Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее. Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему.

От Иоанна, 13, 27-28

Черных Алексей

Евангелие от Иуды Искариота

Глава 1

Глава 1

Сомнения грызут меня с упорством

Червя, съедающего дерево до срока.

Отмеченный печатью непокорства,

Мой труд достоин участи жестокой.

Наверно, буду проклят навсегда я,

И всеми буду понят извращенно,

Апостолы, свои грехи скрывая,

Меня во всех неправдах обвиняя,

События опишут искаженно.

И все, что есть плохого в человеке,

Припишут мне наветами лихими,

Синонимом предательства вовеки

Для всех народов станет мое имя.

Но эти строки я пишу не с целью

Своей защиты пред лицом потомков.

Нам всем начертано стать тою самой мелью,

Которая вберет в себя обломки

Религий разных и на них восстанет

Огромною и мощною грядою

Подобно острову, что в шумном океане

Вздымается над бурною водою.

Я иудей, рожденный в Кариоте,

В семье, живущей сыто и богато,

До сей поры проведший жизнь в почете,

Который серебро дает и злато,

Читавший торы Божьего Завета

Вслед за Эсхилом и за Еврипидом,

Изъездивший до половины света

От Запада границ и до Колхиды,

Знакомый с неприкрытым вольнодумством

И с фарисейства сущностью природной,

Имею право осудить безумство

И фанатизм, сжигающий народ мой.

Считаем мы - по своему подобью

Нас создал Бог. Тогда каков Создатель?

Подобно нам залит безвинной кровью?

Подлец и взяточник? Убийца и предатель?..

Увитые слепящей паутиной

Запретов несуразных старой веры,

Язычниками мы зовем эллинов,

Читающих по памяти Гомера.

Мы слушаем беснующих пророков,

Вещающих бессмыслицы из чрева,

Не видя их подверженность пороку

Считать себя достойней всех для неба.

Вот так я рассуждал, из дальних странствий

Недавно возвратившись в Иудею.

Великий Рим с завидным постоянством,

Колониями дальними владея,

Выкачивал из подданных налоги

И не разумно и без всякой меры.

Законы были римские жестоки,

Но все ж не запрещали нашей веры.

Наверно, цезарь был веротерпимей,

Чем кто-либо из лиц синедриона,

Которые безумством одержимы,

Их злостным фанатизмом порожденным.

Не думая о собственном народе,

О единении людей под флагом веры,

Они изгрызлись, эти изуверы,

За деньги, власть, за право жить в почете

И не мечтали даже о свободе.

Казалась мне достойной сожаленья

Страна моя, где бал невзгоды правят.

Возможно, я не прав в своих сужденьях -

История все по местам расставит.

Начну я с этим труд неблагодарный.

Подобно вопиющему в пустыне,

Подобно шепоту в бурлящий день базарный,

Мой голос, может, не услышат ныне.

Но я надеюсь, кто-то отрешится

От истин, возглашаемых толпою,

И, труд мой скорбный прочитав, решится

Понять, что каждый может ошибиться,

Не погрешив притом своей душою.

Глава 2

Глава 2

Однажды я, уставший от работы,

От суеты рутинно хлопотливой,

Лег отдохнуть, осиленный зевотой,

В сгущавшуюся тень смотрел сонливо.

И вдруг: лучу подобно, из-за тучи

Тьму разгоняющему дерзновенно,

Явился свет, внезапный и могучий,

Развеяв дремоту мою мгновенно.

Прикрыв глаза, я как завороженный

От ослепленья ничего не видел,

Когда же я прозрел, то пораженный

Застыл в нелепо удивленном виде:

Туманный силуэт ко мне явился,

Сгущаясь в темноте неторопливо,

Висел под потолком, не шевелился, -

То ль ангел это был, то ль бес ретивый.

Но тут с небес раздался гимн прекрасный,

Пьянящий красотою неземною,

При этих звуках нежных стало ясно,

Что ангел это был передо мною.

Я должен был, возможно, преклониться

Пред появившимся негаданно созданьем,

Но я не мог ни встать, ни шевелиться,

Ни просто думать в этом состоянье.

Тут ангел мне сказал (он рта при этом

Не открывал - я видел это ясно,

Хоть слышал его четко и прекрасно):

"Возрадуйся! Я есмь посланец света.

Явился я сюда по воле Божьей,

Чтобы тебя на нужный путь направить", -

И он умолк, а я не мог заставить

Себя не биться в страхе мелкой дрожью.

"Запомни же, Иуда! - продолжал он

Мне говорить, не шевеля губами. -

Пророк явиться должен между вами,

Который новой эре даст начало.

Тебе же суждено к нему явиться,

Чтоб вместе с ним по миру в путь пуститься,

Пророчествуя людям, исцеляя,

На добрые дела благословляя.

Вы оба, ты и он, а также с вами

Еще одиннадцать, пройдя по Палестине,

Деяниями, мыслями, словами

Должны внушить народу, что отныне

От Бога снизойдет благословенье,

Подобно знанию, что сходит на невежду.

Вы принесете миру искупленье,

Мечту о счастье светлом и надежду".

Посланник Божий смолк, чтоб осознал я

Яснее суть предсказанного. Я же

По-прежнему не шевелился даже,

О том, чтоб расспросить, не помышлял я.

А нужно было, потому что дальше

Продолжил ангел: "А тебе, о чадо,

При вашей жизни, полной зла и фальши,

Готовиться к судьбе нелегкой надо.

Но знай, как ни тяжка твоя дорога

И как ни будут клясть тебя вовеки,

Ты и пророк - суть богочеловеки,

У вас судьба особая от Бога.

Запомни это, и достойно бремя

Неси же своего предназначенья".

И он исчез. Какое-то лишь время

Был яркий свет, погасший чрез мгновенье.

Тут я уснул. Все это показалось

Наутро мне чудесным сном и только.

Значения ему я не придал нисколько,

Но что-то в подсознании осталось.

Глава 3

Глава 3

Минули годы. Я забыл об этом

Описанном мной только что явленье.

Я жил, по-прежнему терзаемый сомненьем

О сущности вещей на этом свете.

К примеру, думал я: судьба любого

Родившегося в мире человека

Описана была в скрижалях Бога

С зачатия до окончанья века.

И если так, то обвинять в греховных,

Но Богом предначертанных деяньях

Убийц, предателей и иже им подобных

Нельзя. Нельзя и подвергать их наказанью.

Они ведь не виновны. Рок несчастный

Их сделал таковыми от рожденья,

И их судьба достойна сожаленья

За то, что Бог к ним не явил участья.

С другой же стороны, героя славить

И восхищаться праведника долей

Не стоит нам - ведь ими свыше правят,

И действуют они по Божьей воле.

Или еще такая мысль, к примеру,

Меня своей неясностью смущала:

О том, что для греха должно быть мерой,

Которая его бы отмечала.

Ведь если мытарь - грешник, мы считаем,

То это только с нашей точки зренья

Налогов сбор достоин лишь презренья,

А государством мытарь уважаем.

Выходит все, что видится греховным,

Впредь в будущем сумеет оказаться

Не абсолютным чем-то, а условным,

Что и грехом-то будет не считаться.

Не ясно также, почему работа

Считается греховною в субботу,

Как воровство, обман, прелюбодейство,

Убийство или прочее злодейство?

Подобные вопросы досаждали

Моей душе, охваченной желаньем

Пусть к бессистемному, но нужному мне знанью,

Хоть эти знания мне иногда мешали,

Поскольку поводы к сомнениям давали.

Не сомневался в Боге я, отвергнуть

Не мог религию лишь потому, что были

Какие-то вопросы, что мутили

Все представления о Том, Кто правит сверху.

Я сомневался разве что в понятьях,

Что нам давали книги Моисея.

Я Бога представлял себе сильнее,

Величественней, выше, необъятней.

Не может Он, всевидящий, великий,

Карать людей за грех, как учит церковь, -

Мы для Него незначимо безлики,

Как звезды, что с рассветом тускло меркнут;

Мы для Него что муравьи из кучи,

Дела которых нас не занимают,

В сравнении с которыми могучи

Любой мальчишка, девочка любая;

Мы для Него как овцы, что без толку

Расходятся травы засохшей ради,

Забыв о хлеве, пастухе, о стаде,

О том, что где-то рядом рыщут волки.

Но стадо вновь собрав, пастух не будет

Овец за нерадивость резать дома.

Вот так и Бог по отношенью к людям -

Зачем Ему карать нас по-пустому?

В своих многообразных проявленьях

Бог выше мелочной жестокости и выше

Той меркантильности, с которой жаждет слышать

Хвалу за праведность людское населенье.

Пройдя дорогой размышлений трудных,

Я сделал вывод в чем-то богохульный:

Не может вера строиться огульно

На аксиомах более абсурдных,

Чем воскрешение, к примеру, душ в День Судный.

К чему все человечие мытарства,

Нам предопределенные от века?

Ведь если существует Божье царство,

То существует в сердце человека.

Любовь, сочувствие, добро и всепрощенье

Должно в основе быть, без всякого сомненья,

Любой религии, хоть сколько-то приличной.

Таким имел я миропредставленье,

Когда явился ангел мне вторично.

Глава 4

Глава 4

Как в прошлый раз, явился он под вечер,

Когда я отдохнуть прилег усталый.

Вновь яркой вспышкой был мой дом отцвечен

И вновь торжественная музыка играла.

Я вновь прикрыл глаза от ослепленья

И вновь, прозревши, наблюдал блаженно,

Как силуэт рождался постепенно

Из ярких сгустков, заполняясь тенью.

Я приподнялся напряженно в ложе,

Чтоб лучше слышать, что же мне расскажет

Посланник Бога, путь какой укажет,

Который будет дальше мне положен.

Промолвил он: "Я вновь к тебе, Иуда.

Настало время твоего предначертанья -

Пророк явился уж, ищи его повсюду,

Узнаешь его точно по деяньям.

Ступай же завтра, не юли, не медли,

Сверши все то, был для чего рожденным".

И он исчез, оставив изумленным

Меня глядеть на радужные петли,

Что меркли постепенно пред глазами,

Переливаясь яркими лучами.

На этот раз не долгим посещенье

Прекрасного посланца Бога было.

Но более оно меня смутило

Загадочностью предопределенья.

Что суждено мне сделать? Неизвестно.

Меня пугала неопределенность.

Страна моя бурлила повсеместно,

В ней нарастала злая напряженность.

И даже невооруженным глазом

Любой увидеть мог: вот-вот настанет

Момент такой, когда все рухнет разом

И в хаоса бездонную пучину канет.

Кругом мессию неустанно ждали,

От одного пророка шли к другому,

Терзали плоть, свои одежды рвали

В предчувствии Гоморры и Содома.

Все чахло: и торговля, и ремесла,

Культура. А когда гребцы бросают

Во время бури в жутком страхе весла,

Корабль скорей всего и погибает.

Я от рожденья не решителен в сужденьях

И не решителен, тем более, в деяньях.

В делах торговых это - наказанье,

Но я о том свое имею мненье.

Скорее, это свойство не из худших,

Коль человек пред тем, как сделать что-то,

Старается обдумать все получше

И лишь потом берется за работу.

Но в этот раз я размышлял недолго,

Хотя во мне зачатков чувства долга

По отношенью к Богу не имелось.

Как видно, внутренне мне этого хотелось.

И я, забросив враз свою торговлю,

Семью, хозяйство и родную кровлю,

Отправился искать по Палестине

Того, кто в этой жизненной пучине

Укажет путь мне и моим сомненьям

Конец уже положит долгожданный.

Прошел по городам я и селеньям,

Пророков видел разных: глупых, чванных,

Беснующих, ругающих все в мире,

Наоборот, все хвалящих без меры,

То сотворяющих себе и нам кумиров,

То разрушающих кумиров старой веры.

И были все они в одном похожи -

В своем неудержимом фанатизме,

Все отвергающем, что было им негоже,

Все извращающем в бездумном эгоизме.

В конце концов, пришел я к Иисусу

Назареянину и здесь увидел сразу,

Что только с ним избавлюсь я от груза

Сомнений, мук душевных и соблазнов.

Глава 5

Глава 5

Сначала я ходил вслед за пророком

И слушал его издали. Позднее

Я стал садиться ближе, чтоб уроком

Высоких слов насытиться полнее.

Я слушал, как подолгу, терпеливо

Он отвечал на разные вопросы,

На заданные кротко и спесиво,

На умные и глупые на диво,

А иногда - звучавшие с угрозой.

Со временем Исус меня приметил

И, проповедуя, почти непроизвольно,

С толпою говоря, стал на меня смотреть он

Довольно часто и тепло довольно.

Не знаю, по каким соображеньям -

Быть может, потому что впечатленье

В моих глазах ему казалось новым -

Стал для него я олицетвореньем

Всех слушавших его благое слово.

Он был не глуп, в отличие от многих

Пророчествовавших в стране несчастной,

И охлаждал частенько взглядом строгим

Беснующих породы разномастной.

К таким, как я, в порыве фанатизма

Не целовавшим пыль там, где ступал он,

Не воющим в безумства пароксизме,

Учителя, как видно, привлекало.

Он ростом невысок был и фигурой

С эллинским Аполлоном не равнялся,

Не славен был он пышной шевелюрой

И в целом красотой не выделялся.

Но этот человек, столь внешним видом

В обычной обстановке не приметный,

Мог проповедью в душу след предметный

Внести легко и прочь прогнать обиды;

Мог словом излечить, и мог он словом

Раздуть надежду, тлеющую еле;

Мог злое горе сделать ерундовым,

Почти что и не злым на самом деле;

Мог убедить преступника оставить

Свои дела порочные навечно;

Мог убедить менялу не лукавить;

Работорговца - сделать человечней.

Возможно, я чрезмерно идеально

Описываю силу убежденья,

С которой Иисус свое ученье

Нес в мир наш косный и патриархальный.

Всегда того, кого душевно любишь,

Желаешь видеть в наилучшем свете,

Его и превозносишь, и голубишь,

Лелеешь, словно сон свой на рассвете.

А я любил его. И мне казалось,

Что я знаком с ним месяцы и годы, -

В нем удивительно невзрачность сочеталась

С глубокой мудростью, с веселою природой.

В ученье не просился я, однажды

Учитель сам позвал идти с собою.

Не нужно было повторять мне дважды, -

Путь Иисуса стал моей судьбою.

Мы шли пешком, не часто были сыты,

Одеты были плохо, но все это

Мы заменяли долгою беседой

Под мудрою учителя эгидой.

Мы спорили о вере и безверье,

Мы говорили о текущем и грядущем,

Мы рассуждали, что должно стать дверью,

Незримо в царство Божие ведущей.

Во время наших неуемных споров,

Не знавших, впрочем, склочного раздора,

Помалкивал учитель: чаще тихо

Следил за нами, как мы спорим лихо.

Он слушал наши речи, чтоб яснее

Понять, что из себя мы представляем.

Беседу нужным руслом направляя,

Он раскрывал нас лучше и полнее,

Чем если бы годами обученья

Он вдалбливал в нас истины, как сваи

Вбивают в дно реки, перекрывая

Ее могучее и бурное теченье.

Среди учеников я не старался

Особо выделяться чем-то, чаще

Молчал и слушал. Говорить пытался

Я речи кратко, просто, немудряще.

И не из скромности и самоуниженья,

Что было глупо бы, без всякого сомненья.

Совсем наоборот, я тем был скован,

Что был для них чрезмерно образован.

Из всех учеников один лишь Левий

Матфей был грамотен настолько,

Что смог прочесть бы манускрипт, хоть сколько-

Нибудь да значимый, всех остальных их жребий

Лишил возможности чтить книжные науки.

Я это понимал и не считал их ниже -

Не каждому Господь со знаниями в руки

Дарует мудрость, ум или что свыше.

Наоборот, я был знаком с десятком

Людей неграмотных, но все-таки при этом

Умеющих помочь таким советом,

В котором мудрости с избыточным достатком.

И все ж апостолы, как я и опасался,

Со мною часто были черствыми, сухими.

Я, видно, не достаточно старался

Ничем не выделяться между ними.

Но как бы ни было, то благостное время

Считаю лучшим с самого начала, -

Суровых мыслей тягостное бремя

Меня тогда не слишком угнетало.

Глава 6

Глава 6

Однажды с Иисусом мы поднялись

Вдвоем на холм высокий на закате.

В тот день пришлось немало сил потратить,

И наши спутники усталые остались

Ложиться спать в соседней деревеньке.

Сползало солнце книзу помаленьку.

Мы на камнях прогретых рядом сели

И на закат задумчиво глядели.

Я ожидал, когда учитель скажет,

Зачем меня на этот холм привел он.

А он молчал. Молчал и я. И наша

Беседа не предвиделась веселой.

И наконец, когда уж закатился

Овал кровавый солнца за долину,

Учитель взгляд поднял и оживился,

Задумчивость глубокую отринув.

И этот взор, всегда безмерно теплый,

Сегодня переполнила усталость,

Тоска, не видимая ранее, читалась

Во взгляде этом, от заката блеклом.

"Скажи, Иуда, - Иисус сказал мне

Спокойным голосом, который мог быть нежным,

Но если нужно, громким и безбрежным,

Так чтоб толпа огромная внимала. -

Скажи, мы родом все галилеяне,

А ты родился в царстве Иудейском.

Мы – не богаты и жалеть не станем

О том добре, что потеряли резко.

А ты дела торговые оставил,

Дававшие доход тебе немалый.

Что побудило, кто тебя заставил

Шаг этот сделать редкий, небывалый?"

Я рассказал учителю, как дважды

Являлся ангел предо мной чудесный,

Как мне сказал посланник бестелесный,

Что должен я свершить поступок важный.

Какой - не говорил. Сказал лишь: должен

Явиться я к какому-то пророку,

С которым мне до самой смерти роком

И Господом совместный путь положен.

Я рассказал, как шел по Палестине,

Почти без остановок, днем и ночью,

Искал пророка, найденного ныне.

И далее я так рассказ закончил:

"Я выделил тебя, Назареянин,

Да Иоанна, прозвищем Креститель.

Ученья Ваши схожи, постоянен

И там и там высокий дух-спаситель.

Но Иоанн во внешних проявленьях,

Которые не столь важны для духа,

Упорен больно, сердце его глухо

К малейшим от канонов отступленьям.

Он сам аскет, отшельник и затворник,

В одежде грубой из верблюжьей ткани,

Косматый, мрачный, век не знавший бани,

И плоти угнетения поборник.

По-моему, не в аскетизме этом

Вся суть, а в том, чтобы в душе ожили         |

Стремление к добру, теплу и свету,

Любовь и к тем, кто следует заветам,

И к тем, кому заветы те постыли.

Мы - дети Бога, все и постоянно,

Как нашей веры, так чужой, не нашей.

Я думал так. И виделось мне краше

Учение твое, чем Иоанна.

И сам ты привлекательней казался

Мне просто тем, что вовсе не гнушался

Кувшинчиком вина и блюдом вкусным,

Что чаще был веселым, реже - грустным,

И внешней праведностию не прикрывался.

Любви учил ты, и твое ученье

Мне стало близким сущностью и целью".

Я замолчал. Учитель, к удивленью,

Поддался неожиданно веселью,

Взглянул в глаза и, приподнявши брови,

Смеясь, спросил: "Ты знаешь цель, Иуда?

Так просвети без всяких предисловий

Меня, искавшего ту цель везде и всюду.

Господь меня подвинул на служенье,

Чтоб в мир нести через любовь спасенье,

Но Он и вестники Его не захотели

Мне дать всевиденье моей конечной цели.

Что царство Божие в конце - все это обще.

Звучит заманчиво, прекрасно и приятно,

Но как дойти до царства – не понятно.

Я верю, что дойдем, душа не ропщет,

Не сомневается, но путь тернист и труден.

Неправда, зло в подлунном мире правят,

И побеждать его добром в любви оправе

Так тяжело. Но мы должны... И будем".

Глава 7

Глава 7

Вздохнул учитель. Тусклый отблеск неба

Его лицо унылостью насытил.

Он выглядел таким, каким он не был,

А может, я его таким не видел.

Он продолжал: "В бескрайнем море истин,

Что многогранностью бездонной отупляет

И очевидностью банальной усыпляет,

Легко погибнуть мыслями нечистым.

Но где же истина? В канонах Моисея,

Которых неизменно, непреклонно

Придерживаться должно иудеям,

От иудейских матерей рожденным?

Как будто не прошли чредой века

Со времени пустынных наших странствий.

И в этом постоянстве тупика

Мы заменили мудрость на упрямство.

И есть ли истина та в греческих богах

Или в других еще богах язычных?

Она скорее в том, что гложет страх

Нас при явленьях новых, необычных.

И мы на радость страждущей толпе,

Не понимающей природы проявлений,

Ваяем бога лишь для объяснений

Всего, чего не объясним себе.

Но вот являюсь в этом мире я

И с видом, будто истина известна

Мне одному, вещаю всем: Друзья!

Нет в этом мире черной злобе места.

Одна любовь - сцепляющий раствор,

Который воедино в мире скрепит

Все, чем пока что властвует раздор.

Она же разорвет бесправья цепи,

Она же восстановит города,

Она избавит землю от дикарства,

Она была и будет навсегда

Единственной, ведущей в Божье царство".

Учитель замолчал, его унылость

Куда-то испарилась в миг единый,

В нем все иронией и радостью искрилось,

В глазах его пылал порыв орлиный.

Но вот порыв угас, исчезла радость,

Бесследно растворилась ироничность,

Пропала напускная энергичность.

Он улыбнулся и сказал: "Не слабость

Сейчас во мне глаголет и беснует,

Не отступление мое от убеждений.

Те убежденья дольше существуют,

Что прорастают корнем из сомнений.

Я сомневаюсь, что любовь сумеет

Перебороть сегодня зло земное,

Но знаю точно, что ничто иное,

Кроме любви, бороться не посмеет.

Но как внушить любовь рабу, который

Имеет право страстно ненавидеть

Того, кем угнетаем он. Без спора

Его не в праве осужденьем я обидеть.

Я также не могу себе представить,

Чтоб жертва палачу с благоговеньем

Могла бы голову свою на отсеченье

С любовною сердечностью подставить.

Или овца, съедаемая волком?

Сумеет ли растечься нежным шелком,

Любовью мягкосердою ответить

На волка действия неправильные эти?

Ты скажешь мне, Иуда, что примеры

Привел я некорректные и сильно

Тем упростил-де сущность нашей веры,

Настолько правильной, насколь любвеобильной.

Все это так. Намеренно стараюсь

Я показать абсурдность мысли этой,

Что из любви мы выдавим победу

Над злом всемирным. Каюсь, друг мой, каюсь...

Но жизни опыт противоречивый

Доказывал и раньше и сегодня,

Что чем абсурдней вера, тем охотней

В нее поверит люд неприхотливый".

Затих учитель вновь, но я нарушил

Короткое неловкое молчанье,

Поскольку он словами теми душу

Мою разволновал до трепетанья:

"Тогда зачем, учитель, эти муки,

Стремление растолковать народу,

Как от грехов очистить мысли, руки

И в царстве Божьем обрести свободу?

Зачем все это, если изначально

Ты понимаешь, что своим служеньем

И праведным, достойным поведеньем

Ты не докажешь, как то ни печально,

Ни правоту идей, ни мудрость веры,

В которой мы убеждены без меры?"

"Не докажу, ты прав сто раз, Иуда, -

Наш бренный мир перенасыщен кровью,

В нем жить, увы, с одною лишь любовью

Нельзя никак. Лишь ненависть повсюду.

Пройдут года, века, тысячелетья

(Пока подобное нам нелегко представить!),

Настанут дни, когда не сила плетью

Народами и миром будет править,

А разум, сердце - полно и всецело,

Возможно сердце даже в большей мере,

Поскольку часто в разума манере

Зло совершать. Для общей пользы дела.

И это, друг мой, будет Божьим царством,

Здесь, на земле, не на далеком небе.

И ты не думай, что пустую небыль

Доверчивой я обещаю нашей пастве.

Я в том уверен! Так и будет! Только

Когда? Я сам наверняка не знаю.

И все ж, не сомневаясь в том нисколько,

Я капли первые и скромные роняю

В ручей идеи чистой, светлой этой.

Пусть тот ручей пока что худосочен,

Но, верю, станет он на радость света

Рекой большой и полноводной очень.

Ты также, друг мой, думаешь, наверно,

Что я не скромен и самонадеян

И ослеплен к тому ж еще безмерно

Своей навязчивой и вычурной идеей?

Поверь мне, нет. Из всех путей возможных

Я выбрал самый наивероятный,

Возможно, не из самых осторожных,

А для меня совсем не из приятных:

Я знаю, что, вещая людям эти

Любви и совести исполненные речи,

Я попадусь в расставленные сети, -

Нелегкий жребий ляжет мне на плечи.

Как и к тебе являлся мне когда-то

С небес чудесных ангел-благовестник,

Господний глас и на земле наместник.

Он дал мне знания великие в награду

За то, что в будущем я непременно буду

Казнен жестоко в искупленье люду".

Глава 8

Глава 8

"Как ты, Иуда, не имел возможность

Я получить себе образованье.

Семья моя едва на пропитанье

Могла подзаработать. Вот в чем сложность.

Не мог я путешествовать по странам

Как близким к нам, так более далеким.

Все это было нам не по карману,

Ведь зуб неймет того, что видит око.

Давила бедность - тяжкая хвороба

И ко всему желанному преграда.

В моей семье - еще четыре брата

И три сестры... Какая там учеба!

Я даже не мечтал о том, что буду

Когда-то постигать ученья Будды,

Конфуция, Фалеса и Солона,

Сократа, Заратустры и Платона...

Не удивлюсь, Иуда, если скажешь,

Что ты о ком-то и не слышал даже.

Когда б мне не помог посланник Божий,

О них бы сам я не услышал тоже.

Мне было тридцать пять, когда впервые

Ко мне явился ангел лучезарный

И изменил устои корневые

Тоскливой жизни, мутной и бездарной.

Той жизни, что обмежила сознанье,

Подобно как обзор сужают шоры.

А ангел предо мною вскрыл просторы,

Глубины человеческого знанья.

Я плотник и сын плотника. Что мог я

Узнать о мире нашем многогранном,

Исполненном пустых надежд, тревог и

При этом и трагичном и желанном?

Он восемь лет мне по ночам являлся,

Тот ангел благодатный, обучая

Меня премудростям различным. Я старался

И с нетерпением заката дожидался,

Восторженно учителя встречая.

Мне нравилось в услышанных рассказах

Вылавливать крупинки философских

Идей и мыслей, не понятных сразу,

И чем-то даже дерзких и бесовских,

Опровергавших виденное мною,

Внушаемое всем нам с малолетства,

Оставленное предками в наследство,

В чем сомневаться было глупостью чудною.

(Ты не подумай, что я лез из кожи

Отринуть старое, чтоб новое восславить.

Я просто раньше и не мог представить,

Что кто-то мыслить по-другому может.)

К тому же идеальным педагогом

Был мой учитель: добрым, с чувством такта,

С доходчивым, простым и ясным слогом, -

Не делал выводов, давал одни лишь факты.

Последнее, увы, недостижимо

Для всех, кто как-то связан с воспитаньем:

Детей бесправно держат под нажимом

Мышленья взрослых, жизни толкованья.

Меня он обучал наукам разным:

От арифметики простой до медицины.

И говорил: познание прекрасно,

В нем жизни суть, основа, сердцевина.

Но вот однажды дивный мой учитель

Очередною ночью не явился

В мою уединенную обитель,

Где долго и прилежно я учился.

За восемь лет, привыкший ежедневно

Общаться с ним, я заболел тоскою,

Был удручен, совсем не знал покоя,

И вид имел угрюмый и плачевный.

Тогда я и решил уйти из дома,

Поскольку понял то, что час мой пробил.

Во мне кипели знания истомой,

Знакомой пьянице в горячечной хворобе.

Отдать все людям, дать образованье

Любому нищему, любому подмастерью.

Я был наивен. Я-то думал - знанья

Желанны каждому. А вышло - нет, поверь мне.

Мне говорили: "Что простому люду

Даст философия твоя? Одни заботы:

Когда о смысле жизни думать будут,

То на нее не смогут заработать".

И я подумал, если не желают

Познать основы философского ученья,

Религии накинуть облаченье

Мне на него ничто не помешает.

Религия, по сути, существует

Как объясненье всяческих явлений

С позиций веры в Бога. Без сомнений,

В том с философией она не конфликтует.

И понял я: легко у нас с наскока

Пророком стать для самоуслажденья.

Поэтому так много лжепророков

И мало настоящих, к сожаленью".

Глава 9

Глава 9

"С тех пор прошло уже почти три года,

И я скажу, что черезмерно много

Ходило слухов обо мне среди народа

О том, что я мессия и сын Бога.

Из уст в уста порой передавались

Какие-то нелепые рассказы:

Я сделал то, я сделал это; фразы,

Мной произнесенные, так перевирались,

Что мысль, в них заключенная, порою

Переворачивалась в противоположность,

Ненужной обрастала мишурою,

Теряла глубину, логичность, сложность.

Рассказывали так: когда в ученье

Беру кого-нибудь, то принуждаю

Его свершить от мира отреченье;

Учеников я, дескать, заставляю

Возненавидеть мать, отца и братьев,

Сестер, детей, жену, чтоб оголтело

С учениками мы сумели бы поднять и

Нести флаг веры, не жалея тело.

И ненависть к родным не подносилась

Как что-то некрасивое, напротив -

В рассказывавшем это даже вроде

Слепая гордость за меня искрилась:

Вот, мол, как жестко он и энергично

Своих апостолов на службу наставляет,

Содержит сухо их и аскетично

И этим близость к Богу проявляет.

Рассказывали, что свое ученье

Не с миром, но с мечом несу народу.

Но ты же знаешь, я ведь всепрощенье

И полную душевную свободу

Как цель конечную для царства Бога вижу.

Ты знаешь также то, что я считаю,

За что хулу в свой адрес часто слышу,

Что Бог всемилостив, он всех всегда прощает.

Им будут прощены для вящей славы

Все грешники на этом бренном свете.

Не удивлюсь, когда в одном букете

Со всеми будет Им прощен и дьявол.

Я понимаю то, что всепрощенье

Не хорошо, когда дурные люди,

Не сдерживаясь в грязном поведенье,

Все будут знать, что при любом паденье

Вовек к ним милость Божья не убудет.

Но как бы ни было, нам отказаться нужно

От принуждения, насилья, даже к самым

Безнравственным, жестоким и бездушным

Преступникам, льстецам, глупцам и хамам.

Мы не имеем права осужденья,

Пусть судит Бог, Ему с небес виднее,

Любой судья хотя б один имеет

В себе порок, достойный утаенья.

Мы тленны телом, но должны ли разве

Мы бренности поддаться страшной язве

И худшему, что в душах обитает,

Давать простор, наружу выпуская.

Я думаю, насколько только можно

Нам следует к бессмертию подняться,

Отбросив тленное, отбросив то, что ложно,

И с лучшим, что в нас есть, соизмеряться.

...И о моем искусстве врачеванья

Бытуют домыслы и преувеличенья,

Мол, так силен я, что своим леченьем

Могу и мертвого вернуть в сознанье.

В Вифании однажды (этот случай

И дал, наверно, корни глупым слухам)

Я излечил больного, что падучей

Подвержен был, слаб телом был и духом.

Когда пришел к больному, мне сказали,

Что поздно, и несчастный час как умер,

Но раз уже меня к нему позвали,

Решил взглянуть я на беднягу без раздумий.

Его запястия, холодные, сухие,

Ощупал я, пульс все же ощущался,

Хоть очень редким был и слабым. "Летаргия", -

Я с облегченьем тихо рассмеялся.

А родственники Лазаря (так звали

Больного этого) слегка оторопели -

Чему я радуюсь у траурной постели,

Когда они скорбели и рыдали?

"Встань, Лазарь", - всем своим сознаньем

Я дал приказ ему для пробужденья,

И он проснулся с кашлем и ворчаньем.

Все посчитали это чудным воскрешеньем..."

Учитель много мне привел примеров

Того, как был нелепо истолкован,

Когда слепая человеческая вера

Переиначивала сказанное слово.

И он не жаловался, больше сожаленья

Я чувствовал в его повествованье,

Что он не смог через свое ученье,

Дать людям доступ к радости познанья.

До самого утра мы говорили

И обсуждали разные вопросы,

Пока лучи рассветные откосы

Холмов окрестных не позолотили.

Глава 10

Глава 10

Мы часто ночевали в чистом поле,

Когда нам то погода позволяла.

Приятно было отдыхать на воле,

Вокруг огня устроившись устало,

Беседовать пред сном о том и этом

И чувствовать, как размякают члены

От ласк тепла, мерцающего света,

От ощущенья близости вселенной,

Что поражала гулкой тишиною,

Бесчисленностью звезд и глубиною.

В тот день, когда учитель известил нас

Что, наконец, настало это время,

Когда пора взвалить на плечи бремя

Предначертания, что шло от высшей силы,

Мы так же ночевали не под крышей -

В трех днях пути от Иерусалима.

Слова учителя тревожно было слышать,

В них виделся финал неотвратимый.

А Иисус продолжил: "Чрез неделю

Наступит Пасха. Мы должны явиться

Все в Иерусалим, а что случится -

Случится пусть. Мы этого хотели..."

Запричитали хором все: "Учитель,

Синедрион давно уж зуб имеет

На нас несчастных!" "Что же вы кричите? -

Раздался голос Левия Матфея. -

Учитель лучше знает, что нам нужно".

Матфей вскочил, сверкая взглядом строгим,

Чтоб сразу пересилить гомон дружный

Всех сомневающихся в славном эпилоге.

Так чаще и случается: апостол,

Который ослеплен авторитетом

Учителя, не замечает просто

Своей пред ним бестактности. При этом,

Апостол этот обладает силой

Такого пробивного убежденья,

Каким учителя его не наградили

Ни вера в Господа, ни воля провиденья.

Такой же силой обладал и Левий.

Поэтому, с ему присущим жаром,

Он убедил нас быстро, что недаром

Напомнил Иисус про данный жребий -

Ему пророчеством предсказано явиться

На Пасху в Иерусалим. И, значит,

Он явится. А вместе с ним в придачу

Пойдем и мы. Ну, как не согласиться?

Бездумно мы кивнули головами,

Хотя и понимали то, что сами

Рискуем мы попасть к синедриону

На суд их фанатично непреклонный.

Нахмурясь, Иисус стоял в сторонке,

Задумчиво на небо взгляд направив.

Задиристый Матфея голос звонкий

Над нами совершал свою расправу.

Когда в ударе он, с Матфеем спорить

Бессмысленно – так в нем безумство дышит.

Слюною брызжет, ничего не слышит

И весь кипит, как перед бурей море.

Лишь Иоанн Зеведеев умеет

Враз осадить речь Левия Матфея,

Сказав ему с презренно-гордым видом:

"А ты-то кто такой? Ты?.. Бывший мытарь!.."

Но даже Иоанн смолчал. Иаков,

Брат Иоанна, поддержал Матфея:

"На праздник в Иерусалим, однако,

Сойдется очень много иудеев.

Не ссорьтесь понапрасну. Там возможно,

Нас не заметят, и в толпе бурлящей,

Коль будем все предельно осторожны,

То неприятностей и бед мы не обрящем".

Так было решено. Но от предчувствий

Нерадостных вдруг сердце защемило.

Я подошел к учителю и грустно

Спросил его: "Какая злая сила

Безжалостно тобой кружит и вертит,

На смерть тебя безудержно толкает?"

"Пойми, Иуда, тот, кто умирает,

В единый миг перестает быть смертным.

Я сделал выбор. Ведь, внушив вам веру,

Я истину вам дал и должен, значит,

Вам доказать, что это не химера,

А истина из истин, сверхзадача,

Которую нельзя отринуть, встретив

Предубежденье и непониманье.

Запечатляет истину страданье,

А лучше - смерть". Так Иисус ответил,

Добавив твердо: "Будет так, Иуда!"

Я был с ним совершенно не согласен,

Но он ушел, и был бы труд напрасен

Остановить его в подобную минуту.

Я прошептал лишь вслед: "А есть такая

На свете истина, которой ради стоит

Идти на смерть? Наверняка другая

Возможность есть, чтоб расшатать устои".

Глава 11

Глава 11

Иаков прав был. В Иерусалиме

Народа было много перед Пасхой.

Хотя входили в город мы с опаской,

Внимания к себе не привлекли мы.

Проблем бы не было совсем, но шум базарный

Предпраздничная суета, столпотворенье

Взыграли в Иоанне, как угарный

Газ вызывает головокруженье.

Сейчас я просто не припомню даже,

Когда и где он так успел напиться,

Ведь он по сути даже отлучиться

Не мог от нас, от кучной группы нашей.

В обычном состоянье Иоанна

Считали человеком молчаливым.

Он редко пил. А вот когда был пьяным,

То становился страшно говорливым.

Тогда безумно хвастать начинал он,

Преувеличивал, перевирал безбожно.

Пока хмельная дурь его играла,

Остановить его бывало невозможно.

Вдобавок ко всему, силач с рожденья,

Имея очень плотное сложенье,

Наш Иоанн утраивался в силе,

Когда пары вина его бодрили.

Пока не подворачивался повод,

Он вел себя неплохо и прилично,

Тогда его характер энергичный

Не порождал ни действия, ни слова.

Но лишь пока не появлялся повод...

Когда уже мы подходили к храму,

То Иисус сказал для нас негромко:

"Вот, дом молитвы сделали бедламом

И отдали разбойникам в откормку,

Прогнать бы их, нисколько не жалея,

Менял, купцов и жуликов различных,

Кому быть в храме просто неприлично..."

Тут встретился пришедший с Галилеи

Учителя поклонник фанатичный.

Узнав нас, он запричитал гортанно:

"О Иисус, пророк из Назарета!

Благословен будь, сын Давидов, многи лета,

Тебе, твоим апостолам осанна!"

Сначала голоса, что поддержали

Его ретивый окрик, редки были,

Но после многие осанну подхватили,

Хотя не все, конечно, понимали,

Кого они хвалою возносили.

Я видел, как учитель недовольно

Вздохнув, повел усталыми плечами,

И этот жест его непроизвольный

Был выразительней игры актера в драме.

Апостолы, напротив же, взбодрились,

Польщенные оказанным приемом,

Глаза у них довольством заискрились...

Но эта сцена кончилась Содомом.

Вдруг ни с чего прорвало Иоанна -

Пошел гонять менял он, опрокинув

И разбросав столы, скамьи, топчаны,

Ломал попавшее под руку как мякину.

Храм стал не храмом - просто полем битвы,

Никто в нем, впрочем, не сопротивлялся,

А Иоанн безудержно ругался:

"Во что вы превратили дом молитвы?!

Вы, сотворившие себе кумира

В бессовестном обличии богатства!

Вы, видящие отраженье мира

Через обман, обвес и казнокрадство!

Долой отсюда, гнусные примеры

Того, каким не должно быть еврею!"

Толпа, подобно зверю из вольера,

Из храма ринулась, сминая ротозеев;

Раздались крики тех, кто поскользнулся,

И на кого, возможно, наступили;

Безумствовали многие, вопили.

В сердцах учитель громко чертыхнулся

И двинулся ко входу в храм, да только

Не смог продвинуться к дверям его нисколько,

Хоть мы ему усердно помогали -

Потоком шедшие навстречу нам мешали.

Казалось, что учитель к Иоанну,

Чтоб усмирить его, безумного, стремится,

А он хотел к дверям быстрей пробиться,

Чтоб осмотреть травмированных раны,

Чтоб облегчить иль снять совсем их боли,

Чтоб оттеснить толпу от них, упавших.

Но оттеснили нас, и все мозоли

Нам оттоптал народ тот напиравший.

Нас всех тогда помяли преизрядно:

Матфею в кровь губу и нос разбили,

Мне чем-то острым очень неприятно

Ширнули в бок и ногу придавили.

Но вот толпа отхлынула. Сумели

Мы, наконец, до раненных добраться,

Легко задетым помогли подняться,

А остальных упавших осмотрели.

Толпа у храма в ужасе молчала,

Как будто паника, царившая всего лишь

Каких-то несколько минут назад, сжимала

Не их сердца помимо их же воли,

А непонятно чьи. И Иоанна

Внезапно охватила онемелость,

От происшедшего он растерял всю смелость

Крикливого и грозного буяна.

Уныло сел он на ступенях храма,

Весь бледный, словно после лихорадки,

Играла чувств разноречивых гамма

В глазах его с безумия остатком.

Глава 12

Глава 12

Толпа же постепенно оживилась

И начала активно обсужденье

Произошедшего. Часть позже отделилась,

К нам подойдя с заметным возбужденьем.

Здесь были те, кто интересовались

Учителем, его ученьем или

Его искусством врачевателя. Собрались

Вокруг они и громко говорили.

Закончив с раненными, обратили взоры

Мы на столпившихся вокруг кольцом бурлящим.

Учителя спросили, настоящий

Ли он Христос, как ходят разговоры,

Иль слухи те разносят злые воры.

Но Иисусу рта открыть не дали,

Раздался крик: "Ведь он из Галилеи!

В Писанье ж сказано, чтобы Христа мы ждали

Из Вифлеема!" И толпа, шалея,

Заверещала громче, чем пред этим.

Одни кричали: "Он пророк!", другие -

Что Иисус погряз в бесовских сетях.

Слова хорошие смешались и плохие...

На шум безумный не повев и веком,

Хоть это был так невыносимо,

Учитель молча подозвал калеку,

Рука которого висела недвижимо.

Сдавив плечо умелыми руками,

Взглянув в глаза, сказал учитель строго:

"Пошевели-ка пальцами немного".

"Я не могу, - дрожащими губами

Калека отвечал ему. - Три года

Моя рука не движется в бессилье

С мгновенья, как узнал я, что убили

Двух сыновей моих разбойники зелоты".

"Я говорю, и ты мне верить должен,

Рука твоя сейчас придет в движенье.

Горами вера движет, - вновь продолжил

Учитель молвить с жестким убежденьем. -

Ну, двигай же!" И шевельнулись пальцы,

По мышцам дряблым судорогой резкой

Прошла волна, и по лицу страдальца

Слеза скатилась с изумрудным блеском.

...И несколько часов подряд учитель

Лечил расслабленных, немых и бесноватых,

А в это время в порванной хламиде,

С разбитым носом пел Матфей рулады.

Он говорил так горячо, задорно,

Что часть толпы перетекла проворно

К нему от Иисуса. Лишь больные

Вокруг учителя топтались, как чумные.

Они свои к нему тянули руки

И в нервной дрожи страстно умоляли

Избавить от терзающей их муки,

Выкрикивали просьбы и рыдали.

Их было много, несколько десятков,

И вряд ли он сумел бы за неделю

Их излечить. В подобном беспорядке,

Когда вокруг безудержно шумели,

Не мог сосредоточиться он толком.

И отрывался от леченья только,

Когда отдельные разрозненные фразы

Он слышал из Матфеева рассказа.

Матфея ж понесло. Его прельстило

Внимание толпы, что так вникала

В бурляще-риторическую силу,

Что из Матфея легких истекала.

А говорил он выспренно и гладко,

Эпитетов высоких не жалея,

Порою едко, чаще, правда, сладко

(Я вам рассказывал, что это он умеет).

А иногда, как видно в упоенье

Глаголов звонких, он, расправив плечи,

Всем представлял себя главой ученья

И путал разом два местоименья,

"Я" вместо "он" вставляя в свои речи.

Но это полбеды, - высказывая мысли,

Что говорил когда-то нам учитель,

Матфей преподносил их в резком виде,

Что было вкусным, становилось кислым.

Учитель говорил: "Храм старой веры

Разрушится и на его обломках

Построят новый храм далекие потомки".

Все четко, ясно. Но без всякой меры

Перекрутив, храм Иерусалимский

Матфей для жесткости в высказыванье вставил,

Его разрушим, мол, и вскорости поправим,

Дня через три, устроив лучше римских.

...Я не вдаюсь в подробности сумбурной

И в корне нелогичной речи этой.

В ней много лишь напыщенности бурной

И мало четких, вдумчивых ответов.

Лицо Матфея сделалось пунцовым,

Он весь горел. И с каждым резким словом,

Что легкомысленно из уст его слетало,

У нас сторонников немногих убывало.

В толпе копилась злость, и зрела драка,

И волны возмущения ходили.

Учителя схватив, я и Иаков

Его подальше от греха сопроводили.

Из города мы вышли боковыми

Пустыми улицами, и договорились,

Что встретимся под вечер с остальными

На Елеонской горке, где решились

Мы ночевать, хоть было это место

Недалеко от Иерусалима

И здесь вполне подвергнуться могли мы

Ненужному опасному аресту.

Глава 13

Глава 13

В тот вечер мы костра не разводили,

Вели себя не шумно, как обычно.

Тревогой скованы, мы если говорили,

То лишь вполголоса, что было непривычно.

За исключением Матфея все собрались.

Явился Иоанн чернее ночи,

Пришел и молча сел, потупив очи...

Да мы к нему совсем не обращались.

Наверное, он ждал от нас укоров,

Сварливых разбирательств, разговоров,

Но все за день так здорово устали,

Что упрекать его, понурого, не стали.

Был и учитель обессилен очень.

С момента, как покинули мы город,

Он не сказал ни слова. Только к ночи

Поднялся и пошел один на гору.

Он тихо опустился на колени

И стал молиться. В лунных переливах

Причудливо игривой светотени

Он выглядел ужасно сиротливым.

Возможно, что поэтому мы трое,

Иаков, Петр и я, за ним поднялись,

Присели рядом в сумрачном настрое

И долго так в молчанье оставались,

Пока учитель к нам не повернулся

И не сказал нам с облегченным вздохом:

"Спасибо вам, что в час, когда мне плохо,

Вы здесь со мной". Он тихо улыбнулся.

"Учитель! - Петр воскликнул, - если надо,

Ты только прикажи мне, вечно буду

Я за тобою следовать повсюду,

С тобою неотступно буду рядом".

"Ну что ты, Петр, не нужно слов высоких,

От них бывает очень мало проку,

Ведь мне достаточно и ваших молчаливых

Сочувствующих взглядов терпеливых.

Я черпаю в них силы, в ваших взглядах

Я вижу и любовь, и уваженье,

И нежное тепло ко мне. Вы рады

Себя отдать высокому служенью.

Но жизни, думаю, вам отдавать не стоит.

Поэтому прошу я вас оставить

Меня на завтра одного. Устроит

Ли это вас, не знаю, я не в праве

Вас подвергать опасностям и риску.

Я ж возвращаюсь в город и предстану,

Коль нужно будет, пред судебным сыском -

Я не хочу быть символом обмана.

Уход наш скорый очень был похожим

На бегство из-под стен святого храма.

Быть обвиненным в трусости - негоже,

Но я другого опасаюсь срама -

Ведь скажут: Иисус из Назарета

Был трус и лгун, а значит те идеи,

Что были сутью его нового Завета,

Бредовые и глупые затеи.

Я помолился, обратился к Богу

И попросил придать нам в укрепленье

Сил, твердости и мужества, немного

Его могущественного расположенья.

Молитва помогает в лучшем виде

Мне разобраться в чувств моих букете".

"А как молиться, подскажи, учитель?"

"Молитесь просто, - Иисус ответил. -

"Отец небесный, да святится Имя,

С Которым на земле наступит царство,

Твоя где воля встанет над другими;

Дай хлеб насущный, не нужны нам яства;

Прости долги нам, как прощаем сами

Мы должников своих открытыми сердцами;

Не искушай, избавь от всех лукавых;

Пусть в царствии Твоем пребудет слава.

Аминь". - Вот так. Не нужно многословий,

Излишних просьб, слезливых излияний

И выставленья всяческих условий

Пред Господом взамен своих деяний".

Учитель встал с колен. И все мы встали.

Была прекрасна ночь своей прохладой,

Взгляд красотою радовали дали,

Посеребренные луной подслеповатой.

Но мы спускались с Елеонской горки

Такие ж невеселые, как были,

Пейзажи чудные совсем не подсластили

Нам будущих несчастий привкус горький.

Глава 14

Глава 14

Матфей пришел к горе уже с рассветом,

Уставший, весь взъерошенный, одетый

В чужую рваную и грязную хламиду,

В глазах безумие, нос и губа разбиты.

Но не успели мы его приходу

Как следует порадоваться, сразу

За ним явилось множество народа,

Как видно посланного по приказу

Первосвященников, старейшин и всех прочих,

Кто властвует по дедовским законам,

Кому наш Иисус мозолил очи

Своим несоответствием канонам.

Матфея выследили, ибо как иначе

Могли они узнать, что ночевали

Мы под горою Елеонской. На удачу

Они бы нас так быстро не сыскали,

Все эти фарисеи, саддукеи,

Приверженцы течений всех истоков,

Объединенные сейчас одной идеей:

Покончить с не угодным им пророком.

Хотя у некоторых с самого начала

Чесались руки, чтоб побить каменьем

Любого, на кого б ни указала

Рука начальствующая одним движеньем,

Вначале окружившие нас люди

Враждебности своей не проявляли,

В преступной ереси и зле не обвиняли,

Но я-то знал, что долго так не будет.

Начнут выспрашивать, намеренно стараясь

Двусмысленностью заданных вопросов

Сбить с толку нас, нимало не смущаясь,

Что под запутанностью спрятана угроза.

Закончится же это представленье

В исходе наилучшем мордобоем,

А в худшем - хладнокровным убиеньем,

Обыкновенным варварским разбоем.

И что обидно, средь толпы я видел

И тех людей, кого вчера буквально

От тяжких немощей избавил наш учитель

(Как это ни звучит парадоксально,

Но часто нам приходится бояться

И даже избегать и опасаться

Тех именно людей, кому когда-то

Добро мы сделали, не требуя оплаты).

Я часто видел споры фарисеев

С приверженцами всяческих течений

Иного толка, разных направлений,

Будь это саддукеи иль ессеи.

Они так редко завершались мирно,

Почти всегда спор заключала драка,

Как будто все они безумно и настырно

Шли в смертный бой, в последнюю атаку.

Сейчас же эти спорщики собрались

Без всяких разногласий воедино.

Неужто только в том была причина,

Что так они учителя боялись?

Противники нас плотно обступили,

Их взгляды были злобны и циничны.

Я должен был придумать что-то, или

Для нас бы все закончилось трагично.

Я перебрал с десяток вариантов,

Но все они не стоили и сикла.

Я не имел в стратегии таланта,

А надобность в нем острая возникла.

Хотя к чему стратегия? Ведь это

Была не битва бы, а просто избиенье

Тринадцати приверженцев завета

О новом светлом миропостроенье.

К тому ж оружия у нас имелось мало:

У Иоанна под плащом блистал уныло

Короткий меч, который лучше было

Считать скорей всего большим кинжалом.

Когда две силы в противостоянье,

Как мрак враждует с солнцем на рассвете,

Нежданное явленье силы третьей

Большое может оказать влиянье.

Я, приподнявшись на носках, тревожным взглядом

Все оглядел и спереди и с тыла,

Не видно ли где римлян с нами рядом,

Они искомая мной третья сила.

...И в лихорадочных забывшись размышленьях,

Я пропустил начало разговора,

К которому с заметным озлобленьем

Принудили нас эти горлодеры.

Речь шла о трактовании догматов,

О многочисленных мудреных постулатах,

Что были сутью нашей древней веры,

Об их влиянии на жизненную сферу.

Все это продолжалось очень долго,

Гораздо дольше, чем я мог представить,

Нас обступившие сочли, как видно, долгом

Свой фарс подать в законности оправе.

Надеюсь, вашего не заслужу укора,

Коль постараюсь эту прорву вздора,

Что фарисеи говорили, сократить я

И описать лишь окончанье разговора,

Приведшего к трагическим событьям.

Глава 15

Глава 15

"...Что скажешь человеку ты, который

В субботу трудится? Ответь, Назареянин.

Неужто будешь ты чинить потвору

Греху его и будешь с ним лоялен?"

Слегка лишь улыбнувшись фарисеям,

Спокойно Иисус ответил тут же:

"Ему скажу я, вспомнив Моисея:

Коль знаешь, что ты делаешь, так будь же

Благословен, но если же не знаешь

И если голодом, нуждою не гонимый,

То будешь проклят, ибо нарушаешь

Закон, отцами непреложно чтимый".

Но фарисеи с книжниками дальше

Продолжили вопросы к Иисусу

С язвительной и едко-лестной фальшью:

"Что делать нам с налоговой обузой?

Не откажи нам в дружеском совете:

Платить ли подать кесарю? Иль, может,

Непозволительно то с точки зренья Божьей?"

На что учитель веско им ответил:

"Возьмите в руки римские монеты.

Чьи надписи там? Чье изображенье?"

Сказали ему: "Кесаря". "Ответа

Другого не должно быть, без сомненья.

И потому меня не искушайте,

Не избегайте выплаты налога,

Все кесарево кесарю отдайте,

А Божье все же возвратите Богу.

Я знаю, вы надеетесь лукаво

Меня заставить, отвечая на вопросы,

Нарушить Рима путаное право.

Но мне претит подобная угроза.

Вы мне напоминаете собаку,

Что за своим хвостом неугомонно,

Затеявши сама с собою драку,

Гоняется и зло и возбужденно.

Догнав свой хвост, она достигнет цели,

Но укусив, заверещит от боли.

В том двойственность бездарной канители

Тягучей человеческой юдоли.

Мы часто ради выгоды минутной

Свершаем то, что после отзовется

В нас сожаленьем, болью беспробудной

И тем, что мукой совести зовется.

Увы, так часто гнали мы пророков,

Не осознав всей глубины их мысли,

Что сами все в бездумии закисли,

Подобно передержанному соку.

Вы ту же совершаете ошибку,

Пытаясь погубить меня прилюдно.

Но совесть вашу боль укоров хлипких

В дальнейшем не коснется абсолютно.

Вы сможете придумать объясненье

Любым делам, пусть даже самым гадким.

А в чем являете вы бешеное рвенье,

Так это в показухе. К ней вы падки.

Вы молитесь так лицемерно долго

На людях бесконечными часами,

Кичитесь непонятным чувством долга,

Которое и выдумали сами.

Вы создали две тысячи запретов

И видите любое вольнодумство

Как оскорбленье вековых заветов

И как отступничество, бесовство, безумство.

У входа в царство Божее вы сито

Соорудили, чтобы неугодных,

Всех иноверцев, инородцев неумытых,

Отсеять как животных беспородных.

Вам мало править жизнью человечьей,

Вы смертью его править порешили.

Не потому ли царство Божье удалили

С земли на небо вы - вдаль от противоречий?

Но если в небе царство Божье, значит, птицы

Быстрее в нем сумеют очутиться,

А если в океане оно, рыбы

Опередить, бесспорно, нас смогли бы.

Поэтому я утверждаю смело,

Что царство Божье в нас и в наших душах".

Толпа от возмущенья зашумела

И перестала Иисуса слушать.

Раздались окрики, что призывали к скорой

Расправе над учителем и нами.

Бардак поднялся страшный: кто-то спорил,

А кто уже размахивал мечами,

Взметнулись колья вверх над головами.

Настало время действовать. Я тихо,

Воспользовавшись поднятой шумихой,

Скользнул между ближайшими врагами

Под их поднятыми в проклятии руками.

Меня не задержали - вышло гладко.

Я на дорогу выскочил. Там быстро

Нашел солдат, о страшных беспорядках

Им рассказал наиграно ершисто,

Добавив значимо, что по престижу Рима

Ударить это может ощутимо,

И римляне свернули с нетерпеньем

В указанном им мною направленье.

На гору Елеонскую поднявшись,

Я наблюдал, как римские солдаты,

В толпу, подобно молниям, ворвавшись,

Всех разогнали без разбора и пощады.

Им даже не пришлось достать из ножен

Своих мечей, одним лишь появленьем

Они такое привнесли смятенье

В толпу бурлящую, что трудно подытожить.

Народ рассеялся. Печальная картина

Побоища доступна стала взору.

Лишь Иоанн - здоровая детина -

Успел-таки троих из этой своры

На землю уложить мечом ретивым.

Но наших все же варварски избили,

И если б не солдаты, вряд ли были

Они еще к тому моменту живы.

Для объяснения дальнейшего ни слова

Не смог я подобрать от возмущенья:

Был и учитель почему-то арестован

Среди зачинщиков возникшего волненья.

Задержанных отправили с конвоем.

Когда ж апостолам я, было, попытался

С раненьями помочь, то лишь нарвался

На их ругательства с проклятьями и воем:

Меня они предателем считали,

Пытаясь выместить на мне глухую злобу,

И все в аресте Иисуса обвиняли.

Их в том Матфей подзуживал особо.

Глава 16

Глава 16

Почти уже подходит к окончанью

Нехитрое мое повествованье.

Смирись, читающий мои скупые строки,

Тебе остался путь уж недалекий,

Коль, наконец, я начал описанье

Часов последних жизни Иисуса.

О Господи! Мне не отринуть груза

Моей вины, моей души терзанья...

Всю ночь не спал я. Как полубезумец

Бродил я между сонными домами,

Не различая ни дворов, ни улиц

Своими воспаленными глазами -

Не мог в смятении найти себе я места.

А ведь еще не знал о том, как плохо

Закончится история с арестом,

Не ждал, глупец, подобного подвоха.

Рассвет пришел, прекрасный, свежий, чистый,

Такой бодрящий пред дневной жарою.

Дул с моря ветер легкий, шелковистый,

А я был скован серою хандрою.

И даже хуже. Я был оглушенным

Настолько внутренним переживаньем,

Что пропустил тот фарс синедрионный,

Что ими называется собраньем.

Они сошлись к утру. Постановили,

Что Иисус виновен в гнусной смуте,

Что он и им смущаемые люди

Не только Палестину возмутили,

Но пол-империи. "Достоин смерти!" -

Как эхо звучно в Иерусалиме

Неслось волной в базарной круговерти,

Вспеняясь слухами и домыслами злыми.

Судили Иисуса, словно вора,

Казнимого за все грехи в расплату.

Потом для утвержденья приговора

Его послали к Понтию Пилату.

А прокуратор не считал достойным

Вникать в перипетии непристойных

Религиозных распрей наших глупых,

Для римлянина - варварских и грубых.

Он подписал движеньем безучастным

Все, что подсунули, не глядя, не жалея,

Хоть Иисус как житель Галилеи

Не мог ему, Пилату, быть подвластным.

Но кто вникает в глупые законы,

Когда закон тот входит в расхожденье

С желаньем власть имущих и препоны

Чинит им, не считаясь с их же мненьем?

С учителя одежды посрывали

И стали бичевать. Его же кровью

Измазали все щеки и надбровья,

В него бросали мусор и плевали.

На голову одев венец терновый,

Солдаты стали громко насмехаться -

Вот, дескать, царь наш Иудейский новый,

Перед которым нужно преклоняться.

Учителя поволокли на площадь,

Куда еще троих таких пригнали,

Которых ранее судили. После общим

Голосованием они о том решали,

Кого в честь Пасхи отпустить на волю.

Я далее, читатель мой, позволю

Отвлечь тебя от мрачных описаний

Жестоких Иисусовых страданий.

Тем более что, я уверен, будут

Они описаны и ярко и умело

Апостолами, жаждущими людям

Предательство подать как подвиг смелый.

А ведь никто из них то ль из боязни,

То ль по другой причине не явился

Ни в час суда, ни в час жестокой казни,

Когда учитель в смертной муке бился.

И вот тогда в глухой тоске стеная,

Пришел на площадь я, еще не зная,

Что осужден учитель быть распятым.

И в том невольно я был виноватым.

Спасая от толпы, синедриону

Его я отдал с тщетною надеждой

Помочь ему, спасти от раскаленной

Оравы грешников, где властвуют невежды.

С огня да в полымя. Из рук убийц безумных

Убийцам хладнокровным и пристойным

Я передал в намереньях бездумных

Учителя нелепо и спокойно.

О добрые намеренья! Чарует

Ваш сладкий дух, для самолюбья лестный.

Гоните прочь все то, что вам диктует

Порыв душевный, даже самый честный.

Порыв и есть порыв! Любого шага

Непредсказуемого можно ждать при этом.

И нужно быть глупцом или поэтом,

Чтоб принимать порыв без внутреннего страха.

Теперь же я прошу тебя, читатель,

Представить, что почувствовал тогда я,

Узнав, что мой духовный настоятель

Казнен сегодня будет, и такая

Судьба его есть следствие ошибок

Моих, чужих, суда и даже Бога.

(Кичился знаньями я черезмерно много,

Но оказалось, что я глуп, негибок.

Меня не научили очень важной

И нужной в нашем обществе науке -

Интриге. И любой обманщик зряшный

Меня обкрутит просто ради скуки.)

Отчаянье, бессилье, безысходность

Меня сковали тяжкими цепями.

И описать ту давящую плотность

Всех чувств моих я не могу словами.

Глава 17

Глава 17

Дальнейшее я вспоминаю смутно.

Почти в предлихорадочной горячке,

Подобно как вышагивает трудно

Сомнамбула в час полуночной спячки,

Я шел в толпе, которая к Голгофе

Несчастных осужденных провожала.

Что для меня равнялось катастрофе,

Их, спутников моих, не волновало.

Средь них, конечно, были и такие,

Кто осуждал возню синедриона,

Корил за обвиненья плутовские,

За приговор их, злобой порожденный.

Но вслух никто не возмущался, ибо

Все знали, что синедрион имеет

Повсюду уши, и любой, кто смеет

Протестовать, закончит препаршиво.

Сочувствующих были единицы.

А в основном вокруг троих несчастных,

Измученно бредущих вереницей,

Несущих на плечах своих ужасный

Тяжелый груз крестов, на коих будут

Они же на потеху всем распяты,

Шагали равнодушные к ним люди

И были нетерпением объяты.

В подобных зрелищах они почти эстеты,

Так нравилось им лицезреть мученья,

Чужую смерть и получать при этом

Физическое просто наслажденье.

Дорога на Голгофу длилась вечность.

Порою я почти терял сознанье,

Мир для меня утратил быстротечность

И весь обмяк, как перед издыханьем.

В полубреду я видел, как учитель

Упал без сил под тяжестью огромной

Массивного креста. Распорядитель,

Руководивший казнью вероломной,

Схватил в толпе ближайшего зеваку

И принудил его крест Иисуса

Нести к Голгофе. И присев под грузом,

Зевака тот добавил сразу шагу

Процессии нескорой, будто сзади

Его копьем кольнули шутки ради.

При римской власти казнь через распятье

Являлась столь обыденной картиной,

Что исполнители ее свое занятье

Считали нудной и пустой рутиной.

Неспешно римляне трех бедных осужденных

К крестам, неловко сбитым, пригвоздили.

В солдатах чувствовался опыт, были

На их счетах десятки осужденных.

Кресты подняли, водрузили прямо,

Присыпав основания каменьем.

Солдаты выстроились кругом в оцепленье,

Поодаль зрители расположились с гамом

И шумом возбужденным в предвкушенье

Увидеть чьи-то долгие мученья.

Уж кто-то меж собою спорить начал

О том, кто же быстрей из трех несчастных

Испустит дух. И в разговорах страстных

Народ и горлопанил и судачил.

Жара усиливалась с каждою минутой -

Толпа терпела. Словно изваянья

Солдаты замерли недвижимо, как будто

Их не касались солнца излиянья.

Один из осужденных, тот, что справа

От Иисуса был распят, вскричал тоскливо,

К учителю воззвав: "Я слышал, право,

Что ты Христос, сын Бога горделивый.

Так почему Отец твой не поможет

Тебе и нам двоим с тобою вместе?

Из нас лишь ты овеян дланью Божьей,

А нам, разбойникам, звать Господа не к месту".

"Разбойник ты иль праведник, - ответил

Учитель им, превозмогая боли, -

Для Господа нет разницы, Он встретит

Всех с радостью после земной юдоли.

Господь велик, всемилостив, и будет

Таким всегда по отношенью к людям.

Поверь мне, друг мой, что втроем сегодня

Перед десницей встанем мы Господней".

В толпе со мною рядом закричали:

"Смотри каков! И перед смертью даже

Он богохульствует". "Не зря его распяли!"

"С такими надо быть всегда на страже".

Но тут же кто-то с видимым презреньем

Сказал в ответ: "О глупые невежды!

Он же дарует грешникам надежду,

Чтоб смерть они приняли с облегченьем".

Взмолился я: "О Господи, быстрее

Прими его в отцовские объятья

И смертью немучительной скорее

Освободи от страшных мук распятья".

Потом мне стало хуже: как туманом

Заволокло глаза, и гул народа

Унесся прочь в неведомые своды,

Влекомый опьяняющим дурманом.

Я в обморок упал, горя желаньем,

Чтоб и учитель потерял сознанье.

Глава 18

Глава 18

Два дня почти я пробыл без сознанья.

Меня, бесчувственного, подобрал Иосиф,

Мой родственник, который с должным тщаньем

За мной ухаживал, свои дела забросив.

Иосиф мог себе позволить без боязни

Первосвященниковой гневной неприязни,

Поскольку человеком был богатым,

Явиться прямо к Понтию Пилату

За разрешеньем снять с крестов казненных

Для их достойного захороненья.

Он получил такое разрешенье

И всех троих несчастных осужденных

Похоронил на основаниях законных.

И сделал это лишь из состраданья -

Не как сторонник нашего ученья,

Надеясь этим дать мне облегченье

В моем болезненном и слабом состоянье,

Уняв мои душевные страданья.

На третий день поднялся я с постели, -

Свои болячки глупо было холить, -

Но, видя мою слабость, не хотели

Мои радушные хозяева позволить

Покинуть дом их в столь плачевном виде.

Но я настаивал. С известным чувством такта

Иосиф уступил мне, ясно видя

Мою решимость в этом странном акте.

Он дал мне двух рабов в распоряженье,

Чтоб те меня домой сопроводили.

И я, когда уже мы уходили,

Рабам такое сделал предложенье:

"Коль выполните вы одну работу,

Которая сейчас мне не по силам,

Вас отпущу обоих на свободу, -

Мне нужно сдвинуть камень от могилы."

Рабы те оба были иноверцы,

Поэтому без лишних лицемерий

Они свернули камень, что был дверцей,

Ведущею в могильную пещеру.

Мы тело Иисусово достали

И вынесли наружу, развязали

Платок на голове, распеленали

Все остальные погребальные детали.

Обилием глаголов пустотелых,

Что отзвенели в предыдущей фразе,

Не описать в сухом моем рассказе

Мои терзания над неподвижным телом.

Я собирался умереть с ним рядом, -

Кинжал заранее был спрятан под хламидой,

Осталось только мне его булатом

Свершить свой суд - собою быть убитым.

Я так и сделал бы, меня остановили

Рабы, которые мне с камнем помогали.

Они, хоть я их отпустил, не уходили,

Неподалеку, замерев, стояли,

Как будто стража в скорбном карауле.

Когда рука моя ощерилась кинжалом,

Они из-за спины моей скользнули

И вырвали оружье столь удало,

Что я не ждал такого оборота.

Один из них сказал: "Ты зря, хозяин,

Решил свои покончить с жизнью счеты.

Одумайся, сейчас ты невменяем.

Умрешь ты здесь, нас обвинят в убийстве,

В вандальском осквернении могилы.

Без всякого судебного витийства

Толпа бы нас каменьями побила."

Другой добавил: "Нас и так уж могут

В кощунстве обвинить. Без промедлений

Нам следует отправиться в дорогу".

"Не жди, хозяин, злобных обвинений", -

Продолжил первый. Будто бы очнулся

От пут я наркотической отравы,

Поднялся на ноги, угрюмо оглянулся

И понял, что рабы, конечно, правы.

...И мы решили Иисуса тело

Перевезти в Вифанию, где были

В моем владении земельные наделы.

Там мы учителя втроем похоронили.

Глава 19

Глава 19

Вот все, читатель. Не надейся даже

Найти в моих записках след морали...

Весь ход событий не был мной украшен,

Хотя на том я б присягнул едва ли, -

Мы все, увы, мир видим субъективно:

Любой из авторов, кто написал когда-то

Хотя б с десяток строк, писал предвзято,

Пусть даже ненароком, импульсивно.

В горячечном чрезмерном возбужденье

И я не объективен безусловно,

Нельзя в истерзанном, разбитом настроенье

Быть рассудительным и хладнокровным.

Тем более, что душу рвет на части

Вина за необдуманность деяний.

Я то корю себя за все несчастья,

А то ищу слова для оправданий.

Уже три дня, как мы похоронили

Учителя. Его исчезновенье,

Коль верно то, что здесь мне говорили,

Объявлено чудесным воскресеньем.

И многие уже, наверно, верят,

Что он мессия, посланный на землю,

Чтоб приоткрыть в небесном царстве двери,

Но лишь для тех, кто бодрствует, не дремлет.

Воистину, как странно все свершилось:

Сначала Иисуса осудили,

Толпа визжала злобой, кипятилась,

Когда его к распятью пригвоздили.

Потом его назвали сыном Бога,

Вторым в след за Отцом в небесном царстве.

Познав при жизни разные мытарства,

Он получил посмертно слишком много.

Зачем учителю такое возвышенье?

Оно придумано его же палачами,

Чтоб им свою вину придать забвенью,

Сокрыв постыдное высокими словами.

Пред ним как пред распятым человеком

Склонюсь сильней, чем пред распятым богом,

Богам бессмертным не понять вовеки

Ни ужас боли, ни надрыв тревоги.

Не плачу я. Здесь у могилы скорбной

Пишу свои записки, размышляя

Над жизнью прожитой, как будто составляя

Своих ошибок каталог подробный.

Я образован был, но там, где правит

Религиозный фанатизм победу,

Любая образованность доставит

Сплошные неприятности и беды.

Я был богат, имел дома и яства,

Позволить мог любую вещь и сладость.

Но дало ль мне чрезмерное богатство

Покой душевный, счастье, мир и радость,

Когда я видел зло, несправедливость,

Упадок светлого, могучий натиск мрака

И был бессилен излечить паршивость,

Мир поразившую, как дряхлую собаку.

Я, человек, считаю, не из худших,

Не смог за жизнь свою свершить такого

Что сделало бы мир наш бренный лучше,

Добрей, прекрасней, чище хоть немного.

Наоборот, когда я собирался

Явить свою для света добродетель,

То делал людям больно, ошибался,

Болезненно на этом обжигался,

Жалел о сделанном. Господь тому свидетель.

Бездарной жизни горестное тленье.

Я не хочу, чтоб так и продолжалось.

И мне одно, наверное, осталось,

Убить себя, прервав свои мученья.

...Но что это?!. Знакомая картина

Вновь предо мной внезапно приоткрылась:

Слепящий свет, звенящие сурдины,

Движенье воздуха, в котором все искрилось...

Наверно, это ангел. Гаснут свечи,

Перо откладываю я, готовясь к встрече...

...Мне в третий раз являлся ангел Божий.

(Наверно, этим я могу гордиться,

Ведь мало кто на целом свете может

Таким вниманьем неба похвалиться!)

Меня пытался ангел успокоить,

Сказав мне, что свершилось все, как надо,

Что мне расстраиваться попусту не стоит,

Что ждет меня великая награда.

Он обещал нам с Иисусом право

Сесть рядом с Господом у горнего престола,

Мне быть там слева, Иисусу - справа,

За путь наш к царствию небесному тяжелый.

Я отвернулся, не желая слушать

Речь, полную жестокого цинизма,

Из уст того, кто должен наши души

Беречь от пут духовных катаклизмов.

Им, небожителям, дано смотреть широко,

С их точки зрения вся наша жизнь напрасна,

И то, что нам покажется жестоким,

Они сочтут лишь целесообразным.

Теперь тем более жизнь смысла не имеет,

Когда весь свет - театр марионеток,

Что мнят себя людьми, в себе лелеют

Надежду на побег из узких клеток,

Сплетенных из пустой лозы законов,

Из перезревших смокв пустой морали,

С репейника неписаных канонов,

Что по рукам и по ногам связали.

А Режиссер вселенского театра

Уже давно распределил все роли,

Что делать нам вчера, сегодня, завтра,

Кому предать, кому страдать от боли.

Умом и сердцем не могу принять я

Подобной веры, что для утвержденья

Своих ревнителей через позор распятья

Ведет стезею грехоискупленья,

Забыв о радости любви и всепрощенья.

Кинжал готов. Узор его металла

Искрит на солнце яркой мишурою.

Когда вонзится он подобно жалу

Под сердце мне, тогда дождусь покоя.

Жди, Иисус, иду к тебе на встречу,

Прости меня, что вверг тебя я в муки.

Пусть тяжкий груз мои оставит плечи,

Кладу перо, беру кинжал я в руки...

1995-1998 гг.

С изменениями 2010 г.

Content

Черных Алексей Евангелие от Иуды Искариота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19