Дурова Наталья Юрьевна

Мой дом на колёсах

Наталья ДУРОВА

Мой дом на колёсах

Мой дом на колёсах. Совсем не потому, что, мешая течению улицы, он должен быть передвинут. Нет-нет, колёса, четыре больших колеса его фундамент. А улица у него зелёная это значит прямой путь, без задержки по всем дорогам нашей Родины.

Мой дом большой товарный вагон, и живут в нём живые чудеса, он часто меняет свой номер и адрес, и только фамилия всегда чётко написана мелом по вагонным доскам: «Советский Цирк». А ниже добавление: «Осторожно, живность».

Я нисколько не обижаюсь, что так выглядит моя прописка, ведь здесь всё своё, особенное, не такое, как обычно в любом доме, в любом дворе. Вместо сторожа башмачник и стрелочник, которые охраняют наш покой. Башмачник подкладывает под колёса железный башмачок, чтобы не было сильного толчка, а стрелочник следит за правилами движения. Вместо домоуправа диспетчер, и часто откуда-то издалека по микрофону я слышу: «Вагон такой-то, цирк, готов к подаче, отправляю!» Вслед за этим обязательно кто-то постучит в вагонную дверь и скажет:

— Эй, звери, слышите, отправляем!

— Слышу, улыбаюсь я, отвечая за обитателей своего дома.

Паровозный гудок, равномерная цепочка толчков от вагона к вагону, и мы в пути. Днём от быстрого движения поезда мне кажется, что мой дом играет с солнцем в прятки. Под вечер, когда солнце уже устало, запутавшись в телеграфных проводах, словно отстаёт от нас, в синеве за поворотом появляется луна. Она тоже бывает разная: то острый тоненький серпик, то яркий пристальный глаз морского льва, не мигая глядящий в оконца нашего дома на колёсах. И то ли потому, что луна похожа на глаз Леля, так зовут моего морского друга, то ли потому, что на луне давно обнаружены лунные цирки, я всегда к этой планете отношусь с нежностью. Да и то, что я хочу вам рассказать о жизни своего забавного дома, может быть, что-то внесёт новое в представление о цирке, таком ярком, праздничном, каким вы его привыкли видеть всегда, как я луну. Однако невидимая сторона жизни луны пока доступна лишь самым удивительным на свете людям космонавтам и точным приборам.

Итак, мой рассказ о невидимой жизни дома на колёсах, товарного вагона с фамилией «Советский Цирк», который доступен и понятен мне, ведь я здесь родилась.

Кто в тереме живёт

Всё как в сказке терем-теремок. Кто живёт в моём доме: Африка и Север, юг Калифорнии и Сибирь.

Африка это обезьянка-шимпанзе Пупа, Север громадный морж Василиса, юг Калифорнии трио морских львов, Сибирь лисичка Дымка, и много разных зверушек, птиц, чьи биографии здесь начинаются с географии. Ну, естественно, такой дом-общежитие самое трудное, многоголосое, почти невозможное для жизни вместе в теремке.

Тепла желает Пупа, кутаясь в шерстяной плед и обиженно вытягивая трубочкой губы: «У-у! У-ук!» слышу я, понимая в переводе на человеческий язык: «Зябну!»

Моментально растапливаю печурку. Тогда с другого конца раздаётся глубокий длинный вздох, похожий на гулкий порыв ветра в пургу, это Василиса возмущается, ей жарко, тяжело дышать моржу, и мне срочно приходится заново перестраивать теремок, словно я из детских кубиков строю на ходу поезда новый дом.

Клетка влево, клетка вправо: для одних тепло радость, для других бедствие. Иной раз я призываю себе в помощь ветер и солнце. Подул ветерок, разогнал облачко дыма от печки и заставил трепетать ноздри у всех моих домочадцев. Раздаются: шипепие, вздохи и чих, но все довольны обдавшей их свежестью воздуха. Солнце в пути становится для нас доктором Айболитом. Кто испугался толчка вагонов или скрежета колёс на рельсах, кто занемог от качки в пути, тот тянется к солнечному лучу, забывая все неприятности переезда, а мне, словно при прожекторе, становится заметно то, чего я не увижу при несмелом колеблющемся пламени свечки.

Правда, ночью, когда мимо оконца пролетают десятки станционных огоньков или сотни городских, напоминая ёлочные гирлянды лампочек, а в моих клетках загораются свои огоньки, а в иных лишь по шороху я чувствую обитателя, я не сразу зажигаю свечку. Так мне вдруг начинает казаться, что я попала сразу и в лес, и в поле, и ещё далеко-далеко, где нет берегов, только вода, только светящиеся фосфорическим нежно-зелёным светом точечки глаз морских животных, то есть я. конечно, попала в огромный океан, это он прячет свои тайны и в ракушках, и в рыбёшках, и в морских звёздах, ежах и, конечно, в тех львах и моржах, что со мной в пути.

Свет свечи в фонаре чуть гасит настороженную яркость глаз моих питомцев и возвращает меня к действительности. Я дрессировщик. Везу животных на гастроли, ведь они артисты, те самые ожившие игрушки обезьянка, собачка, лисичка, ворона, голубь, морж, лев, которым вы аплодируете в цирке. Они желанные, добрые спутники радости и детства. Я думаю об этом, решая вам рассказать по порядку историю каждого из них. Кто знает, быть может, это, кроме ваших улыбок и хлопков, принесёт им ещё ваше уважение и чуткость, и тогда, я верю в это, вы полюбите лес и море, поле и горы настолько, насколько дороги они и мне.

Как появилась у меня звериная семья

— Кем ты хочешь быть? спрашивали меня, когда я была маленькой.

— Дрессировщицей! без промедления был ответ, и это было понятно, в семье все дрессировщики, не отставать же и мне в свои 6 лет. Тогда у меня были друзья детства звери и птицы большой, разношёрстной, разнопёрой семьи моего отца. Каждый дрессировщик имеет такую семью. Чаще всего семьи эти состоят из определённого населения: грозные цари саванн африканские львы или нежные говорливые попугаи, весельчаки медведи или крошечная копия табуна грациозных лошадей, именуемая в цирке с давних пор конюшней.

Всё, конечно, зависит от характера и привязанностей дрессировщика. Но мои родители Дуровы отличались от всех тем, что семья животных состояла из такого множества разных существ, что мне очень трудно было определить: кого же я, когда вырасту, возьму в свою семью. Тогда я любила всех подряд и зайца, и слона, и собаку, и свою личную морскую свинку. Морской она только называлась, а на самом деле была самой сухопутной и поэтому утонула в корытце с водой, из которого я сделала ей море. Теперь я понимаю, что морская свинка погибла из-за меня, а тогда, плача, я говорила: «Папа, отчего так случилось, может быть, я не так сделала море, и оно оказалось злым. Отчего?!»

— Бедная моя Наташа! Каждое животное загадка, отгадать её не просто. Нужно очень много учиться. Вот подрастёшь и узнаешь, кому же действительно здесь, в цирке, нужно море и к кому оно становится злым. А пока, чтобы ты так не плакала и старалась меньше ошибаться, я дарю тебе два моря, одно настоящее она здесь, в этой раковине с Курильских островов. Послушай, как шумит. Должно быть, там волны, шторм, прибой, впрочем, ты никогда ещё не видела моря. Научись его сначала чувствовать в этой раковине, и я покажу тебе настоящее, чтобы эти слова стали тебе понятны. Второе море ты попробуешь делать сама вот аквариум с рыбками. Постарайся, чтобы теперь море не было злым и рыбкам там было уютно жить.

С первым детским горем пришла ко мне мечта, которая поселилась в раковине с Курильских островов. Много лет я хранила её, потому что она и определила, кто же будет главным в моей звериной семье, конечно, морские животные. На бумаге семья уже называлась: аттракцион «Морские львы и морж». Пока же нас было только двое: я и Лель, малыш, морской лев, получивший в шутку паспорт Лель Натальевич Дуров-Калифорнийский. У меня дома он был спасён, и с него-то всё и началось.

Под Москвой, на станции Планерная, есть база Зооцентра Советского Союза. Что это такое? Почти как зоомагазин. Сюда со всех участков земного шара прилетают зверюшки и птицы. Зообаза похожа на пансионат для зверей. Здесь они ожидают путёвку в жизнь, которую будут вести дальше. Одни станут украшением зоопарка, другие пополнят юннатские уголки, третьи будут вести образование в цирке, а четвёртые совершат свой подвиг в научно-исследовательском институте.

На Планерную я попала из-за Леля. Я очутилась там потому, что Лелю срочно нужно было найти товарища. И вот в Подмосковье прилетело существо, которое ещё несколько недель назад небо ощущало только над головой. И небо с солнцем всегда отражалось в океане, когда не было волн. Тогда морской львице было спокойно и уютно в том доме, где она родилась, как рыбкам из моего детства. Дом конечно, берег Калифорнии, а место жительства море. Львица умела плавать, но летать… Однако она совершила свой первый полёт. Вернее, перелёт. Прилетела, чтобы стать подругой Леля, и тотчас получила у меня красивое имя Купава.

На Планерную я приехала рано утром. Зообаза-пансионат выглядела приветливо. Я увидела коттеджи для слона и бегемота, для моржа и тигра, для волнистых попугайчиков и для страуса эму. Интересно было наблюдать всех обитателей странной гостиницы. Кто-то резвился, кто-то грустил. Купава грелась на солнце. Для лучшего знакомства с ней я привезла с собой филе трески. И, очень вежливо представившись, решила её угостить:

— Знаете, дорогая моя, вам привет от Леля и гостинец от меня.

Шоколадного цвета львица скосила на меня глаза. Вид у неё был очень серьёзный.

— Да-да. На человеческом языке с вами разговаривать нельзя. Не понимаете?! Тогда жестами. И я точно так же, как в детстве камешки, бросила ей кусочек трески в воду. Он шлёпнулся мягко, и всё же от него стали расходиться медленные зыбкие круги. Львица недовольно заёрзала на деревянной решёточке, напоминающей пол в душе.

— Простите меня, пожалуйста. Виновата. Моя рыба прекрасно очищена, ведь вы так никогда не ели в море. По запаху рыба. Я вижу, что вы это чувствуете. Так! А по виду! Вы правы! Когда мне однажды предложили вкуснейший наваристый суп, я его съела, а потом так же, как вы сейчас, застыла в ужасе. Суп был из лягушек. Вам надо просто салаку или селёдку.

Слушая наш односторонний разговор, так как я говорила, а львица выжидающе молчала, ветврач улыбнулась и сказала:

— Мы предугадали ваше желание. На кормовой кухне уже готов для этой красотки завтрак. Как её теперь зовут?

— Купава!!! Львица вздрогнула и быстро побежала от нас прочь. Шоколадная шкурка в движении вдруг сделалась перламутровой. Шла львица легко. Её точёная головка с миндалевидными глазами была запрокинута в нашу сторону.

— Ну зачем же так пугаться? Ведь волнуемся-то мы вместе. Сейчас я исправлю свою ошибку.

Теперь уже с полным тазиком рыбы я перед обаятельной Купавой. Начинаем кокетничать. Рыбка у меня в руке, я держу её за хвостик. Скользкая, серебряная, она колышится при движении и кажется живой.

— Р-раз! Вот это бросок! В самый дальний конец бассейна. Придётся вам нырнуть.

Ни малейшего впечатления. Тревога вытеснила у Купавы аппетит.

— Ну что ж! Я подожду до обеда. Буду сидеть как вкопанная, чтобы вы меня не боялись и привыкали.

Купава следила за каждым моим жестом. Так прошло около часа. Потом ей, видимо, надоело сидеть без движения, она приняла иную позу. Осанка её была гордой. Пренебрежительно окинув меня быстрым, словно выстрел, взглядом, львица подняла задний ласт и стала почёсывать шею. Ласт длинный, согнутый так, что сразу стали заметны продолговатые коготки, очень напоминая красивую кисть человеческой руки.

— Вы решили заняться туалетом! А мне что прикажете делать! Понятно молчать. Если я буду молчать и покажусь вам булыжником или дорожным столбом, тогда вы меня перестанете бояться. Договорились, итак, я скала. Только жаль, что морю и камню вы верите, а человеку нет.

Ещё час. У меня уже давно было желание шевельнуться, устала спина от игры в окаменелость. Но я этого не сделала, увидев её мордочку прямо перед собой. Желтоватые усы, как у кошки, только впечатление, что они из толстой капроновой нитки.

Купава стала лениво почёсывать усы об решётку возле меня. Быстро-быстро я наклонилась к тазику с рыбой. Бросок, и салака всплывает в бассейне. Львица не отходит. Тогда, осмелев, я снова продолжаю вести разговор:

— Послушайте, ведь вы же в море ловили рыбу. Вот такую да! Снова взмах, и рыба в воде. А за нею всплеск, вынырнув, Купава уже не была шоколадной. Чёрный маслянистый глянец обтянул её веретенообразное туловище, и два маленьких, точно едва намеченных рога проклюнулись в прилипшем смоченном ворсе это ушки. Я настолько увлеклась, что даже и не заметила, как опустел тазик. Знакомство состоялось наполовину. Придётся бежать опять на кухню, чтобы попробовать покормить незнакомку прямо с рук.

Теперь я могла себе позволить отдохнуть и поинтересоваться окружающим. В загоне нервно разгуливал страус. Ему, по-видимому, мешали разворковавшиеся сизые дикари голуби. Я шла дальше. Вдруг мне показалось, что загон припорошен снегом. Снежная позёмка при моём появлении взметнулась и беспорядочно, словно тронутая ветром, закружилась по вольеру. Совсем не снег, да и откуда ему взяться в разгар лета. Целое стадо маленьких трепещущих косуль испуганно металось по вольеру.

— Глупыши, я вас не трону. Только полюбуюсь. Какие хрупкие, ломкие ножки. Какие быстрые, летящие прыжки!

— Ломкие?! Что верно, то верно, услышала я голос ветврача. Вчера один допрыгался.

Сразу за голубями был маленький вольер, закуток, огороженный сеткой. Косулёнок лежал, подобрав под себя ноги. Он смотрел на меня без испуга, с какой-то затаённой болью и часто-часто моргал, подтверждая своё сходство с Бемби. На спине тёмная полоска, а за ней по бокам многоточие белых пятнышек, только издали похожих на снежную порошу.

— Бемби! я протянула к нему руку. Ол доверчиво прикоснулся к ней своим лаковым носиком и жарко задышал.

— Хочешь пить! А где же вода?

— Ему уже это не нужно! вздохнула ветврач, добрая женщина, она вдруг показалась мне озабоченной, усталой. Пойдёмте, жаль, но что поделаешь?!

— Как это не нужно! Он же просит, просит…

— Ему помочь трудно. Но он должен помочь питону! Змея, растянувшаяся, как пожарный шланг, была страшна в своей дремучей силе и отвратительности.

— Питон должен вот-вот полинять, сбросить шкурку.

О, я знаю, как раздеваются питоны. Будто раздваиваются, снимая с себя шкуру, как чулок.

— Доктор, помогите.

— Что с вами?

— Не мне, а Бемби. Я заплачу за него деньги, я сделаю всё, только чтобы он не стал живым завтраком.

— Вы же дрессировщица!

— А вы ветврач. Вы должны быть доброй. Ну, пожалуйста, прошу вас. Разве можно губить Красоту? Доктор!

Из тазика от рыбы я зачерпнула ладошкой воды. Невкусная, пахнущая рыбой, она доставила Бемби такое удовольствие, что звонкое, как капель, причмокивание заставило нас с ветврачом переглянуться.

— Уговорили. Из-за вас совершаю преступление по должности. Но как же мне его вам оформить?

— Как члена моей семьи.

— Знаю! Это для сердца, а вот для бухгалтерии. Кем он был? Живым завтраком! Кем он стал, раз он списан на корм?

— Живым, весомым доказательством вашей доброты, доктора из санатория зверей и птиц, зообазы на Планерной!

— Так! Правильно! Вы мне подсказали: заплатите за живой вес. Ну, а теперь ему нужен ремонт. Он так хорош, как заводская игрушка, что хочется сразу его отремонтировать. Сейчас мы ему сделаем шинку и наложим гипс.

И вот уже с забинтованной ножкой Бемби семенит за мной к Купаве.

— Купава, не обижайтесь и поскорее привыкайте к нашей компании. Ведь дорога в цирк вам предстоит именно в этом обществе: Бемби, вы и я.

Бемби, устав стоять на трёх ножках, укладывается подле меня и изредка просительно толкает мою руку. Крошки хлаба он быстро пережёвывает. Ему нужно молоко, но он здесь пока сам живой завтрак, значит, на кухне мне ничего для него не дадут. Мне становится грустно, что в радость этого дня встречи с Купавой вплелось горькое ощущение, что даже в добром зверином пансионате кому-то нужны живые завтраки. Я пытаюсь снова смотреть на всё глазами сегодняшнего утра, но у меня это не получается. Нужно что-то сделать, что-то совершить, чтобы снять налёт подавленности. Я беру Бемби на руки и тихонько прокрадываюсь к вольеру с дикими голубями. Быстро их серое облачко взлетает над головой, потом рассыпается по карнизам зданий, окружающих нас.

Я провинилась. Я тоже преступник, как и доктор. Ведь мы обе знаем, что в природе есть хищники, есть свои жестокие законы. Знаем, но хотим забыть, отмести в сторону, потому что на чудо Бемби мы смотрим глазами человека, а не питона. Мне хочется, чтобы морская львица почувствовала ко мне доверие, и обидно, что приручение начинается с окаменелости. Сначала дрессировщик только предмет, и лишь после привычки он сможет раскрыться, как человек-друг.

Стайка сизарей теперь осмелела и превратила небо над звериным пансионатом в свой собственный вольер. Вольер без проволочной сетки. И это было так естественно и хорошо, что я забыла про живые завтраки, как будто их не существовало, а подумала, что сегодня моя семья увеличилась, мы с Лелем должны оберегать и растить: он свою подружку Купаву, морскую львицу с берегов Калифорнии, а я горноалтайского косулёнка Бемби, который обязательно будет, будет прочно стоять на четырёх лаковых копытцах.

Журик и индя

Маленький косулёнок Бемби был незаконным членом нашей семьи, которую до выхода на арену цирка поселили в Минске.

Здесь мы должны были репетировать. Цирк новый, каменный, огромный, и мои зверюшки в его большом вольере выглядели маленькими, жалкими. Из будки электроцеха, что находилась далеко наверху, с высоты 16 метров они едва различались на манеже, точно на них смотрели с борта самолёта. Быть может, поэтому в них не поверил и невзлюбил их директор цирка.

— Какие там морские львы козявки самые настоящие. Пока что зрители к нам приходят с биноклями, а не с микроскопами. А возни, возни сколько! Бассейн закажи, рыбы найди и прочее, прочее. Между тем этот «мировой аттракцион» пока детский сад, да и то не районного масштаба. Найдите мне зрителя, который их полюбит, которого они удивят. Зритель это человек, а не инструкция! Директор был очень важный, он не шагал, а вышагивал по конюшне, да и сам был под стать огромному каменному цирку.

Часто, приходя в его кабинет по делам, я сама чувствовала себя маленькой и ненужной, видя своё отражение в его чересчур массивных зеркальных очках. Наверное, поэтому и не решилась рассказать ему про Бемби. По утрам мы шли с ним за цирковую изгородь, и здесь, на берегу реки Свислочи, Бемби пасся и развивал свои ножки. Гипс уже был снят, но осторожность, с которой косулёнок прыгал, меня расстраивала.

Ему нужны были витамины и корм, за ними я всегда отправлялась по воскресеньям на рынок. Шумный, пёстрый, говорливый рынок был полон неожиданностями. Здесь я, накупив зелени, вдруг увидела то, чего давно не встречала. Спутанный сеткой ворох нежно-серых, с бронзовым отливом перьев, и над ним спокойная голова индюшки. Рядом стоял очень важный, надутый индюк, чёрный, с головой, похожей на отцветающий мак, на котором случайно задержались, повиснув вниз, два ярко-пунцовых лепестка.

— Солоньский индюк! вырвалось у меня восхищение. Вы сделали чудесную покупку, обратилась я к мужчине, любовно гладившему индюка.

— О, нет! К сожалению, нет! Мы расстаёмся. Я должен их продать, но каждый раз мне не нравятся покупатели. Может быть, это жалость, что расстаюсь, а может, страх, что в них увидят просто не то, что видел я, два года воспитывая их дома. Я хочу продать их в добрые руки, конечно, не на мясо, а для разведения. Индюшка великолепный домашний живой инкубатор.

— Живой инкубатор! Что вы говорите это интересно!

— Да, представьте себе, я пробовал ей подкидывать куриные яички, и вместе с индюшатами появлялись цыплята. Она ко всем была ровна и заботлива. Индя очень хорошая мама.

— Пппто-дыр-ррат! раздался странно громкий строгий голос.

— Журик! Журик! Опять коришь меня за рынок, мужчина растерянно обернулся к индюкам. Так четвёртое воскресенье. Позагораем в этой сутолоке несколько часов и идём к себе на окраину. Понимаете, я бы никогда не расстался с ними, если бы не переезд. Домишко старенький, уже подготовлен под слом. Семья моя переехала, а я же из-за них ючусь в сенцах. Дом пуст, окна сняты. Мешаю, так сказать, плановому сносу негодных строений. Домашние правы, они уверяют, что я сам стал упрямым индюком. Но я очень к ним привязан. А взять их на седьмой этаж, на балкон… Это невероятно, да и никто не разрешит.

— Пппытодырррат! подтвердил индюк. Я вслушалась в его шипящий возглас и подумала, что начинается он, как вспышка. «Пппытодырррат!» индюк стал раздуваться, шея его победоносно изогнулась, и он пошёл прямо на меня. Нет, не шёл, а вышагивал, точь-в-точь, как директор цирка.

— А мне вы не продадите их?

— Зачем?

— Я попытаюсь из них сделать артистов!

— Вы что же, из цирка?

— Да!

Мужчина замялся. Потом, пристально оглядев меня, сказал:

— Не сердитесь! Но я хотел бы знать, как они будут жить. Моё желание таково: я провожу их к вам, если этот дом им подойдёт, я отдам Журика и Индю. Отдам без всяких денег. Я слишком привязан к ним, чтобы… Привязанностями не торгуют. Верно? Пусть, он брезгливо поморщился, без денег. Мне хочется, чтобы вы их полюбили. Но я должен в этом убедиться.

Мы идём по главной улице Минска. Я и добрый человек, у которого на руках спокойная Индя и рядом Журик, привлекающий внимание прохожих.

— Про меня соседи говорили, что я из него собаку сделал. Правда! Он по-собачьи верен мне. Когда я приходил с работы, Журик меня ждал и уже до позднего вечера не отходил. Имя своё он получил из-за характера. Иногда обидится, вспыхнет, а потом долго-долго журит, распекает меня или Индю. Так и стал Журиком. Он добр. Почему-то все убеждены, что индюков надо бояться и они ужасно злые. Как видите, идёт рядом без поводка и принуждения, идёт, потому что я иду. А где-то в Америке есть дикие, совсем дикие птицы индюки. Они родом оттуда. Когда была открыта Америка, тогда и завезли к нам в Европу индюков. Они, когда маленькие, очень капризные. То простудятся, тогда я им натирал водкой лапы. Это исстари, говорят, помогает. Мужчина неодобрительно посмотрел на пошатывающуюся фигуру застывшего в недоумении перед нами прохожего и добавил: Да, хороша водка для лечебных целей, а для других… Вот вам пример, указал он на пьяного.

— Вы зоолог?

— Нет! Профессия моя обычная. Я участковый милиционер. Знаете, родился в лесу, в Беловежской пуще. Интересуюсь природой. Ведь без понимания и любви к меньшому брату, зверям и птицам, невозможно стать уверенным в себе, что ты сам человек, да и другим помогаешь найти правильную дорогу.

Как просто и как прекрасно он это сказал. Я с уважением и благодарностью принимала от него подарок Журика и Индю. И была, конечно, в ответе перед этим большим скромным человеком за судьбу птиц и за то, что будут они делать в цирке.

Я знала, что именно Журик поможет мне обрести в директоре цирка друга. Нет, он не должен его распекать, а, шутя скопировав, заставит, быть может, взглянуть па моих питомцев не с высоты 16 метров будки электроцеха, откуда пока они кажутся ничтожными, а глазами человека, который был хозяином индюков и умеет не только видеть, но и предвидеть добро вокруг.

Итак, наутро я уже с плотником мастерила две бутафорские двери. Потом написала табличку «Директор» и повесила её на первую дверь.

— Значит, кем же тебе придётся стать бюрократом! Не ожидал? Это пока первая твоя роль. Надуваться и шипеть ты умеешь. А вот танцевать вальс нет. Давай попробуем.

Я набираю в ладонь творог и заставляю за движением своей руки следовать Журика. Где важность, где сановитая походка? Всё вмиг исчезло при виде лакомства.

— Вальс! Вальс! приговариваю я. Два слова «Вальс, вальс» и вслед за этим протянутая рука с творогом. Сникший, будто спущенный балон, он мелко семенит в вальсе, стараясь получить творожную крошку. Когда серенькая Ипдя тянется тоже к моей руке, Журик мгновенно надувается, и воинственно раздаётся:

— Пппытодырррат!

— А ты всё-таки эгоист. Пока сам не съем, другому на дам. Нехорошо!!! Для жизни нехорошо, а для работы просто прекрасно. Мы это обязательно используем. Индя будет играть меня. Индя рядовая артистка. Она идёт на приём к тебе, просить помощи в работе, а ты, Журик, директор. Вот на этой двери написана твоя должность, а на этой табличка «Выход». Там, где «Выход», всегда будет стоять плошка с творогом. Чтобы вдоволь полакомиться, ты обязательно надуешься и прогонишь Индю, а мне это и нужно. Прогнав Индю и съев горсточку творожка, ты надуешься опять, обидевшись, что в плошке мало вкусного творога, и будешь недовольно разгуливать, ожидая меня. Теперь появлюсь я твоё начальство. Вот здесь и нужен мне твой чинопоклонный вальс. Раз бюрократ, то и до подхалима недалеко.

Вскоре сценка была готова. Только увидев её, я поняла, что пародия выглядела слишком злой и к директору цирка отношения не имела. Здесь было много несправедливого: разве не он обеспечивает рыбой морских львов и терпит присутствие незаконных членов моей семьи, совсем ничего общего не имеющих с моржом и морскими львами? Нет, нельзя показывать директору злую шутку. Придётся творог накладывать на микрофон и сделать Журику другую роль. Он прирождённый конферансье.

— Пусть его — вспыхивающий возглас «Ппптодырррат!» разносится по цирку, оповещая начало нашего выступления.

А про злую шутку мы забудем. Но если вдруг всякое может случиться она потребуется, то я обязательно попрощу Журика показать эту сценку.

Чичи доброе сердце

Чудеса начались с утра. Какой-то гул голосов, доносящихся из-за кулис, мешал мне сосредоточиться; животные, тотчас это почувствовав, занялись самодеятельностью. Кто во что горазд.

— Пустите!

— Не пущу!

— Не имеете права! Ах, так, я докажу! Она честная. Ишь выдумали! Воровка! Каково? доносился рассерженный скрипучий голос.

Потом занавес распахнулся, и передо мной появился старик.

— Скажите, где здесь Дурова?

— Что случилось?

— Как что? И вы ещё спрашиваете. Честную обезьяну называют воровкой и где? В цирке! Стыд! Позор! Никакого понимания. Да моя Чита это кристальный образец обезьяньей честности. Ей цены нет. Впрочем, есть 100 рублей. Берёте?!

Старик наскоком оглушил меня своей речью. За пазухой у него что-то ерзало и, по-видимому, копошилось в нагрудных карманах.

— Она ещё мала, но вырастет и будет очень большой, как в фильме «Тарзан». Это настоящий человек! Её наказываешь, она плачет, я бы с ней никогда не расстался. Обстоятельства! Да-с. Итак, 100 рублей. Он покачал головой и отстегнул верхнюю пуговицу у пальто, потом у пиджака, и оттуда выглянула с детский кулачок мордочка с хитрыми глазами. Казалось, она ничего не заметила, кроме лестницы, поэтому шумно, словно пружина, которую отпустили, взвилась и повисла на верхней перекладине лестницы, держась на хвосте.

— Прорвался! Вот дотошный старик! Мы его к вам не пропускали! Уж так получилось!

— Именно эти люди, охраняющие цирк, бросили Чите такое чудовищное обвинение: воровка!

— Ещё бы, за полчаса ограбила всю проходную! засмеялся дежурный. Вы проверьте, всё ли у вас цело.

Старик подслеповато жмурился, пытаясь без очков разглядеть, где обезьяна.

Теперь пришел мой черёд рассмеяться: носовой платок, карандаш и красная пуговица от халата всё это было в чёрных ладошках обезьяны, а задней лапой она цепко держала очки своего хозяина.

— Вашей Чите лап не хватает для награбленного имущества, вот она и висит на хвосте, заключил дежурный.

Я смотрела на уморительную обезьянку, она принадлежала к виду зелёных мартышек.

— Мне не нужна обезьяна! обратилась я к старику.

— Как это не нужна? Вы же Дурова! И вы ещё смеете утверждать, что вам не нужна обезьяна? Не поверю! Она прирождённая артистка и даже с определённым уклоном: обезьяна-фокусник. Смотрите! Он снял с ноги старомодный ботинок. Обезьяна тотчас впрыгнула туда, и ботинок, будто там никого не было, самостоятельно задвигался между нами. Фокус, да! Хватит! Вылезай! То, что она делает, это вовсе не называется воровством, это, по вашему, в цирке должно называться манипуляцией ловкость рук и никакого мошенничества. Тем более что она почти всё возвращает. Значит, вы берёте обезьянку?

— Н-нет, протянула я, озадаченная тем, что не могу оторвать взгляда от хитрой мордочки. Знаете, она мне не нужна. Зелёная мартышка никогда не бывает крупной, большой обезьяной, а такую никто не увидит с такого огромного пятака манежа.

— Что вы! Чепуха! Она кого хотите заставит себя разглядеть. Тут и говорить нечего. Она ваша, отдаю за полцены. Послушайте, но войдите же в моё положение: я старый человек, был адвокатом, теперь солидный пенсионер и не могу никому доказать, что обезьяна занимается фокусами. Соседи, знакомые, друзья шарахаются от меня в сторону. Я уже для них даже не свидетель кражи, а нечто вроде опытного жулика, обучившего свою обезьянку для отвода глаз делать за меня грязную работу. Смешно? Это вам смешно, а каково мне? Когда я её прощаю, эта преступница взбирается мне на плечи и выражает свой восторг тем, что издевается над моей усталой головой, выискивая там каких-то насекомых. Ну, как вам это нравится! Она создана для цирка, но не для коммунальной квартиры с общим счётчиком, который тоже не миновал её лапок. Так что отдаю её вам за 10 рублей. Согласны? Согласны? Я плачу штраф за счётчик, а вы берёте её на поруки! Подержите цепочку, я покажу вам бумагу, написанную в мой адрес домоуправлением. Ну посудите, не пропадать же мне из-за её дурных наклонностей.

Едва я взяла цепочку и обернулась к обезьяне, как старик бесследно исчез. Нигде в цирке его не было. Чудеса! Он растворился на глазах. Дежурный сказал, что он сбежал, а я уже хотела поверить в чудеса, если бы не Чита, уже переименованная мною в Чичи, сидящая на другом конце поводка, который я держала в руках.

Так и очутилась в моей гардеробной обезьянка Чичи, занявшая место на подоконнике. Она щурилась на яркий свет уличного фонаря и переходила за тенью к другому уголку окна. Цепь, которой она была теперь привязана к батарее, мелодично постукивала в такт её движениям.

Наблюдая за пей, я облегчённо вздохнула: это хорошо, что она не скучает по хозяину и ведёт себя спокойно, с интересом разглядывая каждый предмет. Каша, яблоко и апельсин были съедены ею с удовольствием. Я притворила дверь и спустилась вниз, за кулисы, к морским львам. Через полчаса представление.

— Наталья Юрьевна! Что-то случилось с горячей водой. Совсем не идёт. Рыбу не сможем разморозить, обеспокоенно встретили меня работники нашего аттракциона.

— Нужно позвать слесаря, и поскорее!

— Да они не идут, у них тоже чрезвычайное происшествие, что-то случилось с вентиляцией.

Я побежала к инженеру цирка:

— Очень прошу вас, у нас нет горячей воды. Мы не успеваем к представлению. Помогите!

— Вряд ли будет представление! Ничего не можем понять отказала вентиляция. Вся система в порядке, а в вытяжной трубе будто домовые сидят и развлекаются. Поверишь и в чудеса здесь, в цирке. Ну, что ж, пойдём проверим воду. Кто-то, видимо, перекрыл вентиль в гардеробной.

Ни в одной гардеробной неполадок не обнаружилось. Оставалась моя.

— Только не пугайтесь, там у меня новенькая артистка! Прошу вас.

— Чичи! вскрикнула я, увидев оборванный конец цепочки, но обезьяны нигде не было.

— Ваша новенькая случайно не обучалась по слесарному делу? Ишь как вентиль закрутила, и без ключа, главное.

— Но где же она? я растерянно оглядывала гардеробную обезьянка исчезла.

— Где? В трубу вылетела! Смотрите, куда ушла, а я домового вспомнил. Под самым потолком зияла дыра, а решётка от вентиляции валялась на полу.

— Что же делать? Как её достать?

— Ваше животное, вам виднее.

— Да ведь она новенькая! Она меня ещё не знает.

— А как безобразничать, она знает. Это же преступлелие, поникаете? Весь цирк на ноги поставила. Ловите её как преступника. И нечего церемониться.

— Легко сказать!

— Мы её сейчас холодным воздухом оттуда выгоним.

— Только не это она простудится.

Передо мной чертежи, план цирка. Я живу и работаю в чудесных новых цирках, и только сейчас, глядя на эти чертежи, вдруг робею, понимая, какие сложные системы механизмов поддерживают в них мою работу и жизнь. Цирк вдруг для меня стал другой, ещё незнакомой планетой, куда в железные дебри джунглей сбежала тоже ещё мало мне знакомая, но уже моя обезьяна. Я тотчас вспомнила про её дурные наклонности. Мысли мои были точно перепутанный клубок ниток: начало представления, вода, рыба и беглянка Чичи.

— Погоня за преступником! Погоня! Вам даётся 40 минут.

Блуждая по куполу циркового чердака, с каждым ударом гаечного ключа по трубе я отсчитываю минуты.

— Здесь! указывает мне инженер на круглую трубу в алюминиевых заклёпках.

— Труба разбирается?

— Пока мы её разберём!.. Это невозможно. Её нужно выманить чем-то сверху.

Мой взгляд падает на карманный фонарик. Верёвку можно привязать к нему и опустить в трубу. Удочка готова. Опускаем. Ждём. Никакого движения. Нет! Только бы проявились её дурные наклонности. Ещё пять минут. Никакого движения.

— Э! Вы же не умеете яовить рыбу! Инженер выхватил у меня верёвку и стал крутить её, словно ёжиком чистил бутылку из-под кефира. Из трубы слабо донёсся какой-то звук, и верёвка натянулась.

— Клюнула! Подсекаю! Тащите же!

Вместо сачка мой халат.

— Попалась?

— Да! перевожу дыхание, отвечая инженеру, в халате барахтается Чичи, неожиданно ставшая трубочистом.

В гардеробной я прихожу в ужас от её вида. Не то чёрная, не то серая, со слипшейся шерстью, она беспрестанно чихает и каждый раз при попытке стряхнуть с себя пыль начинает точно в ознобе дрожать.

— Я тебя искупаю после работы, а пока привяжу так, чтобы ты уже никуда не сбежала, да ещё и сторожа поставлю. Сама виновата.

Сторожем к Чичи определяю маленькую дворняжку Запятую. Её несколько месяцев назад на реке Свислочи, когда я пасла Бемби, пришлось спасать от мальчишек. Сначала это была весёлая ватага ребят, за которой бежала с заливистым лаем, тоже весёлая, небольшая собачка. Собачка была смешной, как будто её растянули. Длинное туловище, как у таксы, уши, как у зайца, на лбу белое пятнышко, и только высоко поднятый пушистый собачий хвост безмятежно махал из стороны в сторону, показывая удовольствие.

Бемби тихо пощипывал травку, а я, надев тёмные очки, стала наблюдать за ребятами и собакой. Вдруг, нет, этого не могло быть, это, конечно, мои чёрные очки. Сквозь них померкло настроение всех, кто весело прибежал на берег. Я сбросила их и, не веря своим глазам, всё поняла. Камень, верёвка, наполненные страхом движения упирающейся собаки.

Потом эти мальчики долго приходили ко мне на репетиции в цирк, виновато здоровались и так же виновато просили: «Можно нам ещё прийти в гости к Запятой?» Я знала, тон их и смущение шли от того, что четверо мальчишек и сами не могли теперь понять: как, когда, зачем возник нелепый спор, который мог привести собаку к гибели, а их четверых к жестокости, уже вряд ли позволившей поселиться рядом чувству вины и жалости к кому бы то ни было.

Сегодня я сразу вспомнила о Запятой, потому что она пока ни в чём не была занята, но, находясь подле меня, старалась сторожить всё: животных, вольер, гардеробную. Исполняла свои вольные обязанности Запятая с таким рвением, будто этим пыталась отблагодарить меня за спасение.

— Сторожи! приказываю Запятой, а сама волнуясь иду на работу в манеж: как они все будут реагировать друг на друга?

По возвращении в гардеробную я не верю своим глазам: в углу на коврике, свернувшись в клубок, дремлет, закусив повод от обезьяны, Запятая, а на ней восседает Чичи, выискивая в гладкой шерсти собаки то, что не могло никогда быть у чистой и холёной Запятой. Вокруг них на полу десятки грязных обезьяньих следов.

Знакомство состоялось. И когда с трудом вымытую Чичи я снова посадила на коврик, в подтверждение моих мыслей Запятая стала слизывать с обезъянки капельки воды, а та, податливо прижавшись, грелась о свою уже признанную подружку.

Они сами, играя, подсказывали мне работу, с которой я собиралась выпустить их в манеж. Часами иногда я наблюдала их игру, пытаясь в возне найти необходимые движения для трюков. Особенно смешной выглядела их борьба. Чичи поднималась на задние лапы, тотчас то же самое делала Запятая, и целый шквал ударов волосатых кулачков обрушивался на ворчащую, с раскрытой пастью собачью голову. Ах, если бы это закрепить, да ещё выделить рамкой боксёрского ринга, был бы великолепный номер «Обезьяно-собачий бокс». Каждый раз, когда они, наигравшись, обе уставали и Запятая тяжело дыша падала в изнеможении на пол, Чичи не церемонясь брала собаку за хвост и укладывала ту так, как это нравилось именно ей, а не собаке. Вот это и могло стать финалом для их бокса.

Однако это было единственное проявление обезьяньего эгоизма. В остальном Чичи была очень внимательна и добра к своей приятельнице. Если и отнимала у неё вкусную косточку, то только для того, чтобы подразнить и услышать лай, визг, а потом начать игривую возню. Обезьянка была очень доброй.

Я сделала для Чичи и Запятой большой решётчатый вольер, в который поместила домик, где они могли спать. Там же, в вольере, были две столовые. Наверху столик для Чичи, а внизу мисочки для Запятой. Право, без смеха невозможно было смотреть на их трапезу. Чичи, прежде чем набить свои защёчные мешки, следила, села ли Запятая под её столик. Затем начинала понемногу выбрасывать ей добрую половину своей пищи. Если Запятая на что-то не обращала внимания, она пыталась ей запихивать в рот то апельсин, то яблоко. И я, к удивлению, стала замечать, как у собаки меняется вкус: сухофрукты и семечки с орехами она ела теперь так, как Чичи.

Одно было в их дружбе отрицательным. Чичи ни за что не желала отпускать приятельницу на прогулки. Четыре раза в день из моей гардеробной доносились истерические вопли.

— Наталья Юрьевна!

сетовали работники.

Ну, придумайте же что-нибудь, ведь из-за собачонки она готова нас всех перекусать.

Зелёная, с серебром, шерсть Чичи, как ковыль, вставала дыбом, вздрагивала, словно от сильного ветра, и не приглаживалась до тех пор, пока в дверях не появлялась Запятая. О, как быстро гуляла в цирковом дворе моя Запятая, каждый раз стремясь поскорее вернуться домой в вольер. Тогда я, видимо, слишком легкомысленно отнеслась к прогулкам Запятой, чувствуя и радуясь всё растущей привязанности двух столь разных существ. Потом, держа на руках еле живую Чичи, я не могла себе этого долго простить.

Трагедия произошла утром. В цирковом дворе на Запятую напали тонконогие, с вытянутыми длинными мордами борзые. Одна, а их четыре. Четыре хищных, злобных. Клубок, омерзительный клубок чудовищ, рвущих маленькую добрую собаку. Чей-то крик во дворе.

— Несчастье, борзые напали на собаку.

А наверху я не слышу крика, сидя возле Чичи в гардеробной. Хозяин борзых репетирует своих пони в манеже. Ему кричали, а он, спокойно отмахнувшись, ответил:

— У меня репетиция. Чья собака? Дуровой? Пусть сама разбирается. Чужая беда, не моя. Мне некогда, я репетирую.

И это мог сказать человек?! Так поступил дрессировщик, работающий со мной под одним куполом?! Равнодушие артиста, сумевшего в момент гибели собаки припомнить мерзкую пословицу «Чужую беду руками разведу», погубило мою Запятую, погубило мою работу нескольких месяцев. Больше нет смешного бокса, но об этом я не думаю, теперь главное: спасти Чичи! Она ничего не ест, и в её застывших горестных зрачках я всё время вижу умирающую Запятую, испустившую последний вздох у решётчатого вольера подле обезьяны. Даже с мёртвой Чичи не хотела расставаться со своей первой привязанностью. Сколько дней раздавались её крики, сколько дней неподвижно, нахохлившись сидела она у решётки, даже насильно ничего не принимая. А в это время по цирку ходил равнодушный человек, хозяин борзых собак, и я не могла мириться, что под одним со мной куполом живёт жестокость, рождённая эгоизмом равнодушия. Чичи слабела. Я брала её на руки, выносила за кулисы, во двор. Жалкая, сломленная горем фигурка обезьяны была живым укором равнодушию и жестокости, которые и я приняла как удар. Мне хотелось бы отлить в словах каждую черту этой страшной трагедии, представив безмолвного свидетеля обвинения, маленькую Чичи, которая до сего часа переживает гибель друга.

Сегодня собака, завтра случится беда с человеком, и такой хозяин борзых не придёт на помощь. Нет, мы с Чичи ищем в цирке других людей, которые близко принимают к сердцу любую боль, не считая её чужой, если купол у нас один.

Виноград зимой, помидоры и зелень, а основное участие и сострадание шли от артистов. Девочка-гимнастка подарила обезьянке куклу. Чичи отнеслась к ней безразлично.

— Чичи! Чичи! Нужно жить! Как мне снова заставить тебя кушать и играть? Смотри, какая кукла. Ты ведь даже и не знаешь, что такое кукла по-цирковому:

— К — кукла,

— У — умеющая

— К — казаться

— Л — любимым

— А — артистом.

— Не нравится тебе кукла. Тебе нужно живое тепло.

И я решаюсь взять новую собачку. Какую угодно, только чтобы она смогла вселить в меня надежду, что Чичи будет жить.

Нам принесли артисты щенка. Он ещё плохо стоял на лапах, спотыкаясь и дрожа над миской с молоком. Но в Чичи что-то встрепенулось, и вот уже слабые ладошки забегали по бурому ворсу непородистого щенка.

— Назовём его Додон. По лапам вижу будет большущая дворняга, решила я.

Снова в вольере Чичи с собакой. Снова весёлая возня, и только однажды я решила проверить верность Чичи и громко позвала:

— Запятая, Запятая!

Обезьянка прижалась к решётке, замолкла, и в глазах её появилось то выражение ужаса, которое невзирая ни на что теперь присутствовало в ней постоянно.

Чичи по-своему занималась воспитанием нового друга. Учила открывать замок на вольере, перекармливала так, что даже неуклюжие большие лапы казались случайно приделанными к непомерно раздутому туловищу. На прогулку теперь они выходили вместе. И я придумывала для Чичи новую работу. Перед тем как в манеже появится морж, Додон, впряжённый в коляску, вывезет Чичи на манеж, а в руках у неё будет плакат: «Внимание! Внимание! Морж».

Да, только ей я могу доверить плакат, оповещающий о новом сюрпризе для зрителей. Ведь она сумеет привлечь внимание потому, что у неё доброе и верное сердце!

Подарок больше не опасен

Мне часто приходится быть врачом, сиделкой и няней у своих животных. Лечить животных очень трудно. Они умеют капризничать, когда заболевают, но не умеют говорить и жаловаться. Тогда, вооружившись терпением, я начинаю наблюдать и догадываться. У щенка поцарапано ухо. Он крутится волчком, скулит и задней лапой пытается буквально оторвать ухо от головы. Так! Должно быть, воспаление или скопилась сера, догадываюсь я.

Морской лев лежит, поджав под себя все четыре ласта, охает.

— Много съел рыбы! Уменьшить порцию на ужин!

Быть может, потому, что догадываться всегда трудно, чтобы найти правильное решение, я очень боюсь заболеваний, которые, как детская игра в колечко, могут переходить от одного животного к другому, короче говоря боюсь инфекций.

А рядом в клетке ты видишь двух забавных зверюшек. Кто они тебя это тоже интересует, ну что ж, это не просто забавные зверюшки. О, это в будущем знаменитые прачки, прачечный пункт нашего белорусского цирка. А зовут их Тяпа да Ляпа, а рядом с ними Мишка, со своим директором прачечной кошечкой, которую зовут Кисоль. Вот их история, Вася. Двух малышей енотов мне подарили в обществе по охране животных в Беловежской пуще. Подарил их замечательный человек Иван Матвеевич Тимчук. Ему очень хотелось, чтобы белорусские малыши стали зрителями их животных, выросших здесь, в Белоруссии. И я обещала Ивану Матвеевичу обязательно сделать их знаменитыми прачками. Но тут случилась в моём вольере беда. Она пришла неожиданно. Пришла в цирк вместе с сеном или травой. Мы и не знали даже. Но в лесах, там, где мы были на гастролях, оказывается, очень многие животные заболели чесоткой. Их лечили, им помогали выздороветь, но всех не могли спасти. И вот болезнь из леса пришла к нам в цирк, в наш вольер. Заболели маленькие еноты Тяпа да Ляпа. Стали чесаться, угрюмые сидели в уголке клетки и ждали, чтобы я им скорее сделала дезинфекцию, после которой можно растянуться и лениво почесать живот, но чувствовать себя блаженно и спокойно. Стали Тяпа да Ляпа поправляться. Однажды, обходя цирк, возле водосточной трубы я заметила маленького котёнка, он точно игрушка, будто прирос к снегу, к водосточной трубе. Я высвободила его, согрела. Принесла к себе и решила: ну если котёнок не замёрз, то у нас выживет, и через две недели, когда Тяпа и Ляпа поправятся, котёнок будет великолепным другом и даже маленькой нянькой для Тяпы с Ляпой. Обмороженный котёнок стал поправляться.

Как-то возле Тяпы с Ляпой я обнаружила непорядок. Была рассыпана пачка соли и в ней сделано углубление, в котором спал котёнок.

— Кис-кис, ты зачем рассыпал соль? сказала я.

Кис мне ответил: мяу и получил свою кличку Кисоль: киска и соль.

Вскоре Кисоль очутился в клетке у Тяпы с Ляпой, которые уже оправились от своего недуга. Для меня наступило облегчение, но ненадолго, и опять:

— Наталья Юрьевна, к вам пришли гости, женщина с девочкой.

— Да, я слушаю вас, сказала я.

— Спасите, пожалуйста, он жил у нас, понимаете, целый месяц. Мы его держали в ванной, он всё полоскался в водичке. Вы знаете, даже умел уже открывать кран, и вдруг он заболел. Мы его поместили в сарай, а теперь смотрите: весь волос выпал.

— То есть шерсть, сказала я. Ворс шерсти.

— Да, да, закивала мне женщина. А девочка стояла, плакала, держа в сумке какое-то странное, непонятное существо, похожее одновременно на медведя и на ободранную жалкую кошку.

«Что это, подумала я. Неужели енот, которого уж так захватила эта странная болезнь чесотка, что и узнать енота в этом покрытом струпьями, почти голом существе было невозможно. Брать его к себе, это так опасно. Я только спасла своих животных от болезни, если оставить его, он погибнет, да ещё и заразит добрую девочку, её маму, подружек по школе. Что делать? И я решила: ну, что ж, нужно выручать, коль попал он к нам. Я не могу иначе, когда плачет передо мной маленькая девочка».

— Как зовут твоего малыша?

— Его зовут Мишкой, я очень хочу, чтобы он жил.

— Будет жить твой Мишка.

И Мишка попадает к нам в изолятор. Не всё ему нравигся. Конечно, здесь нет крана с водой, который он ловко открывал и полоскал свои лапочки под этой струёй. Но здесь есть и другое. Здесь есть чуткие руки ветврача и моё терпение. И вот Мишка тоже поправился, а к нему я пустила для проверки уже опытную няню, толстую усатую кошку, нашу знаменитую няньку Кисоль. Через две недели все сидели вместе.

И всё было бы в семействе енотов спокойно, если бы рядом не возник колючий шар, который превращался в ёжика, когда еноты и Кисоль шли к мисочке с молоком и хлебом.

Он самостоятельно проник к ним в клетку. Ёжик был ручным. Он не боялся людей. И, по-видимому, кем-то подкинутый в цирк, он долго здесь блуждал в поисках пристанища.

Наверное, в клетке он обосновался несколько дней тому назад, потому что я заметила перемену настроения у енотов. Кисоли то и дело приходилось спешить от Тяпы к Ляпе, от Ляпы к Мишке, и потом всё опять начиналось сначала.

Я пересмотрела их домик. Там всё было в порядке, а под пол из решёток, куда насыпались опилки, не заглянула.

«Это, наверное, Дымочка их беспокоит», подумала я и переставила клетку с лисичкой так, чтобы они её не видели.

Зато через несколько дней причина волнений была ясна ёжик.

Я захотела предоставить ему другую квартиру, но потом передумала. Кисоль должна приобрести опыт настоящей няни, и ей нужен осторожный, бережный подход к своим четвероногим подопечным. А ёжик это самое подходящее животное, чуть-чуть промаха, и сразу иголка вопьётся в лапу.

Шли дни. И когда я увидела вместе сидящих трёх ёнотов, няньку Кисоль и подкидыша ежа, я поняла, что была права, и подумала: нужно обязательно разыскать в этом городе девочку, которая горевала по своему еноту Мишке. Разыскать и подарить ей или лучше живому уголку её школы эту дружную семью.

Я даже для них придумала концертную программу, где ведущую роль должна была исполнять Кисоль.

Представьте себе раму с плакатом, с которого на вас смотрит страшный тигр, и вдруг бумажный плакат прорывается, и из рамы выпрыгивает обыкновенная кошка. Она катается на шаре, идёт по бутылочкам и между ног, становится на задние лапы и по-тигриному передними обороняется от странной игрушки, спускающейся с удочки, это маленькая детская шарманка для ежа. Теперь ёж музыкант, за ним акробаты и прачки еноты, Тяпа, Ляпа и Мишка.

Да, обязательно найду эту девочку и верну ей подарок, ставший целой семьёй. Верну, не боясь болезни и их характеров. Все пятеро стали здоровыми и ручными. А про то, что пришлось мне пережить с её Мишкой, чтобы оградить от инфекции всех моих друзей, пусть девочка не знает! Да и я об этом забыла подарок больше не опасен.

Музыкальный голубь

Он родился под крышей цирка. Все голуби были дымчато-сизые, как небо в дождливую погоду, и только его мама была похожа среди них на ясное белое облачко. Сам он был ещё неуклюж и мал, с длинными ворсинками жёлтого пушка, но крупным, покрытым нежной розовой кожицей клювом. У него ещё не было имени. Была мама и дом-гнездо, где он впервые услышал музыку.

Огромный серебристый колокол, словно цветок дикого вьющегося граммофона, торчал под самой крышей, а между ним и карнизом примостилось уютное гнёздышко. Голубь не умел летать. Он только слушал, звуки тоненько доносились с деревьев, когда шелестела листва, еле улавливались в порывах ветра, в летней тёплой капели дождя и неистовым хором, громким и повторяющимся, как ухо, возникали в серебристом колоколе граммофона.

Малыш слушал. Иногда под плавную мелодию пытался расправлять ещё неокрепшие крылья. А однажды раздалась такая песня:

— Летите, голуби, летите!

И много-много голубей вдруг взвилось в небо. Они вылетала из окон, и подъездов, и ворот, их выпускали прямо на улице подростки, и только этот малыш обеспокоенно слушал мелодию, не зная, что ему делать.

— Летите, голуби, летите! снова раздалось в граммофоне, и он, вдруг вместе с другими юнцами неумело замахав крыльями, взлетел и упал на ступеньки цирка.

Здесь я и нашла его.

Оп почувствовал себя в моей ладони, как в гнезде, а вскоре, на пипетку, которой я закапывала ему корм, голубёнок стал смотреть как на клюв мамы. Шли дни. На прозрачных крылышках уже росли маховые перья, но он по-прежнему ловил капли из пипетки, не обращая внимания на рассыпанный рядом с ним корм. Я постукивала пальцем, подражая клюву. А он ждал пипетку.

«Кого же взять в учителя? думала я. Грач? Он боевой и слишком чёрный. Ворона любопытна». С особым вниманием я приглядывалась к птенцам. И вот учитель найден: воробей, но не один, а целая стайка. Брошу корочку хлеба или горсть зёрен, слетаются невелички. Схватит воробьиха зернышко и тотчас отдаёт его желторотому сыну, толстому и пискливому, что скачет неустанно за ней.

Вот я и посадила голубя подле зерна. Первое время воробьи боялись его. Прыгают вокруг да около, а клевать боятся. Дня через два привыкли к соседу и ну клевать! С ними голубёнок стал тоже поклёвывать. Так он научился кушать. Когда же он оперился и повзрослел, заметила я в его поведении странность: как услышит музыку, так начинает охорашиваться и кивать головкой. «Музыкальный голубь», называли его теперь все.

Подрастёт Гулька и обязательно станет работать с морским львом. Я уже заранее вижу, как на большой мяч, расписанный художником под глобус, полетит уверенно белый голубь, Гулька. Его вместе с земным шаром-мячом возьмёт на нос морской лев и понесёт бережно по арене цирка. Когда же весь зрительный зал зааплодирует и морской лев тоже вместе со всеми захлопает ластами, я обращусь к нему с вопросом:

— Скажи, пожалуйста, кому же это ты аплодируешь? Себе?

— Нет, мотнёт головой морской лев. Нет, и, нежно прикоснувшись к голубю, сделает вид, что целует Гульку.

Конечно! Он целует белого голубя Гульку, так уверенно сидящего на Земном шаре.

Чужая лошадь

Когда-то очень давно, быть может, полтораста лет назад, были конные цирки. Только лошади. Лошади целая конюшня, умеющая, как стёклышки в калейдоскопе, перестраиваться в разные мозаичные картинки: то шахматная доска из чёрно-белых лошадей, то плавная линия золотистых скакунов. Лошадь и наездница, лошадь и колесница, лошадь и жокей и просто сама лошадь на вращающемся кругу, белая, словно из мрамора, живая скульптура. Конный цирк! Это было, наверное, очень красиво. Да и теперь в любой программе цирка можно встретить это удивительное, грациозное животное.

Я всегда испытываю чувство робости и быть может, вины перед этим животным, потому что в нашей семье Дуровых оно всегда почему-то было не главным, а скорее, подспорным для работы. Ведь все цирковые конюшни, где теперь стоят слоны, ревут тигры или плещутся морские львы, начались с лошади. И словно в подтверждение её прав, хозяйке положения в цирке лошади отведены на конюшне специальные станки-стойла.

Я люблю, проходя мимо, следить, как совершают туалет лошадям. Каждой по-своему: лошади, на которой работают жокеи, короткая стрижка гривы, лошади же, которая идёт в джигитовку, гриву расчёсывают и заплетают косички: на гриве мелкие, а на хвосте потолще, чтобы потом волнистый водопад конских волос стремительно проносился перед зрителем. Иногда я смотрю, как лошади для верховой езды плотно затягивают ноги повязкой, и они тотчас напоминают ноги балерины.

Лошадь верна и привязчива, как собака, только преисполнена собственного достоинства: она всегда остается сама собой. Её умные глаза, слишком много вбирая в себя, умеют говорить. Вот я вижу, как она озирается на меня, словно вопрошая:

— Что тебе здесь, в конюшне, нужно? Кто ты? Друг?

— Да!

И этот разумный глаз говорит со мной долго-долго. Шерсть у неё клочковатая, выжженное тавро кажется стёршимся лошадь старая.

У неё очень добрый хозяин второй Манжели. Второй потому, что его отец начал родословную дрессировщиков лошадей. Второй Манжели не молод, и рядом с ним его сын и внучка.

— Она давно у вас? спрашиваю я Манжели, показывая на полюбившуюся мне старую лошадь.

— Не она, а он. Мой замечательный Павлин. Он помнит меня таким, как сейчас мой сын. Ему нельзя уже работать. Слишком стар Павлин, но я не могу расстаться. Если бы я мог найти табун, чтобы выпустить его на волю, но это несбыточно и невозможно. Кому нужна старая лошадь? Вы же знаете, что старое в действующих цирках всё убирают и списывают.

— Списать же можно только вещи, а это живое существо, изумилась я.

— Для бумаги неважно, главное, освободится место для другой, молодой, здоровой, нужной для работы. Павлин же дорог мне. Если бы животным-артистам полагались пенсии, то, поверьте мне, он получил бы самую высокую. 30 лет рабочего стажа.

Вечером я из-за кулис смотрю «Бахчисарайскую легенду» пантомима-балет и лошади и сразу нахожу Павлина. Преисполненный благородства, гордый в своей стати (все его старческие недостатки прикрыты бутафорией: на крупе попона, завитая грива, расчёсанный и вымытый хвост), белый Павлин, склоненный на колено перед Марией, мне кажется прекрасным. Я любуюсь им и не замечаю грозных, трагических событий, происходящих на арене; я думаю о чудесном отношении дрессировщика к его состарившемуся четвероногому другу.

Лошадь пьёт яйца и ест провёрнутый через мясорубку овёс с тёртой морковью. Павлину нечем пережёвывать пищу, и поэтому ему готовят то кашицы, то пойло.

Добрые дрессировщики есть, я встречаю их в цирках

Анисимов, Манжели и по кавалькадам лошадей, идущих с вокзала, всегда узнаю об их приезде. Впереди молодые, норовистые скакуны, а дальше с привалами идут ветераны.

Мне дороги эти привалы на незнакомых улочках любого города. Здесь, в похлопывании руки дрессировщика, как бы передающей спокойствие гулко бьющемуся сердцу старой лошади, угадываешь всю его доброту и чуткость.

А впрочем, она проявляется во всём. Во всём, это значит: в неволе найти частичку радости, помогающей забыть неволю, сделать клетку лесом, а бассейн морем, найти для лошади в городе поле и речку и повести цирковую конюшню на заре, пока город дремлет, купаться, чтобы вечером этот восторг, которым наполнены глаза животного, был передан зрителям.

О, как хочется показывать только настоящее, доброе! Это в заставляет, наверное, нас импровизировать, выдумывать, надеясь подарить нечаянную радость своим четвероногим артистам.

После премьеры «Бахчисарайской легенды» цирковой двор в Туле напоминал ипподром перед состязанием. Лошади, лошади, лошади одна за другой выходили во двор, ведомые на поводу босоногими седоками-наездниками. Волнение цокающих копыт передавалось любому существу. Проснулись мои морские львы, ухал, вздыхал перед бассейном невыспавшийся морж, и разговаривал в своей клетке грач.

Я вышла во двор. Мглисто, ещё не проклюнувшееся утро еле-еле выводило чёткость силуэтов лошадей с седоками.

— Борис Павлович! наугад прокричала я. Доброе утро!

— Скорее, ещё ночь! донеслось от самых ворот. Не сердитесь, что подняли ваших морских, ведь речка здесь рядом с цирком. Прошлые гастроли были для моих такой радостью, два раза в неделю купанье. Вот и спешим успеть до шести утра, пока не проснулся город.

Я слышу скрежет открывающихся тяжёлых железных ворот, и целая кавалькада цирковых лошадей, словно в театре теней, проплывает на сумеречном фоне искать свою частичку радости.

Я возвращаюсь к своим животным и думаю, думаю, чем же мне сегодня доставить им радость. Даже городская река для моих морских животных недоступна. Какая там вода? Быть может, опасная для их здоровья, да и лев или морж, конечно, не лошадь, имеющая уздечку. Нет, я лучше сделаю им морскую воду. Разведу морскую соль и из пожарного брандспойта устрою шторм, где будут волны и брызги, мириады мельчайших брызг, из-за которых не станет видно ни клетки, ни потолка, ни окна, сквозь которое уже забрезжило утро.

Я принимаюсь за работу. Глаза львов, миндалевидные, ясные, круглые, удивлённые глаза моржа неотступно следуют за любым моим движением.

— Лошади купаются на речке, мы же в море у нашей печки, приговариваю я, включая подогрев воды.

Мне грустно оттого, что я так мало сегодня могу сделать для своих питомцев, и я понемногу начинаю себя уговаривать, словно оправдываясь. Иногда ведь поиски радости оборачиваются бедой. Вот было же, теперь уж не помню, в каком цирке, в каком городе, повёл на купание конюшню Борис Павлович Манжели, и вдруг беда. Река, запруженная металлоломом, подстерегла красавца Павлина, разрезав точёную ногу до сухожилия. Белое лицо Манжели и яркая кровь на белой ноге седого рысака Павлина. Я бросила тогда свой отсек со львами и моржом и побежала за цирк в поисках травы. Где она, эта неприметная цветущая шапочка жёлтых невзрачных цветов тысячелистника. Народное средство! Так останавливали кровь на ранах. Скорее, скорее помочь твердила себе я тогда. И зажав в ладони не букет, а лекарство, я побежала к Павлину. На ногу лошади были наложены резиновые жгуты, а кровь всё шла и шла. Печальный глаз лошади с поникшими старческими ресницами словно застыл.

— Борис Павлович, вот! протянула я Манжели тысячелистник.

— Что это? Мне не до шуток. Как я виноват, вот уж действительно, не зная броду… он горестно махнул рукой и прижался лбом к ещё крутой шее старой лошади.

— Тысячелистник надо заварить, и тотчас остановит кровь, убеждала я дрессировщика. Попробуйте, ну, пожалуйста.

Не доверяя и волнуясь, Манжели осторожно накладывает перевязь на рану. Идут секунды, трудные минуты ожидания, и струйка крови, превратившись в пульсирующую капель, вдруг затихает. Потом приезжают ветеринары, меня хвалят за сообразительность и ещё за то, что я помогла чужой лошади, а мне становится от этого неловко и обидно. И только сам Борис Павлович, понимая это, говорит:

— Почему чужая лошадь? Мы же под одним куполом цирка работаем! Спасибо, дружок, за помощь, такой букет цветов мы с Павлином запомним навсегда.

Я улыбаюсь и говорю:

— А мои морские львы и морж хотят сделать Павлину подарок. Право, этот подарок сейчас ему очень необходим. Морская соль в ванночках поможет затянуть рану.

— Правильно! заключает ветеринар.

Проходят дни, и вот снова в прожекторе, отливая голубизной, склоняется белая лошадь перед артисткой, играющей роль Марии, моя лошадь, потому что она тоже отдаёт свою жизнь цирковому манежу.

Я вспоминаю этот случай и начинаю волноваться. А вдруг сейчас здесь, в Туле, произойдёт непредвиденное, и я не смогу сквозь заасфальтированные дороги перед цирком найти росток простенького тысячелистника. Что тогда? Тогда на помощь придут другие артисты, которых в цирке много-много. Я это знаю и верю в друзей.

Усыновление продолжается

Я молча сидела в кабинете директора цирка. Предстоял неприятный разговор.

— Что вчера произошло в гостинице, быть может, вы объясните?

— Ничего!

— Ах, ничего! По-вашему, ничего. А вот дежурная мне позвонила и просила вас немедленно выселить! Вы уже, кроме животных, стали заниматься, говорят, насекомыми. Кого же вы успели занести?

— Извините меня, это белые маленькие мучные червячки. У меня просто плохой ящик, нужно было сделать его из мелкой сетки. Они и расползлись по комнате. Это очень удобный корм для птиц и обезьян.

— Да-да, конечно, но не просить же мне вашу обезьянку и птиц объяснять каждому постояльцу гостиницы цирка, что черви удобство. Вы соображаете, что люди тоже хотят покоя и удобства. Вот поэтому я вынужден на дверях проходной повесить объявление:

В связи с выездом артистки Дуровой Минский цирк прекращает принимать подарки в качестве животных и птиц.

— Пожалуйста, работайте, живите, но для всех вас в Минске нет. Станьте хоть на время инкогнито. В противном случае вам придётся действительно покинуть Минск. Кто вам положен по штату? Морские львы и моржи. А посмотришь со стороны: чем морские львы и моржи обросли? Обезьянка, еноты, какие-то индюки, куры, кошки, собаки, ворона. Ну сколько же можно, так мы до мух и пауков дойдём, не говоря о червяках, которые полонили гостиницу. Вы даёте мне слово, что перестанете быть этим, как его, Дедом Морозом. Даёте?!

— Да! прошептала я и, понурив голову, простилась с директором. Да! Больше мне никто не нужен. Никто.

И в тот же день у меня снова появилось два незаконных члена семьи: лисичка Дымка и щенок, которого я встретила на Комаровском рынке.

Среди рядов сновал маленький, беспечный и очень жалкий щенок. Он приглядывался к каждому, заглядывал в лица, подбегал к сумкам, принюхиваясь, а что же там есть вкусного, и наконец из всех людей выбрал меня и за мной поплёлся. К моей сумке он тоже прильнул носом, и наконец я не выдержала, схватила в варежку кусок сухой колбасы, разморозила его и протянула щенку. Урча, он съел колбасу, уставился на меня чёрными глазами и забавной мордочкой, где громоздилось одно стоячее ухо вверх, а другое ещё болталось опущенным вниз, как флажок. «Забавный щенок», подумала я и пошла к троллейбусу. Щенок побрёл за мной. Я остановилась на остановке, вот уже мой троллейбус, а щенок стоит рядом. Я решила подождать, вдруг хозяин очутится где-то неподалёку и щенок, конечно, убежит к нему. Я стояла 10 15 20 минут, а хозяина нет. «Что же делать?» подумала я. И пошла к цирку. Щенок за мной. А когда я вошла в цирк, я услышала за дверью, как он жалобно заскулил. Я вовсе не рассчитывала брать в свой аттракцион собаку и не желала дрессировать их, потому что их так много в цирке и столько их у моего отца, а было ещё больше у дедушки. Что же делать? Потом дала же я слово. Но щенок упрямо сидел передо мной. Пришлось взять его.

Взяла щенка, вымыла, оказался он неказистым и смешным, с хвостом-крючком, но с очень задорным, весёлым характером. Как же его назвать? Я ведь долго колебалась, решаясь сказать «нет», да и река, которую мы переходили, называлась «Нарочь», так получилось «Нерочка».

Щенок попал в большое общество. Рядом копошились еноты Тяпа да Ляпа и Мишка со своей нянькой Кисолью, а ещё подальше от него очень похожее на собачку существо с рыжим хвостом, с двумя стоящими очень красивыми чёрными ушками и мордочкой острой и приятной. Но это существо, похожее на собаку, увидев его, вдруг ощетинилось и стало тявкать. Но откуда же мог знать щенок, что рядом в клетке сидел мой живой воротник лисичка Дымка, подарок, полученный утром до разговора с директором.

Где же мне их теперь прятать, чтобы она стали для всех невидимыми?

Дымку-лисицу в гостинице. Буду проходить с ней, надев её, как воротник. Может быть, в тёмном холле у дежурной никто и не заметит, что воротник живой.

Так я и сделала. Надев себе на шею Дымку, придерживая её за четыре лапы и пряча щенка в сумке, я храбро двинулась в гостиницу.

— Ключ от моего номера, будьте любезны.

— Одну минутку! дежурная сквозь очки взглянула на меня, и вдруг лицо её просияло: О, как мило. Просто великолепно. Гораздо интереснее с головкой и лапами. Чудесный воротник! Какая выделка! Рыжая лисица, а смотрится лучше моей чернобурки. Поглядите, как мне изуродовали зимнее пальто.

— Извините меня, но я очень тороплюсь.

— Одну секунду, секундочку, я хочу сравнить. Я долго вас не задержу.

«Только этого мне не хватало», пронеслось у меня в голове. Дальше началось невообразимое. Дымка вздрогнула и моментально вцепилась в пальто дежурной. Услышав победное тявканье лисицы, мгновенно откликнулся из сумки щенок…

Потом опять разговор с директором.

— Так-с. У вас уже и пальто стало кусаться, а сумки рычат. Придётся, кажется, вызвать комиссию и положить этим безобразиям конец.

Теперь я со страхом за разросшуюся свою звериную семью ждала комиссию. За Дымку я не волновалась. Она была очень красива, а вот щенок…

Он стал расти, но по-прежнему оставался неказистым. Если бы заранее знать о приезде грозной комиссии, то всё было бы по-другому; в моём представлении рисовалась картина, как я преподнесу комиссии Нерочку и Дымку.

Я попрошу кого-нибудь из ребят на глазах у всей комиссии сделать мне подарок. Ведь отказаться будет неловко, и тогда все примут щенка и лисицу как должное.

Я приучала Нерочку исподволь к работе на манеже, делая из неё традиционный дуровский номер «Собака-математик», а милая рыжая Дымочка так и вошла в программу как хитрый заместитель моржа.

Между львами и моржом есть пауза. Одна клетка уезжает с манежа, а другая вкатывается. Вот тут-то и будет роль Дымке.

Выйдет ко мне клоун и скажет:

— Я морж!

— Ну какой же вы морж!

— Сухопутный! Хочу рыбы, не дадите? Не верите, ну и не надо! Попрошу своего заместителя наловить! Клоун вытащит из-за пазухи лисицу, нагнётся к ней и будет делать вид что лисица ему шепчет, а Дымка в это время просто ласково облизывает его шапку над ухом, потому что к полям прилеплен кусочек конфеты.

— А, договорились! Если ты не поймаешь, то я буду ловить сам, а чтобы я не замёрз, ты меня согреешь! Что ж, пойдём на Свислочь-реку! И, надев Дымку на плечи, клоун смешно зашагает к занавесу.

С Дымкой хорошо, гораздо проще, чем с неуклюжим щенком. Ничего ие остаётся, как инсценировать подарок для комиссии.

Настал этот серьёзный момент. Комиссия принимает работу моих питомцев, и вдруг в самый разгар представления с громким лаем перелетает через барьер Нерочка, за ней падает мальчик и второй толстяк, перелезая через барьер, начинает речь:

— Тётя Наташа, там нас долго охранники в цирк не пускали…

— Замолчи! Не знаешь, что говорить, так молчи. Я учил, как надо. Вот мы вам от науки хотим сделать подарок. Сначала его должны были в космос пустить. Но у него одно ухо лежачее. Он не подошёл, тогда мы решили его вам. Я всё сказал! Ух, и дала же она нам, рвётся к вам, прямо не удержать. Во, какие мозоли натёр! показал он мне свои покрасневшие ладони.

Комиссия всё поняла, наблюдая торжественных ребят и довольную, что снова рядом со своей хозяйкой, собаку.

«Подарок» разрешили взять, и только режиссёр, недовольно покачивая головой, запальчиво проговорил:

— Для дома, не для цирка. Иначе я не согласен. Все животные как на подбор, и вдруг чертополох какой-то щенок без рода и племени.

— Нет, нет, он породистый, он собака, заступились ребята за Нерочку.

— Какая порода? переспросил режиссёр.

Тут вмешалась я, припомнив Комаровский рынок, откуда пришла Нерочка, ответила:

— Комаровская гончая!

— Тут половина Комаровских рыночных, пояснил смеясь директор цирка. Ладно, но это последнее, что разрешено Дуровой в моём цирке. Лучше объясните ей, что думать надо головой, а не сердцем. Если она это поймёт, то получится аттракцион, а не зооуголок или пункт по приёму бездомных кошек и собак.

Директор был озабочен, но снисходителен и добр, простив мне в глубине души огромный прирост населения моей не положенной по штату семьи. Он только потребовал письменного доказательства, что больше никто не проникнет в стены его цирка.

Чувствуя сама, что злоупотреблять директорской добротой нельзя ведь и так он разрешил, чтобы мой живой воротник лисица Дымка и непородистая гончая с Комаровского рынка обрели узаконенное существование в стенах цирка, я написала:

«Усыновление животных и птиц прекращаю!

Честное слово!»

Какие берега мне пришлось увидеть, чтобы сделать свой аттракцион

Я стою на берегу Свислочи. Невдалеке виднеется небольшой мост, а за ним уже одетые в цемент откосы превращают реку в величавое видение, чем-то схожее в разливе с берегами Невы. Минск, Волгоград, Ленинград, Севастополь они разные, эти города, но есть в них то, что роднит и связывает навсегда.

Я стою на берегу Свислочи и думаю об этом. Передо мной цирк, а через реку детский парк. Я пишу для детей книги. Вот они в парке, мои искренние и чуткие читатели. Гляжу на них: ведь здесь, в цирке, я не случайно нахожусь, мне хочется создать для них аттракцион и рассказать о труде и напряжении, о вдохновении и терзаниях, вложенных в эту работу. Аттракцион называется «Морские львы и морж».

Глазами слежу за течением. Реке когда-то уже довелось познакомиться с морскими львами, она здесь приняла их в свои воды. Это было в 1941 году. Враг подступал к Минску. Рвались бомбы. Город с каждым часом всё больше походил на разъярённый костёр. Под любой крышей свивала себе гнездо трагедия гибели. Была война.

В цирке старый дрессировщик Исидор Брок с болью и со слезами расставался со своей работой. Он не хотел видеть львов бездыханными и, зная, что нельзя их спасти, решил доверить морских львов реке Свислочь.

…Зелёная заводь, серо-голубой отблеск у гранита течёт Свислочь, а я не отрываю глаз от её вод. Где они, эти львы? Их тайна принадлежит Свислочи. Но моя мечта будет осуществлена на её берегу в храме циркового искусства Минском цирке.

Спустя десять лет я вернулась в искусство дрессировки. Я знала, что это случится. Меня влекло к дому-цирку, где я родилась, но хотелось ещё раз подумать и всё взвесить, ввести то новое, чего ещё не было на манеже.

Я отправилась в Севастополь на биологическую станцию им. Ковалевского.

Мелодия, дети, город всего три слова в записной книжке.

Мы приехали в Севастополь в раннюю нору его умывания. Влажные зебры переходов строго следили за каждым шагом, мне же хотелось, нарушая все правила движения переходов, бороздить улицы как попало, слишком не верилось, что это явь, что город, возродившийся из пепла, белый, как постамент, щедрый и строгий в ансамбле, так молод своими постройками и так мудр своим героическим сердцем.

Хотелось скорее увидеть Севастополь, понять его и постичь. Он глубок в своей душевности, заимствованной берегами у тёплого Чёрного моря. Я задумчиво гляжу на море. Оно спокойно дышит, изредка поеживаясь от сползающего тумана. Светает, и чайки с неистовством разрывают последнюю неясность очертаний. Море вспыхивает и, быстро вбирая в себя солнце, становится сапфиром, вправленным в гранит у причала, где я стою.

На Севастополь по командировке положено всего три дня. Невольно вспоминаю лесничего с Алтая. Он говорил: «Судить о лесе, хорош ли он, нужно не по дебрям таёжным да великанам деревьям, а по их поросли. Вечен корень, дающий крепкие новые побеги».

Да, я пишу для детей. Сегодня во Дворце пионеров я увижу их. Но пока я хочу побывать в море, подсмотреть его живые тайны. Мне не требуются маска и акваланг, всё это заменит путеводитель биологической станции им. Ковалевского.

Станция! Самая настоящая, с сутолокой ожидающих, только не посадки в вагоны, а осмотра аквариума, станция, откуда отправляются учёные изучать жизнь моря. У Чёрного моря свои законы, и, чтобы справедливо править им, нужно знать, как дышит рыба в воде и что ей море готовит в обед и в ужин, какие миграции, или по-нашему, по-человечески, какие заплывы, совершают рыбы. Здесь много открыли ребусов, сочинённых природой, открыли для того, чтобы обитатели моря радовались жизни, которую им старается продлить человек. Но пока осмотр аквариума. Диковинные рыбы, пышные и колючие их имена: акула, катран, камбала-калкан, глосса, ёрш, осётр, скорпион, ошибень, пикша.

Пусть аквариумная, но своя жизнь, со своим укладом и даже, если хотите, трагедиями. В центральном аквариуме плавал старый осётр. Изумлял размерами публику, радовал служащих, которые с гордостью говорили: «наш старожил», и встречал проточную воду, как когда-то волны. Но вот захворал старожил. Стали сдавать жабры, и почувствовал это юнец угорь, что обитал напротив в стенном аквариуме. Чем уж так досадил ему старый осётр? Тем ли, что солнце сразу проникало в его бассейн, гораздо больший, чем у угря, или просто со скуки? Ведь здесь, в Крыму, он был лишь экспонатом, не имеющим особого значения для промысла, да и море, где он появился на свет, Саргассово, было далеко и теперь для аквариумного угря недостижимо. Только, извиваясь, ловко он миновал все преграды и, попав к осётру, змеино двинулся, красуясь своим гибким телом, навстречу. Старожил уступил ему место, он привык встречать новичков. Но вдруг угорь метнулся и, вмиг присосавшись к больным жабрам осётра, заставил старожила забить хвостом тревогу. Тревога! Хулиганство в аквариуме! Здешний жирный тунеядец угорь напал на осётра. И вот помощь. Люди спасли старожила и по заслугам наказали угря. Теперь, замурованный, он тусклыми глазами следит за сторожилом из своей стены и прибавляет от безделья в весе. А рыбы плавают, рассказывая посетителям цветные сказки о море. Дельфин после аквариума тебе покажется умнее во сто крат, и, когда в море, танцуя при солнечном луче, он подтвердит хорошую погоду на море штиль, ты обязательно помахаешь ему рукой: «Понимаю вас, благодарна вам за подтверждение, добрый сосед по планете!»

Планета Земля! Откуда-то из мирозданья ты кажешься светлым воздушным шариком, но в ореоле таких городов, как Севастополь, Волгоград, Минск, я уверена, даже там исполински вырастаешь.

Дети твоё будущее, Земля. Для них сегодня в Севастополе возведён Дворец. Ему всего от роду три месяца. По лёгким лестницам восхожу в белокаменный Ленинский зал. И наверное, не случайно, что из окон дворца видны водные пути во все концы мира. Я не жалею, что не смогла вдоволь походить по городу. Я узнаю его лучше в биографиях детей, которые сейчас на русских народных инструментах исполняют классика немецкой музыки Шуберта.

Не правда ли добрая встреча! Слушайте. Слышите, играют дети. Мелодия ширится, становится величавой, но порой я улавливаю в ней душу гуслей и домбр, что придают гордости немецкой музыкальной культуры новое звучание. Шуберт, вы родились в этом оркестре заново, и с какой вдохновенной любовью и бережностью дети обращаются с вами! А теперь скажите, можно ли верить, слушая вас здесь, во дворце, что есть на свете две Германии, что где-то как смерч возникает страшное слово «война», чтобы унизить и раздавить в Человеке его права на свободу, равенство, жизнь.

Да, этому приходится верить, когда вспоминаешь Севастополь времён войны. Улицы говорят теперь именами павших бойцов. Нет, Шуберт, не бойтесь всё это не имеет к вам отношения! Ваша мелодия разносится по всему городу вас хорошо здесь знают и, право, очень любят. Ведь вы немец друг, а ненавидят здесь только врагов фашистов.

В ту минуту, мысленно разговаривая с Шубертом, мне показалось, что я уже в искусстве, которому вот уже почти век наша семья Дуровых отдавала свои жизни. Однако нужно новое, интересное, увлекательное и вместе с тем имеющее познавательное значение ввести в работу.

Так я решила взять моржа. Условия перевозки такого животного чрезвычайно трудны, и я поехала на Волжскую ГЭС, посмотреть рыбий лифт. И вот снова появилась запись в дневнике.

Плотина. По одну сторону город Волжский, по другую Волгоград, а я иду под водой. Нет-нет, я не водолаз, здесь солнечно и сухо. Я на Волжской ГЭС. Робея, шагаю за Леонидом Фёдоровичем, парторгом электростанции. Ведь это, конечно, будущее. А турбина глядит на меня и посмеивается: «Я-то уже есть, я настоящее!» Не верю! Поднимаюсь по лестнице. Вид сверху: аллея распластанных красных гвоздик, впившихся металлическими лепестками в кафельный орнамент пола. Что это? Главный проспект?! Да жизни, мечты, будущего.

И вдруг перед глазами возникает как дорогое воспоминание пожелтевший листок из учебника план ГОЭЛРО. Тончайшая редкая паутина, подбиравшаяся к окраинам. Я хочу представить её точнее, но перед глазами Волга море с ценными всплесками удивлённого осётра.

Здравствуй, рыба! Не с тобой ли я с грустью прощалась две недели назад на Чёрном море, в Севастополе. И там ты выглядела такой обычной. У тебя были свои повседневные заботы, тебе не было дела до командировочного писателе, а здесь выпрыгиваешь да ещё оглядываешься.

Что ж! Мы обе ошарашены, потрясены, выбиты из привычных понятий о жизни. Только я опять в командировке, а ты ещё не веришь в жировку на новую квартиру.

Расскажи, ведь люди уже улавливают в волнах твой голос. И ещё, просто для сравнения: у нас мальчишки в новых домах любят кататься на лифте, а твои мальки, схожи ли они характером с ними?

Удивительная штука этот рыбий лифт со всеми удобствами. Бесшумно и тихо перенесёт в новую жизнь, а если недоумеваешь, робеешь, растерявшись, тебе помогут выплыть, перед тобой раскроется дверца в квартиру, где на одну лишь душу осетрихи положено 68 квадратных метров площади. Мечи себе икру, выводи мальков на здоровье людям! Право, люди такие, как здесь, стоят твоих природных диковинных трудов.

А внизу в здании плотина. Главный инженер романтик. Он указывает мне на механизм и говорит: «Вот наша центральная нервная система!»

Мне жаль, что по физике в школе имела тройки, что я дрессировщик и писатель, не понимающий в механизмах. Мои сравнения идут, как у ребёнка, от леса, поля, рек. Я вижу гусениц, стрекоз и крабов. Но все они железные и полезные. А люди, работающие здесь, великолепны. Недаром вид сверху проспект с красными гвоздиками, впившимися металлическими лепестками в орнамент кафельного пола. Гвоздика память сердца. Символ справедливый. Верно: здесь мост в прошлое, героическое, подчас суровое и жестокое, и мост рывок в будущее.

Будущее мечта, она вдруг стала для меня явью, когда раздался звонок. Звонок из Союзгосцирка. Я невольно затаила дыхание: неужели сейчас, сию минуту решается самое заветное я уже приступаю к своей работе в цирке.

— Дело в том, что на зообазе в Планерной есть морской лев подойдёт ли он вам?

Теперь я живу в Минске, здесь и собирается моя звериная семья.

Город мне стал дорог. Я много ездила по стране. Впереди ещё и ещё дороги. Гастроли светлая карусель городов, одни из них западут в сердце зрительно, как праздничные открытки, другие, как Минск, станут навсегда родными, потому что здесь произошла обычная человеческая заземлённость: здесь создаётся мой аттракцион.

Вот почему я с такой любовью буду относиться к маленькой реке Свислочь, на берегу которой возвышается огромный купол Минского цирка.

Витязь с острова Врангеля

В Северном Ледовитом океане есть остров Врангеля. Там живут большие белые медведи. Такие белые, что если бы не три чёрные точки на их мордочках, то можно было бы их и не заметить во льдах. Три чёрные точки это два глаза и нос. Странная перекраска медведей мне понятна. Здесь им надо быть обязательно блондинами, чтобы слиться с белизной льдин и подкараулить добычу. И всё же эти огромные белые медведи здесь не хозяева. Властелин острова морж. Трёхтонный исполин, с клыками цвета здешней медвежьей шерсти, с клыками такими большими, что на полметра вниз торчат как утолщённые сабли. И бедные медведи боятся этих двух отважных клыков, за которыми хорошо просматривается могучая грудь хозяина острова. Там на острове, с самолёта, я сразу даже и не поняла, что передо мной моржи. Мне просто показалось, что среди льдов я увидела серый каменистый берег. Самолёт опускался ниже и ниже, и вдруг камни ожили, взревели, океан вспенился, принимая их в свои волны, и, слившись с водой, они были едва различимы по бугоркам голов, торчащих из воды. Только какие-то маленькие существа, покачиваясь, словно шагали по воде рядом с большими головами моржей.

— Кто это? Что за животные? спросила я охотников.

— А, эти? Неужели не сообразили? Да моржата! Вот за ними мы и едем, одного вам поймаем, других в зоопарк. Они сидят на спинах у своих мамаш.

Я назову моржа Витязем. Это его имя. Сильный, храбрый, мужественный в своей суровости, под стать океану и острову, где он появился на свет.

Я уже дала в цирк радиограмму:

«Встречайте. Лечу с Витязем-моржом. Готовьте исполину бассейны».

Теперь я с нетерпением ждала с ним встречи, но, когда я его увидела вперые, мне захотелось расплакаться. Моё имя «Витязь» выглядело нелепым теперь. Ему было всего три недели. Маленький, сморщенный, похожий скорее на черепаху без панциря, он был так беспомощен, что, уцепившись пухлыми, нежными губами за мой палец, принялся его жадно сосать, нервничая и недоумевая, что нет молока. На верхней губе топорщились щетинки, слабый намёк на будущие усы моржа.

— И это Витязь! смеялись надо мной все в цирке. Да и морж ли это вообще, может быть, это морская черепаха?

— Самый настоящий морж! смущённо заверяла я всех, кто, пожимая плечами, забыв про любопытство, уходил разочарованным из моего вольера.

— Если это морж, то почему он рыжий? Уж не надули ли вас? Может, вместо чужеморца подсунули какого-то чужеземца, чтобы среди зверей был свой рыжий клоун?

— Нет же, тысячу раз нет! Это морж! Настоящий морж! твердила я с отчаянием, но мне никто не верил.

— Позвольте, у моржей ведь клыки и усы. А где же они у вашего, с позволения сказать, Витязя в кавычках.

— У него же ещё зубов нет, он маленький очень, а вы хотите сразу клыки.

— Ну, а усы он что, сбрил в дороге?

Мне казалось, что смеялись надо мной из-за имени, которым я нарекла малыша. Конечно, надо мной, потому что любой малыш, чей бы он ни был: куриный цыплёнок или собачий щенок, не может не вызвать умиления и нежности. Ну, а моржонок был вдобавок ещё так беспомощен на суше и на воде без мамы-моржихи, что, кроме умиления и нежности, вселил в меня постоянную тревогу и озабоченность. Как же мне кормить малыша? Большие моржи и в обед и в ужин питаются моллюсками и планктоном. Но где же в любом городе, даже в Москве, я смогу разыскать эту пищу? Если я приду в гастроном и скажу продавцу в рыбном отделе: «Прошу вас, отпустите мне пуд моллюсков и 10 килограммов планктона», то надо мной не только посмеются, но и заподозрят что-нибудь неладное. Не стану же я всем объяснять, что имею моржа, а его нужно кормить правильно.

Пока мой морж ещё очень мал, и я, его приёмная мама, должна постараться, чтобы из черепашки он превратился в Витязя, чтобы не был таким морщинистым, как резиновая надувная игрушка из «Детского мира», из которой вдруг выпустили воздух. Конечно, маленького Витязя-Витю я буду кормить молоком и рыбьим жиром.

Ведь моржу не сразу нужны клыки. Сначала его кормит мама, а потом он сам добывает себе корм. Опускается на дно морское, делает клыками борозды, будто пашет, выискивая раковины с моллюсками, и поднимает их на льдины. Сначала клыки как борона, потом как молоток. Стук по раковине разбиты створки, два небольших радостных вздоха и моллюск высосан до дна ракушки. Так питается взрослый морж, не забывая, что клыки могут быть ещё и оружием для защиты себя и друзей своих, ближних по лежбищу. Взрослый морж всегда приходит на помощь своему ближнему, поэтому маленькие моржата так тянутся к большим, полностью доверяя им себя, даже если перед ними не их папа и мама, а совсем другой морж, хоть и не дальний, просто «дядя» или «тётя».

Вот такой старшей наставницей моржихой-тётей я и стала для Витязя-Вити. Он настолько привязался ко мне за дорогу, что, когда я постаралась отойти, поднимал тревогу, громко ухая и колотя головой по стенке деревянного ящика. Прозрачную бутылку от кефира, наполненную водой, Витя принимал за льдинку и с жадностью выпивал воду. Это было похоже на то, что он делал на воле, только стекло оставалось стеклом и не крошилось, как лёд, от его нежных губ, а из него вытекала вода, по-Витиному, жидкий лёд, к которому он сразу пристрастился. Из деревянного ящичка он смело пошёл по трапу в свою клетку. Там осмотрелся, заметил воду в бассейне, склонил к ней голову, а потом поднял на меня свои круглые глаза, будто вопрошал:

— А теперь что делать?

— Иди, малыш, искупайся!

Витя как вкопанный стоял перед водой.

— Ты ещё ведь и плавать-то не умеешь, я тут же вспомнила маленьких моржат на спинах своих мамаш.

— Но ведь я же не могу тебя взять на спину. Во-первых, моя спина совсем другая, ты на ней даже и не поместишься, а во-вторых, ты же уже весишь добрый пуд. Я буду тебя купать, как маленьких детей. Сейчас спустим воду из бассейна, оставим тебе чуть-чуть, так, чтоб прикрывала вода слегка твои тупенькие, как срезанные кем-то ласты, и так уже и быть пойдём вместе в воду.

Вместо ласт я надеваю резиновые сапоги, и по трапу мы с Витей смело шагаем в неглубокую лужицу, которая должна стать для него первым океаном в цирке.

День за днём наш океан всё глубже и глубже. Теперь я в своих сапогах уже не могу его первая заводить в воду и подолгу стою на трапе, с уговорами и разговорами заставляв Витю перебарывать страх.

Как придумать спину моржихи? Ломаю голову, припоминая всё, что видела у купающихся курортников в море. Хорош был бы резиновый матрац, но где его здесь достанешь? Кажется, спина моржихи найдена, правда, не совсем удобная да ещё внутри дыра, и всё же на большой покрышке от самосвала можно будет держаться на воде и учиться плавать. Теперь я действительно становлюсь моржом, дрожа от непривычно холодной воды, залезаю в бассейн и веду первые уроки плавания. В воде я забываю о холоде, потому что слишком много движения. Витя нежно обнимает покрышку, и когда его живот провисает в дыре, то он сваливается, пытаясь ластами ухватиться за меня, и тогда мы оба с помощью людей, дежурных у бассейна, еле выкарабкиваемся со дна. Потом в свете кварцевой лампы греемся. Я зимой становлюсь похожей на мулата, а Витя хорошо растёт, не замечая, что я в воде очень плохой морж.

Зато я замечаю всё, что он делает. Нетерпение он выражает быстрыми кивками головы, с пофыркиванием, похожим на человеческое «Ч-чих!».

— Ч-чих, ч-чих! значит «почему не даёте вовремя кушать». Теперь, кроме молока, Витя получает три раза в день нечто вроде рыбной каши. Я как заправский повар готовлю её по рецепту: 4 килограма трески, одно яйцо, сто граммов глюкозы, три шарика с поливитаминами и четыре ложки рыбьего жира да ещё немного костной муки.

Итак, за дело! Удаляю все косточки в рыбном филе, потом на мясорубке промалываю фарш и добавляю остальное.

— Ну, как сегодня каша? Хороша?

В ответ кивок головы. Так Витя учится кланяться: за каждый кивок порция каши. Ну, а забавный «чих» тоже можно использовать.

— Скажи мне, Витя, если мальчики и девочки не слушаются зимой на прогулках своих мам и бабушек, что с ними потом произойдёт?

— Ч-чих! Ч-чих!

— Совершенно правильно: насморк, грипп. Молодец, что ты им напомнил об этом. Пусть посмотрят на тебя и убедятся, как это может выглядеть в разговоре.

— Добрый день!

— Ч-чих!

— Вы сегодня гуляли?

— Ч-чих!

— И мороженое ели!

— Ч-чих!

— Значит, вы не здоровы?

— Ч-чих!

— Итак, сплошной «чих» вместо человеческих слов, и всё от простуды. Придётся таких ребят срочно лечить. Нужно закаляться, постараться быть «моржами», ведь некоторые ваши папы и дедушки стали «моржами», даже зимой плавают.

Это я говорю, думая, что даже моржонку, прежде чем стать настоящим моржом, нужно многому научиться, а главное, вырасти.

Вот появились у Вити усы, и верхняя губа стала похожей на нейлоновую одёжную щётку. Большой морж умеет управлять усами, ведь на них он и поднимает свою добычу со дна. Усы очень интересные, сами могут то дыбом встать, то опуститься. Но Витя добычи со дна морского не поднимает, а рыбную свою кашу получает у меня из рук. Стала я замечать, что первые пышные усы он заставляет заниматься плохим делом. Подтянет самый длинный нижний ус, прикусит его и, странно булькая, начинает по нёбу водить своим мягким языком.

— Эге, братец! Очень скверно ты с усами обращаешься. Мне совсем не нужны твои кривые клыки и плохие зубы. Значит, ты решил усами зубы, которые режутся, щекотать это нехорошо. Я не знаю, что в таких случаях на острове тебе должна была давать мама-моржиха, но маленьким ребятам дают пластмассовые колечки. А тебе что дать? Ты же в год в пять раз больше, чем любой годовалый малыш. Получай большой мяч, я специально его наколола, чтобы туда попадала вода. Занимайся игрушкой. Мяч утонет, поищи и принеси мне. Так пройдёт зубная боль, и ты, быть может, постепенно научишься играть в водное поло, а потом на арене в сухопутный волейбол.

Хоть Витя и рос так, как подобает моржатам на воле, никто в нём пока не видел Витязя. И вот однажды своей ребяческой шалостью он доказал, что сила в нём уже богатырская. Правда, к такому заключению мы пришли потом, а пока я в слезах и панике металась возле пустой клетки и бассейна, в котором застыло зеркало воды.

— Спускайте же воду в бассейне, наверное, случилось несчастье.

— Нет, всё проверили шестами. Бассейн пуст. Там никого нет. Скажите, а следы у моржей есть?

— Конечно, есть. Большая мокрая полоса, как борозды, но если он сбежал давно, то вода просохла, и тогда…

— Что же вы хотите сказать, что ваш морж испарился? Слушайте, не может триста килограммов живого веса бесследно исчезнуть, да и к тому же возле оркестра свалили громадный прожектор, масса битого стекла, уж не ваш ли Витязь постарался?

Я бегу по конюшне и застываю в ужасе: возле чужих клеток бурых медведей мокрая полоса Витиного следа. Неужели он стал бороться с этими медведями. Хоть не белые, другого цвета, но всё равно враги. Бедный, что с ним? Возле клеток след обрывается большой пахучей лужицей. Это или от страха, или от усталости. Теперь я знаю, что он жив. И снова тревога: десятки угроз у малыша на пути. Скорее спешу туда, где битое стекло. Не принял ли его мой глупый путешественник за лёд? Прожектор свален сверху из оркестра, здесь Витязя нет. И вдруг сверху эхо доносит знакомые звуки: сладкий храп Витязя.

— Такой музыки давно в оркестре не было. Великолепный джаз и свист, и скрежет.

Кто-то смеётся мне в спину, а я по крутой лестнице взбираюсь наверх и, вместо строгого выговора проказнику, застываю с умилённой улыбкой. Посасывая во сне педали рояля, среди поломанных стульев и пюпитров сладко спит усталый морской Витязь морж.

Теперь это бесспорно, ведь только богатырскому плечу под силу сдвинуть решётку из железных прутьев толщиной в два пальца, не говоря уже о громадном прожекторе-пушке весом почти в пять пудов.

— Какое же наказание ожидает вашего путешественника, интересуются все работники цирка, а я, показывая на английскую соль и клизму, серьёзно отвечаю:

— Вот и наказание: срочно клизма, чтобы желудок был чист, а на решётку замок, чтобы шалости не повторялись.

И всё же мне иногда становится не только радостно при виде Вити-Витязя, но и больно.

Слишком часто по-прежнему мне приходилось объяснять, что он морж. Он доставлял радость своей необыкновенностью буквально всем, и только тем, у кого было сердце, как у Снежной Королевы, Король Севера внушал чувство ненависти.

«Почему?» задавала я себе вопрос.

«Почему невзлюбила его дрессировщица бульдогов, почему он так неприемлем фокуснику?»

Витя не догадывался о моих грустных раздумьях, чувствуя те же привычные руки и видя меня всё такой, какой в первый раз впустил в своё детство.

Теперь моржонок всё чаще стал появляться на манеже. Он низко кланялся, отвешивая почтительные поклоны публике, играл в волейбол, лихо копировал первоклашек, не выучивших урока, листал букварь и показывал, что именно не должны делать ребята в школе: драться, обливать друг друга водой и, естественно, то, чего должны остерегаться даже взрослые, «курение».

Бутафорская трубка богатыря, наполненная пудрой, доставляла ему удовольствие. Едва он делал вздох, как над трубкой взвивалось облачко пудры, похожее на дым. Витя с любопытством начинал следить за тем, как оно оседает, а потом уморительно качать головой, чихать, кашлять, валяться.

— Молодец! Молодец! Витенька! Готовься к премьере!

Она наступила для него и всех неожиданно. Я готовила сюрприз. Мне хотелось поспорить с фокусником и дрессировщицей бульдогов. Теперь я знала, отчего шла их ненависть к малышу. Первый не мог своими искусственными чудесами затмить живое чудо природы, ну, а вторая, та просто была злой и недалёкой, с глазами, где вместо зрачков, казалось мне, были вставлены копеечные монеты. По-бульдожьи такие случайные тётеньки, оказавшиеся по стечению обстоятельств дрессировщиками, мёртвой хваткой цеплялись за живые существа, видя в них механизм, поставляющий деньги.

— Бульдог не морж! Если эту страхолюдину морскую выставить напоказ уже будет успех, а собака, что с неё возьмёшь, все знают, что такое собака.

«Ну и речи, как в злой сказке!» про себя вспоминала я этот разговор, оберегая Витязя от дурных глаз.

И вот премьера. Я у губ чувствую микрофон, а спиной ощущаю волнение моржонка, которого уже выкатывают в клетке на манеж.

— Добрый день, дорогие друзья! Сегодня я приготовила вам сюрприз. Я покажу вам то, чего вы никогда не видели вблизи. Это единственный экземпляр в мире на арене цирка дрессированный морж. Только прошу вас строго не судить его первое выступление, ведь он ещё грудной ребёнок, ему всего один год и два месяца. Зовут его Витязь.

С пышным голубым бантом взбирается на тумбу Витя, и по притихшему залу, потом по овациям, которые схожи с буйством Северного Ледовитого океана, когда крошатся льдины по весне, я убеждаюсь: морж появился на свет циркового манежа. Он новое, он маленькое северное чудо, которое я буду показывать всем хорошим людям, будь они малыши или взрослые.

Ну, а про фокусника и дрессировщицу бульдогов нужно просто забыть, как забыл Витязь про белых страшных медведей. Здесь, в цирке, даже бурые медведи в его путешествии оказались друзьями. Пусть так и будет. Я постараюсь, чтобы в цирке у Вити не было врагов. Он растёт Королём манежа, растёт, становится Витязем, или, попросту сказать, уникальным явлением на арене единственный сейчас в мире дрессированный морж.

Междугородная артистка

Сыну моему Михаилу Болдуману-младшему

Сегодня мой дом спешит, ни с чем не считаясь. Уже давно с тоской из клетки на меня смотрят собаки им хочется гулять. Дремлет, укачанный быстрой ездой, морж. Кончается у нас в баке вода, полустанка всё нет и нет. Я приоткрываю вагонную дверь, морозная струйка воздуха обжигает лицо. Наш поезд быстр и напоминает бусы, потому что весь состоит из круглых цистерн, лишь два товарных вагона и платформа с бассейнами для моих морских животных нарушают его плавную округлую линию, чётко вырисовывающуюся среди зимней белизны на поворотах. Полуоткрытая дверь начинает пританцовывать в такт движению колёс. Она, пожалуй, единственная, что здесь напоминает обычный дом. Рама, дверь, ручка, щеколда всё точно такое, как и всюду. И то ли потому, что я держусь за эту дверную ручку, я начинаю сердиться на свой дом на колёсах, в котором всё очень сложно, здесь я сама должна создавать удобства для своих путешественников, лишая себя самого дорогого связи с домом в Москве, где живёт мой маленький сын Михайлушка. Ему уже четвёртый год. Из-за этого дома на колёсах в его детство вошли серьёзные «почему?», на которые иной раз так бывает сложно ответить.

— Мама! Мама! А с ней какой-то серый, страшный! Кто это?

— Это морж! Он совсем не серый!

— Почему же мама молчит, она улыбается и смотрит на других мальчиков и девочек! Мама, я здесь, вот он, Миша!

Первая обида на маму. Мама растворилась на голубом экране телевизора, не обратив внимания на Мишеньку. Почему?

— Видишь ли, мама артистка! объясняет папа. Это передача из города, где она сейчас работает.

— …Ну как тебе сказать, артисты бывают разные.

— Да-да, я знаю. Ты народный артист, а мама междугородная.

— Кто тебе это сказал?

— Телефон.

— Понимаешь, Михайлушка! Папа работает в театре. Он может для тебя на сцене в сказке сыграть кого только ты захочешь. В театре артисты играют спектакли. Их много-много, спектаклей с разными ролями. И сезон у нас длится целый год. Мама работает в цирке. А цирк всегда переезжает с места на место. Сезон время работы в цирке другой. Как правило, в цирке артисты играют каждый день одну и ту же сказку: о сильном, добром, весёлом Человеке и его четвероногих или пернатых друзьях. Ты ведь любишь сказки?

— Люблю.

— Вот мама приезжает в какой-нибудь город и дарит мальчикам и девочкам сказку. Сегодня, завтра, ежедневно два или три месяца, пока все зрители этого города не посмотрят, мама работает, а потом цирк уезжает. Ведь если одну и ту же сказку смотреть каждый день, то это будет скучно и неинтересно. Сказка всегда должна быть новой. Вот цирк и придумал себе колёса. Сегодня здесь, завтра там, пока не вернётся в эти же города с новой сказкой. Понял? Пойдём, хочешь поищем маму на карте?

На полу расстилается большая географическая карта. Две фигуры, совсем одинаковые, одна большая, другая маленькая, ищут маму на карте, быть может, сейчас Мишенькин пальчик скользнул именно по той точке, где вытянулся лентой наш товарный поезд. Сейчас утро. Подбросив несколько поленьев в печурку, я снова отворяю дверь. От меня убегает вдаль лес, ели, длинноствольные сосны и, словно карандашные рисунки, тонкопрутиковые летящие вспышки берёз. Вечные спутники моего товарного вагона телеграфные провода. Глядя на них, я начинаю представлять себе, что стою у видеотелефонов и вижу Мишенькины большие голубые глаза, чаще, чем хотелось бы, глядящие на всё серьёзнее для своих трёх лет. Сейчас у меня лес за дверью. А у него улица Горького. Должно быть, позавтракав, он спустился с папой вниз. Теперь они здороваются с тётей Гуталин. Так Михайлушка называет чистильщицу сапог. Он говорит, что у тёти Гуталин есть краски, цветик-семицветик.

— Это красный, это синий, это белый, это чёрный, Миша хочет понюхать. А это бархотка. Она для того здесь, чтобы ботинки умели ловить солнечные зайчики. Правда, тётя Гуталин!

— Правда, Михайлушка. А где твоя мама?

— На карте. Знаете, если вы дадите мне синюю краску, я нарисую вам здесь так, как там. Полоска это река. Потом чёрная точка город. Река Волга, город Ярославль. Там мама всем дарит сказки. Папа, вон же синий волшебник. Отведи меня к нему.

Синий волшебник Михайлушкин друг милиционер. Десятки машин замирают на всём ходу от взмаха его палочки. И у него тоже есть помощник цветик-семицветик из трёх красок светофор. Жёлтая, зелёная, красная. У тёти Гуталин краски для обуви, а это для машин и людей, которые пешеходы.

— А я пешеход? спрашивает Михайлушка у синего волшебника.

— Конечно. Вон тебе я сейчас дам зелёный, значит, можно перейти улицу.

— А когда я вырасту, я буду тоже пешеход?

— Да.

— Нет! Я буду географист. Буду по карте искать маму.

Милый мой светловолосый сын, да, я сейчас далеко, в пути, на работе, о которой ты ничего не знаешь. В моём вагоне дымно и холодно. Я пытаюсь согреться, кутаясь в телогрейку ватную стёганую куртку, когда я думаю о тебе, Михайлушка, мне становится сразу теплее, я забываю про усталость, про синяки и ссадины, а их всегда ведь очень много, почти столько же, сколько у мальчишек-драчунов и забияк. Только это ведь не от драки, а оттого, что пол у моего дома на колёсах сильно качается и, помогая зверушкам, я часто спотыкаюсь и падаю. Вот сейчас я осторожно буду обливать морских львов. Мне нужно чуть-чуть воды, чтобы не простудить их и чтобы продержаться с этой водой до первого полустанка. Потом, перемазавшись в угле и чурках, я буду растапливать печку, чтобы её пусть слабым, но теплом согреть обитателей этого странного дома, намученных дорогой. Так выглядит та присказка к сказке, которую потом увидят в цирке дети. Легко дарить сказку, но так тяжело её бережно нести: живую, интересную, добрую, удивительную и разную, как все те зверюшки и птицы, которые вокруг меня.

Когда ты подрастёшь, Михайлушка, ты простишь маме свои первые обиды на неё. Простишь, потому что поймёшь, поймёшь многое: что такое сказка, что такое работа, что такое жизнь, и сам будешь дарить людям сказки, ощущая в себе самую лучшую из них, которую тебе подарила мама, материнское сердце. Я всегда с тобой, если ты ищешь меня на карте, я это чувствую. Если ты не слушаешься папу, я это знаю, потому что, разделённые железнодорожными путями, вокзалами стран, городов, полустанков мы всё равно вместе. Только в дороге мне всегда тревожно и грустно без тебя, малыш. Я начинаю сердиться на товарный вагон, который меня увозит всё дальше и дальше, на то, что я сказочник, когда просто хочется быть обыкновенным человеком. Сержусь, потому что горько становится при мысли, что мой сын скажет, когда я приеду: «Мама, когда ты будешь всегда, а не как подарок?»

— Сколько в году Новых годов? Папа, сколько?

— Один, только один, Михайлушка!

— А я думал завтра Новый год! Ты свернул карту значит, приедет мама.

Приедет мама на выходные дни. Они быстро промелькнут, и снова вагонная дверь будет ей напоминать дом. Будет тревожно и грустно, а рядом работа, живая, разноголосая, которой нет дела до маминых горьких дум, этой живой работе нужны забота и участие, врачевание и строгость, чтобы потом получилась в цирке складная сказка.

Кажется, тепловоз сбавил ход, или мне только почудилось торможение. Насторожились собаки, замерла лисица, и как-то сразу притих весь вагон. Толчок, остановка. Открываю дверь. Платформа.

— Скажите, где мы?

— Горький, товарная станция.

— Наконец-то!

— Как доехали? Ветврач нужен? Живность в порядке?

— Да-да. Только очень устали. Нельзя ли поскорее разгрузить?

— Хлеб-соль и радость мы разгружаем в первую очередь.

— Два вагона, платформа под разгрузку. Четвёртый путь. Будьте осторожны: цирк!

Потом в полночь, устроив всех в цирковой конюшне, сложив телогрейку в сундук и отмыв руки от копоти и пыли, я буду на телеграфе. Ты, конечно, ещё не спишь. Папа только пришёл со спектакля, и ты его ждёшь, маленький сын артистов, с нарушенным режимом дня. Это очень плохо, что ты поздно засыпаешь. Но как хорошо, что Миша Болдуман, мой сын, называет меня мама-Болдумама.

— Михайлушка! Это я мама! Я скоро приеду. Что?! Кто тебе это сказал?

— Телефон. Сначала междугородная, а потом твой голос. Папа мне объяснил, что вы разные артисты. Он народный, а ты междугородная. А я сразу понял, ведь так по телефону говорят.

— Спокойной ночи, мальчик! Я скоро приеду.

Потом, покачиваясь от непрошедшей привычки двигаться на ходу поезда, я возвращаюсь в цирк. Иду, улыбаясь новым улицам, тёмным силуэтам домов, ярким звёздам.

Content

Дурова Наталья Юрьевна Мой дом на колёсах

Наталья ДУРОВА Мой дом на колёсах

Кто в тереме живёт

Как появилась у меня звериная семья

Журик и индя

Чичи доброе сердце

Подарок больше не опасен

Музыкальный голубь

Чужая лошадь

Усыновление продолжается

Какие берега мне пришлось увидеть, чтобы сделать свой аттракцион

Витязь с острова Врангеля

Междугородная артистка