, что это, как ни посмотри, мужская работа, работа необходимая, которую мужчины должны делать без сомнений и жалости.

Но сегодня, под этими веселыми, ласковыми, нежно греющими солнечными лучами?

— Папа?

— Да, Боб Ли.

— Я не знаю. Я просто... Я не знаю.

— Это только тебе решать. Ты охотник. Ты можешь выстрелить, и тогда сегодня вечером у нас будет отменный ужин. Но я не могу решать за тебя, Боб Ли. Это очень серьезное дело — лишить жизни такое красивое существо. Так что решать тебе самому.

Мальчик сделал выбор:

— Пожалуй, не в этот раз. Пожалуй, когда наступит осень, когда станет холодно. А ведь теперь весна. Все вокруг такое зеленое. Да, наверно, когда не будет зелени.

— Ну, если ты принял такое решение...

— Принял.

— Значит, так тому и быть. Пусть мистер Олень погуляет еще одно лето. А когда наступит осень, мы вернемся за ним.

* * *

— Знаешь, что я тебе скажу? — прошептал Сэм на ухо мальчику, когда они двинулись в долгий обратный путь. — Я думаю, ты и впрямь заставил отца гордиться тобой. Ты поступил так, как тебе подсказали чувства, сделал то, что сам считал нужным, не спрашивая совета у кого-нибудь другого, и твой папа это оценил.

— Да, сэр, — ответил Боб Ли.

Его отец шел немного впереди: широкие квадратные плечи, квадратный мощный затылок, на котором жесткой щеткой торчали посеребренные возрастом волосы. Он все еще продолжал соблюдать дисциплину, к которой привык за время службы в морской пехоте.

Отца можно было охарактеризовать коротко: человек со шрамами. Его сын видел их: полосы, оставленные чем-то длинным, обтянутые сморщенной кожей дырки от пуль, изрытые участки омертвевшей ткани там, куда попадала японская шрапнель. Кулаки тоже были покрыты мертвенно-белым узором. Пара отметин украшала нижнюю челюсть. Отец был из тех людей, которые на себе испытали значительную часть того, что мир способен сотворить с живой плотью.

— Ну-ка, вы, двое, пошевеливайтесь! — прикрикнул он, обернувшись. — Если мы опоздаем к ужину, Джун будет просто в ярости.

Они подошли к отцовской машине. Пикап одной из последних моделей был уже основательно потрепан — бампер успел из блестящего сделаться матово-серым, заднее стекло покрывали трещины, — но все еще оставался отличным автомобилем, особенно если учесть, как дешево отцу удалось его купить после ожесточенной торговли.

— Папа, а что мы скажем мистеру Нельсону?

— Правду, Боб Ли. Так будет лучше всего. Он сумеет ее пережить.

— Да, это самое лучшее, — подтвердил Сэм.

Для мистера Нельсона, содержавшего ферму в семи милях от Блу-Ай, олени представляли серьезную проблему. Все они, и молодые, и старые, самым наглым образом травили его посевы. Он был законопослушным человеком и не стрелял оленей не в охотничий сезон, как это делали многие его соседи. Зато он догадался обратиться в охотничье агентство штата за специальным разрешением, получил его и попросил Эрла, лучшего стрелка графства, помочь ему, а мясо забрать себе. Это было отличное предложение: Эрл был небогат и таким образом мог иметь даровое мясо. Но все это было до того, как Боб Ли решил не стрелять.

Другой отец приказал бы сыну стрелять или же выстрелил бы сам. Но Эрл хотел, чтобы его сын научился жить собственным умом, и старался никогда не подсказывать ему какое-либо решение. Возможно, он был единственным отцом во всем графстве Полк, не настаивавшим, чтобы сын называл его «сэр», как называли своих отцов все остальные дети под угрозой сильнейшей порки. Эрл же просто не мог заставить себя ударить мальчика, даже когда тот по-настоящему плохо себя вел. Причина этого оставалась тайной, которую он никогда никому не раскрывал; таким он был, а когда Эрл Суэггер обретал ту или иную привычку, не говоря уже о черте характера, он оставался в этом непоколебим.

— Я позвоню ему и все объясню, — сказал Сэм.

— Нет, я позвоню сам, — возразил Эрл. — Вообще-то я знаю одного хорошего охотника. Его зовут Хитченс, это цветной парень, и он сможет приехать и отстрелять всех оленей, на которых дано разрешение, а уж с этим мясом и он сам, и его семья прекрасно проживут несколько месяцев.

— Насколько я знаю Эда Нельсона, он не захочет, чтобы на его земле стрелял какой-нибудь цветной.

— Я постараюсь, чтобы он понял.

Поездка была непродолжительной, несмотря даже на то, что по дороге они остановились, чтобы купить мальчику кока-колы. Но когда они, немного не доезжая до Борд-Кэмпа, свернули с дороги 7 и увидели стоявший на небольшом холме в миле от дороги дом, принадлежавший его отцу, недавно выкрашенный белой краской и казавшийся таким милым в свете клонящегося к вечеру солнца, там обнаружилось нечто совершенно неожиданное: три патрульные машины полиции штата и лимузин «кадиллак флитвуд», большой, черный и блестящий на солнце оттого, что его как следует начистили только сегодня утром.

— О боже, — сказал Эрл. — Хотел бы я знать, что все это значит.

— Не должно быть ничего серьезного, — ответил Сэм. — Мы же только что проехали через Блу-Ай, и там не было никаких признаков волнения.

Они подъехали поближе.

— Будь я проклят! — воскликнул Эрл. — Глянь-ка сюда.

Он указывал на черно-белый, а не зеленый с коричневым, как в Арканзасе, номерной знак «кадиллака», на котором было проставлено трехзначное число и надпись «Конгресс Соединенных Штатов».

Они остановились, выбрались из машины и поспешно поднялись на крыльцо. В окно Эрл успел заметить слегка растерянную Джун, а также своего начальника полковника Дженкса, двух-трех знакомых сержантов полиции штата, тершихся при штабе в Литл-Роке и таким образом добивавшихся служебных успехов, и двух мужчин в черных костюмах.

— О господи... — пробормотал Сэм. — Эрл, что это значит?

— Папа, что это...

— Ты, главное, не бери в голову, Боб Ли. Тут не из-за чего волноваться.

Он поднял сына на руки, так как заметил испуг мальчика и расстроился из-за этого. Нужно было крепко обнять Боба, чтобы успокоить; самого Эрла в детстве никто никогда не обнимал. Но в этот миг их присутствие на крыльце было замечено, и вся делегация поднялась с мест и, покинув в гостиной несчастную Джун, кинулась к Эрлу.

Уже через секунду он понял, что вся эта толпа явилась совсем не затем, чтобы линчевать его.

— Ну, Эрл, слава богу, вот и вы, — произнес полковник Дженкс сердечным тоном, нисколько не похожим на его обычную суровую речь. — А то Джун напугала нас, сказала, что вы с мальчиком и прокурором Винсентом отправились охотиться к югу от Блу-Ай.

— Мы рано вернулись.

— Неужели не повезло? Что-то я не вижу туши на багажнике.

— Повезло как нельзя лучше. Все получилось прекрасно. А теперь, сэр, позвольте узнать, что тут происходит. Вы ведь не каждый день заглядываете в гости, да еще в компании с «кадиллаком».

Он опустил сына на крыльцо.

— Беги, Боб Ли. Похоже, что этот народ прикатил, чтобы поговорить с твоим папой. Джуни, дай мальчику лимонада.

— Пойдем-ка, Боб Ли, — пропела Джун, забирая мальчика под свою надежную опеку.

Эрл повернулся, чтобы лицом к лицу встретиться с тем, что его ожидало, невзирая на то, чем это могло оказаться. Все так и стояли на крыльце в бледном свете ранних сумерек.

— Эрл, я хочу представить вам Фила Маккея из аппарата губернатора Беккера, а также Лейна Броджинса, работающего на самого конгрессмена Гарри Этериджа.

Оба названных посетителя выступили вперед и, широко улыбаясь, протянули ему руки. Эрл молча пожал их. Он смотрел мимо них и видел, что Джун тоже постаралась подготовиться к будущему, каким бы оно ни было: чемодан, тот новый, самый лучший, который он купил для нее, когда она в прошлом году ездила в Кейп-Джирардо на похороны матери, лежал на столе. А в чемодане он увидел аккуратно уложенную одежду: рубашки, носки, брюки, нижнее белье. И еще — свой новый кольт тридцать восьмого калибра, обернутый чистой тряпочкой и вложенный в наплечную кобуру. Это было то самое оружие, которое следовало упаковать в первую очередь, что бы там ни было. И Джун это знала.

— Эрл... Можно я буду так называть вас, Эрл? — заговорил человек губернатора. — Эрл, вы должны знать, как высоко Фред Беккер вас ценит. Нам всем известно, что вы, можно сказать, ввели его в губернаторскую резиденцию.

— Это было несколько лет назад, — ответил Эрл.

— Да сэр, это было. Теперь... ну, в общем, Лейн, расскажите ему сами.

Этот Броджинс, вашингтонский щеголь, рядом с которым Маккей казался чуть ли не сельским увальнем, выступил вперед и положил на плечо Эрла холеную руку с маникюром.

— Эрл, вы знаете, что конгрессмен Этеридж... черт, Гарри... что Гарри тоже очень высоко вас ценит. Вы один из трех арканзасцев — обладателей Почетной медали. Гарри называет вас своими мальчиками.

На это Эрл лишь кивнул. Он достаточно хорошо знал Хозяина Гарри и слишком мало доверял этому пронырливому политикану-краснобаю, пришедшему к власти через организацию старика Рея Бами в Форт-Смите. Хозяин Гарри, происходивший из Полка, выбившийся в Форт-Смит и сумевший из мальчика на побегушках превратиться в секретаря Демократической партии, члена городского совета, мэра и конгрессмена, далеко превзошел своего наставника. Прорвавшийся в Вашингтон за рекордно короткое время, еще довольно молодым, он быстро усвоил столичные уроки, разгадал загадки системы и понял, что нужно делать, чтобы постоянно оказываться на ключевых позициях. Он находился там уже так долго, что превратился в настоящую силу, особенно теперь, сделавшись председателем какого-то комитета, где заседали люди с туго набитыми кошельками.

— Губернатор всегда говорит: «Эрл самый способный человек во всем Арканзасе», — сообщил Фил.

— Эрл, — сказал Сэм, — на твоем месте я поглубже засунул бы бумажник в карман. Этим ребятам что-то очень нужно.

— Погодите, погодите, мистер Сэм, — поспешно заговорил Фил. — Конечно, вы прокурор округа Полк, но вы еще и лучший друг Эрла, так что было бы хорошо, если бы вы посоветовали ему выслушать нас, потому что мы привезли кое-какие чертовски хорошие новости.

— Давайте послушаем их, — предложил Эрл.

— Эрл, — сказал Фил, — вам приходилось иметь дело с гангстерами. Вы знаете, как дурачат они людей, как завладевают чужой собственностью, как убивают тех, кто оказывается у них на пути. Вам хорошо известно, как все происходит на самом деле.

— Но дело в том, — подхватил Лейн, — что, по меткому замечанию сенатора Кифовера, преступники теперь не ограничиваются теми городами, где начали свою, с позволения сказать, деятельность. Преступность становится общенациональной. Вы же смотрели эти слушания, Эрл. Преступность теперь повсюду.

— Слушания показывали по телевизору, Эрл.

Эрл редко и помалу смотрел телевизор.

— Понятно, куда он гнет, — вмешался Сэм. — Гарри заметил, как хорошо текут денежки к старине Эстесу, и тоже захотел откусить от гангстерского пирога. Ходят слухи, что Эстес может в пятьдесят шестом выйти против генерала Айка[13], настолько он прославился. Я не сказал бы, что у Гарри тут есть какие-то шансы.

— Мистер Винсент, у Гарри есть обязательства перед народом его округа и его штата. Он не собирается отказываться представлять Арканзас. Но...

— Теперь он дошел до сути, Эрл. Навостри уши.

— Но, — продолжал Лейн, — Гарри не намерен сидеть и позволять гангстерам делать все, что им заблагорассудится. Оказалось, что теперь у них образовались очень крепкие позиции под самым боком Флориды, на небольшом острове, который называется Куба.

— Ва-а-у-у! — воскликнул Сэм. — Эрл, на Кубе творятся такие жаркие дела, что Хот-Спрингс по сравнению с ней — воскресный пикник баптистов!

— Мы не можем проводить судебные процессы на Кубе, — продолжал Лейн, словно не слыша последней реплики. — Это не наша страна, хотя мы тесно сотрудничаем с ее правительством. Но там имеется большая военно-морская база Гуантанамо. На ней есть и морские пехотинцы. А теперь мы получили сведения, что гангстеры из Нью-Йорка намерены проникнуть на базу Гуантанамо, нанимаясь туда по контрактам: ну, вы знаете, уборка мусора, стирка и тому подобное. Мы не можем позволить гангстерам наживаться за счет наших солдат, не так ли, Эрл? Так вот, конгрессмен предлагает провести расследование.

— Ну и где мое место во всей этой истории? — осведомился Эрл.

— Сэр, конгрессмену необходим телохранитель. Гавана — опасный город. Ему требуется такой человек, который сможет говорить с военными, к которому они отнесутся с уважением. Человек, который знает не только страну, но и повидал мир — скажем, служил в морской пехоте. Да еще и такой, которому приходилось иметь дело с гангстерами и одолевать их, который знает, как действуют эти ребята. Так скажите, Эрл, кто же из ваших знакомых отвечает всем этим требованиям?

— А что думает полковник Дженкс? — спросил Эрл.

— Знаете, Эрл, — ответил полковник Дженкс, — губернатор хочет, чтобы мы сотрудничали с конгрессменом, и поэтому мне кажется, что мы могли бы спокойно послать вас в специальную командировку с делегацией конгресса, которая отправляется на Кубу. Вы поедете туда с конгрессменом, будете помогать ему, чем сумеете, будете держать в курсе мистера Броджинса. Штат Арканзас; конечно же, будет продолжать выплачивать вам жалованье, а вы через несколько недель вернетесь домой. Редкая возможность, Эрл. Это дело, несомненно, пойдет вам на пользу.

— Вы, наверно, замечали, Эрл, что тот, кто помогает конгрессмену, действует себе на благо? Вы тоже можете попасть в число таких людей, Эрл.

— Сдается мне, — сказал Сэм, подмигнув Джун, — что все это дело решено и подписано не меньше месяца назад. А эти парни сообщают нам о нем как о последней новости.

5

— Это он? — недоверчиво спросил Роджер.

— Угу, — ответил Уолтер Шорт.

— Нда-а-а... Вообще-то после ваших рассказов я ожидал увидеть супермена.

— Постарайтесь не доводить его до бешенства. А не то и впрямь увидите супермена.

Оба дипломата, словно начинающие агенты ФБР, затаились за диваном на галерее, опоясывавшей просторный вестибюль. Резиденция посла находилась на территории комплекса американского посольства, разместившегося в шикарном районе Ведадо, чуть западнее центра Гаваны. Принадлежавший в прошлом сахарному королю дом был немного переделан из потрясающе богатого в просто роскошный. Под галереей, в вестибюле, мерцали свечи, их свет отражался от глянцевых листьев пальм в кадках; пальмы чуть заметно раскачивал теплый морской бриз, вливавшийся через открытый мраморный атриум. Трио музыкантов негромко играло одну из самых спокойных мелодий великого кубинца Дези Арнеса[14].

Прием в честь достопочтенного конгрессмена Харрисона Дж. Этериджа и сопровождающих его лиц был хорошо сдобрен неограниченным количеством рома, предоставленного людьми из «Бакарди», скупившими большую часть сахара «Домино», который изготавливался из кубинского сахарного тростника. Но эти рабочие моменты оставались вне поля зрения присутствующих. Прохаживались мужчины в смокингах, весело смеялись оживленные загорелые женщины. Можно было даже полюбоваться самим героем дня, конгрессменом Этериджем, когда тот приостанавливался возле той или иной группы людей. Это был крупный мужчина с пышной шапкой тщательно ухоженных белых волос. Этеридж говорил с утрированным арканзасским акцентом, словно позаимствованным из юмористической радиопередачи, которую вели Лум и Эбнер. Зато его смокинг, сшитый одной из дорогих фирм с Сэвил-роу, был выше всяких похвал, так что конгрессмен выглядел на удивление щеголевато. Его сильный, хорошо поставленный голос отчетливо выделялся на фоне музыки, смеха и гула разговоров.

Но ни Роджер, ни Уолтер не смотрели на конгрессмена. Конгрессмен был далеко не таким интересным человеком, каким он себя считал. Они наблюдали за телохранителем конгрессмена — крупным, строгим с виду мужчиной, подстриженным под ежик, который стоял около колонны чуть ли не по стойке «смирно» и непрерывно обшаривал помещение внимательным взглядом.

— Мне не кажется, что он способен устроить «Большой шум», который нам нужен. Очень уж он прост, — заметил Роджер.

— Он награжден Почетной медалью.

— Согласен. Может быть, и не прост. Но он мог бы быть обычным рядовым копом. Он и выглядит как коп. Волосы ежиком, здоровенный, настороженный, отстраненный от всех.

— Он был сержантом морской пехоты.

— Ладно, пусть сержант. Это видно. Ничего похожего на тот лоск, который придает офицерам курс в колледже. Уолтер, вы уверены, что мы не допускаем ошибки? Какой-то коп из какого-то штата с хорошим послужным списком военных времен... Мы очень много поставили на этого парня и, между прочим, подставили под удар собственные задницы, чтобы заполучить его сюда.

— Можете мне поверить, что он не «какой-то коп». Дайте ему оружие, и вы увидите такое, что не поверите своим глазам. Спросите японцев, бывших на Иводзиме[15], они испытали это на собственной шкуре. Спросите головорезов из Хот-Спрингса, если, конечно, сможете найти кого-нибудь из них на этом свете. Он устроил в тех местах очень даже большой шум.

— Ладно, надеюсь, что вы правы. А теперь пойдемте вниз, танцевать.

Но, едва успев произнести последнюю фразу, Роджер ощутил перемену настроения своего молодого помощника: у того возникло нежелание, а возможно, и страх. По меньшей мере, неловкость. Для такого идеального напарника, как Уолтер Шорт, это было довольно странно.

— В чем дело? Вы здесь единственный, кто с ним знаком. Так что ваша задача все уладить, упростить — в общем, сдвинуть дело с места.

— Да, но...

— Но что?

— Дело в том, что мы с ним расстались в последний раз при не очень простых обстоятельствах.

— Неужели вы не могли сообщить об этом хоть немного раньше?

— Вообще-то, Роджер, я вам говорил. Наверно, вы пропустили это мимо ушей.

— О боже, конечно, это мое упущение. Значит, нам дали пинка под зад?

— В некотором роде. Это длинная история. Не стоит тратить время на подробный рассказ. Просто с его отрядом произошло несчастье, и несколько человек погибло. Я, конечно, не имел к этому никакого отношения, но вы должны знать, как некоторые истолковывают подобные вещи.

— И поэтому вы внезапно испугались? Превосходно выбрали время. Примите мои поздравления.

— Что-то мне сегодня не по себе. Если я заявлюсь туда, вы не сможете почувствовать, что он из себя представляет и как с ним следует обращаться. Мое присутствие сразу лишит всю операцию нужного темпа. Будет лучше, если я попадусь ему на глаза немного попозже.

— Помилуй бог, вы говорите как влюбленный школьник, не решающийся попросить девочку выйти с ним на лестницу.

— Это все довольно сложно. Не смотрите прямо на него.

— Но мы здесь далеко...

Однако Эрл Суэггер, стоявший внизу, повел себя так, будто почувствовал, что за ним следят. Он вскинул взгляд, и наблюдатели едва успели укрыться в тень, чтобы их не увидели.

— Поняли? У него невероятные рефлексы. Он чувствует точно так же, как хищник чувствует опасность. Это его естественная агрессия. Вы уставились на него, он почувствовал это. Именно поэтому он сумел так прославиться на Тихом океане.

— Вы просто смешны, — сказал Роджер. — Ладно, Уолтер, прячьтесь здесь, наверху, от предмета вашей пламенной страсти. Вы будете Сирано, а я сыграю роль Кристиана[16].

— Вперед, Большой Уиннетка! — ответил Уолтер.

— О боже, сержант Суэггер, вам совершенно не нужно стоять по стойке «смирно», — сердечным тоном произнес Роджер, пуская в ход все свое блистательное обаяние завсегдатая клуба Индиан-Хилл. Оно помогало ему добиваться нужной цели и там, и в Гарварде, и даже в армии, и больше всего, конечно, в ЦРУ. Ивенс нисколько не сомневался, что оно поможет ему и сейчас.

— Сэр? — откликнулся Суэггер, окинув пристальным взглядом своего более молодого, более худощавого и намного более привлекательного собеседника.

Роджеру на мгновение показалось, что он видит перед собой не столько лицо, сколько спартанский щит с живыми глазами: бронза, кость и кожа, пропеченная на солнце до коричневого цвета, покрытая рубцами и вмятинами, и полуприкрытые веками серые глаза, казавшиеся почти безмятежными. Он поспешил продолжить свой монолог:

— Я хочу сказать, что это место охраняется американской морской пехотой. К тому же мы находимся на Кубе, считайте что в нашем сорок девятом штате. Это практически Майами.

— Сэр, я всего лишь пытаюсь присматривать за происходящим, — сказал провинциальный полицейский.

— Позвольте представиться. Меня зовут Родж Ивенс, я занимаюсь кое-какой работой в шифровальной группе здесь, наверху.

— Да, сэр. А я предположил, что вы тайный агент.

Роджер непринужденно рассмеялся:

— Могу сказать, что был бы не против: от этого, наверно, жизнь приобрела бы немножко остроты. Нет, я всего лишь слежу за тем, чтобы секретные депеши, идущие в Вашингтон, оставались секретными для большинства народа. Застегиваю пуговицы, чтобы их потом расстегивал кто-то другой. Вот и все. Работа непыльная, и к тому же у меня остается много времени, чтобы играть в теннис. А вы играете?

— Нет, сэр.

— Помилуйте! Человек с вашей боевой биографией не должен называть сэром парня с таким послужным списком, как мой. Все должно быть наоборот.

— Возможно, но разве вам так уж много известно обо мне?

— Сержант, позвольте мне сразу же предупредить вас, что в посольстве невозможно сохранить тайну. Так что всем известно и о медали, которой вас наградили за Иводзиму, и о звездах за участие в пяти сражениях. Ну а у меня всего лишь одна.

— Все это было очень давно. Я почти не вспоминаю об этом.

Великолепно! Роджер, как и намеревался, выполнил самую подходящую подачу — начал разыгрывать тему армейского братства, а этот арканзасский парень ничего и не заметил. Впрочем, Роджер не собирался выигрывать партию без всякой борьбы.

— А я, напротив, вспоминаю, и даже чертовски часто, — ответил он. — Ни до, ни после со мной не случалось ничего столь же значительного. Я вовсе не герой, сержант, не такой человек, как вы, но я пытался вести себя как следует. Меня даже слегка подстрелили в Европе. Я тоже был сержантом. Знаете что, раз уж вам кажется, что вы должны стоять здесь, то позвольте мне принести вам что-нибудь выпить. У вас очень уж напряженный вид.

— Я уже давно не пью. Все нормально. Я не слишком увлекаюсь вечеринками, вот и все. Просто стою здесь, как тупица-вол среди коровьего стада, и только позволяю себе время от времени стрельнуть глазом на ту или иную девочку. А вот конгрессмен, похоже, радуется.

Проклятье! Роджер испытал немалое разочарование, убедившись, что этот тип отказался играть предложенный им гамбит на тему войны и фронтового братства.

— Ну, если верить тем сплетням, которые мне доводилось слышать, он живет воспоминаниями о том, что значит радоваться. Во всяком случае, думаю, вам будет приятно узнать, что это всего лишь разминка. Посол любит такие сборища для узкого круга, на которых можно показать персоналу и его приятелям-миллионерам, насколько он важная птица. Но в следующий понедельник к нему соберется весь остров для куда более формального приема. О, это будет кое-что! Кинозвезды, спортивные звезды, Хемингуэй, прорва газетчиков, вероятно, несколько театральных актеров, много больших шишек из корпораций, лучшие красавицы и дамы с сомнительной репутацией. Несколько бандитов, несколько шулеров. Они называют себя «спортсменами». Если вам не нравится эта вечеринка, то от той вас просто затошнит.

— Спасибо за предупреждение.

— Вы уверены, что ничего не хотите?

— Все нормально.

Между ними не возникло вообще никакого контакта. Эрла Суэггера совершенно не заинтересовал Роджер Сент-Джон Ивенс, и Роджер отчетливо ощущал неприветливость собеседника, которую не могли нейтрализовать сети обаяния, так старательно расставляемые молодым дипломатом. Он почувствовал в глубине души, что это сильно его задело. Ведь он как-никак был знаменитостью: красивый, любезный, превосходный спортсмен, герой войны, все считали его самым лучшим парнем и в один голос утверждали, что он далеко пойдет.

Но Эрл лишь стоял себе, неподвижный, словно римский центурион, его лицо было сосредоточенным, но нисколько не встревоженным, его глаза, похоже, не упускали ни единого движения, однако в них нельзя было увидеть даже намека на беспокойство. Он только наблюдал, неторопливо обводя зал взглядом.

Его наряд нисколько не подходил для званого приема, но даже если Эрл дал себе труд обратить на это внимание (что было маловероятно), подобное его нисколько не волновало. Купленный в магазине готового платья костюм-хаки даже не успел обмяться, но уже казался мешковатым и лоснящимся, к тому же он был узок в плечах. Роджер подавил искушение дать Эрлу адрес своего портного.

Но в следующий момент Роджер заметил еще кое-что — бугор слева под пиджаком, почти под мышкой, где никаким буграм быть не полагается.

— Вы вооружены?

— Да, сэр. Сегодня и ежедневно.

Роджер обошел Суэггера сбоку и опознал рукоять пистолета, на полдюйма высовывавшуюся из наплечной кобуры. Ивенсу сразу полегчало: все-таки оружие он не проглядел.

— О, — сказал он, — добрый старый сорок пятый? У меня тоже был такой.

— Почти угадали, — ответил Эрл. — Да, это и впрямь казенная модель, но не сорок пятый. Она называется «супер» тридцать восьмого калибра.

Об оружии Роджер знал очень мало.

— «Супер»? Он, должно быть, сильно отдает?

— Намного слабее, чем сорок пятый. И что важно, в нем на два патрона больше. Девять. Он стреляет маленькими легкими пульками. Они почти вдвое легче, чем сорок пятого калибра, зато намного быстрее. Пробивают чуть ли не все на свете. Я прикинул, что если нужно будет стрелять — а я чертовски надеюсь, что обойдется без этого, — то из автомобиля или по автомобилю. А с сорок пятыми бывает так, что они даже не пробивают автомобильную дверь.

Роджер почувствовал прилив радости. Он нащупал тему!

— Ну как же! — воскликнул он. — Я ведь знаю, вы стрелок, охотник. Не хотите пострелять голубей, пока будете гостить у нас? Знаете что, я хотел бы свести вас с Хемингуэем. Он замечательный охотник. Будь я проклят, это должно быть то еще зрелище! Вы герой, он герой; вы ему наверняка понравитесь. Готов держать пари, что вы прекрасно стреляете из охотничьего ружья.

— Мне приходилось стрелять уток. У нас в Арканзасе осенью затопляют рисовые поля, и туда слетается множество диких уток. Какие прекрасные зорьки мы с другом встречали там! Надеюсь, что скоро можно будет взять на уток и моего мальчишку.

— Хемингуэй... — произнес Роджер, полностью погрузившись в свои прожекты. — Действительно, давайте-ка я это устрою! Небольшая вечеринка и экскурсия со стрельбой. Вы, Хэм и, возможно, посол отправитесь в Финка-Вихия. Там мы поохотимся, а потом будем жарить уток, пить вино или ромовый пунш, водку. Я знаю Хэма еще с войны. Он вам понравится. Это мужчина из мужчин. Подождите, он еще дома покажет вам свои трофеи. У него есть голова такого буйвола, что вы просто не поверите своим глазам. О, это будет прямо-таки великолепно, скажете, нет?

— Ммм... — протянул Эрл. — А кто такой этот... Хемингуэй?

Прежде чем Роджер ощутил невероятность того факта, что полицейский никогда не слышал о самом известном из всех американских писателей, на сцене появился новый персонаж. Это был Лейн Броджинс, уже заметно выпивший и, совершенно очевидно, с поручением от Гарри.

— Ивенс, сержант Эрл, приветик. Отличный вечерок, Ивенс. Вы, парни, знаете, куда стукнуть мотыгой, и будь я проклят, если Гарри не оценит этого.

— Кое-что соображаем, — ответил Роджер. — А я как раз говорил сержанту Суэггеру, что это только разминка. Зато в следующий понедельник взойдут все звезды.

— Знаете, это прекрасная идея! Гарри это наверняка понравится. Эрл, расслабьтесь. Вы сейчас не на дежурстве.

— Все нормально.

— У меня такое ощущение, что сержант Суэггер расслабится только в могиле, да и то вряд ли, — заметил Роджер.

Суэггер впервые за весь вечер позволил себе чуть заметную улыбку. Роджер изо всех сил старался польстить ему: дело было нелегким, но он был в нем мастером, и в конце концов его усилия начали давать плоды.

— Знаете что, — сказал Суэггер, — пожалуй, я выпил бы кока-колы.

— Одним махом, старина! — живо отозвался Роджер.

Он щелкнул пальцами, и тут же появился официант.

— El Coca-Cola, por favor[17], — распорядился он и кивком головы отправил официанта выполнять заказ. — Я как раз говорил сержанту Суэггеру, что мог бы попытаться организовать охоту на голубей. До меня дошел слух, что он большой мастер ружейной охоты. Так уж получилось, что я немного знаком с Хемингуэем, и мы все могли бы завалиться в Финка-Вихию и пострелять там по голубям. Хэм тоже большой любитель палить из двустволки.

— А кто такой этот Хемингуэй? — спросил Лейн Броджинс и, не дожидаясь ответа, повернулся к Эрлу, — Сержант Эрл, вам лучше допить свою колу, отправиться домой и хорошенько выспаться. Конгрессмен решил, что он должен прежде всего познакомиться с кубинской преступностью — чтобы получить о ней личное впечатление. А это означает, что завтра нам предстоит совершить экскурсию по городу. Кто знает, с чем там придется столкнуться?

— Помилуй бог, куда же вы собрались? — спросил Роджер.

— На Санха, — с готовностью ответил Броджинс — Знаете, улица в Centra, где шлюхи, театр «Шанхай» и...

— Санха... — повторил Роджер, передернув плечами, что ясно давало понять, насколько безвкусным он счел это упоминание. — Сержант, пожалуй, вам стоит взять парочку «суперов» тридцать восемь.

6

Советское торговое представительство находилось на верхнем этаже Дома Миссий, занимавшего номера 25 и 27 в той части центра Гаваны, которая раньше была известна как Las Murallas — Стены. Некогда облик всего этого района определяли стены старого города, которые теперь полностью стушевались в ходе строительного бума. Тут и там стремительно, как ракеты, к небу взмывали спроектированные американцами и построенные на деньги американцев небоскребы, так что Гавана довольно быстро приобретала облик части Майами. Однако Дом Миссий был построен по проекту француза и поэтому не имел смелого, устремленного ввысь модернистского облика, характерного для Новой Гаваны периода второго правления режима Батисты; скорее он походил на Барселону или Мадрид двадцатых годов, а не на Лас-Вегас пятидесятых.

Спешнев, обутый в эспадрильи[18], одетый в рубашку и мешковатые брюки в крестьянском стиле, сидел напротив облаченного в костюм молодого человека с зачесанными назад блестящими от бриллиантина волосами, больше походившего на американского инвестора, чем на резидента советской разведки. Аркадий Пашин был молодым, блестящим, пугающим, презираемым, обладающим серьезными связями, энергичным, неутомимым, безжалостным, честолюбивым человеком и являлся для Спешнева большущей и болезненной занозой в заднице.

— Спешнев, вы должны были прибыть в десять утра. Сейчас уже десять ноль-пять. Это неприемлемо, это недопустимо, это нежелательно. Мы обязаны соблюдать строжайшую дисциплину. У нас не хватает людей, не хватает денег, нет вообще почти никаких ресурсов. Вы что же, не понимаете, что только дисциплина, и еще раз дисциплина, а также старательная работа могут помочь нам пережить эти тяжелые времена и добиться успеха?

— Пашин, меня предупреждали, что вы чудовище. Но, молодой человек, я даже представить себе не мог, что вы любите тешиться такими мелкими уколами, — тепло улыбнулся Спешнев.

— Знаешь что, старый козел, — проговорил побледневший до синевы Пашин, почти не шевеля тонкими губами, — я тебя сюда не вызывал. У меня здесь запушено множество многообещающих проектов. Это идея какого-то трусливого московского гения, не догадывающегося о том, что здесь творится. И мне не нужен трухлявый старый идол, не желающий подчиняться, не соблюдающий субординацию и тратящий впустую мое время и народные деньги.

— Сегодня прекрасный весенний солнечный день. Старик немного погулял, понюхал цветочки, подышал свежим морским воздухом. Конечно, Хозяин за такое преступление снова отправил бы меня в Гулаг, но у вас, Пашин, руки коротки. По крайней мере, пока. Вам придется продолжать игру. Таков приказ. Так что сколько бы дерьма вы ни пытались на меня вывалить, это останется чистой самодеятельностью и послужит только для вашего утешения.

— Мне уже говорили, что вы гордец. — Пашин снова заговорил на «вы». — Прямо кинозвезда из Коминтерна. Тщеславие, нарциссизм, самовлюбленность. Именно поэтому вы никогда не станете настоящим советским человеком. Вы ни за что не согласитесь упустить возможность лишний раз пококетничать с зеркалом, вы слишком истрепались для того, чтобы оставаться специалистом.

— Я всего лишь скромный слуга народа. Поэтому давайте называть все и всех своими именами. Меня зовут зэк номер сорок семь пятнадцать.

— Ладно, ладно. Это нас никуда не приведет. У вас есть задание, которое нужно выполнить; именно поэтому вы оказались здесь. Полагаю, что вы уже взялись за дело.

— Я вам не подотчетен, Пашин.

— Да, но мои донесения могут пойти вам на пользу, а могут и повредить. Разве не было бы лучше, если бы мои донесения служили вам, а ваши — мне?

— И ваши и мои донесения должны служить революции, и ничему больше. Но что касается дела, могу сказать: да, я кое-что отрыл. Я видел нашего молодого принца. Вы знаете, что у него есть прозвище? Насколько я понимаю, это вы его открыли. Значит, вы уже давно оседлали эту лошадку. Вероятно, вас раздражает то, что развитие контактов с ним поручили мне, сочтя вас недостаточно опытным. Так вот, прозвище говорит о его силе, его перспективах, его огромных возможностях и о вашем превосходном чутье на такие вещи. Вам известно это прозвище?

— Меня не интересуют всякие...

— Его называют «Куском Сала». Очевидно, он настолько торопится в социалистическое будущее, что частенько забывает мыться. Тьфу! Вы, наверно, почуяли его раньше, чем увидели. Я терпеть не могу грязных людей, особенно если у них нет для этого серьезных причин. Я провел девять лет, даже близко не видя ванны, и кончились они совсем недавно. Это было очень неприятно. Поэтому на всем протяжении того короткого отрезка жизни, который мне остался, я буду принимать ванну каждый день.

— Забудьте о его запахе. Сосредоточьтесь на его потенциале. Вы слышали, как он выступает? Это великолепно!

— Я слышал отзывы. Он любит длинные речи — по крайней мере, так мне говорили. И еще я слышал, что он любит находиться в центре внимания.

— Он безжалостен, он уже убивал во время гангстерских войн сороковых годов, он предан идее и если и верит во что-то, то только в перемены. Он обладает тем же самым качеством, которое есть у вас, Спешнев, и которого так не хватает всем нам. Магнетизмом.

— Это называется харизмой. Да, у меня она есть. Да, у вас ее нет. Да, у Кастро она тоже есть. Да, я считаю, что он обладает определенным потенциалом. Если, конечно, научится подстригать ногти.

— Существует возможность для развития. Хотя это может оказаться не таким простым делом, как вам кажется.

— Почему же?

— Тайная полиция Батисты не представляет опасности, по крайней мере пока Кастро не приступает к активным действиям и является оратором, а не бойцом. Время для сражений еще не подошло, и ваша задача состоит не только в его вербовке, обучении и подготовке. Вам, возможно, придется еще и защищать его.

— От кого? От его жены, которая злится на любовницу? Или от любовницы, которая злится на жену?

— Нет. Этот человек предан своему делу. Опасность ему грозит с другой стороны.

Пашин вынул из папки фотографию. Она была сделана в аэропорту Гаваны. На ней была запечатлена группа мужчин, спустившихся по трапу из самолета «констеллейшн» компании «Эр Кубана» и направлявшихся к зданию аэровокзала. Один, с пышной шапкой белых волос, держался очень важно и властно, а двое или трое остальных явно преклонялись перед ним — фактотумы[19], помощники, евнухи или кем еще они могли быть.

— Он? — спросил Спешнев, указывая на человека, входившего в группу, но явственно выпадавшего из нее.

— Он.

Это был крупный американец с квадратной головой, остриженной под ежик, и выдающейся челюстью.

— Солдат?

— Если верить сплетням, которые ходят в посольстве, убийца. Ему приходилось убивать на войне многих, очень многих.

— О да, для таких есть подходящее название. Мне кажется, лучше всего подойдет слово «герой». Но почему он здесь оказался?

— Якобы как телохранитель того важного типа. В их стране это известный политический деятель. Но этого человека по каким-то причинам завербовали специально для того, чтобы сопровождать политика на Кубу. Наши люди в Вашингтоне отметили это и предупредили меня. Им кажется, что это очень любопытно.

— И?..

— И мы не знаем почему. Может быть, просто так. А может быть, дело в том, что если кого-то нужно убить, то он будет самым подходящим человеком. Он не такой, как вся остальная свита. Если дать ему работу, он ее выполнит.

— Хмм... Это на них непохоже.

— Да, но нельзя исключить возможность того, что они подумывают переменить свои привычки. Они хотят привлечь внимание некоторых людей в некоторых странах, а такая операция отлично послужила бы этой цели. Скажете, нет?

— Возможно.

— Поэтому я думаю, что вам следует внимательно смотреть вокруг. Обязательно понять, для чего этот парень сюда явился. И...

— И?..

— И если он прилетел, чтобы прервать карьеру принца наших снов, то, как вы сами понимаете, зэк сорок семь пятнадцать, все решается очень просто. Вы должны оказаться лучше и быстрее. Вам придется убить его.

7

Хозяева остались недовольны. Они велели ему спрятаться на складе в Ист-Сайде, где было холодно и водилось множество крыс и пауков. Никто не принес ему кофе, никто ни словом не поддержал его, никто не спросил, как он себя чувствует.

Он ощущал их неудовольствие, но никак не мог оценить его действительную степень, поскольку на протяжении трех дней не видел газет, не слышал радио и не смотрел телевизор. Все это время он торчал в темном помещении, и лишь часов в десять вечера ему приносили какую-то пищу, покрытую слоем застывшего жира: оставшиеся от обеда холодные гамбургеры, завернутые в вощеную бумагу, теплую газировку (без газа) в походном котелке да пару зачерствевших пирожных. Чтобы справлять нужду, он имел ведро, вместо туалетной бумаги пользовался старой газетой, а вместо постели у него не было ничего, кроме стены, к которой он прислонялся спиной, когда дремал, сидя на холодном, твердом, грязном цементном полу.

А затем его вызвали. Со склада его эвакуировали на мусоровозе, провезли по городским задворкам, и в конце концов уже ночью темные, пахнувшие дорогим одеколоном фигуры встретили его и провели через какой-то переулок. Он оказался в клубе, сохранившемся со времен Гарибальди, где за отдельными столами сидели старики, пили крепчайший кофе из крошечных чашечек и курили гигантские сигары. Большинство носило очки с толстыми стеклами, все были дряхлыми, морщинистыми и хилыми, но он понимал, что оказался среди могущественных и легендарных людей.

— Фрэнки, Фрэнки, Фрэнки, — укоризненно произнес один из них. — Пришить копа — это еще куда ни шло. Двое копов — многовато, но тоже ничего страшного. Но... но ведь ты прикончил лошадку.

— Все дело в этой чертовой лошади, Фрэнки, понимаешь? — подхватил другой. — Наши люди никогда не обижали лошадей. Это производит плохое впечатление.

— Фрэнки, в телевизоре все время красуются лошади с ковбоями. Маленькие дети любят лошадей. А теперь один из наших людей средь бела дня расстреливает из автомата лошадь прямо на Таймс-сквер.

— Мне ничего другого не оставалось, — собравшись с духом, ответил Фрэнки. — Если на то пошло, разве Ленни не должен был следить за обстановкой? Это была его обязанность. Мне не успеть сделать все с начала до конца. А что же получилось: я выхожу из забегаловки, и оказывается, что Ленни там и близко нет, а есть только полицейский, галопом скачущий ко мне на лошади. Не знаю, кем он себя считал — странствующим рыцарем или кем еще, но он собирался втоптать меня в тротуар. Я всего лишь сделал то, что мог. И вообще, что он там делал, этот говенный коп?

— Фрэнки, он там работает. Это его работа, черт возьми! Они не могут целый день жрать пончики. Фрэнки, есть люди, и их немало — кое-кто из них сейчас сидит в этой комнате — которые хотели бы увидеть Фрэнки Убийцу Лошадей плывущим по реке с грузчицким крюком в глотке. Хотя бы для того, чтобы сказать газетчикам и всей стране: вот, смотрите, мы не убиваем лошадей. Мы убиваем только существ одного с нами вида.

— Фрэнки, тебе хотелось бы этого?

— Нет, нет!

— Так что же нам с тобой делать, Фрэнки? Может быть, ты все-таки хочешь поплавать по реке с крюком в глотке?

— Нет, сэр.

— Майами не желает тебя видеть, Тампа тоже не желает. Ни Кливленду, ни Бостону ты тоже не нужен. Тебя припекло, как в католическом аду. Мы не можем отправить тебя в Лас-Вегас, потому что тебя выкрадут оттуда, чтобы хоть немного подмазаться к Вашингтону. Там сообразят, каким образом намекнуть кому следует, где тебя можно разыскать. Ты не успеешь опомниться, как усядешься перед телекамерой, станешь выкладывать все, что тебе известно о нас, и превратишься в знаменитость.

— Я ни за что не сделаю ничего такого!

— Фрэнки, дружок, нам никак нельзя этого допустить. Ты теперь стал заложником в такой игре, которую, пожалуй, даже представить себе не можешь.

— Я мог бы вернуться в Италию.

— В Италию? Я не хотел бы видеть его в Италии. В Италии ценят результаты, а не хаос, скандал, позор и газетную шумиху.

— Фрэнки, на старой родине любят лошадей.

— Фрэнки Убийца Лошадей, мне приходит в голову только один город, куда ты можешь отправиться и остаться незамеченным. Очень серьезный человек согласился принять тебя в качестве особой милости, но и то лишь потому, что мы уже давно сотрудничаем с ним. Ты должен хорошо себя вести, слушаться и как следует потрудиться на него, прежде чем сможешь подумать о возвращении домой.

— Да, сэр.

— Фрэнки, тебя возьмет к себе еврей Мейер, для тебя он мистер Л. Он испытывает кое-какие трудности в работе, и для тебя, вероятно, найдется место в его планах. Но смотри, Фрэнки, больше не подводи нас, ты понял?

— Да, сэр, — сказал Фрэнки.

— И еще, Фрэнки, — закончил первый, — передай от меня привет Дези Арнесу.

8

Босс и его помощник Лейн остались в посольстве, в резиденции для прибывающих высокопоставленных персон. Эрла выставили в находившийся по соседству отель «Пласа», выходивший фасадом на красивую площадь со сквером на границе Старой Гаваны. С точки зрения телохранителя, то, что он находился на таком большом расстоянии от того самого тела, которое ему полагалось охранять, не имело никакого смысла, однако нетрудно было догадаться, что Лейн не желал, чтобы Эрл болтался там, где происходят главные события.

Поэтому, поднявшись рано утром, он взял такси и обнаружил, что вся компания уже собралась на совещание. Один из самых головастых парней посла описывал реальное состояние организованной преступности на Кубе для достопочтенного конгрессмена Соединенных Штатов Гарри К. Этериджа-второго (демократа от штата Арканзас), председателя Комитета по ассигнованиям на оборону, награжденного Американским легионом[20] орденом «За боевые заслуги», лауреата проводимого газетной империей Херста конкурса «Горжусь тем, что я американец» за тысяча девятьсот пятьдесят первый год.

История была очень знакомой. По мере того как центры американского игорного рая Саратога, Хот-Спрингс и худший из всех, Корал-Гейблс, закрывались под нажимом реформаторов, специалисты, парни, шайки — как ни назови, суть от этого нисколько не менялась — все чаще и чаще посматривали на юг, туда, где на расстоянии девяноста миль лежала Куба. Как бы там ни было, Фульхенсио Батисту уговорили вернуться к политической жизни (особенно подозрительным было то, что, покинув Кубу в сорок четвертом году, он поселился не где-нибудь, а в Корал-Гейблсе), и в пятьдесят втором году он устроил бескровный государственный переворот и снова пришел к власти.

После этого игроки повалили на Кубу и, благодаря своим умениям и талантам, очень скоро взяли под контроль все крупнейшие игорные заведения. Крепыш Мартин из Питтсбурга заправлял в «Сан-Суси», Билли Блум — в «Тропикане», старики С. и Дж., державшие синдикат в Корал-Гейблс, теперь прикрытый, сменили направление деятельности и возглавили казино «Насьональ». Мейер Лански купил контрольный пакет акций «Монмартра» и являлся неофициальным боссом, представлявшим интересы американского преступного мира на Кубе. Здесь все было так хорошо организовано, рассказывал служащий посольства, что каждую ночь в Майами отправлялся курьер с чеками проигравших, чтобы, не теряя времени, снять деньги со счетов. Медлить не стоило, так как утром управляющие могли запретить обналичивание чеков.

Босс Гарри слушал довольно внимательно, не задавал никаких вопросов и не делал никаких записей. Эрл по своей полицейской привычке отложил это в уголке памяти — он всегда так поступал, запоминая даже сведения, вроде бы не имеющие значения. Далее последовал быстрый обзор мест, которые молодой человек охарактеризовал как точки повышенного риска и посоветовал избегать их. Впрочем, Эрл подметил, что Лейн старательно записал все названия: «Бамбу» на улице Санха, «Панчин» на Пятой авеню и Си, «Южный клуб» в Сан-Рафаэле и на Прадо, таверны «Сан-Роман» в Сан-Педро и Овисиос, «Эль-Кольмао» на Арабуру, «Таска Эспаньола» в Карселе и Прадо — все это были места с весьма колоритной репутацией и вполне могли являться частными владениями организованной преступности. Гангстерам, вероятно, не принадлежали клуб «Мечта Джонни» на набережной реки Альмендарес, «Мез Ами», «Эль-Мирадор», определенно не принадлежал театр «Шанхай», тоже размещавшийся на Санха и специализировавшийся на показе грязных кинофильмов и демонстрации прелестей голых женщин. Клубы «Палетт» и «Колониаль» тоже представляли собой притоны, которых конгрессмену и его бесстрашным спутникам-исследователям рекомендовали избегать. Все это прозвучало из уст американского официального представителя так, будто он желал дать понять конгрессмену, что правительство Штатов смирилось с мыслью о том, что кое-кто из самых неприятных его подданных установил на Кубе подконтрольный себе режим. Такой подход упрощал все для обеих сторон, и, в конце концов, это была, черт возьми, всего лишь Куба.

После этого началось собственно расследование, и Эрл с удивлением убедился, что, вопреки предсказаниям Лейна и предупреждениям Роджера, остановка на улице Санха не состоялась ни на первый, ни на второй, ни даже на третий день. Все происходившее напоминало не столько расследование, сколько экскурсионный тур и сопровождалось множеством крепких ромовых коктейлей с маринованными ананасами, дынями и чем-то еще, причем в каждый кусочек была воткнута зубочистка с крохотным американским флагом. Хозяин выпивал по нескольку бокалов за час, останавливаясь то тут, то там, и его лицо становилось краснее, а волосы белее. Все остальное время они ездили. Хозяина неторопливо катали по городу, а он любовался достопримечательностями, восхищался женщинами и время от времени заглядывал в казино.

Сначала они навестили крупнейшие заведения, расположенные в центре города, изысканные старомодные дворцы удовольствий, определявшие судьбу и смысл существования Кубы и в двадцатых, и в тридцатых, и в сороковых, и теперь, в пятидесятых годах. Объезд Старой Гаваны начинался с отеля «Севилья-Билтмор» на Прадо, затем выезжали на Ла-Рампа, где размещались отель «Насьональ», отель «Линкольн», отель «Капри», сгрудившиеся в тесном соседстве и похожие на испанские замки, как правило высокие и белые, окруженные пышными деревьями и ухоженными садами и стоявшие поодаль от широких проспектов новой части города. Далее следовали собственно казино, такие как «Тропикана», самый большой и самый красивый во всем мире ночной клуб, или менее импозантный, но все еще сохранявший былую красоту «Сан-Суси». Все они располагались в так называемом Centro, современном центре города, который, если судить по внешнему виду, вполне мог принадлежать, скажем, Кливленду, будь там разрешены азартные игры. В самих заведениях планировка была сходной: игровой зал с его напряженной, драматической атмосферой; широкая эспланада, где сверкала на солнце голубовато-бирюзовая вода бассейна и официанты почтительно склонялись перед купальщиками, угощая их изысканными фруктовыми салатами и ромовыми коктейлями; ночной клуб, бар со сценой и обязательной длиннющей стойкой.

Босса Гарри повсюду ждали. Его встречал старший распорядитель и весь обслуживающий персонал. Везде было множество привлекательных женщин в вызывающих одеждах, обтягивавших обильные и тугие, словно чеканные, телеса: всем было известно, что боссу это нравится. Обычно предпринималась экскурсия по заведению. Хозяина и его свиту проводили повсюду — и по большим игровым залам, и по ночным клубам, и за сцену, где закулисный воздух театрального мира даже днем был затхлым и заполненным тяжелыми запахами. Затем они направлялись к бассейну, обычно с видом на море, возле которого лежали под лучами тропического солнца сотни отпускников, стремившихся обрести коричневый цвет кожи при помощи масла какао или «Коп-пертона». Будучи узнанным, что случалось не единожды, босс великодушно снисходил к простым и не таким уж простым людям, пожимал руки, позволял сфотографироваться рядом с собой, брал на руки детишек. Глядя на него, можно было подумать, что он намерен баллотироваться на должность мэра Гаваны или кого-то еще в этом роде.

В один из дней была предпринята продолжительная веселая поездка по Ла-Кинта, как здесь называли дорогу, в которую переходила широкая Пятая авеню. Ла-Кинта, двухполосная автострада с широкой разделительной полосой, на которой росли деревья и мерцали огни, протянулась вдоль северного побережья. Они миновали район, именуемый Мирамар, и оказались в известной курортной местности Ла-Плайя, кубинском варианте Кони-Айленда[21], где было множество аттракционов и паноптикумов, как будто город сам по себе не являлся огромным паноптикумом. В Ла-Плайя хорошенько повеселились. Дальнейшие остановки были сделаны в яхт-клубе Гаваны, у арены для собачьих бегов; затем группа направилась в глубь острова, к ипподрому в Ориентал-парке, где в сезон кишат щеголи в соломенных шляпах и белых полотняных костюмах, выбрасывающие деньги на пони. Правда, сейчас был не сезон, потому великого человека ждала лишь не слишком многочисленная группа раболепствующих служащих, стремившихся показать ему все, что он пожелает увидеть.

— Ну что, Эрл, заметили хоть одного гангстера? — как бы между делом осведомился Лейн.

— Похоже, что какие-то ловкие парни приглядывают за нами, — ответил Эрл. — Кто они такие — бандиты, сутенеры, хулиганы или мошенники, — сказать трудно. Но в подобных местах они смотрят во все глаза.

— Ну а я, — ответил Лейн, — вижу только отдыхающих и от души развлекающихся людей. И не вижу никаких гангстеров. Эрл, мне кажется, что вы начитались комиксов про Дика Трейси.

Лейн лез из кожи, стараясь во всем показать хоть немного большую осведомленность, чем Эрл, словно боялся, как бы Эрл не сказал что-нибудь такое, что произвело бы впечатление на Хозяина Гарри и тем самым поставило бы под угрозу его собственное положение первого номера среди мальчиков босса.

— Знаешь что, Лейн, лучше бы ты послушал, что говорит Эрл, — вмешался Гарри. — Он боролся с гангстерами нос к носу, скажешь, нет? Он очистил от них Хот-Спрингс. Правда, город не так уж долго оставался чистым, но свою работу он сделал прекрасно. Так говорит и мой друг Фред Беккер. Так ведь, Эрл?

— Да, мы дрались с ними, но мне сдается, что они прибрали город к рукам и стали снова заправлять в нем чуть ли не сразу же после того, как прекратилась пальба.

Ничего другого Эрл сказать не мог, поскольку испытывал глубокое, хотя и неподтвержденное подозрение, что после упомянутых событий из рук в руки перешли изрядные суммы денег и кое-кто из самых выдающихся сынов Арканзаса — например, героический реформатор Хот-Спрингса Фред Беккер, въехавший на крыльях этой победы в губернаторский особняк, и мудрый и сострадательный Гарри Этеридж, конгрессмен и вашингтонский кукловод, — стали заметно богаче.

В конце концов вечером четвертого дня они все же погрузились на самое дно — направились в нижний конец улицы Санха, насчитывавшей семнадцать кварталов, где все было просто и дешево. Длинная улица с небольшим движением проходила через центр, выводя к элегантной Прадо; но если Прадо наводила многих на мысли о Париже, то Санха заставляла мужчин думать об одном лишь сексе. По обеим сторонам тянулись винные погребки, прилавки торговцев фруктами, старомодные ломберные столики, за которыми сидели старухи, скручивавшие сигары, бесчисленные лотерейные агентства (город, казалось, погрузился в наборы цифр, свидетельства всепобеждающей алчности), бары и таверны, ночные клубы с дурной репутацией, множество китайских ресторанчиков на открытом воздухе совсем рядом с проезжей частью, таинственные двери с небольшим окошечком посередине (человека сначала рассматривали и лишь потом впускали) и, конечно, театр «Шанхай».

Громадный «кадиллак» медленно проехал по неровной булыжной мостовой, и здание заполнило все поле зрения.

— Я думаю, нам стоит взглянуть, что это такое, — сказал босс — Может быть, второй такой возможности уже не представится.

— Водитель, вы слышали? — спросил Лейн, сидевший рядом с Гарри.

— Si, senor Броджинс, — отозвался Пепе, сержант полиции, исполнявший обязанности шофера, и подвел автомобиль поближе к месту назначения.

— Эрл, войдите туда и удостоверьтесь, что нам не угрожает опасность, слышите? — продолжал командовать Лейн.

Эрл окинул взглядом обшарпанный дом номер двести пять на захудалой улице Санха (пастельные тона, в которые были выкрашены дома, лишь подчеркивали жалкое убожество, отличающее любой район, населенный проститутками) и увидел прямо перед собой сделанную из оранжевых неоновых лампочек надпись «Театр „Шанхай“». В этом свете здание казалось кроваво-красным. По фасаду сбегали колонки китайских иероглифов, окаймлявших узкий дверной проем; они тоже были сделаны из оранжевых светящихся трубочек. Одна из светящихся букв была испорчена, она отчаянно мигала и громко шипела, но никому не приходило в голову выйти и привести ее в порядок. Она трещала, словно испорченный радиоприемник, заливая землю мрачно-неестественными оранжевыми вспышками.

Затем Эрл перевел взгляд на Лейна, который в этом свете походил на обсосанное мороженое. Лейн быстрым движением чуть прищуренных глаз указал ему на вход. Эрл вышел из лимузина, стремительно пересек тротуар и вошел в здание. Внутри оно тоже оказалось изрядно запущенным, к тому же там, похоже, никого не было. Над маленьким окошком кассы красовалась надпись на испанском, на которой, впрочем, отчетливо выделялся знак доллара и три цифры: 1,25. Но пахло здесь вовсе не воздушной кукурузой, а дезинфицирующим раствором. Довольно скоро в окошке показался жирный кубинец, протянувший руку за парой долларов, но Эрл лишь мгновенным движением отвернул полу пиджака, продемонстрировав рукоять своего большого пистолета и безмолвно сказав тем самым: «Я пришел сюда, чтобы увидеть то, что пожелаю». Человек поспешно убрал руку и широко и неискренне улыбнулся.

Эрл раздвинул занавес и вступил в темный зал. Он ощущал присутствие там других людей, множества мужчин, сидевших рядами в длинном зале, безмолвных, полностью поглощенных созерцанием, почуял еще более резкий запах дезинфекции, а в следующий момент разглядел в свете экрана и самих зрителей, оцепенело уставившихся на экран, не веря своим глазам. Он посмотрел вперед и увидел на экране резкое черно-белое изображение женщины в маске, которая что-то держала во рту и не то легонько грызла, не то лизала это что-то. Эрлу понадобилось не меньше секунды, чтобы сложить воедино светотеневые пятна на экране, и тогда он понял, что именно женщина держала во рту, а также и то, что из одежды на ней были лишь чулки и туфли на высоких каблуках, а нечеткое пятно, занимавшее всю левую половину экрана, оказалось ее громадной задницей, неизящно оттопыренной так, чтобы между складками дряблой плоти было хорошо видно то, что показывать не принято. Его передернуло от омерзения, он шагнул назад и отвел взгляд от экрана.

О господи, этого не может быть! Старый дурак приперся за тысячу с лишним миль из Вашингтона, чтобы посмотреть порнографический фильм в грязной киношке...

Эрл еще раз обвел взглядом помещение и убедился в том, что зал набит битком и что другие зрители в темноте не будут обращать никакого внимания ни на что, кроме происходящего на экране.

Он выскользнул на улицу и вернулся к автомобилю.

— Все в полном порядке. Парни смотрят кино, причем кино из тех, которые не увидишь в Вашингтоне, округ Колумбия. Мистер конгрессмен, вы уверены, что вам туда хочется? Судя по вони, там не особо чисто.

— Что поделать, Эрл, я должен идти туда, куда призывает долг.

С этими словами босс выбрался из машины и в оранжевом электрическом сиянии, сопровождаемый Лейном, устремился ко входу в дом номер двести пять по улице Санха.

Эрл стоял, прислонившись к капоту «кадиллака», курил оранжевые сигареты и выдыхал оранжевый дым, пока мальчики забавлялись. Они появились почти через час.

— Никогда не видел ничего подобного. Где, по вашему мнению, они берут этих девок? Эрл, вы полицейский. Вы должны разбираться в таких вещах. Где они их находят?

— На мой глаз, их девки никуда не годятся, — ответил Эрл. — Готов поспорить, что это просто старые потаскухи, которые больше не могут шляться по улицам, а ничего другого не умеют.

— У-ух! — воскликнул босс, явно пропустивший его слова мимо ушей. — Это нужно было сделать, и теперь я готов к следующему шагу. Ну как, посмотрим, какие еще приключения нам подвернутся?

Все ясно: он будет искать женщину. Эрл не сказал ничего такого, что показало бы его отношение к происходящему, лишь оглянулся и быстро обвел взглядом улицу позади машины.

— Эрл, за нами следят? — требовательно спросил Лейн.

Эрлу хотелось сказать «да», поскольку он что-то чувствовал. Чье-то присутствие, чье-то внимание, что-то направленное на них. Но это было всего лишь ощущение: в поле зрения так и не появилось ничего, что подтвердило бы его подозрения.

— Я так не думаю, — произнес он. — Но если следят, то кто-то, кому я в подметки не гожусь.

— Неужели можно найти кого-нибудь лучше вас, Эрл?

— Таких полно. Впрочем, я сомневаюсь, что кто-то сидит у нас на хвосте. Наверно, у меня просто разыгралось воображение.

— Эрл, выпейте, расслабьтесь. Легкая выпивка вам нисколько не повредит.

Эрл точно знал, что все будет наоборот. Что, скорее всего, он сразу же сорвется в запой.

— Нет, сэр, спасибо, — сказал он Лейну.

Он продолжал поглядывать в зеркало заднего вида — просто так, на всякий случай. Нет, ничего. Они забрались на самое дно Гаваны, туда, где кишмя кишели хулиганы, мелкие жулики, шлюхи и безденежные «шестерки» крупных бандитов. Окружающее показалось Эрлу немного похожим на Хот-Спрингс в сорок шестом году, когда город как будто помешался на погоне за удовольствиями, но звуки испанской речи и надписи на испанском напомнили ему также и Панаму, которая в тридцать восьмом, когда он ездил туда, была настоящим раем для проституток, а потому каждую неделю в выходные туда устремлялись толпы парней за дешевым пивом и дешевыми женщинами. Эрл ни в коей мере не был святым; он разделял господствовавшее тогда мнение, что если война начнется, то ему, конечно же, не светит вернуться с нее живым и поэтому нужно сейчас пользоваться всем, что удастся купить. Он не жалел об этом периоде, но сейчас, став семейным человеком, имея за плечами несколько войн, как-то не мог связать то время с собой. Он не нуждался ни в чем подобном.

— А вот, — сказал босс, — идет очень аппетитная штучка.

Штучка и впрямь была аппетитной.

— Да, сэр, — подхватил Лейн, — да, сэр, хороша!

— Si, senor, — подключился к ним Пепе, с полуслова постигший смысл происходящего.

— Как ты думаешь, Лейн, она черномазая? — осведомился Босс.

— Ну, сэр, она коричневая, да и задницей дергает точь-в-точь как черномазые. Держу пари, что и в кровати она будет крутиться не хуже любой негритоски. А вы что скажете, Эрл?

Эрл окинул быстрым взглядом сеньориту, одетую в короткое легкое платье, но совсем не для того, чтобы повосторгаться вздрагивавшей в такт походке изобильной плотью обнаженных плеч, внушительными грудями, перекатывавшимися под юбкой тугими ягодицами, твердо и в то же время изящно ступавшими прямыми ногами в черных туфлях на высоких каблуках. Он сразу же удостоверился, что под воздушным одеянием женщина никак не может спрятать ни мачете, ни гранату, и потому решил перейти к другим вещам, вызывавшим его беспокойство.

— Да, сэр, — проронил Эрл самым унылым полицейским голосом, на какой был способен.

— Давайте-ка посмотрим, куда она идет, — продолжат босс, явно потрясенный внешностью пышной коричневой красотки. — Нет, ее прямо-таки чертовски много!

— Да, босс.

Автомобиль медленно полз по узкой улице, покрытой брусчаткой, уложенной руками рабов столетие, а то и два тому назад. Свет и тени от уличных фонарей играли на мясистой плоти, покрытой коричневой кожей.

Женщина, покачивавшаяся на высоких каблуках, наконец-то добралась до места назначения и резко остановилась. Обернувшись, она взглянула на мужчин, сидевших в «кадиллаке», и бойко подмигнула, глядя прямо в глаза боссу. Затем отворила дверь, освещенную светом красного фонаря, и скрылась внутри.

— Хозяин, похоже, она в вас влюбилась.

— Мне тоже так кажется. А что вы думаете, Эрл?

«Она шлюха, — подумал Эрл. — Ей платят, чтобы она любила. Именно этим шлюхи и занимаются. Поэтому они шлюхи».

— Она выглядит доступной.

Никакого другого ответа он выдумать не смог.

— Пепе, остановите здесь. Идите за ней и посмотрите, что к чему. Потом все мне подробно расскажете.

Пепе начал выбираться из машины.

— Подождите немного, сэр, — сказал Эрл. — Мистер конгрессмен, это плохая затея. Насколько мне известно, мы находимся в нехорошей части города. Эта девка — проститутка, ясно как белый день. Вы не знаете, кто там окажется у нее: то ли сутенер с ножом, то ли пара-тройка грабителей. Может случиться одна из тех вещей, которых человеку с вашим положением стоило бы избегать. Конечно, ничего серьезного не произойдет, но можно ожидать неприятных волнений.

— Знаете что, Эрл... — начал было Хозяин Гарри, но тут его решительно перебил Лейн Броджинс:

— Черт возьми, Суэггер, вы здесь не для того, чтобы рассуждать и давать советы. Перед вами конгрессмен Соединенных Штатов, который будет ходить туда, куда сочтет нужным, и делать все, что захочет. Ваше дело не решать, что делать и чего не делать, а, черт возьми, делать все, чтобы он при любых обстоятельствах был цел и невредим. Это ваша единственная обязанность, черт вас возьми!

— Эрл, — снова заговорил босс, — идите вместе с Пепе и посмотрите, какая там обстановка. А мы подождем здесь. Пепе, подойдите на секунду.

Маленький крепыш-кубинец наклонился, и Гарри что-то прошептал ему на ухо. Пепе с серьезным видом кивнул.

Эрл ничего не сказал. Похоже, что говорить не было никакого смысла. Он поднял руку и прикоснулся к кольту «супер» тридцать восьмого калибра, который лежал в кобуре, подвешенной к левому плечу. Просто чтобы напомнить себе: да, оружие здесь. Затем он вышел следом за Пепе на тротуар, освещенный светом красного фонаря, и остановился, глядя, как сержант стучит в дверь. Вскоре маленькое квадратное окошечко в двери отворилось, и кто-то стоявший за дверью осмотрел обоих с головы до пят. Потом глазок закрылся, дверь отворилась, и они вошли внутрь.

9

Спешнев никогда не ходил по пятам за объектом слежки. Этому его научил суровый урок, полученный в тридцать седьмом году в Барселоне, когда двое анархо-синдикалистов заметили его и устроили засаду, после чего ему пришлось долго ползти по задворкам. Как выяснилось, если у тебя в животе пуля от «люгера», это очень нелегкое дело.

Поэтому он проводил операцию аккуратно, вдумчиво используя классические методы, отрабатывавшиеся добрую сотню лет шпионами царского правительства, а затем ЧК-НКВД. Он до сих пор не разучился использовать различные мелочи. Ни разу не выехал за пределы города. Висеть на хвосте у кого-то на пыльных кубинских дорогах было просто невозможно. Зато в Гаване все получалось прекрасно. Он ездил в такси, не пристраиваясь вплотную к американцам. Порой ехал параллельным курсом, а иногда, если улицы оказывались переполненными, пересекал их путь и проезжал навстречу. У Спешнева был при себе портфель со шляпами, которые он ежечасно менял: белую соломенную шляпу-канотье, какие чаше всего попадались на улицах, на элегантную фетровую «федору»[22], ее — на мятую крестьянскую соломенную шляпу, а ее, в свою очередь, на туго обтягивавшую голову красную бандану. Он не позволял себе даже случайно остаться в том же обличье чуть дольше запланированного срока. Была у него пара галстуков, а вдобавок еще и боло[23], которые он, в зависимости от обстоятельств, то повязывал, то прятал. Пиджак он тоже то надевал, то снимал, то застегивал, то расстегивал, то поднимал воротник, то опускал. А еще в чисто случайные моменты, определяемые какими-то предвиденными, хотя и непредсказуемыми обстоятельствами — например, появлением голубя со светло-серыми крылышками или женщины, продающей билеты bolita, местной неофициальной лотереи (женщины среди лотерейщиков попадались очень редко), — он покидал машину. В другие моменты он, опираясь на свой профессиональный инстинкт, угадывал, куда направляются объекты наблюдения, и приезжал туда первым — не следил за ними, а как бы прокладывал им дорогу.

Конечно, все это влетало в копеечку, причем такую копеечку, что Пашин должен был прийти в ярость, ибо Пашин ни за что на свете не согласился бы утвердить расходы на такси, не позволил бы нанять машину с шофером и не разрешил бы даже на волосок изменить порядок выполнения своего приказа. Ничего, Пашин, проглотишь. От тебя ждут так много, что придется проглотить.

И потому уже под утро, когда конгрессмен и самые интересные из его спутников сладко спали после утомительных вчерашних приключений, Спешнев шел в какое-нибудь захудалое казино, проигрывал немного в блэк-джек[24], а потом, когда ставки возрастали и в ход шли мелкие картинки, делал одну-две крупные игры, забирал выигрыш и уходил. Он еще ни разу не играл два раза в одном и том же месте и никогда не выигрывал много, чтобы не вызвать у местных бандитов соблазна избить и ограбить его. Он просто запоминал выходившие наборы, делал в уме расчеты, требовавшие сверхъестественной концентрации, выигрывал и, не задерживаясь, удалялся, пока его не запомнили и пока выигрыш можно было отнести за счет простого везения, а не профессионального навыка. За несколько ночей он успел выиграть десять тысяч долларов. «Просто стыд и позор, — говорил себе Спешнев, — что я до сих пор не дезертировал и не начал пользоваться своей памятью и умением считать ради собственной выгоды, вращаясь в мировых игорных центрах».

Но поскольку он был, конечно же, дураком, то продолжал выполнять свой долг перед людьми, которые его в грош не ставили, перед системой, которая несколько раз пыталась убить его и чуть не преуспела в этом, перед циниками, мерзавцами и человеконенавистниками, заправлявшими в разведывательной службе. В этом мире у него не было ничего, кроме долга.

Он следил за американцами уже почти неделю и смог сделать несколько предварительных выводов. Первый касался американского конгрессмена, видного мужчины, чрезвычайно заботившегося о своей шевелюре и обладавшего несомненными способностями, но и столь же несомненными слабостями. Он был пьяницей и, как подсказывал Спешневу никогда не подводивший инстинкт, бабником. Ему нравилось быть в центре внимания, видеть, как перед ним раболепствуют, с подчеркнутым спокойствием наблюдать за суетящимися людишками, наслаждаясь их страхом как театральным зрелищем. Большую часть его свиты составлял обычный народец, окружающий политиканов всех времен и стран, — жалкие фактотумы, поспешно выполняющие все желания Великого человека и идущие на все, чтобы хоть как-то заслужить его одобрение и избегнуть гнева. Главный помощник был, судя по всему, руководителем всего этого сброда и постоянно терся возле Великого человека, из-за чего на него, естественно, изливалось больше всего начальственной ласки, а также и громов с молниями.

Там было еще несколько человек: водитель-кубинец, сотрудник посольства, бывший при конгрессмене в качестве няньки; несколько раз к компании присоединялась секретарша. И что самое главное, там был телохранитель. Он и являлся истинной жертвой Спешнева, к тому же он был первым американцем, которого Спешневу приходилось оценивать с профессиональной точки зрения. Он был именно тем человеком, которого Спешневу предстояло устранить. Спешнев знал этот тип людей. Он и сам принадлежал к нему (правда, до определенной степени). Такими были некоторые танкисты, некоторые асы-летчики, старые сержанты-пехотинцы и снайперы из лучших, исчислявшие свои жертвы сотнями. Все это были люди именно такого типа. Множество их можно было встретить в Испании — самых отчаянных советников, ходивших во все атаки, не пропуская ни одной, до такой степени их сжигало рвение. Смерть для этих людей ничего не значила. Вокруг можно было встретить примеры доблести и ловкости, но эти люди были вне всякого сравнения.

Спешнев понял это с первого взгляда. В английском языке для такого характера не было особого определения, а вот в русском оно имелось — «цельность»[25]. Этим словом обозначалась практически полная неподверженность любому греху. Этого парня невозможно было склонить к чему-либо дурному, на него нельзя было повлиять, его нельзя было совратить, убедить или купить. Он был таким, каким был, вот и все.

Спешнев хорошо понимал язык движений тела. За отделенностью, даже изоляцией телохранителя от остальной свиты он разглядел непреклонную гордость этого человека. Он не входил в их число. Они были политическими делягами и по сути своей паразитами. А этот обладал таким качеством, как спокойствие. Его тело непрерывно находилось под контролем, руки оставались неподвижными. В кобуре под мышкой он носил какой-то большой американский автоматический пистолет. Спешнев разглядывал в театральный бинокль его руки и обнаружил, что кисти у него очень крупные. Это было типично: у мастеров стрельбы из пистолета обычно именно такие руки, благодаря чему они пользуются оружием гораздо увереннее, чем все остальные.

Но больше всего впечатляли глаза телохранителя. Он был не из тех парней, которые постоянно вытягивают шеи, крутят головами во все стороны и то и дело устраивают экстравагантные представления, обнаруживая какие-то признаки опасности. У этого американца находились в непрестанном движении лишь глаза, выдававшие колоссальный боевой опыт. Они перебегали с предмета на предмет, оценивали, взвешивали, проницали. Они мгновенно распознавали увиденное и так же мгновенно выносили решения. Выражение его лица постоянно оставалось неизменным, он никогда не выказывал своих эмоций, но был постоянно на страже и замечал все.

Спешнев понял с первого же взгляда, а дальнейшие наблюдения лишь закрепили его уверенность: этот человек опасен.

Его нужно убить как можно скорее.

Других вариантов просто не оставалось.

Нужно подобраться поближе. К левой голени он прикрепил и спрятал под носком испанский автоматический пистолет двадцать пятого калибра. Подойти как можно ближе, не сделав и трех шагов по прямой, и отступить, как только покажется, что он привлек к себе внимание.

Этот человек обладал таким чутьем на агрессию, страх или беспорядок, что мог дать какую угодно фору любому радару. Нужно приближаться, используя прикрытия. Уверять себя в том, что ты подходишь с самыми добрыми намерениями, излучать эту уверенность каждой клеточкой своего тела, подбираться все ближе, двигаясь все медленнее, все спокойнее все непринужденнее, и лишь затем, в самую последнюю секунду, вспомнить об убийстве. Оружие необходимо достать мгновенно, так как малейшее промедление будет означать собственную смерть. Пистолет спрятан в кулаке, а рука движется с экстравагантной непринужденностью, совершенно непринужденно приближается и приближается, пока невидимое дуло не упрется в основание черепа. В тот же миг крохотный пистолетик выплюнет крохотную пульку, которая пробьет сразу и позвоночник, и головной мозг, сам Спешнев немедленно ускользнет, а телохранитель-американец упадет, даже не успев понять, что его выследили и убили.

«Именно это я и должен сделать, — сказал себе Спешнев. — Я должен это сделать, чтобы застраховаться от всяких осложнений, которые человек такого сорта может устроить мне во время выполнения моего задания. Только таким образом я смогу гарантировать свое освобождение из Гулага. Очень простой расклад: я убиваю его и окончательно освобождаюсь из Гулага. Раз и навсегда».

Он сидел за столиком, выставленным на тротуар улицы Санха около заведения под названием «Бамбу». Было уже поздно, хотя и не очень. Улица бурлила, фонари и лампионы изливали яркий режущий свет на соблазны самого низкопробного из бульваров Гаваны. Спешнев не спеша потягивал кофе, такой черный и крепкий, что непривычный человек мог бы умереть на месте. Он видел их.

«Кадиллак» уже довольно долго стоял на месте. Другим автомобилям приходилось отчаянно маневрировать, огибая огромный лимузин; водители кричали, ругались и непрерывно давили на гудки. Но «кадиллак», как и великая американская империя, которую он олицетворял, отказывался признавать существование окружающего мира.

Спешневу было видно, что в машине произошел какой-то спор между телохранителем и помощником номер один, который явно не желал слушать никаких объяснений. Вероятно, у этого номера один были проблемы с телохранителем, поскольку телохранитель, как было ясно из языка его движений и положения головы, отказывался признавать власть номера один над собой и множеством разнообразных намеков давал это понять.

Спешневу стало смешно. Этот помощник номер один, так же как и он сам, вычислил, какую огромную опасность представляет телохранитель, и теперь пытался прикончить его. У него не было ни смелости, ни решительности, ни безжалостности для того, чтобы убить его по-настоящему, как это предстояло сделать Спешневу, вот он и пытался совершить это в символическом варианте, как и подобает бюрократу. Ну что за дурак!

Спешнев сделал еще глоток черного сладкого кубинского кофе. По части кухни испанцы прямо-таки артисты! Напиток был таким густым и крепким, что можно было не сомневаться: он поможет сохранить бодрость еще как минимум на тридцать часов.

Ну вот, наконец-то хоть какое-то движение. Телохранитель и шофер вылезли из машины, остановились под красным фонарем, прошли ритуал осмотра из дверного глазка (Спешнев по лагерной привычке называл его «кормушкой») и вошли внутрь. Нетрудно было понять, что там пройдут переговоры. Довольно скоро телохранитель вышел на улицу и склонился к дверце автомобиля. Конгрессмен — свет красного фонаря окрашивал его белую шевелюру в розовый цвет — вышел из машины, нервно оглянулся, провел рукой по волосам и скрылся в доме. Телохранитель — глаза безостановочно осматривают окружающее пространство, рука замерла у груди неподалеку от пистолета, походка легкая и уверенная — проследовал за ним.

Прошло еще десять минут.

Спешнев взял еще чашку кофе и кубинский сладкий рулет. Это было изумительно.

Вдруг дверь борделя резко распахнулась, и оттуда по-крабьи, боком выбрался нетвердо державшийся на ногах человек с залитым кровью лицом. Рука, которую он неестественно нес перед собой, по-видимому, была сломана.

«Ого, — подумал Спешнев. — Кто-то попытался нагрубить не тому, кому следовало».

А потом яростно взвыли сирены, и ночь озарилась мигающими красными огнями: примчалась первая полицейская машина. За ней еще и еще. Помощник номер один высунулся было из автомобиля, чтобы вмешаться в происходящее, но его грубо оттолкнули кубинские полицейские, державшие наготове оружие и дубинки.

10

Почему они так любят зеленый цвет? Но они его действительно предпочитают всем остальным; это он знал точно, побывав в борделях Шанхая и Панамы, Никарагуа и Перл-Харбора, Сан-Диего и Хот-Спрингса. Их всегда красили зеленой краской, но такой бледной, таким тонким и прозрачным слоем, что сквозь нее всегда просвечивала штукатурка, каменная кладка или кирпич. В азиатских борделях было дымно, темно и тихо, как будто секс считался разновидностью наркотика. В борделях испанцев в глаза сразу же бросались распятия, то аляповатые, то искаженные в абстрактном стиле, висевшие чуть ли не на всех стенах; ну а в Америке питали пристрастие к большим календарям и плакатам с нелепыми песочными часами в виде розовых женских тел, украшенных подвязками и снабженных грудями с ярко-розовыми сосками. В этом заведении имелись распятия, свечи, тяжелый запах, портьеры с тяжелыми кистями, полутемный коридор, из которого вели двери в маленькие комнатки, где-то поблизости находился еще и туалет (об этом свидетельствовала явственно ощутимая вонь). Тут же находилась и «мамочка», а при ней ее девочки.

Эрл быстро осмотрелся, рассчитывая увидеть еще и вышибалу. Если таковой и имелся, то где-то прятался. Он сунулся в темный зал, ничего не заметил, заглянул в маленькую кухоньку, где тоже не оказалось ничего подозрительного. Возможно, вышибала сидел в подвале, а может быть, на крыше. Но он должен был находиться где-то рядом.

А Пепе тем временем вел переговоры. Они оказались короткими и энергичными, но за это время стало ясно, что Пепе является мастером подобных операций. Это позволяло предполагать, что ему приходилось выполнять подобные задания уже десять, а то и пятнадцать тысяч раз. Удалось сговориться к обоюдному удовольствию, так что, когда явится босс, все щекотливые финансовые вопросы окажутся разрешенными, все проблемы урегулированными, все причитающиеся банкноты перейдут из рук в руки и ему останется лишь получить удовольствие.

В доме оказалось три девушки: та, которая понравилась боссу, и еще две. Этих двух Mamasita отправила погулять, и они исчезли в темном вестибюле, оставив Эсмеральду — именно так звали красавицу — дожидаться появления ее судьбы в лице Хозяина Гарри, человеколюбивого политика из Соединенных Штатов. У негритянки с желтоватой кожей были округлые плечи, внушительные груди и мощные ляжки. Вообще-то все детали ее фигуры, состоявшей из изобильной, нежной, покрытой испариной плоти, беспрестанно волновались и содрогались, и вся она, казалось, воплощала собой влажную тьму. На лбу у нее поблескивали капельки пота. Она выглядела сильно взволнованной и жалкой. Впрочем, босс ничего этого не заметит.

Эрл услышал, как Пепе после продолжительного диалога на испанском языке вдруг перешел на английский:

— Выпьете бутылку кока-колы, нет? El coca, si? Этого он хочет.

— Заплатит еще — и получит.

— Значит, договорились, Mama?

— Договорились.

Пепе повернулся к Эрлу и кивнул. В его глазах не промелькнуло никакого выражения — верный признак профессионала.

Эрл спустился по темной лестнице, открыл дверь и подошел к автомобилю. Мотор продолжал чуть слышно гудеть, поддерживая жизнь в кондиционере. Окно опустилось, повинуясь нажиму кнопки, приводившей в движение потрясающий современный механизм.

— Он говорит, что все в порядке, — сказал Эрл вопросительно взглянувшему на него Лейну.

— Вы в этом уверены, Суэггер? — осведомился Лейн.

— Я уверен в том, что он так сказал. Что это значит на самом деле, я не знаю и не возьмусь гадать. Это паршивая затея.

— Занимайтесь своим делом, Суэггер.

Стекло поползло вверх.

Эрл осмотрелся. Все шло так, как всегда бывает в районах публичных домов: явившегося клиента как будто прикрывает непрозрачный полог. Коммерция — дело святое и не любящее посторонних глаз. Кубинцы, толпами проходившие по тротуарам улицы Санха, спокойно следовали своим путем, ничего не видя. Эрл поискал взглядом фотографов — с этими ничего нельзя знать наверняка — и не заметил ни одного человека с фотокамерой. Поблизости не было ни рыбаков из Гитмо[26], ни моряков торгового флота, ни студентов Американского колледжа, разогретых ромом. Одни лишь кубинцы, обитавшие здесь или чуть дальше в ту или другую сторону по улице, несколько пьяниц, засидевшихся в кафе, возможно, несколько человек, направлявшихся в Чайнатаун, чтобы пообедать в «Пасифико», лучшем китайском заведении города.

— Ладно, — сказал он.

Дверь «кадиллака» распахнулась, и конгрессмен вышел на тротуар, слегка покачиваясь от выпитого рома. Он провел рукой по своей роскошной белой шевелюре, поправил галстук с таким видом, будто наверху его дожидались герцог и герцогиня Виндзорские, и нетвердой походкой устремился к двери.

Эрл подумал, что было бы очень здорово, если бы он упал, выйдя из машины, — это позволило бы сразу же разрешить ситуацию. Но нет, Гарри твердо придерживался выбранного курса, вышагивая к озаренному красным светом входу. Эрл распахнул дверь, пропустил босса и еще раз осмотрелся, чувствуя нарастающую тревогу.

Оба поднялись по лестнице при свете висевшей под потолком единственной лампочки без абажура. Ноги конгрессмена, обутые в изящные туфли, тяжело ступали по старинным каменным ступенькам. Они поднялись на несколько ступенек, потом еще на несколько и остановились.

Конгрессмен обернулся к Эрлу.

— Знаете что, Эрл, — сказал он, — не судите меня строго.

— Сэр, мне самому довелось пару раз побывать в таких притонах, — ответил Эрл.

— Я знаю, что у меня есть красавица-жена, прекрасный молодой сын и замечательная карьера. Но человек должен порой делать то, что ему хочется. Будь я проклят, сейчас самое подходящее для этого время.

— Да, сэр.

— У меня есть одна мыслишка, Эрл, да поможет мне Бог. Это такая штука, какую ни за что не сделает ни одна белая женщина. В свое время у меня было несколько девочек, но этого я никогда еще не пробовал. А этой ночью, с Божьей помощью, попробую.

— Многие испытывают такие чувства, сэр, так что не думайте об этом. Нынче я у вас на службе и постараюсь приглядеть.

— Хорошо сказано, сынок. Должен заметить, что в Арканзасе еще не перевелись честные парни. Вся эта шушера болтает, что ты, дескать, твердолобый. Нет, сэр, ты отличный парень.

Конгрессмен улыбнулся, но в следующее мгновение у него сделался такой вид, будто он вот-вот отключится. Эрл приготовился подхватить его, однако босс совладал с собой, выпрямил подогнувшиеся колени, повернулся и продолжил восхождение в рай.

Эрл подождал несколько секунд — то ли пять, то ли десять. Ему не хотелось присутствовать при покупке женщины мужчиной. Он услышал негромкие голоса, нервный смех проститутки, резкую испанскую фразу, брошенную мадам, а затем шорох портьеры и позвякиванье колец, свидетельствовавшие о том, что проститутка и клиент удалились в спальню, чтобы совершить свою сделку. Только после этого Эрл вошел и увидел Пепе, со скучающим видом развалившегося на кушетке, и Mamasita, сидевшую за столом и занятую окончательными подсчетами. На полке стояло радио, по которому передавали репортаж о каком-то конкурсе мамбо или еще чем-то в этом роде; сменяя друг друга, возбужденно тараторили мужские и женские голоса, но Эрл ничего не мог понять, хотя владел принятым в публичных домах испанским жаргоном еще с довоенных времен.

Пепе не оставил места для Эрла, но тот и не намеревался садиться, считая, что в такой обстановке лучше быть на ногах, чем на заднице. Поэтому он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди так, что правая рука находилась снизу и почти касалась пистолета. Время шло, одна мелодия мамбо сменилась другой, а та третьей. Пепе молчал, Эрл молчал, Mamasita складывала длинные колонки цифр, и вдруг:

— Айе-е-е-е-е! Нет, пожалуйста, нет!

Это был голос Эсмеральды, вопившей так, будто на нее накинулся сам дьявол, а затем послышался безошибочно узнаваемый глухой звук — звук кулака, с изрядной силой ударяющего по лицу.

— Будь ты проклята, воровка! Проклята, проклята, чтоб ты сгорела в аду! — Раздался еще один звук удара, и еще один. — Да ты знаешь, кто я такой? Ты знаешь, кто я такой?!

Эрл оказался там в следующую секунду. В комнатке, слабо освещенной мигающим искусственным светом, конгрессмен лежал на женщине и с силой лупил ее по окровавленному лицу. Эрл обхватил его железной медвежьей хваткой и оторвал от женщины, машинально отметив, насколько у конгрессмена дурацкий вид со спущенными до колен брюками, с торчащим напряженным членом, дергающимся в такт конвульсивным движениям тела, с лицом, залитым потом ничуть не меньше, чем лицо проститутки — ее кровью, и с его знаменитыми серебряными волосами, напоминающими сейчас воронье гнездо.

Эрл перенес его в сторону, не прислоняя к стене, а сам расположился между ним и скорчившейся в постели, рыдавшей и дрожавшей всем телом женщиной — ее кровь уже успела пропитать простыни, которые в мигающем свете обрели фиолетовый цвет.

— Я заплатил, — орал конгрессмен. — Она мне не дала, не дала, но я заплатил, я заплатил!!!

Эрл стоял, широко расставив руки в стороны, словно регулировщик на перекрестке, чтобы держать конгрессмена вдали от его жертвы, не причиняя ему боли.

— Будет, будет, — отеческим, почти ласковым тоном заговорил он. — Будет, остыньте, успокойтесь. Вы же не хотите сделать ничего такого, о чем будете потом жалеть. Дело того не стоит, сэр. Вы сейчас спуститесь вниз, мы отвезем вас в посольство, вы как следует вымоетесь и...

Тут у него за спиной оказался Пепе.

— Но, сеньор, она всего-навсего черномазая шлюха и ничего не значит, шлюха должна делать все, что...

Теперь в комнату проникла и Mamasita. Она вбежала с таким видом, будто хотела успокоить свою девочку. Но безумие происходящего только усилилось. Вместо того чтобы нежно обнять Эсмеральду, она своей рукой, на каждом пальце которой красовалось по нескольку перстней, — бац! — врезала несчастной еще сильнее, чем босс Гарри.

Эрл схватил мадам за плечо и с силой швырнул к стене, причем настолько удачно, что она треснулась всей спиной, широко раскинув руки, раскрыла рот и выпучила глаза, не в состоянии произнести ни слова. Потом он хорошенько толкнул Пепе — просто так, лишь потому, что у него было настроение потолкаться.

Покончив со всем этим, он наконец-то занялся конгрессменом и, практически не прикасаясь к нему, сумел кое-как привести того в порядок, чтобы можно было спокойно вывести его наружу. Что касается Пепе, если он сломал спину о стол, когда вылетел из комнаты, то ему же хуже; он, Эрл, сам отлично умел водить большой «кадиллак» и вполне мог привезти конгрессмена в посольство.

Вроде бы все шло хорошо: ему даже не требовалось держать конгрессмена на весу, и штаны босса были уже надеты, только ремень не застегнут, и босс с телохранителем уже направлялись к двери, как вдруг Эрл увидел мужчину с ножом.

Откуда он взялся? Эрл так никогда и не узнал этого. И что хуже, за спиной мужчины стоял еще один, тоже с ножом, этакой испанской штучкой с костяной рукоятью, из которой, коротко блеснув, выскочило лезвие, вытолкнутое мощной пружиной.

— Эй, эй, — проронил Эрл.

— О боже, — пробормотал босс Гарри и начал самым жалким образом сползать на пол, как будто рассчитывал таким образом надежно спрятаться.

— Подонык, — с диким акцентом заявил первый из людей с ножами. — Щас в куски резать будим, cabrone[27].

Эрл никак не мог согласиться с их намерениями, а потому, не раздумывая, врезал парню прямо в нос. Удар был настолько молниеносным, что, пожалуй, его не смог бы уловить даже затвор фотокамеры. Эрл почувствовал удовлетворение, как это бывало, когда ему что-нибудь хорошо удавалось. Голова незнакомца дернулась назад, глаза закатились, а из расплющенного носа сразу же хлынула кровь. Человек захрипел — этот звук сопровождался клокотанием жидкости в горле; из внезапно раскрывшегося рта вывалилось несколько выбитых зубов. Лицо бандита сделалось пепельно-серым, колени подогнулись, и он с глухим стуком рухнул на пол рядом со сжавшимся в комок конгрессменом. В этот момент второй незнакомец выскочил вперед и попытался ткнуть Эрла ножом.

Нельзя драться с человеком, который вооружен ножом, и не получить пореза. Но когда получишь порез, главное — не отвлечься на зрелище собственной крови. Нападавший, явно мастер по части владения ножом, судя по его позе, резким уверенным движениям и манере держать лезвие немного в сторону, резанул по выставленной вперед для защиты левой руке, сделав рану в добрых два дюйма, и сквозь дешевый пиджак Эрла, совершенно не впитывавший кровь, хлынула алая струя.

Довольный успехом, достигнутым с первого удара, бандит отступил на шаг, желая полюбоваться на свою работу и насладиться аплодисментами восхищенной аудитории. Это была грубая ошибка, поскольку Эрл здоровой рукой поймал запястье вооруженной руки противника и дернул ее на себя и вверх, одновременно поворачиваясь и проходя под нее. Прием джиу-джитсу, которому он выучился где-то на востоке, получился прямо-таки идеально. У бандита не было ни единого шанса вырваться, хотя раненая рука Эрла страшно разболелась. Что с ним делать дальше? Вопрос был очень серьезным. Ответ оказался единственным: лестница.

Крепко держа противника, который пытался вырваться и дергался, словно рыба на крючке, Эрл подвел его к вершине лестницы и, не дав сориентироваться, швырнул вниз. Человек вскрикнул и с грохотом полетел по ступенькам. Его руки и ноги безвольно болтались, а голова несколько раз громко и жутко треснулась о камень, причем один удар показался прямо-таки оглушительным.

Оказавшись внизу, он так и остался лежать, раскинув руки и закрыв глаза. Из многочисленных ссадин на лице, полученных во время падения, начала сочиться кровь.

«Вот дерьмо», — подумал Эрл. Он решил, что убил парня, а это могло привести к разным неприятностям. Но с другой стороны, охранник публичного дома не должен быть слабаком; вот и этот, немного полежав, открыл глаза, потряс головой и неуверенно поднялся. Взглянув снизу вверх на победителя, он схватился за правую руку, которая теперь была неестественно вывернута, истошно выкрикнул какое-то испанское ругательство, распахнул дверь и устремился в ночь.

Эрл отвернулся и стиснул пальцами руку, пытаясь остановить кровь. Вот теперь рана разболелась по-настоящему.

Босс Гарри, лежавший на полу, смотрел на Эрла влюбленным взглядом.

— Сэр, поправьте одежду и давайте убираться отсюда ко всем чертям. Ты, черт тебя возьми, — эти слова были адресованы бедняге Пепе, который сидел, скорчившись, на диване, — помоги ему и выведи его прочь. А мне надо перевязать рану, пока я не истек кровью.

— О, si, senor, да, сэр, — отрапортовал Пепе, вскакивая и показывая всем своим видом, что он готов к действию.

В следующее мгновение Эсмеральда и две ее подружки обступили Эрла, как богини из какого-то древнегреческого мифа. Одна поспешно промывала рану, другая стискивала руку, чтобы остановить кровотечение, а третья туго перевязывала рану. При этом все три с обожанием глядели на Эрла и со страшной скоростью тараторили по-испански.

— Они говорят: mucho hombre, большой мужчина. Вы победили двух самых плохих парней Эль-Колорадо — Меченого и того маленького, которого вы сбросили с лестницы, его звать Мулат Сэм. Они часто били этих девочек и много других девочек, и здесь, на Санхе, их все знают и зовут «темными ангелами Эль-Колорадо».

Эль-Колорадо. Ну и кто же это, гори они все в аду, может быть? Во всяком случае, приятных предчувствий все это не вызывало.

— Поживее, помоги конгрессмену, — сказал Эрл Пепе. — Леди, спасибо за помощь, теперь я в полном порядке смогу добраться до больницы. Вы очень милые и добрые и...

Топот ног по каменной лестнице известил о прибытии местных полицейских сил. Эрл сообразил, что уже некоторое время слышал сирены, но только не связал их с текущей ситуацией.

Он с улыбкой повернулся навстречу спасителям, но тут инициативу забрала в свои руки мадам. Она неожиданно вышла из-за портьер и принялась надрывно вопить, указывая пальцем на Эрла. Из-за спин полицейских выскочил Лейн Броджинс и метнулся к все еще лежавшему на полу конгрессмену, который стараниями Пепе был уже практически полностью одет. Лицо Лейна цветом напоминало прошлогодние листья, он склонился к своему боссу, безостановочно истерически восклицая:

— О мой бог, о боже, сэр, сэр! Гарри, помилуй бог, что случилось? О, это так ужасно!

Все было хорошо и даже прекрасно и говорило о любви, преданности и преклонении, которые Лейн испытывал к своему боссу, но Эрлу это не принесло никакой пользы, поскольку — очевидно, следуя указаниям мадам — двое раскормленных полицейских устремились к Эрлу и принялись колошматить его.

Застигнутый врасплох, он попытался закрыться. Правда, он получил краткую передышку, когда все три проститутки кинулись к копам и стали на своем истерическом испанском языке объяснять им, какую истинную роль Эрл сыграл во всем случившемся. Но у Mamasita была более сильная воля, более громкий голос, и, несомненно, она отстегивала полиции куда более внушительную мзду, так что двое полицейских — нет, трое, потом четверо, потом целая толпа — кинулись к Эрлу и с новой энергией принялись лупить его.

Падая, он увидел, как Лейн и Пепе заботливо сводят конгрессмена Этериджа вниз по ступенькам, но в этот момент кто-то умело врезал ему по локтю. Боль была настолько сильной, что он, не удержавшись, убрал руку, чтобы потереть больное место. Затем Эрл получил нокаутирующий удар в челюсть и провалился в бурлящую темноту.

11

Голова Эрла болела, видимо, так же сильно, как зад Эсмеральды, и была тяжелой, словно ее набили соломой. Место, где он находился, воняло мочой, дерьмом и потом, а Эсмеральда — а он-то думал, что понравился ей! — только что убралась прочь, перед этим сдавив его виски до потери сознания, пока остальные шлюхи очищали его карманы.

Он дернулся, высвобождаясь из их рук, и, лишь открыв глаза, понял, что находится в «мышеловке» какого-то полицейского участка, а Эсмеральды с двумя ее подружками поблизости нет. Жуткая головная боль была всего лишь следствием удара дубинкой по челюсти.

Его передернуло, и крохоборы отскочили. Они обобрали его дочиста, стибрив то, что не успели прибрать к рукам полицейские. Он остался без пиджака, галстука, рубашки, естественно, без кобуры и пистолета, без ботинок и носков. На нем были только брюки, но и из них вытащили ремень.

Сокамерники искали те немногие доллары, которые, по их мнению, могли у него остаться. Но у него их не было.

— Убирайтесь! — рявкнул он, отшвырнув одного и толкая остальных.

Они перебежали на другую сторону помещения и присоединились к уличному сброду — сутенерам, мошенникам, карманникам, драчунам и всякому прочему отребью, которое полицейские Гаваны набрали в ту ночь на Санха и других темных городских задворках. Они с подозрением рассматривали его и непрестанно болтали друг с другом.

Голова Эрла болела кошмарно, просто раскалывалась. Это было у него уже, наверно, десятое сотрясение; еще несколько, и у него начнется трясучка, как бывает у старых боксеров, с которыми ему приходилось встречаться. Он потрогал место, куда пришелся самый сильный удар, и обнаружил, что кто-то прилепил ему на лицо грейпфрут. Впрочем, в следующее мгновение он понял, что никто ничего не клал, что это его лицо раздуло, как грейпфрут. Даже легкое прикосновение кончиками пальцев было очень болезненным.

Решив пощупать глубокий порез на руке, он обнаружил, что рука туго обмотана лентой, оторванной, по-видимому, от простыни. На коже ниже повязки чернело большое пятно запекшейся крови. Эрл с трудом мог пошевелить рукой. Рану было необходимо срочно зашить: она могла раскрыться в любой момент.

Собравшись с силами, Суэггер поднялся. Он находился в глубине самой большой камеры предварительного заключения самого большого в городе полицейского участка. Он и еще человек двадцать из избранного общества. Сокамерники рассматривали его, не скрывая угрозы. Было непохоже, что эти парни мечтают позаботиться о нем. Возможно, до них уже дошел слух о том, что он изувечил пару нехороших ребят, и теперь каждый из них мечтает хоть немного выиграть в глазах большого босса по кличке Эль-Колорадо, измордовав в отместку этого чужака: Но это уже сделали местные копы. Эрл сплюнул на пол какую-то крошку, попавшую в рот, и увидел, что слюна красная. Конечно, во время всей этой ночной суматохи было немудрено прикусить язык. Засунув палеи в рот, он удостоверился, что все зубы на месте, хотя слева челюсть сильно распухла, а несколько зубов качалось и болело. Отведя руку в сторону, он увидел, что подушечки пальцев тоже покраснели. Ему требовался трехнедельный отпуск где-нибудь на хорошем пляже и диетическое питье — например, «джелл-о» или кока-кола.

— Эй! — громко крикнул он.

Но из той дали, где должны были находиться представители власти, не донеслось ни звука. Сквозь решетчатую дверь был виден только пустой коридор с каменным полом, освещенный лишь слабым отблеском света, падавшим оттуда, где сидели полицейские. Он понял, что очутился в «отстойнике». «Отстойник» обязательно имелся в каждом городе. Его назначение состояло в том, чтобы собирать с улиц всякие отбросы. По утрам всю эту дрянь вытряхивали на волю, и они расползались по углам — те, кто оставался в живых, — а вечером снова оказывались в этой же громадной камере; если не те же самые люди, то их братья-близнецы. До того, что происходило за зарешеченной дверью, никому не было никакого дела.

Он сделал еще одну попытку.

— Я требую, чтобы обо мне сообщили в американское посольство!

Снова никакого ответа, кроме голоса (который прозвучал несколько похоже на его собственный голос) из кучи народа, собравшегося у противоположной стены:

— Я-я тре...ую, ч...опы обо мене с...общи-или в мериканское посольство, — прогнусавил шутник, и все расхохотались.

— Эй, Чарли, — лениво крикнул кто-то с другой стороны, — твой не дождаться даже куча дерьма, парень!

Эрл промолчал. Да и что тут сказать? Голова болела так сильно, что невозможно было сосредоточиться, в темном помещении он почти ничего не видел, а парни с той стороны накручивали себя, чтобы отважиться перейти к действию.

Погано. Он подался назад и прижался спиной к стене. Суэггеру уже приходилось попадать в тюрьму, но тогда он испытывал неподдельную ненависть к происходящему, а стремление уничтожить проклятую тюрягу, прямо-таки разнести ее по камешку поддерживало его дух. Ничего этого он сейчас не чувствовал. Он ощущал себя старым и усталым, а его жена и сын были так далеко, в Арканзасе, как и его друзья, его надежды, его стремления.

«Будь оно все проклято, — подумал Эрл. — Мне придется сдохнуть в этой дыре».

Может быть, помощь придет вовремя, а может быть, и нет. Но сейчас ему оставалось лишь сидеть, терпеть боль и молиться.

* * *

Прошло некоторое время, хотя здесь, в «отстойнике», или «аквариуме», или «обезьяннике» — для таких заведений существовало множество названий — полицейского участка района Centro понятия времени почти не существовало. Возможно, он на пару часов отключился. Похоже, что близился рассвет. Впрочем, кто его знает... Он почувствовал тепло приближавшихся человеческих тел и с усилием разлепил веки.

Поднял глаза. Перед ним угрожающе возвышались три мужские фигуры. В свободно опущенных руках тускло поблескивали ножи, вернее, заточки, сделанные то ли из ложек, то ли из отверток, то ли из невесть чего другого. Глаза смотрели лениво и без любопытства, как у профессиональных убийц. Парни распространяли почти физически ощутимое чувство упоения тем, что могут когда и где угодно сотворить с любым все, что захотят. Лица двоих были украшены шрамами, а это означало, что третий, не имевший их, был по-настоящему опасен.

Эрл лежал плашмя на стоявшей у стены скамье, которая заменяла здесь кровать. Податься было некуда. Все преимущества были на стороне троих стоявших над ним, а он, куда ни кинь, оказывался в проигрыше. Если он поднимется, ему сразу же выпустят кишки. А если останется лежать и попытается сжаться в комок, они беспрепятственно исполосуют его так, что он лишится последних сил, потом развернут — это отнимет у них лишь немного больше времени — и достигнут того же самого результата: вонзят заточки ему в брюхо.

— Эй, Джо, — сказал тот, у которого не было шрамов, — у твой есть деньги?

— У меня ничего нет, дружище, — ответил Эрл.

— О, это очень плохо. Я хочу помочь тебе, а вот эти мои друзья, они очень хотеть скоро порезать тебя.

— Они могут резать меня как им приспичит, только все равно ничего не получат, потому что денег у меня нет совсем.

— Тогда они порежут тебя для развлечения.

— Я вам ничего не сделал. Пожалуйста, отвяжитесь от меня.

Эрл решил сжаться. От этого было не слишком много толку, но ни на что другое он не был способен. Теперь оставался только один вопрос: насколько быстро он сумеет подтянуть колени к груди, прикрыв ногами лицо и горло, и обхватить колени руками.

— Мы не любим янки. Эль-Колорадо говорит нам: вы приезжаете сюда и трахаете наших женщин, воруете нашу пищу и делаете из нас обезьян для своей потехи, а нам это совсем не нравится. Cuba libre, ублюдок.

— Знаете, оставьте меня в покое, — сказал Эрл. — Я вам ничего не сделал.

— Кажется, мы должны дать norteamericano хороший урок. Эй, Чарли, начинается урок истории в вечерней школе.

Внезапно в разговор вмешался еще один человек.

— Извините меня, господа. Никто из вас не хочет приобрести совершенно изумительный пылесос?

— Он где? — медленно проговорил Уолтер Шорт.

— Его забрала полиция, — сказал Лейн Броджинс — Я не знаю...

— Вы идиот! Вы скотина! Кто разрешил вам переться на Санху?

— Конгрессмен Этеридж не нуждается в чьих-нибудь разрешениях, Шорт. Какого дьявола вы себе...

— Вы болван! Если с Эрлом хоть что-нибудь случится, я лично позабочусь о том, чтобы ваша карьера оказалась испорченной раз и навсегда. Вам не разрешат даже редактировать телефонную книгу!

— Вы не можете...

— Вы должны были привезти Суэггера сюда, чтобы мы смогли использовать его. В этом заключался весь смысл поездки. А вовсе не в каком-то надуманном расследовании Хозяина Гарри!

— Вы хотите сказать, что Соединенные Штаты...

— Это вы в долгу перед нами. Мы вложили деньги во все это, мы оплачиваем ваши счета, мы создаем для вас широкую прессу, а вам следовало сделать всего одну простенькую работенку...

Впрочем, все это было бессмысленно.

Он грохнул телефонной трубкой. Но в следующее мгновение сорвал трубку с рычажков и быстро набрал номер Роджера, который ответил ему слегка заплетающимся языком. Шорт быстро объяснил ситуацию.

— О боже! — нервно воскликнул Роджер.

— Мы можем спасти положение. У меня есть друзья в кубинской государственной полиции.

— Придется вам этим заняться, Шорт.

— Роджер, выходит, я должен немедленно лезть в дерьмо, а вы будете продолжать выступать в роли золотого мальчика на теннисном турнире в яхт-клубе? Будьте добры, одевайтесь поскорее, берите такси и жмите сюда. А я пока что попытаюсь подумать.

Он повесил трубку, а затем начал набирать следующий номер.

* * *

На мгновение все оцепенели.

Все глаза — и троих головорезов, и Эрла — обернулись к торговцу пылесосами. Перед ними оказался тощий, как огородное пугало, человек с торчащими в разные стороны седыми волосами, одетый в мешковатый полотняный костюм Вид у него был такой, будто по его лицу прошлась сама история, причем не единожды и в разных уголках земного пара Он говорил с неопределенным европейским акцентом и имел самые бледные глаза, какие Эрлу когда-либо приходилось видеть.

Человечек широко улыбнулся.

— Эй, ты, проваливай отсюда, живо! — рявкнул один из громил, еще больше заводя себя, и шагнул в сторону, почти навалившись широкой, словно у быка, грудью на наглого доходягу. — Проваливай, пока я...

Угроза была прервана самым поразительным звуком, какой только мог раздаться ночью в этом заведении, — резким хлопком выстрела из маленького пистолета.

Все вскинули головы и увидели, что торгующий пылесосами европеец всадил пулю в колено парню, который выронил нож и осел на пол. А европеец ловко завернул ему руку за спину и приставил дуло пистолетика к шее.

После этого он произнес по-испански длинный монолог, в котором, на удивление, прозвучали не только оскорбления, богохульство и красноречивые пассажи, но и такая сила, что громилы признали серьезность его аргументов и отступили.

Раненый, негромко воя, пополз прочь.

Эрл в изумлении смотрел, как его противники удалялись.

Незнакомец сел рядом с ним.

— Как я сказал вначале, у меня есть прекрасная суперсовременная модель, сверхмощная; мы называем ее «Атомвак-12». Конечно, там нет никаких атомов, но вы же знаете, что авторы коммерческих брошюр очень любят преувеличения. Как бы там ни было, ее еще совсем не знают на острове, У нее тридцатифутовый шнур питания и...

— Кто вы, черт возьми, такой?

— Ах да, конечно. Вермольдт, фирма «Идеальный вакуум». Это моя территория. Кажется, у меня нет при себе визитных карточек. Возможно, у вас найдется своя, тогда я мог бы позвонить вам и представиться более официальным образом.

— Продавец пылесосов с пушкой?

— Кстати оказалась под рукой, только и всего.

— Да уж, как нельзя более кстати.

Эрл рассматривал в темноте своего нового собеседника. Больше всего его поразила решительность, с которой продавец пылесосов только что выстрелил в человека, и то, что он тут же забыл об этом. Это служило первым признаком профессионализма. Стрелять по людям — нелегкое занятие, и некоторым так и не удается прийти в себя после такого опыта. А загадочный Вермольдт из «Идеального вакуума» сделал это очень умело, можно сказать, научно, и при этом не моргнув глазом. Это было необходимо сделать, он это сделал, а потом перешел к другим аргументам.

— Похоже, вам пришлось побывать в нескольких переделках, — заметил Эрл и добавил: — Если, конечно, вас не обидит мое замечание.

— Да, я и впрямь стал настоящим уродом. Должен признаться, это было очень неприятно. Меня подстрелили во Франции французы, в России русские, а потом несколько раз американцы: в Италии, снова во Франции и наконец в Германии. Знаете, это очень досадно. Может быть, нам с вами довелось обменяться парой-другой выстрелов где-нибудь в Нормандии или во время наступления в Арденнах?

— Я был на Тихом океане, убивал японцев. Хотя был бы счастлив подстрелить и вас, если бы вы предоставили мне такую возможность.

Человек от души рассмеялся:

— Ну, я скажу, вы тот еще тип!

— Меня зовут Суэггер, мистер... ммм...

— Вермольдт. Нижняя Силезия. Старый род, занимавшийся в основном торговлей. Пылесос, между прочим, действительно замечательный. Вы останетесь довольны.

— Эрл!

Эрл вскинул голову. По коридору широкими шагами приближался Роджер Сент-Джон Ивенс в сопровождении явно взволнованных кубинских полицейских и кучи разных помощников из посольства. Гремели ключи, все были подтянуты и горели рвением. Это небольшое войско явилось на выручку Эрлу. Оно действовало не столь оперативно, как продавец пылесосов, но в конце концов все же прибыло.

— Эрл, помилуй бог, я понятия не имел, что произошла такая глупость, пока этот кретин Броджинс не позвонил в посольство, чтобы пожаловаться на кубинцев. Скажите, ради всего святого, вы в порядке?

Двери распахнулись.

— В порядке, в порядке. Этот парень меня спас. Я...

Но Вермольдт уже исчез в толпе кубинцев, сгрудившихся в темном углу, подальше от возбужденных охранников с дубинками и автоматическими пистолетами.

— Черт, он только что был здесь. Сэр, я...

Но в этот момент Эрл разглядел мужчину, стоявшего рядом с Роджером.

— Привет, Эрл, — сказал Френчи Шорт. — Давненько не виделись.

12

Хозяева встретились в полунищем горном штате, где все было настолько непохоже на то, к чему они привыкли, что это напоминало поездку на старую родину к кому-нибудь из них. Встреча проходила в доме с кондиционером. Дом, когда-то принадлежавший угольному магнату, смотрел с высоты на почерневшие горные хребты, заброшенные ржавеющие экскаваторы и на шрамы, оставленные ими в земле. Похожий вид мог бы открываться из дома, уцелевшего на поле битвы.

Они приехали на «кадиллаках»; каждого сопровождали два-три телохранителя. Огромные лимузины мчались по автострадам из Майами и Нового Орлеана, из Кливленда и Питтсбурга, из Бостона и Нью-Йорка. Когда же они добрались до городка, бывшего местом их назначения, кавалькада больше всего походила на похоронную процессию: черные «кадди» один за другим чинно просачивались по изгибам узкой дороги, проползали через разрушавшиеся, полупустые, прятавшиеся за клубами пыли деревни, мимо кучек любопытных ребятишек с изможденными лицами, нестрижеными волосами, ввалившимися глазами и выпирающими ребрами на обнаженных торсах.

А мужчины, сидевшие в автомобилях, были знаменитостями, во всяком случае в своем мире. Они были мудрейшими из мудрых, крепчайшими из крепких, подлейшими из подлых, быстрейшими из быстрых. Какие истории они могли бы рассказать, если бы им разрешалось что-нибудь рассказывать! Но этого даже они не могли себе позволить. Чего только не видели эти стариковские глаза, чего только не рассчитывали эти старческие мозги, чего только не сокрушали эти старческие сильные (до сих пор) руки...

Они были неуклюжими смугловатыми мужчинами, закоснелыми в своих привычках, одетыми в черные костюмы с галстуками, белые рубашки и слишком свободные носки, сползавшие на черные ботинки. Они носили очки с толстенными стеклами. Их вены раздулись, белки слезящихся глаз налились кровью, у них были большие руки и двойные подбородки, их неулыбчивые, напряженные, подчеркнуто серьезные лица заплыли жиром. Они много плевались, много курили, много ругались. Их поредевшие волосы покрывала помада. Глядя на них, можно было подумать, что они никогда в жизни не смеялись, никогда не выпивали с девчонками, никогда не ходили на танцы и вечеринки, не играли в футбол. Их лица были землисто-серыми; такую бледность порождают бесчисленные ночи, проведенные в наглухо закрытых помещениях, наполненных зловонным сигаретным дымом и освещенных неоновым светом. Они были городскими стариками.

Они потягивали из маленьких рюмочек «самбуко», или «Франджелико», или «амаретто», с апатичным видом рассевшись по стенам гостиной, а не вокруг единственного огромного стола, как сделали бы средневековые властители (в их мире не имелось аристократии, а были лишь удачливые практики), напоминая крестьян откуда-нибудь из Салерно, которые стали слишком старыми для работы в поле и от нечего делать сидят в кофейне. Они собрались, чтобы обсудить важный вопрос, и предметом их встречи был вовсе не один из них. Как раз напротив, его здесь не было.

Здесь не было представителя Чикаго.

— Эти парни из Чикаго... Я просто не знаю, — проворчал один. — Они с каждым днем все выше и выше задирают носы. Считают себя круче всех.

— И что же делать? Я вовсе не стремлюсь вернуться к старым временам. Но наши интересы нужно защищать.

— Я тоже. Я по горло сыт стрельбой: в меня всадили шесть пуль, два раза резали, дюжину раз колотили.

— Если уж меня должны предать, — пошутил один из присутствующих, — я хочу, чтобы это сделали друзья, а не враги!

Все рассмеялись.

— Чикагские дела могут стать проблемой, — заявил самый старший из равных. — Чикаго набирает силу из денежной реки, которая течет туда из Лас-Вегаса, этого города в пустыне. Кому такое могло бы прийти в голову? Город в пустыне!

— Случается, что выигрывает и аутсайдер. И кто-то указывает нужный номер.

— Чикаго владеет Лас-Вегасом, и поэтому чикагская братва теперь считает себя первой среди равных. Очень может быть, что скоро они будут считать себя просто первыми, без всяких равных. И вся маза перейдет к ним. Наших маз просто не останется.

— Бен Сигел сам испугался бы, если бы узнал, что получилось из его мечты, потому что в глубине души он всегда оставался парнишкой с Восточного побережья, — заметил кто-то.

— Он был великим человеком, пророком...

— Он был к тому же безмозглым созданием вроде сойки, у которой глаза больше головы, и знать не хотел никаких понятий. Полез на вокзале драться с незнакомым парнем, который оказался профессиональным боксером. Кончилось тем, что он сверху донизу облевал свой парадный костюм. И умер так, как это бывает со всеми горячими парнями: с разнесенным вдребезги лицом на собственном диване. Его глаз, насколько я помню, валялся на полу.

— Но Бен был верным человеком, он покоится в мире, и того, кто сотворил это с ним, кем бы он ни был, ждет медленная, очень медленная смерть. Он мечтал о Лас-Вегасе, который работал бы на всех нас. Не то что этот чикагский сброд, эти жадные ублюдки, из-за которых дело теперь идет к тому, чего не хочет ни один из нас, старых мудрецов.

Хотя об этом и не принято было говорить вслух, все молча соглашались с теорией гарантированного взаимного уничтожения, которая одна только и позволяла сохранять мир, пусть даже и очень хрупкий, в их жестком и замкнутом мирке бандитских группировок. Все знали, что, если какая-нибудь из них станет чересчур мощной, ей неизбежно придется воевать против всех остальных. Старые союзы распадутся, вместо них образуются новые, и город пойдет против города, братва против братвы. Что хуже всего, начало войны подвигло бы к действиям тех людей, которых эти старики боялись больше всего на свете. ФБР? Ничего подобного, намного хуже: это были их собственные дети и внуки, яростно стремившиеся захватить власть, жаждавшие припасть к живительной денежной реке, поскорее набраться сил и стряхнуть с шеи старых ублюдков. Вот кого на самом деле боялись старики — своих детей, которые хотели заполучить всю их собственность и власть.

Но в конце концов заговорил представитель Нью-Йорка, самый мудрый из всех присутствовавших, и все притихли, внимательно слушая.

— У чикагских парней есть Лас-Вегас. А у нас есть Куба. Пока у нас есть Куба, нам нечего бояться Чикаго. Чикаго должен бояться нас. По сравнению с Кубой Лас-Вегас — это просто недоразумение.

— Это верно, — произнес кто-то.

— Он дело толкует.

Переждав одобрительные возгласы, предводитель из Нью-Йорка продолжал:

— У нас там торчит один из лучших людей. Умник, о, такой умник во всем, что касается цифр...

— Еврей? Но ведь он не один из нас.

— Он большой ловкач. Ему не хватает одного: чтобы на него немного поднажали и напомнили, что нужно делать. Уверен, что его еще не пришили.

— С какой стати? Он же законник, проводник[28]. Пушки, пальба, ошметки мяса и брызги крови, липкие черные лужи, изуродованные рожи, паленые волосы, картинки и байки в газетах о том, что бывает с теми, кто скурвился, — нет, это не для него.

— Это позор. Бывают случаи, когда ничто другое не проканает. Именно в переулке, с морем кровищи и рожей, которую он сам не узнал бы.

Эти слова подхватил хор одобрительных возгласов, звучавших словно «Аминь» в церкви. Действительно, бывали ситуации, когда все должно было происходить именно так. Любой иной, не столь демонстративный исход никого бы не устроил.

— Вот потому-то я кое-чего сгоношил и сейчас поставлю на толковище. Как решите, так и будет, — сказал нью-йоркский представитель. — Я это уже сделал. Все можно отыграть назад, если вам будет западло, но сдается мне, что вы просечете здесь клевую мазу.

— Валяйте дальше.

— Что нам нужно? Парень нашего разлива, с горячей кровью. Смельчак, готовый пустить в ход нож или пушку. А может быть, и кулаки. Мы все согласились, что иногда это бывает необходимо.

— Еврей на это неспособен. Ни один еврей. Слишком много их били для того, чтобы они теперь могли найти в этом удовольствие.

— Однако эта смелость была у Бена, хотя бы отчасти. Эта смелость была у Лепке Бухгалтера, да покоится он с миром. У фирмы «Убийство, инкорпорейтед». У Барни Росса, боксера. Все они были евреями. А возьмите Израиль. Тамошние евреи — бойцы хоть куда! С точно такими же пулеметами, какими пользуетесь вы.

— Это евреи нового разлива. Наш сорт евреев — это наш человек в Гаване. Или Аббадабба Берман: размах, быстрота, уверенность в делах. Вот кто такой наш еврей. Конечно, бывает так, что эти качества ему изменяют. Надеюсь, все будет более-менее путем. Закладываться нужно на рядовой расклад, а не на чудо.

— Так что вы сделали?

— Послал ему человечка.

— И что, один человек сможет переломить всю игру?

— Да, сможет. Этот человек сможет.

— И кто же он такой?

— Фрэнки Карабин.

— Фрэнки — Убийца Лошадей? Фрэнки с Таймс-сквер? Фрэнки, пришивший двух полицейских? Тот самый Фрэнки?!

— Именно, тот самый Фрэнки.

— О мой бог!

Снова прозвучало «Аминь», но на сей раз в голосах угадывалась нервозность. А потом мудрец продолжил свою речь:

— Он психованный. Он не знает понятий. Он слишком любит стрелять. Все свои проблемы он решает пушкой. Он хочет стать боссом, но у него нет мозгов. У него нет ничего, кроме пушки и безумия. Однако иногда безумие очень полезно. В тех случаях, когда надо забыть о страхе. Такими были некоторые из великих стариков. Мы должны двигаться вперед, но у нас остается очень многое от прошлого, и Фрэнки Карабин как раз из таких людей. Нам может очень даже понадобиться там настоящий псих. Куба — это опора для всех наших дел, и нам, может быть, придется драться за нее, как ненормальным. Нет, иногда психи о-го-го как нужны.

И все дружно провозгласили «Аминь» в честь психов.

13

— Мне все ясно, — сказал Роджер. — Вас подставили.

Но Эрл никак не мог сосредоточиться на том, что говорил Роджер. Он не отрывал взгляда от переднего сиденья, где расположился Френчи Шорт, и в его памяти вновь и вновь возникал образ молодого парнишки, каким тот был в Хот-Спрингсе в тысяча девятьсот сорок шестом году. Суэггер вспоминал о его таланте, его амбициях, его ярости, его торопливости, его неумении приспосабливаться.

Во всем этом ему постоянно виделось что-то странное, если не сказать подозрительное. Им пришлось выгнать Френчи, потому что тот был совершенно неуправляем, и политику жутко не нравилось видеть его рядом с собой. А через неделю или около того отряд угодил в засаду, и многие другие молодые парни были убиты. Как выяснилось, совершенно впустую. Это была чуть ли не самая печальная история из всех, к которым Эрл когда-либо оказывался причастен.

А Френчи? Что Френчи? Что ему было известно, кому он мог это сообщить, на что он был способен? Глядя на него, никогда не подумаешь, что он вообще на что-то способен. Во всяком случае, сегодня он выглядел моложе, чем в тот первый день в Хот-Спрингсе. Как и Роджер, он был белокур и имел открытое симпатичное лицо. И одет был точно так же, как Роджер: в брюки-хаки, белую рубашку, полосатый галстук и синий пиджак клубного стиля с эмблемой на нагрудном кармане. Казалось, что на этих парнях служебная униформа. Глядя на него, нельзя было не подумать: да, этот парень, пожалуй, один из первых в каком-нибудь тенистом университетском городке. Его взгляд казался бесхитростным, кожа на щеках не успела загрубеть от бритья, нос был усыпан веснушками.

— Знаете, Эрл, — продолжал Роджер, — можно подумать, что здесь тихие сонные тропики, а на самом деле тут идет война. Та же самая, что и везде. Красные лезут во все щели и называют это «освобождением». Они разжигают страсти коричневых людей, внушая, что те смогут иметь и «кадиллаки», и холодильники, и телевизоры, если свергнут правительство и сами придут к власти — конечно, под руководством коммунистов. Это новая разновидность войны, Эрл. События в Корее — аномалия, потому что там происходит прямое столкновение, с настоящими боями. Но мы тщательно изучили это явление и уверены, что войны будущего будут партизанскими, что они будут представлять собой скрытые от глаз непосвященных драмы, насыщенные убийствами, диверсиями, подрывными акциями и пропагандой. Так что оставить конгрессмена без члена... — он сделал короткую, но выразительную паузу, — его команды и заодно здорово поколотить его телохранителя — акция как раз из этого разряда.

Роджер, наверное, хотел пошутить, но Эрл не засмеялся.

— Они хотят выставить нас смешными и слабыми. Поэтому, когда перед ними оказывается идиот с необузданными аппетитами и полным отсутствием ума, вроде Гарри Этериджа, нужно ждать неприятностей. И без них никогда не обходится...

Они возвращались в посольском автомобиле из центральной тюрьмы Гаваны, заехав по дороге в травмпункт. Там раны Эрла промыли и обработали, сделали ему все необходимые уколы, дали болеутоляющее и зашили рану, оставленную ножом. Он опять облачился в свой костюм, невзирая на то что тот был слегка запачкан кровью; кольт «супер 0,38» снова покоился в кобуре «лоренс», пристроенной слева под мышкой.

Было раннее утро. Старый город только-только начал просыпаться. Серый рассвет разливался по белым улицам, прохладный ветерок трепал деревья. Машина, похоже, выехала на Малекон — широкое шоссе, протянувшееся вдоль берега. С одной стороны раскинулось серое полотно еще не тронутых солнечным светом карибских вод, с другой тянулся ряд покрытых соляным налетом, окрашенных в бледно-розовый и блекло-голубой цвета кирпичных домов с колоннами. Френчи, сидевший за рулем, нажал на кнопку и открыл окна. Все запахи Гаваны — моря, рыбы, фруктов, мяса, домашней птицы, табака, всего доставленного за ночь оттуда, где оно росло, плавало или бегало еще вчера вечером, — подхваченные утренним бризом, ворвались в машину, однако их перебивал запах свежесваренного крепчайшего черного кофе.

— Но, Эрл, — продолжал болтовню Роджер, — вы пресекли эту попытку, вы пресекли ее самым решительным образом. Уолтер говорил мне, что вы самый подходящий человек для работы такого рода, и, бесспорно, он прав.

— Кто такой Уолтер? — спросил Эрл.

— Ну а я мог бы поинтересоваться, кто такой Френчи. Зато теперь мне понятно, что Френчи и Уолтер — это один и тот же человек, тот самый парень, который нас везет.

— Френчи, какого черта все это означает?

— Эрл, нам понадобился подходящий человек. Самый лучший. Я знаю вас. Любой, кому довелось побывать в Арканзасе, не может не знать Эрла Суэггера. Поэтому я назвал ваше имя. Вот и все.

— Это была отличная мысль, — сообщил Роджер. — Уолтер, то есть Френчи, сделал замечательное предложение. Вы смогли овладеть ситуацией, и лишь поэтому на обложке журнала «Лайф» не появится конгрессмен Гарри, избивающий проститутку, с которой он в чем-то не поладил, после чего Соединенные Штаты выглядели бы хуже, чем куча гнилых отбросов.

— Так вот почему я здесь оказался... А я-то ломал голову.

— Эрл, все наши разговоры неофициальные. Вы только подумайте вот о чем. У вас есть несколько возможных вариантов будущего. Вы можете торчать в Арканзасе и оставаться копом. Не исключено, что квалификация и неподкупность помогут вам со временем выбиться в начальники. Но и тогда какой-нибудь хитромудрый политикан или газетный щелкопер сможет поставить вас на колени ради пары-тройки лишних голосов или хорошего гонорара.

Эрл молчал.

— Или... Да, подумайте насчет «или». «Или» может оказаться чем-то таким, о чем вы даже не мечтали. Посудите сами: кто-то обращает внимание на ваш талант, ваше умение, и вам больше нет нужды прозябать в Арканзасе. В Арканзасе никто никогда ничего не добьется. Взгляните на Хозяина Гарри и Фреда С. Беккера: это лучшее из всего, что когда-либо производил Арканзас. А вам нет никакого смысла быть здоровенной рыбиной в такой мелкой луже, как Арканзас.

— Мне нравится Арканзас.

— Купите там летний домик.

Они свернули на Прадо, проехали по ее широкой полосе, обрамленной буйной растительностью, мимо кафе, грубо подражавших парижскому стилю, вдоль аляповато украшенного бульварчика, выполнявшего функции разделительной полосы, уставленного многочисленными статуями, каменными скамейками и усаженного пальмами, миновали «Севилью-Билтмор», где жили гангстеры, а затем повернули налево, к «Пласе».

— Нет, вы только подумайте об этом, — продолжал гнуть свое Роджер.

— Как, ты сказал, тебя звать, сынок? — проговорил Эрл.

Роджер тяжело вздохнул, даже не пытаясь скрыть раздражения.

— Ладно, покажите хвастуну из Лиги Плюща, что вы его ни в цент не ставите, потому что ему не довелось драться на Иводзиме. Но позвольте признаться: я кажусь милым и безобидным парнем только потому, что мне положено казаться милым и безобидным. Это называется крышей. Так мы работаем. Для памяти: меня зовут Роджер Сент-Джон Ивенс. Роджер Ивенс. Я говорил вам, что служу шифровальщиком? Это тоже крыша. Я офицер Центрального разведывательного управления, главный резидент здесь, в Гаване, и подчиняюсь только Карибскому отделу в Лэнгли, Плановику и директору ЦРУ. Так что я большой человек. Уж поверьте мне. А Уолтер-Френчи — мое второе "я".

— Ладно, сынок, я верю, что ты очень большая шишка. А теперь я хочу, чтобы ты сходил погулять, потому что я должен перекинуться парой слов с этим вот малышом Уолтером, и от того, что он скажет и как объяснит кое-какие вещи, известные нам обоим, будет зависеть, останусь ли я здесь или улечу домой ближайшим самолетом.

— Договорились, — ответил Роджер. Он перегнулся через спинку переднего сиденья к Уолтеру-Френчи и сказал: — Ну, не испортите дело!

* * *

Время шло, а двое мужчин все так же сидели рядом в автомобиле, приткнувшемся к тротуару около похожего на пирог пятиэтажного здания «Пласы». Раскинувшаяся далее площадь, известная под названием Центральный парк, начала заполняться людьми. Гавана была исключительно беспокойным городом, и сегодняшний день ничем не отличался от любого другого. Тротуары заполнили кубинцы в соломенных шляпах и белых костюмах, направлявшиеся на работу в Старую Гавану, на Прадо или куда-то еще. Престарелые леди с темно— и светло-коричневой морщинистой кожей начали расставлять свои столики и принялись скручивать сигары для touristas. Для сутенеров и различного рода жучков было еще рановато, но они тоже должны были вскоре появиться, уж будьте уверены.

Наконец Френчи сказал:

— Хорошо, Эрл, я вам все выложу, но козыри на руках у вас. Вы им нужны. А это, позвольте заметить, кое-чего стоит.

— Ты так ничего мне и не сказал. Это-то тебе ясно? Я довольно долго хотел тебя разыскать, так что нам все же придется кое о чем поговорить. Кое-что выяснить.

— Эрл, там просто нечего выяснять.

Эрл посмотрел ему в глаза, и Френчи спокойно выдержал этот пристальный взгляд. Его глаза не забегали, даже не прищурились; не было вообще ни одного из признаков нечестной игры или попыток что-то скрыть, с которыми Эрлу приходилось встречаться тысячу раз, если не больше. Эрл ничего не упускал: дыхание парня не участилось, не замедлилось, зрачки не дергались ни налево, в попытке что-то вспомнить, ни направо, как бывает, когда человек пытается что-то скрыть; его горло не пересохло, он не пускал петуха и не хрипел, откашливая мокроту (что было верным признаком лжеца). Он держался спокойно — возможно, даже слишком спокойно. Это было врожденным качеством Френчи, черт бы побрал его таланты: он мог смотреть кому угодно прямо в глаза, говорить что угодно и с такой страстью, что человек даже против воли начинал ему верить.

— Этот парнишка, Роджер, имеет хоть какое-нибудь представление о том, какую змею пригрел на груди?

— Эрл, я никогда не делал ничего плохого ни вам, ни кому-либо из ваших. Я сам узнал об этом только по возвращении из Китая. Я даже искал вас, потому что тоже хотел узнать, что там случилось. И когда услышал, что Багси Сигела прикончили, то решил, что это мистер Эрл нанес ему визит.

— Словно в моих привычках тратить время на всякое городское отребье вроде него... Тем более что к случившемуся в Хот-Спрингсе он отношения не имел.

— Как и я. Задавайте мне любые вопросы. Давайте пройдемся по всем этим событиям день за днем, и я назову вам даты, время и место, где что случилось. Я вам все объясню. Можете пытаться как угодно подловить меня, но у вас ничего не получится, потому что меня не на чем ловить.

— Я знаю только то, что тебя вышвырнули, а мы со стариком как могли противились этому. Кое-каких сволочей из тех, с кем ты схлестнулся, тебе так и не удалось одолеть. Потом ты исчез. А еще через неделю нас разделали под орех, причем это сделал кто-то из тех, кто знал нас настолько хорошо, что смог воспользоваться всеми нашими слабостями, сыграть на дурацком тщеславии старика, на его привычке повторять одни и те же действия. Только двоим удалось оттуда выбраться.

— Вам и Карло Хендерсону.

— В сортировочном госпитале остались семеро прекрасных парней и один великий человек.

— Готов держать пари, что его смерть не осталась неотомщенной.

— Правосудие свершилось, и я сделал бы это еще раз, хотя бы ради этого пришлось пролить море крови. Но все это никак не касается тебя. Мы говорили о великом Д. А. Хендерсоне и семерых хороших парнях.

— Я помню Д. А. Он был мастером своего дела. Но, Эрл, я не имею к этому никакого касательства. Я уехал из города, прямиком отправился в округ Колумбия, а там поступил на службу в захудалый отдел маловажного правительственного учреждения. Мне повезло, я через свою девушку познакомился кое с кем и получил маленькую, незаметную должность в Управлении. Я старательно работал, прошел нужную подготовку, познакомился еще кое с кем, и мне дали направление в Китай. Там мне пришлось кое-что повидать, но, как вы знаете, мы потеряли Китай и кое-кто не смог при этом не замараться. Их карьеры на этом закончились. Мне чудом удалось выбраться незадетым, и я остался в игре. Нигде не бываю, ничего не делаю, только подаю кофе этому гарвардскому засранцу Роджеру, который уже мнит себя новым директором. Вообще-то это отдельная история, причем длинная.

Эрл продолжал всматриваться в его лицо.

— Вся штука в том, что ты можешь плести самую наглую ложь, а можешь говорить правду, чистую, как Божье откровение, а я так и не смогу этого понять. Некоторые преступники — правда, их чертовски мало — наделены таким даром. Но их очень, очень мало. Считанные единицы. За пятнадцать лет службы в морской пехоте я таких не встречал ни разу. Но они есть, я с такими познакомился как полицейский.

— Я готов пройти тест на полиграфе[29].

— Ты сможешь облапошить и его.

— Эрл, вы просто посмотрите, а потом решайте. Вам надо играть в высшей лиге, а вы стали кондуктором, раздающим билеты в задрипанном арканзасском автобусе. Сами увидите.

— Мне необходимо поспать, — сказал Эрл после долгой паузы.

— Эрл, сегодня вечером будет большое сборище. Там вы увидите тот мир, в котором ваше место. Я вас хорошо знаю, Эрл. И знаю, для чего вы предназначены.

14

— Должен заметить, Спешнев, что у вас очень странные понятия о том, как нужно выполнять задания, — сказал Пашин.

— Чем же они странные? — спросил Спешнев.

Они сидели в непрезентабельном кафе в Centro, чуть в стороне от улицы Санха. Кофе был крепким и сладким, запах табачного дыма — резким и едким. Вокруг них суетились кубинские трудящиеся, во имя которых они сами так энергично трудились.

— Вам было приказано следить за человеком, который почти наверняка является нашим врагом. И при необходимости убить его. Вы организуете слежку, вы выходите на цель, вы даже входите в контакт с ним, имея при себе пистолет. А потом, как ни странно, спасаете ему жизнь в тот самый момент, когда судьба преподносит вам подарок, когда совершенно посторонние люди намереваются сделать с ним именно то, что нам нужно, и то, чего мы требовали от вас. Интересно, в чем был смысл такого решения?

— Ах вот вы о чем... Да просто в том, что он оказался слишком достойным человеком, чтобы закончить свои дни с распоротым животом среди пьяного отребья Гаваны. Сложившаяся мизансцена потребовала моего вмешательства. Такие вещи нужно чувствовать.

— Наши источники в Вашингтоне — вы же знаете, что они у нас есть, — подняли его бумаги. Вот, смотрите.

Пашин пододвинул собеседнику папку, в которой лежали фотокопии документов из личного дела морского пехотинца Эрла Ли Суэггера. В них говорилось о многих войнах, большом боевом опыте, множестве ранений, множестве потерянных друзей и о нескольких проявлениях выдающегося, прямо-таки безумного героизма. Внушительным был и список медалей.

— Как видите, — сказал Пашин, — это человек с большими дарованиями. Опаснейший противник из тех, кого не так легко заменить. И что же? Вы спасли его!

— Он показался мне очень своеобразным. Похожим на зэков, которых посылают в лагеря, чтобы они там подохли, а они процветают в лучшем виде. Зэки — это единственное, в чем я разбираюсь досконально.

— Так вот, если вы провалите дело, то снова окажетесь одним из тех зэков, о которых вам все известно. Так и знайте, сорок семь пятнадцать.

— Ах да, волшебное число сорок семь пятнадцать! До чего же приятно снова услышать этот чарующий напев!

— Как мы сможем помешать ему, если он выберет иной образ действий? Было бы гораздо лучше покончить с делом уже сейчас.

— Он не знает Кубу настолько хорошо, чтобы иметь возможность как-то нам навредить. А люди, с которыми он якшается, все до одного круглые идиоты. Так что я буду следить за ним и одновременно налаживать отношения с этим Кастро, а события, вероятнее всего, будут развиваться своим чередом. Я прекрасно смогу справиться со всем этим.

— Знаете, Спешнев, — подавшись вперед, заявил младший из собеседников, на лице которого не было ни тени иронии или юмора, только одна агрессивность, — мне начинают надоедать ваши прихоти и романтические штучки. Уверен, что ваши подельники по Коминтерну в московской гостинице «Люкс» находили их забавными, но здесь не время и не место для романтики. Это война, и мы должны ее выиграть.

— Пашин, малыш, я абсолютно уверен, что знаю о войнах неизмеримо больше, чем вы. В конце концов, я участвовал во всех тех сражениях, о которых вы только читали.

15

— Не хотите сигару, морпех?

Это была уже пятая сигара, предложенная за вечер, — огромная плотная штука, умело закрученная в идеальную трубку.

Предложение поступило от низкорослого мужчины, облаченного в смокинг. Его загорелое лицо сияло от удовольствия. Несомненно, он был Кем-то Важным. Каждый из присутствовавших здесь был Кем-то Важным.

— Чертовски хороши. Этот народец, я вам скажу, понимает толк в своем проклятущем табачище.

— Нет, спасибо, сэр, — ответил Эрл. — Я предан «Кэмелу».

— «Кэмел» тоже отличное курево. Зато у этих кубинских торпед дым сладкий и плотный. Они похожи на старое виски.

— Все равно.

— Ладно, это совершенно неважно. Я слышал, вы проделали отличную работенку. Эти политиканы — они, на мой взгляд, сопливые детишки, да и только. Чертовски рад, что на месте оказался такой человек, как вы, способный разобраться со всей этой ерундой. Кстати, я тоже занимаюсь такого рода вещами. Сынок, если вам когда-нибудь придется искать работу, знайте, я всегда готов купить хороший товар. Вот что, возьмите-ка мою карточку и подумайте на этот счет. За хорошего человека мы готовы заплатить доллар во-от такой длины.

На карточке было напечатано имя, под которым стояло примечание: «Директор службы безопасности Карибского отделения „Юнайтед фрут“».

Эрл выглядел как настоящая звезда. Он стоял, одетый в новый смокинг (личный подарок конгрессмена Этериджа), красиво облегавший его торс; черные брюки в тонкую полосочку сидели идеально, ботинки были начищены, по традиции морской пехоты, до ослепительного блеска. Он потягивал кока-колу без капли спиртного и время от времени закуривал очередную сигарету из пачки с изображением верблюда. Суэггеру было даже трудно сойти с места, потому что к нему непрерывно подходили незнакомые люди и говорили всякие любезности. Он не представлял себе, каким образом это могло случиться, но это случилось. Весть о происшедшем быстро облетела американское землячество.

Это был едва ли не самый впечатляющий вечер из всех, какие когда-либо устраивало американское посольство в Гаване. Дыма здесь было, пожалуй, побольше, чем на Иво, вулканическом острове, состоявшем из лавы и пепла. Испарения поднимались вверх, но не рассеивались; они висели под потолком, прикрывая творившееся внизу веселье плотным, клубящимся, отчетливо видным в ярком свете пологом. Вечер был окутан драматическим туманом: мужчины в белых смокингах, бронзово-загорелые женщины с гладкими белыми бюстами, выпиравшими из плотно облегавших фигуры платьев, позвякивание кубиков льда в стаканах, оркестр в стиле мамбо, способный заткнуть за пояс самого Дези с его джаз-бандом, начинавшаяся сразу же за бассейном тропическая ночь и все то, что она могла скрывать... Казалось это произвело впечатление даже на конгрессмена.

— Ну, Эрл, должен сказать, я привык быть в центре внимания, но чувствую шкурой, что нынче вечером я только бесплатное приложение. Вы оказали мне добрую услугу, спасли меня в поганой ситуации, и теперь я ваш должник отныне и во веки веков. Это карта, на которую вы всегда сможете смело ставить, а когда я уйду, мой сын Холлис, клянусь, будет также продолжать выплачивать по этому счету. Ведь у вас есть сын, не так ли, Эрл?

— Да, сэр.

— Как его зовут?

— Боб Ли.

— Так вот, я был бы счастлив увидеть, как Боб Ли и Холлис будут расти рядом, поступят в прекрасные частные школы в Вашингтоне и пойдут по жизни бок о бок. Вам следовало бы об этом подумать, Эрл. Вы меня слышите?

— Да, сэр.

— Вот и отлично, Эрл. Вы проявили себя. Не многим это удается и случается редко, но у толковых здесь есть преимущества. Вы показали себя очень толковым, Эрл. Так не будьте упрямым ослом. Валяйте, веселитесь, общайтесь с людьми, и вы сможете далеко пойти.

С этими словами выдающийся южный джентльмен удалился, протискиваясь сквозь барьеры из плоти, туго обтянутой тонкой материей, упираясь в шикарные женские ягодицы, обнимая и прижимая к себе все женское, что попадалось на пути. То, что всем было известно, как он отправился по бабам и чудом спасся от очень серьезных неприятностей, по-видимому, не тревожило его ни в малейшей степени. Он снова был самим собой, то есть Хозяином Гарри Этериджем.

— Знаете что, Эрл, — шепотом обратился к нему кто-то, — вам здесь самое место.

Это был, конечно же, Френчи Шорт.

Эрл лишь хмыкнул в ответ.

— Эрл, посмотрите вокруг. Это по-настоящему важные люди. Сливки общества. Многие из них попали сюда благодаря везению. Роджер, например. Потомок пяти поколений богачей. У таких все преимущества. Лучшие школы, люди, непрерывно присматривавшие за ним и помогавшие во всем связи, учителя, воспитатели. Вдобавок он красив, как кинозвезда, и играет в теннис, как сам черт. Ха! Кое-кому все само падает в руки, скажете, нет? Но мы с вами, Эрл, мы попали сюда благодаря одному лишь таланту. Мы это заработали.

Эрл окинул взглядом Френчи, подтянутого и благообразного в смокинге: его стрижка ежиком была напомажена так густо, что волосы стояли строго вертикально и неподвижно, как взвод, выстроенный по стойке «смирно».

— Говори о себе, — сказал Эрл. — Мне все это дерьмо никогда не требовалось. Я хотел только честно жить на свете, валиться спать замертво, но никому не продаваться. Этого мне вполне достаточно.

— Эрл, не отказывайтесь сразу. Подумайте о том, что это могло бы дать вашей семье.

Эрл невежливо хохотнул. Он живо представил себе бедняжку Джун, пытающуюся вписаться в эту толпу, и Боба Ли, одетого в короткие белые портки и колотящего ни в чем не повинный теннисный мяч на пару с Роджером — Большим Уиннеткой.

— Эрл, вы...

— Прошу прошения, сынок.

Эрл отвернулся от прилипшего к нему молодого человека и начал пробираться к выходу из переполненного зала. Он изрядно устал от духоты, и ему требовалось хоть немного подышать чистым воздухом. Остановившись возле бара, он взял стакан кока-колы, высмотрел проход к двери и выскользнул наружу.

Ночь оказалась прохладной. Луны не было. Даже падавший из двери и окон свет не мешал видеть в небе россыпи звезд. Эрл вдохнул бодрящий воздух и попытался расслабиться. Взглянул на часы, увидел, что время перевалило за одиннадцать, и подумал, что, пожалуй, у него есть шанс к полуночи попасть в кровать, чтобы хоть немного поспать и подготовиться к новым неожиданностям, которые могут быть припасены для него в этой поездке.

Он немного постоял у двери, подумал, что не следует надолго выпускать из поля зрения своего подопечного, и решил вернуться.

В дверях стоял человек.

— Я тебя знаю, — сказал он.

— Прошу прощения? — вопросительно произнес Эрл.

Сделав шаг вперед, он всмотрелся в лицо парня и увидел бросавшуюся в глаза агрессивность — почти неуправляемую, как у собаки.

Его волосы были зачесаны назад, смокинг казался совершенно неподходящим для тела, которое распирала сила и жизненная энергия. Малый выглядел небритым; впрочем, он относился к тому сорту людей, которые почему-то всегда кажутся небритыми. В нем не было ничего, говорившего о какой бы то ни было связи с тропиками, а также ни намека на спокойствие, ум или умение держать себя в руках. Глаза незнакомца были крошечными, темными и жестокими и смотрели нагло и вызывающе, вниз уходил прямой, как вертикальное лезвие, нос, а еще ниже лежал рот, напоминавший горизонтальное лезвие. Король городского дна, мечта всех проституток и педерастов — одним словом, типичный гангстер-убийца, с которыми ему пришлось столько возиться в Хот-Спрингсе.

— Говорят, что ты бывал в Хот-Спрингсе, — настойчивым тоном произнес незнакомец.

Эрла это не удивило.

— Тебе-то что за дело?

Мужчина улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли дружеских чувств или светской симпатии. Это была просто игра лицевыми мускулами, желание расслабить их перед тем, как начнется серьезный разговор.

— Я слышал про одного парня оттуда. О нем до сих пор болтают. Он вроде как положил там чертову кучу народа и оставил о себе сучью память на много лет. Только я не верю всему этому трепу ни на вот столечко. Бен Сигел был там королем, и если бы кто-нибудь сунулся его доставать Бен разделал бы его, как Бог черепаху, вот что я думаю. А тебе, кореш, об этом что-нибудь известно?

— Знаешь что? — неторопливо ответил Эрл. — Я здесь не для того, чтобы что-то объяснять. У меня сейчас другая работа.

— Ты меня не знаешь, зато я тебя знаю. Я секу, как ты жрешь все это дерьмо. Тоже мне герой! Ну ничего, малый, героев тоже, случается, тычут мордой в грязь.

— Эй, парень, дай-ка теперь я тебе тоже кое-что скажу. Если на меня кто-нибудь замахнется, я его уложу прежде, чем он успеет сказать «мама». Если какой-нибудь козел с хулиганскими замашками считает себя крутым и лезет к людям, чтобы взять на испуг, то я как раз из тех, кто объясняет таким, что они не короли, а дерьмо. И еще я не люблю, когда всякие кролики, разнаряженные, словно на уроке танцев, суют нос в мои дела и начинают болтать языком. Понял?

— Ну да, герой, фу ты ну ты! Только подумай башкой, что мы не в кино. Здесь герои всегда остаются лежать, тихие и холодные. Так вот...

Но в этот момент из дверей показался другой человек, много старше, благополучнее, спокойнее и хитрее.

— Фрэнки, Фрэнки, вот ты где! О, сэр, прошу прошения. Фрэнки перебрал, и его, похоже, понесло. У него и в мыслях нет того, что он наговорил. Не обращайте на него внимания.

Он взял Фрэнки за рукав и легонько подтолкнул в сторону, но тот вырвался. Впрочем, не затем, чтобы напасть на Эрла, а чтобы сообщить громким шепотом:

— Кто-то убил Бена Сигела, когда он сидел в собственном доме на диване. Пристрелил, когда он читал газету. Если тот парень попадется мне в руки...

Но пожилой вновь перехватил его и с неожиданной силой оттолкнул в сторону. Молодой как будто понял превосходство старшего, потому что сразу сник и удалился.

Эрл всмотрелся в старика и увидел печальные, мудрые глаза и огромный, но при этом красивый нос. В этом облике было что-то интуитивно знакомое.

— Мистер Суэггер, прошу вас, не обращайте внимания на моего спутника. Он здорово набрался, а ведь он мечтает о славе — слишком долго ему пришлось сидеть за худшими столиками в нью-йоркских ночных клубах. Он прикидывается гангстером, хотя на самом деле всего лишь шестерка при шестерке. Трезвый и свободный от фантазий, он не будет представлять для вас никакой опасности, можете мне поверить.

— Он наболтал много разной чепухи.

— Он всегда такой, когда напьется. Я поговорю с ним. Между прочим, я управляю казино. Оно называется «Монмартр». Заходите к нам и поиграйте ночку за мой счет — просто чтобы показать, что у вас не осталось обиды. Вы ничего не проиграете, зато весь выигрыш останется за вами. А мы вернем вам долг, если можно так выразиться. Вы настоящий герой. Меня зовут Мейер Лански.

Это же король гангстеров! Знаменитый гангстер! Знаменитейший из знаменитых!

— Я не любитель карт, но все равно благодарю вас.

— Что угодно, лишь бы доставить вам удовольствие, мой друг. Наш дом — ваш дом, стоит вам только захотеть. Мне кажется, что вам должна выпасть хорошая карта.

Он улыбнулся, плавно отступил назад и тут же исчез. Словно испарился.

16

Молодой человек внимательно разглядывал доску. Позиция на ней сложилась весьма любопытная. Похоже, что все силы противника сконцентрировались на его левом фланге, где ферзь собрал к себе отчаянные пешки, обе умные ладьи, смельчаков-коней и даже слона, тогда как король по своей всегдашней привычке скучал поодаль, на противоположной стороне горизонтали, под жалким прикрытием незначительной части своей армии. Старушка-королева бросила своего супруга на произвол судьбы.

Но чем дольше он изучал позицию, тем больше убеждался в том, что противник морочит ему голову. Он все организовал так, что нельзя было не поверить: нужно ждать атаки по правому краю. А настоящий удар, который внезапно последует слева, будет быстрым, ошеломляюще мощным и рассчитанным. Он знал, что возможность защититься есть, и изо всех сил пытался мысленно разгадать ловушку, но, увы, озарение не наступало.

И все же он не сомневался: слева поставлена приманка для отвода глаз, а справа выстроена западня. Он знал, что должен принять решение, начать контригру, проявить упорство и агрессивность. Поэтому...

— Нет, нет, нет! — резко выкрикнул старший. — Ты что, ничему не научился за все эти дни? Спал? Мечтал невесть о чем? Ах, ну какой же ты болван!

— Но, сэр, — возразил двадцатишестилетний Кастро, — мне показалось, что...

— Хватит тянуть, ходи, а то мне уже скучно.

Кастро сделал ход. Старший резким, явно презрительным движением передвинул фигуру почти одновременно с ним, и сразу же после этого ответа Кастро увидел брешь в своей обороне, увидел, как непредвиденный им удар разрывает всю его позицию, и почувствовал, что азарт покидает его.

— Проклятье! — воскликнул он. — Играем заново.

— Сначала доиграй эту партию, балбес.

На это ушло совсем немного времени: три хода, и он в шестой раз подряд и в девятый раз за десять дней получил мат. Наградой за все усилия была лишь одна ничья, да и та, честно говоря, случайная.

— Надо иметь чутье на такие вещи, — спокойно произнес победитель. — Может быть, шахматы вообще не для тебя. Здесь нет никакой возможности произнести речь или выступить по радио. Не исключено, что именно в этом ты по-настоящему силен. Это не слишком высокий талант, но, я думаю, человек должен полностью использовать то, что ему дано. А разбираться в событиях и принимать решения оставим более толковым людям.

— Нет-нет, — жалобно возразил младший, — я толковый. Вы увидите, что... — Он умолк, не закончив фразы, и продолжил после паузы: — Ведь это было в прошлом году. Откуда вы знаете, что я выступал по радио? Вы не с Кубы.

— Да так, знаю кое о чем. И одно знаю совершенно точно: когда играешь в шахматы, нужно больше ворочать мозгами. Было бы куда разумнее начать именно с них, а не с речей, где тебе платят аплодисментами, а к вечеру оказывается, что ты так и не создал ничего ощутимого. О чем я тебе все время толкую? Не торопись. Из-за этого ты всегда нарываешься на резню.

— По крайней мере это славная гибель, — ответил молодой человек.

— Тебе когда-нибудь доводилось видеть настоящую резню? — спросил старший.

— Нет, — признался Кастро.

— Ну а мне доводилось. Ничего привлекательного. И уж конечно, ничего славного. Уродливое, кровавое, жалкое, отвратительное, безнадежное дело. Именно так заканчиваются все большие кампании, если они недостаточно хорошо готовятся и управляются.

— Кто вы такой? — спросил Кастро. — Вы появляетесь неизвестно откуда, и вдруг мы с вами начинаем каждый день играть в шахматы. Вы говорите на нашем языке совершенно свободно и с европейским акцентом. Вы учили испанский язык в Испании.

— Совершенно верно, в Испании.

— В тридцать шестом — тридцать девятом. И видели там резню?

— Мне, увы, пришлось увидеть много резни. Слишком много. Надеюсь, больше не доведется.

Собеседники сидели под пальмами в парке Сан-Франциско, в Старой Гаване, неподалеку от стойки, где готовили кофе, неподалеку от чистильщика обуви, неподалеку от целой эскадры продавцов различных бутылок с крепкими и легкими напитками, неподалеку от пары шлюх, отдыхавших после трудового утра, неподалеку от женщины, скручивавшей сигары, рядом со множеством расхаживавших по газонам чаек. Солнце пекло, но освежающий бриз, тянувший от находившейся невдалеке гавани, играл пальмовыми листьями и охлаждал кожу, мгновенно осушая выступавший пот.

— Думаю, что вы прибыли издалека, чтобы встретиться со мной, — сказал Кастро. — Могу сказать совершенно точно, что вы интересовались мной с самого начала. Это мне было сразу ясно.

— У меня есть кое-какой практический опыт. Возможно, ты захочешь выслушать мои советы. А когда-нибудь в будущем, обретя мудрость, ты, может быть, и последуешь какому-нибудь из них.

— Откуда вы?

— Разве это имеет значение? Какая разница, если мы с тобой верим в одни и те же вещи и, возможно, в одни и те же методы.

Парень завел заученную декламацию о своих убеждениях. А Спешнев тем временем пристально смотрел на него, пытаясь разгадать собеседника, и видел лишь хорошо знакомый тип — такие люди во множестве появлялись во время революций и войн по всему миру. Оппортунист, имеющий в характере и заметную ленцу, и очевидную склонность к насилию. Не слишком блестящий, но достаточно умный для того, чтобы нажить себе серьезные неприятности. Неплохо подвешенный язык, но ни настоящего характера, ни цельности. Не видит ничего, кроме себя, но готов использовать жаргон борьбы ради своей собственной личной карьеры.

Разумеется, Спешнев изучал документы. Мальчишка Кастро — кубинец только в третьем поколении, его отец был сыном испанского солдата, который, когда испанцы в тысяча восемьсот девяносто девятом убрались с острова, предпочел не возвращаться в старую страну, а остаться в новой. Он был галисийцем, из той суровой области на севере Испании, откуда вышло много конкистадоров и других людей, отличавшихся жестокостью и алчностью. Но пока что Спешнев не получил никаких подтверждений того, что потомок солдата обладал той же силой духа. Пока что за ним числились, если не считать речей, одни лишь шалости: он играл в организацию демонстраций против американского госсекретаря в сорок восьмом году, затем перешел к подготовке совершенно безумной кампании по освобождению доминиканцев из-под власти диктатора Трухильо и бросил дело, когда запахло жареным. Все вопросы пока оставались без ответа.

Это был один из тех многочисленных парней, которые либо заканчивают свои дни подвешенными за ребро на мясницком крюке в застенках тайной полиции, либо идут на сделку с совестью, изменяют, превращаются в пародию на самих себя, становятся предателями за несколько долларов за несколько дней мнимой свободы.

Наделен ли он стальной, несгибаемой волей? Сможет ли убить и не умереть потом от мук совести? Будет ли способен шпионить, пытать, запугивать, предавать ради успеха великого дела? Кто мог это знать наверняка? А вдруг он отступит перед гнилой буржуазной моралью своего отца, мелкого землевладельца из провинции Орьенте, который умеренно преуспевал, пресмыкаясь перед американскими властителями?

И вот перед ним, размахивая руками, распинался этот мальчишка — гремучая смесь из дарования, амбиций и сумятицы в мыслях, чересчур романтичный, чтобы это пошло на пользу хоть кому-нибудь, и прежде всего ему самому. Он мог обладать всеми необходимыми качествами, а Спешнев мог оказаться в состоянии помочь ему. Но сегодня, сейчас, кто скажет, так это или не так?

— Позволь мне еще одно замечание, — резко, менторским тоном произнес Спешнев, решивший указать своему подопечному на очередной недостаток. — Тебе явно не хватает любопытства. День за днем, раз за разом я обыгрываю тебя. Ты же не задаешься вопросом, почему так происходит, не пробуешь новую тактику, не думаешь, не совершаешь рассчитанных жертв. Ты атакуешь, атакуешь и атакуешь. В атаке видишь романтику. А это лучший способ умереть молодым и разочарованным.

— Я следую зову сердца.

— А-ах! У меня от тебя уже голова болит. Так много страсти и так мало мысли. Нужно твердо идти к той цели, которая достижима в данный момент. Место в законодательном собрании, колонка в газете, одобрение старшего товарища... Тянись к людям, и к тебе тоже потянутся. Под крыльями других ты сможешь вырасти. Все великие революционеры это знали. А сегодня ты показал только то, что ничего не знаешь.

Теперь Кастро спокойно сносил оскорбления. Кого-нибудь другого он не задумываясь убил бы за подобные слова, этот тощий старый коршун, несомненно, знал кое-что полезное.

— Так что подумай. Подумай о человеке, который сможет помочь тебе.

— Хмм... — протянул Кастро. — Я знаю такого человека. Может быть, мне стоит пойти повидаться с ним и попробовать заключить стратегический союз.

— Превосходное начало.

— Его зовут Леон Лемус.

— Я должен знать, кто такой сеньор Лемус?

— Он лидер движения. Он возглавлял Социалистическое революционное движение в сороковые годы и отчаянно боролся за то, чтобы изменить положение вещей. У него и сейчас большая сила.

— Он покинул движение?

— Не совсем так. Скорее переменил направление.

— И куда же ведет его новый путь?

— Да пожалуй, трудно сказать определенно. Но у него есть сила и влияние, он платит большие деньги нужным людям, и полицейские относятся к нему благосклонно. У него есть боевики, поэтому его боятся.

— Насколько я понимаю, он гангстер. Убийца, грабитель, сутенер.

— Полагаю, что так. Его чаще называют Эль-Колорадо. Я пойду к нему. Как по-вашему, это хорошая идея? Я заключу с ним союз, который позволит добиться больших успехов, вот увидите.

— Эль-Колорадо, — повторил Спешнев. — Это может показаться смешным, но тебе, вероятно, следует приготовиться к встрече с трудностями.

17

Фрэнки был ко многому привычен. Например, когда кто-нибудь из боссов визгливо орал на него и говорил, что он дерьмо, что он никто, что он чрезвычайно глуп и его мать должна стыдиться того, что раздвигала ноги для его отца. Такое случалось довольно часто, и Фрэнки отлично знал, как себя вести в подобной ситуации: достаточно было уставиться в землю, всем своим видом изображая раскаяние, и ждать, пока боссу не прискучит ругань и он оставит его в покое.

Но то, что случилось на сей раз, оказалось для него совершенно новым. Маленький еврей просто сделал так, что Фрэнки на несколько дней как бы исчез со света. Казалось, будто он больше не существовал. Мир вел себя так, словно он был призраком, невидимкой. Никто с ним не разговаривал, никто его не узнавал, никто не позволял даже своей тени соприкоснуться с Фрэнки — вот до какой степени серьезно все это устроили.

Как ни смешно, это по-настоящему задевало Фрэнки. Ему было больно; такой душевной боли он еще никогда не испытывал и даже не представлял себе, что такое возможно. И вот он молился. Не потому, что был таким уж религиозным человеком: он имел какие-то соображения о чем-то там, наверху, перед чем ему предстоит ответить, но мало тревожился из-за грехов, совершенных из корысти, за которые он пойдет в вечный огонь. Однако Фрэнки хотел предстать перед святым Петром, не запятнав себя предательством. Он хотел, чтобы святой Петр сказал ему: «Фрэнки, ты был плохим мальчиком, но всегда делал то, что тебе приказывали, и никогда не крысятничал, так что, насколько мне известно, ты был хорошим парнем и хорошим гангстером. Все остальное может быть прощено, только измена не прощается». Он молился, чтобы ему дали еще один шанс. Вероятно, в мире этот день выдался скудным на всякие события, потому что Бог нашел время, чтобы взглянуть на Фрэнки, и позволил маленькому еврею с грустным лицом простить его.

— Мне очень жаль, сэр.

— Не называй меня сэр, Фрэнки. Я вовсе не босс. Я только советчик и друг, обремененный различными обязанностями. Называй меня просто: Мейер.

— Да, Мейер.

— Ты допустил очень серьезную оплошность. Предполагалось, что ты не будешь пить и уж тем более лезть к людям с разговорами. От тебя не ожидали вовсе никаких действий.

— Да, Мейер.

— Фрэнки, эти указания не были случайными. Я давал их вовсе не для собственного удовольствия. Ты меня понимаешь?

— Да, Мейер.

— Когда ты говоришь «Мейер», то мысленно произносишь «сэр». Я слышу это в твоем голосе. Произнеси «Мейер» так, чтобы ты и в мыслях говорил «Мейер».

— Да, Мейер. Да, Мейер.

— Лучше, намного лучше. Теперь слушай меня и думай. Думай!

— Да, Мейер.

— Мы не можем потерять Кубу. Не можем. Ни в какую. От Кубы слишком многое зависит. Но на Кубе все очень напряженно и неустойчиво. Нашими партнерами — хотя об этом не говорят вслух и не составляют никаких документов — являются некоторые американские корпорации, которые тоже зависят от денег, поступающих с Кубы в форме дешевого сахара, рабочей силы, фруктов, недвижимости и, в конечном счете, оффшорных предприятий. Но эти люди не нашего пошиба. Наши методы их не устраивают. То, что мы решаем наши проблемы силой, пугает их. И все же они нам нужны.

— Да, Мейер.

— Они должны чувствовать себя удобно рядом с нами. Они должны видеть в нас немного смешные карикатуры на самих себя, словно капитализм всего лишь повел себя чуть-чуть экзотично. Мы как будто герои рассказов Деймона Раньона[30] или же кинофильмов с Джорджи Рафтом, Эдди Робинсоном или Хэмфри Богартом. Мы не прибегаем к насилию, мы не обманщики и не грубияны. Нет-нет, мы живописные, колоритные, привлекательные мошенники. Мы звезды, и преступление — наш экран. Ты меня понимаешь?

— Да, Мейер.

— Бен Сигел понимал это лучше всех. Там его любили, и останься он в живых, то стал бы настоящей звездой, я уверен в этом. Его показывали бы по телевидению. Крупный, красивый, привлекательный мужчина, какие нравятся женщинам. Он мог бы стать эмиссаром, связывающим нас с ними. Это просто несчастье, что он погиб таким молодым.

Фрэнки понял, что Бог сегодня милосерден. Он сморгнул с ресниц набежавшие слезы благодарности.

— Мейер, я много знаю о Бене. Бен, Бен, Бен! Он был героем! — воскликнул Карабин. — Как я любил его! Другие любят Ди Маджио или Теда Уильямса, а я... я любил Бенни. Я мечтал познакомиться с ним, но он покинул нас прежде, чем у меня появилась такая возможность. Я хочу стать похожим на него. Это всегда было моей мечтой.

— Приятно слышать. Я любил этого мальчугана как сына и целый месяц ставил за него свечи в католической церкви, хотя мы с ним оба иудеи. Вот как я любил его... Мне было необходимо показать это. Кто-то выстрелил ему в лицо, когда он читал газету, и кое-кто даже поговаривает, что это я заказал его.

— Я никогда в это не верил. Это не мог быть великий Мейер.

— Это не был кто-то из моих людей. И вообще кто-то из наших. Это был посторонний. Ты меня понимаешь?

— Мейер?

— Да.

— Не в оправдание. Только чтобы объяснить. Прошу вас, только на этот раз.

Мейер задумался. Потом сказал:

— Ну что ж, объясни коротенько.

— Парень, с которым я поругался...

— Знаю, телохранитель конгрессмена.

— Разве вы не знаете, кто он такой?

На этот раз Мейер не имел точного ответа.

— Какой-то головорез со значком, — бросил он. — Вот и все.

— Мейер, я слышал в «Сан-Суси», как один из фраеров признал его. Вот это меня и грызет по-черному. Именно потому я завелся и полез в бутылку. Это тот самый парень из Хот-Спрингса. Который пришил Бена. Который прославился, потому что застрелил Бена, даже не предупредив. Бен клялся, что достанет его. А оказалось, что это Бена застрелили прямо в лицо, когда он сидел на своем диване. Так вот, этот амбал и есть его убийца, говорю вам.

Его слова, как ни странно, серьезно задели Лански. Он сразу увидел, насколько хорошо складываются все детали, образуя четкую картину: Арканзас, политические связи, рост и заметная с первого взгляда крутизна телохранителя. Что-то похожее на страсть — чувство, которого он никогда прежде не испытывал, — внезапно пронзило его, окрасив мысли красным.

— Подумайте об этом, Мейер. Прошу вас. Подумайте. Я не буду больше говорить об этом. Но это тот самый человек, который убил Бена Сигела. Бог привел его сюда, прямо к нам под нос. Что, по-вашему, нужно с ним сделать?

Но уже через секунду к Мейеру вернулась его обычная мудрость. Да, что-то в нем изменилось, но он был мудрецом.

— Никогда не следуй туда, куда ведут чувства. Это самое настоящее проклятие. Прежде всего — бизнес. Только так, и никак иначе. Сначала бизнес, а здесь нам нужно сделать очень и очень много, причем очень осторожно, да, осторожно, чтобы укрепить наши позиции и застраховаться от любых осложнений.

— А потом?

— Если это он, если мы будем знать, что это он...

— Да.

— Тогда мы убьем этого schmata. Но, как всегда было и будет, бизнес прежде всего. А потом месть. Или, вернее, правосудие. Ради этого я и сам мог бы убить.

18

— О, юный крестоносец! — воскликнул Эль-Колорадо. — Какой прекрасный экземпляр! Входи, мой мальчик, дай-ка мне посмотреть на тебя.

Эль-Колорадо, массивный человеке кожей цвета красного дерева, резко контрастировавшей с белизной его зубов, волос и костюма, сидел в патио своего дома номер 352 на углу Двадцать третьей авеню и Пятнадцатой улицы в Ведадо.

Старик с нескрываемым удовольствием вкушал стоявшее в рюмочке крутое яйцо. С Карибского моря, находившегося всего в нескольких кварталах, дул легкий бриз. Пока Кастро вели к хозяину, он увидел множество цветов, целое море цветов в разбитых позади патио цветниках, невидимых с Двадцать третьей авеню.

— Великий Эль-Колорадо! — воскликнул он. — Я наконец-то пришел, чтобы выказать свое почтение!

— Ты очень верно сказал, мой мальчик: наконец-то. У вас, молодых, нет никакого уважения к тем, кто явился в мир раньше вас и уже проделал большую и трудную работу. Вы считаете нас простыми акушерами, призванными принять роды вашего поколения.

Эту фразу, полную горькой правды, хозяин произнес с большой живостью и неподдельным юмором. В последнее время Эль-Колорадо шутил много и смачно.

А почему бы и нет? Он жил в одном из самых красивых зданий Гаваны, которое делили с ним шесть самых миловидных горничных (наверно, их следовало называть именно так; пока фактотум вел его через комнаты, Кастро окинул каждую из них долгим тоскливым взглядом — они были слишком избалованы, чтобы обращать внимание на оборванца, произносящего речи перед такими же оборванцами), и держал в руках все нити преступной жизни города, за исключением женщин, работавших в больших американских гостиницах и игорных домах. Он был богат. Очень неплохо для социалиста.

— Это совершенно верно, — согласился Кастро. — Мы, наше поколение, привыкли думать, что все изобрели сами. В этом проявляется наша близорукость. Мы забываем о великом Марта[31], забываем о великом Эль-Колорадо. А теперь, думая о том, что может ожидать нас в будущем, я пришел, чтобы загладить свою вину, представиться и попросить совета у величайшего революционера тридцатых годов.

— В таком случае садись. Хулиан, принеси мальчику кофе. Я вижу по форме и по белизне твоего лица, что твоя семья не так давно оторвалась от земли предков.

— Я кубинец только в третьем поколении. Мой отец — мелкий caudillo[32] в Орьенте, а его отец — простой солдат, оставшийся здесь после разгрома в девяносто восьмом.

— Все так и есть, иначе в тебе было бы куда больше какао. А я вижу только лилейную белизну. Понимаю, это укрепляет твои амбиции. И все же наступит время, когда кто-нибудь из шоколадного племени добьется перемен на нашей родине.

— Это одна из тех вещей, которые я надеюсь изменить.

Старик весело рассмеялся. Молодой Кастро показался ему очень забавным.

— Посмотри-ка, Хулиан, как ловко он все это разыгрывает. Он знает, на какие кнопки и когда следует нажимать. У этого мальчика есть талант.

— Да, сеньор, — откликнулся слуга.

— Принеси ему еще кофе. С тобой, юноша, приятно иметь дело.

— Спасибо, сеньор.

— Но все-таки что тебе нужно? Покровительство? Источник дохода? Стратегическая консультация?

— Думаю, совет. И, смею надеяться, дружба. Чтобы вы дали обо мне хороший отзыв, если вас спросят. И если у меня когда-нибудь появится шанс расплатиться за вашу доброту, я это сделаю. Мы в своей борьбе должны целиться в наших противников, а не друг в друга.

— Может быть, окажется, что я слишком старый и замшелый для того, чтобы дать хороший совет.

— Говорите что угодно, но я слышал о вашем героизме во время забастовки тридцать шестого года против «Юнайтед фрут» и о том, как вы организовывали докеров в сорок втором. Это были потрясающие дни.

— Вершина всей моей жизни, мое любимое время. Это до сих пор предмет моей гордости и основа веры в собственную мужественность. Но я сразу же скажу тебе о своем главном просчете. Я слишком верил в то, что забастовка — это оружие. Теперь, когда американский капитал вложил в страну такие большие деньги, а люди настолько привыкли к покорности и покою, я сомневаюсь, что они способны выдержать забастовку. А лишь всеобщая забастовка способна свалить Батисту и вытеснить американцев.

— В таком случае остается террор?

— Террор — грязное дело. Слишком часто погибают ни в чем не повинные, ни к чему не причастные люди. Кровопролитие входит в привычку, с которой потом трудно справиться. Одно убийство влечет за собой другое. Предательство и взаимное недоверие становятся настоящим кошмаром Я думаю кое о чем новом: символический террор.

Кастро всем телом подался вперед.

— Я не совсем вас понимаю.

— Предположим, случилось что-то по-настоящему заметное, — сказал Эль-Колорадо, наклонившись к нему. — Грандиозное! Нечто такое, чего еще никогда не случалось. Такое, что пробуждает надежду в сердцах людей и порождает мечты о будущем. И никто при этом не погибает! Так вот, в этом направлении я вижу большую перспективу. И помимо всего прочего, эта великолепная акция может быть приписана тебе. Да, тебе, малыш Кастро. Ты совершил бы невиданную вещь. Твое имя было бы у всех на устах. К тому же в этом случае ты мог бы произнести великолепную речь. Твои слова услышала бы вся страна. История, скажешь ты, оправдает меня! И эта речь позволит тебе так крепко встать на ноги, что никакая сила на земле не свалит тебя.

— История оправдает меня... Ммм... — протянул Кастро. — Да. Мне это очень даже нравится. Я — за. Я согласен.

— Превосходно. У тебя изумительное чутье. Просто неожиданно для столь молодого человека.

— И что же это за вещь?

— Представь себе... скажем, американское казино. На него напали бандиты. Но никого не убили. Налетели и скрылись с миллионами, так? Они скрылись с миллионами, и прежде, чем полиция успела сообразить, куда бежать, они раздали свою добычу в трущобах. Все эти американские деньги уйдут прямиком к беднякам. А потом окажется, что вдохновителем этой экспроприации был молодой Кастро. Ты можешь себе представить эффект?

— А...

Он запнулся на полуслове. Американские гангстеры, владевшие казино, были достаточно серьезными людьми и шутить не любили. Зато возможный выигрыш был настолько велик, что у Кастро захватило дух. Если связь между ним самим и преступлением будет условной, а не прямой, то и обвинить его будет не в чем, и тюрьма ему не грозит. Он еще раз прокрутил в мыслях все эти соображения.

— Что-то такое может случиться?

— Все будет в точности как я описал. Я обдумывал это дело много лет и безупречно спланировал. Иди за мной.

Старик поднялся. Он вел молодого Кастро через казавшиеся бесчисленными комнаты, битком набитые сокровищами, воплощающими художественное или телесное совершенство. То и дело попадавшиеся навстречу слуги поспешно кланялись и угодливо улыбались, а великий социалист Эль-Колорадо проплывал мимо с таким видом, как будто все это недостойно его внимания.

Но довольно скоро они покинули этот земной рай, спустившись по лестнице в подвал, и там, в полумраке, обнаружился земной ад. Или, выражаясь более точно, то, что позволяло создать земной ад посредством насилия.

Укрывшись глубоко под землей, несколько голых до пояса мужчин возились с автоматами. Сколько же их там было! Многие были сломаны, и их детали, покрытые смазкой, лежали кучками, сверкая в свете ничем не прикрытых электролампочек. Но часть оружия была пригодной, и чернокожие мужчины собирали их с осторожностью хирургов и уверенностью солдат, хорошо знающих свое дело.

— Это только что поступило к нам. От друзей из Чикаго и других мест. Ну-ка, взгляни.

Эль-Колорадо взял один из готовых автоматов и поднял перед собой. Он явно восхищался тяжестью и твердостью оружия, его мрачной красотой, блеском деревянных и металлических частей, изяществом конструкции, эффективностью действия.

— Тебе знакомо это оружие, молодой Кастро?

— Конечно, его видишь на каждом шагу. С такими ходит полиция. «Томпсон», если я не ошибаюсь. А теперь они есть и у нас.

— Да. Чтобы уравнять шансы. Раз уж ты воюешь с бандитами, то и пользоваться нужно бандитским оружием. Они уважают оружие. Эти игрушки позволят выполнить мой план легко и без потерь.

— Я и понятия не имел, что у вас есть автоматы, — сказал Кастро.

Увиденное произвело на него большое впечатление.

— Они помогут одержать победу, — заявил Эль-Колорадо. — Можешь не сомневаться! Из них даже не придется стрелять! А теперь иди, молодой человек. Тебе нужно подготовить речь. Ты должен сказать народу, что послезавтра следует ждать больших событий и что они произойдут благодаря твоей прозорливости и энергии. Ты найдешь в этой акции настоящую силу, а я — удовлетворение.

— История оправдает нас, — провозгласил Кастро.

19

Эрл недоумевал, где же морские пехотинцы. Согласно графику, конгрессмен должен был сегодня отправиться с эскортом вооруженных морских пехотинцев на военно-морскую базу Гуантанамо для двухдневного инспекционного тура. Но, прибыв утром в посольство, Эрл не увидел ни одного морского пехотинца, кроме двоих одетых в парадную форму часовых у ворот.

Он вошел внутрь и обнаружил дежурного сержанта в комнатке службы безопасности, в которую можно было войти прямо из вестибюля, миновав визовый отдел.

— Сержант, а где же джипы? — спросил он. — Неужели до сих пор не приехали?

— Ганни[33], эскорт отменили. Понятия не имею почему. Когда я в шесть утра заступил на дежурство, мне сказали, что никакого эскорта не будет.

— О боже! У тебя есть хоть какие-нибудь догадки, что за умник мог до этого додуматься?

— Нет, ганни.

— Тогда скажи мне хотя бы, что у тебя имеется в оружейной комнате посольства.

— Главным образом дробовики. Знаете, эти старые короткоствольные помповые «винчестеры» калибра ноль девяносто семь.

— Наверно, их завез сюда еще Тедди Рузвельт[34]. Можно мне выбрать один?

— Можно-то можно, но знаете, ганни, это большая волокита. Вы должны получить письменное разрешение посла. Без его санкции из оружейки ничего не выносится. Но мне кажется, что, если конгрессмену что-нибудь приспичит, ему достаточно сказать об этом, и все будет исполнено.

— Знаешь, ты, наверно, прав.

Эрл прошел на задний двор, в гараж, где кубинские рабочие уже заканчивали намывать и полировать черный «кадиллак» конгрессмена. Рядом сидел, развалившись на стуле, наблюдавший за ними американец.

— Ты проверил эту штуку? — спросил Эрл у главного механика посольства.

— Проверял вчера, — резко бросил тот.

— Ладно, а сегодня проверь еще раз. Я вовсе не хочу, чтобы в этих проклятых джунглях у нас полетел бензонасос или лопнул ремень вентилятора. Ты меня понял?

— Эй, а ты знаешь, что я работаю не на тебя, а на государственный департамент?

— Тебе, наверно, довелось послужить на флоте?

— Двадцать лет. Вышел в отставку в чине младшего боцмана. Тебе это что-нибудь говорит?

— Говорит. И все же проверь эту проклятую колымагу, — сказал Эрл. Он наклонился вперед, вперил в лицо механика прожигающий насквозь сержантский взгляд и добавил: — Или я устрою так, что конгрессмен отправит тебя прямиком на Северный полюс. Заодно проверь шины и масло. Я хочу, чтобы эта машина работала как часы.

Мужчина тяжело вздохнул и взялся за работу, а Эрл внимательно следил, как он осматривает автомобиль, залезая по пояс под капот, вынимает масломер, подтягивает ремень вентилятора, не пропуская ни одной мелочи, хотя и показывая всем своим видом, насколько ему противно это занятие.

— Молодец, сынок, хорошо постарался, — сказал через некоторое время Эрл, взглянув на часы. Он наконец-то увидел Лейна. — Мистер Броджинс...

— Да, Эрл, в чем дело?

— Сэр, что случилось с эскортом? В плане, который я видел, предусматривалось, что нас всю дорогу будут сопровождать два джипа с морскими пехотинцами.

— Конгрессмен изменил свой план. Он решил, что лучше держаться не так заметно, чтобы присутствие американцев не ассоциировалось с оккупационной армией.

— Мистер Броджинс, я...

— Эрл, какой же вы все-таки зануда! Вечно вы встреваете! Каждый день у вас какие-нибудь дурацкие придирки. Так решил конгрессмен. Решения принимает только он, неужели вам до сих пор непонятно?

— Это я вполне понимаю. Но я чувствовал бы себя куда в большей безопасности, если бы с нами было несколько обученных, подтянутых молодых солдат в хаки или парадной форме. Это сразу напугало бы...

— Эрл, вы же знаете босса. Он может захотеть где-нибудь остановиться. Скажем, выпить рому. Вы же знаете его привычки. Хорошо знаете.

— Да, сэр. В таком случае попросите посла подписать бумагу, чтобы мне выдали дробовик из оружейной комнаты. Я хорошо спрячу его, и у нас будет мощная пушка, которая в случае чего может пригодиться.

— Эрл, я уверен, что ничего такого не понадобится.

Суэггер разозлился. Его глаза превратились в узкие щелки, их взгляд стал твердым и тяжелым, дыхание сделалось частым и резким.

— Черт возьми, Броджинс, меня не интересует ваше мнение. Если вы хотите, чтобы наша маленькая поездка прошла без неприятностей, то должны позволить мне решать, что делать для обеспечения безопасности! Вы меня понимаете? Если что-нибудь случится, то мне останется лишь без толку размахивать этим дурацким пистолетиком.

— Эрл, ради всего святого, скажите, каких ужасов вы ожидаете? Ведь мы же находимся в самом настоящем земном раю.

— Нам предстоит проехать через всю страну по разбитой вдребезги дороге, по которой не ездит ни один американец, кроме военных. Почему мы не летим туда на самолете?

— Босс не хочет тратить деньги налогоплательщиков на перелеты. Поезда здесь просто ужасны, а дорога по морю займет слишком много времени.

Он повернулся и удалился, оставив Эрла стоять посреди двора. Эрл смачно сплюнул в пыль и посмотрел в сторону. Увидел, что отставной боцман уставился на него, и ожидал встретить издевательскую ухмылку. Но у механика оказалось такое выражение лица, будто он узнал Эрла с новой и приятно удивившей его стороны.

— Что ж, ганни, я все проверил. Сочувствую тебе. Эти парни, политики, то и дело норовят завязать лишний узел, где не надо.

— Это точно.

— Знаешь, я несколько лет прослужил в Гуантанамо, до войны. Так что могу сказать, к чему тебе нужно подготовиться. Если этот конгрессмен настолько слаб на передок, как все здесь говорят, то он прежде всего отправится в Гитмо-Сити. Там в двух кварталах больше публичных домов, чем в Гаване на двух квадратных милях. В конце концов, это же портовый город.

— Представляю себе!

— Очень возможно, что ты будешь вынужден проломить черепа еще nape-другой сутенеров. Я на твоем месте был бы наготове.

— Значит, мне снова разгребать дерьмо, так, что ли? А тебе приходилось ездить туда?

— Да. Дороги здесь хороши. Никаких проблем не будет. Почти на всем протяжении острова все должно быть в порядке. А вот поближе к Сантьяго я смотрел бы в оба. Там большие горы. И еще надо быть повнимательнее, проезжая по провинции Сьего-де-Авила. Там по большей части пустынные болотистые места. Американцев там видят очень и очень нечасто. Болота да непроглядные джунгли. Знаешь, такие, как в Индонезии. Ты бывал в тех местах?

— Приходилось.

— Тогда ты должен понимать, что я имею в виду.

— Похоже, что понимаю. Спасибо, дружище. Извини за грубость.

— Это пустяки, сержант. Я и так знаю, что ты был в Индонезии и в других местах Тихого океана. Знаю, какую медаль ты получил. И теперь могу точно сказать, что у тебя от этого не закружилась голова.

— Это не в моих привычках.

Эрл подмигнул новому приятелю и зашагал обратно в главное здание, чтобы изучить по карте маршрут поездки.

20

Спешнев впервые услышал об этом, когда сидел в кресле парикмахера с лицом, обложенным обжигающе горячими полотенцами. Он приходил сюда — обычно это был каждый четвертый день — после своих тайных посещений казино ради пополнения оперативного бюджета за столом для блэк-джека. Поэтому он сейчас думал только о цифрах. Цифры должны были держаться в памяти как приклеенные, никогда не выпадать, всегда оставаться на своих местах, словно были написаны на доске, где он мог бы их прочитать при первой необходимости. Но это не требовало от него умственных усилий, как и все игры, в которые ему приходилось играть. Так уж был устроен его разум — разум игрока. Его волнение никогда не превышало определенных пределов, а разум искал и находил пути, позволяющие одержать верх над правилами и стратегией.

И вот когда он сидел, медленно выходя из этого столь необходимого состояния, до его слуха неизвестно откуда донеслась одна-единственная фраза по-испански:

— Говорят, это будет великое дело.

Случалось, что он не улавливал отдельных слов, поскольку учил в свое время классический кастильский диалект испанского языка, а кубинцы говорили более торопливо и не так внятно, как в Старом Свете. "С" они произносили без кастильского пришепетывания, а твердо и отрывисто, как андалузцы. Хуже того, они выговаривали слова очень нечетко (в чем сказывался разболтанный образ жизни Латинской Америки), проглатывали окончания множественного числа, а частенько и полностью завершающие слоги в словах.

Но эту фразу он расслышал ясно: «Говорят, это будет великое дело».

— Что?

— Я не знаю.

— Они всегда так говорят.

— Нет, на этот раз все будет по-настоящему. Я слышал, что тут заправляет этот молодой парень.

Говоривший прошептал имя своему спутнику. Спешнев не смог его разобрать, но был уверен, что произнесено было двухсложное слово с ударением на первом слоге.

Неужели?.. А что, вполне возможно.

Но в следующий момент разговор затих, и когда полотенца были сняты, в помещении никого не было. Эти двое уже ушли.

— Сэр, я заинтригован, — обратился Спешнев к парикмахеру, когда тот намылил ему лицо и принялся править бритву. — Эти двое... их разговор... Как по-вашему, был в нем какой-нибудь смысл?

Парикмахер подозрительно уставился на Спешнева, как будто тот не был его постоянным посетителем.

— Я не знаю, о чем вы говорите. Мне некогда слушать болтовню всяких бездельников.

— Да-да, я вас понимаю, — ответил Спешнев.

И началась пытка, которая продолжалась все десять, а то и двенадцать часов, пока парикмахер брил его.

Нет, конечно же, на самом деле это продолжалось всего лишь десять или двенадцать минут, но для русского они тянулись так долго, что под конец он уже трясся от нетерпения.

— Сэр, расслабьтесь, а не то я вас порежу.

— Простите, простите... — пробормотал Спешнев, не шевеля губами.

Когда бритье наконец закончилось, он встал, расплатился и поспешно вышел. Ну, и куда теперь? Может быть, на рынок, что на Пласа-де-ла-Катедрал? Там постоянно толпятся всякие бездельники, в том числе доморощенные радикалы и реформаторы. Торопливо шагая по забитой людьми узкой морщине, называвшейся улицей Эмперадо, Спешнев не мог отделаться от забавного впечатления, что все, кто попадается ему по дороге, бормочут одни и те же слова.

Не выдержав напряжения, Спешнев нырнул в большое кафе, находившееся сразу же за собором. Заведение было переполнено, и пока он пробивался к стойке бара, чтобы заказать кофе-эспрессо, то слышал со всех сторон обрывки разговоров.

Обнаружив какого-то мужчину, который вроде бы тоже был один и прислушивался к разговорам, Спешнев подошел к нему и заговорил:

— Вы слышали?

— Слышал о чем?

— Ну как же, об этом. Все говорят, что завтра.

— Ха, завтра! Я слышал, что сегодня ближе к вечеру.

— Наверно, дело в том, что такие вещи нельзя спланировать очень точно.

— По мне, так лучше ничего об этом не знать. Но если это не случится сегодня, то, сами понимаете, все слухи об этом болтуне станут просто смешными, скажете, нет?

— Полагаю, вы правы. Просто я слышал, что этот парень только болтает, а ничего не делает.

— Но если он участвует в этом деле, то, возможно, оно все же куда-нибудь сдвинется.

— Язык у него хорошо подвешен.

— Его речь по радио, когда умер Чиба...

Кастро!

— ...была прекрасной, но в итоге так ни к чему и не привела. Может быть, на этот раз получится по-другому.

Но Спешнев уже скрылся в толпе.

* * *

Ну и где же этот поганец? Конечно, его нет ни в одном из излюбленных мест. Ни в парке Сан-Франциско, где собираются шахматисты и где он частенько проводит время. Ни в одном из кафе вокруг холма, на вершине которого расположился университет, ни на великолепной лестнице, ведущей туда, ни среди прогульщиков в кафетерии юридической школы. Его не было нигде, кроме... в это было трудно поверить, еще труднее представить себе... но неужели он действительно работал?

Поэтому Спешнев нашел старый, насквозь прогнивший дом, миновал темный коридор, поднялся по темной лестнице и проследовал по балкону, опоясывавшему узкий внутренний двор-колодец, читая номера на выцветших разбитых дверях, пока наконец не отыскал нужную дверь.

Он постучал.

Вскоре за дверью послышались легкие шаги, детский плач, и в конце концов дверь приоткрылась — на самую малость. В щелке показалось очаровательное личико и смерило его подозрительным взглядом. До чего же хороша!

— Э-э, он здесь?

— Кто вы такой? — резко спросила она.

— Друг. Он меня знает. Мы встречаемся в парке.

— Он пишет свою речь.

— На завтра?

— Он сказал, что на сегодняшний вечер. Так что вам лучше уйти.

— Мне очень нужно встретиться с ним.

— Почему же?

— Сеньорита... Мария, если я не ошибаюсь?

— Мирта. Но откуда вы обо мне знаете? Он никогда не берет меня с собой.

— Он часто говорил о вас.

— Ха! Он никогда не говорит обо мне! Я для него не существую, кроме тех случаев, когда он пребывает в определенном настроении. Он...

Спешнев поторопился перехватить инициативу, прежде чем девушка успела погрузиться в пучину безутешного горя.

— Мирта, вы же не хотите, чтобы сюда пришли полицейские, не так ли? А ведь это будет гораздо хуже. Аресты, избиения — одним словом, скандал. Подумайте о родителях, о чести семейства. Именно поэтому так важно, чтобы я встретился с ним.

Мирта продолжала рассматривать его.

— Кто вы такой? Вы говорите как испанец.

— Да, у меня есть испанский опыт, и немалый. Именно там я и выучил язык. Я вам не один из этих легковозбудимых кубинцев.

— Ладно. Но если он разорется на меня, я тоже выйду из себя.

— Он расцелует вас.

— Вот в этом я очень сомневаюсь.

Спешнев шел следом за ней через не такую уж большую квартиру, слышал отчаянный плач ребенка и видел по сторонам признаки постоянной борьбы между женской опрятностью и презрением мужчины к порядку — наваленные грудами книги и расставленные ровными рядами безделушки.

Вскоре он оказался в спальне, расположенной в дальней части квартиры, где и обнаружил Кастро. Тот сидел без рубашки, выставив напоказ подернутый жиром торс; глаза у него были спрятаны за толстыми стеклами очков. При свете голой электрической лампочки Кастро лихорадочно что-то писал.

Услышав шаги, он вскинул голову, увидел Спешнева, но даже на мгновение не задумался о немыслимой странности появления этого человека у него в доме: такого не бывало прежде и не предвиделось в обозримом будущем.

— Послушайте и скажите, что вы об этом думаете, — сказал он и прочел, прокашлявшись: — «История нас оправдает. Наше дело правое. Нам нужна не нажива, а свобода, не господство, а равенство. Но свободу нельзя получить без жертв».

— Идиотство, — отрезал Спешнев. — Ты молодой дурак, которому не терпится попасть в гроб.

— Нет-нет, — возразил Кастро. — Я с вами не согласен. Это очень выгодная возможность, и я должен ею воспользоваться. Я ведь сразу получу множество сторонников. Огромную силу. Так что это...

— О чем ты говоришь?

В этот момент молодой человек наконец-то осознал, что ситуация, мягко говоря, неординарна.

— Что вы тут делаете? Как вы меня нашли? Я не говорил вам, где живу. Между прочим, это должно быть тайной. Я даже не знаю, кто вы такой. Не знаю вашего имени.

— Ты очень хорошо понимаешь, кто я такой. И наверняка знаешь, зачем я сюда приехал, так что имена не важны. Важно совсем другое — помочь тебе перейти к следующему этапу. Сегодня, куда бы я ни пошел, везде слышал разговоры о том, что предстоят какие-то большие события и что важнейшая роль в них принадлежит тебе. Я требую, чтобы ты рассказал мне, что все это значит.

— Шанс. Я заключил альянс — между прочим, ваша идея — и получил невиданную возможность. Так что слушайте и скажите мне, что я поступил мудро, вцепившись в нее руками и зубами.

И он рассказал обо всех своих вчерашних приключениях, о дельных советах Эль-Колорадо, о плане набега на казино, о демократическом акте раздачи всех денег беднякам, о том, как он получит возможность подняться на новую ступень, взять в руки власть над движением и...

— Ох, какой же ты дурак! Слепой безмозглый молодой дурак! Помилуй бог, как же тебе везет. Может быть, даже сейчас еще не все пропало.

Спешнев взглянул на часы: было почти одиннадцать.

— Я не... Но почему вы так разозлились? Это замечательная возможность насолить американцам и режиму, не причинив никакого реального вреда. Зато мы получим честь и славу. К тому же это обещает прекрасное будущее. Это...

— Прекрати свою болтовню. Сколько человек ты видел в подвале у Эль-Колорадо?

— Ну... четыре или пять. Вообще-то я не обратил внимания.

— Конечно, не обратил. Урок первый: всегда обращай внимание. Сколько их было, идиот? Четверо или пятеро?

— А это имеет значение?

— Нет, но ты не понимаешь почему, не так ли?

Молодой человек уставился на него. Спешнев увидел на его лице неподдельное замешательство.

— Ну, я...

— Ну, ты... Да ведь просто невозможно ограбить большое американское казино, имея всего пять человек. Они всегда держат там пропасть оружия. Это была бы бойня. Американские гангстеры не позволяют легко творить такие вещи, а потом они всегда мстят. Вся их культура основана на мести. Нет, Эль-Колорадо не мог затеять такую вещь.

— Я не подумал об этом.

— «Я не подумал об этом»! Дурак! Идиот! Неужели у тебя мозги с горошину?

Спешнев нахмурил брови и стукнул себя кулаком по лбу.

— Думай! Думай! — вслух приказал он себе. — Ты говоришь, пятеро? И у них автоматы?

— «Томпсон». Такие, как у полиции.

— Такие, такие... Нда-а... Банк? Но он не нуждается в деньгах, у него полно денег, верно? Так что же? Что?

— Я не...

— Четверо или пятеро человек, автоматы. Что еще?

— Негры. Возможно, иностранцы.

— Иностранцы?

— Они темнее, чем наши негры. Почти черные. Таких нечасто увидишь, да еще пятерых зараз. Конечно, темные попадаются время от времени, но не пятеро сразу.

— Ты говорил с ними?

— Поздоровался. Они не ответили. Я еще подумал, что это странно.

— Они тебя не поняли. Ну конечно, теперь мне все ясно, Наконец-то ты дошел до сути. Это иностранцы, которые не разбирают беглой речи на кубинском диалекте с его проглоченными слогами. Иностранцы. Отчаявшиеся чернокожие бедняки, которых привезли сюда... Для чего?

— Грабить?

— Нет.

— Убивать?

— Да, таких людей можно было бы использовать для убийств. Что называется, пушечное мясо. Никому не нужные, безымянные и в то же время храбрецы. Идеально. Но кто? El Presidente? Нет, это абсурд. Он слишком хорошо защищен. А как насчет какого-нибудь посла? Но зачем?..

И тут его осенило.

— Конечно. Конечно!

Впрочем, это открытие его нисколько не обрадовало. Напротив, он ощутил ужасную усталость. Нужно так много сделать, но времени очень мало, а оружия еще меньше. На Спешнева нахлынула тоска.

— О чем вы говорите?

— Об американском конгрессмене. Они убьют и его самого, и его свиту за скандал в борделе. Разумеется, нужно же защищать честь сутенера. И с точки зрения сутенера здесь не будет ничего плохого. Это будет ужасно с точки зрения властей, это потрясет американское правительство, зато никак не заденет и нисколько не шокирует американский преступный синдикат.

— Вероятно, американцы пошлют ноту.

— Дурак. У тебя, похоже, вообще нет никаких инстинктов. Скорее всего, они ответят вторжением.

— Пресвятая Дева... — пробормотал Кастро. — И я...

— И весь город уже знает, что ты к этому причастен. У тебя теперь одна задача: отмазаться от этой истории. Все слухи, которые ты успел распустить, необходимо немедленно опровергнуть, сделать так, чтобы все говорили, что это ложь и клевета. Не задумывайся, иди в полицию и скажи, что все, что говорили о тебе, относится к Эль-Колорадо.

— Я...

— А я тем временем должен все это пресечь. У тебя есть пулемет?

— Нет, конечно.

— Хмм, а пулемет мне нужен срочно. Ну-ка, где тут у вас их обычно достают?

21

Сержант прекрасно разместил засаду. Он обладал немалым опытом: повоевал в разное время в Аргентине, Перу, Колумбии, Доминиканской Республике и несколько раз убегал прямо из-под носа карательных отрядов. Впрочем, это была совсем не та история, что сегодня.

Он выбрал не первый и даже не второй поворот дороги, пересекавшей провинцию Сьего-де-Авила на расстоянии около пяти миль от морского побережья, там, где в глубь острова врезались мангровые болота. Он знал, что охрана будет настороже на первом повороте, а на втором насторожится еще сильнее. На третьем повороте они слегка успокоятся, привыкнут к теснящимся вдоль дороги деревьям, к джунглям, сменившим редколесье, где бродили стада коров.

Ем также требовались два дерева намного выше всех остальных.

Одного дерева недостаточно.

Все зависит от точного расчета времени. Автомобиль должен притормозить на въезде в поворот, и, когда он уже выйдет на прямую, но еще не начнет набирать скорость, первое дерево должно рухнуть. Любому водителю потребуется не менее трех секунд, чтобы отреагировать. К тому моменту, когда он застопорит движение и начнет разворачиваться или, если он умен, сдавать назад, рухнет второе дерево и машина окажется в ловушке.

И тогда возьмутся за дело стрелки сержанта. У него имелось три «томпсона» с барабанами по пятьдесят патронов, и было важно, чтобы все оружие стреляло одновременно и вело непрерывный огонь. Автомобиль должен находиться в неподвижности. Он не считал своих стрелков достаточно хорошо подготовленными для того, чтобы наверняка расстрелять движущуюся цель, даже при фантастической скорострельности «томпсонов». Он хотел вести непрерывную стрельбу в течение трех-пяти секунд. Сержант хотел, чтобы три автомата разнесли «кадиллак» в клочья. После этого он поднимется с противоположной стороны дороги и быстро подойдет к автомобилю. Вынет из кобуры свой девятимиллиметровый «стар» и без задержки всадит по пуле в головы четверым мужчинам — неважно, живым или мертвым. А потом останется только вывести из укрытия собственный автомобиль и доехать до Кабаньяс-лос-Пинос, где их ждет лодка, на борту которой находятся деньги и приказ доставить их во Флориду.

Сержант был доволен. В его распоряжении имелось пятеро надежных бойцов. Вчера вечером он, следуя священным законам сантерии[35], зарезал двух цыплят, погадал по их внутренностям и получил прекрасные предзнаменования. Он горячо молился Одудуа, которая повелевала тьмой в этой смеси религии банту и католицизма, и знал, что богиня поддержит его, как поддерживает она всех убийц. Ее назначением было собирать дары убийц и переправлять их за реку, в ее темную землю. Кровь, брызгавшая из цыплят, их отчаянный писк, когда они бежали, разматывая по земле вывалившиеся из животов кишки, вызвали у него сильное возбуждение.

Требуемые два дерева сержант нашел без труда, что тоже было прекрасным предзнаменованием. В стволах сделали пропилы, он осмотрел их и убедился в том, что достаточно будет одного-двух ударов топором, чтобы деревья рухнули как раз туда, куда ему требовалось. Стрелки, вооруженные «томпсонами», владели своим оружием достаточно уверенно. Пистолет «стар» он знал как свои пять пальцев и был уверен, что оружие не подведет.

Он посмотрел на часы. Было уже около шести. Он знал, что все случится скоро, а до заката оставался еще час с лишним.

— Сержант! — послышался возбужденный крик одного из его людей, который затем сломя голову вылетел из-за поворота. — Я вижу большой черный автомобиль с американскими флагами на капоте!

— Приготовьтесь, парни. Еще немного, и мы уберемся из этой забытой Богом страны.

Стрелки разбежались по своим позициям.

* * *

— Ба-ба-ба, — протянул конгрессмен, — наконец-то мы сможем увидеть что-то другое. Не лучшее, сами понимаете, но все-таки другое. Деревья или что-то такое, что назвали бы деревьями в какой-нибудь дыре вроде Миссисипи или Алабамы.

— Да, сэр, — поспешно согласился Лейн Броджинс — Эти равнины мне просто осточертели. Как в Монтане, только нет ни этих долбаных ковбоев, ни индейцев, которые хоть как-то развлекают.

— Лейн, я когда-нибудь рассказывал вам, как мы с Джо Филлипсом из Монтаны чуть глотки друг другу не перервали из-за заказа на ремонт пишущих машинок для военно-морского флота? Я все завернул в Форт-Смит, а он из кожи вон лез, чтобы как-нибудь прицепить туда Сэм-Хилл.

— Нет, сэр, что-то не припомню, — ответил бедняга Лейн, чья способность поглощать все дерьмо, извергаемое Хозяином Гарри, превосходила все возможные пределы и давно стала легендой.

— Ну, я просто-таки не понимаю, с чего этому парню взбрело в голову, что военно-морской флот Соединенных Штатов должен чинить свои пишущие машинки аж вон там на западе. Но я решил...

Эрл попытался отвлечься от болтовни конгрессмена и сосредоточиться. Он увидел, что невысокие темные деревья вдруг стали выше и начали быстро сходиться, готовые поглотить «кадиллак», и легонько подтолкнул Пепе локтем, а когда тот не отреагировал, стиснул пальцами его предплечье, приказывая снизить скорость.

— Пепе, мы что, тормозим? — осведомился Босс Гарри.

— Сеньор, я подумал, что здесь поворот на подъеме.

— Лучше будет проехать здесь не спеша, — сказал Эрл.

Он знал, что ничего не может случиться на прямой дороге, на открытой местности, где человека видно за триста ярдов и ни одного толстого дерева, чтобы спрятаться. Конечно, снайпер мог бы выстрелить издалека, но Эрл очень сомневался в том, что здесь хоть кто-нибудь имел нужный для этого навык. Следовало бы опасаться также мины на дороге или фугаса, подрываемого на расстоянии; но опять же, судя по тому, что он знал о Кубе, встретиться тут с такими достижениями техники тоже было маловероятно.

Темнота хотя и не поглотила их, но все же крепко обняла, когда деревья, по большей части не превосходившие рост среднего человека, стремительно сбежались к дороге; сквозь них Эрл мог видеть обширные пространства неподвижно стоящей воды, густые рощи тропических кустов, на которых то и дело ярко вспыхивали огромные цветы джунглей, мелькание розовых призрачных пятен, выдававшее присутствие здесь, как и повсюду около моря, больших стай пеликанов.

Автомобиль медленно миновал первый поворот, и впереди открылся отрезок прямой дороги около мили длиной. Дальше лента дороги скрывалась в темноте.

— Пепе, теперь можно снова ехать нормально, — сказал Лейн. — Мы хотели бы прибыть на место засветло. Чертовски надоело трястись в машине.

— Я и подумать не мог, что ваш дурацкий остров такой большой, — заметил Хозяин Гарри. — Мне всегда казалось, что это крохотное местечко, где не нужно переться невесть сколько миль, чтобы найти бары и женщин.

— Сеньор, в Гуантанамо много баров и много женщин, можете мне поверить.

— Ну, вот это я люблю! — воскликнул Гарри. — Мне очень скоро понадобится освежиться, и я, конечно, имею в виду не кока-колу!

* * *

У Спешнева имелся автомобиль и автомат. Первый он угнал, а второй занял. На это ушли остатки его доходов от игры в казино, но ему удалось все сделать чрезвычайно быстро. Он дал хорошую взятку громиле-энкавэдэшнику из охраны русского торгового судна, стоявшего в гавани у причала, и тот вынес ему из оружейной комнаты автомат ППШ с полным диском — семьдесят один патрон калибра 7,63 миллиметра. Все это следовало вернуть не позже чем через сутки, иначе, пригрозил охранник Спешневу, он его достанет из-под земли и душу вынет.

Парень воевал в черноморской морской пехоте и был, по имевшимся у Спешнева сведениям, матерым из матерых, так что разочаровывать его ни в коем случае не стоило. Сейчас автомат лежал на соседнем сиденье, и тяжелый барабан повышенной емкости заставлял его перекатываться при каждом торможении и ускорении. Спешнев также имел точное направление и маршрут. Источник в американском посольстве сообщил масляно-вежливому Пашину, что в графике пребывания конгрессмена на сегодня предусмотрена поездка в Гуантанамо. Выезд в девять утра. С остановками на ланч они должны добраться до места к восьми вечера; таким образом, у него останется достаточно времени, чтобы ночью нырнуть на городское дно Гуантанамо.

Спешнев гнал как безумный по большой дороге, проходившей через провинции Матансас, Сьенфуэгос и Вилья-Клара беспардонно гудя на грузовики, опасно огибая автобусы и отчаянно сражаясь с движением. После Санкти-Спиритуса движение уменьшилось — основная часть машин направлялась к югу, в Сантьяго. Но он был уверен, нет, знал, что американцы выберут верхнюю дорогу, протянувшуюся по Карибскому побережью, через Сьего-де-Авилу и Камагуэй, и снова уходящую оттуда к северу, на Лас-Тунас и Ольгин, чтобы не лезть в суматоху около Сантьяго. Они фактически совершат объезд, так будет быстрее, хотя и дальше, а оттуда свернут точно на юг, в Гуантанамо. Он очень надеялся, что американцы не будут торопиться с ланчем, заглянут в пару-тройку питейных заведений и не станут слишком сильно нажимать на газ.

Американцы лентяи, успокаивал он себя. Они больше всего на свете любят комфорт. Они глупы. Они...

Но он отлично понимал, что Суэггер отнюдь не глуп. И поэтому гнал вперед, не думая о безопасности.

Дурацкий автомат откатился налево, когда автомобиль с ревом устремился по пустой дороге, окруженной засохшими лугами, по которым тут и там бродили тощие коровы.

* * *

— Зачем нам останавливаться?

— Я должен кое-что проверить, — ответил Эрл.

— Знаете что, Эрл, — возмутился Броджинс, — нам еще далеко ехать. Конгрессмену жарко, он устал.

Эрл ничего не сказал. Он приказал Пепе остановиться. Дорога впереди делала резкий поворот налево — там придется сильно снизить скорость, почти ползти. Что-то в этом месте его сильно обеспокоило. Поэтому он поднялся с переднего сиденья, высунулся в открытую дверь и молча смотрел. Что он искал? Он вряд ли смог бы выразить это словами. Они без всяких проблем миновали два места, самой природой предназначенных для засады, и, согласно карте, уже скоро должны были выехать из полосы болот, а затем повернуть к югу и направиться в Гитмо.

И все же он продолжал искать какую-то аномалию, какую-то улику, которая сказала бы: что-то здесь не так. Глаза Эрла обшаривали окружающую местность, но он видел одну лишь пыльную дорогу, исчезавшую за левым поворотом, и низкорослые деревья по обеим сторонам; никакого движения, никакого ветра, вообще ничего. Воздух был безбожно горяч, со всех сторон, жужжа, слетались москиты, привлеченные запахом пота, обильно покрывавшего его кожу.

— Эрл, сдается мне, что вы перебираете с мелодраматизмом, — окликнул его Броджинс из автомобиля, где кондиционер продолжал гонять холодный, затхлый воздух. — Сэр, не могли бы вы сказать ему, что лучше будет поспешить? В конце концов, нам всем нелегко.

— Эрл, вы что-то заметили? — вмешался конгрессмен. — Да? Лейн, у этого парня, у старины Эрла, и впрямь очень даже хорошее чутье на вещи такого рода. Думаю, что вы согласитесь со мной.

— Да, сэр, но иногда у этих людей появляется преувеличенное мнение о своей персоне.

Эрл снова уселся в автомобиль.

— Ладно, — сказал он, наклонившись вперед. — Поехали. Но я хочу, чтобы ты изо всех сил ударил по газам, когда начнется поворот. Мне очень не хочется, чтобы мы замедлили там ход.

— Эрл, — снова заговорил Броджинс, — но ведь сейчас мы стоим. Так какая может быть беда, если мы замедлим ход, проехав еще сто ярдов? Будьте последовательны. В поступках должен быть хоть какой-то смысл.

— Видите ли, мистер Броджинс, — ответил Эрл, — сейчас мы остановились по своей собственной воле. Никто не мог ожидать, что мы остановимся именно здесь. Но когда мы въедем вон в тот поворот... любому идиоту будет ясно, что там мы должны снизить скорость. Вот в чем разница.

— Думаю, что Эрл выиграл у вас очко, Лейн, — весело заявил Гарри. — Эрл, вы все проверили. А теперь давайте проскочим через эту дыру и погоним прямо к месту назначения.

— Хорошо, сэр, — согласился Эрл. Он повернулся к Пепе: — Затормозишь, когда я скажу, но как только увидишь что дорога свободна, сразу выжимай полную скорость. Тебе понятно?

— Да, сэр, — сказал водитель.

* * *

Спешнев сначала увидел признаки приближения развязки и лишь потом что-то услышал. Первым он заметил облако пыли, висевшее поверх деревьев, как клубы дыма. Как только его разум осознал увиденное, он резко затормозил и свернул на обочину дороги.

И тут раздалась стрельба.

Он услышал треск автоматов: их было несколько, и они открыли огонь одновременно. А стреляли они по автомобилю. В этом не могло быть никаких сомнений, поскольку выстрелы, словно странное эхо, сопровождались гулким звенящим звуком, какой бывает, когда пули с силой лупят по металлу.

Было ясно, что все это происходит совсем рядом, в нескольких сотнях метров, сразу за поворотом дороги.

Спешнев взмолился, чтобы не оказалось, что он приехал слишком поздно. Наклонившись, он схватил ППШ с нелепо раздутым барабаном и выскочил из машины.

Он бежал между деревьями к месту засады, а стрельба продолжалась, даже не собираясь стихать.

* * *

Автомобиль тащился по крутому виражу. Вот впереди открылась прямая дорога.

— Порядок, сеньор, — сообщил Пепе.

— Все прекрасно, Пепе, — откликнулся Лейн Броджинс — А теперь давайте убираться отсюда ко всем чертям.

Пепе не успел надавить на газ, как ботинок Эрла отбросил его ногу в сторону и до самого пола вдавил тормоз.

— Назад! — прогремел Эрл.

Вероятно, со стороны несколько следующих мгновений должны были показаться смешными: полное безмолвие, атмосфера небывалой растерянности заполняет лимузин; телохранитель дергает рукоять коробки передач, чтобы включить задний ход; водитель, оторопевший от его внезапного вмешательства, пытается что-то сделать, но не знает что; двое оцепеневших мужчин на заднем сиденье понимают, что происходит что-то незапланированное и нежелательное, и еще больше теряются при виде молниеносных движений телохранителя.

А затем ветровое стекло разлетелось струйками ртути, и осколки яростным градом посыпались в автомобиль, который внезапно заполнился чужеродными предметами, твердыми, безжалостными и связанными с людьми одним-единственным отношением — отношением пули к цели. Автомобиль сотрясся от пронзивших его очередей; одновременно раздался оглушительный грохот раздираемого металла, довершив расстройство чувств пассажиров и совершенно лишив их способности соображать. Пуля, словно мяч, изо всей силы пущенный непревзойденным питчером, попала Пепе в голову, и этот звук — страшный резкий хруст пробитой кости — вселил в двух пассажиров машины ужас, который в следующее мгновение еще усилился от возникшего в салоне машины розоватого тумана, вылетевшего из страшной раны. А когда изуродованная голова упала на руль, их охватило чувство окончательной гибели.

Но Эрлу наконец-то удалось пустить автомобиль задним ходом. Он поставил ногу на газ, столкнув с педали ногу мертвого Пепе — тело водителя обвисло как мешок, голова откинулась в сторону. Эрл с силой вдавил педаль, и автомобиль рванулся назад, прокатившись ярдов двадцать пять, а то и больше, прежде чем яростные пули успели изорвать в клочья шины, изрешетить капот, разнести в осколки мотор и высадить оставшиеся стекла. Используя последние вздохи двигателя, Эрл вывернул руль влево и направил машину под углом в кювет. Он выкатился наружу, укрылся за капотом, выдернул из плечевой кобуры свой «супер», дощелкнул курок, стоявший, как всегда, на полувзводе, и, держа пистолет в обеих руках, выпустил подряд шесть пуль по кювету на противоположной стороне дороги — туда, где в пятидесяти ярдах клубился смешанный с пылью пороховой дым, выдававший присутствие стрелков. Пистолет коротко дергался в его руках; окончив стрельбу, Эрл точно знал, что у него осталось четыре патрона. Воспользовавшись мгновением, он выхватил из кармана новую обойму и сменил ту, что была в пистолете. Теперь у него было десять выстрелов (считая патрон, находившийся в стволе).

И лишь когда он закончил перезаряжать оружие, поперек дороги лениво повалилось дерево. Дерево должно было захлопнуть капкан, но этого не получилось. Они успели выскочить из зоны смертельного огня.

Эрл резко обернулся и увидел лесоруба, который рванулся от упавшего дерева к укрытию. Эрл выстрелил навскидку, не целясь, нажав спусковой крючок в движении, и услышал характерный звук пули, попавшей в мякоть. Он понял, что тяжело ранил противника.

Скользнув вдоль полусъехавшего в кювет автомобиля, он открыл заднюю дверь. Лейн и конгрессмен скорчились на полу, испуганно обхватив друг друга, как маленькие дети.

— О Иисусе, что это...

— Боже, почему они...

Эрл схватил того, кто был ближе (это оказался Хозяин Гарри), грубо выдернул его из автомобиля и с силой толкнул на дно канавы. Затем немного выждал, поскольку на «кадиллак» обрушился новый град свинца. Впрочем, сверхъестественная физика, управляющая критическими ситуациями, на сей раз распорядилась, чтобы автомобиль наклонился таким образом, что его кузов практически полностью защищал троих американцев от стрелков.

Не теряя времени, Эрл вытащил помощника, пытавшегося что-то говорить заплетающимся языком.

— Сидите здесь, черт возьми. Около крыла. Здесь самое безопасное место.

— Сколько их там?

Гарри наконец-то пришел в себя настолько, что смог задавать вопросы.

— Понятия не имею, но настроены они довольно серьезно, уверяю вас.

* * *

Сержант выругался. Ни в одном языке нет большего набора богохульств, чем в испанском, и получившаяся у него конструкция заставила бы даже Одудуа смутиться, а то и разочароваться в нем, невзирая на то что он был одним из самых одаренных ее поклонников, видел и совершил собственноручно множество ужасных злодеяний.

Почему автомобиль так резко остановился? Что, спрашивается, могло заставить сидящего за рулем, кем бы он ни был, принять такое решение? Неужели убийц предали или случилось что-то еще в этом роде?

Но сейчас он в бессильной ярости следил, как лимузин с ревом мчался назад. Он умолял Одудуа не позволить автомобилю добраться до поворота и исчезнуть из виду. И Одудуа выручила своего скромного слугу. Своим могуществом она нацелила выстрелы его троих автоматчиков, и они причинили автомобилю большие повреждения, так что в конце концов «кадиллак» сполз с дороги и, словно бык с перебитой спиной, застрял в кювете под немыслимым углом, выставив вперед колесо с разодранной шиной.

Те, кто находился в машине, вполне могли погибнуть.

Сержант смотрел, как пули хлестали по машине, рвали ее, пробивали ее, вышибая наружу брызги жидкости и осколки металла, за считанные секунды превратив сияющую эмблему мощи в жалкие обломки. Как зрелище это было потрясающе, а как действие имело очень серьезный недостаток — незавершенность. Со своей позиции на этой стороне дороги он отчетливо видел, как из машины выскочил охранник, сделал несколько выстрелов по его автоматчикам, вытащил в канаву двоих очень важных norteamericanos, пихнул их на землю, туда, где было безопаснее всего, перезарядил пистолет и снова начал стрельбу — и все это с немыслимой быстротой.

Что за парень! Да, похоже, он кое-что умеет.

Потеряв на мгновение разум, сержант поднял «стар», устроился поудобнее, навел мушку на американца — это оказалось нетрудно, так как парень был очень здоровым, — и совсем было собрался стрелять. Впрочем, он тут же передумал, так как от цели его отделяло добрых семьдесят ярдов. Для пистолета расстояние было довольно большим, и в случае промаха он только выдал бы себя.

Хорошо, что он вовремя понял свое преимущество. Если автоматчики не растеряются, будут продолжать стрельбу и заставят американцев прижаться к земле, он сумеет подползти поближе, внезапно выскочить сзади и убить охранника. С этими скулящими мужчинами, которые скорчились под прикрытием крыла, обняв друг друга, как женщины, он справится совсем легко. Он мог бы даже убить их ножом, чтобы получить настоящее удовольствие, но это, пожалуй, займет слишком много времени.

Держа пистолет в руке, сержант пополз вдоль канавы.

* * *

Эрл отскочил назад и укрылся за багажником автомобиля. Оказалось, что движение было очень верным, так как в ту же секунду двое автоматчиков снова открыли огонь, пытаясь прижать его к земле там, откуда он только что убрался, — возле переднего крыла. Тем временем третий выскочил из укрытия и кинулся вперед. Он веером палил вокруг себя, держа автомат у бедра, словно морской пехотинец из кинофильма, и, несомненно, считал, что надежно прикрыт огнем двоих своих товарищей.

Он бежал быстро и решительно, неумолимо приближаясь и шаря вокруг глазами в поисках цели. Эрл подумал, что это храбрый человек, и еще раз произнес про себя эти слова, когда приподнялся над задним крылом автомобиля, навел мушку «супера» точно на его горло, учитывая, что на расстоянии в пятьдесят ярдов эта чертовски быстрая маленькая пуля снизится всего лишь на один-два дюйма, и нажал на спусковой крючок. Оружие резко дернулось у него в руке, одновременно с выстрелом выбросив стреляную гильзу направо, но Эрл, у которого кровь вскипела от горячки боя и все чувства были напряжены, даже не заметил этого. А то, что он заметил сквозь повисшие над дорогой пыль и пороховой дым, прежде чем броситься на землю, спасаясь от свинцового шквала, его вполне удовлетворило: смельчак, пораженный пулей, споткнулся, как пьяный, и большой автомат вывалился из его рук, которые только что были такими сильными. Одну руку он вскинул ко рту, откуда сразу же хлынула струя крови, как это всегда бывает при ранении в легкие; возможно, ему удалось разок проглотить слюну, но к тому времени он уже упал на колени, а еще секунду спустя, забыв о всяком достоинстве, мешком рухнул в дорожную пыль. Его «томми» валялся в двух шагах.

* * *

Спешнев уже почти добежал до места, но все еще не видел почти ничего. С этими делами никогда не бывает ясности. Впереди висело густое облако пыли, стоял страшный шум, и охватить всю картину взглядом, чтобы понять, что там происходит, было совершенно невозможно. Один человек валялся жалкой кучей тряпья посреди дороги в луже крови, казавшейся невероятно яркой в мире выгоревших красок. Автомобиль, наполовину торчавший из кювета, походил на погружающийся в море «Титаник». Даже издали было видно, что он ужасно изрешечен пулями; из многократно пробитого бензобака вытек бензин, и от малейшей искры в небо неизбежно взметнулся бы огненный столб.

Но вот никого из живых видно не было. Спешнев подоспел во время одного из тех странных моментов затишья, которые обязательно случаются в каждой перестрелке. Никто не представлял себе, что делать дальше, все участники столкновения утратили связь со своими соратниками, крови пролилось уже много, и во все умы исподволь закрадывался пугающий вопрос: «Скоро ли все это закончится?» А за ним следовал другой: «А что, если я умру здесь?» Молитвы и проклятия бывают разные, но суть их всегда одна и та же и результаты одни и те же. Удаче безразлично, кому помочь, храбрецу или трусу, однако толковый и умелый парень при капельке везения имеет больше шансов выжить.

Поэтому Спешнев сделал вывод, что американец все еще дышит где-то там, позади накренившегося автомобиля. Несомненно, это он прихлопнул того типа, что уже начал гнить на солнце, сохраняя беззаботное выражение, которое часто принимают мертвецы. Возможно, нападающие уже рядом с американцем, возможно, они готовятся убить его уже в следующее мгновение. Спешнев этого не знал; он знал, что должен подобраться еще ближе и сделать все, что в его силах.

* * *

Кто-то из двоих обгадился, но Эрл не знал и не имел никакого желания выяснять, кто именно.

Он присел на корточки около своих спутников.

— Когда я поднимусь и начну стрельбу, вы со всех ног броситесь в джунгли. Но не теряйте из виду дорогу. Не заблудитесь, не утоните в болоте — в общем, не ввязывайтесь в новые неприятности. Я думаю, что они все на той стороне дороги. Я сумею удерживать их столько времени, на сколько у меня хватит патронов.

— Я не смогу, — простонал Лейн Броджинс.

— Нет, мистер Броджинс, сможете. Вы моложе и сильнее, чем Хозяин Гарри, и он нуждается в вашей помощи, как никогда прежде. Ведь так, сэр?

— Совершенно не так, Эрл. На самом деле вы неправы с начала и до конца. Мне безразлично, смоется Лейн отсюда или останется. Зато я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами. К тому же от него воняет. Его портки полны дерьма. Я всегда режу правду-матку и здесь тоже не стану кривить душой!

— И все же в таких делах лучше работать командой.

— Нет ничего хуже, чем работать в одной команде с Лейном. Эрл, удержите их здесь, сколько сможете. А я побегу, как вы сказали. Что касается Лейна — не знаю и знать не хочу. Лейн, вы уволены. Теперь заботьтесь о себе сами.

— Будьте вы прокляты, Гарри Этеридж. Если я выберусь отсюда, то расскажу всему свету о ваших грязных делишках, и это будет...

— Эй, парни, заткнитесь-ка. Дайте подумать. У меня почти кончились патроны, а они сидят где-то рядом и, конечно, все время меняют позиции. Я шлепнул двоих, но осталось, самое меньшее, еще двое, и, нутром чую, есть еще и третий, а где он находится — даже представить не могу.

— Ну, Эрл, вы ведь разделаетесь со всеми?

— Боюсь, что нет, сэр.

— И как прикажешь теперь думать? Тебя, парень, считали лучшим из лучших. Тебя наняли для определенной работы, и вдруг выясняется, что она тебе не по зубам.

— Сэр, слишком уж их много. А теперь заткнитесь, старина. Я все же попытаюсь выдернуть вашу драгоценную арканзасскую задницу из этой переделки.

— Лейн, слышали, как он со мной разговаривает? Нервы, не иначе.

— Гарри, вы меня уволили, и мне на вас плевать с высокого дерева. Эрл, пристрелите его. Они охотятся на него. Если он умрет, они нас отпустят.

— Лейн, вы полностью отказались от лояльности ко мне, и я хочу, чтобы вы знали — я это заметил.

Двое стрелков, очевидно, перезарядили автоматы и опять открыли шквальный огонь с противоположной стороны дороги. Очереди снова и снова врезались в многострадальную машину, грохот стоял как в аду, и автомобиль сотрясался под ударами свинцового града.

А потом — ба-бах! — одна из пуль высекла искру и вверх внезапно взметнулся пышный фонтан огня, над которым поднялся султан густого черного дыма.

— Бегите! Бегите! — прокричал Эрл и, поднявшись не позади капота, не под прикрытием высоких «плавников» на задних крыльях, а почти в середине корпуса автомобиля, где еще ни разу не показывался, он принялся стрелять сквозь окна с выбитыми стеклами.

Он расстрелял подряд девять патронов и увидел, что один из автоматчиков осел наземь и выпустил из рук свое тяжелое оружие. Но в то же мгновение в металл рядом с Эрлом врезалась очередь, и в лицо ему больно ударило множество осколков стекла и металла. Он присел, непроизвольно содрогнувшись, и увидел, что его подопечные неуклюже побежали куда-то в сторону, пытаясь пригибаться к земле, однако проследить направление не успел.

Он выкинул из пистолета пустую обойму, всадил новую последнюю — осталось только девять патронов! — и отполз в сторону, чтобы прикрыть отступление подопечных.

* * *

Сержант подобрался уже довольно близко. Он видел, как двое жирных гринго[36] потрусили в кусты, и подумал было пристрелить их. Но тут же сообразил, что разделаться с ними всегда успеет. Нужно было решить главную проблему — покончить с тем героем, который засел за машиной. Если он не погибнет, причем очень скоро, дело можно будет считать проваленным.

И все же расстояние оставалось слишком большим. Сержант хотел приблизиться настолько, чтобы стрелять наверняка. Он хотел подобраться вплотную, чтобы пороховые газы опалили одежду человека, которого он сейчас убьет, чтобы на коже появился ожог даже раньше, чем ее продырявит пуля.

Поэтому он решил подождать еще немного. На той стороне дороги он разглядел единственного оставшегося из своих автоматчиков. Тот полз по-пластунски, очень медленно, тоже пытаясь подкрасться как можно ближе к американцу.

Сержант уставился на него, мысленно приказывая обернуться и найти взглядом своего командира.

Конечно, сержант не был колдуном и никак не мог взглядом отдавать приказы. Он прекрасно знал, что такого не бывает. Но тем не менее это произошло. Стрелок повернул голову и взглянул ему прямо в глаза.

Сержант поднял палец, приказывая остановиться. Тот понял и впился в своего командира взволнованным взглядом. Сержант принялся жестикулировать: указал на него, потом на себя и поднял один, два и три пальца. Это должно было означать: «На счет три мы оба встаем и открываем огонь. Американец не сможет одновременно отстреливаться в двух направлениях, и тут-то мы его и сделаем».

Автоматчик кивнул.

Сержант начал отсчет.

Раз!

Два!

И... три!

Он кивнул автоматчику, изготовившемуся для заключительного броска.

Сержант поднялся, автоматчик тоже вскочил и с криком помчался к автомобилю, стреляя на бегу.

Сержант повел себя иначе. Он ни в коем случае не был дураком. Он тут же снова упал на землю и быстро пополз вперед.

Автоматчик не успел пробежать и полпути до машины, как американец свалил его одним выстрелом в голову.

Сержант наконец-то решил, что подполз достаточно близко. Он выстрелил в американца и, конечно, попал. Он хорошо видел, как брызнула кровь, и гринго выронил оружие.

Ха! Ну вот ты и готов, дружище!

* * *

Эрл увидел человека, который бежал прямо на него, и, почти не целясь, всадил в него пулю. Он еще успел подумать, что это не...

И тут его ранило.

Он ощутил сильный удар в бедро, потом что-то звякнуло и пуля пролетела прямо перед его лицом, потом он осел на землю, и по закону подлости, который всегда срабатывает в таких вот отчаянных ситуациях, его правая рука — он стрелял с правой — вдруг оцепенела. Он не смог нажать на спусковой крючок, хотя, возможно, это объяснялось той простой причиной, что еще одна пуля угодила в кольт прямо над спусковой скобой, покорежила оружие и выбила его из руки.

Эрл опустился на землю и подкатился поближе к перекошенному «кадиллаку». Несмотря ни на что, он продолжал работать. Его рука метнулась к бедру и ощутила зловещий горячий ток крови. Но он не запаниковал. Он намеревался сражаться до конца, и ему понадобилось менее двух секунд для того, чтобы отыскать свое оружие, валявшееся в нескольких футах от него. Эрл схватил пистолет и сразу же увидел, что он испорчен. Пуля изувечила ударно-спусковой механизм, и спусковой крючок намертво заклинило. Пистолет пришел в полную негодность.

Он резко повернулся, пытаясь найти какое-нибудь другое оружие, и увидел рядом с собою своего убийцу. Никем другим этот парень быть просто не мог. Черный как смоль негр в униформе хаки и покрытых толстым слоем пыли ботинках, с морщинистым лицом, видевшим, несомненно, не одну сотню сражений. Ничего не выражающие, прямо-таки мертвые глаза: ни любопытства, ни торжества. Седые нити в шапке волос, заплетенных во множество тугих косичек. Круги от пота под мышками. Нет на земле такой армии, униформа которой помешала бы отчаянному парню, ловкому в обращении с оружием, за гроши подрядиться на какую угодно работу.

— Я иметь твоя в ж..у, — с диким акцентом проговорил негр.

— Тебя самого в ж..у, Джек, — ответил Эрл.

— Нет, тебя, тебя, парень, твою ж..у, скажи нет? Я буду убить тебя, потом искать те две жирные свиньи и убить их. Ха! Ты быть молодец, но все равно, твоя ж..а быть плохо.

Этот человек был слишком опытен и не стал бы делать опасные глупости вроде того, чтобы подойти и ударить Эрла ногой по яйцам. У него было полное преимущество: оружие, а вдобавок и все время, которым располагал мир. Он не станет делать дурацких ошибок. Только в никчемных кинофильмах плохой парень наклоняется к раненому герою, чтобы поиздеваться над ним, и тот кидает ему в лицо горсть песку. Он просто пристрелит Эрла, перезарядит пистолет, закончит работу и уберется отсюда. Завтра подробности того, что было сегодня, уже сотрутся из его памяти, а к пятнице он полностью позабудет обо всем.

Чернокожий поднял пистолет.

И тут же опустил его, отвлекшись на странное и непонятное явление.

Из его груди вдруг хлынула струя крови. Конечно же, это было настолько странно, что дальше некуда! Он не хотел верить в случившееся. С чего бы вдруг могло произойти такое страшное злодеяние?

Он опустился на колени. Пистолет «стар» неожиданно сделался невыносимо тяжелым, и сержант позволил ему упасть на землю. В ушах оглушительно отдавался звук сердцебиения, настолько громкий, что он даже не услышал второй очереди, которая тоже прошила его грудь. Он внезапно ощутил рядом с собой чье-то присутствие. Немного подался вперед и коснулся лица Одудуа, а та прижала его к своей темной груди, еще совсем недавно своего верного слугу, а теперь, увы, всего лишь очередного покойника.

Эрл видел, как этот человек умирал. Вот он уже лежит в грязи, беспомощный, словно младенец. Его глаза пусты, его рубашка красна от свежей крови, целого моря свежей крови. Запах пороха висит в воздухе.

Эрл был уверен, что слышал выстрелы, особенно вторую очередь. Ему показалось, что стреляли справа. Напрягая все силы, он приподнялся и посмотрел через багажник автомобиля — прямо, налево, потом направо, — пытаясь заметить стрелка. Но никакого стрелка не было. Пыль все еще висела в воздухе, легкий ветерок чуть покачивал листья приземистых деревьев.

— Эй! — крикнул Эрл, но не услышал ни ответа, ни какого-нибудь другого звука.

В этот момент можно было подумать, что он единственный человек на земле.

22

Они вопили не переставая. Впрочем, за это их нельзя было упрекнуть. Тайная полиция сначала взялась за ногти на руках пленников, используя какие-то особые приспособления, а затем перешла к пальцам на ногах, которые обрабатывались ножами. И все равно дело сдвинулось с места лишь после прибытия специалиста.

Его звали капитан Рамон Латавистада. Но обычно его называли Ojos Bellos — Прекрасные Глаза. Не потому, что его глаза отличались особой красотой или выразительностью, а потому, что этот старший офицер Servicio de Inteligencia Militar[37], размешавшейся в казармах Монкада, в своей работе самое большое внимание уделял глазам подследственных. Он твердо знал, что глаза — это ключ к душе любого человека. Его репутация внушала невольное почтение. Он работал быстро, страстно и умело, и его работа, хотя и очень привлекательная с виду, всегда отличалась высочайшей эффективностью.

Пленные вопили, не замолкая ни на мгновение. Их было трое: тот, которого Эрл подстрелил первым около срубленного дерева, автоматчик, получивший пулю на противоположной стороне дороги, и еще один, невредимый, — он прикрывал тылы своих товарищей, прячась под деревом в стороне от дороги, не принимал участия в перестрелке и пытался сбежать, но попал в руки розыскной команде с собаками. Уже давно стемнело. Моряки с американской военно-морской базы доставили передвижной генератор, протянули провода, так что исследование места происшествия происходило при ярком электрическом свете. Места, где лежали убитые, отметили колышками и трупы сложили в мешки. Пепе с изуродованной головой теперь покоился вместе с людьми, которые убили его, но и сами оказались в мешках.

Сначала появились моряки, затем отделение тайной полиции из Гуантанамо и команда кубинских солдат с собаками из Сантьяго, которые и изловили беглеца. Теперь, несколько часов спустя, место происшествия бурлило от целеустремленной деятельности: солдаты охраняли, поисковые команды прочесывали лес, детективы вели следствие. Американцы работали серьезно и сосредоточенно, кубинцы курили, сыпали шуточками и пытали.

Эрл уже давно лежал на носилках рядом с санитарной машиной. На штыре, прикрепленном у него в изголовье, висела бутылка с плазмой, санитар разрезал ему брюки, а теперь над ним колдовал американский флотский врач, который первым делом сообщил, что он не умрет.

— Вам повезло, сэр, — сказал молодой врач. — Он попал вам точнехонько в берцовую кость, но у вас, наверно, кости тверже бетона. А может быть, угол попадания оказался удачным. Пуля не раздробила кость, а отскочила. Конечно, разорваны ткани gluteus maximus, ягодичной мышцы, но ни одна артерия не задета, и кровотечение вы сразу же остановили, так что все будет в порядке. Вы, наверно, уже получали ранения?

— Приходилось, — буркнул Эрл.

— Что ж, старина, вы крепкий человек. Сейчас вам удалось избежать очень тяжелого ранения.

— Рано или поздно везение должно кончиться.

Медики хотели погрузить его в санитарную машину, но Эрл отказался уезжать до тех пор, пока не будет найден второй его подопечный. Это был, конечно же, Лейн Броджинс, постаравшийся удрать не только от врагов, но и от своего опасного шефа и заблудившийся в лесу. Ему повезло: морские пехотинцы отыскали его и вытащили из трясины. Сейчас он сидел, закутанный в одеяло, пил горячий кофе, ничего не видя и ни о чем не думая, пытаясь преодолеть оцепенение, охватившее его разум.

Что же касается Хозяина Гарри — этот не позволил себе потерять самообладание. Он уже пожал руку каждому из спасителей, как американцам, так и кубинцам, дружески похлопал каждого по спине, посмеиваясь и даже похохатывая, словно это не он недавно избежал смертельной опасности. Босс сумел разыскать одного из имеющихся в каждом взводе рядовых, которые всегда таскают с собой выпивку, сделал несколько хороших глотков и пришел в свое обычное добродушное состояние. Его волосы даже не растрепались.

— Ну что ж, Эрл, — сказал он, — вы снова сумели отбиться и снова спасли мою никчемную старую шкуру, на сей раз от убийц.

Один из пленников издал особенно пронзительный крик.

— Ого! — воскликнул конгрессмен. — Держу пари, что ему это не очень нравится.

— Вы правы, сэр.

— Пускай они отвезут вас в Гитмо, сынок. Там вы отдохнете, поправитесь. Конгресс Соединенных Штатов позаботится обо всем, это уж мое дело. А я лично позвоню губернатору Бекеру и потребую, чтобы штат Арканзас присудил вам самую важную из всех чертовых медалей, какие только у него есть. Я знаю, что у вас уже есть все эти чертовы медали, но тем не менее я настаиваю, сынок. Если бы вы не вытащили нас из этой передряги, республиканцы были бы очень счастливы.

— Я только...

Невдалеке прогремел выстрел. Гарри вздрогнул и втянул голову в плечи.

— Боже мой, что это такое? — понизив голос, осведомился он. — Неужели новое нападение?

— Скорее всего, это кубинский следователь из тайной полиции пустил пулю в лоб одному из арестованных, чтобы развязать языки остальным.

— Эрл!

Это оказался Роджер, примчавшийся из Гаваны.

— Слава богу, вы живы! Господи, мы бросились сюда, как только услышали о происшествии. Мы мчались как ненормальные. Конгрессмен, вы невредимы. Я уже знаю, что произошло с водителем. Видит бог, вам неслыханно повезло, что погиб только один человек.

— Это не везение, это старина Эрл, — возразил конгрессмен Этеридж.

Роджер шагнул к Эрлу, который курил сигарету, лежа на носилках.

Конгрессмен отошел, и Роджер наклонился к лежащему.

— Эрл, вы снова совершили легендарный подвиг. Вы хотя бы представляете, что случилось бы, сумей они убить американского конгрессмена? Иисус, я даже подумать боюсь. Это заморозило бы кубинскую экономику на многие месяцы, это потребовало бы от нас таких военных решений, на которые мы ни в коем случае не можем пойти, это вызвало бы волнения во всем Карибском регионе, смело бы президента США, а многим из нас стоило бы карьеры!

— Ну, теперь благодарите бога, что ничья карьера не пострадала, — ответил Эрл, затянувшись «лаки страйк».

— Ладно-ладно, можете дразниться. Ничего.

— Мистер Эванс...

— Эрл, прошу вас, называйте меня Роджером. Черт побери, нынче вечером вы спасли мою карьеру, так что вы должны, самое меньшее, обращаться ко мне по имени.

— Роджер. Я хочу только одного — завязать со всем этим и свалить отсюда. Стоит мне пройтись по этому треклятому острову, как со мной случается какая-нибудь гадость.

— Хорошо-хорошо, но давайте сейчас не...

— Сэр, я по горло сыт этим дурацким островом. Я уже слишком стар для таких вещей.

— Конечно-конечно. Но давайте...

— Не нужно никаких разговоров. Просто отправьте меня домой, ради Христа!

В глазах Роджера мелькнула тень разочарования, но он тут же вернул себе бесстрастное выражение и повернулся к санитарам.

— Что ж, — сказал он, — грузите его в машину и везите в больницу.

— Погодите, — прервал его Эрл. — Френчи тоже здесь?

— Да. Я отправил его объясняться с кубинскими полицейскими. Он очень хорошо владеет испанским, и ему отлично удается...

Неподалеку прогремел ружейный залп. Все, кроме Эрла, вздрогнули и повернулись на звук.

— Ну вот, — сказал Эрл, — я думаю, это они разделались с теми пареньками, которых изловили.

— Мы не можем указывать им, что делать и чего не делать, — заметил Роджер.

— Я хочу переговорить с Френчи. У меня есть для него дело. Вот что, парни, — обратился Эрл к санитарам, — дайте-ка мне еще несколько минуток, лады?

— Сэр, вам необходим постельный режим. Вас нужно переодеть, более углубленно исследовать...

Но в этот момент из темноты появился Френчи.

— А вот и я! — шутовски воскликнул он.

— Что вы узнали? — спросил Роджер.

— Э-э, кубинский «специалист» сумел расколоть последнего. Скальпели, глаза... в общем, вряд ли вы захотите узнать подробности. Я никогда не видел ничего подобного. Но так или иначе, прежде чем они его расстреляли, он сказал им, кто стоит за всей этой заварухой. Он назвал им имя. Они не пожелали сообщить его мне. Черт их возьми, я раздал им столько сигарет и всего такого... Мне показалось, что они счастливы донельзя. Кто-то отправил радиограмму El Presidente. Кого-то завтра хорошо поджарят!

— Господи, — пробормотал Роджер и вздрогнул, представив себе надвигающуюся эпидемию отвратительного насилия.

Он повернулся и поспешил позаботиться об оказании необходимой помощи конгрессмену.

Эрл поманил Френчи рукой, и тот наклонился поближе к лежащему.

— В чем дело?

— Я не стал никому об этом говорить, но здесь был кто-то еще. Кто-то очень вовремя прибил из пистолета-пулемета того ублюдка, который собирался прикончить меня.

— О чем вы говорите, Эрл?

— Слушай внимательно. Конечно, не сегодня ночью, когда тут топчутся все эти ублюдки, но не позже чем завтра обыщи это место. Запомни дерево или что-нибудь еще, чтобы не проскочить мимо. Примерно в сорока ярдах отсюда по дороге и, пожалуй, ярдов десять в глубь леса обосновался тот, кто стрелял. Я хочу, чтобы ты загубил свои принстонские портки, чтобы ты облазил весь этот лес на четвереньках и не распрямлялся до тех пор, пока не разыщешь хоть одну гильзу. Мне необходимо знать, кто такой этот парень и зачем он сделал то, что сделал.

23

Роджер сыграл три тяжелейших сета с лейтенант-коммандером[38] Томом Каррутерсом, тоже выпускником Гарварда, а также членом того же клуба, и выиграл матч только благодаря победе в третьем сете со счетом шесть — четыре. Он вынужден был признаться себе, что у него ничего не получается, да и немудрено: он не играл одиночных матчей уже несколько лет, к тому же не брал ракетку в руки с того самого дня, когда началась вся эта история с визитом Большой Шишки. Во время первого сета он двигался так медлительно и вяло, что вчистую проиграл его на двойной ошибке, и лишь к середине второго сета ему удалось мало-помалу вернуться к своему обычному состоянию.

— Прекрасное шоу, старина! — сказал он, отбив последнюю подачу Томми так, что мяч просвистел вдоль линии и, взметнув облачко пыли, отскочил за лицевую линию, принеся ему последнее победное очко. — Черт возьми, это уже получше!

— Знаешь, Родж, раньше ты играл сильнее. Если мне не изменяет память, я еще ни разу не взял у тебя ни одного сета.

— Видишь ли, я уже несколько недель не прикасался к ракетке, — ответил Роджер. — Нас все время заставляют прыгать в Американском доме.

— Представляю, насколько хуже все станет после того, как эти хуаны лопесы устроили охоту на члена американского Конгресса!

— Томми, очень может быть, что это был мой последний теннис в текущем году.

— А теперь пойдем сполоснемся в душе, а потом прямиком в Офицерский клуб и выпьем.

— В душ — с радостью, но в бар — увы! Нужно заняться домашними делами. Сам понимаешь, мерзко, но никуда не деться. Придется наставить на путь истинный моего слишком хитрого помощника.

— Тьфу, ненавижу эти штуки. Для таких занятий есть боцманы.

— К сожалению, в нашем маленьком хозяйстве нет сержантов, которые могли бы, когда нужно, дать кому следует пинка под зад. Приходится делать это самому. Конечно, противно, но зато укрепляет характер.

Два старых приятеля вымылись под душем, переоделись, разделили пополам банку колы из автомата, и Роджер отправился на поиски Френчи.

Нельзя было не признать: в Гуантанамо он чувствовал себя почти как дома. Повсюду, куда ни глянь, американцы. Ни тебе латиноамериканского хаоса и духоты, ни нищеты, ни деланного пафоса, ни бесконечного парада продавцов лотерейных билетов, шлюх и старух, скручивающих сигары, ни тусклых тропических красок, сменившихся яркой сочной палитрой, никаких крысоподобных нищих и голодных детей с раздутыми животами. Вместо этого — порядок, опрятность, чистота, безопасность, охрана. Моряки щеголяли в белых тропических костюмах, морские пехотинцы — в оливковых френчах, все были идеально чисты, и каждый отдавал салют или кивал. Они не знали его, но костюм, отглаженная голубая сорочка и галстук в полоску характеризовали его как Очень Важную Персону, и пока он шел от теннисных кортов при офицерском клубе до здания военно-морской разведки где ему временно предоставили помещение, ему встретилась по меньшей мере сотня приветливо улыбающихся лиц, среди которых, к счастью, не оказалось ни одного коричневого.

Деревья были покрыты свежей листвой, сады ухожены (о да, все садовники наверняка кубинцы), фигурно подстриженные кусты в офицерском клубе являли миру аббревиатуру ВМС США, а над ними в голубом небе развевался на высоком флагштоке вечно победоносный американский флаг. А дальше — Роджеру было хорошо видно, поскольку он находился на склоне, — лежала шумная гавань, где элегантные серые корабли под тем же самым гордым флагом или выходили в море, или возвращались с моря, всегда на посту, всегда на страже.

«Вот что мы предлагаем миру, — думал он, восхищенный всеми этими свидетельствами порядка, чистоты, ощущения высокой цели. — Если, конечно, мир не настолько глуп, чтобы отказываться от этого».

Вскоре он оказался возле помещения военно-морской разведки, укрывшегося под пальмами и охраняемого морскими пехотинцами. Здесь его уже знали, и он прошел внутрь мимо попадавшихся тут и там американских охранников, надежно обеспечивавших безопасность американцев, поднялся наверх, миновал залы, где сидели кодировщики, неприступные телеграфисты и секретарши из женского резерва, и в конце концов разыскал отведенный ему кабинет, открыл дверь, приветствовал двоих военнослужащих и поздоровался за руку с лейтенантом, выпускником Йельского университета, являвшимся его официальным связным.

— Сюда, Роджер. Он уже вернулся.

— Превосходно.

— Хорошо поиграли?

— У Томми есть некоторый прогресс. Но все же мое коварство взяло верх над его юностью и атлетизмом.

— Я слышал другое мнение, Родж. Твою игру считают вершиной мастерства.

— Ну...

— И еще, Родж, просто в качестве предложения. На следующий уикенд я поеду в Гавану, так, может быть, удастся встретиться и немного выпить? Срок моей службы заканчивается через несколько месяцев. Старик хочет загнать меня учиться на юриста, ну а я уверен, что это дерьмо не придется мне по вкусу. И лезет в голову мыслишка: а что, если податься в вашем направлении?

«Как же его зовут? Йельский университет, футбол... Ах да! Дэн, Дэн Беннинг», — сказал себе Роджер.

— Дэн, конечно же, мы обязательно об этом поговорим. У вас, с вашим опытом, все должно получиться. Не забудьте только одну вещь: это занятие не слишком спокойное.

— Да-да, я знаю.

— Так что позвольте мне все организовать. Мы должны встретиться.

— Я буду рассчитывать.

Наконец-то ему удалось войти в последнюю дверь, в его временный офис, до вчерашнего дня принадлежавший полковнику морской пехоты, которого поспешно эвакуировали, чтобы освободить место для шишки из Агентства, парня, о котором говорили так много хорошего, — и что же он там обнаружил? За его столом сидел, положив ноги на столешницу, Уолтер — нет, Френчи! — в рубашке с короткими рукавами, с распущенным галстуком, взмокший от пота, сидел и читал донесения.

— Ну? — с легкой иронией в голосе произнес Сент-Джон Ивенс.

— О, Родж, привет, как дела?

Френчи поднялся (излишне неторопливо, как показалось Роджеру), подождал, пока начальник усядется, и расположился на диване под фотографиями, на которых нашли отражение ключевые моменты карьеры полковника на Окинаве, в Сеуле и Панаме.

— Прекрасно, — заявил Роджер.

— Игра?

— Прекрасно, прекрасно. Так что вам удалось узнать? Это Френчи пришло в голову вернуться с утра на место преступления, чтобы поискать, нет ли там чего-нибудь любопытного, и потолковать с кубинскими полицейскими занимавшимися «расследованием», пока Родж играл в теннис.

— Так вот, никаких реальных улик не обнаружено. Зато кубинцы твердо уверены, что знают, кто в этом виноват. Мне все-таки удаюсь выпытать у них его имя. О, тут им будет где развернуться. Это некий гангстер по кличке Эль-Колорадо. Как в ковбойском кино, правда? Мне кажется, что мы вскоре станем свидетелями захватывающих событий.

— Эль-Колорадо? И впрямь похоже на кино.

— В прошлом социалист. Теперь — крупнейший сутенер. Именно ему принадлежит бордель, в котором развлекался конгрессмен. Кроме того, ему загадочным образом помешали, когда его люди пытались в тюрьме убить Эрла в отместку за то, что он не дал разделаться с конгрессменом. Нужно будет поговорить с Эрлом об этом. Но эти латиноамериканцы... Или ты играешь по их правилам, или получаешь молотком по черепу. Полагаю, что кубинцы возьмутся за молоток очень скоро. Нужно было срочно послать несколько сообщений.

— Значит, вы взялись за дело?

— Да, Родж, ночью, сразу же после приезда. Я проверил, не поступило ли новых документов, но ничего не обнаружилось. А утром, перед тем как выехать на место, я отправил донесение, от вашего имени, конечно. Я ничего не сообщил о предстоящей акции против Эль-Колорадо. Может быть, стоило?

— Если бы мы ее предсказали, это произвело бы хорошее впечатление. Вы могли бы даже представить дело так, будто мы сами предложили такие действия.

— Да. Да, это было бы хорошо.

— Мелковато, но все равно неплохо.

— Ммм? То есть?

— То есть меня беспокоит долгосрочная перспектива.

— Долгосрочная?

— Понимаете ли, Уолтер, в этом ваш главный недостаток. Вы хороший практик, этого у вас не отнять. Но мы должны видеть картину в целом, видеть, в каком направлении развиваются события.

— Никак не соображу, что вы имеете в виду.

— Этого самого Эрла. Вчера вечером он заявил, что единственное, чего ему хочется, это вернуться домой.

— Ну, понимаете, Родж... Ведь он только что вышел из перестрелки, только что был ранен. Скорее всего, он паршиво себя чувствовал и был подавлен. Да после такой передряги у него, наверное, счетчик настроения был на нуле!

Но Роджер не принял шутливого тона.

— Послушайте, я встревожен тем, что дела идут совсем не так, как мы планировали. Мы очень много поставили на этого человека. Я хочу, чтобы что-то произошло. Это вовсе не тот «Большой шум», который мы намеревались устроить. Этот «Большой шум» устроил кто-то другой, и он заставит волноваться очень много народу из «Юнайтед фрут», из «Домино шугар», «Бакарди», «Херши» и «Кёртис». Мы должны устроить наш «Большой шум».

— Родж, я думаю, что все получится. Смотрите: он пролежит недельку в больнице, отдохнет, настроение у него улучшится, а чувство долга снова возьмет верх над остальными соображениями. И когда он выйдет, мы навалимся на него со всех сторон. Мы представим ему это покушение как доказательство существования подрывной деятельности и партизанской активности. Мы свяжем все с Кастро, убедим в этом Эрла, и, можно считать, дело сделано. Труп в мешке и...

— Прекратите!

Роджер терпеть не мог эмоциональные вспышки, утрату контроля над собой, гнев, дрожь в голосе и пальцах, сухость во рту, неровные удары растревоженного сердца. Он ненавидел такое состояние. Но сейчас не мог сдержать себя.

— Я устал от ваших хитроумных разговоров. У вас всегда на все есть ответ. Что-что, а за словом в карман вы не лезете. Вы всегда притворяетесь, будто знаете. Мне это надоело. Ваше дело — помогать. Делать все для того, чтобы та политика, которую я разрабатываю, наилучшим образом претворялась в жизнь.

— Конечно, Родж, я просто...

— Вы просто снова взялись за свои махинации. Я этого больше не потерплю. Меня тошнит от таких вещей. Вся эта затея с Эрлом — ваша очередная махинация. Позвольте мне прямо и четко объяснить вам кое-что. На нас возложена ответственность. Нам нужно выполнить определенное задание, и оно должно быть выполнено быстро, при участии Эрла и таким образом, чтобы проблема оказалась разрешенной раз и навсегда, а наша миссия получила успешное завершение. «Большой шум». Вы меня понимаете?

— Конечно, Роджер.

— Мой следующий пункт назначения — Западный Берлин. Там идет настоящая работа. И мне очень нужно красивое перо на шляпу. Теперь вопрос только в том, будете ли вы продолжать работу или отправитесь в Лэнгли, на свалку, где пребывают неудачники, молодые многообещающие парни, завалившие свою работу и прозябающие в качестве аналитиков, инструкторов или клерков. Что вы выбираете, Уолтер? Вы можете работать со мной или остаться. Вам решать.

— Роджер, я все сделаю. Эрл сделает.

Раздался торопливый стук в дверь.

Они переглянулись, затем Френчи поднялся, открыл дверь и впустил донельзя взволнованного лейтенанта Дэна Беннинга.

— Вам стоит включить радио.

— Что случилось?

— Кубинская армия атакует дом гангстера Эль-Колорадо в центре Гаваны. Танки, бронеавтомобили, пулеметы. Посреди города идет настоящее сражение!

24

Спешнев и молодой человек по фамилии Кастро сидели за столиком уличного кафе в Centro, не спеша попивая кофе, а мимо грохотали танки.

— Тьфу! — фыркнул Спешнев. — Разве это танки? Видывал я настоящие танки. В Испании, вот там были танки! Немецкие танки были здоровущими, с толстенной броней и мощным вооружением. Это были настоящие танки!

Танки, которые он даже не желал считать таковыми, были американские «шерманы М-4», безнадежно устаревшие еще десять лет назад и переданные кубинской армии для защиты острова от угрозы вторжения со стороны, скажем, Гаити. Машины, гремя гусеницами, катились по Ла-Рампа и затем поворачивали на Двадцать третью авеню, ведущую в Ведадо, где в двух кварталах отсюда все еще бушевало сражение.

— Сколько же времени им потребовалось, чтобы добраться сюда! — продолжал Спешнев свой напыщенный монолог. — О боже, насколько же ваш народ медлителен. Это испанская болезнь. Сиеста, сиеста, всегда сиеста. Это ваше проклятие. Просто-таки омерзительно.

Появление танков знаменовало завершающую стадию сражения. Взвод элитного штурмового подразделения Батисты уже несколько часов назад попытался взять дом приступом, но шквальный автоматный огонь вывел из строя половину атакующих и заставил остальных отойти назад. Дом долбили из пулеметов — от их грохота во всем городе сотрясались оконные стекла, — и, когда командир подразделения решил, что все находившиеся в здании мертвы и сопротивления можно не опасаться, он послал туда две группы asaltos[39]. Половина из них погибла, половина поспешно отступила.

После этого они выжидали в укрытии и постреливали, выжидали и постреливали, и так продолжалось много часов, пока наконец-то не прибыли танки. Но теперь они уже на месте. Скоро заварушка должна закончиться.

— А вам не кажется, что это немного опасно? — спросил Кастро.

Время от времени в воздухе посвистывали рикошетирующие пули, выпущенные то ли атакующей, то ли обороняющейся стороной, да раздавались глухие удары при попадании в стены. Народ в большинстве попрятался в разные укрытия, однако Спешнев оставался за столиком, словно это был самый обычный, спокойный, не слишком жаркий летний день. Он сидел и не спеша пил свой обычный, очень сладкий кофе. Официант бегал быстро-быстро, низко пригибаясь к земле, словно краб, и держал кофейник над головой, но все же продолжал героически исполнять свои обязанности.

— Нет, — ответил Спешнев, — это не немного опасно. Это, если говорить серьезно, очень опасно. Никто не может предугадать, по какому причудливому пути отправится следующая пуля, или кусок шрапнели, или взрывная волна. Поэтому мы можем умереть в любой момент. Официант! Еще кофе, пожалуйста, pronto[40].

— Si, senor, — кротко ответили из помещения.

— Тогда зачем мы сидим здесь? Вы решили проверить мою храбрость? Хотите выставить меня трусом? Я не трус, однако не вижу никакого смысла в бесцельном и бесполезном риске просто ради похвальбы.

— Что ж, тогда позволь мне объяснить. Все происходящее совсем рядом с нами — это весьма поучительный урок для молодого человека, желающего овладеть той профессией, к которой ты проявляешь такой интерес. Это для тебя гораздо полезнее, чем твоя кошмарная игра в шахматы, в которой ты не только не показываешь никакого прогресса, но даже стал играть хуже, чем прежде.

— Я играю в пинг-понг. А вы играете в пинг-понг?

— Конечно, нет, — усмехнулся Спешнев. — Идиотская игра.

— Это увлекательная игра, она требует быстроты реакции и...

— Вижу, ты пытаешься сменить тему. Лучше заткнись, слушай и старайся учиться. Какая мораль у этого дня?

— Не лезть против танков с пулеметами?

— Это относится к любому дню. Нет, именно этого дня.

— Я полагаю...

Мир обрушился со страшным грохотом, который раскатился еще более оглушительным эхом.

Это выпалило семидесятипятимиллиметровое орудие «шермана». В первое мгновение показалось, что этот гром вобрал в себя всю атмосферу планеты, и все оказавшиеся в радиусе ударной волны содрогнулись — а особенно молодой Кастро, от такой резкой боли, будто ему в уши вонзились две острые иглы.

— О-о-о боже! — воскликнул он.

— Да, — ответил Спешнев. — Война — громкое дело. Сражения ужасны. Это не для...

Но его слова заглушил второй столь же громкий разрыв, а затем ощущение спокойной беседы в кафе полностью испарилось: орудия начали стрелять подряд, залпы слились в протяжный, оглушительно рокочущий гром. Снаряды «шерманов» разносили в крошку еще недавно такое красивое здание. В воздухе висели пыль и дым; сотрясения от каждого взрыва как будто усиливались с каждым следующим выстрелом. Канонада продолжалась примерно три минуты. Кастро заткнул уши пальцами и уткнулся лицом в стол, пытаясь защититься от пыли. Агент, внешне совершенно невозмутимый, продолжал потягивать маленькими глотками крепчайший кофе.

Наконец стрельба прекратилась.

— Мать моя! — воскликнул Кастро. — Это было что-то!

— Действительно, но сейчас давай вернемся к нашей теме.

— Как мне кажется, урок заключается в том, что он нанес удар слишком рано.

— А-а! — протянул Спешнев. — Наконец-то ты сказал нечто такое, что производит впечатление. Небольшое, но все же производит. Да, слишком рано и без детальной проработки, без альтернативного плана, без обеспечения алиби, вообще без всего.

— Но ведь его же обошли. Его людей захватили, наверняка подвергли пыткам, и они его выдали. Что тут можно было сделать?

— Многое, причем очень простые вещи: дисциплина, терпение, спокойствие, хитрость. Именно так выигрываются войны, а не эффектными трюками.

Раздался резкий треск пулеметной очереди. Еще и еще. Когда пулемет умолк, послышались одиночные выстрелы — вероятно, солдаты стреляли в мертвецов, чтобы те наверняка оставались мертвецами.

— Вы сказали, что мы подойдем посмотрим.

— Все произошло быстрее, чем я рассчитывал. Так что пользуйся ушами. Это радио неудавшейся революции. Ему совершенно не нужно было убивать конгрессмена, и даже если бы он в этом преуспел, последствия для всех нас — кроме него — были бы трагическими. Последствия бывают всегда. Ничего не происходит без последствий. И с этими последствиями тебе придется столкнуться.

— Вы имеете в виду, что я в своих планах должен быть реалистом?

Снова застрочил пулемет. Продолжительная непрерывная очередь, а затем тишина.

— Твердо усвой главное: ты должен научиться дисциплине. Нельзя наносить удар до тех пор, пока ты не станешь достаточно силен. Ты должен уметь быстро отходить, чтобы не попасться. Ты должен раз за разом, снова и снова, непрерывно пускать им кровь. А это вопрос воли. У тебя есть воля? У Колорадо ее не было. Он имел средства, и ничего больше, и вот теперь он похоронен под камнями собственного дома.

— Понимаю.

— Тебе очень повезло. Ты сумел отмазаться от его заговора и не сделался его заложником. В противном случае ты сейчас сидел бы в тюрьме, а вечером тебя бы поставили к стенке. А вместо этого ты сидишь в кафе и пьешь неплохой кофе.

— Мне повезло, что рядом со мной оказался проницательный человек, который позаботился обо мне. Впредь я не буду таким глупым и торопливым.

— Надеюсь на это. Но мне нужно, чтобы ты дал обещание. Ты не станешь совершать никаких дурацких или необоснованных поступков, даже в тех случаях, когда тебя будет охватывать непреодолимый гнев. Понимаешь? Если я буду продолжать поддерживать тебя, если наша помощь будет увеличиваться, если твое движение будет развиваться, то оно будет нуждаться в хорошем управлении. Ты наделен харизмой, но есть ли у тебя мудрость? Первое, не руководимое вторым, приводит к полной анархии. С этого момента тебе нужно согласовывать свои действия. Если ты добьешься нашего одобрения, то сам удивишься тому, насколько серьезной и действенной окажется наша помощь.

— Могу сказать, что вы опытный человек.

По пыльным улицам разнесся треск последней пулеметной очереди.

— Теперь ты должен уйти в отпуск.

— В отпуск? Послушайте, у меня много дел. У нас есть план, не могу вам его раскрывать, но это будет в Сантьяго; а план еще нужно отшлифов...

— У тебя нет никаких дел. Не морочь сам себе голову. И не утомляй меня своими фантазиями. Забудь о Сантьяго. Сегодня ты пользуешься слишком большой известностью. Я хочу, чтобы ты исчез. И имею в виду именно то, что сказал. Ты исчезнешь, ничего не говоря ни жене, ни трем своим любовницам...

— Четырем. Новая такая красавица!

— ...ни четырем любовницам, ни двоим или троим — сколько их? — последователям. Ффух, и нету! Ты исчезаешь, становишься невидимым с того мгновения, когда покинешь это кафе.

— Но моя жена...

— Простит тебя, как всегда. Я не шучу. Впереди маячит период террора, и будет много безвременных смертей. Ты, с твоим идиотизмом, попадешь под пулю уже через несколько секунд. Кое-кто считает, что у тебя есть талант и тебя следует сохранить, и эта печальная обязанность была возложена на меня. А потому — проваливай.

— Куда же мне идти?

— Не говори об этом даже мне. Считай меня волшебником. Я досчитаю до трех, и на счет «три» ты должен исчезнуть.

Его собеседник исчез на счет «два».

25

Какая потрясающая история! Пьяный американский конгрессмен идет в публичный дом, требует, настаивает, заставляет исполнять какие-то свои непонятные извращенные желания, пытается добиться своего силой, избивает девушку, устраивает скандал и оскорбляет хозяйку-кубинку. Его телохранитель калечит охранников. Хозяйка жалуется своему главному боссу, и этот пламенный латиноамериканец, до сумасшествия одержимый заботой о собственной чести, воспринимает случившееся чересчур серьезно и решает преподать конгрессмену урок, который должны будут запомнить все жадные американцы с их деньгами, их новыми домами и их презрением к кубинскому machismo[41].

Увы, события пошли не по тому пути: покушение сорвалось, и героические кубинские спецслужбы, проявив невиданную прыть и профессионализм, выявили организатора нападения и, в свою очередь, тоже решили преподать показательный урок. Таким образом военные сравняли счет, хотя сражение продолжалось целый день и закончилось только после подключения танков. Погибло множество ни в чем не повинных людей и даже кое-кто из виновных. Но в конце концов флаг El Presidente взвился над руинами дома номер 352 по Двадцать третьей авеню в фешенебельном районе Ведадо, и еще не один день любопытный, жестокий и просто испуганный народ ходил смотреть на дымящиеся развалины, под которыми погибло столько людей и была захоронена история блестящего всплеска жажды крови, непомерных амбиций, мстительности, сумасшедшей бравады и небывалой театральности.

Но серьезные люди понимают, что за всем этим кроется нечто намного большее. Они отбрасывают все сентиментальные разговоры, трогательные детали, сплетни и скандал и берутся за расследование. В это расследование вовлечено все сообщество американских дельцов, обосновавшихся на Кубе, дипломатические и разведывательные круги, даже американские вооруженные силы. Все желают узнать всё и в итоге обретают удовлетворение. Но самым заинтересованным из всех оказался неофициальный глава американского преступного мира в Гаване, мистер Л., на которого обрушился целый град срочных запросов от соотечественников из Америки. Эти важные немолодые господа вдруг забеспокоились о политической стабильности острова, куда они инвестировали такие большие деньги. Мистер Л. отнюдь не дурак и понимает, что этим людям нужна исчерпывающая информация «изнутри», которая согласовывалась бы с их интуитивным ощущением заговора. Он посылает запросы, он просит оказать дружескую услугу, он мягко выкручивает руки — до тех пор, пока не вырисовывается нечто говорящее о наличии тайного замысла. И хотя это не те свидетельства, которые можно было бы представить в суде, но они должны полностью удовлетворить всех людей, которых следует удовлетворить. На это потребовалось несколько дней тщательного раздумья, поскольку мистер Л. всегда действовал именно так — осторожно, вдумчиво и кропотливо, с неиссякаемым терпением прорабатывая каждую деталь. И естественно, в конце концов родился план, который, подобно всем хорошим планам, позволял достигнуть не только непосредственной цели, но, чудесным образом, еще нескольких других. Он был настолько хорош в теории, что его ну никак нельзя было не воплотить в действительность.

Поэтому остракизм, которому был подвергнут Фрэнки, закончился. Его вызвали в «Монмартр», и он поспешил явиться — как никогда готовый оказать любую услугу, совершить все, что потребуется, и вдвое больше требуемого, и невероятно счастливый оттого, что его снова стали замечать.

— Полагаю, ты все слышал, — утвердительно произнес мистер Лански.

Он сидел в своем кабинете, одетый в легкий полотняный костюм, и по своей привычке попивал молоко.

— Я ходил туда, посмотрел на развалины. Ну, знаете, это была никакая не перестрелка, а самый настоящий чертов артобстрел.

Фрэнки был одет в черную спортивную рубашку с красной окантовкой, белые брюки и дорогие итальянские легкие кожаные туфли. Он не снял свои черные очки, потому что одежда сидела на нем в обтяжку и он не мог засунуть их ни в один карман.

— Фрэнки, я уже говорил тебе, чтобы ты не сквернословил. Это грубо, а для того, чтобы выразить настроение, можно найти много всяких других способов.

— Я извиняюсь.

— Впрочем, это мелочь. Во всяком случае, думаю, ты понимаешь, что я намерен поговорить с тобой о более серьезных вещах.

— Уж в этом-то я не сомневался. С одной стороны, освободилось двадцать пять, а то и больше бардаков, которые нужно немедленно прибрать к рукам. Эти домишки очень пригодятся для начала. Там можно сплавлять наркотики и щелкать цветные порнушные картинки с голыми телками, и все такое прочее, это будет, клянусь вам, зае... замечательный доходный бизнес, а западный берег уже созрел, чтобы проворачивать эти дела, и уже налаживают вязки со всякими деловыми, которые мнят себя сильно чистенькими для нашей работы, и с политиканами, а там, если я верно слышал, повязаны не только конгрессмены, но и сенаторы.

— Замечательно, Фрэнки. Твои инстинкты действуют безошибочно. Я думаю, что ты знаешь человека, подходящего для этой работы, и не удивлюсь, если окажется, что он родился в Салерно сорок три года назад и получил имя Франко Карабиньери.

Фрэнки покраснел:

— Эта работа была бы в кайф всем, кто толчется вокруг столика.

— Да, так оно и есть. Уже сейчас кубинцы всеми правдами и неправдами пытаются сами взять контроль над этим предприятием. Есть некий капитан из военной разведки, его зовут Латавистада, он недавно переведен из Сантьяго, где имел репутацию человека, умеющего добиваться поставленной цели. Так вот, он самый активный в этом деле. Ему принадлежат все бордели в Сантьяго.

— Я должен с ним поговорить.

— Да, должен. Но что ты ему скажешь?

— Семьдесят процентов нам, и я оставлю ему жизнь.

— Может оказаться, что он не из тех людей, которых легко напугать. У него прозвище Ojos Bellos — Прекрасные Глаза — за умение использовать глаза арестованных и обращаться с ножами так, что люди у него быстро начинают громко петь.

— Ну, я заставлю его самого громко петь, только и всего.

— Подумай, Фрэнки, нельзя ли найти какой-нибудь другой способ переговоров, который позволил бы нам установить тесный контакт с Латавистадой как с партнером, товарищем, другом. Таким образом вы оба смогли бы приобрести в этом городе и солидную собственность, и неплохие гарантии на будущее. Без вражды и кровопролития. Ты сможешь придумать такой способ?

Фрэнки глубоко задумался, даже задержал дыхание. Но так ничего и не надумал.

— Я... я...

Он чувствовал себя примерно как рыба, которая бьется на палубе, хватая ртом губительный воздух.

— Ладно, Фрэнки, ты ведь не привык к таким вещам. Все в порядке. Не волнуйся. Сиди себе спокойно, расслабься и слушай.

— Да, сэр. Да, Мейер.

— Фрэнки, дело обстоит так. Возможно, этот парень, которого расстреляли из пушек, этот Эль-Колорадо... Возможно, он был всего лишь актером, исполнившим представление. Очень может быть, что за ним стоит кто-то другой, теневая фигура, которая втайне планирует большой переворот, и когда этот «другой» его совершит, то вышвырнет вон всех нас, начиная с El Presidente, так что мы останемся с носом.

— Но кто же способен такое учинить? Другая команда? Тогда это должна быть такая команда, какую я даже представить себе не смогу.

— Нет, Фрэнки, не команда. Хуже, чем команда, мощнее, чем команда. Это идея.

— Идея?

— Идея коммунизма. Идея, согласно которой никто ничем не владеет, никто ни за что не платит, все свободны, все сотрудничают, нет ни боссов, ни подчиненных. И наших команд тоже нет. Команды должны исчезнуть.

Фрэнки лишь недоуменно моргал.

— Да это же какая-то б...ская чушь! — рявкнул он, и Мейер на этот раз не упрекнул его за несдержанность.

— Да, Фрэнки, это чушь.

— И они могли затеять такое?

— Возможно, это как раз начало.

— Иисус Христос!

— Фрэнки, в этом городе есть один молодой человек, целью которого, судя по всему, как раз и является подобный кошмар. Он верит в это. Он прячется за сладкими словами о свободе, мире и хлебе, но хочет именно этого. Мир без собственности. Мир без богатства. Мир, в котором, независимо от того, насколько ты хорош, насколько силен, насколько упорно трудишься, ты получаешь то, что тебе определят, и ничего больше. Не имеет значения, что ты умен и храбр. Это никого не интересует. Ты получаешь еженедельно свою горсточку бобов, и все. Все равны.

— Кроме нескольких парней, сидящих на самом верху.

— Именно! Именно так. Парни, сидящие наверху, получают все. Они купят всех за эту выдумку всеобщего равенства, но за закрытыми дверями у них будет вечный праздник с хорошенькими куколками, лучшими напитками и шикарными автомобилями. Ничего ни для кого, кроме самых важных шишек. Никакого тебе взаимного обмена, только хапают, причем хапают немногие. Под маркой неизвестно чего, называемого равенством. Это самое большое жульничество в мире.

— Это же неправильно!

— Совершенно неправильно, Фрэнки. Это антиамериканская затея. А молодой кубинец, о котором я упомянул, — адвокат, не имеющий практики; он лишь шляется повсюду, произносит речи, собирая приверженцев и не забывая между делом переспать с той или иной девочкой. Женщины липнут к нему, словно мухи к спелому ананасу. И, как ты понимаешь, именно он должен извлечь наибольшую пользу из того хаоса и беспорядков, которые случились позавчера.

— Его нужно притормозить.

— Фрэнки, предположим, я скажу тебе, что полицейские топтуны видели его в доме Колорадо за день до покушения. Он стоит за всеми этими событиями. Он мозг, в котором рождаются замыслы. Он дает распоряжения, а всякие тупицы делают дело, лезут в огонь и, случается, сгорают.

— Ублюдок! Пулю в башку — вот и все, чего он заслуживает.

— Ты мог бы это сделать?

— И глазом не моргнув. Это я умею лучше всего.

— Хорошо, Фрэнки, мой мальчик. И вот тут-то ты и наладишь отношения с капитаном Латавистадой.

— Ну?

— Ну. Ведь он из военной разведки, так что приглядывать за этим парнишкой — как раз его работа. Боюсь, адвокатишка окажется слишком скользким, чтобы ты справился с ним сам, без помощников. Ты ни за что не сумеешь загнать его в угол. Фрэнки, это его город, а не твой. А вот Латавистада знает здесь все закоулки. Он сможет тебе помочь. Думаю, что вдвоем вы справитесь. Фрэнки, это, наверно, та самая работа, ради которой ты родился на свет. Ты сможешь полностью сосредоточиться на ней и на время забыть о деле, касающемся Бенни Сигела? Это называется дисциплиной — самая трудная вещь из всего, чему приходится учиться. Но я знаю, Фрэнки, что ты сможешь сделать все, что нужно. Я верю в тебя. Наступит и такое время, когда мы предъявим счет убийце Бенни, но перед этим необходимо выполнить работу, и ты как раз тот человек, который лучше всего справится с нею, правда, Фрэнки? Затем по нашему плану идет дело, касающееся домов терпимости и того, кто будет ими управлять. Конечно же, это будешь ты, Фрэнки, под моим руководством и при помощи капитана. Знаешь, Фрэнки, иногда мне кажется, что все это было запланировано кем-то, кто обладает всепроницающим видением. Скажи, Фрэнки, ты и впрямь готов к работе?

— Я ваш, мистер Лански, — ответил Фрэнки, всем своим существом согласный с этими словами.

26

Орел парил в воздухе. Он был огромен, размах крыльев не менее двенадцати футов, каждое перо имело идеальное очертание и чуть заметно упруго трепетало в воздушном потоке. Его клюв угрожающе целился вниз, взгляд дальнозорких глаз, озиравших горизонт в поисках опасности, был проницателен; казалось, что птица охраняла свободу, готовая ринуться вниз и уничтожить любую угрозу своими могучими, острыми как бритва когтями. И в то же время она сама являла собой свободу. Являла, но все же не совсем, поскольку никуда не летела. Это было бронзовое изваяние, укрепленное на мраморной перекладине между двумя мраморными колоннами.

Эрл стоял перед скульптурой, опираясь на трость и пытаясь не обращать внимания на боль, которую не смогло усмирить огромное количество аспирина. Он находился у подножия ступенек, на тридцать футов ниже насеста бронзовой птицы, а за спиной у него бурлила оживленная улица Малекон. Если бы он лишь чуть-чуть повернул голову направо, то за плечом увидел бы на вершине зеленого холма сверкающие башни-близнецы отеля «Насьональ», самое красивое здание современной Гаваны, окруженное зелеными садами.

— Эрл, вы знаете, что это такое? — спросил Роджер.

Разве не должны были они сейчас ехать в аэропорт? Разве Эрла не поджидал «констеллейшн» компании «Эр Кубана», вылетавший рейсом в 6.05 в Нью-Йорк, где нужно было пересесть на рейс 10.15 в Сент-Луис, там переночевать в гостинице и в 8.30 утра вылететь в Литл-Рок, чтобы в три часа дня уже оказаться в городке Блу-Ай, штат Арканзас, дома, с женой и ребенком?

— Конечно, я знаю, что это такое, — ответил Эрл.

Бронзовая птица на двух столбах была памятником кораблю ВМФ США «Мэн»[42]; от него остались две пушки, вмурованные в бетонный фундамент монумента, да несколько медных слов на мемориальной доске, обращенной к пустынному морю, над которым висело горячее солнце. Само судно взорвалось в какой-нибудь полумиле от этого места, но ничто в море не напоминало о том, что оно вообще когда-либо существовало.

— Эрл, вы знаете, сколько народу здесь погибло?

— Нет. Человек сто?

— Триста шестьдесят два, в один момент. Бац — и все, никого нет.

— Я запомню, — ответил Эрл и поглядел на часы. — Нам пора ехать. У меня самолет.

— Еще одна остановка, Эрл, — сказал Роджер. — Никаких лекций, никакой болтовни, никаких гип-гип-ура и патриотических поучений со стороны людей, к которым вы должны относиться как к мальчишкам, потому что они не сделали и одной десятой того, что смогли вы. Но все же остановимся еще в одном месте. Это совсем рядом.

Роджер помахал рукой, подъехал автомобиль, и Эрл взгромоздился на заднее сиденье, стараясь не сгибать раненую ногу. От непривычного напряжения при ходьбе с проклятущей тростью у него вдобавок разболелись голова и плечо.

— Вам дали какое-нибудь обезболивающее?

— Я принимаю аспирин. Не хочу ничего более сильного. К хорошему слишком быстро привыкаешь. Впрочем, поначалу в этом нет ничего плохого. Плохо становится потом.

— Могу поспорить, что вы могли бы рассказать множество увлекательных историй.

— Я не рассказываю историй, мистер Эванс.

— Я знаю, Эрл. Это всего лишь фигура речи.

Автомобиль пробирался через плотный поток машин, из которых чуть ли не каждая, судя по виду, была сделана еще в тридцатые годы. Мужчины носили соломенные шляпы и льняные костюмы, а женщины с обнаженными плечами щеголяли на высоких каблуках. В ушах гремел испанский язык в его наиболее экстравагантном варианте, косые солнечные лучи пробивались сквозь пальмовые листья, облака пыли, крики и сливавшиеся в сплошной вой сигналы автомобилей. Дети на тротуарах продавали лотерейные билеты, бананы, кофе, вырезанные из дерева фигурки и родных сестер. Но очень скоро автомобиль въехал в какие-то ворота и оказался в саду, где среди темно-зеленой травы росли хорошо ухоженные деревья, а за садом находился дворец или, по крайней мере, особняк. Рядом с дверями красного дерева Эрл увидел начищенную медную доску и понял, куда попал.

Они поднялись по лестнице. Конечно, внутри было безлюдно. Этот дом не был объектом туристского бума да и самих кубинцев тоже не интересовал. Его существование свидетельствовало только о своего рода национальном тщеславии и было посвящено отнюдь не кубинской нации.

МУЗЕЙ ИСПАНО-АМЕРИКАНСКОЙ ВОЙНЫ

Внутри было тихо, как в церкви, и явственно ощущалось присутствие призраков. За стеклом стояли манекены без лиц, одетые в форменные костюмы цвета хаки, с лихо заломленными на бок шляпами, что должно было свидетельствовать об энергичности, храбрости и готовности исполнить свой долг. Мундиры были украшены золотыми кантами и галунами, ноги защищены крагами, а на поясах с гнездами для патронов крест-накрест висели кавалерийские кобуры с огромными откидными клапанами.

Опираясь на трость, Эрл шел по залу мимо стендов и витрин, где были выставлены медали, карты, сделанный из папье-маше макет холма близ Сантьяго, на котором краской и флажками обозначалось расположение войск: синим были отмечены позиции американцев, а красным — испанцев. Кухонные принадлежности, заголовки газет, карманные ножи, компасы — все это, чистое, блестящее или аккуратно расправленное, лежало под стеклом, покрытым довольно толстым слоем пыли.

— Вот, Эрл, посмотрите сюда. Американцы умирали и на других островах: Иво, Сайпан, Тарава, Гуадалканал, Микронезия[43]. И еще на многих.

Истертые и опаленные седла и прочие части упряжи, принадлежавшие кавалеристам, воевавшим на переломе столетия. Ботинки и седла. Помятый старый горн. Плетки и кнуты. Шпоры, звонкие трензеля, железные мундштуки, пелямы, седельные вьюки, чехлы для винтовок — все это долгие годы хранилось здесь под пыльным стеклом, не зная прикосновения ничьей руки.

— Сюда, Эрл. Это должно вас заинтересовать.

Оружие. Револьверы «кольт», одинарного действия, шестизарядные. Именно те, которые называли «миротворцами». Эрлу очень хорошо была знакома эта модель. Отец каждый день прицеплял к поясу именно такой револьвер, а обязанностью Эрла была его чистка. Он знал, что старик мастерски обращался с кольтом. В двадцать третьем году отец стрелял из него в городском банке Блу-Ай, когда нужно было разделаться с тремя бешеными братьями. И он убил их всех и стал героем. Эрл плохо помнил подробности, возможно потому, что не хотел их помнить.

Оружие являло собой прекрасное сочетание уравновешенности и гармонии, окружностей и кривых, безукоризненного единства стали и древесины в идеальной конструкции.

— Эрл, приходилось вам когда-нибудь стрелять из такого вот старого кольта?

— Конечно, — буркнул Эрл.

В витринах лежало штук двадцать пять револьверов из тех, с которыми «Дикие наездники»[44] шли на Сан-Хуан, по большей части с длинными, изящными стволами длиной семь с половиной дюймов; точно такой же носил и сам Тедди Рузвельт. Но было там и несколько других, с более коротким стволом, четыре и пять восьмых дюйма, — шерифы и судейские чиновники Дальнего Запада, присоединившиеся к «Диким наездникам» в Сан-Антонио, предпочитали их за большую легкость в обращении и смертоносность на короткой дистанции. Люди, носившие это оружие, были все же партизанами, а не солдатами.

Здесь же лежали боеприпасы. Разве можно было бы считать музейную экспозицию полноценной без старых коробок с напечатанными в девятнадцатом столетии этикетками, сделанных из пересохшего хрупкого картона, слегка деформировавшихся за десятилетия от тяжести лежащих внутри патронов, больших, как яйца малиновки, неестественно тяжелых, невероятно опасных?

И кобуры тоже имелись. Большие кавалерийские, с широкими и длинными клапанами, не дающими оружию выпасть из-за движений животного. Но такие были не у всех. «Дикие наездники» являлись партизанами, и многие из них имели собственное снаряжение, в частности наплечные кобуры, позволяющие укрыть короткоствольные кольты от посторонних глаз. Эрл увидел несколько таких кобур, сделанных из прекрасной кожи с изящным тиснением, снабженных разнообразными ремешками, петлями и застежками, благодаря которым оружие оставалось невидимым, хотя ловкий человек мог пустить его в ход за секунду.

— Что ж, — сказал Эрл. — Я, кажется, понимаю, к чему вы клоните.

— Эрл, — проникновенно произнес Роджер, — я хочу только одного: чтобы вы знали, что здесь были люди, американцы, которые пришли сюда с оружием, и сражались, и проливали кровь, и умирали, чтобы превратить этот остров во что-то приличное. Это были молодые люди, они, вероятно, не хотели умирать, однако умерли. И я даже не собираюсь вести вас в зал, посвященный болезням, желтой лихорадке и тому подобным ужасам. Мы останемся здесь, где совсем не обязательно думать обо всех этих умерших.

— Все не так, — возразил Эрл. — Вы поворачиваете дело таким образом, что, если я скажу «нет», получится, будто я отказываю людям, которые владели этим оружием и расстались с жизнью на этом острове. Но вы — это не они. Они — это они, а вы, двое парней в галстуках, — нечто совсем другое.

— Вы правы, — ответил Роджер, — и я знаю, что вы нисколько не тревожитесь о нас и никогда не согласитесь признать нас их наследниками. Да, их наследник вы, а мы просто мелкие бюрократы, на которых судьба возложила ответственность, и нам чертовски хочется верить в то, что мы с этой ответственностью справимся. Хотя, возможно, и не сумеем. Я твердо знаю, Эрл, что без вашей помощи не сумеем.

— Хватит ходить вокруг да около. Здесь можно было бы говорить нормально, напрямик. Выкладывайте, чего вы хотите.

— На острове идет какая-то игра. Вас самого из-за нее дважды чуть не убили. Кто-то видит судьбу острова в том, чтобы он не был свободным и не был американским. Эта игра будет расширяться и разворачиваться, и, возможно, когда она достигнет вершины, американским парням вновь придется высаживаться с оружием на этот остров, чтобы вернуть его себе. Вы представляете, во сколько раз Куба больше Иводзимы?

— Черт знает во сколько.

Теперь заговорил Френчи:

— Мы вложили в это место большие капиталы. Много достойных людей расстались здесь с жизнью. Нашей крови в этой земле не меньше, а то и больше, чем чьей-нибудь еще. И мы имеем моральное право все это защищать. Сейчас на острове появились силы, которые намереваются похитить его у нас, сделать его чужим. А теперь предположим, что мы можем предотвратить эту беду в самом начале. Предотвратить при помощи одного-единственного выстрела. Вы согласились бы сделать этот выстрел в тридцать восьмом году, чтобы убить Гитлера? Или в сороковом, чтобы остановить Того[45]?

— Так всегда бывает, — сказал Эрл. — Чистенькие мальчики с дипломами колледжей что-то выдумывают и убеждают себя, что это единственно верный вариант. А потом находят простака с винтовкой, который должен осуществить их затею.

— Так бывает всегда, Эрл, — ответил Роджер. — На это нечего возразить. Но, как бы вы ни злились на нас, Эрл, вы должны признать нашу правоту.

— Подонки, — проворчал Эрл, ясно понимая, что у него не остается никакого выхода, кроме как взяться за их задание, пусть даже ему очень не хотелось делать что-либо в этом роде.

— Теперь вам решать, Эрл. Мы все еще можем успеть к самолету.

— Подонки, — повторил Эрл. — Везите меня в эту проклятую гостиницу. Я должен позвонить жене и снова заставить ее плакать.

27

— Видите ли, — объяснил Рамон Латавистада, — дело не в товаре. Я могу добыть товар. Я могу достать любой товар. Такой уж у меня талант. Извините, пожалуйста.

С этими словами он повернулся и приставил острие скальпеля к веку заключенного, которого звали Эктор. Эктор был прикован к стене в подвальном помещении здания Военной разведки, занимавшей в Гаване крепость Морро. Его забрали по рекомендации политотдела как известного агитатора, подрывного элемента, памфлетиста и близкого сотрудника «Куска Сала» — под таким псевдонимом Фидель Кастро фигурировал в досье разведки.

Но Рамон не вонзил скальпель в глаз, чтобы ослепить Эктора. Что это дало бы ему? Ничего. Лезвие проткнуло бы яблоко, хлынула бы кровь... Глаза чрезвычайно уязвимы для любого воздействия, а результат всегда бывает болезненным и приносит чрезвычайно много грязи.

Вместо этого он ловко повернул запястье и сделал в веке маленькую прорезь. Поскольку веко Эктора было приклеено пластырем, он не мог моргнуть, и кровь лилась ему прямо в глаз, создавая у него иллюзию, что он тонет в море собственной крови, и заставляя ожидать мгновенного наступления полной слепоты.

Эктор отреагировал совершенно правильно, заорав на чистейшем испанском языке:

— Айе-е-е-е-е!!!

— Тише, тише, мой друг, — ласково произнес Рамон.

— Вы можете достать товар, — сказал Фрэнки, глядя на эту сцену. — Под товаром, я думаю, вы подразумеваете контрабанду. Скорее всего, наркотики.

— Да, любые наркотики.

— В достаточном количестве?

— Да, у меня есть свои поставщики.

— Остается проблема сбыта.

— Ну... полагаю, решение этой проблемы тоже нетрудно отыскать. Меня гораздо больше тревожит вопрос импорта, защиты, разведки, политических союзов — словом, создания полноценного аппарата. Требуется квалифицированный человек, способный сформировать такую организацию. На эту тему, мой друг, я думаю, мы могли бы с вами плодотворно побеседовать.

— Айе-е-е-е-е!!! Прошу вас! Ради бога! Не надо больше, сэр!

— Тише, — прервал капитан, — твоя очередь еще не подошла.

— Мои глаза! О боже, мои глаза!

— Да, — подтвердил капитан, — твои глаза. Как бы то ни было, — он снова перешел на английский язык, которым владел совершенно свободно, — сеньор Карабин, я ни в коем случае не желаю разрывать отношения с уважаемыми людьми, которые руководят вашим бизнесом в Америке. Они имеют союзников, связи и полностью держат ситуацию под контролем. Они, похоже, умеют договориться с некоторыми группами в Мексике. Я полагаю, эта невероятно длинная граница должна казаться очень привлекательной: ее практически невозможно охранять. Но знающий человек не может не понять: мой путь намного лучше.

— Вы можете увеличить поставки?

— Конечно. Хотя потребуется некоторое время. Всему свое время. Сначала необходимо переправить несколько мелких пробных партий, чтобы удостовериться в надежности канала. Но даже на данном этапе хорошо видно гения этого бизнеса. Фунты отправленного товара легко превратить в сотни фунтов. От малого к большому. Доходность предприятия просто поразительная. Стоит только человеку попробовать, и он уже не сможет отказаться. Что же касается женщин, то они сделают все, что угодно, лишь бы удовлетворить свою потребность в наркотиках. Все, что угодно. Вы меня понимаете? Я говорю также и о красивых женщинах. Это просто поразительно.

Он снова повернулся к Эктору, точно так же приставил острие к веку и сделал еще один маленький надрез. Результат оказался именно таким, какого он ожидал. Эктор больше не мог переносить боль и ужас. Он обгадился. Мускулы у него на руках напряглись, как веревки. Он бился и визжал, полностью утратив контроль над собой.

— Тьфу, — фыркнул Фрэнки, — они что, всегда обделываются? Этот парень навалил целую тонну.

— Трудно сказать заранее. С некоторыми бывает так, с некоторыми иначе, и не угадаешь, пока это не случится. Хотя язык развязывается у всех без исключения. Никто не в состоянии вытерпеть страх лишиться глаза, вынести боль, унижение, собственную беспомощность. Это всегда действует. Это всегда действует, не так ли, мой друг Эктор?

— Прошу вас, сэр. Прошу вас, нет, умоляю вас. Я вам скажу все, что знаю.

— Я знаю, Эктор, что ты скажешь. Но я еще не готов заняться тобой. Если хочешь, можешь как следует задуматься о боли и тьме. Но я все равно могу ослепить тебя, просто в наказание за твое очень-очень плохое поведение. То есть даже после того, как ты мне все подробно расскажешь.

Он поднял скальпель, и Эктор заорал уже совершенно отчаянно, даже неправдоподобно.

— Вот, посмотрите, — сказал по-английски капитан, обращаясь к Фрэнки. — Как это действует! И впрямь удивительно.

— А? О да, да, вы правы. Да, это клево, факт. Но мы ведь говорили о телочках? Знаете, с этим товаром в Америке можно широко развернуться. Это будет та же самая порнуха, но в цвете. Высококачественные, четкие, большие картинки на глянцевой бумаге. И вам, конечно, не надо объяснять, не только сиськи, но и всякие письки и попки, открытые, закрытые — в общем, все со всех сторон. А там, глядишь, будем показывать, как трахаются. Когда мы запустим такое, зеленые на нас прямо посыплются. Мы с этого кое-что поимеем, уж поверьте мне.

— О да, — скромно отозвался капитан Латавистада. — Да, это замечательная мысль. Она мне очень нравится. Я об этом не думал. Но... да, наркотики, девочки в борделях, среди них есть молоденькие и очень-очень даже хорошенькие... Да, я все понимаю. В этом есть немалый потенциал.

— Вот и прекрасно, — сказал Фрэнки. — Вы же понимаете, я предлагаю сразу две мазы из одной базы. Вот в чем тут весь прикол. Картинки могут пойти по той же дорожке, по какой канают ваши наркотики.

— Да, это верно. Однако наркотики очень легко уничтожить в случае опасности, а печатная продукция занимает куда больше места, и потому это может оказаться проблематичным. Так что я считаю наркотики куда более безопасным делом, хотя бы на первых порах.

— Тогда нам нужно найти способ избавиться от картинок, и все будет в порядке. Я думаю... ну, я, конечно, здесь не мастак, но, пожалуй, может пригодиться кислота. Какая-нибудь кислота. Намного быстрее и гораздо эффективнее, чем огонь. Я однажды видел, как парню плеснули в рожу серной кислотой. Ну, скажу вам, даже ваш — как его? — Эктор не согласился бы поменяться с ним местами. Да, кислота работает быстро, тут я готов ответить.

— Хмм, — протянул Латавистада, — из этого и впрямь может что-то получиться. — Он посмотрел на часы. — Матерь божия, как поздно! — воскликнул он. — У меня назначена встреча с очень красивой молодой дамой. Прошу у вас извинения, сеньор Карабин.

— Фрэнки. Называйте меня Фрэнки.

— Хорошо, Фрэнки.

— Но как насчет...

— Ах, это. Ну конечно.

Он повернулся и молниеносным движением полоснул скальпелем по глазу привязанного, навсегда ослепив его.

— Теперь, Эктор, — прошептал он, — расскажи мне то, что я хочу узнать.

Тот принялся что-то поспешно бормотать, обливаясь слезами и соплями; его речь то и дело прерывалась спазмами в легких.

Латавистада кивал с серьезным видом.

— Он говорит, что этого Кастро обычно можно найти в одном из трех кафе и что он назовет моему человеку, Эдуардо, адреса всех его сторонников, о которых он знает. Завтра мы сможем перехватить Кастро в любом месте, где он только появится. Вот это ни в коем случае не окажется проблемой, мой друг.

— Вы работаете очень профессионально.

— Я хочу доказать вам, что кубинцы аккуратные, деятельные и способные люди, не то что эти ленивые пеоны в сомбреро, мексиканцы. Это из-за нашей более чистой, более благородной, настоящей испанской крови. А теперь, как я уже вам сказал, мне необходимо идти. У меня встреча в загородном клубе.

28

Тихая ночь, небольшой бар с громким названием «Ла Бодегита дель Медио». Первая волна «Джонов» отхлынула, прихватив с собой первую волну «марий»; игроки еще не выиграли и не проиграли столько, чтобы обмывать успех или заливать горе; ни один взвод морских пехотинцев или отряд моряков, получивших увольнение, не надумал заглянуть в эту часть города, и потому Эрл сидел в одиночестве под медленно вращающимся вентилятором, очень похожим на пропеллер «Уайлдкэта»[46], и разглядывал бутылку.

Она соблазняла его.

Она манила его.

Но он не желал сдаваться.

Она стояла перед ним на стойке бара и волшебно поблескивала в полутьме, давая невыполнимые обещания.

«Плевать», — сказал он себе и сдался.

Он жадно присосался к горлышку и заглотал сразу полбутылки.

— Может, будет лучше чем-нибудь запить? — произнес чей-то голос совсем рядом с ним.

Эрл поставил бутылочку аспирина на стол и сделал огромный глоток смеси, которую он называл про себя «джин-тоник без джина», чтобы смыть из горла неприятный вкус проглоченных таблеток.

— Да, — признал он, — гораздо лучше.

— Как ваша рана?

— Болит, словно ее жжет адским огнем.

— А почему бы вам не выпить чего покрепче?

— Дружище, я и рад бы. Но если я это сделаю, то проснусь только через три недели где-нибудь в Шанхае, с китайской женой, семью детьми, четырьмя комплектами бабушек и дедушек и шестью новыми татуировками.

— Ах, — проронил собеседник, — вы прямо-таки воплощение дисциплины, что, как я полагаю, и является секретом ваших многочисленных потрясающих достижений.

Эрлу не хотелось смотреть, но он все же посмотрел. Непрошеный собеседник оказался все таким же тощим, с сухой морщинистой кожей, проницательными и властными блестящими глазами, с ежиком седоватых волос и в мешковатом костюме.

— Когда мы встретились в прошлый раз, вы продавали пылесосы. Как вас тогда звали?

— Честно говоря, я позабыл. Я порой путаюсь в деталях.

— Мне кажется, Вермер, или Вермхолд, или Вермгедд.

— Вроде бы похоже.

— Вермольдт. Да-да, фирма «Идеальный вакуум» или что-то в этом роде. Из Небраски.

— Интересно, где находится эта самая Небраска? И есть ли там компании, торгующие пылесосами?

— Понятия не имею.

— Так вы уверены, что не пьете ничего алкогольного? Что касается меня, я с наслаждением предаюсь пороку после того, как целый день без остановки торгую пылесосами. Я бы с преогромным удовольствием угостил вас.

— А я с удовольствием принял бы ваше предложение и сегодня, и завтра, черт бы его побрал. Именно этого мне больше всего хотелось бы. Простите, откажусь, но благодарю за предложение. А вот я в любом случае должен угостить вас. Мне кажется, что я перед вами в долгу.

— Вот и прекрасно. Я выпью мохито. Это место славится своими мохито. Ради мохито сюда специально приезжают кинозвезды.

Эрл вытащил из кармана комок смятых долларов, подозвал бармена и заказал тоник без джина для себя и мохито для своего соседа.

Двое мужчин молча наблюдали ритуал: официант растер сахар и веточку мяты с несколькими каплями рома, затем долил еще рома, добавил содовой воды, кинул в стакан несколько кубиков льда, снова долил рома и положил в стакан соломинку. Затем он увенчал стакан зубочисткой с крохотным американским флагом и подал.

— Ах, как патриотично! — заметил продавец пылесосов. — За Соединенные Штаты Америки! — провозгласил он и надолго присосался к соломинке.

— Люблю людей, которые пьют с удовольствием, — сказал Эрл. — Знаете, я очень рад, что столкнулся с вами. Прошу вас, взгляните-ка на эту штучку.

Эрл сунул руку в карман, извлек оттуда медный цилиндрик менее дюйма длиной и поставил его на стойку.

— Что это за штучка, по вашему мнению? — осведомился он.

— Полагаю, это как-то связано с оружием, да?

— Мне тоже так кажется.

— Я всегда считал, что оружие очень опасно.

— Да, мне тоже приходилось слышать об этом. Как бы там ни было, пришлось немного поломать голову, но в конце концов я все же выяснил, что это гильза от «томми» марки ППШ сорок первого года. Калибр семь целых шестьдесят три сотых миллиметра.

— Комми-"томми"! Какой ужас!

— Угу. «Томми» работы коммунистов. Кстати, на днях я должен был почти наверняка отбыть на тот свет. Похоже, я сильно не глянулся какому-то парню, и он решил попортить мне прическу своим пистолетом. Решить-то решил, но вдруг в нем самом образовалось дыр больше, чем в швейцарском сыре. Кто-то шесть раз продырявил его из этого самого, как вы говорите, комми-"томми". И еще шесть раз прежде, чем он начал падать.

— Ах! — в очередной раз преувеличенно удивился коммивояжер. — Мне почему-то кажется, что из такого оружия трудно не попасть в цель.

— На самом деле это не так легко, как кажется. Простой человек знай себе давит на спуск, и оружие сразу уводит в сторону. Он накрывает площадь, но в цель не попадает. Мне пришлось пару раз держать в руках такие штуки во время войны, и могу сказать, что с ними не так уж легко управляться.

— И что же из этого следует?

— Тот, кто спас мой бекон, умеет стрелять. Долго упражнялся в этом деле. Знает пехотное оружие, как подобает хорошему солдату. Что скажете, это описание подходит к вам?

— Ну, если только в общем, — ответил щуплый. — Сами знаете, говорить о себе не слишком-то приятно. Действительно, мне пришлось не так давно овладеть кое-какими навыками. Если мне не изменяет память, эту историю обычно называют Второй мировой войной.

— Да, я, кажется, тоже слышал об этом. Вы говорили, что служили в немецкой армии.

— Я? Ну, наверно, я имел в виду европейскую армию. Там так много стран, что очень трудно их все запомнить.

— Но среди них есть одна большая красная, верно? Сдается мне, я что-то читал о ней. Там вроде бы иногда попадаются эти комми-"томми". А вам не приходилось слышать об этой стране, мистер Продавец пылесосов?

— О, вы меня совсем запутали! К тому же уже поздно.

— То есть я не могу рассчитывать на прямой ответ? А вопросы у меня такие: кто вы такой, черт вас возьми, и почему вы дважды спасли мою задницу от крепкой порки? Почему вы ведете себя как закадычный кореш из кинофильма? И почему вы приперлись за мной в эту забегаловку? Я срисовал вас уже час назад, когда слонялся по Эмперадо, а ведь я не слишком силен в такой игре. Поэтому я засел здесь и стал дожидаться вас. И еще одна, на мой взгляд, серьезная вещь. Я уверен, что вы хотели, чтобы я вас увидел, только никак не могу взять в толк, зачем это понадобилось такому ловкому парню.

— Я ответил бы вам совершенно прямо, если бы у меня был ответ. Но у меня его нет. Да, я пришел сюда, чтобы встретиться с вами. Но не для вопросов или ответов, а лишь для того, чтобы кое-что сказать.

— Я весь внимание.

— Всего лишь одну вещь. Я хочу предупредить вас, как один бывший солдат другого бывшего солдата. Такая борьба не для вас. Если вы хотите бороться со злобными коммунистами, отправляйтесь в Корею или на Кипр. Их можно встретить также в Малайзии, Кении, Бирме и Индокитае. Они везде. Сражайтесь с ними лицом к лицу, на войне, убивайте их или погибните сами, если вам все же изменит удача. Вряд ли удастся найти кого-то лучше вас для таких дел. Но, Суэггер, не здесь. Это Гавана. Здесь все совсем иное. И разобрать, где свой, а где враг и что нужно делать, совсем не так легко, как на войне. — Тощий широко улыбнулся и допил свой мохито. — Премного благодарен за выпивку. А теперь мне пора идти.

— Это самое малое, что я мог для вас сделать, дружище. И я все еще остаюсь вашим должником, а я вообще-то предпочитаю отдавать долги.

— Суэггер, вы ничего мне не должны. У меня очень широкий круг обязанностей, и то, что идет на пользу вам окажется полезным и для меня. Доброй вам ночи, мой друг.

Он надел панаму, победоносно улыбнулся и зашагал прочь.

Эрл проводил взглядом своего нового знакомого, пересекавшего легкой изящной походкой полупустой бар, и задал себе вопрос, каким мог представать мир в воображении столь таинственного и столь одаренного человека.

29

Багажник стоявшего около университета черного «де сото» тридцать восьмого года выпуска был забит до отказа. Там лежали: ручной пулемет «мендоса» мексиканского производства калибра 7 мм и тысяча патронов к нему; автомат «стар RU-1935» калибра 9 мм и десять магазинов по тридцать патронов; три дробовика «винчестер» Модель-97, предназначенных для подавления уличных волнений, и триста обойм для заряжания в оба ствола; три револьвера «руби» калибра 0,38 дюйма; семь автоматических пистолетов калибра 9 мм и 0,45 дюйма, главным образом «стар» и «обрегон». Там имелись также дубинки, плетки, ручные и ножные кандалы, ручные гранаты, сигнальные ракеты, тряпки для завязывания глаз, веревки, цепи — в общем, обычное снаряжение оперативной группы кубинской военной разведки.

На переднем сиденье автомобиля расположились Рамон Латавистада и Франко Карабиньери, «Фрэнки Карабин», оба в полотняных костюмах и белых рубашках с расстегнутыми воротничками, в черных очках и панамах, надвинутых на глаза. Несмотря на ночь и относительную прохладу, оба сильно потели и то и дело утирали лица носовыми платками. Так они сидели, ждали и непрерывно курили. Ни одному ни другому даже не приходило в голову снять черные очки.

— Скорее всего, он так и не выйдет, — заметил Фрэнки.

— Боюсь, что вы правы, — ответил Рамон.

— Что за фигня?

— Полностью с вами согласен. Что за фигня?

— Можно подумать, что он знал.

— Похоже на то. Такое впечатление, что за ним кто-то приглядывает.

— И он сделал ноги.

— Что?

— А, это мы так прикалываемся в Штатах. В смысле — сорвался, сбежал. Это из кино. Вы смотрите кино?

— Никакое кино не сравнится с моей обычной реальной жизнью.

Толпа редела. Ораторы были донельзя скучные. Первым выступал Ортес, либерал, восторгавшийся раем, который устроили у себя англичане. Затем Лопес, социалист, который еще больше расхваливал Россию. Потом сеньора Рамилла, побывавшая под бомбежками во время испанской войны и потерявшая там глаз, делилась красочными воспоминаниями о парадах на Рамблас и о солидарности молодежи.

Увы, ко всеобщему недовольству, молодой оратор, которого все ожидали, который мог вдохновить и зажечь, заставить кровь течь быстрее, а сердце биться чаше, пока он разворачивал перед слушателями описание Кубы для кубинцев и предсказывал конец El Presidente, — молодой оратор так и не выступил, хотя его участие было объявлено в программе. И поскольку большинство присутствующих явились, чтобы послушать именно его, чувство разочарования ощущалось почти физически. Главная обязанность вождя — вести, а не разочаровывать людей.

— Ну вот, день потрачен впустую. Мои люди не слишком-то обрадуются.

— Никто не обрадуется, пока мы не изловим этого cabrone.

— Что это означает?

— Гомосексуалист.

— Неужели он...

— Вообще-то нет, но я называю его так, поскольку это все равно что плюнуть ему в рожу.

Латавистада завел мотор и тронул автомобиль с места, ничуть не беспокоясь о том, что расталкивает бампером расходящихся с митинга. Несколько молодых принялись размахивать руками, выказывая свое презрение, и один сделал настолько оскорбительный жест, что капитан совсем было решил выйти, чтобы измордовать нахала. Однако хладнокровие взяло верх над раздражительностью, и два новых приятеля покатили по ночным улицам Гаваны.

— Я позвоню в политическую секцию, — сказал Латавистада. — Не исключено, что у них появилось на него что-нибудь новенькое. Если нет, то мы пойдем к одному типу по фамилии Кубитски, это репортер из «Гавана пост» и он, насколько мне известно, внимательно следит за всеми этими делами. Потом мы еще раз перетряхнем квартиру нашего подопечного. Пусть мы не возьмем его этой ночью, но мы все равно его возьмем, это я вам гарантирую.

* * *

Но крыса улизнула. Ни телефонные звонки, ни поиски, ни полицейские посты, ни показания свидетелей и коллег, как добровольные, так и под нажимом, не помогли добыть необходимую информацию. Даже Мирта, жена человека, которого они разыскивали, угрюмое забитое существо с непослушным ребенком на руках, не имела понятия о его местонахождении. Это установили женщины-агенты Службы военной разведки, искусно проведшие с ней беседу в прачечной, куда пришли под видом посетительниц. Проводить официальный допрос не следовало, так как сведения об этом разойдутся со скоростью света, обязательно дойдут до ее мужа, и ему станет ясно, что за ним идет охота.

— Может быть, он отправился домой.

— А где его дом?

— Хороший вопрос. Я слышал, что он откуда-то с востока. А вот откуда точно — неизвестно. Кто он, этот человек? Мы знаем, что он делает, во что он верит, но до сих пор не узнали, кто он такой.

— Наверно, эту информацию непросто получить. Это можно было бы уз...

— Это можно узнать так, или иначе, или как угодно, — перебил собеседника Рамон. — Можно добиться пытками, можно подкупить, можно выследить. Увы, я нахожу все эти способы ненадежными и очень медлительными. Вы считаете кубинцев ленивыми и беспомощными, не так ли, мой друг?

— Приятель, да я же никогда...

— Что ж, я покажу вам одну нашу кубинскую организацию, отличающуюся высочайшей эффективностью. Мы получим эту информацию через... — Он сделал паузу, посмотрел на изящные наручные часы и продолжил: — Через два часа. Это должно вас немало позабавить, Фрэнки Карабин.

* * *

Фрэнки внимательно следил за их прибытием. Они прикатили на шести «черных мариях» — черных двухтонных грузовиках — и с молниеносной быстротой высыпали наружу, по десять человек с винтовками и дубинками из каждой машины, под командованием sergentos со свистками и пистолетами, потрясая отточенностью каждого движения. Солдаты любили унижать и калечить людей, и в этом заключался главный секрет их успехов. Громко топая ботинками, они бежали по знаменитой мраморной лестнице из ста ступеней, ведущей на вершину идиллического холма, где находился университет Гаваны, отделенный этими зелеными склонами от приземленной скучной действительности, — бежали, избивая каждого, кто попадался им на пути, ломая испуганно кричавшим студентам руки, ноги и ребра, сворачивая носы, выбивая зубы, сбрасывая искалеченных со ступенек и разбрасывая по сторонам бумаги, книги и тетради. Они яростно ревели. Это были необразованные деревенские мужики, в которых развивали и лелеяли тягу к насилию. Их держали в строжайшей, даже чудовищной дисциплине, и они пользовались любой возможностью и даже намеком на возможность, чтобы разрядиться в зверской жестокости. Они никогда не разочаровывали. Вот они добрались до верха, свернули немного в сторону и ворвались в здание юридического факультета.

К тому моменту, когда Рамон и Фрэнки поднялись на третий этаж, где находились помещения администрации, здание производило впечатление полуразрушенного. Повсюду алела кровь, подобно современной абстрактной живописи украшавшая бесформенными пятнами полы, стены и уцелевшие оконные стекла. Несколько несчастных студентов, жестоко избитых и униженных, пытались уползти, а полицейские походя пинали их по чему попало.

— Bay! — восхитился Фрэнки.

— Такие вещи очень полезны. Они учат молодежь тому, что следует с уважением относиться к властям. Это место — рассадник революции. Здесь с надоедливым постоянством зарождаются либерализм, измена и мятеж. Эти щенки думают, что у них есть какие-то права, считают, что нужно менять жизнь, и нисколько не уважают тот порядок, который родители создали для них. Я считаю, что нужно обращаться с ними гораздо строже, чем это делает El Presidente. Лично я, на его месте, каждый месяц, строго по часам, расстреливал бы по десятку для примера.

Они прошли по разоренным комнатам и в последней наконец-то обнаружили то самое святилище, где хранились архивы. Там они расшвыряли все, пока не добрались до буквы К, и принялись просматривать бумаги многочисленных Кастро, плативших за обучение в университете в течение последних лет. Времени потребовалось немного, так как в делах имелись очень полезные фотографии, а Рамон Латавистада, как выяснилось, обладал чрезвычайно ценным для агента тайной полиции качеством — фотографической памятью.

— А-а, вот, кажется. Фрэнки, это он? Как по-вашему?

— Я же никогда не видел этого парня.

— Нет-нет, это должен быть он.

Рамон передал спутнику фотографию, а сам принялся изучать бумаги. Снимок не произвел на Фрэнки почти никакого впечатления, как, впрочем, бываю почти всегда. Он сделал несколько шагов по комнате, постарался сосредоточиться и снова вгляделся в не лишенное привлекательности овальное лицо с темными пристальными глазами и копной густых черных волос. Нос крепкий; парень изрядно походил на итальянца или даже на сицилийца. К тому же лицо было чрезвычайно молодым. На нем не было ни единой морщинки, не читалось ни силы, ни стремления к ней, одно лишь ленивое сластолюбие.

— Похоже, что он богат.

— Замечательное наблюдение. Да, так оно и есть. Здесь написано, что он приехал из Бирана, это за Сантьяго, почти в Сьерре. Его отец владеет поместьем и много лет работает или работа! на «Юнайтед фрут». Видите, всегда одно и то же. Вечная проблема отцов и сыновей. Этот гаденыш хочет доказать папаше, что он большой человек и что-то из себя представляет. Раз папа управляет тысячей акров, то сынок решил, что когда-нибудь будет управлять всей нацией.

Фрэнки не мог понять, о чем говорил кубинец.

Но затем тот сказал:

— И вот то самое место, куда он должен был убежать. Обратно в Орьенте, в горы, где он, как сын местного владыки, вне досягаемости закона. Но мы-то достанем, не так ли, Фрэнки?

30

— И еще одно мне в тебе очень не нравится, — сказал отец. — Ты лентяй. Ты страшный лентяй. Целыми днями валяешься и мечтаешь. Ты неспособен заниматься мужской работой. А твоя привычка принимать ванну смешит всех окружающих. Неужели я столько лет надрывался для того, чтобы произвести это? Ты же просто жалкий тип. Может быть, ты cabrone? Признайся, ты гомосексуалист?

— Папа, — ответил он, — я не гомосексуалист. Я самый настоящий мужчина.

— Никакой ты не мужчина. Мужчина должен быть динамичным. Он заставляет события происходить своей волей, своей силой...

— И пресмыкательством перед североамериканцами из «Юнайтед фрут».

— Да, это верно, я вкалывал на гринго но лишь для того, чтобы заработать деньги, а на них купить землю, выстроить этот дом, жениться и произвести на свет всех вас никчемных детей. И чтобы было откуда позаимствовать трактора. Где бы мы были без их тракторов? Сеньор Дженнингс только улыбался, когда не видел своих тракторов, и никогда не требовал их назад, пока я не завершу пахоту.

— Щедрость американцев восхищает и изумляет. Они пришли на наш остров, отобрали его у нас, развратили и унизили нас, а ты благодарен им за то, что они позволяют тебе время от времени заимствовать трактор!

— Ну и что из того? Настоящий мужчина бывает благодарным. Ему знакомо это чувство. Он не бывает мелочным, эгоистичным и безразличным. А ты именно такой. Я должен был заставлять тебя работать по-настоящему. Это моя величайшая ошибка и мой позор. Ты никогда не трудился. Я обязан был заставить тебя носиться, как последнего пса, и сделать из тебя мужчину. А ты вырос женщиной.

— Я не женщина. Я еще не сделал окончательный выбор, но, клянусь тебе, у меня есть достойное предназначение.

Дом был большой, но очень неказистый. В нем было полно собак, ружей, кошек, цыплят, грязных ботинок, измятой одежды, книг, одеял и частей лошадиной сбруи. Правильнее было бы назвать его сараем, разгороженным на комнаты, в которых стояли кровати, но и таким он полностью устраивал Анхеля, отца Фиделя, поскольку являлся подлинным воплощением его мечты — большим домом, выстроенным в большом мире, вне сырых джунглей. Впрочем, оттуда то и дело забегали животные, и свою невзрачность дом нес даже с какой-то гордостью, будто желая показать, что его обитатели — соль этой земли. Места были дикие, и эта дикость проявлялась в привычках местных жителей: даже жена хозяина всегда ходила с ружьем и звала детей к обеду выстрелами в воздух.

Снаружи — не со всех сторон, но кое-где — были видны джунгли, а за джунглями вздымались к небу сквозь облака пики Сьерра-Маэстры, отдаленные и недоступные. Там можно было спрятать армию, и никто ее не нашел бы.

— Чем ты сегодня занимался? — требовательно спросил отец.

Он любил свары и драки. Это было его излюбленным развлечением. Он работал, он дрался, он делал детей, а потом забывал о них — из этого и состояла его жизнь.

— Папа, я уже говорил тебе, что у меня отпуск. Я отдыхаю.

— Ты мог бы помочь мальчишкам пропалывать сахарный тростник.

— Я адвокат и мыслитель, а не рабочий с тростниковой плантации.

— Твоя мать говорит, что утром ты плавал и днем играл в бейсбол.

— Я прекрасно играю в бейсбол. Так почему бы мне не заниматься тем, что мне нравится? Дети меня любят.

— Ты все время лжешь им и всегда оказываешься героем в своих собственных рассказах. Но никто, кроме тебя самого, не скажет о тебе доброго слова.

— Я стану героем, отец.

— Вот еще, героем!

— Завтра с утра я буду ловить рыбу, а днем возьму ружье и отправлюсь на охоту. Томас сказал, что возле Сьерра-де-Маяри видели кабана.

— Пока я тревожусь из-за цен на сахар, думаю о кампесинос[47] и здоровье их семей, о том, протянет ли генератор еще год, о том, что топливо дорожает, а североамериканцы начали делать дешевый химический сахар, ты только спишь, охотишься и пьянствуешь и больше ничем не занимаешься! Сам Бог устыдился бы такого сына.

Старик плюнул в камин, но промахнулся.

Он ловил рыбу, он охотился. Он поймал шестнадцать морских окуней в компании старого кампесино Хосе, который жил так долго, что, по его утверждению, собственными глазами видел, как американцы удирали с холма Сан-Хуан, и любил развлекать малышню этими историями. Днем он пошел на охоту, и собаки загнали кабана в трясину, а он застрелил его из старой ковбойской винтовки. Животное билось и визжало, умирая, но все же умерло, и довольно скоро, поскольку молодой человек делал почти все, за что ни брался, с небрежной легкостью и точностью, и стрельба была как раз одним из таких дел.

Он собственноручно разделал кабана: вспорол брюхо и выпотрошил, извлек раздутые кишки и вытащил их голыми руками, перемазавшись кровью, непереваренной пищей и дерьмом. Внутренности он бросил в лесу, а тушу взвалил на спину и притащил домой, не обращая внимания на то, что весь испачкался в крови. Он был похож на великолепного краснокожего бога или на дикаря, который отправился в джунгли, убил там свою добычу и возвратился домой с мясом. Его отец лишь мельком глянул на него, когда он ввалился во двор фермы с тушей на плече. Но этого мяса хватило всей большой семье на один ужин, а рыбы — на другой, хотя нельзя сказать, что в кладовых не хватало еды: Анхель Руис Кастро был богатым и уважаемым человеком, невзирая даже на то, что наводил страх на жителей всей округи, за исключением, конечно, североамериканцев.

А потом парень отправился в путешествие. Он решил посетить Куэто, город на железнодорожной ветке, идущей до Антильи, который, благодаря своему расположению, был гораздо больше, чем Биран, представлявший собой, если говорить честно, всего лишь скопище грязных лачуг. Фидель был хорошо знаком с одной дамой, жившей в этом городе. А если ее не окажется дома, он сможет навестить ее сестру. Дело было даже не в том, что ему этого хотелось, нет, это было просто необходимо. У мужчин бывают определенные потребности, которые супружество далеко не всегда может удовлетворить. Да и что прикажете делать мужчине, когда он находится далеко от собственного дома и ждет, чтобы ему сообщили, когда можно будет возвратиться?

Он не застал ни свою знакомую, ни ее сестру. Зато соседка оказалась дома. Он был крупным и красивым мужчиной с испанским носом и властными манерами, которые неизменно производили впечатление на окружающих. Он отличался также изяществом движений и был когда-то признан лучшим спортсменом среди кубинских школьников. Если бы не война и пробуждение к политической жизни, он, возможно, стал бы знаменитым бейсболистом. А если бы это случилось, он мог бы использовать для борьбы против североамериканцев те самые деньги, которые они платили бы ему. Вот здорово было бы!

Но как бы то ни было, муж этой дамы был далеко, в Сантьяго, где находилась компания «Дюмуа-Нип» (он в ней работал), и потому приключение имело для молодого человека двойное значение. Овладевая ею, он покорял и «Дюмуа-Нип». В постели он был великолепен — тиф, атлет, и простыни промокли от его пота, и женщина пела, и птицы порхали неподалеку, и облака разбегались по небу. Словно матадор, он неторопливо ласкал женщину то так, то этак, все сильнее и сильнее разжигая в ней страсть, пока они не слились в танце, казавшемся одновременно и пленительным, и трагическим. Он входил в нее с убийственной силой.

— О, — вздохнула она, когда все закончилось, — я уже забыла, на что способны молодые мужчины. У тебя такие теплые глаза, такая проникновенная улыбка, ты кажешься таким нежным, но ты так силен! Какой же ты потрясающий мачо!

Он сидел в постели, покуривал сигару и наслаждался ласковым предвечерним теплом и светом, запахом секса, пота и сигары, близостью джунглей со всей их дикостью, ощущением возвышавшихся вдалеке пиков Сьерры, таких отдаленных, холодных, огромных и манящих к себе, словно они знали все тайны на свете.

— Мы будем встречаться еще?

— Конечно. Но недолго. Скоро я должен вернуться в Гавану, где меня ждет судьба.

— Наверно, ты женишься на богатой девочке, вступишь в загородный клуб, будешь учиться играть в гольф и пить коктейли с американцами.

— А вот тут ты ошиблась. Я отберу деньги у богатой девочки и раздам их многим бедным девочкам, я превращу все поля для гольфа в сельскохозяйственные кооперативы и выгоню американцев в Америку.

— Только постарайся, чтобы они не услышали, как ты говоришь о таких вещах, мой герой. Они не любят этого и знают, что делать с теми, кто хочет им помешать.

— Я тоже знаю, что делать, — успокоил женщину Кастро.

Так он и дожидался сигнала. По утрам играл в бейсбол с мальчишками, а днем ловил рыбу или охотился. Ездил в Куэто, пил там кофе и читал гаванские газеты. Судя по публикациям, шум, вызванный покушением Эль-Колорадо и моментально осуществленным правосудием, немного утих, и он начал задумываться, скоро ли ему можно будет вернуться и взяться за осуществление своих многочисленных идей. Он был готов к действию.

Будучи готовым к действию, он отправился к сеньоре Фуголенсии, где и осуществил это действие и прекрасно провел время. Если соседи и заметили его визиты, они, несомненно, будут молчать, поскольку докладывать о таких вещах совсем не по-кубински. И если даже сам сеньор Фуголенсия, помощник районного менеджера компании «Дюмуа-Нип», одного из филиалов великой «Юнайтед фрут», узнает о том, что жена была ему неверна, все равно можно не бояться ни драм, ни скандалов, ни гнева. Все было мило и спокойно, поскольку все понимали, что такое жизнь. Так что молодой человек по-настоящему отдыхал, наращивал жирок, предавался лени, и в конце концов Гавана стала казаться ему всего лишь дурным сном. Он знал, что вернется туда, но, пожалуй, не завтра. Пожалуй, на следующей неделе или через неделю... И когда его все же обнаружили, виновником этого явился не полицейский шпик, не предатель, не осведомитель, не прихвостень американцев, а всего лишь случай. Как раз на следующей неделе капитан Латавистада и Фрэнки Карабин проезжали через Куэто — они объезжали все маленькие пыльные городки, окружавшие Маяри, в том числе Гуаро, Альто-Кедро, Фельтон, Антилью, и именно Фрэнки случайно взглянул в нужном направлении — взглянул и увидел сидящего за столиком в кафе молодого человека.

Они остановили машину и стали следить, куда он пойдет.

Кто бы мог предвидеть такое? Поэтому молодой человек смеялся и щекотал свою спутницу, которая была заметно старше его, думал, когда же закончится его ссылка, и даже не замечал ни капитана, извлекавшего из багажника автомобиля семимиллиметровый ручной пулемет «мендоса», ни тем более Фрэнки, проверявшего обойму своего пистолета «стар». Молодой человек был слишком увлечен мыслями о любви и о своем предназначении.

31

Это заняло немало времени, прошло через нескольких телефонисток и потребовало различных переключений, а в конце концов Джун не оказалось дома. Так что Эрлу пришлось ждать в номере, испытывая неприятные ощущения от всего происходящего. Он знал, что это в равной степени правильно и неправильно, и оттого еще больше мучился. Он знал, что это — возможность сделать их жизнь такой, о какой они даже не мечтали, какую видели только в журналах. Но он совершенно не доверял этим людям, ну ни чуточки. Они хотели намного больше того, о чем говорили. Ему было отвратительно ощущать давление на себя, их волю, выраженную такими окольными путями. Это совсем не походило на его службу. На службе у него были четкие приказы, при патрулировании шоссе он совершат определенные действия, и все шло как положено, и не требовалось делать ничего другого. Здесь все было иначе. Возможно, в том, что сказал один из этих парней, и была капля правды, не исключено, что она была и в словах второго, и если не угадать, в чем же здесь правда, вся ситуация взорвется прямо тебе в лицо. Это относилось к миру, которому он никогда особенно не доверял, сообщалось на тайном языке жестов, намеков и умолчаний, которого он никогда толком не понимал. Он не представлял, каким образом мог бы обосноваться в этом мире и чувствовать себя хотя бы нормально. Но ведь была еще проблема семьи: если он может добиться какого-нибудь успеха для себя и для них, дать сыну шанс в будущем, разве он не обязан сделать это ради мальчика? Его старик не дал ему и намека на шанс, и он ни за что не будет вести себя так. Он лучше умрет, чем станет таким. Если даже у него ничего не получится, он все же даст своему мальчику хоть какой-то шанс.

Он позвонил снова, хотя и прошло совсем немного времени. Дома, в Арканзасе, было около шести вечера; Джун уже должна была вернуться домой и готовить ужин для себя и для сына. Но ведь стояло лето. Мальчик не ходил в школу. Когда все это началось, он еще учился, а сейчас близился к концу июнь. Кто знает, куда они девались? Может быть, отправились в ближний лес на пикник или поехали по шоссе в сторону Блу-Ай купить хот-догов и имбирного пива, которое мальчик так любит. Или на этот вечер назначено церковное собрание, или...

Но Джун сняла трубку.

Он услышал голос телефонистки, объяснявшей ей, что это звонок из-за границы, затем щелчки и потрескивания в трубке, а потом они остались вдвоем.

— О, привет, — сказал он, — это я, — как будто это мог быть кто-нибудь другой.

— Господи, Эрл, я подскакиваю на шесть футов при каждом телефонном звонке. Когда ты звонил первый раз, я была в саду и не успела добежать.

— Жаль. Это все из-за телефонистки. Она слишком быстро отключилась.

— Как у тебя дела? Мне позвонили из офиса конгрессмена и сообщили, что ты получил небольшую травму, но не знали никаких подробностей. Они только сказали, что ты проявил себя героем и получишь еще одну медаль. И это все, что я от них услышала. Я позвонила полковнику Дженксу, но он тоже ничего не знал.

— Прости меня. Я должен был позвонить. Да, действительно была небольшая травмочка, но такая, что и говорить не о чем. Все хорошо. Я уже вышел из больницы...

— Из больницы?!

— Я в полном порядке. Чуть-чуть прихрамываю, но это пройдет.

— Помилуй боже, Эрл, что случилось?

— Да пришлось навести порядок, там немного стреляли, и я получил малю-ю-юсенькую царапинку. Пустяки.

— Эрл, ты так ничему и не научился. Теперь ты рискуешь жизнью совсем ни за что, за эту гнусную жабу Гарри Этериджа, которому я настолько не верю, что даже не подпустила бы к своему холодильнику.

— Хозяин Гарри и впрямь не из тех, кого стоит приглашать в гости, тут ты права.

— Эрл, немедленно возвращайся домой. Твой сын ужасно тоскует без тебя. Только и знает, что торчит в окне, словно ему больше нечего делать. Я не могу даже заставить его поиграть в бейсбол или еще как-нибудь развлечься. Когда ты в прошлый раз уезжал надолго, он был еще так мал, что ничего толком не понял. Теперь он знает, что ты уехал, и я отлично вижу, как он из-за этого страдает. Он с каждым днем ведет себя все тише и тише.

— Ну, видишь ли, такая штука... Как ты знаешь, конгрессмен Гарри отбыл домой. Но мне тут подвернулась одна возможность.

— О боже всемогущий!

— Это правительственное задание. Есть одна работенка, которую я, как считают эти ребята, могу для них сделать. Я им понравился, и они чуть ли не предложили мне руку и сердце.

— Эрл, ты счастлив в Арканзасе, и я тоже. Тебе ничего не нужно от правительства. Когда ты в прошлый раз работал на правительство, ты мотался по всему Тихому океану и тебя ранили семь раз. Я думала, что с этим покончено, но ты снова связался с правительством, и тебя опять подстрелили. И все очень похоже на твою прошлую отлучку, когда тебе потребовался целый год, чтобы прийти в себя. Неизвестно, что ты там делал; даже Сэм не рассказал мне ни слова об этом. А ты, как всегда, говоришь, что это пустяки.

— Джуни, я как раз и думаю о мальчике. Если мне удастся получить приличную работу в Вашингтоне, то мы сможем переехать куда-нибудь получше, а он поступит в хорошую школу и заживет такой жизнью, о которой мы можем только мечтать.

— Да, это все замечательно, это все для Боба Ли, но это связано с очень страшными вещами и со стрельбой — и в тебя, и в сердца тех, кого ты любишь. Ты, старый пес, так привык к этому кровавому спорту, что исходишь слюнями, как только подумаешь о нем. Я знаю тебя, Эрл, но я знаю также и то, что, хотя ты и великий герой, удача тебе когда-нибудь изменит. Может быть, даже в следующий раз. А мальчику не нужен герой, ему нужен отец. Никакой ребенок не сможет дотянуться до этой планки. Он погибнет, пытаясь дорасти до тебя, а ты к тому времени уже умрешь одиноким.

— Джуни, я должен попытаться. Милая, я буду всю жизнь корить себя, если этого не сделаю. Теперь я не стану так долго ждать, прежде чем позвонить.

— О, Эрл, — ответила Джун, — ты ничуть не изменился. Ни капельки за все эти годы. Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, Джуни.

Она повесила трубку, и громкий щелчок в трубке показался Эрлу очень-очень далеким.

Он оглядел комнату, пытаясь прогнать черных псов уныния, которые вцепились в него и заставили подумать о выпивке, потому что только она была способна разогнать их. Но они тут же вернулись, яростнее, чем когда-либо. Эрл знал, что не должен оставаться в комнате, так как было еще рано и он явственно ощущал через стены жизнь Гаваны.

И поэтому он сказал себе, что хочет подышать воздухом, и спустился в лифте — обычный широкоплечий американец со стрижкой ежиком, в старом костюме хаки и белой рубашке, обутый в поношенные ботинки морской пехоты, — миновал вестибюль, заполненный очень похожими на него людьми, разве что немного повеселее, и вышел на улицу. Расположенный на другой стороне улицы Центральный парк был полон людей, обсуждавших ход бейсбольного чемпионата и пивших пиво. Они казались очень счастливыми. Кубинцы любили разговаривать, выпивать, курить и обниматься. Эрл никогда прежде не видел людей, которые с таким удовольствием убивали время.

Он немного прошелся под деревьями, подумав, что мог бы направиться к гостинице «Англетер», где намечалась какая-то вечеринка, но затем толпа, как будто сознательно, вытолкнула его в другую сторону. Он вышел из парка и побрел по оживленным улицам, пронизанным ритмом джайва, быстрой танцевальной кубинской музыки. Кто мог остаться равнодушным к ее волшебству? Все попадавшиеся по дороге небольшие бары и клубы были настолько забиты выпивавшими людьми, что казалось, будто у помещений раздувались стены, и Эрл решил отыскать такую забегаловку, в которой мог бы чувствовать себя более или менее свободно. Он брел по булыжной мостовой и не испытывал никакого желания идти в «Ла Бодегита дель Медио», но через некоторое время все же обнаружил чистое, хорошо освещенное местечко, именовавшееся «Ла Флоридита», которое выглядело менее кубинским, чем другие заведения, и больше походило на забегаловки в Америке.

Он вошел и оказался в полутемном зале, где по одну сторону возвышалась стойка, с другой стороны располагался маленький оркестр, игравший мамбо, этот зажигательный ритм кубинской музыки, а все остальное пространство занимали люди. Эрл обвел взглядом помещение и решил, что ему здесь нравится: достаточно много народу для того, чтобы опасаться каких-нибудь проблем, и среди этого народа достаточно много американцев, чтобы он мог чувствовать себя почти как дома. Он протиснулся сквозь толпу веселящихся и устроился возле стойки. Здесь проходило что-то вроде вечеринки, и атмосфера в заведении была пронизана неким драматическим напряжением, таким же ощутимым, как громкая музыка. Можно было подумать, что здесь собрались бейсболисты, но это вряд ли, поскольку был конец июня, а значит, сезон продолжался уже почти три месяца. Возможно, это были киношники, но Эрл ничего не знал об этой братии и потому не находил здесь знакомых лиц. Он повернулся спиной к залу, и, когда подошел бармен в пестром одеянии — красная куртка, черный галстук-бабочка, — Эрл при помощи своего жуткого испанского языка, усвоенного в борделях, заказал джин-тоник без джина, но с большим количеством тоника. Холодный напиток немного отвлек его, и он заказал еще порцию такой же псевдовыпивки. Казалось, чуть ли не все окружающие пили из высоких стаканов молочные коктейли, а позади изогнутой стойки красовалось весьма условное изображение гавани, какой она должна была представляться наблюдателю с судна захватчиков, направлявшегося к острову. Через какое-то время Эрл почувствовал рядом с собой чье-то присутствие, и этот человек, эта женщина в упор разглядывала его.

Эрл повернул голову.

Что ж, такое иногда случается. Она оказалась из тех, которых принято называть сногсшибательными. Темноволосая, с коричневой кожей, но Эрл сразу заметил, что она не кубинка, а азиатка, скорее всего филиппинка. Однако в ней имелась и белая кровь, а в глазах угадывалась та жестокость, какую он замечал у опытных японских офицеров, и еще некая очень привлекательная бравада и развязность.

— Вы здоровенный, — сказала незнакомка.

— Так уж получилось, мэм.

— А вы крутой?

— Что?

— Я спросила: вы крутой?

— В общем-то, нет.

— Проклятье.

— А в чем дело?

— Ко мне клеится вон тот амбал. И он ни за что не примет отказа. Прийти сюда было большой ошибкой, но теперь я, похоже, не смогу и уйти.

— Мэм, я не могу драться с ним из-за вас. Так дела не делаются. Мне вовсе не нужны неприятности, а в драке можно что-нибудь себе повредить. Лучше всего вызвать такси и быстренько прыгнуть в машину; если он сильно пьян, то не успеет вас задержать. Или можно сказать бармену, чтобы он вызвал копов.

— Вы что, сами коп?

— Тут вы угадали. Но я здесь не на работе. Я просто говорю вам, как, по моему мнению, вы могли бы выбраться из этой переделки.

— Да, это точно сработало бы на Манхэттене. Но мы в Гаване, а этот парень здесь бог. И копы, и бармен просто влюблены в него.

— Что ж, я мог бы пойти и поймать для вас такси на ближайшем перекрестке, чтобы не было никаких неприятностей.

Но, увы, неприятности уже начались.

Эрл почувствовал на своем плече чью-то руку, а в следующее мгновение его крутанули на табурете с такой силой, что можно было не сомневаться: этим дело не ограничится. Он увидел перед собой красивое квадратное лицо крупного мужчины-американца, обрамленное густой белой бородой, прикрывавшей, но нисколько не прятавшей драчливо выпяченный подбородок. Парень походил на викинга своим бронзовым загаром, широченными плечами и грудью и прямо-таки прущей наружу враждебностью.

— Эй, малыш, — вызывающе обратился к нему незнакомец, — какого черта тебе здесь надо? Джин-Мари, он надоедает тебе?

— Нет, он мне не надоедает. Мне надоедаете вы. Прошу вас, я хочу уйти отсюда.

— Вы слышите, мистер? — сказал мужчина. — Вы расстроили девочку, и она решила уйти. Как, черт возьми, прикажете вас называть после этого?

Эрл понял, что ситуация становится щекотливой. Все, кто находился в баре, глядели только на него. Люди столпились рядом, образовав полукруг, музыка прекратилась, не было слышно даже позвякивания стаканов о мраморную столешницу стойки.

— Сэр, леди попросила меня вызвать ей такси, и больше ничего. Пожалуй, я пойду и сделаю это, если вы не возражаете.

— Знаете, приятель, а я возражаю. Хмм, похоже, у нас здесь возникла проблема. Она называется: как сохранить лицо. Я пристал к вам и теперь не могу отступить, а вы, судя по виду, тоже не из тех, кто охотно идет на попятный.

— Сэр, я не хочу неприятностей.

Лицо бородатого расплылось в широкой улыбке, как будто он получил верный выигрыш против хорошей карты.

— Вы знаете, кто я такой?

— Нет, сэр.

— Ну конечно же. Представьте, со мной это постоянно случается. Парни прямо-таки загораются, когда видят меня, и готовы на все, чтобы почувствовать себя львами. И они подходят ко мне. О, а когда я не отступаю, они вдруг теряют желание казаться львами. Ничего. Я обойдусь с вами по-хорошему. Я сейчас уйду с моей подружкой, а вы останетесь пить свою газировку, и все будет...

— Прекрасно, сэр, если, конечно, леди согласна.

— Я никуда с вами не пойду, мистер Хемингуэй, — заявила азиатка по имени Джин-Мари. — Я хочу остаться здесь.

— Вот видите, как получается, — отозвался Эрл.

Бородатый смерил Эрла цепким взглядом.

— Я боксер, — сообщил он.

— Мне тоже случалось попробовать это дело, — ответил Эрл.

— Я вас в две секунды разделаю.

— Сомневаюсь.

— Ах так? Ну, значит, вы разделаете меня. Послушайте, приятель, давайте расстанемся друзьями, о'кей?

С этими словами бородатый ударил. Он сделал это очень медленно и неловко: сначала развернул корпус, затем вздернул правое плечо, отвел назад локоть и правой ногой шагнул вперед. Кулачище полетел медленно, словно надувной мяч, неумело брошенный женщиной, и Эрл чуть не улыбнулся, глядя на все это.

Он не спеша присел, пропустив удар над собой, так же легко уклонился от столь же медленного и неловкого удара левой, нанесенного совсем уж без координации движений, а в следующий момент с силой выбросил руку вперед. Ноги задиры подогнулись, и он с грохотом рухнул на кафельный пол. Громко, с хрипом вобрав в себя воздух, он перекатился, подтягивая под себя руки и ноги, и поднялся на четвереньки с таким видом, будто собирался опять броситься на Эрла.

Эрл нагнулся к нему.

— А теперь, сэр, я бы на вашем месте угомонился, иначе вам несдобровать. Я могу хоть левой, хоть правой рукой врезать вам под дых, а потом по голове. Таким образом я бы сначала выбил из вас кишки, а затем и мозги. Мне только не хочется попадать в тюрьму за вашу сломанную челюсть или что-нибудь еще. Так что немножко посидите, а потом вам будет над чем посмеяться с вашими друзьями.

Мужчина прожег его взглядом, но даже не попытался встать.

Эрл выпрямился, повернулся к экзотической женщине и сказал:

— Знаете что, давайте поймаем вам такси.

— Превосходная идея, — ответила она.

Они поспешно вышли — им даже не пришлось проталкиваться сквозь толпу, поскольку она расступилась перед ними, — повернули налево по тротуару и удалились от «Ла Флоридиты» по безымянной улице, вдоль которой с обеих сторон также тянулись бары, заполненные народом.

— Кто вы такой? — спросила женщина.

— Вы не знаете моего имени. В общем-то, никто. Эрл Суэггер, — ответил он.

— О! — Она отступила на полшага в сторону и опять окинула его оценивающим взглядом. — Тот телохранитель. Конечно, кем же еще вы можете быть? Вы знаменитый герой. Все только и говорят о том, что вы присоединились к компании блестящих молодых людей с третьего этажа.

— Я не знаю, что это означает, — сказал Эрл.

— О, в таком маленьком городке нельзя сохранить тайну. Честно говоря, мне кажется, что вы слишком прямолинейны для этих парней. Они считают себя по-настоящему умными. Я не стала бы заводить с ними слишком близкого знакомства. Роджер еще ничего, но вот его кошмарный маленький помощник... Мне противно смотреть, как он притворяется, будто его ничего не интересует, хотя всем понятно, что он откладывает в памяти каждое произнесенное слово.

— Спасибо за предупреждение.

— И я должна выяснить еще одно. Вы на самом деле не знали, что это был за человек?

— Нет.

— Мистер Суэггер, вам просто цены нет. Даже не могу сказать, как мне это нравится. Так ему и надо, хвастуну. Это Хемингуэй. Писатель. Знаменитый, богатый. Прославленный рыбак и охотник.

— Кажется, я уже слышал это имя, — задумчиво произнес Эрл, пытаясь вспомнить, где и когда это было. — Что-то связанное со стрельбой? Да, стрелок из охотничьих ружей.

— Наверняка так оно и есть. Ну что ж, вы сделали из него дурака.

— Не собираюсь волноваться на этот счет. Он сам сделал из себя дурака. — Эрл окинул взглядом улицу в поисках такси. — Смотрите-ка, вот и оно. Такси! Такси!!!

Его хорошо поставленный командирский голос заглушил весь уличный шум, и такси тут же затормозило около них.

Эрл проводил женщину к машине и открыл заднюю дверь.

— Счастливого пути, — сказал он.

— Вы даже не намереваетесь пригласить меня выпить или намекнуть на то, что я должна пригласить вас к себе?

— Мэм, судя по всему, у меня только что уже была изрядная неприятность. На сегодня с меня достаточно.

— Зато маленькие мальчики, с которыми вы водитесь, подумают, что вы крутой из крутых. Хотя вряд ли вас это волнует. И это как раз то, что мне в вас нравится, мистер Суэггер. Ведь вам на самом деле безразлично, что о вас думают, не так ли?

— Честно говоря, мэм, мне это действительно безразлично.

Она открыла кошелек и вынула визитную карточку.

— Прошу вас, не зовите меня «мэм». Я ведь вам не двоюродная бабушка. Меня зовут Джин-Мари Огастин. Я возглавляю местный офис «Трансуорлд эр лайнз», мой муж пилот и часто бывает в отлучке. Но дело не в этом. Это опасный город, мистер Суэггер. Возьмите мою карточку. Если вам понадобится друг, позвоните мне. Я знакома со множеством людей, я могу обратиться к кому угодно, я говорю по-испански, как на родном языке, потому что это действительно мой родной язык. Я смогу помочь вам.

— Спасибо, — ответил он, — но я не собираюсь оставаться здесь надолго.

Женщина рассмеялась.

— Именно это я сказала, когда приехала сюда десять лет назад. Доброй ночи, мистер Суэггер.

— Доброй ночи, миссис Огастин.

— Между прочим, это ваша улица. Именно здесь вам надо жить.

— Моя улица?

— Ну да, смотрите.

Она взмахнула рукой, указывая на фасад углового здания справа, украшенный надписью: Calle Virtudes.

— Каль-е вир-ту-дес, — произнесла она с раскатистым "р": виррр-ту-дес.

— Ну и что?

— Это улица, на которой вам нужно жить. Я в этом уверена.

— Ничего не понимаю.

— В переводе на английский это означает: «улица достоинства».

Она улыбнулась, закрыла дверь, и такси укатило.

32

— Вы войдете туда. Если окажется, что это он, убейте его. Стреляйте в него много раз. Встаньте над ним и изрешетите пулями. Я отсюда подстрахую вас.

— Э-э... Подать вам какой-нибудь сигнал, Рамон?

— Не нужны нам никакие долбаные сигналы. Вперед, мой друг, пора подстрелить крупную дичь.

Капитан Латавистада, охваченный охотничьим азартом, изменился до неузнаваемости. На лбу у него густо высыпали бисеринки пота, кожа раскраснелась, он весь дрожал от нетерпения. Все это было не из-за того, что он чего-то боялся, ни в коей мере, — напротив, он был совершенно счастлив. Видимо, он готовился полностью перейти в мир насилия, в мир резни, приводившей его в такое ликование, что все остальное переставало для него существовать. Возможно, он и впрямь забыл, кто такой Фрэнки. Ему хотелось лишь одного: настичь добычу и убить ее самым мучительным способом.

— Vamos, amigo![48] — рявкнул он на Фрэнки, который еще ни разу не слышал такого тона от своего нового коллеги, но сейчас признал его за нечто редкое и весьма ценное. Это означало, что Рамон представлял из себя гораздо большее, нежели простой палач, — он был из тех немногочисленных людей, которые любят сражаться.

Фрэнки взглянул на автоматический пистолет «стар», который держал в руке. Ему никогда еще не приходилось пользоваться таким. Но разве они не все почти одинаковые? Направляешь дуло на цель, нажимаешь на спуск, еще, еще и еще раз, и моментально проделываешь в ком угодно множество маленьких дырочек. Именно это он совершил во французском книжном магазине на Таймс-сквер, пользуясь еще более странным оружием, таким, что с ним, наверно, можно было бы охотиться на медведей. Он тоже поддался азарту и чувствовал, как сердце часто и сильно — ба-бах! ба-бах! — колотилось у него в груди, пока он обходил дом, а капитан Латавистада с большим пулеметом шел по тротуару.

Фрэнки зашел за дом, и, слава богу, там не оказалось ни детей, ни собак, ни прислуги. Такое вот дерьмо часто мешает работе. Он проник в патио и, не зная, что делать дальше, на какую-то секунду присел на корточки под широко раскинувшейся пальмой, рядом с которой стояли вычурные садовые стулья из сварного железа, ощущая яркий свет солнца, жару, густой аромат цветов, жужжание насекомых. Перед ним были две двери, затянутые москитной сеткой. Через них можно было попасть в разные части дома. Он пытался решить, куда же ему идти, но тут его лишили права выбирать решение, и он подскочил от неожиданности. По какой-то непонятной причине капитан Латавистада вдруг тоже вступил в дело, и воздух сотрясла оглушительная дробь длинной пулеметной очереди, прогремевшей в глубине дома.

* * *

Кастро гораздо больше нравился вкус докуриваемой сигары, чем только что закуренной: в окурке была настоящая крепость, от которой начинала чуть заметно кружиться голова. Он лежал на спине, голый, и лениво следил за струйкой дыма, медленно поднимавшейся к потолку. Это дым истории вился над ним, отклоняясь то в одну, то в другую сторону, и лишь сильный человек мог заставить его подчиниться себе. Он, Фидель Кастро, обладал необходимой силой. Когда-нибудь он станет знаменитым. Это было видно уже по тому, как другие уважали его, и стремились к его вниманию, и жаждали его власти над собой. Это было видно из того, что, когда он говорил, нужные слова в нужный момент магическим образом приходили ему в голову; он владел толпой и мог превратить ее во что захочет: хоть в злобное чудовище, крушащее все на своем пути, хоть в скорбящую мать. Это было видно из того, как он всегда выигрывал дебаты и мог невероятно быстро превратить любые факты в недостающие аргументы — неоспоримые, несокрушимые, необоримые, как сила самой природы. Это было видно из того, как он умел мгновенно вникать в самую суть вещей, достигать их потаенной сердцевины и за считанные часы полностью усвоить такую сложную систему, как, например, марксизм, обнаружив ее исходные предпосылки и точно увидев все возможности для ее приложения к реальности. Он никогда не встречал никого равного себе, никого, кто мог бы противостоять ему или...

«Матерь Божья, смилуйся над несчастным грешником. Господи Иисусе, воззри на меня, ибо я согрешил. Господи Боже всемогущий, молю Тебя, не дай моим земным дням окончиться здесь и сейчас, хотя я недостоин Твоей милости и...»

Грохот выстрелов, настолько оглушительный, что на миг это парализовало его, стал тем средоточием, вокруг которого вращалась вся вселенная. Ничего другого в мире не существовало. Пока он лежал в оцепенении и молился, к пулеметной дроби присоединился рев яростного убийцы, а вся атмосфера в доме исполнилась жестокости, хаоса и страха. Его страха. Он дрожал и трясся, он хныкал и молился, он чуть не обделался. А потом стало тихо. Он услышал металлический звук щелкающего затвора и чье-то тяжелое дыхание, результат физических усилий. Совсем рядом он ощутил присутствие своего врага, своего потенциального убийцы. А в следующее мгновение стена над его головой взорвалась, обдав его брызгами штукатурки и отколовшимися щепками, которые били, словно струя из мощного брандспойта. Грохот сделался прямо-таки невозможным. И вообще весь мир катастрофически рушился, превращался в пыль вместе со стенами комнаты, которые женщина украсила изображениями Богоматери, фотографиями ее самой, ее мужа и их многочисленных родственников.

Он имел достаточно опыта, чтобы понять: кто-то стреляет в него из мощного автоматического оружия. Ему захотелось оказаться далеко-далеко отсюда, уткнуться лицом в грудь матери. Но в следующее мгновение инстинкты совладали с охватившей его на эти мгновения паникой, он скатился на пол и пополз к выходу, который, казалось, находился немыслимо далеко, а пулемет выпустил еще одну очередь, пропилив длинную дыру в стене комнаты.

* * *

Капитан пинком распахнул входную дверь. Оружие он держал наперевес, и оно торчало перед ним, словно копье сказочного рыцаря, как будто Латавистада хотел таким образом выразить свое презрение к мягкотелости буржуазии, которая не имела сил и решимости, чтобы сделать то, что необходимо, но зато идеализировала революцию, считала ее восхитительной и без памяти любила вольнодумцев, безбожников, карьеристов. Его психопатия резко обострилась, а чресла напряглись от предвкушения экстаза. Он должен был крушить, убивать, уничтожать, чтобы подтвердить свое верховенство в этом мире. Ему был срочно необходим враг.

Первой ему подвернулась полная голая женщина с обвисшими грудями и пухлым животом, выпиравшим над лобком, покрытым густыми курчавыми волосами. Она ела в кухне бутерброд и в крайнем недоумении уставилась на незнакомца. Если бы она испугалась, он, может быть, и оставил бы ей жизнь, но его возмутило то, что толстуха не воздала должное его великолепию, и он буквально разрезал ее пополам при помощи своего семимиллиметрового «мендосы», выпустив целый магазин. Кровь разбрызгалась по всему помещению, с равным презрением окрасив и стену, и пол, и столешницу, и кухонную утварь.

Просто поразительно, как быстро расходуется магазин на двадцать патронов! Латавистада торопливо выдернул магазин из гнезда, достал из кармана другой, вставил на место, защелкнул, повернулся, все так же держа в руках тяжелый — восемнадцать фунтов — пулемет с беспомощно болтавшейся в воздухе сошкой, и принялся палить прямо по стене, за которой должна была находиться соседняя комната.

Как же великолепно все рушилось! Оружие — вот настоящий бог! Повсюду, куда только он ни направлял пулемет, мир взрывался с вулканической яростью, предметы разлетались на куски, подскакивали в последней пляске либо просто испарялись. В комнате стало темно от пыли и дыма. Пули проделали несколько дыр в водопроводных трубах, и оттуда ударили тугие струи воды. Казалось, будто из артерий здания хлынула кровь. Горячие стреляные гильзы, подскакивая со звоном, раскатывались по полу. Все это произвело глубокое впечатление на капитана, считавшего себя скромным орудием осуществления таких вот дел в этом мире.

Ого, снова кончились патроны. Снова прекрасная вещь бессильно обвисла, словно дохлая собака, израсходовав все свои силы в продолжительной судороге. Он деловито опустился на одно колено — от сотрясений оружия заныло плечо, — отодвинул защелку, торчавшую из корпуса рядом с магазином, выдернул рожок, достал из кармана другой, вставил его в замок, услышал четкий щелчок, протянул руку вперед и передернул затвор с четкими звуками «снаппити-снап-снап».

Он выпрямился. Ну а теперь, где же этот cabrone? Куда сбежал этот щенок? Иди к папочке, малыш. У папы есть для тебя славный сюрприз. Иди, иди, сынок. Тебя ждет сюрприз.

* * *

«Ну что, он отстрелялся?» — гадал Фрэнки. Ему нисколько не хотелось попасть под пулю своего доброго друга капитана, который, похоже, спятил, дорвавшись до стрельбы из пулемета. Он громил все. Так всегда поступали люди определенного сорта: врывались и начинали крушить все вокруг. Но Фрэнки вдруг представил себе, как будто он получил штук этак одиннадцать пуль прямо в брюхо и лежит, истекая кровью, под раскидистыми пальмами, вдали от нью-йоркского асфальта, и вместе с ним умирают все его грандиозные планы и вновь открывшиеся перспективы. А этого ему совершенно не хотелось.

Поэтому он поспешил выбраться из патио, предоставив капитану возможность завершать разгром и возложив на него всю ответственность за зачистку. Пулемет капитана снова застрочил.

* * *

Кастро нашел убежище в ванне. Ему пришлось пережить форменную бомбардировку, во время которой чугунная посудина сотрясалась и оглушительно гремела: убийца, кто бы он ни был, высадил в темное помещение целый магазин. Пули рикошетировали от ванны, колотя в нее, как в гонг, возвещавший о неминуемой гибели, и отлетали неведомо куда. Он лежал голый и беззащитный, чувствуя кожей летевшие сверху осколки стекла, щепки, куски металла, пыль и каменное крошево. Он знал также, что он уже мертв. Много ли времени потребуется для того, чтобы разыскать его?

Капитан смотрел на кровать прелюбодейки. Простыни были скомканы и пестрели пятнами пота и другими, которые остаются после сношения. Он сразу же учуял запах сигары любовника. Он только что осмотрел ванную и туалет, прошив их очередями. Но кровать оскорбляла его кубинскую мужественность. От нее прямо-таки разило незаконным удовольствием, и это было прямым вызовом его публичным домам и его истовой католической вере. Это оскорбление пробудило в нем какое-то атавистическое начало, и вместо того, чтобы искать мужчину, которого он должен был убить, он решил наказать кровать.

Это очень походило на самое настоящее смертоубийство. Пули рвали подушки и взметали в воздух клочья перьев, сразу же заполнивших комнату снегом, а матрас подскакивал, словно большое животное, терзаемое приступами сильной боли. Магазин еще не успел опустеть, а кровать уже, так сказать, испустила дух: она сильно накренилась, так как пули сломали две ножки с дальней стороны, пружины торчали из прорех обшивки, словно издыхающие змеи, в воздухе висела густая пыль, по полу звенели гильзы. Все это являло собой настоящий драматический спектакль, исполненный необычайного чувственного удовольствия.

Патроны кончились.

О матерь божья!

Он опустился на колено, отсоединил пустой магазин, полез в карман за новым, и в этот момент из ванной выскочил голый мужчина с выражением дикого ужаса на лице, с глазами, не уступавшими размером желткам яичницы-глазуньи, с жирноватым телом; сам по себе белокожий, человек настолько побледнел от страха, что, если бы он сейчас попал в объектив киноаппарата, сцена оказалась бы самой смешной в любой комедии. Чтобы было еще смешнее, голый обулся в шлепанцы своей любовницы, по-видимому чтобы защитить ноги от осколков стекла, густо усеивавших пол. Как бы там ни было, он находился совсем рядом, голый, огромный, белый, испуганный, в шлепанцах, и улепетывал, словно кролик Баггс-Банни из мультфильма, а бедному капитану Латавистаде оставалось только провожать его взглядом, поскольку он никак не мог вставить магазин на место.

— Фрэнки! — завопил он.

* * *

Дверь резко распахнулась, и Фрэнки увидел перед собой испуганное, перекошенное лицо своей жертвы.

Чего уж больше хотеть! Фрэнки вскинул руку с зажатым в ней автоматическим пистолетом «стар», расстояние было футов пять, самое большее, шесть, тип был абсолютно гол и впал в полную панику, увидев второго убийцу. Фрэнки выстрелил.

Но выстрела не последовало.

Проклятье, чертова штука не сработала!

Он посмотрел на то, что держал в руках, увидел несколько непонятных кнопок, нажал на все сразу, и оружие начало стрелять. Начало, но никак не хотело останавливаться. Обойма была израсходована за две минуты, и все пули угодили в стену дома, вздымая облачка цементной пыли и улетая куда-то в пространство.

Но голый человек уже успел спрыгнуть с веранды и, потеряв по дороге шлепанцы, с невероятной быстротой исчез в каких-то буйно разросшихся тропических кустах. Фрэнки выхватил свой привычный, сорок пятого калибра, и послал семь пилюль в заросли вдогонку беглецу, но не был уверен в том, что ему удалось попасть. К тому времени капитан оказался рядом с ним. Конечно же, он еще не настрелялся, это было ясно из того, как он вскинул пулемет и выпустил по кустам еще одну длинную очередь, опустошив, по своему обыкновению, магазин и, возможно, накрыв тот участок, в котором исчез проходимец.

— О-о-о! — воскликнул капитан, его лицо лоснилось от пота. — Это замечательно, правда? До чего же хорошо! Видит бог, нет большего удовольствия, чем охота на людей! Ощущаешь такую бодрость!

— Да, но мне кажется, что он ушел.

— Очень может быть. Но он голый, он ранен, а вокруг джунгли. Вряд ли ему удастся далеко уйти.

Однако Фрэнки чувствовал, что все совсем не так хорошо. Они натворили поганых дел, и ему придется давать объяснение мистеру Лански. Он заглянул в дом и увидел масштабы разрушения: все внутри было приведено в полную негодность.

— Рамон, — беспокойно обратился он к своему спутнику, — а не стоит ли нам убраться, пока не приехала полиция?

Рамон уставился на него, не веря своим ушам.

— Сеньор Фрэнки, вы забыли: полиция — это мы.

33

Он лежал голый в колючих кустах. Каждая клеточка его тела болела. Сердце колотилось так, что казалось, будто стук слышен на десять миль в округе. Уже стемнело. Его мысли все еще продолжали путаться. Он находился в джунглях. Совершенно голый, он бежал через джунгли, наверное, несколько часов. Он понятия не имел, что ему дальше делать. Он мечтал о том, чтобы к нему вернулась смелость, мечтал услышать чей-то мудрый совет, но не дождался ни того ни другого.

А затем он получил много больше того, о чем молил.

Его постигло настоящее озарение. В мозгу все сложилось воедино: его отследило правительство. Это были агенты тайной полиции. Они приехали убить его, чтобы El Presidente мог по ночам спать спокойно, не страшась, что ему перережут глотку во сне.

Наконец-то он осознал, что делать, каковы будут его следующие шаги и в чем заключается его предназначение. Это не организация забастовок, не произнесение речей, не участие в выборах.

«Теперь, — сказал он себе, — я начну войну».

34

— Ну? — произнес Пашин.

— Что «ну»? — тем же тоном ответил Спешнев.

— Ну, где он?

— В безопасном месте.

— И где же это безопасное место? Вы хотя бы знаете, где он скрывается?

— Честно говоря, не знаю.

Двое мужчин сидели в кафе на площади Хосе Марти в старом городе. Один, в прекрасном костюме западного банкира, поражал своей элегантностью, другой, напротив, имел богемный вид: мятые полотняные брюки, красная бандана на голове и потрепанные эспадрильи на костлявых ступнях. Он также носил большие изящные черные очки для защиты уязвимых глаз поэта от яркого солнца. Вероятно, при желании кое-кто мог бы принять их за Т. С. Элиота и Эзру Паунда[49].

Спешнее вынул из кармана банан, очистил и начал есть.

— Он убежал. Он прервал контакты, — принялся объяснять Пашин. — Вас прислали сюда, чтобы вы наставляли его и руководили его поступками, а также убили человека, который приехал, чтобы убить его. Вместо этого вы дважды — дважды! — спасаете этого американца, а теперь объект сбежал из-под вашей опеки, и Москва требует от меня объяснений. Может быть, он вообще забросил политику, женился и вознамерился жить в деревне и плодить детей.

— Знаете, Пашин, в бананах невероятно много калия. Угощайтесь.

— Я вам не обезьяна. Бананы — это для обезьян.

— Два предположения, и оба весьма спорные. Во всяком случае, можете не беспокоиться: этот парень никогда не бросит политику. Он слишком безумен. Он на самом деле верит в такой дурацкий предрассудок, как предназначение. Кроме того, он любит практиковаться в ораторском искусстве перед зеркалом и восхищаться своим невероятным героизмом и красотой. Нет, я отправил его из города, потому что боялся общей чистки после убийства Эль-Колорадо. Ваши фашиствующие империалисты всегда поступают именно так. Расслабьтесь. Съешьте банан. Трахните вашу секретаршу.

— Как же вы беспечны! У нас есть определенное задание, а вы больше заботитесь об американском гангстере, которого прислали сюда с целью убить человека, отданного под вашу защиту, чем о вашем подопечном.

— На самом деле я считаю, что очень хорошо защитил его.

— Спешнев, вы чересчур высокомерны. Вам кажется, что мы, молодые, ничего не знаем, а вы знаете все.

Говоря все это, Пашин смотрел в сторону и раздраженно потирал переносицу. Было совершенно ясно: Москва напихала ему столько крапивы в штаны, что он уже не может сидеть. Спешнев с наслаждением наблюдал за мучениями молодого пакостника.

— Пашин, вам, наверно, стоит принимать соду: повышенная кислотность в желудке очень усиливает раздражительность.

Пашин глубоко вздохнул с видом человека, решившего броситься на копья римских легионеров. Он собирался с духом, чтобы выполнить неприятную, но неизбежную обязанность. Подождав секунду-другую, он повернулся и в упор взглянул на своего старшего собеседника.

— Если хотите знать, на Кубе проводится не только ваша операция, но и лично моя, которая, я уверен, принесет куда больше пользы. Моя операция профессионально подготовлена, проходит точно по плану и не может выйти из-под контроля. То дерьмо, которым вы занимаетесь, затеяли какие-то романтичные старперы с площади Дзержинского, с верхних этажей, и потому все это очень мелодраматично, очень сильно отдает старым Коминтерном, но совершенно бесполезно в мире реактивных самолетов и атомных бомб. Моя работа даст несравненно больший эффект.

— А если и не даст, ваши дяди, братья и другие родственники все равно скажут, что она была невероятно полезна, так что для вас все равно нет никакой разницы.

— Вы должны отыскать этого молодого человека, Вы должны взять его под полный контроль и восстановить ваше влияние. Это вам не романтическое путешествие, это четкий приказ, поступивший с самого верха. И вы должны сделать это очень быстро, вам понятно? Не позже... не позже чем... не позже конца месяца, нет, двадцать шестого июля. Вам все понятно?

— Да.

— Я хочу видеть реальные результаты.

Спешнев проглотил последний кусочек банана, языком размазал остававшийся во рту сок по зубам, наслаждаясь сладостью и ароматом, щекотавшими ему нёбо, немного посидел так и выкинул банановую кожуру в урну.

Разумеется, он знал, где находится Кастро. Он заранее точно знал, куда тот отправится, однако у него имелись серьезные причины для беспокойства, о которых он ни за что не сказал бы Пашину. Ведь еще до того, как его вызвали на эту встречу, он успел купить билет на автобус до Сантьяго.

Конечно же, куда еще мог направиться Кастро, как не домой, в Орьенте, где он пользовался таким же почетом, как наследный принц где-нибудь в Европе! Он ни за что не поехал бы туда, где его не знали и не любили. Он недостаточно силен для того, чтобы сохранять анонимность. Чересчур велико его тщеславие. И потому он ни за что на свете не согласится сидеть в укрытии, не высовывая носа. Для этого он слишком слаб.

Но сегодня утром Спешнев прочитал в «Гавана пост» заметку, которая его сильно расстроила. «Полиция сорвала нападение шайки бандитов на город Куэто, — сообщала газета, — в ходе перестрелки погибла одна женщина». Именно так было написано в газете, и Спешнев был глубоко уверен, что все это ложь (кроме сообщения о смерти какой-то несчастной). Тем не менее событие произошло слишком уж близко к дому Кастро, и это могло означать, что другие, неизвестные ему силы узнали о том, что мальчишка находится в тех краях, и решили устранить его.

И теперь Спешнев думал, что эта стрельба должна была напугать парня, даже если и не имела к нему прямого отношения. Однако ехать обратно в Гавану было бы слишком далеко, и потому он предпочел бы скрыться в другом крупном городе. А ближайшим таким городом был Сантьяго.

Но страх за жизнь Кастро не был главной причиной беспокойства, владевшего Спешневым: в конце концов, парень пока что не совершил никакого преступления. Его главное опасение можно было бы передать одним вопросом: что этот молодой сумасшедший зас..нец станет делать потом?

35

Лански терпеть не мог, прямо-таки ненавидел театр с переодеваниями. Это без всякого толку пожирало время, а ведь у него имелись тысячи, нет, миллион вещей, которые необходимо сделать. Это было настолько ненужно, да и кому здесь понадобилось бы обращать внимание на то куда он ходит?

Но Большой Человек настаивал на этом. Большой Человек установил правила, и Лански, который всегда играл по правилам, пока не находил способа отменить их и заодно сорвать банк, повиновался.

Его водитель приехал за ним домой, в «Севилью-Билтмор», что совсем рядом с Прадо, и повез по старому городу, извилистым улицам, забитым машинами и людьми, мимо домов, которые строили испанцы, а еще раньше — креолы.

Затем автомобиль свернул на запад, покрутился по оживленным улицам грязных индустриальных предместий, сворачивая время от времени в узенькие проулки, выбрался на шоссе, огибающее Сентро, и углубился в район Санто-Суарес.

Пока они ехали, Лански снял свой прекрасно скроенный костюм и переоделся в отвратительную дрянь — крикливо-пеструю гавайскую рубашку и нисколько не подходящие к ней ярко-лимонные слаксы, и, что было хуже всего для человека, всегда обувавшегося в ботинки из прекрасной мягкой кожи, надел на ноги смешные сандалии, из которых напоказ всему миру торчали пальцы. Человек такого достоинства и чести, как Лански, никогда не должен выходить в свет с торчащими наружу пальцами ног. Завершили весь этот кошмарный маскарад разболтанные черные очки. В машину сел респектабельный деловой человек, отличавшийся острым интеллектом и тонким вкусом, а вышел из нее полунищий бездельник, не иначе как отправившийся на поиски шлюхи, которая была бы ему по карману. Это дико раздражало Лански.

Его высадили неподалеку от автобусной остановки, где он сел на автобус номер четыре и вышел, проехав через весь Санта-Суарес. Он шел вместе с толпой чернокожих куда-то мимо дешевых забегаловок, притонов и бильярдных, укрывшихся в добела выгоревших на солнце домах, мимо винных погребков, аптек, лотерейных агентств, пока наконец не добрался до дешевой гостиницы для негров. Туда он вошел, не сказав никому ни слова, так же молча прошел мимо портье, вошел в древний лифт и, ничего не сказав лифтеру, поднялся на четвертый этаж.

В коридоре он увидел приоткрытую дверь. Иногда встречи происходили в этом номере, иногда в другом, если этот был занят, но сигналом всегда служила открытая дверь. Он подошел, постучал, вошел, не дожидаясь ответа, и закрыл за собой дверь. Большой Человек обычно сидел на кровати или на стуле, опять же в зависимости от того, что имелось в номере.

На сей раз он оседлал засаленный стул перед грязным окном и поглядывал в полумраке на открывавшийся снаружи вид Санта-Суареса. Он с трудом узнал Лански.

Лански сел рядом с ним на второй стул.

Здесь не требовалось никаких церемоний, необходимых при общении со Стариками, не соблюдался сложный этикет, не задавались вопросы о здоровье семьи — ничего подобного не было. По-видимому, Большой Человек привык молчать и, вероятно, мог бы молчать несколько часов, если бы Лански не нарушил молчание первым.

— Что на этот раз? — спросил он.

— Вы сами знаете что, — ответил Большой Человек.

— Даже представления не имею.

— В таком случае ваша разведка никуда не годится. Три дня назад в сельской провинции Орьенте какие-то полицейские ко всем чертям расстреляли из пулемета дом и убили женщину. Она была голая, находилась в своем собственном доме, они всадили в нее несколько фунтов свинца и полностью разгромили весь дом. Не сомневайтесь, я видел донесения.

— Это была американка?

— Нет, кубинка.

— Тогда какое отношение это может иметь ко мне и моему предприятию? Да и к вашим делам? Почему это так важно?

— Потому что это был не рейд, как кричат на всех углах, причем чересчур громко, а умышленное убийство.

— Ммм... — протянул Лански.

— Именно ммм, — передразнил его собеседник. — Это было никчемное, жалкое, полностью проваленное убийство. Пули летят невесть куда, погибает случайный человек, расходятся самые невероятные слухи, соседи в истерике, политическая секция тайной полиции тоже, а когда там окончательно сходят с ума, об этом узнаем мы, мы вынуждены отправить донесение в Вашингтон, Вашингтон ничего не понимает и начинает задавать вопросы, деловой климат страдает, и, черт возьми, вся конструкция начинает шататься.

— Я ничего об этом не знаю.

— Да нет же, знаете. Все это устроено по вашему личному приказанию.

Лански промолчал.

— У меня есть свои источники. Я знаю обстановку. Я говорил вам: со всеми проблемами сначала обращайтесь ко мне.

— После того как здесь чуть не подстрелили конгрессмена, на меня стали оказывать давление наши люди. Они вложили сюда большие деньги и рассчитывают на серьезные доходы. И они не хотят все это потерять.

— Мы тоже не хотим, чтобы они несли потери. Мы также не хотим неприятностей для «АТ&Т», «Хилтона», «Юнайтед фрут», «Херши», «Домино шугар» и других. Мы не можем этого допустить.

— Возникла угроза. Никто не хотел что-либо делать. Мы решили принять меры.

— Ваши меры были смехотворными и никудышными. Здесь наверняка не обошлось без того дурака из Нью-Йорка. Он куда больше любит стрелять, чем дешевые головорезы, которых Нью-Йорк обычно посылает для таких дел. Подобное поведение напугает деловых людей. Нам это не нравится.

— У меня есть для него применение. Он может быть очень полезен.

— Ладно, посмотрим, что же он сумел сделать. Он оказался не в состоянии попасть в цель, потому что вся эта акция была из рук вон плохо спланирована и отвратительно выполнена. Он загнал объект в подполье. Глубокое подполье. Политическая секция понятия не имеет, где этот парень находится. Что еще хуже, мы понятия не имеем, что он будет делать теперь, после того как кто-то пытался его убить.

— У него нет своей организации.

— Но у него есть талант и навыки лидерства. Он быстро создаст организацию, и это нас очень и очень тревожит. Он может начать такие дела, каких мы не сможем остановить. Так иногда бывает. А сейчас он вне досягаемости, и нет гарантии, что мы сумеем его разыскать, даже если перевернем остров вверх тормашками.

— Но ведь никто ничего не делал!

— И опять вы показываете свою неосведомленность. На самом деле все наоборот. Мы делаем, и совсем немало. Мы доставили сюда человека. Прекрасного, проверенного, опытного человека, а не какого-то сумасброда из Нью-Йорка, который не может заснуть, пока не пришьет кого-нибудь. Мы очень тщательно готовим акцию, не выпуская ситуацию из-под контроля, выбирая наилучший момент. Наш человек не промахнется.

— Я не знал всего этого.

— Вы и не должны были знать. Вы должны согласовывать все свои инициативы со мной, чтобы я точно знал, не перебегаем ли мы друг другу дорогу. Если мы будем гоняться за одной и той же дичью, как это случилось сейчас, нам с каждым шагом будет все труднее и труднее, а не наоборот.

— Хорошо, — сказал Лански.

— Да, хорошо. Так что убирайтесь с дороги. Засуньте этого нью-йоркского бандита на полку, да подальше, вы меня понимаете?

— Понимаю.

— Давайте расставим все точки над i. Ваша команда уходит с поля, уступая оперативный простор нашим людям, и все останутся довольны.

— На некоторое время. Вашим людям придется действовать быстро, так как на меня оказывается непрерывное давление. Давайте определим дату. Я даю вам месяц. Скажем, к двадцать шестому июля. Вы должны закончить эту работу к двадцать шестому июля, или же мне придется позволить моим людям снова вернуться к этой работе. Мой человек, может быть, действует не очень красиво и опрятно, но он сделает свое дело.

— Я...

— Все эти накладки получаются потому, что вы проспали нужный момент и дело зашло слишком далеко. И поэтому нам, вероятно, придется подчищать за вами. Мой совет — сделайте свою работу так, чтобы нам не пришлось ее доделывать. Это будет намного лучше для всех нас.

— Работу мы выполним. Тут не может быть никаких сомнений. У нас есть для этого настоящий специалист.

— Вот и прекрасно. Я предложил бы вам выпить, но мне кажется, что вы слишком молоды для того, чтобы употреблять спиртное.

— Я выгляжу моложе своих лет, — ответил Френчи Шорт, — но мыслями и опытом я куда старше своего возраста.

36

Время шло, а дело не двигалось. Миновала неделя, за ней вторая. Роджер и Френчи пахали с утра до ночи: встречались с осведомителями, составляли планы, связывались с Вашингтоном, читали отчеты. Эрл, предоставленный самому себе, бродил по Старой Гаване, впитывал ее атмосферу, заходил в бары, сидел на скамейках и изучал город. Знать город было полезно. Кроме того, он следил за местными копами в темно-зеленой форме, не расстававшимися с автоматами «томпсон», что говорило о многом. По всему было видно, что копов здесь ненавидят.

Но в один прекрасный день все изменилось. Мальчишки, игравшие в шпионов, пришли и сказали, что это «абсолютно необходимо». Эрлу пришлось совершить поездку в аэропорт, но совсем не ту, о которой он мечтал. Вместо лайнера компании «Эр Кубана», на котором он должен был долететь до Нью-Йорка, а оттуда отправиться домой, Суэггера ожидал темно-синий патрульный «Нептун», позаимствованный у ВМФ США; его пропеллеры ярко горели на солнце. Самолет приземлился на одном из запасных аэродромов, вдали от больших аэропортов, куда обычно прибывали тысячи американских солдат. Эрл поднялся на борт без всяких церемоний хотя и с трудом, потому что бедро еще болело и, когда он карабкался по лестнице под пластмассовый блистер, сделалось совсем скверно. В отличие от двенадцати часов пытки, которой обернулась их первая поездка на автомобиле, полет до Гуантанамо занял всего два часа. Все были вежливы, даже любезны, но профессионально незаметны. Суэггер представлял могущественное Управление; возможно, именно поэтому два молодых пилота смотрели на Эрла с почтительным страхом и дрожали в его присутствии.

Эрл искренне забавлялся. За годы службы на Тихом океане он возненавидел ВМФ почти так же, как японцев. Правда, если соблюдать точность, эта ненависть началась еще в тысяча девятьсот тридцать четвертом в Норфолке. Был один эпизод... Но какая разница? С тех пор прошло девятнадцать лет.

Он откинулся на спинку кресла и стал любоваться проплывавшей внизу Кубой. Темно-зеленый остров был изборожден горами, тянувшимися на восток, и напоминал огромный Гуадалканал[50].

Самолет миновал горы, которых Эрл во время поездки по джунглям даже не заметил, и приземлился на типично американской взлетной полосе. Куда ни глянь, повсюду была Америка. Его встретили два офицера (судя по всему, из военно-морской разведки), отвезли на типичную американскую военную базу и прилично накормили в офицерском клубе, где им прислуживал морской пехотинец. Все называли Эрла «мистер Джонс».

Один из офицеров по имени Дэн очень интересовался Роджером Ивенсом. Как дела у Роджера? Здоров ли он? Мистер Джонс знает Роджера по Гарварду? Ах да, мистер Джонс не имеет права отвечать на такие вопросы. Просто после войны Роджер был звездой университета: служба в армии, медали, потрясающая игра в теннис и таинственные связи... Дэн надеется, что мистер Джонс передаст Роджеру привет от него. Дэн давно собирается слетать в Гавану и выпить с Роджером, но мешают служебные дела — «холодная война», сами понимаете...

После ланча Эрла охватила приятная истома; его погрузили в автомобиль и повезли по полям и холмам туда, где он почувствовал себя как дома. Надпись на машине была простой: «Команда полковника Мерла Эдсона, Военно-морская пехота США». Эрл знал, кто такой полковник Эдсон, хотя они никогда не встречались: «Рыжий Майк» служил в Никарагуа, был таким же морпехом, как и сам Эрл, а во время войны командовал «Рейнджерами Эдсона». Где-то на Гавайях была установлена мемориальная доска, на которой его имя было выбито рядом с именами многих друзей Эрла.

Но на стрельбище его ждали всего лишь какой-то ганни и пара младших капралов. Одиночная мишень, находившаяся в трехстах ярдах отсюда, напоминала почтовую марку на бильярдном столе.

— Мистер Джонс, сержант позаботится о вас. Мы вернемся через два часа.

— Спасибо, лейтенант Беннинг, — ответил Эрл.

— Просто Дэн, мистер Джонс.

— Ладно, Дэн. Вы мне очень помогли.

— Мы старались.

Затем офицер таинственно улыбнулся, залез в казенный «форд» и уехал.

Эрл повернулся лицом к ганни.

— Ну, Эрл, не буду спрашивать, почему этот малыш называет тебя мистером Джонсом.

— Привет, Рэй. Я так и думал, что это ты. Черт побери, рад тебя видеть.

— Взаимно, Эрл.

— В последний раз мы встречались в госпитале на Сайпане[51], верно?

— Ты прав. Я слышал о твоих подвигах на Иво, лежа на больничной койке.

— Рэй, твое счастье, что ты не попал на Иво. Могу сказать одно: белому человеку там не место... Ну, что вы тут припасли для меня?

— Нам велели приготовить хорошую винтовку для человека из Вашингтона.

— Черт побери, я из Арканзаса. И не был в Вашингтоне ни разу в жизни.

— Эрл, я привык подчиняться приказам. А на этом стояла пометка «очень важно». Мне велели подобрать снайперскую винтовку и исключить ее из арсенала, как будто такого оружия никогда не существовало. Для морской пехоты, которая вынуждена дрожать над каждым пенни, это большая потеря.

— Прошу прощения за хлопоты, Рэй. У этих парней свои методы. Не могу сказать, что они мне нравятся, но идти на попятный уже поздно.

— Ладно, Эрл. Одно утешение: она попадет в хорошие руки.

— Рэй, если останусь жив, то верну ее.

— Верю, Эрл.

К этому времени они добрались до навеса, под которым сотни морпехов каждый день стреляли из винтовок «М-1». Конечно, сегодня все стрельбы были отменены.

Эрл увидел винтовку, лежавшую на одном из столов, как чудотворная икона во время торжественной службы.

— Эрл, это «винчестер». Модель-70.

— Да. Одна такая есть у меня дома, — ответил Суэггер. — Только у моей дуло потоньше.

— Винтовки с толстым дулом закупили в тридцатых годах специально для снайперской команды морской пехоты. И они хорошо ей послужили. В тридцать восьмом майор Шульц с помощью такой винтовки завоевал знаменитый Уимблдонский кубок. Наши оружейники довели «винчестеры» до ума и поставили на них оптический прицел «Юнертл 8Х». Каким-то образом у нас уцелело шесть штук. У этой самый кучный бой.

Эрл смотрел на вороненую сталь, светлое полированное дерево и понимал, что за этим оружием ухаживали с любовью. Из такой винтовки нужно было попадать в «яблочко» с тысячи ярдов.

— Ну, посмотрим, не забыла ли она, что такое «яблочко», — сказал Рэй.

— Черт побери, посмотрим, не забыл ли это я сам, — откликнулся Эрл.

Суэггер лег в позицию, и два ланс-капрала, видимо оружейники, наклонились и бережно подали ему винтовку. Ремень пришлось слегка отпустить, а потом затянуть потуже. Эрла учили, что ремень мешает стрельбе и вся сложность состоит в том, чтобы правильно затянуть его. Во время боя он никогда не стрелял из винтовки с ремнем, но тогда цели были намного ближе.

Потом пришлось отладить прицел, чтобы пространство за перекрестьем также оставалось хорошо видным. На это понадобилось время. Эрла ожидала неприятная новость: его зрение ухудшилось. Раньше ему не приходилось щуриться.

— Эрл, ты охотишься? — спросил Рэй, когда Суэггер распечатал бурую коробку с патронами из франкфуртского арсенала и начал заряжать винтовку.

— Да. Это мое любимое занятие. Весной взял сынишку за его первым оленем, но парень пожалел белохвостого.

— Не сомневаюсь, он будет таким же классным снайпером, как его отец.

— Надеюсь, ему никогда не придется стрелять в человека, — ответил Эрл.

Он передернул затвор (щелкнувший, как дверь сейфа), поерзал на месте, растянул занывшие мышцы и увидел в перекрестье черное яблочко мишени, находившейся в трехстах ярдах.

— Можешь не торопиться, Эрл.

Эрл сосредоточивался, пока не перестал чувствовать все остальное, кроме себя и винтовки. Потом его "я" исчезло и осталась только винтовка. Он навел винтовку на мишень и стал дожидаться, когда две черные линии сойдутся в самом центре темного пятна. Нужно было задержать дыхание таким образом, чтобы нажать на спусковой крючок в момент этого совпадения.

Винтовка выпалила, дернулась, дуло подпрыгнуло на пару дюймов, а потом опустилось на место. Он видел, как мишень исчезла; потом какие-то незнакомые люди просунули в отверстие спицу, а когда мишень снова появилась в поле зрения, Эрл увидел белую пробоину в левой нижней части мишени.

— Хороший выстрел, сэр. Пожалуйста, еще раз, — попросил один из младших капралов, сидевший на корточках и смотревший в бинокль.

Эрл сделал еще четыре выстрела; все пули угодили в левый нижний сегмент. Когда винтовку забрали, чтобы второй капрал отрегулировал прицел, Суэггер позволил себе немного расслабиться.

Получив винтовку обратно, Эрл сделал еще пять выстрелов. Пробоины сместились вправо, но по-прежнему находились ниже центра. Младший капрал снова взял винтовку, и после новой регулировки все пули попали в трехдюймовый центр мишени.

— Для расстояния в триста ярдов неплохо. Ты по-прежнему отличный снайпер, Эрл.

— Оказывается, что-то помню.

Стрельбы продолжались еще около часа. Молодые люди заставляли Эрла менять положение; мышцы, давно отвыкшие от такой нагрузки, слушались неохотно. Суэггер стрелял сидя, с колена и навскидку — последнее с более близкого расстояния.

— Хорошо чувствуете спусковой крючок, сэр? — спросил один из молодых людей.

— Туговат немного, — ответил Эрл. — Можно будет слегка ослабить?

— Да, сэр.

У него забрали винтовку, отсоединили от ложа и начали подкручивать крошечные двойные винтики. После этого жать на крючок стало немного легче. Эрл потребовал ослабить еще, и это было сделано. Измерения показали, что оптимальное для него давление на спусковой крючок составляет два фунта; после этого крошечные винтики замазали шеллаком, чтобы они не открутились из-за отдачи.

— Мы таки сделали из тебя снайпера, Эрл.

— Тогда уж заодно выкрасьте мне физиономию зеленой краской. Может, сойду за куст.

— Эрл с зеленой рожей... Это будет зрелище не для слабонервных.

В четыре часа «форд» вернулся. Офицеры были в накрахмаленной и отутюженной летней форме и сильно отличались от потных морпехов, которые провели на солнцепеке несколько часов.

Подходить они не стали. Просто припарковались и подождали.

Эрл следил за капралами, быстро и умело чистившими, смазывавшими и проверявшими винтовку. Дождавшись кивка, он положил винтовку и две бурые коробки с франкфуртскими патронами в специально захваченный футляр для охотничьего ружья, пожал хозяевам руки и пошел к своим провожатым.

— Эрл, надеюсь, ты знал, что делал, когда связался с этими типами, — сказал на прощание Рэй.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил Суэггер.

* * *

Эрл принял душ, надел чистую рубашку, облачился в костюм и в сопровождении двух спутников пошел в клуб. Скучающие местные офицеры и их скучающие жены смотрели на него, как на особу королевской крови, хранящую инкогнито. Кое-где он замечал офицеров морской пехоты-некоторые лица казались ему смутно знакомыми. Отчаянно хотелось подойти к ним и сказать: «Эй, я — Эрл Суэггер военно-морская пехота США. Ничего, если я присоединюсь к вам?» Он знал, что ему ответили бы: «Садись с нами, старина. Расскажи, как ты воевал на Тихом океане, а мы расскажем, как воевали сами». Но, увы, это было невозможно. Он съел хороший бифштекс и салат, но от крепких напитков отказался. Его спутники, выпившие по паре коктейлей, изрядно осоловели и, как последние болваны, начали болтать про «это» (что означало представляемое Суэггером ЦРУ). Обоих одолевало любопытство.

— Как там? — спрашивали они. — Очень высокая степень секретности? Трудно к вам поступить?

Он не знал ответов на эти вопросы. А если бы и знал, не ответил бы. Эти щеголеватые, хорошо образованные малые никогда не попадали в строй, пристраиваясь в тыловой разведке, связи или при штабе. Нет, неправда. Было несколько парней, которые...

Тут подошел моряк с фуражкой в руках и что-то прошептал на ухо лейтенанту Дэну, после чего тот сразу нахмурился.

— Известие от Роджера, — сказал он. — Не суждено вам переночевать на базе. Вас хотят видеть в городе.

— О'кей, — ответил Эрл. — В Гаване?

— Нет, в Сантьяго. До него всего час езды. Мы доставим вас на служебной машине. Говорят, в Сантьяго что-то должно случиться.

— Что бы это могло быть? — задумался Эрл.

— Может быть, война? — предположил лейтенант Дэн.

— Скорее оргия, — возразил офицер помладше. — Эй, мистер Джонс, возьмите меня с собой!

— Джерри, о чем ты говоришь, черт побери?

В ответ Джерри выдохнул только одно сладострастное слово:

— Карнавал.

37

Спешнев пытался раздобыть нужную информацию, но ничего не получалось. В Сантьяго шел карнавал, и те, кто еще не успел напиться, думали только о выпивке. Вечер, музыка, стук барабанов, кипение крови, поиски приключений, бесконечные возможности...

Он начал с Пласа-де-Армас, зеленой площади в центре Сантьяго, от которой к порту тянулись шумные улицы. Зашел в вестибюль гостиницы «Каса Гранде», потом вышел оттуда и начал описывать все более и более широкие круги, уворачиваясь от козлов, на которых, сидя верхом, катались по площади дети; вряд ли козлы и дети могли знать что-то полезное. Затем посетил огромный собор Святой Ифигении, где молящиеся зажигали свечи, а священники что-то бормотали, как заговорщики, но тут же умолкали при приближении незнакомца. Это было единственное место, где в воздухе не ощущался запах любви, удовольствия и сигар — только бормотание священников и жаждущих исповедаться, получить возможность совершить за этот языческий уикенд новые грехи и снова покаяться в них.

Спешнев прошел мимо самого старого здания Кубы, построенного завоевателями в тысяча пятьсот шестнадцатом (шел тысяча девятьсот пятьдесят третий, но завоеватели все еще оставались здесь), и наконец очутился в самом сердце города — Калье-Эрдиа, средоточии баров и туристов. Последние, уставшие от вульгарной Гаваны, устремились в Сантьяго, решив поискать более изысканных ночных развлечений. Возможно, им даже не придется платить за удовольствие: сегодня все будет даром. Царившее вокруг возбуждение напомнило ему Каталонию тридцать шестого года; но там была настоящая война, речь шла о революции, хлебе и свободе, а не о сексе, и вместо женщины приходилось обнимать самое смерть. Кроме того, в Барселоне тридцать шестого года туристов не было вообще, а в Сантьяго пятьдесят третьего их было слишком много.

Но Спешнев не успокаивался. Он проходил мимо полицейских участков и казарм, постригся у одного парикмахера, побрился у двух других и трижды почистил ботинки. Купил семь билетиков с предсказаниями и четыре сигары. В каждом месте задавал неназойливые вопросы, надеясь получить интересные ответы. Заметил редакцию крупнейшей газеты, следом за парнем с блокнотом зашел в бар для репортеров (в Испании репортеры, особенно глупые американцы, были самым ценным источником информации) и потолкался там, заказав для маскировки несколько бутылок пива, содержимое большинства которых вылил в унитаз.

И что?

Ничего. «Карнавал, дружище. Расслабься, радуйся жизни; может быть, на тебя обратит внимание какая-нибудь красотка...»

«Нет. Я не о том».

«Ах это? Просто слухи. Чушь, глупость. Ничего определенного. Ничего конкретного».

Ни слова о лидере, о каком-то плане или заговоре, о забастовках, демонстрациях или общественных беспорядках. Никаких имен. И все же...

Кто-то слышал, что кто-то покупает у бывших солдат военную форму, а бродягам предлагает ром в обмен на старые зеленые рубашки. Кто-то другой сказал, что слышал, будто кто-то видел, как кто-то скупал в разных магазинах спортивных товаров патроны двадцать второго калибра. Еще кто-то заявил, что уже несколько недель в городе не видно некоторых известных людей — лавочников, плотников, фабричных рабочих, не говоря о студентах и бывших солдатах. Где эти люди? Куда они уехали? И что это значит?

Никто ничего не знал. Увы, у Спешнева не было осведомителей в тайной полиции, а в ресторанах и барах для прессы циркулировали только слухи. В этом провинциальном городе не было сети агентов, информаторов и восторженных сторонников коммунизма, которыми можно было манипулировать. У него не было ничего, кроме собственных мозгов, ног и нетерпения. Вокруг царило безумие карнавала.

Он шел, шел, шел и наконец попытался представить, что могло бы стать возможными целями, потому что боялся, что за всем этим стоит честолюбивый молодой человек, невыдержанный и недисциплинированный. Полицейский участок был слишком большим, как и уродливые казармы Монкада, расположенные в северной части площади Марти, на углу Калье-Карлос. Зубчатые стены, прикрывавшие плац, делали здание казарм похожим на замок. Тамошний гарнизон составлял около тысячи человек. Решиться на штурм казарм мог только самоубийца. Или полный болван. Оставались почты (маловероятно), радиостанции и муниципалитет. Цели были очевидные. Их захват больно ударил бы по президенту, заставил бы его потерять лицо, но не власть. Более тонкий человек попытался бы дискредитировать Батисту в глазах его заимодавцев и клиентов, выбрав в качестве символической цели что-нибудь американское, например особняки, принадлежащие служащим «Юнайтед фрут компани». Но через несколько часов здесь высадился бы десант разъяренных морских пехотинцев, что превратило бы Кубу в сорок девятый штат США куда быстрее, чем диктовал ход событий. Неужели этот молодой человек способен на подобное безумие? Даже Спешнев не верил, что он так глуп.

Еще одно: доки. В порту стоят большие американские суда с кубинским богатством, которому суждено стать американским, — с сахаром и фруктами. Если потопить транспорт с сахаром, это вызовет большой резонанс, верно? Кое-кто со смехом вспомнит про боевой корабль «Мэн», взорванный в порту Гаваны много лет назад. Лучше всего будет, если взрыв никого не убьет, а просто заставит судно погрузиться в холодную воду. А если в дополнение к этому взорвать танкер с ромом «бакарди»? Сделать это легче легкого. Сахар и ром превратят порт Сантьяго-де-Куба в самое большое мохито на свете! Красивый жест.

Но тут ему пришло в голову, что так поступил бы он сам, Спешнев, Спешнев Испанский, лучший ученик Левицкого, настоящий мастер своего дела. Кастро такое не по плечу. Кастро слишком тщеславен и слишком самовлюблен для столь тонкого дела. Ему просто нужно что-нибудь взорвать и прославиться; его воображение бедно и ограниченно. Нельзя доверять человеку, который неспособен разыграть хороший вариант защиты Руи — Лопеса.

Спешнев потратил на поиски весь остаток дня, но видел лишь потных людей, важных американцев и целую армию вооруженных охранников. Американской собственности ничто не угрожало, карнавал шел своим чередом, но люди с автоматами маячили повсюду. Здесь никто ничего не мог сделать. Даже такой маньяк, как Кастро.

* * *

Роджер и Френчи преуспели больше. Они встретились с сотрудниками политического отдела компании «Домино Шугар». Обедали с главой службы безопасности и другими важными шишками «Юнайтед фрут». Провели совещание с представителями компании «Бакарди» в штаб-квартире последней. Проконсультировались со своими осведомителями из кубинской тайной полиции в похожих на старинный замок казармах Монкада.

Новости повсюду были одни и те же, если это можно было назвать новостями. Ничего определенного. Никаких признаков. Никаких следов. Ни сыщики, ни агентурная сеть ничего не сообщали. И все же в воздухе витало какое-то гнетущее чувство. Языческий праздник был великолепным прикрытием для некоей насильственной акции. Все пьяные, все глупые, все (или почти все) сексуально возбуждены и неспособны думать ни о чем плохом. Возможно, все это было чистой интуицией или предрассудками. Возможно, людей сводили с ума звезды. Возможно, так на них действовало лето, усиливавшийся с каждой минутой зной, ром, обнаженные женские плечи, красивые женские ноги и гладкая женская кожа.

Стоп! Кто-то подслушал, как кто-то сказал, что что-то приближается...

Да. Карнавал.

Нет. Что-то другое.

Это. Это? Да, идиот, именно это!

Когда?

Во время карнавала.

Кто стоит во главе?

Сам знаешь кто.

Назови его имя.

Имя — это тайна. Не могу сказать. Даже у стен есть уши, так что лучше помолчать. Но что-то приближается.

Вечером, после обеда с неизменными партнерами по теннису Биллом и Тедом, они сидели на террасе одного из особняков «Юнайтед фрут» в Вилла-Аллегре и любовались видом на город, открывавшимся с вершины холма. Пили мохитос, затягивались дорогими сигарами с расположенной неподалеку табачной фабрики «Сезар Эскатанте», наслаждались прохладой антильского летнего вечера, звездами, легким ветерком с моря, звуками мамбо и стуком барабанов: гуляки готовились к еще одной веселой ночи.

— Ребята, надеюсь, вы в курсе происходящего, — сказал Тед.

— В курсе, — ответил Роджер.

— Роджер, я знаю, что вы с Уолтером мастера по части тенниса. Но... есть игра и покруче. Компания поставила на кон миллионы. Ее финансовое положение целиком и полностью зависит от здешней политической стабильности. Со временем мы перебазируемся в Панаму или другую страну Центральной Америки, однако... Роджер, я надеюсь, что вы держите руку на пульсе событий.

— Сэр, — сказал Роджер, — мы еще несколько месяцев назад поняли, куда ветер дует, и готовы к этому. Проведение упреждающей акции не в нашей компетенции, но Перл-Харбор не повторится. Тогда мы сидели и чесали задницу. Можете не сомневаться: если что-нибудь случится, мы будем во всеоружии. Мы знаем, откуда это идет, и вовремя приняли некоторые чрезвычайные меры. Вашим бананам ничто не грозит. Ваши ананасы никто не тронет. Ваш сахарный тростник не сгорит.

— Вот и ладно, — ответил Билл. — Я пью за банановую империю. За то, чтобы в Соединенных Штатах Америки всегда были бананы. И за двух парней, которые непобедимы на корте и будут такими же непобедимыми в политических битвах.

Уолтер, которого в последнее время стали все чаще называть «Френчи», во время доклада Роджера сидел тихо. Он вел всю оперативную работу: мотался по острову, встречался с копами, осведомителями, гангстерами, надсмотрщиками на плантациях и симпатичными университетскими профессорами — в то время как Роджер летал в зарубежные командировки, лоббировал, представительствовал и красовался. Уолтер трое суток не смыкал глаз и мечтал хорошенько выспаться.

— Что мы знаем? — спросил Тед. — Не ту чушь, которую вы включаете в отчеты или сообщаете послу, а по существу.

Забавно, но бедняга Роджер и сам не имел об этом понятия. Насчет деталей он был не мастак.

— Уолтер, вы не могли бы просветить ребят?

— Конечно, Роджер. Мы знаем, что тайная полиция месяц назад чуть не убила одного честолюбивого местного лидера, который с помощью красноречия разжигал инстинкты толпы. Однако ему удалось бежать. Похоже, эту неуклюжую акцию предпринял отдел политического сыска на свой страх и риск. Парень исчез — то ли в трущобах Сантьяго, то ли в соседних городках или на фермах. К тому времени мы уже следили за ним.

— Вы знаете, где он теперь?

— Гм... не совсем. Он хитер, умен, коварен, чрезвычайно целеустремлен и, возможно, психически нестабилен. Ему не хватает хладнокровия, и если что-нибудь идет не так, он начинает лезть на стену. Но мы не пытаемся удержать его от насильственных действий; нет, время, когда мы мечтали спустить дело на тормозах, ушло. На сей раз мы надеемся, что он действительно что-то предпримет. И думаем, что это случится в самое ближайшее время. Он нетерпелив. И мелковат, несмотря на все его таланты. Если он что-то сделает, неважно что, мы быстро найдем на него управу.

— Какую, мистер Шорт?

— Прошу прощения, сэр. Не могу сказать. Гриф «совершенно секретно».

— Даже намеком?

— Нет, сэр.

— Ладно, — сдался Роджер. — У нас есть специалист по таким делам. Можете называть его Охотником на людей номер один. Если будет какой-то след, он возьмет его. Если придется стрелять, он сделает это. И сделает на «отлично».

«Проклятый идиот! — подумал Френчи, сидевший с бесстрастным видом. — Все пошло коту под хвост из-за того, что ты решил пустить пыль в глаза двум хлыщам из банановой компании!»

— Ура! — воскликнул Тед. — Выпьем за стрелка!

— Выпьем за человека, который знает свое дело! — подхватил Билл.

— За героя Америки! — добавил Роджер.

— За настоящего профессионала, — заключил Френчи.

Все встали, подняли бокалы, выпили до дна, потом снова сели и продолжили наслаждаться вечером и мыслями о безоблачном будущем.

38

Город заполняли толпы людей, готовившихся к завтрашней вакханалии. Пробиравшуюся сквозь них машину по крайней мере дважды останавливали самодеятельные оркестры мамбо и их поклонники, вышедшие на улицу для создания атмосферы анархии — непременного условия успеха.

— Мистер Джонс, надеюсь, что эти цыпочки не отвлекут вас от работы, — произнес младший из офицеров, беззастенчиво рассматривая красоток в коротких платьях.

— Мистер Джонс знает свое дело. Иначе Роджер бы его не выбрал, — откликнулся лейтенант Дэн, раболепно оглянувшись на Эрла, который чувствовал себя вовлеченным в затеянный Дэном и Роджером странный ритуал, значения которого не понимал.

В конце концов два флотских офицера доставили Эрла в отель «Каса Гранде», напоминавший перевернутый свадебный торт со сливками. Огромный парадный вход с мраморным полом смотрел на зеленую площадь в центре Сантьяго, заполненную народом, который готовился пуститься во все тяжкие.

Он простоял в очереди двадцать минут. Вестибюль был забит битком, и Эрл боялся, что свободного номера не окажется. Но все обошлось, и его провели наверх. Номер был очень хорош, пожалуй, в лучшем ему жить еще не доводилось. Суэггер пытался не показать виду, что здешняя роскошь произвела на него сильное впечатление, и все же невольно подумал: «Эх, если бы здесь была Джуни...» Он принял душ и лег спать, не обращая внимания на музыку, а на следующее утро пошел покупать джентльменский набор, руководствуясь незыблемым принципом: «Нельзя отправляться на охоту за человеком в одежде для улицы».

У него была чековая книжка, врученная Френчи, и полная возможность купить все, что ему захочется. Френчи советовал не стесняться. Никаких вопросов не будет. Если хорошая вещь доставит тебе удовольствие, бери ее и будь счастлив.

Миновав заполненный народом парк, называвшийся Пласа-де-Армас, Эрл обнаружил, что, несмотря на карнавал, большинство магазинов открыто. Зайдя в магазин спорттоваров, равного которому не было ни в Блу-Ай, ни в Форт-Смите, ни даже в Литл-Роке, он обнаружил пару потрясающих охотничьих сапог от Аберкромби и Фитча, стоивших дороже большинства костюмов, которые ему доводилось покупать. Кожа была толстая, плотная и в то же время мягкая, как шелк. О боже, семьдесят пять долларов за сапоги! Эрл вдохнул запах кожи, прикинул обувь на вес, понюхал рант, пропитанный аппретурой... Да, конечно, вещь что надо.

«Валяй. Какая разница?»

Но что-то его остановило. Вместо шикарных сапог он приобрел добротное изделие фирмы «Штегер» всего за пять долларов девяносто пять центов. Хорошие сапоги. Только кожа более тусклая и темная.

Потом он пошел в отдел одежды, где быстро купил просторные темно-зеленые брюки и рубашку фирмы «Филсон», а также коричневую непромокаемую шляпу с отверстием для циркуляции воздуха. Кроме того, набор пополнился фляжкой, коробкой для бутербродов, пончо, биноклем, влагонепроницаемым фонариком, компасом, отличным ножом фирмы «Бук», пластмассовым портсигаром, аэрозолем от москитов, аптечкой и шестью парами носков.

— Отправляетесь на охоту, сеньор?

— Да, верно.

— В это время года в Сьерре полно кабанов. Здоровенные твари, кило на сто пятьдесят. Клыки, как бритвы. Очень опасные животные. Никогда не сдаются. Я сам видел, как подстреленные продолжали бежать на двух уцелевших ногах. Прямо-таки бойцовые быки. Славная будет охота.

— Надеюсь.

— А патроны? У нас есть отличные патроны. За исключением двадцать второго и двенадцатого калибра. Почему-то в последнее время на них был большой спрос. Придется подождать новой партии. Но ведь вы не пойдете на кабана с двадцать вторым?

— Нет, не пойду. Непременно загляну в тот отдел.

— Желаю удачи, сеньор. Вас ждет огромное удовольствие. На этой неделе карнавал, на следующей — охота. Лучшее время для мужчины. И тут и там — плоть. Что может доставить ему большую радость?

— Золотые слова, сэр. Вы совершенно правы.

Даже без экстравагантных сапог от Аберкромби и Фитча он потратил больше сотни баксов! Суэггер выписал чек, чувствуя себя вором. Он ожидал сложностей: как-никак Эрл был оказавшимся в незнакомом городе иностранцем, едва говорящим по-испански. Но все было в порядке. Здесь привыкли обслуживать богатых местных американцев, которые на досуге занимались рыбной ловлей, охотой на кабана и оленя и платили надежными чеками. Никаких проблем.

Затем Суэггер зашел в прачечную и отдал купленную одежду в стирку, чтобы она не стояла колом и утратила фабричный запах.

— До которого часу вы работаете?

— Как обычно, до семи, сеньор. Делу время, потехе час.

— Похвально. Сможете постирать эти штуки, чтобы не воняло магазином?

— И шляпу тоже, сеньор?

— Да, и шляпу. Пусть станет мягкой, как котелок, который надевали сотни раз.

— Si, senor.

— А стационарная сушилка у вас есть?

— Да, сеньор.

— Тогда сделайте вот что. Положите сапоги в пакет. Сдача в кассе есть?

— Si, — сказал сбитый с толку продавец.

Его никогда не просили просушить сапоги, одновременно спрашивая про сдачу.

— Отлично. Бросьте всю мелочь в пакет с сапогами. Пусть покрутятся вместе до моего возвращения. Я знаю, шум будет большой. Но заплачу, сколько скажете. Я хочу, чтобы сапоги как следует поколотило монетами. Завтра они могут мне понадобиться, и нужно, чтобы к тому моменту обувь была мягкой, как масло. О'кей?

Два кубинца обменялись ошарашенными взглядами, словно стояли рядом с сумасшедшим, но Эрлу не было до этого дела.

— Вернусь через пару часов. Этого будет достаточно?

— Да.

Наступило время ланча. Он прошел несколько кварталов пешком, время от времени ощущая чувствительные тычки, и наконец обнаружил американскую закусочную. Неужели это Куба? Он заказал гамбургер, пакетик жареной картошки и «кока-колу». Если не считать персонала, в закусочной были одни американцы.

Потом Суэггер немного прогулялся, забрал выстиранную и выглаженную одежду, переставшую казаться новой, вернулся в отель, выложил купленное, извлек из футляра винтовку, несколько раз вставил и вынул обойму, щелкнул затвором, проверил прицел, протер линзы замшей и попытался расслабиться.

Это оказалось невозможно.

Тогда он позвонил в Америку, Джун: время было подходящее, а он чувствовал неуверенность и не мог обрести покой. Что-то внутри было не так, словно он подхватил грипп, но не хотел идти в лазарет. Очень похоже...

Наконец трубку сняли.

— Алло? — ответил скучающий мальчишеский голос.

— Бобби? Бобби, это папа!

— Папа? Привет, па! — тут же оживился сын.

И Эрл поговорил с ним. Это оказалось нелегко. Иногда он с трудом находил нужные слова.

— Ну, как ты?

— Нормально, папа. Видел оленей. Их в лесу до фига.

— Осенью ты получишь одного из них. Можешь не сомневаться.

— Да, сэр. Папа, ты не рассердился за то, что я не застрелил его весной?

Эрлу стало ясно, что мальчик связывает воедино два разных события: свою неспособность выстрелить в оленя и немедленное исчезновение отца.

— Ничуть. Нет, не рассердился. Ты будешь молодцом, малыш. Осенью ты завалишь его — конечно, если захочешь... А мама дома?

— Нет, сэр. Ушла в церковь.

— Передай, что я скучаю по ней. И по тебе тоже. Боб Ли, папа тебя очень любит. Ты знаешь это, правда?

Он сказал это мальчику впервые в жизни.

— Да, сэр.

— Думаю, скоро все закончится, и я вернусь домой. Привезу тебе хороший подарок, вот увидишь. И все будет по-прежнему. Я больше никогда никуда не уеду, о'кей?

— О'кей.

— Скажи маме, что я звонил.

— Да, сэр.

— Ну, пока.

— Пока.

Эрл положил трубку, чувствуя себя так, словно провалил экзамен. Собирался сказать многое. А не сказал ничего.

О боже, ему требовалось выпить. Всего одну порцию джина со льдом, разбавленного тоником, практически одну содовую с капелькой алкоголя. Но это привело бы его прямиком в ад, откуда нет возврата.

Вместо этого он подошел к окну и полюбовался на карнавал. А полюбоваться было чем: музыка звучала повсюду, а там, где была музыка, были и толпы. Площадь, освещенная газовыми фонарями, была полна; лоточники торговали всевозможными напитками; внизу волновался целый океан человеческих страстей и желаний. Все это напоминало огромный парад.

Эрл не мог отделить себя от этого океана. Он не был убийцей. Не был тем единственным человеком, которому судьба определила поймать в перекрестье другое живое существо и нажать на спусковой крючок. Это не имело ничего общего с боем. Он убивал, много убивал, но только вооруженных людей, пытавшихся убить его или его друзей. Он никогда не расстреливал пленных, не добивал раненых японцев. Просто стрелял в тех, кто мог причинить вред ему и его солдатам, вот и все.

А сейчас?

«Кто я такой? О боже, кем я стал? Кому я служу? Ради чего я должен совершить это убийство? Ради удобного дома в Вашингтоне, нарядной одежды для жены, хорошей школы и возможности дать сыну высшее образование?»

Ответов у него не было, а вопросы причиняли боль. Он решил сходить в ресторан, пообедать и пораньше лечь спать.

* * *

Веранда «Каса Гранде», откуда открывался вид на парк, была переполнена. Несколько групп, праздновавших карнавал порознь, внезапно объединились в одну. По залу бродили два-три квинтета, исполнявших мамбо; все курили, все отбивали ритм, все приплясывали. Все столики были заняты. Эрл устремился к бару, как всегда, желая получить удовольствие от праздника и близости симпатичных, хотя и незнакомых людей, но при этом не пить и сдерживаться. Проскользнул между танцующими, нашел относительно спокойное место в дальнем углу веранды и опустился на табуретку.

— Сеньор?

— Мохито. Только вместо рома добавьте туда «кока-колу». О'кей?

— Конечно, сеньор.

Заказ был выполнен без промедления. Вскоре Эрл сидел, потягивал напиток и смотрел на площадь, где ключом била жизнь. Всюду курился дымок, бар был ярко освещен, музыка то стихала, то вновь становилась громче.

Суэггер выкурил сигару, выпил еще один безалкогольный коктейль и внезапно подумал: что было бы, если бы он привез сюда Джун и сына? Получили бы они удовольствие от этого зрелища? Едва ли. Просидев так час с лишним, он решил, что времени прошло достаточно и можно лечь спать.

И тут Эрл увидел, что кто-то машет ему рукой. Все сидевшие за столиком были американцами и смотрели на него с одинаковым восхищением и обожанием. Женщина встала, и Эрл сразу узнал ее: Джин-Мари Огастин, филиппинка! На ней было нарядное платье с глубоким вырезом, оставлявшее обнаженными гладкие плечи цвета красного дерева, ложбинку между грудями, тугие бедра и стройные голени; босоножки на высоких каблуках не скрывали ноготков, выкрашенных красным лаком. В волосах красавицы был цветок. Когда она подошла, Эрл ощутил влечение, опьяняющий запах сладких духов и с чувством, близким к панике, подумал, что нужно как можно скорее убираться отсюда.

— Привет, — сказала она.

— Привет. А я думал, вы гаванская птичка.

— Так и есть. Но карнавал есть карнавал. На него стоит посмотреть. Это лучшее шоу в мире.

— Ничего не скажешь, здесь умеют веселиться.

— Да. Говорят, в этом году фейерверк будет не только на небе, но и на земле. Я решила приехать и лично убедиться в этом.

— На вашем месте я бы не верил слухам. Они всегда оказываются ложными.

— Если так, то что здесь делает знаменитый сержант Суэггер? Вы не производите впечатление человека, любящего большие сборища.

— Я делаю только то, что мне велят эти щенки.

— Вы стали здесь знаменитостью. Затмили самого Хемингуэя. Говорят, эти мальчики из посольства поручили вам какую-то секретную миссию по защите наших интересов. Телохранитель внезапно превратился в тайного агента и спас бананы, предназначенные для Америки. Да здравствуют бананы, мечта жизни!

— На самом деле я терпеть не могу бананы. Честно говоря, мне кажется, что эти парни сумеют отыскать небо только в том случае, если увидят табличку «вверх».

Она засмеялась.

— Не хотите присоединиться к нам? Это деловые люди, богатые и со связями. Из компании «Бакарди». Они знают, кто вы такой, и будут рады примазаться к вашей славе. Как будто вы знаменитость вроде Джона Уэйна или Джо Ди Маджио[52] и запросто подсели к ним, словно к близким друзьям. Думаю, это покажется вам забавным. Правда, почти все они набитые дураки.

— Они сразу поймут, что я деревенщина, и начнут смеяться надо мной. Прошу прощения, но мне пора возвращаться. Сомневаюсь, что здесь случится что-нибудь серьезное: на этом острове ничего не делают вовремя. И все же я должен быть в полной готовности. Просто на всякий случай.

— Как таинственно... Но именно этого я и ждала от охотника на людей.

— Я вижу, вы хорошо информированы.

— Тут все болтают и сплетничают. Сохранить тайну невозможно. Ладно, сержант Суэггер, самый таинственный человек на Карибах, я ухожу и не буду мешать вам выполнять свой долг морского пехотинца. Надеюсь, вы сохранили мою визитную карточку?

— Да, мисс Огастин.

— Пожалуйста, называйте меня Джин, как все прочие. Я просто Джин, знаменитая Джин из Гаваны.

— Согласен, Джин.

— Если понадобится помощь, а мальчики из посольства, о которых вы не слишком высокого мнения, не смогут ее оказать, позвоните мне.

— Конечно.

— И спасибо за то, что в тот вечер вы не ударили лицом в грязь. Вы были великолепны. Мужчины вашего типа всегда женаты и всегда соблюдают приличия. Такое уж мое счастье.

Джин поцеловала его в щеку, пожала руку и исчезла в толпе.

Эрл допил безалкогольный коктейль, бросил на стойку несколько монет и незаметно ушел.

Он принял душ, однако уснуть не смог. Лежал в темноте и ждал, когда придет сон, но тот все не шел. Суэггер метался, ворочался с боку на бок, пытался отключить мозги, но не мог избавиться от аромата Джин и от мечты о мире невиданных возможностей, представительницей которого она была. Ему не давали покоя мысли о теплом местечке в Вашингтоне, большом доме, хорошей школе для мальчика, о том, что можно перехитрить судьбу и стать большим человеком.

Наконец он задремал. Но сон был неглубокий, беспокойный и прерывался кошмарами. В одном из этих кошмаров он заново пережил самый страшный момент войны на Тихом океане — штурм атолла Тарава[53]. Десантные корабли Хиггинса напоролись на рифы, и морским пехотинцам пришлось почти тысячу ярдов добираться до берега по шею в воде, под шквальным огнем японцев. По воде хлестали бело-голубые трассирующие очереди, напоминавшие не то змей, не то плети. Глубина не позволяла двигаться быстро; иногда маячивший впереди остров скрывался за волнами, оставшиеся позади корабли исчезали тоже, и казалось, что ты одинок, беззащитен и брошен на другой планете, сплошь покрытой океаном.

Огонь. Беглый огонь.

И тут Эрл понял, что огонь ему не снится.

Он мгновенно проснулся и прислушался к выстрелам, раздававшимся в ночи. Вскочил, подбежал к окну, выходившему на север, раздвинул шторы и распахнул ставни.

На площади не было видно ничего, кроме мерцания газовых фонарей в парке, и Суэггер понял, что стреляют где-то позади.

Френчи позвонил через три минуты.

— Свершилось. Этот идиот напал на казармы Монкада. Там идет перестрелка. Мы можем взять его. Сколько времени вам нужно на подготовку?

— Я уже готов, — сказал Эрл.

Он положил трубку, взял футляр с винтовкой и пошел вниз.

39

Перед ними стоял мулат Картайя и снова пел сочиненную им песню с мелодией, которая легко запоминалась, но уж слишком смахивала на мелодию одной английской песенки.

Да здравствует идея!

Вперед, к победе!

Свобода нужна нам больше,

Чем мир и благополучие.

Вперед, кубинцы!

Куба наградит вас за героизм,

Потому что все мы солдаты,

Отправившиеся освобождать страну.

Мы разожжем пламя,

Которое очистит нас от заразной чумы

Бездарных правителей

И ненасытных тиранов,

Превративших Кубу в ад.

Мулат повторял песню раз за разом, присоединяя к ней новые строчки. Когда он закончил, на глазах большинства мужчин блестели слезы. Песня трогала их до глубины чувствительной кубинской души.

Здесь не было радикальных студентов или интеллектуалов, представителей элиты или авангарда. Большинство составляли рабочие, батраки, помощники продавцов. К ним присоединились часовщик, учитель, таксист, врач, дантист, продавец книжного магазина, трубочист, три плотника, мясник, продавец устриц и санитар.

Они пришли не из-за Кастро, а из-за любви к Кубе. Эта любовь была искренней. Он был лишь инструментом, позволившим реализовать эту любовь. Он давал возможность воплотить их стремления в жизнь, предлагая спорные теории и планы, которым недоставало настоящей силы. Но его планы их не интересовали. У него вообще могло не быть никаких планов. Просто он предложил себя в вожди и благодаря своей репутации сплотил их. Они не знали своего предводителя, им не было до него дела, и все же он сумел подготовить это событие за месяц с небольшим.

Проведя тысячу вечеров в кофейнях и за шахматной доской, он наконец понял, к кому следует обратиться, и начал звонить по телефону (спасибо вам, мистер президент, за замечательную кубинскую телефонную систему, лучшую на всех островах Карибского моря) с фермы у города Артемиса, расположенного в десяти милях к востоку от Сантьяго, на равнине, которая отделяла горы от моря. Он звонил тем, кого знал и кому доверял; они в свою очередь звонили людям, которых знали и которым доверяли, а те... и так далее, и тому подобное. Здесь собралось около восьмидесяти человек в поношенной военной форме, со старым оружием, среди которого были несколько американских винтовок М-1 и карабинов, один кавалерийский «винчестер» сорок четвертого калибра. Но большинство были вооружены винтовками двадцать второго калибра и старыми двустволками для охоты на оленя. Они последовали за ним, потому что никого другого не было. Что бы ни говорили об этом парне, храбрости и силы духа ему было не занимать.

— Товарищи, — воскликнул он, — вы — современные крестоносцы! Такая ночь, как сегодня, бывает только раз в жизни. Либо мы умрем, либо победим. Но мы не уйдем без последнего и решительного боя. Товарищи, братья, да здравствует свобода! Да здравствует Куба!

В такие моменты он преображался. Возможно, лучшим даром этого человека была способность подыскать простые, доходчивые слова, которые брали людей за душу, после чего они становились рабами собственных чувств. Они подняли винтовки и издали боевой клич при свете костров, разожженных на скотном дворе. Больше говорить было не о чем. Люди пошли к своим разбитым машинам (двадцати шести старым развалинам, едва слушавшимся руля), сели в них по четверо-шестеро и поехали вперед.

Он был во второй машине. Сидел за рулем. Все молчали, но кое-кто из мужчин курил. Караван, неукоснительно соблюдая правила движения, проехал по пыльным дорогам, спустился с холма, добрался до окраины второго по численности города Кубы и по улице Викториано Гарсона устремился к авеню Монкада и к будущему, что бы оно ни сулило.

Кастро боялся, что водитель первой машины заблудится. Боялся, что машины утратят контакт друг с другом, потеряются, и тогда все пойдет насмарку. Боялся оказаться трусом. Боялся, что все пойдет не так, как намечено, что он попадет в плен и легендарный Ojoc Bellos, которого все знали и боялись, вырежет ему глаза и заставит петь песню поражения, капитуляции и предательства. Боялся умереть в безвестности — тогда все его мечты, все его планы, надежды на завоевание власти и перемены канут в вечность.

Улицы были тихими и сонными, но все же не такими безлюдными, как ему представлялось. «Сегодня все будут пить и спать с новыми партнерами», — думал он. Поразительно, сколько народу. То и дело кто-то замечал странный парад старых побитых машин, с грохотом ехавших по улицам, останавливался и смотрел вслед с открытым ртом, гадая, что вы это значило. Но никто не поднимал ни тревоги, ни шума. Если кто-то и догадался, что эта кавалькада является подтверждением давно ходивших в городе слухов, то предупредить никого не успел.

Машины мчались, как ветер.

* * *

Когда ждешь, кажется, что время исчезает. Но когда доходит до дела, ощущение времени внезапно возвращается. Так и случилось, когда они добрались до перекрестка улицы Викториано Гарсона, свернули налево, миновали госпиталь, несколько окруженных деревьями маленьких деревянных домов, в которых жили семейные офицеры, и наконец подъехали к контрольно-пропускному пункту номер три, через который осуществлялся вход в казармы. Само здание неясно вырисовывалось впереди и немного наискось, в темноте были видны зубчатые крепостные валы, и казалось, что здесь не хватает только великого Дон-Кихота с копьем наперевес и гулко бьющимся сердцем. Перед казармами раскинулся широкий плац, огражденный от всего остального мира лишь низкой стеной и проходной, у входа в которую висела бело-желтая схема. В казармах размещалось около тысячи человек, но сегодня, как подразумевалось по плану, они все должны были быть пьяны.

План (если, конечно, он заслуживал столь громкого названия) был прост. Первая машина должна была немного оторваться от колонны и подъехать к проходной. Кастро молил Бога, чтобы сработало преимущество внезапности — его единственное преимущество.

Он сбросил газ до скорости пешехода, а тем временем первая машина добралась до проходной, и из колымаги выпрыгнули шесть человек в самой лучшей форме, какую им удалось достать.

— Дорогу генералу! — рявкнул их командир Гитарт. — Откройте ворота генералу!

Как ни странно, произошло чудо. Трое часовых взяли на караул, приветствуя генерала, и замерли на месте. Их тут же схватили и обезоружили. Гитарт и его команда протолкнули их вперед, вошли следом и открыли ворота.

А потом произошло второе чудо, и все рухнуло. Боги хаоса и катастрофы явились Кастро в виде трех людей — двух солдат с американскими автоматами и сержанта с пистолетом на поясе. Их не должно было там быть, но они были. Судьба революций зависит от случайностей так же, как судьба отдельных людей. Видимо, это был патруль, совершавший обход. Троица резко остановилась и уставилась на то, что могла видеть только она: медленно продвигавшуюся вперед колонну из набитых людьми двадцати пяти машин с выключенными фарами.

Кастро не оставалось ничего другого, кроме как действовать с внезапной, ошеломляющей жестокостью. И он не стал мешкать. Он резко развернулся, выехал на тротуар, включил фары и ослепил патруль. Испуганные солдаты отпрянули, но было слишком поздно: он врезался в них и почувствовал сильный удар. Тела и оружие полетели в разные стороны.

Однако сержант, оказавшийся достаточно быстрым (или достаточно трезвым), успел отпрянуть вправо и избежать удара.

Кастро выпрыгнул наружу: сержанта нужно было остановить.

Но сержант исчез. Во время бегства он успел достать пистолет, и в воздухе прозвучало эхо семи быстрых выстрелов и крик:

— Assalto! Assalto![54]

Именно этот сержант, а вовсе не Кастро на самом деле был героем, потому что его поступок в корне изменил ход событий.

Выскочивший из машины Кастро понял, что опоздал. Оставалась единственная надежда: если колонна будет двигаться быстро, то сможет добраться до казарм, обстрелять перепуганных солдат и заставить их бросить оружие, после чего его сторонники захватят город.

Но когда Кастро повернулся, то увидел хаос. Выпрыгивая из автомобиля, он забыл, что это должно было стать сигналом. Все машины тут же остановились, из них посыпались люди с винтовками и охотничьими ружьями наизготовку, горя желанием вступить в бой, которому теперь суждено было начаться не в самих казармах, а на авеню Монкада, под углом в сорок пять градусов к зданию.

— Машины! — крикнул он. — Всем вернуться в машины!

И тут прозвучали первые выстрелы. В капот автомобиля попала пуля, за ней вторая, третья... Шум был страшнее мысли о смерти: пули летели со свистом, терзавшим барабанные перепонки, и вонзались в металл с протяжным скрежетом.

— В атаку! — выкрикнул Кастро. — Огонь! Убейте этих ублюдков!

С этими словами он подбежал к передку своей разбитой машины, поднял с земли автомат, который уронил один из двух сбитых им солдат, повернулся, прицелился и, испустив громкий рев, застрочил по окнам и дверям темневшего впереди здания, разом опустошив магазин.

За ним последовало несколько человек. Они миновали проходную и двинулись к казармам. Но дружный ответный залп из окон заставил одних попятиться, а других рухнуть на землю.

Повстанцы начали отступать к машинам, ведя ответный огонь из малокалиберных винтовок и двустволок. Пули вонзались в угол здания, разбивали стекла, осыпали стены. А затем шквал прекратился сам собой. Люди перестали стрелять одновременно: у всех кончились патроны.

К этому времени спавшие в казарме солдаты окончательно проснулись. Должно быть, дежурный офицер понял, что случилось, и поднял их по тревоге. В каждом окне и проеме появились по меньшей мере три человека с винтовками и начали пальбу.

Из здания посыпался град пуль, и на сей раз машинам крепко досталось. Со звоном разбивались стекла, шины спустились. Машины припали к земле, как раненые животные, в воздухе стоял скрежет, на тротуаре лежали первые мертвецы.

Кастро снял с пояса стонавшего солдата запасной магазин, вставил его в автомат и снова начал поливать здание очередями. Он видел танец пуль и на мгновение восхитился силой, которую спустил с привязи, вспомнив недавние события, когда вся сила оружия была направлена на него одного.

Но ему тут же ответил дружный залп. Кастро чуть не оглох и понял, что с одним автоматом против сотни винтовок не повоюешь.

— Что делать? — спросил кто-то.

— Мы должны быть сильными! Должны быть смелыми. Нужно держаться. Гитарт внутри. Он атакует их с тыла.

Но в этот момент из казарм вырвался целый отряд, который устремился к улице, пробрался вдоль стены и начал обстреливать прятавшихся за машинами повстанцев с другой стороны. От машин летели осколки. На дальнем конце плаца ожило пулеметное гнездо. Попадая в землю, пули поднимали тучи пыли.

Они стреляли трассирующими, и улицу озарял мерцающий свет. А потом взорвалась одна из машин — видимо, пуля попала в бензобак. К небу рванулись языки пламени и озарили поле боя.

Весь караван был изрешечен. Между машинами прятались повстанцы, время от времени приподнимаясь и стреляя из винтовок двадцать второго калибра. Эти выстрелы звучали как треск ломавшихся веточек; им отвечал гром залпов из более тяжелого боевого оружия.

Кастро, чувствовавший себя неуязвимым, обошел шеренгу своих бойцов, осыпая их проклятиями:

— Стреляйте в них! Убивайте! Накормите их свинцом! Не давайте пощады ублюдкам!

Но на его крики никто не обращал внимания.

В конце концов человек, прятавшийся за ближайшей машиной, поднял глаза.

— Все кончено. У нас нет патронов. А их слишком много.

— Нет, — сказал Кастро, — ты должен остаться и сражаться до конца. Этого требует Куба.

— Куба не может требовать моей смерти, — ответил человек.

— Гитарт и его люди внутри. Они будут стрелять в солдат сзади, и мы ворвемся во двор. Нужно верить, бра...

— Гитарт мертв. Я видел, как его убили.

— Нет, мой брат, он...

— Мы разбиты! — крикнул человек. — Прикажи отступать. Мы проиграли!

Кастро обвел взглядом строй: некоторые продолжали вести огонь, но каждому выстрелу повстанца отвечал дружный залп из винтовок и автоматов. На другой стороне улицы между офицерскими домами, пригнувшись, пробирались солдаты. Это означало, что вскоре он окажется под перекрестным огнем с трех сторон. Две машины горели, Гитарт и его люди мертвы. А вслед за солдатами придут мастера заплечных дел.

— Все назад! — крикнул он. — Братья, отступить и рассыпаться! Мы скоро встретимся. Я вас прикрою!

Он видел, как те, что могли двигаться, таяли в ночи. Люди уходили, отстреливаясь. Некоторые падали и умирали. Некоторые падали и ползли. Некоторые добирались до домов, расположенных дальше по улице, и исчезали.

Наконец он остался один, если не считать убитых и раненых. Огонь со стороны казарм стих, и Кастро видел почему. К колонне с обеих сторон осторожно приближались солдаты. В один из автомобилей попала граната и взорвалась. Солдат ударил штыком лежавшего на земле человека — то ли живого, то ли мертвого.

Он выпустил в них очередь, отогнал, но израсходовал последние патроны.

Тогда Кастро отбросил автомат и взял другой.

— Я живьем не сдамся, батистовские ублюдки! — крикнул он. — Вы трусы и предатели Кубы!

Он продолжал прижимать солдат к земле, пока хватало боеприпасов.

— Ну что, настрелялся? — спросил кто-то.

Он повернулся.

— Вы?

Перед ним стоял человек в полотняной крестьянской одежде и нахлобученной на глаза соломенной шляпе. Но это был русский.

— Да, идиот, это я.

— Как вы здесь очутились?

— Смешной вопрос. Не такой смешной, как твоя эскапада, но все равно смешной. Вопрос в другом: как я собираюсь вытащить тебя отсюда.

— Они...

— Нет еще. Не успокоились.

Он улыбнулся и вынул из карманов мешковатых штанов две гранаты.

— Спрячься, безмозглый молодой идиот. Неужели я должен учить тебя всему?

Кастро встал на колени между двумя машинами. Русский быстро вынул чеки из гранат и бросил их в разные стороны авеню Монкада. Два взрыва прогремели одновременно.

Затем оба сорвались с места, нырнули между домами, выскочили на задворки и свернули в переулок. У края дороги Кастро заметил фермерский грузовичок с работающим двигателем.

— Что это...

— Неважно. Счастье тебя еще не оставило, но оставит, если будешь медлить.

Они подбежали к грузовику, открыли борт, залезли под брезент, и тут Кастро с ужасом понял, что в кузове лежит навоз.

— О боже! — пробормотал он.

— Если ты такой чистоплюй, — ответил русский, — то в революции тебе делать нечего.

Он улыбнулся, постучал кулаком по крыше кабины, и старая развалина рывком тронулась с места.

Русский обвел взглядом улицу.

— Ну что ж, одно дело сделано. Светлое социалистическое будущее ждет твоего следующего гениального решения.

40

Сначала они увидели залитую утренним светом вереницу простреленных, сожженных машин. Среди машин шныряла вездесущая детвора. Толпы зевак пытались подойти ближе к месту сражения, но их сдерживали солдаты. Следы битвы были повсюду: авеню Монкада покрывали лужи засыхавшей крови, в воздухе стоял запах пороха, бензина и горелого металла, улица была засыпана обломками. Догорало несколько костров; воняло дымом и кровью. Угол казарм, отсвечивавших на солнце желтым и белым, был испещрен дырками от пуль, которые разительно противоречили претензии здания на средневековый стиль. Большинство окон было разбито.

Времени ушло много. Френчи и Эрл сидели в микроавтобусе у контрольно-пропускного пункта номер три и ждали, пока майор закончит разговаривать по радио со своим штабом.

У кубинских солдат горели глаза. Они гордились одержанной победой и собственным мужеством, ходили вперевалку, щеголяли оружием, курили сигары или сигареты и пили ром, выданный сверх нормы героем дня майором Моралесом, который поднял солдат по тревоге, убил первых вторгшихся на территорию казарм, а потом командовал обстрелом мятежников, прятавшихся за машинами.

Сидя рядом с Френчи, Эрл осматривал следы битвы и видел, что на самом деле никакой битвы, а следовательно, и блестящей победы не было. Атакующие не прорвались внутрь, и державшие оборону обстреливали их с относительно безопасной позиции из окон казарм или из-за стены, окружавшей плац. Более того, у атакующих не было не только автоматического оружия, но и гранат, не говоря об артиллерии. Это был не штурм, а пародия на него, заранее обреченная на провал.

— Того, кто это задумал, следовало бы забрить в солдаты, — мрачно сказал Эрл, которого удручали лужи крови на асфальте, свидетельствовавшие о человеческой глупости.

— Да, это явно не фон Клаузевиц[55], верно? — спросил Френчи.

— Я не знаю, кто такой ваш фон Клаузервиц, но подобного безобразия не допустил бы даже самый обкурившийся солдат.

— Обязательно передам Роджеру, — пробормотал Френчи и повернулся к майору, который только что повесил трубку, — Ну что, мы можем проехать? Вы закончили переговоры?

Майор моментально преобразился. Сообщение из штаба, каким бы оно ни было, заставило его залебезить:

— Прошу прощения, сеньор Шорт, я не знал... Мне только что сообщили... Я получил приказ оказывать вам всяческое содействие.

— Нет проблем, приятель, — ответил Френчи. — Просто пропустите нас внутрь, чтобы мы могли увидеть все своими глазами и как можно скорее сообщить об этом в мой штаб.

— Есть, сэр, есть, сэр...

С этими словами он подал знак солдатам, корчившим из себя героев, чтобы те расступились, отогнали толпу и освободили дорогу. Френчи завел двигатель черного «форда» и через ворота проехал во двор казарм, куда проникло всего несколько повстанцев.

— Вы готовы к этому? — спросил Френчи Суэггера. — Эрл, вы думаете, что после Тихого океана вам ничто не страшно. Но вы ошибаетесь. Это зрелище проймет даже вас.

Они проехали немного дальше и вышли из микроавтобуса.

Отовсюду неслись крики.

К этому времени полиция схватила в разных районах Сантьяго по крайней мере шестьдесят человек: одних в нескольких кварталах от казарм, других в военном госпитале, куда те обратились за медицинской помощью, третьих в отеле «Рекс», стоявшем на той же улице, четвертых — довольно далеко отсюда. Всех привезли во двор казарм и начали допрос.

Большинство было избито во время ареста, а кое-кого продолжали зверски избивать до сих пор. Но это нельзя было назвать пытками. Просто так получилось. Эрл обвел глазами двор и увидел десяток сцен насилия. Два солдата прижимали пленника к земле или стене, а двое других били его прикладами винтовок, но не так сильно, чтобы вышибить ему мозги: удары должны были причинить жертве максимум боли — сломать нос, выбить зубы, раздробить коленную чашечку, лодыжку или стопу. Пленные кричали негромко — у большинства просто не оставалось сил для этого. Лицо одного из избиваемых было так окровавлено, что Эрл понял: бедняге не выжить.

— Парни не теряют времени, верно? — сказал Френчи.

— Это только подготовка, — ответил Эрл, кивнув на палатку, разбитую на авеню Монкада, у главного входа в казармы, рядом с пулеметным гнездом. Большинство криков доносилось именно оттуда. Служба безопасности успела оцепить это место колючей проволокой. — Держу пари, там работают вовсю.

— Вы правы, — ответил Френчи.

— Давайте заглянем и посмотрим, что там творится. Хочу понять, на чьей я стороне.

— Да, конечно. Мы можем поговорить с их командиром.

— Если он мужчина.

— О да, он мужчина.

Эрл и Шорт подошли поближе, и, конечно, лейтенант шуганул их, но Френчи шепнул три магические буквы и предъявил удостоверение. Лейтенант тревожно оглянулся на майора, тот кивнул, и их пропустили.

Никто им не мешал. Они сделали несколько шагов и застыли как вкопанные: навстречу вели человека. Оба глаза пленника были закрыты повязками, однако из-под них текли реки крови и заливали лицо. Человек едва ковылял. Он пробормотал что-то патетическое, а потом упал на колени и зарыдал.

— Держи себя в руках, — сказал офицер, вынул из кобуры автоматический пистолет «стар», наклонился и быстро выстрелил человеку в затылок.

Жертва рухнула вперед, и ее череп со стуком ударился об асфальт. Человек лежал неподвижно, а кровь, хлынувшая из раны в голове, смешивалась с кровью из глаз.

Офицер сунул пистолет в кобуру и крикнул. Подошли два солдата и потащили труп прочь.

— Это был предатель и ублюдок Сантамария, — заявил офицер двум американцам. — Считал себя умнее всех, но посмотрите, как он кончил. Вот так на Кубе карают за измену.

— У вас есть чему поучиться, — сказал Френчи.

— Да уж.

— Что вы обнаружили?

— Обратитесь к офицеру внутри. К Латавистаде. Он здесь главный. Все ответы у него. Он их раскалывает.

— Это был тот самый человек, о котором мы думали?

— Его имя вырвали у приговоренных.

— Кто-нибудь знает, куда он исчез?

— У них не было плана. И маршрутов отхода тоже. Этот трус сбежал, вот и все. Мы поймаем его, потом с ним побеседует Ojoc Bellos, а потом его расстреляют так же, как этого пса Сантамарию.

— Спасибо, — сказал Френчи.

— Конечно. Тут наши страны — партнеры.

Во время этой беседы Эрл стоял как столб. Его бесстрастное лицо не выражало ни ужаса, ни отвращения, ни осуждения. В свое время он видел столько трупов, что реагировать на них не имело смысла, следовало только помнить.

Они с Френчи вошли внутрь.

Там творил чудеса Ojoc Bellos, он же Рамон Латавистада. Его форма была пропитана кровью, как фартук мясника. Крики были жуткими, боль ужасной, и стоявший перед ним скованный человек дрожал, корчился и молил о пощаде. Капитан, напротив, был холоден и спокоен. Он работал неторопливо и точно, как опытный хирург. Резал, шепотом задавал вопрос, серьезно выслушивал ответ, советовался с подчиненными, проверял и перепроверял сведения, делал заметки, а потом возвращался к работе. Причинял мучения с видом сельского врача, сообщающего плохую новость давнему пациенту. Делал вид, что испытывает такую же боль, как и они сами, умолял не молчать, а потом резал их, резал снова и снова.

— Вы — те самые американцы, о приходе которых нас предупредили? — спросил молодой лейтенант тайной полиции.

— Да. Что вы выяснили?

— Это Кастро, как мы и предполагали. Он все провернул очень быстро. Месяц назад большинство этих людей только грезило о революции. Но когда раздался звонок, они тут же покинули нормальную жизнь и бросились помогать этому человеку. Поразительно... Видимо, у него действительно есть дар. Конечно, они надеялись, что сейчас будут пить шампанское в президентском дворце, а не звенеть цепями, в которые их заковал Ojoc Bellos. Впрочем, мы возьмем его.

— Как ему удалось уйти? — спросил Френчи.

— Он сражался до конца. Большинство к тому времени уже ушло. Многие помнят, как он вел огонь. Скажу прямо, в смелости ему не откажешь. Вот почему он так опасен. В нем течет кровь конкистадоров. Поэтому его нужно поймать и расстрелять.

— Значит, никто не видел, как он сбежал?

— У Ojoc Bellos есть одна гипотеза. Кто-то из раненых, которые не могли бежать, должен был видеть все до конца. Поэтому мы сравниваем показания и пытаемся вычислить пленника, который после ранения остался на поле боя. Увы, большинство этих людей не вынесло гнева солдат.

— Их пристрелили на месте?

— Признаюсь, это было ошибкой. Но если такой человек существует, Ojoc Bellos найдет его. От Ojoc Bellos ничто не утаится. Рано или поздно он узнает все.

— Мы подождем. Я хочу сообщить в Вашингтон самые свежие новости. Можете себе представить, как там расстроены.

— Да, конечно.

— Я выйду покурить, — сказал Эрл.

— Нет, вы...

Суэггер смерил Френчи ледяным взглядом, и тот стушевался.

— Гмм... Я останусь здесь. Может быть, мне удастся... Но Эрл уже вышел.

Он сделал глубокий вдох, не обращая внимания на запах бензина, пороха и крови, отошел от застенка, нашел дерево и присел на корточки, глядя на плац, за которым открывался вид на высокие горы Сьерра-Маэстры. Отсюда они казались удивительно чистыми. Эрл быстро открыл пачку «Кэмела», зажег сигарету и глубоко затянулся, словно дым мог очистить все вокруг, как наждачная бумага. Но чистоты не было нигде: ни на земле, ни в бледном утреннем небе, где парили хищные птицы — то ли коршуны, то ли грифы-стервятники.

Однако ему не было суждено обрести покой; оказалось что стервятники реют не только над его головой. Один из них умел передвигаться на двух ногах. Из палатки быстро вышел смуглый коротышка с квадратным торсом.

— Эй! — крикнул он, и Эрл обернулся.

Личность казалась смутно знакомой, но откуда? Лишь увидев злобную физиономию, Суэггер вспомнил человека, который рассердил его несколько недель назад на приеме в посольстве.

— Что, обосрался? — спросил смуглый коротышка. — Ушел от капитана Латавистады, словно считаешь себя выше его? А кто ты такой? Принц, девчонка или дерьмовый Мистер Чистоплюй?

Эрл быстро поднялся. Маленькое кровопускание под баньяном, свернутый нос и выбитые зубы доставили бы Суэггеру удовольствие, но он ограничился тем, что смерил противника тяжелым взглядом. А тот продолжал:

— Да, ты, придурок. Кому-то приходится разгребать дерьмо, и капитан Латавистада, который делает это, великий человек. В отличие от членов поганых вроде тебя, которым нравится вырубать парней на вокзалах и убивать их, когда они сидят у себя на диване и читают газету. Но за такие дела медалей не дают. Ну ты, дерьмо вонючее, щас я тебе...

— Заткни пасть, мистер, иначе я заткну ее тебе сам, а все эти кубинцы будут следить за тем, как я выбиваю из тебя дерьмо.

Дерзость Эрла заставила коротышку отпрянуть, но его удивление тут же сменилось гневом. Лицо бандита побелело от ярости, а кулак описал широкую дугу. Легко уклонившись от удара, Эрл, приготовившийся сказать противнику пару теплых слов, преобразовал их силу в стихийную энергию дзюдо и смачно приложил подонка головой о ствол дерева.

Он сделал это еще пару раз и получил удовлетворение, увидев, что из раны на лбу брызнула кровь. А потом бросил коротышку наземь.

— Ну, падла, — прошипел Фрэнки Карабин. — Ну, сучий...

— Ты, кусок дерьма, вставай и убирайся, иначе я выбью тебе мозги и утоплю их в сортире. Ты мне не соперник. Вставай и уходи. Через пять секунд будет поздно.

Но человек не встал. Он приложил руку к окровавленному лбу, распухшему и пурпурно-желтому, как гнилой грейпфрут.

— Ты взял меня на прием...

— Ага. Который называется «быстрее и сильнее». Вставай, кусок нью-йоркского сала. Сейчас я начищу тебе задницу.

Суэггеру хотелось, чтобы коротышка встал, однако тот был не дурак. Карабин остался на месте, но его взгляд хорька и злобно перекошенное лицо говорили о том, что при следующей встрече с Эрлом он пустит в ход пистолет.

— Эрл, Эрл, — примирительно произнес Френчи, пробравшись сквозь кучку кубинцев, любовавшихся на то, как верзила лупит человека меньше себя — излюбленная потеха в полицейских участках всего мира. — Все в порядке. Не обращайте на него внимания.

Он повернулся к коротышке.

— Ну, если Лански узнает, что ты тут выкинул, он отошлет тебя в Штаты в корзине с сеном. Мы занимаемся серьезным делом и не нуждаемся в том, чтобы на нас катил бочку какой-то нью-йоркский громила. Возвращайся в Гавану, иначе я сделаю один телефонный звонок, после которого ты увидишь Манхэттен только во сне.

Коротышка угрюмо поднялся, швырнул в Эрла комком грязи, предусмотрительно промахнувшись, и захромал прочь.

— Это еще что за фрукт?

— Шестерка. Путается с тайной полицией и стучит большим людям, которым принадлежат гаванские казино. Червяк, только и всего. Бить его — слишком много чести.

— Сынок, если ты называешь это битьем, значит, ты не знаешь, что такое настоящее битье.

— Пусть будет так. Ладно, у нас кое-что есть. Кое-что стоящее. Пора ехать.

— Что же это?

— Латавистада расколол свидетеля. Они говорили по-испански, но я понял. Прекрасные Глаза еще поставит все точки над i, но главное уже ясно. Свидетель видел, что в самом конце боя Кастро увел какой-то крестьянин. Но странный крестьянин. Высокий тощий малый с длинными седыми волосами. Судя по описанию, «похожий на поэта». Интеллектуал, представитель богемы — иными словами, битник. Это вам что-нибудь говорит?

Суэггер на мгновение задумался.

— Да, — наконец сказал Эрл. — Он — человек, знающий свое дело. Поверь мне, эти клоуны никогда его не найдут. Он слишком хитер для них.

— А для вас, Эрл? Вам придется охотиться и на него. Вы должны перехитрить этого человека.

41

Сейчас русский ехал в кабине, рядом со стариком-шофером, и давал ему указания. Спешнев чувствовал засады, заставы и неожиданно появлявшиеся отряды так, словно у него в мозгу был радар. Он всегда знал, на какую улицу свернуть, в какой переулок вырулить, и в конце концов ему удалось вывезти их на окраину города, кишмя кишевшего полицией.

К середине дня они остановились у реки. Кастро помылся и воспрянул духом; во всяком случае, его настроение улучшилось.

— Пора отдохнуть, мой друг, — сказал русский.

— Где? Нам нужно убежище.

— Если мы будем искать убежище, то привлечем к себе внимание. Один шепнет другому, и не успеешь глазом моргнуть, как тебя поставят к стенке. Только на этот раз я окажусь рядом с тобой. Впрочем, к тому моменту глаз у нас уже не будет. Нет уж, спасибо. Отдыхай здесь, у реки. Ляг. Поспи, если сможешь. Нам предстоит долгое путешествие.

— Куда? Я должен быть со своими людьми.

— Они мертвы. Твоя задача — выжить и сделать так, чтобы их жертва не была напрасной. Не будем говорить о глупости сделанного. Если ты в конце концов победишь, то прикажешь историкам назвать эту ночь триумфальной. Если они откажутся, расстреляешь их и найдешь новых. А теперь отдыхай.

Спешнев поблагодарил водителя и отпустил его. Когда грузовик уехал, он подвел юного революционера к самой реке. Тут Кастро никто не видел, зато ему открывался прекрасный вид на город и разбитый проселок, карабкавшийся на вершину холма. Вдали стояло несколько убогих крестьянских хижин с крышами из тростника, окруженных кривыми заборами, осликами и детворой.

— Жди. Никуда не ходи. Захочется по-большому — вали в штаны. Никому не говори о своем героизме. Жди здесь. Мне нужно кое-что уладить.

— Вы можете доставить меня туда.

Кастро жестом показал на горы, казавшиеся близкими, а на самом деле находившиеся в нескольких милях отсюда.

— И что ты там будешь делать? Жить в пещере? Говорят тебе, жди.

С этими словами русский исчез — так быстро, что Кастро захлопал глазами. Кто он? Волшебник? Ангел? В Бога Кастро не верил, но, как ни парадоксально, верил в Божьих ангелов. Может быть, этот человек действительно был ангелом. Впрочем, кем бы ни был этот малый, он умел творить чудеса. И знал кучу вещей. Особенно по части внезапных появлений и исчезновений.

Молодой человек лег и попытался уснуть. Но он был слишком возбужден. Он видел трупы, раскинутые руки и ноги, лужи крови. Слышал скрежет пуль, впивавшихся в металл. Вспоминал, как на него обрушился дождь осколков, когда пуля разбила лобовое стекло. Думал о том, что он мог сделать, но не сделал. И жалел о сделанном.

Он посмотрел на город, раскинувшийся на противоположном берегу грязной реки. Можно было сразу сказать, что El Presidente очень расстроен маленьким ночным приключением, потому что повсюду сновали патрульные машины и черные автомобили тайной полиции, не имевшие опознавательных знаков. Отряды солдат перекрывали улицы, останавливали машины, выводили пассажиров наружу и проверяли документы. Кастро следил за ними, скрываясь под берегом. В небе жужжали самолеты — несколько старых «мустангов», подаренных американцами своим младшим кубинским братьям. Но самолеты летали высоко и только для успокоения совести; патрульные машины близко не подъезжали; у реки было удобно; день перевалил на вторую половину. Кастро наломал тростника и устроил себе уютное ложе. Эх, жалко, сигары нет... Впрочем, дым привлек бы к нему внимание.

Через несколько часов, уже в сумерках, на дороге появился какой-то старый крестьянин. Он, кажется, не слишком торопился, и никто не обращал на него ни малейшего внимания. И вдруг старик исчез в кустах. Когда Кастро увидел крестьянина в следующий раз, тот был совсем рядом. Тут старик снял шляпу, и Кастро узнал русского.

— Ну, вы просто фокусник...

— Да, пару фокусов я знаю. Держи. Я тут кое-что принес.

Он передал Кастро еду и сумку с одеждой. Рубашка с короткими рукавами должна была прикрыть пояс армейских штанов. Молодой человек снял и отбросил в сторону поношенную гимнастерку, надел белую рубашку, застегнул ее и выпустил наружу, пытаясь замаскировать происхождение брюк. Камуфляж немудреный, но все лучше, чем сержантская форма, о которой теперь знает вся Куба.

Потом он жадно накинулся на еду, как будто не ел несколько дней. Сэндвич с холодной свининой и бутылка теплого пива — что и говорить, изысканная трапеза.

— Что говорят? Что сделали с моими людьми?

— Я уже говорил, забудь про своих людей. Их замели и отправили в казармы, Ojoc Bellos вырезал им глаза, а потом их расстреляли. Такова жизнь. Такова война.

— Всех?

— Большинство. Во всяком случае, так говорят.

— Все должно было кончиться совсем не так. Мы даже не успели проникнуть во двор. Застряли снаружи, и...

— Сам видел. Я научу тебя планировать штурм укреплений. Идиот, разве так делают? На что ты рассчитывал?

— Я думал, что солдаты напьются. И не предполагал, что они будут сражаться за Батисту.

— Они напились, но недостаточно. А на Батисту им плевать. Это деревенские парни, которым до смерти наскучило торчать в казармах. Дай им возможность пострелять, и они будут счастливы. Ты подарил им лучший день в жизни. Теперь они сто лет будут рассказывать о том, как тысяча героически оборонялась против сотни.

— Им повезло. А мне...

— Ты сделал глупость. И не спорь со мной. Для этого ты слишком мало знаешь. Тебе нужно отдохнуть. Скоро мы тронемся.

— В горы?

— У тебя был план отхода?

— Нет. Я был уверен, что мы победим.

— Болван! Мальчишка! Тебе следовало бы оскопить себя, чтобы не плодить дураков.

— У меня уже есть сын.

— Которого ты не видел несколько месяцев.

— Куда мы отправляемся?

— Я все уладил.

— В Гавану! Да, в Гавану!

— Сначала переживи Сантьяго.

— Но будущее...

— Твое будущее — это ближайшие три дня. Я договорился с нужными людьми. Мы увезем тебя. Ты отправишься за границу. Будешь учиться, читать, изучать военное дело, тренироваться, осваивать организацию и управление, расширять кругозор и встречаться с людьми.

— Я мог делать это и раньше. Почему столь щедрое предложение поступило именно сейчас?

— Ты не догадываешься?

— Нет.

— Ты стал знаменитым.

— Что?

— В данный момент ты самый знаменитый из кубинцев. Твой портрет напечатан во всех газетах. Похоже, это свадебная фотография. Вас с Миртой. Конечно, Мирту отрезали.

— Я стал знаменитым?

— Твое имя у всех на устах, но по разным причинам. Полиция и El Presidente считают тебя чудовищем. Американцы — угрозой. А народ — героем.

Молодой человек засветился от счастья. На его лице расплылась широкая улыбка. Он больше не был уличным оратором, изредка появлявшимся на радио, очеркистом крошечной радикальной газеты «Алерта». Нет, теперь он — знаменитость. Он забыл спросить о жене, ребенке, родителях, своих людях. Все они тут же перестали существовать.

— Что обо мне говорят?

— Тщеславный мальчишка! Думаешь, тебе предложат сниматься в кино?

— Нет. Меня волнуют только моя страна и мой народ. Слава мне не нужна. Разве что она позволит мне спасти страну. И...

— Удачный ли портрет?

— Гмм... Да.

— Удачный. Девушкам понравится. Но теперь стоит кому-нибудь тебя увидеть, как последует телефонный звонок, после которого ты останешься без глаз, зато с дыркой в черепе. Так что берем ноги в руки.

— Берем. Но... куда? Они повсюду.

— Предоставь это мне, сынок. Все будет в порядке.

Синяя гора

И река Кауто!

Вечные силы,

породившие нас.

Гора согревает нас своим огромным сердцем,

Чудесный сын высоты и бесконечности.

— Ну, что вы об этом думаете?

— Ужасно.

— Вы и в самом деле не кубинец. Это стихотворение Мануэля Наварро Луны. Из сборника «Поэмы в стиле мамбо». Во-первых, это прекрасные стихи; во-вторых, они описывают то, что лежит перед нами.

— Когда на тебя начнут охоту в горах, ты живо разлюбишь романтическую поэзию. Поверь мне, о таких вещах в стихах не пишут.

Но в чем-то Кастро был прав: перед ними действительно вздымался синий горный хребет Сьерра-Маэстра, нависавший над побережьем. Несколько часов они шли в темноте, пробирались сквозь кустарник, обходили фермы, курятники, избегали больших дорог, рассчитывая отдохнуть днем. Наконец город остался далеко позади, и перед ними не было ничего, кроме... гор.

Они видели горы, покрытые пышной июльской растительностью. Эта часть Кубы больше всего напоминала американский Дикий Запад. За перевалом горы круто спускались к морю.

— Мы пойдем туда?

— У нас есть четкие указания. Возможно, они сменили тактику и принялись прочесывать сельскую местность. Но признаков этого пока не видно. Сейчас дело не столько в нас, сколько в том, что они умеют. Хорошие ли они следопыты? Есть ли у них натасканные собаки? Погонятся ли они за нами во всю прыть или будут делать перекуры дважды в час? Знают ли тропинки? Ориентируются ли в горах? И охотно ли углубятся в них?

— Это солдаты и полицейские. Не думаю, что им нравятся дремучие леса.

— Пожалуй... Тогда встает второй вопрос: участвуют ли в этом американцы? У американцев есть знающие люди. Точнее, один знающий человек. Если так, то нам грозит опасность. Неприятно, но ничего не поделаешь.

— У них есть такой человек?

— Да. Он здесь. Мы встречались. Я его немного знаю.

— Вы должны были убить его.

— На самом деле я убил того, кто должен был убить его. Даже дважды! Тогда я считал, что поступаю правильно. Увы, теперь меня гложут сомнения.

Долгое время все шло хорошо. Они бодро шагали по тропинке, петлявшей между полями сахарного тростника, батраки кивали им, и молодой человек с жаром махал рукой в ответ. Наконец они остановились перекусить неподалеку от кучки лачуг у подножия горы. Никто не обращал на них внимания.

От леса, покрывавшего склон, их отделяла всего лишь полоска земли. К счастью, пока они были невидимы, но росший на этом поле сахарный тростник уже срубили, оставив бурую стерню. Следовало пройти по грязному проселку еще несколько миль и подняться в лес там, где заросли были гуще. Но Спешнев решил рискнуть, чтобы сэкономить время... и на этот раз его решение оказалось ошибочным.

Услышав слабое гудение, Спешнев поднял взгляд и увидел самолет. Он надеялся, что их либо не заметят, либо примут за двух крестьян, мирно идущих по своим делам. Но их заметили и, как видно, за крестьян не приняли, потому что снизились. А надежда на то, что блеф удастся, испарилась, когда молодой человек ударился в панику и, как сумасшедший, побежал к опушке.

«Болван», — подумал Спешнев. Но тут ему пришло в голову, что в самолете могут сидеть снайперы. Пришлось тоже смазать пятки.

42

Ночь криков прошла, сменившись утром. И тут кое-что случилось. Эрл следил за этим. Возбужденные капитан Латавистада и его помощники гурьбой высыпали из пыточной и начали кричать. Солдаты, собравшиеся на плацу, зашевелились, начали собираться в кучки, и кто-то подал сигнал целому парку грузовиков, что пора заводить моторы и создать караван. Капитан не был идиотом и знал, что с этим делом пятьдесят человек справятся лучше, чем пятьсот. Поэтому он отобрал сто пятьдесят солдат, то есть десять полных грузовиков. Погрузка шла медленно, и все это время Эрл сидел и курил сигарету за сигаретой.

Еще одна задержка произошла, когда привели собак. Одна собака убежала, и ее пришлось пристрелить. Потом произошла ссора между штатским проводником собаки и старшим офицером. К возвращению Френчи Эрл выкурил почти всю пачку.

— О'кей, — сказал Шорт, — они считают, что застукали его. Патрульный самолет заметил двух малых, шедших в горы в десяти милях к востоку от города. Когда самолет снизился, они бросились бежать. Это он, верно? Если бы кто-то просто шел в горы и понял, что его заметили, он не стал бы ударяться в бегство. А он — один из немногих, кого еще не поймали.

— Два человека, — отметил Эрл. — Русский все еще с ним.

Френчи кивнул:

— И если так, то нам нужно ехать. Мы присоединимся к конвою, потом бросим его и опередим.

— Нет, — ответил Эрл.

— Что?

— Я сказал «нет». Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.

— Я...

— Послушай, он знает, куда идет, а этот парад идиотов не имеет об этом представления и ничего не добьется. Если мы поедем с ними, то можно сразу поставить на деле крест. О'кей?

— Эрл, сейчас не время загадывать загадки.

— Никаких загадок я не загадываю. Если мы поедем с этими сопляками, то не сможем убить его. Старик, который командует нашим парнем, слишком умен для них. Преследование с собаками не поможет. Единственный способ — перехват.

— Я не...

— Звони своему другу Роджеру Сент-мать-его-так-Ивенсу. Пусть он обратится к одному гомику в Гуантанамо, которого зовут старший лейтенант Дэн Беннинг. Дэн обожает Роджера. Думает, что Роджер может взять его к себе, и хочет произвести на него впечатление. Нам нужно, чтобы в Сантьяго прилетел вертолет ВМФ. Место посадки подбери сам: я не слишком хорошо знаю город. И пусть прихватят с собой лучшие карты этой местности и лучшие морские карты с указанием глубин. На это у наших моряков ума хватит.

— Зачем вам карты?

— Затем, что мне нужно выяснить, где у берега достаточно глубоко.

— Слушайте, вы сбили меня с толку. Я...

— Он ведет этого мальчишку не наобум. У него есть план. Легче всего увезти его на корабле. Возможно, именно это они и задумали. Если так, то они выйдут к морю в самом глубоком месте, где корабль сможет подойти вплотную к берегу. Тогда им не придется спускать на воду шлюпку и целый час махать веслами.

— Черт побери, откуда вы знаете, где они спустятся? Они могут перевалить через горы в тысяче мест.

— Возможно, карты подскажут. Но когда я окажусь там, мы проведем воздушную разведку, сообразим, куда он пойдет, и устроим засаду. Эти кубинские ублюдки выгонят парочку прямо на нас. Мы выполним порученное дело, станем героями и переедем в хорошие дома в Вашингтоне, округ Колумбия. А теперь звони, сынок. Да поживее.

* * *

Но тут возникла одна маленькая проблема: сразу дозвониться до Роджера не удалось. Его не было ни в кабинете, ни в клубе, ни на одном из известных Френчи кортов. Где же он, черт побери?

— Это твоя работа, — сказал Эрл. — Я ищу этого парня. А ты — своего босса. Как по-твоему, что труднее?

— Сложно сказать, где он. Он... делает дело, встречается с людьми. Это его работа. Так что остается лишь гадать.

— Что ж, отлично. Твое будущее горит синим пламенем. А мне что? Я всегда могу вернуться в Арканзас и выписывать штрафы за превышение скорости.

В конце концов Френчи нашел Роджера, но тот не стал объясняться и просить прошения. Запрос был передан, и вскоре заказанная винтокрылая машина села в условленном месте.

Вертолет оставил город позади, пролетел над портом, миновал трущобы и наконец оказался над безлюдным побережьем к востоку от Сантьяго. Слева высились прохладные зеленые горы, но здешнюю холмистую землю покрывал густой кустарник, колючки и сорняки. Тут царил изумрудно-зеленый цвет, но это было настоящее зеленое пекло. Температура воздуха достигала сорока градусов.

Песчаный берег, белый как снег, лизали синие волны Карибского моря. В воздухе стоял запах керосина и рев двигателя. Птичка называлась «Сикорский S-55», последняя модель. Она напоминала двухэтажный автобус-"кадиллак" с мотором и винтом, но была проворной и быстрой, как стрекоза.

Эрл изучал карты вместе с молодым энсином[56], выполнявшим обязанности второго пилота; тем временем Френчи и командир корабля сидели внизу, а пилот держал курс. Эрл и энсин обнаружили подходящее место в нескольких милях восточнее Эль-Брухо и западнее Сибонея: именно здесь к берегу вплотную подходили воды, отмеченные на карте темно-синим цветом. Вертолет снизился, завис в воздухе, разметав в стороны песок и воду, и благополучно избавился от своего груза.

Эрл спустился по веревочной лестнице, за спиной у него висел «винчестер». Френчи спустился следом. Он где-то раздобыл карабин М-1, а в кобуре у него лежал пистолет «гавернмент модел». Оба остановились на песке, закинули головы и посмотрели вслед вертолету, набравшему высоту и устремившемуся обратно в Гитмо, лежавший в пятидесяти милях восточнее. Берег был пустынным.

— А теперь куда? — спросил Френчи.

— Вперед и выше.

— Куда именно?

— Вон туда, — сказал Суэггер и ткнул куда-то пальцем.

Холмы, покрытые лесом, круто поднимались ввысь. Эрл сверился с картой, на которой сделал множество пометок, определил высоту горы, стоявшей в миле отсюда, рассмотрел ее в бинокль, вытер рукой потный лоб и снова нахлобучил шляпу на глаза.

— Думаю, они спустятся здесь.

Он показал на перевал, ничем не отличавшийся от прочих.

— О'кей.

— Сверимся с компасом и выходим.

— Он придет оттуда?

— Это азартная игра.

— А если мы ошибемся, как я буду оправдываться перед своим начальством? Меня поднимут на смех.

— Ну, сейчас он смотрит на те же холмы, только с другой стороны, в шести милях отсюда. Видит подъехавшие грузовики, видит, как вылезают солдаты, строятся в шеренгу и топают вперед. Понимает, что его преследуют. Переваливает через хребет, но не в самом очевидном месте. Для этого он слишком умен. Он не станет выбирать самый низкий перевал. Но и самый высокий тоже не выберет, иначе потеряет слишком много времени и не успеет спуститься вовремя. О часе он договорился заранее. Изменить время нельзя, потому что рации у него нет. Так что делать им нечего: уговор дороже денег.

— Да, конечно, все это верно, но тут целых пять проходов, не считая самого высокого и самого низкого. Вы знаете, каким из них он воспользуется?

— Думаю, да. Понимаешь, разведки у него нет, поэтому он не знает, что творится на этой стороне. Поставь себя на его место и исходи из того, что видит и знает он. Он понятия не имеет, что вон тот перевал ведет к ущелью и что спуститься там намного легче. Да и растительность не такая густая. Нет, он выберет перевал, ближайший к прямому маршруту. За исключением самого низкого. Во всяком случае, я сам поступил бы именно так.

— О господи... Надеюсь, что вы правы.

— Да, я прав. Вопрос вот в чем: хватит ли у тебя сил на подъем? Нам нужно занять позицию заблаговременно.

— Да. Я в полном порядке. Знаете почему? Все из-за этого проклятого тенниса. Никогда не был в лучшей форме. Гип-гип, ура! Ну что, наделаем шуму?

43

Первые сложности начались при разгрузке. Выяснилось, что кое-кто из сержантов не явился, страдая похмельем после вчерашней пьянки по случаю победы, и их пришлось заменить капралами. Но рядовые отказывались подчиняться капралам, которые не могли давать отпуска и способствовать повышению по службе. Поэтому выгрузка шла медленно и неорганизованно. Наконец солдаты вылезли и начали строиться повзводно. Однако у каждого из рядовых были дружки в других взводах; в результате на поле сахарного тростника образовалась толпа, понятия не имевшая, что ей делать.

Капитан Латавистада сорвал голос, пытаясь заставить их повиноваться приказам. Но он не имел отношения к регулярной армии и командовал операцией лишь потому, что был старшим из офицеров тайной полиции, оказавшимся на месте: кто-то из руководства решил, что в этом деле тайная полиция имеет преимущество перед регулярной армией. Армейские офицеры в знак протеста отказались сопровождать солдат. Угрозы начать расследование не подействовали на этих аристократов — в конце концов, командовавший обороной казарм майор Моралес был героем дня! Они наотрез отказались иметь дело с плебеем и выскочкой Латавистадой, делавшим успешную карьеру с помощью пыток, на которые способен любой дурак.

В конце концов Латавистада заставил солдат подчиняться, выбрав самого здоровенного и избив его хлыстом. У Латавистады было много недостатков, в том числе самых ужасных, но трусом он не был.

Наконец, сбив подчиненных в некое подобие колонны, Ojoc Bellos погнал ее через поля сахарного тростника к маячившим впереди горам Сьерра-Маэстры. Впереди шли проводники с лаявшими и тявкавшими собаками на поводках. Вскоре они добрались до ближайшей деревни, схватили нескольких стариков и допросили их.

Нет, никаких беглецов те не видели.

Нет, никаких грузовиков здесь не было.

Нет, едой они ни с кем не делились.

Сержант смотрел на Латавистаду с досадой. Идти было некуда; люди теряли интерес к делу, по двое-трое выходили из строя и искали тенистое местечко, где можно отдохнуть, положить винтовку и приложиться к фляжке. Еще немного, и на операции пришлось бы поставить крест.

К счастью, в этот момент собаки что-то разнюхали. Латавистада понял это по заливистому лаю. К капитану подбежал капрал:

— Господин капитан, проводник говорит, что собаки почуяли запах «Куска Сала». Мы нашли лежбище и примятую траву. У нас есть след.

— Отлично.

Латавистада отвернулся, дал команду капралам, и те заставили рядовых подтянуться. Но капитан понял, что пора научить местных жителей уважению к власти.

Ojoc Bellos сделал жест, и к нему подвели старика.

— Что ж, старый господин, кажется, вы сказали, что здесь никого не было.

— Нет, господин, — ответил тот. — Я сказал, что не видел здесь никого постороннего. Я не могу отвечать за то, чего не видел. Это было бы несправедливо.

— Но жизнь не всегда бывает справедливой, — сказал капитан.

Он вынул автоматический пистолет «стар» и выстрелил старику между глаз. Выстрел был великолепный, старик умер еще до того, как успел рухнуть на землю.

Капитан Латавистада решил продолжить урок.

— Ну что, теперь поняли? — сказал он крестьянам. — Когда официальное лицо, выполняющее свои обязанности, требует помощи, каждый кубинец должен делать это немедленно. У нас нет времени на вежливость. Я знаю, что жители восточных провинций упрямы и тупы, но это не оправдание. Мы требуем немедленного повиновения. Именно так мы поступаем в Гаване. И именно в этом состоит ваш долг перед страной и президентом.

Крестьяне корчились под гневным взглядом страшного человека и смотрели в другую сторону. Латавистаде хотелось приказать солдатам сжечь селение: те повиновались бы с удовольствием, поскольку почти все сами были из деревни и страстно ее ненавидели. И все же он решил преследовать беглецов, рассудив, что сегодня достаточно поработал на ниве просвещения.

* * *

— Что это было? — спросил Кастро.

Они находились в десяти милях к востоку от Сантьяго и поднимались на заросший чертополохом и куманикой хребет — последнее препятствие, отделявшее их от моря. Но подъем был нелегкий, а путь неблизкий.

— Похоже, кого-то застрелили, — сказал русский.

— О боже... Они оказались здесь слишком быстро.

— Не слишком. В любой стране с приличной полицией это сделали бы куда быстрее. Например, в Испании, к сожалению уже перед самым концом, нам удалось добиться феноменальной дисциплины. Испанцы оказались отличными агентами тайной полиции. У них был настоящий талант к этому делу. Странно, что он не передался ни тебе, ни членам команды президента.

При приближении опасности в русском проснулось красноречие. Кастро же ощутил лютый страх. Пересохшие губы молодого человека уродливо искривились, а затем нервно задергалась вся левая половина рта. Глаза остекленели, дыхание стало частым, посеревшее лицо заливал пот. Заметив это, Спешнев сначала разозлился, но потом сменил гнев на милость.

Ему хотелось усадить молодого человека за парту и прочитать многочасовую лекцию о вещах, которых тот не знал, о сентиментальных мечтах, туманных планах и самоубийственности его операции. Этому парнишке следовало учиться и учиться. Он не знал ничего, абсолютно ничего! Лишь симпатичное лицо и невероятное везение позволили этому недоразвитому ребенку оказаться на гребне истории.

Они нашли тропу через лес, которая вела в основном наверх, но сильно петляла между скалами. Пышная растительность скрывала небо; свет проникал сюда главным образом сзади, отражаясь от поля сахарного тростника, лежавшего полумилей ниже, но все еще видного между стволами деревьев.

— Может быть, прибавим шагу? — спросил молодой человек.

— Не торопись. Давай полюбуемся, как он разыграет эту маленькую драму. Поищи подходящее дерево. Прямое, с крепкими сучьями.

— По-вашему, у нас есть...

— Да, да, да! Найди дерево. Ради разнообразия сделай хоть что-нибудь полезное!

Мальчишка нашел дерево, но, конечно, Спешнев нашел более подходящее. Он велел Кастро подойти, раздвинуть ноги для упора и обхватить руками ствол. Когда щенок встал в позу, Спешнев воспользовался им как стремянкой, залез к Кастро на плечи, ухватился за толстую ветку, нависшую над головой, подтянулся и полез на дерево, как обезьяна. Добравшись до нужной высоты, он прильнул к стволу, достал бинокль и начал рассматривать своих преследователей.

Потом он спустился.

— Что вы видели?

— То, чего ждал. Любительство. Он вывел отряд из деревни, но не торопясь. Этому типу хватило ума создать команду хороших ходоков и пустить ее правее — видимо, там лес пожиже. Они должны обойти нас, отрезать от вершины и погнать к главным силам.

— О боже...

— Наверно, у него есть один-два приличных взводных. На большее эта жалкая армия неспособна. Отправил своего помощника командовать ходоками и построил на этом всю операцию.

— Мы обгоним их?

— Нет. Это ни к чему. Их слишком мало. Они достигнут вершины раньше нас, но запыхаются. Вспотеют, разозлятся и утратят внимание. Кроме того, их недостаточно, чтобы организовать густую цепь. Они будут спотыкаться, терять друг друга из виду и думать, как лучше пробраться через колючие кусты. В нужный момент мы заляжем и пропустим их. Загонщики соединятся с главными силами, после чего начнется ругань, обвинения и раздача наказаний. Тем временем мы доберемся до хребта в одной из его низших точек, но не самой низкой, потому что, как только они поймут, что к чему, тут же перекроют ее. Понятно?

— Откуда вы знаете, что все пойдет именно так?

— Знаю, и все. Ладно, пошли. Нам нужно встретиться с загонщиками как можно выше. Когда они начнут спуск, то постепенно придут в себя и станут внимательнее.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Я тоже. В конце концов, запасных глаз у меня нет.

* * *

Эрл видел казнь. Он находился в ущелье, а деревня была в доброй миле отсюда. Но бинокль «лейка» с десятикратным увеличением хорошо делал свое дело. Суэггер видел, как поднялся и дернулся пистолет, как старик тут же обмяк и упал на землю. Звук донесся до Эрла спустя семь секунд и напоминал не выстрел, а сухой щелчок.

Эта отвратительная сцена возмутила его. Эрл навел бинокль на офицера и ничуть не удивился, что это тот самый малый со скальпелем, который вырезал людям глаза. Он сплюнул в пыль, отвернулся и закурил.

Тем временем подоспел сильно хромавший Френчи.

— Проклятые сапоги, — сказал он. — Я стер ноги.

Эрл опустил взгляд и увидел роскошные сапоги от Аберкромби и Фитча, сшитые из мягкой темной кожи.

— Не стоят они таких денег, — пробормотал Френчи.

— Нужно было довести их до ума. Кстати, где вы взяли этот пистолет?

— Эрл, это такой же кольт «супер» тридцать восьмого калибра, как и у вас. Я видел, как вы из него стреляете. Пришлось достать один из них.

— Не застрели себя. Или меня. — Эрл взял свой рюкзак, вынул из него аптечку и достал пластырь. — Вот. Заклей мозоль. Нам еще долго придется идти пешком.

Френчи сел и занялся самолечением, а Эрл тем временем пристально следил за офицером, командовавшим операцией. Он видел, как отобранные капитаном солдаты сняли рюкзаки и каски, положили винтовки, взяли только фляжки и пистолеты, построились в цепочку и начали ускоренным шагом штурмовать вершину. Оставшихся разделили на три взвода, и каждый отправился в горы по своему маршруту.

Френчи спросил его, что происходит.

— Он застрелил старика-крестьянина, — ответил Эрл. — Потом разбил отряд на четыре взвода. Один отправил налегке перекрыть путь. Остальные будут маневрировать и преследовать.

— Как вы думаете, где эти двое? — спросил Френчи, доставая бинокль.

— На полпути к вершине. Меньше чем в тысяче ярдов от нас. Скорее всего, где-то в лесу. Думаю, их можно найти по следам. Если офицер заметит их, то прикажет открыть огонь. Тогда все будет кончено.

— Может быть, офицер сделает нашу работу.

— Сомневаюсь. Думаю, они подберутся к вершине и попытаются спрятаться от измученных подъемом солдат. Они надеются ускользнуть, перевалить через хребет и спуститься до того, как офицер перегруппирует людей и приведет колонну на эту сторону.

— И где же наши подопечные перевалят через хребет?

— Они пойдут к вершине сквозь самые густые кусты, где легко скрыться. И спустятся по кратчайшей линии, но не самым легким путем. — Эрл показал на расщелину. — Скорее всего, русский выберет не такое открытое место.

— Хорошо бы!

— Именно так и поступит наш соперник. Отличный план. Этот малый — профессионал.

— Эрл, вы знаете, что нужно делать, — сказал Френчи. — Сначала Кастро, потом русский. Убейте их обоих, а потом мы отошлем сообщение, ради которого прилетели сюда. Поднимем «Большой шум». И сможем вернуться домой героями.

— О господи, — ответил Эрл, — я хочу этого больше всего на свете.

44

Роджеру казалось, что он будет иметь дело с замухрышкой. По его мнению, все русские были коротышками в костюмах, скроенных пьяными шимпанзе, людьми с плохими прическами, плохими ногтями и плохими зубами. Но этот парень был образцом во всех отношениях: его полотняная рубашка была английской, волосы хорошо подстрижены и напомажены, ногти блестели, а зубы были безукоризненно белыми.

— Кажется, вы удивлены, мистер Ивенс. Похоже, вам еще не приходилось иметь с нами дело.

— Не приходилось, — ответил Роджер. — До сих пор в этом не было необходимости. У меня свои задачи. Наша встреча, мистер, э-э, Пашин, была вашей идеей. Давайте не будем играть друг у друга на нервах. Ближе к делу.

— Но сначала выпьем.

Русский поднял руку, повелительно щелкнул пальцами, и у столика тут же появился официант.

— Сеньор Пашин...

— Родриго, бутылку «сент-эмильона» сорок восьмого года.

— Si, senor. Как обычно.

— А что вам, мистер Ивенс?

Роджер чуть не отказался. С врагами не пьют. Это не принято. Никто не поймет. Но трудности только подзадоривали его. В конце концов, какого черта?

— Джин с тоником. «Танкерей». Большой кусок лимона. Только не выжимайте. Я выжму сам.

— Si, senor.

Они сидели в элегантном баре ресторана «Салон Майами» на Малеконе. За оживленной набережной начиналось лазурное Карибское море, раскинувшееся до самого горизонта, на котором виднелись облака. Одинокую пальму трепал ветер. Похоже, собирался шторм.

— Догадываюсь, что вы пригласили меня не для светской беседы, — сказал Роджер. — Вы прислали мне сообщение. Я пришел. Вы сказали, что у вас есть предложение. Я согласен его выслушать. Но предупреждаю заранее: скорее всего, я скажу «нет». У нас очень строгие правила. Если потребуется, я сообщу об этом разговоре в свою штаб-квартиру.

— Дело ваше. Да, у меня действительно есть предложение. Подумайте над ним. Мне кажется, оно будет для вас выгодно. Я не продавец, и здесь не распродажа. Просто мне кажется, что мы с вами оказались в похожей ситуации.

Принесли напитки. Роджер выпил свой и быстро заказал еще один. Тем временем русский устроил настоящее зрелище: понюхал принесенное вино, размешал его, сделал сначала маленький глоток, потом большой и наконец одобрил.

— Не хочу быть грубым, — сказал Роджер, — но что вы надеетесь мне предложить? И каким образом мы с вами могли оказаться в похожей ситуации?

— Из-за наших помощников. Мой помощник — старик. У него в Москве сильные покровители, которые заинтересованы в том, чтобы он преуспел. Я не могу прижать его к ногтю. Он начнет плакаться им, и мне тут же пришлют телеграмму с выговором. Очень досадно.

— А мой?

— Обстоятельства другие, но проблема та же. Ваш помощник молод и честолюбив. Склонен к интригам. Вы не доверяете ему. И не слишком рассчитываете на его преданность.

Роджер попытался скрыть недовольство, вызванное чрезмерной информированностью русского, но у него это не слишком хорошо получилось.

— Мистер Ивенс, вы думаете, что в вашем посольстве у меня есть шпион? Уверяю вас, это не так. Но круг дипломатов на Кубе достаточно узок. Люди говорят, а я слушаю. Вот так я и узнал, что вы не очень уверены в лояльности своего помощника.

— Он лоялен по отношению ко мне, потому что я представляю Управление, и ему это прекрасно известно.

Роджер говорил с таким видом, словно речь шла о религии, но в глубине души ощущал гнев. Кто знает об Уолтере «Френчи» Шорте что-нибудь определенное? Кем был Уолтер «Френчи» Шорт? И кто дал ему эту дурацкую кличку?

— Ну, если так, то мы оба даром потратили время. Прошу прощения. Если хотите, я вас оставлю. Но мы можем приятно провести время и немного посплетничать. Я слышал, что вы прекрасный спортсмен. Это полезно; я уверен, что вы этим пользуетесь. Жалею, что у меня нет вашего дара. Я учусь, но без особого...

— Ладно, — перебил его Роджер. — Это правда. Уолтер — не лучший из помощников. Я не знаю, что творится у него в мозгу, и это слегка сбивает меня с толку. Есть люди откровенные и скрытные. Я из первых. Люблю нравиться, люблю быть на виду. А он — нет. Никто не знает, с чем его едят. Он — человек, не представляющий ценности, обиженный на судьбу и способный на вероломство.

— Что ж, откровенность за откровенность. Раз так, я опишу вам свою ситуацию. В отличие от вас, я боюсь. Если этот Спешнев добьется успеха, мне конец. Не стоит обманывать себя: я не могу позволить, чтобы этот человек, этот еврей, этот большевик, этот романтик, этот старый пес, этот гротескный тип, восставший из гроба, добился большого успеха и привлек к себе внимание. Нужно остановить его, причем немедленно, иначе я буду жалеть об этом всю жизнь. Роджер не произнес ни слова. Этого и не требовалось: русский все сказал за них обоих. Теперь, когда Кастро стал мировой знаменитостью, успех Френчи и его лихого ковбоя сильно повысит их реноме.

— Мне от вас ничего не нужно, — сказал Пашин. — Это не сделка и не союз. Я просто хочу передать кое-какие сведения. Они вам пригодятся. Вы одержите победу. Ваша победа станет поражением Спешнева. Понимаете? Я скажу ему: оплати счет и уходи. Делайте с этой информацией что угодно. Если сможете использовать ее для того, чтобы держать своего интригана-подчиненного в узде и одновременно поднять свой авторитет, флаг вам в руки. Если хотите, можете проверить мои данные. Но даю гарантию: они верны.

Роджер промолчал.

— Молчание — знак согласия. Как вы и предполагали, Спешнев сопровождает Кастро. Вчера я разговаривал с ним по телефону и потратил кучу времени, выполняя его требования. А вот то, чего вы не предполагали. Спешнев не просто помог ему бежать в горы, чтобы скрываться там до бесконечности. Молодому Кастро предназначено нечто большее. В конце дня Спешнев должен доставить его на берег. На рейде будет стоять траулер под флагом Ямайки. На самом деле это корабль НКВД, оснащенный новейшим оборудованием. Можете судить, как наша разведка верит в Кастро, если к нему на выручку послали Спешнева. Операция получилась очень дорогой, даже по вашим масштабам. Кастро заберут, и на какое-то время он исчезнет. Потом он окажется в Москве, где будет совершенствоваться в политических науках и искусстве ведения партизанской войны. В подходящий момент, когда его таланты разовьются, ум станет гибким и агрессивным, а зрение черно-белым, он тайно вернется и начнет войну против El Presidente. Спешнев будет его учителем, гидом, духовным лидером и ближайшим советником. Оба будут процветать. А вы — нет. И ваша страна тоже. Увы, как и я сам.

— У нас там есть человек, который этому помешает.

— Будем надеяться, что он знает свое дело не хуже Спешнева. К сожалению, таких людей мало, так что вашему человеку может не повезти. Я знаю его. Крупный малый, похожий на полицейского. Я видел фотографии.

— Да, это он.

— Ну, если этот американец убьет кубинца, то слава богу. Надеюсь, что еврея он убьет тоже. Впрочем, даже если он этого не сделает, все равно не беда. Спешневу так и так крышка. Вы будете счастливы, и я тоже. Но если американец не убьет Кастро, я советую вам связаться с моряками. Пусть они перехватят корабль — он называется «Дэйс Энд», — высадятся на палубу и арестуют обоих. Спешнев знает не так уж много, потому что проводил долгие зимние каникулы в Сибири. Но зато вашим людям будет чем поразвлечься. Что же касается кубинца, то пристрелите его и отправьте на корм акулам. «Дэйс Энд». Приписан к порту Негрил. Регистрационный номер «эн-си пятьсот пятьдесят четыре». Вот и все. Не упустите свой шанс. Теперь вы герой, а я предатель, но зато мне ничто не грозит. Так тому и быть.

Пашин допил остатки вина, встал и пошел к выходу.

Ивенс посмотрел вслед этому человеку, отныне уверенному в себе и в своем будущем, а потом подал знак двум телохранителям. Пока те шли к столику, Роджер лихорадочно подсчитывал, когда машина доберется до посольства, когда удастся связаться со штаб-квартирой, когда моряки смогут перехватить «Дэйс Энд» и когда его переведут на службу в Берлин.

45

Больше делать было нечего. Теперь либо пан, либо пропал. Они сделали все, что могли.

Сильные руки Спешнева удерживали лицо мальчишки в траве, колено прижимало тело к земле. Они лежали в колючем кусте, среди змей и скорпионов, под палящим солнцем в душный день. Лежали как любовники-педерасты, но никто из них не ощущал влечения. Страх был слишком велик. От малейшего дуновения ветра листья начинали с сухим шелестом тереться друг о друга.

Спешнев, давно приучивший себя не смотреть, знал, что такое самодисциплина. Но мальчишке ее недоставало. Именно поэтому он не давал Кастро поднять голову. Некоторые люди по непонятным причинам обладали умением чувствовать чужой взгляд. Первое правило человека, который ползет, крадется и куда-то пробирается: никогда не смотри на того, от кого ты прячешься или кого стараешься одурачить. Иначе он забеспокоится, а если это случится, тебе крышка.

Спешнев и Кастро лежали в кусте куманики, который вонзал в них свирепые колючки. Их окружала густая и плотная растительность; никому бы и в голову не пришло, что туда может проникнуть человек, тем более двое. Одежда Спешнева была темной, поэтому он прикрывал телом мальчишку в тонкой белой рубашке. Секунды казались часами. Он не мог позволить мальчишке пошевелиться, а сам лежал как мертвый. Большинство людей не может долго сохранять неподвижность: кровь бунтует, мышцы напрягаются, осязание усиливается в десятки раз и любое прикосновение к коже кажется нестерпимым. Далеко не каждый способен вытерпеть такие добровольные мучения.

Спешнев был способен на это, и его не интересовало, на что способен мальчишка: этот звереныш не выдаст ни себя, ни его.

Что-то жалило его. Что-то ползло по нему. Из-под банданы вытекала струйка то ли пота, то ли крови; голову покалывало. Осознание этих неудобств доставляло Спешневу удовольствие аскета. Прижатый к земле мальчишка корчился, бился, но не мог избавиться от цепких объятий старика.

Теперь солдаты были в каких-нибудь пятнадцати метрах. Спешнев не смотрел на них уже час, но успел подробно изучить заранее. Они были без рюкзаков и винтовок; от долгого и быстрого подъема их форма промокла насквозь. У одних были пистолеты, у других — мачете. Ни на ком не было головных уборов. Они двигались быстро. Гораздо быстрее, чем надеялся Спешнев. Наверно, Ojoc Bellos отобрал для этого дела настоящих спортсменов. Этот капитан был не дурак. Спортсмены быстрее восстанавливают дыхание, обладают более острым зрением и меньше страдают от физических неудобств.

— Ладно! — крикнул офицер по-испански. — Еще три метра вперед, и стоп. Не спешить. Смотреть внимательно. Если я увижу, что кто-то гоняет лодыря, задушу собственными руками, ясно?

Цепочка двинулась сквозь густые кусты и море колючек.

— Лейтенант, я наколол ножку! — крикнул кто-то под общий смех.

— Лопес, заткни пасть и выполняй приказ, иначе отведаешь хлыста.

Смех прозвучал снова, но эти парни были профессионалами. Во всяком случае, двое-трое.

Спешнев еще крепче прижался к мальчишке. В ухе жужжал москит. Его кусала муха. По лицу поползла новая струйка не то пота, не то крови.

* * *

— Что мы ищем? — спросил Френчи.

— Не знаю, — ответил Эрл. — Узнаю, когда увижу.

Они находились в трехстах футах выше подножия горы, на склоне, обращенном к морю, куда отступили, когда на вершину пришли солдаты и установили блокпосты. Эрл прижался к дереву, уперся локтями в ствол и водил биноклем слева направо.

— А вдруг они пойдут другой дорогой?

— Они пойдут этой дорогой. Другой здесь нет.

— Откуда вы знаете?

— Ему требуется прикрытие. Поэтому нужно наблюдать за тропинками в кустах. В большинстве мест через кусты просто не продраться. А там, где растительность не такая плотная, два человека будут хорошо заметны. Он выберет один из трех участков, где кусты достаточно густые, чтобы прикрыть его, и в то же время не такие густые, чтобы замедлить передвижение.

— По-моему, все они одинаковые, — возразил Френчи, пристроившийся у соседнего дерева и тоже смотревший в бинокль.

— Знаю, — ответил Эрл. — И именно поэтому веду наблюдение сам.

Френчи промолчал. Что тут скажешь? Гора, поросшая кустами, представляла собой зрелище унылое и однообразное. Дремучая растительность одинаковой плотности и окраски...

— Черт побери, откуда вы все это знаете? — наконец обиженно пробормотал он.

Эрл не ответил. Он был слишком занят.

— Может быть, он вообще не придет. Доберется до следующей горы и перевалит через нее ночью. Он тоже видел заставы. Может быть, у него было время унести ноги.

— И что, по-твоему, он делает сейчас?

— Ну, не знаю... Пробирается в Гавану.

— До Гаваны четыреста миль.

— Возвращается в Сантьяго.

— Там на каждом шагу солдаты, а местные жители выдадут его через минуту.

— Он может спрятаться в какой-нибудь пещере.

— Этот мальчишка? С его амбициями и самомнением? Какая-то паршивая пещера ниже его достоинства.

— Тогда что его держит здесь?

— Корабль.

— Но мы не уверены, что корабль существует.

— Нет, — ответил Эрл, — это ты не уверен, что корабль существует.

Френчи немного помедлил, затем повернулся и посмотрел на темно-синие воды бухты. С этой высоты море было видно до самого горизонта. Вдали рыскало аляповато раскрашенное деревянное суденышко с грязными парусами; на узкой палубе суетилась команда негров, дружно тянувшая рыбачью сеть.

— Ох... — сказал Френчи. — Я его не заметил.

— Ни у одной рыболовецкой шхуны нет такой глубокой осадки, и к тому же ни одно судно не станет подходить к берегу в месте, где велик риск несчастного случая. Нет, это их четырехчасовой автобус.

* * *

Сапог был американский. Спешнев видел такие в самом конце войны, еще до своего повторного ареста, в том странном мае сорок пятого, когда американцы и русские свободно общались, пили водку на развалинах Третьего рейха и верили, что создали новый мир, который будет существовать вечно.

Американцы шили хорошие сапоги. В отличие от русского сапога, представлявшего собой мешок из невыделанной кожи, грубо приметанной к подошве приблизительного размера, американский был построен точно по контуру стопы, крепко шнуровался, никогда не скользил, не тер ногу, а если терялся, то его можно было заменить через несколько минут. Но бедный советский солдат, потерявший сапог, был достоин жалости: ему приходилось ходить без сапога до... в общем, до второго пришествия.

Спешневу представилась возможность изучить этот сапог до последних мелочей. Сапог стоял в пятнадцати сантиметрах от его глаз и крепко прижимался к каменистой почве. Судя по мощной лодыжке и длинной широкой стопе, этот кубинский пехотинец был крепким деревенским парнем. К счастью, он поставил ногу как раз перед лицом Спешнева. Сделай парень еще шаг, он наступил бы ему на голову, почувствовал бы человеческую плоть, вскинул «стар» и разрядил в него обойму. Если бы он стоял дальше, то мог бы увидеть, как через ветки что-то просвечивает, и совершить тот же отвратительный поступок.

А так он просто стоял на земле, и Спешнев, лежавший на своем окаменевшем подопечном, смотрел на сапог, потому что больше смотреть было некуда. Поблизости слышался звук, напоминавший свист топора, жаждавшего перерубить его тошую шею. На самом деле это было лезвие мачете, которым орудовал молодой солдат, разыскивая спрятавшихся и не подозревая, что эти люди в буквальном смысле слова лежат у его ног.

Спешнев, на которого сыпались обрубленные листья и кусочки веток, ощущал дуновение ветра, поднятого клинком.

Потом настала тишина.

Затем раздался свист, как при приближении артиллерийского снаряда, предназначенного именно тебе (Спешнев знал это, потому что попадал под разрыв дважды: сначала в Испании, а потом под Новгородом), лезвие свирепо вонзилось в землю в пяти сантиметрах от кончика его носа и слегка закачалось. Это солдат наугад ткнул мачете в ближайший куст.

Мальчишка, лежавший внизу, извивался как червяк, но железные пальцы Спешнева зажимали ему рот: нельзя было позволить этому трусу закричать и выдать их.

Клинок углубился в землю, а потом исчез.

— Ладно! — крикнул сержант. — Еще на три метра вперед. Он должен быть где-то здесь.

— Наверно, этот кусок сала перевел себя на дерьмо, — заметил тот же остряк под общий смех.

— Тогда ты бы почувствовал запах. Я думаю, он лежит где-то ниже, пустив себе пулю в жирную башку.

Солдаты двинулись дальше. Прошел час, прежде чем они исчезли из виду. Только тогда Спешнев позволил себе пошевелиться. В его распоряжении оставалось всего несколько минут. Скоро сюда поднимутся основные силы, приведут собак, и те возьмут свежий след.

— Мы в безопасности? — пробормотал мальчишка, когда Спешнев ослабил свою мертвую хватку.

— Вряд ли, — ответил русский.

* * *

— Идут, — сказал Эрл.

— Откуда вы знаете? Я ничего не видел.

— Птицы. Стая вылетела из кустов. Быстро и внезапно.

— Эрл, птицы летают в джунглях то и дело.

— Когда они поднимаются в воздух по собственной воле, сначала взлетает их капитан, затем его лейтенанты, потом рядовые, а потом женщины. Но когда поднимаются все разом, значит, их спугнули.

— Может быть, это кабан или койот.

— Днем они по лесам не шастают, тем более когда вокруг полно солдат. Нет, это наши приятели.

Эрл сунул бинокль в футляр, взял винтовку, быстро осмотрел ее, открыл затвор, убедился, что патрон калибра 0,30-06 лег на свое место, затем закрыл затвор и проверил предохранитель. Тем временем подошел Френчи, опустился на колено и поднес к плечу карабин.

— О'кей, — сказал Эрл. — Он пойдет слева, где лес реже всего. И будет спускаться быстро, потому что корабль близко. Возможно, встреча назначена на шестнадцать ноль-ноль, а судно не может вечно торчать там, где до Гитмо подать рукой. Он пойдет слева и спустится в овраг. Дальше раскинулось поле, поэтому перед опушкой им придется сделать крюк. Держу пари, что там течет ручей. Видишь те деревья? Они зеленее остальных, потому что получают больше воды.

— Я этого не заметил.

— Так я и думал. Не знаю, с какой стороны они будут обходить поле, но через открытое пространство наверняка не пойдут. Держу пари, что люди, удирающие от собак с солдатами, умирают от жажды. Искушение слишком сильно, так что они свернут к ручью. Мы должны опередить их. Если он окажется там первым, то заметит нас.

— Звучит неплохо, — весело отозвался Френчи.

— Неважно, как это звучит, — буркнул Эрл. — Важно, как мы с этим справимся.

* * *

Спуск куда хуже подъема. Особенно если время дорого.

Все дело было во времени.

Спешнев видел, что траулер стоит всего в нескольких сотнях метров от берега, но им предстояло спуститься еще метров на восемьсот, а судно не могло торчать там до бесконечности. Он знал, что следует торопиться.

Но это означало, что их мускулам придется сражаться с силой земного тяготения и инерцией, постоянно балансировать на краю опасности. Ноги ныли от боли и подгибались; сейчас работали совсем не те группы мышц, что при подъеме.

Он слышал, что парень пыхтит, как паровоз. Однажды Кастро уже оступился. Дело могло кончиться падением, сломанной голенью или вывихнутой лодыжкой, если бы Спешнев не ухитрился одной рукой поймать мальчишку, а другой ухватиться за куст. Им пришлось остановиться.

— Я больше не могу.

— Если ты дорожишь своими глазами, то перестанешь жаловаться и пойдешь дальше.

— О Христос, — сказал мальчишка.

— Можешь звать на помощь кого угодно, но бери ноги в руки.

— Я умираю от жажды. В горле пересохло.

— Внизу к твоим услугам целый океан.

Спешнев оглянулся. Собак на вершине еще не было, но это могло случиться в любую минуту. Лес здесь был редким, почва каменистой, их ноги вздымали тучи пыли. Их тут же заметят и откроют огонь. А бежать будет некуда. Кубинцы — не лучшие стрелки на свете, но их много. Они либо пристрелят беглецов, либо заставят их залечь и возьмут в плен.

— Вперед, вперед!

И они побежали, положившись на собственные инстинкты. Быстро, но не слишком, скользя по краю пропасти, но не падая в нее.

Кастро еле дышал, и даже всемогущему Спешневу, мастеру по части засад и побегов, убийце и двойному агенту, командовавшему партизанскими отрядами и пехотными полками, пришлось признать, что наступил самый трудный момент его долгой войны с силами тьмы. Лодыжки ныли, сердце замирало от страха. Спешнев не надеялся, что им удастся удержаться на ногах. Если падение будет тяжелым, им конец. А корабль так близко...

Мальчишка рухнул наземь.

— Не могу. Я выдохся. Бросьте меня.

— Прекрати. У меня нет выбора.

— Все. Сил больше нет. Я должен...

— Посмотри туда. Видишь луг? За ним...

— Корабль? С таким же успехом он может быть за десять миль отсюда. У меня нет ни одного шанса...

Послышался лай. Спешнев поднял глаза и увидел на вершине трех собак без поводков. Они гавканьем показывали, что чуют запах, терпеливо ждали хозяев и позволения начать спуск.

Но мальчишке уже было все равно.

— Не корабль, — сказал Спешнев. — Посмотри вон туда, за поле. Видишь деревья, которые темнее остальных? Вода. Там протекает ручей. Пошли. Мы можем оказаться там раньше, чем солдаты поднимутся на гребень. Кастро, вода оживит тебя. Как только ты глотнешь воды, сразу воскреснешь. У тебя наступило обезвоживание организма, только и всего. Пошли...

Он поднял мальчишку, ощутив дрожь готовых сдаться мыши. Сердце Кастро колотилось, как сумасшедшее, губы пересохли, легкие судорожно всасывали кислород и не могли насытиться.

— Пошли. Осталось преодолеть каких-нибудь двести метров, и придет спасение!

* * *

Френчи не верил в это. Ни на секунду. Этот полицейский из Арканзаса втянул его в какой-то фантастический крестовый поход. Но тут он увидел их. Двое мужчин, один из которых явно был юным политическим лидером Кастро, стремглав бежали по склону, размахивая руками для сохранения равновесия и борясь с земным притяжением. Причем бежали именно туда, куда сказал Эрл. Оба были серыми от усталости и умирали от жажды.

Если Эрл и торжествовал, то не показан виду. Держался хмуро и деловито, как подобает профессионалу. Пришло время стрелять.

Эрл расчехлил винтовку. До цели было двести ярдов. Они находились на заросшем берегу ручья. Измученным людям не терпелось припасть губами к темно-зеленой воде, разуться и остудить усталые ноги. Ни листья, ни ветки не перекрывали линию огня и не могли отклонить пулю. Для такого аса, как Эрл, это было плевым делом. И все же Френчи тревожно спросил:

— Вы достанете их? Я могу стрелять, если вы промахнетесь?

— Помолчи, — сказал Эрл.

Он слегка поерзал, нашел удобное положение и подтянул к себе винтовку. Теперь люди находились в трехстах ярдах от него и бежали к воде. Сейчас они попьют, минутку отдохнут и побегут дальше. Френчи обернулся и увидел, что траулер находится в пятидесяти ярдах от берега. Сейчас он заберет свой груз, поднимет паруса, поймает ветер с Ямайки и через несколько минут исчезнет.

Эрл приподнялся, встал на колено и одновременно пригнулся, приняв позицию для стрельбы. Френчи сидел рядом на корточках и хищно следил в бинокль за приближением беглецов.

Несколько секунд он изучал Кастро, хорошо знакомого по фотографиям, но в жизни казавшегося другим. Френчи вспомнил младенца-переростка, с которым учился в закрытой школе. Чрезмерно требовательный отец прислал его на перевоспитание. Мальчишка плакал каждую ночь и был слишком толстым для занятий спортом. Однажды ночью он исчез; вскоре после этого Френчи исключили из школы, хотя он не страдал меланхолией и отвращением себе, а всего лишь мошенничал. У Кастро был тот же вид потерпевшего поражение; его серое лицо вздрагивало при каждом шаге. Когда нога касалась земли, его губы кривились, и Френчи видел, что им владеет не героическое желание выжить, а животный страх. По лицу тек пот, промокшая насквозь рубашка не успевала впитывать жир и влагу большого, рыхлого, по-младенчески неуклюжего тела. Он был инфантилен. Типичный козел отпущения для капитана футбольной команды класса.

Френчи перевел бинокль налево, чтобы рассмотреть таинственного мистера Икс, командовавшего представлением. Он увидел жилистого европейца в красной бандане на крестьянский манер и крестьянских сандалиях. И все же в нем было нечто не присущее ни одному крестьянину: бросавшееся в глаза чувство собственного достоинства.

И тут Френчи осенило. Перед ним была редкая, почти мифическая птица из легенд, распространявшихся ЦРУ: настоящий красный агент высокого ранга, великолепно обученный идейный враг. Это произвело на него сильное впечатление. Даже невооруженным глазом было видно, что мальчишка ударился в панику, но старый козел сохранил голову на плечах и был способен принимать толковые решения даже в тот момент, когда они добрались до воды.

— Этот малый похож на русского, — не в силах справиться с возбуждением, прошипел Френчи.

Он мог одержать неслыханную победу. Убить Кастро, как было предусмотрено Плановиком, и взять в плен его сообщника! Одним ударом! Какие секреты он сумеет раскрыть! О боже, за один день можно сделать головокружительную карьеру и вечно купаться в лучах славы!

— Убейте кубинца, — сказал он, — а русского раньте. Прострелите ему... допустим, колено. Мы возьмем его. Он безоружен. Иисусе, вот это удача!

* * *

Мальчишка рухнул в ручей и сунул голову в воду. Но Спешнев схватил его прежде, чем тот успел нахлебаться.

— Нет. Держи себя в руках. Пей маленькими глотками. Смочи губы, дай воде постепенно проникнуть в организм. Если выпьешь несколько литров, то распухнешь, внутренняя температура нарушится и ты потеряешь сознание. Я тебя не понесу.

Несколько секунд мальчишка боролся с ним, брыкаясь как лошадь, норовящая сунуть морду в ведро, но потом сдался, медленно опустил голову и сделал глоток.

— Отлично, — одобрил Спешнев.

Наконец он и сам наклонился к поверхности, глотнул и почувствовал, что вода сотворила чудо: тело наполнилось новой силой. Это чувственное наслаждение было острее сексуального.

Через секунду он вновь стал самим собой: оттащил щенка от воды, позволил ему немного отдохнуть, а сам осмотрелся по сторонам.

Теперь судно было совсем близко. Ручей отделяла от берега лишь полоска деревьев, далее тянулась сотня метров каменистой почвы, за которой начинался голый песок. Спешнев оглянулся на гребень. Собаки стояли на месте, и солдаты еще не поднялись; их разделяло около восьмисот метров — для точной стрельбы далековато.

Он быстро осмотрел местность, но не увидел ничего особенного. Типичный кубинский лес, типичные кубинские джунгли, пальмы вперемежку с соснами, странный яркий цветок, пение птиц, ослепительное солнце, перистые облака...

— Вот, возьми. Оберни голову. Это поможет тебе сохранить свежесть для последнего броска. Быстрее.

Он стащил свою потемневшую бандану, смочил в воде и протянул Кастро.

И тут грянул выстрел.

* * *

Эрлу это не нравилось. Слишком близко. В бою враг представляет собой туманное пятно. Ты нажимаешь на крючок, винтовка стреляет, он падает, а ты идешь дальше. Если ты достаточно близко, то видишь, как пуля оставляет в нем дырку. Потом начинается безумная и очень опасная рукопашная схватка, так что времени на мысли не остается, ты действуешь инстинктивно. Но близкая дистанция — проклятие снайпера: оптический прицел с восьмикратным увеличением позволяет четко видеть лица находящихся перед тобой людей.

Он видел не красного политика, а толстого парня с сальными волосами и неоформившимся пухлым лицом. И человека, который дважды спас жизнь ему самому, искусного профессионала, пришедшего на выручку в последний момент. «Он враг», — сказал себе Эрл и попытался заставить себя поверить в это.

Он всегда выполнял приказы. Это был компас, по которому он проверял свою жизнь.

«Винчестер», крепко прижатый к плечу, опирался на кости, а не на мышцы, тело опиралось о землю. А то, что стрелять нужно было снизу вверх, только упрощало дело.

— Вы можете застрелить одного, передернуть затвор и выстрелить другому в колено? — поинтересовался Френчи.

Суэггер не ответил ни слова.

— Если хотите, я сам пойду туда с карабином. Если раните старика в ногу, мы сможем взять его живьем. Он не дурак. Если он не захочет идти с нами, кубинцы потащат его в камеру пыток. И тогда я ему не позавидую.

Оружие было установлено прочно, перекрестье не подрагивало. Эрл изучил лица обоих и навел мушку на шею парня, в мягкое место между ухом и челюстью. Пуля перебьет Кастро позвоночник, после чего от него останется только сноска в истории Кубы. Расстояние до цели номер два было небольшим, и Суэггер знал, что сумеет передернуть затвор за секунду. Да, русский быстр, но насколько? Если он перекатится вправо, можно попасть ему в ляжку, не задев яремную вену, иначе раненый через несколько минут умрет от кровотечения. Эрл представил себе, что человек вскрикивает, прижимает ладони к ноге и пытается зажать рану. Русский прекрасно поймет, кто выстрелил в него.

Эрл почувствовал, что кончик его пальца перестал давить на спусковой крючок и тот вернулся на прежнее место.

Он опустил винтовку.

— Знаешь, я не могу нажать на крючок.

Френчи уставился на него.

— Что?

— Забудь об этом. Я не стану стрелять. Это не для меня. Убийства — это по твоей части, малыш.

— Я... Вы должны сделать это! Ради бога, Эрл, это не шутка. Не игра. Это наша работа. Это нужно нашей стране. Ради бога, вы обязаны...

Эрл сплюнул в пыль.

Потом поднял глаза и увидел, что Френчи целится в него из карабина.

— Эрл, вы сделаете то, что я скажу. Сделаете. Поняли? У вас нет выбора. И сделаете немедленно, пока они не ушли.

Эрл хмыкнул.

— Малыш, ты тоже не нажмешь на крючок. Не смеши меня.

И Френчи опустил карабин.

— Это неправильно, — сказал он.

— Пусть кубинцы сами решают, что им делать с этим мальчишкой.

Эрл снова посмотрел в оптический прицел, навел перекрестье на середину расстояния между Кастро и русским, чтобы каждый из них услышал свист пролетевшей рядом пули и понял, что их заметили. Он улыбнулся, увидев, как рука русского опустилась в воду и появилась снова с мокрым шейным платком. Парень потянулся за ним, и в то краткое мгновение, когда оба взялись за концы платка, Эрл спустил курок.

Когда прицел прояснился, в воздухе еще стоял туман, поднятый пулей, которая попала в воду. Кубинец со всех ног бежал к берегу.

Русский уже исчез.

46

Лейтенанту Сарриа снились белозубые красотки с кожей цвета карамели и цветком в волосах. Ему было пятьдесят четыре года, и его собственная кожа была намного темнее карамели. Волосы были с проседью, тело — сухое и длинное, а глаза — печальные. Ему часто снились юные женщины. Их походка с музыкой в каждом шаге. Их груди, покачивавшиеся под блузками. Их зады, гордые и упругие. Их волшебные улыбки и глаза. Их длинные, хрупкие пальчики ног с розовыми ноготками, их...

Шум заставил его проснуться.

— Что это было? — спросил капрал Де Гуама, варивший кофе.

— Похоже, выстрел, — сказал рядовой Моралес.

Все трое носили зелено-коричневую форму кубинской полиции, нуждавшуюся в стирке и глажке, но были без галстуков. Вообще-то местом их службы была Севилья, расположенная в нескольких милях от берега, но после безумного нападения на казармы Монкада им велели организовать блокпост на окраине прибрежного города Сибоней. Однако затем лейтенант решил, что беглец едва ли заявится в густонаселенный город. Поэтому он поехал в джипе на запад, искать более подходящее место. Наконец они нашли старый шалаш, где провели день без радио— и телефонной связи, готовые отдать жизнь за Кубу и ее президента, а в ожидании этого момента как следует отоспаться. Новый чин Сарриа не светил (для чернокожего вполне достаточно лейтенанта), а двое других мечтали лишь о том, как бы отлынить от дежурства. Все трое были вооружены, однако два из трех их револьверов были пусты. Патроны имелись только у лейтенанта, но, поскольку произведены они были в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, Сарриа сомневался, что от них будет какой-нибудь прок.

— Ну, — проронил лейтенант, — думаю, нам нужно что-то предпринять.

— Наверно, — грустно ответил Де Гуама. Ему всегда что-то мешало. — А кофе допить можно?

— Он всегда хочет кофе, — сказал рядовой. — Он живет ради кофе.

— Ну, Де Гуама, вообще-то нет. Я бы предпочел, чтобы ты пошел с нами. Как ты на это смотришь?

Сарриа не иронизировал. Обязанности командира его тяготили. Он искренне хотел знать мнение капрала.

— Нет-нет, я не против, — ответил Де Гуама.

Все трое встали. Моралес не смог найти свою фуражку, а Де Гуама не стал надевать сапоги.

— Мы все равно пойдем по песку, а там мягко.

— Ладно, будь по-твоему, — ответил Сарриа.

Они вышли наружу и увидели только то, что видели уже два дня: ослепительно белый песок, ослепительно синюю гладь бухты, ослепительно голубое небо и темно-зеленый лес на спускавшихся к самой воде отрогах Сьерра-Маэстры. Солнце было жарким, ветер стих. На лбах полицейских тут же выступил и потек по щекам пот. Воздух был душным, и отсутствие ветра никого не радовало. Что ни говори, стоял конец июля.

— Думаю, стреляли вон там.

— Это опасно? Человек с ружьем? Наверно, лучше вернуться в город и вызвать подкрепление.

Де Гуама был не самым храбрым из полицейских.

— Это просто охотник, — откликнулся рядовой Моралес. — Наткнулся на кабана и прикончил его, вот и все.

— Кабаны не спускаются так низко, — возразил лейтенант Сарриа. — Они любят высоту. Там прохладнее.

Все трое немного прошлись по песку, но не увидели ничего необычного. Птицы, цветы, орущие чайки, рыболовный траулер у самого берега...

— Я никогда не видел, чтобы они подходили так близко, — заметил Моралес.

— Может быть, они и стреляли?

— Ружье на этом старом корыте? Сомневаюсь. Впрочем, у шхуны слишком глубокая осадка. Может быть, они сели на мель.

— Нужно спросить.

Они двинулись вперед. Потом было много споров, но все же Моралес, а не Де Гуама первым заметил какое-то движение справа и криком предупредил остальных.

* * *

Спешнев по-пластунски отполз в деревья, притворился мертвым и начал ждать. Но солдаты не появились. Их не было. Он пытался мысленно восстановить последние секунды. Они с мальчишкой стоят по колено в воде, отмокают, пьют понемногу, не давая себе воли, как сделали бы на их месте дураки. Судно в нескольких сотнях метров от берега. Солдаты еще не поднялись на гребень. Никакого шума, никакого признака присутствия людей. Вообще ничего.

Он смачивает свой головной платок, протягивает его, и в этот момент платок вырывается из его руки, летит через ручей, из поверхности воды вылетает фонтан; одновременно Спешнев чувствует свист пролетевшей пули и прикосновение горячего ветра.

Сила этого ветра, звук выстрела, мощь, с которой платок вырвался из его руки, — все говорило о крупном калибре военного образца. Но тогда почему пуля не попала в голову ему или мальчишке? Он понимал, что платок выбили из его руки нарочно: снайпер был талантлив и мог бы всадить ему пулю в ухо или глаз.

Но эта тайна волновала Спешнева недолго. Сейчас от него требовались точность и скорость. Найти мальчишку. Подняться с ним на борт. Но как это сделать, если снайпер играет с ним в кошки-мышки?

И тут его осенило. Это мог быть только один человек. И его послание гласило: «Ты проиграл. Проиграл, но сохранил жизнь. Если попытаешься выиграть, умрешь. Мне придется убить тебя. Но пока что я только нанес тебе поражение».

«Что ж, — подумал Спешнев, — человек ты умный и смелый, но я тоже должен выполнить свой долг. Если мне представится шанс, я постараюсь тебя убить».

Он с беспощадной ясностью понял, что этот человек не станет стрелять в него. А если и станет, то не для того, чтобы прикончить. Будет следить из своего идеального укрытия и выстрелит только в том случае, если Спешнев попытается что-то предпринять.

Спешнев понял, что...

И тут его внимание привлекло какое-то движение. За пологом деревьев он увидел трех полицейских. Откуда они взялись, черт бы их побрал? Судя по мешковатой форме и ленивой походке, эти люди не имели никакого отношения к отряду капитана Латавистады. Вообще-то говоря, они продвигались вперед так осторожно, словно предпочли бы оказаться в каком-нибудь другом месте. Было заметно, что звук выстрела не доставил им никакого удовольствия.

Просто комедия... На них охотились лучшие силы кубинской тайной полиции с советниками из ЦРУ и потерпели фиаско. А эти три идиота преуспели.

Потому что они приближались к груде тряпок, которая пряталась за деревьями. И эта дрожащая груда могла быть только Фиделем Кастро.

* * *

— Это человек? — спросил Де Гуама.

— Думаю, да. Это бродяга. Он спит.

— Эй! — крикнул лейтенант. — Эй, ты! Просыпайся!

Фигура — это действительно был человек, а не груда тряпья, валявшаяся за деревьями, — зашевелилась. Сначала они увидели лохматую голову, потом блестящие карие глаза, широкий нос, пухлые губы и наконец все лицо целиком.

— Это он! — воскликнул Де Гуама. — О боже, это Фидель!

Молодой человек медленно сел, потом встал и поднял руки.

— А я думал, ты негр, — сказал лейтенант Сарриа. — Я думал, только у негра хватит духу сражаться с президентом.

— Я сражался за негров так же, как за остальных кубинцев, — ответил Кастро. — Сражался за всех вас.

Издалека донесся свисток.

Все четверо посмотрели наверх. Там, на гребне, собрались солдаты, офицер выкрикивал приказы, лаяли собаки, а потом отряд начал спуск.

— Они убьют меня, — сказал Кастро. — Пожалуйста, не отдавайте меня им. Их командир выколол глаза многим моим друзьям. Он и мне выколет глаза, а потом расстреляет.

— Да, — сказал лейтенант Сарриа. — Это Ojoc Bellos из тайной полиции. Я знаю, какая у него репутация. Де Гуама, Моралес, бегите назад и пригоните джип. Мы отвезем этого беднягу в Сибоней.

Подчиненные дружно повернулись и побежали.

— Ты можешь сесть, — сказал Сарриа. — У нас есть несколько минут.

— Спасибо, — ответил Фидель.

Оба сели. Сарриа держал в руке пистолет, но не целился из него и не делал никаких драматических жестов. Честно говоря, он побаивался оружия.

— Юноша, ты ведь не попытаешься бежать, верно? Терпеть не могу стрелять в людей. За двадцать семь лет службы в полиции я никому не причинил вреда. Я бы возненавидел себя, если бы убил человека.

— Я слишком устал, — сказал Кастро. — Бегу целую вечность. Мне нужно поспать и поесть. Я знаю, в конце концов они убьют меня. Но мне уже все равно.

* * *

«Убей его!» — приказал себе Спешнев.

Он по-пластунски миновал кусты, добрался до ручья и спустился по его руслу, оставив стрелка далеко позади и не сводя глаз с трех полицейских и Кастро. Трое. Слишком много. Остается надеяться на чудо.

Он пополз вперед, прижимаясь к земле и чувствуя ее прохладу сквозь слой гнилых лиан. Потом миновал насыпь, утоптанную множеством ног, и оказался в трех метрах от них.

А потом офицер отослал своих подчиненных. Остались только двое — старый негр и мальчишка.

Спешнев оглянулся и увидел спускавшихся по склону солдат. У него было еще около сорока минут.

Он думал: «Убей его. Убей старика».

Потом вернуться в кусты, подальше от солнечного света, преодолеть открытое пространство, добраться до судна. Это еще возможно. «Стрелок не видел меня, он потерял наш след».

«Убей его!»

Он полез в карман и вынул нож с выкидным клинком. Взмахнул рукой — три дюйма обнаженной стали вылетели наружу, как язык ящерицы, и встали на свое место.

«Убей его!»

До сих пор все было легко. Старый негр вынул оружие, но держал его на ляжке, не положив палец на спусковой крючок. Спешнев узнал револьвер системы Кольта, но такой старый и исцарапанный, что становилось ясно: в последний раз из него стреляли бог весть когда. Этот полицейский очень странно относился к оружию.

Спешнев посмотрел на негра. Старику было сильно за пятьдесят, изборожденное морщинами лицо говорило о тяжелой жизни. Глаза были влажными и глубокими. Глазами доброго человека. У добрых людей всегда такие глаза. Если только эти люди не сумасшедшие. Спешневу доводилось встречать сумасшедших.

Он знал, как это случится. Он бросится на старика так быстро, что у того не будет времени поднять глаза. Клинок мелькнет, вонзится ему в глотку, пересечет хрящ, и через несколько секунд старик истечет кровью.

Потом он схватит мальчишку, утащит в деревья и побежит вдоль опушки. Они будут кричать и махать руками, пока не привлекут внимание команды траулера. Добегут до полосы прибоя, поплывут, и судно подберет их.

«Ну же!» — приказал он себе.

Но старик сидел спокойно, в его позе не чувствовалось агрессии, и Спешнев никак не мог сосредоточиться.

«Вперед!» — скомандовал он себе, пытаясь собраться с силами, требовавшимися для этого последнего страшного дела.

* * *

Этот человек хорошо делал свое дело. Чертовски хорошо.

— Ради бога, стреляйте в него, — сказал Френчи. — Стреляйте хоть в кого-нибудь.

— Малыш, если он бросится на копа, я выстрелю в него. Но только тогда.

— Он — красный агент.

— Он — человек, делающий свою работу. Посмотрим, как он ее сделает. Если придется, я выстрелю. А ты молчи и смотри в бинокль.

Эрл видел маленькую драму сквозь оптический прицел. Сидящий полицейский с револьвером, потерпевший поражение революционер и русский агент, прячущийся в тени. Суэггер заметил русского, когда тот пробирался через деревья, прячась за стволами. Выследить такого хищника через прицел было трудно, но Эрл тоже умел ползать и знал, как бы он сам подобрался к беглецу.

Они с Френчи спустились на несколько сотен ярдов и устроились на небольшом плато. От цели их отделяло двести футов в высоту и триста ярдов в длину. Отсюда были хорошо видны два человека, сидящие на берегу, и тень, которая совсем недавно двигалась, а теперь пригнулась, собираясь с силами.

«Не надо, — думал Эрл. — Если ты бросишься на него, я убью тебя».

Суэггер прицелился в точку перед его головой. Если русский прыгнет, то попадет в перекрестье, Эрл выстрелит и пуля попадет русскому в позвоночник. Эрл не хотел этого, но знал, что так и сделает.

— Вы все еще можете убить их обоих, — сказал Френчи. — Знаете, что это будет означать? Для нас это будет означать все. Будет...

— Молчи, — сказал Эрл.

— Эрл, если вы этого не сделаете, я не смогу защитить вас. Сами знаете. Но поступаете по-своему. Это будет иметь последствия. Последствия бывают всегда... Подождите... Кажется, он задвигался.

Но Эрл и сам видел это. Следил за человеком, который пригнулся, собрался с силами, одну руку поднял, а другую опустил. Значит, одной рукой он будет защищаться, другой резать.

Но до этого не дойдет.

«Я убью тебя», — подумал Эрл.

* * *

Пора. Полицейский встал, наклонился над мальчишкой и потрепал его по плечу, словно утешая. Старик не был готов к обороне. Его мысли были далеко отсюда. Он сочувствовал мальчишке, который начал плакать — то была поздняя реакция на события последних дней.

— Ну, ну, — говорил старый негр. — Все будет хорошо. Ты такой молодой. У тебя еще уйма времени впереди.

«Давай же», — уговаривал себя Спешнев.

Он собрался с силами для прыжка, убийства и бега к траулеру, отвел нож назад, изучил взглядом три шага, отделявшие его от цели, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и...

И увидел корабли.

Два белых корабля, быстро приближавшихся к рыболовецкой шхуне. На каждом из них развевался флаг Соединенных Штатов Америки. Катера береговой охраны.

Спешнев понял, что его предали. Что убивать полицейского и освобождать мальчишку бессмысленно. Понял, что выхода нет. Понял, что все кончено. Катера подошли вплотную к траулеру и отсекли его от моря.

И Спешнев исчез.

«Не сегодня», — подумал он.

47

Солдаты привезли их в Сантьяго во второй половине дня. Френчи связался со своей штаб-квартирой и представил отчет. Хотя со времени штурма прошла почти неделя, стены казарм Монкада еще хранили следы пуль. Правда, сгоревшие машины убрали, а окна застеклили. Американцы сели в такси и поехали в отель.

Было время всеобщего веселья, как будто карнавал волшебным образом разрастался. Заголовки всех газет кричали: «FIDEL FINITO!»[57] Всюду была опубликована знаменитая фотография, сделанная в деревне Севилья: измученный юный революционер и гуманный полицейский, взявший его в плен. Лейтенант-негр по фамилии Сарриа стал таким же знаменитым, как и сам Фидель. По радио без конца передавали официальные сообщения о том, что президент гордится кубинскими службами безопасности, что, согласно кубинским обычаям, блудный сын Фидель будет предан справедливому суду и что страшные слухи о пытках и убийствах революционеров — не более чем слухи. Тем временем коммунисты, лейбористы, социалисты и члены ортодоксальной партии дружно объявили Кастро путчистом, отрицающим демократические методы изменения государственного устройства, и потребовали применить к нему чрезвычайные меры. Все ненавидели его — конечно, за исключением народа.

Может быть, именно поэтому улицы были заполнены людьми, громко играла музыка, ром лился рекой, а в небе рвались яркие фейерверки. Во всяком случае, путь до великолепного отеля «Каса Гранде» на Пласа-де-Армас оказался долгим. Оба американца были грязными, измученными и мрачными. Первым заговорил Френчи:

— Я просто хочу напомнить, чего вы лишились. Лишились возможности сделать карьеру в Управлении. Эрл, вы понимаете это? Вы великий человек, герой и в то же время упрямый сукин сын. Вы предали меня и оставили в дураках.

Эрл дал ему выговориться.

— Вы понимаете, что теперь на переезде в Вашингтон, большом доме в Маклине и хорошей школе для вашего сына можно поставить крест?

— Ты еще не угомонился? Я устал.

Они остановились у отеля.

— Эрл, мне очень жаль. Я пытался помочь вам. До сих пор не могу поверить, что вы так обошлись со мной. Эрл, я больше ничем не могу вам помочь.

— Проследи, чтобы винтовку вернули морским пехотинцам в Гитмо, ладно?

— Насрать на винтовку. Есть вещи поважнее.

— Только не для меня. Проследи, чтобы винтовку вернули, иначе я займусь этим сам.

Увидев грозный взгляд Эрла, Френчи проглотил слюну и промолчал.

Эрл вышел из машины и поднялся по ступенькам. Сейчас он примет душ, как следует выспится, а потом вернется в Гавану. Каким транспортом, пока неизвестно. Суэггер знал там только аэропорт.

— Сеньор...

— Да?

В вестибюле его ждали три кубинских полицейских в зелено-коричневой форме.

— У вас есть виза?

— Что?

— Виза, сеньор?

— Я прибыл сюда с конгрессменом. Это был официальный...

— Сеньор, если у вас нет визы, вам придется пройти с нами. Это противозаконно.

— Какого черта? О чем вы говорите?

— Закон есть закон, сеньор. На Кубе всегда соблюдают законы.

К трем полицейским присоединились сначала двое, потом трое. Они окружили Суэггера, вывели наружу, втолкнули в подъехавшую «черную марию» и увезли.

48

Жаркий и зловонный город остался позади. Френчи доехал на такси до принадлежавшего «Юнайтед фрут компании» особняка на Виста-Алегре, где занимал «люкс» для высокопоставленных особ. Он вошел в вестибюль с карабином, снайперской винтовкой и кобурой с «супером» тридцать восьмого калибра на поясе, потный, грязный, обросший щетиной — в общем, во всей красе.

Люди смотрели, ахали и показывали на него пальцем. Казалось, он стал тем человеком, которым всегда мечтал быть: невозмутимым, элегантным, мужественным, крутым, способным на все, настоящим героем. Тут было несколько молодых американок, дочерей, любовниц и новых жен высокопоставленных служащих «Юнайтед фрут», и Френчи заметил, что по крайней мере две-три красавицы следили за тем, как он неторопливо вошел в бар, заказал пиво и прислонил к табурету обе винтовки. Он быстро глотнул холодного эля и дважды полюбовался своим отражением в зеркале, подумав, что здесь его считают хорошим клиентом.

О боже, как он наслаждался этим маленьким представлением!

Френчи допил остатки пива, взял винтовки, вышел в вестибюль и сказал портье:

— Луис, не будите меня. Ближайшие шесть лет я буду спать.

Луис кивнул. Увы, он должен ему кое-что вручить. Почетную медаль, как у Эрла? Не совсем. Нет, это был желтый телеграфный бланк. Френчи заглянул в него.

ПРИВЕТ ВЫЛЕТ ГИТМО 0900 ТЧК СОВЕЩАНИЕ ПОСОЛЬСТВЕ ГАВАНА 1500 ТЧК ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА ИВЕНС

Дерьмо!

Ну вот, началось. Как он будет объясняться? Что все пошло не по сценарию? Что возникло катастрофическое стечение обстоятельств? На каком варианте остановиться? Френчи давно не был в посольстве и не знал циркулировавших там слухов. Не имел представления, что там происходит, чего ждать и что говорить.

Он поднялся наверх, снял грязную одежду и полез под душ. Горячая вода восстановила силы Френчи, он пришел в себя и решил позвонить Роджеру. Тон телеграммы ему не понравился. «Явка обязательна». До сих пор Роджер не позволял себе грубостей и не командовал.

Раздосадованный Френчи взял телефон, набрал номер и стал ждать. Ждал долго, но никто не брал трубку.

Ладно... Он позвонил Роджеру на квартиру. Тоже никакого ответа.

Френчи посмотрел на часы: около четырех. Роджеру следовало быть дома. Конечно, он мог быть где-нибудь на корте, но после штурма казарм ему было явно не до тенниса. Впрочем, как знать...

Он набрал номер секретарши.

— Привет, Ширли, что там у вас...

— Уолтер, — прошипела она, — что ты делаешь? Не звони мне!

В трубке зазвучали частые гудки.

Он снова набрал номер.

— Какого черта?

— Если кто-нибудь поймет, что я разговариваю с тобой, меня тоже уволят.

— Что?

— Вечером позвони мне домой.

Ширли бросила трубку.

* * *

Френчи проспал несколько часов, затем вышел в город, пообедал в самом шикарном ресторане, который смог найти, решил взять девицу, но передумал. Вернувшись в одиннадцать часов, он позвонил Ширли.

— Что происходит?

— Полный абзац. Короче, тебя выгнали.

На какое-то время Френчи лишился дара речи. Все-таки это случилось. Грандиозное фиаско, конец всем надеждам. Парни с хорошей родословной и Гарвардом за плечами не любят неудачников. Они сами могут совершать ошибки, но не прощают их другим.

— Кто это сказал?

— Уолтер, это говорят все.

— Дерьмо.

— Приехал этот малый.

— Малый?

— Да, и перевернул все вверх дном. Один из ваших. Никто не называет его по имени. Я знаю только то, что он здесь и все боятся его до смерти.

— Высокий? С неброской внешностью? Похожий на продавца? Ничего особенного, если не считать, что люди боятся его и встают навытяжку, как перед большим человеком?

— Он самый.

— Лысый?

— Да, лысый.

«Дерьмо, — подумал Френчи. — Плановик вернулся в город и жаждет крови».

49

Никто не мог бы упрекнуть Спешнева в опоздании на судно. Он скрывался в джунглях до конца дня, а когда все утихло и наступили сумерки, старый траулер «Дэйс Энд» снова подошел к берегу — просто на всякий случай. Его капитан был человеком обязательным. Спешнев подал сигнал и поднялся на борт. На этот раз обошлось без американцев. Обратный путь при включенном двигателе занял два дня. Спешнев хорошо провел время с лейтенантом Орловым из военно-морской разведки: бедняга не слышал русского языка больше года.

По возвращении в Гавану и свою крохотную комнату при парикмахерской в старой части города Спешнев принял душ, побрился, взял остатки наличных и пошел в казино. Превратив шестьсот долларов в шесть тысяч, он отправился в два других казино и в каждом из них превратил по тысяче в четыре тысячи. Потом направился в «Насьональ», взял самый большой из свободных «люксов» и как следует отоспался. Затем совершил несколько звонков, уладил несколько дел, купил новый костюм (из белого полотна), соломенную шляпу и очень хорошие английские туфли. Выкурил сигару, вкусно пообедал и отправился на встречу с Пашиным.

Этот тип заставил его ждать в приемной, но в конце концов впустил. Пашин, трудившийся над составлением какого-то документа, не поднял глаз. У него была очень красивая перьевая ручка, явно купленная в элитном магазине.

Спешнев сел.

Пашин поднял взгляд.

— Я разрешил вам сесть?

— Нет, я решил это сам. Дабы продемонстрировать свое презрение.

— Вы знаете, какой документ я составляю?

— Думаю, да. Вы должны были впустить меня раньше. Я бы помог. Превратил этот документ в песню. Вы знаете, что я опубликовал два романа и в узких кругах меня считают мастером?

— И что же я, по-вашему, пишу?

— Рапорт в Москву. С копией всем отцам, дядьям, братьям, кузенам и прочим членам пашинского клана. О бездельнике Спешневе и его многочисленных провалах. О том, как герой Пашин пытался обуздать его и заставить двигаться в нужном направлении, но старый козел настоял на своем и полностью провалил дело. О том, что его нужно немедленно отозвать. Немедленно. Что, верно?

— Вы издеваетесь надо всем и вся.

— Нет. Только над молодыми зазнайками со связями, которые стоят у меня на пути и суют палки в колеса. Сражаться с американцами было достаточно трудно. Но попутно мне пришлось сражаться и с вами, Пашин.

— Внизу дежурят люди, которым поручено проводить вас на танкер «Черное море», в настоящий момент ожидающий вашего прибытия. Может быть, это улучшит ваше настроение?

— Это не имеет к моему настроению никакого отношения.

Пашин сказал:

— Прочитаю вам свою любимую часть: «Товарищу Спешневу было поручено руководить объектом, но вместо выполнения своего политического долга он толкнул объект на бессмысленную авантюру, которая обернулась катастрофой для наших планов и отсрочила их реализацию на много лет, если не навсегда. Когда ему было поручено выручить объект из беды, в которую тот попал по вине своего советника, товарищ Спешнев позволил захватить своего подопечного в плен, где тот в настоящий момент и находится, совершенно бесполезный для нас и ожидающий смертной казни. Товарищ Спешнев провалил все порученные ему дела, в результате чего мы потерпели постыдное поражение».

— До чего же вы, бюрократы, любите громкие слова... Зачем называть этого упрямого осла «объектом»? Он всего-навсего глупый мальчишка, которому тюрьма пойдет на пользу. Кроме того, вы забыли упомянуть, что я не имел никакого отношения к авантюре в Сантьяго и уже выручил его во время авантюры в Гаване. Если бы я не спас ему жизнь после идиотского штурма казарм Монкада, он был бы убит на месте или расстрелян в тех же казармах после жестоких пыток. Но моими стараниями он жив и здоров. Через год-другой снова будет нашим. В этой чокнутой стране его вообще могут помиловать через несколько месяцев. Но он запомнит того, кто ему помог. И будет знать, в чем заключается его будущее.

— Спешнев, приберегите свои рассуждения для дружков по лагерному бараку. Вы приехали, провалили дело и теперь должны вернуться. Таков закон. Вот что выходит, когда старые романтики вроде вас с помощью других старых мечтателей вмешиваются в задуманные мной современные операции. Мне было противно, но я позволил вам покончить с собой. Все вышло так, как я и думал.

Спешнев ничего не ответил. Он полез в карман пиджака, достал оттуда фотографию и бросил ее на стол.

— Оказывается, вы очень фотогеничны, — заметил он. — Когда молчите, можете сойти за красавца. Портрет получился хоть куда. Думаю, старикам из Политбюро он покажется забавным.

Пашин молча в упор смотрел на него. На его щеке пульсировала какая-то жилка. Он сглотнул слюну.

— Кстати, отличный выбор вин. «Сент-эмильон», верно? Корчите из себя западного аристократа? Что ж, американец тоже парень хоть куда. Похоже, вы, мальчики, чересчур дружелюбно относитесь друг к другу, верно? Красавчики часто так поступают. Не знаю почему. Для меня это тайна. Впрочем, пожалуй, это вам не повредит. У многих наших старших товарищей странные вкусы. Но не думаете ли вы...

— Замолчите! — проревел Пашин. — Я не желаю вас слушать! Кто вы такой, черт побери? Никто не давал вам права...

Он попытался найти нужное слово.

— Для жителей Запада Гавана — средоточие греха, — объяснил Спешнев. — Многие американские мужья приезжают сюда, чтобы отвести душу. Поэтому многие американские жены нуждаются в услугах частных сыщиков и фотографов. Каждый день из рук в руки переходят целые состояния. Я выиграл в казино и нанял такого типа. Понял, что вы меня невзлюбили, и решил подстраховаться. И все же вы меня удивили. Я не ожидал от вас такого стремления к самоуничтожению.

— Вы ублюдок, — процедил Пашин. — Жидовский ублюдок. Вы, жиды, первопричина всех наших бед вместе с вашим...

— Если вам предоставят выбор, — что случится едва ли, но все-таки возможно, — выберите девятимиллиметровую пулю, а не пистолет Токарева калибра семь шестьдесят два. «Девятка» побольше, и одного выстрела бывает вполне достаточно. Я много раз видел, как это бывает, так что могу дать гарантию. Мы пользовались ими в боевых условиях, и они никогда не подводили. Пули меньшего калибра обладают большей скоростью и часто проходят навылет, просто вырывая несколько граммов мозга, жизненно важных для функционирования организма. После чего можно начать говорить без умолку или потерять способность испражняться. Очень досадно.

— Никто не поверит, что фотография настоящая. У вас нет доказательств. Эта дешевая фальшивка...

— О нет, это не фальшивка. Частный сыщик, который ее сделал, славится своим мастерством. В лаборатории проверят негатив и сразу поймут, что он не подделан.

— Это ничего не доказывает.

— Нет, но мой добрый друг лейтенант Орлов из военно-морской разведки, который служит на радиотраулере «Дэйс Энд», записал на пленку переговоры командиров американских сторожевых катеров О'Райана и Филипа Моргана, из которых явствует, что они получили указания во второй половине дня двадцать седьмого июля. Американцы терпеть не могут соблюдать инструкции. Им нельзя доверять. Они даже кодами не пользуются. Вот что записано на пленке: «Мы получили разведданные из посольства США в Гаване. Высокопоставленный сотрудник советского посольства сообщил, что сегодня, примерно в шестнадцать ноль-ноль, известный революционер Кастро будет взят на борт корабля к западу от Сибонея. Вам поручается перехват, но Карибский отдел ЦРУ советует соблюдать осторожность и не появляться в данном районе до пятнадцати тридцати». Представьте себе, они говорили об этом прямым текстом.

Пашин, на лбу которого проступила испарина, смотрел на Спешнева во все глаза.

— Они сумеют сопоставить факты. Это нетрудно. Даже у нашего начальства мозгов хватит. Вы ненавидели меня, боялись моего успеха и выдали меня американцу. Все сходится: число, время дня, фотография, запись. Нет, боюсь, что вам конец, молодой человек.

— Спешнев, вы чудовище.

— Конечно. Так что порвите рапорт, который вы написали.

Пашин помедлил, но через секунду понял, что этим только продлевает удовольствие врага. Он порвал рапорт на мелкие кусочки и бросил их в мусорную корзину.

— А теперь я вам подиктую. Мой рапорт будет куда лучше вашего. И пойдет на пользу нам обоим. Сначала мы опишем, как спасли его от смерти после атаки. Потом — как мудро поступили, заметив изменение общественного мнения и организовав такое пленение Кастро, которое гарантирует ему жизнь. Товарищ, нас обоих ждет блестящее будущее. Конечно, вы можете сохранить фотографию на память о времени, которое мы провели вместе. Негатив останется у меня. Если наши пути разойдутся, я буду помнить, что молодой, но умный Пашин всегда останется моим другом.

Спешнев улыбнулся и начал диктовать.

50

Прибыв в 2.45, он дружески поздоровался с дежурным морским пехотинцем, но тот едва кивнул в ответ. Когда Френчи прошел в здание, люди, которых он знал несколько месяцев, с которыми шутил и выпивал, девушки, за которыми он пытался ухаживать, мужчины, которые восхищались его близостью к легендарному Роджеру, дружно отворачивались от него, словно от прокаженного.

Конечно, причина заключалась в том, что он руководил неудачной охотой за революционером. К счастью, там оказался старый кубинский коп, который спас его задницу. Управление очутилось по уши в дерьме. Они не знали о готовящемся штурме, не предупредили его; деловые круги ждали от них решительных действий, а вместо этого они поиграли в горах в скаутов и впустую потратили время.

Френчи старался не брать это в голову и оделся удивительно небрежно для такой важной встречи. На нем были старые голубые джинсы, трикотажная рубашка-поло (как будто он когда-нибудь играл в поло!), блейзер и велосипедные туфли без носков. Он выглядел так, словно вышел во двор Принстона. Черт побери, если они хотят его повесить (а они, конечно, хотят этого), то, по крайней мере, ему будет удобно в этой одежде.

Он поднялся по лестнице на третий этаж. В их офисе было пусто. Вскоре вошла Ширли и совершила героический поступок. Только ей хватило мужества смотреть Френчи в лицо и разговаривать с ним по-человечески — возможно, рискуя всем.

— Уолтер, ты не забыл? Совещание состоится в кабинете посла.

— Да, я только подумал... — начал он и осекся.

— Знаешь, Уолтер, я всегда считала тебя хорошим парнем. По-моему, ты куда симпатичнее, чем этот надутый Роджер. Жаль, что все так обернулось. Удачи тебе, — сказала она.

Ширли знала обстановку. Ее слова означали, что все кончено. Осталось только позвать негров, чтобы те смыли со стен кровь.

— Кажется, поздновато, — с улыбкой ответил Френчи. — Но кто знает, что на уме у нашего старого пижона?

Шорт прошел в офис посла, который занимал все левое крыло второго этажа. Ему пришлось преодолеть анфиладу все более и более роскошных кабинетов, причем сидевшие в них люди старательно отворачивались или утыкались в лежащие перед ними папки.

Добравшись до дверей кабинета посла, он услышал смех. Похоже, Большие Шишки развлекались вовсю. Что-то развеселило посла (который, вероятно, даже не помнил имени Френчи), Роджера и Плановика.

Дверь была открыта. Френчи прикинулся овечкой и заглянул в проем.

— Привет, — сказал он.

— А, вот и последний член нашей команды! — добродушно воскликнул Плановик. — Я хотел распечь вас за опоздание, но теперь вижу, что сейчас ровно три.

— Да, сэр, — ответил Френчи.

— Заходите, заходите!

— Дик, — сказал посол, — играйте в свои игры с черепом и костями, а я ухожу. Во-первых, у меня много дел, а во-вторых, я не хочу слышать ничего, о чем не могу рассказать жене.

— Спасибо, Джек. Ты сыграл важную роль в этом деле, и я шепну об этом кому следует.

— Спасибо, Дик.

Посол покладисто улыбнулся, неискренне посмотрел в глаза каждому и вышел, притворяясь, что выселение из собственного кабинета его ничуть не обидело.

— Шорт, входите и садитесь. Как я понимаю, в горах вам пришлось изрядно побегать, — сказал Плановик.

Френчи вошел и опустился в пухлое кресло. Ему было страшновато. Посол любил охоту, поэтому все стены был увешаны головами животных. Сам кабинет напоминал столовую клуба выпускников Гарварда в представлении русского еврея, оформляющего мизансцену для студии «Метро-Голдвин-Майер». Тут было полно флагов, кораблей в бутылках и без бутылок, картин с изображением битв восемнадцатого столетия, книг в замечательных переплетах из красной кожи. А главным местным украшением являлся ярко раскрашенный круглый барельеф орла, символа Соединенных Штатов. Френчи вспомнил, что никогда здесь не был.

Плановик грустно улыбнулся.

— Ну, Шорт, введите нас в курс дела. Я должен разобраться в ситуации.

— Есть, сэр, — ответил Френчи.

Тщательно выбирая слова и в то же время непринужденно, Шорт рассказал, как заняли они с Эрлом позицию на противоположном склоне горы, как Эрл великолепно определился на местности и точно вычислил, куда движется цель, как вышли они на перехват, как Эрл увидел цель прямо перед собой, но не пожелал нажать на спусковой крючок.

— Гмм... — сказал Плановик. — Я видел досье этого человека. Во время войны он убил многих. Очень многих. Не понимаю причины его поступка.

— Я тоже не понимаю, — вступил в разговор Роджер. — Именно умение убивать, зафиксированное в его послужном списке, заставило нас выбрать этого человека.

— Ну, — сказал Френчи, — от Эрла объяснений не дождешься. Сомневаться не приходится, он делает только то, что считает нужным. Карьера, возможность обеспечить семью, помочь Управлению и своей стране для него ничего не значат. Мозги у него работают очень странно. Если работают вообще.

— Вы сказали, что можете... — начал Роджер, но Плановик остановил его жестом и спросил:

— Где он сейчас?

— Его задержали кубинцы по нашей просьбе. Мы не знали, что с ним делать.

— Отлично. Но я еще не решил, что делать с вами.

— Сэр, — начал Френчи, — я не оправдываю неудачу, но позвольте напомнить, что в конечном счете все может обернуться для нас к лучшему. Если бы мы действительно убили революционера, он стал бы мучеником. Кто знает, какой вред это могло причинить? В данный момент он всего лишь один из подопечных кубинской пенитенциарной системы. Если его не казнят — а его вполне могут казнить, — с ним может случиться что угодно. Результат тот же, но это нельзя будет связать с нами. Кроме того, именно Эрл сделал так, чтобы его поймали.

— Да, Шорт, все это верно, но не имеет отношения к делу. Насколько я помню, задание у вас было точное и недвусмысленное. Позвольте напомнить, что его целью было послание. Помните про «Большой шум»? Мы должны были поднять большой шум. Дать понять, что с нами не шутят. Именно такое послание мы хотели отправить, а оно осталось неотправленным. Так что, сами видите, тут есть проблема.

Оба молодых человека уставились в пол.

— Ну? — спросил Плановик. — Кто-то должен ответить. Таковы правила. Кто начнет первым? Только не мямлить. Я хочу точно знать, чья это вина. И каким должно быть наказание. Кто-то должен платить. Который из вас? И кто возьмет топор?

Первым заговорил Роджер:

— Дик, скажу прямо. Это задание было поручено Френчи... Уолтеру. Именно Уолтер нашел и предложил кандидатуру Эрла, именно Уолтер несколько недель клялся, что Эрл — человек дисциплинированный. Думаю, запись покажет, что у меня были большие сомнения насчет Эрла Суэггера. Я много раз поднимал этот вопрос, но Уолтер стоял за Эрла горой. Конечно, я виноват в том, что не проследил за ситуацией до конца, но, как вы знаете, иногда приходится доверять подчиненным. Я так и поступил. Но моим доверием злоупотребили. Мне очень нравится Уолтер, но теперь я сомневаюсь, что он хорошо разбирается в людях. Видимо, для некоторых вещей нужен опыт. Уолтер делает многое, причем делает хорошо, но, наверно, эта область — не его конек. Уолтер, я говорю правду. Как ни прискорбно, но это факт.

Френчи кивнул:

— Конечно, Родж. Именно так вы все и видите.

— Мистер Шорт, вам есть что возразить? Сделайте это сейчас, пока вам предоставляется такая возможность.

— Могу сказать только одно: я сделал все, что мог.

— Угу... Никто не может сделать больше того, на что способен. Но иногда этого бывает недостаточно. Ну что ж, мне все понятно.

— Одну минутку, сэр, — перебил его Френчи. — Отчет для контрразведки передать вам или отправить по обычным каналам? Я не знаю, что лучше. Черт побери, мне бы не хотелось совершить еще одну ошибку.

* * *

Эрла доставили в ту же тюрьму Сантьяго, где сидел Кастро, и поместили в камеру неподалеку от юного революционера. Никто не обращал на него внимания, зато Фидель пользовался огромной популярностью. Батистовская администрация, стремившаяся продемонстрировать свою гуманность, пускала к Кастро каждого желающего; поток журналистов, теле— и радиорепортеров не иссякал с утра до ночи. Они задавали молодому кубинцу вопросы и смотрели на него с восхищением. Никто не знал, что человек, смотревший на него в прицел и державший палец на спусковом крючке, сидит в в четвертой камере.

Эрл оставался в тени. На его требования — вызвать адвоката, позвонить, вызвать представителя посольства, поговорить с каким-нибудь американцем — не реагировали, но в остальном обращались с ним неплохо. Кормили сытно, позволяли ежедневно принимать душ и делать гимнастику во дворе. Вскоре он подружился с несколькими заключенными, делился с ними сигаретами и грубоватыми шутками. Большинство из них было посвящено почетному гостю тюрьмы, который притягивал к себе поклонников, как кинозвезда, и был на «ты» с американскими репортерами, восхищавшимися им сильнее, чем все прочие.

— Когда-нибудь этот малый проснется с перерезанным горлом, — сказал один человек толпе арестантов, гревшихся на солнышке и дымивших сигаретами.

Тем временем Кастро серьезно беседовал с молодой француженкой без лифчика, которая послушно записывала его мудрые изречения.

— Голова у него явно стала больше, — сказал другой. — Когда его привезли сюда, он был неудачником. Но все обращаются с ним как с героем, и теперь он сам поверил в это.

— Говорят, он тайный communista. Вот увидите, если он придет к власти, то заставит нас всех плясать под свою красную дудку.

— Эй, norteamericano, что ты думаешь об этом молодом остолопе?

— Болтун и хвастун. Похож на кинозвезду. Те тоже слишком рано становятся знаменитыми и никогда не вырастают. Думают, что они главнее всех.

— Это правда, ему еще учиться и учиться.

Если бы впоследствии выяснилось, что Кастро и человек, который держал его на мушке, стояли друг за другом в очереди за похлебкой, Фидель вряд ли смог бы подтвердить это. Кастро был занят важной беседой с двумя товарищами, и если даже он знал, что Эрл американец, то никак не показывал этого.

Однажды они встретились взглядами. Кастро тепло кивнул, Эрл кивнул в ответ, и на этом все кончилось. Фидель вернулся к своей политике — у него были дела поважнее.

А потом наступила ночь, когда Эрла увезли. Его не били, не заковывали в наручники — просто в нужное время посадили в «черную марию», заперли (опять же не заковывая в цепи, как опасного преступника) и повезли в Гавану. Дорога заняла целый день, но водитель и охранник вели себя вежливо, шутили с ним, покупали ему сигареты и пиво, кормили ланчем, показывали на красивых девушек, мимо которых проезжали, и если бы не замок на дверях, все было бы нормально.

В Гаване его не стали сажать в мрачную и угрюмую крепость Морро, а разместили со всеми удобствами в пригородной тюрьме. Камера была просторной, во всем крыле он был единственным заключенным и мог делать что угодно — читать, курить, пить или спать. Однажды ночью тюремщик спросил, не желает ли он женщину. Суэггер сказал, что не желает.

Через четыре дня явился представитель посольства.

— О, сэр, надеюсь, это вас не слишком затруднило. Я вижу, вы совсем запыхались.

— Мистер Суэггер, ирония вам не поможет.

— Послушайте, вытащите меня отсюда. Я больше не желаю видеть этот проклятый остров.

— Мы пытаемся разобраться. Кубинцы очень терпимы, особенно когда дело касается американцев, но у них есть свои правила. Вы не получили визу. Обычно это всего лишь формальность, однако в данном случае они почему-то заняли жесткую позицию.

— Послушайте, поднимитесь на третий этаж своего посольства и зайдите в кабинет триста одиннадцать. Там сидят Ивенс и его дружок Шорт. Именно они являются причиной этой жесткой позиции.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Я верю, что вы сопровождали конгрессмена Этериджа и прошли кубинскую таможню, пользуясь его дипломатической неприкосновенностью, но посольство должно было получить разрешение на ваш въезд в страну, а этого, кажется, никто не сделал. Нужно разобраться, кто допустил ошибку, и мы занимаемся этим.

— Отлично, — сказал Эрл. — Я знаю, что вы будете стараться изо всех сил.

Он сидел. Время шло, а он все сидел.

* * *

Наступившая тишина доставляла Френчи удовольствие. Наконец Плановик сказал:

— Шорт, вы уверены, что правы? Признаюсь, этого я от вас не ожидал. Предупреждаю, я могу быть очень суровым.

— Угу, — ответил Френчи. — Мне нечего бояться. Если я правильно понял — а я убежден, что это так, — вы решили положить конец моей карьере. Отлично. Нет проблем. Вы с Роджером можете продолжать до бесконечности. Но я должен исполнить свой долг. Не перед кем-нибудь из вас, а перед Управлением. И собираюсь сделать это.

Он широко улыбнулся.

— Шорт, я...

— Сэр, если вы заглянете в мою должностную инструкцию, то в конце перечня обязанностей увидите, что я — офицер контрразведки. Как ни смешно. Поэтому я имею полное право выполнять свои обязанности, к чему бы они ни приводили. Время от времени я нанимаю кубинского частного сыщика, который следит за случайно выбранными сотрудниками посольства и фотографирует их, если они вступают в контакт с незнакомыми людьми. Просто на всякий случай. Так-так-так, интересно, что у нас тут?

Он полез в карман и вынул конверт из плотной коричневой бумаги.

А потом посмотрел на Роджера.

— Родж, вы были замечательным инспектором. Я всего лишь говорю правду, как это ни больно для меня.

Он сунул конверт Роджеру, и тот презрительно открыл его.

— Ай, бросьте! — сказал Ивенс — Это еще что за чертовщина? О боже, ну и дерьмо! Это ничего не значит. Уолтер, вы всерьез думаете, что это вам поможет? Просто смешно!

Плановик взял фотографию.

— Это Пашин, Роджер. Вы и Пашин, — сказал Френчи.

— Послушайте, сэр, я встречаюсь со многими людьми, в том числе и с вражескими агентами. В нашем деле самое главное — контакты. Встреча с русским — это часть моих обычных обязанностей, и...

— Но в таком случае, — парировал Френчи, — вы обязаны представить контрразведке официальный отчет о всех контактах с известными или подозреваемыми агентами врага. Поскольку контрразведкой являюсь я, а отчет вы мне не представили, это является грубейшим нарушением дисциплины. Как минимум.

— Это абсурд! Чистейшее безумие! Черт побери, Шорт, мне не следовало доверять вам. Ни на мгновение! Дик, он просто втирает очки, делает из мухи слона и пытается снять с себя вину за фиаско, которое потерпел в Сьерре со своим стрелком-ковбоем!

Но Плановик молчал. Он изучил снимок, прочитал приложенный к нему отчет, а потом посмотрел на Френчи.

— Их встреча имела место в ресторане «Салон Майами» на Малеконе двадцать восьмого июля, — сказал Шорт. — Это легко доказать. В тот день в четырнадцать ноль-ноль Роджер послал срочное шифрованное сообщение разведке Восьмого флота в Гуантанамо, требующее немедленно перехватить ямайское судно «Дэйс Энд» у Сибонея, восточнее Сантьяго. Ближайшими кораблями оказались два сторожевых катера береговой охраны. Они задержали судно, но не сделали попытки подняться на борт, так как узнали, что некий революционер уже захвачен кубинской полицией. «Дэйс Энд» должен был послужить для Кастро орудием бегства в Советский Союз. Следовательно, Роджер получил от Пашина жирный кусок и действовал очень быстро. Он едва не стал героем, но Эрл Суэггер перехитрил его и сумел сделать так, что его цель арестовала кубинская полиция. Роджер не доложил контрразведке о своих контактах с Пашиным и не выдал свой источник информации. Из соображений конспирации? Возможно. Но он должен был знать, что русские не делятся информацией бесплатно. Если он что-то взял, то должен был что-то дать взамен. Что бы это могло быть? Очень любопытно. Он сел в кресло.

— Черт побери, Дик, — сказал Роджер, — на самом деле это пустяк. Просто этот русский попал у себя в сложную ситуацию и сам принял такое решение. Я и пальцем не пошевелил. Вы должны мне верить. Мой послужной список кристально чист, вы много лет знаете моего отца. Я был на войне, я один из...

— Ладно, Роджер. — Плановик повернулся к Френчи. — Шорт, я не хочу, чтобы вы посылали это.

— Честно говоря, Дик, мне наплевать, хотите вы этого или нет.

Плановик повернулся к Роджеру.

— Ты болван. Идиот. Тупица.

— Дик, а какая, в сущности, разница? Я объясню...

— Не понимаешь? Если это дойдет до руководства, они все набросятся на меня, как стая котов на раненую мышь. Это даст им право лезть в каждую операцию, которую я провожу. Меня припрут к стене, свяжут по рукам и ногам и заставят потерять годы. Организуют утечку информации в Конгресс, в прессу, какому-нибудь сенатору, охотящемуся на красных...

— Родж, кажется, Дик говорит, что ЦРУ руководит человек, который его не любит и хочет повредить ему. Человек с таким же честолюбием, как у Дика. А вы сыграли на руку этому джентльмену. Несколько телефонных звонков, несколько неосторожных реплик на каком-нибудь приеме в Вашингтоне, и Дик перестанет быть правой рукой директора ЦРУ и президента. Правда, Дик? Вы позволите мне называть вас Диком? Ведь вы знаете моего папочку. А в Гарварде я греб в одной лодке с вашим племянником Тедди, или Скипом, или Батчем, и однажды вечером после финального заезда моя сестра Биффи трахнула вашего сына Тэда на переднем крыльце папиного коттеджа в Нарагансете...

— Ладно, Шорт, хватит. Роджер, пожалуйста, оставь нас.

— Да, конечно, я... Дик, минутку. Не думаю, что мне следует уходить. Он прожужжит вам все уши...

— Роджер, я уже сказал, брысь отсюда. Пойди погуляй.

* * *

Поразительно. Уолтер Шорт! Невероятно! Ну, змея... И это после всего, что Роджер для него сделал. Удивительно, до какого морального падения могут доходить некоторые люди...

Он думал, точнее, хотел подождать у дверей, дождаться, когда Дик отпустит Шорта, и перехватить старика. Все еще можно уладить. Если Уолтер не поймет толстого намека и не подаст в отставку, его всегда можно будет куда-нибудь перевести. Впрочем, некоторые люди намеков не понимают, хоть ты тресни. Они к этому не приучены. Не то воспитание.

Роджер посмотрел на наручные часы и увидел, что уже пять вечера. Вечером должен был приехать из Гуантанамо Дэн Беннинг, и Роджер хотел свести его с Плановиком. Дэн — именно тот человек, который им нужен. На Плановика произвела бы впечатление семья Дэна, его родословная, опыт работы в военно-морской разведке, диплом Гарварда. Они с Дэном составят такую команду, о которой с Шортом и мечтать не приходилось. В отличие от Шорта, Дэн лишен коварства, стремления к самоутверждению любой ценой и грубости. Это всегда отталкивало Роджера от Уолтера, но делать нечего. Того, что кому-то дается даром, другой вынужден добиваться изо всех сил.

Но его оставили с носом. Наверно, нужно подняться в кабинет, просмотреть поступившую почту, подшить в папку отчеты и сделать несколько телефонных звонков. Конечно, дела не срочные, но кто-то должен ими заниматься. Тем более что на какое-то время он останется в посольстве один, пока Уолтеру Шорту не пришлют замену. Перспектива тянуть воз в одиночку в течение нескольких недель, а то и месяцев ему не улыбалась.

Ивенс шел к себе, кивая людям, которые мрачно кивали ему в ответ. Они тоже чуяли в воздухе запах крови, знали, что натворил Уолтер Шорт, и слегка нервничали, хотя понимали, что наказать его было необходимо. Именно поэтому они смотрели на Роджера с такой тревогой.

Он добрался до своего кабинета, нажал на ручку и...

Что за чертовщина?

Должно быть, он запер дверь перед уходом. Да, чисто подсознательно, чтобы произвести впечатление на Плановика, помешанного на конспирации. Конечно, запер.

Он вынул ключи и...

Какого черта?

Ключ почему-то не влезал в скважину. Роджер попытался применить силу, но испугался, что ключ сломается. Проклятие, что происходит? Он не может открыть дверь собственного кабинета. Ничего себе шуточки! Да еще в присутствии Плановика...

* * *

— Ладно, Шорт, — сказал Плановик. — Давайте посмотрим, что у вас есть.

— У меня есть одно: я победил. Если я проиграл, то проиграли и вы. Это ясно как божий день.

Он улыбнулся.

Плановик сверкнул глазами, а потом рассмеялся.

— Неплохо. У меня было три способа разыграть карту, но мне нравится ваше инстинктивное стремление бить под дых и решение напасть не на Роджера, а на меня. Очень хорошо. Замечательно.

— Роджер...

— Забудьте о Роджере. С Роджером покончено. Роджер уже на пути в университет штата Айова, где его ждет должность старшего преподавателя. Речь шла не о Роджере, а о вас. С самого начала.

— Не понимаю.

— Шорт, я все знаю про Китай. Я знаю, как хорошо вы там поработали. Знаю, что вы были разочарованы, когда вас послали сюда работать под началом дурака. Но мы просто проверяли вас, Шорт. Знаете почему? Потому что в Китае вы застрелили трех пленных. Мне нравится это в людях. Я следил за вами еще с тех пор. Вы знаете, какая это редкость? Знаете, что вы настоящее сокровище? Красивый, обаятельный, хорошо образованный, вежливый — и в то же время хладнокровный убийца. Поразительно.

— Значит, Кастро вас не волновал?

— Почти нет. Это не имеет значения. Рано или поздно о нем позаботятся. Он никуда не уйдет. Нет, речь идет об Уолтере X. Шорте из Уильямспорта, штат Пенсильвания, которого вышибли из семи школ за жульничество и пьянство, выгнали из Принстона за жульничество, который стал плохим полицейским и запугал своих сослуживцев до того, что его послали в Хот-Спрингс, Арканзас, лишь бы от него избавиться. Там он застрелил по крайней мере троих, потом таинственным и непонятным образом устроился на работу в ЦРУ, произвел сильное впечатление на своих учителей и попал в Китай, где работал лучше, чем кто бы то ни было.

Френчи молчал.

— У вас был талант, Шорт. А как насчет дисциплины, характера и гибкости? Сможете ли вы работать с идиотом из Гарварда, которому достается вся слава, которого все любят за великолепную подачу, сможете ли вы стать его неразлучным дружком? Сможете ли найти с ним общий язык, зная, что вы личность, а он никогда ею не будет? Сможете ли процветать на Кубе с ее гангстерами, тайной полицией и мастерами заплечных дел? Сколько крутизны скрывается за вашей миловидной внешностью?

— Я смог, — ответил Френчи. — Думаю, я доказал это.

— Почти. Может быть, больше чем почти. Мне понравилось, как вы огрызались, когда вас загнали в угол. Роджеру такое не по зубам. Сейчас он бродит по посольству и удивляется, почему его ключи не подходят к замку кабинета. Пройдет неделя, прежде чем он поймет, что к чему. Вы довольны, Шорт? Триумф, месть, торжество справедливости?

— Да, это приятно.

— Не морочьте мне голову, Шорт. Я знаю, что это такое. Это грандиозно.

Френчи пришлось согласиться. Это действительно было грандиозно.

— Шорт, вы почти достигли своей цели. Будете работать на меня полный рабочий день. Никакого посольского дерьма. Куча тяжелой работы, тайная партизанская война, вымогательство, шантаж, таинственные несчастные случаи, происходящие то здесь, то там. Лучшие из лучших, но работающие только на меня. Крутые парни для крутой работы. Вы войдете в круг избранных. На светских приемах будут шепотом произносить ваше имя, женщины будут квохтать, как куры, мужчины будут знать, что вы особенный, избранный, будут уважать человека, который действительно ведет «холодную войну». Все уважают воинов, Шорт. В глубине души об этом мечтает каждый... Вы хотите этого, Шорт?

Френчи знал ответ. Да.

Он кивнул.

— Что я должен сделать? — спросил он. — Что еще?

— У вас есть одна слабость, Шорт. Только одна, но весьма значительная. Сентиментальность.

— Скажите мне, в чем она проявилась, и я исправлюсь.

— Эрл Суэггер.

Френчи откинулся на спинку кресла. Это была правда. Он любил Эрла. Он не мог сказать этого вслух, но Эрл был самым лучшим, самым сильным, самым правдивым. Эрл не имел себе равных, и находиться рядом с ним было наградой.

— Он ваш идеал. Очень яркая личность. Невероятно храбрый. Умный, способный, знающий свое дело. Мог бы стать лучшим игроком нашей команды.

— Вы хотите, чтобы я его завербовал? Не думаю, что он согласится с такими...

И тут он понял, куда ветер дует. Речь шла не о вербовке, не об уютном маленьком мирке, где они с Эрлом будут друзьями, соседями, жить в Маклине, каждый день ездить в Управление, смеяться, шутить, видеть, как растут их дети, а после смерти пить и курить в некой далекой Валгалле и любоваться с небес чужой жизнью, полной захватывающих приключений.

— Он — отрезанный ломоть, — сказал Плановик.

— Он — Эрл Суэггер, награжденный Почетной медалью.

— Мы не можем отпустить человека, который не признает ни дисциплины, ни нашего авторитета. Он слишком много знает. Если бы он был одним из нас, это было бы замечательно. Если бы он признавал важность и необходимость нашей работы, это тоже было бы замечательно. Но он их не признает. Не признает и слишком много знает. Он был снайпером операции «Большой шум». По вашим словам, он хороший человек, но что будет, если через несколько лет он изменится? Почувствует себя обойденным, обидится, сменит политические взгляды и образ мыслей? Может быть, он разозлится на морскую пехоту, из которой его уволили, или на Управление по делам ветеранов войны, которое задерживает выплату пенсии и медицинских льгот. Может произойти что угодно. Вы должны были подумать об этом, Шорт. Это тоже часть игры.

— Именно этого я и боялся.

— Вы привели к нам Эрла Суэггера. Вы его выдвинули. Он — ваше создание. И теперь вам придется иметь с ним дело.

— О боже...

— Не божитесь. Я этого не люблю. Ну как, справитесь?

Конечно, ужаснее всего было то, что заданный ему вопрос требовал не абстрактного, а конкретного ответа. Френчи прекрасно знал, с кем поговорить, на какие кнопки нажать, какие рычаги использовать. Знал в совершенстве.

51

Опять конспирация. Все было сделано очень тщательно. Он думал, что со всей этой чепухой покончено. Но поступил сигнал, ослушаться которого было нельзя. Уговор есть уговор.

Итак, конспирация. Элегантный бизнесмен в костюме для тропиков, из тех джентльменов, которые в одной руке держат ручку куколки, а в другой — бумажник с парой сотен тысяч долларов, садится в лимузин с кондиционером. Лимузин ездит туда и сюда, вверх и вниз, поднимается на холмы, петляет по закоулкам между контейнерами с мусором и наконец выпускает наружу другого человека, не столь элегантного. Полосатые «бермуды», шляпа со слишком широкими полями, гавайская рубашка, дешевые темные очки и спортивные туфли. Небогатый турист, останавливающийся в низкопробных гостиницах, пожилой еврей, посетивший Гавану не для гешефта, а для видимости гешефта.

Этот человек немного побродил по улицам, убедился, что «хвоста» нет, затем сел на автобус № 4 и ехал на запад, пока Centre не остался далеко позади. Когда автобус, в котором остались одни «шварцеры», свернул в Санто-Суарес, место мрачное и неприятное, он вышел и стал искать нужный отель.

Поднявшись на четвертый этаж, он увидел слегка приоткрытую дверь.

Там сидел важный парень. Он тоже замаскировался. На нем были желто-зеленые «бермуды», высокие носки, белые туфли, какие носят англичане, и рубашка, в какой разъезжают на пони. Типичный студент. Нельзя сказать, что он не бросался в глаза; нет, малый был видный. Но его тут же выбросили бы из головы, потому что он походил на придурка, который в поисках шлюхи сел не в тот автобус.

— Что опять стряслось, юный гений? Ведь все в порядке, так? С тем парнишкой покончено.

— Прошу прошения за причиненные неудобства. Я попросил вас о встрече, чтобы сказать спасибо. У нас были кое-какие сложности с вашими людьми, но в конце концов они подчинились и дали нам возможность сделать свое дело. Вы согласились сотрудничать с нами. Это хорошее начало.

— Вы были там? Минутку, минутку... Вам повезло, что на берегу оказался тот старый коп. Иначе наш малыш сейчас жировал бы в Мексике и готовил следующий набег.

— Нет, мистер Лански. Позвольте ввести вас в курс дела. Мы сделали то, о чем говорили. Мы были там, потянули кое-какие ниточки, удостоверились, что того малого поймали, что его посадят в тюрьму, после чего с ним будет покончено.

— Может, и так. Вы счастливы, я счастлив, а теперь разойдемся и будем надеяться, что ничего подобного больше не случится.

— Отличная мысль. А если случится, то наше взаимовыгодное сотрудничество продолжится.

— Пусть так.

— Поэтому я хочу сделать вам подарок. В знак признательности. Лично для Мейера Лански. Подарок, который сможет оценить только он один.

Глаза старика прищурились. Он подался вперед, потом полез в карман, достал уже обрезанную дорогую сигару, разжег и выдохнул струйку дыма.

— Что там у вас? Мешок денег? Сведения о стукачах, которые пьют, трахаются и играют в рулетку за наш счет и под нашей защитой, а сами работают на вас?

— Тут я вам ничем не могу помочь. Это новые дела. А я говорю о старых.

Старик бросил на своего молодого собеседника подозрительный взгляд. Направление, которое принял разговор, ему не нравилось. Куда клонит этот тип? Предлагает устроить маленький заговор? Он смерил мальчишку пристальным взглядом, но увидел всего лишь студента, бесхитростного и глуповатого.

— Чего вы хотите?

— Ничего. Просто дать вам то, о чем вы мечтаете.

— И что же это?

— Справедливость. Месть. Сведение старых счетов. Заслуженное наказание. То, на чем стоит ваш мир.

— О чем вы говорите?

— Я слышал одну историю. Говорят, что жил на свете один молодой человек, который был вам вместо сына. Он обладал даром предвидения. Умел делать дела. Но когда он алкал в пустыне, вы сделали так, что он вышел из игры.

— Мать твою! — фыркнул Мейер, который терпеть не мог ругаться. — Кто ты такой, сынок? Со мной нельзя так разговаривать. Ты не знаешь, с кем имеешь дело.

— Я передал только то, что слышал.

— Я любил Бенни Сигела как сына. И ни за что, ни за что в жизни не причинил бы ему вреда. Я не бандит и не убийца. Конечно, не ангел, но горжусь тем, что мне не нужно убивать. Я слишком умен для этого.

— Человек, который убил Бенни Сигела, здесь. В Гаване.

Старый Мейер откинулся на спинку стула и смерил пристальным взглядом сидевшего напротив безмятежного щенка, пытаясь отыскать его слабое место. Он видел приятное незапоминающееся лицо, ясные глаза, коротко остриженные волосы. Собеседник не облизывал губы, не глотал слюну и не делал тех непроизвольных жестов, которыми выдают себя лжецы. Мальчишка смотрел на него и был совершенно спокоен.

— Я вас внимательно слушаю.

— Мы привезли его сюда. Он был нашим стрелком. С этой работой он справляется лучше всех на свете. Тут ему нет равных.

— Справиться с Беном мог только мастер своего дела.

— О да, можете не сомневаться, он действительно мастер. Вы его видели. Ваш чокнутый нью-йоркский молодчик почуял запах и дважды бросался на него. Хорошо, что вы удержали парня, потому что в бою один на один Эрл прихлопнул бы его, как муху.

— Мне это не нравится, — сказал Мейер Лански. — Зачем вы это рассказываете?

— Хочу, чтобы вы поняли, как мы ценим вашу помощь и сотрудничество. Такова наша благодарность. Бенни Сигела убил этот ковбой — Эрл Суэггер. Восемь раз выстрелил ему в голову. Это было в сорок седьмом, в Беверли-Хиллз. Разрядил карабин в лицо и ушел, посмеиваясь. Бенни говорил, что рассчитается с ним за Хот-Спрингс и сорок шестой год. Эрл боялся, что Бенни выполнит свою угрозу, и ударил первым. Эрл — убийца. Спросите у японцев. Он перебил их столько, что счет потерял.

— Все это разговоры. Откуда я знаю, что вы не ловите меня в сети? Вы, ребята, известные пауки.

— Вы правы. Но Эрл сам рассказал мне об этом в горах, когда мы были одни. Вы все еще сомневаетесь? Тогда я передам вам то, что слышал от Эрла. Этого не знает никто, кроме копов и человека, который убил Багси Сигела. Есть одна мелочь, известная только стрелку. О ней никогда не писали в газетах. Можете проверить. Тогда вы убедитесь, что я говорю правду.

Мейер мрачно смотрел на него, пытаясь увидеть насквозь.

— Вот она, — сказал важный щенок. — Выстрелив в него семь раз, он подошел к самому окну. Бен Сигел был уже мертв, его голова напоминала решето. Он лежал на диване. Его красивый трикотажный костюм от Гленна был залит кровью. Ноги были скрещены, на коленях лежала газета «Лос-Анджелес таймс». Но Эрлу было этого мало. Эрл тщательно прицеливается... — молодой человек сделал вид, что целится из легкой винтовки, зажмурил глаз и нажал на воображаемый спусковой крючок, — и — бабах! — всаживает последнюю пулю ему в глаз. Выбивает его. Эрл хороший стрелок, так что это ему раз плюнуть. Глаз отлетает в другой конец комнаты и падает на ковер. Все правильно? Вы знали об этом?

Мейер знал. Это знали все старики. Они заплатили за эту информацию хорошие деньги. Но никто другой этого не знал. Кроме человека, который убил Бена Сигела.

— Эрл находится в тюрьме пригорода Гаваны, — сказал молодой человек. — Завтра в четыре часа дня его повезут в аэропорт и вышлют из страны. Машина через Серро выедет на авеню Мангиари, а потом свернет к аэропорту. Машина будет одна, с двумя полицейскими в штатском, черный «бьюик-родмастер» сорок восьмого года. Суэггер в наручниках будет на заднем сиденье. Они выедут на шоссе около четырех часов пятнадцати минут. Скажите мне, мистер Лански, после завтрашнего дня люди еще будут говорить, что Мейер никогда никого не убивал?

Лански смотрел на него, а сам думал о том, как быстро удастся связаться с Фрэнки Карабином. Наконец-то до старика дошло, зачем к нему прислали этого недоумка.

52

— Ну, мистер Суэггер, — сказал представитель посольства, — кубинцы наконец увидели свет в конце тоннеля. Вас освобождают. Это ваш последний день на Кубе.

Эрл пробыл в тюрьме около недели. Честно говоря, претензий у него не было. Кубинцы обращались с ним хорошо, и в некотором смысле это даже радовало, что на свете еще остались такие места. Никто не давал ему плохих советов, никто не пытался манипулировать им и заставлять делать то, что было ему не по душе. Его просто хорошо кормили и оставляли в покое.

— Отлично, — сказал он. — Значит, я улетаю отсюда?

— В пять тридцать вас посадят на самолет «Эр Кубана» до Майами. Потом благодаря любезности государственного департамента вас доставят в Сент-Луис. Оттуда доберетесь сами. Конечно, кубинцы ясно дали понять, что сюда вы больше не вернетесь.

— И не собирался.

— Вот и хорошо. Ваши веши из отеля забрали. Правда, одежда, которую вы купили за казенный счет, принадлежит правительству и отправлена на государственный склад.

— Я бы и сам ее не взял.

— Ваш костюм пришлось отдавать в чистку.

— Ребята, вы когда-нибудь перестанете путаться у меня под ногами? — спросил Эрл.

— Сэр, кажется, я слышу в вашем голосе саркастическую нотку. Вы нарушили закон, и мы лезли вон из кожи, чтобы всячески облегчить вашу участь. Кубинская судебная система может быть очень жестокой, а с вами обращались вполне прилично.

Эрл только улыбнулся в ответ.

— Вас выпустят в четыре часа дня и отдадут двум кубинским полицейским. Вы будете в наручниках. Наручники снимут с вас только у трапа самолета. Затем вы подниметесь на борт и улетите.

— И слава богу.

— Пообещайте, что все будет в порядке. Вы и так доставили нам много хлопот. Вы не будете ссориться с полицейскими. Будете оставаться в наручниках, пока не доберетесь до взлетной полосы. Потом сядете в самолет и улетите. Вам ясно? Этого требует соглашение, которого мы достигли с кубинской полицией.

— Ага, конечно.

— Спасибо, мистер Суэггер. Наша встреча закончена. Собирайтесь. Сейчас вам принесут одежду и выпустят.

Человек чопорно поднялся, затем повернулся и быстро ушел. Даже кубинец, дежуривший в комнате для свиданий, — симпатичный Тони, говоривший по-английски, — был сбит с толку холодностью представителя посольства. Тони успел немного подружиться с Эрлом и даже покупал ему сигареты.

— Эрл, этот малый — настоящая задница.

— Согласен.

Тони отвел его обратно в камеру. Запирать его не стали; это была скорее гостиница, чем тюрьма. Другой служитель принес ему костюм на вешалке, туфли, носки, белье и рубашку. Потом Эрл прошел в душ, хорошенько помылся, вытерся, вернулся в камеру, оделся, посмотрел на часы и увидел, что уже около четырех.

«Прочь отсюда», — подумай он.

Наконец-то. Черт побери, сколько времени потрачено зря!

* * *

Фрэнки Карабин расположился на переднем сиденье припаркованного у тюрьмы «бьюика-38» и смотрел в бинокль. Рядом с ним сидел еще более смуглый проверенный малый из тайной полиции, который в тот день возил Латавистаду. Фрэнки успел вдоль и поперек изучить унылое казенное здание и окружавший его железобетонный забор с колючей проволокой наверху. Снаружи дежурили два копа в темной форме и темных очках; по кубинской привычке они сидели на стульях, покуривали и ни на что не обращали внимания.

Фрэнки посмотрел на часы.

Было почти четыре.

Он едва не вскрикнул. Сейчас! Карабин пытался успокоиться, но думал только об одном: сейчас он выпустит полную обойму в подонка, который убил Бена Сигела. Он в первую же секунду почуял запах смерти, исходивший от этого человека. Этот малый — убийца с каменным сердцем, и ему нужно отплатить той же монетой.

Карабин надеялся выпустить ему кишки. Подонок будет валяться в луже собственной крови и молить о пощаде, а он, Фрэнки, подойдет к нему, вынет «стар», наклонится и прижмет дуло к его глазу.

«Узнаешь, подонок? Это тебе за Бенни!»

БАБАХ!

Он выбьет глаз из глазницы, и весь уголовный мир узнает, чем кончают те, кто идет против братвы. Мистер Л. будет гордиться им, все нью-йоркские старики будут гордиться тоже, и Фрэнки сможет вернуться домой когда угодно. Но он не вернется. Они с Рамоном займутся...

— Фрэнки, ты в порядке? — спросил капитан Латавистада, сидевший позади.

— Да, в полном.

— Фрэнки, тебе нужно расслабиться. Держи себя в руках, и все будет хорошо. Это дело нетрудное, — сказал Рамон, вооруженный семимиллиметровым ручным пулеметом «мендоса» с несколькими лентами.

— Уже почти пора, Рамон, — проронил Фрэнки.

— Да-да, мой друг. Мы сделаем это, а потом нам будет принадлежать весь мир.

— Позволь мне сделать это самому, — сказал Фрэнки, похлопав по автоматическому пистолету, лежавшему у него на коленях. — У нас с этим типом старые счеты. Это тот здоровенный малый, который в казармах Монкада приложил меня лбом о дерево. Сегодня он поймет, какую совершил ошибку.

— Да, Фрэнки. Право первого выстрела за тобой. Пальни в него, Фрэнки. Ничего особенного, просто попади в него, посмотри, как пули разнесут ему башку, а потом я закончу дело из автомата, уберу полицейских и всех свидетелей. После чего мы выкинем стволы, и дело будет в шляпе. По-моему, очень хороший план.

— Мать твою, едут!

Рамон что-то коротко сказал шоферу по-испански, и тот включил двигатель.

Они действительно приехали. Это тоже был «бьюик», только «родмастер», угольно-черный, с четырьмя отдушинами. Внутри сидели два парня из государственной полиции. Оба были в штатском. Один из них дымил большой сигарой. На обоих были темные очки и панамы. Оба — крепкие ребята лет тридцати с небольшим и, по кубинским понятиям, красивые. Один — неф, другой — белый. Оба выглядели спокойными и уверенными в себе.

Фрэнки погладил лежавший на коленях «стар». Он был готов. О господи, он был готов.

* * *

Френчи следил за происходившим из магазинчика напротив. Он прятался за двумя связками бананов и смотрел на тюрьму сквозь грязное стекло. Почему-то он знал, что должен быть здесь. Точнее, чувствовал.

Передача заключенного прошла без всяких сложностей. Впрочем, никаких сложностей и быть не могло. Френчи следил за тем, как Эрл вышел. Его руки были скованы за спиной. Эрл держался непринужденно, и казалось, что все здесь друзья-приятели. Два копа вели его по лестнице к машине, третий шел сзади, болтал с Эрлом, и оба смеялись.

Шорт следил за Суэггером. Тот был таким же, как семь лет назад, когда Френчи впервые увидел его. Может быть, слегка постаревшим и погрузневшим, но в основном тем же самым — вечным сержантом, непобедимым в бою, солью земли, мужчиной, способным воевать хоть четыре тысячи лет подряд. А он, Френчи, малыш Уолтер, озорник и гроза школы, организовал его казнь.

Френчи пытался что-то почувствовать, но один из его талантов заключался в способности отделять себя от действий, которые он совершал или замышлял. Совести у него не было, однако иногда он жалел о своих поступках. Суэггер был достоин лучшего. Может быть, именно поэтому Френчи и вызвал Эрла сюда. Для Шорта это был последний способ забыть о Хот-Спрингсе. Он пробовал и другие способы, но безуспешно. И тут тоже ничего не вышло. Нельзя спасти человека от самого себя. Переубедить Эрла Суэггера невозможно. Он несгибаемый.

Машина тронулась и поехала по улице.

Френчи скрестил пальцы. Вообще-то он не верил в подобные фокусы-покусы и сделал это просто так, на всякий случай.

«Vaya con dios, amigo»[58], — подумал он и повернулся, чтобы купить бананов.

* * *

Полицейский, сидевший рядом с ним, оказался словоохотливым. Когда машина тронулась, он спросил: — Вы тоже коп, верно?

— Там, в Штатах, да. Полиция штата.

— Ага. Мы тоже работаем в государственной полиции. Хорошая работа, правда, senor? Люди тебя уважают.

— Согласен, работа хорошая, но бывали дни, когда я хотел, чтобы меня уважали немножко больше.

Человек на заднем сиденье засмеялся.

— О да, плохих парней необходимо учить. Именно поэтому всем полицейским нужны сильные руки. Когда плохого парня бьют, он это чувствует и начинает тебя уважать и бояться.

— Я тоже так думаю, — ответил Эрл.

Водитель что-то рявкнул своему спутнику и мрачно посмотрел на Эрла в зеркало заднего вида.

— Ему что-то не нравится? — спросил Эрл.

— Он думает, что я слишком много говорю.

— Ты действительно слишком много говоришь, Давидо, — сказал водитель. — Ты всегда слишком много говоришь. Полицейский не должен так много говорить.

— Ну и что? Почему бы не доставить себе удовольствие? Кроме того, этот человек не преступник, а американский полицейский. Такой же человек, как мы.

— Это хорошо, но не забывай о своих обязанностях.

Они ехали через район трущоб, и движение стало интенсивнее. Улицы были заполнены народом, на перекрестках приходилось стоять.

— Я не хочу опоздать на самолет, — сказал Эрл. — У вас замечательная страна, но я знавал времена и получше.

— Послушай, — сказал Давидо, — он тоже полицейский. Мой кузен Тони ручается за него. Давай снимем с него наручники. Полицейского нельзя держать в наручниках.

Они свернули на шоссе, и здания сменились полями и хижинами. Машина прибавила скорость.

— Когда мы доедем до аэропорта, их придется надеть снова, — пробормотал водитель. — А вдруг за нами будут следить?

— Ребята, я не хочу доставлять вам беспокойство, — сказал Эрл.

— Какое там беспокойство...

Когда Эрл вытянул сложенные за спиной руки, Давидо засмеялся:

— Ты видел? Хайме, ты видел? Он снял наручники! Поразительно? Как вы это сделали?

— Я тоже имел дело с этой старой моделью. Однажды босс показал мне, как можно их снять. Вы стянули их недостаточно крепко. Я сумел повернуть запястье и надавить в нужное место. Правда, для этого нужны сильные пальцы. Я покажу вам, как их надеть, чтобы ни один плохой парень не смог сделать при вас то же самое, о'кей? Может быть, однажды это спасет вам жизнь.

— Слушай, это очень полезный человек, — сказал Давидо. Эрл наклонился к нему. Это движение, а также то, что он не сидел со скованными за спиной руками, позволило Суэггеру заметить черную машину, ехавшую позади с той же скоростью, дуло пистолета и мрачное, решительное лицо Фрэнки Карабина.

* * *

— Быстрее! Быстрее! — вопил Фрэнки.

— Нет, нет, не здесь, — возражал Рамон с заднего сиденья.

Но Фрэнки уже не мог сдержаться. Его тело дрожало от гнева и нетерпения. Он наклонился вперед, выпучил глаза и тяжело дышал.

— Впереди слишком людно, — предупредил Рамон. — Мы не сможем уехать. Дождись, когда на шоссе не будет машин. Потом мы догоним его. Потом тра-та-та-та, все будет кончено, и мы исчезнем.

Фрэнки откинулся на спинку сиденья, но у него началось что-то вроде горячки мозга. Ему хотелось оказаться поближе, открыть огонь и следить за смертью своего врага. Ехавшие в машине без опознавательных знаков и не догадывались, что их палачи совсем рядом. Фрэнки видел, как Эрл и коп, сидевший сзади, разговаривали и даже время от времени смеялись. Похоже, они неплохо проводили время.

Фрэнки окончательно разъярился. Это было неправильно. Выбил Бену Сигелу глаз, а теперь радуется жизни на Кубе! Его дыхание стало частым, в носоглотке пересохло. Он дышал со свистом, но воздуха все равно не хватало.

— Фрэнки, это охота. Для хорошего выстрела нужно терпение. Мы дождемся подходящего момента. Рано или поздно он наступит. Спешка ведет к неудаче. Капрал прекрасно ведет машину. Фрэнки, посмотри, как он это делает. Сидит спокойно, не дергается, владеет собой. Когда придет время, он добавит газу, а потом — тра-та-та-та!

Капрал, индеец с темным, как у негра, лицом, засмеялся, показав белые зубы. Его глаза горели так же ярко, как глаза Фрэнки, и было видно, что убийство доставляет ему огромное удовольствие.

Машина, ехавшая впереди, сбавила ход — видимо, приближался перекресток. Капрал ловко съехал на обочину, позволил двум автомобилям обогнать себя и пристроился сзади. Он не хотел подъезжать слишком близко; достаточно было просто не терять их из виду и в нужный момент прибавить скорость.

Тут зажегся зеленый свет, и все пришло в движение. Какое-то время они ехали по тесным городским улицам, то приближаясь к своей жертве вплотную, то незаметно следуя поодаль.

Затем машина свернула на широкое шоссе и прибавила газу. Капрал сделал то же самое. Здания, стоявшие с обеих сторон, уступили место деревенским домикам, магазинчикам, пустырям, заброшенным полям. Над головой слышался рев многомоторных самолетов, говоривший о том, что до аэропорта рукой подать.

И тут автомобиль, ехавший между ними, внезапно свернул. Впереди открылся пустынный участок, встречных машин не было тоже. Второй такой возможности могло не представиться.

— Vamos! — сказал Рамон, но капрал, который и сам понял, что пришла пора, уже нажат на педаль газа.

Фрэнки отодвинулся назад и вбок, поднял автоматический пистолет, краем глаза увидел, что Рам он взял автомат и положил его на раму. Сейчас, сейчас это случится!

Расстояние между машинами медленно сокращалось. Потом капрал взял левее, пересек встречную полосу, но сделал это плавно и неторопливо, чтобы не тревожить жертву раньше времени.

Казалось, черный «родмастер» остановился. Капрал сблизился с ним так, что заднее стекло черного «бьюика» оказалось совсем рядом. Фрэнки увидел, что Эрл слегка подался вперед и нагнулся за своего конвоира. Причем увидел это сквозь прицел.

В этот момент раздался скрежет тормозов, и из-за деревьев на встречную полосу вырулил школьный автобус. Машину тряхнуло — это капрал нажал на тормоза и свернул, избегая столкновения лоб в лоб.

Автобус промелькнул мимо.

— Ходу, ходу! — крикнул Латавистада.

Капрал прибавил скорость и на этот раз обогнал «родмастер».

Но Фрэнки понял: его заметили.

* * *

Суэггер улыбнулся своему новому другу и согнул руку, делая вид, что хочет показать ему фокус с наручниками, а на самом деле собираясь с силами. Он знал, что нужно сделать. Внезапно Эрл развернулся и ударил соседа локтем в точку между ухом и челюстью. Нокаут был классический, вот только счета никто не вел. В салоне еще звучало эхо, но Эрл уже перескочил на переднее сиденье. Глаза водителя расширились от страха, однако ничего другого он сделать не успел.

Эрл нанес ему удар локтем в голову, но этот человек был немного быстрее и крепче своего напарника: он не потерял сознания, только упал на спинку сиденья и застонал. Его нога инстинктивно нажала на тормоз, после чего машина пошла юзом, подняла тучу пыли, скрывшую ее от преследователей, заскрежетала шинами и наконец съехала в кювет. Эрл ударил водителя еще раз, и тот отключился.

На мгновение Эрл забыл, кто он такой и как он сюда попал, но тут же очнулся. Он ударил по ручке, распахнул дверь настежь и выкатился наружу. Потом вскарабкался на насыпь и увидел, что черная машина с двумя стрелками тоже свернула. Дула нацелились на него, но Эрл уже спрыгнул и шмыгнул в кусты.

Никто не стрелял. Эрл опередил их. Он полз вперед. Кожу полосовали колючки, шипы и острые листья, но никакая боль не могла его остановить. Решив, что он забрался достаточно далеко, Эрл поднялся и побежал изо всех сил. Нужно было увеличить расстояние, отделявшее его от преследователей.

53

Френчи вышвырнул из кабинета все гарвардское барахло. Убрал ракетки, вымпелы, фотографии улыбавшихся блондинчиков из теннисной команды сорок седьмого года с их дурацким кубком. Проигнорировал все сообщения от Роджера, который хотел забрать свои личные вещи. Отправил к нему полицейского детектива, который без всяких околичностей предложил мистеру Ивенсу убраться с Кубы к чертовой матери. Вскоре ему сообщили, что Роджер послушался.

Френчи больше не носил голубые блейзеры и белые фланелевые брюки. Им на смену пришли темные тропические костюмы, говорившие о том, что их владелец — человек серьезный и занятой. Он не слишком вежливо уволил секретаршу Роджера и назначил на ее место девушку из канцелярии, которой предстояло делом доказать свою преданность новому начальнику. Чтобы удостовериться в этом, Френчи в первый же вечер сделал девушке гнусное предложение, а на следующую ночь переспал с ней. Сменил замки всех бюро и код сейфа. Забил гвоздями оконные рамы. Запретил уборщице входить без предупреждения. Приказал, чтобы всю корреспонденцию, приходящую на имя Роджера Сент-Джона Ивенса, немедленно уничтожали.

Френчи пошел в гору. Наконец-то он получил доступ к кассе, наконец-то мог ни к кому не подлизываться (наоборот, к нему подлизывались все, включая посла) и дать волю своим инстинктам, направленным на разрушение и завоевание. Времени даром Шорт не тратил. Используя в качестве рычага щедрые взятки за счет Управления, раздававшиеся чинам кубинской охранки, он объявил крестовый поход против всех радикальных элементов местного общества. В помещениях нескольких газет и журналов прошли обыски, их редакторов бросили в казематы крепости Морро, охранявшей вход в порт. Протоколы всех допросов направлялись Френчи, он внимательно изучал их, проверял, сравнивал, разыскивал слабые места и придумывал способы нападения. В очень короткий срок он узнал всех членов кубинского радикального подполья. И конечно, приказал взять под усиленное наблюдение советское торгпредство.

В столь же короткий срок он добился любви и боязни окружающих. Бизнесмены не привыкли к решительным действиям и немедленному достижению результатов, которые являлись фирменным стилем Френчи. Но они были практичными людьми и ценили практичность в других; честно говоря, их тошнило от высокомерия, лени и аристократических замашек Роджера, который ничего не знал и делал одни глупости. Френчи находил подход к каждому, заключал тайный договор с сотрудниками службы безопасности каждой корпорации, делал щедрый подарок каждому высокопоставленному служащему и при этом не оскорблял ничье самолюбие на теннисном корте.

Но сейчас он переживал свой первый кризис на новом поприще.

У него не было времени на гнев и выговоры. Френчи просто указал собеседнику на плохую организацию дела и неправильный выбор исполнителей, прекрасно понимая, что и сам приложил к этому руку.

— Вы найдете его и убьете. Вот чем должны заниматься эти два болвана. Мистер Лански, если они в очередной раз останутся в дураках, это огорчит меня. А вы ведь не хотите меня огорчить, правда?

Увидев Френчи в новом обличье, Лански, который за свою долгую жизнь повидал многих крутых гангстеров, сначала опешил. Но он был мудрым человеком и понял, что Френчи был таким всегда. Просто искусно скрывал свою подлинную сущность.

— На этот раз они добьются успеха, — заверил он. — Я расстроен не меньше вашего.

— Я не расстроен, мистер Лански.

— Просто Мейер.

— Я не расстроен, мистер Лански. Я делаю дело, а не расстраиваюсь. Мне нужны ответы. Смогут эти двое найти его самостоятельно?

— Честно говоря, едва ли. Дайте им стволы, ножи и разрешение, и они сделают свое дело. Этот нью-йоркский малый однажды расстрелял копа на Таймс-сквер. И даже убил полицейскую лошадь. А кубинец — знаменитый на всю страну палач и мучитель.

— Я знаю репутацию капитана Латавистады. Видел, как он действовал в казармах Монкада после штурма. Его боятся даже сослуживцы по тайной полиции. Но вопрос в другом: достаточно ли они умны, чтобы найти Эрла Суэггера? Кажется, вы в этом сомневаетесь.

— Кубинец до последнего времени работал в Сантьяго. Он знает свое болото, но здесь чувствует себя так же, как парнишка из Айовы в Нью-Йорке. Что же касается Фрэнки Карабина, то он никогда не блистал умом. В Нью-Йорке его использовали там, где требовалось умение обращаться с оружием и крепкие кулаки. Он тот солдат, который никогда не станет лейтенантом.

— Ладно. Я найду Эрла. Уберите этих клоунов с улицы. Там от них больше вреда, чем пользы. Я сообщу, когда они понадобятся. Пусть будут в полной боевой готовности. Дам вам адрес, а они сделают дело. И на этот раз доведут его до конца. Это очень опасный человек, но они справятся. Даже этот человек создан не из стали, а из плоти.

— Я все устрою.

— Благодарю вас. А теперь мне нужно сделать несколько звонков.

* * *

Френчи быстро договорился о встрече с министром внутренних дел Кубы и правой рукой последнего, шефом тайной полиции. Его приняли в шикарно обставленных апартаментах Капитоло — жалкой пародии на американский Капитолий, расположенной в садах Старой Гаваны.

— Джентльмены, — мрачно сказал он, — я хочу покаяться перед вами во лжи. Ложь была во спасение, но это не оправдание.

Собеседники, окруженные помощниками, уставились на него во все глаза. В воздухе витал дым сигар. Старые соратники, сложившиеся как политики в бандитские тридцатые и сороковые годы, сторонники президента, вернувшегося на свой пост в пятьдесят втором году, не знали, как относиться к этому чрезвычайно самоуверенному молодому американцу, который, по слухам, был так тесно связан с высшим руководством США, что его боялся сам посол. Оставалось только ждать и слушать.

— Ложь заключалась в том, что американец, который вчера сбежал от двух чинов государственной полиции, был простым туристом, имевшим проблемы с визой. Мы вам солгали.

— А кем же он был на самом деле? — спросил шеф тайной полиции.

— Шпионом. Изменником. Мы разоблачили его, практически арестовали и с помощью вашей государственной полиции хотели переправить его в Америку для допроса.

— Сеньор Шорт, если это такой опасный человек, почему вы нас не предупредили?

— Я мог бы солгать вам еще раз, но не буду. Нет смысла. Это было мое решение. Все должно было пройти тихо и незаметно. Он не понимал, что мы следим за ним. Во всяком случае, мы так считали. Но Суэггер оказался намного умнее, чем я думал, и понял, какая судьба его ждет. Тогда он напал на ваших людей и сумел сбежать.

— Что ж, раз так, нужно начать облаву. Я почти уверен, что он все еще в Гаване. Мы можем расклеить в городе его фотографию. Можем показать ее по телевидению. Можем передать его словесный портрет по радио. Наши люди — патриоты, и если получат указания, то начнут разыскивать его. Он не пройдет и трех метров, как будет опознан. Вверенные нам службы готовы предупредить распространение коммунистической чумы.

— Да, это так. Я знал, что могу на вас рассчитывать. И прошу помочь мне найти его. Прошу подключить к этому делу сыщиков и тайных агентов во вражеском подполье. Но я бы предпочел избежать широкой огласки. Не стоит будоражить общественное мнение, которое пугает наших бизнесменов и снижает поток капиталовложений. Если ваши люди смогут определить местонахождение Суэггера, я бы предпочел, чтобы дальнейшее они предоставили нам. У меня есть бригада хорошо обученных и опытных людей, которые сами осуществят арест. Поэтому никаких плакатов, никаких газет, телевидения и радио. Нет, все нужно сделать тихо. Расспросы, поиск по приметам, наблюдение, но не облава. Остальным я займусь сам.

— Ситуация очень необычная, — сказал шеф тайной полиции.

— Да, — ответил Френчи. — Если мы добьемся успеха, я буду рад сообщить своему руководству о том, какую ценную помощь вы мне оказали. Если я как следует поговорю с нужными людьми, вашим ведомствам будет оказана значительная помощь. На борьбу с антиамериканской деятельностью отпускаются достаточно большие средства. Я передам наверх имена людей и названия ведомств, которые с энтузиазмом отнесутся к выполнению своих обязанностей. Тот, кто причинит вред моему врагу, станет моим другом. А своим друзьям я плачу щедро.

— Тогда скажите, что от нас требуется.

54

Эрл нашел визитную карточку и монету в пять центов, набрал номер, услышал гудок и стал ждать ответа. Никто не снял трубку, и монета выпала в желоб.

Он осмотрелся. Место было незнакомое. Эрл миновал рощу и вышел к мутному ручью, который привел его к кучке неказистых домов. Он шел быстро, опустив глаза, и вроде бы никто его не замечал. На остановке стоял автобус. Суэггер побежал к нему, дал водителю доллар и дождался сдачи. Шофер наверняка запомнил бы человека, который не взял сдачу.

Он доехал до конца маршрута. Наступил вечер, и в темноте Эрл почувствовал себя увереннее. Черт побери, что делать? Поехать в аэропорт? Это самый легкий способ покончить с собой. Позвонить в посольство? Посольство старалось избавиться от него, а не помогать. Хотя Фрэнки Карабин как-то связан с местной тайной полицией, получить информацию о готовящейся депортации он мог только из посольства. Может быть, сесть на пароход? До США по морю девяносто миль — одна ночь пути. Его мог бы отвезти туда какой-нибудь рыбак. Но чем ему платить? Тем более что его враги не дураки и будут следить за портом во все глаза.

Положение было незавидное. Гангстеры пытались убить его в чужой стране, законов и языка которой он не знал, не знал, куда пойти и к кому обратиться. Эрл хотел только одного: вернуться домой и как можно скорее оставить этот остров. Еще один остров, на котором он сумел выжить. Он не хотел ни славы, ни мести, ни...

И тут он вспомнил про женщину. Да, у него сохранилась ее визитная карточка с номером телефона, но женщины не оказалось дома.

Эрл брел, сам не зная куда, но делая вид, что знает. Бесцельность бросается в глаза и запоминается, а целеустремленность — нет. Похоже, он находился где-то в предместье. Какой-то парк, какая-то церковь... Гостиница! Он вошел в вестибюль, обнаружил телефонную будку и возблагодарил Господа за то, что AT&T обеспечила Кубу бесперебойно работавшей связью.

Эрл снова набрал нужный номер, дождался гудка и...

— Алло.

— Слава богу, вы дома. Узнаете мой голос?

— Конечно. Я слышала, что вас выслали.

— Да, но по дороге кто-то пытался меня убить. Так что я в бегах. А вы единственный человек в этом городе, которому я доверяю.

— Иисусе, да у вас просто талант попадать в беду. Никогда не встречала человека, на которого сыпалось бы столько неприятностей.

— Не буду с вами спорить, мисс Огастин.

— Джин. Я уже говорила вам, сержант Суэггер. Просто Джин. Где вы?

— Понятия не имею.

— Но это же глупо. Как я смогу помочь, если не знаю, где вы?

Все верно. Выбора нет. Либо довериться, либо умереть. Или довериться и умереть.

— Я стою напротив церкви. Католической. На ней написано «Санта-Мария»...

— Вы имеете представление, сколько в Гаване церквей святой Марии?

— «Санта-Мария де ла Марбелла».

— То есть святая Мария у прекрасного моря. Вы недалеко от восточного конца Малекона. Идите туда. Найдете место, которое называется «Бодегита Сан-Хуан». Это недалеко. Я буду там примерно через час.

— На чем вы приедете?

— На «понтиаке» с откидным верхом... Впрочем, нет, я возьму машину Хуаниты. Довоенного выпуска. Кажется, «додж».

— Жду вас через час.

* * *

Он следил за ней с другой стороны улицы, скрываясь в тени. Джин прождала в машине десять минут, потом уехала. Никто за ней не следовал. Она объехала площадь, но не остановилась и уехала снова. Похоже, «хвоста» за ней не было. Эрл осмотрелся по сторонам, но не заметил ни зевак, ни наблюдателей. И конечно, она сделала еще одну попытку, замедлила ход и остановилась.

Он перебежал улицу, открыл заднюю дверь со стороны водителя, прыгнул в машину и опустился на пол.

— Надеюсь, это вы.

— Это я. Поезжайте не торопясь, а через два квартала проверьте, не едет ли кто-нибудь следом.

— Ух ты, — сказала она, — вот это таинственность!

— Не вижу ничего смешного.

Джин сделала так, как он велел, а когда все предосторожности были выполнены, поехала дальше.

— Я думала, что пропустила вас.

— Нет, я следил за вами. Прошу прощения за задержку, но я должен был убедиться.

— Это очень возбуждает.

Эрл промолчал.

— Вы можете остановиться у меня. Моя служанка ничего не скажет. Там безопасно. Я живу в Мирамаре. Достаточно сесть на поезд, и...

— Нет, пожалуйста, не надо. Я бы предпочел, чтобы вы отвезли меня на улицу, которая называется Санха.

— Санха? Это около Чайнатауна. Там полно проституток.

— Знаю. Несколько недель назад я помог одной из них. Думаю, она спрячет меня.

— Эрл, у меня полно места. Там вы будете в безопасности.

— Нет, не буду. И вы тоже. Вы знаете о гангстерах только по кинофильмам. Считаете, что они смешно одеваются, смешно разговаривают, носят смешные шляпы и бутоньерки с красными гвоздиками. Я тоже видел эти фильмы. Но на самом деле они подонки. Настоящие подонки. Они ворвутся в квартиру и убьют меня. А если вы в тот момент окажетесь рядом, то убьют и вас. Вот и все.

— А что вы думаете насчет посольства? Наверно, это имело бы смысл.

— Я не доверяю этому щенку Роджеру.

— Послушайте, Роджер уехал. Без предупреждения. Таинственно исчез посреди ночи. Теперь там командует его молодой помощник Уолтер. Может быть, он лучше Роджера.

Эрл переварил эту информацию не моргнув глазом.

— Все равно. На посольство слишком многие обращают внимание. Держу пари, у Эсмеральды мне будет лучше.

Машина останавливалась у светофоров, а потом ехала дальше. Джин включила радио. Зазвучала томная музыка в стиле мамбо. В открытые окна врывался запах моря, цветов и рома.

— Вы не собираетесь выкинуть что-нибудь ковбойское?

— Нет, не собираюсь. Просто хочу как можно скорее убраться отсюда к чертовой матери. Мне вообще не следовало приезжать сюда. Я побывал в слишком многих переделках, чтобы умереть в сточной канаве города, которого не знаю, и по причинам, которых не понимаю.

— У вас есть деньги? Я привезла вам кое-что и могу дать еще.

— Спасибо, не нужно. Вы и так достаточно для меня сделали.

— Эрл, я знакома с очень многими серьезными людьми.

— Я только подведу их.

— О'кей, мы почти приехали.

Эрл выпрямился. Он увидел бары и кафе улицы Санха. Увидел девушек, куривших и расхаживавших туда-сюда, демонстрируя свою плоть. Увидел неоновые вывески и столы продавцов лотерейных билетов. Увидел сутенеров и любителей поножовщины. Увидел моряков, дантистов со Среднего Запада, пальмы, лотки с фруктами и старух, скручивавших сигары.

— Здесь мне самое место.

— Ну, мистер, вы настоящая загадка. Я таких еще не встречала.

— Во мне нет ничего загадочного. Вы поняли бы это, если бы узнали меня поближе.

— Пожалуйста, позвольте вам помочь. Я знаю, вам нужна помощь.

Эрл надолго задумался, а потом решил: была не была.

— Вы сказали, что знаете людей. В этом городе есть один европеец — может быть, русский. Он из тех людей, на которых обращают внимание. Жилистый, волосы седые, напоминающие стальную проволоку под током. Он всегда шутит. Странный малый. Говорит странные веши и придерживается странных взглядов. Честно говоря, я думаю, что он красный. Но он знает свое дело, как никто другой. Надеюсь, он поможет мне.

— У этого гения есть имя? Место, где его можно встретить? Если скажете, я найду его.

— Когда мы познакомились, он назвался Вермольдтом, продавцом пылесосов из Омахи, штат Небраска. Якобы они работают на атомной энергии, и тому подобные глупости. А потом сам смеялся над этим и признавался, что лгал. Я так и не узнал его настоящего имени. Но поверьте мне, его должны знать многие. А если вы будете расспрашивать про продавца пылесосов Вермольдта, до него это наверняка дойдет и он поймет, что вы от меня. Когда вы встретите его, спросите, купил ли он себе новый шейный платок. Он поймет, что это значит. Поспрашивайте. Поспрашивайте людей, которые имеют дела с русскими. Или следят за ними.

— Кажется, я знаю пару англичан, которые этим занимаются.

— Они заметят его. Вы должны поговорить с ним.

— А вдруг он выдаст вас ради своих коммунистических идей? Я не люблю коммунистов.

— Я тоже. Но думаю, что с ним все будет в порядке. Конечно, риск есть, однако игра стоит свеч.

— Что я должна ему сказать?

— Скажите, что я у Эсмеральды. Этого достаточно. Он найдет меня.

— Я понимаю, что это не имеет для вас значения, но... Мы еще увидимся?

— Нет.

— Ох... Ну что ж, спасибо за правду.

— Послушайте, я не создавал этот мир. Я просто живу в нем. Если бы тогда в баре я не был на задании и увидел вашу улыбку, то снова завоевал бы всю Океанию. На этот раз для вас. Но мы оба знаем, что это невозможно. Знакомство с вами было самым лучшим, что ожидало меня на этом острове. Я бы хотел большего. Но... не судьба. Такова правда.

— А вы всегда говорите правду, — сказала она. — Страшный дар. Поистине страшный.

Эрл наклонился, поцеловал Джин и вдохнул ее аромат. Расставаться не хотелось, но если он не сделает этого немедленно, то не сделает никогда. Поэтому он сделал шаг в сторону и исчез в тени.

55

Сутенер был мрачен. Сутенер нервничал. Сутенер был расстроен. Он отстегивал кому надо приличные бабки, так что с ним не должно было случиться ничего плохого. До последнего времени такого и не случалось, но после смерти Эль-Колорадо дела пошли muy poco[59]. Никто не руководил бизнесом, никто не знал, кому платить, к кому обращаться, а полиция становилась все более жадной и не давала проходу бедным работягам вроде него.

И тут капрал дал ему в морду. Сутенер упал, выплевывая окровавленные зубы, а индеец дважды сильно пнул его в живот. Малый согнулся от боли и захныкал. Он ничего не мог поделать. Их было трое: капитан Латавистада, индеец и североамериканец.

Латавистада наклонился к нему.

— Дружище, ты знаешь мою репутацию. Меня зовут «Прекрасные Глаза» за умение владеть скальпелем. Ты будешь нужен мне, а я скоро стану здесь важным человеком. Сейчас самое подходящее время произвести на меня приятное впечатление и начать дружить со мной. Мы тут ищем кое-кого. Здоровенный малый, norteamericano, короткая стрижка ежиком, волосы с проседью. Двигается как кот и всегда видит все, что происходит вокруг. Держись от него подальше, приятель, он человек опасный. Ты ведь знаешь, где он, верно?

— Сэр, клянусь вам, я видел только обычных американцев. Они хотят трахнуться, хотят выпить, хотят девственницу, хотят негритянку, хотят желтую женщину, хотят всех трех по очереди, всех трех сразу, и причем по дешевке. Вот и все, что я знаю.

Эта беседа состоялась на задворках улицы Вирту, в Centro, и была одной из бесед, которые капитан Латавистада и два его спутника имели за последние дни в этом районе, а также на расположенной в двух кварталах отсюда улице Санха, во многих домах с «глазком» в дверях, у железнодорожного вокзала и в кривых переулках Старой Гаваны.

— Ну что, убить его? — спросил индеец.

— Даже не знаю... Как, сеньор, убить вас или нет?

— Пожалуйста, сэр... Я всего лишь честно зарабатываю себе на жизнь.

Капитан поговорил с американцем по-английски. Американец что-то коротко бросил в ответ.

— Даже мой американский друг считает, что тебя надо убить. Мы не чувствуем, что ты горишь желанием исполнить свой долг перед государством, которое я представляю.

— Клянусь, я ничего не знаю.

— Сколько женщин на тебя работает?

— Пять.

— Пять! Лжешь! Как минимум десять. У тебя золотые зубы, нож с рукояткой из слоновой кости, золотая цепь на шее. Распятие с Иисусом тоже из золота. Пять шлюх не могут принести человеку такое богатство. Держу пари, что у тебя их не меньше десяти.

— Не знаю. У меня так болит живот, что думать невозможно.

— Поднимите его, капрал, — сказал капитан.

Индеец поднял сутенера, как котенка, и прислонил к стене. Потом прижал мощное предплечье к горлу вспотевшего человека, чтобы тот понял, как близка смерть.

— Я вернусь завтра. Чтоб к тому времени у всех десяти шлюх были фонари под глазами и разбитые губы. Тогда я пойму, что хозяин поговорил с ними и они ничего не утаили. Шлюхи болтают друг с другом. Они знают все.

— Да, сэр, — сказал сутенер.

Латавистада кивнул капралу:

— Отпусти его.

Тот убрал руку и грубо толкнул сутенера.

— Рано или поздно один из парней заговорит, — по-английски сказал Латавистада Фрэнки. — А мы одновременно проверим их добросовестность.

— Все это хорошо, но я не избавлюсь от своих проблем, пока не увижу этого малого лежащим в канаве с продырявленной башкой. Мне нужен этот гад! — прорычал Фрэнки.

— Мы возьмем его. Вот увидишь. Гавана — это большая деревня. Тут все болтают. Он где-то здесь. Больше податься ему некуда. И какая-нибудь проститутка или сутенер сдадут этого малого из страха перед Прекрасными Глазами и его американским другом.

— Надеюсь, что ты прав. Я терпеть не могу огорчать мистера Л.

Они вернулись к машине. Но садиться в нее не было смысла. Они и так проездили весь вечер. Сделали только один перерыв, когда Фрэнки вдруг захотелось трахнуть трех китайских шлюх на третьем этаже «Пасифико» поблизости от театра «Шанхай», но это продолжалось всего несколько минут.

— Я должен позвонить, — сказал Фрэнки. — Мой босс хочет знать, как идут дела.

— Да, конечно.

Карабин перешел улицу, бросил в автомат пять центов и попросил телефонистку соединить его с квартирой Мейера, Он знал, что в этот час старик еще не спит: как обычно, подсчитывает дневную выручку и отправляет курьера в аэропорт, чтобы тот успел обналичить чеки сразу после открытия банка, в десять утра.

Но сегодня Мейеру было не до отчета.

— Какого черта ты звонишь так поздно? Я жду уже несколько часов.

— Мейер, что случилось?

— Люди, которые согласились нам помочь, нашли этого парня и прислали весточку. А теперь слушай.

— Я весь внимание.

— Есть одна шлюха, которая работает в борделе как раз напротив того места, где показывают грязные фильмы...

— «Шанхай». На Санха. Мы здесь рядом.

— Да. Несколько месяцев назад, когда конгрессмен был в городе, он начал бить ее, а наш малый оттащил его. Он спас ей жизнь. Но в день, когда он удрал, шлюха исчезла. И с тех пор не выходила на работу.

— Думаете, он там?

— Фрэнки, не гони волну. Не выпрыгивай из штанов, как выпрыгивал в последнее время. Не торопись. Удостоверься, что он там. Действуй мягче, точнее, осторожнее. На этот раз ты не должен ошибиться.

— Я не подведу вас, Мейер. Теперь не подведу.

— Она живет на улице Санха. Дом номер сто шестьдесят два, квартира двести пять.

Фрэнки занес адрес в записную книжку.

— Мы едем.

— Пусть Санха станет местом его упокоения, — сказал Мейер.

56

Уснуть было невозможно. Мигающий оранжевый свет вывески театра «Шанхай» проникал в окно маленькой квартиры напротив. Бороться с ним было невозможно. И убежать некуда. Мало того, в воздухе стоял треск из-за плохой проводки. Но больше всего раздражало переменное пульсирование ненадежной средней буквы.

Эрл отворачивался от нее и заставлял себя спать, но рано или поздно треск прорезал темноту, его глаза раскрывались сами собой и видели отблески на стене. Это мешало ему снова погрузиться в беспамятство. Суэггер ворочался с боку на бок, а вместе с ним ворочалась и она.

Эсмеральда молчала. Она не спала. Только смотрела на него с обожанием, как на святого. На второй день это стало тяготить его. Если бы она говорила на его языке, он возопил бы: «Чего ты хочешь? Зачем пялишься на меня? Ты что, сумасшедшая? Нельзя так смотреть на человека».

Но она смотрела, немая и безгласная. Теперь Эрл видел, что она слишком тучная и без косметики даже страшная.

Красивого лица и тела, на которые клюнул конгрессмен Гарри Этеридж, не существовало в помине; это была иллюзия старика, слишком много думавшего о сексе и охотившегося за ним повсюду.

Кожа у нее была пористая. Зубы вставные. Когда-то Эсмеральду пытались зарезать, и с тех пор у нее на шее остались шрамы, спускавшиеся до ложбинки между темными грудями. Это были не те роскошные груди, которыми щеголяли длинноногие крошки в коротких юбочках, снимавшиеся во время войны на фоне бомбардировщиков; без лифчика они обвисали, словно увядшие цветы, и мотались под блузкой туда-сюда. Волосы у нее были черные и сальные. Левую ноздрю украшало родимое пятно. Нос напоминал переваренную картофелину. Пальцы были короткими, предплечья подобны окорокам, а зад представлял собой одно сплошное полушарие.

В первую ночь она была оживлена и хотела заняться своим делом. По этому случаю ее щеки были нарумянены, пухлые губы накрашены алой помадой, брови и ресницы начернены. «На такую старуху мог бы польститься только бедолага-матрос, пробывший в море целый год», — думал Эрл.

Этой сильно потасканной, не раз болевшей заразными болезнями женщине было уже за сорок. Она хорошо знала, чего хотят мужчины, и ничему не удивлялась. Ничему, кроме своей любви к Эрлу.

Сам того не желая, он открыл шлюз, который удерживал ее чувства. Шлюз, заколоченный тридцатью годами издевательств. Сутенеры били ее, клиенты издевались, требуя исполнения самых странных причуд, mamasitas относились словно к куску мяса, платя за все мучения несколько жалких песо, а иногда доллар-другой. Утром она возвращалась в свою маленькую квартирку напротив «Шанхая» и оставалась наедине со своими страхами и сомнениями.

Теперь она поклонялась только святому Эрлу. Иисус перестал для нее существовать, хотя в каждой комнате крошечной квартирки висели два-три изображения его крестных мук.

«Милая, — думал Эрл, — ты могла бы найти кого-нибудь получше меня, старика».

Но Эсмеральда так не считала. Она не сводила с него обожающих глаз. В первую ночь она кокетливо прикасалась к нему, словно хотела сказать: «Делай со мной все, что пожелаешь».

Он качал головой, но это только подливало масла в огонь. Он вынул бумажник и показал ей фотографию Джун, сделанную в январе 1945 года, во время выпускного вечера педагогического колледжа юго-восточной части штата Миссури, на котором он присутствовал по обязанности. Эрл, находившийся в краткосрочном отпуске, влюбился в Джун с первого взгляда. На следующий день они поженились, а через неделю после свадьбы он вернулся в свой батальон, готовившийся к высадке на Иводзиме.

— Моя жена, — громко сказал он по-английски, не зная нужного испанского слова, но надеясь, что при виде ее хрупкой красоты, вздернутого носика, пушистых волос, точеных губ и теплых серых глаз Эсмеральда поймет, за что он так любит свою жену, хотя Джун наверняка устала от него и по горло сыта его приключениями.

Но Эсмеральда не поняла. Нет, она поняла, что Эрл женат, но до нее не дошло, почему это предполагает целомудрие. Да, она верила, что Эрл любит свою жену, это прекрасно, а теперь давай ляжем и трахнемся.

— Нет, — сказал Суэггер, понимая, что причиняет ей боль, и жалея об этом. — Нет.

Как ей объяснить, что он хочет остаться верным своей Джун? Это единственное, что у него осталось.

Эсмеральда игриво прикоснулась к его ляжке.

— Нет, — сказал он, — я женат. У меня есть жена.

* * *

Это было три дня назад. Теперь оставалось только ждать. Эсмеральда не исчезала на ночь. Она была его часовым. Днем она выходила и возвращалась с едой, купленной на деньги Эрла: рисом, бобами, пинтой молока, сэндвичами с яичницей, банановыми чипсами, зажаренными наподобие картофельных, — и этим он и питался.

Он боялся.

Эрл боялся.

Нет, не то слово. Просто чувствовал себя беззащитным. Он искал какое-нибудь оружие, но лишить человека жизни можно было только фруктовым ножом или старым стулом, если его сломать и сделать из ножки дубинку. Нет, ему был нужен пистолет. Эрл знал, что без пистолета против хорошо вооруженного врага ему не выстоять.

Он подумывал выйти ночью, пристукнуть какого-нибудь копа и забрать состоявший на вооружении здешней полиции девятимиллиметровый «стар», очень похожий на привычные ему пушки сорок пятого калибра. А если повезет, он столкнется с одним из трех своих врагов, вооруженных автоматом «томми».

Это стало его манией. Хороший боковой в голову, не слишком сильный, недостаточный, чтобы парень отключился на час. Хватаешь пушку, чувствуешь ее твердость, тяжесть и надежность. Для мужчины, который охотится, ненавидит, запуган или избит, нет ничего лучше хорошей пушки. Он мечтал только о пистолете. Тогда, что бы они с ним ни сделали, они запомнят эту ночь. Их вдовы будут рыдать, а дети-сироты — просить милостыню. Мужчине, у которого больше ничего нет, остается только мечтать. О боже, как ему была нужна пушка!

Однако Эрл знал, что нападение на полицейского наведет убийц на его след. Они начнут обходить все соседние дома, выламывать двери, бить людей, и однажды кто-то заговорит. Кто-то что-то видел. Кто-то всегда видит.

Нет, выхода не было. Он сидел в крошечной квартирке, а Эсмеральда смотрела на него, как на икону.

«Милая, я не святой», — думал он.

Время остановилось. Точнее, оно ползло по ступенькам, засыпанным битым стеклом. И то и дело останавливалось, чтобы справиться с одышкой. Такому солдату следовало бы дать пинка под зад... Время от времени Эрл смотрел на свои проклятые часы и убеждался, что прошло всего несколько минут.

Было поздно, но по Санха еще сновали машины. Мужчины входили и выходили из театра «Шанхай» или собирались у дверей соседнего кафе «Бамбу» и пьяно хохотали. Все вокруг озарял мерцающий оранжевый свет.

Эрл следил за курившими мужчинами, за расхаживавшими женщинами, за проезжавшими мимо автомобилями, слышал улюлюканье, свистки, крики, разговоры на десятке языков, но так и не заметил ничего особенного.

Отойдя от окна, Эрл обернулся и увидел глаза Эсмеральды, полные любви.

Он неуверенно улыбнулся, не зная, что придумать, и тут с лестницы донесся звук мужских шагов. Люди старались не шуметь, но поднимались быстро.

* * *

Уолтер обедал с начальником отдела маркетинга «Юнайтед фрут», его женой, дочерью и сыном. Они сидели в «Тропикане», самом красивом ночном клубе на свете. Еда была просто сказочной, несмотря на то что официанты поторопились убрать посуду и принести последнюю порцию напитков перед началом танцев.

Стью Грант был отличным парнем, а его жена Сэм — Сэм! — была одной из тех восточных амазонок, которых Френчи любил, но никогда не говорил об этом. Дети, Тим и Джулия, тоже были чудесными, замечательными американскими подростками, мечтой родителей. Беседа шла о Корее, о сенаторе Маккарти, которого Стью считал великим человеком, о новой звезде Роке Хадсоне, о перспективах соглашения «Юнайтед фрут» с «Дженерал фудс» и о многообещающем новом методе сушки фруктов. Но Френчи не сводил глаз с загорелой, тоненькой, аристократичной Сэм, а она не сводила глаз с него. В конце концов, он был... ну, он был гаванским резидентом и...

— Сеньор Шорт...

— Да?

— Вас к телефону. Срочно.

— О господи. Я...

— Это мистер Лански.

— Гмм...

Френчи извинился, следом за официантом прошел к телефону и взял трубку.

— Что случилось? Есть какие-то новости?

— Он у них в кармане.

— Что?

— Он у них в кармане. Они едут за ним.

У Френчи гулко забилось сердце.

— Вы уверены?

— Да. Кто-то что-то видел, шепнул другому, одна из ваших ищеек сообщила это копам, а те позвонили мне. Сейчас мы этим занимаемся.

— Грандиозный вечер, — сказал Френчи.

Потом он проверил себя. Грандиозный вечер: Эрл мертв. Ну и что? В следующую секунду он воспользовался своим талантом, подавил вспышку сожаления и заторопился к столику. Вот-вот должны были начаться танцы.

* * *

Вот и все. Это случится в маленькой квартирке без туалета. За ним пришли люди с пистолетами. Сейчас он умрет. Нет, это не проститутка с клиентом: те поднимаются более уверенно. И не старуха Mamasita — она бы не стала красться, а нагло протопала бы наверх. Нет, это были мужчины, двигавшиеся молча, выбиравшие позицию и готовившиеся к стремительному штурму.

«Славная будет охота», — сказал он себе.

Эрл бережно поднял Эсмеральду с места, засунул в стенной шкаф, заставил сесть и сжаться в комок. Насколько он знал этих парней, патронов они жалеть не будут. Конечно, они найдут ее, но что поделаешь...

Он быстро вернулся на прежнее место, держась спиной к стене и стараясь не шуметь: они наверняка прислушивались. В левую руку Эрл взял фруктовый нож, снял пояс с одного из ее жалких платьев и привязал нож к руке. Если его ранят и он от боли разожмет ладонь, его единственное оружие не выпадет.

«Я заберу с собой как минимум одного, — подумал он. — Первому, кто войдет, выпущу кишки. Если повезет, вырву у него пистолет. Если повезет еще раз, успею пустить его в ход и достану двух остальных. Может быть, пристрелю этого нью-йоркского малого, эту крысу. А если он будет с капитаном, который вырезает людям глаза, пристрелю и того. Отправляясь на тот свет, мужчина стремится забрать с собой как можно больше врагов».

Все стихло.

Эрл знал, что они там, что их как минимум трое, потому что слышал одновременное поскрипывание половиц в разных местах. Это означало, что старый знакомый пришел за ним не в одиночку. Скорее всего, их трое. Собираются убить безоружного человека, застав его врасплох. С этим справились бы и двое, но трое лучше. Значит, это Фрэнки, капитан и неизвестный водитель.

Итак, трое.

Комнату наполнял мигающий оранжевый свет, лившийся в грязное окно. На улице слышались крики и гудки машин. С лестничной площадки не доносилось ни звука, но в полоске света, проникавшей в щель под дверью, что-то дважды мелькнуло. Двое мужчин встали по обе стороны двери.

Эрл напрягся.

Кто-то слегка потрогал ручку. Дверь была заперта, но засов на ней отсутствовал. Сначала было тихо, потом в щели между дверью и косяком показался тонкий клинок, поднялся к замку, остановился, начал действовать как рычаг, и вскоре замок открылся.

Эрл сжат в руке ножичек, который мог резать, но был недостаточно длинным, чтобы задеть жизненно важные органы.

«Сейчас», — подумал он.

Дверь бесшумно открылась. Послышалось шарканье, а потом голос:

— Никто не хочет приобрести хороший пылесос?

57

Капитан Латавистада спланировал операцию очень тщательно. Его люди перекрыли весь квартал улицы Санха. Четверо дежурили позади дома шлюхи, а еще двое заняли позицию на крыше. Он сам с Фрэнки и индейцем ждали на улице, вдали от вывески театра «Шанхай», за кафе «Бамбу». Как подобает боевому командиру, он следил за происходящим в бинокль, спрятавшись за капотом машины.

— Он не так уж умен, — сказал Латавистада.

— Я и не говорил, что он умен, — возразил Фрэнки, стоявший рядом.

Чуть наискосок от них возвышался дом номер сто шестьдесят два, отделенный от улицы прямоугольным двориком. Мерцающий оранжевый свет озарял типично кубинское жилище — пастельно-зеленое, украшенное богатой резьбой в испанском стиле, требующее ремонта, красивое и жалкое одновременно.

— Посмотри, тут же негде спрятаться, — сказал Латавистада, показывая на окно принадлежавшей Эсмеральде квартиры. — Выпрыгнуть невозможно: слишком высоко. Балкона, с которого можно перебраться в другую квартиру или подняться на крышу, нет. Входная дверь одна, окошко тоже. Ему следовало подыскать что-нибудь получше.

— Ты уверен, что информация свежая? По-моему, там никого нет.

— Нет, есть. И Mamasita, и девочки, стоящие на улице, сказали, где живет Эсмеральда. Калье Санха, номер сто шестьдесят два, квартира двести пять, второй этаж. Все правильно. Он здесь. Обязан быть здесь.

По Санха сновали такси, старые машины, даже какой-то «кадиллак». На каждом углу дежурили проститутки. У театра «Шанхай» и в гулких подворотнях толпились мужчины. Рядом с «Шанхаем» расположилось кафе «Бамбу», за столиками которого тоже сидели люди. Они пили, курили и смеялись. Все они собрались на улице Санха, чтобы трахнуться за каких-нибудь несколько песо.

— Скоро начнется новый сеанс. Толпа растворится. Тогда мы двинемся.

Капитан наклонился вперед и припал к биноклю.

— Да, два человека на крыше. Да, они заняли позицию. Сейчас проверю улицу... Да, на улице тоже. Да. Фрэнки, ты готов?

Фрэнки поправил узел галстука и надвинул шляпу на глаза. У него был автоматический «стар», и на сей раз он знал, как им пользоваться. Он тренировался. Пистолет был заряжен и поставлен на предохранитель. Стоит слегка нажать на кнопку, а потом на спусковой крючок, как начнется форменный ад. Кроме того, у него было два кольта сорок пятого калибра.

Капитан в последний раз проверил свой семимиллиметровый пулемет и прикинул его на вес. У капрала была только кувалда, проверять которую не имело смысла. Но он был человек методичный и на всякий случай все же проверил.

Капитан выбрался из-за машины и кивнул ближайшему из тех, кто должен был блокировать улицу. Парень поговорил по рации с машиной, которая стояла на другом конце квартала. После этого они достали из багажников козлы для пилки дров и перекрыли движение.

Латавистада шел первым. Трое вооруженных мужчин перешли улицу и пошли по другой стороне. Санха мигом опустела; присутствие машин, в которых сидели парни с автоматами, говорило само за себя. Добравшись до здания, троица нырнула в подъезд и оказалась в центральном проходе, вонявшем помойкой.

Проход вел во внутренний дворик, на который смотрели два ряда балконов. Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, свернули налево, миновали три квартиры и оказались у дверей квартиры номер двести пять.

Вот и все. Ритуала подготовки не требовалось. Капрал поднял кувалду, размахнулся и нанес могучий удар. Замок разлетелся на куски, и дверь распахнулась настежь.

Фрэнки тут же ворвался в квартиру, хотя прекрасно знал, что первому достается сильнее. Он помнил, как это делали рейнджеры в кино, и двигался так же. Не забыл снять оружие с предохранителя, и его автоматический пистолет напоминал змею, готовую броситься в атаку. Двигаться нужно было быстро, по прямой линии, которая, как известно, является кратчайшей. Он пинал ногами стулья, нырял за углы, держа перед собой пистолет, готовый тут же выплюнуть свой заряд.

Но цели здесь не было. Точнее, не было Эрла Суэггера. Одна лишь толстуха, завернутая в одеяло, стояла на коленях перед свечой, которая в свою очередь стояла перед иконой Божьей Матери. Испуганная женщина подняла глаза, увидела свирепое лицо и оскаленные зубы бросившегося к ней Фрэнки, но не сделала попытки убежать или хотя бы защититься. Фрэнки ударил ее в лицо, повалил на пол и продолжил свой крестовый поход.

Но вскоре понял, что это бессмысленно: в квартире не было никого, кроме молившейся шлюхи.

Он вспомнил, что нужно поставить «стар» на предохранитель, чтобы не поранить себя, опустил пистолет и начал наблюдать за драмой, в которой участвовали два человека: капитан Латавистада и женщина.

Она съежилась. Капитан, бывший воплощением мужественности, кричал на нее по-испански. Он напоминал стервятника, махавшего раскинутыми крыльями: его глаза горели, клюв жаждал крови. Когда женщина не ответила, Латавистада сильно ударил ее по лицу и выбил зубы — фальшивые, как сразу понял Фрэнки. Индеец схватил ее за волосы, заставил выпрямиться, и тут она плюнула в Латавистаду. Но тот успел уклониться и отплатил Эсмеральде новым страшным ударом. Несколько минут он методично избивал женщину, не задавая никаких вопросов, пока в дверях не столпились полицейские, наблюдавшие за работой мастера своего дела. Индеец держал, а капитан бил в самые больные места. Наконец Латавистада отошел, капрал разжал руку, и женщина ничком упала на пол.

Капитан неторопливо опустился на колени, обнял Эсмеральду, поднял и стал утешать ее.

Тут Эсмеральда повернула к нему лицо и заговорила.

В ее голосе слышались гордость и любовь, достоинство и ликование.

Латавистада посмотрел на Фрэнки.

— Друг мой, мы опоздали. Мне очень жаль говорить это. Полчаса назад пришел человек и с ним три негра-матроса. Norteamericano ушел с ними. Эсмеральда поняла, что они отправились в порт. Если это так, то его уже нет. Он сел на судно и сбежал.

Разочарование было столь велико, что Фрэнки чуть не завыл. Так близко и в то же время так далеко. Они действовали недостаточно быстро. Опять, опять, опять! Этот проклятый малый всегда опережает его. Скользкий сукин сын, мать его...

— Погоди, — сказал Фрэнки, которого вдруг посетило вдохновение. — У меня идея.

— Слишком поздно.

— Для большинства. Большинство людей сели бы на пароход, уплыли и не оглянулись. Но только не этот. Я знаю, что заставит его вернуться.

— Фрэнки, друг мой, ты говоришь сгоряча.

— Ничего подобного. Возьми эту женщину, — промолвил Фрэнки. — И скальпель.

58

С каждым шагом, с каждым поворотом, с каждым новым запахом ему становилось легче. Они кучкой спустились по Санха к Капитолию, и никто не обратил на них внимания. Это была всего лишь еще одна группа из двух белых и трех негров, проталкивавшаяся сквозь толпу, освещенную вывесками ночных клубов и баров.

— Понимаете, на двух быстро идущих мужчин обратили бы внимание. Поэтому я взял с собой этих трех славных негров, и теперь мы тесная компания, жаждущая свободы и удовольствий, — моряки, туристы или солдаты, какая разница?

Оставив Капитолий позади, они оказались в лабиринте узких улочек Старой Гаваны со множеством крошечных баров и пивных погребков. Всюду горели неоновые вывески, всюду были люди. Мужчины миновали Лампарилью и вскоре почуяли запах моря.

Они нырнули в арку, прошли через двор частного жилого дома и оказались в порту. На воде безмятежно покачивались танкеры и сухогрузы, напоминавшие небоскребы. Темнота не мешала Эрлу видеть краны, похожие на хищных птиц с распростертыми крыльями. Повсюду валялся мусор: в порту не подметали.

— Туда. Осталось немного.

Матросы не солгали. За громадными судами скрывался причал для небольших суденышек. На волнах подпрыгивали рыболовецкие шхуны и прогулочные яхты — как шикарные, так и старые калоши. Вскоре они добрались до одномачтового траулера с низкой осадкой. Палуба «Дэйс Энд» была завалена сетями.

— Я не могу пригласить вас вниз. Там чувствительное оборудование. Сами понимаете.

— Мне плевать, что у вас на борту. Можете слушать разговоры кальмаров хоть весь день. Меня это не касается.

Появились еще два негра и помахали приближавшимся товарищам. Вслед за ними на палубу вышел белый. Лицо у офицера было мрачное. Было видно, что происходящее ему не по душе.

— Похоже, он не любит американцев, — сказал Эрл.

— Так его учили, вот и все. Он сделает все, что я скажу. Этот молодой балбес восхищается мной. Считает меня героем.

— Все они балбесы.

— Завтра днем мы высадим вас в Ки-Уэсте. Оттуда доберетесь сами.

— Премного благодарен.

— Не за что. Правда, вы должны мне за один чудесный шейный платок. Он мне очень нравился.

— С наличными у меня негусто. Может быть, примете чек?

— Наличные, чек, песо, рубли, лиры. Возьму все, старина. Кстати, отличный был выстрел.

— Я должен был убить его и ранить вас.

— Суэггер, почему вы этого не сделали? Это причинило вам множество неприятностей.

Эрл только улыбнулся.

Добравшись до траулера, стоявшего в полуметре от берега, они прыгнули на палубу, качнувшуюся под ногами. Эрл оглянулся, но увидел только темноту, а за ней — зарево Старой Гаваны.

— Нам туда, Суэггер, — махнул рукой русский. — Сейчас мы покинем порт, пройдем между Президентским дворцом и крепостью Морро и очутимся в нейтральных водах. Там нас никто не остановит. Вы вернетесь домой. Думаю, я тоже найду себе место. Слишком многим я намозолил глаза. Ваша подружка сумела найти меня, а значит, пора рвать когти.

На русском была белая полотняная куртка, белая крестьянская блуза, брюки и веревочные сандалии. За время пребывания в горах его лицо загорело дочерна. Он был жилистым, гибким, быстрым и насмешливым.

— Орлов, отчаливаем. Ждать нет смысла.

Орлов кивнул и громко скомандовал. Матросы отдали швартовы, и траулер отошел от причала сначала на метр, потом на два, потом на три. Орлов включил двигатель, тот закашлял, в воздухе запахло дымом и бензином. Судно неторопливо двинулось вперед, рассекая черную воду, и люди начали делать свое дело.

Оставшийся в одиночестве Эрл прошел на нос, сел на ящик, в котором лежала сеть, и закурил «кэмел». Суденышко набрало скорость; молодой лейтенант искусно лавировал между бакенами, пока не достиг узкой части пролива. Здесь два матроса поставили паруса, те наполнились ветром, и траулер рванулся вперед, рассекая воду.

Затем суша снова сомкнулась: до обоих берегов было не больше сотни ярдов. Но никто не окликнул их, не зажег прожектора, не включил сирену. Противоположный берег тонул в темноте.

Эрл посмотрел налево. Даже в этот поздний час дворец президента был ярко освещен, его колонны претендовали на величие, которого здесь не было и быть не могло. Фортификационные сооружения, охранявшие вход в бухту и стоявшие по обе стороны канала, производили более грозное впечатление. В толстых стенах были проделаны бойницы для пушек, готовых противостоять вторжению. И самым мрачным из фортов была крепость Морро.

А потом форты остались позади, и они вышли в открытое море, казавшееся угольно-черным по сравнению с более светлым небом. Море было пустынным; им не попадалось ни одного огонька, свидетельствовавшего о близости других кораблей. Над ними раскинулся безбрежный небосвод. Поверхность воды блестела в ярком свете звезд. Воздух был свеж и прохладен, в нем не чувствовалось запаха помойки, топлива и человеческих страстей.

Кто-то пристроился рядом. Конечно, это был русский.

— Мы поплывем во Флориду, на северо-северо-восток. Как я сказал, во второй половине дня будем на месте. Путешествие недолгое. Ки-Уэст, и вы дома. Что вы будете там делать?

— Ничего. Сяду на автобус и поеду к себе на ферму. Буду жить с женой и сыном. И работать.

— Больше не связывайтесь с этими парнями и с их делами. Там все хитрят, никто никому не верит и роет другому яму. Это будет для вас смертью. Можете не сомневаться.

— Не волнуйтесь, этот урок я запомню надолго. Сигарету?

— Да, спасибо.

Суэггер щелкнул по донышку и протянул пачку русскому. Тот взял сигарету. Эрл вынул зажигалку «Зиппо», оставшуюся на память о службе в морской пехоте, наклонился и прикрыл пламя ладонями. Русский втянул в себя воздух, пламя вспыхнуло, и кончик сигареты засветился красным.

— Знаете, — с наслаждением затянувшись, сказал Спешнев, — у вас, американцев, замечательные сигареты. Английские по сравнению с ними дерьмо. Французам тоже не мешало бы поучиться у вас, но табак у них неплохой. Кубинцы — мастера по части сигар, а американцы...

Тут он увидел, что американец его не слушает.

Эрл мрачно смотрел на сушу, раскинувшуюся за спиной Спешнева.

Русский обернулся, но не увидел ничего, кроме темной стены и ярко освещенной набережной Малекон. Здешние рестораны и бары работали круглосуточно, взад и вперед сновало множество машин.

— Что случилось? — спросил он.

— Я обошел пешком всю Гавану, — ответил Эрл. — Мы только что миновали улицу Манрике, которая пересекает Санха у театра «Шанхай».

— И?..

— И увидел «леденец».

— Что?

— Проблесковый маячок. Мигающий красным. По улице Манрике в сторону Санха ехала машина. Должно быть, за ней. Тут всего несколько кварталов.

— За ней? О ком вы говорите?

— За Эсмеральдой. Полицейская машина.

— Ах да, та проститутка.

— Да.

— Полицейские машины прочесывают Чайнатаун днем и ночью. Патрульная служба.

— На этом судне есть антенна. Необычная антенна. С ее помощью можно подслушать разговоры по радио?

— Суэггер, я...

— Вы знаете, что это правда. Если так, то вы можете прослушать частоты, на которых работает гаванская полиция.

Русский бросил на него подозрительный взгляд.

— Ради бога, во что вы ввязываетесь? Вам-то какая разница? Теперь все позади. Вы плывете в Америку. Орлов высадит меня в Мексике, а оттуда я отправлюсь домой. Наши приключения на Кубе закончились.

— Мистер Вермольдт, пожалуйста. Пусть этот молодой офицер включит свою аппаратуру. В такой поздний час болтают все. Я знаю это, потому что болтал сам. Расскажете мне, что вы услышите. Расскажете мне, что происходит.

— Суэггер, вы просто чокнутый.

— Мистер Вермольдт, это важно. Пожалуйста.

Русский устало поднялся. Суэггер услышал обрывки спора, потом молодой офицер передал штурвал помощнику и исчез внизу. Русский пошел за ним.

* * *

Эрл курил одну сигарету за другой, сидел на носу корабля и смотрел на темный горизонт. Его обдавало брызгами, но он не обращал на это внимания. Что делать?

И тут появился русский.

— Ну, дело сделано. Что вы хотите знать?

— Все. Она помогла мне, хотя и не должна была. Я знал, что не имею права обращаться к ней.

— Каждый делает то, что может.

— Что случилось?

— Была облава. История неприятная.

— Она умерла?

— Ее застрелили.

— О боже... — сказал Эрл.

— В конце концов.

Эрл подождал секунду-другую, но выбора у него не было, поэтому он задал следующий вопрос:

— В конце концов? Что это значит?

— После того, как несчастная долго кричала во всю мочь.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он вырезал ей глаза. Офицер тайной полиции по прозвищу Ojos Bellos, Прекрасные Глаза. И его американский прихвостень. Она с криком бегала по Санха, и американец застрелил ее. Она до сих пор лежит на улице.

Эрлу показалось, что он получил удар под ложечку. Спустя несколько секунд острая боль сменилась яростным гневом, от которого перед глазами поплыли красные круги. А затем они исчезли.

— Поворачивайте.

— Суэггер, вы дурак.

Эрл отвернулся и крикнул молодому офицеру:

— Черт побери, поверните это корыто! У меня дело!

Он говорил командным тоном, холодным, властным и непререкаемым.

— Суэггер, — сказал русский, — я служу народу, а не отдельным личностям. Она была личностью. Как ни печально, но то, что происходит с отдельными личностями, не имеет значения.

— Ее убили из-за меня.

— Она была проституткой. Гавана — город проституток. Сегодня ночью — впрочем, как и каждую ночь — пять тысяч проституток ублажили двадцать тысяч мужчин. Пятьдесят проституток избили, потому что мужчины бьют проституток. Одна из пятидесяти умерла. Таков наш мир. Что значит смерть одной проститутки? Она не имеет никакого отношения к силам, которые управляют историей и политическим прогрессом. Не имеет никакого отношения к нашим странам. Не имеет никакого отношения к...

— Мистер, трахал я это дерьмо. У вас есть пистолет?

— О боже, Суэггер... Это невероятно. Неужели вы с голыми руками броситесь на людей, которые вас ждут?

— Откуда вы знаете?

— Я слышал разговоры копов. Они не слишком любят Прекрасные Глаза, но боятся его. Пытаются понять, что он задумал. Он не позволил им забрать тело. Торчит там со своим американским дружком и индейцем. Все трое вооружены до зубов и сидят в «Бамбу». Чего они ждут? Мы знаем, чего они ждут, правда, Суэггер?

— Это неважно.

— А что важно?

— Только одно: похоже, мне еще придется пострелять.

— Суэггер, вы что, решили стать красным партизаном?

— Трахал я это дерьмо. Речь о другом. Вы бы не пошли без оружия помогать человеку, за которым охотятся. Я знаю, у вас должна быть пушка.

— Она лежит в сейфе танкера «Черное море». Пистолетик, который был у меня в тюрьме, я отдал в качестве взятки за право выйти оттуда.

— Вы бы не пошли через всю Гавану без оружия. Для этого вы слишком осторожны и опытны. Вы похожи на старого техасского рейнджера, который спит с пистолетом под подушкой.

Русский повернулся, кивнул молодому офицеру, тот громко отдал команду, и судно начало разворачиваться.

— Просто поразительно, — сказал русский, снова повернувшись к Эрлу.

Он сбросил куртку, снял с себя что-то тяжелое и протянул его Эрлу.

— Где в Гаване можно быстро раздобыть оружие? — задал он риторический вопрос — Мне пришло в голову только одно место, а именно в музее империализма, защищенном только харизмой Американской империи. И мне это удалось.

Это была наплечная кобура из старой потертой кожи. Эрл надел ее, как куртку, просунув плечи в ремни портупеи, перекрещивавшиеся на спине. Потом прикрепил кобуру к поясу, быстро открыл ее и вынул револьвер.

Это был кольт «миротворец» сорок пятого калибра с коротким дулом. Вороненый ствол посерел от старости, нарезка на рукоятке почти стерлась от частого употребления. Эта модель была хорошо знакома Эрлу. Казалось, она протягивала ему руку из далекого прошлого, которое сам Эрл считал безвозвратно ушедшим. Отец носил такой, когда был шерифом, а он, Эрл, десять лет каждый день чистил оружие. Если забывал, то получал хорошую трепку. Он и кольт стали единым целым. Эрл стрелял из него так часто, что перестал удивляться. Его интересовало только одно: как к револьверу относился старый маршал, который был его хозяином и прошел с ним войну тысяча восемьсот девяносто восьмого года? Чтил или не обращал внимания? Эрл проверил курок, обнаружил, что тот ходит как по маслу, и понял, что когда-то старик отшлифовал внутренние поверхности и, возможно, вставил кожаное колечко туда, где главная пружина соприкасается с рамкой, чтобы из кольта было легче убивать людей. Он заметил, что мушка слегка сточена: это помогало быстрее выхватывать пистолет из кобуры. Эрл вынул из барабана патроны, потом взвел курок (гладкий, словно стекло), нажал на спусковой крючок и обнаружил, что тот отзывчив, как кошка, выгнувшая спину. Потом снова зарядил пистолет, и русский протянул ему старую коробку с патронами, которые Эрл пересыпал в карман пальто. Судя по всему, в свое время этот револьвер славно потрудился.

— Суэггер, это потрясающе, — сказал русский. — Я никогда не видел вас таким счастливым.

59

Было четыре часа ночи, час Одудуа, темной хозяйки подземного мира. Согласно Santeria, Одудуа замужем за Обаталой. Обязанность мужа — созидание, обязанность жены — разрушение. Как можно себе представить, брак у них не слишком счастливый. Поэтому она и бродит по ночам, решая, кого следует забрать.

Мужчины сидят в придорожном кафе, освещенном оранжевым заревом «Шанхая», пьют кофе и курят, не чувствуя приближения Одудуа. Они не верят ни в нее, ни в религию, которая ее породила (смесь католицизма и африканского пантеизма), а потому считают, что им ничто не грозит. Может быть, они правы, а может, и нет. Этот вечер откроет им глаза.

Капитан Латавистада, положив ноги на спинку стула, курит длинную сигару. Он очень доволен собой. Он обожает пытки, разрушение и смерть и считает их опорой государства. Сегодня вечером он исполнил свой долг и надеется исполнить его еще много-много раз. Он чувствует себя свежим и бодрым, у него точный и острый глаз. Он любит воевать и надеется, что сегодня ночью повоюет еще. Кофе сладкий, и это добавляет ему сил. Рядом с ним стоит на сошке грозный мексиканский семимиллиметровый ручной пулемет «мендоса». Он заряжен и готов к бою, снят с предохранителя. Сегодня ночью капитан надеется снова пустить его в ход; новизна «мендосы» ему еще не приелась. При мысли об этом Латавистаде хочется петь.

Напротив сидит злой и мрачный Фрэнки Карабин. Его крысиные глазки бегают туда-сюда. Он снял свои темные очки. Он пьет пиво. Узел его черного галстука туго затянут. На нем кожаные перчатки и «федора» с узкими полями. Пиджак застегнут на все три пуговицы. В наплечных кобурах под каждой подмышкой лежат кольты сорок пятого калибра. На колене покоится автоматический пистолет «стар». «Стар» тоже заряжен, снят с предохранителя и готов к немедленной стрельбе. Фрэнки пьет пиво, но оно не притупляет его обостренной чувствительности. Он готов. Сейчас это случится. Черт побери, этот тип, этот малый, как его там... наверняка услышит, что они сделали с его подружкой.

Сейчас они ждут, и люди освободили им место из уважения к закону и порядку. Хотя уже поздно, но улица Санха не пустует. Тут и там маячат проститутки, по улице бродят гринго, еще не осмелевшие до такой степени, чтобы подойти к женщине. Они находят бар или кафе, пьют, набираются храбрости и приводят себя в такое состояние, когда можно забыть о моральных принципах и больше не ощущать ответственности за свои поступки; им нравятся толстые черные женщины с большими грудями и щедрыми губами, которые не станут их осуждать, которым не за что их прощать, с которыми у них нет общего языка, кроме траханья и поцелуев. Этот поздний час устраивает их как нельзя лучше.

Поэтому сегодня ночью на улице Санха так многолюдно. Где-то уличный оркестр играет мамбо, одна женщина смеется, другая плачет. То и дело вспыхивает поножовщина; сутенеры бьют непокорных; проститутки и их потенциальные клиенты приглядываются друг к другу перед тем, как начать ритуал торговли; матросы пьют; капитан и его дружок пьют и ждут, а индеец-капрал, который у них на подхвате, молча сидит за соседним столиком и ждет, как верный слуга. Все они ждут человека, который был бы дураком, если бы осмелился противостоять такой силе, и все же они верят, что он придет. Еще до рассвета.

Одудуа тоже здесь. И тоже ждет. Никто не видит ее, потому что она никогда не принимает телесную форму. Но она здесь. Богиня знает, что сегодняшняя ночь благоприятна для нее; сегодня она заберет в свое подземное царство многих, и это случится за несколько минут до рассвета.

* * *

Эрл рвет и мечет. Нет, это не гнев с его неряшливостью, спешкой, словесными оскорблениями, способностью внезапно утихать или исчезать вовсе. Скорее концентрация. Он доподлинно знает, как это будет: короткая отчаянная схватка на близкой дистанции. Победит тот, кто выстрелит первым. Плюсами будут смелость и ловкость в обращении с оружием, но победа достанется тому, кто окажется ближе и быстрее.

Окрестности ему известны: он изучал их из окна квартиры Эсмеральды долгих два дня, поскольку больше заняться было нечем. Он уверен, что идти по Санха глупо. Так поступил бы только какой-нибудь чертов благородный ковбой в представлении голливудского сценариста. Нет, нужно проникнуть в «Бамбу» с черного хода, пройти через кухню, подобраться вплотную и начать стрелять. Сначала всадить каждому по пуле в живот, потом в грудь — этого должно хватить. Если будет время и не придется уносить ноги, дополнительно выстрелить каждому в глаз, в рот или в ухо и вышибить мозги. Желательно в упор.

Суэггер не испытывает особого страха. Подобная работа ему не в новинку. Он убивал в разных местах, разными способами и знает, что делает это неплохо. Переживать Эрл начинает только потом, но во время операции не испытывает ни сожалений, ни страха и стремится поскорее закончить дело. Его ум узок, как тоннель, и так же темен. Он думает только о технике и тактике убийства; ничего другого в его мозгу нет. Сын, жена, история, отец, мать, секс, деньги — все забыто напрочь. Он готов к убийству.

Он идет к Санха в обход, пробираясь сквозь толпу. К черному ходу «Бамбу» ведет темный переулок. Эрл изучает задний двор и видит дверь рядом с контейнерами для мусора. Там дежурит коп. Ага, мальчики не хотят, чтобы их застали врасплох. Эрл снова выходит на улицу, находит проститутку и хватает ее в охапку. Она смотрит на него со страхом. Он кладет ее руку на кобуру с кольтом, бросает на девушку грозный взгляд, и та понимает, что лучше подчиниться. Подобное обращение невежливо, но Эрлу на это наплевать. Он обнимает ее, шепчет: «Я пьяный!» и начинает покачиваться.

Парочка сворачивает в проулок, и полицейский следит за ее приближением.

— Эй, сеньор, — наконец окликает он, — прохода нет. Вам придется уйти.

Потом коп поворачивается к девушке и говорит ей что-то по-испански куда более грозным тоном. Он так упоен своей властью, что даже не замечает короткого взмаха руки. Дуло кольта ударяет его в точку между ухом и челюстью, коп тут же теряет сознание и падает наземь, как куль с мукой. Эрл отталкивает девушку и забывает о ее существовании.

Он трогает дверь, обнаруживает, что та заперта, вскрывает замок карманным ножом, складывает нож и проходит на просторную кухню. В углу сидят два кубинца, курят и разговаривают о любви. Один из них видит его, пытается встать, но остается на месте, услышав щелчок взведенного курка. Вид дула заставляет его съежиться; он может быть храбрецом или трусом, но понимает, что тут пахнет убийством, и не хочет иметь к этому никакого отношения.

Посетители кафе сидят за столиками и жарко спорят о политике, женщинах, фильмах или спорте. Официант смотрит на Эрла, удивляется тому, что незнакомый norteamericano в мятом костюме без галстука целенаправленно выходит из двери, для norteamericanos явно не предназначенной, но видит тупое дуло pistola, понимает, что не может помешать неизбежному, и начинает спасать свою шкуру — иными словами, быстро ложится на землю и жестом предлагает коллеге сделать то же самое. При приближении Эрла люди молча опускаются на пол, словно он черный демон смерти или рядом с ним идет Одудуа. Это верно: она действительно находится совсем рядом.

Эрл продвигается дальше. Они сидят к нему спиной и смотрят на улицу. Он идет молча, не обращая внимания на тех, кто сидит на тротуаре. Оказавшись достаточно близко, он поднимает револьвер и...

Все происходит очень быстро.

Револьвер поднимается, и ни Латавистада, ни Фрэнки его не видят, хотя дистанция всего десять футов. Но кое-кто видит. Сидящий за соседним столиком индеец случайно поднимает взгляд. Он так же быстр и агрессивен, как Эрл, а его рефлексы еще быстрее. Он вскакивает с места, кричит «Arma! Arma! Arma!»[60], выхватывает из висящей на поясе кобуры автоматический пистолет и в припадке слепого, безумного героизма становится между Эрлом и его мишенями. И конечно, Эрлу приходится убить сначала его. Тяжелый кольт вздрагивает в его ладони, старый порох ярко вспыхивает в ночи, и Эрл посылает огромную шестнадцатиграммовую пулю в грудь индейца. В воздух летят куски легкого и сгустки крови. Душа испаряется из тела человека, как будто он воздушный шар, наполненный жидкостью, которую удар пули превратил в аэрозоль. Но кости не задеты, и, хотя рана смертельна, индеец не забывает о своей службе. Он направляет пистолет на Эрла, и Суэггер дважды подряд нажимает на спусковой крючок. Последняя пуля попадает в позвоночник. Мертвый индеец падает навзничь; посуда, стоящая перед Фрэнки, с грохотом летит на пол. Вся сцена занимает лишь секунду, но этого достаточно, чтобы оцепеневшие Фрэнки и Латавистада очнулись от шока, упали на пол, перекатились, схватили оружие и открыли огонь.

Они не целятся. Все происходит слишком близко и быстро, чтобы целиться, — именно поэтому во время перестрелки выстрелов бывает куда больше, чем попаданий. Такова человеческая природа — стрелять, стрелять и терять рассудок от грохота. Именно об этом пишут в книгах: во время рукопашных схваток в кровь выделяется столько адреналина, что обезумевший палец сам жмет на крючок и стреляющий чаще всего промахивается. Звуки выстрелов сливаются в один, столь громкий, что эхо летает взад и вперед по узкой Санха. Фрэнки выхватывает сорок пятый калибр (его автоматический «стар» отлетел в сторону) и палит в белый свет (точнее, в ночь) как в копеечку. Латавистада стреляет тоже, чуть более метко. Капитан ранит находящихся за спиной Эрла мужчину и женщину — первого в руку, вторую в колено, но это не имеет значения; он не может остановиться.

Некоторые пули летят на улицу, попадая в окна или машины. Машина виляет, выезжает на тротуар и наконец врезается в стену дома Эсмеральды. Люди, освещенные оранжевым, спасаются бегством, но сражающиеся этого не замечают: все, у кого нет оружия, кажутся им бесплотными и безвредными, как призраки.

Эрл отступает к низкой стене, отделяющей кафе от улицы, и делает еще три выстрела, на сей раз направленных наугад. Он стреляет на ходу, зная, что в движущуюся цель попасть труднее, особенно людям, которые бабахают наобум. Все стреляют, повинуясь инстинкту. К несчастью, Эрл тоже промахивается, потому что такова особенность перестрелки: от переизбытка гормонов глаза лезут на лоб, сердце колотится, мускулы напрягаются, но теряют гибкость, и человек сходит с ума от страха, грохота или боли. Эрл добирается до стены и перепрыгивает ее.

И тут дает себя знать главный недостаток классического несамовзводного револьвера на шесть патронов. На перезарядку требуется добрых тридцать секунд, во время которых каждый из его противников может подойти и выстрелить в упор. Но у Фрэнки и Латавистады тоже кончаются патроны. Наступает короткий перерыв, во время которого не слышно ни звука, если не считать шарканья подошв по булыжной мостовой, жестяного звона падающих на пол стреляных гильз, щелканья вращающегося барабана, скрежета обойм и скрипа металла о металл.

Затем почти одновременно снова начинается стрельба.

Тем временем Эрл решает поставить крест на плане номер один и перейти к плану номер два. Проблема заключается в том, что никакого плана номер два не существует. Он просто осматривается по сторонам, прикидывая, куда можно отступить, и понимает, что на улице его ждет гибель, впереди тоже и единственное убежище находится в двенадцати метрах — парадное театра «Шанхай», по обе стороны которого светятся оранжевые китайские иероглифы. Он инстинктивно бежит туда, прячась за стоящими у тротуара машинами. Некоторые пусты, в некоторых сидят люди, но уезжать явно не собираются.

Латавистада приходит в себя первым. Капитан видит бегущего человека, понимает, что с такого расстояния из пистолета в него не попасть, и наклоняется к лежащему на полу красавцу. Поднимает «мендосу», берет его под мышку, поворачивается и открывает огонь. Однако пулемет слишком тяжел, и Латавистада не может стрелять прицельно. Пулемет дрожит, очереди прошивают воздух, во все стороны летят стреляные гильзы, пули вышивают узоры на бортах автомобилей, со скрежетом вонзаются в металл, рвут крыши и двери, спускают шины, выбивают стекла. К небу взмывают гейзеры осколков, лобовые стекла покрываются паутиной трещин; машины дрожат, трясутся, а затем безжизненно приникают к земле. Но бегущий человек остается невредимым, потому что Латавистада недостаточно быстр. А затем грохот смолкает.

Опять кончились патроны! Капитан становится на колено, достает из кармана куртки длинный магазин, быстро перезаряжает пулемет и видит, что противник устремляется к театру. Тра-та-та-та! В воздух летит кирпичная крошка, но пули не могут остановить Эрла, который ныряет в дверной проем, достаточно глубокий, чтобы укрыться от очередей. Дверь заперта. Эрл наваливается на нее, но та не поддается. Тогда он стреляет в замок из своего сорок пятого калибра и проскальзывает внутрь.

— Ах! — стонет Латавистада, видя, что его жертва исчезла.

Опустошив еще один магазин, капитан достает другой, ставит его на место, и пулемет оживает снова. Тем временем до Латавистады доходит, что дурак Фрэнки без толку палит в дверной проем, дробя кирпичи.

— Фрэнки, остановись, он внутри. Мы зажарим его, как свинью.

Когда Фрэнки оборачивается, Латавистада видит его безумные глаза, стиснутые губы и залитое потом лицо.

— Успокойся, мой друг. Теперь он наш.

Фрэнки берет себя в руки и перезаряжает пистолет. Он ищет взглядом свой «стар», но не видит его в мешанине перевернутых столов, битого стекла и посуды, ножей, вилок, салфеток, стонущих и ползущих по полу жителей Гаваны.

Зарядив второй пистолет, Карабин обращается за указаниями к Латавистаде.

— Друг мой, пройди через боковую дверь, в которую он шмыгнул. Я войду через парадное. Мы возьмем его в клещи и убьем внутри.

— Но там же другие люди, — недоумевает Фрэнки.

— И что из того? — спрашивает Латавистада. — Жизнь — жестокая вещь. Пошли.

Он хохочет, как сумасшедший. Ну разве не смешно? О боже, как смешно!

Воспрянувший духом Фрэнки быстро устремляется вперед. Латавистада передвигается медленнее; в конце концов, он несет девятикилограммовый ручной пулемет и три запасных магазина, битком набитые патронами. К тому же ему приходится прокладывать путь между автомобилями, из которых выскакивают раненые или испуганные люди.

— Vamos! — кричит он. — Прочь с дороги, болваны!

До Латавистады вдруг доходит, что у него болит все тело, покрытое синяками, царапинами и шишками от падения на каменный пол кафе. Колено саднит: похоже, он сильно содрал кожу.

Капитан слышит треск, шипение, а затем вся вселенная становится оранжевой. Он понимает, что проснулась мигающая лампочка в световой вывеске театра «Шанхай», и вдруг ощущает такую ненависть, что темнеет в глазах. Нельзя отрицать, он слишком возбужден. Впрочем, зачем что-то отрицать? Разве он не Латавистада Прекрасные Глаза из тайной полиции? Разве он не охраняет государство и всех маленьких детей Кубы? Он поднимает дуло «мендосы», берется за рычаг и начинает строчить. Пули крушат оранжевые неоновые лампочки, и те сыплются на тротуар. До чего чудесен звон бьющегося стекла! Почему это считается актом нигилизма, непонятно. Давно нужно было поступить так. Это правильно.

Он опускается на колено, вынимает пустой магазин, вставляет полный и входит в театр.

* * *

Эрл утыкается в кирпичную стену и понимает, что оказался в коридоре, который ведет в служебные помещения театра. Должно быть, там в перерывах между выступлениями отдыхают стриптизерши. Сейчас коридор пуст. Суэггер крадется дальше и видит черную занавеску, которая во всех американских кинотеатрах заменяет дверь. Из-за нее пробивается голубоватый свет, знакомый мужчинам, женщинам и детям во всех уголках планеты. Эрл бежит туда, отодвигает занавеску и оказывается в зале, битком набитом одними мужчинами. Мужчины захвачены происходящим на экране, их лица бледны от возбуждения.

У Эрла нет времени думать, он просто опускается на колени и быстро ползет по боковому проходу. Миновав четыре-пять рядов, он сворачивает направо и ползет по ногам мужчин. Некоторые мастурбируют, не сводя глаз с экрана.

Они так заняты, что не обращают на Эрла внимания. Правда, кто-то дает ему пинка. Обиженный Эрл тычет ему в колено дулом кольта и слышит крик боли. Эхо гулко отдается от стен, заглушая электрическое потрескивание, сопровождающее показ немого фильма, и негромкие стоны занятых джентльменов.

Эрл ползет дальше, затем останавливается, сгибается в три погибели и между плечами разгоряченных зрителей видит Фрэнки Карабина, ворвавшегося в зал через тот же вход. Но затем Фрэнки делает то, чего не сделал Эрл. Он останавливается и смотрит на экран.

О боже! Она сосет его... Господи помилуй, он лижет ее... Черт побери, он засовывает в нее свой...

Эрл видит Фрэнки, его белое лицо, широко раскрытые глаза и опущенный пистолет. Через секунду Фрэнки опомнится и снова пустится в погоню.

Слишком поздно. Эрл встает, перекрывая собой луч проекционного аппарата, кричит «ложись!», взводит курок и стреляет в освещенного человека.

Застигнутый врасплох Фрэнки оборачивается; его белесые глаза раскрываются еще шире. По его рукам и ногам проходит дрожь. Пуля сорок пятого калибра вновь проходит навылет, вырывая куски мяса из его внутренностей, но жизненно важные органы не затронуты, и поэтому Карабин остается стоять. Кровь хлещет из него ручьем, однако Фрэнки все равно. Он пытается направить на Эрла два своих пистолета, но не видит его, потому что в ту же секунду раздается выстрел, и аудитория любителей порнографии вскакивает как по команде: боязнь насильственной смерти перевешивает желание следить за голыми женщинами.

И тут катастрофа для посетителей «Шанхая» превращается в трагедию, потому что внезапно в конце прохода появляется ангел мести. Сеньор Латавистада прошел через переднюю дверь, быстро миновал вестибюль и оставил позади местного управляющего, не дерзнувшего перечить чокнутому сотруднику тайной полиции, вооруженному ручным пулеметом.

Навстречу капитану устремляется толпа перепуганных людей, озаренных серебряным светом экрана.

Капитан не медлит. Его всегдашнее кредо — атака, атака и атака, так что он просто открывает огонь по толпе, предпочитая думать, что один из этих людей Эрл. Допустим, он действительно случайно убьет двадцать человек, стремясь укокошить того единственного, кто ему досадил. Ну и что?

Господи, как это приятно! Ручной пулемет в его руках напоминает Меч Господень, способный волшебно удлиняться и карать нечестивцев за грехи. Он высаживает весь магазин одной очередью; пулемет изрыгает дым, который достигает луча прожектора. Его пули буквально косят ринувшуюся вперед толпу. Пули так тяжелы, а людей так много, что каждая пуля пронзает минимум троих. Некоторые убиты, другие ранены, третьи покалечены. Толпа напоминает какое-то гигантское животное, истязаемое человеком с длинным тяжелым кнутом. И реагирует она тоже как животное: в ужасе бросается прочь от мучителя.

Тяжело раненный Фрэнки, к которому временами возвращается сознание, видит действия Латавистады и то, что люди бегут к охраняемому им выходу. Стоя на коленях, он поднимает оба пистолета и открывает огонь. Двое падают, остальные обращаются в бегство.

Эрл, прячущийся за рядами кресел, привстает, ждет, когда очистится разделяющее их пространство, и хладнокровно стреляет. Он целится в сердце, но в темноте да еще при стрельбе с одной руки ни в чем нельзя быть уверенным. Пуля попадает Карабину в шею, пробивает горло и позвоночник, и пистолеты Фрэнки со стуком падают на пол.

Латавистада, успевший перезарядить автомат, слышит выстрел, раздавшийся в другой стороне театра, и начинает карабкаться по телам убитых и раненых им людей, не обращая внимания на стоны, мольбы и протесты. Им владеет лютый гнев. Он понимает, что Эрл прячется за сиденьями.

Он определяет сектор, в котором находится Эрл. Пули вонзаются в кресла с такой силой, что куски дерева и обивки взлетают в воздух, достигая серебристого луча проекционного аппарата. Конечно, этот тип убит. Ни один человек не может пережить такой обстрел.

Все же он опускается на колено, тянется за новым магазином и только тут понимает, что израсходовал все. Ничего, еще есть пистолеты! Капитан бросает тяжелый ручной пулемет и достает висящий на поясе «стар». Теперь двигаться намного легче. Он нагибается и заглядывает между рядами, разыскивая свою цель.

В зале стоит тишина, которую нарушают лишь слабые стоны умирающих. В воздухе стоит дым, подсвеченный серебряным лучом. На экране Хосе все еще трахает Кармен, а Кармен все еще наслаждается этим.

Но конечно, Эрла нет там, где он должен быть.

У маньяка Латавистады начинается приступ паранойи: «Где этот гад? Куда он исчез? Он ранен? Я попал в него?»

Он ползет по проходу и заглядывает за каждый ряд, разыскивая своего врага. В тусклом свете видны только тела и распотрошенные кресла. Хосе все еще дрыгается на Кармен, но вот-вот кончит. И Латавистада тоже должен кончить. Он знает это.

К черту осторожность! Капитан встает, пригибается, крадется вперед, добирается до середины зала и слышит, как кто-то бросается бежать. «Теперь ты мой!» — думает он. Наслаждение от этой мысли так велико, что он едва не испытывает оргазм. Латавистада стреляет в бегущего и попадает в него. Беда только в одном: это не его враг. А потом происходит странная вещь. Внезапно Латавистада оказывается в луче ослепительного света. Кажется, что к нему обращается сам Господь. «Рамон, — говорит он, — пришло время подумать о своих грехах и покаяться в них».

Нет, это не Господь. Скорее всего, это шутка хитрой суки Одудуа. Она нарочно придумала, чтобы в этот момент пленка кончилась, чтобы в будке киномеханика никого не осталось и чтобы луч чистого света, не оскверненного святотатственным изображением, ударил в его прекрасные глаза. Ослепленный капитан отворачивается, мигает и только тут видит фигуру, бесшумно поднявшуюся сбоку от него и похожую на морскую тварь, которая выбралась на берег. Это Господь?

Нет, это Одудуа. Рядом с ней стоит белый парень. Это Эрл. Он поднимает револьвер и дважды стреляет капитану в грудь. Латавистада падает навзничь. Он не ощущает ни боли, ни страха. Такие люди, как он, страха не знают. Он чувствует... удивление. Как это случилось?

Эрл наклоняется, прижимает дуло кольта к левому глазу Латавистады, чувствует, как тот слегка прогибается, и сквозь глазницу стреляет в мозг.

Потом Эрл встает. Где-то начинают выть сирены. Кто-то молит его позвать врача. Кто-то зовет Марию, кто-то Розелиту, а один — Мейбл-Луизу. Наверняка этот малый из Канзас-Сити.

Но Эрл отворачивается и уходит. У него нет времени на умирающих. Нет ни минуты. Он должен успеть на судно.

60

На рассвете опустился туман. «Дэйс Энд» курсировал вдоль Малекона. Где бы ни находился Эрл, он поработал на славу. Это было заметно.

Сирены выли уже час. В оба конца Малекона мчались машины «скорой помощи», пронзая фарами туман, окутавший сушу и море.

— Судя по их количеству, — по-русски сказал Орлов, — свалка была изрядная. У вашего американца просто дар по этой части.

— Дар, который может стоить ему жизни. Думаю, он будет сражаться до последней капли крови, но перед смертью успеет выстрелить и убить своего последнего врага.

— Вы его явно романтизируете. У вас выходит, что он не то благородный ковбой, не то сказочный лихой казак. Он убийца, только и всего.

— Орлов, вы еще очень молоды. Я позволяю себе одну иллюзию в десять лет. Для собственного удовольствия. Настоящий враг — это не западный капитализм, а скука... Ладно. Послушайте радио и расскажите, что там происходит.

Молодой офицер на несколько минут исчез, оставив Спешнева витать между небом и землей. Все вокруг затянул густой и липкий туман. Спешнев чувствовал себя персонажем картины авангардиста, символизирующей никчемность существования, вселенскую скуку, тоску одиночества и все это западное дерьмо.

Затем Орлов вернулся.

— Настоящая бойня. Много выстрелов. Убит офицер полиции высокого ранга. Здешние копы выпрыгивают из штанов. Забавно.

— Об американце ни слова?

— Передают, что кое-кто из американцев убит, кое-кто ранен. Трудно сказать. Едва ли он сумел уцелеть.

— Возможно.

— Спешнев, нам пора уходить. В любой момент из тумана могут выскочить катера береговой охраны и остановить нас. Делать нам здесь нечего. Я не хочу быть задержанным в территориальных водах Кубы с секретным оборудованием на борту. Удрать нам не удастся — тут слишком мелко. Парни из американской разведки тут же встанут на уши. Конечно, моя карьера не чета вашей, но не хотелось бы ставить на ней крест.

— Подождем еще пару минут.

— Спешнев, вы сами знаете, что он мертв. Он побывал во множестве переделок, ухлопал кучу людей. Но его больше нет, он...

И тут они его увидели.

Эрл вышел из тумана в туго подпоясанном пальто. Его небритое лицо было хмурым и угрюмым, глаза мрачными и темными, походка тяжелой.

— Ну, он действительно ковбой, — сказал Орлов. — Вы были правы.

Спешнев ждал, что сейчас он оступится, упадет и пальто распахнется, как в кино, явив миру смертельную рану в живот или что-то в этом роде.

Но ничего подобного не случилось. Орлов застопорил двигатель. Швартоваться не пришлось; Суэггер шел по мелководью, пока не добрался до планшира. Два негра помогли ему подняться на борт. Орлов отдал команду, и судно двинулось в туман.

* * *

Прошел час, за ним второй. Спешнев велел негру отнести кофе американцу, одиноко сидевшему на корме. Эрл пил и курил. Наконец туман рассеялся, и они оказались одни в пустом синем море под ярким солнцем, сиявшим в пустом синем небе.

Казалось, американец слегка расслабился. Он скинул мокрое пальто, закатал рукава и снял портупею со старым кольтом. Немного подумал, грустно вздохнул и швырнул оружие за борт. Потом вынул из карманов две пригоршни оставшихся патронов и поступил с ними так же.

Спешнев подошел к нему.

Американец поднял глаза.

— Жалко. К оружию, которое побывало с тобой в бою, привыкаешь. Глупо, правда? Всего-навсего кусок железа. Даже не собака.

— Думаю, оно отправилось в Валгаллу для пистолетов и теперь пьет грог в большом зале, битком набитом шлюхами.

— Симпатичная картинка.

— Мы слышали переговоры. Полиция считает это атакой партизан. El Presidente воспользуется этим как предлогом для репрессий против левых радикалов. Одиннадцать убитых, двадцать два тяжелораненых. Офицер полиции погиб как герой.

— Я вышиб его говенные мозги. И при этом чертовски хорошо себя чувствовал. Вы меня понимаете?

— Да, понимаю. Так бывает всегда. Выходит, вы добились успеха?

— Я прикончил обоих. Превратил в две кучи дерьма. Молодец хоть куда. Но других людей мне жаль.

— Не горюйте, мой друг. Движущие силы прогресса — это хаос и трагедия, а не политическая болтовня. Нынешней ночью на Кубу пришла справедливость. Жаль, ненадолго. Будем надеяться, что она придет снова.

— Может быть. А теперь я хотел бы поспать. Скоро эта лоханка доберется до Флориды?

— Суэггер, не возвращайтесь. Они внесли вас в черный список.

— Похоже, выбирать не приходится. У меня есть работа. Я представитель закона на участке номер семьдесят один между Блу-Ай и Форт-Смитом в Западном Арканзасе.

— Вы знаете, чем это кончится. Не в этом году, так в следующем. Они придут за вами.

— Ничего я не знаю. Знаю только свою работу, черт бы ее побрал.

Оба обернулись. Небо было чистым, ветер сильным, море пустым. Через несколько часов на горизонте покажется Америка.

61

Старики радовались. В самом деле, новости были хорошие. Конечно, если не считать смерти Фрэнки Карабина, но этот парень всегда был сорвиголовой. Рано или поздно кто-то должен был оторвать ему голову. Против судьбы не попрешь.

— Он жил, как солдат, и умер, как солдат, — сказал один из стариков в гостиной клуба, расположенного на ничем не примечательной бруклинской улице, потом пригубил сладкого красного вина, сделал глоток сладкого кофе и задымил длинной коричневой сигарой.

— Он старался, — сказал второй. — Надо отдать ему должное. Сделал дело, получил свое и может упокоиться с миром.

Но никто особенно не переживал из-за Фрэнки. В самом деле, какие у него были перспективы? Кто-то должен делать черную работу и умирать, чтобы другие жили и процветали. Так было, так будет. Все собравшиеся в этом зале когда-то тоже делали черную работу и выбились наверх благодаря обману, жестокости, смелости и бесконечному честолюбию. Так какой смысл оплакивать парня, который не сумел подняться наверх? Лучше порадоваться за того, кто преуспел.

— Гляньте-ка на нашего еврея. Умен, собака. Как ни обидно, но приходится признать, что еврей стоит десятка солдат. Даже сотни. Этот умник на всем делает деньги. И всегда побеждает. Наживает сто на сто. И себя не обижает. Впрочем, знает меру.

Хорошие новости пришли именно от Мейера. Весть о кровавой битве в театре «Шанхай» между партизанами и полицией (хотя, конечно, все знали, что на самом деле это была битва между Фрэнки и его дружками с одной стороны и главарями других шаек — с другой, боровшимися за контроль над дотоле независимыми борделями старой Гаваны; битва, в которой Фрэнки погиб, но тем не менее победил) напугала El Presidente, решившего, что его будущее зависит от еще более тесного сотрудничества со стариками.

Поэтому после тайных переговоров El Presidente решил пойти на уступки, которые упрочили бы его связи с американскими покровителями. Вместо двадцати процентов отчислений от прибыли он согласился на восемнадцать. Вместо десяти процентов прибыли от торговли наркотиками — на восемь. И согласился смотреть сквозь пальцы на переход очень выгодных независимых борделей старого города (которыми когда-то железной рукой правил этот разбойник Эль-Колорадо, встретивший безвременный конец) под контроль нескольких опытных в таких делах американцев. Полиция знала об этом и обещала содействовать; эту весть теми или иными способами довели до сведения всех мужчин и женщин, работавших в данном районе. Скоро у них появятся новые хозяева, которые поведут дело на научной основе, как теперь модно у norteamericanos.

Но лучше всего было то, что в разведке появился новый, очень способный молодой человек, усиливший борьбу с радикалами, студентами, коммунистами и прочими подрывными элементами. Возвращались добрые старые времена. Это означало, что волнений и переворотов будет меньше, намного меньше, а возможностей для капиталовложений намного больше. Прошел слух, что рядом с «Насьоналем» собираются построить огромный отель «Хилтон»!

А что же он, тот малый, выходка которого так напугала их несколько месяцев назад? Малый сидит в тюрьме. Осенью его будут судить и приговорят как минимум к пожизненному заключению. Об этом позаботились агенты ЦРУ. Прекрасно, когда каждый делает свое дело. Честное слово, так намного лучше. Если бы только не эти задницы из ФБР... Но не все сразу.

Старик поднял бокал с «самбуко».

— Друзья мои, — сказал он, — я хочу предложить тост. Теперь нам ничто не грозит. Пусть чикагцы доят свой Лас-Вегас. Зато сокровища Кубы будут перетекать в наши сейфы, и так будет всегда. Лас-Вегас может переживать подъем и упадок, его покровители могут выигрывать и проигрывать — это не имеет значения. Будущее за нами.

Все подняли бокалы и выпили за светлый завтрашний день, за то, чтобы Куба вечно принадлежала им, нетронутая, неиспорченная, ручная и дрессированная. Вот что значит делать дело по-американски.

* * *

Он перенес какую-то тяжелую болезнь, но был силен как лошадь, горд, самолюбив и потому выжил. Яд? Ходили такие слухи. Отравить человека в тюрьме легче легкого — кого-то подкупить, кому-то пригрозить. В конце концов, врагов у него хватало, многие ненавидели его, а многие попросту завидовали.

И было чему. Он признавал это. На свете мало таких одаренных людей, как он. Он прозорлив, мудр, энергичен, смел, упрям, полон жизненных сил и неподдельного поэтического чувства. Женщины обожают его, матери готовы на него молиться, мужчины следуют за ним.

До суда оставалось всего несколько недель.

Но он знал, что этот суд предоставит ему новые возможности.

«История меня оправдает», — написал он и знал, что это правда. История сначала прославит его, потом подчинится и в конце концов принесет ему свои плоды.

«Я покажу тебе, папа, — думал он. — Я покажу тебе».

62

— Значит, он сбежал? — спросил Пашин.

— Да. Предварительно вызвав грандиозный скандал, — ответил Френчи Шорт. — Какое счастье, что он убрался! Иначе мне предстояло бы множество нелегких объяснений.

— Замечательно. Держу пари, что к делу приложил руку этот задница Спешнев. Его не видно уже несколько дней.

— Старики. Хитрые старые ублюдки. Я по горло сыт их фокусами.

— Их время уйдет, причем скоро. Не в этом году, так в следующем.

Они сидели в старом баре «Два брата» (или «Dos Hermanos») у пристани, напротив здания таможни. Только что причалил паром из Флориды, битком набитый автомобилями. Оба пили мохитос. Наконец-то у них выдался свободный день. Суббота близилась к вечеру, над головой парили и кричали чайки, с улицы доносился рев машин.

— Так вас переводят в Западный Берлин? — спросил Пашин.

— Да. Я думал, Плановик возьмет назад свое обещание, сославшись на то, что гангстеры не сумели убить Эрла. Но, кажется, старик понимает, что я слишком много знаю и слишком талантлив. Он уже рассказал людям, что я настоящая находка и его будущий преемник. Знаете, я бы справился.

— Знаю. Вы многообещающий молодой человек.

— Конечно, все это возможно, мой друг. В конце концов, именно ваша фотография бедняги Роджера спасла Шорту шкуру. Да, это было нечто. Настоящий удар гения.

— Еще бы. Но она не моя. Представьте себе, Спешнев использовал ее, чтобы шантажировать меня. Какова наглость! Классический интриган. Надо признаться, в таких делах он собаку съел.

— В результате я стал героем. А вы?

— Ну, старый лис пообещал похлопотать за меня. Теперь он в чести, и, если выполнит свою часть сделки, меня вскоре тоже переведут на более высокий пост. Конечно, моя московская родня также не останется в стороне. Похоже, для нас обоих все обернулось к лучшему. Может быть, вскоре и я попаду в Берлин.

— Дай-то бог. Вот будет потеха!

— Представьте себе, как далеко мы пойдем. Я буду сообщать вам об операциях своих коллег, а вы мне — об операциях своих. Мои и ваши дела будут удаваться, а чужие — нет. Да через год мы возглавим свои ведомства!

— Будущее, — сказал Френчи Шорт, — никогда не было таким лучезарным. Предлагаю тост. За наши общие успехи!

Два молодых человека чокнулись и выпили.

63

Мальчик все тщательно спланировал; он знал, что нужно делать, и все делал по порядку. Он готовился к осеннему дню, когда сможет выстрелить из винтовки и убить оленя. Нет, он хотел убить животное вовсе не из-за любви к убийству. И даже не из-за того, чтобы обеспечить семью мясом, хотя мясо действительно пригодилось бы. Скорее из-за чувства, что тогда, весной, еще при отце, он сплоховал. В тот же день отец исчез и до сих пор не вернулся. Его неудача и исчезновение отца были как-то связаны между собой. Мальчик решил эту проблему буквально: убив оленя, он вернет отца и таким образом изменит судьбу.

Он думал о своей неудаче. Ему не хватило уверенности в себе. Когда мальчик поднял винтовку, та оказалась слишком тяжелой. Он убедил себя, что к прицелу прицепилась какая-то ворсинка, что пуля непременно уйдет в молоко, и ударился в панику. Вот как все было.

А если так, то спасение заключалось в винтовке. Это был «винчестер» 0,30-30 с вороненым стволом, когда-то отливавшим синим, а теперь посеревшим и вытертым докрасна. К прикладу была прикреплена пластинка с тонким стальным полумесяцем.

Он стрелял из винтовки каждое утро и каждый день. Таким вещам мальчиков обычно учат отцы, но он взялся за это дело, чтобы вернуть отца. Читал книги о винтовках. Иногда не понимал слов, но упорно учился и постепенно набирался ума-разума. Изучал баллистические таблицы, пока мешанина цифр не превратилась в нечто ясное, понятное и истинное. Разговаривал с охотниками и просто хорошими стрелками. Посвятил себя винтовке.

— Этот мальчик только и делает, что стреляет, — говорила его мать. — Я рада, что он вообще что-то делает, потому что, бог свидетель, на первых порах после отъезда Эрла он только сидел с мрачным видом. Но потом решил стать лучшим стрелком в графстве и удивить папу, когда тот вернется домой, и сейчас это превратилось у него в настоящую манию.

Мальчик рисовал винтовки на полях школьных учебников, читал книги знатоков оружия Джека О'Брайена, Элмера Кея и даже великий труд покойного Эда Макгриффина «Быстрые ружья и удивительные выстрелы». Он читал журналы «Охота и рыболовство», «Спортивная стрельба» и «Американский стрелок»; ходил в библиотеку и читал «Стрелок идет на войну» и «Британские снайперы против Третьего рейха», биографии героев винтовки Оди Райана и Элвина Йорка. Перечитал все книги Сэмуорта об огнестрельном и охотничьем оружии и вскоре знал, чем «люгер» отличается от сорок пятого калибра, «писмейкер» от «шофилда», а «намбу» от «ортгайса». Чем больше он читал, тем больше знал. Почему-то эта информация застревала у него в голове, и он видел совпадения, противоречия и несоответствия.

Его спортивные результаты медленно, но верно улучшались; казалось, он унаследовал талант отца. Пули попадали в цель. Скоро он научился прислушиваться к собственному сердцу и стрелять в перерыве между его ударами. Палец стал гибким, послушным, нажимал на спуск без толчка и спешки, терпеливо ждал, когда крючок старого девяносто четвертого вернется на место, и ощущал сопротивление пружин перед выстрелом. Каждый вечер он делал сотню холостых выстрелов, а в конце второй недели начал класть монетку на ствольную коробку, добиваясь того, чтобы нажатие на спуск не сбивало прицел. Он испробовал все положения и развил тонкую мускулатуру, которая позволяла не терять равновесия в любой позе.

На смену жарким июлю и августу пришел сентябрь. В воздухе ощущалась прохлада; пышная листва деревьев Западного Арканзаса постепенно желтела и готовилась облететь. Вот и осень. Два последних месяца он трудился как проклятый. За это время он сильно вырос, тело мальчика постепенно становилось телом мужчины. Сейчас он стоял на заднем дворе, где самостоятельно построил импровизированный тир. Вынул 0,30-30, с привычной легкостью открыл затвор и вложил патрон. Винтовка поднялась и застыла. Он принял нужную позу, устойчивую и в то же время непринужденную. Наконец мушка перестала подрагивать. Мальчик знал, что полностью она не остановится никогда, но все же дождался, когда мушка совместилась с мишенью, и инстинктивно нажал на крючок. Он не услышал грохота и не почувствовал отдачи.

За щитом с мишенью поднялся клуб пыли. «Отлично», — сказал себе мальчик. Он знал, что не ошибся. Открыв затвор, он вынул оттуда гильзу, поднял отцовский бинокль и увидел в «яблочке» несколько отверстий. С расстояния в сто метров он мог класть туда пули час за часом.

Он повернулся, радуясь, что до всего дошел самоучкой, — это было еще ценнее.

«Папа будет гордиться мной», — подумал он.

Он поднял обойму, положил ее в карман, чтобы перезарядить, и вышел из укрытия. Было почти темно. В воздухе ощущался морозец. Он вздрогнул. Господи, сколько, оказывается, прошло времени... И тут он увидел человека.

Это был какой-то бродяга, тощий и сутулый, решивший срезать поворот дороги и сэкономить полмили. Человек шел усталой походкой, словно путешествие было долгим и трудным; в его фигуре не было ничего знакомого.

И в то же время знакомым было все, потому что незнакомец каким-то чудом превратился в отца.

— Папа! — крикнул мальчик.

Его сердце подпрыгнуло от радости и облегчения. Он заплясал на месте, потом подпрыгнул и бросился бежать.

Отец, которого состарил какой-то злой волшебник, следил за ним, потом опустился на колени, схватил мальчика, поднял в воздух и крепко обнял.

— Папа, папа, я больше никогда не промахнусь в оленя. Клянусь тебе. Честное слово.

— Все в порядке, Боб Ли. Это неважно. Теперь я дома и больше никуда не уеду. Можешь держать пари. Так оно и будет...

От автора

Этот роман был написан случайно. Я встретился со своим издателем, легендарным Майклом Корда, в одном знаменитом нью-йоркском ресторане. У меня в кармане лежали шестнадцать каталожных карточек с шестнадцатью местами действия для новой книги. Я знал, что проку от них будет немного: я не слишком хороший путешественник. Большинство писателей поймет, о чем я говорю.

Появившийся Майкл был в своем репертуаре: бодрый, кипучий, насмешливый и полный энергии. Он с места в карьер заявил:

— Стив, у меня есть для тебя идея.

Должен вам сказать, мне не нравятся чужие идеи. Я не умею воплощать их, все мне кажется как-то не так. Но Майкл платил и за ланч, и за книгу, поэтому я улыбнулся и согласился его выслушать, в глубине души надеясь, что вскоре он об этом забудет.

Он сказал всего три слова:

— Эрл в Гаване.

Я тут же понял, что меня ждет лучший отдых в жизни, который затянется на год с лишним.

Не знаю, как насчет лучшего отдыха в жизни, но это было весело. Так что большое спасибо Майклу Корде — во-первых, за лучшую идею, поданную мне со стороны; во-вторых, за великолепный год, который я провел в борделях и казино Старой Гаваны и несравненного Сантьяго.

Хочу поблагодарить своего кубинского друга и переводчика Хорхе Гонсалеса, который катал меня по столице в своей старушке-"ладе", объясняя и показывая. Он возил меня к Хемингуэю, в «Севилью-Билтмор» и «Насьональ» и помог найти место на улице Санха, где когда-то стоял театр «Шанхай». Теперь там пустырь и памятная доска, на которой написана какая-то коммунистическая чушь в риторическом стиле Фиделя: «Кубинцы, славьте Революцию!» Как будто у них есть выбор.

Хорхе был джентльменом и ученым, и я чудесно провел с ним время.

В Сантьяго я остановился в гостинице на вершине холма Сан-Хуан и нанял двух водителей; как ни странно, одного из них звали Брайс. Типичное имя для выпускника Гарварда. Я был уверен, что дома его ждут жена Маффи и двое детей — Скип и Холли. На следующий день он ошарашил меня еще больше, приехав на ярко-зеленом «крайслере-империале» 1956 года с маленькими дополнительными фарами на концах крыльев. Потрясающая машина. Но владельцем этой машины был молодой человек по имени Венкель (во всяком случае, я так расслышал), замечательный парень. Мы вместе объездили весь Сантьяго. На следующий день я вернулся в Гавану. Он отвез меня в аэропорт, предварительно познакомив с женой и сыном. Я сидел сзади с четырехлетним малышом, прелестным, но очень застенчивым. В конце концов он назвал меня «Инглис», и я сразу почувствовал себя Робертом Джорданом из хемингуэевского «По ком звонит колокол». Интересно, как сложится их судьба. Надеюсь, что неплохо.

Когда на Кубе наконец наступит оттепель, такая машина будет стоить не меньше семидесяти пяти тысяч долларов.

Теперь дошла очередь до моих американских приятелей. В первую очередь это несравненная Джин Марбелла. Именно она посоветовала мне обратиться к Хорхе, с которым познакомилась во время одной из командировок на остров от газеты «Балтимор сан». Я часто советовался со своими начальниками по «Вашингтон пост» — добрым старым Джоном Панкейком и Питером Кауфманом. Ценные советы я получил от знатока старой Кубы, редактора журнала «Стайл» Джина Робинсона (написавшего книгу о кубинской музыке). Пол Ричард вызвался прочесть книгу и сделал ценные замечания. Билл Смарт, работавший в «Пост», 50-е годы провел на Кубе и помог мне восстановить прежний облик Пласа-де-Армас в Сантьяго, разительно отличающийся от нынешнего чудовищного архитектурного стиля, представляющего собой помесь социалистического железобетона с готикой.

Мои друзья Уэймен Суэггер (по совместительству мой портретист), Лен Миллер и Боб Лопес также прочли рукопись и дали мне ценные советы. Мне уже приходилось говорить, что Уэймен — прирожденный редактор. Майк Кларк, кинокритик из «Ю-эс-эй тудей», дал мне взаймы видеокопии трех кубинских фильмов, а также оказавшей на меня большое влияние картины по роману Грэма Грина «Наш человек в Гаване»; фильм доставил мне удовольствие как сюжетом, так и великолепными съемками Гаваны 50-х годов. От Марка Доза-ла из Noirfilm.com я получил еще одну подборку черно-белых фильмов, запечатлевших кубинские достопримечательности, и несколько записей тогдашних модных мелодий вроде «Любуюсь Майами» и «Гаванский роман». Кроме того, Марк нашел мне видеокопию «Нашего человека в Гаване», которую я мог не возвращать и изучать на досуге. Так что в каком-то смысле мой «черный» роман построен на черно-белых фильмах.

Напоследок должен признаться, что Эрл из «Гаваны» не слишком похож на Эрла из «Невидимого света», вышедшего много лет назад. Надеюсь, читатели поймут, что за это время он поумнел и накопил опыт. Возможно, когда-нибудь я смогу еще раз пройтись по «Невидимому свету» (надеюсь, что это случится, когда Гарвард издаст собрание сочинений Стивена Хантера) и превращу двух разных Эрлов в одного.

Кроме того, должен сказать, что пистолет, который я в романе называю «супер .38», теперь обозначается «.38 супер». Не знаю точно, когда слово «супер» перекочевало в конец сочетания, но во всех документах со времени создания первого кольта этой модели до 50-х годов XX века он назывался «супер .38». На щечке моего, сделанного в 1949-м, выбито «Кольт супер .38»; я решил следовать традиции. Кому это и знать, как не фирме «Кольт»?

И в завершение об историческом правдоподобии. Известно, что ЦРУ интересовалось Кастро еще в 1953-м; остальное я придумал сам, стараясь, чтобы все выглядело как можно драматичнее. Признаюсь, это доставило мне много приятных минут. Могу присягнуть, что в ту пору все обстояло именно так, как мною описано. Кое-что я изменил ради простоты — в конце концов, я романист, а не историк. Одновременно со штурмом казарм Монкада 26 июля 1953 года состоялось еще несколько выступлений, о которых я не пишу. (Кстати, подробное историческое исследование штурма Монкады на английском языке еще только предстоит создать; талантливые молодые документалисты, навострите уши!) Фидель был взят в плен в нескольких милях к северу от того места, которое я описал, — не на берегу моря, а в деревенском доме, во время сна, но арестовал его действительно лейтенант Сарриа. В Сантьяго на самом деле был некий мастер пыток по кличке Ojoc Bellos. Что с ним стало потом, я не знаю. Надеюсь, что ничего хорошего.

Напоследок хочу сказать: мы понятия не имеем, когда именно Советы заинтересовались Фиделем. Я доставил себе удовольствие, представив, будто эти контакты начались еще в 1953-м. Как бы там ни было, история меня оправдает.

От издательства

Хочется обратить внимание читателей на то, что знакомство автора с жизнью в СССР 1950-х годов ограничивается чтением фельетонов периода «холодной войны». Реалии советского быта, описанные в романе, являются по большей части продуктом авторского вымысла. В частности, наркоматы в СССР еще в 1946 году были реорганизованы в министерства. НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) был преобразован в объединенное министерство внутренних дел и государственной безопасности. Автомобилей марки «ЗИЛ» в то время не было. Они назывались «ЗИС», так как завод носил имя Сталина, а Лихачев тогда был жив и здоров, но являлся простым наркомом; естественно, при жизни человека назвать в его честь завод не могли. «ЗИС» ни при каких обстоятельствах не мог оказаться в глухом углу Приполярья; во время езды по зимнику машина могла покрыться коркой льда, но никак не тонким слоем пыли. Все эти и многие другие несуразицы — на совести автора и пусть на ней и остаются.

Примечания

1

«Томми» — выпускавшиеся в США пистолеты-пулеметы Томпсона моделей 1921 и 1928 гг. Они весили около 4,5 кг, отличались высокой надежностью и получили большую известность еще до Второй мировой войны из-за того, что широко использовались гангстерами.

2

Рафт Джордж — актер, обычно игравший гангстеров в голливудских фильмах. Среди его ролей — Коломбо Белая Гетра в фильме «В джазе только девушки».

3

Буна — населенный пункт на острове Новая Гвинея, где в 1942 г. американские и австралийские части одержали крупную, по меркам этого театра военных действий, победу над японскими войсками.

4

Здесь: отрава, гниль (испорч. итал.).

5

Уиннетка — небольшой городок на южном побережье озера Мичиган.

6

«Лига плюща» — общее название восьми старейших и самых престижных университетов восточной части США.

7

Бюро стратегических служб — одна из правительственных разведывательных организаций США, создана после Второй мировой войны.

8

Даллес Джон Фостер (1888-1959) — крупный государственный деятель США, дипломат. В 1953-1959 гг. государственный секретарь США.

9

Паэлья — испанское блюдо из риса с шафраном, мяса, курятины, рыбы и других морепродуктов и овощей.

10

«Черная маруся» — так в сталинские времена часто называли машины для перевозки арестованных.

11

Сеньориты! Красотки! (исп.)

12

В Великобритании, США и других странах, где принята английская система мер. калибр нарезного оружия измеряется в долях дюйма.

13

Эстес — сенатор Эстес Кифовер. Айк — президент США генерал Дуайт Эйзенхауэр.

14

Дези Арнес (1917 — 1986) — популярный джазовый исполнитель, руководитель оркестра.

15

Иводзима — маленький (21 кв. км) вулканический островок в Тихом океане, где в феврале 1945 г. происходили ожесточенные сражения между американскими и оборонявшимися японскими войсками.

16

Сирано. Кристиан — персонажи пьесы Э. Ростана «Сирано де Бержерак». Сирано, талантливый поэт, но очень некрасивый человек, пишет от имени Кристиана Невильета, своего товарища по гвардейскому полку, любовные письма Роксане, в которую они оба влюблены.

17

Кока-колу, пожалуйста (исп.).

18

Сандалии на веревочной подошве.

19

Фактотум — доверенное лицо, беспрекословно выполняющее любые поручения.

20

Американский легион — организация ветеранов войны.

21

Кони-Айленд — известный увеселительный парк в Нью-Йорке.

22

«Федора» — мягкая мужская шляпа с продольной вмятиной (амер.).

23

Боло — галстук в виде шнурка с орнаментальным зажимом.

24

Блэк-джек — карточная игра, то же самое, что и очко.

25

Автор выдумал для обозначения такого характера «русское» слово tiltsis.

26

Гитмо (Gitmo) — жаргонное название города и порта Гуантанамо, распространенное среди военнослужащих базы ВМФ США.

27

Козел (исп.). В испанском языке это слово имеет не менее оскорбительный смысл, чем в современном русском.

28

Проводник — здесь: человек, выступающий в роли посредника между различными преступными группировками и между преступным миром и полицией.

29

Полиграф — прибор, фиксирующий физиологические реакции человека. Применяется в криминалистике, так как данные, снятые во время допроса, позволяют установить, говорит человек правду или лжет. Поэтому его обычно называют детектором лжи.

30

Раньон Деймон (1884-1946) — американский журналист и автор рассказов, получивший известность благодаря книге «Чучела и куклы», написанной на провинциальном жаргоне.

31

Марта Хосе Хулиан (1853-1895) — кубинский патриот, революционер, поэт и писатель, идеолог и организатор освободительной борьбы против испанского господства.

32

Caudillo — вождь, военачальник, также диктатор (исп.).

33

Ганни — жаргонное сокращение звания ганнери-сержант, одного из высших сержантских званий в морской пехоте США.

34

Рузвельт Теодор (1858-1919) — 26-й президент США (1901-1909).

35

Сантерия — религиозный культ, возникший на Кубе и распространившийся по островам Карибского бассейна и в США. Возник на основе синтеза религии африканского племени йоруба и христианства среди рабов, доставленных из Африки в XVI-XIX вв.

36

Гринго (gringo, ucn.) — пренебрежительное наименование жителей США в Латинской Америке; можно перевести как «паршивый американец».

37

Служба военной разведки (исп.).

38

Лейтенант-коммандер — звание, соответствующее капитан-лейтенанту в ВМФ США.

39

Атакующие (исп.).

40

Быстро (исп.).

41

Здесь: мужская гордость, мужское достоинство (исп.).

42

«Мэн» — военный корабль США, взорвавшийся по неизвестным причинам в гавани Гаваны 15 февраля 1898 г. Его гибель, наряду с несколькими другими подобными инцидентами, послужила поводом для начала американо-испанской войны и вторжения войск США на Кубу, где уже около трех лет шло восстание против испанского владычества. Существует мнение, что уничтожение корабля было провокацией американцев, которая дала им повод развязать войну.

43

Острова, на которых происходили ожесточенные бои между американскими и японскими войсками во время Второй мировой войны.

44

«Дикие наездники» — добровольческая часть, созданная во время американо-испанской войны будущим президентом США Теодором Рузвельтом и Леонардом Вудом.

45

Того Хидеки (1884-1948) — японский генерал, казнен за совершение многочисленных военных преступлений во время Второй мировой войны.

46

«Уайлдкэт» (Grumman F4F Wildcat) — истребитель палубной авиации ВМФ США во время Второй мировой войны.

47

Кампесино (campesino, ucn.) — обычное название крестьянина в испаноязычных странах Латинской Америки.

48

Вперед, друг (исп.).

49

Элиот, Томас Стернз (1885-1965), лауреат Нобелевской премии (1948); Паунд, Эзра (1885-1972) — американские поэты и литературные критики, бывшие близкими друзьями.

50

Крупнейший из Соломоновых островов, ставший ареной ожесточенных боев между японцами и американцами в августе 1942 — феврале 1943 года.

51

Остров в составе Марианских островов, ставший ареной боев между японцами и американцами в июне — июле 1944 года.

52

Джон Уэйн — американский киноактер, Джозеф Ди Маджио — прославленный бейсболист.

53

Атолл в группе островов Гилберта, где в ноябре 1943 г. состоялось самое кровопролитное (по удельному весу потерь) сражение в истории США.

54

Нападение! Нападение! (исп.).

55

Клаузевиц Карл фон (1780-1831) — немецкий военный теоретик и историк.

56

Первичное офицерское звание в ВМФ США.

57

«С Фиделем покончено!» (исп.).

58

Ступай с богом, дружище (исп.).

59

На спад (исп.).

60

К оружию! К оружию! К оружию! (исп.).

Content

Стивен Хантер
Гавана

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

От автора

От издательства

Примечания