Аллан Фолсом

Изгнанник

Посвящаю Карен и Рили.

Памяти моего отца и моей матери

Пролог

Париж, Франция

Двое мужчин сидели друг напротив друга в кабинете частного особняка на авеню Виктора Гюго. Старинные друзья, удачливые бизнесмены и ровесники, они совсем недавно перешагнули сорокалетний рубеж. Одного звали Альфред Нойс, он был американским гражданином, появившимся на свет в России. Второй, Питер Китнер, родился в Швейцарии, но являлся подданным ее величества.

Нервы обоих были напряжены до предела.

— Давай включай, — негромко сказал Китнер.

— Ты уверен?

— Да.

Нойс все еще колебался.

— Давай же, давай!

— Ну что ж…

Нойс с видимой неохотой нажал на кнопку включения кинопроектора, стоявшего возле него на столике. Сначала на белом квадрате переносного экрана замелькали яркие вспышки, а потом появилось четкое изображение.

Это была любительская съемка — «домашнее немое кино». Действо происходило в парке Монсо на правом берегу Сены и представляло собой многолюдное празднество по случаю дня рождения ребенка. Обстановка, как и положено в подобных случаях, царила веселая и дурашливая. Примерно два десятка мальчиков и девочек перебрасывались мячами, кидались друг в друга кусками праздничного торта и «стреляли» мороженым с чайных ложек, а родители с умилением наблюдали за происходящим, время от времени пытаясь немного удерживать детские шалости в рамках разумного.

Еще несколько секунд — и объектив камеры переместился правее, к еще одной группе ребятишек. Около десятка мальчишек лет десяти-одиннадцати самозабвенно гоняли мяч. Было видно, что футбол — их стихия и они отдавались игре со всем пылом, используя силовые приемы, а также незаконные подножки и удержания не хуже взрослых.

От неточного удара мяч пролетел под ветвями деревьев и упал где-то в гуще кустов. Один из мальчишек, оставаясь в поле зрения камеры, бросился за ним.

Мальчику было десять лет, и звали его Пол. Оператор сделал несколько шагов назад, чтобы не выпускать объект из поля зрения. Внезапно кусты раздвинулись, и навстречу Полу вышел незнакомый подросток — выше и явно сильнее мальчика, — остановился и что-то проговорил, указывая в ту сторону, где должен был находиться мяч. А потом, словно ниоткуда, в его руке появился какой-то темный продолговатый предмет, и в солнечном луче блеснуло длинное обоюдоострое лезвие. В следующий момент появившийся из зарослей незнакомец сделал шаг вперед и вонзил нож в грудь Пола.

Изображение на экране дернулось. Подросток с изумлением смотрел в объектив приближавшейся к нему камеры, затем повернулся и попытался бежать, но тот, кто держал камеру, схватил его за руку и развернул лицом к себе. Парень отчаянно вырывался, но у него ничего не получалось. Тогда он бросил нож на землю и изо всех сил толкнул оператора. Камера упала и, несколько раз перевернувшись, уставилась объективом на Пола. Мальчик лежал неподвижно, устремив невидящие глаза в небо.

— Хватит! Выключи к черту! — закричал Китнер.

Альфред Нойс резким движением выключил проектор. Питер закрыл глаза.

— Извини, Альфред, я не сдержался. Прости меня. — Подождав еще несколько секунд, чтобы успокоиться, он открыл глаза и посмотрел на Нойса. — Полиция знает о существовании этого фильма?

— Нет.

— А о ноже?

— Нет.

— Фильм — в единственном экземпляре?

— Да.

— Нож — у тебя?

— Да. Хочешь взглянуть?

— Нет, ни за что!

— Что я должен делать?

Лицо Китнера сделалось пепельным, взгляд блуждал по сторонам.

Наконец он словно вернулся в реальность.

— Возьми пленку, нож и спрячь их так, чтобы забрать их в случае необходимости могли только я и ты. Используй для этого кого хочешь. Если будет нужно, обратись к семье. Плати любые деньги. Но, чего бы это ни стоило, сделай так, чтобы в случае моей безвременной смерти полиция Парижа, а также мои адвокаты немедленно получили бы доступ и к пленке, и к ножу. Как это сделать, оставляю на твое усмотрение.

— А как же…

— С убийством моего сына?

— Да.

— Я сам с этим разберусь.

Часть 1

Лос-Анджелес

20 лет спустя

1

Железнодорожная станция Барстоу, штат Калифорния. Вторник, 12 марта, 4.40

Джон Бэррон, поеживаясь от прохлады, типичной для ночи в пустыне, пересек перрон и остановился возле вагона номер 39002 скорого поезда компании «Амтрак», следующего по юго-западному маршруту. Ему пришлось подождать, пока усатый кондуктор помогал влезть в вагон пожилому мужчине в очках, стекла которых по своей толщине могли бы поспорить с донышком бутылки. Затем он поспешно поднялся по крутым ступенькам.

Оказавшись внутри, где царил приглушенный свет, он кивнул кондуктору в ответ на пожелание доброго утра, протянул ему билет и проследовал к своему месту, которое находилось в дальнем конце вагона. Положив свою сумку в багажную сетку над креслами, он сел на свое место, оказавшись рядом с привлекательной молодой женщиной в свитшоте и узких джинсах. Подтянув колени к груди и прислонившись головой к стенке возле окна, она тихонько посапывала.

Мельком взглянув на нее, Бэррон откинулся на спинку кресла и стал смотреть на дверь вагона, через которую только что вошел. Через полминуты в вагоне появился Марти Вальпараисо и после того, как протянул билет кондуктору, занял место рядом с входной дверью. Еще через несколько мгновений раздался резкий гудок, и поезд тронулся. Состав медленно пополз вдоль перрона, и вскоре огоньки затерянного в пустыне городка растаяли, а за окнами поезда воцарилась черная, словно деготь, ночь. Колеса стучали в ускоряющемся ритме, и Бэррон попытался представить, как их поезд может выглядеть с высоты птичьего полета или — еще интересней — со спутника: гигантская, растянувшаяся на полмили змея из двадцати семи вагонов, ползущая по предрассветной пустыне на запад, к Лос-Анджелесу.

2

В те минуты, когда в вагон входили новые пассажиры, Реймонд находился в состоянии полудремы, но тем не менее появление неловко двигавшегося пожилого мужчины в очках с толстыми стеклами, а также молодого человека в джинсах, ветровке и со спортивной сумкой не прошло незамеченным. Он прошел мимо Реймонда и устроился рядов через двенадцать, предварительно забросив сумку в багажную сетку. Мужчина отдал кондуктору билет, тот его прокомпостировал, и новый пассажир уселся в кресло рядом с дверью.

При иных обстоятельствах Реймонд не обратил бы на происходящее ни малейшего внимания, но дело в том, что обстоятельства были чрезвычайными. Меньше чем через тридцать шесть часов после того, как он застрелил двух человек в ателье на Пирсон-стрит в Чикаго, скорый поезд «Амтрак» уже вез его в Лос-Анджелес.

Путешествие на поезде он не планировал, но неожиданно разыгравшаяся метель парализовала все городские аэропорты, поэтому вместо того, чтобы сесть на самолет и через пару часов оказаться в Лос-Анджелесе, Реймонду пришлось тащиться на железнодорожный вокзал, теряя драгоценное время. Досадная задержка, но у него не было иного выбора.

…Конечно, это могли быть просто обычные пассажиры, ежедневно отправляющиеся на работу в город, но Реймонду в это не совсем верилось. Что-то в их поведении, в том, как они двигались и вели себя, как занимали свои места по разные стороны от него — один у двери, другой подальше, — тревожило его. Фактически его взяли в «коробочку», и, если придется спасаться бегством, он наверняка столкнется с одним из этих мужчин.

С тяжелым вздохом Реймонд посмотрел на краснолицего толстяка в парике и измятом пиджаке, что посапывал в кресле у окна. Фрэнк Миллер. Возраст — за сорок, профессия — продавец канцтоваров, разведенный, терпеть не может летать на самолетах. По другую сторону узкого столика напротив Реймонда тихо дремали Билл и Вивьен Вудс из Мэдисона, штат Висконсин, симпатичная супружеская пара лет пятидесяти. После отпуска, проведенного в Калифорнии, они ехали в Сан-Франциско. Почти сразу же после того, как поезд отошел от платформы вокзала в Чикаго, к нему подошел Миллер и, сказав, что ищет четвертого для партии в покер, поинтересовался, не захочет ли он составить им компанию. Это было именно то, что нужно, и Реймонд с радостью ухватился за любезное приглашение. Теперь он сможет смешаться с другими пассажирами — на тот случай, если кто-то видел его выходящим из ателье и полиция идет по его следу, разыскивая мужчину, путешествующего в одиночку.

Откуда-то издалека донеслись два длинных свистка электровоза, а через несколько секунд прозвучал и третий. Реймонд посмотрел в дальний конец вагона. Худощавый мужчина в спортивной куртке сидел неподвижно, откинув голову на спинку кресла, и со стороны могло показаться, что он, как и большинство пассажиров, погружен в сон.

Метель и ставшее ее результатом вынужденное путешествие на поезде оказались всего лишь дополнительными звеньями в цепи дурацких накладок и недоразумений, поставивших под угрозу столь тщательно спланированную операцию. За последние четыре дня он успел побывать в Сан-Франциско, Мехико и Чикаго, куда прибыл самолетом через Даллас. И в Сан-Франциско, и в Мехико Реймонд приезжал за важной информацией, но не сумел получить ее, после чего, убив людей, которые должны были ее предоставить, немедленно уезжал. То же самое произошло и в Чикаго, поэтому пришлось отправиться в последний город, значившийся в его списке, — Лос-Анджелес, точнее Беверли-Хиллз. Уж там-то — Реймонд не сомневался — ему удастся заполучить то, что нужно, и убить затем человека, у которого он эту информацию заберет.

Главной проблемой являлось время. Из-за метели Реймонд выбился из тщательно спланированного графика, в котором все было расписано едва ли не по минутам, уже на сутки, а в Лондоне его ждали не позднее чем завтра днем. Сейчас ему было нужно только одно: чтобы следующие несколько часов прошли без всяких осложнений.

Реймонд едва заметным движением поднял голову и посмотрел на свою сумку в багажной сетке. В ней находился американский паспорт, билет первого класса авиакомпании «Бритиш эруэйз» до Лондона и автоматический пистолет «штурмругер» 40-го калибра, которым он воспользовался в Чикаго, и две дополнительные обоймы по одиннадцать патронов в каждой. Оружие удалось пронести прямо под носом глазастых копов из антитеррористических подразделений, патрулирующих вокзал, — но насколько оправдан такой риск? Пистолеты, из которых он убивал в Сан-Франциско и Мехико, отправлялись в эти города, упакованные как обычные посылки в почтовые отделения компании «Мэйлбоксез инкорпорейтед», на адрес предварительно арендованных персональных ящиков.

Оказавшись в Сан-Франциско, он без проблем забрал посылку, а затем, использовав, выбросил оружие в залив — вместе с телом убитого мужчины. В Мехико все прошло не так гладко: посылка куда-то затерялась, и Реймонду пришлось томиться в ожидании почти целый час, пока шли ее поиски.

В почтовом отделении Беверли-Хиллз его ждала еще одна посылка, но, памятуя о досадной задержке в Мехико, да к тому же с учетом того, что из-за вынужденной поездки на поезде он и так опаздывал, Реймонд все же решил рискнуть и взял с собой «ругер». Он не мог допустить, чтобы какие-то случайности помешали ему как можно скорее покончить с делами и вылететь в Лондон.

Вновь послышался свисток, и Реймонд опять посмотрел на дремавшего в конце вагона мужчину, потом покосился на свою сумку. Рискнуть? Сейчас он встанет, возьмет сумку, затем, пользуясь тем, что свет в вагоне притушен, незаметно сунет пистолет под свитер и положит сумку обратно. Реймонд уже был готов проделать все это, как вдруг заметил, что Вивьен Вудс наблюдает за ним. Их глаза встретились, и женщина улыбнулась. Это была не просто вежливая улыбка, обращенная к попутчику, проснувшемуся, как и она сама, спозаранку. Нет, в ней явственно читался сексуальный призыв. К подобному вниманию Реймонд давно привык. Стройный блондин с крепким телом и мужественной внешностью, большими сине-зелеными глазами, обладатель хороших манер и бархатистого голоса — подобная комбинация являлась смертоносной для женщин практически всех возрастов. Как правило, они смотрели на него с тем же выражением, которое читалось сейчас на лице Вивьен Вудс: позови меня, и я отправлюсь с тобой хоть на край света, а уж там будет все, что ты пожелаешь!.

Реймонд вежливо улыбнулся в ответ и опустил веки, но по-прежнему продолжал ощущать на себе ее взгляд. И надо же ей было проснуться именно сейчас! Теперь завладеть оружием уже невозможно.

3

Железнодорожная станция Сан-Бернардино, Калифорния, 6.25

Джон Бэррон ощупывал взглядом вереницу ранних пассажиров, входивших в вагон. В руках у некоторых были кейсы или ноутбуки, кто-то держал пластиковые стаканчики с кофе. Многие говорили по сотовым телефонам, и практически у всех был заспанный вид.

Еще несколько минут — и кондуктор закрыл дверь, электровоз свистнул, состав дернулся и пополз вдоль перрона. Молодая женщина, сидевшая рядом с Бэрроном, поудобнее устроилась в кресле и снова погрузилась в сон.

Джон посмотрел на нее, а потом перевел взгляд на цепочку пассажиров, занятых поиском свободных мест. Его внимание привлек карапуз четырех или пяти лет, с нежностью прижимавший к груди плюшевого мишку; его сопровождала красивая блондинка, по-видимому мамаша. Когда они прошли мимо, Бэррон перевел глаза на сидевшего у двери Марти Вальпараисо. Тот либо дремал, либо прикидывался.

На верхней губе Джона выступили капельки пота и, попытавшись стереть их, он заметил, что ладони тоже вспотели. Он нервничал, и ему это не нравилось, распускать сейчас нервы — непозволительная роскошь.

Наконец последний из поднявшихся в вагон пассажиров в поисках свободного кресла прошел мимо Бэррона. Это был высокий, атлетического сложения мужчина в черном деловом костюме, напоминавший молодого и энергичного менеджера, но на самом деле Джимми Хэллидей был третьим из шести детективов в штатском, перед которым была поставлена задача следить за игроком в карты до тех пор, пока скорый не прибудет на вокзал Лос-Анджелеса в 8.40 утра.

Бэррон откинулся в кресле и стал смотреть в окно мимо спящей девушки, пытаясь взять себя в руки. Детективам — и ему в их числе — предстояло убедиться в том, что один из игроков — тот самый преступник, которого разыскивает полиция Чикаго. Если подозрения подтвердятся, то в случае, если он предпримет попытку сойти с поезда раньше, они должны будут ему помешать. Но это представлялось маловероятным, поскольку билет у него был до Лос-Анджелеса. Если же преступник останется в поезде, детективы должны следить за ним после прибытия: предполагалось, что объект наблюдения будет все время находиться между ними и еще тремя детективами в штатском, которые встретят их на платформе Юнион-стейшн. Сразу же после того, как преступник сойдет на перрон, его арестуют.

На первый взгляд план был прост: ничего не предпринимать до последней секунды, а затем взять парня «в клещи» и надеть на него наручники. Трудность заключалась в том, что этот человек обладал отменным чутьем на опасность, взрывным характером, способностью быстро ориентироваться в самых сложных обстоятельствах и к тому же являлся опытным, безжалостным убийцей. Не хотелось даже думать о том, что он может предпринять, если заметит детективов. Именно поэтому они вошли в вагон поодиночке и даже на разных станциях, а потом все время старались не привлекать к себе внимания.

Бэррон, Вальпараисо и Хэллидей входили в знаменитую «группу по чрезвычайным ситуациям», являющуюся составной частью подразделения по расследованию грабежей и убийств. Из них троих Вальпараисо в свои сорок два года был самым старшим. Отец трех девочек-подростков, он прослужил в бригаде 5–2 уже 16 лет. Тридцатилетнего Хэллидея ждали дома пятилетние близняшки и беременная жена, а стаж его службы ограничивался восемью годами. Бэррон по сравнению с ними был сущим молокососом: 26 лет, ни жены, ни детей. Да и приняли его в бригаду всего неделю назад. Это было его первое боевое задание, а мужчина, которого они выслеживали, крайне опасен.

«Если ты, Джон, оплошаешь, подведешь своих товарищей, если начнется перестрелка и пострадают невинные люди…»

Нет, думать об этом не хотелось. Он взглянул на часы, стрелки которых показывали 6.20 утра. До прибытия на вокзал оставалось ровно два часа.

4

Реймонд тоже заметил вошедшего в вагон высокого мужчину в черном костюме. Уверенные манеры, улыбка, кейс — он был похож на бизнесмена, готового к подвигам нового дня. Но, как и у той парочки, которая села в Барстоу, все это выглядело неискренним, театральным.

Вошедший миновал Реймонда, и тот, словно невзначай обернувшись, увидел, как «бизнесмен», пройдя две трети вагона, остановился, чтобы не мешать молодой мамаше усаживать своего карапуза в переносное детское сиденье, а затем снова двинулся вперед. Дойдя до дальней двери, он остановился, чтобы пропустить вечно улыбающегося Билла Вудса, который нес на картонном подносе четыре дымящиеся чашки с кофе.

Вивьен Вудс тоже улыбнулась, а ее муж поставил поднос на столик и уселся в кресло рядом с ней. Затем она, стараясь не смотреть на Реймонда, раздала чашки попутчикам и переключила все свое внимание на Фрэнка Миллера:

— Вы чувствуете себя лучше, Фрэнк? По крайней мере вид у вас посвежевший.

По подсчетам Реймонда, их сосед за последние два часа совершил не меньше трех рейсов в туалет и обратно.

— Да, мне действительно лучше, благодарю вас, — с вымученной улыбкой ответил Миллер. — Наверное, съел что-нибудь… Как вы смотрите на то, чтобы сыграть еще несколько партий, пока мы не приехали в Лос-Анджелес?

В этот момент мимо прошел кондуктор, бросив Реймонду:

— Доброе утро!

— Доброе утро, — рассеянно отозвался тот и отвернулся. Билл Вудс взял со столика колоду карт и поинтересовался:

— Не желаете сделать ставку, Рей?

— Почему бы и нет! — широко улыбнулся Реймонд.

5

Лос-Анджелес, вокзал Юнион-стейшн, 7.10

Светло-голубой «форд» коммандера Арнольда Макклэтчи пересек пыльную строительную площадку и замер на укромной, покрытой гравием парковке; от двенадцатого пути, на который должен был прибыть Юго-Западный скорый, ее отделяла лишь проволочная изгородь. Меньше чем через минуту рядом с его машиной затормозил второй неприметный «форд», прибыли детективы Рузвельт Ли и Лен Полчак. Негромко хлопнули двери, и трое сотрудников бригады 5–2 направились под лучами уже начинавшего припекать солнца к двенадцатому пути.

— Если хотите кофе, у вас для этого еще есть время. Я пока побуду здесь.

Макклэтчи проводил взглядом своих подчиненных — один был чернокожим и высоким, другой — белым и низкорослым, — направившихся по длинной платформе под прохладные своды Юнион-стейшн. Несколько мгновений он оставался на месте, оглядываясь по сторонам, а потом двинулся к краю перрона и стал смотреть туда, где, поблескивая в солнечных лучах, исчезали рельсы. Хотели ли Полчак и Ли кофе, не имело ровным счетом никакого значения. Они знали, что их начальнику нужно побыть в одиночестве, чтобы сжиться с этим местом и попытаться представить, как будут развиваться события, когда подойдет поезд и пора будет приниматься за работу.

К тому моменту, когда Макклэтчи по прозвищу Рыжий стукнуло пятьдесят девять, он успел прослужить в полиции 35 лет, причем последние пять возглавлял бригаду 5–2. На его личном счету было сто шестьдесят четыре раскрытых убийства. Трое убийц уже распрощались с жизнью в газовой камере тюрьмы Сан-Квентин, еще семеро находились в камерах смертников, дожидаясь приведения приговора в исполнение. Рыжему четырежды предлагали возглавить полицейское управление Лос-Анджелеса, но он каждый раз вежливо и твердо отказывался, ссылаясь на то, что он привык к грязной работе, что он обычный коп, а не администратор, психолог или политик. И добавлял:

— Кроме того, я хочу спокойно спать по ночам.

Это было действительно так, поскольку при том, что бесконечные скандалы и межрасовые конфликты давно скомпрометировали как сам город, так и его полицейское управление, «грязная работа» Макклэтчи помогла завоевать возглавляемому им подразделению безукоризненную репутацию. За свою долгую историю детективы принимали участие в расследовании дел, о которых кричали газеты всего мира, в том числе убийств Черной Далии и Роберта Кеннеди, самоубийства Мэрилин Монро, преступлений Чарльза Мэнсона…

С головы до пят этот высокий, широкоплечий рыжеволосый мужчина, у которого лишь на висках появилась седина, выглядел классическим полицейским. Неотъемлемыми деталями его фирменного стиля являлись белоснежная рубашка с галстуком и «смит-вессон» 38-го калибра с перламутровой рукояткой в кобуре на боку. Он принадлежал к числу самых известных, уважаемых и влиятельных персон в полицейском управлении Лос-Анджелеса, а то и во всем городе, культовой фигурой в мировом правоохранительном сообществе.

Но эти обстоятельства не смогли изменить его, не влияли они также на самоотверженную службу его подчиненных. Они пахали, как волы.

Сегодняшний день ничем не отличался от других. На Юго-Западном скором прибывал мужчина. Его нужно было обнаружить, задержать и передать затем чикагской полиции. При этом — обеспечить безопасность гражданских лиц в этом многолюдном месте. Вот и все задание, не больше и не меньше.

6

7.20

Реймонд отхлебнул кофе и посмотрел на карты, которые сдал ему Фрэнк Миллер. В тот же момент краем глаза он заметил, как жилистый мужчина, севший в поезд в Барстоу, встал со своего кресла у двери и направился по проходу в их сторону. Реймонд опять поглядел на карты, потом поднял глаза на Вивиан и наконец сказал:

— Фрэнк, будьте любезны, три карты.

Привлекший его внимание незнакомец прошел мимо них как раз в тот момент, когда Миллер сдал Реймонду три карты. Взяв их, Реймонд оглянулся: мужчина выходил из вагона через дальнюю дверь. Точно таким же путем за минуту до этого проследовал «бизнесмен» в черном костюме. А в следующий момент со своего места поднялся молодой парень, также севший в Барстоу, и, пройдя через вагон, вышел в ту же дверь.

Теперь сомнений не оставалось: эти парни — полицейские и вышли на охоту, а дичь — не кто иной, как он сам.

— Это точно он!

Марти Вальпараисо стоял вместе с Джимми Хэллидеем, Джоном Бэрроном и кондуктором в тесном, слегка подрагивающем от стука колес тамбуре между вагонами.

— Согласен, — решительно кивнул Хэллидей и обратился к кондуктору: — А кто остальные, сидящие с ним?

— Насколько я понимаю, обычные пассажиры, с которыми он познакомился только после того, как скорый отошел от Чикаго.

— Ясно. — Хэллидей вытащил небольшое двухканальное переговорное устройство и нажал на кнопку вызова. — Рыжий, ты нас слышишь?

— Отлично слышу, Джимми, — четко и без каких-либо помех раздался из черной коробочки голос Макклэтчи.

— Подтверждаем: это он. Мы будем держать его в клещах, как и договаривались. Вагон три-девять-ноль-ноль-два. — Он посмотрел на кондуктора: — Правильно?

— Да, сэр, три-девять-ноль-ноль-два.

— Мы прибываем вовремя? — уточнил Вальпараисо.

— Да, сэр, — повторил кондуктор.

— Прибудем по расписанию, Рыжий. Увидимся в Лос-Анджелесе. — Хэллидей выключил рацию и взглянул на кондуктора. — Благодарю за помощь. Теперь за дело возьмемся мы сами, а вы и ваши люди держитесь в сторонке.

— Подождите! — Кондуктор поднял руку в протестующем жесте. — Я отвечаю за безопасность пассажиров и не хочу, чтобы в вагоне имели место какие-либо акты насилия и кто-нибудь пострадал. Поэтому прошу вас не предпринимать никаких действий до тех пор, пока этот человек не сойдет с поезда.

— Именно так мы и обираемся действовать, — успокоил его Джимми.

Кондуктор посмотрел на полицейских.

— Ладно. — Дернув себя за ус, он вошел в вагон, где расположились игроки в покер.

Вальпараисо дождался, пока за кондуктором закроется дверь, а затем обратился к товарищам:

— Ну что ж, джентльмены, игра началась. Теперь, пока не прибудем на место, никаких радиопереговоров.

— Ясно, — кивнул Хэллидей. — Удачи всем!

Вальпараисо вернулся в вагон. Джимми сочувственно посмотрел на Бэррона. Именно он первым узнал о дотошном и неимоверно трудолюбивом молодом парне, которому удалось раскрыть запутанное дело, в течение долгого времени считавшееся безнадежным. Вскоре Джон оказался в их подразделении. Хэллидей понимал, что Бэррон сейчас не может не нервничать, и попытался успокоить его.

— Ну как ты, в порядке?

— Ага! — Молодой человек натянуто улыбнулся.

— Уверен?

— Уверен.

— Что ж, тогда — вперед!

7

7.35

Реймонд видел, как худощавый мужчина прошел мимо него, сел в свое кресло у двери и с отсутствующим видом уставился в окно. По мере того как поезд приближался к Лос-Анджелесу, мелькавшие за ним пейзажи становились все более урбанистическими. Через пару минут в вагоне появился второй мужчина, севший в Барстоуне. А потом, через слишком тщательно отмеренный промежуток времени в вагоне появился и третий — высокий, в деловом костюме. Он также вернулся на свое место — его кресло находилось по соседству с туалетом, — открыл кейс, достал газету и принялся читать. Ловушка была расставлена по всем правилам полицейской науки.

— Реймонд, вы играете? — послышался негромкий голос Вивьен.

Оказывается, сейчас его ход, партнеры по покеру ждут.

— Да. — Он улыбнулся и на некоторое время задержал взгляд на лице женщины, глядя на нее так же, как утром она смотрела на него, — оценивающе и призывно. Затем перевел взгляд на свои карты.

Если эти трое — действительно полицейские, в чем Реймонд, собственно, уже почти не сомневался, а их целью является он, сгодятся любые благоприятные обстоятельства, в том числе и миссис Вудс в качестве союзника. Такие дамы способны на многое.

— Хорошая сдача, Вивьен, я сыграю.

Реймонд снова посмотрел на женщину — чуть дольше прежнего, а затем — на Фрэнка Миллера, изучавшего собственные карты в соседнем кресле у окна. Тучный коммивояжер со слабым желудком, боящийся летать на самолетах… Одному богу известно, как он поведет себя, когда полиция возьмет их в оборот и станет по-настоящему жарко. У него может случиться сердечный приступ, истерика, он способен выкинуть самый неожиданный фортель, в результате чего их всех перебьют.

Реймонд сделал ставку, и Миллер ответил, пододвинув стопку красных пластиковых фишек для покера на середину стола. Кстати, а почему он носит парик? Может, это последствия химиотерапии, после которой у него выпали волосы? Или у него какая-то другая болезнь, которая и стала причиной его чересчур частых посещений туалета?

— Нет, Фрэнк, для меня это слишком круто. — И он бросил карты на стол.

На самом деле он мог бы сыграть удачнее, но ему было на это наплевать. Наплевать и на то, почему Миллер носил парик и болел ли он. Его мысли занимало другое: полиция и то, как они его нашли. Сразу после того, как дело было сделано, он помчался на вокзал, да таким хитрым путем, что проследить его не было никакой возможности. Как копам удалось напасть на его след? Тем не менее факт оставался фактом: противники здесь, в одном с ним вагоне, и с каждой следующей секундой момент, когда они должны были схлестнуться, приближался.

Необходимо найти выход, причем как можно скорее.

8

Вокзал Юнион-стейшн, 7.50

Детективы Полчак и Ли спускались по пандусу, направляясь к платформе № 12, где их ждал Макклэтчи, считая минуты, остававшиеся до прибытия Юго-Западного скорого. Лен Полчак, белый мужчина пятидесяти одного года от роду, ростом пять футов и шесть дюймов, весил около ста пятнадцати килограммов. Чернокожий Рузвельт Ли, бывший профессиональный футболист сорока четырех лет, возвышался над своим напарником, словно высеченная из мрамора глыба. Несмотря на различия в росте, возрасте, весе и расовой принадлежности, они относились друг к другу как братья. На протяжении многих лет они жили и дышали почти в унисон, делили пополам бессонные часы и опасности. Это была близость, рожденная временем и опытом, когда без слов знаешь, о чем думает другой и каким будет его следующее движение, когда инстинктивно защищаешь напарника в полной уверенности, что в это самое мгновение он защищает тебя. С течением времени вера в незыблемость этих принципов сформировала ощущение особого братства, недоступного для других подразделений, братства людей одной крови.

Случайные люди в 5–2 не попадали. Сначала кандидата в детективы рекомендовал кто-то из своих, затем за ним незаметно, но очень внимательно наблюдали — неделями, даже месяцами, и только после того, как все остальные члены команды соглашались с его кандидатурой, он получал предложение перейти в знаменитую бригаду. А затем это становилось делом всей его жизни. Единственными причинами, по которым расставались с сотрудником, оказывались либо тяжелые ранения, либо смерть, либо уход на пенсию. Таковы были правила, и строго в соответствии с ними протекала их жизнь.

7.55

Джон Бэррон сумел более-менее рассмотреть подозреваемого только однажды, когда тот ненадолго покинул своих партнеров по покеру, чтобы отлучиться в туалет, расположенный в конце вагона. Всего лишь мимолетный взгляд, когда мужчина проходил мимо, явно недостаточный для того, чтобы получить хоть малейшее представление об этом человеке. А Бэррону хотелось заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть, застыло ли в них напряжение, выяснить, какова его возможная реакция. Через несколько минут подозреваемый вернулся — теперь Джон видел его только со спины. Мужчина прошел к своему месту и скользнул в кресло, за добрую дюжину рядов от наблюдавшего за ним детектива.

Бэррон покосился на молоденькую девушку в соседнем кресле. В ушах у нее были наушники от портативного плеера, рассеянный взгляд устремлен за окно. Почему-то ее невинный вид беспокоил Джона. Ему не давала покоя сама мысль о том, что она или кто-то еще из пассажиров или персонала поезда могут быть причастны к происходящему. Опасность висела в воздухе, и ему с товарищами выбирать не приходилось — они находились здесь по долгу службы, а множество невинных людей в вагоне, сами того не зная, защищали их своими телами. Именно по этой причине полицейские не попытались взять мерзавца сразу же после того, как тот вошел в вагон.

Да, Джон не сомневался в том, что операция пройдет безупречно, но все же что-то не давало ему покоя, нечто, чего он не смог бы объяснить. Возможно, причиной тому были нервы, натянутые, как струна, на протяжении всех последних часов изнурительного путешествия по железной дороге. Тревога за пассажиров, ехавших в одном вагоне с ним, шла рука об руку с отсутствием у него опыта действий в подобных обстоятельствах, каковым в полной мере обладали его старшие коллеги. Возможно, он хотел доказать самому себе, что достоин чести служить в элитном подразделении, а может, это всего лишь являлось результатом ориентировки, полученной ими от коллег из Чикаго: «Предположительно вооружен и очень опасен».

Как бы то ни было, ему казалось, что атмосфера накаляется с каждой секундой. А затем пришло дурное предчувствие — вот-вот должно произойти нечто неожиданное и ужасное. Бэррон понял: ему уже известно, что они здесь, он уже опережает их на несколько шагов и готов к атаке.

9

Вокзал Юнион-стейшн, 8.10

Макклэтчи наблюдал за публикой, собиравшейся на платформе в ожидании прибытия скорого поезда. Он насчитал человек двадцать восемь, причем в это число не входили он сам, Ли и Полчак. Детективы находились как раз на том месте, где должен был остановиться вагон 39002. Когда это случится, откроются две его двери, но какую именно предпочтет подозреваемый, не имеет значения. Если он выберет левую, позади него окажется Хэллидей, если правую, с тыла у него будет находиться Вальпараисо. И Бэррон займет позицию посередине — на тот случай, если кому-то из его товарищей понадобится подмога.

По другую сторону железнодорожных путей, за сетчатой изгородью, где стояли их машины, расположилась еще одна группа поддержки: за трейлерами — так, чтобы не было видно с платформы, — припарковались две патрульные машины с полицейскими в форме. На тот случай, если вопреки всем принятым мерам подозреваемый сумеет улизнуть, еще четыре машины заняли ключевые позиции за территорией вокзала.

Свисток электровоза заставил его обернуться, и он увидел электричку компании «Метролинк», прибывающую к платформе, расположенной через две от него. Поезд замедлил ход и остановился, а через полминуты на перрон выплеснулся поток пассажиров. Люди спешили по своим делам — на работу, к друзьям, по магазинам, и платформа довольно быстро опустела.

То же самое произойдет, когда прибудет Юго-Западный скорый. В течение нескольких минут после того, как поезд извергнет из себя человеческий груз, на платформе будет царить форменное безумие, и тогда настанет время сделать свой ход: окружить вышедшего из вагона игрока в покер, быстро надеть на него наручники и препроводить в один из «фордов». При всей колоссальной напряженности этих действий они должны занять считанные секунды и остаться практически незамеченными для окружающих.

Рыжий посмотрел на Ли и Полчака, а затем перевел взгляд на циферблат вокзальных часов.

8.14

— Ну что ж, поглядим, что у вас есть, — прокудахтал Билл Вудс, предлагая Миллеру открыться, и пододвинул к центру столика стопку фишек.

Незадолго до этого Реймонд выбыл из игры, а следом за ним и Вивьен Вудс, которая теперь неподвижно сидела и смотрела на него тем же многозначительным взглядом, что и раньше. Тот факт, что ее муж находился рядом, для нее, по всей видимости, не имело никакого значения. Путешествие практически подошло к концу, и теперь она безрассудно бросала всю себя к ногам Реймонда в надежде на то, что он тем или иным образом решит их судьбу к тому моменту, когда поезд остановится в Лос-Анджелесе. А он, похоже, был не против: смотрел на нее томными глазами, впрочем иногда отводя их в сторону, словно выискивая что-то в дальнем конце вагона.

Жилистый мужчина по-прежнему сидел у двери, глядя в окно. Реймонду хотелось вывернуть шею и посмотреть назад, но особого смысла в этом не было: мужчина в черном костюме и спортивного вида парень наверняка занимали прежние места — напротив туалета возле задней двери и в середине вагона.

8.18

Скорый начал замедлять ход. За окном мелькали промышленные здания, переплетения забитых автомобилями дорожных развязок, длинная змея закованной в бетон дренажной канавы, носившей гордое имя Лос-Анджелес-ривер. До конечной остановки оставались считанные минуты. Вскоре пассажиры начнут подниматься со своих мест, чтобы собрать вещи. Реймонд надеялся, что ему удастся сделать то же самое — встать, вынуть сумку из багажной сетки, а затем достать оттуда «ругер» и незаметно сунуть его за пояс, прикрыв свитером. А затем, когда поезд окончательно остановится, он, непринужденно болтая, направится к выходу вместе с Миллером и Вудсами. И именно тогда, прямо у самой двери, он воспользуется сексуальными фантазиями Вивьен Вудс. Он возьмет женщину под руку, прошепчет ей на ухо, что сходит от нее с ума, предложит бросить мужа и отречься от всей прошлой жизни — здесь и сейчас. Женщина была нужна ему в качестве щита, прикрытия от полицейских — тех, которые окажутся сзади, и других, которые, без сомнения, будут поджидать его на платформе.

Фактор времени и до этого имел огромное значение, теперь же он будет означать для него буквально все. Билл Вудс сойдет по ступенькам вагона последним, громко пыхтя и возмущаясь давкой, и тогда полицейские начнут действовать. А Реймонд откроет огонь из «ругера». Главная его задача — убить как можно больше людей, чтобы вокруг поднялась паника, а потом он нырнет под железнодорожный состав, выскочит на соседнюю платформу и затеряется в вокзальной суете. Затем покинет вокзал через самый многолюдный выход и растворится, словно дым, оставив позади учиненный им же кровавый ад, затеряется в многомиллионном мегаполисе. Если он будет действовать расчетливо, обдуманно и быстро, этот план сработает. Реймонд в этом не сомневался.

10

8.20

Джон Бэррон увидел, как вагонная дверь отворилась. Вошедший усатый кондуктор многозначительно посмотрел на сидевшего прямо перед ним Вальпараисо, а затем повернулся и вышел из вагона.

8.22

Бэррон опять покосился на свою соседку. Девушка все еще была поглощена музыкой в наушниках и явно ничего не замечала вокруг себя. Обернувшись, он увидел сидевшего позади Хэллидея, а затем перевел взгляд на Вальпараисо, устроившегося впереди. Его напарники сохраняли безразличный вид. Джон сделал глубокий вдох и откинулся на спинку кресла, пытаясь расслабиться. Одну руку он положил на колено, а другую сунул под куртку и сжал рукоятку «беретты».

8.25

— Ох, черт! Опять! Прошу прощения, Рей!

Фрэнк Миллер снова встал и принялся пробираться мимо Реймонда к проходу. За последние двадцать минут он совершал уже второе путешествие в туалет. Перед этим он признался в том, что у него проблемы с мочевым пузырем, после чего Билл Вудс сообщил, что у него дважды диагностировали опухоль мочевого пузыря, и посоветовал обратиться к урологу. Миллер лишь отмахнулся, заявив, что он в порядке и причиной его недомогания является долгое путешествие на поезде. Это заявление подкрепило предположения Реймонда о том, что нелепый парик на голове Миллера является следствием какой-то болезни. Вполне возможно, что в Чикаго он оказался вовсе не по делам бизнеса, а потому, что приезжал туда лечиться. В таком случае разговоры Билла Вудса об опухолях более чем неуместны.

Мысли Реймонда переключились на то, что ждет его по прибытии на вокзал, о стычке с полицией, которая займет всего лишь доли секунд, и о том, как выйти из нее победителем. В самый ответственный момент, когда они будут сходить с поезда, Миллер со своим непредсказуемым поведением может превратиться в проблему, которую придется решать самым радикальным способом.

8.27

Юго-Западный скорый начал тормозить.

11

Вокзал Юнион-стейшн

Количество людей, встречающих Юго-Западный скорый, увеличилось примерно до пятидесяти, и число их постоянно росло.

Рыжий поглядел на дальний конец платформы, где за проволочной решеткой прятались полицейские машины, и неожиданно для самого себя сжал челюсти. По наклонному пандусу в сопровождении двух женщин спускалась целая команда девочек-скаутов. Их было не меньше дюжины, десяти-одиннадцати лет, в отутюженных до хруста форменных костюмчиках. Ситуация и так была напряженной, а что будет дальше, когда неуравновешенный убийца, сойдя с поезда, окажется в гуще этих девчонок и начнет стрелять?

— Восемь двадцать девять, — напомнил подошедший Ли, он с такой же тревогой, как и Рыжий, смотрел на девочек-скаутов. — У нас осталось одиннадцать минут до прихода поезда.

— Что будем делать? — спросил Полчак, переводя взгляд с девичьего отряда на Рыжего.

— Нужно убрать их отсюда к чертовой матери.

8.30

— …десять минут до прибытия на Юнион-стейшн! — сообщал безликий голос из динамиков вагона. — Юго-Западный скорый прибывает на двенадцатый путь. Десять минут…

Поезд еще больше замедлил скорость. Люди начали вставать со своих мест и вынимать сумки из багажных сеток. То же самое решил сделать и Реймонд. А потом он увидел молодого полицейского, который, встав посередине прохода, тянулся за своей сумкой и при этом перегородил дорогу Миллеру, возвращающемуся из очередного похода в туалет. Он улыбнулся, что-то сказал Миллеру и сел на свое место, позволив ему пройти. В тот же момент в вагон вошел кондуктор и остановился у передней двери, рядом с Вальпараисо. Не зная, что делать, Реймонд на секунду замер. Ему нужен был пистолет, а завладеть им, не добравшись до сумки, было невозможно. Но с другой стороны, все вокруг него занимались своим багажом, почему же он не может сделать то же самое?

Он резко поднялся с кресла, и в этот момент услышал шепот подошедшего Миллера.

— Не надо!

Обратившись к Вудсам, Фрэнк проговорил приглушенным, но нарочито возбужденным голосом:

— Я случайно подслушал разговоры железнодорожников. Они считают, что в нашем поезде находится человек с бомбой, только не знают, в каком он вагоне. Поэтому они собираются остановить поезд до того, как он подойдет к платформе вокзала.

— Что?! — спросил словно громом пораженный Реймонд.

— Может начаться паника, — все так же возбужденно ответил Миллер. — Нужно сейчас же идти к двери, чтобы оказаться у выхода первыми. Оставляйте свой багаж, бросайте все, и идем.

Побледневший, словно полотно, Билл Вудс поднялся.

— Идем, Вив! Скорее!

В его голосе звучал страх, который он даже не пытался скрыть.

— Пойдемте, Рей, торопитесь! — не отставал Миллер.

Супруги уже поднялись со своих мест и вышли в проход. Реймонд тоскливо взглянул на свою сумку. Ему меньше всего хотелось бросать ее здесь.

— Но моя сумка…

— Черт с ней! — торопливо буркнул торговец, беря его за локоть и буквально волоча следом за Вудсами. — Это не шуточки! Нас всех может разнести на тысячи мелких кусочков!

8.33

Вальпараисо и кондуктор видели, как к ним приближаются игроки в покер. Позади них внезапно поднялись со своих мест Хэллидей и Бэррон, в не меньшей степени удивленные действиями четверки.

— Какого черта?! — беззвучно шевеля губами, спросил Джон, глядя на Вальпараисо.

— Что они творят? — в свою очередь пробормотал кондуктор, глядя, как четверо пассажиров бесцеремонно расталкивают остальных.

— Не дергайтесь и ничего не предпринимайте! — предупредил его детектив.

Бэррон остановился, по-прежнему сжимая «беретту». В следующую секунду на его плечо легла рука Хэллидея.

— Не дай ему повода предпринять что-либо.

— Какого черта он вытворяет?

— Не знаю, но он в любом случае никуда не денется. Садись. До прибытия — всего несколько минут.

Вальпараисо увидел, как Хэллидей дернул Бэррона за руку и они оба плюхнулись в кресла, в которых только недавно сидели картежники. Тем временем последние приближались к нему. Протискиваясь между другими пассажирами, они держались плотной группой. Еще несколько рядов сидений, и они окажутся рядом. Куда, черт бы их побрал, они собрались — в соседний вагон? Никакого следующего вагона не было, там находился электровоз!

«Нужно связаться по рации с Макклэтчи», — подумал Марти, но в этот момент кондуктор сделал шаг вперед и преградил путь пассажирам.

— Произошло недоразумение с билетами, — властным тоном произнес он. — Будьте любезны вернуться на свои места и оставаться там до тех пор, пока мы не разберемся, что к чему.

— О боже… — чуть слышно выдохнул Вальпараисо.

Джон во все глаза смотрел на кондуктора, сжимая в руке «беретту», которую держал под столиком между креслами.

— Спокойно, — проговорил сидевший рядом с ним Хэллидей, — не дергайся.

8.34

Кондуктор находился прямо перед ними. Супруги Вудс уставились на Миллера, ожидая от него поддержки. Они были насмерть перепуганы и не знали, что делать дальше. Реймонд оглянулся. На его прежнем месте сидел один из полицейских, а сумка находилась в багажной сетке прямо над его головой.

— Еще раз прошу вас, вернитесь на свои места и оставайтесь там.

Кондуктор явно свалял дурака, и Миллер немедленно наказал его за это, сделав во второй раз за последнюю минуту то, чего от него никто не ожидал.

— Останови поезд! — резко приказал он. — Немедленно!

Кондуктор оторопел и замотал головой:

— Это невозможно!

— Еще как возможно! — огрызнулся Миллер и, мгновенно вытащив откуда-то огромный автоматический кольт, приставил его дуло ко лбу кондуктора. — У тебя есть универсальный ключ на случай экстренных ситуаций. Воспользуйся им.

— Господи… — пробормотал Бэррон и встал. Следом за ним поднялся и Хэллидей.

У Реймонда закружилась голова. Он стоял, словно парализованный, не веря своим глазам. Билл Вудс обнял жену и крепко прижал ее к себе. Пассажиры наблюдали за происходящим с открытыми ртами. А потом Вальпараисо поднял руку с зажатой в ней 9-миллиметровой «береттой», дуло которой уперлось прямо в грудь Миллера.

— Полиция! Руки вверх! Бросить оружие! — рявкнул он.

В тот же момент Бэррон и Хэллидей рванулись вперед с оружием на изготовку.

— Брось пушку, или я его пристрелю! — заорал Миллер, а затем резко развернулся и направил кольт на детективов. — Стоять! — гаркнул он, после чего мужчины застыли как вкопанные.

— Опусти пистолет! Сейчас же! — крикнул Вальпараисо, но, вместо того чтобы подчиниться, Миллер резко повернулся к Биллу Вудсу.

Бум-м-м!

Эхо выстрела прокатилось по вагону, и верхняя часть головы Вудса взорвалась, заляпав его жену и стоявших рядом людей мозгом и кровью. Тело, скрючившись, рухнуло на пол. Безумный вопль Вивьен потонул в криках других пассажиров. Те из них, что находились ближе к дверям, устроили настоящую потасовку, пытаясь прорваться к выходу. А Миллер, не медля ни секунды, направил кольт на миссис Вудс.

— Брось оружие, коп! — рявкнул он, обращаясь к Вальпараисо.

8.36

Бэррон дернулся вперед, чтобы получше прицелиться, Фрэнк заметил его движение.

— Хочешь, чтобы еще кто-нибудь погиб?

Убийцу трясло, его глаза напоминали горящие угольки.

— Брось оружие, Донлан! — рявкнул Вальпараисо.

— Нет, это ты бросай пушку! Вы все! Все трое гребаных ублюдков! — Трясущейся рукой он схватил Вивьен за волосы, притянул ее голову к себе и ткнул ствол кольта ей под подбородок.

— О не-е-т… пожалуйста… ради бога! — завыла женщина.

Донлан! Это имя, прозвучавшее из уст полицейского, кинжалом поразило Реймонда. Господи, значит, этого типа зовут вовсе не Миллер, а Донлан! Значит, копы охотятся вовсе не за ним, Реймондом, а за этим Донланом!

Вальпараисо медленно разжал пальцы, сжимавшие рукоятку «беретты», и так же медленно положил оружие на пол вагона.

— Толкни пушку ко мне! — приказал Донлан.

Марти выполнил его требование.

— А теперь вы двое! — Преступник метнул взгляд в сторону Бэррона и Хэллидея.

— Подчинись, — выдохнул Джимми и первым уронил пистолет на пол.

Бэррон колебался. Он стоял у края прохода и видел молодую мать, в страхе прижавшую к себе малыша с плюшевым мишкой. Девушка, сидевшая рядом с ним у окна, застыла от ужаса. Предчувствие его не обмануло, но теперь он уже не мог предпринять ничего, не осложнив ситуацию. Он разжал руку, и «беретта», лязгнув, упала на пол у его ног.

— Рей! — обратился Донлан к своему недавнему партнеру по покеру. — Подбери их пистолеты и выброси в окно, а потом возвращайся ко мне.

Приказ был произнесен негромким голосом и прозвучал вполне вежливо. Реймонд колебался.

— Делай, как я велел!

Реймонд кивнул и медленно, под взглядами всех находившихся в вагоне, собрал пистолеты полицейских и выбросил их в окно вагона, а затем вернулся на место. Он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Вот повезло так повезло! Небеса явно были благосклонны к нему.

8.38

Донлан снова повернулся к кондуктору и приказал:

— Останавливай поезд! Сейчас же!

— Так точно, сэр.

Дрожа от страха, усатый мужчина снял с пояса связку специальных ключей, прошел мимо Вальпараисо к двери и вставил один из них в отверстие над нею. Затем, чуть поколебавшись, повернул его.

12

На контрольной панели электровоза Юго-Западного скорого пустились в пляску тревожные красные огоньки, автоматически пришли в действие механизмы экстренного торможения, заверещал зуммер аварийного оповещения. Состав дернулся, колеса блокировались, и сталь завизжала о сталь, рассыпая по сторонам фонтаны искр.

Во всех вагонах поезда царили страх и паника, наступил полный хаос. Чемоданы, сумки, сотовые телефоны, лэптопы летали подобно неуправляемым снарядам, и все это сопровождалось какофонией криков и визгом поездных колес. Тех, кто пытался встать, швырнуло обратно в кресла, те же, кто оказался в момент торможения на ногах, хватались за что ни попадя, пытаясь преодолеть чудовищную силу инерции, увлекавшую их вперед. А гигантская стальная змея, растянувшаяся на полмили, все скользила и скользила по рельсам, будучи не в состоянии остановиться. А когда, словно достигнув какой-то невидимой черты, состав замер, во всех его вагонах наступила оглушающая тишина.

В вагоне 39002 она была нарушена голосом Донлана.

— Открой дверь, — приказал он Реймонду.

Все еще немного не в себе, с сильно бьющимся сердцем — надо же, какой оборот приняли события! — тот обошел кондуктора, приблизился к двери и дернул за рычаг аварийного открытия. Послышалось шипение гидравлического механизма, и вниз выдвинулась складная лестница.

Реймонд выглянул наружу. Поезд стоял в какой-то промышленной зоне, не доехав до станции примерно полмили. Господи, до чего же все оказалось просто! Донлан сейчас спрыгнет с поезда, и вся полиция бросится в погоню за убийцей, а ему останется всего лишь взять свою сумку и спокойно удалиться.

Он не смог удержаться от широкой ухмылки и отступил назад, ожидая, что сейчас мимо него на свободу метнется Донлан. Однако тот выпустил волосы Вивьен и впился в шевелюру Реймонда.

— Боюсь, приятель, тебе придется прогуляться со мной.

— Что? — не веря своим ушам, выкрикнул Реймонд и тут же почувствовал холодную сталь кольта на своей шее возле уха.

Бог даровал ему спасение, а теперь этот ублюдок намерен отобрать его! Попытка избавиться от хватки ни к чему не привела, этот тип оказался значительно сильнее, чем выглядел.

— Не надо, Рей, не делай этого, — коротко произнес он и повернулся к кондуктору: — А ты, тварь, сдохни.

Охваченный ужасом кондуктор затрясся, повернулся и попытался бежать, но не успел сделать и пары шагов, как огромный пистолет в руке Донлана дважды рявкнул. Послышался стук падения тела.

Реймонд предпринял еще одну попытку освободиться, но вместо этого, увлекаемый мощной рукой, слетел с выдвижной лестницы и оказался на земле. Через мгновение к нему присоединился Донлан и затем наполовину повел, наполовину потащил его прочь, по направлению к проволочной ограде, тянувшейся вдоль путей.

13

8.44

Бэррон выскочил из вагона, упал и перекатился. Когда он вскочил на ноги, мимо него пронесся Хэллидей по направлению к проволочной изгороди. Джон тоже побежал, но не за своим товарищем, а вдоль путей. Увидев, что Джимми обернулся, он крикнул:

— Хочешь преследовать его безоружным? Давай!

Сам он направился на поиски выброшенных из окна пистолетов, и ему пришлось пробежать не меньше полумили, прежде чем в лучах утреннего солнца тускло блеснула на гравии сталью первая «беретта». Сделав несколько шагов, Бэррон увидел и остальное оружие.

Подняв три пистолета, он бросился по диагонали, пытаясь укоротить расстояние, в ту сторону, где находился Хэллидей. Догнав его в считанные секунды, Джон сунул ему в руку оружие и стал карабкаться на изгородь, через которую уже успел перебраться Донлан. Его напарник полез следом за ним.

По другую сторону изгороди земля резко уходила под откос; внизу располагался оживленный перекресток, движение на котором регулировалось с помощью светофора.

— Вон он! — Бэррон указал на Донлана и его заложника, бегущих к белой «тойоте», остановившейся на красный свет светофора.

Донлан рванул на себя водительскую дверь и выбросил на асфальт женщину-водителя. Затем он взглянул на заложника и что-то сказал ему. Тот, оглянувшись на полицейских, метнулся к пассажирской двери и запрыгнул в машину буквально за мгновение до того, как «тойота» рванулась вперед.

— Ты это видел?! — Джон сорвался на крик.

— Похоже, они заодно.

— Еще как похоже!

Вокзал Юнион-стейшн, 8.48

— Мы уже идем, Марти! — пролаял в рацию Макклэтчи.

Рыжий и его детективы бежали к двум «фордам», стоявшим на пустынной площадке напротив платформы номер двенадцать. Первым тронулся с места Макклэтчи, рядом с ним сел Полчак. Ли вскочил во вторую машину и теперь гнал свой «форд» следом за автомобилем начальника. Через несколько секунд, разрывая воздух воем сирен, за ними последовали две патрульные машины.

8.49

Бэррон и Хэллидей стояли на проезжей части и размахивали полицейскими значками, пытаясь остановить любую из проезжающих машин. Автомобили проносились справа и слева от них, игнорируя полицейских. Наконец возле Джимми с визгом затормозил зеленый «додж». Детектив рывком открыл дверь и крикнул сидевшему за рулем юноше, что его машина временно реквизируется в связи с экстренной ситуацией. Через секунду водитель очутился на асфальте, а Хэллидей плюхнулся на пассажирское сиденье и крикнул Бэррону:

— Садись за руль!

Джона не пришлось уговаривать. Спустя минуту он уже вел машину в том же направлении, куда устремилась белая «тойота».

8.51

Вальпараисо мчался по направлению к улице, а в двух сотнях футов позади него к остановившемуся Юго-Западному скорому сломя голову бежали спасатели и пожарные.

— Рузвельт, подбери Марти!

Ли услышал приказ Рыжего по рации вместе с завыванием сирен. Повернув, он увидел, как машина с Макклэтчи и Полчаком уходит вправо, набирая скорость и мигая установленными на заднем стекле проблесковыми маячками. Через полсекунды в том же направлении последовали две патрульные машины.

8.52

Футах в шестидесяти впереди себя Ли увидел Вальпараисо, бегущего по направлению к низкой проволочной ограде. Его нога немедленно утопила в пол педаль тормоза, и «форд» затормозил как раз в тот момент, когда Марти перемахнул через ограду и бросился к его машине.

— Гони! — крикнул он, рухнув на пассажирское сиденье, и Рузвельт нажал на педаль газа. Колеса задымились, бешено вращаясь, и «форд» стрелой полетел вперед.

14

8.53

Донлан вел машину мастерски, быстро и уверенно перестраиваясь из ряда в ряд, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы выяснить, нет ли погони. Все происходящее напоминало боевик, вот только это было не кино, а самая настоящая реальность.

Реймонд лихорадочно размышлял. Донлан был вооружен и не колеблясь пристрелит попутчика, если тот даст ему хоть малейший повод. Судя по всему, ему удалось засечь полицейских в поезде, и именно это стало причиной частых посещений туалета: он просто нервничал и пытался сообразить, как вести себя дальше. То, с какой решительностью он действовал, свидетельствовало об одном: попытка предпринять что-нибудь для своего освобождения прямо сейчас стала бы верхом глупости. Хуже того — самоубийством. А это означало, что Донлан должен знать о каждом его движении раньше, чем Реймонд его сделает.

— Сейчас я медленно суну руку в карман и вытащу оттуда свой бумажник и мобильник, — проговорил он.

— Зачем? — Донлан, не отводя взгляда от дороги, коснулся кольта, лежавшего у него на коленях.

— Потому что у меня фальшивое водительское удостоверение и кредитные карточки, и если полицейские нас загребут, я не хочу, чтобы они их нашли. Я также не хочу, чтобы им в руки попал мой сотовый телефон и они по последним номерам узнали, кому и куда я звонил.

— А во что ты вляпался?

— Я нахожусь на территории страны нелегально.

— Ты что, террорист?

— Нет, это связано с моими личными делами.

— Ну давай вытаскивай, чего там у тебя.

Реймонд достал из кармана бумажник и вынул из него всю наличность — пять стодолларовых банкнот. Сложив купюры пополам, он сунул их в карман, затем приоткрыл окно и протолкнул бумажник в образовавшуюся щель. Через пару секунд туда же отправился сотовый телефон, и Реймонд увидел, как он, ударившись об асфальт, разлетелся на миллион кусков.

Это была игра, причем с очень высокими ставками, особенно если ему удастся выйти из нее без потерь. Тогда ему понадобятся новые документы, кредитки и телефон. Однако спастись от вооруженного психопата Донлана без помощи полиции представлялось ему весьма проблематичным, по крайней мере в обозримом будущем. А если Реймонд окажется в руках полицейских, его примутся допрашивать. А если его станут допрашивать, копы непременно проверят его водительское удостоверение и кредитные карточки. Последние были настоящими, но поскольку счет открылся по поддельным документам, они также могли считаться фальшивыми.

Кроме того, учитывая антитеррористическую истерию, царившую в последнее время в Соединенных Штатах, полицейские непременно проверят его сотовый и установят все звонки, которые он сделал. И даже несмотря на то, что он использовал телефоны третьих лиц и телефонные коммутаторы, расположенные в других странах, нельзя было исключить возможность — хотя и достаточно отдаленную — того, что им удастся протянуть ниточку от него к Жаку Бертрану в Цюрихе и баронессе, которая теперь ожидает его в Лондоне. А вот этого допустить он не имел права, особенно сейчас, когда их европейские часы неумолимо отсчитывают оставшиеся в его распоряжении секунды.

Его сумка осталась в поезде, но с этим он поделать уже ничего не мог. Со временем полицейские, переворошив горы разбросанного по вагонам багажа, конечно, найдут ее и обнаружат среди содержимого смену белья, «ругер», две запасные обоймы по одиннадцать патронов в каждой, авиабилет до Лондона, его американский паспорт, а также три совершенно одинаковых ключа от депозитной банковской ячейки, лежащих в прозрачном полиэтиленовом пакетике.

Реймонд уже жалел о том, что взял с собой «ругер». Билет не мог сказать следователям ни о чем, такими же бесполезными для них окажутся и ключи. На них не было ничего, кроме логотипа изготовившей их бельгийской фирмы и номера банковской ячейки — 8989. Те люди, у которых он их забрал и которых затем убил в Сан-Франциско, Мехико и Чикаго, сами не имели понятия, где находится ячейка. В этом он абсолютно не сомневался, поскольку перед тем, как прикончить каждого из них, заставил испытать боль, достаточно сильную, чтобы хоть кто-то сумел вытерпеть ее и не выдать того, что знал и что хотел узнать от них Реймонд. Пусть ключи ему заполучить удалось, но информации сейчас было не больше, чем в самом начале своего путешествия — только то, что ячейка находится в каком-то французском банке. Сведения эти имели первостепенное значение, поскольку без них ключи не имели никакой ценности. Получение их перед возвращением в Лондон сделало его поездку в Лос-Анджелес в тысячу раз важнее, но полиции это, к счастью, было неведомо.

Значит, остается только его паспорт, а поскольку по этому документу Реймонду уже удалось въехать в страну, выехать из нее и снова въехать, полицейские, по всей видимости, придут к выводу, что он настоящий. И тогда магнитная полоса… Если у них хватит ума сложить воедино различные факты, они сообразят, что он находился в Сан-Франциско и Мехико в дни, когда там произошли убийства, а накануне того дня, когда убийства произошли в Чикаго, вернулся в США из Мехико через Даллас. Но это лишь в том случае, если они располагают информацией обо всех этих преступлениях. Впрочем, допустить такое было сложно — убийства произошли совсем недавно и в отдаленных друг от друга городах. Кроме того, разбираться в хаосе вещей, рассыпавшихся по всем вагонам, после того как кондуктор привел в действие систему экстренного торможения, полицейские будут очень долго, и именно время Реймонд хотел выиграть сейчас, избавляясь от всего, что могло выдать его. Если Донлана поймают, он скажет полицейским, что все его документы остались в поезде, и будет надеяться на то, что ему, перепуганному до полусмерти заложнику, поверят на слово и отпустят раньше, чем будет обнаружена его сумка.

8.57

— Зеленый пикап, — сообщил Донлан, в очередной раз поглядев в зеркало заднего вида.

Обернувшись, Реймонд увидел ехавший позади «додж». Машина находилась примерно в половине мили от их «тойоты», но это расстояние быстро сокращалось.

— Вон они! — завопил Бэррон.

Непрерывно сигналя, он еще больше увеличил скорость. Обогнав «бьюик» справа, он резко перестроился перед его капотом и продолжал движение со все большей скоростью. Хэллидей поднес к губам рацию.

— Рыжий!

— Да, Джимми. — Голос Макклэтчи слышался ясно и отчетливо.

— Мы уже видим его. Едем на восток по Цезаря Чавеса, только что проехали Северную Лорену.

В двух кварталах впереди белая «тойота» резко вильнула влево, пересекла несколько рядов и, едва не зацепив автобус, свернула в боковую улицу.

— Держись! — крикнул Джон, обогнул «фольксваген-жук», благополучно пересек встречный поток и нырнул в ту же улицу, что и Донлан.

Хэллидей снова поднес к губам рацию:

— Мы свернули на Дитм… Береги-и-ись!!!

Прямо на них мчалась «тойота», они видели сидящего за рулем Донлана. Левую руку с кольтом он высунул из окна. Бэррон вывернул руль, и их пикап вильнул вправо.

Бах! Бах! Бах!

Детективы пригнули голову, и тут же лобовое стекло «доджа» взорвалось и разлетелось на тысячу кусков, а сама машина запрыгнула правыми колесами на тротуар. Джон отреагировал молниеносно, вывернув руль до предела, он развернул машину на сто восемьдесят градусов и погнался за «тойотой».

— По нам стреляли, но мы в порядке! — кричал Джимми в переговорное устройство. — Преступник едет обратно на Чавеса, а вас-то где носит.

Донлан, гнавший машину впереди них, обогнал мини-грузовичок, грубо подрезал его и ушел в сторону.

— Свернул на Эзра! — прокричал в рацию Хэллидей. В отдалении послышались сирены. «Тойота» впереди сбавила скорость, сделала еще один правый поворот, затем повернула налево.

— Там тупик! — восторженно завопил Джон.

— Точно!

Бэррон тоже притормозил и увидел, что преследуемая ими машина пробила деревянные ворота и въехала прямо в заброшенное здание бывшего многоэтажного паркинга.

— Все, попался, сволочь! — торжествующе объявил он.

15

9.08

Бэррон остановил лишившийся лобового стекла «додж» перед самыми воротами здания паркинга, блокировав таким образом выезд оттуда, а уже через секунду друг за другом подлетели еще четыре патрульные полицейские машины.

— Бэррон, Хэллидей, бригада пять-два! — Джон высунул в окно руку со значком. — Оцепить территорию, перекрыть все входы и выходы!

— Уже делаем, — послышался из рации голос Рыжего.

Голубой «форд» Макклэтчи стоял прямо позади них. Затем к нему подкатил автомобиль, в котором сидели Ли и Вальпараисо.

На площадку перед зданием продолжали прибывать все новые и новые патрульные машины.

Миновав висевшее у ворот объявление: «ЗАКРЫТО ДО АПРЕЛЯ В СВЯЗИ С РЕКОНСТРУКЦИЕЙ», Бэррон загнал пикап в пустое гаражное здание. Джимми нажал на кнопку рации:

— Рыжий, здание — на реконструкции, значит, тут могут быть рабочие. Может, проверим?

— Сейчас все выясним.

Бэррон остановил машину. Размеченные краской места для парковки машин кое-где освещались лампами дневного света и через равные промежутки были разделены бетонными колоннами.

Прошла минута, другая. Наконец рация ожила: из нее вновь послышался голос Рыжего:

— Рабочие проводят какую-то акцию протеста, поэтому вот уже пару недель здесь нет ни души. Продолжайте, но будьте предельно осторожны.

Хэллидей поглядел на Бэррона и кивнул. Молодой полицейский слегка нажал на педаль акселератора, и «додж» медленно пополз вперед. Оба мужчины напряженно ощупывали темное пространство глазами, выискивая либо «тойоту», либо человеческую фигуру.

Следом за ними в ворота въехали еще две машины, в одной из которых находились Макклэтчи с Полчаком, а в другой — Ли и Вальпараисо. А потом откуда-то сверху неожиданно послышался рокот полицейского вертолета. Тяжелые лопасти со свистом рассекали воздух. Вертолет завис над зданием, и его пилот контролировал территорию сверху.

Джон завернул за угол, доехал до въезда на первый уровень и остановил машину.

— Джентльмены, территория оцеплена, — сообщил голос Макклэтчи. — Никаких следов подозреваемых. — Наступило короткое молчание, после чего Рыжий закончил: — Работаем по сценарию «фас».

Бэррон озадаченно посмотрел на Хэллидея:

— Что значит «фас»?

Билли молчал.

— О чем он говорит? — настаивал Джон.

— Это значит, что мы не будем сидеть и дожидаться спецназа. Это наше шоу.

Макклэтчи потянулся к ручке дверцы, но перехватил вопросительный взгляд своего спутника.

— Ты ничего не скажешь ему? — спросил Полчак.

— Бэррону?

— Да.

— Нам же никто ничего не говорил. — Ответ прозвучал холодно и категорично.

— Но он же еще совсем мальчишка!

— Мы все были мальчишками, когда начинали.

Донлан мог находиться где угодно, прячась в темноте, выбирая подходящий момент для выстрела и цель.

С пистолетами на изготовку Бэррон и Хэллидей вышли из пикапа. В отдалении слышалось шипение полицейских раций, а сверху все так же доносилось постукивание вертолетных лопастей. По-видимому, остальные их коллеги тоже покинули машины. Вальпараисо подошел к Макклэтчи и тихо заговорил с ним о чем-то, Ли и Полчак открыли багажники своих машин и извлекли оттуда бронежилеты, на спине каждого из которых светящимися в темноте буквами значилось: «ПОЛИЦИЯ». Бэррон надел свой бронежилет и направился к Макклэтчи и Вальпараисо. Подойдя к ним, он решил поделиться своими подозрениями:

— Этот заложник Донлана… Мне показалось, что он забрался в машину без всякого принуждения. Кроме того, именно он собрал и выбросил в окно наши пистолеты там, в поезде. Не исключено, что они сообщники.

Рыжий покосился на молодого человека.

— А имя у заложника есть?

— Наверняка, но мы его не знаем, — ответил вместо него подошедший Хэллидей. — Нужно, чтобы кто-нибудь поговорил с женой мужчины, которого Донлан застрелил в поезде. Они всю дорогу играли в карты.

Внезапно все здание потряс чудовищный рев. Это вертолет снизился почти к самой крыше, сделал облет здания и ушел на второй круг. Когда грохот немного утих, Джон увидел, что Полчак вынимает из багажника «форда» уродливого вида короткоствольное оружие с огромным, в форме барабана магазином.

— Двенадцатизарядный «страйкер», — ухмыльнулся Лен, заметив его удивленный взгляд. — Южноафриканский боевой дробовик. В магазине — пятьдесят патронов, скорострельность — двенадцать выстрелов за три секунды.

— Ты знаком с этой штукой? — спросил у Бэррона Вальпараисо, продемонстрировав ему помповое ружье «итака».

— Ага.

— Тогда держи.

Макклэтчи вытащил из кобуры «смит-вессон».

— Ну ладно, пойдем, — сказал он. — Джимми и Лен, вам — пожарная лестница с северной стороны. Рузвельт и Марта берут на себя южную лестницу. Мы с Бэрроном пойдем посередине.

Скоро звук их шагов растворился в рокоте вертолетных лопастей.

Бэррон и Макклэтчи — один с ружьем, другой с револьвером, разделенные дистанцией в пять футов, — двинулись к центральному пандусу паркинга, ощупывая взглядами каждую колонну, каждое парковочное место и аккуратно уложенные между ними строительные материалы.

Краем глаза Джон видел, как остальные полицейские с оружием наготове поднимаются по пожарным лестницам с северной и южной сторон здания, блокируя все пути отступления для Донлана и его заложника (или сообщника). Он снова ощущал, как потеют ладони, но это была уже не та нервная лихорадка, приступы которой он испытывал, находясь в поезде. Только неделю назад он был всего лишь мелкой сошкой в отделе по расследованию грабежей и убийств, а сейчас уже являлся полноправным членом прославленной бригады 5–2 и бок о бок с самим Рыжим шел по следу опаснейшего вооруженного преступника. Сюжет — хоть книгу пиши! Опасная сама по себе, эта охота на убийцу представлялась ему достойной героического эпоса, он словно оказался рядом с непобедимым Уайетом Эрпом.[1]

— Думаю, тебе следует узнать побольше, что за птица этот Донлан, — негромко проговорил Макклэтчи, продолжая ощупывать цепким взглядом окружавшие их густые тени. — До того, как он поработал в поезде, до того, как ему не повезло в Чикаго и все чикагское управление полиции бросилось по его следам, он сбежал из камеры смертников тюрьмы Хантсвилла. Этот парень был приговорен к смерти за то, что изнасиловал и замучил до смерти двух сестер-подростков. А случилось это ровно через четыре дня после того, как за примерное поведение его досрочно освободили из другой тюрьмы, где он также оказался по обвинению в изнасиловании. Вот такие дела.

Они уже поднялись на пандус и завернули за угол.

— Стой! — жестом придержал его Макклэтчи, и они замерли на месте. В шестидесяти футах от них, мигая аварийными огнями, стояла белая «тойота», припаркованная у стены. Водительская и пассажирская двери были распахнуты настежь.

Рыжий поднес рацию к губам и негромко проговорил:

— «Тойота» здесь, на втором этаже. Идите сюда и будьте максимально осторожны.

Затем он выключил рацию, и полицейские остались стоять на месте, всматриваясь в темноту. Прошло десять секунд, и они увидели размытые фигуры Хэллидея и Полчака, подошедших слева и остановившихся в тридцати футах от «тойоты». Появившиеся справа Ли и Вальпараисо остановились на таком же расстоянии от машины. Рыжий помолчал, видимо, размышляя, а потом под бетонными сводами разнесся его голос:

— Донлан! Это полицейское управление Лос-Анджелеса! Здание окружено, вам некуда бежать! Бросьте свое оружие и сдавайтесь!

И опять — ничего, только басовитое стрекотание вертолета.

— Игра окончена, Донлан! Не осложняйте жизнь самому себе!

Арнольд Макклэтчи медленно двинулся вперед, Бэррон с отчаянно бьющимся сердцем, сжимая здоровенную «итаку», — следом за ним. Остальные полицейские с оружием на изготовку замерли в ожидании. Полчак вдавил приклад огромного боевого дробовика в плечо и медленно водил стволом из стороны в сторону.

— Это Фрэнк Донлан! — послышался вдруг голос беглеца, эхом отразившийся в тысяче темных углов. Макклэтчи и Бэррон застыли как вкопанные. — Я выхожу! Мой заложник цел и невредим! Он со мной!

— Пусть он выйдет первым! — велел Рыжий.

В течение нескольких секунд, которые показались им вечностью, ничего не происходило. Потом из-за «тойоты» медленно показался Реймонд.

16

Выйдя из тени, Реймонд двинулся по направлению к полицейским, при этом дуло «итаки», которую держал Джон, неотступно целилось ему в грудь.

— Лицом на пол! — громко скомандовал Рыжий. — Руки за голову!

— Помогите мне, пожалуйста! — жалобным тоном попросил Реймонд, приближаясь к детективам. Справа, слева и перед ним стояли трое полицейских, которых он засек в поезде, другие были ему незнакомы.

— На пол! Руки за голову! Быстро!

Реймонд сделал еще несколько шагов вперед, а затем выполнил приказ. Бэррон тут же перевел ствол «итаки» с заложника на «тойоту». Где же Донлан? А вдруг он отпустил заложника лишь для того, чтобы занять более выгодную позицию? Или собрался неожиданно выскочить из-за машины и открыть по ним беспорядочную стрельбу?

— Донлан! — крикнул Рыжий, не отводя взгляда от «тойоты». Мигающие аварийные огни отвлекали, мешали сосредоточиться. — Бросайте оружие!

Ничего не произошло. Джон нервно выдохнул. Краем глаза он увидел, как Полчак слева от него поудобнее прилаживает приклад к плечу.

— Донлан! Бросайте оружие, либо мы сами придем за ним!

Долгая минута, а затем из-за «тойоты» вылетел какой-то предмет, упал на бетонный пол и, проскользнув вперед, замер на полпути к Реймонду. Это был кольт Донлана.

Рыжий кинул быстрый взгляд на Бэррона:

— У него есть другое оружие?

— Мы не видели.

— Поднимите руки над головой и медленно выходите!

Примерно с минуту ничего не происходило, а затем они увидели какое-то движение, и из-за машины, держа руки на затылке, появился Донлан. Мужчина медленно вышел из густой тени, и, когда на него упал мертвящий свет флуоресцентной лампы, детективы увидели, что он… совершенно голый.

— Господи… — только и смог прошептать Бэррон.

Моргая от света, Донлан ухмыльнулся:

— Я всего лишь хотел показать вам, что мне нечего прятать.

Детективы кинулись вперед. Полчак и Ли заняли позиции для стрельбы рядом с голым Донланом, а Вальпараисо обошел беглеца, чтобы защелкнуть на его запястьях наручники. Бэррон и Хэллидей направились к «тойоте». Рыжий, сжимая обеими руками «смит-вессон», подошел к Реймонду.

— Не двигайтесь и не шевелитесь, — приказал он, а затем позвал: — Рузвельт!

Ли поспешил к ним и ловко надел наручники на запястья заложника.

— Что вы делаете? — закричал Реймонд, ощутив холодное прикосновение стали к своей коже. — Меня похитили! Я не преступник, а пострадавший!

Он ожидал, что полицейские препроводят его в безопасное место, зададут несколько вопросов и, взяв адрес и номер телефона, отпустят восвояси. Но арест? Такое даже не приходило ему в голову!

— Больше — никого и никакого оружия, — объявил Бэррон после того, как они с Хэллидеем вернулись от «тойоты». — Все чисто.

Рыжий еще на пару секунд пристально смотрел на Реймонда, а затем сунул пистолет в кобуру и перевел взгляд на Ли.

— Везите этого пострадавшего к нам, чтобы побеседовать. — Он повернулся к Джону. — Найди мистеру Донлану его брюки.

Лежавший на полу Реймонд увидел, как над ним склоняется исполинская фигура негра, а затем его огромные руки помогли ему подняться.

— За что вы меня арестовываете? Я ничего не сделал! — Сменив интонацию, он говорил растерянным тоном невинной жертвы.

— В таком случае вам не о чем беспокоиться. — И Рузвельт Ли повел его к дверям, выходящим на пожарную лестницу, а затем вниз по ступеням.

Реймонду меньше всего на свете хотелось, чтобы полицейские принялись доискиваться, кто он такой, да еще нашли бы в поезде его сумку. Крепко удерживаемый за локоть чернокожим гигантом, он обернулся и крикнул, обращаясь к Бэррону и Хэллидею:

— Вы же были в поезде! Вы видели, что там произошло!

— Я видел, как вы без всякого принуждения забрались в машину к мистеру Донлану, — ответил Джон, который также вышел на лестницу и теперь обгонял их, направляясь на поиски хоть какой-то одежды для арестованного.

— Он сказал, что если я не подчинюсь, то немедленно пристрелит меня! — прокричал Реймонд вслед молодому человеку.

Ответа не последовало. Тогда Реймонд повернулся к Донлану.

— Ну скажите хоть вы им!

— Рей, что я должен сказать им? — ухмыльнулся тот.

Они подошли к стальной пожарной двери. Ли вывел Реймонда. Хэллидей шагнул следом, и дверь с громким стуком захлопнулась за их спинами.

17

Бэррон помог Донлану надеть брюки, затем носки и ботинки. Делать это было крайне неудобно, поскольку руки арестованного были скованы наручниками.

— А рубашка? — Джон посмотрел на Рыжего. — Как надеть рубашку в наручниках?

— Отойди в сторону, — велел ему начальник.

— Что?

— Я же сказал — отойди.

В манерах и голосе Арнольда Макклэтчи сквозило ледяное спокойствие, и точно такое же выражение Бэррон заметил на лицах Полчака и Вальпараисо. Они будто бы знали что-то такое, что не было известно ему. Удивленный, он все же отступил на шаг в сторону. Четыре детектива и их пленник стояли друг напротив друга в мерцающем свете аварийных огней «тойоты».

— Это парик? — Марти указал на голову Донлана. — Похоже на то.

— Нет, это не парик.

— Каким именем ты назвался на сей раз, Донлан? Там, в поезде, когда играл в карты с другими пассажирами? Том Хаггерти? Дон Донлан-младший? А может, Джеймс Декстер или Билл Миллер?

— Миллер.

— Билл?

— Фрэнк. Это мое настоящее имя.

— Любопытно. А я думал, Белесый. По крайней мере именно оно значится в уголовных делах, которые заводили на тебя с тех пор, как тебе исполнилось двенадцать.

— Да пошли вы все!

— Да, пожалуй, нам действительно пора идти, — улыбнулся Полчак.

Глаза Донлана беспокойно забегали, перескакивая с одного детектива на другого.

— Эй, что тут происходит?

— А как ты сам думаешь? — Вальпараисо не сводил с Донлана буравящего взгляда.

По-прежнему ничего не понимая, Бэррон посмотрел на Рыжего. А все остальное произошло за доли секунды. Лен метнулся к Донлану, зажал его руку в захват и зафиксировал так, чтобы тот не мог дернуться ни вправо, ни влево. Одновременно с этим вперед шагнул Марти с зажатым в руке короткоствольным револьвером двадцать второго калибра.

— Нет, не надо! — завопил Донлан и попытался вырваться из рук Полчака, но потерпел поражение. Между тем полицейский поднес револьвер к его виску.

Бах!

— Твою мать!..

Джону показалось, что звук выстрела выбил из его легких весь воздух. А потом Лен разжал руки, и безжизненное тело рухнуло на пол гаража.

18

Реймонд напрягал слух, пытаясь разобрать слова, доносившиеся, словно потрескивание сухих веток в костре, из многочисленных полицейских раций. Хэллидей толкнул его к багажнику «форда», а Ли продолжал:

— …Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе воспользоваться услугами адвоката…

— Нам нужен коронер[2] и группа криминалистов, — говорил Макклэтчи в рацию, повернувшись спиной к остальным.

Вальпараисо отдал револьвер Полчаку и подошел к Бэррону.

— В кармане у Донлана находился револьвер двадцать второго калибра, — начал он. — Когда мы повели его к машине, ему удалось освободиться от одного из «браслетов» и он застрелился. Его последними словами были: «Там вам меня не поймать…»

Бэррон слышал его голос, но смысл слов едва ли доходил до него. Он находился в состоянии шока, а в пяти футах от него Полчак расстегнул наручник на правой руке трупа и вложил в его ладонь револьвер, создав видимость картины, которую только что нарисовали ему. Из-под головы Донлана уже натекла большая темная лужа.

Макклэтчи подошел к Вальпараисо.

— У тебя был трудный день, Марти. — Он словно обращался к водителю междугородного автобуса, вернувшемуся из долгой поездки. — Возьми какую-нибудь патрульную машину, и пусть она отвезет тебя домой. Договорились?

Детектив с благодарностью кивнул и направился к выходу на пожарную лестницу, и тогда Рыжий повернулся к Бэррону.

— Отправляйся с Хэллидеем и Ли, — приказал он категоричным тоном. — Не оставляйте в покое заложника до тех пор, пока мы не выясним, кто он, черт его дери, такой и каким образом замешан во все это. А после отправляйся домой и как следует выспись. — Арнольд Макклэтчи сделал паузу, и Джон подумал, что сейчас он, возможно, получит хоть какие-нибудь объяснения, но вместо этого услышал: — А утром я жду от тебя подробный рапорт обо всем, что здесь произошло.

— От меня? — не поверил своим ушам Бэррон.

— Да, детектив.

— И что же я должен в нем написать?

— Правду.

— Какую? Что Донлан застрелился?

Рыжий многозначительно помолчал, а затем спросил:

— А разве это было не так?

19

Пансионат Святого Франциска, Пасадена, штат Калифорния. Тот же день, 12 марта, 14.00. Три часа спустя

Без пиджака, в рубашке с закатанными до локтей рукавами и с ракеткой для бадминтона в руке, Джон Бэррон стоял на лужайке, в тени огромного платана и, наблюдая за летящим к нему через сетку воланом, отчаянно пытался осмыслить все события, произошедшие с ним на протяжении последних нескольких часов. Когда волан прилетел, он по широкой дуге отослал его обратно, к двум монахиням, стоявшим по другую сторону сетки. Одна из них, сестра Маккензи, бросилась вперед, намереваясь отбить его, но внезапно остановилась, чтобы пропустить сестру Рейносо, которая проворно подскочила и ловким движением ракетки отбила волан на сторону Джона. Молодой человек сделал попытку принять волан, но поскользнулся и неловко грохнулся на спину.

— Мистер Бэррон, вы не ушиблись? — участливо спросила сестра Рейносо, подбежав к сетке.

— Сдаюсь! — Бэррон сел и добавил: — Ну же, Ребекка, дай мне передышку. Ведь вас же двое против одного… Смилуйся, а то я уже весь взмок.

— Действительно, Ребекка, хватит. — Сестра Рейносо обошла сетку. — Неужели ты не видишь, брат нуждается в твоей помощи.

Ребекка Хенна Бэррон глядела на своего брата, а слабый ветерок играл с ее темными волосами, аккуратно забранными в тугой хвостик. Ракетка для бадминтона в ее руке выглядела предметом, неизвестно как заброшенным на Землю с другой планеты.

Джон поднялся и подошел к сестре.

— Я знаю, ты не можешь слышать меня, но я также знаю, что ты отлично понимаешь все происходящее. Давай доиграем в следующий раз. Ты согласна?

Ребекка мягко улыбнулась и отрицательно мотнула головой. Молодой человек тяжело вздохнул.

Сейчас сестре было двадцать три года, и она не произнесла ни единого слова и не подала ни единого признака того, что может слышать с тех самых пор, когда восемь лет назад грабители, проникшие в гостиную их дома в Сан-Фернандо-Вэлли, на ее глазах застрелили обоих их родителей. Тогда непоседливая и веселая девчонка-сорванец превратилась в тень человеческого существа — беспомощного, закутавшегося в вуаль неизбывной тоски. Ее способность узнавать окружающих и общаться с ними оказалась похоронена под обрушившейся на нее огромной глыбой психической травмы.

И все же в том, как девушка вела себя, как вскидывала голову, радуясь любому человеку, с которым встречалась, Джон узнавал свою лукавую, умную, задорную сестру, какой помнил ее из прежней жизни. Психиатры, безуспешно пытавшиеся вылечить его сестру, включая ее нынешнего врача, весьма уважаемую Джанет Фланнери, утверждали, что, если каким-либо образом удастся рассеять темноту, окутавшую сознание пациентки, и выпустить наружу ее душу, Ребекка выберется из этого ужасного кокона, подобно прекрасной бабочке, и очень скоро будет способна жить не просто полноценной, но даже эмоционально богатой жизнью. Но до сих пор этого не произошло.

Бэррон взял ее за подбородок и поднял его, чтобы встретиться с ней глазами.

— Эй, все в порядке! — проговорил он, натянуто улыбнувшись. — Доиграем в другой раз. Обязательно доиграем. Я очень люблю тебя. Ведь ты знаешь это?

Ребекка снова улыбнулась, затем склонила голову набок и посмотрела на брата. Он увидел, как на ее лицо набежало облачко тревоги. Затем девушка поцеловала свои пальцы и приложила их к его губам. Это означало: «Я тоже тебя люблю». Но пристальный взгляд ее огромных глаз говорил кое-что еще: сестра чувствует, что внутри его поселилась тревога, и хочет, чтобы он знал о том, что ей это известно.

20

15.35

Бэррон остановил машину на парковочной площадке у заведения «Святая чистота» — в этой химчистке ему предоставляли хорошую скидку. Пытаясь оправиться от травмы, причиненной ему убийством Донлана, он лихорадочно размышлял, как действовать дальше. Звонок мобильного телефона застал его врасплох. Джон машинально нажал на кнопку входящего звонка.

— Да?

— Это Джимми. — В голосе Хэллидея звучала неподдельная тревога. — Ребята из отдела спецрасследований проверили багаж в поезде и нашли сумку Реймонда. Ну, этого… пострадавшего. Заложника, черт его побери!

— И что?

— А то, что там был автоматический «ругер» сорокового калибра и две полные обоймы!

— Господи!.. А отпечатки? Отпечатки его пальцев на оружии были?

— Нет, ни единого.

— Выходит, он пользовался перчатками?

— Возможно. Сейчас наши коллеги осматривают остальное содержимое сумки. Полчак должен отправить его отпечатки и фото в полицейское управление Чикаго, чтобы выяснить, нет ли у них чего-нибудь на него, а Ли намерен побеседовать с парнем лично. Рыжий придержит все это, пока мы хоть что-нибудь не выясним. Так что никому ни слова, особенно журналистам.

— Понятно.

— Джон… — Бэррон почувствовал, как изменился голос Хэллидея, зазвучав так же тревожно, как и в поезде, до того как началась операция по задержанию Донлана. — Я понимаю, то, что случилось сегодня, было довольно сурово. Но мы все прошли через подобное. Так что ты попробуй свыкнуться. Конечно, для этого потребуется время.

— Ага.

— Ты в порядке?

— Ага.

— Ну и хорошо. Если появится что-то новое по Реймонду, я дам тебе знать.

19.10

Один глубокий вздох, затем — другой. Джон закрыл глаза, прислонился затылком к стенке душевой кабинки маленького, арендованного им домика в квартале Сан-Фелис и с наслаждением ощутил, как струи горячей воды бегут по его коже. «Мы все прошли через подобное», — продолжали звучать в его мозгу слова Джимми. Все прошли? Значит, это происходило не раз и не два? Господи, так как же давно такое в порядке вещей?! «Ты в порядке?» В порядке?! Черта с два! Господи всемогущий!

Прошло уже почти пятнадцать часов с тех пор, как он вместе с Вальпараисо вошел в вагон Юго-Западного скорого в Барстоу, почти десять с тех пор, как он с пистолетом в руке и плечом к плечу с Рыжим Макклэтчи поднялся на пандус многоэтажного гаража, а вскоре после этого Марти Вальпараисо, образцовый полицейский и отец троих детей, подошел к закованному в наручники человеку и хладнокровно выстрелил ему в висок.

Бэррон поднял голову верх, подставив лицо под горячие струи душа, словно надеясь на то, что они сумеют смыть жуткие воспоминания.

Не помогло. Наоборот, на душе стало еще сквернее. В его мозгу все еще отдавался эхом звук выстрела, и ставшее вдруг тряпичным тело Донлана снова и снова безвольно заваливалось на пол, причем с каждым разом это происходило все медленнее, пока не превратилось почти что в стоп-кадр, фиксирующий, как чудовищная сила гравитации прекращает человеческую жизнь.

А затем настал покой. В сознании Бэррона замелькали лица, слова, образы…

— Говорит, что его зовут Реймонд Торн, а документы его остались в поезде. — Ли, расположившись на переднем пассажирском сиденье полицейской машины, зачитывал свои записи, в то время как сидевший за рулем Хэллидей выводил машину с территории паркинга. Бэррон находился на заднем сиденье, рядом с закованным в наручники и пребывавшим в состоянии холодной ярости то ли заложником, то ли подозреваемым, который изо всех сил пытался не показать полицейским душивший его страх.

— Утверждает, что он гражданин США, родившийся в Венгрии. — Ли полуобернулся и посмотрел на Бэррона. — Проживает в Нью-Йорке, в доме номер двадцать семь по Западной Восемьдесят шестой улице. Говорит, что работает в какой-то немецкой компании, занимается продажей программного обеспечения. В поезде на Лос-Анджелес оказался, дескать, из-за того, что в связи с метелью были закрыты все аэропорты Чикаго. Там вроде как и познакомился с Донланом.

— Я не «утверждаю», что являюсь гражданином США, — огрызнулся Реймонд. — Я действительно им являюсь! Более того, я — пострадавший. Меня похитили, взяли в заложники! Ваши коллеги были в поезде, они видели, как все произошло! Почему вы не спросите их?

В этот момент машина выехала из здания паркинга, и в глаза сидевших в ней людей ударило ослепительное солнце. Путь им перегородила плотная цепь фургонов со спутниковыми антеннами и журналистов. Полицейские в форме расчистили «форду» путь, и Хэллидей, вырулив на улицу, погнал машину по направлению к штаб-квартире полицейского управления, располагавшейся в Паркер-центре.

В памяти Бэррона отпечатались медальные профили сидевших впереди Ли и Хэллидея. Когда все произошло, они находились на первом этаже паркинга, но Джон не сомневался: они знали о том, что должно было произойти на втором, когда вели пленника вниз по пожарной лестнице. А это, в свою очередь, означало, что незаконные казни людей, подобных Донлану, являлись для них обычным делом. И они, видимо, полагали, что, если Бэррон стал членом их бригады, он смирится с этим и станет таким же, как они. Черта с два!

Джон выключил воду, вышел из душевой кабинки, насухо вытерся полотенцем и побрился, даже не глядя в зеркало. Его мысли по-прежнему метались между событиями, свидетелем которых он стал на протяжении последних часов. Но между секундой, когда Вальпараисо нажал на спусковой крючок, и настоящим временем имелись два крайне важных момента.

Во-первых, когда они проезжали сквозь живой барьер из журналистов, Бэррон заметил низкорослого парня в знакомом всем телезрителям мятом блейзере, таких же жеваных штанах хаки и в очках в роговой оправе. Когда они проезжали мимо него, он сунулся вперед. Это был Дэн Форд, самый агрессивный и назойливый журналист города. У него был всего один глаз, другой, хотя и почти неотличимый от настоящего, был стеклянным. Но своим единственным, настоящим, он, как рентгеном, прощупал всю машину и, очевидно, увидел то, что хотел увидеть.

Встретившись взглядом с этим глазом, Джон поспешно отвернулся и уставился в окно.

Дело было не в том, что Форд писал для «Лос-Анджелес таймс», и даже не в том, что, будучи ровесником Бэррона, в свои двадцать шесть лет он успел стать самым известным репортером криминальной хроники, не допускавшим никакой фальши в своих материалах. Он был близко знаком практически со всеми детективами. А уж с Джоном они дружили с первого класса начальной школы.

Именно по этой причине Бэррон так быстро отвернулся, когда Форд заглянул в машину. Он знал: его одноглазый приятель сразу же заметит шок и испуг в его взгляде и поймет, что буквально несколько минут назад произошло нечто ужасное. А потом спросит, что именно произошло.

Во-вторых, в штаб-квартире полицейского управления произошел странный инцидент, связанный с Реймондом. После того как его сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и уже повели в камеру, он вдруг потребовал свидания с Бэрроном. Поскольку Джон входил в число задержавших подозреваемого полицейских, ему позволили пообщаться с арестованным. Очевидно, тот снова станет протестовать и доказывать свою невиновность, но вместо этого…

— Вы плохо выглядите, Джон, — сказал Реймонд. — Похоже, вы чем-то расстроены. Чем именно?

Увидев кривую ухмылку на губах задержанного и услышав его вопрос, Бэррон, вспыхнув от ярости, чуть не задушил арестованного и потребовал, чтобы его немедленно увели. Стальные двери с громким стуком захлопнулись за ним.

Джон…

Откуда Реймонд узнал его имя? И еще — неужели он знал о том, что произошло с Донланом, и почувствовал всю глубину охватившего Бэррона шока? Поглядеть на его реакцию и проверить свои догадки? А расшифровать самодовольную ухмылку и вовсе не составляло труда. Реймонд добился своего.

А как он отреагирует, когда Ли задаст ему вопрос о происхождении «ругера», найденного в его сумке, оставшейся в поезде? Наверняка и дальше будет разыгрывать невиновного и найдет правдоподобный ответ: он, дескать, много времени проводит в дороге, разрешение на оружие у него имеется. А может, вообще станет отпираться и заявит, что понятия не имеет, откуда в его багаже взялся этот пистолет, тем более что его отпечатков на оружии не обнаружено. Но при любом раскладе то, что произошло с Донланом, огласки не получит и останется между Реймондом и Бэрроном.

19.25

Надев застиранную серую футболку, Джон босиком прошлепал на кухню, чтобы взять из холодильника бутылку пива. Впрочем, он знал: выпивка не поможет. Убийство, свидетелем которого он стал, произвело на него чудовищное впечатление, а тут еще самонадеянный Реймонд… Дальше — хуже: Вальпараисо, рассказывающий ему о том, «что здесь произошло», Полчак, снимающий с Донлана наручники и вкладывающий в его безжизненную руку револьвер. А потом — легендарный Рыжий Макклэтчи, по-отечески позаботившийся об уставшем Вальпараисо и отправивший его отсыпаться домой, его спокойный голос, которым он вызвал коронера и бригаду криминалистов на «место преступления» — те, без сомнения, подтвердят все, о чем он им расскажет. И наконец, приказ о том, чтобы утром Бэррон положил ему на стол сфабрикованный рапорт о произошедших накануне событиях. Что может быть циничнее?..

Как и все остальные, Бэррон пока что являлся лишь свидетелем убийства, поскольку присутствовал при этом. Но если он напишет лживый рапорт и распишется под ним, то автоматически перейдет из разряда свидетелей в соучастники, его подпись сделает его преступником, прикрывающим преступление, совершенное его коллегами-полицейскими. И — нравилось ему это или нет — вне всякого сомнения, Реймонд, кем бы он ни был и во что бы ни был замешан, знал о том, что произошло.

С бутылкой пива в руке Бэррон стоял у холодильника, а в его голове бушевал ураган. Он — коп, он не имеет права поддаваться эмоциям, но тем не менее все это с ним случилось. Сейчас он был старше, и обстоятельства были совершенно иными, но охватившие его эмоции были точно такие же, как тогда, восемь лет назад. Он в ту ночь ударился в загул с Дэном Фордом и еще несколькими друзьями, и, пока его не было, в дом вломились трое молодых подонков и застрелили его мать и отца прямо на глазах у Ребекки. Соседи потом рассказывали о том, что видели троих мужчин, севших в черную машину и на большой скорости умчавшихся прочь. В полицейских протоколах это событие фигурировало как «неудавшееся вторжение в частное жилище с целью ограбления». До сих пор никто так и не выяснил, почему вместе с родителями не убили и Ребекку, получившую приговор: пожизненное пребывание в аду.

К тому времени, когда Джон вернулся домой, Ребекку уже увезли в психиатрическую клинику. Узнав о том, что семья друга погибла, а сам он находится в шоке, Дэн Форд немедленно связался со своими родителями и договорился о том, что они приютят его друга на столько времени, сколько понадобится. Это был кошмар, который, как ему казалось, длился целую вечность: полицейские мигалки, ощущение беспомощности и полная растерянность. А потом из соседнего дома вышел сосед — трясущийся, с отсутствующим взглядом и лицом пепельного цвета. Бэррон только потом узнал, что этот человек сам вызвался официально опознать трупы его, Бэррона, родителей. Только для того, чтобы этого не пришлось делать самому Джону.

В течение следующих дней он находился в том же состоянии потрясения и ужаса, но при этом все же пытался взять себя в руки и звонил в различные организации, чтобы найти более подходящее место для Ребекки. А потом шок уступил место чувству огромной вины. Во всем произошедшем был виноват только он! Если бы он находился дома, то наверняка смог бы не допустить этого кошмара. Он бросил маму, папу и сестру. Если бы он только был там… Если бы… Если бы…

А затем чувство вины уступило место необузданной ярости, и именно тогда он решил стать полицейским, чтобы расправляться с мразью, подобной убийцам его родителей. И это желание крепло по мере того, как проходили дни, недели и месяцы, а подонки так и не были найдены.

К этому времени Джон Бэррон учился в колледже Кэл-Поли, в Сан-Луис-Обиспо, собираясь стать ландшафтным дизайнером, так как с детства мечтал о такой карьере. Однако после убийства родителей он немедленно перевелся в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, чтобы, во-первых, быть поближе к Ребекке, а во-вторых, получить диплом бакалавра в области английского языка, необходимый для подготовки на юридический факультет, где он намеревался изучать уголовное право. В своих мечтах он видел, как однажды станет прокурором или даже судьей и будет выносить приговоры. Но в связи с тем, что деньги, полученные от страховой компании в связи со смертью родителей, неумолимо таяли, а расходы на лечение Ребекки непрерывно возрастали, пришлось искать постоянную работу, которая давала бы ежемесячный заработок. И такая работа нашлась в полицейском управлении Лос-Анджелеса, устроившись в которое он очень быстро поднялся от простого патрульного до детектива.

А через пять лет работы в управлении полиции Лос-Анджелеса он стал членом прославленной бригады, шел в погоне за сбежавшим из камеры смертников убийцей по пандусу заброшенного гаража рука об руку с легендарным Рыжим Макклэтчи. О таком мог мечтать не только любой коп Лос-Анджелеса, а вообще все полицейские мира! Это стало возможно благодаря его огромной работоспособности, уму и глубокой преданности тому делу, которому он решил посвятить свою жизнь. И вот в какую-то секунду все это полетело в тартарары, и его жизнь снова оказалась разрушенной, как и в ту страшную ночь восемь лет назад.

— Почему? — неожиданно для себя вслух воскликнул Бэррон. — За что?

Зачем понадобилось убивать Донлана, когда тот уже был без оружия и закован в наручники? Что это за блюстители порядка, которые должны стоять на страже законности! Какими инструкциями они руководствовались? Каким-то своим уставом «комитета бдительности», как раньше называли себя шайки линчевателей? И любой новый человек, попадающий в бригаду 5–2, непременно должен оказаться повязанным кровью, чтобы уже никогда не вырваться на волю? А вот это уже действительно походило на правду. Точка!

Бэррон открутил крышку и принялся пить пиво, а затем ему на глаза вдруг попала фотография в рамке, стоявшая на столе у холодильника. На карточке были изображены они с Ребеккой. Этот кадр был сделан в пансионате Святого Франциска. Они стояли в обнимку и смеялись. «Брат и сестра года» — гласила надпись под фотографией. Бэррон не мог вспомнить, когда именно был сделан этот снимок и что должна была означать надпись. Может, это был намек на то, что почти все свое свободное время он старался проводить со своей младшей сестренкой? А вот сегодня произошло то, о чем завтра даже помыслить будет жутко.

А потом на него неожиданно снизошел удивительный покой, и он необычайно четко осознал: какая разница, что за внутренние правила царят в бригаде? В его жизни больше никогда не найдется места хладнокровному убийству, особенно если оно совершается полицейскими. Лично для него остается только одно: забрать Ребекку и увезти ее куда-нибудь подальше, где можно будет продолжать лечение. Возможно, Бэррон стал последним по времени, кто пришел в знаменитую бригаду, но он определенно будет первым, кто ее покинет.

21

Паркер-центр, штаб-квартира Управления полиции Лос-Анджелеса, тот же день, вторник, 12 марта, 22.45

Реймонд стоял у стальной двери своей камеры и смотрел, как темнеет в окошке над дверным проемом. В камере имелся рукомойник, унитаз и топчан, но все эти предметы были размещены таким образом, чтобы просматриваться из коридора. А еще по соседству находились другие арестованные, посаженные сюда за их провинности. Но таких, как он, здесь нет. По крайней мере сейчас, а может, и вообще никогда не было. Во всяком случае, в Америке.

Вокруг него словно сжимались стены — с того самого момента, когда все тот же чернокожий великан заявился к нему в камеру и стал задавать вопросы относительно «ругера». Он отвечал точно так же, как если бы его задержали в поезде и обнаружили пистолет в его сумке: изображая безграничное удивление, разводил руками и уверял, что понятия не имеет, откуда в его багаже оказалось оружие. Дескать, ехал в поезде довольно долгое время, несколько раз посещал вагон-ресторан, отлучался в туалет, да и просто выходил пройтись, чтобы размять затекшие ноги. Так что пистолет ему в сумку мог подкинуть кто угодно. Да хотя бы тот самый Донлан.

Реймонд говорил серьезным, проникновенным тоном, и, по-видимому, его объяснение показалось полицейскому убедительным. Под конец беседы детектив поблагодарил его за содействие и ушел. По крайней мере Реймонд сумел выиграть для себя хотя бы немного времени.

Теперь вставали другие вопросы: в частности, сколько времени потребуется полицейским на то, чтобы понять: все, что он им рассказал, — ложь от первого до последнего слова? После того как это случится, их интерес к его персоне подпрыгнет до небес. А сколько времени у них уйдет на то, чтобы связаться с полицией Чикаго и направить туда запрос относительно «ругера» и того, не числится ли за этим стволом каких-либо криминальных дел? А убийства двух мужчин в ателье на Пирсон-стрит? Помимо других вопросов копы непременно обсудят между собой калибр оружия, из которого они были совершены. Сколько времени понадобится для проведения баллистической экспертизы «ругера», которую наверняка решит провести чикагская полиция? И даже при том, что на пистолете нет никаких отпечатков пальцев, кусочки головоломки рано или поздно начнут складываться в головах полицейских в единую картину… Когда они заинтересуются тем, как связаны друг с другом ключи от банковских ячеек, его недавний выезд и возвращение в страну, трупы в Чикаго, цель его поездки в Лос-Анджелес и авиабилет до Лондона?

22.50

Реймонд резко отвернулся от двери, подошел к топчану и сел, продолжая размышлять над тем, каковы его шансы перед лицом круговорота событий последних нескольких часов. Ну почему он оказался на одном поезде, в одном вагоне и даже играл в карты с человеком, которого полиция Лос-Анджелеса так хотела поймать, что подсадила на разных остановках троих детективов в штатском, чтобы не позволить ему покинуть поезд до конечной остановки! А потом из всех пассажиров этот тип взял в заложники именно его, Реймонда. А потом полиция видит, как он садится в машину со своим похитителем, и предполагает, что они, возможно, являются сообщниками. Глупость, конечно, но сути дела не меняет, поскольку в результате он оказывается за решеткой.

Все было так тщательно продумано и спланировано! Реймонд заскрежетал зубами от ярости. Он путешествовал один, налегке, его оружие находилось в сумке над головой — только руку протяни. В единственном сотовом телефоне содержались все номера, чтобы поддерживать контакт с баронессой. Теперь же все, что только совсем недавно представлялось таким простым, превратилось в полный абсурд, в цепь невообразимых по своей чудовищности событий. К этому можно было приплюсовать его попытки выяснить название и местоположение французского банка, которые пока не увенчались успехом. Чего-чего, а этого он ожидать никак не мог, поскольку рассчитывал на то, что информация должна содержаться в инструкциях, находившихся в пластиковых пакетиках с ключами. Инструкции он прочитал и уничтожил, но искомых сведений в них не нашел.

И вдруг пришло осознание: то, что казалось хаотичным стечением обстоятельств, на самом деле было неизбежным и у русских называлось «sudba». То, к чему его готовили и о чем предупреждали с самого детства, говоря, что на протяжении всей жизни Господь будет испытывать его снова и снова, предлагая свершения, в которых пройдут проверку его мужество и преданность, его ум и решительность, его умение побеждать все, даже непреодолимые на первый взгляд трудности. Вплоть до сегодняшнего дня ему все удавалось, и теперь должно быть так же.

Подумав так, он ощутил спокойную уверенность, к тому же, несмотря на сгустившиеся над ним грозовые тучи, одно обстоятельство все же играет ему на руку: а именно то, что копы допустили ошибку, пристрелив Донлана. Реймонд понял это, услышав звук единственного выстрела, раскатившегося под сводами паркинга. (Почему они это сделали, для него значения не имело.) А потом он убедился в правильности своего предположения по выражению лица и поведению молодого детектива Джона Бэррона, когда через несколько секунд тот сел в полицейскую машину. А еще — короткий и злой ответ, который после завершения процесса оформления протокола Реймонд получил на свой безобидный на первый взгляд вопрос о том, как Бэррон себя чувствует.

Итак, полицейские действительно прикончили Донлана, и Бэррон, судя по всему, был потрясен сценой, свидетелем которой ему пришлось стать. Как он воспользуется этой информацией, Реймонд еще не знал, но парень может послужить ключиком, который откроет ему дверь к свободе, он — слабое звено. Молодой, эмоциональный, совестливый, то есть обладающий теми качествами, на которых можно сыграть.

22

Кафе на бульваре Сансет, Голливуд, среда, 12 марта, 1.50

— Давай-ка еще разок с того же места. — Дэн Форд поправил очки в массивной роговой оправе и заглянул в лежавший перед ним небольшой блокнот. — Значит, остальными игроками в покер были Уильям и Вивьен Вудс из Мэдисона, штат Висконсин?

— Да, — кивнул Джон Бэррон.

Они сидели за столиком в углу круглосуточного заведения, в котором в этот поздний час кроме них находились лишь три молоденькие девицы, хихикавшие за столиком у двери, и седая официантка — ей компанию возле стойки составили двое мужчин в комбинезонах газовой компании.

— Кондуктора звали Джеймс Линч. Л-И-Н-Ч. Он из города Флагстафф, штат Аризона. — Форд налил в чашку, стоявшую возле его локтя, немного кофе, отхлебнул из нее и добавил: — Линч проработал в компании «Амтрак» семнадцать лет.

Джон снова кивнул. Детали о трагических происшествиях, случившихся в Юго-Западном скором, еще не стали достоянием журналистов. На протяжении последних часов Бэррон не спал, смотрел телевизор и размышлял над тем, как ему вырваться из бригады и сбежать из Лос-Анджелеса. А куда ехать потом и где найти приличное место для Ребекки? Желая посоветоваться на эту тему с лечащим врачом сестры, он позвонил ей, но Джанет Фланнери не оказалось дома, вот почему ему пришлось оставить сообщение на ее автоответчике. Поэтому когда в начале двенадцатого в его квартире зазвонил телефон, Бэррон решил, что это именно она. Однако это был Форд, жаждавший узнать у друга детали его первой боевой операции в составе новой бригады.

Поначалу Бэррон хотел посоветовать ему обратиться с расспросами к Ли, Хэллидею или кому-то из других полицейских, принимавших участие в погоне, но… передумал. Дэн Форд — его лучший друг, и если он готов в столь поздний час отказаться от общества Надин, шикарной жены-француженки, которую он после двух лет супружеской жизни по-прежнему называл невестой и соответствующе обращался, то почему бы и нет?

На экране телевизора мелькали сенсационные кадры: остановившийся поезд, пластиковые мешки с телами Билла Вудса и кондуктора, которые выносят из вагона, здание гаража и голубой «форд» с Хэллидеем за рулем. Он и себя увидел — сгорбившегося на заднем сиденье машины, рядом с Реймондом, когда машина ползла сквозь плотную толпу представителей прессы. Показали фургон, куда загрузили труп Донлана, также в окружении журналистов, Рыжего Макклэтчи у здания Паркер-центра рядом с начальником городской полиции Луисом Харвудом, пересказывавшим журналистам сочиненную Вальпараисо историю «самоубийства» Донлана.

— А так называемый заложник назвался… э-э-э… — Дэн Форд сверился с записями в блокноте. — Реймондом Торном? Правильно я записал, Т-О-Р-Н из Нью-Йорка? И сейчас он задержан до окончательного выяснения обстоятельств происшествия и его личности?

— Завтра в половине девятого утра состоится предварительное слушание его дела, — ответил Бэррон. — А потом его либо отпустят, либо… нет. Все зависит от того, что удастся выяснить о нем.

Машинально изучая содержимое чашки, которую он держал в руке, Джон размышлял о том, что пока он все делал правильно: предоставил другу-журналисту доступную информацию и не позволил чувствам одержать победу. Но относительно последнего он не знал, как долго еще сможет сдерживаться. Он чувствовал себя, как обкурившийся наркоман. Если он не сможет получить разрядку в ближайшее время, то просто выскочит из собственной кожи. А разрядка в его случае могла означать только одно: рассказать Форду все без утайки.

Репортер или нет, Форд был единственным человеком в мире, от которого у Бэррона не было тайн. Дэн не прекращал заботиться о нем — даже тогда, когда уехал, поступив в Северо-Западный университет. Расстояние не помешало, в частности, прилагать все усилия для того, чтобы Ребекке разрешили остаться в пансионате Святого Франциска, пока ее брат собирал средства, необходимые для лечения. Причем без всякого ворчания и недовольства по отношению к своему другу, из-за которого, еще будучи мальчишкой, он лишился глаза. Это случилось, когда им было по десять лет и очередным их увлечением стало изготовление самодельных ракет из коротких обрезков труб, начиненных гвоздями и оснащенных петардами для праздничных фейерверков. И вот как-то раз чрезмерно возбужденный от предвкушения развлечения Джон Бэррон поджег петарды слишком рано. Ракета ринулась вперед, пробила окно соседского гаража, но при этом из нее вылетел один гвоздь, который угодил прямо в зрачок правого глаза Дэна Форда.

Время уже приближалось к двум часам ночи, а в восемь Бэррона ожидали в Паркер-центре с рапортом о «самоубийстве». Джон нуждался в помощи Дэна Форда, пожалуй, больше, чем когда-либо в жизни, и отчаянно хотел рассказать ему обо всем, что произошло.

Но не мог.

Бэррон понял это в тот самый момент, когда он вошел в кафе и увидел уже ждавшего его за столиком Форда. Почти сразу до его сознания дошло, что, открывшись перед другом, он поставит его практически в такую же ситуацию, в которой находился сам. Как только Форд обо всем узнает, дружеские чувства в его сердце вступят в противоречие с профессиональным долгом, наверняка одержат над последним верх, и в итоге он станет держать рот на замке. Но именно это молчание и превратит его в фактического соучастника преступления.

То, что Джон собрался уйти из бригады, роли не играло. В настоящее время он все еще оставался полицейским, а учитывая то, что представляла собой бригада и какова была репутация Рыжего Макклэтчи, в случае если правда выплывет наружу, скандал разразится неимоверный и все те, кто имеет к его участникам хотя бы отдаленное отношение, окажутся в центре пристального внимания. Репортеры, прокуроры, законодатели заглянут под каждый камешек, перевернут каждый коврик для ног. А ведь в Лос-Анджелесе нет ни одного журналиста или детектива, которому не было бы известно о многолетней дружбе, связывающей Форда и Бэррона! Местный телеканал даже посвятил им сюжет, который был показан в шестичасовых новостях.

И не важно, где будет находиться в этот момент сам Бэррон. Учитывая то, что в день, когда в заброшенном многоэтажном гараже из револьвера 22-го калибра был застрелен Донлан, Бэррон уже работал в бригаде 5–2 и присутствовал там, Форда возьмут в оборот и начнут допрашивать о том, что его друг-полицейский рассказывал ему об этом инциденте. Если Форд станет увиливать от ответов, это насторожит следователей, и вот тогда его, вне всяких сомнений, вызовут официально и заставят отвечать на те же вопросы под присягой. Бэррон знал своего друга слишком хорошо, чтобы предположить, что тот расскажет хоть что-нибудь. Дэн будет готов пойти даже на лжесвидетельство, если же он воспользуется пятой поправкой, то это будет равносильно признанию вины. Так или иначе, его карьера, его привычная жизнь, его будущее — абсолютно все полетит под откос.

Итак, оставалось только одно: раскрыть Форду только ту информацию, которую тот у него просил, а потом, сославшись на то, что ему необходимо отоспаться, закончить вечер как можно скорее, попросив официантку, чтобы та принесла счет.

— Расскажи мне о Донлане.

— Что? — вздрогнул Бэррон.

Форд отложил в сторону блокнот и буравил его взглядом сквозь стекла своих очков.

— Я попросил, чтобы ты рассказал мне о Донлане — о Белесом.

Джону Бэррону показалось, что внезапно под его ногами разверзся пол. Он прилагал неимоверные усилия, чтобы не выдать себя.

— Ты имеешь в виду рассказать о том, что случилось в поезде?

— Я имею в виду то, что случилось в гараже. Странно получается: четыре детектива против одного преступника. Да не просто обычные детективы, а Рыжий Макклэтчи, Полчак, Вальпараисо и ты. Лучшие из лучших! Я готов допустить, что у Донлана имелся большой опыт обращения с оружием и наручниками. Но вдруг он берет и вытаскивает из кармана штанов припрятанный пистолет, который проморгали четверо опытнейших детективов. Убедительно?

— К чему ты клонишь? — Бэррон смотрел на приятеля, пытаясь выиграть время на раздумья. В его мозгу и душе бушевал сейчас такой же ураган чувств, как в тот момент, когда застрелили Донлана.

— Детали, о которых ты мне поведал, я мог бы получить у любого копа в Паркер-центре. — Глаза Дэна Форда — и стеклянный, и настоящий — не отрывались от лица Джона. — Я был там, когда вы уезжали из гаража. Хэллидей сидел за рулем, а ты и Реймонд, или как его там, сзади. Ты увидел меня и отвернулся. Почему?

— Если я так и поступил, то в этом нет ничего удивительного. Слишком много всего случилось в предыдущие часы.

К ним подошла официантка с кофейником. Форд отрицательно мотнул головой и махнул рукой, давая понять, чтобы она их не беспокоила, а затем снова посмотрел на друга.

— Что там произошло на самом деле, Джон? Расскажи мне!

Бэррону хотелось просто встать и уйти, но он не мог так поступить. И внезапно он услышал собственный голос, слово в слово повторявший лживую версию, которую еще там, в гараже, излагал ему Вальпараисо и которую чуть позже повторил, глядя в телекамеры, Харвуд:

— Никто точно не знает. Донлан вдруг вытащил короткоствольный револьвер двадцать второго калибра. Когда его собрались вести вниз по лестнице, он вдруг крикнул: «Там вам меня не поймать…» — поднес револьвер к виску, и — бах!

Дэн Форд по-прежнему не спускал с него пристального взгляда.

— И это все? — уточнил он.

Джон не дрогнул.

— Впервые в жизни столкнулся с самоубийством.

23

3.13

Он вглядывался во тьму, пытаясь забыть о том, что наговорил Дэну Форду. Объяснение Вальпараисо относительно причин смерти Донлана было произнесено без запинки. После чего он, пытаясь смотреть Дэну в глаза, сказал, что смертельно устал, сунул официантке двадцатку, хотя в счете была проставлена сумма всего в четыре пятьдесят за кофе — просто невыносимо стоять и ждать, пока она будет ходить за сдачей. А потом вышел на улицу, сел в свой «форд-мустанг» и поехал по пустым улицам домой.

Войдя в квартиру, Бэррон проверил автоответчик. За время его отсутствия ему звонили дважды. Первый звонок был от Хэллидея и поступил вскоре после того, как он уехал на встречу с Фордом. Джимми сообщал, что Ли навестил Реймонда в Паркер-центре и их «пострадавший» в категоричной форме отрекся от пистолета, обнаруженного в его багаже. Более того, ни на самом оружии, ни на двух дополнительных обоймах с патронами отпечатки пальцев не обнаружены. Все было абсолютно чистым, словно владелец «ругера» либо тщательно протер оружие и обоймы после того, как прикасался к ним, либо делал это в перчатках.

«Этот парень — тот еще фрукт, Джон, — заканчивал свое сообщение Хэллидей. — Кто он такой, я пока не знаю, но мы должны это выяснить».

Второй звонок поступил от доктора Фланнери. В связи с поздним часом перезвонить ей было уже невозможно, так что оставалось только ждать до утра. Ждать и размышлять, каким образом лучше всего улизнуть из бригады. Куда он направится потом, зависело от наличия подходящего медицинского учреждения для Ребекки, причем желательно расположенного как можно дальше от Лос-Анджелеса, и поиски его можно со спокойной совестью доверить доктору Фланнери. И вот, оставив за спиной второй не самый лучший день в его жизни, он с облегчением растянулся на постели.

3.18

Но сон не шел, вместо него в голове крутились мрачные мысли. Как же случилось, что он стал таким одиноким и теперь в мире существует лишь один человек, с которым можно поговорить? Все друзья из его прошлого — школьные, университетские — разлетелись кто куда, а его взрослая жизнь, хотя в ней и жила мечта получить когда-нибудь ученую степень в области правоведения, все же оказалась подчинена лишь одному — заботе о Ребекке. Бэррону пришлось искать постоянную работу и выполнять ее как можно лучше, чего ему и удалось добиться в Управлении полиции Лос-Анджелеса. И хотя ему, безусловно, приходилось общаться со многими коллегами — патрульными и детективами, — никто из них не стал его другом.

И его, и Ребекку усыновили детьми после смерти родителей. Приемные мать и отец практически ничего о них не рассказывали и не допускали никаких контактов с бывшими родственниками, так что даже если у Джона и Ребекки остались какие-нибудь дяди, тети или двоюродные братья с сестрами, то они об этом не знали. Более того, их приемный отец был иудеем, мать — католичкой, поэтому они воспитывали детей вне каких-либо религиозных установок. Таким образом и пастор, и священник, и раввин были исключены из круга общения. То, что заботу о Ребекке затем взяли на себя монахини, было лишь стечением обстоятельств — пансионат Святого Франциска оказался доступным Джону в финансовом отношении. Что касается лечения, то за восемь лет, проведенных там, Ребекку наблюдали пять различных психотерапевтов, но ни одному из них, даже казавшейся весьма компетентной доктору Фланнери, не удалось ни на дюйм вытащить девушку из темной пропасти психической травмы, на дне которой она пребывала. И это никак не способствовало более комфортабельному существованию на этом свете Джона Бэррона.

Вот так и вышло, что из миллиардов живущих на земле людей он мог открыть свое сердце только двоим — Ребекке и Дэну Форду. Но, хуже того, по известным причинам сейчас он не мог откровенно поговорить ни с одним из них.

3.34-3.57

Наконец сон начал мягко обволакивать его. Погружаясь в уютную тьму, Бэррон вдруг увидел направлявшуюся к нему тень. Это был Вальпараисо, с пистолетом в руке. А потом появился Донлан — скорчившись на полу, он трясся от страха. Марти подошел к нему и приставил пистолет к его виску.

— Нет! Не надо! — закричал Донлан.

Бах!

24

Паркер-центр, среда, 13 марта, 7.15

Кабинет, в котором размещалась бригада 5–2, представлял собой небольшую, скудно обставленную комнату: шесть старых и исцарапанных металлических столов и столько же расшатанных стульев. Разительный контраст с меблировкой составляли суперсовременные компьютеры и многоканальные телефоны на каждом столе. Возле двери, под большой грифельной доской стоял общий для всех компьютеров принтер. На противоположной стене висел большой пластиковый щит, испещренный надписями и увешанный фотоснимками людей и мест преступлений. Третья стена представляла собой почти сплошной ряд окон, жалюзи на которых были сейчас опущены из-за яркого утреннего солнца. Подробнейшая карта Лос-Анджелеса украшала четвертую стену, и именно под ней стоял стол, за которым, один в комнате, сидел Джон Бэррон, уставившись на текст на экране монитора.

ДАТА: 12 марта.

НОМЕР ДЕЛА: 01714.

ОБЪЕКТ: Фрэнк Донлан, кличка — Белесый.

АДРЕС: неизвестен.

РАПОРТ СОСТАВИЛ: детектив II класса Джон Дж. Бэррон.

В РАССЛЕДОВАНИИ ТАКЖЕ УЧАСТВУЮТ: коммандер Арнольд Макклэтчи, детектив III класса Мартин Вальпараисо, детектив III класса Леонард Полчак.

Джон посмотрел на эти строки еще с полминуты, а затем хладнокровно, механически продолжил набирать текст. Он делал это ради себя, Ребекки, Дэна Форда. Выхода у него не было.

ДРУГИЕ СЛЕДОВАТЕЛИ: детектив III класса Рузвельт Ли, детектив III класса Джеймс Хэллидей.

ВЕДОМСТВЕННАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: бригада 5–2, центральное подразделение.

КЛАССИФИКАЦИЯ ДЕЛА: самоубийство путем причинения себе огнестрельного ранения, котор…

Пальцы замерли над клавиатурой. Выделив курсором последние слова, он нажал на клавишу «Удалить», и слова «самоубийство путем причинения себе огнестрельного ранения, котор…» исчезли с экрана. Бэррон, наполняясь яростью, колотил по клавишам:

КЛАССИФИКАЦИЯ ДЕЛА: убийство.

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ: в убийстве задержанного подозревается детектив III класса Мартин Вальпараисо.

Джон снова остановился, выделил курсором весь текст, нажал «Удалить», и экран опустел. В следующую секунду он откинулся на спинку стула и в который уже раз за последнюю четверть часа уточнил время. 7.29. Если что, он успеет. Впрочем, какая разница…

7.32

Небольшое, ярко освещенное помещение мини-кафетерия: несколько автоматов по продаже сэндвичей, содовой и кофе, полдюжины пластиковых столов и расставленных вокруг них пластиковых же стульев. Кроме сержанта, болтавшего с двумя секретаршами, больше никого не было. Бэррон вежливо кивнул им и, подойдя к кофейному автомату, опустил в прорезь три четвертака, нажал кнопку с надписью «Кофе с молоком». Через несколько секунд взяв стаканчик с горячим напитком, Джон отправился к дальнему столику и сел спиной к сержанту и двум девушкам. Достав из кармана пиджака мобильный телефон, он набрал номер. После третьего гудка ему ответил знакомый женский голос:

— Доктор Фланнери слушает.

— Здравствуйте, доктор Фланнери, это Джон Бэррон.

— Я звонила вам вчера вечером. Вы прослушали мое сообщение?

— Да, спасибо, но так случилось, что мне пришлось отъехать по делам. — За спиной послышался взрыв хохота, и Бэррон оглянулся на сидевшую у двери троицу. Затем, понизив голос, продолжил: — Доктор, мне нужна ваша помощь. Я хотел бы найти какое-нибудь другое медицинское учреждение для Ребекки — где-нибудь подальше от Лос-Анджелеса, а желательно вообще не в Калифорнии.

— У вас какие-нибудь неприятности, детектив?

— Ну-у, это… — Бэррон подыскивал слова. — Это личные дела, я не могу о них рассказывать. И главное, все надо делать срочно. Я хочу некоторым образом изменить свою жизнь, вот почему требуется подыскать новое место для Ребекки. Я еще не думал, куда нам переехать, но, полагаю, что это может быть Орегон, штат Вашингтон или Колорадо. В общем, что-то в этом духе. Нужно только, во-первых, чтобы это место находилось подальше отсюда, и, во-вторых, сделать это как можно скорее.

Долгое молчание в ответ. Видимо, психотерапевт пыталась понять, что происходит.

— Детектив Бэррон, — наконец сказала она, — учитывая состояние Ребекки, я думаю, нам с вами стоит встретиться и спокойно все обсудить.

— Эй, Джон!

Резко обернувшись, Бэррон увидел Хэллидея; он поспешно поднес трубку к уху и торопливо произнес:

— Доктор, если позволите, я перезвоню вам попозже. Спасибо за все.

Он успел отключить телефон и сунуть его в карман как раз в тот момент, когда Джимми подошел к его столику и возбужденно заговорил:

— Никакой Реймонд Торн на Восемьдесят шестой улице Манхэттена не проживает. Германской компьютерной компании, на которую он, по его словам, работает, не существует. Его отпечатков пальцев и компромата на него в полицейском управлении Чикаго не обнаружено, но, как нам только что стало известно, там, в помещении какого-то ателье, обнаружены тела двоих мужчин, которых пытали, а потом застрелили. И знаешь когда? В воскресенье, незадолго до того времени, как Реймонд оказался в Юго-Западном скором. Орудие преступления не найдено, но вскрытие показало, что оно должно быть примерно того же калибра, что и «ругер», обнаруженный нами в сумке Реймонда. Они требуют, чтобы мы провели баллистическую экспертизу. — Хэллидей перевел дух и продолжал: — В той же сумке мы нашли и авиабилет до Лондона, на имя Реймонда Торна на рейс из Лос-Анджелеса в пять сорок в понедельник. А это значит, что в его планы не входило двухдневное путешествие на поезде. Я связался с ребятами из ФБР, и они пообещали найти кого-нибудь из госдепа, чтобы они помогли нам прочесть магнитную ленту на паспорте Реймонда. Полчак сейчас занимается баллистической экспертизой, а ты отправляйся в криминальный суд, где скоро начнутся предварительные слушания по делу этого типа. Проследи, чтобы судья ни под каким видом не выпустил его под залог.

Несколько секунд Бэррон сидел, не шевелясь и не произнося ни звука.

— Джон, — толкнул его в плечо детектив, — ты слышал, что я сказал?

— Да, Джимми, я слышал. — В следующий момент Бэррон уже был на ногах. — Еду.

25

Здание криминального суда, 7.50

В арестантской робе, со скованными за спиной руками, Реймонд находился в лифте с двумя здоровенными помощниками шерифа, на которых форма едва ли не трещала по всем швам. На верхнем этаже здания в зале судебных заседаний должно было состояться предварительное слушание его дела. Именно его он наметил для своего освобождения и в промежутках между короткими часами сна, выпавшими на его долю прошлой ночью, придумал план.

Идею использовать молодого и растерявшегося детектива Бэррона для своего освобождения он до сих пор не отбросил, но слишком уж быстро истекало отпущенное ему время. Первоначальная цель его приезда в Лос-Анджелес состояла в том, чтобы провести заключительную в его путешествии дуэль — с высокомерным ювелиром из Беверли-Хиллз Альфредом Нойсом. То, что встречу с ним он оставил напоследок, имело огромное значение для всей операции.

Изначально Реймонд планировал быстро и тихо отобрать ключи от банковских ячеек у людей в Сан-Франциско, Мехико и Чикаго, а потом так же быстро и без шума устранить этих бывших владельцев ключей. Если бы до этого момента операция разворачивалась по плану, в его распоряжении уже имелись бы не только ключи, но он бы знал название и местоположение французского банка, в котором находится депозитная ячейка. А завладев этой информацией, он немедленно отправил бы два ключа экспресс-доставкой Жаку Бертрану в Цюрих. Третий ключ он собирался отправить баронессе в Лондон, где и забрал бы его, прилетев туда в среду. На следующий день он отправился бы во Францию, чтобы опустошить ячейку, а затем немедленно вернулся бы в Лондон, чтобы на следующий день, а именно в четверг, провести там важнейшие встречи. А главное действо произойдет в Лондоне, в пятницу пятнадцатого марта, то есть — какая ирония! — в мартовские иды.[3]

Вторая фаза плана — и одновременно причина того, что Реймонд решил сделать последнюю остановку в Лос-Анджелесе ради Альфреда Нойса, — заключалась в том, что он намеревался убить его. Это в огромной степени способствовало возрастанию их мощи накануне того, что должно было произойти в пятницу. Но после того, как он, даже подвергнув свои жертвы пыткам, не сумел узнать от них ни название, ни место, где расположен банк, стало ясно, что отправка ключей по двум разным адресам в Европе была всего лишь мерой предосторожности, поскольку, не имея сведений о том, где находится ячейка, посылать их как Бертрану, так и баронессе — абсолютно бессмысленно. Только два человека в мире знали, в каком французском городе находится банк, и одним из них был Альфред Нойс. Это резко повышало ставки в игре, и, стало быть, добраться до него нужно было как можно скорее.

С самого начала операции эффект времени являлся определяющим, а теперь, с учетом того, что уже удалось и еще удастся разнюхать полиции, время значило все. А значит, Реймонд должен предпринять активные оборонительные действия раньше, чем американская правоохранительная система успеет еще глубже засосать его в свою трясину.

7.52

Помощники шерифа стояли, глядя прямо перед собой, и, казалось, не обращали на своего подопечного внимания. Плотно сжатые челюсти, пистолеты в кобурах на поясных ремнях, резиновые дубинки и наручники. На воротниках рубашек закреплены микрофоны портативных раций. Все это вкупе с массивными фигурами и бугрящимися мышцами явно было рассчитано на то, чтобы производить на арестованных угрожающее впечатление. Они были готовы предпринять самые решительные действия.

И все же, несмотря на антураж и суровые физиономии, эти мужчины — обыкновенные государственные служащие, живущие на зарплату. Его же мотивация была неизмеримо сильнее и определенно гораздо более сложной. Если же приплюсовать к этому полученную Реймондом подготовку, разница между ним и его тюремщиками оказывалась просто бездонной.

26

Никто из помощников шерифа не заметил, как стоявший между ними арестант вывернул в разные стороны кулаки, разжал их и освободился сначала от одного наручника, а затем от другого. Не видели они и того, как ладони арестованного медленно поползли вперед, к рукояткам «беретт» в их кобурах. Потом, все же почувствовав опасность, они начали поворачиваться к нему, но было уже поздно. Все произошло в долю секунды. С молниеносной быстротой дула пистолетов уперлись в правое и левое уши каждого из охранников.

От сдвоенного выстрела стенки маленькой кабинки лифта, казалось, должны были лопнуть, но этого не случилось, и лифт, почти добравшись до нужного этажа, стал замедлять ход. Реймонд хладнокровно надавил кнопку самого верхнего этажа, и кабина, не остановившись, продолжила движение вверх. Один из помощников шерифа застонал, но Реймонд не обратил на него внимания, как не обращал внимания на резкий пороховой запах и кровь, растекающуюся по полу кабинки. Он сбросил свою оранжевую робу и натянул штаны и рубашку одного из охранников. Затем он спрятал оба пистолета, выпрямился и, поправляя на себе чужую форму, стал дожидаться остановки лифта.

Двери лифта разошлись, и его взору предстал просторный холл общественного здания, по которому мельтешили люди. Реймонд быстро нажал на кнопку самого нижнего этажа и шагнул из лифта. Еще через полсекунды двери плавно закрылись, и кабина тронулась в путь, а сам он отправился на поиски ближайшей лестницы, ведущей вниз.

7.55

Здание криминального суда располагалось в двух кварталах от Паркер-центра, поэтому Бэррон быстро преодолел это небольшое расстояние, по-прежнему погруженный в горькие размышления о постигшем его несчастье, обуреваемый злостью, испытывавший отвращение к холодной безжалостности бригады по отношению не столько к Донлану, столько к нему. Кроме того, практичная часть его разума подсказывала, что поиск нового места, куда можно перевезти Ребекку, займет время, а до того момента, когда они сядут в машину и отправятся далеко-далеко, ему не остается ничего другого, кроме как продолжать играть в эту игру, выполнять свою работу и не испачкать руки.

7.58

Одетый в униформу, снятую с убитого им помощника шерифа, засунув обе автоматические «беретты» мертвых офицеров за пояс, Реймонд быстрым шагом спускался по пожарной лестнице. Он пробежал один лестничный пролет, затем второй и резко остановился. Навстречу ему поднимался мужчина в джинсах и черной куртке. Кто он такой и что здесь делает, не имело никакого значения, но Реймонду нужно было что-нибудь, чтобы прикрыть форму помощника детектива и пистолеты за поясом. Черная куртка для этого вполне годилась.

Реймонд продолжал спускаться. Две ступеньки, три, четыре. Наконец они поравнялись. Проходя мимо мужчины, Реймонд приветливо кивнул головой. Они разминулись, и еще через пару ступенек Реймонд резко развернулся и поспешил в обратном направлении…

8.00

С двумя «береттами» под черной курткой, Реймонд толкнул дверь, ведущую с лестничного пролета, и оказался в длинном коридоре. Здесь, как и в предыдущем, в котором он находился всего пару минут назад, тоже хватало народу. Он двинулся по коридору сосредоточенной и целеустремленной походкой, всем своим видом показывая окружающим, что идет по вполне определенному и крайне важному делу. Повсюду висели указатели: к судебному залу такому-то, к судебному залу такому-то, к туалетным комнатам, к лифтам. Огромное количество людей замедляло его движение и беспокоило его, поскольку важнее времени сейчас не было ничего. Тела двух убитых им в лифте уже наверняка обнаружили, а рядом с ними — оранжевую арестантскую робу. Теперь в любой момент здание может превратиться в гудящий улей, наполненный полицией, и все будут искать его.

— Эй, вы! — К Реймонду направлялся судебный пристав с радиомикрофоном на вороте рубашки. В данном случае черная куртка сослужила плохую службу: она не скрыла украденную им форму помощника шерифа, а наоборот, привлекла к ней внимание этого человека. Не обращая на него внимания, Реймонд продолжал идти. — Я к тебе обращаюсь! Ты, в шерифских штанах!

Пристав подходил все ближе и уже начал что-то говорить в микрофон на воротнике.

Реймонд просто остановился, обернулся и выстрелил в полицейского из двух стволов одновременно. Грохот эхом прокатился по коридору. Пристава отбросило в сторону, а затем он повалился назад и упал на пожилого мужчину в инвалидной коляске. Окружающие с криками разбегались в поисках укрытия. Реймонд развернулся и быстро ушел.

Кабинет бригады 5–2, 8.02

— Выезжаем! Бэррон уже там! — Хэллидей швырнул телефонную трубку на рычаги и метнулся к двери вслед за Полчаком.

Здание криминального суда, 8.03

Бэррон прокладывал себе дорогу сквозь мятущуюся, охваченную паникой толпу. Охваченные ужасом люди бежали во всех направлениях, пытаясь спастись от смерти, чудившейся им повсюду. Их поток выбрасывался из дверей лифтов, на пожарные лестницы, из кафетериев. Ему было известно лишь то, что сообщил ему по рации Хэллидей: оба помощника шерифа, перевозивших Реймонда, убиты, а на одном из верхних этажей произошла перестрелка.

Внезапно мимо него протолкнулся выскочивший из двери пожарной лестницы мужчина в черной куртке, и, только сделав еще несколько шагов, Джон осознал: это же он! Детектив развернулся и увидел, что Реймонд пробирается к запасному выходу, расталкивая людей, оказавшихся на его пути.

— Эй! — закричал он, и «беретта» мгновенно оказалась в его руке.

Он кинулся в том же направлении, что и Реймонд, так же бесцеремонно расталкивая мешавших ему преследовать преступника. Остановившись у стеклянных дверей, он увидел, как Реймонд бежит по длинной зигзагообразной пешеходной дорожке по направлению к парковочному комплексу.

— Черная куртка! — прокричал Бэррон в рацию. — Он бежит к пандусу парковки! — И кинулся следом за мужчиной. Почти одновременно с ним на улицу выбежали Хэллидей и Полчак.

— Ты, в черной куртке! Замри! — раздался громкий женский голос позади Реймонда.

Он обернулся, сунул руку под куртку за «береттой». Женщина-полицейский стояла в двадцати шагах от Реймонда, направив на него пистолет.

— Берегись! — завопил Бэррон, пытаясь предупредить ее об опасности, но было слишком поздно.

Бум! Бум!

Реймонд выпустил две пули одну за другой, и женщина упала на спину; уже умирая, она выстрелила в небо.

Реймонд перепрыгнул через капот «кадиллака» и продолжал бежать по направлению к улице, виляя между припаркованными машинами и время от времени оглядываясь.

Бэррон остановился и, держа «беретту» обеими руками, тщательно прицелился. В этот момент Реймонд снова обернулся и успел отскочить в сторону за долю секунды до того, как прозвучал выстрел детектива. Пуля все же обожгла горло Реймонда, он едва не упал, но все же сумел восстановить равновесие и, шатаясь, снова рванулся вперед, прижимая ладонь к ране. Позади него на парковочную площадку, визжа тормозами, въехали три патрульные машины, слева из-за угла помчались по направлению к нему еще три такие же. И тотчас же прямо перед ним затормозило такси, из которого вышли сначала темнокожая женщина, а следом за ней — девочка-подросток.

Реймонд отнял руку от горла и посмотрел на ладонь. Кровь на ней была, но немного. Пуля всего лишь царапнула и обожгла кожу. Левой рукой он схватил перепуганную девочку и, развернув, притянул ее к себе, а затем приставил «беретту» к ее виску и только тогда поднял глаза. Его взгляду предстали больше десятка вооруженных до зубов полицейских в форме, которые медленно приближались к нему, пытаясь выбрать удобную позицию, чтобы пристрелить его и не задеть при этом заложницу. Появившиеся справа и слева от него полицейские машины перегородили дорогу. А потом он увидел, как, расталкивая в стороны патрульных, к нему спешит Джон Бэррон. Рядом с ним были еще двое детективов в штатском, одного из них Реймонд приметил еще в поезде.

— Стой, где стоишь! — крикнул ему Бэррон и посмотрел на темнокожую женщину средних лет, которая вышла из такси вместе с девочкой. Не в силах пошевелиться, с искаженным от ужаса лицом, она стояла прямо между полицейскими и Реймондом.

— Положи оружие на землю! — продолжал Джон. — Отпусти ее! Отпусти девочку!

Он и двое других детективов находились уже в шестидесяти футах от него и продолжали приближаться.

— Еще один шаг, и я убью ее, — проговорил Реймонд громким, но спокойным голосом, уставившись на Бэррона.

Молодой детектив, перехватив взгляд сине-зеленых глаз, остановился, а следом за ним и двое других.

— А теперь я бы на вашем месте попытался зайти с боков. Может, так лучше получится. — К Реймонду вновь вернулись холодная уверенность и насмешливый, даже фамильярный тон.

Хэллидей медленно стал обходить его слева, Полчак — справа.

— Нет! — внезапно выкрикнула женщина. — Нет! Нет! Нет! Вы все, не приближайтесь к нему! Отойдите назад!

— Остановитесь, — шепнул Бэррон, и Хэллидей с Полчаком застыли на месте.

— Благодарю вас, — вежливо кивнул Реймонд негритянке, и затем, не отнимая дула пистолета от виска девочки и увлекая ее за собой, он стал пятиться назад, пока они не оказались возле машины. За рулем он увидел скорчившегося таксиста.

— Выходи! — приказал Реймонд. — Быстро!

Словно персонаж мультфильма, таксист, открыв дверцу, буквально вытек из машины на асфальт.

— Беги! Беги скорее! — крикнул ему Реймонд, и тот, не заставив себя упрашивать, кинулся в сторону полицейских. А Реймонд обернулся и снова посмотрел на Бэррона.

— Джон, прошу вас, прикажите убрать полицейские машины. Нам нужно проехать. — И он кивнул в сторону улицы.

Немного поколебавшись, Бэррон бросил взгляд на сержанта, стоявшего рядом с ним:

— Пропустите их.

Тот тоже помедлил, но затем все же проговорил несколько слов в рацию, и через несколько секунд после этого патрульные машины разъехались в стороны, освободив дорогу.

По-прежнему держа пистолет у виска девочки, Реймонд пропихнул ее через водительскую дверь на пассажирское сиденье, а сам скользнул за руль. Дверца захлопнулась, и такси сорвалось с места. Через две секунды оно промчалось мимо полицейских машин, стоявших в конце пандуса, и скрылось из вида. Часы показывали 8.14.

27

Здание криминального суда, 8.15

— Каким образом, черт побери, ему удалось сбежать? В этом здании не менее сотни полицейских, и на улице еще полсотни остолопов!

Макклэтчи, рядом с которым торопливо шел Вальпараисо, едва ли не расталкивал толпу полицейских, ошеломленных судей и прочих представителей законности. Пихнув ногой дверь, он стал спускаться по пожарной лестнице в подземный гараж. Марти еще никогда не приходилось видеть шефа в таком бешенстве. Но стало еще хуже, когда в треске помех, несущихся из раций, послышалось слово «заложник». Они как раз вошли в гараж, где за рулем «форда» их дожидался Полчак.

— Какой еще заложник? — рявкнул Рыжий, тяжело плюхнувшись на пассажирское сиденье, в то время как Вальпараисо нырнул за его спину.

— Девочка-подросток, — ответил Полчак. — Афроамериканка. Это пока все, что нам известно. Она была со своей тетей, которую сейчас допрашивают.

— А где Ли, чтоб ему провалиться?

Включив красный проблесковый маячок и сирену, Полчак вывел машину из гаража, и вскоре они влились в транспортный поток.

— Повез дочку к дантисту. Его жена работает, — ответил он, вывернув руль, так как едва не зацепил рейсовый автобус.

— Мне известно, что его жена работает! — продолжал бушевать Макклэтчи. Он злился на них, на сто пятьдесят других нерасторопных полицейских, на весь мир. — Господи Иисусе! — яростно прошипел он.

Пять патрульных машин и один полицейский автомобиль без опознавательных знаков на малой скорости ехали следом за такси номер 7711 компании «Юнайтед индепендент» по городским улицам. Мощные мигалки на крышах машин были включены, но сирены молчали. В небе так же неторопливо кружил вертолет городского управления полиции с позывным «Воздух-14». Вдоль всего пути их следования — с Саут-Гранд-авеню на Двадцать третью улицу, с Двадцать третьей на Фигероа и по ней на юг — на тротуарах стояли люди и, размахивая руками, приветствовали такси номер 7711. Все это шоу транслировалось в режиме реального времени по ТВ с трех вертолетов телевизионщиков. Полицейские погони случались в Лос-Анджелесе регулярно, но не только не прискучили телезрителям, а неизменно вызывали у аудитории огромный интерес. Поэтому телевизионным менеджерам хотелось бы, чтобы такие события случались почаще, поскольку они работали на рейтинг телеканалов.

Бэррон и Хэллидей находились в головной машине с позывными «3-Адам-34» — первой попавшейся, в которую они прыгнули, из целой тучи таких же, следующих к зданию криминального суда. Это не было захватывающей дух погоней из кинобоевика, а скорее неторопливым и торжественным преследованием на скорости не более 25 миль в час. Все, что им оставалось, это ехать за Реймондом и гадать, что он задумал. Если на их стороне и было хоть одно преимущество, то оно заключалось в том, что Рыжий Макклэтчи считался лучшим переговорщиком в ситуациях с захватом заложников, а в двух из четырех ехавших следом за ними машин находились самые искусные снайперы городской полиции.

Хэллидей подался вперед на пассажирском сиденье, следя глазами за такси впереди, тонированное заднее стекло не позволяло видеть, что происходит в машине, и тем более определить, держит ли Реймонд все еще пистолет у головы заложницы.

— Что же это за человек, черт бы его побрал? — проговорил он. — У полиции Нью-Йорка на него ничего нет, у ребят из Чикаго — тоже, если, конечно, что-нибудь не всплывет в результате баллистической экспертизы. Федералам потребуется время, чтобы прочитать данные с магнитной ленты на его паспорте, да и то одному богу известно, что мы получим в итоге и получим ли вообще. Если бы мы не нашли оружия в его сумке и он назвал бы нам свой подлинный адрес, парень вполне мог бы уже сегодня оказаться на свободе.

— Но мы все-таки нашли оружие, и свой подлинный адрес он нам не дал.

— И этого, по-твоему, достаточно для того, чтобы начать убивать людей?

— Он приехал сюда из Чикаго с пистолетом в сумке и билетом на самолет до Лондона. — Бэррон посмотрел на Хэллидея, а затем снова перевел взгляд на такси. — Зачем? К своей девке? Пристрелить кого-нибудь? Или, может, просто позагорать? Но чем бы он тут ни решил заняться, парень настроен весьма решительно.

— Что ты имеешь в виду?

Бэррон пожал плечами:

— Его где-то очень хорошо подготовили. Так, как он справился с охранниками в лифте… а как он стреляет… На улице такому не научишься. И не приобретешь такого самообладания.

— А что он, по-твоему, сделает с заложницей?

— Он идет на все, чтобы спастись. Если мы загоним его в угол, он убьет ее, как и остальных.

Такси впереди них плавно повернуло на Вернон-авеню. Бэррон повторил этот маневр, а следом за ним и вся остальная кавалькада, включая экипаж полицейского вертолета. В их машине зашипела рация, и они услышали голос Рыжего:

— Вызываю центральную. Говорит Макклэтчи. Поступили ли какие-нибудь данные по заложнице?

— Так точно, сэр, — отозвался женский голос диспетчера. — Афроамериканка. Дарлвин Уошберн. Возраст — пятнадцать. Проживает в Глендейле.

— Ее родителям сообщили?

— Пытались, но безуспешно.

— Каково состояние раненой женщины — сотрудника полиции?

— Она… скончалась. Мне очень жаль, сэр.

— А раненые помощники шерифа и судебный пристав?

— Гм… То же самое, сэр…

Повисло долгое молчание, и наконец снова послышался голос Рыжего. На сей раз он звучал спокойнее:

— Спасибо.

Бэррон с трудом удержался от того, чтобы не утопить педаль газа в пол. Ему хотелось бросить машину вперед, блокировать Реймонда между двумя полицейскими автомобилями и в конце концов разобраться с ним, но сделать этого он не мог и понимал это, как и все остальные, в том числе и преступник. Что бы тот ни задумал, девочка по-прежнему находилась у него, и полицейские ничего не могли с этим поделать. Кроме того, что уже делали: ехать следом за ним и ждать.

— Смотри! — внезапно завопил Хэллидей.

Впереди них такси под номером 7711 стало резко набирать скорость и пошло в отрыв. Бэррон надавил на акселератор. Автомобиль рванул вперед.

Хэллидей уже кричал в микрофон рации:

— Говорит «Три-Адам-три-четыре»! Он уходит! «Воздух-четырнадцать», какова дорожная обстановка впереди?

В считанные секунды Бэррон вдвое сократил расстояние, отделявшее их машину от такси. Внезапно такси вильнуло влево и тут же, резко вывернув вправо прямо перед их носом, понеслось по боковой дороге, вдоль которой высились многоквартирные дома.

— Держись! — крикнул Джон.

Рука Хэллидея взметнулась к скобе над пассажирским окном, Бэррон покрепче вцепился в руль. С визгом тормозов автомобиль повторил маневр такси, затем водитель выровнял машину, и она помчалась вперед. Несколькими мгновениями позже он вдавил в пол педаль тормоза, и машина резко остановилась.

В половине квартала от них на улице неподвижно стояло такси.

28

Бэррон взял микрофон рации.

— Рыжий, это Бэррон. Такси…

— Я вижу.

Машина Рыжего затормозила за ними. Еще через мгновение другие патрульные машины заблокировали выезд с улицы. Взглянув в зеркало заднего вида, Джон увидел, как позади них остановились машины со снайперами. Дверцы распахнулись, и оттуда выскочили четверо в бронежилетах и с винтовками. Из машины Рыжего вышли сам Макклэтчи и Полчак, сжимая в руках пистолеты и не сводя глаз со стоящего такси. К ним присоединился Вальпараисо со своим знаменитым двенадцатизарядным боевым дробовиком.

Бэррон и Хэллидей тоже покинули автомобиль с «береттами» наготове. Над их головами гудел вертолет. Подъезжали все новые и новые патрульные машины.

— «Воздух-четырнадцать», что видите? — Рыжий поднес микрофон рации к губам.

— То же самое, что и вы.

Арнольд Макклэтчи вернулся к машине, взял громкоговоритель и загрохотал на всю округу:

— Реймонд! Откройте дверь и выбросьте свое оружие на мостовую!

Бэррон и Хэллидей подались чуть вперед, готовые открыть огонь при первой необходимости. Сзади них и по бокам снайперы занимали наиболее удобные позиции для стрельбы.

Вальпараисо встал на колено у переднего бампера автомобиля Рыжего, держа дробовик обеими руками.

— Ну, мерзавец, сейчас отправишься прямиком в ад! — шептал он себе под нос.

Однако шли секунды, а ничего не происходило. Такси оставалось на прежнем месте — закрытые дверцы, поднятые стекла, на которых также ожесточенно плясали отблески солнечных лучей, не позволяя видеть, что творится в салоне.

— Реймонд, откройте дверь и бросьте оружие на мостовую! — снова прогрохотал через громкоговоритель Рыжий.

И опять — ничего. Но вдруг водительское окно немного опустилось, открывая лицо юной заложницы.

— Мама! Мама! Мама! — изо всех сил закричала она. А затем девушка исчезла, и стекло поползло вверх.

— Вот дерьмо! — Вальпараисо пододвинулся ближе к Макклэтчи.

Неожиданно настежь распахнулась дверь дома, напротив которого стояло такси, и оттуда выскочила толстая негритянка в джинсах и тесном топе. Она кинулась прямиком к такси, завывая на бегу:

— Дочка! Доченька моя-а-а…

— Господи! — воскликнул Бэррон и бросился к ним.

— Иисусе! — Рыжий тоже побежал вперед.

Полчак, Вальпараисо, Хэллидей мчались, выставив перед собой оружие.

Водительская дверца такси стала приоткрываться. Джон немедленно бросился на негритянку и повалил ее на поросшую травой лужайку. Рыжий рванул на себя водительскую дверь, сунул в салон «смит-вессон» и дико заорал:

— Замри! Не двигайся!

Девочка завизжала и задом поползла вглубь машины, подальше от пистолета Рыжего. Тут же за ее спиной распахнулась дверь, и в нее всунулся тупорылый ствол дробовика. Вальпараисо был готов без раздумий отправить Реймонда к праотцам. Но единственным, чего он добился, стал еще один отчаянный вопль Дарлвин, которая поползла обратно, под ствол пистолета Рыжего. Затем в открывшуюся заднюю левую дверь влезли голова и «беретта» Полчака, а в правую — Хэллидей со своей пушкой.

Реймонда в машине не было, только рыдающая и визжавшая заложница.

Рыжий направился к негритянке, но толстуха оттолкнула его и бросилась к машине. Вскоре мать и дочь уже обнимались и рыдали в унисон.

— Убери их отсюда! — рявкнул Арнольд.

Бэррон стал теснить женщин от машины. Тем временем Полчак и Вальпараисо подошли к задней части такси. Марти поднял дробовик, а его напарник резко открыл крышку багажника. Единственное, что они там обнаружили, было запасное колесо и кое-какие запчасти.

Вальпараисо сунул дробовик под мышку.

— Когда эта сволочь ухитрилась выбраться из машины? И в каком месте, черт его дери?

Между тем снайперы покидали свои позиции. В окнах стали появляться любопытные, открывались двери, жители окрестных домов выходили на улицу, собирались группами на лужайках перед подъездами и о чем-то оживленно переговаривались, жестами указывая в сторону полицейских.

Рыжий посмотрел вверх, на вертолет, взлохматил волосы и направился к Дарлвин и ее матери, которых пытался успокоить Джон.

— Расскажи нам о том, что произошло, — мягко попросил он.

— Расскажи ему, детка, — подхватила мамаша, одной рукой крепко держа ладонь дочери, а второй утирая бегущие по щекам слезы — ее и свои собственные.

— Мы… только… отъехали… — Из-за всхлипываний девочка едва могла говорить. — Как Джек смотрит… на меня и… и… спрашивает, умею ли я… водить машину. Я говорю ему, что… конечно, умею. Тогда он говорит: «В таком случае садись за руль и поезжай домой. Не останавливайся и не открывай дверь, покуда не доберешься». А потом он вышел… Я не сумасшедшая, чтобы… спорить с таким психом, как… Джек. Вот… я и сделала, как он велел.

— А ты помнишь, в каком именно месте он вышел из машины? — Тон Макклэтчи был душевным и располагающим, как если бы он говорил с собственной дочерью.

— Где он вышел, детка? — повторила вопрос толстая мамаша. — Расскажи дяде.

Дарлвин подняла глаза кверху, пытаясь унять слезы, которые все текли и текли.

— Я уже сказала… мы только отъехали от здания суда, проехали квартал и… завернули за угол. Не знаю, как называется эта улица. — Девочка помотала головой. — Он… просто остановил машину и вышел.

— Спасибо, Дарлвин.

Арнольд Макклэтчи обернулся: детективы смотрели на него, словно ожидая, что сейчас он точно скажет им, где находится Реймонд, и тем самым развеет сгустившуюся атмосферу растерянности и замешательства. Однако этого не случилось.

— Через квартал и за углом от здания суда, — сообщил он. — Он использовал те несколько секунд, в течение которых находился вне нашего поля зрения. Просто остановил такси и вышел, сказав юной леди, чтобы она самостоятельно ехала домой.

Рыжий посмотрел на часы, а потом глянул на Полчака.

— Он опережает нас больше чем на час, и мы обязаны наверстать это время. Объявите его в розыск по городу с примечанием «вооружен и очень опасен». Я хочу, чтобы все без исключения детективы и патрульные прочесывали пространство между зданием суда и шоссе Санта-Моника, от Альварадо-стрит до шоссе Санта-Ана. Разошлите его фото в газеты и на телевидение, отправьте их по факсу во все существующие в городе воздушные, автобусные и железнодорожные терминалы, таксопарки и бюро по сдаче машин в аренду. Если он появится, они должны немедленно поставить нас в известность, если уже появлялся — тем более. А на тот случай, если вдруг ему удалось обыграть нас окончательно, перешлите его описание и фото лондонской полиции, чтобы они искали его среди прибывающих в Лондон авиапассажиров.

Рыжий задрал голову и посмотрел на кружащий вверху вертолет, затем обратился к Вальпараисо:

— Сейчас оглохну от этого грохота! Отошли «Воздух-четырнадцать» на базу, но скажи пилоту, чтобы на всякий случай оставался в полной готовности. Задача номер один — выяснить, что за гусь этот Реймонд! Узнайте, где он находился в Чикаго и что там делал. — Следующим, к кому он обратился, стал Хэллидей: — Еще раз опроси Дарлвин и запротоколируй ее показания. Только будь с ней потактичней, девчонка и так натерпелась. — Затем Рыжий повернулся к Бэррону: — А мы с тобой прокатимся.

29

9.19

— Ну, рассказывай.

Рыжий дал задний ход, круто развернулся и, объехав патрульные машины, погнал «форд» к центру города.

— О чем рассказывать? О Реймонде? Но я знаю о нем не больше, чем…

— О Донлане. — Макклэтчи искоса глядел на Джона. От злости и досады, бушевавших в нем всего пару минут назад, казалось, не осталось и следа.

— А что я могу о нем рассказать?

На перекрестке впереди желтый свет светофора сменился красным, но Рыжий на несколько секунд включил сирену, прибавил скорости и проскочил перекресток.

— Мы взяли к себе отличного молодого детектива Джона Бэррона. Того самого, кто взял убийцу, за которым безуспешно гонялось все управление полиции.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Еще как понимаешь! Тебя очень беспокоит то, что произошло с Донланом. Я заметил это еще вчера и вижу это сегодня. Ты снова и снова мысленно спрашиваешь себя: «Ведь он был уже задержан, какой смысл был убивать?»

Бэррон ничего не ответил, и тогда Макклэтчи, переведя взгляд обратно на дорогу, закончил:

— Так что давай разбираться.

30

Отель «Уэстин Бонавентура», центр Лос-Анджелеса, 9.44

В распоряжении Реймонда оказался роскошный двухкомнатный номер с телевизором, письменным столом, полным напитков баром, микроволновкой, холодильником и кофеваркой. Он также обзавелся новой одеждой, новой личностью и будет владеть всем этим до тех пор, пока кому-то не станет известно о том, что Чарли Бейли, специалист по дизайну автомобилей из Нью-Джерси, пропал и полиция не начнет его розыски.

Тем, что он наткнулся на Чарли Бейли, Реймонд был обязан счастливому случаю. Вырвавшись из лап полиции у здания криминального суда, он погнал машину на максимальной скорости, понимая, что у него остается не больше десяти-пятнадцати секунд до того момента, как полиция сядет ему на хвост. Он немедленно спросил у захваченной им в заложницы девчонки, умеет ли она водить машину, и, получив утвердительный ответ, остановил такси у тротуара и вышел, напоследок велев ей ехать домой. Он оставался на месте до тех пор, пока она не уехала, а потом пошел прочь, молясь в душе о том, чтобы она сделала все, как он ей сказал, не останавливалась и ни с кем не разговаривала, особенно с полицией.

Все в той же черной куртке, которую он снял с мужчины на пожарной лестнице, поверх формы убитого им помощника шерифа, он просто шел, стараясь не терять самообладания, и пытался придумать эффективный и быстрый способ скрыться. Пройдя с полквартала, он увидел Чарли Бейли — мужчину примерно его роста и телосложения, одетого в строгий костюм. Он был один, открывал машину, стоявшую на безлюдной стоянке, и собирался сесть в нее. В следующий момент черная куртка полетела в мусорный бак, и Реймонд предстал перед мужчиной в форме помощника шерифа округа Лос-Анджелес.

Властным тоном он объявил мужчине, что в этом районе орудует шайка угонщиков, и попросил у него предъявить водительское удостоверение и документы на машину. Мужчина предъявил права, выписанные в Нью-Джерси на имя Чарльза Бейли, и сказал, что машину он взял в аренду. Реймонд потребовал показать документы аренды автомобиля и, когда Бейли открыл багажник, чтобы достать кейс, выстрелил ему в затылок, затолкал тело внутрь и захлопнул багажник. Затем он забрал ключи от машины, портфель, запер машину и поспешил прочь, задержавшись лишь затем, чтобы вынуть из мусорного контейнера черную куртку и вновь надеть ее.

Портфель оказался настоящим кладом: наличные деньги, кредитные карточки, мобильный телефон и карточка-ключ к номеру 1195 в отеле «Уэстин Бонавентура». Почему Бейли оставил машину на пустынной стоянке вместо того, чтобы воспользоваться той, что находилась рядом с отелем — внушительным зданием, расположенным чуть выше по улице, оставалось загадкой, но, так или иначе, эта опрометчивость стоила консультанту по автомобильному дизайну жизни.

Через двадцать минут Реймонд уже находился в гостиничном номере. Он принял душ, обработал оцарапанную пулей шею антисептическим кремом, который нашел среди многочисленных гигиенических средств в ванной комнате, а затем надел серый костюм, голубую рубашку и галстук в красную полоску, скрывший царапину на горле. Только потом он воспользовался телефоном Бейли — набрал номер в Торонто, с которого его звонок был переадресован на другой номер в Брюсселе, а уж оттуда произошло соединение с телефонным номером в Цюрихе. Робот голосовой почты ответил Реймонду, что вызываемый им абонент в данный момент отсутствует, но если он оставит номер своего телефона, ему перезвонят в самом скором времени. Говоря по-французски, Реймонд сообщил, что его зовут Чарльз Бейли, что он хочет поговорить с Жаком Бертраном, и продиктовал номер телефона Бейли. После этого он отключился и стал ждать.

Прошел час, а ответного звонка все не было. Меряя гостиничный номер шагами, Реймонд недоумевал, почему Бертран не перезванивает ему, и думал, что, возможно, ему следовало назваться самим собой вместо того, чтобы представляться Бейли и давать его номер телефона.

У Бертрана и баронессы имелся номер его телефона, и если бы он позвонил с него, ему ответили бы немедленно. Однако тот телефон прекратил свое существование, когда Реймонд выбросил его в окно машины, которой управлял Донлан, чтобы он не попал в руки полиции и не помог им выявить его звонки Бертрану и баронессе. Звонок Бертрану от Чарльза Бейли, будь он прослежен, мог бы быть истолкован просто как ошибка в наборе номера, но назови он себя, Реймонд со всей очевидностью связал бы Бертрана с собой, а также с мертвецом, которого рано или поздно найдут в багажнике арендованной машины. Этого не должно было случиться. Особенно теперь, когда полиция разгадала его фокус с заложницей и девочка сообщила им, где именно он покинул такси. Вскоре они оцепят весь район и будут звонить в каждую дверь, разыскивая его. В этих условиях не допустить раскрытия того, кто он такой и что ему нужно, становилось важнее, чем что бы то ни было еще.

31

Паркер-центр, 9.48

— Тысяча девятьсот пятнадцатый — Хью Ллойд, тысяча девятьсот двадцать третий — Джек Хаммел, кличка Палец, тысяча девятьсот двадцать восьмой — Джеймс Генри Грин…

Джон Бэррон ссутулился за письменным столом в кабинете Рыжего, а Макклэтчи тем временем раскладывал перед ним черно-белые фотографии из официального архива полицейского управления Лос-Анджелеса. Бездушные снимки мертвых преступников на столах морга, с биркой, привязанной к большому пальцу ноги, с пулевыми отверстиями на теле, которые прозектор заполнил воском.

— Тысяча девятьсот тридцать третий — Клайд Тилл, тысяча девятьсот тридцать седьмой — Гарри Шумейкер… — Рыжий выкладывал на стол все новые и новые мрачные снимки. — А вот — самый последний. — Макклэтчи положил перед Бэрроном фотографию Фрэнка Донлана, лежащего на столе в мертвецкой.

— Все они — убийцы, каждый из них лишил жизни нескольких человек, и всех их суды выпускали обратно на улицы. — Рыжий собрал фотографии и положил их в большую коричневую папку, из которой незадолго до этого вытащил их. — Кое-кто использует слово «убийство» применительно к тому, что произошло с ними, и рассуждает о том, что нельзя лишать человека жизни. Однако проблема в том, что никто из них не являлся человеком. Это были чудовища, которых система упрямо выпускала на волю, монстры, которые, убив однажды, убивали снова и не собирались останавливаться. — Арнольд Макклэтчи пересек кабинет и бросил папку на свой письменный стол. — Вот и ответ на вопросы «за что» и «какой смысл», Джон Бэррон. У Донлана больше никогда не будет возможности убить кого-нибудь еще.

Бэррон молча смотрел на Макклэтчи. Значит, это было не убийство, а всего лишь уничтожение паразитов…

— Возможно, ты боишься, что кто-то каким-то образом узнает об этом. Но за все годы, на протяжении которых ведется эта пусть грязная, но необходимая работа, никто ничего не узнал. И знаешь почему? Они не хотят знать.

— Они?

— Их величество Общественность. О подобных неприятных вещах они не хотят даже думать, не то что знать, и платят нам именно за то, чтобы мы сами разбирались с ними.

Пораженный столь незатейливым оправданием хладнокровного убийства, Бэррон не в силах был отвести взгляда от собеседника.

— Так вот что такое «фас»? — негромко уточнил он. — Разрешение на приведение в исполнение смертного приговора? Именно поэтому мы не пытались арестовать Донлана на одной из промежуточных остановок? Потому что пришлось бы обратиться к местным властям, и тогда никакой команды «фас» не было бы?

— Верно, — кивнул Рыжий.

— Кто дает эту команду? — Джон чувствовал, как внутри его нарастает прежняя ярость. Он резко встал, подошел к окну, подставил лицо ярким лучам мартовского солнца Лос-Анджелеса, а затем снова повернулся к Макклэтчи. — Кто приказывает: начальник управления, комиссар, мэр? Или какая-нибудь компьютерная программа, которая ведет счет убийствам, а потом на основе анализа простых чисел принимает решение, кому жить, а кому умереть?

Макклэтчи едва заметно улыбнулся, и тут же Бэррон понял, что с ним сыграли в нехитрую игру и умело заставили его раскрыть свои чувства.

— Это старая городская ведьма, Джон. За сто лет она научилась находить тысячу способов выжить. Порой не совсем законные, но без этого было не обойтись. Тебя подставили точно так же, как когда-то подставили каждого из нас. Это случается с каждым новым членом бригады, это происходит уже целую сотню лет. — Рыжий присел на край стола. — Не считай, что ты первый, кто переживает по этому поводу. Когда-то давным-давно эти же самые чувства испытывал и я, и другие. Но каждый раз, когда это происходит, на улицах становится одним маньяком-убийцей меньше. — Глаза коммандера сузились. — И прежде, чем ты уйдешь, позволь мне сказать тебе кое-что, над чем тебе стоит как следует подумать. Я говорю это каждому члену бригады на следующий день после его первого «фас». Если ты присоединяешься к бригаде, то приносишь клятву на верность ей на всю оставшуюся жизнь. Это означает, что ты поднялся на борт раз и навсегда. Привыкни к этому, не злись, не гори праведным гневом, не впадай в чистоплюйство — все это может заставить тебя сделать ошибку и нарушить клятву верности. Если же для тебя окажется сложным справиться с этими трудностями, вспоминай вторую часть клятвы: решать все проблемы только внутри бригады. Так было на протяжении последних ста лет, и за те же самые сто лет из бригады не ушел ни один человек. Помни об этом. А еще помни о том, что у тебя есть сестра, которая полностью зависит от тебя. Мне даже не хочется думать о том, что станет с ее психикой, если ты, позабыв о клятве, которую дал своим товарищам, попытаешься улизнуть.

Джон почувствовал, как холодный пот каплями скатывается по позвоночнику. Начальник не только заставил его выдать свои чувства, но и, похоже, проник в его мысли. Только сейчас он понял, почему Рыжий Макклэтчи превратился в легенду, почему все так уважали и боялись его. Он не просто командовал бригадой, он защищал ее. Только попытайся уйти, и ты — покойник.

— На вашем месте, детектив, я бы сейчас вернулся на свое рабочее место и занялся составлением рапорта по делу Донлана. Докажите, что вы на сто процентов наш и что мы можем безоговорочно вам доверять. После этого мы сможем забыть о мистере Донлане и полностью переключиться на этого Реймонда Оливера Торна, который бродит по городу и убивает людей. — Макклэтчи помолчал, а когда заговорил снова, тон его был гораздо мягче: — Вы поняли меня, детектив?

На лбу у Бэррона выступила испарина.

— Так точно, сэр, — ответил он почти шепотом.

— Вот и хорошо.

32

Номер 1195 отеля «Уэстин Бонавентура», 10.20

Они говорили по-английски.

— Где ты находишься?

— В Лос-Анджелесе, в отеле.

— В Лос-Анджелесе?

— Да.

— Не ранен? — Голос ее был спокойным и деловым. Реймонд знал, что ее звонок переадресовался через телефонные терминалы, расположенные в четырех странах, поэтому отследить его было практически невозможно.

— Нет, — ответил он и, подойдя к окну, выглянул вниз. С высоты 12-го этажа были хорошо видны стоящие на улице патрульные машины и переговаривающиеся между собой полицейские. — Извините, баронесса, я не хотел втягивать вас. На самом деле я звонил Бертрану.

— Знаю, мой милый, но в данный момент говорю с тобой именно я. Что это за телефонный номер, который ты нам оставил, и кто такой Чарльз Бейли? Где твой телефон? Я звонила тебе неоднократно и всякий раз — безуспешно. Ты попал в беду? Что случилось?

Позвонив Жаку Бертрану полтора часа назад, Реймонд надеялся, что тот сначала поговорит с ним, прежде чем ставить в известность ее, однако вышло иначе.

«Ее» — то есть баронессу Маргу де Вьен, вдову международного финансиста барона Эдмона де Вьена, одну из самых богатых, известных и влиятельных гранд-дам Европы. Обычно это время года она проводила в Шато-Дессо, своем поместье семнадцатого века неподалеку от Турнемира, живописного поселка в регионе, расположенном в самом центре Франции. Однако сейчас баронесса находилась в своих апартаментах отеля «Коннот» в Лондоне.

Он живо представил ее себе: драгоценности, наряд в традиционных белоснежных и бледно-желтых тонах, пышные темные волосы, уложенные в замысловатую прическу. Наверняка сейчас она готовится к вечернему приему на Даунинг-стрит, который британский премьер-министр дает в честь высоких гостей из России: мэра Москвы Николая Немова и министра обороны Российской Федерации маршала Игоря Головкина. По непроверенным данным, полученным из секретных источников, главной целью этого высокого собрания было прощупать русских на предмет слухов о том, что строятся планы вернуть на царский престол потомков династии Романовых и возродить в стране конституционную монархию. Предполагалось, что реставрация должна поспособствовать стабильности в российском обществе, погрузившемся, согласно распространенному мнению, в хаос, коррупцию и насилие.

Возможно ли такое? Впрочем, с трудом верилось в то, что русские захотят обсуждать столь щекотливую тему даже в надежно охраняемых стенах резиденции британского премьера. Реймонд собирался отправиться на этот светский раут вместе с баронессой, однако обстоятельства сложились иначе.

— Баронесса, обстоятельства сложились так, что мне пришлось убить нескольких людей, среди которых оказались и полицейские. В данный момент меня повсюду ищут. Именно поэтому я и обратился к Бертрану за помощью. У меня нет паспорта, и, следовательно, я не могу выехать из страны. Даже если мне удастся уйти от полицейского преследования, покинуть Соединенные Штаты, а тем более добраться до Лондона в столь короткое время нет никакой возможности. Оптимальный вариант — если бы Бертран послал частный самолет, который забрал бы меня в каком-нибудь из местных аэропортов. Лучше всего в Санта-Марте, поскольку он расположен ближе остальных. Помимо самолета мне понадобятся деньги, кредитные карточки и документы с новым именем и другой национальностью. Пусть я стану французом или итальянцем — это не имеет значения.

Еще раз выглянув в окно, Реймонд увидел, как мимо отеля проехали двое полицейских на мотоциклах, за ними — две патрульные машины, а над крышами домов медленно пролетел вертолет управления полиции Лос-Анджелеса.

— Сегодня в Букингемском дворце Питер Китнер был посвящен в рыцари. — Баронесса сказала это так, словно не слышала ни слова из того, что говорил ей Реймонд.

— Могу себе представить, — холодно заметил он.

— Не надо говорить со мной таким тоном, мой милый. Я понимаю, что у тебя неприятности, но ты должен понимать, что все остальные часы по-прежнему тикают и мы не можем снова терять время. Во время нашего последнего разговора — ты тогда находился в поезде по пути из Чикаго — ты уверял меня, что ключи у тебя. Где они теперь?

Реймонд мог прервать разговор, и ему хотелось сделать это. За всю свою жизнь он не слышал от нее ни одного сочувственного слова. Даже в детстве, когда ему случалось порезаться, поцарапаться или если ему просто приснился кошмар, обычному человеческому состраданию не было места: она сухо объясняла ему, как себя вести и каким образом справиться с данной проблемой. Сколько он себя помнил, она внушала ему, что жизнь полна ухабов — больших и маленьких. Вот и сейчас было то же самое. Что бы там ни стряслось, он был невредим, способен передвигаться на своих двоих и звонить ей в Европу, находясь в сравнительной безопасности гостиничного номера. Чего же ему еще нужно?

— Мой милый, я задала вопрос относительно ключей.

— Мне пришлось оставить свой багаж в поезде, поэтому они сейчас, я полагаю, находятся в руках полиции.

— А что с Нойсом?

— Баронесса, боюсь, вы не понимаете, что здесь происходит.

— Нет, мой милый, это ты не понимаешь.

Реймонд как раз все очень хорошо понимал. Альфред Нойс обладает ключом от банковской депозитной ячейки. Альфред Нойс обладает информацией относительно того, где эта ячейка находится. Без ключа, без содержимого ячейки и без убийства Нойса у них вообще ничего не будет. Поэтому сейчас для нее важными были всего два вопроса: узнал ли он название и местоположение банка и разобрался ли он с Нойсом, а все остальное — гори синим пламенем. Его ответ был краток:

— Нет.

— Warum? (Почему?) — спросила она по-немецки.

Эти внезапные переходы с одного языка на другой была ее давней и бесившей Реймонда причудой. Таким образом она насильно впихивала в него то, что он, по ее мнению, должен был знать. Французский, немецкий, английский, испанский, русский… Он должен был понимать все, что ему было сказано, и на любом языке, хотя иногда он делал вид, что не понимает.

— Madame la baronesse, vous ne m'écoutez pas! (Госпожа баронесса, вы меня не слушаете!) — сердито ответил он по-французски. — За мной охотится вся полиция этого города. Какой вам будет от меня прок, если я окажусь за решеткой или буду убит!

— Это не ответ, — с обычной резкостью отрезала она.

— Да, — шепотом согласился Реймонд. Она была права. Она всегда была права. — Не ответ.

— Как часто, мой милый, мы говорили о том, какое большое значение имеют трудности. Они учат нас привыкать к ним и возвышаться над ними. Ты ведь не забыл, кем являешься?

— Как я могу забыть! Вы мне постоянно об этом напоминаете.

— Тогда пойми, какому серьезному испытанию подвергаются сегодня твой ум, твоя подготовка. Через десять или тем более двадцать лет сегодняшние трудности будут казаться тебе сущей чепухой, но останутся в твоей памяти героическим и бесценным уроком самопознания. Бросая тебя в пламя, Господь хочет, чтобы ты стал великим.

— Да, — прошептал Реймонд.

— А теперь я займусь тем, что тебе необходимо. Самолет — это проще всего. Сделать паспорт и передать его пилоту, чтобы он привез его тебе, сложнее, но и это будет выполнено. Завтра ты увидишь и пилота, и твой новый паспорт. А ты тем временем встретишься с Нойсом. Заберешь у него ключ, узнаешь, где находится банк, а затем убьешь его. Потом передашь ключ Бертрану, который отправится во Францию и заберет из ячейки ее содержимое. Ты меня понимаешь?

— Да.

Выглянув из окна, Реймонд увидел новую группу полицейских, появившуюся на тротуаре противоположной стороны улицы. Но внешне они отличались от тех патрульных, которых он видел чуть раньше. На них были каски, тяжелые пуленепробиваемые жилеты, а вооружены они были автоматами. Это был отряд спецназа, и он, похоже, собирался войти в отель.

— Баронесса, на противоположной стороне улицы появился полицейский отряд специального назначения.

— Выбрось их из головы и слушай меня, мой милый, слушай мой голос, — сказала она спокойным и властным тоном. — Ты знаешь, что я хочу услышать. Скажи же мне это, скажи по-русски.

— Я… — начал он, колеблясь и не отрывая взгляда от спецназовцев внизу. Они пока не двигались, и их командиры оставались на том же месте, что и раньше.

— Говори же! — скомандовала она.

— Vsya… — медленно начал он. — Vsya… tvoia… sudba… v rukach… Gospoda.

— Еще раз.

— Vsya tvoia sudba v rukach Gospoda, — повторил он. Теперь его голос прозвучал сильнее и с большей уверенностью.

«Вся твоя судьба в руках Господа». Русская пословица звучала более общо — «Все в руках Господа», но баронесса решила приблизить ее к Реймонду. Господь направлял, и все происходило согласно Его промыслу. Господь вновь испытывает его, требует, чтобы он нашел выход. Потому что выход есть всегда.

— Vsya tvoia sudba v rukach Gospoda. — Реймонд снова произнес русскую пословицу как заклинание, наверное, в десятитысячный раз за свою жизнь, именно так, как с детства учила его баронесса.

— Еще раз, — прошептала она.

— Vsya tvoia sudba v rukach Gospoda!

Он уже не думал о полиции. Для него имело значение только то, что он говорит, и говорил он это как клятву — убежденно и уверенно, провозглашая веру в Господа и в себя.

— Ну вот видишь, мой милый! Верь в предусмотрительность, свою подготовку и способности. Сделай это, и путь откроется перед тобой. И с полицией, и с Нойсом, а затем, в пятницу, с нашим обожаемым… — Она помолчала, и Реймонду показалось, что он физически ощутил, как копившаяся десятилетиями ненависть выплеснулась в имени, которое она произнесла: — Питером Китнером.

— Да, баронесса.

— Завтра, мой милый, в твоем распоряжении будет самолет и ты получишь возможность безопасно покинуть страну. К пятнице все будет у нас, а ты окажешься рядом со мной, в Лондоне.

— Да, баронесса.

— Бог в помощь!

Послышался щелчок, и в трубке наступила тишина. Казалось, что баронесса только что покинула комнату. Он еще раз выглянул в окно. Спецназовцы все еще находились там, через дорогу, но теперь они показались ему совсем маленькими — как пешки на шахматной доске. А разве пешек боятся, когда начинается большая игра!

33

10.50

Поверь в себя, и Господь укажет тебе путь. Баронесса права. И в этом он убедился уже в течение ближайших минут.

Сначала Реймонд, анализируя обстановку, предположил, что если бы полиция уже вычислила его, это стало бы главной сенсацией для журналистов. Чтобы узнать, так ли это, он включил стоявший в номере телевизор, надеясь увидеть выпуск новостей, который помог бы ему сориентироваться в том, что предпринимают власти. Однако информации оказалось гораздо больше, чем он рассчитывал.

Почти все телеканалы показывали кадры последствий развязанной им стрельбы в здании суда и возле него. Реймонд увидел, как грузят в машины «скорой помощи» трупы двух помощников шерифа и судебного пристава, тела женщины-полицейского и мужчины, которого он задушил на пожарной лестнице, чтобы завладеть его черной курткой. На телеэкране мелькали потрясенные лица офицеров полиции, звучали гневные голоса свидетелей, которым журналисты совали под нос свои микрофоны. Видеосъемка с вертолета зафиксировала проезд по городу вереницы полицейских машин, на минимальной скорости преследующих такси, после чего показали чернокожую девочку и ее мать.

Появившаяся затем на экране дикторша и рассказала о том, что все полицейские силы города подняты по тревоге и ведут облаву на преступника, которого начальник бригады 5–2 Арнольд Макклэтчи объявил «крайне опасным». Затем последовало подробное описание Реймонда, после чего во весь экран показали его фотографию, сделанную в полицейском управлении после задержания. И наконец последовало обращение ко всем сознательным гражданам с просьбой помочь установить местонахождение преступника, а если его кто-то видел, то срочно позвонить по телефону 911.

Не помешало бы оценить масштабы увиденного и услышанного. Баронесса, как всегда, оказалась права. Всевышний испытывает его, приказывает ему встать и идти. Какой бы путь ему ни предстояло найти, ясно было одно: прятаться в городе еще один день и дожидаться, когда за ним прибудет частный самолет, зафрахтованный баронессой, и заберет его в аэропорту Санта-Моники, — непозволительная роскошь. Ему следует немедленно найти Нойса, забрать у него ключ от банковской ячейки, узнать, где находится сам банк, убить ювелира и бежать из Лос-Анджелеса, а затем как можно скорее отправляться в Европу. «Как можно скорее» означало не позднее сегодняшнего вечера. Учитывая то, какие силы брошены на его поиски, задача эта была невероятно сложна, если вообще выполнима, но выбора у него не было: от этого зависела судьба всего того, что они так долго планировали.

Между тем новости прервал выпуск рекламы. Раздумывая над тем, как выбраться из ловушки, и в надежде получить какую-нибудь дополнительную информацию, Реймонд стал переключать каналы и случайно наткнулся на внутренний, гостиничный телеканал, по которому рассказывали обо всех мероприятиях, запланированных в «Уэстин Бонавентура» на текущий день. Он уже собрался переключить на следующий канал, как вдруг услышал объявление о приеме в честь группы путешествующих по Америке германских студентов, который проходил как раз сейчас в одном из банкетных залов отеля.

Через десять минут Реймонд вошел в зал: прилизанные волосы, серый костюм автомобильного дизайнера из Нью-Джерси и его же кейс. В кейсе лежал бумажник Чарли Бейли, телефон и одна из «беретт». Вторая была засунута за пояс под пиджаком.

Он остановился у двери и огляделся. В зале находилось около сорока студентов и четверо сопровождавших их гидов-переводчиков, утолявших голод кофе с нехитрыми закусками и болтающих на немецком. Студенты, среди которых парней и девушек насчитывалось поровну, были различного возраста — от только что вышедших из подросткового возраста до молодых людей лет двадцати пяти. Они были веселы, беззаботны и одеты, как одеваются студенты по всему миру: джинсы, рубашки и футболки, кожаные куртки, немного пирсинга, немного обесцвеченных или выкрашенных в экзотические цвета волос.

Помимо уже имеющихся преимуществ — он был близок им по возрасту, бегло говорил по-немецки и мог без труда смешаться с этими ребятами, — Реймонд страстно жаждал еще двух вещей: паспорта и хотя бы одной кредитной карточки. Кредитка, помимо того что явилась бы дополнительным документом, удостоверяющим его личность, позволила бы ему приобрести билет на трансатлантический авиаперелет. Значит, необходимо раздобыть хотя бы один из этих документов, не важно, кому принадлежащих — девушке или юноше: он в совершенстве владел искусством перевоплощения.

Как ни в чем не бывало он подошел к столу, взял чашечку, налил в нее кофе из большого посеребренного кофейника, а затем двинулся в глубь зала, пытаясь походить на одного из гидов и всем своим видом показывая: «Я — свой!» Он еще раз осмотрелся, и в этот момент в зал вошли двое: служащий отеля в темном костюме с именной серебряной биркой на лацкане пиджака, а вместе с ним — сержант спецназа в каске и бронежилете. Реймонд непринужденно повернулся и поставил кейс на пол. Левой рукой он по-прежнему держал чашечку с кофе, а правую сунул под пиджак и положил на рукоятку «беретты».

Несколько секунд вошедшие осматривали собравшихся в зале, а затем пожилой мужчина — по-видимому, старший из гидов — оставил студентов и подошел к ним. Эти трое начали о чем-то говорить, и гид время от времени указывал на студентов. Внезапно спецназовец шагнул вбок и стал ощупывать глазами находившихся в зале людей. Реймонд продолжал потягивать кофе и не делал лишних движений, чтобы не привлекать к себе внимания. Через небольшой промежуток времени полицейский повернулся спиной к залу, что-то проговорил, и они со служащим отеля вышли, а гид вернулся к своим студентам.

Наступило облегчение, а потом Реймонд увидел его — высокого и стройного молодого человека в белой футболке, джинсах и джинсовой куртке, светлые волосы частично выкрашены в фиолетовый цвет. Он стоял в сторонке и разговаривал с привлекательной девушкой. Пусть даже он был моложе Реймонда, но их телосложение и черты лица были явно схожи, и подделаться под парня не составило бы труда, особенно если учесть «приблизительность» фотографий в паспорте. Проблемой мог стать цвет волос: пришлось бы найти способ выбелить собственную шевелюру, а впоследствии она могла привлечь к нему ненужное внимание. Но парень был похож на него как никто другой в этом зале, а время поджимало.

Две секунды, пять, а потом молодой человек направился к столу, уставленному сладкими рулетами, пирожными и свежими фруктами. Реймонд взял кейс и пошел туда же. Положив на тарелку гроздь винограда, он завел с парнем дружеский разговор на немецком, представившись актером из Мюнхена, который приехал в Голливуд по приглашению сыграть злодея в фильме с Брэдом Питтом в главной роли. Он, дескать, услышал, что в отеле находится группа из Германии, и не удержался, чтобы не прийти. Здесь, видите ли, он чувствует себя очень одиноко, и захотелось хотя бы поговорить с соотечественниками о родных краях.

Жертва пошла навстречу немедленно и с огромным энтузиазмом. В считанные минуты Реймонд понял, что поймал настоящую золотую рыбку. Раскрепощенный, как и остальные его сверстники, парень, назвавшийся Йозефом Шпеером из Штутгарта, вдобавок ко всему был еще помешан на Голливуде и признался, что грезит стать актером. Более того, по его собственному признанию, он являлся гомосексуалистом и, учитывая несомненную привлекательность Реймонда, намекнул, что не прочь продолжить их знакомство в более интимной обстановке.

Реймонд усмехнулся про себя. Он расставил ловушку, и кролик прыгнул в нее. Все оказалось настолько просто, что ему даже захотелось зевнуть.

Признавшись в собственной «гомосексуальности», Реймонд отвел его к угловому столику, где они и сели. Молодой Йозеф откровенно флиртовал, Реймонд в ответ также позволял себе различного рода фривольности и одновременно с этим всячески подталкивал Шпеера к тому, чтобы тот показал свой паспорт и водительские права. Для этого он использовал примитивную, казалось бы, уловку, которая тем не менее сработала на все сто. Если хочешь стать актером кино или телевидения, сказал он Шпееру, ты должен быть фотогеничным, и лучшей «лакмусовой бумажкой» твоей фотогеничности служат фотографии на паспорте и водительском удостоверении, которые, как всем известно, бывают не самого лучшего качества. Если ты на них хорошо смотришься, значит, на экране будешь просто красавцем. Именно этот способ, сообщил он, используют крупные киностудии при подборе исполнителей. Таким образом они определяют, как будет выглядеть актер в наихудшем ракурсе.

Естественно, это была ложь, но сработала она безотказно. Шпеер поспешно снял и открыл рюкзак, до этого момента висевший у него на плече, и с гордостью вытащил из него паспорт и бумажник, чтобы с их помощью продемонстрировать свою фотогеничность. Качество фото на паспорте было и впрямь отвратительным, но, если ему удастся выбелить волосы и нанести на них в нужных местах фиолетовую краску, он вполне может сойти за Шпеера. Водительские права тоже были кстати, но, конечно, менее важны, нежели паспорт.

Теперь ему было необходимо увериться в том, что у Шпеера есть кредитные карты. Это стало возможным, когда молодой германский гомосексуалист открыл бумажник, чтобы продемонстрировать новому другу свои водительские права. Реймонд успел заметить в нем как минимум три кредитки, но ему была нужна только одна: «Евромастеркард».

Реймонд понизил голос и заглянул молодому немцу в глаза, в одно мгновение превратившись из соблазняемого в соблазнителя. Да, Йозеф ему очень нравится, но он ни за что не согласится на свидание в отеле, в котором живет. А вдруг об этом станет известно каким-нибудь шантажистам! Если они собираются «познакомиться поближе», как сформулировал это Реймонд, это лучше сделать подальше от «Бонавентуры». Шпеер согласился, и вскоре они уже вышли из банкетного зала в вестибюль.

Оказавшись там, Реймонд на мгновение застыл. Вестибюль напоминал возбужденный улей. Люди сновали во всех направлениях. Но, хуже того, у каждого из выходов стояли полицейские.

— Что тут происходит? — спросил Шпеер.

— Скорее всего, ищут гомосеков, — с непринужденной улыбкой сострил Реймонд, лихорадочно соображая, что делать дальше. Затем он заметил гостиничного служащего, который совсем недавно заходил в банкетный зал в компании с сержантом спецназа. Подхватив Шпеера под локоть, он подошел к нему и, изобразив грубый немецкий акцент, спросил, что происходит. Ответ его не удивил: полиция ищет сбежавшего убийцу, спецназ прочесывает отель, эвакуируя постояльцев, этаж за этажом. Реймонд пересказал Шпееру услышанное по-немецки, а затем, вновь обратившись к служителю, сообщил, что специально для них организована экскурсия в кинокомпанию «Юниверсал», и спросил, не безопасно ли сейчас предпринять ее.

Внимательно оглядев их, мужчина вытащил из кармана двухканальное переговорное устройство и сообщил, что здесь два немецких туриста, которые собрались на экскурсию. Может ли он выпустить их из здания? Через несколько секунд, бесцеремонно расталкивая толпу, к ним подошел сержант спецназа. Реймонд сглотнул внезапно появившуюся во рту слюну. Это все, что он мог сделать в данной ситуации.

— Это члены немецкой студенческой тургруппы, — сообщил служащий отеля. — Они только что из банкетного зала.

Спецназовец внимательно посмотрел на каждого из них. Реймонд был незыблем, как скала. Неожиданно затрещала рация, и полицейский, проговорив что-то на своем жаргоне, повернулся к служащему:

— Ладно, выпустите их через запасной выход. — И отправился по своим делам.

— Danke, — поблагодарил его Реймонд и последовал за гостиничным служащим, который повел их через вестибюль мимо полицейского кордона по направлению к запасному выходу.

Улица также была перекрыта полицейскими патрулями.

— Благодарю вас! — Реймонд изобразил немецкий акцент.

А затем он и Йозеф Шпеер под ярким калифорнийским солнцем направились к недавно арендованной Чарли Бейли машине, припаркованной всего в двух кварталах отсюда.

К машине, в багажнике которой находился труп консультанта из Нью-Джерси.

34

Калифорния, Пасадена, бульвар Орандж-гроув, дом 612А, 24.10

Шестидесятилетней Джанет Фланнери не помешало бы набрать еще килограммов пять. Ее волосы — перец с солью — были коротко острижены, но явно не в салоне. Точно так же небрежно выглядела и ее одежда: давно вышедший из моды брючный костюм бежевого цвета и такая же блузка. Впрочем, к одежде и внешности этой женщины идеально подходила и обстановка в ее маленьком кабинете: кофейный столик, кушетка и два стула, давно отслужившие свой срок. Все было подчинено одной идее: главный объект — пациент, а не врач и окружающая обстановка.

— Итак, вы хотите поменять свою жизнь и уехать из Лос-Анджелеса. — Доктор Фланнери, сцепив руки, положила их на колени и смотрела на Джона Бэррона, сидевшего на кушетке напротив нее.

— Не просто из Лос-Анджелеса, а вообще из Калифорнии, — ответил Бэррон. За его спиной однообразно гудел белый напольный вентилятор — не из-за духоты, а для того, чтобы его гул не позволил подслушать разговоры доктора с ее пациентами из соседнего кабинета или из приемной. — И мне хотелось бы сделать это как можно скорее.

Лекция, которую совсем недавно прочитал ему Рыжий Макклэтчи — пугающая, поражающая воображение и в своем роде гениальная, — произвела на Бэррона совсем не тот эффект, на который рассчитывал его начальник. Она лишь усилила ужас от происходящего и укрепила его в намерении забрать Ребекку и сбежать из города.

— Должна напомнить вам, детектив, что ваша сестра находится в месте, к которому она привыкла, и в окружении, которое способствует ее нормальному психическому самочувствию. Проще говоря, ей здесь хорошо. Неужели вы не можете решить свои проблемы каким-либо иным образом?

— Нет. — Джон заранее подготовил объяснение тому, с какой стати ему вдруг понадобилось бросить все и мчаться вместе с Ребеккой в какое-то новое, незнакомое место. — Вы, наверное, слышали о том, что произошло вчера в поезде.

— Да, — кивнула Фланнери, — слышала. И знаю, что там были вы.

— Совершенно верно. Я уже давно собирался изменить свою жизнь, а вчерашний день стал последней каплей в чаше. Я хочу уйти из полиции Лос-Анджелеса. Как можно скорее. Но прежде чем я что-либо сделаю или что-либо скажу хоть кому-то, мне необходимо решить проблему с Ребеккой. — Бэррон говорил очень осторожно, тщательно подбирая слова. Он не хотел открыть своей собеседнице больше, чем нужно. — Как я уже сказал вам по телефону, все должно оставаться строго между нами. После того как вопрос с сестрой будет улажен, я поставлю в известность свое начальство.

Полчаса назад, набравшись решимости, он сделал то, на что, как ему казалось раньше, не был способен: написал рапорт о «самоубийстве» Донлана — точно такой, как велел ему Макклэтчи, — и сразу же после этого уехал из Паркер-центра, понимая, что фактически стал соучастником убийства. Но ему нужно было ввести в заблуждение бригаду хотя бы на то время, пока не найдется надежное место для Ребекки. А когда это дело будет улажено, он погрузит в «мустанг» столько пожитков, сколько туда влезет, и сообщит домовладельцу, что разрывает договор аренды, затем позвонит на службу, скажет, что заболел и намерен побыть дома несколько дней. И уже откуда-нибудь с дороги отправит Макклэтчи официальное заявление об отставке.

Джон успел скопить достаточно денег, чтобы они с Ребеккой могли прожить до конца года, ни в чем не нуждаясь, пока он будет подыскивать себе новую работу под другим именем. План казался разумным и вполне выполнимым. А что касается Рыжего и его подчиненных, то вряд ли они станут разыскивать человека, который вынужден хранить молчание и чья сестра не в состоянии ничего рассказать, даже если бы что-то знала. Но пока он должен делать вид, что намерен хранить верность клятве до конца своей жизни.

В течение некоторого времени доктор Фланнери молча смотрела на Бэррона и наконец произнесла:

— Что ж, детектив, если вы этого действительно хотите, я попробую что-нибудь сделать.

— Как вы думаете, сколько времени это может занять?

— Учитывая ее нынешнее состояние, извините, не могу ответить вам сразу.

— Хорошо, — с благодарностью кивнул Бэррон и встал. — Спасибо.

Он понимал, что, как бы сильно ему ни хотелось вырваться отсюда, как бы отчаянно ни складывалась для него ситуация, проблема с переводом Ребекки в другое лечебное заведение не может быть решена в течение нескольких дней или даже недели. С этим необходимо было смириться.

Погруженный в мысли о Ребекке, он уже собирался уходить, как вдруг в кармане его пиджака заверещал телефон.

— Простите, — сказал он и ответил на вызов: — Бэррон.

Через секунду его брови взлетели на лоб.

— Что? — резко спросил он, и его тон мгновенно изменился. — Где?

35

Парк Макартура, 12.40

«Мустанг» Бэррона выехал на обочину и затормозил позади «форда» Рыжего. По периметру были расставлены четыре патрульные машины, и полицейские сдерживали натиск постоянно увеличивающейся толпы зевак.

Бэррон вышел из машины и быстрым шагом направился к густым кустам, растущим у воды. Приблизившись, он увидел Макклэтчи и двух офицеров, которые разговаривали с потрепанным субъектом в грязной и рваной одежде. Когда Бэррон подошел к кустам, из них, осторожно раздвигая ветки, появился Хэллидей, стягивая с рук резиновые хирургические перчатки.

— Белый мужчина, — сообщил он, — с фиолетовыми волосами. Три выстрела в лицо с близкого расстояния. Ни одежды, ни документов. Вообще ничего. Если никто не заявит о пропаже человека и если нам ничего не скажут его отпечатки пальцев, пройдет чертовски много времени, прежде чем мы узнаем, кто это такой. Пойди, сам посмотри.

Рыжий покинул офицеров и направился к ним, а Бэррон полез в кусты, из которых только что появился Джимми.

Убитый, на котором были только носки и трусы, лежал на боку в прибрежной грязи. Большая часть его головы была снесена выстрелами, однако сохранившиеся волосы были выкрашены в фиолетовый цвет.

— Сколько ему лет: двадцать один-двадцать два? — спросил Бэррон у сотрудников криминалистической лаборатории, между тем изучая труп. — Чистые, ухоженные ногти… Нет, это не бомж. Скорее, кому-то позарез понадобилась его одежда.

— Когда его убили? Есть какие-нибудь предположения? — осведомился Рыжий, глядя на Хэллидей.

— Полчаса, может, час назад. Что он говорит? — спросил Джимми у патрульного офицера, мотнув головой в сторону бродяги.

— Не много. Говорит, что забрался в кусты, чтобы отлить, и чуть не споткнулся о труп. Перепугался до смерти и принялся вопить.

Трое детективов отошли в сторону, чтобы не мешать криминалистам просеивать почву вокруг убитого.

— Раздет… Как и один из помощников шерифа в лифте судебного комплекса. — В голосе Рыжего ощущались ярость и напряженность, которых прежде не было.

— Думаешь, Реймонд? — поинтересовался Хэллидей, глядя на прибывших журналистов; возглавлял их доблестный отряд, как обычно, Дэн Форд.

— Да, думаю, Реймонд.

— Коммандер, — обратился к Рыжему Дэн Форд, — мы знаем, что здесь был убит молодой человек. Есть ли основания полагать, что это преступление совершено Реймондом Торном?

— Знаете что, Дэн… — Макклэтчи посмотрел сначала на Форда, а потом на остальных репортеров. — Поговорите-ка вы с детективом Бэрроном. Он может дать интервью от имени нашего подразделения, как и любой другой из нас.

Рыжий кивнул Хэллидею, и они вдвоем удалились. Бэррон проводил их взглядом. Таким образом Макклэтчи дает ему понять, что, несмотря на прежние трения, теперь, после того как Бэррон составил «правильный» отчет по инциденту с Донланом, он снова пользуется доверием.

— Джон, вы подозреваете Реймонда? — обратился к нему Дэн Форд. Журналисты, стоявшие позади него, подались вперед.

Бэррон увидел, как подъехала вторая машина без опознавательных знаков и из нее вышли Полчак и Вальпараисо. Они обменялись с коллегами несколькими фразами, после чего прибывшие детективы направились к полицейским, продолжавшим допрашивать бродягу; возле кустов по-прежнему возились с трупом криминалисты.

— Кто жертва? — раздался выкрик из толпы репортеров.

— Мы пока не знаем. Это мужчина лет двадцати с небольшим, убит несколькими выстрелами в лицо. — Внезапно он испытал прилив бешеной ярости. — Да, Реймонд Торн является подозреваемым в этом убийстве. Возможно, даже главным подозреваемым.

— Личность жертвы установлена? — спросил другой журналист.

— Вы не слышали, что я сказал? — резко, почти грубо ответил он вопросом на вопрос.

Поначалу ему казалось, что его злость направлена против начальника и вызвана недавно разыгравшейся сценой «возвращения блудного сына» в команду! Однако теперь, стоя перед репортерами, телекамерами и десятком больших и маленьких микрофонов, Бэррон понял, что Макклэтчи был лишь одной из причин охватившей его ярости. Главная ее причина крылась в нем самом, в том, что ему было не безразлично хладнокровное убийство Донлана, мертвый парнишка в кустах — какой ужас до конца жизни поселится в сердцах его родителей, когда им сообщат о гибели сына после опознания! Ему были не безразличны люди, убитые в здании суда, их дети, их семьи. Потому что, несмотря на прошедшие годы, он до сих пор не мог смириться с гибелью приемных матери и отца.

Но было и кое-что еще, что он осознал только теперь, стоя под полуденным солнцем и глядя на толпу репортеров. Реймонд был на его совести. Джон принимал участие в его задержании, позволил преступнику играть с собой, как если бы тому было известно обо всем, что произошло с Донланом, выдал свои потаенные чувства и таким образом дал ему понять, что тот не ошибался в своих предположениях. Уже тогда следовало понять, насколько хитер и опасен этот человек, и что-нибудь предпринять. Хотя бы предупредить охранников, чтобы они не спускали с задержанного глаз…

Бэррон резко перевел взгляд на Форда и сказал:

— Дэн, я хочу попросить тебя об одолжении. Помести фотографию Реймонда на первой полосе «Лос-Анджелес таймс». Пусть она будет как можно большего размера. Сможешь?

— Думаю, да.

Затем он повернулся к остальным журналистам.

— Уже второй раз за сегодняшний день мы обращаемся к общественности с просьбой о помощи в поисках Реймонда Торна. Мы просим вас и дальше показывать его фото в каждом выпуске новостей, призывать ваших зрителей и читателей звонить по телефону девять-один-один в том случае, если кто-то из них увидит его. Реймонд Торн объявил войну обществу, он вооружен и опасен.

Бэррон умолк, глядя на машину коронера, подъехавшую к кустам, где лежало тело мертвого юноши. Затем снова перевел взгляд на устремленные на него телекамеры и продолжил:

— Если ты меня сейчас видишь, Реймонд, я и тебе хочу кое-что сказать. — Бэррон выдержал паузу, а когда заговорил снова, голос его звучал спокойно и чуть насмешливо — точь-в-точь, как говорил с ним самим Реймонд тогда, в Паркер-центре. — Я хочу узнать, как ты себя чувствуешь, Реймонд. С тобой все в порядке? Ты тоже можешь позвонить по девять-один-один. Просто попроси, чтобы тебя соединили со мной. Мое имя тебе известно: детектив Джон Бэррон, бригада пять-два. Я приеду и заберу тебя сам — в любом месте, где пожелаешь. И тогда никто больше не пострадает. — Бэррон помолчал еще пару секунд, а потом закончил: — Так будет проще для всех, и в первую очередь для тебя самого. Нас в Лос-Анджелесе живет девять миллионов, а ты — один. Вот и прикинь, велики ли твои шансы. По-моему, подсчитать несложно.

Бэррон развернулся и направился к Вальпараисо и Полчаку, беседовавшим с начальником группы криминалистов. Если его тирада перед камерами и обращение к общественности за помощью и не дадут результата, то он хотя бы объявил войну Реймонду — свою, персональную.

36

Беверли-Хиллз, 13.00

Реймонд припарковал машину Чарли Бейли в двухсотом квартале Саут-Спэлдинг-драйв, в прямой видимости от средней школы Беверли-Хиллз, вынул из кейса вторую «беретту» и сунул ее в рюкзак Йозефа Шпеера — первая по-прежнему была засунута за пояс — теперь уже джинсов. Затем он подхватил рюкзак, вышел из машины, запер ее и пошел по направлению к Грегори-уэй, а затем двинулся в сторону Линден-драйв. Это был уже не бизнесмен в строгом костюме, с зачесанными назад волосами. В джинсовом костюме и футболке Шпеера, с его же рюкзаком на плече, в фирменной бейсболке лос-анджелесских «Доджеров» и с волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет, Реймонд ничем не отличался от молодых людей — обитателей этого района с его идеально подстриженными лужайками и многоквартирными домами.

Дойдя до Линден-драйв, Реймонд свернул налево и стал искать дом номер 225, в котором проживал Альфред Нойс и в который ювелир вернется на обед ровно в 13.15. Это происходило каждый день за исключением воскресенья на протяжении многих лет. От роскошного ювелирного магазина Нойса на Брайтон-уэй до его дома было ровно семь минут ходьбы. Реймонд подстраховался на случай любых непредвиденных случайностей точно таким же способом, какой он использовал немногим раньше в Сан-Франциско, Мехико и Чикаго, когда он заранее звонил намеченной жертве и под каким-нибудь благовидным предлогом назначал время встречи.

Не стал исключением и Нойс. Реймонд позвонил ему и, представившись Уиллом Тилденом, богатым торговцем скаковыми лошадьми из Кентукки, сказал, что знает о безупречной репутации ювелира и хочет на днях заехать в его магазин, чтобы приобрести для жены дорогое бриллиантовое ожерелье. Нойс безмерно обрадовался, и они договорились о встрече в следующий понедельник. Непогода внесла коррективы в планы Реймонда, заставив его воспользоваться поездом, поэтому он, позвонив, и попросил перенести встречу на вторник. Это не очень понравилось ювелиру, но поделать он ничего не мог. Поэтому, если Нойс находится в городе, то нет никаких оснований полагать, что он нарушит свою многолетнюю привычку возвращаться домой в обеденный перерыв ровно в четверть второго.

Если Нойс был пунктуален до фанатизма, то Реймонда чувство времени никогда не подводило. В 11.42 он застрелил Йозефа Шпеера в парке Макартура, после чего забрал его одежду и рюкзак. В 11.47 он вошел в мужской туалет бензоколонки на Девятой улице в корейском квартале и поменял костюм Бейли на джинсовый наряд Шпеера. Ровно в полдень он сунул костюм, а также бесполезные теперь кредитные карточки и водительское удостоверение Бейли в мусорный бак, стоявший позади бензоколонки, и снова сел в машину. В 12.10, проезжая мимо торгового центра на бульваре Уилшир, расположенного неподалеку от Беверли-Хиллз, он заметил именно то, что искал — салон парикмахерских услуг, — и его внимание привлекло рекламное объявление: «КРАСИМ ВОЛОСЫ В ЛЮБОЙ ЦВЕТ. 30 МИНУТ». В 12.45 он вышел из салона с волосами, подстриженными так же, как у Шпеера, и выкрашенными в фиолетовый цвет. В 12.48 Реймонд покинул магазин спортивных товаров в том же самом торговом центре, и теперь на его голове красовалась бейсболка лос-анджелесских «Доджеров».

13.08

Реймонд остановился у фасада дома 225 по Линден-драйв — трехэтажного здания, у входа в которое росла королевская пальма. Сунув кредитную карточку Йозефа Шпеера в замок кованой металлической двери, он услышал характерный щелчок и через секунду уже вошел в подъезд.

13.10

Преодолев последние ступеньки, ведущие к расположенной на последнем этаже квартире Альфреда Нойса, он оказался на просторной лестничной площадке, на которой находились несколько причудливых деревьев в огромных глиняных горшках, а также выкрашенные в белый цвет железные столик и два стула. Они располагались прямо напротив двери лифта. Теперь Реймонд контролировал и лестницу, и лифт, так что мог не волноваться, что пропустит Нойса. Хотя ювелир, вероятнее всего, воспользуется лифтом, как-никак ему уже 63.

13.12

Реймонд снял с плеча рюкзак и вынул оттуда небольшое полотенце для рук, купленное им в парикмахерском салоне. Достав из-за пояса «беретту», он обернул полотенце вокруг ее ствола, соорудив что-то вроде глушителя, а затем снова надел рюкзак на плечо и стал ждать.

«Боинг», принадлежавший «Люфтганзе» — рейс 453, — покидал международный аэропорт Лос-Анджелеса в 21.45 и после беспосадочного полета через Атлантику должен был совершить посадку во Франкфурте-на-Майне в 17.30 следующего дня. Одно место в эконом-классе предназначалось Йозефу Шпееру. Реймонд забронировал его, позвонив в авиакомпанию по сотовому телефону Чарли Бейли, когда ехал из парка Макартура в Беверли-Хиллз.

Аэропорт Франкфурта был главным — и самым большим — аэровокзальным комплексом Германии, и ни у кого не должно было вызвать подозрение, что немецкий студент вылетает именно туда. Более того, если у Реймонда к тому времени уже будет ключ к банковской ячейке, а также необходимая информация, из Франкфурта он мог отправиться в любой французский город, где бы ни находился этот банк, забрать содержимое ячейки, а затем совершить короткий перелет в Лондон в аэропорт Гэтвик. Путешествуя по паспорту Шпеера в пределах Евросоюза, он мог не опасаться тщательной проверки документов. Поэтому теперь для него не имело значения, что полиция нашла в его сумке авиабилет до Лондона с посадкой в Хитроу. Даже если местные копы предупредили лондонских полицейских, его станут искать в Хитроу, просеивая пассажиров, прилетающих из Соединенных Штатов Америки. Он же, оказавшись в Гэтвике, сядет на электричку, через полчаса окажется на вокзале Виктории, затем — несколько минут на такси до отеля «Коннот», чтобы упасть в гостеприимные объятия баронессы.

13.14

Еще минута — и пунктуальный Нойс окажется здесь, и спустя несколько секунд Реймонд будет готов вручить баронессе трофей, который она так желала получить.

13.15

Никого и ничего.

Реймонд перевел дыхание. Может, Нойс не может перейти дорогу из-за автомобильной пробки? Или какие-то проблемы возникли у него в магазине? Или он встретил на улице знакомого и остановился поболтать с ним?

13.16

По-прежнему никого.

13.17

Ни звука. Ни одной живой души.

13.20

Да куда же он запропастился? Что он делает? Может, в город приехал какой-нибудь его старый друг и он не смог отказаться от приглашения пообедать вместе? Может, авария или несчастный случай? Нет, нет и нет! В рабочее время Нойс занимался только работой и не стал бы стоять на улице и попусту трепать языком с кем бы то ни было. Несчастный случай, конечно, не исключен, но маловероятен. Ювелир был помешан на своем здоровье и четырежды посмотрел бы в разные стороны, прежде чем переходить улицу. Наверняка он и машину водил точно так же. Значит, что-то задержало его в магазине и остается одно: отправляться туда самому, под любым предлогом оказаться наедине с Нойсом и выполнить свое намерение.

37

Паркер-центр, 13.25

— Ладно, допустим, он убил мальчишку, чтобы забрать его одежду. Но зачем было стрелять ему в лицо в упор, да еще несколько раз?

— Может, он нервничал?

— А может, и по какой-то другой причине.

— Значит, ты тоже полагаешь, что это был Реймонд.

— Да, я полагаю, это Реймонд. А ты думаешь иначе?

Бэррон, Хэллидей и Вальпараисо выстроились в ряд у писсуаров в мужском туалете, расположенном чуть дальше по коридору от офиса бригады. Они могли думать только об одном — о человеке, за которым, помимо них, гонялись сейчас все сотрудники управления полиции и которого не только не могли поймать, но даже ничего не знали. Реймонд по-прежнему оставался для них призраком.

Специалисты паспортной службы Госдепартамента сканировали информационную магнитную ленту на паспорте Реймонда. Выяснилось — и эту информацию подтвердила служба иммиграции и натурализации, — что сам по себе паспорт не являлся фальшивым и был выписан паспортным столом Лос-Анджелеса двумя годами раньше. В соответствии с имевшимися там записями Реймонд Оливер Торн, урожденный Ракоци Обуда Токоль, появился на свет в столице Венгрии Будапеште в 1969 году, а в 1987 году получил американское гражданство.

Проблема заключалась в другом: в архивах службы иммиграции и натурализации не оказалось ни единого документа о том, что человеку с таким именем когда-либо предоставлялось гражданство США, хотя теоретически для получения американских документов Реймонд был обязан предоставить в паспортный стол официальный сертификат натурализации. Более того, по адресу, который он назвал в паспортном столе, находилась компания в Бербанке, предоставляющая в аренду почтовые ящики, а адрес, который он дал этой компании, чтобы зарегистрировать на себя почтовый ящик, и вовсе оказался фальшивым.

Теперь в руках у детективов оказался якобы настоящий паспорт, который не давал им никаких ниточек, разве что по нему можно было проследить последние перемещения его владельца. Из содержавшейся на магнитной полосе информации следовало, что в субботу, 9 марта, он прибыл в Даллас, штат Техас, из Мехико, куда, в свою очередь, прилетел из Сан-Франциско в пятницу, 8 марта.

В управлении полиции Чикаго на Реймонда ничего не оказалось, отпечатками его пальцев там не располагали. Правда, оставалось еще двойное убийство в ателье и надежда на то, что результаты баллистической экспертизы «штурмругера», обнаруженного в сумке Реймонда, позволят выдвинуть против него обвинение в связи с этим преступлением.

Узнав об инциденте в Чикаго, детективы Макклэтчи разослали соответствующие запросы своим коллегам в Далласе, Мехико и Сан-Франциско. Они просили их сообщить, не были ли совершены в их городах похожие преступления в те дни, когда там находился некто Реймонд Оливер Торн. Бэррон по собственной инициативе послал еще два запроса в разные адреса. Первый — специальному агенту ФБР Питу Нунану, своему давнишнему приятелю и партнеру по теннисному корту Ассоциации молодых христиан Голливуда, где они частенько играли. Он попросил Пита проверить электронное досье ФБР на преступников, находящихся в розыске, в надежде на то, что приметы Реймонда отвечают описанию кого-нибудь из них. Второй, еще более пространный запрос он направил в вашингтонское отделение Интерпола. К обоим запросам прилагались фотография и отпечатки пальцев Реймонда. Результатов, увы, пока не было, а преступник тем временем находился где-то в Лос-Анджелесе, и найти его не представлялось никакой возможности.

Спустив воду в писсуаре, Бэррон направился к раковине, чтобы помыть руки. Несмотря на то что он публично бросил Реймонду вызов, несмотря на его собственное отчаянное желание поскорее сбежать из бригады и из Лос-Анджелеса, внутри него бушевали и другие чувства. Во-первых, Реймонда нужно было обезвредить, пока он снова не пролил чью-либо кровь. Во-вторых, если первыми на него выйдут члены бригады 5–2, а не любой другой полицейский, сразу же после ареста убийцу отвезут в тихое место и пристрелят как собаку. А ему снова придется находиться там и присутствовать при расправе.

Но… преступник действовал настолько варварски и жестоко, что его убийство, которое положит конец его зверствам, начинало казаться вполне оправданным, даже праведным поступком. Эта мысль мучила Бэррона, была невыносима для него, поскольку шла вразрез с его нравственными принципами. Нет, этого он никогда не допустит!

Он быстро вытер руки и толкнул дверь, стараясь переключить мысли на убитого парня в кустах. Как только ему это удалось, несколько частей головоломки сразу же встали на свои места.

— Подождите! Я понял, черт возьми! — воскликнул он, повернувшись и глядя на Хэллидея и Вальпараисо. — Реймонд несколько раз выстрелил парню в лицо, чтобы сделать его неузнаваемым. А они наверняка были похожи, потому-то он его и выбрал. Кроме того, у них примерно одинаковый рост, сложение, а парень к тому же был, видимо, не из бедных. Реймонд знал, что у него должны быть документы, наличные и, возможно, кредитки. Ему нужна была не только одежда, он хотел взять все, присвоить себе его личность.

Джон вышел в коридор, залитый светом ламп дневного света, Хэллидей и Вальпараисо — следом за ним.

— Нам надо искать парня с фиолетовыми волосами, который пытается выбраться из города, а то и из страны, причем хочет сделать это как можно скорее! Стоит нам выяснить личность убитого, как в следующую же минуту после того, как Реймонд предъявит водительское удостоверение или попытается воспользоваться кредитной карточкой, мы узнаем, где он находится.

38

Беверли-Хиллз, 13.30

Реймонд быстрым шагом спускался по фешенебельной Брайтон-уэй, проходя мимо многочисленных роскошных магазинов и бутиков. Мимо него проехал «роллс-ройс», затем длинный, чуть ли не на полквартала, лимузин с тонированными стеклами.

Наконец он оказался у цели: «ЮВЕЛИРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ АЛЬФРЕДА НОЙСА». Перед входом в магазин стоял сияющий черный «мерседес», а рядом с гордым видом расхаживал шофер в черном костюме. Значит, Нойс задержался в магазине с каким-то важным клиентом.

Реймонд поправил на плече рюкзак, а затем, ощущая твердое прикосновение «беретты» к своему животу, потянул полированную медную ручку, и тяжелая дверь из красного дерева неохотно открылась. У него уже было заготовлено правдоподобное объяснение по поводу того, что могло понадобиться в столь дорогом магазине молодому парню в джинсах и бейсболке «Доджеров».

Ноги Реймонда утонули в толстом ковре, за его спиной тихо закрылась дверь. Он поднял взгляд, ожидая увидеть Нойса, беседующего с богатым покупателем, приехавшим на «мерседесе», но вместо него увидел пышнотелую продавщицу в дорогом костюме и с идеальной прической. Покупателем оказалась молодая блондинка с более чем откровенным декольте. Реймонду показалось, что он видел ее в каких-то фильмах, но наверняка сказать бы не смог. Но все это, а также и история, которую он приготовил для того, чтобы объяснить свое появление здесь, уже не имело смысла. Потому что в следующий момент после того, как он поинтересовался, где Альфред Нойс, весь его план разлетелся вдребезги.

Высокомерным тоном, какого Реймонду не приходилось замечать даже у супербогатых друзей баронессы, она сообщила:

— Мистера Нойса нет в городе.

— Нет в городе? — ошарашенно переспросил Реймонд. Такая возможность ему и в голову не приходила. — А когда он вернется?

— Я не знаю. — Женщина смотрела мимо него, словно он был пустое место. — Мистер и миссис Нойс уехали в Лондон.

В Лондон!

Реймонд не помнил, как оказался на тротуаре у входа в магазин. От неожиданности у него кружилась голова. Могла существовать только одна причина, по которой Нойс вдруг покинул Лос-Анджелес. Должно быть, ему стало известно об убийствах в Чикаго, а может, и в других городах, вот он и поспешил в Лондон — не только ради собственной безопасности, но еще и для того, чтобы посоветоваться с Китнером. Если это так, они, без сомнения, отправятся в банк и заберут из ячейки то, что там хранится. И в таком случае все, что планировали Реймонд и баронесса…

«Реймонд!» — проговорил знакомый голос где-то совсем рядом, и он окаменел. Напротив магазина находилась дорогая пиццерия, ее дверь была открыта, и внутри работал телевизор с большим экраном. Посетители смотрели выпуск новостей, и как раз сейчас показывали записанное на пленку интервью с Джоном Бэрроном. Он стоял в парке Макартура, возле кустов, где Реймонд застрелил Йозефа Шпеера.

«С тобой все в порядке? Ты тоже можешь позвонить по девять-один-один. Просто попроси, чтобы тебя соединили со мной. Мое имя тебе известно: детектив Джон Бэррон, бригада пять-два. Я приеду и заберу тебя сам — в любом месте, где пожелаешь. И тогда никто больше не пострадает…»

Реймонд подался вперед. Он был уязвлен, но еще больше удивлен тем, что полицейским удалось так быстро обнаружить тело Йозефа Шпеера и — тем более — понять, чьих рук это дело.

Внезапно он ощутил на себе чей-то взгляд и посмотрел влево. На него смотрела девочка-подросток. Встретившись с ним взглядом, она перевела взгляд на экран, всем своим видом показывая, что поглощена происходящими там событиями. Реймонд тоже посмотрел туда и увидел, что Бэррона там уже нет и вместо него телевизионщики показывают его, Реймонда, фотографии — в фас и в профиль, — сделанные в полицейском управлении Лос-Анджелеса.

39

14.00

Реймонд пересек бульвар Уилшир. Внутри у него бушевал целый пожар чувств. Он злился на себя за то, что недооценил ювелира; на Нойса за то, что тот улетел в Лондон, на Бэррона — за его наглость. Но меньше всего ему нравились невероятная стремительность и неутомимость, с которыми полиция Лос-Анджелеса шла по его следу. Это означало, что он должен, во-первых, как можно быстрее покинуть Штаты, во-вторых, поставить в известность о происходящем баронессу.

Задержавшись в тени величественной пальмы, Реймонд достал из рюкзака телефон Чарли Бейли. Ему меньше всего на свете хотелось докучать баронессе очередной порцией плохих новостей, но выбора не было: она должна была знать все. Он начал было набирать ее номер, но почти сразу остановился. Два часа пополудни в Беверли-Хиллз соответствовало десяти вечера в Лондоне, и баронесса наверняка до сих пор находится на Даунинг-стрит, на приеме, который премьер-министр дает в честь мэра Москвы и министра обороны России. Туда он ей звонить не мог.

Реймонд нажал на кнопку отбоя и торопливо набрал номер Жака Бертрана в Цюрихе, где сейчас было одиннадцать вечера.

«Только бы он не спал!»

Однако Жак ответил сразу — бодро и энергично.

— Il у'а un nouveau problème, — заговорил Реймонд по-французски. — Neuss est à Londres. Il est là maintenant.[4]

Их разговор продолжался на этом же языке.

— В Лондоне? — переспросил Бертран.

— Да, и вероятнее всего, он с Китнером.

— У вас есть?..

— Нет, у меня нет ни ключа, ни информации. — Реймонд вышел из-под пальмы и пошел тем же путем, которым он пришел сюда, — по Линден-драйв. При этом он ничем не отличался от остальных прохожих, которые на ходу тоже общались по мобильным телефонам. — Мою фотографию постоянно показывают по всем телеканалам, меня обложила полиция. У меня на руках краденый паспорт и билет на рейс «Люфтганзы» номер четыреста пятьдесят три, вылетающий сегодня вечером во Франкфурт. Вы уже запустили процесс по доставке сюда чартерного самолета с моими документами на борту?

— Да.

— Отмените.

— Вы уверены?

— Да. Не имеет смысла лишний раз рисковать. По крайней мере пока.

— Вы точно уверены? — снова переспросил Бертран.

— Да, черт побери! Передайте баронессе, что я очень сожалею, но так уж получилось. Мы проведем перегруппировку и начнем все сначала. Я намерен избавиться от этого сотового телефона, чтобы в случае моего ареста нельзя было проследить сделанные с него звонки. Следовательно, в ближайшее время ни вы, ни баронесса не сможете связаться со мной. Я сам позвоню вам, когда прилечу во Франкфурт.

Реймонд выключил телефон и пошел по Грегори-уэй по направлению к Спэлдинг-драйв, на которой его ждала машина. Его план заключался в том, чтобы оставить автомобиль на стоянке неподалеку от международного аэропорта Лос-Анджелеса, а оттуда добраться до самого аэропорта на автобусе, а дальше — молиться, чтобы у стойки регистрации в нем признали Йозефа Шпеера. Если все это сработает, вскоре он уже окажется на борту рейса 453.

Дойдя до Спэлдинг-драйв, Реймонд завернул за угол и вдруг застыл словно вкопанный. В полуквартале от него стояли две машины полиции Беверли-Хиллз с вращающимися мигалками на крышах. На проезжей части и на тротуаре собралась внушительная толпа, наблюдавшая за тем, как полицейские осматривают припаркованную у обочины машину. Его машину. Ту самую, с трупом Чарльза Бейли в багажнике.

Пожилая женщина о чем-то оживленно разговаривала с полицейским, держа на поводке маленькую собачку, прыгавшую на месте и беспрестанно лаявшую на машину. Другой полицейский отошел к патрульному автомобилю и вскоре вернулся к машине Бейли с каким-то инструментом. Сунув его под крышку багажника, он поддел ее и дернул.

Послышался многоголосый крик, а собачонка зашлась в лае, встав на задние лапы и до предела натянув поводок.

Реймонд наблюдал эту картину еще несколько секунд, а затем развернулся и пошел в противоположном направлении, к бульвару Уилшир.

Городской морг Лос-Анджелеса, 14.15

Джон Бэррон возвышался над Грэмми Номурой, наблюдая, как она рисует. Японка по происхождению, в свои шестьдесят семь лет она занималась бальными танцами и рисовала удивительные пейзажи. А еще она была лучшим полицейским художником и работала в управлении уже два десятка лет. За эти годы она нарисовала тысячу портретов находящихся в розыске преступников и вполовину меньше портретов людей, пропавших без вести, и мертвых, которых было необходимо идентифицировать. Теперь она сидела рядом с обезображенным трупом, найденным в парке Макартура, пытаясь нарисовать его таким, каким он мог быть при жизни, всего несколько часов назад.

— Грэмми, нарисуй два варианта, — попросил ее Джон. — Один с фиолетовыми волосами, а второй — с темными. Возможно, он покрасил их совсем недавно.

Как только она закончит, эти портреты будут показывать по всем телевизионным каналам.

Посмотрев еще немного, Бэррон отошел, чтобы не мешать ей работать, и стал расхаживать по помещению. Установить личность убитого было чрезвычайно важно. Именно поэтому он находился здесь — чтобы следить за тем, как продвигается работа, и в случае необходимости поторопить Грэмми. Пока Реймонд на свободе, выстрелы будут звучать снова и снова, поэтому пора положить этой свободе конец. Джон натравит на убийцу всю прессу города, а сам тем временем выяснит, кто жертва, и атакует его с другой стороны, как только убийца использует документы убитого им парня.

Макклэтчи целиком и полностью принял версию Бэррона относительно того, что убийство в парке совершено с целью присвоения чужой личности, и немедленно сообщил всем полицейским управлениям Южной Калифорнии, что разыскиваемый ими убийца может маскироваться под молодого человека с фиолетовыми волосами и попытается любыми способами покинуть штат. Он также отдал приказ вдвое увеличить количество полицейских, дежурящих в аэропортах, автовокзалах и на железнодорожных станциях, и отправить фотографии Реймонда во все парикмахерские салоны. Убийца наверняка либо уже покрасил волосы, чтобы больше походить на свою жертву, либо попытается сделать это. И наконец коммандер разослал всем полицейским подразделениям от Сан-Франциско до Сан-Диего жесткий приказ: задерживать всех молодых мужчин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет с фиолетовыми волосами.

— Извиняться будем потом, — заявил он.

— Детектив, — обернулась Грэмми Номура, — вам не терпится, чтобы я поскорее закончила работу. Больше всего на свете вы хотите арестовать его лично.

— Я хочу, чтобы его просто арестовали — не важно, кто и как.

— Послушайтесь моего совета: просто делайте свою работу. Стоит вам пустить его внутрь себя — и вы погибли.

— Да, Грэмми, — улыбнулся Бэррон.

— Не относитесь к моим словам легкомысленно, детектив. Мне уже приходилось сталкиваться с подобным, ведь я работаю здесь гораздо дольше вашего. — Она посмотрела на свой рисунок и сказала: — Ну вот, полюбуйтесь.

Бэррон подошел и встал позади нее. Женщина работала над глазами, делая их яркими и полными чувств, мало-помалу возвращая мертвого юношу к жизни. Глядя на это лицо, Бэррон почувствовал, как у него защипало в глазах, и еще больше возненавидел убийцу. Грэмми верно угадала, что творилось у него в душе, но ее предупреждение запоздало: он действительно хотел лично схватить преступника, и тот уже был внутри его.

40

Парк Макартура, 15.10

Нагнувшись и уперев руки в колени, Полчак стоял в тени кустов, пытаясь представить картину преступления. Макклэтчи присел на корточки рядом и изучал землю, на которой совсем недавно лежало тело убитого. Труп давно увезли, уехали и специалисты из криминалистической лаборатории. Теперь здесь остались только они — старшие детективы бригады 5–2. Старые ищейки, обнюхивающие все вокруг и пытающиеся понять, что и как здесь произошло и, главное, куда мог направиться затем преступник.

Рыжий выпрямился.

— Ни сломанных веток, ни следов на грязи, которые наверняка остались бы, если бы тело сюда притащили. Нет, парень пришел сюда сам, по собственной воле.

— Думаешь, голубой?

— Возможно, — уклончиво ответил детектив, продолжая осматривать землю, а затем поднял взгляд на Лена.

— Он садится на Юго-Западный скорый в Чикаго. Может, это именно он убил там тех двоих парней, а может, и нет. Может, он был заодно с Донланом, а может, нет. Но, как бы то ни было, он оказывается в поезде, который должен прибыть в Лос-Анджелес во вторник в восемь сорок утра. При этом у него с собой билет на рейс в Лондон, вылетающий из аэропорта Лос-Анджелеса в понедельник в пять сорок вечера. Я думаю, вполне логично предположить, что он сел на поезд только из-за того, что в Чикаго замело аэропорты, иначе он был бы у нас еще в воскресенье. Но черт с ними, с днями недели. Главное — в том, что ему во что бы то ни стало нужно было попасть сюда, причем непременно с пистолетом. Для чего?

В этот момент зазвонил телефон Макклэтчи.

— Кто там еще? — пробурчал он, доставая его из кармана.

— Привет, Рыжий, — послышался в трубке жизнерадостный голос, — это Гейб Ротерберг, узнаешь? Я слышал, вы вовсю веселитесь?

— А ты как думаешь?

— Возможно, я смогу вам помочь, — сказал шеф Управления полиции Беверли-Хиллз.

— Ты же не хочешь сообщить, что взял его?

Стоявший рядом Полчак насторожился.

— Нет, но, по-моему, мы нашли еще одну его жертву.

15.50

Реймонд стоял, держась за поручни в переполненном бело-зеленом автобусе, направлявшемся к главному аэровокзалу, откуда можно добраться до международного аэропорта Лос-Анджелеса.

Все происходит согласно Его промыслу, от Реймонда требуется только одно: верить в это. И он опять поверил.

После того как Реймонд ушел от полиции на Спэлдинг-драйв, он оказался на бульваре Уилшир как раз в тот момент, когда к остановке подъехал автобус компании «Метро» и из него стали выходить пассажиры. Он непринужденно подошел к появившейся из автобуса женщине средних лет и спросил ее, не знает ли она, как добраться на автобусе до Санта-Моники. Сначала она вздрогнула от неожиданности, но затем подняла на него глаза и буквально расцвела. Так бывало со многими женщинами при взгляде на Реймонда. Они словно были готовы схватить его, завернуть в подарочную бумагу и утащить с собой.

— Конечно, — сказала она. — Пойдемте, я покажу вам.

Реймонд не помнил, как долго они стояли на остановке, но ему показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем подошел автобус, и он вошел в него, не забыв вежливо поблагодарить незнакомку. Автобус тронулся, а она все еще стояла, провожая его взглядом. Наконец она повернулась и поплелась прочь, ссутулившись, зажав под мышкой сумочку.

При том что эта женщина оказалась полезной ему, Реймонд понимал, что она легко может превратиться в источник крупных неприятностей, если, придя домой и включив телевизор, увидит на экране его фотографию и позвонит в полицию. Именно по этой причине он интересовался у нее дорогой не в аэропорт, а в Санта-Монику. Уже в автобусе он спросил сидевшего рядом пассажира — судя по одежде, почтового работника, — на какой автобус ему пересесть, чтобы доехать до аэропорта.

— Выходите в Уэствуде, — дружелюбно сообщил тот, — и садитесь на автобус номер шесть «Калвер-сити». Он привезет вас на аэровокзал. А оттуда ходит бесплатный прямиком до аэропорта. Проще простого!

Именно так Реймонд и поступил. Сойдя в Уэствуде, он дождался нужного ему автобуса. А когда все вошли в него, он, убедившись, что остался на остановке в одиночестве, положил сотовый телефон Чарли Бейли под переднее колесо автобуса, а затем тоже присоединился к другим пассажирам. Автобус медленно тронулся с места, и до слуха Реймонда донесся негромкий хруст пластмассы, раздавшийся из-под колеса тяжелой машины.

Здесь — точно так же, как и в предыдущем автобусе и на остановке, где его окружали десятки людей, и несмотря на его фотографии, появлявшиеся на телеэкране каждые несколько минут, и на страстные призывы Джона Бэррона о помощи, обращенные к общественности, — никто не обращал на Реймонда ни малейшего внимания.

41

Отель «Уэстин Бонавентура», номер 1195, 16.17

Бэррон, Хэллидей, Вальпараисо и Ли передвигались по номеру очень осторожно. У дверей, наблюдая за их работой, нервно переминались с ноги на ногу управляющий отеля и два его помощника. Ужасно было уже одно то обстоятельство, что по отелю, словно тайфун, пронесся отряд спецназа, а теперь еще вроде бы убили кого-то из постояльцев. Это была совсем не та реклама, которая пришлась бы им по душе.

— Почему бы вам не подождать снаружи? — спросил гостиничных служителей Бэррон и спокойно, но твердо выпроводил их вон.

Отель «Бонавентура» был великолепен. Высокое современное здание в нескольких минутах ходьбы от того места, где Реймонд выскочил из захваченного им такси после побега из суда. Предстояло еще выяснить, как он встретился с консультантом из Нью-Джерси Чарльзом Бейли, как убил его и каким образом машина, арендованная Бейли, оказалась в Беверли-Хиллз. Именно с этой целью туда и отправились Рыжий и Полчак.

Проблема заключалась в том, что убийства Чарльза Бейли и неизвестного в парке Макартура нельзя было со стопроцентной уверенностью связать с Реймондом. Безусловно, ряд обстоятельств, в том числе и почерк преступлений — оба мужчины были застрелены в голову с близкого расстояния, и сделано это было в течение нескольких часов после побега преступника, — прямо указывали на него. Но у полиции до сих пор не было неопровержимых улик. А без них убийцей — или убийцами — обоих мужчин мог оказаться кто угодно, и полиции оставалось искать иголку в стоге сена, пока Реймонд уходил все дальше и дальше.

— Я посмотрю здесь.

Бэррон пошел в коридор и после проверки стенных шкафов направился в ванную комнату. Как и все остальные номера в отеле, 1195-й был тщательно осмотрен спецназовцами, но они искали беглого преступника, и пустующий гостиничный номер был для них всего лишь пустующим гостиничным номером, и больше ничем.

— Я возьму на себя спальню. — Ли уже свозил свою дочь к зубному врачу и теперь энергично включился в работу.

— Сюда! — послышался голос Джона из ванной.

Когда детективы вошли туда, Бэррон стоял на коленях, держа в руках полиэтиленовый пакет, который он достал из небольшого отделения под раковиной.

— Похоже, кто-то пытался спрятать это. — Открыв пакет, он сунул в него руку и аккуратно достал еще влажную матерчатую салфетку. — Кровь, — констатировал он. — Он пытался застирать ее, но, видно, не получилось. Тут еще два использованных полотенца.

— Реймонд? — спросил Ли, массивная фигура которого заслонила почти весь дверной проем.

Хэллидей посмотрел на Бэррона:

— Ты ведь подстрелил его возле судебного комплекса!

— Только чуть-чуть зацепил.

— Этого вполне достаточно, чтобы провести анализ ДНК.

— Но почему он оставил это здесь, а не выбросил — в мусорный бак на улице или еще куда-нибудь?

— Когда гостиницу переворачивает вверх дном спецназ, причем ищет именно тебя, ты не станешь тратить время на то, чтобы закапывать на заднем дворе мокрые полотенца. Ты постараешься как можно скорее унести ноги.

Джон положил салфетку обратно в пластиковый пакет, протиснулся между коллегами и вернулся в гостиную и открыл дверь номера. Управляющий и его помощники все еще находились в коридоре.

— Когда здесь в последний раз проводили уборку? — спросил он их.

— Рано, сэр, около восьми часов утра. — Управляющий посмотрел на остальных детективов, которые тоже подошли к двери. — Уходя из номера, мистер Бейли увидел в коридоре уборщицу и сказал ей, что она может начинать уборку.

— Но она, наверное, не стала бы оставлять использованные полотенца в нише под раковиной?

— Ни в коем случае, сэр!

— И с тех пор, кроме спецназа, в номер никто не входил?

— Нет, сэр. По крайней мере мне об этом ничего не известно.

Бэррон обратился к Ли:

— Что там, в спальне?

— Пойдем покажу.

Бэррон прошел следом за великаном в спальню. На столике в углу стоял открытый чемодан, дверца стенного шкафа была приоткрыта, кровать — смята, но не разобрана, словно кто-то лежал на ней, не удосужившись снять покрывало.

— Нужно срочно вызвать бригаду криминалистов, — торопливо проговорил Хэллидей и повернулся к стоявшему у двери Вальпараисо: — В номере прибрались, но затем здесь кто-то появился. Кто бы это ни был, он воспользовался ванной комнатой и спальней. У нас есть отпечатки Реймонда. Если здесь был он, мы это скоро выясним.

— Марти, Джимми… кто-нибудь! — послышался из рации голос Рыжего.

— Это я, — ответил Вальпараисо. — Что стряслось?

— Копы Беверли-Хиллз снимают отпечатки с машины. Они там повсюду. Мистер Бейли был застрелен чисто, с близкого расстояния, в затылок — точно так же, как помощники шерифа в суде. Но важнее другое. В полицейское управление Беверли-Хиллз один за другим поступило два телефонных звонка. Первый — от девочки, которая утверждает, что видела Реймонда в пиццерии примерно полтора часа назад. Второй позвонила женщина. Говорит, что по ее совету он сел на триста двадцатый автобус на Санта-Монику минут через тридцать после этого. Наши коллеги в Санта-Монике встретят этот автобус, а ты и Рузвельт поезжайте к звонившей женщине и поговорите с ней. Ее зовут Эдна Барнс. Диктую по буквам: Б-А-Р-Н-С. Саут-Лэски-драйв, дом двести сорок. Там сейчас наши коллеги. — После нескольких секунд молчания Макклэтчи продолжил: — Джимми, бери Джона и повидайтесь с девочкой из пиццерии. Алисия Клемент. К-Л-Е-М-Е-Н-Т. Пиццерия «Римский дворец», дом девять тысяч пятьсот шестьдесят по Брайтон-уэй. Ее сейчас тоже допрашивают тамошние полицейские. Может, это и не он, но пиццерия и автобусная остановка на Лэски-драйв находятся всего в нескольких кварталах друг от друга и от того места, где обнаружена машина. Мне кажется, что это все-таки Реймонд, и он начинает делать ошибки. Мы пока не добрались до него, однако мало-помалу приближаемся. Удачи вам, и будьте осторожны.

42

Автобус № 6 «Калвер-сити», то же время

Автобус замедлил ход и остановился. Двери с шипением открылись, часть пассажиров вышла, и примерно столько же новых вошло.

Меньше чем через десять минут они прибудут на аэровокзал, а там он пересядет на другой автобус и отправится в аэропорт. Пока все шло хорошо. Он был всего лишь пассажиром, как и все остальные, и никто им не заинтересовался.

Реймонд глянул вперед, и у него екнуло сердце: вместе с последними пассажирами в автобус вошли два вооруженных офицера транспортной полиции. Один из них разговаривал с женщиной-водителем, а второй внимательно осматривал пассажиров.

Медленно, очень осторожно Реймонд повернул голову и встретился взглядом с сидевшим по другую сторону прохода стариком негром с белоснежной шевелюрой и густой седой бородой. Чуть раньше Реймонд видел его стоящим в проходе. Наверное, старик занял место одного из сошедших пассажиров. Высокий и костлявый, он был одет в цветастый балахон до колен и напоминал какого-нибудь царька из африканского племени.

Реймонд глядел на него несколько секунд, а затем отвернулся. Через пятнадцать секунд он как бы ненароком снова посмотрел на старика. Тот продолжал пялиться на него. А вдруг его лицо показалось знакомым, и сейчас незнакомец напрягает память, пытаясь вспомнить, где его видел. Если так, то дело может обернуться худо, тем более что вместе с ними в автобусе едут два офицера транспортной полиции.

Реймонд снова отвернулся, но передвинул правую руку, державшуюся за поручень, а левую сунул под куртку и сжал ручку «беретты», торчавшей из-за пояса. В тот же момент автобус начал притормаживать, впереди показались яркие огни аэровокзала. Реймонд повернулся к старому негру. Тот по-прежнему не отрываясь смотрел на него. Это раздражало не меньше, чем присутствие полицейских, и Реймонд понял: он должен каким-то образом переломить ситуацию раньше, чем старик придет к какому-нибудь выводу и станет действовать. И он сделал единственное, что оставалось в данной ситуации, — улыбнулся.

Следующие несколько секунд, в течение которых не происходило ровным счетом ничего, а старик все так же изучал его взглядом, показались ему вечностью. И наконец, к его огромному облегчению, старый джентльмен ответил ему улыбкой. Это была наполненная смыслом улыбка человека, которому известно все: старик знает, кто он такой, но по каким-то своим причинам сохранит эту тайну. Это был дар, преподнесенный одним незнакомцем другому. Дар, о котором Реймонд не забудет никогда.

43

Шоссе Санта-Моника, 17.10

Хэллидей гнал машину на скорости 80 миль в час, лавируя в густом потоке автомобилей. У заднего стекла вертелась мигалка.

— Как ты думаешь, что у него на уме? — спросил Хэллидей. Они с Бэрроном впервые остались наедине с того момента утром, когда Джимми отправил молодого коллегу в суд, чтобы не позволить выпустить Реймонда под залог.

— Три идентичных ключа от депозитной ячейки какого-то европейского банка. Реймонд Оливер Торн, урожденный… — Хэллидей замялся, с трудом выговаривая труднопроизносимое иностранное имя, — Ракоци Обуда Токоль. Родился в Венгрии, в Будапеште в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, стал натурализованным гражданином США в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Он устраивает в Лос-Анджелесе настоящий ад, но при этом какие-то дела связывают его с Лондоном, Европой и Россией. Кто он, черт его дери, и что ему нужно?

Лондон, Европа, Россия…

После того как началось кровавое путешествие Реймонда по Лос-Анджелесу, всплыли новые подробности. Криминалисты со всей тщательностью исследовали содержимое его сумки, оставшейся в поезде. В первую очередь их внимание привлекли к себе автоматический «ругер» с двумя запасными обоймами, паспорт и ключи от банковской ячейки. Ключи были изготовлены бельгийской компанией, которая вела свой бизнес только в пределах Европейского сообщества, и эта компания ни при каких обстоятельствах не раскроет никому, даже полиции, местонахождение банковских ячеек, к которым она изготавливала ключи. Кроме того, в сумке находилась аккуратно уложенная стопка одежды (свитер, рубашка, носки, белье и бритвенный прибор), а также дешевый тонкий ежедневник. Несколько дат в нем были обведены кружками, и под каждой из них были сделаны лаконичные записи.

Понедельник, 11 марта. Лондон.

Вторник, 12 марта. Лондон.

Среда, 13 марта. Лондон, Франция, Лондон.

Четверг, 14 марта. Лондон.

Дальше следовала короткая запись, сделанная на иностранном языке, а потом — на английском:

Встретиться с И.М. в баре «У Пентрита», Хай-стрит, 20.00.

Пятница, 15 марта. Аксбридж-стрит, 21.

Потом следовал перерыв до…

Воскресенье, 7 апреля.

Запись на том же незнакомом языке, впрочем, оказалось, что это русский. В переводе записи означали:

14 марта/Посольство России /Лондон и 7 апреля/Москва.

Что все это означало и каким образом эти записи соотносились с действиями Реймонда, оставалось загадкой. Единственным связующим звеном являлось наличие в его сумке авиабилета из Лос-Анджелеса с датой 11 марта до Лондона. Какие у него были дела в британской столице и связаны ли остальные записи с его пребыванием в Чикаго и приездом в Лос-Анджелес, также было неизвестно.

ФБР искало Реймонда по своим электронным базам международных террористов, был установлен постоянный контакт и с лондонской полицией, но никаких результатов все это пока не принесло. Даты оставались всего лишь датами. Лондон, Франция и Москва были не более чем географическими понятиями. Дом 21 по Аксбридж-стрит также находился в Лондоне, неподалеку от российского посольства, но это было частное жилище, и личности его владельцев только устанавливались. В Лондоне была и Хай-стрит, на которой располагался бар «У Пентрита», но это был самый заурядный паб, и как угадать, кто из его посетителей загадочный И.М.? Так что, если не считать «ругера», паспорта и трех ключей, у них не было практически ничего, что могло бы ответить им на вопрос, кто такой Реймонд. Если, конечно, он сам не расскажет им об этом, когда его поймают.

— Если мы убьем его, мы уже ничего и никогда не узнаем, — тихо сказал Джон.

— Что? — Хэллидей не отрывал глаз от дороги, мчавшейся им навстречу.

— Я про Реймонда. — Бэррон повернулся и стал смотреть на Джимми. — Ведь в отношении его команда «фас» уже получена?

Хэллидей быстро перестроился из ряда в ряд.

— Рыжий показал тебе фотографии, так? — спросил он. — Произнес небольшую речь о «старой городской ведьме», напомнил о клятве верности бригаде и пригрозил, чтобы ты не вздумал даже пробовать уйти от нас. Все верно? Ну конечно верно. Мы все через это прошли.

Джон смотрел на сослуживца еще несколько секунд, а затем отвернулся. Не считая его самого, Хэллидей был самым молодым в бригаде. Обо всех ли преступниках, казненных бригадой, рассказал ему Рыжий? А сколько подобных казней довелось наблюдать Хэллидею и сколько приговоров лично он привел в исполнение? Но по тому, как он говорил об этом, как вел себя, было ясно, что Джимми уже успел обзавестись иммунитетом против этого ужаса и относился к команде «фас» как к чему-то совершенно нормальному и обыденному. Это стало всего лишь частью его работы.

— Хочешь поговорить об этом? — Их машина оказалась позади лимузина, и Хэллидей немного сбросил скорость. Затем он вывернул руль влево и надавил на акселератор. Машина, выехав двумя колесами на разделительную линию, взревела и рванулась вперед.

— Поговорить о чем?

— О команде «фас». Я вижу, тебе от этого не по себе, так давай решим эту проблему. У нас принято решать свои проблемы внутри бригады.

— Да нет, Джимми, я в порядке.

Меньше всего хотелось выслушивать дополнительные аргументы в пользу того, что убийства, творимые бригадой, оправданны и необходимы.

— Послушай, Джон, — полным искренности голосом заговорил Хэллидей, — существует легенда о том, что из бригады еще никто и никогда не уходил по собственной воле. Так вот, это неправда.

— О чем это ты?

Хэллидей оглянулся, потом включил сирену и повел машину через четыре ряда вправо, чтобы свернуть на ближайшем съезде с шоссе. Свернув, он оказался в хвосте длинной вереницы машин, но тут же снова включил сирену, объехал их по разделительной полосе, резко повернул направо и, не обращая внимания на красный свет светофора, погнал «форд» по бульвару Робертсона в направлении Беверли-Хиллз.

— Май тысяча девятьсот девяносто пятого года — детектив Говард Уайт, — начал перечислять Хэллидей. — Август тысяча девятьсот семьдесят второго года — детектив Джейк Твилли. Декабрь тысяча девятьсот восемьдесят девятого года — детектив Лерой Прайс. И это только те трое, о которых мне стало известно.

— Они ушли из бригады?

— Да, ушли. И теперь кормят червей, погибнув во имя бригады и… от рук бригады. Посмертно каждый из них признан героем и удостоен соответствующих почестей. Поэтому я и говорю: если тебя что-то беспокоит, давай обсудим это. Не будь дураком и не думай, что ты сможешь действовать на свой страх и риск. Иначе ты кончишь жизнь с пулей в голове.

— Все в порядке, Джимми, не волнуйся, — тихо сказал Бэррон. — Незачем беспокоиться.

17.20

44

Международный аэропорт Лос-Анджелеса (LAX), 17.55

Двери автобуса закрылись, еще больше спрессовав воздух, наполненный острым запахом моря, выхлопов самолетных турбин и уставших пассажиров. Реймонд стоял в центре салона, незнакомец для всех таких же незнакомцев вокруг него, и терпеливо ждал, пока машина делала остановки сначала у первого терминала, потом у второго и наконец подъехала к терминалу Томаса Бредли, предназначенному для «Люфтганзы».

Его нервы были на пределе. С каждой минутой все больше и больше жителей Лос-Анджелеса видели его лицо на экранах своих телевизоров и могли его опознать. Как там сказал Бэррон? «Нас в Лос-Анджелесе живет девять миллионов, а ты — один». Сколько времени понадобится для того, чтобы один из этих девяти миллионов опознал его, вытащил из кармана мобильник и позвонил в полицию?

Пока ему везло, но оставалось самое главное: добраться до регистрационной стойки «Люфтганзы» и выкупить билет по паспорту и кредитной карточке Йозефа Шпеера. А потом еще предстоит ждать три часа до вылета, находясь среди массы людей. По мнению баронессы, если у него хватит ума и хитрости, чтобы выжить в столь экстремальной ситуации, это станет для него бесценным опытом, и, конечно, она была права. Реймонд знал: если он будет и дальше оставаться настороже, если не поддастся собственным страхам, не позволит полиции переиграть себя, у него есть все основания верить в то, что завтра утром он окажется в Лондоне.

Гараж Паркер-центра, 18.25

Джон Бэррон, двигаясь словно в полусне, открыл дверцу «мустанга» и сел за руль. Он уже почти не помнил, что рассказывала им девочка из пиццерии в Беверли-Хиллз. Около двух часов дня она увидела мужчину, похожего на беглого преступника, которого разыскивает полиция и чьи фотографии то и дело показывают по телевизору. Однако она не стала никуда ничего сообщать и пошла домой, где снова увидела по телевизору фото преступника и только тогда рассказала о произошедшем матери, а та немедленно позвонила в управление полиции. Полицейские допросили девочку и отвезли ее в пиццерию, где она еще раз пересказала им ту же историю и показала, где была она и где — подозреваемый. В третий раз она пересказала эту историю Хэллидею и Бэррону. Мужчина был похож на Реймонда. На нем были потертые джинсы и голубая джинсовая куртка. Девочка не могла точно сказать, были ли его волосы выкрашены в фиолетовый цвет, поскольку на голове у парня была бейсболка с какой-то надписью. Что именно было написано, она тоже не помнила.

Женщина из Беверли-Хиллз дала такое же описание виденного ею мужчины, которому в начале третьего она помогла сесть на автобус до Санта-Моники. Время совпадало почти до минуты, значит, это был один и тот же человек. Показания свидетельницы позволили детективам понять, что подозреваемый шел на запад от Брайтон-уэй к перекрестку бульваров Санта-Моника и Уилшир. Женщина также добавила к описанию, полученному от девочки, что мужчина был на загляденье красив и на плече его висел рюкзак.

Получив эту информацию, Рыжий тут же приказал сосредоточить поиски в районе между Беверли-Хиллз и Санта-Моникой, а также поставить в известность ведомство шерифа Лос-Анджелеса и полицейское управление Санта-Моники. Это означало привлечь к поимке преступника коллег, но, кто бы его ни взял, публику и журналистов будут держать на расстоянии, пока они не приедут и не заберут его.

Бэррон завел двигатель, развернулся, дав задний ход, и выехал из гаража. Он направлялся домой, Хэллидей, кстати, тоже, а Рыжий и остальные задержались, координируя поиски из Паркер-центра.

Дом, отдых…

Почти пять лет он считал свою профессию благородной, был членом знаменитой бригады 5–2. Об этом можно было только мечтать! А затем в одночасье мечта превратилась в кошмарный сон, все перевернулось вверх дном. От мысли о том, что ему придется наблюдать за тем, как убивают Реймонда, тошнота подкатывала к горлу. Если бы Реймонд направил пистолет на любого из них, Бэррон, не колеблясь, пристрелил бы его в ту же секунду. К тому же он уже стрелял в него на парковке возле суда и убил бы, если бы в последний момент тот не увернулся. Так если он был способен убить Реймонда прилюдно, почему нельзя сделать то же самое в каком-нибудь укромном месте?

Ответ на этот вопрос, на первый взгляд, казался простым. Он — полицейский, а не убийца. И как бы угрожающе ни звучал рассказ Хэллидея, Джон не испугался. Проблема заключалась во времени. Если он, как планировал раньше, будет и дальше работать в бригаде, дожидаясь, пока доктор Фланнери подберет для Ребекки подходящее место, возрастает вероятность того, что Реймонда все-таки поймают. А когда это случится, бригада силой заставит его участвовать в незаконной казни.

Это было ужасно само по себе, но не более ужасно, чем мысль, которая посетила Бэррона сегодня днем и до сих пор преследовала его. Он все отчетливее понимал, как легко можно оправдать убийство человека, подобного Реймонду. Стоит смириться с этой мыслью, как все остальное становится проще простого. Делай, что хочешь, и будь таким же, как остальные, — спокойным, равнодушным, не мучающимся угрызениями совести, верящим в то, что они творят добро и их дело правое.

— Нет, черт побери! — громко выкрикнул он.

Поимка Реймонда была лишь вопросом времени. Времени, оставшегося до того момента, когда один из них прижмет дуло пистолета к виску этого парня и нажмет на курок. Значит, ему остается лишь одно: отправиться в пансионат Святого Франциска, забрать Ребекку и уехать из Лос-Анджелеса. Сейчас же, немедленно, этой же ночью!

45

18.30

С выступившим на лбу потом и гулко бьющимся сердцем Бэррон вывел «мустанг» на улицу. Затем он включил рацию и настроил ее на защищенный от прослушивания восьмой канал, на котором вели между собой переговоры сотрудники бригады 5–2. Бэррон хотел выяснить, где они находятся и чем заняты, однако ничего не услышал. В эфире царило молчание. Тогда Бэррон переключился на общий полицейский канал, но не услышал ничего, кроме обычной болтовни патрульных.

Он повернул на Сан-Педро-стрит и снова включил восьмой канал, но там по-прежнему царила тишина. Впереди, на пешеходном переходе, он увидел мужчину с костылями и остановил машину. Пока инвалид переходил улицу, Джон думал о том, что в случае с ним бригада проявила неосмотрительность. Им стоило изучить его получше, прежде чем брать на работу.

Мужчина с костылями дошел до тротуара, Бэррон надавил на акселератор, и автомобиль тронулся с места. Доехав до конца квартала, он повернул направо и поехал по направлению к шоссе и Пасадене. Решение было принято, и он вычеркнул Реймонда из своих мыслей.

Восьмой канал по-прежнему безмолвствовал, и он переключился на десятый. Именно на этом канале центральная диспетчерская обычно связывалась с бригадой 5–2. И рация неожиданно ожила.

— Коммандер Макклэтчи! — Диспетчер вызывала Рыжего.

— Макклэтчи на линии, — тут же послышался его голос.

— В отеле «Уэстин Бонавентура» остановилась группа студентов из Германии. Один из них пропал. Они только что увидели изображение трупа, обнаруженного в парке Макартура, и полагают, что это он. Белый мужчина двадцати-двадцати двух лет. Йозеф Шпеер. Ш-П-Е-Е-Р. Его волосы были выкрашены в фиолетовый цвет. Он не появлялся в гостинице с полудня.

— Понял. Спасибо. — Рыжий помолчал, а потом снова заговорил: — Марти, Рузвельт, гоните обратно в «Бонавентуру».

— Понял! — откликнулся Вальпараисо.

— Боже праведный! — охнул Бэррон. Как же он сам не догадался, что убитый мог быть постояльцем отеля! Ведь Реймонд там был, так что все сходится. Жертва была у него буквально перед носом. Он нашел ее и использовал, чтобы пройти через полицейские кордоны, а потом отвел в парк Макартура.

И тут же в мозгу Джона вспыхнула новая мысль. Главное место в записях Реймонда занимала Европа и Россия, а убитый парень был… немцем!

Бэррон взглянул на часы на приборном щитке, на которых светились цифры 18.37, и вынул из кармана пиджака сотовый телефон.

46

— Дэн Форд. Подождите минутку.

Одноглазый репортер склонился над своим лэптопом и подключил к нему провод от принтера. На столе рядом с ним лежал недоеденный бутерброд с тунцом, телефонную трубку он прижимал к уху плечом.

— Это я! — сообщил Бэррон.

Форд выпрямился:

— Я пытался дозвониться до тебя… Где, черт побери, ты шатался? Что с твоим мобильником? Какие у вас дела с Управлением полиции Беверли-Хиллз?

— Они нашли труп в багажнике машины. Какой-то консультант из Нью-Джерси. Похоже, работа Реймонда.

— У тебя есть на него данные? Как Реймонд добрался до Беверли-Хиллз? И каким образом…

— Дэн, мне нужна твоя помощь. Ты у себя в конторе?

— Более или менее.

Форд вошел в свой кабинет — крохотный стеклянный «аквариум» в редакции «Лос-Анджелес таймс» — всего пару минут назад. До этого он провел несколько часов в парке Макартура с полицейскими из отдела по розыску пропавших людей, пытавшимися установить личность убитого там парня.

— Погоди, стул найду. — Дэн обошел свой письменный стол, по-прежнему прижимая трубку плечом и поднимая телефонный шнур, чтобы он не зацепился за груды бумаг, книг и различных справочников, которые занимали всю поверхность стола. — Скоро дождь пойдет, вот увидишь. Я чувствую это всем телом. Жена считает меня сумасшедшим.

Дэну Форду было всего двадцать шесть, но каждый раз перед дождем у него начинали ныть суставы, мускулы, кости — точь-в-точь как у стариков в три раза старше его, — а также единственный глаз.

— Дэн, я позвонил тебе не затем, чтобы выслушать прогноз погоды.

— А что тебе надо? — Форд наконец-то отыскал стул и плюхнулся на него.

— Посмотри по компьютеру расписание международных авиарейсов на сегодня. Мне нужно знать, какие рейсы есть сегодня вечером в Германию, причем без промежуточных посадок.

— В Германию?

— Ага.

— Сегодня вечером?

— Точно.

— Джон? — Форд засуетился. Приятель либо что-то знал, либо подозревал.

— Может быть. Я пока не знаю.

— Куда именно в Германию?

— И этого не знаю. Посмотри три самых крупных города: Берлин, Франкфурт и Гамбург. В сумке был авиабилет до Лондона. Туда от любого из этих городов рукой подать.

Журналист поерзал на стуле и пододвинул к себе лэптоп.

— Почему именно Германия?

— Интуиция подсказывает.

— Это не ответ, Джон. Либо ты мне расскажешь, либо я ничего не буду искать.

— Дэн, пожалуйста…

— Ну ладно, черт с тобой… Почему тебя интересуют только беспосадочные рейсы?

— Вряд ли он захочет, чтобы самолет, на котором он летит, садился в каком-нибудь американском аэропорту. Под ним земля горит.

Возможно, Бэррон догадывался о чем-то, что было связано с Реймондом, а возможно, и нет, но, что бы там ни было — догадки, подозрения или твердая уверенность, — напряжение, владевшее им, передалось и Форду. Он не отрываясь смотрел на экран, ожидая, пока появится нужная информация.

— Давай же, — поторопил его приятель.

— Загружается.

— О господи!

— Ага, вот оно!

«Бритиш эруэйз», «Континентал», «Дельта», «Люфтганза», «Америкэн», «Эр Франс», «Вирджин Атлантик», КЛМ, «Нортвест»… Форд просматривал список. В три главных города Германии из Лос-Анджелеса отправлялись рейсы нескольких авиакомпаний, но беспосадочные рейсы были только во Франкфурт. Часы показывали 18.53, и из трех беспосадочных рейсов остался только один.

— Значит, говоришь, беспосадочный? «Люфтганза», рейс четыре-пять-три. Вылетает во Франкфурт в девять сорок пять.

— И все?

— И все.

— «Люфтганза»?

— Четыре-пять-три.

— Спасибо, Дэн.

— Джон, где ты сейчас, черт тебя дери? Что вообще происходит?

Щелк. Связь прервалась.

Форд посмотрел на телефон и выругался.

47

Международный терминал имени Тома Бредли, регистрационная стойка авиакомпании «Люфтганза», 18.55

— Etwas geht nicht?[5] — Реймонд озадаченно смотрел на элегантную блондинку, стоявшую по другую сторону регистрационной стойки. Она держала возле уха телефонную трубку, ожидая ответа от своего собеседника.

— Вашей брони в компьютере нет. — Они продолжали диалог на немецком.

— Но я лично забронировал место сегодня днем и получил подтверждение.

— У нас в течение нескольких часов не работали терминалы. Компьютерный сбой.

Она еще раз посмотрела на монитор, а потом напечатала что-то на клавиатуре. Реймонд взглянул вправо. Пассажиров эконом-класса обслуживали только у двух стоек. Позади него уже выстроился хвост примерно из двадцати пассажиров, которые нетерпеливо переминались с ноги на ногу и недовольно смотрели на Реймонда, словно в задержке был виноват именно он.

— У вас есть свободные места?

— Я сожалею, но рейс загружен полностью.

Чего-чего, а этого он никак не ожидал.

— …Спасибо. — Между тем блондинка успела пообщаться по телефону. — Приношу вам извинения за досадное недоразумение, господин Шпеер, ваша бронь подтверждена. Будьте добры, ваш паспорт и кредитную карточку.

— Danke.

Реймонд с облегчением улыбнулся, а затем вынул из кармана куртки бумажник Шпеера и передал женщине принадлежавшие покойному паспорт и кредитку «Евромастеркард». Слева от него располагалась стойка регистрации пассажиров первого класса, возле которой хорошо одетый бизнесмен устраивал разнос сотруднице авиакомпании. Ему, видите ли, дали билет не на то место, которое он бронировал, и он требовал немедленно заменить его. Реймонд тоже должен был лететь первым классом, но вышло иначе.

Служащая аэропорта открыла паспорт и изучала его, а потом подняла глаза на Реймонда, словно сравнивая фотографию с «оригиналом».

— Ах да! — Он снял бейсболку, чтобы продемонстрировать свои фиолетовые волосы. — Когда я фотографировался, то был помоложе, но… — Реймонд снова улыбнулся. — Но волосы все те же.

Блондинка усмехнулась и протянула ему квитанцию, выписанную по кредитной карточке. Реймонд нацарапал на бумажке подпись Шпеера — он тренировался в этом во время своей недолгой поездки на автобусе на Санта-Монику, — потом передал квитанцию женщине, а она вернула ему паспорт и кредитку.

— Вы будете сдавать багаж?

— Нет, у меня… — начал Реймонд и осекся. От рюкзака Шпеера он избавился еще в аэровокзале: вторую «беретту» он сунул за ремень сзади, а рюкзак бросил в урну для мусора за минуту до того, как сесть в автобус до аэропорта. Но разве можно отправляться в путешествие длиной в шесть тысяч миль с пустыми руками! — У меня только ручная кладь. — Кивнув в сторону закусочной в дальнем конце зала для регистрации, он добавил: — Я оставил сумку там, с моим другом, а сам пошел к вам.

Женщина улыбнулась в ответ и протянула Реймонду билет и посадочный талон.

— Выход на посадку через ворота сто двадцать два. Посадка начнется примерно в девять пятнадцать. Желаю приятного полета.

— Danke, — сказал он и отошел.

48

19.15

Бэррон ехал по шоссе Санта-Моника, по которому они с Хэллидеем мчались двумя часами раньше. Транспортный поток превратился в одну сплошную пробку, растянувшуюся от центра города до побережья. Сейчас он отдал бы все на свете за полицейскую машину с мигалкой и сиреной!

19.20

Машины еле двигались. Может, он сошел с ума. Может, у него просто разыгралось воображение. Ведь было сказано, что немецкие студенты всего лишь предполагают, что на показанном по телевидению рисунке их пропавший товарищ. Да, у него были фиолетовые волосы, ну и что? Тысячи молодых людей сегодня красятся в самые невообразимые цвета. С какой стати он рвется в аэропорт, чтобы перехватить предположительно/якобы/возможно пропавшего немецкого студента, когда на самом деле ему нужно забрать Ребекку и сматываться из города? Бессмыслица — и непременно окажется таковой, если, приехав в аэропорт, он не обнаружит там никакого Йозефа Шпеера.

Подумав об этом, Бэррон включил телефон и набрал номер справочной. Назвав свое имя и представившись детективом отдела по расследованию убийств, он попросил соединить его с представительством «Люфтганзы» в аэропорту Лос-Анджелеса. Через несколько секунд трубку на другом конце линии снял сотрудник авиакомпании, отвечающий за бронирование мест.

— Меня интересует сегодняшний рейс номер четыре-пять-три на Франкфурт, — отчетливо проговорил он. — Забронировано ли на нем место для Йозефа Шпеера?

— Минуточку, сэр. — После недолгого молчания администратор сообщил: — Да, господин Шпеер выкупил билет около получаса назад.

— Спасибо, — поблагодарил Бэррон и отключил связь.

Господи, он оказался прав! И тут же его посетила еще одна неожиданная мысль. А что, если это действительно Шпеер? Разве не могли возникнуть у парня какие-то личные причины для того, чтобы вернуться домой, не поставив никого в известность? Но существовала и одна проблема. Чтобы найти парня в здании аэропорта и установить его личность, Бэррону понадобится помощь со стороны сотрудников службы безопасности авиакомпании. Обратившись к ним, он будет вынужден объяснить, что Йозеф Шпеер на самом деле может оказаться Реймондом, и тогда «Люфтганза» немедленно поставит в известность городское управление полиции. В результате через весьма короткое время — с сиренами и мигалками — в аэропорт примчатся Макклэтчи и остальные.

19.24

Впереди стал притормаживать, а затем и вовсе застыл грузовик, и Бэррон тоже был вынужден остановиться. Поглядев в зеркало заднего обзора, он увидел целый океан огней. Это были фары скопившихся сзади машин.

Грузовик тронулся с места, и «мустанг» тоже. Джон стал перестраиваться вправо, чтобы при первой же возможности съехать с шоссе и двинуться в аэропорт через город, где движение не было столь напряженным. Он снова посмотрел в зеркало. На сей раз помимо моря огней он увидел собственное отражение и встретился взглядом с самим собой.

Черт с ними — с Рыжим Макклэтчи и бригадой 5–2! В зеркале он увидел до предела уставшего офицера полиции, долгом которого было охранять закон и защищать людей. Но при этом офицер был до такой степени ослеплен уверенностью в себе, что не заметил, насколько хитер Реймонд, не почувствовал его готовности убивать не моргнув глазом и по этой причине не предпринял против него никаких мер предосторожности. За эту его оплошность заплатили своими жизнями четверо полицейских, среди которых была и женщина, мужчина в черной куртке, консультант из Нью-Джерси и юноша с фиолетовыми волосами. Ответственность и чувство вины за все эти убийства навалились на Бэррона тысячетонной глыбой.

19.29

Джон взглянул на рацию, лежавшую на сиденье рядом с ним. Ему нужно было всего лишь взять ее, вызвать Рыжего, рассказать ему о своем открытии, а затем повернуть на Пасадену, и пусть бригада сама разбирается с этим Шпеером или не Шпеером — кто он там на самом деле! Но… Если окажется, что человеком, выкупившим билет на рейс «Люфтганзы», является Реймонд, это будет равносильно тому, что Бэррон сам выдал ордер на его убийство.

19.32

Он съехал с шоссе по ответвлению, ведущему на Ла-Бреа. Его мысли снова вернулись к Ребекке. Джон понимал: если ему и суждено погибнуть, то пусть это лучше случится от пули Реймонда, а не от рук коллег. Его жизнь была застрахована, сестра являлась его единственной наследницей, и в случае его смерти денег по страховке хватит Ребекке до конца дней. Правда, при подобном исходе она останется одна. Только благодаря ему она ладила с сестрами и следила за собой, так сказали ему сестра Рейносо и доктор Фланнери. Он являлся якорем, который удерживал ее у маленького островка нормальности, оставшимся в ее сознании. Ее молчаливое, хрупкое существование продолжалось лишь потому, что она любила брата и зависела от него. Да, если он погибнет, Дэн Форд и его жена Надин станут опекунами Ребекки, но Дэн не был ее братом.

19. 33

Джон затормозил в конце хвоста из дюжины машин, остановившихся на красный свет, и закрыл лицо руками.

— Господи! — пробормотал он.

«Когда загорится зеленый свет, поверни направо, забери Ребекку и к рассвету уже окажешься за пять сотен миль отсюда. Поверни налево и езжай за Реймондом. Если, конечно, это Реймонд».

На светофоре впереди загорелся зеленый, и машины медленно двинулись с места. Он — тоже. Стоявшая перед ним альтернатива предусматривала только один ответ. Он должен позаботиться о Ребекке. Их родители умерли страшной и мучительной смертью, и Бэррон никогда не допустит, чтобы Ребекка прошла через этот ужас еще раз, вне зависимости от того, что сам он думает или чувствует.

Он крепко сжал руль и повернул направо, взяв курс на Пасадену. Через час они уже будут за пределами Лос-Анджелеса, направляясь или на север, или на юг, или на восток — не важно куда. Через неделю все успокоится, а через месяц и вовсе войдет в обычную колею. Рыжий поймет, что Бэррона не нужно опасаться, а со временем все вообще забудется.

А потом к нему пришло леденящее понимание — что есть правда. Убитым в парке Макартура юношей был на самом деле Йозеф Шпеер, а билет на Франкфурт выкупил Реймонд. Все остальные мучительные размышления и муки совести словно водой смыло. Осталось только одно: добраться до аэропорта раньше, чем самолет поднимется в воздух!

49

Сувенирная лавка в международном терминале имени Тома Бредли в LAX, 19.50

Реймонд шел по залу аэропорта с непринужденностью обычного пассажира, ищущего, чем бы заняться в оставшееся до посадки время. Однако у него была конкретная цель: ему было необходимо разжиться хотя бы каким-то багажом, чтобы не вызывать подозрений. Он упустил из внимания эту важную деталь, а вот блондинка у стойки регистрации — нет. Пассажир, отправляющийся через океан налегке и не имеющий багажной бирки на посадочном талоне, автоматически переходит в разряд подозрительных лиц.

Учись на собственных ошибках — это была еще одна заповедь баронессы, которую он многократно слышал от нее с детских лет. Раздражали его эти заповеди? Бесспорно, но при этом они каждый раз оказывались верными и помогали ему выжить. Сейчас ему меньше всего хотелось оказаться в центре внимания персонала аэропорта — по любой причине.

В самом дальнем углу сувенирной лавки он увидел то, что было ему необходимо, — черные наплечные сумки. Взяв одну из них, Реймонд направился к кассе, но тут же сообразил: идти в самолет с пустой сумкой — так же глупо, как идти вовсе без нее. Она должна быть чем-то наполнена.

Реймонд стал лихорадочно запихивать в сумку все, что попадалось под руку: майку и бейсболку с логотипами команды «Лос-Анджелес лейкерс», зубную щетку, тюбик зубной пасты — все подряд, чтобы только сумка была полной.

Закончив с этим, он подошел к кассе и встал в конец небольшой очереди из других покупателей. А потом — буквально окаменел. Буквально в трех футах от себя он увидел металлическую стойку с газетами. Большую часть на ней занимала «Лос-Анджелес таймс», с первой полосы которой на Реймонда смотрел… он сам. А над огромной фотографией красовался набранный огромными буквами заголовок: «БЕГЛЫЙ УБИЙЦА ПОЛИЦЕЙСКИХ». Сначала его фото показывали по телевидению, а вот теперь оно появилось и в газетах. Совсем скверно! Ведь эти газеты наверняка будут находиться и на борту самолета.

В следующий момент Реймонд обратил внимание на подзаголовок и почувствовал себя еще хуже. Он гласил: «У подозреваемого могут быть волосы фиолетового цвета». Черт бы побрал этих полицейских! Они опять сработали на удивление быстро и эффективно, моментально установив личность Йозефа Шпеера.

Реймонд поставил сумку с покупками в сторону, вернулся в торговый зал и взял еще несколько предметов: маленькое ручное зеркало, электробритву на батарейках и ножницы.

Подошла его очередь, и Реймонд положил покупки на стойку кассы. Его рука покоилась под курткой, на рукоятке одного из засунутых за пояс пистолетов. Если кассирша опознает его и решит поднять шум, он пристрелит ее и уйдет, оставив позади себя хаос и сумятицу. Точно так же он собирался скрыться, сойдя с поезда на Юнион-стейшн, пока не вмешался чертов Донлан.

Он неотрывно смотрел на кассиршу, ожидая, что в любой момент она поднимет на него глаза и испугается, но девица даже не взглянула на него. Не подняла глаз и когда сканировала штрих-коды каждой из его покупок, и когда он протянул ей кредитную карточку Йозефа Шпеера, и когда он, расписавшись на квитанции, вернул ей бумажку, и когда укладывала его покупки в большой полиэтиленовый пакет. Она посмотрела на Реймонда только однажды, передавая ему пакет со словами:

— Приятного полета!

В следующий момент она уже занималась покупками мужчины, стоявшего в очереди за Реймондом.

— Спасибо, — буркнул он и ушел.

Черт знает что! Он стоял рядом с ней, с первой страницы «Лос-Анджелес таймс» маячил его портрет, и газета находилась в нескольких дюймах от ее рукава! Единственное объяснение, которое он мог придумать, заключалось в следующем: кассирша принадлежала к категории тех же беспечных людей, с которыми он ехал в автобусе — что в одном, что во втором. Изо дня в день, из года в год перед ними мелькали сотни людей, которые превратились для них в не что иное, как безликие движущиеся пятна, не представлявшие никакого интереса.

20.00

С Ла-Бреа Бэррон свернул на Стокер, а еще через три четверти мили повернул на бульвар Ла-Синега, доехал до его пересечения с Ла-Тихера, затем двинулся по Сепульведа. До поворота на аэропорт оставалось четыре мили.

На лобовое стекло упало несколько тяжелых дождевых капель. Прогноз Дэна Форда оказался, как всегда, правильным, а синоптики предсказывали вероятность дождя всего в десять процентов. Лучше бы наоборот.

Через сотню футов отдельные капли превратились в дождь, а затем и в ливень. Движение почти остановилось, и вскоре на улице образовалась почти такая же пробка, как та, на шоссе, из которой он только что выбрался.

— Черт! — в сердцах выругался Джон и снова пожалел, что у него нет сирены и мигалки. Оставшийся до поворота путь в четыре мили может занять минут сорок, а то и час. Еще минут десять уйдет на то, чтобы, оказавшись уже на территории аэропорта, добраться до международного терминала. После этого еще понадобится время на то, чтобы представиться сотрудникам службы безопасности, собрать дежурящих в аэропорту полицейских и организовать поиски Реймонда. На все это требовалось слишком много времени, и было чревато тем, что преступник мог скрыться.

С сумкой на плече Реймонд толкнул дверь мужского туалета, расположенного примерно в двадцати ярдах от поста службы безопасности «Люфтганзы». Миновав ряд раковин и полудюжину мужчин, выстроившихся у писсуаров, он вошел в кабинку, закрыл дверь и запер ее на задвижку.

Сняв джинсовую куртку Шпеера, он открыл сумку и вынул из нее зеркальце и ножницы. Прошла минута, вторая, третья, и последний клок фиолетовых волос упал в унитаз. Реймонд спустил воду, убрал ножницы и зеркальце, вынул взамен них электробритву и вставил в нее батарейки. Затем он сунул куртку в сумку, натянул майку с логотипом «Лос-Анджелес лейкерс» и, еще раз спустив воду, вышел из кабинки и направился к одной из раковин, чтобы побриться. Пара минут — и его лицо было чисто выбрито. Быстро оглянувшись, он убедился, что на него никто не смотрит, поднял руку с зажатой в ней бритвой и гладко выбрил голову.

20.20

«Мустанг» Бэррона едва-едва полз по бульвару Ла-Синега. Он выехал на обочину в надежде обогнуть образовавшуюся в результате ливня дорожную пробку. Пятьдесят ярдов, сто… Машина впереди него встала двумя правыми колесами на обочину и заблокировала путь. Джон посигналил и помигал фарами дальнего света, но ничего не помогало. Затем выругался, но и от этого было мало проку.

Ливень припустил еще сильнее. Бэррон попытался представить себе находящегося в здании терминала Реймонда. Он наверняка держится с холодным спокойствием профессионала, дожидаясь в каком-нибудь тихом уголке объявления о посадке и пытаясь сойти за одного из тысяч безликих пассажиров. Но вдруг — и это может стать серьезным препятствием — колоссальный интерес средств массовой информации к преступнику, который они сами же и разогрели, сыграет против них? Что, если кто-нибудь из видевших убийцу на телеэкране или в газете опознает его и поднимет переполох? А реакция Реймонда?.. Об этом не хотелось даже думать.

20.25

— Это может оказаться Реймонд Торн, пытающийся выдать себя за пассажира по имени Йозеф Шпеер. — Бэррон деловым тоном инструктировал сотрудника службы безопасности «Люфтганзы» в аэропорту Лос-Анджелеса. — Если это действительно Торн, он будет вести себя как обычный пассажир. Учтите: он вооружен и очень опасен. От вас требуется только установить его местонахождение, больше ничего не предпринимайте. Он не должен заподозрить, что за ним наблюдают. Я приеду и лично опознаю его. Я подъеду минут через двадцать. Пусть кто-нибудь из ваших встретит меня у входа в терминал. Повторяю: он ни в коем случае не должен понять, что обнаружен. Мы же не хотим устроить в аэровокзале перестрелку, верно?

Бэррон продиктовал номер своего мобильного телефона.

Следующий звонок.

— Дэн Форд.

— Это Джон. Я еду в аэропорт к терминалу «Люфтганзы». В городе находится группа немецких студентов, и они сообщили о том, что один из них пропал. Его зовут Йозеф Шпеер. А полчаса назад Йозеф Шпеер выкупил билет на рейс «Люфтганзы» до Франкфурта. Я думаю, это Реймонд.

— У тебя было предчувствие. У меня оно тоже возникло. Так что я на полпути к аэропорту.

Бэррон не удержался от улыбки. В этом был весь Дэн! В предвкушении сенсационных новостей его друг не сможет усидеть на месте.

— Я позвонил в службу безопасности «Люфтганзы» и велел им найти его. Может, это выстрел вслепую, а может, и нет. Но как бы то ни было, я хочу попросить тебя, чтобы все это оставалось между нами. Пусть пока об этом будем знать только ты и я. По крайней мере до тех пор, пока мы не выясним все окончательно.

— Ах, до чего я люблю эксклюзив!

Джон пропустил шутку мимо ушей.

— Когда приедешь в аэропорт, скажи службе безопасности, что ты со мной, и пусть они проводят тебя ко мне. Скажи, что я так распорядился. И вот еще что, Дэн… — Он помолчал, а затем закончил: — Ты уже, наверное, понял, что действуешь на свой страх и риск?

— Ты тоже.

— Я просто хочу, чтобы ты помнил, с кем мы имеем дело. Если это Реймонд, держись в стороне, ни во что не вмешивайся и просто наблюдай. Я даю тебе материал для эксклюзивной статьи, но мне не хочется, чтобы тебя пристрелили.

— Я тоже не хочу, чтобы меня пристрелили, Джон. Или тебя. Поэтому будь осторожен, хорошо? Будь очень осторожен, заклинаю тебя!

— Ладно. До встречи.

Бэррон выключил телефон. Он не хотел вовлекать Дэна, но сделал это после того, как он поговорил со службой безопасности «Люфтганзы». Если в терминале начнется заваруха, они немедленно поставят в известность транспортную полицию, и уже через минуту Рыжий узнает о том, что происходит. Пока все шло нормально, время работало на Бэррона. Макклэтчи и остальные находились где-то в городе, а учитывая ливень и пробки, им, несмотря на сирены и мигалки, понадобится время, чтобы добраться до аэропорта. Оставалось только надеяться, что к этому времени все будет кончено. Либо выяснится, что в терминале находится настоящий студент Йозеф Шпеер, либо это Реймонд, и, когда в аэропорт нагрянет бригада, он уже будет в наручниках, окруженный сотрудниками службы безопасности авиакомпании и офицерами транспортной полиции, возможно агентами ФБР. А если повезет, там же окажется и Дэн Форд из «Лос-Анджелес таймс». Короче говоря, шумиха поднимется такая, что Рыжий и 5–2 просто не сумеют выполнить команду «фас».

20.29

— Джон! — раздался голос Рыжего из рации, лежавшей на пассажирском сиденье рядом с Бэрроном. Это было так неожиданно, что Бэррон вздрогнул. Прошло не более четырех минут с тех пор, как он разговаривал с людьми из «Люфтганзы».

— Джон, ты меня слышишь?

Поколебавшись пару секунд, Бэррон все же взял рацию и нажал кнопку передачи:

— Слышу, Рыжий. Я здесь.

— Где «здесь»? Что ты делаешь? Что вообще происходит?

Голос коммандера был спокойным, хотя в нем и звучала озабоченность. Он говорил так, как встревоженный отец может говорить со своим сыном. Точно так же он говорил в своем кабинете, когда демонстрировал фотографии людей, убитых бригадой за много лет ее существования, когда напомнил Бэррону о его ответственности перед коллегами и о неизбежном наказании, которое постигнет его, если он решит выступить против них. Сам этот тон красноречивее любых слов говорил Бэррону: если начальник поймет, что его подчиненный делает все для того, чтобы защитить Реймонда, последний окажется не единственным трупом.

— Я застрял в пробке на Ла-Тихера. — Джон пытался говорить как можно более нейтральным тоном. — Пропавший Йозеф Шпеер примерно в семь вечера выкупил билет на рейс «Люфтганзы» номер четыре-пять-три, вылетающий в девять сорок пять. Возможно, это на самом деле немецкий парень, но может оказаться, что это Реймонд.

— Почему ты не сообщил мне об этом сразу же? — Спокойствие в голосе Рыжего уступило место жестким, требовательным ноткам. — Почему ты сначала позвонил в авиакомпанию?

— Это всего лишь предположение. Возможно, это на самом деле Шпеер. Я позвонил в службу безопасности на всякий случай, чтобы они были настороже. Они найдут его и будут держаться в стороне, дожидаясь, пока я приеду и опознаю его.

— Мы уже в пути. Дождись нас. Не приближайся к нему и ничего не предпринимай до нашего прибытия.

Стоявшая впереди машина тронулась с места, освободив пространство, необходимое для того, чтобы Бэррон сумел объехать ее.

— Пробка, похоже, немного рассосалась. Я должен ехать.

Он бросил рацию на сиденье и надавил на акселератор. «Мустанг» прыгнул на обочину и стал набирать скорость.

50

Международный терминал имени Тома Бредли, кафетерий «Старбакс», 20.44

До взлета оставался один час и одна минута. Реймонд посмотрел на циферблат настенных часов, расплатился с кассиршей и, забрав со стойки стаканчик кофе и круассан, направился к маленькому столику. Устроившись за ним, он обвел взглядом немногочисленных посетителей кафетерия, сделал глоток кофе и откусил кусочек круассана. Он ел не потому, что был голоден, а из-за того, что с момента ареста у него не было во рту и маковой росинки и подкрепиться было необходимо. И он должен был постоянно видеть перед собой часы. Время сейчас решало все.

Реймонд понимал: через арку металлодетектора с пистолетами ему не пройти, значит, от них необходимо избавиться. Но он сделает это в самый последний момент — лишь только после того, как будет объявлена и начнется посадка. Тогда он выбросит обе «беретты», пройдет через металлодетектор, направится к выходу на посадку и — в самолет.

20.53

Реймонд допил кофе и добросовестно выбросил пустой стаканчик и упаковку от круассана в мусорную корзину. Интересно, что предпримет полиция в отношении ключей от депозитной ячейки? Удастся ли установить местонахождение банка, в котором она находится? Одновременно с этим он гадал, пытаются ли полицейские расшифровать, что означают записи в его ежедневнике, в том числе инициалы И.М.

20.54

Он вышел из кафетерия и, оказавшись в центральном коридоре, посмотрел в сторону контрольно-пропускного пункта «Люфтганзы». Около него находилось с десяток человек, дожидавшихся, когда их пропустят в зону посадки. Никаких задержек. Ничего необычного. Реймонд наблюдал за происходящим еще несколько секунд, а затем перевел взгляд на циферблат часов, висевших на стене кафетерия: 20.55.

21.05

Бэррон вглядывался в дорогу, с трудом различая ее из-за потоков дождя и слепящего света фар встречных автомобилей. Зеленый свет светофора уступил место желтому, но Бэррон прибавил газу и миновал перекресток как раз в тот момент, когда на светофоре вспыхнул красный. В тот же момент из рации послышалось шипение и донесся голос Рыжего, вызывавшего диспетчерскую:

— Говорит Макклэтчи. Свяжитесь с полицией аэропорта и потребуйте задержать посадку на рейс «Люфтганзы» номер четыре-пять-три.

21.08

Дождь немного утих, и впереди замаячил указатель поворота на Девяносто шестую улицу. Двигатель «мустанга» басовито заурчал, и, свернув направо, он снова утопил педаль акселератора в пол.

— Джон? — Это снова Рыжий. — Где ты находишься?

— Подъезжаю к развязке у аэропорта.

— Мы всего в нескольких минутах езды от тебя. Повторяю то, что уже говорил тебе раньше: не пытайся задержать его в одиночку. Дождись нас. Это приказ!

— Понял, сэр.

Бэррон положил рацию. Черт побери, они прибыли быстрее, чем он предполагал! Оставалось надеяться только на то, что он все же опередит их и что Дэн Форд не опоздает.

И вот он уже миновал развязку и оказался на территории, прилегающей к аэропорту. Он обогнал такси, автобус, выполняющий челночные рейсы между аэровокзалом и аэропортом, лимузин, длиной, наверное, с целый квартал.

21.10

Бэррон миновал первый терминал, затем второй и наконец доехал до международного терминала имени Тома Бредли, остановил машину в зоне, где парковка была запрещена, выскочил из нее и помчался что было сил.

— Эй, вы! Тут нет парковки! — закричал ему большой и лысый полицейский из дорожной службы.

— Я офицер полиции! Экстренная ситуация! Джон Бэррон, бригада пять-два! — Пробегая мимо регулировщика, Джон, не останавливаясь, сунул ему ключи от своего «мустанга» и проговорил: — Позаботься о машине, ладно?

Он скрылся в здании.

51

21.13

Реймонд снова посмотрел на вереницу людей, проходящих под аркой металлодетектора на контрольно-пропускном пункте. А потом услышал то, чего так долго ждал.

— Начинается посадка на рейс авиакомпании «Люфтганза» номер четыреста пятьдесят три. Выход на посадку сто двадцать два, — раздался голос из громкоговорителя. А потом еще раз: — Начинается посадка на рейс авиакомпании «Люфтганза» номер четыреста пятьдесят три. Выход на посадку номер сто двадцать два.

21.14

Он уже собирался повернуть за угол, в ту часть туалета, где находились писсуары, как внезапно остановился, увидев табличку с надписью «УБОРКА».

В отдалении громкоговоритель опять обратился к пассажирам «Люфтганзы». Реймонд шагнул вперед и заглянул за угол. Уборщик со шваброй входил в дальнюю кабинку. Прямо перед Реймондом стояло большое пластиковое ведро оранжевого цвета с грязной мыльной водой. Он быстро обернулся, а потом убедился, что уборщик все еще находился в туалетной кабинке, надраивая шваброй кафельный пол.

Реймонд вытащил из-за пояса обе «беретты» и опустил их в ведро. Булькнув, оружие исчезло из виду. В следующее мгновение он повернулся и вышел из туалета.

21.16

Бэррон перепрыгивал сразу через две ступени. За ним, в черных форменных костюмах, бежали двое сотрудников службы безопасности «Люфтганза» — мужчина и женщина. Несмотря на требование Макклэтчи и на то, что в их распоряжении имелась фотография разыскиваемого преступника, ни охранники авиакомпании, ни одетые в штатское офицеры транспортной полиции так и не сумели обнаружить Реймонда среди сотен других пассажиров. Дело было не в том, что они боялись спровоцировать его на очередные акты насилия. Просто максимум, что они могли, это искать в толпе мужчину его сложения, в джинсах и джинсовой куртке, бейсболке и, возможно, с фиолетовыми волосами.

— Найдите администратора, который выдал Шпееру билет, — велел Джон, когда они поднялись по лестнице и оказались в коридоре, ведущем по направлению к контрольно-пропускному пункту. — Путь он или она ждет меня у выхода на посадку.

21.18

Реймонд стоял в очереди, протянувшейся к контрольно-пропускному пункту службы безопасности. Затем он, как и остальные пассажиры до него, снял ботинки, поставил их и свою черную сумку на ленту транспортера и прошел сквозь раму металлодетектора.

21.19

Реймонд снял с ленты транспортера свои вещи, надел ботинки и пошел к выходу на посадку. Сотрудники службы безопасности даже не удостоили его взглядом.

21.20

Машина Хэллидея пушечным ядром пронеслась по развязке аэропорта и, визжа тормозами, остановилась у входа в шестой терминал — между такси и длинным белым «шевроле». Через две секунды Хэллидей уже был внутри терминала, на ходу вытаскивая свой полицейский жетон и поднося ко рту рацию.

— Джон, это Джимми! Я только что вошел внутрь, — проговорил он, бегом пересекая главный вестибюль и направляясь к эскалатору на второй этаж, где находился зал вылета.

21.21

С включенными мигалками к зданию терминала подлетели и заняли место, освобожденное только что отъехавшим лимузином, две машины — в одной находились Макклэтчи и Полчак, в другой — Ли и Вальпараисо. Одновременно хлопнули дверцы машин, и детективы ринулись к входу, на бегу прикрепляя к пиджакам полицейские значки.

21.22

— Мы здесь, Джимми, — раздался из рации Хэллидей голос Рыжего.

— Второй этаж, выход один-два-два. — Джимми почти бежал, его сопровождали два полицейских в форме, несших дежурство в аэропорту, и один сотрудник службы безопасности «Люфтганзы». — Пока что Шпеер не обнаружен.

21.23

Реймонд стоял в очереди примерно из двадцати пассажиров, желавших как можно скорее оказаться на борту рейса 453. Пространство вокруг кишело еще примерно сотней его будущих попутчиков, которым пока не хотелось становиться в очередь.

«Совсем немного! — вертелось у него в мозгу. — Осталось совсем чуть-чуть!»

Подняв глаза, он увидел, что сотрудники авиакомпании, стоящие у входа в посадочную галерею, о чем-то озабоченно переговариваются. Затем они перестали пропускать пассажиров. Сначала раздался одинокий сварливый голос позади Реймонда, а затем зароптала вся очередь.

Громкоговоритель снова ожил:

— Внимание! Посадка на рейс четыреста пятьдесят три авиакомпании «Люфтганза», вылетающего во Франкфурт, временно откладывается.

По толпе, собравшейся в зоне посадки, пронесся досадливый стон. Реймонда захлестнула волна беспокойства. Оглядевшись, он увидел две высокие фигуры вооруженных полицейских, стоявших в двадцати футах от него и ощупывавших пассажиров внимательными взглядами.

Господи, неужели посадку отложили из-за него? Он снова подумал о полиции этого города и о безжалостной, холодной эффективности, с которой она действует. Откуда им стало известно? Неужели они сумели установить личность Йозефа Шпеера и проследить его до аэропорта? Нет, это невозможно! Об этом даже помыслить нельзя! Тут должно быть что-то другое!

Реймонд посмотрел в сторону коридора, ожидая увидеть там еще больше полицейских. Каково же было его удивление, когда взгляд Реймонда наткнулся на администратора «Люфтганзы» — ту самую молодую блондинку, которая продала ему авиабилет! Она протискивалась сквозь толпу пассажиров по направлению к нему, а рядом с ней шли двое мужчин в черных форменных костюмах.

Боже…

Реймонд отвернулся, лихорадочно соображая, что ему предпринять. И тут же заметил человека, при виде которого его сердце едва не остановилось. Исполненный решимости, с сосредоточенным и мрачным лицом, по направлению к нему, расталкивая пассажиров, спешил Джон Бэррон в сопровождении двух людей в черных форменных костюмах.

А затем он увидел остальных — лица этих людей Реймонд не забудет никогда: именно они находились там, на заброшенной парковке, когда застрелили Донлана. И даже если бы у него возникли сомнения в отношении остальных, двоих из этой банды не признать было невозможно: и главаря, которого они называли Рыжим, и огромного негра по фамилии Ли — того самого, который приходил к нему в камеру и допрашивал относительно оружия.

Люди вокруг вздыхали и жаловались на непредвиденную задержку, недоумевая относительно ее причин. Что же касается Реймонда, то он пытался оказаться как можно глубже в толпе и одновременно с этим лихорадочно соображал, как бы выбраться из этой ситуации.

21.29

— Ну что, видел его? — спросил Рыжий, нависнув над Джоном. Рядом с ним стояли Ли, молодая сотрудница авиакомпании, продавшая Реймонду билет, и двое агентов службы безопасности «Люфтганзы».

— Нет, пока не видел. И мы до сих пор не знаем, Реймонд это или нет. Может статься, это все же тот самый немецкий парень. Может, он просто решил уехать домой?

Арнольд Макклэтчи буравил глазами молодого детектива.

— Ясно, — мрачно обронил он.

Наверняка коммандер готов прибить его за то, что он стал действовать в одиночку.

Рыжий отвел глаза в сторону и стал смотреть на пассажиров. Он явно не верил в то, что билет на Франкфурт выкупил немецкий студент. Не верил в это и сам Бэррон. Это был Реймонд, и он находился где-то поблизости.

— Он говорил на немецком? — обратился Рыжий к администратору.

— Да, причем на великолепном немецком, — ответила женщина. Она, как и Рыжий, рассматривала пассажиров. — Очень симпатичный молодой человек с волосами фиолетового цвета.

Рыжий повернулся к Ли:

— Перекрыть все коридоры позади нас. Мы сейчас походим среди пассажиров. Никто не выйдет отсюда, пока мы не закончим. — Макклэтчи кивнул Бэррону. — С этого момента ты — мой напарник. Понял?

— Напарник? — ошеломленно переспросил Джон.

В бригаде каждый работал самостоятельно и мог подменить любого из своих коллег. И вдруг Макклэтчи заявляет, что теперь они — одна команда.

— Да, напарник. И теперь не отходи от меня ни на шаг, иначе…

Бум! Бум! Бум!

Грохот выстрелов не дал Рыжему закончить фразу.

— Ложись! — Джон схватил стоявшую рядом с ним женщину за плечи и бросил ее на пол. Детективы развернулись в разные стороны, выставив перед собой пистолеты. Все вокруг словно замерло. Казалось, что остановилось само время. А в следующий момент Реймонд бросился бежать, продираясь сквозь толпу ошеломленных пассажиров, устремившись по направлению к посадочной галерее.

52

— Вон он, в кепке «Доджеров»! Он в посадочной галерее! — кричал Бэррон, первым пришедший в себя. В зоне посадки царила паника: люди бежали, кричали, толкались, визжали, пытаясь выбраться за оцепление. В воздухе кисло пахло пороховой гарью.

Джон увидел у входа в посадочную галерею двух сотрудников службы безопасности «Люфтганзы».

— Заприте самолет изнутри! — крикнул он им.

Рыжий бежал позади Бэррона, локтями прокладывая себе путь через мятущуюся толпу. То же самое делали Полчак, Вальпараисо, Хэллидей и Ли. С пистолетами в руках, они мчались по направлению к посадочной галерее.

Священник опустился на колени рядом с телами двух полицейских, которых Реймонд уложил с молниеносной быстротой и таким же способом, каким он убил двух помощников шерифа в лифте: вытащил пистолет из кобуры одного и застрелил его раньше, чем тот успел обернуться, а потом сделал два быстрых выстрела в голову второго. Затем, воспользовавшись всеобщим замешательством, ринулся в сторону посадочной галереи, направляясь к самолету. Именно в этот момент он встретился глазами с Бэрроном.

Джон резко остановился у входа в галерею. Держа «беретту» двумя руками, как принято у военных, он осторожно заглянул в тускло освещенный туннель. Пусто. Почувствовав за спиной чье-то присутствие, развернулся на каблуках и увидел Рыжего. Вид у него был холодно-торжественный и невозмутимый.

— Все, теперь мы его взяли. Понимаешь?

Бэррон лишь на мгновение взглянул на Макклэтчи, а потом посмотрел через его плечо, пытаясь отыскать взглядом Дэна Форда. Возможно, репортер и находился где-то поблизости, но вне поля его зрения.

— Да, понимаю, — ответил он, развернулся и, вытянув вперед руки с зажатым в них пистолетом, вошел в посадочную галерею.

Сколько раз до этого Бэррону приходилось пользоваться такими же коридорами, но никогда прежде его не подстерегала в них смертельная опасность.

Футах в двадцати впереди слабо освещенный тоннель изгибался влево.

— Говорит Макклэтчи, — послышался за его спиной приглушенный голос Рыжего, — соедините меня со службой безопасности «Люфтганзы».

Бэррон дошел до поворота. Сердце его учащенно билось, напряженный указательный палец лежал на спусковом крючке «беретты». Он был убежден, что Реймонд где-то здесь, и был готов выстрелить, как только увидит его.

— Это Макклэтчи, — опять заговорил в рацию Рыжий. — Подозреваемый — на борту самолета?

Джон досчитал до трех и завернул за угол.

— Нет! — раздался его крик через мгновение. — Он выбрался наружу!

Дверь в дальнем конце галереи была открыта. Бэррон кинулся к ней, добежал и, помедлив секунду, вошел и оказался на верхней ступеньке лестницы. Реймонд между тем уже находился внизу и вбегал в здание терминала. Детектив стал спускаться, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

Оказавшись внизу, Бэррон пробежал по бетону аэродрома, достиг двери, через которую за несколько секунд до этого вошел преступник, и ворвался внутрь, оказавшись в длинном коридоре, залитом ярким светом флуоресцентных ламп. Переведя дух, он ринулся вперед и в несколько прыжков оказался у двери. Открыв ее, Джон застыл на пороге. Это был кафетерий для работников терминала. Несколько столиков были опрокинуты, на полу, заложив руки за головы, лежали с полдюжины человек.

— Полиция! Где он? — прокричал Бэррон.

Внезапно из-за опрокинутого стола в дальнем конце помещения поднялся Реймонд.

Бум! Бум! Бум! — загрохотали выстрелы, с каждым из которых в его руке подпрыгивал автоматический пистолет застреленного им полицейского.

Бум! Бум! — ответила «беретта» Джона, и детектив упал на пол.

Перекатившись, он вскочил на ноги, готовый продолжать… но стрелять уже было не в кого. Дверь в дальнем конце зала была открыта, а Реймонда и след простыл. Спустя мгновение полицейский уже находился возле нее и, выскочив, оказался в еще одном коридоре. Открылась другая дверь, и компанию ему составил Хэллидей с пистолетом в руке.

— Он здесь не пробегал! — крикнул он. В нескольких футах впереди Бэррон увидел другую приоткрытую дверь и бросился к ней. Она выходила в еще один коридор. Где-то в отдалении бухнул выстрел, затем второй.

— Господи!

Он бежал что было сил. Легкие горели, сердце грозило вырваться из груди. Ворвавшись в очередную дверь, Джон оказался в багажной зоне. На полу прямо перед ним лежал застреленный рабочий, в десяти футах от него, стоя на коленях, истекал кровью другой.

— Туда! Он побежал туда! — простонал раненый, указывая на ленту конвейера, по которой багаж доставлялся отсюда в зал прибытия.

Разбрасывая чемоданы, сумки и коробки, детектив взобрался на транспортер.

Бум! В-з-з-з!

Бэррон услышал и выстрел, и визг срикошетившей пули, пронесшейся возле его уха. Лента несла его вперед. Наконец он заметил Реймонда, лежавшего на полу среди бесчисленных чемоданов. На нем уже не было бейсболки с логотипом лос-анджелесских «Доджеров» — оказывается, его голова выбрита наголо.

Бум! Бум!

Первая пуля Джона пробила большой чемодан, рядом с которым скорчился преследуемый, вторая ушла в сторону. В следующий момент Реймонд приподнялся, встал на одно колено и поднял пистолет. Бэррон упал на пол, ожидая услышать грохот выстрела, но вместо этого послышался лишь сухой щелчок. Затем еще один и еще. У преступника кончились патроны.

Джон вскочил и приготовился стрелять, но было уже поздно: Реймонд бежал по ленте транспортера, разбрасывая багаж впереди себя.

Лента транспортера была узкой — рассчитанной на чемоданы, но никак не на людей. Однако если Реймонд бежал по ней, почему этого же не мог сделать Бэррон? Сунув пистолет за пояс, он пригнул голову и двинулся вперед и вверх, перелез через две большие сумки с клюшками для гольфа. И в этот момент сверху, с металлических конструкций, по которым перемещалась толстая резиновая лента, словно огромная крыса, на него обрушился убийца. Схватив детектива за воротник, он стал орудовать разряженным пистолетом, используя его на манер молотка. От первого удара Джон сумел увернуться и ответил Реймонду сильным ударом кулака по голове. Тот вскрикнул и ударил снова. На сей раз он не промахнулся, и рукоятка пистолета угодила Бэррону в висок, чуть выше уха. В глазах у него потемнело. Лента транспортера донесла их до конца пути, и оба мужчины — один за другим — вывалились на вращающийся багажный круг в зале прибытия.

Бэррон наконец обрел способность видеть и слышать. Вокруг пронзительно кричали люди, но он не мог понять почему. А затем, поняв, что лежит на спине, потянулся к ремню, за пистолетом. Однако оружия там не оказалось.

— Ты, случаем, не это ищешь?

Прямо над ним стоял Реймонд, направив дуло «беретты» ему в лицо.

— Dasvedanya, — сказал он.

Джон попытался повернуться, сделать хоть что-нибудь перед неминуемым выстрелом. И тут прогремел голос Рыжего:

— Реймонд!

Вновь загрохотали выстрелы. Затем Бэррон увидел, как Реймонд спрыгнул с багажной карусели и растворился в толпе насмерть перепуганных людей.

53

В сопровождении агента служб безопасности «Люфтганзы», одетого в строгий черный костюм, Дэн Форд быстрым шагом вошел в здание терминала и буквально нос к носу столкнулся с мчащимся прямо на него Реймондом. На мгновение их глаза встретились, а затем беглец нырнул в сторону, сбив с ног пожилого мужчину, и проскользнул в автоматически открывающуюся дверь. Только через несколько секунд до репортера дошло, кого он только что видел, и что здесь произошло. Затем его внимание привлекли крики и шум, доносившиеся из расположенной за его спиной зоны выдачи багажа. Он развернулся и побежал туда.

Рыжий лежал на полу в луже крови. Вокруг него столпились люди. От обуявшего их ужаса они были не в состоянии ничего предпринять и лишь стояли, не сводя глаз с распростертого навзничь тела. Форд с одной стороны, а Бэррон с противоположной кинулись к нему, криками и локтями разгоняя со своего пути зевак, и оказались рядом с неподвижным телом одновременно.

Джон упал на колени, распахнул полы пиджака Макклэтчи и прижал руки к его груди, пытаясь остановить кровотечение.

— Кто-нибудь! Позвоните девять-один-один! Вызовите «скорую помощь», черт бы вас побрал! — закричал он, а подняв глаза, осознал, что смотрит на Дэна Форда. — Вызывай гребаных врачей! Чего застыл? Вызывай врачей, говорю тебе!

— На нем не было бронежилета, — услышал он голос рядом с собой, и чья-то рука, взяв его за плечо, попыталась оттащить от тела. Бэррон резко высвободился.

— Джон, не надо, — негромко проговорил тот же голос. Бэррон поднял голову и увидел Рузвельта Ли.

— Пошел ты! — закричал он на него, а затем заметил Дэна Форда, оживленно разговаривающего о чем-то с Хэллидеем, Полчаком и Вальпараисо и указывающего им на дверь, в которую выбежал Реймонд. Трое детективов метнулись в том направлении. Джон снова перевел глаза на Рыжего и услышал тихий, дрожащий от едва сдерживаемых слез голос Ли:

— Слишком поздно, Джон.

Гигант-негр взял его под локоть, поставил на ноги и повернул лицом к себе.

— Слишком поздно, понимаешь? Коммандер умер.

Окружающий мир качался и плыл. Звуки исчезли, лица окружающих стали плоскими. Вернулся Дэн Форд, снял свой знаменитый неизменный блейзер и накрыл им лицо Рыжего. Затем, тяжело дыша, в мокрых от дождя пиджаках, вернулись Хэллидей, Полчак и Вальпараисо. Они вопросительно посмотрели на Ли, но гигант лишь покачал головой. Он уже не пытался скрывать слез, и они проделали блестящие дорожки на его щеках.

Часы показывали 21.47.

54

Хэллидей велел Бэррону отправляться домой, предупредив, что завтра ему следует быть свежим и отдохнувшим, поскольку предстоит много работы. Сам он остался в аэропорту, чтобы на пару с Вальпараисо координировать усилия по розыску Реймонда. Ли и Полчак уже уехали, отправившись, пожалуй, в самую тяжелую поездку в их жизни — в скромное бунгало по адресу Риджвью-лейн, 210, чтобы сообщить Глории Макклэтчи о том, что ее муж погиб.

— Поехали.

— Куда?

— Куда хочешь. Просто езжай, и все.

Дэн Форд завел двигатель «мустанга»; автомобиль выехал со стоянки аэропорта и повернул налево, в сторону Санта-Моники. Рубашка и руки Джона были до сих пор перепачканы кровью Макклэтчи, но он не замечал этого. Он просто сидел на пассажирском сиденье собственной машины и смотрел в пустоту.

Его, казалось, нисколько не волновало, что в считанные минуты после случившегося территория в пять квадратных миль вокруг международного аэропорта Лос-Анджелеса была оцеплена и сотни полицейских с помощью собак и вертолетов принялись прочесывать каждый ее квадратный фут в поисках Реймонда Оливера Торна. Не волновало его и то, что были задержаны все вылетающие рейсы, и каждый из их пассажиров прошел тщательную проверку.

Для него сейчас имело значение только одно: Рыжий Макклэтчи мертв. Он ведь мог не выкрикнуть имя Реймонда, а просто выстрелить ему в спину. Или, может, ему мешали люди, находившиеся на линии огня, и он боялся попасть в кого-нибудь из них? А может, он решил отвлечь преступника потому, что, не сделай он этого, в следующий момент тот застрелил бы Бэррона? Но после того, как эти наполненные ужасом миллисекунды истекли, раздалась оглушительная канонада выстрелов, а значит, Рыжий тоже стрелял в Реймонда. Видимо, проблема была в другом: каким бы ни был профессионалом коммандер, Реймонд оказался еще лучше. Или быстрее, или удачливее. Или — все вместе. Как бы там ни было, Арнольд Макклэтчи погиб, а Джон Бэррон остался в живых.

Как бы там ни было, Рыжий спас Бэррону жизнь.

Тот самый Рыжий Макклэтчи, которого Джон уважал, презирал и любил одновременно, который назвал его своим напарником буквально за несколько минут до смерти.

Что бы ни делал он сам, что бы ни творила бригада 5–2, о нем было невозможно думать как о мертвом. Такие легендарные личности, как он, не умирают на полу в ярко освещенном терминале аэропорта, когда вокруг, в поисках своего багажа, суетятся две сотни авиапассажиров. Они не умирают, но становятся достоянием вечности, и память о них благоговейно хранят потомки. Если бы не сегодняшние события, возможно, в будущем, лет через сорок, газеты сообщили бы, что давно вышедший в отставку Макклэтчи ушел из жизни, но и тогда во всех некрологах, посвященных его кончине, он представлялся бы героем, для которого нет смерти.

— …Бронежилет он никогда не надевал. — Бэррон по-прежнему смотрел куда-то в пустоту, заливаемую струями дождя и затянутую туманной дымкой, в которой вяз свет автомобильных фар. — Может, он сам верил в миф, сложенный о нем людской молвой? Или считал себя неуязвимым?

— Зная Рыжего, можно скорее предположить, что ему просто не нравилась эта чертова штуковина, — откликнулся Дэн Форд. — Когда он начинал работать, никаких бронежилетов еще и в помине не было, так что, по всей вероятности, ему это казалось чем-то чужеродным.

Джон не ответил, и разговор заглох сам собой. Через час городские огни остались далеко позади. Они ехали на север, по шоссе Голден-стейт, ведущему в горы Техачапи. Дождь прекратился, и на небе появились звезды.

55

Через 35 минут после побега из аэропорта Реймонд уже находился на автомобильной стоянке отеля «Диснейленд» и, задрав голову, смотрел на монорельс, который привозил и увозил посетителей знаменитого на весь мир детского парка чудес.

По его лицу блуждала довольная улыбка. Не только потому, что он сумел в очередной раз ускользнуть прямо из-под носа полиции, или потому, что он покинул аэропорт таким же способом, каким прибыл в него, сев в первый попавшийся автобус, который повез его по направлению к Диснейленду. Он ироническим взглядом провожал проносившиеся навстречу полицейские машины — завывающие сиренами и с полыхающими мигалками, понимая, что это лишь начало того невообразимого столпотворения, которое начнется здесь с минуты на минуту.

Реймонд улыбался еще и потому, что вспомнил широко известный дипломатический казус, связанный с этим местом. В 1959 году глава Советского Союза Никита Хрущев во время своего официального визита в Соединенные Штаты Америки попросил, чтобы его свозили в Диснейленд, о котором он много слышал, но правительство США отказало ему в этой просьбе. Он не помнил, чем там все закончилось, но ситуация сложилась абсурдная: в самый разгар холодной войны две сверхдержавы оказались на грани термоядерного конфликта едва ли не по вине Микки Мауса!

Впрочем, предаваться праздным размышлениям сейчас было некогда. Охота за ним началась нешуточная, и с каждым часом кольцо сжималось. Теперь полицейским было известно, во что он одет и что его голова гладко выбрита. А значит, ему необходимо место, где он мог бы укрыться, отдохнуть и предпринять еще одну попытку связаться с Жаком Бертраном в Цюрихе. На сей раз разговор пойдет не о его приезде во Франкфурт. Придется снова просить, чтобы за ним прислали чартерный самолет с документами и как можно скорее вывезли его из Калифорнии.

Темноту прорезали фары еще одного прибывшего из аэропорта автобуса. Машина остановилась, и из открывшихся дверей выгрузилась группа канадских туристов. Реймонд немедленно присоединился к ней, прошел вместе с ними в вестибюль отеля и направился к сувенирной лавке. Там, еще раз использовав кредитку Йозефа Шпеера, он купил фирменную диснейлендовскую кепку и ветровку со стилизованной надписью «Пираты Карибского моря».

Изменив, пусть даже столь незначительно, свою внешность, Реймонд снова счел возможным воспользоваться общественным транспортом. Сначала он сел в автобус, направлявшийся в аэропорт Джона Уэйна, а оказавшись там, пересел на другой, который должен был доставить его в то единственное место, где до конца ночи он мог чувствовать себя в безопасности, — к квартире Альфреда Нойса в Беверли-Хиллз.

Часом позже Реймонд уже стоял перед нужной дверью и размышлял над тем, как попасть внутрь. Он полагал, что процветающий американский ювелир, пусть даже проживающий в скромной квартире, все же должен располагать электронными устройствами защиты, расположенными на каждом окне и двери и соединенными между собой. Его научили обманывать примерно с дюжину наиболее распространенных систем сигнализации очень простым способом: сначала заизолировать провод контрольной панели, а затем сделать петлю — так, чтобы получился замкнутый круг. Сигнал, поступающий со станции мониторинга, будет возвращаться обратно, сообщая дежурящим там охранникам, что в дом никто не проник.

Реймонд уже собрался проделать все эти действия, но выяснилось, что такой необходимости нет. Оказывается, Нойс был не только чрезвычайно предсказуемым, но еще и высокомерным человеком. От вторжения незваных гостей его дом защищал обычный дверной замок, открыть который не составило бы труда даже для самого тупого взломщика. Поэтому ровно в четверть двенадцатого Реймонд переступил порог квартиры Альфреда Нойса. Через полчаса, приняв горячий душ, он переоделся в чистую пижаму хозяина дома, приготовил себе бутерброд со швейцарским сыром и, проглотив его, запил стаканом ледяной русской водки, бутылку которой обнаружил в морозильнике.

Опасаясь, что правоохранительные органы сумеют вычислить его звонки, несмотря на то что он применял сложную систему переадресации вызовов по всему миру, Реймонд решил не пользоваться телефоном и, вместо этого, положив рядом с собой «беретту» Бэррона, расположился за компьютером Нойса в маленьком кабинете, расположенном напротив входа в квартиру. Через несколько секунд он уже отправил закодированное послание на электронный адрес в Риме. Оттуда его должны были переслать в Марсель, и только после этого оно окажется в списке входящих сообщений электронной почты Жака Бертрана. Лаконичный текст о произошедших событиях заканчивался просьбой о срочной помощи.

Покончив с этим, он налил себе еще один стакан водки и ровно в час двадцать семь утра четверга, 14 марта, когда, наверное, все без исключения полицейские округа Лос-Анджелеса буквально рыли землю, пытаясь его найти, Реймонд Оливер Торн крепко уснул в огромной кровати Альфреда Нойса.

56

Четверг, 14 марта, 4.15

— Джейк Стемковски, правильно? — Джон склонился над кухонным столом с карандашом в одной руке и телефонной трубкой в другой. — У вас есть его домашний телефон? Да, я знаю, что у вас сейчас всего четверть седьмого утра. А у нас и того раньше — четыре пятнадцать. Но вы же знаете, что у нас тут происходит. Дело не терпит отлагательств! — Бэррон говорил вежливо, но твердо. В следующую секунду он уже записывал в блокноте телефонный номер. — Спасибо, — наконец сказал он и повесил трубку.

Десятью минутами раньше ему позвонил измученный Хэллидей и рассказал три новости, о которых только что стало известно. Первая касалась двух «беретт», обнаруженных в ведре уборщика в мужском туалете терминала «Люфтганзы». Даже если на пистолетах изначально имелись отпечатки пальцев, их уничтожила мыльная вода. Но не вызывало сомнений то, что это были те самые пистолеты, которые Реймонд отобрал у двух помощников шерифа в лифте суда.

Второе сообщение было связано с «ругером», который нашли в сумке Реймонда в Юго-Западном скором. Согласно результатам баллистической экспертизы, именно это оружие было использовано для убийства двух мужчин после того, как их жестоко пытали в ателье на Пирсон-стрит в Чикаго.

И наконец пришли ответы на вопросы, отправленные вчера днем в управления полиции Сан-Франциско, Мехико и Далласа — городов, которые, согласно записям на магнитной ленте на паспорте Реймонда, он посещал перед тем, как оказался в Чикаго, в течение короткого периода с пятницы, 8 марта, по субботу, 9 марта. В Сан-Франциско неизвестный преступник сбросил свою жертву с моста, в Мехико — оставил на пустой строительной площадке, их лица были обезображены выстрелами в упор. Именно так Реймонд поступил и с Йозефом Шпеером, чтобы его нельзя было опознать сразу.

Хэллидей закончил разговор сообщением о том, что он работает с коллегами из Сан-Франциско и Мехико, пытаясь получить дополнительную информацию об убитых там людях, и попросил Бэррона заняться тем же самым с парнями из Чикаго.

Сделав глоток наспех приготовленного кофе, Бэррон набрал только что продиктованный ему телефонный номер и стал ждать ответа. От Джейка Стемковски, инспектора отдела по расследованию убийств полицейского управления Чикаго, ему нужно было получить как можно больше информации о двух мужчинах, убитых в одном из ателье этого города. На столе лежал автоматический кольт сорок пятого калибра с романтичным названием «двойной орел». Это был его собственный пистолет, который, лишившись служебной «беретты», Бэррон достал из обычно запертого на ключ ящика письменного стола.

На другом конце линии сняли трубку, и низкий скрипучий голос проговорил:

— Стемковски.

— Это Джон Бэррон, полиция Лос-Анджелеса, бригада пять-два. Извините, что разбудил вас, но у нас тут рыщет по городу очень скверный парень, и нам нужна ваша помощь.

— Да уж, наслышан. Чем могу помочь?

Джон снова отхлебнул кофе.

— …Они были портными, — рассказывал Стемковски. — Братья, шестидесяти семи и шестидесяти пяти лет. Фамилия — Азов. А-З-О-В. Русские иммигранты.

— Русские?

Внезапно ему вспомнилась одна из записей в ежедневнике Реймонда: «Посольство России/Лондон. 7 апреля/ Москва».

— Это вас удивляет?

— Возможно. Пока не знаю…

— Да, они были русскими, хотя и прожили в Штатах уже сорок лет. В их компьютере мы нашли файл, в котором содержатся имена выходцев из России, проживающих в Соединенных Штатах. Так вот, только в Лос-Анджелесе их тридцать четыре человека.

— В Лос-Анджелесе?

— Да.

— Они евреи?

— Полагаете, преступление на базе расовой ненависти?

— Не исключено.

— Может, вы и правы, но эти евреями не были. Они были русскими, православными христианами.

— Можете переслать мне этот список?

— Постараюсь сделать это как можно скорее.

— Спасибо. Еще раз извините, что разбудил. Теперь можете досыпать.

— Да нет, уже пора вставать.

Бэррон повесил трубку и некоторое время неподвижно стоял у телефона, глядя на «двойной орел», а потом перевел взгляд на их с Ребеккой фотографию. Он уже не знал, как поступить с сестрой. Хотя миновало всего двое суток, все события, случившиеся до этого, казалось, ушли далеко в прошлое. Ужас и отвращение, которые он испытал, став зрителем казни Донлана, открытие относительно того, чем занималась бригада на протяжении своей долгой истории, предостережения сначала Макклэтчи, а потом Хэллидей — все это словно осталось в какой-то другой жизни.

Теперь имело значение только то, что Рыжий мертв, а его убийца находится на свободе — человек, о котором практически ничего не известно, но который будет убивать снова и снова, пока его не остановят. Мысль об этом наполнила Бэррона яростью и заставила его сердце биться чаще. Он перевел взгляд с фотографии на кольт.

И только теперь Джон понял — он стал полноправным членом легендарной 5–2.

57

Беверли-Хиллз, тот же день, четверг, 14 марта, 4.40

Реймонд смотрел на монитор компьютера в маленьком кабинете Альфреда Нойса. Он только что прочел закодированное сообщение от Жака Бертрана из Цюриха: «Документы готовят в Нассау, на Багамах. Договоренность об отправке самолета достигнута. Окончательное подтверждение пришлю позже».

Раньше баронесса сообщила ему о том, что после того, как документы будут готовы, их перешлют ему с пилотом зафрахтованного самолета. Однако потом он изменил план, намереваясь самостоятельно добраться до Франкфурта. И вот теперь приходилось начинать все сначала. В этом не было чьей-то вины, просто так сложились обстоятельства. Впрочем, нет, Господь продолжал испытывать его.

Пансионат Святого Франциска, 8.00

Кончики пальцев, покрытые чем-то красным, прикасаются к белой поверхности и выводят на ней большой алый круг. Еще два коротких прикосновения, и посередине круга появляются два глаза, затем — нос-треугольник, и наконец рот с опущенными книзу уголками губ, печальный, как трагическая маска.

— Со мной все в порядке, — одними губами, но очень отчетливо проговорил Бэррон и улыбнулся.

Он отошел от мольберта, перед которым, рисуя пальцами, стояла Ребекка, и направился к открытому окну крохотной художественной студии пансионата. Из него открывался чарующий вид на идеально ухоженные зеленые лужайки.

Прошедший накануне дождь умыл город, и сейчас Лос-Анджелес с удовольствием подставлял под яркие лучи утреннего солнца свои улицы, бульвары и аллеи. Однако за видимой чистотой и приветливостью города скрывалась неприглядная правда, от которой Джон пытался оградить сестру: в последние дни здесь убивали слишком много людей, и с этим нужно было что-то делать.

Он почувствовал прикосновение к рукаву своего пиджака и обернулся. Рядом стояла Ребекка и куском махровой ткани вытирала краску с пальцев. Закончив с этим, она отложила тряпку, взяла в свои ладони обе его руки и заглянула в его лицо. В ее темных глазах, как в зеркале, отразились все чувства, которые он испытывал: бушевавший в его душе гнев, томившие его боль и чувство утраты. Бэррон знал: девушка пытается понять, она расстроена и находится в отчаянии оттого, что не может ему об этом сказать.

— Все в порядке, — прошептал он, обнимая сестру. — Все в порядке. Все будет хорошо.

Паркер-центр, 8.30

Дэн Форд занял место в первом ряду обвешанных микрофонами и телекамерами журналистов, собравшихся, чтобы выслушать официальное заявление властей. Мэр города зачитывал его по бумажке:

— Сегодня жители Лос-Анджелеса оплакивают кончину коммандера Арнольда Макклэтчи, человека, который для всех знавших его был просто Рыжим. «Я не герой, я просто коп», — часто говорил он про самого себя. Он принес в жертву самое драгоценное, что у него было, жизнь, ради того, чтобы его товарищ, другой полицейский, мог жить дальше…

Несколько секунд он молчал, затем продолжил, сообщив, что губернатор Калифорнии отдал распоряжение приспустить флаг на здании Капитолия как дань памяти Макклэтчи. Кроме того, мэр сообщил, что в соответствии с последней волей коммандера никаких пышных похорон не будет, лишь скромные поминки в его доме, на которых будут присутствовать самые близкие друзья.

— Вы все знаете, что Рыжий ненавидел всякого рода слезливость и сентиментальность и как решительно он умел положить конец проявлениям подобного рода чувств.

После своего выступления мэр передал микрофон шефу городской полиции Луису Харвуду, который сообщил, что, во-первых, в соответствии с его приказом с сегодняшнего дня сотрудники бригады 5–2 будут больше недоступны для средств массовой информации. Точка. Во-вторых, сейчас их единственной миссией становится поимка беглого убийцы Реймонда Оливера Торна. Точка. В-третьих, все возникающие вопросы журналисты должны адресовать в пресс-службу управления полиции Лос-Анджелеса. Точка. Брифинг окончен.

Местные журналисты, освещавшие работу полицейского управления Лос-Анджелеса, сразу все поняли. Заезжие, в том числе репортеры зарубежных СМИ, которых сейчас насчитывалось уже не менее сотни, решили, что их хотят дистанцировать от драмы, которая разыгрывается в городе и с каждым днем набирает обороты. Собственно, так оно и было. Не говоря о гибели Макклэтчи, были убиты еще пять полицейских, а также двое гражданских лиц, а преступник по-прежнему оставался на свободе. В итоге безупречная доселе репутация бригады 5–2, считавшейся лучшим в стране полицейским подразделением, оказалась поставлена под сомнение, и в репортажах о ее работе все чаще стала проскальзывать нескрываемая и зачастую даже оскорбительная ирония. Действия Реймонда в одночасье вернули Город Ангелов во времена Дикого Запада. Хладнокровный убийца моментально превратился в героя бульварной прессы, дерзкого и беспощадного беглеца, которого кто-то из писак окрестил Реймонд Курок, чьи кровавые подвиги прославляли заголовки таблоидов по всему миру.

Человек без совести и прошлого, Реймонд Оливер Торн превратился в современного Джона Диллинджера[6] и Билли Кида,[7] вместе взятых. Молодой, красивый, отчаянно смелый стрелок с помощью пистолета прокладывал себе путь из любой безвыходной на первый взгляд ситуации и обыгрывал официальные власти по всем статьям. Он превратился в ньюсмейкера номер один, и чем дольше ему удавалось оставаться на свободе, чем более кровавыми становились его преступления, тем выше взлетали рейтинги телепередач и тиражи ежедневных газет.

Городское управление полиции не собиралось дальше терпеть весь этот цирк, особенно теперь, когда любой из репортеров был готов прозакладывать душу дьяволу, чтобы только взять интервью у кого-нибудь из сотрудников знаменитой бригады. Поэтому было решено, что оптимальный выход из данной ситуации — сделать всех их недоступными для средств массовой информации. Единственным исключением стал Дэн Форд. В управлении знали, что ему можно доверять, что в своих репортажах он пишет только правду и в случае необходимости умеет хранить молчание.

58

Беверли-Хиллз, 8.45

Реймонд смотрел на экран компьютера. Прошло ровно четыре часа с тех пор, как он получил первое электронное послание от Жака Бертрана, и теперь не мог понять, почему тот так долго тянет с подтверждением. Телефонный звонок, естественно, исключался.

Оставалось ждать и надеяться на то, что в квартиру внезапно не заявится уборщица или какая-нибудь другая прислуга Нойса, чтобы поинтересоваться у него, кто он такой и что делает в квартире в отсутствие хозяина. Впрочем, Реймонд не особенно волновался — у него под рукой была «беретта», поэтому все силы отдохнувшего после крепкого сна организма он направил на методичный просмотр файлов, содержащихся в компьютере Нойса и обыск его квартиры.

Он самым тщательным образом, дюйм за дюймом, обследовал каждый выдвижной ящик, каждый стенной шкаф, каждый предмет мебели и даже ящик для комнатных растений. Реймонд искал либо еще один ключ от банковской ячейки, либо какую-нибудь подсказку относительно того, где эта ячейка может находиться, но нигде ничего не находил. Впрочем, обнаружилось потайное отделение в трюмо миссис Нойс, где она хранила свои украшения. Драгоценности были на месте, но ни ключа, ни подсказки там не оказалось.

Наконец он прекратил поиски и стал ждать обещанное сообщение от Бертрана, надеясь на то, что никто из читающих утренние газеты и смотрящих выпуски теленовостей не заметил его вчера вечером на Линден-драйв или сегодня утром из окна дома напротив.

Цюрих, Швейцария, то же время (15.45 по местному времени)

Внимание баронессы Марги де Вьен было целиком приковано к экрану телевизора, органично вмонтированного в необъятных размеров книжный шкаф из красного дерева. Она находилась в кабинете Жака Бертрана, расположенного на четвертом этаже здания на Линденхоф.

Одетая в темный костюм для путешествий, в свои 52 баронесса была столь же прекрасна, как и 30 лет назад. Ее длинные волосы были забраны вверх и прятались под мерлушковой шляпой в виде колокола, которая скрывала большую часть ее лица.

Баронесса явно испытывала неловкость. Ей очень редко приходилось встречаться со своим адвокатом лицом к лицу — как правило, дела решались с помощью переговоров по защищенным телефонным линиям и зашифрованных посланий по электронной почте.

Она прибыла в Цюрих, поскольку точный механизм дал сбой, тщательно выверенный план превратился в кошмарную череду непредвиденных событий. Жизнь Реймонда зависела теперь не только от него самого, но и от них тоже. То, что планировалось ими на пятницу в Лондоне и на 7 апреля в Москве, подлежало теперь радикальному пересмотру.

Догадались ли Нойс и Китнер о том, кто стоит за убийствами в Новом Свете? Об этом оставалось только гадать. Если, увидев его фотографии по телевидению, они и заметили некоторое сходство, вряд ли они сумеют узнать его после стольких лет. Тем более что тот, кого они помнят, был темноволос и чернобров, а этот — молодой мужчина со светлыми волосами и бровями, да к тому же сделавший пластику носа.

И все же было очевидным, что Нойс поспешил в Лондон под влиянием момента, возможно испугавшись того, что человек, убивший остальных, придет и за его жизнью. Более того, оказавшись в британской столице, он непременно встретится с Китнером, чтобы получить совет относительно того, что делать дальше, и в результате предметы, хранящиеся в банковской ячейке, могут быть изъяты оттуда и перепрятаны в какое-нибудь другое потайное место, что еще более осложнит ситуацию.

Все это было тревожно само по себе, но то, что они видели на телеэкране сейчас, вызывало еще большее беспокойство. Фотография Реймонда в специальном репортаже Си-эн-эн, видеокадры, сделанные в международном аэропорту Лос-Анджелеса накануне вечером, когда после неудачной попытки их приятеля попасть на борт вылетающего во Франкфурт рейса 453 «Люфтганзы» завязалась перестрелка, в ходе которой он застрелил троих полицейских. Один из убитых Реймондом оказался очень известным и почитаемым детективом.

Телефонный звонок заставил баронессу отвлечься от теленовостей. Как только Бертран снял трубку, она нажала кнопку на пульте дистанционного управления, выключив звук телевизора.

— Да, — сказал Бертран на французском языке, — да, конечно, немедленно поставьте меня в известность. — Затем он повесил трубку и посмотрел на баронессу. — Все устроено. Самолет уже в воздухе. Теперь все остальное зависит только от него.

— Господь испытывает всех нас.

Баронесса вновь повернулась к телеэкрану, на котором мелькали кадры репортажа о ходе охоты на Реймонда, в которой были задействованы полицейские силы по всей Калифорнии. Хватит ли у него сил, чтобы пройти через все это и выйти из схватки непобежденным? Или, может быть, ей стоит надавить на него посильнее?

Лос-Анджелес, Паркер-центр, 9.05

Бэррон стремительно шагал по коридору, одновременно разговаривая по мобильнику с Джейком Стемковски. Несмотря на приказ шефа Харвуда, в тот момент, когда он вышел из машины и тут же раздался звонок из Чикаго, его попыталась атаковать целая орда журналистов. Полицейским все же удалось оттеснить их, после чего Джон вошел в боковую дверь и поднялся на запасном лифте.

— На основе списка, изъятого у убитых братьев, мы составили свой, с разными интересными подробностями, я сейчас отправляю вам эту бумагу по факсу. Если у нас появится еще что-нибудь новенькое, немедленно поставлю вас в известность.

— Спасибо, — ответил Бэррон.

— Я слышал про коммандера. Примите соболезнования.

— Спасибо.

Бэррон отключил связь и открыл дверь кабинета бригады 5–2. Полчак и Ли стояли у окна, возле письменного стола Бэррона, словно ждали его прихода. Вид у них был странный, словно мужчины успели выпить, хотя подобное исключалось.

— В чем дело? — спросил он, закрывая за собой дверь.

Детективы молчали.

— Хэллидей и Вальпараисо разъехались по домам?

— Только что ушли, — кратко ответил Полчак. На нем был все тот же костюм, что и в аэропорту, взгляд был тяжелым, а на подбородке и щеках успела отрасти жесткая щетина. — Ты позволил этой мрази отобрать у тебя пистолет. Ты облажался и сам знаешь об этом.

Джон перевел взгляд на Ли. Тот тоже не сменил одежду и не побрился. После того как они привезли миссис Макклэтчи печальную весть, ни один из них так и не заехал домой, и сейчас оба находились в ужасном состоянии духа. Но не из-за усталости. Рыжий был для них богом, а Бэррон — молодым засранцем, который должен был убить Реймонда, но не только не сделал этого, а еще позволил ему завладеть своим служебным пистолетом, из которого тот убил Макклэтчи. Все эти мысли безошибочно читались в их взглядах, в выражении их лиц. Они явно считали его виновным в смерти коммандера.

— Мне очень жаль, — тихо проговорил Бэррон.

— Ты вооружен? — Взгляд Полчака был наполнен смесью презрения и ненависти.

— А что? — Неужели они возненавидели его до такой степени, что готовы убить прямо здесь и сейчас?

— Реймонд забрал твой пистолет, — сказал Ли, — и убил из него Рыжего.

— Да, я знаю. — Джон окинул стоящих напротив мужчин испытывающим взглядом и медленно отвел в сторону полу пиджака, продемонстрировав кольт в кобуре на поясе. — Это мой собственный. Я хранил его дома. — Он запахнул пиджак. — Меня мало волнует, что вы думаете обо мне, — продолжал он. — Самое главное — обезвредить преступника. Согласны?

Лен тяжело дышал, зло уставясь на него.

— Да, — наконец процедил он.

— А ты, Рузвельт?

Несколько долгих секунд Ли ничего не отвечал, лишь смотрел на Бэррона, словно раздумывая, что предпринять. Надо же, насколько огромен этот негр! Он мог бы без труда переломить его одной рукой.

До предела напряженную атмосферу немного разрядило жужжание факса. Наконец пришел список, который переслал из Чикаго Стемковски.

Великан пробурчал:

— Да, ты прав.

— Вот и ладно, — кивнул Бэррон обоим мужчинам и направился к факсу, чтобы оторвать бумажную ленту.

Он прочитал список, затем еще раз пробежал глазами по труднопроизносимым фамилиям. Поначалу ничто не привлекло его внимания, и он уже собирался скомкать и выбросить бумагу, сочтя ее бесполезной, но вдруг данные на одного мужчину заинтересовали его. Во-первых, его фамилия не была русской, а во-вторых, адрес, по которому он проживал… Джон поднял взгляд на Ли и Полчака.

— У убитых в Чикаго братьев был друг в Беверли-Хиллз — Альфред Нойс, владелец магазина, расположенного в нескольких шагах от пиццерии, в которой девочка видела Реймонда, и в нескольких кварталах от того места, где нашли машину с трупом консультанта из Нью-Джерси. А вот и его адрес.

9.17

59

Беверли-Хиллз, 10.10

Реймонд снова взглянул на экран компьютера. Известий от Бертрана все еще не было. Почему? Что случилось? Может, у Бертрана не появилось никакой информации? Или возникла проблема с пилотом или самолетом? А может, какие-нибудь затруднения с документами? Оставалось только гадать.

Реймонд вышел в коридор, послонялся по кухне и опять вернулся в кабинет. С каждой минутой его нервозность возрастала. Чем дольше он здесь торчит, тем больше вероятность того, что его тут застукают. Впрочем, он предусмотрел способ смыться подальше отсюда в случае, если кто-то потревожит его покой. Обыскивая квартиру, он нашел ключи от темно-синего «мерседеса», припаркованного на стоянке в переулке позади дома. Разумеется, это было наилучшее средство спасения, но и только. Главная проблема заключалась в другом: ему некуда бежать.

10.12

Реймонд снова взглянул на монитор, проклиная Бертрана и полагая, что и на этот раз ничего там не обнаружит, однако, к его удивлению, его ожидало прилетевшее из-за океана послание:

«Авиакомпания „Уэст чартер эйр“, Нассау, Багамские острова. Самолет „Гольфстрим IV“ приземлится сегодня в 13.00 в муниципальном аэропорту Санта-Моники, чтобы принять на борт мексиканского бизнесмена Хорхе Луиса Вентану. Все необходимые документы будут у пилота».

О большем Реймонд не мог и мечтать.

В течение минуты он удалил из компьютера Нойса все следы того, что с его помощью он контактировал с Бертраном, и проследить отправленные и полученные им сообщения стало невозможным.

Выключив компьютер, Реймонд вернулся в спальню Нойса, открыл стенной шкаф и вынул оттуда желтовато-коричневый льняной костюм, который он уже успел примерить раньше. Брюки оказались немного коротковаты и чересчур широки в талии. Ну да ничего, он потуже затянет ремень, а пиджак скроет складки от лишней ткани. Он также облачился в белоснежную крахмальную рубашку, повязал дорогой галстук в красно-зеленую полоску.

Через несколько минут он был полностью экипирован, а бритую голову скрыла широкополая шляпа. Взяв со стола пистолет Бэррона, он сунул его за пояс и посмотрел на себя в длинное — от пола до потолка — зеркало в прихожей. Убедившись, что зрелище более чем презентабельное, Реймонд удовлетворенно пробормотал:

— Bueno.[8]

Впервые за последние дни он чувствовал себя совершенно спокойно и не испытывал напряжения. Покидая страну на частном самолете, он не должен будет проходить таможенный контроль и предъявлять какие-либо документы. Они понадобятся после приземления, а в том, что документы, как и обещал Бертран, будут ждать его на борту самолета, Реймонд не сомневался. Оставалось лишь добраться до аэропорта в Санта-Монике, а средство передвижения у него уже было — «мерседес» Альфреда Нойса.

— Bueno, — повторил Реймонд. Наконец-то дела пошли на поправку.

Бросив прощальный взгляд в зеркало, поправив галстук и шляпу, он уже повернулся было к двери, но в последний момент остановился, решив, что на всякий случай не помешает предварительно выглянуть в окно. А когда он это сделал, холод пополз по спине. У подъезда стояла машина, а рядом с ней Бэррон и два других детектива, которых Реймонд видел сначала в гараже, когда пристрелили Донлана, а затем в аэропорту. С ними была надменная дама из магазина Альфреда Нойса.

10.19

60

Четверо нежданных гостей вошли в подъезд и пропали из виду. Не вызывало сомнений, что у продавщицы имелись ключи от квартиры Нойса, иначе ее бы здесь не было. Это означало, что даже не через минуты, а через считанные секунды они окажутся у входной двери. У Реймонда не оставалось времени расставить вещи по местам, чтобы скрыть следы своего пребывания здесь.

Он быстро прошел в ванную комнату и выглянул в маленькое оконце, выходившее в переулок позади дома. Не поджидает ли его там еще одна группа полицейских? Однако копы не догадались это сделать.

Реймонд пулей пронесся через кухню, выскочил в дверь черного входа и стал спускаться по лестнице, перепрыгивая разом через несколько ступенек. Оказавшись внизу, он вытащил «беретту» из-за пояса, открыл дверь и выругался. Переулок был перегорожен огромным мусоровозом, и двое рабочих опустошали в его грязное чрево содержимое мусорных баков, стоявших возле дома напротив.

Прижимая пистолет к боку, Реймонд вышел из двери и направился к автомобильной стоянке. Не теряя хладнокровия, он нажал кнопку на электронном брелке ключей, отключил сигнализацию и открыл дверцу. Через несколько мгновений «мерседес» ожил, и Реймонд вывел его в переулок. Несмотря на грузовик, пространства для того, чтобы развернуться, должно было хватить. Машина тронулась вперед, но в следующее мгновение водителю пришлось резко затормозить. С улицы, на которую он намеревался выехать, повернул второй мусоровоз, и «мерседес» оказался заблокированным между двумя грузовиками.

10.23

Грета Адлер отперла входную дверь квартиры Нойса.

— Благодарю вас, — кивнул Бэррон, — а теперь отойдите, пожалуйста, в сторонку и подождите.

Взглянув на Полчака и Ли, он вынул из кобуры кольт и вошел внутрь. Детективы не отставали ни на шаг.

Коридор. Небольшой кабинет с компьютером на столе. Гостиная. Спальня. Кухня. Они открывали и закрывали двери во все помещения, проверяли все без исключения стенные шкафы. Квартира была абсолютно пуста.

— Давайте осмотрим все еще раз, да повнимательнее, — предложил Рузвельт и прошел на кухню.

Его приятель направился в спальню, а Джон сунул кольт в кобуру и вернулся к входной двери.

— Входите, миссис Адлер, — позвал он.

— Мисс Адлер, — с достоинством поправила женщина.

Грета Адлер узнала Реймонда в тот же момент, когда Бэррон показал ей его снимок.

— Он заявил, что ищет мистера Нойса, и был крайне удивлен, узнав, что тот улетел в Лондон.

— Мистер Нойс и Реймонд Торн знакомы? — уточнил Джон.

— Не думаю.

— А вам приходилось видеть раньше Реймонда Торна?

— Нет.

— Мистер и миссис Нойс когда-нибудь упоминали при вас его имя?

— Нет.

— Он объяснил, для чего ему понадобился мистер Нойс?

— Я не дала ему такой возможности. — Взгляд Греты стал ледяным. — Учитывая то, как он был одет, я хотела, чтобы этот человек как можно быстрее убрался из магазина. Поэтому я просто сказала ему, что мистер и миссис Нойс уехали в Лондон, что, собственно, полностью соответствует действительности.

— Фотографию Реймонда показывали по всем телеканалам и напечатали на первой странице «Лос-Анджелес таймс». Как же могло получиться, что вы ее ни разу не видели?

— Я не смотрю телевизор. — Грета вздернула подбородок. — И не читаю «Лос-Анджелес таймс».

10.27

Стиснув «беретту» так, что побелели пальцы, Реймонд не сводил взгляда с двери запасного выхода, ожидая, что в любую секунду могут появиться Бэррон и другие. Но в данной ситуации он был бессилен что-либо изменить. «Мерседес» был все еще зажат между двумя мусоровозами, водители которых ожесточенно спорили друг с другом на испанском языке. По обрывкам фраз, доносившихся до него, Реймонд понял, что один задолжал другому денег и теперь кредитор требует возвращения долга.

10.28

Ли быстрым шагом вышел из кухни и обратился к Грете Адлер:

— Когда мистер и миссис Нойс уехали в Лондон?

— Во вторник утром.

— У них есть дети, которые могли побывать в этой квартире в их отсутствие?

— Нет, у Нойсов нет детей, и здесь никого быть не могло. Не такие они люди, чтобы пускать кого-то в свой дом.

— Они часто путешествуют? Может, сюда время от времени приходит их домработница?

— Мистер и миссис Нойс путешествуют крайне редко, я бы даже сказала, почти никогда. Домработницы у них нет, а если бы они ее и наняли, я бы первой узнала об этом.

Ли перевел взгляд на Бэррона:

— Здесь кто-то был совсем недавно. На кухонном столе еще не высохли капли воды, а в мойке стоит мокрый бокал…

— Это Реймонд, — сообщил Полчак, выходя из ванны.

— Что? — переспросил Джон, поднимая глаза на детектива. Ли тоже уставился на Полчака.

— В стенном шкафу, на полу, валяются такие же джинсы, как те, в которых он был в аэропорту, когда застрелил Рыжего. А еще — кепка и ветровка из Диснейленда.

— А почему ты думаешь, что это осталось после Реймонда? Может, эти вещи принадлежат Нойсу?

Грета Адлер фыркнула.

— Мистер Нойс скорее сядет голой задницей на раскаленные угли, чем наденет джинсы, то же касается и вещей из Диснейленда.

— Но из этого еще не следует, что они принадлежат Реймонду.

— Конечно нет. Они принадлежат Йозефу Шпееру. На ярлыке джинсов написано, что они произведены в Германии.

Реймонд распахнул дверцу «мерседеса», сунул пистолет за пояс и, запахнув пиджак, направился к спорящим мужчинам.

— Yo soy el doctér, — торопливо проговорил он по-испански. — Esta es una emergencia. Por favor mueve tu troca.[9]

Водители не обратили на него ни малейшего внимания и продолжали препираться.

— Emergencia, por favor, — более настойчиво повторил он.

Наконец мужчина, грузовик которого перекрывал выезд на улицу, перевел на него взгляд и, пробурчав что-то себе под нос, злобно зыркнул на своего соплеменника и направился к своему мусоровозу. Едва он отъехал назад, как в то же мгновение Реймонд оказался за рулем «мерседеса» и тронул автомобиль с места, ожидая, когда проезд освободится окончательно.

Бэррон и Полчак быстро спустились по черной лестнице. Ли отстал от них, поскольку пытался связаться с полицией Беверли-Хиллз, чтобы вызвать подкрепление.

Детективы остановились перед дверью, вытащили пистолеты и переглянулись, затем Джон резко распахнул дверь.

Переулок был пуст, если не считать двух мусоровозов, стоявших нос к носу. Их водители ожесточенно ругались на испанском.

61

12.05

«Рей Курок снова улизнул!» — сообщал заголовок новостного Интернет-сайта. «Мерседес» Альфреда Нойса был обнаружен пустым, а полиция вновь села в лужу. Прочесывание трехмильной зоны с помощью детективов в штатском, патрульных офицеров, собак и вертолетов не принесло результатов.

Поделом этим домовладельцам, бизнесменам и политиканам! Полицейские из Беверли-Хиллз присоединились к своим коллегам из городского управления и бригаде 5–2 и теперь конкурировали с ними за звание «главных придурков недели».

Бэррон стоял в прихожей квартиры Альфреда Нойса, наблюдая за тем, как криминалисты Беверли-Хиллз дюйм за дюймом осматривают жилище ювелира. Его ничуть не волновало, что скажут журналисты и подумают политики. Он знал, что полицейские — вовсе не придурки. Просто Реймонд на редкость профессионален и фантастически хитер. Он проник в квартиру Альфреда Нойса, потому что только здесь мог укрыться, отдохнуть и при этом быть уверенным, что его никто не обнаружит. А если Реймонд приехал в Лос-Анджелес для того, чтобы встретиться с Нойсом и, возможно, убить его, в чем, кстати, полицейские ни на секунду не сомневались, то разве существует лучшее укрытие, чем квартира самой жертвы? Их приезд спугнул Реймонда, и он бежал — в одежде Нойса и за рулем его машины, а все вопросы так и остались без ответов.

Кто такой Реймонд Оливер Торн? Какую цель он преследует?

Они слышали, как он говорит по-английски с безупречным американским акцентом, с мусорщиками он общался на испанском, а с Бэрроном попрощался русским «до свидания». Один из служащих отеля «Бонавентура» рассказал полицейским, что с Йозефом Шпеером Реймонд разговаривал на превосходном немецком. Сотрудница «Люфтганзы», продавшая лже-Шпееру билет, также сообщила, что он бегло говорил по-немецки.

Более того, мужчины, которых он убил в Чикаго, были русскими, и именно в их записях было обнаружено имя Альфреда Нойса — наряду с целым списком других американцев российского происхождения. На вопрос о том, как могло оказаться там имя ее работодателя, Грета Адлер ответила, что не имеет об этом ни малейшего понятия. Насколько ей известно, Нойс лишь однажды воспользовался услугами портных из Чикаго, после чего они прислали ему счет на адрес магазина в Лос-Анджелесе. Сам мистер Нойс никогда не упоминал о них.

Так что, какие бы дела ни связывали Реймонда с Нойсом и чикагскими портными, вопрос о том, кем являлся стрелок-полиглот, оставался открытым. Международным наемным убийцей? Бойцом русской мафии? Террористом-одиночкой, связи которого невозможно проследить? И к тому же еще имела право на существование версия о том, что он являлся сообщником Донлана.

Вся эта путаница не только злила Джона Бэррона, но и вызывала растерянность. Зачем понадобилось убивать портных в Чикаго? А убитые и обезображенные мужчины в Сан-Франциско и Мехико, которых Реймонд предварительно пытал? Тамошние следователи запросили данные баллистической экспертизы «ругера», которые уже были подготовлены к отправке. Зачем Реймонд приехал в Лос-Анджелес? Что за ключи к банковской ячейке? Каков тайный смысл записей в его ежедневнике? И наконец, какое отношение имел к этому Альфред Нойс — уважаемый, преуспевающий ювелир, многие годы живущий в Беверли-Хиллз?

Они не знали ответов на эти вопросы, но, возможно, их знал Нойс? Именно сейчас лондонская полиция пыталась установить его местонахождение. Когда его найдут, не исключено, что ювелир, если и не разрешит все загадки, то хотя бы прольет свет на некоторые из них.

Пока же было неизвестно, где находится Реймонд, каковы его планы, кто будет ранен или даже убит, когда он нанесет следующий удар.

12.25

Бэррон прошел по коридору в кухню, вышел через заднюю дверь и спустился по лестнице в переулок позади дома, где Полчак и Ли работали с местными полицейскими. Внезапно его мозг пронзила мысль: благодаря Грете Адлер Реймонд знает, где сейчас находится Альфред Нойс. Если ему и на сей раз удастся ускользнуть от них и выбраться из Лос-Анджелеса, то очень скоро раздастся звонок из Скотланд-Ярда и выяснится, что Альфред Нойс найден в Лондоне мертвым.

62

12.35

Реймонд невозмутимо сидел на заднем сиденье такси, которое только что свернуло с Олимпийского бульвара на Банди-драйв, ведущую прямиком к аэропорту Санта-Моники.

Поначалу он собирался доехать на «мерседесе» Альфреда Нойса до самого аэропорта, но, выехав на улицу, вдруг сообразил: женщина из ювелирного магазина наверняка знает марку и цвет машины своего хозяина и непременно сообщит об этом полиции. В течение считанных минут они обнаружат, что на автостоянке у дома машины нет, и объявят ее в розыск. Поэтому любая попытка проехать на ней хотя бы несколько кварталов, не говоря уж о том, чтобы проделать весь путь от Беверли-Хиллз до Санта-Моники в этот полуденный час, была равносильна тому, чтобы написать на дверце огромными ярко-оранжевыми буквами: «ОСОБО ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК».

Именно поэтому, отъехав четверть мили от дома Нойса, Реймонд припарковал машину у тротуара, запер ее, а ключи бросил в дренажную канаву. Пятью минутами позже он пересек Родео-драйв и вошел в роскошный вестибюль отеля «Беверли Уилшир». Через две минуты он стоял у заднего входа в гостиницу, ожидая, пока швейцар поймает для него такси, а еще через минуту тот успешно выполнил поручение.

— «Бич-отель» в Санта-Монике, — сказал Реймонд шоферу по-английски, но с сильным французским акцентом. — Вы знаете, где это находится?

— Да, сэр, — откликнулся водитель, даже не посмотрев на пассажира, — я знаю, где это.

Двадцатью минутами позже Реймонд выбрался из такси, остановившегося возле фешенебельной прибрежной гостиницы в Санта-Монике, и вошел в ее вестибюль. Спустя пять минут он появился из боковой двери отеля и сел в одно из такси, стоявших у тротуара в ожидании пассажиров.

— В аэропорт Санта-Моники, — с ощутимым испанским акцентом велел он водителю.

— ¿Habla usted español?[10] — поинтересовался водитель-латиноамериканец.

— Sí,[11] — ответил Реймонд. — Sí.

12.40

Такси повернуло с Банди-драйв на узкую дорогу, тянувшуюся вдоль высокой проволочной сетки, за которой стояли частные самолеты. Один плавный изгиб дороги, затем второй, и вот впереди показался терминал аэропорта Санта-Моники. Автомобиль замедлил ход, а Реймонд подался вперед, пристально вглядываясь в здание терминала, позади которого на взлетном поле дожидались своих пассажиров крылатые машины. Однако не было и признаков того, что хотя бы один из них являлся чартерным.

Реймонд взглянул на часы. Может, самолет, зафрахтованный Жаком Бертраном, опаздывал? Что, если произошла какая-то накладка или даже поломка?

Он почувствовал, как участился его пульс, а на верхней губе выступили капельки пота. Что же теперь делать? Выйти из машины и ждать? Или снова звонить Бертрану в Цюрих? Что же делать, черт побери?

«Успокойся, — приказал он самому себе. — Успокойся и жди».

Они уже подъезжали к терминалу. Водитель плавно обогнул другое такси, а затем притормозил, выжидая, пока освободится дорога впереди них. И именно в этот момент Реймонд увидел стоящий в дальнем конце летного поля серебристый «Гольфстрим», на борту которого большими черными буквами было написано: «УЭСТ ЧАРТЕР ЭЙР». Пассажирская дверь самолета была открыта, а на взлетной полосе рядом с ним стояли двое мужчин в форме пилотов и о чем-то болтали с механиком.

— Черт, и здесь копы! — пробурчал по-испански таксист. Реймонд перевел взгляд на терминал и увидел три сине-белые машины полиции Санта-Моники, припаркованные прямо у входа в здание. В дверях стояли патрульные полицейские. С такого расстояния было невозможно определить, чем они заняты.

— До чего же они надоели! — продолжал жаловаться таксист. — Уж не знаю, что это за парень, которого они ловят, но из-за него вся жизнь наперекосяк пошла! Скорее бы уж они его поймали! А вы как думаете? — Водитель повернулся и посмотрел на Реймонда.

— Полностью с вами согласен, — ответил он. — Остановите, пожалуйста, машину. Я выйду здесь.

— Как скажете, — кивнул водитель, затормозил и остановил машину примерно в пятидесяти ярдах от входа в терминал.

— Gracias,[12] — поблагодарил его Реймонд, расплатился долларами Йозефа Шпеера и выбрался из машины.

Подождав, пока такси отъедет, он медленно пошел к аэровокзальному комплексу, размышляя, существует ли способ добраться до самолета, минуя полицейских. А может, попытаться обдурить их: говорить только по-испански и разыгрывать мексиканского бизнесмена?

Подойдя поближе, он увидел, что в передней машине сидят двое полицейских. Еще четверо стояли у входа в терминал. Теперь Реймонд увидел, чем они были заняты. Копы самым тщательным образом проверяли документы у каждого входящего. Это не стало бы проблемой, если бы у Реймонда уже были с собой документы, которые подготовил для него Бертран, но пытаться объяснить, кто он такой, не имея их на руках, было слишком рискованно. Полицейские станут задавать вопросы, к тому же у каждого из них наверняка имеется его фотография.

Реймонд посмотрел сквозь металлическую сетку туда, где стоял «Гольфстрим». Пилоты все еще болтали в ожидании его прихода, но добраться до самолета у него не было никакой возможности. Немного поколебавшись, Реймонд развернулся и пошел прочь — в том направлении, откуда он только что приехал.

63

Лос-Анджелес, Риджвью-лейн, дом 210, 20.10

Дом Рыжего представлял собой простое одноэтажное бунгало с тремя спальнями и великолепным видом на город, открывавшимся с заднего двора. Этим вечером вид был даже более чем великолепным. Небо без единого облачка и напоминающие карту звездного неба огни Лос-Анджелеса, протянувшиеся до самого горизонта. Эта картина казалась волшебной, завораживала. Но где-то там, посреди этого великолепия, находился Реймонд.

Джон Бэррон еще немного полюбовался видом, а затем повернулся и, пройдя мимо нескольких человек, болтавших на лужайке, вернулся в дом. Он был одет во все темное, как и все остальные гости в этот вечер.

За те пять или десять минут, в течение которых он находился во дворе, поток людей, пришедших, чтобы выразить соболезнования, значительно вырос. Один за другим они подходили к вдове Рыжего, Глории, негромко говорили ей слова утешения, скорбно обнимали двух его взрослых дочерей и гладили по волосам троих его внуков. Затем они разбредались по дому, чтобы выпить, закусить или просто поговорить друг с другом, вспоминая покойного.

Лица большинства присутствующих были знакомы Джону — он заметил мэра Лос-Анджелеса Билла Нунана, его преосвященство Ричарда Джона Эмери, кардинала Лос-Анджелеса, начальника городской полиции Луиса Харвуда, окружного шерифа Питера Блэка, районного прокурора Ричардса Рохаса, преподобного Джерома Мозесмана, городского раввина. Здесь присутствовали практически все члены городского совета, главные тренеры футбольных команд университетов Южной Калифорнии и Лос-Анджелеса. Были здесь и шишки из городского полицейского управления, которых Бэррон знал в лицо, но затруднился бы назвать их фамилии и имена, несколько известных фигур из спорта и с телевидения, один оскароносец с женой и с полдюжины ветеранов полиции. Одного из них — высокого, с резкими чертами лица — Бэррон знал. Это был Джин Вермеер, старинный и ближайший друг Рыжего. Ну и разумеется, здесь присутствовали Ли, Полчак, Вальпараисо и Хэллидей в сопровождении жен.

Бэррон наблюдал за тем, с каким мужеством и стойкостью стройная и энергичная Глория Макклэтчи, уважаемая в городе преподавательница права, принимает соболезнования. И тут его захлестнула сокрушительная волна смешанных чувств: горечи, злости, сострадания, утраты и, наконец, отчаяния. Они не сумели задержать Реймонда, и вот Рыжий погиб, а эта замечательная женщина осиротела.

Сегодня вечером он увидел Хэллидея и Вальпараисо впервые со дня гибели Рыжего. Бэррон знал, что они разговаривали с Полчаком, поскольку слышал, как он рассказывал им по рации об их визите на квартиру Альфреда Нойса. Оба уже были здесь, когда приехал Бэррон, но они стояли рядом с Глорией и дочерьми Рыжего, а потом, когда начали прибывать люди, затерялись среди гостей. Ни тот, ни другой не подошли к нему, чтобы поздороваться. Из этого он сделал вывод, что не только Полчак и Ли считают его виновным в гибели их командира. Такого же мнения придерживаются и Вальпараисо, и Хэллидей, и Джин Вермеер, а возможно, и другие детективы.

Только сейчас Бэррон начал осознавать глубину постигшего их горя. По сравнению с ним его собственные чувства казались ничтожными. Даже Хэллидей, хотя он и был моложе других, не считая Бэррона, проработал бок о бок с Макклэтчи не один год, Ли и Вальпараисо служили с ним плечом к плечу более десяти лет, а Полчак — дольше всех остальных. Все они отдавали себе отчет, что рисковать жизнью — неотъемлемая часть их работы, но сейчас от этого не становилось легче. И тем более не могло служить утешением сознание того, что Рыжий погиб, спасая жизнь новичка и самого молодого из них. Еще хуже становилось от того, что убийца до сих пор разгуливал на свободе, а средства массовой информации при любой возможности напоминали им об этом.

Хватит! Бэррон резко развернулся и пошел по коридору по направлению к кухне, не зная, что делать, о чем говорить и даже что думать. Дойдя до первой двери, он остановился. В маленькой комнате, которая при жизни Рыжего являлась его берлогой, одна, на покрытой пледом кушетке сидела Глория Макклэтчи. В углу горел торшер, в одной руке она держала чашку кофе, о которой, судя по всему, уже забыла, а второй медленно гладила по голове старого черного лабрадора, сидевшего у ее ног. Сейчас она казалась постаревшей и бледной, словно кто-то невидимый высосал из нее остатки жизни.

Это была все та же Глория Макклэтчи, которая мягко взяла его руки в свои, когда Бэррон, приехав на поминки, подошел к ней. Хотя они никогда прежде не виделись, она посмотрела ему в глаза и искренне поблагодарила его за то, что он пришел, за то, что он — такой прекрасный полицейский. А еще она рассказала, как гордился им Рыжий.

— Будь оно все проклято! — неслышно выругался Бэррон, повернул назад, а затем, вернувшись в гостиную, стал протискиваться сквозь толпу гостей в поисках выхода.

«Реймонд!»

Голос Рыжего прозвучал в мозгу Бэррона так громко, словно погибший командир ожил и чудесным образом оказался позади него. Именно этим криком он отвлек на себя и внимание убийцы, и его смертоносный огонь.

«Реймонд!»

Снова прогремел в его голове крик Рыжего, и Бэррон почти ожидал услышать грохот пистолетной канонады. А затем он оказался у входной двери и вышел на улицу.

Ночной воздух застрял в горле, а затем его ослепил яркий свет десятков фотовспышек и переносных телевизионных софитов. Из темноты за этими огнями раздался многоголосый хор голосов:

— Джон!..

— Джон!..

— Джон!.. — кричали невидимые репортеры, пытаясь привлечь к себе его внимание и заставить сделать хоть какое-нибудь заявление для прессы.

Не обращая внимания на журналистов, Бэррон пересек лужайку по ее дальнему краю и перешагнул через желтую ленту, натянутую полицейскими для того, чтобы сдержать толпу. Ему показалось, что он заметил Дэна Форда, но не был в этом уверен. Вскоре он оказался в спасительных сумерках тихой пригородной улицы и направлялся к тому месту, где припарковал свой «мустанг». Он уже почти дошел до машины, когда сзади его окликнул знакомый голос:

— Куда это ты намылился, черт тебя задери?

Обернувшись, Бэррон увидел в свете уличного фонаря приближавшегося к нему Полчака — пьяного, без пиджака и галстука, с расстегнутой на груди рубашкой. Он вспотел и тяжело дышал, словно проделал весь путь от дома Макклэтчи бегом.

— Куда собрался, я тебя спрашиваю?

— Домой, — спокойно ответил Джон.

— Нет, мы поедем в город и выпьем. Только мы, наша бригада.

— Лен, я устал, и мне нужно выспаться.

— Устал? — Бешено сверкая глазами, Полчак шагнул вперед. — От чего же это ты так устал? От того, что снова упустил его? — Детектив сделал еще один шаг, и Бэррон увидел торчавшую из его кобуры рукоятку «беретты». Он словно намеренно выставил ее напоказ. — Ты знаешь, о ком я говорю. О Реймонде.

— Не я один упустил его, Лен, мы все там были.

Полчак бросился на Бэррона, схватил его за отвороты пиджака, развернул и ударил лицом о багажник «мустанга».

— Он погиб из-за тебя, трус! Он принял пулю, которая предназначалась тебе, сволочь!

Джон вырвался, повернулся к Полчаку и поднял руку в успокаивающем жесте.

— Лен, я не собираюсь с тобой драться.

Вместо ответа получив сокрушительный удар в верхнюю губу, молодой человек упал навзничь, больно ударившись спиной об асфальт. Полчак ринулся к нему и стал бить его теперь уже ногами: по ребрам, по голове…

— Это тебе за Рыжего, мразь! — выдыхал он с каждым новым ударом.

— Лен, не надо! Ради всего святого! — Бэррон пытался отползти, но Полчак настигал его и продолжал избивать.

— На, получай! Сука! Погань дешевая! Ублюдок! На!.. На!.. На!..

Неожиданно кто-то сзади схватил Полчака за плечи и попытался оттащить от Бэррона.

— Прекрати, Лен! Хватит! Прекрати немедленно! Господи боже, да хватит же!

Даже не обернувшись, Полчак изо всех сил ударил локтем назад.

— Ах, черт! Твою мать! — Прижав обе ладони к сломанному носу, Дэн Форд отлетел в сторону. Очки его упали на асфальт, сквозь пальцы текла кровь.

— Пошел вон, придурок! — заорал Полчак.

А вот и Ли. Взгляд его метался между Бэрроном, Полчаком и Фордом.

— Достаточно, Лен! Не надо!

— И ты убирайся! — рявкнул на него Полчак, сжимая кулаки.

К ним присоединился Вальпараисо.

— Развлекаешься, Лен? — с ухмылкой осведомился он.

Полчак вытащил из брюк ремень и намотал его на правый кулак.

— Я сейчас покажу тебе, что значит развлекаться по-настоящему, — прорычал он.

Последним на поле брани появился Хэллидей.

— Хватит, Лен! Отвали от него, — велел он. Пистолет Хэллидея целился прямо в грудь Полчаку. Тот посмотрел сначала на «беретту», а потом перевел удивленный взгляд на Джимми.

— Ты?.. В меня?..

— Тебя жена ждет. Возвращайся в дом.

Не сводя пылающего взгляда с приятеля, Полчак шагнул к нему.

— Ну давай, стреляй!

— Лен, прошу тебя, успокойся! — проговорил Ли.

Вальпараисо снова ухмыльнулся, словно происходящее забавляло его.

— Давай, Джимми, пальни в него.

Джон с трудом поднялся на ноги и подошел к Дэну Форду, по пути подняв очки репортера.

— Уходи отсюда, — прошептал он и, вынув из кармана носовой платок, протянул его товарищу.

Форд взял платок, но внимание его было приковано к Полчаку и Хэллидею.

— Я сказал, уходи отсюда. Сейчас же! — повторил Бэррон.

Дэн молча повернулся и пошел в темноту — туда, где возле дома Рыжего Макклэтчи изнывали от любопытства остальные журналисты.

Полчак рванул на груди рубашку и, не спуская глаз с Хэллидея, начал наступать на него.

— Ну давай же, Джимми, не дрейфь! Стреляй сюда! — Он указал пальцем в то место, где должно находиться сердце. — Прямо в насос!

Детектив сунул пистолет в кобуру.

— У нас был тяжелый день, Лен. Пора расходиться по домам, — миролюбиво проговорил он.

— А в чем дело? — Полчак по-петушиному наклонил голову набок. — Подумаешь, еще одна смерть в кругу друзей! — Он посмотрел на своих приятелей, стоявших в полукруге света от уличного фонаря. — Ну так что, никто не хочет? Тогда я сам это сделаю. — Его рука метнулась к кобуре, но пистолета в ней не оказалось.

— Ты случайно не это ищешь?

Лен обернулся. Позади него стоял Бэррон, держа за дуло «беретту» Полчака. Из его носа текла кровь, но он не обращал на нее внимания.

— Это твой. Если хочешь, возьми его. — Резким движением Джон кинул «беретту» на асфальт, и она упала между ним и Полчаком. — Валяй.

— Думаешь, я этого не сделаю?

— Я вообще ничего не думаю.

— Я здесь единственный, кто хоть на что-то годится! Я могу убить кого угодно, даже себя. Вот, смотрите.

Полчак нагнулся и потянулся за пистолетом, но в ту же секунду Бэррон шагнул вперед и, словно футболист, пробивая пенальти, двинул его ногой в челюсть. Удар оказался настолько сильным, что мужчина распрямился и словно завис в воздухе, пытаясь справиться с всемирным законом притяжения, но в следующий момент его ноги подогнулись, и он рухнул на асфальт.

Джон медленно поднял с земли пистолет и, посмотрев на него несколько секунд, протянул Хэллидею. Внутри его дрожала каждая жилка, он был опустошен и выжат.

Полчак лежал на асфальте с открытыми глазами, из его груди резкими хриплыми толчками вырывался воздух.

— Он живой? — спросил Бэррон, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Ага, — кивнул Ли.

— Тогда я пошел домой.

64

22.40

Бэррон проехал вдоль живой изгороди из бугенвиллей, тянувшейся вдоль подъездной дорожки, ведущей к крыльцу его дома, въехал в гараж и заглушил двигатель. Все тело ныло, как один больной зуб, а когда он отстегивал ремень безопасности и выбрался из машины, его ощущения были сравнимы с агонией. Затем он медленно, преодолевая ступеньку за ступенькой, поднялся по короткому лестничному пролету, который показался ему бесконечным. Спать, только спать — больше сейчас он не мог думать ни о чем.

Наконец ключ — в замке, и он оказался в кухне. Ему с трудом удалось поднять руку, чтобы включить свет, а затем закрыть за собой дверь. Отчего такая невыносимая боль? Может, Полчак сломал ему ребра? Или это были просто сильные ушибы? Впрочем, какая разница!

Он медленно снял пиджак и швырнул его на стул, наклонился над раковиной и мокрым полотенцем стер запекшуюся кровь с носа и губ, а затем посмотрел на автоответчик. На его экранчике мигала красная цифра «3». Бэррон нажал на кнопку воспроизведения, вспыхнула «единица», и из динамика послышался голос Пита Нунана, его знакомого фэбээровца, которого он просил проверить Реймонда по базам данных ФБР на террористов.

«Джон, это Пит Нунан. К сожалению, нам не удалось ничего нарыть на твоего дружка Реймонда Торна. Его отпечатков нет ни в одной нашей базе — ни на наших террористов, ни на международных. На него вообще ничего нет. Кем бы ни был этот парень, он определенно не наш клиент. Но мы все равно продолжаем работать. Ты знаешь, где меня найти в случае необходимости. Звони в любое время суток. Да, и прими мои соболезнования по поводу Рыжего».

Автоответчик издал короткий писк, сопровождавшийся появлением красной «двойки».

«Джон, это Дэн. По-моему, у меня сломан нос, но в остальном я в порядке. Вернусь домой примерно через час. Перезвони».

Бип! — и в окошке появилась цифра «3». Бэррон как раз вешал полотенце.

«Это Реймонд, Джон».

Джон почувствовал, как у него на затылке поднимаются волосы.

«Жаль, что тебя нет дома. — Голос Реймонда был спокойным и деловым, в его тоне, казалось, даже звучали светские интонации. — Сегодня ночью нам с тобой предстоит кое над чем потрудиться. Я еще перезвоню».

Отбой.

Бэррон ошеломленно смотрел на автоответчик. Его номер не значился в телефонных справочниках, откуда же он у Реймонда?

Детектив немедленно схватил мобильный телефон и набрал номер Хэллидея. После четвертого звонка безликий голос автоматического оператора сообщил, что абонент временно недоступен. Позвонив Джимми домой, он полминуты слушал гудки и уже был готов повесить трубку, чтобы затем позвонить кому-нибудь другому — Вальпараисо или Ли, — когда ему вдруг ответили. Это был тоненький детский голосок:

— Алло!

— Говорит Джон Бэррон. Твой папа дома?

— Моего братишку тошнит, и они с мамой у него в комнате.

— Ты не мог бы попросить его подойти к телефону? Скажи ему, что это очень важно.

Раздался стук — ребенок, видимо, положил трубку на стол, — а затем в отдалении послышались неразборчивые голоса. Наконец трубку взял Джимми.

— Слушаю.

— Это Джон. Извини, что пришлось тебя побеспокоить, но… мне звонил Реймонд.

— Что?!

— Он оставил послание на моем автоответчике.

— Что он сказал?

— Сказал, что хочет поговорить со мной сегодня вечером. Сказал, что перезвонит.

— Откуда у него твой номер?

— Понятия не имею.

— Ты один?

— Да, а что?

— Если он ухитрился получить твой телефонный номер, он может узнать и твой адрес.

Бэррон огляделся и посмотрел на темный дверной проем, что вел в глубь дома. Его рука непроизвольным движением прикоснулась к кольту на поясе.

— Вроде все в порядке.

— Мы поставим твой телефон на прослушку. Если он снова позвонит, постарайся держать его на линии как можно дольше. Он сам загонит себя в угол. Я пошлю к твоему дому дежурный наряд. Они подстрахуют тебя, если он вдруг заявится.

— Хорошо.

— Он, сволочь, умный и вполне может на такое решиться, чтобы еще раз макнуть нас в дерьмо.

— Как твой сын?

— Нянька накормила его пиццей, не знаю, сколько он съел, но сейчас его выворачивает наизнанку. Последние десять минут я только и делаю, что держу его над унитазом.

— Ну ладно, иди занимайся с ним дальше. Спасибо.

— Ты-то как? — В голосе Хэллидея слышалось неподдельное сочувствие.

— Все тело болит.

— Рыжий был лучшим другом Полчака.

— Я знаю.

— Поглядим, что принесет нам ночь. Я оставлю включенными и рацию, и сотовый, а ты пока поспи хоть немного.

— Да, попробую. Еще раз спасибо.

Бэррон повесил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Его рука потянулась к кнопке автоответчика, чтобы еще раз прослушать сообщение, оставленное Реймондом, как вдруг он услышал этот звук. Слабый, но достаточно отчетливый, он раздался именно оттуда — из темного прямоугольника дверного проема. Дом построили еще в двадцатые годы и с тех пор не раз перестраивали, но полы остались прежние, и старые дубовые половицы нещадно скрипели.

Скрип!

Затем звук повторился, причем громче. Казалось, что кто-то медленно приближается к кухне, в которой стоял Бэррон. Он бесшумно вынул кольт из кобуры, скользнул к дверному проему и встал рядом с ним, прислонившись спиной к стене. Подняв пистолет и затаив дыхание, Бэррон прислушивался, но тишину больше ничто не нарушало. Он был бесконечно измучен — усталостью, побоями Полчака, собственными переживаниями. Его нервы были подобны натянутым струнам. Может, от всего этого у него уже начались слуховые галлюцинации? Может…

Скрип!

Нет, там определенно кто-то был!

Внезапно в дверном проеме он заметил какое-то движение, рванулся вперед, вытянул руку, и его пальцы впились в чье-то запястье. Он автоматически рванул его на себя и оказался лицом к лицу с…

— Ребекка?!

Сердце стучало в его груди, словно паровой молот. Джон отпустил руку сестры, и перепуганная насмерть девушка отшатнулась.

— Господи боже! Извини, родная! Прости меня ради бога!

Бэррон сунул пистолет в кобуру, обнял сестру и нежно прижал к себе.

— Все хорошо, милая, — шептал он, пытаясь успокоить ее, — все в порядке.

Он умолк только после того, как Ребекка подняла на него глаза и улыбнулась. Несмотря на испуг, несмотря на старые джинсы, майку и поношенные кроссовки, она была столь же хрупкой и прекрасной, как всегда.

Девушка умела читать по губам и отвечать на простые вопросы, поэтому Джон спросил:

— Ты в порядке?

Ребекка кивнула, изучая взглядом лицо брата.

— Почему ты приехала?

Она ткнула пальцем ему в грудь.

— Из-за меня? А как ты сюда добралась?

— «Автобус», — беззвучно произнесла она одними губами.

— А ты сказала о том, что уезжаешь, сестре Рейносо или доктору Фланнери?

Отрицательный жест, а затем она нежно погладила его щеку. От прикосновения он поморщился — лицо по-прежнему нещадно болело — и повернулся к зеркалу, чтобы взглянуть на себя. Полчак потрудился на славу. Левый глаз тонул в безобразном черно-фиолетовом синяке, нос покраснел и опух. То же самое произошло с верхней губой. Правая щека больше напоминала грейпфрут.

Он снова повернулся к Ребекке, и взгляд наткнулся на автоответчик. Что, если сейчас позвонит Реймонд, и ему придется что-нибудь предпринимать? Или, того хуже, вдруг неуловимый беглец заявится до приезда машины прикрытия? Нет, Ребекка сейчас не должна находиться здесь!

23.02

65

Пятница, 15 марта, 0.15

Чтобы довезти Ребекку до пансионата, проводить ее в комнату и вернуться домой, Бэррону понадобилось немногим более часа. И вот теперь — второй раз за последние два часа — он повернул за угол в конце улицы и поехал вниз по склону холма, минуя темные здания, в направлении своего дома.

«Автобус», — произнесла Ребекка одними губами, когда брат спросил ее, как она добралась до его дома. Ответы на остальные его вопросы она дала с помощью ручки и блокнота уже в машине, когда он вез ее обратно в пансионат. В то утро, когда он приехал навестить ее, девушка поняла, что произошло что-то очень плохое — таким он был грустным и встревоженным. Это не давало ей покоя весь день. Наконец она изнервничалась до такой степени, что решила отправиться к нему, желая убедиться, что с ним все в порядке, и, никому ничего не сказав, ускользнула из-под надзора сестер. Она просто вышла из пансионата и села в автобус. Водителю она показала бумажку с адресом брата, и тот любезно помог ей найти его. Все оказалось очень просто: одна-единственная пересадка, а потом — короткая десятиминутная прогулка пешком.

Попасть в дом также не составило труда. Переехав сюда, Джон вручил сестре вторые ключи. Это был своего рода жест: Ребекка должна была знать, что, хотя она и живет в пансионате, двери этого дома всегда открыты для нее.

Обнаружив, что брат еще не вернулся, она решила посмотреть телевизор, прилегла на диван и вскоре уснула, а когда проснулась, увидела, что в кухне горит свет. Она не хотела напугать его и приехала лишь потому, что он — ее брат и она волновалась за него.

Впереди, за два дома от его подъездной дорожки с бугенвиллеями, Бэррон увидел полицейскую машину без опознавательных знаков и с потушенными фарами. Она была припаркована у тротуара. Замедлив ход, он остановился напротив нее и опустил стекло. За рулем сидел Чак Гримсли, молодой детектив, с которым он в течение некоторого времени работал в убойном отделе. Напарником Гримсли оказался пожилой детектив Джин Вермеер, которого совсем недавно Бэррон видел в доме Рыжего.

— Ну, — осведомился Бэррон, — все спокойно?

— Пока да, — ответил Гримсли.

— Спасибо, что приехали.

— На здоровье, — ледяным голосом откликнулся Вермеер, наградив его непроницаемым взглядом.

— Что это с тобой? — спросил Гримсли, разглядывая распухшее и покрытое синяками лицо Бэррона.

— Красотища, я знаю, — неопределенно ответил тот.

— Жаль, что Хэллоуин давно прошел, — вставил Вермеер. Казалось, он жалел, что кровоподтеки на лице молодого человека не были делом его собственных рук.

Джон сделал вид, что не заметил враждебности, сквозившей в голосе детектива-ветерана.

— Наткнулся на уличный фонарь, — отшутился он. — Ладно, ребята, мне нужно поспать, так что я — домой. Вы здесь на всю ночь?

— Если только не начнется третья мировая, — усмехнулся Гримсли.

— Никогда не знаешь наперед. — Вермеер холодно посмотрел на него и откинулся на сиденье.

Бэррон выдавил из себя вымученную улыбку.

— Еще раз спасибо.

0.20

Он повернул ключ в замке, вошел внутрь, включил свет в кухне и закрыл за собой дверь, повторив все эти действия в той же последовательности, как и полтора часа назад. На автоответчике по-прежнему светилась красная «тройка». Поскольку он не стирал предыдущие сообщения, это означало, что новых за время его отсутствия не поступало. Где бы ни находился Реймонд, чем бы он сейчас ни занимался, он так и не перезвонил.

У Джона не осталось ни сил, ни желания сидеть и дожидаться дальнейшего развития событий, поэтому он направился прямиком в спальню.

Вытащив из кобуры кольт, он положил его на тумбочку рядом с будильником, разделся и прошел в ванную комнату. Оглядев себя в зеркале, Бэррон второй раз за сегодняшний вечер «восхитился» работой Полчака. Его, как и любого другого полицейского, учили отражать подобные нападения, но когда тебя атакует твой же коллега?

Что все-таки заставило заслуженного детектива наброситься на него? Долгие годы работы в убойном отделе, в течение которых он сталкивался со смертью во всех ее проявлениях, в том числе и самых жутких? Или то, что Рыжий, возможно, был для него ближе, чем даже жена и дети? Или эмоциональное истощение, или сочетание всех этих факторов? Как бы то ни было, Бэррон и раньше замечал в нем проблески безумия. Это радостное возбуждение, с которым детектив чуть ли не ласкал свой дробовик в гараже, куда они пришли за Донланом. А подлинное ликование, когда он схватил уже закованного в наручники преступника, зная, что Вальпараисо сейчас убьет его. Как хладнокровно и деловито снял с уже мертвого Донлана наручники и вложил в его ладонь пистолет! А чего стоил полный ненависти взгляд, которым он смотрел на Бэррона в кабинете, обвиняя его в смерти Рыжего.

Вот почему Бэррон не попытался отразить нападение Полчака и не дал ему сдачи. Это могло бы стать последней каплей, и в результате одному из них непременно пришлось бы погибнуть.

Морщась от боли, Джон почистил зубы, погасил в ванной свет и вернулся в спальню. Взяв с тумбочки пистолет, он проверил его магазин, положил обратно и забрался в постель. Протянув руку к лампе, выключил свет и лежал в темноте, пытаясь не думать о событиях сегодняшнего дня и призывая спасительный сон.

Натянув одеяло, он со стоном перевернулся на бок и свернулся клубочком, словно маленький ребенок. Сон — вот и все, что было ему нужно в эти мгновения. Последним, что он увидел сквозь слипающиеся веки, были мерцающие в темноте цифры на панели электронного будильника: 0.32.

66

3.05

— Нет!

Хотя Джон ни разу в жизни не спал столь крепким сном, он проснулся от собственного крика. В холодном поту он сел на кровати и стал вглядываться в темноту. Во сне он видел Реймонда. Тот находился в его спальне и смотрел на него.

Глубокий вдох, затем — еще один, и вот Бэррон успокоился, сообразив, что причиной испуга стал всего лишь страшный сон. Инстинктивным движением он положил руку на тумбочку, чтобы прикоснуться к кольту, но его ладонь ощутила всего лишь гладкую поверхность. Рука продвинулась чуть дальше. Пусто. Бэррон свесил ноги с кровати. Он точно помнил, что положил кольт именно сюда. Куда же он мог подеваться?

— Теперь у меня оба твоих пистолета.

От неожиданности Бэррон снова вскрикнул.

— Сиди, где сидишь. Не двигайся. — Реймонд стоял в темноте у дальнего края кровати. В его руке находился кольт Бэррона, направленный прямо ему в грудь — Ты был очень уставшим, поэтому я позволил тебе немного поспать. Два часа — это, конечно, не очень много, но все же лучше, чем ничего. Ты должен быть мне благодарен. — Он говорил спокойным, непринужденным тоном.

— Как ты попал в дом?

Бэррон видел, как темная фигура отошла от кровати и встала у окна, прислонившись спиной к стене.

— Твоя сестра оставила дверь открытой.

— Моя сестра?

— Да.

Внезапно Бэррона осенила страшная догадка.

— Значит, ты находился здесь все это время?

— По крайней мере в течение некоторого времени.

— А как же телефонный звонок?

— Ты же сам попросил меня позвонить, что я и сделал. Но тебя не оказалось дома. Вот я и подумал: если нам в любом случае придется встретиться, почему бы мне не приехать сюда?

Реймонд снова переместился, сойдя с ковра. Он не хотел рисковать в случае, если полицейский попытается атаковать его и выдернуть из-под его ног ковер.

— Что тебе нужно?

— Твоя помощь.

— А с какой стати я стану тебе помогать?

— Оденься, пожалуйста. — Реймонд кивнул в сторону стула, на который перед тем, как лечь спать, Бэррон повесил костюм, в котором был на поминках Рыжего.

— Не возражаешь, если я включу свет?

— Только лампу на тумбочке рядом с тобой.

Бэррон включил лампу и медленно встал с постели. Теперь он отчетливо видел Реймонда, непринужденно держащего в руке его кольт. На нем был дорогой льняной костюм, брюки которого были коротковаты для него и слишком широки в поясе, а также белоснежная сорочка, тоже не по размеру, и галстук в красно-зеленую полоску. Из-за пояса торчала рукоятка «беретты» — той самой, которую Реймонд забрал у него в аэропорту и из которой убил Рыжего.

— Костюм, случаем, не из шкафа Альфреда Нойса? — поинтересовался Бэррон.

— Заканчивай, пожалуйста, одеваться. — Стволом кольта незваный гость указал на стоявшие возле кровати ботинки.

После короткой заминки Джон сел на кровать, натянул носки и одел ботинки.

— Как тебе удалось меня найти? — спросил он, пытаясь выиграть время и придумать какой-нибудь способ обезвредить преступника. Однако тот предусмотрительно держался на расстоянии, прислонившись спиной к стене, крепко упершись ногами в пол и держа пистолет направленным в грудь Бэррона.

— Здесь, в Америке, на каждом углу находится по лавке, где делают ксерокопии и предоставляют возможность воспользоваться Интернетом. Заплатив сущие гроши, можно получить или отправить сообщения по электронной почте, а если обладаешь хотя бы минимальными хакерскими навыками, можно забраться в базу данных любого учреждения, в том числе и полиции. Что касается того, как я попал сюда, то это тоже не составило труда. Таксисты в вашем городе обычно не имеют привычки глазеть на своих пассажиров.

— Надо будет взять это на заметку. — Бэррон закончил завязывать шнурки и поднялся с кровати. — Хочу тебя кое о чем спросить. Я понимаю причины убийств в Лос-Анджелесе — ты пытался избежать ареста. А за что ты убил тех двоих русских в Чикаго?

— Не понимаю, о чем ты.

— А Альфред Нойс? — не отступал детектив. — Ты ведь и его задумал убить. Ты заявился к нему в магазин, но его там не оказалось. Это, должно быть, крайне удивило тебя?

Реймонд перевел ничего не выражающий взгляд на часы.

3.12

Итак, предчувствие не обмануло его: полиция Лос-Анджелеса и впрямь вышла через его пистолет на убийства в Чикаго. А вот как они узнали про Альфреда Нойса? Поскольку они были в его магазине, им известно, что Нойс улетел в Лондон, и, скорее всего, они постараются связаться с лондонской полицией, а англичане допросят Нойса. Отъезд Нойса в Лондон сам по себе являлся большой неприятностью, но, если его станут допрашивать и он разговорится, все окажется гораздо хуже.

Реймонд опять посмотрел на часы: 3.14.

— Сейчас тебе позвонят по сотовому телефону.

— Что?

— Твоя домашняя линия находится под прослушкой. Ты хотел определить мое местонахождение, когда я снова позвоню тебе.

Надо же! Мало того что Реймонд проскользнул мимо всех ловушек, расставленных для него полицией, ухитрился проникнуть в его дом и завладеть — уже не в первый раз — его оружием. Более того, ему даже было известно о том, что телефон поставлен на прослушивание! Он по-прежнему опережал их на несколько ходов.

— Кто будет звонить?

— Твой очень хороший друг. Дэн Форд из «Лос-Анджелес таймс». В половине двенадцатого я послал ему по твоей электронной почте сообщение, в котором написал, что к тебе неожиданно приехала сестра и ты должен отвезти ее обратно в пансионат, а также попросил, чтобы он перезвонил тебе на мобильник ровно в три двадцать. Он ответил, что так и сделает.

— А что заставляет тебя думать, что он — мой друг?

— То же, что помогло мне понять, что молодая девушка, находившаяся здесь, твоя сестра. Я наблюдал за ней, когда она смотрела телевизор, а потом уснула на диване. А у тебя на кухне стоит фотография, на которой запечатлены вы трое: ты, она и Форд. Я читал статьи этого репортера обо мне, и еще я дважды видел его в твоей компании. Один раз в аэропорту Лос-Анджелеса и еще раньше, когда вы увозили меня из гаража после убийства Фрэнка Донлана.

Так вот почему Реймонд пришел к нему! С самого начала он рассматривал его в качестве спасательного круга. Именно поэтому после задержания, в Паркер-центре, он заставил Джона разозлиться и выдать свои истинные чувства. А теперь Реймонд снова пытается использовать его, чтобы спастись от погони.

— Фрэнк Донлан застрелился, — ничего не выражающим тоном проговорил Бэррон.

В улыбке «гостя» сквозило превосходство.

— Для полицейского ты слишком неуклюже врешь. И раньше не умел, и теперь не научился.

Цифры на панели будильника сменились и теперь показывали 3.20. В спальне повисла тишина, которую очень скоро нарушил звонок сотового телефона Бэррона. Реймонд опять скривил губы в улыбке.

— Может, спросим, что думает о произошедшем с Донланом мистер Форд?

Телефон снова заверещал.

— Возьми трубку и попроси его подождать, — последовал приказ, — а затем передай трубку мне.

Джон колебался, и тогда Реймонд поднял кольт.

— Пистолет — не для того, чтобы стрелять в тебя, Джон. Он нужен мне лишь для того, чтобы ты на меня не бросился. Если тебе и стоит чего-то опасаться, то только своей совести.

Прозвучал третий по счету звонок. Реймонд кивнул в сторону телефона, и Бэррон взял трубку.

— Дэнни, спасибо, что позвонил, — спокойным тоном заговорил он. — Я понимаю, уже очень поздно, но… Ребекка? Да, приезжала. Она беспокоилась за меня. Просто села на автобус и приехала сюда. Да, с ней все в порядке. Я отвез ее обратно в пансионат. Да, я тоже в порядке. А ты?.. Хорошо. Можешь минутку подождать?

Бэррон протянул трубку Реймонду. Тот взял ее и прижал микрофоном к груди, чтобы Форд не мог слышать его.

— План таков, Джон. Сейчас мы сядем в твою машину. Я спрячусь на заднем сиденье на тот случай, если на улице дежурят полицейские, в чем я почти не сомневаюсь. Наверняка твои коллеги прислали группу прикрытия, чтобы защитить тебя, если я вслед за телефонным звонком нанесу тебе персональный визит. Ты остановишься рядом с их машиной, скажешь, что тебе не спится и ты решил поработать. Затем ты вежливо поблагодаришь их и поедешь дальше. Реймонд помолчал и продолжил: — Мистер Форд будет моей страховкой того, что ты сделаешь все как надо.

— Каким образом?

— Правда о том, что на самом деле произошло с Фрэнком Донланом. — Реймонд снова улыбнулся. — Ты ведь не хочешь поставить его в такое положение, чтобы ему пришлось лично заняться расследованием этого дела, в котором замешан и ты? Скажи ему, что у тебя есть очень важная информация и ты хочешь встретиться с ним через полчаса, поскольку это не телефонный разговор.

— Где именно мы должны будем встретиться?

— В авиацентре «Меркурий» аэропорта Боба Хоупа. Ровно через полчаса. Туда за мной должен прилететь чартерный самолет. Звучит невероятно, но так и есть. Скажи ему.

Резким движением Реймонд протянул ему трубку. Джон немного помешкал, но все же заговорил:

— Дэнни! Нам с тобой нужно кое-что обсудить, но сделать это можно только при личной встрече. Авиацентр «Меркурий» аэропорта Боба Хоупа. Через полчаса. Сможешь туда подъехать? — Форд ответил утвердительно, и Бэррон кивнул. — Спасибо, Дэнни.

Затем Джон отключил связь и посмотрел на Реймонда.

— В аэропорту полицейские.

— Я знаю. Вы с мистером Фордом сумеете провести меня мимо них так, чтобы не возникло никаких осложнений.

Двумя минутами позже они вышли через черный ход, спустились в гараж. Перед уходом Реймонд предъявил еще одно требование, и теперь под крахмальной сорочкой и льняным пиджаком, который он позаимствовал в гардеробе Альфреда Нойса, его тело защищал бронежилет детектива.

67

3.33

Бэррон вывел «мустанг» из гаража и медленно двинулся по дорожке вдоль высоких зарослей бугенвиллей. Реймонд скорчился на заднем сиденье, но Бэррон ни на секунду не сомневался, что либо кольт, либо «беретта», либо оба ствола направлены ему в спину. На улице, слева от его дома, он увидел машину с Гримсли и Вермеером. Они, наверное, уже заметили его автомобиль и теперь недоумевают, что, собственно, происходит.

Бэррон повернул в ту сторону и, доехав до полицейских, остановился.

— Не могу заснуть, — заговорил он, в точности следуя инструкциям, полученным от Реймонда. — Слишком много всего в голове вертится. Поеду поработаю, чем валяться без сна. Может, и вам, ребята, сняться да разъехаться по домам?

— Как скажешь, — широко зевнув, ответил Гримсли.

— Еще раз спасибо, — бросил на прощание Бэррон и тронулся с места.

— Хорошо, — подал сзади голос пассажир. — Пока все хорошо.

Всего несколько минут назад он сказал, что Бэррон должен бояться не пистолета, а собственной совести. Но он подстраховался еще одним способом — по крайней мере, так следовало с его слов. Эта страховка выражалась в целой серии подготовленных им так называемых отложенных сообщений, которые в определенный час будут автоматически направлены по электронной почте окружному прокурору Лос-Анджелеса, в редакцию «Лос-Анджелес таймс», в Американский союз защиты гражданских свобод Южной Калифорнии, в лос-анджелесское отделение ФБР, штаб-квартиру телекомпании Си-эн-эн в Атланте и губернатору Калифорнии.

В этих сообщениях Реймонд объяснял, кто он такой и что произошло с Фрэнком Донланом после того, как их задержала полиция. Также шла речь о том, что в течение некоторого времени он являлся заложником Донлана и может засвидетельствовать, что единственным оружием последнего был пистолет, из которого тот стрелял в поезде. Тот самый пистолет, который Донлан в конце концов бросил полицейским в гараже, прежде чем выйти к ним обнаженным, чтобы продемонстрировать, что он безоружен.

Бэррону Реймонд сказал, что удалит все эти отложенные сообщения сразу же после того, как окажется в безопасности, на борту взлетевшего самолета.

Реймонд, если не соврал, рассчитал все совершенно верно. В случае получения властями подобных сообщений членам бригады 5–2 придется предстать пред большим жюри,[13] которое будет решать, достаточно ли имеется улик для предания их суду за убийство Фрэнка Донлана. И тогда, что бы ни говорили остальные, стремясь защитить себя и бригаду, Джон, будучи приведен к присяге, не сможет не сказать правду. Реймонд это знал. Бэррон — тоже.

Но, с другой стороны, что будет, если Реймонду удастся улизнуть? Человек, хладнокровно убивший Рыжего Макклэтчи, пятерых сотрудников полиции, консультанта из Нью-Джерси и немецкого юношу, останется на свободе и сможет продолжить свой кровавый путь, какие бы обстоятельства ни лежали в основе его действий. Сколько еще невинных людей погибнет, прежде чем он достигнет своей неведомой цели? И не станет ли одним из них Альфред Нойс?

Да, Реймонд прав, тут главным судьей действительно должна стать совесть. И именно поэтому несколькими минутами раньше, в телефонном разговоре с Фордом он несколько раз назвал его Дэнни. В последний раз он сделал это, когда им было по девять лет, и тогда его друг с негодованием заявил, что ненавидит это обращение и требует, чтобы его называли исключительно Дэн. Джон рассмеялся: «Ну ты и придурок!» и снова назвал его Дэнни, после чего юный Форд изо всех сил заехал ему кулаком в нос. Размазывая по лицу кровь и слезы, Джон убежал жаловаться маме. С тех пор он ни разу не назвал друга ненавистным именем. Ни разу… до сегодняшнего дня. Он намеренно использовал это обращение, надеясь, что Дэн поймет: приятель попал в беду и просит помощи.

68

Аэропорт Боба Хоупа, 3.55

Реймонд выпрямился на заднем сиденье в достаточной мере, чтобы увидеть, что они едут вдоль западной взлетно-посадочной полосы аэродрома, чтобы свернуть в скором времени на Шерман-уэй к терминалу «Меркурий» — отдельному зданию, стоящему напротив главного аэровокзального комплекса.

С неба начал моросить мелкий противный дождь, и Бэррону пришлось включить дворники. Сквозь мутную пелену воды Реймонд видел многочисленные частные самолеты, стоящие на бетоне за проволочной сеткой, отделяющей летное поле от дороги. Все иллюминаторы в них были темными.

Из-за дождя, проволочного ограждения, призрачного света уличных фонарей «Меркурий» и примыкающие к нему здания казались жутковатыми декорациями какого-то фантастического фильма — некий научный комплекс, охраняемый роботами.

— Приехали.

Это было первое слово, произнесенное Бэрроном с тех пор, как он попрощался с детективами возле своего дома. Он сбавил скорость до минимума, съехал с дороги и остановил «мустанг» перед железными воротами. Слева находилась коробочка интеркома и надпись, в которой посетителей в ночное время просили связываться с дежурными с помощью именно этого устройства.

— Что я должен делать дальше? — спросил Бэррон.

— Делай то, что написано на табличке: нажми на кнопку и скажи, что ты встречаешь самолет «Гольфстрим» авиакомпании «Уэст чартер эйр», прибывающий ровно в четыре утра.

Джон опустил стекло и нажал кнопку интеркома. Когда ему ответил дежурный, он слово в слово повторил речь Реймонда. Через секунду ворота откатились в сторону, и машина въехала на территорию аэродрома.

На расположенной с левой стороны парковке находилось три автомобиля. Они были мокрыми, а их стекла запотели. Это означало, что они стояли здесь уже довольно долго, возможно с вечера.

Еще пять секунд — и они уже подъезжали к главному входу в терминал. Справа от него стояли две полицейские машины, в дверях — трое полицейских наблюдали за их приближением.

— Впереди полиция, — предупредил Бэррон.

— Найди мистера Форда, — донесся сзади голос Реймонда.

— Я его не вижу. Возможно, он не приехал.

— Он должен быть здесь, — с холодной уверенностью произнес его спутник. — Потому что ты просил его.

А затем Бэррон увидел возле ярко освещенных ворот, ведущих на летное поле, машину Дэна Форда — темно-зеленый джип «либерти». Его желудок сжался от дурного предчувствия. А что, если «Дэнни» не сработало? Что, если Форд был слишком уставшим или отупел от болеутоляющих препаратов, которыми его наверняка напичкали в связи со сломанным носом, и попросту не заметил этого намека на чрезвычайные обстоятельства? Что, если он наивно приехал сюда только потому, что его попросил об этом друг, не зная, что просьба эта была произнесена под дулом пистолета? Если это так, то все обстоит еще ужаснее, поскольку Реймонд в случае чего не колеблясь убьет Дэна.

69

Бэррон уже был готов развернуть машину и сказать Реймонду, что Форд не приехал и, вероятнее всего, не приедет, как тут дверца «либерти» распахнулась и Дэн Форд вышел на летное поле. Синий блейзер, светлые брюки, очки в роговой оправе на заклеенном пластырем носу — никаких сомнений, это был он, добавивший к своему традиционному наряду бейсболку, вероятно не желая, чтобы дождь намочил голову.

Реймонд внезапно приподнялся и стал всматриваться вперед, выглядывая из-за спинки сиденья.

— Останови здесь, — велел он.

Джон притормозил футах в шестидесяти от того места, где стоял Форд.

— Позвони ему и скажи, что ты сейчас подберешь его, а потом вы выедете на поле, чтобы встретить прибывающий рейс. Скажи ему, что ты сам объяснишься с полицейскими.

Часы на приборной доске «мустанга» показывали десять минут пятого. Может, никакой самолет и не должен прилететь? Может, это какая-то новая уловка Реймонда?

— Твой «Гольфстрим» опаздывает. Что будет, если он вообще не прилетит?

— Прилетит.

— Откуда ты знаешь?

— Вот откуда. — Реймонд указал пальцем вперед и вверх.

И действительно, сквозь пелену дождя скоро стали различимы сигнальные огни заходящего на посадку самолета, и через несколько секунд колеса «Гольфстрима IV» покатились по бетону взлетно-посадочной полосы.

Послышался вой переключенных на реверс двигателей, самолет замедлил ход, развернулся и медленно покатил к зданию терминала. Его прожектора яркими лезвиями разрывали мглу.

По мере приближения самолета Реймонд еще ниже опустился на сиденье. Теперь прожектора «Гольфстрима», словно факелы яркостью в миллион ватт, вырвали из темноты их «мустанг». А затем самолет остановился по другую сторону ворот, и огни погасли.

— Звони мистеру Форду и делай все в точности, как я велел.

— Ладно.

Бэррон взял сотовый телефон и набрал номер. Они увидели, как Дэн Форд поднес руку ко рту, кашлянул, а потом сунул ее в карман пиджака и, вынув оттуда мобильник, прижал его к уху.

— Слушаю, Джон. — Форд снова кашлянул.

— Дэнни… — звенящим голосом проговорил Бэррон, снова называя друга ненавистным для того именем и пытаясь еще раз дать ему понять, что возникла чрезвычайная ситуация.

— Не забывай об отложенных посланиях, — напомнил Реймонд. — Скажи ему.

— Я…

— Скажи ему!

К его уху прижалась холодная сталь кольта.

— Дэнни, мы с тобой должны встретить «Гольфстрим», который только что совершил посадку. Я остановлюсь рядом с тобой. После этого просто открой дверь и садись в машину. С полицейскими я поговорю сам.

Форд сунул телефон в карман и махнул рукой, делая им знак, чтобы они подъехали.

— Вперед! — приказал Реймонд.

Бэррон не пошевелился.

— У тебя заготовлены электронные послания, Реймонд, так зачем тебе нужен он?

— На тот случай, если внутри тебя вдруг проснется полицейский и решит сказать что-нибудь не то твоим дружкам на воротах.

Дэн Форд снова помахал им рукой. Одновременно с этим открылись двери одной из полицейских машин и из нее вышли двое полицейских. Они смотрели на «мустанг», видимо недоумевая, почему он так долго стоит без движения.

— Поезжай, Джон, — негромко попросил Реймонд.

Подождав несколько секунд, он все же нажал на педаль газа, и машина медленно поползла вперед.

В свете фар Бэррон отчетливо видел Дэна Форда, фигура которого становилась все ближе и ближе. Вот репортер шагнул им навстречу, затем остановился и сказал что-то одному из полисменов, указав на приближающийся автомобиль.

Инструктаж продолжался:

— Когда подъедем к воротам, опусти стекло, но не полностью, только чтобы полицейский сумел тебя рассмотреть. Представься ему и скажи, что вы должны встретить приземлившийся «Гольфстрим». Можешь даже сообщить, что это связано с расследованием дела Реймонда Оливера Торна.

Бэррон остановил машину. Слева к «мустангу» подходили полицейские в форме, справа Дэн Форд. Форд шел быстрее, чем они, наклонив голову и пряча лицо от дождевых струй. Вот он подошел к машине и открыл пассажирскую дверь. В тот же момент один из патрульных метнулся к двери водителя и рванул ее. Буквально на одно мгновение он увидел лицо Хэллидея, а затем раздался оглушительный грохот, и Бэррон ослеп от вспышки, ярче которой ему не приходилось видеть за всю свою жизнь.

70

4.20

С гудящей головой, наполовину ослепший, Бэррон чувствовал, как чьи-то руки вытаскивают его из машины. И еще ему показалось, что откуда-то издали до него доносятся крики Реймонда. Все остальное было сном.

Он смутно помнил, как подъехала машина без опознавательных знаков, за рулем которой сидел Ли, как не до конца протрезвевший, но вполне дееспособный Полчак в одежде Дэна Форда надел наручники на Реймонда, получившего мощнейший электрический разряд из шокера, и затолкнул его на заднее сиденье этой машины. А потом появился еще один автомобиль. Хэллидей в форме патрульного помог Бэррону сесть в нее и спросил о его самочувствии. Затем послышались звуки захлопывающихся дверей, и машина тронулась с места.

Бэррон не знал, сколько времени миновало, но гул в его ушах мало-помалу стихал, а в глазах становилось все меньше разноцветных кругов, плясавших в них после взрыва светошумовой гранаты.

— Значит, Дэн все-таки позвонил вам, — услышал он собственное слабое бормотание.

— Сразу же после того, как поговорил с тобой, он позвонил домой Марти. — Хэллидей не сводил глаз с темной дороги. — В нашем распоряжении оказалось не так много времени.

— Извини, но Реймонд заявился ко мне без предварительной записи. — Джон помотал головой, пытаясь прочистить мозги. — Слушай, там была машина Дэна. А где он сам?

— В здании терминала. Наверное, со спецназовцами болтает. Мы вызвали их на всякий случай. Решили, что, если это Реймонд, на сей раз он уже от нас не уйдет.

— Да уж, — неопределенно буркнул Бэррон и стал смотреть в окно. На улице по-прежнему царила непроглядная темень. Две машины бампер к бамперу мчались по спокойному спальному району, раскинувшемуся к востоку от аэропорта.

Как выяснилось, вторым мужчиной, переодетым в форму патрульного, был Вальпараисо, а Полчак в синем блейзере, светлых брюках, очках и с залепленным пластырем носом в темноте да еще под дождем вполне сошел за Дэна Форда. Вот почему он кашлял, разговаривая с ним по телефону. Если бы Бэррон узнал его голос, он мог бы непроизвольно среагировать и провалить всю операцию. Кто знает, как повел бы себя в таком случае Реймонд? Но в конечном итоге они сработали в обычном стиле бригады 5–2: жестко, молниеносно, решительно, игнорируя опасность. И, несмотря на всю хитрость и профессионализм Реймонда, выиграли эту партию.

— Джимми, — раздался из рации Хэллидея голос Вальпараисо.

— Слушаю, Марти, — ответил тот, поднося рацию к губам.

— Нужно сделать остановку и выпить кофейку.

— Правильно.

— Кофейку? — удивленно переспросил Бэррон, посмотрев на коллегу.

— У нас был тяжелый день, — ответил Хэллидей, отключая связь. — А Реймонд теперь от нас уже никуда не денется.

Все еще пятница, 15 марта, 4.35

Круглосуточный кафетерий «У Джерри» находился на углу одной из улиц промышленного района, рядом с шоссе Голден-стейт и настолько близко от аэропорта, что отсюда были видны посадочные огни.

Первым у обочины затормозил Хэллидей, сзади него остановил машину Вальпараисо. Они оба выбрались из автомобилей и вошли внутрь.

Проводив их взглядом, Бэррон посмотрел на вторую машину. В ней, зажатый между Ли и Полчаком, на заднем сиденье сидел Реймонд. У него был усталый вид, он, похоже, до сих пор пребывал в шоке и не очень хорошо понимал, где находится и что происходит.

Джон отвернулся. Сквозь стеклянную витрину он видел Хэллидея и Вальпараисо. Стоя у стойки бара, они ждали, когда им принесут кофе, и болтали.

Внезапно в окно машины постучали, и Бэррон резко повернул голову. Возле автомобиля стоял Лен Полчак и знаками просил опустить стекло. Немного поколебавшись, Джон все же выполнил просьбу. Их взгляды встретились.

— Хочу извиниться за то, что произошло, — негромко сказал Полчак. — Я был пьян.

— Я знаю. Забудь об этом, все нормально.

— Я серьезно говорю. Перед Дэном Фордом я уже извинился.

Лен протянул руку, и Джон после недолгих колебаний пожал ее. Несмотря на то что детектив уже успел протрезветь, несмотря на его извинения, глаза у него остались прежними, и то, что пожирало его изнутри раньше, все так же жило в них.

— Ну вот и ладно.

Из дверей кафетерия вышли Вальпараисо и Хэллидей, неся закрытые стаканчики с кофе на картонных подносах. У Марти было четыре стаканчика, у Джимми — два.

— Можем ехать? — спросил Полчак у Вальпараисо.

Он должен сообщить им то, о чем сам узнал совсем недавно!

— Реймонд знает о том, что случилось с Донланом.

Взгляд Вальпараисо стал жестким и колючим.

— Откуда?

— Сам вычислил.

— Это ты ему рассказал! — прорычал Полчак, и Джон увидел, как сжались его кулаки. Обуревавшие его демоны вернулись и снова обрели над ним власть.

— Нет, Лен, я ничего ему не говорил. Он сам каким-то образом догадался. Вот для чего в аэропорту ему понадобился Дэн Форд. Он собирался рассказать ему об этом на тот случай, если я поведу себя не так.

— Дэна Форда здесь сейчас нет, и его появления не предвидится. — Хэллидей поглядел на Вальпараисо. — Ну что, поехали?

— Подождите! — резко проговорил Бэррон. — Я еще не все сказал. Реймонд сочинил отложенные сообщения для электронной почты, которые обещал отозвать в случае, если ему удастся благополучно выбраться из страны. Он адресовал их окружному прокурору, Союзу защиты гражданских свобод, ФБР, Дэну Форду и еще многим другим. По его словам, в этих сообщениях он подробно рассказал обо всем, что произошло в гараже. Они, конечно, не могут рассматриваться в качестве неопровержимого доказательства, но этого будет достаточно, чтобы на нас со всех сторон посыпались вопросы.

— Джон, этот парень — убийца полицейских, — спокойно произнес Хэллидей. — Никто не поверит ни единому его слову.

— А если поверят?

— Ну и что? — презрительно фыркнул Лен. — Его слово против нашего. — Поглядев на Вальпараисо, он, казалось бы, совершенно не к месту добавил: — Марти, а кофе-то остывает.

4.44

Предутреннюю тишину нарушило хлопанье автомобильных дверей, и обе машины тронулись в том же направлении, в каком они ехали до того, как остановиться у кафетерия: Хэллидей — впереди, Вальпараисо — за ним.

Выехав из промышленного района, они миновали отель «Бербанк аэропорт», затем перевалили через железнодорожный переезд линии поездов пригородного сообщения компании «Метролинк». Хэллидей вел машину молча, два закрытых стаканчика с кофе, стоявшие на картонном подносе между ним и Бэрроном, оставались нетронутыми.

«Его слово против нашего».

Слова Полчака продолжали звучать в ушах Джона, и он словно наяву видел его презрительную гримасу. Но никакого «нашего» слова быть не могло! Могло быть только «их». Героическая операция в аэропорту осталась позади, и теперь Бэррон снова не принадлежал к их братству, как и после убийства Донлана. Пусть у Полчака не все в порядке с мозгами, пусть все они свихнулись на «славной истории» бригады 5–2, пусть после смерти Рыжего он сам едва не превратился в одного из них, сейчас Бэррон был твердо уверен в одном: он уже не является частью 5–2. Он не такой, как они, и никогда им не будет. Своими острыми когтями совесть вцепилась в него мертвой хваткой и теперь уже не отпустит никогда.

Автомобиль взвизгнул шинами на крутом повороте, и этот звук отвлек Бэррона от его невеселых раздумий. Хэллидей свернул в боковую улочку. Вскоре машина сделала еще один поворот, и они оказались в узком, темном переулке, по обеим сторонам которого тянулись дешевые автомастерские. Они остановились напротив темного и ветхого цеха по покраске автомобилей. Секундой позже позади их машины затормозил Вальпараисо, осветив их фарами своего «форда». Затем свет погас. Бэррон непроизвольно огляделся. Все окрестности были погружены во мрак. Здесь царили запустение, упадок и не было видно ни одной живой души. Вдалеке, примерно в четверти мили отсюда, виднелись огни круглосуточного кафе, у которого они только что останавливались.

Сзади послышалось хлопанье автомобильных дверей. И Бэррон увидел, как Полчак и Ли тащат Реймонда к заброшенной автомастерской, расположенной на противоположной стороне переулка. Вальпараисо, который что-то нес в руках, пинком ноги распахнул дверь, и все четверо скрылись внутри.

— На сей раз ты заранее знаешь, что должно произойти. — Хэллидей открыл дверцу. Зажглась лампочка на потолке машины, и Бэррон увидел, что Джонни словно невзначай распахнул полы кителя патрульного, демонстрируя «беретту». — Пойдем, Джон.

71

4.57

Когда Бэррон и Хэллидей вошли в помещение, закованный в наручники Реймонд стоял под единственной горевшей здесь флуоресцентной лампой. Полчак — слева от него, Ли — справа. Вальпараисо находился чуть в стороне, рядом с верстаком, на котором стоял захваченный им из машины один из стаканчиков с кофе. В густом сумраке, скопившемся в дальнем конце мастерской, нереальной, призрачной скульптурой маячил старенький «фольксваген-жук». Перед покраской его стекла и шины были заклеены бумагой, а кузов уже покрыт светло-серой грунтовкой.

Войдя внутрь следом за Бэрроном, Хэллидей закрыл за собой дверь. Джон встал позади Вальпараисо и увидел, что глаза Реймонда устремлены на него. В них читались отчаяние, мольба, зов о помощи. Что ж, даже если бы он захотел ему помочь, то вряд ли смог бы это сделать. Все, что ему оставалось, — стоять и наблюдать за происходящим.

Но Реймонд продолжал смотреть на него, и в его взгляде читался не столько страх, сколько высокомерное нетерпение. Он не просил о помощи. Он ждал ее.

Это было ошибкой с его стороны, поскольку внутри Бэррона поднялась волна жаркой ярости. Перед ним стоял преступник, который хладнокровно, безжалостно убивал одного человека за другим. Тот, кто с самого начала стал играть на самых дорогих принципах и убеждениях, обратив их себе на пользу. Тот, кто тайком пробрался в его дом и пытался использовать Джона для собственного спасения. Человек, который коварно пытался вовлечь в происходящее Дэна Форда, рассчитывая на его дружбу с Бэрроном и на влияние, которым тот пользуется. Да он не моргнув глазом убил бы репортера, если бы ему это понадобилось! И вот теперь, оказавшись в шаге от смерти, он ждет, что Бэррон бросится ему на помощь!

Бэррон еще ни разу не испытывал столь сильное отвращение. Рыжий был прав: создания, подобные Реймонду, не заслуживают чести называться людьми. Они — отвратительные чудовища, которых нужно уничтожать без жалости и угрызений совести. Они — болезнь, которую можно лечить исключительно хирургическим методом. Суды и законы для них являлись решетом, сквозь ячейки которого они без труда просачивались, чтобы вновь оказаться на воле и убивать, убивать, убивать… Значит, работу, непосильную для цивилизованного общества, должны выполнять такие, как Вальпараисо, Полчак и подобные им.

Вальпараисо со стаканчиком в руке шагнул вперед.

— Ты просил кофе, Реймонд. Мы добрые ребята, поэтому заехали в кафетерий, чтобы выполнить твою просьбу. Даже принесли его тебе в машину. А ты — даром, что был в наручниках — возьми да и выплесни кофе на детектива Бэррона.

Внезапно его рука метнулась в сторону, и кофе из стакана выплеснулось на Джона. Тот от неожиданности ойкнул и отскочил назад. Марти поставил теперь уже пустой стакан на верстак и подошел ближе к Реймонду.

— Одновременно с этим ты схватил кольт, личное оружие детектива, которым ему пришлось пользоваться после того, как в аэропорту ты украл его «беретту» и убил из нее коммандера Макклэтчи. Вот этот пистолет, Реймонд.

В правой руке Вальпараисо словно по волшебству оказалась «беретта», и он поднес ее к лицу Реймонда. В следующий момент его левая рука метнулась назад, и он вытащил из-за пояса сзади торчавший там кольт Бэррона.

— Ты этого, вероятно, не помнишь, но детектив Полчак забрал их у тебя сразу же после того, как взорвал парализующую гранату. А позже ты увидел, как он вернул кольт детективу Бэррону.

Бэррон как завороженный наблюдал за тем, как Вальпараисо обрабатывает Реймонда, излагая ему детали выдуманной истории, которой вскоре предстоит стать официальной версией его смерти. Это было сродни пытке, но… что с того?.. Внезапно Реймонд повернул голову и посмотрел прямо на него.

— Помнишь про электронные послания, ждущие своего часа? Если вы меня убьете, их некому будет отозвать.

Джон холодно улыбнулся.

— Похоже, всем на них наплевать, Реймонд. Главное — ты. У нас есть твои отпечатки, любая часть твоего тела даст нам образец ДНК. Образец, который мы сможем сравнить со следами крови на салфетке, которую мы нашли в номере убитого мужчины в отеле «Бонавентура». Мы выясним все детали, связанные с убийством братьев-портных в Чикаго, а также других твоих жертв в Сан-Франциско и Мехико, узнаем про Альфреда Нойса и о том, кто прислал за тобой «Гольфстрим». Мы разберемся в том, какие дела связывают тебя с Европой и Россией, и вообще о том, кто ты такой на самом деле. Нам станет известно абсолютно все.

Реймонд окинул взглядом унылое помещение, а затем отвел глаза в сторону.

— Вся его судьба в руках Господних, — еле слышно пробормотал он. Надежда на то, что Бэррон в последний момент поможет ему, окончательно улетучилась. У него осталось только одно: его собственная внутренняя сила. Если Господь желает, чтобы он умер здесь, так тому и быть.

— Вся его судьба в руках Господних, — повторил он, всецело вручая себя в руки Всевышнего и покоряясь его воле.

Вальпараисо неторопливо протянул «беретту» Ли, затем шагнул вперед, приставил дуло кольта ко лбу Реймонда и закончил свой монолог:

— После того как ты завладел пистолетом детектива Бэррона, ты попытался убежать и укрылся здесь, а когда мы вошли в мастерскую, ты стал стрелять…

Вальпараисо отступил назад, резко повернулся и направил кольт на входную дверь.

Бум! Бум!

Выстрелы из пистолета сорок пятого калибра оглушительным грохотом прокатились по мастерской, и прямоугольные вставки на двери, покрытые таким же толстым слоем краски, как и остальные поверхности, взорвались дождем стеклянных брызг.

Вальпараисо снова повернулся к Реймонду и приставил кольт к его подбородку.

— Оставаясь снаружи, мы приказали тебе выйти с поднятыми руками. Ты отказался. Мы обращались к тебе снова и снова, но ответом была тишина. А потом прозвучал один — последний — выстрел.

Бэррон внимательно смотрел на Реймонда, губы которого беззвучно шевелились. Что он делал? Молился перед неминуемой смертью? Просил у Господа прощения за свои грехи?

— Джон. — Вальпараисо резко обернулся к нему и вложил в его руку кольт. — За Рыжего, — прошептал он. — За Рыжего.

Вальпараисо еще мгновение смотрел на Бэррона, а потом перевел взгляд на Реймонда. Бэррон посмотрел туда же и увидел, что к Реймонду подошел Полчак, намереваясь взять его в тот же самый стальной захват, который он применил к Донлану за две секунды до того, как того застрелили.

Реймонд отчаянно сопротивлялся попыткам Полчака взять его в захват. От усилий рот его открылся, и, борясь с детективом, он не сводил затравленного взгляда с Бэррона. Он словно спрашивал: как Господь может допустить такое? Как человек, которого он избрал на роль своего избавителя, может превратиться в его палача?

— Не надо, Джон! Пожалуйста, не надо! — шептал Реймонд. — Ну пожалуйста!

Бэррон посмотрел на пистолет в своей руке, ощутил его тяжесть и сделал шаг вперед. Остальные молча смотрели на него. Хэллидей. Полчак. Вальпараисо. Ли.

Глаза Реймонда мерцали в свете флуоресцентной лампы.

— Ты ведь не такой, Джон! Ты же сам это знаешь! Ты не такой, как они! — Взгляд Реймонда метнулся к четырем детективам, а затем вернулся к Бэррону. — Вспомни Донлана! Вспомни, что ты чувствовал после! — Речь Реймонда лилась торопливо, от его самоуверенности и высокомерия не осталось и следа. Теперь он умолял о пощаде. — Если ты веришь в Бога, в рай, опусти пистолет! Не делай этого!

Бэррон подошел ближе. В нем бурлил целый водоворот чувств: злость, ненависть, жажда мести. Он словно оказался под действием какого-то невиданного наркотика. Напоминание о Донлане не возымело на него никакого эффекта. Единственное, что сейчас имело значение, это пистолет в его руке. И вот он оказался рядом с Реймондом, буквально в нескольких дюймах от него.

Щелк!

Он автоматически взвел курок. Дуло кольта оказалось прижатым к виску Реймонда. Он слышал тяжелое дыхание убийцы, который тщетно пытался избавиться от мертвой хватки Полчака. Палец Бэррона, лежащий на спусковом крючке, напрягся, он впился взглядом в глаза своего врага. А потом… Он окаменел.

5.21

72

— Убей его, черт побери!

— Он — животное! Жми на курок!

— Застрели его к чертовой матери!

От криков, раздававшихся за спиной Бэррона, его лицо кривилось и непроизвольно дергалось. Неожиданно для всех он развернулся. Бум! Бум! Бум!

Под сводами мастерской прогремели выстрелы, и три пули впились в старый, заляпанный краской стул.

— В чем дело? Ты что, охренел? — осведомился Ли.

От мысли о том, что он чуть было не сделал, Бэррона трясло.

— Дело в том, Рузвельт, что «старая городская ведьма» обманула нас. Когда человек забывает о законе, он забывает и о многих других вещах. Например, о том, кто он, черт побери, такой. — Несколько секунд Бэррон смотрел на четверых детективов. Закончил он шепотом: — Вы не понимаете одну вещь: я не способен на убийство.

Марти шагнул к Бэррону.

— Отдай пистолет, — сказал он. Тот отступил назад.

— Нет, я забираю его с собой.

— Отдай ему оружие, Джон, — угрожающим тоном произнес Ли, выходя вперед. Бэррон пропустил его слова мимо ушей. Он поднял руку с зажатым в ней кольтом и направил его дуло в необъятную грудь Рузвельта Ли.

— Не делай глупостей! — крикнул Хэллидей.

Джон проигнорировал и его.

— Всем положить оружие! — приказал он, кивком указав на испачканный краской верстак.

— Ну, парень, теперь ты окончательно… — прорычал Полчак, оставив Реймонда и выйдя из-за его спины.

— На пулю нарываешься, Джонни. — Вальпараисо сделал маленький шажок вперед.

— Не нарывается, а, можно считать, уже нарвался. — Ли, казалось, не обращает внимания на пистолет, направленный ему в грудь. — Ты вошел в мастерскую первым, Джон. У Реймонда был кольт. Когда мы подоспели, ты уже был мертв.

Полчак подошел ближе и перехватил эстафету у Ли:

— Реймонду все равно конец, Джонни. А вот как быть с твоей сестрой? Кто о ней позаботится?

Бэррон переместил руку с пистолетом, и теперь его дуло смотрело прямо в промежность Полчака.

— Еще один дюйм, и ты лишишься своих мозгов.

— Черт! — Лен отпрыгнул назад.

— Пистолеты — на верстак! Рузвельт, ты — первый!

Ли стоял, не шевелясь, и Бэррон видел, что он напряженно размышляет: то ли о том, успеет ли он выстрелить раньше Бэррона, то ли о том, способен ли тот вообще выстрелить.

— Не надо геройства, Рузвельт, — сказал Хэллидей, — потом сочтемся. А пока делай, что он велит.

— «Беретту», Рузвельт! — приказал Бэррон. — Возьми ее двумя пальцами и положи на верстак.

— Ладно, черт с тобой. — Ли очень медленно поднял левую руку, двумя пальцами взял «беретту», которую держал в правой руке, подошел к верстаку и положил пистолет на его поверхность.

Джон направил кольт на Вальпараисо.

— Теперь ты, Марти. Все — то же самое.

Несколько секунд Вальпараисо не двигался, но затем все же вытащил пистолет из кобуры и положил его на верстак.

— Ступай назад!

Вальпараисо, посмотрев на Полчака и Хэллидея, выполнил приказ. Бэррон, не торопясь, подошел к верстаку, взял свою «беретту» и сунул ее за пояс.

— Твоя очередь, Джимми. Очень медленно, двумя пальцами, и все такое. В общем, сам знаешь.

Хэллидей подошел, вынул из кобуры «беретту» и положил ее на верстак.

— Отойди, — велел Бэррон и, после того как Хэллидей повиновался, сказал: — Лен!

Полчак долго стоял, не двигаясь, а затем пожал плечами:

— Зря ты это, Джон. Очень зря.

Полчак двинулся вперед, и в тот же момент Ли рванулся к верстаку, вытянув руку в попытке схватить свой пистолет. Джон кинулся ему навстречу и ударом плеча в грудь отшвырнул прямо на Полчака. Тот, не удержавшись на ногах, рухнул на пол, а огромный негр оказался поверх него.

С кольтом в руке Бэррон резко повернулся. Грохнул выстрел. Лампа над головой Реймонда разлетелась фонтаном стеклянных брызг, и все погрузилось в темноту. Джон ринулся вперед, нащупал наручники на запястьях Реймонда, ухватился за них и потащил его за собой в чернильную темноту.

Бум! Бум! Бум!

Позади них из ствола «беретты» Ли вырвались три ослепительные вспышки. Со всех сторон посыпались битое стекло и щепки. Пули рикошетили, ударяясь в металлические поверхности.

Пригибаясь и волоча за собой Реймонда, Бэррон добежал до двери.

Бум! Бум! — Ли стрелял в сторону двери.

— Кончай палить, придурок! Ты пристрелишь меня! — крикнул Полчак.

— Тогда отвали оттуда, мать твою! — заорал в ответ ему Ли.

Выбежав из авторемонтной мастерской, Бэррон и Реймонд оказались под непрекращающимся моросящим дождем. Небо на востоке уже начинало алеть. Бэррон взглянул было на «форды» бригады 5–2, но тут же сообразил, что у него нет ключей от них. Впрочем, наверное, он думал слишком долго.

— Берегись! — завопил Реймонд, увидев Ли, выходящего из двери мастерской.

Рузвельт дважды выстрелил в темноту, одна из его пуль разбила заднее стекло «форда». Следом за ним из мастерской выскочил Полчак, а потом — Вальпараисо и Хэллидей.

Держа «беретту» обеими руками и готовый в любой момент открыть огонь, негр-великан первым обогнул машину. Полчак выскочил с другой стороны.

Никого.

— Где эти гребаные уроды?

И в тот же момент они увидели огромную дыру в деревянной ограде позади машины.

73

5.33

Они слышали, как трещали кусты, через которые ломились четверо детективов бригады 5–2. Вспыхнул ярчайший луч полицейского фонаря, потом второй пробежал по их фигурам и тут же вернулся обратно.

Бум! Бум!

Сзади один за другим прогремели два выстрела, и пули ударились в землю прямо под их ногами. Словно обезумев, Бэррон тащил за собой скованного наручниками Реймонда, оскальзываясь на превратившейся в жидкую грязь земле, обливаясь потом, виляя зигзагами и надеясь, что эти маневры помогут ему спастись от пуль.

Он увидел строительную площадку с брошенной на ночь тяжелой техникой и потащил пленника туда. Несколькими секундами позже, промокшие под дождем, задыхаясь, они укрылись за огромным бульдозером. В отдалении послышался хриплый рев реактивных двигателей взлетающего самолета. Небо посветлело еще больше, и Джон стал оглядываться, пытаясь сориентироваться на местности, однако не смог различить вокруг себя ничего, кроме грязи и смутных очертаний экскаваторов, бульдозеров и бетономешалок.

— Не двигайся, — прошептал он Реймонду и забрался в кабину бульдозера. Оттуда он увидел далекие огоньки главного терминала и понял, что они оказались в дальнем конце строительной зоны, расположенной к югу от аэропорта. За открытым пространством шириной ярдов в тридцать тянулась высокая железнодорожная насыпь, поверх которой была установлена проволочная изгородь. Еще дальше светились огоньки станции железнодорожной компании «Метролинк». Эта ветка была протянута из города специально для удобства авиапассажиров.

Бэррон спрыгнул вниз, в темноту, и, приземлившись рядом с Реймондом, взглянул на циферблат своих часов. Время близилось к шести утра.

— Придется нам прокатиться на поезде.

74

5.47

В мутном предутреннем свете они увидели Полчака, он прошел мимо них и остановился. Бэррон знал, что где-то либо слева, либо справа от них должен находиться Ли, а Вальпараисо или Хэллидей, скорее всего, сзади. Один из них сядет за руль полицейской машины, выедет на улицу и займет позицию между строительной площадкой и станцией. Они будут действовать как гончие псы, выгоняющие дичь из густых зарослей на открытое пространство.

В случае неудачи они вызовут вертолет, целую армию полицейских и, возможно, даже собак. Версия, которую впоследствии преподнесут общественности, будет предельно проста и логична: Реймонду удалось освободиться, и он взял в заложники детектива Бэррона. Поэтому для того, чтобы его обезвредить, пришлось задействовать все имеющиеся в распоряжении полиции ресурсы.

Реймонда тут же застрелят, а его куда-нибудь увезут — возможно, домой, — дадут смертоносную смесь алкоголя и сильнодействующих лекарств, а затем либо просто оставят умирать, либо застрелят из его же пистолета. Еще один трагический случай самоубийства полицейского, вызванный семейными обстоятельствами, стрессом в связи с гибелью Рыжего Макклэтчи и других офицеров полиции, а также огромной психоэмоциональной нагрузкой.

— Шевелись! — прошептал Бэррон, и они дружно поднялись и побежали в сторону далеких огней станции. Вдогонку раздался вопль Вальпараисо:

— Вон они!

Это означало, что в машине на дороге, пытаясь перекрыть им путь к станции, находится Джимми Хэллидей.

С тяжело бьющимся сердцем, скользя на мокрой земле, одной рукой ухватившись за наручники Реймонда, а второй сжимая кольт, Джон бежал по строительной площадке в сторону железнодорожной станции, моля о том, чтобы добраться до нее раньше, чем их настигнет Хэллидей или пуля.

Вскоре они оказались у подножия железнодорожной насыпи и принялись взбираться к тянущейся по ее верхней кромке проволочной изгороди. Бэррон слышал позади себя шум погони, лучи полицейских фонарей кромсали темноту в поисках цели.

Вот и изгородь. Бэррон в буквальном смысле перебросил через нее Реймонда, а затем перепрыгнул сам.

Впереди, на расстоянии полумили, из-за поворота выехала машина с включенными фарами и, резко прибавив скорость, понеслась в их сторону.

— Быстрее! — крикнул Бэррон, и они бросились бежать через улицу по направлению к станции.

6.02

Хэллидей увидел в отдалении беглецов, пересекающих улицу. Через десять секунд он остановил машину, и почти в тот же момент через изгородь перепрыгнули остальные его товарищи.

— Станция! — завопил он, и все четверо припустили в сторону железнодорожной платформы, где скрылись Бэррон и Реймонд.

Бледной полоской на горизонте начал заниматься день. Детективы наконец взбежали на платформу, после чего разделились: Полчак и Хэллидей поспешили в один ее конец, Ли и Вальпараисо — в другой. Никого. Платформа была совершенно безлюдной.

— Опоздали! — Задыхающийся от бега, промокший, замерзший и злой, Вальпараисо глядел вслед удаляющимся огонькам электрички, отошедшей от платформы пару минут назад.

75

6.08

Помимо них в первом вагоне электрички еще находилось с полдесятка пассажиров, среди которых была молодая беременная женщина с таким огромным животом, что казалось, она вот-вот родит.

Бэррон вдруг сообразил, что должен приковать Реймонда к чему-нибудь, чтобы обезопасить как себя, так и других пассажиров. Он огляделся и увидел в головной части вагона большую — от пола до потолка — стойку для багажа. Ели бы только у него были ключи от наручников! Впрочем, стоп! Он вспомнил, что одет в ту же одежду, что и накануне вечером, а это значит, что в небольшом кожаном футляре, закрепленном на поясе брюк, должны находиться его служебные наручники!

— Пойдем! — рявкнул он и потащил Реймонда мимо пассажиров по направлению к багажной стойке. Подойдя к ней, он вытащил свои наручники, пристегнул один из браслетов к наручникам, в которые уже был закован Реймонд, а второй — к металлической стойке.

— Не двигайся! Не произноси ни слова! — прошипел он, а затем повернулся к остальным пассажирам и, показав свой полицейский значок, проговорил: — Я офицер полиции и сопровождаю опасного преступника. Потому прошу всех перейти в следующий вагон.

Беременная женщина перевела взгляд с Бэррона на Реймонда, и ее глаза округлились.

— О господи! — Все дружно повернулись в ее сторону. — Это же Рей Курок, тот самый убийца, которого все время показывали по телевизору! Значит, полицейские его все-таки взяли!

— Прошу вас, — повторил Бэррон, — перейдите во второй вагон.

— Я должна сообщить мужу! Боже милостивый!

— Пошевеливайтесь, леди! Все встали и пошли в следующий вагон!

Джон погнал их, словно стадо баранов, по направлению к двери, ведущей в тамбур. Дождавшись, когда она закроется за последним из них, он вынул из кармана сотовый телефон и вернулся к Реймонду.

— Что ты намерен делать? — спросил тот, глядя на мобильник.

— Попробовать хоть немного продлить твою жизнь.

На губах Реймонда появилась легкая улыбка.

— Спасибо, — сказал он. К нему вернулось прежнее высокомерие, словно он был уверен, что Бэррон боится его и именно по этой причине защищает от своих коллег.

Джон неожиданно для самого себя взорвался.

— Если бы в соседнем вагоне не было пассажиров, которые сейчас смотрят на нас, — заговорил он злым хриплым шепотом, — я бы постарался, чтобы ты всю оставшуюся жизнь провел в инвалидной коляске! И не посмотрел бы, что ты в наручниках и не можешь дать сдачи! Понял, сволочь? Скажи, что понял!

Реймонд помолчал, а потом медленно кивнул:

— Я понял.

— Вот и хорошо! — Бэррон отошел на пару шагов и нажал кнопку быстрого набора. Пара гудков и…

— Дэн Форд.

— Это Джон. Реймонд — со мной. Мы едем на электричке от аэропорта. Примерно через двадцать минут будем на вокзале Юнион-стейшн. Я хочу, чтобы ты сообщил об этом как можно большему числу журналистов и как можно скорее. Я хочу, чтобы на вокзале нас встречали все: репортеры местного и национального телевидения, таблоидов, иностранные телевизионщики… Все до единого, черт бы их побрал! Организуй настоящее столпотворение журналистов!

— А какого черта ты делаешь в электричке? Где остальные детективы? Что…

— У нас очень мало времени, Дэн. Запомни: мне нужна толпа. Сделай все, что можешь, постарайся изо всех сил!

Бэррон выключил телефон, бросил взгляд на Реймонда, а затем обернулся и посмотрел на прозрачную дверь в конце вагона. Расплющив носы о стеклянную поверхность, с другой стороны на них глазели с десяток любопытных пассажиров, причем в самом центре маячила круглая физиономия беременной дамы. С полуоткрытым ртом и расширившимися от восторга глазами она глазела на полицейского и его узника, словно на участников самого увлекательного в мире телешоу, принять участие в котором мечтала с самого детства.

— Господи! — выдохнул Бэррон и, быстро пройдя по проходу в конец вагона, снял пиджак и повесил его на прозрачную дверь — так, чтобы зеваки не могли подглядывать за ними. Затем он обернулся, посмотрел на Реймонда и проверил свои пистолеты. В кольте оставалось всего два заряда, зато обойма «беретты» была полной — все пятнадцать патронов. Мысленно он вознес молитву, чтобы ни один из них ему не пригодился. А еще — о том, чтобы его коллеги добрались до платформы слишком поздно, не увидели отходящего поезда и продолжали поиски в окрестностях вокзала.

76

6.14

Поезд начал замедлять ход. Впереди была станция Бербанк, следующая после нее — Глендейл. Это были короткие остановки с такими же короткими перегонами между ними — по пять или шесть минут.

После того как они с Реймондом запрыгнули в вагон, первой мыслью Бэррона было связаться с головным офисом компании «Метролинк» и, объяснив ситуацию, попросить отдать распоряжение о том, чтобы электричка не останавливалась в течение всего пути до Юнион-стейшн. Однако детектив понимал: стоит ему сделать это, как руководство компании свяжется с правоохранительными органами, и в тот же момент бригада узнает, на каком они поезде и куда направляются. Через несколько минут полицейские наряды блокируют вокзал, а затем туда прибудут его коллеги по 5–2 и возьмут ситуацию в свои руки. А после того, как это случится, никто из пишущей братии — пусть даже Дэн Форд приведет целую армию журналистов — и близко не сможет подойти к тому месту, где будут развиваться основные события.

Значит, оставалось одно: ждать и надеяться на то, что электричка прибудет на вокзал раньше, чем Ли, Полчак и остальные сообразят, что к чему, и доберутся туда первыми.

6.15

Поезд замедлял ход. Прозвучал предупредительный гудок, и за окном вагона потянулась платформа станции Бербанк. Сквозь пелену моросящего дождя Бэррон видел около двух десятков пассажиров, которые, переминаясь с ноги на ногу, терпеливо ждали, когда откроются двери вагонов.

Он взглянул на Реймонда и увидел, что убийца, в свою очередь, смотрит на него. «Интересно, что у него на уме?» То, что он был безоружен и прикован к багажной стойке, ровным счетом ничего не значило. Этот человек прекрасно умел избавляться от наручников. Именно это умение помогло ему убить двух помощников шерифа в лифте судебного комплекса. Вот и сейчас он наверняка пытался найти какой-нибудь выход и ждал подходящего момента, чтобы нанести удар.

А пассажиры, которые сейчас наверняка войдут сюда? С ними нужно будет поступить так же: представиться, показать жетон и попросить перейти в следующий вагон.

Состав медленно двигался вдоль платформы, и за окном проплывали лица иззябших и вымокших пассажиров. Затем машинист включил тормоза, поезд остановился, и двери вагонов медленно с шипением открылись.

6.16

Бэррон спрятал кольт за спину и попятился, внимательно глядя на дверь вагона. Он был почти уверен, что сейчас в нее войдет Полчак или Вальпараисо, а за ними ввалятся и все остальные. Однако в вагон никто не входил.

Прошло пять секунд, десять. Бэррон посмотрел на Реймонда, затем на массивную громадину локомотива, видневшуюся сквозь стекло в переднем торце вагона. Еще через пять секунд с шипением закрылись двери, а в их вагоне так никто и не появился. Прозвучал предупреждающий гудок, послышалось рычание дизельного двигателя, состав тронулся с места и стал набирать скорость. Джон с облегчением вздохнул. Скоро они прибудут на станцию Глендейл, а потом еще четырнадцать или пятнадцать минут пути, и — Юнион-стейшн.

Бэррон попытался представить себе их прибытие на вокзал, беснующуюся на платформе толпу репортеров, папарацци, операторов, каждый из которых пытается занять как можно более выгодную позицию, прежде чем из вагона выйдет печально знаменитый Рей Курок — Торн в сопровождении детектива Бэррона. Тогда и только тогда он сможет…

В этот момент он понял, почему никто из пассажиров даже не предпринял попытки войти в их вагон.

— Проклятье!

Сунув пистолет за пояс, он метнулся в заднюю часть вагона и сорвал пиджак, которым он занавесил дверь, чтобы избавиться от любопытных взоров.

— Боже мой!

Единственное, что он увидел, были железнодорожные рельсы. А вот вагонов уже не было. За то недолгое время, пока состав стоял на станции, от него отцепили все вагоны, кроме первого. Теперь состав состоял лишь из вагона, в котором находились Бэррон и Реймонд, и локомотива.

77

6.18

— Что они задумали? — запаниковал Реймонд.

— Заткнись!

— Сними с меня наручники! Ну пожалуйста, Джон!

Бэррон проигнорировал эту мольбу.

— Если нам удастся слезть с поезда раньше, чем они нас увидят, я смогу вызвать самолет, и он прилетит в любой аэропорт, чтобы забрать нас. Мы можем улететь все вместе: ты, я и твоя сестра.

— Моя сестра? — Его словно хлестнули плетью по лицу.

— Ты же не бросишь ее, верно?

— А ты готов дергать за любые ниточки, чтобы я вытащил тебя из этого дерьма.

— Подумай об этом, Джон, ведь ты же любишь ее! Ты не сможешь скрыться и бросить ее одну. Или сможешь?

— Да заткнись же ты!

Мало того что Реймонд тайно проникнул в его жилище, он еще смеет что-то говорить о Ребекке! Да он даже не имеет права подумать о ней!

Внезапно Бэррон вспомнил о том, где находится и что происходит. Он посмотрел в окно. Железнодорожные пути здесь делали плавный изгиб. Впереди — станция Глендейл. Они прибудут туда через считанные секунды. Бэррон вытащил из-за пояса кольт, а левой рукой сжал «беретту».

Увидев, что остальные вагоны отцепили от состава, он было собрался позвонить Дэну Форду и попросить его, чтобы он предупредил собравшихся там журналистов: с поездом что-то не так и могут возникнуть проблемы. Однако, поразмыслив, понял: из этого ничего не выйдет. Даже если Дэну удалось созвать репортеров и они уже ждут их прибытия на Юнион-стейшн, поезду все равно не суждено доехать до станции. Куда его направят, Бэррон, естественно, не знал. Глендейл становилась все ближе, а между ней и Юнион существовало множество боковых веток, запасных путей и сортировочных станций, куда могли загнать локомотив и единственный следующий за ним вагон.

— Дай мне пистолет. — Джон уставился на своего пленника. — Они убьют нас обоих, — произнес тот.

Из недр локомотива неожиданно раздалось утробное рычание, и вместо того, чтобы замедлить ход, он начал набирать скорость. Чтобы удержаться на ногах, Бэррону пришлось ухватиться за спинку сиденья. За окном, в темно-сером утреннем свете, промелькнула железнодорожная станция Глендейл. Он ожидал увидеть лица пассажиров, удивленных видом поезда, состоящего всего из одного вагона, который к тому же не остановился на станции, а проскочил мимо нее. Однако вместо них мимо вагонного окна промелькнули смутные очертания столпившихся на платформе полицейских и примерно с десяток черно-белых патрульных машин на привокзальной парковке. А потом он увидел Ли. Чернокожий великан бежал от парковки по направлению к платформе, не сводя глаз с единственного вагона. На долю секунды их взгляды встретились, и в тот же миг Рузвельт Ли поднес к губам рацию.

Станция осталась позади, теперь за окном виднелись широкая лента реки и огоньки машин, мчащихся по шоссе Голден-стейт.

Поезд снова стал тормозить, и Бэррону, чтобы не упасть, опять пришлось вцепиться в первое, что попалось под руку, — тянувшийся вдоль всего вагона хромированный поручень.

Скорость локомотива стала еще меньше, и под колесами послышалось характерное металлическое лязганье. Было очевидно, что стрелки перевели, и состав перешел на запасной путь. По обе стороны серебристыми змеями тянулись бесчисленные рельсы и виднелись какие-то хозяйственные постройки, напоминающие склады. Поезд миновал еще несколько стрелок, а затем дневной свет, пусть и скудный, погас вовсе. В течение нескольких секунд они ехали в полной темноте, а затем поезд дернулся и остановился. Еще через секунду двигатель умолк, и наступила тишина.

— Где мы? — послышался из темноты голос Реймонда.

— Не знаю.

78

6.31

Бэррон сунул кольт за пояс и, вооруженный только «береттой», двинулся вдоль вагона, вглядываясь в окна. Судя по тому, что можно было разглядеть, они стояли либо под крышей, либо под навесом большого склада в форме буквы U. Повсюду высились платформы, на которые с товарных поездов сгружали контейнеры для их последующей разгрузки. Вдоль стен тянулись огромные ворота, помеченные яркими цифрами красного, желтого и синего цветов. Свет прожекторов проникал в окна вагона, разделяя его на широкие полосы света и тьмы.

Чтобы лучше видеть, Бэррон вытянул шею и разглядел на соседних путях несколько товарных вагонов. Там царила кромешная темень. За какие-то двадцать минут они словно вернулись из раннего утра в непроглядную ночь.

Он покосился на прикованного к багажной стойке Реймонда, но в этот момент его внимание привлекло какое-то движение снаружи. Он снова посмотрел в окно и увидел высокого мужчину в форме железнодорожника, который со всех ног убегал вдоль путей и вскоре скрылся из виду. Вне всякого сомнения, это был машинист поезда.

— Дай мне шанс, Джон, — снова подал голос Реймонд, также увидевший машиниста. — Сними с меня наручники.

— Нет.

Внезапно Бэррон вспомнил о своей полицейской рации, которая находилась в кармане его пиджака, валявшегося в дальнем конце вагона. Низко пригнувшись, он кинулся туда, пробегая через светлые и темные полосы. Со стороны он, наверное, походил на арлекина.

Включив защищенный от прослушивания канал, которым пользовались члены бригады, молодой человек невольно вздрогнул от громкого треска статических разрядов, а потом…

— Джон, ты меня слышишь? — прозвучал из рации спокойный, даже расслабленный голос Вальпараисо.

Бэррону показалось, что волосы у него на макушке встали дыбом. Он снова выглянул из окна, но не увидел ничего, кроме ярко освещенных грузовых ворот. Перебежав через проход, он посмотрел в окно с другой стороны вагона, но и там виднелись темные силуэты товарных вагонов, за которыми также угадывался свет прожекторов, направленных на грузовые ворота.

Вдруг его внимание привлек свет фар автомобиля, который заехал в ангар и двинулся по гравию между путями в сторону их вагона. Затем машина остановилась, фары погасли, и дверцы открылись. Мелькнула огромная фигура Ли и тут же растворилась в темноте.

— Джон, вы находитесь в помещении склада, — снова раздался из рации голос Вальпараисо. — Патрульные оцепили всю прилегающую территорию. Можно все уладить либо по-хорошему, либо по-плохому. Выбирай сам. Отдай нам Реймонда и сможешь уйти, никто тебя и пальцем не тронет. Нам бояться нечего. Даже если ты решишь написать обо всем этом официальный рапорт, ты окажешься один против нас четверых, так что тебе все равно никто не поверит. В худшем случае отправят в отпуск, чтобы подлечить нервишки.

— Он лжет! — послышался из дальнего конца вагона голос Реймонда. Или, быть может, эти слова раздались в голове Бэррона? Нет, то был определенно Реймонд, однако теперь его голос звучал ближе, чем раньше. Не освободился ли он, случаем, от наручников?

— Нам нужен только Реймонд, Джон. Зачем нам ты?

— Все это началось в поезде, Джон, в поезде и закончится, — снова послышался голос Реймонда.

С рацией в одной руке и с «береттой» в другой, Бэррон вглядывался в черноту вагона, изрезанную белыми полосами света. Теперь голос слышался с еще более близкого расстояния. Реймонд приближался, и Бэррон это знал.

6.36

С пистолетом в руке Хэллидей вынырнул из тени возле ворот, помеченных огромной красной цифрой «7», и, перебежав через пути, оказался у передней части локомотива. Слева от себя он видел Ли и Вальпараисо, которые направились к задней двери вагона.

Бэррон скользнул в сторону, где находился локомотив. Не услышав ни звука, он подумал, что, вероятно, ошибся. И опять Вальпараисо:

— Давай сделаем все по-хорошему, Джон.

Взгляд Бэррона прыгал по разлегшимся на полу белым и черным полосам, он вслушивался в тишину вагона, пытаясь поймать любой звук, который подсказал бы ему, что Реймонд освободился и движется по направлению к нему.

— Марти, — проговорил он.

— Слушаю тебя, Джон.

— Вот и отлично. Пошел ты на…

6.37

Реймонд услышал, как щелкнула кнопка рации Бэррона. Он лежал в темной части вагона, распластавшись на полу, и дюйм за дюймом продвигался вперед, отталкиваясь от пола локтями и коленями. Один из «браслетов» он преднамеренно не стал снимать с запястья, а второй держал другой рукой. Идеальная удавка для глотки Бэррона, когда Реймонд доберется до него. Он прекратил двигаться и прислушался. Где же этот треклятый детектив? А в следующий момент он ощутил холод стали возле своего уха и услышал шепот:

— По-моему, ты чего-то недопонял, Курок Рей. В данный момент я пытаюсь спасти тебе жизнь. Только попробуй выкинуть еще какой-нибудь фортель, и я преподнесу им тебя на блюде.

Реймонд почувствовал, как в том месте возле уха, куда упирался ствол пистолета, выступили капельки пота. Джон схватил свободный «браслет» наручников и подтащил Реймонда ближе к себе, уперев ствол «беретты» ему под подбородок.

— Послушай, а кто ты вообще такой, черт бы тебя побрал?

— За всю жизнь не догадаешься, — высокомерно улыбнувшись, ответил Реймонд. — Даже за две.

На Бэррона вновь накатила волна ненависти. Он схватил пленника за волосы и ударил его лицом об пол, затем еще и еще раз. Из его носа хлынула кровь. Затем он заставил Реймонда перевернуться и, буравя его глазами, спросил:

— Что у тебя за дела в Европе? Расскажи про мужчин, которых ты убил, про Альфреда Нойса, про Россию! Что лежит в депозитных ячейках, ключи к которым у тебя нашли?

— Я уже сказал: в жизни не догадаешься.

Бэррон подтянул его еще ближе к себе.

— А ты меня испытай, — угрожающим тоном проговорил он.

— Предметы, Джон. Предметы, которые являются залогом нашего будущего.

— Что еще за предметы?

На лице Реймонда вновь появилась высокомерная улыбка, разве что теперь она выплыла медленнее и показалась более наигранной.

— Это тебе придется выяснить самому.

— Джон! — донесся из рации голос Вальпараисо. — Джон!

Бэррон защелкнул свободный «браслет» наручников на запястье Реймонда и прошипел:

— Снимешь его еще раз, и ты — покойник!

Что ж, теперь он по крайней мере знал, где они находятся, и у него все еще был Дэн Форд. Если им удастся продержаться хотя бы еще несколько минут, не исключено, что его приятель сумеет притащить журналистов сюда.

Бэррон нажал на кнопку вызова телефона. Панель должна была загореться, но этого не произошло. Он попробовал снова. Опять ничего. Может, он не зарядил батарею? Может, он забыл…

— Проклятье! — выругался Бэррон и предпринял еще одну попытку, столь же безуспешную, как и прежние.

— Он сдох, Джон, — констатировал Реймонд.

— Пусть так, но мы пока живы. По моей команде — бежим в переднюю часть вагона. Бежим, пригибаясь, и очень быстро. Понял?

— Понял.

— Тогда… Вперед!

79

6.48

Кто-то из журналистов, столпившихся на Юнион-стейшн, поймал по портативному передатчику полицейскую волну и узнал, что копы проводят какую-то крупную операцию на товарно-сортировочной станции. Дэн Форд тут же набрал номер телефона друга, но лишь для того, чтобы услышать, что «абонент находится вне зоны действия сигнала или временно недоступен». Вторая попытка дала тот же результат. Позвонив своему приятелю, трудившемуся в управлении полиции в Паркер-центре, Форд услышал: да, в районе товарно-сортировочной станции действительно проводится сверхважная операция. Реймонд Торн взял в заложники детектива Джона Бэррона. Полиция направила состав на сортировочную станцию, расположенную в изолированном районе, который теперь полностью оцеплен. Операцию проводит бригада 5–2.

На машине от Юнион-стейшн до товарно-сортировочной станции можно было добраться за минут 15–16, но Дэн Форд оказался проворнее других и заметно опередил толпу журналистов, которых он опять-таки позвал туда.

Припарковав свой джип «либерти» у тротуара, он вышел под моросящий дождь и направился к кордону черно-белых полицейских машин, выстроившихся длинной цепью по периметру участка, на котором разыгрывалась драма. Он уже почти подошел, когда из толпы полицейских выбрался шеф Харвуд в сопровождении полицейского лейтенанта. Увидев Форда, Харвуд поднял обе руки, приказывая ему остановиться.

— Через кордон нет хода никому, Дэн. Включая тебя.

— Джон — там? — Дэн Форд кивнул в сторону мрачных складских помещений.

— Реймонд Торн взял его в заложники.

— Я знаю.

— Когда нам будут известны дополнительные подробности, мы организуем брифинг для прессы.

Дэн Форд много лет работал репортером криминальной хроники и мог считаться Зигмундом Фрейдом в том, что касается психологии и поведения полицейских. Он видел их насквозь, улавливал слабые электрические токи в их неповоротливых мозгах, мог просчитывать наперед их действия и, словно рентгеновская установка, видел то, что они пытались скрыть.

Даже тот факт, что к нему вышел сам Харвуд, уже говорил о многом. Произнесенное шефом полиции являлось официальным сообщением для прессы, но каждое из его слов было ложью. Форд знал наверняка: версия о том, что Реймонд взял в заложники Бэррона, — вранье от первого до последнего слова. Все обстояло иначе, и именно Бэррон пытается доставить Реймонда на вокзал Юнион-стейшн. А потом поезд вдруг перевели с основного пути на запасной и загнали на товарно-сортировочную станцию, где началась какая-то загадочная «операция», которую проводила бригада 5–2. Более того, сюда примчался сам шеф полиции Харвуд и лично вышел к репортеру, которому полиция обычно доверяла больше, чем остальным, и заявил, что Бэррон взят в заложники, а Дэн Форд пройти за кордон не может.

Почему? Что все это может означать? Что вообще происходит?

Он собственными глазами видел, как в четыре двадцать утра детективы «пятерки» арестовали Реймонда на территории терминала «Меркурий», посадили в машину и увезли. Потом, чуть менее чем через два часа, в шесть десять, ему позвонил Бэррон, сказал, что находится в поезде, везет с собой Реймонда, и попросил устроить «журналистское столпотворение» на вокзале. Что произошло в промежутке между двумя этими событиями?

Возможно, что-то происходит внутри самой бригады. Он вспомнил о том, как странно вел себя Бэррон во время их встречи в ночном кафетерии после того, как застрелился Фрэнк Донлан. Когда он спросил его об этом, Джон почти слово в слово пересказал ему официальную версию случившегося — ту самую, которую чуть раньше преподнес прессе Рыжий. Он сказал, что у Донлана оказался второй пистолет, из которого он и пустил себе пулю в висок, чтобы только не быть арестованным.

Возможно, это было правдой, а возможно, и нет. Уже давно ходили слухи о том, что бригада 5–2 весьма свободно подходит к толкованию своих полномочий и, случается, просто — без суда и следствия — убивает задержанных преступников. Но это были всего лишь слухи, и никто из журналистов не пытался выяснить, имеют ли они отношение к действительности.

Узнать это и впрямь было чрезвычайно сложно, но теперь Форд не мог не задаться вопросом: а вдруг это правда? Не могло ли быть так, что коллеги его приятеля пристрелили Фрэнка Донлана, а Бэррон присутствовал при этом и не знал, как поступить? Он не мог поделиться этим ни с кем, даже со своим единственным другом.

Убийство родителей нанесло ему глубочайшую душевную травму и превратило из студента, изучающего ландшафтную архитектуру, в человека, одержимого уголовным законодательством и правами задержанных. Если детективы казнили Донлана, это наверняка повергло Бэррона в шок. А вдруг они решили поступить таким же образом и с Реймондом? Не потому ли Джон позвонил ему из машины по дороге в аэропорт, рассказал о Йозефе Шпеере, просил приехать и даже обещал предупредить о его приезде службу безопасности «Люфтганзы»? Может, он считал, что его коллеги собираются убить Реймонда в аэропорту, и полагал, что присутствие журналиста помешает им привести свой план в действие?

Но все сложилось не так, как предполагал Бэррон, поскольку Реймонд убил Рыжего. Одно это представляло собой вполне достаточный повод для того, чтобы не арестовывать его, а просто пристрелить. Если, схватив Реймонда в терминале «Меркурий», члены бригады решили поступить именно так, не исключено, что Бэррон, ужаснувшись беззаконию, которое должно было свершиться на его глазах, попытался помешать. В таком случае он мог каким-то образом спасти Реймонда от своих коллег, сесть вместе с ним в поезд, а затем…

Такой вариант развития события представлялся единственным логичным объяснением происходящего и звонка Бэррона с просьбой организовать присутствие журналистов на Юнион-стейшн к тому моменту, когда туда прибудет поезд с Бэрроном и Реймондом. Он знал, что детективы из знаменитого подразделения не смогут казнить арестованного в присутствии десятков журналистов.

Если дело обстояло именно так, Харвуд наверняка первым узнал об этом. И если действительно бригаде 5–2 было негласно предоставлено право вершить правосудие по ее собственному усмотрению, городское управление полиции, разумеется, не заинтересовано в том, чтобы предавать эту историю огласке. Вот почему сейчас в бой брошены все силы. Бэррон и его узник изолированы в недоступном для прессы месте, а начальник полиции откровенно врет. Он сам оказался заложником своих подчиненных.

Форд попытался найти глазами Харвуда в толпе полицейских, но увидел другое — знакомую машину, на большой скорости подъехавшую к кордону из полицейских машин. Заднее стекло ее было разбито. Оскальзываясь на размокшей земле, он побежал по направлению к машине, за рулем которой сидел Полчак. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидел кто-то еще, но кто именно, Дэн с такого расстояния разглядеть не смог.

— Лен! — закричал он, прибавляя ходу. — Лен!

Полчак обернулся, но в следующий момент шеренга полицейских расступилась, пропуская автомобиль внутрь оцепленной территории, и снова сомкнулась, а сержант махнул Форду рукой, давая знак не приближаться.

Моросил дождь. Дэн Форд промок насквозь, все ожидания и надежды были разбиты — точно так же, как и заклеенный пластырем нос. И не важно, что тут было полным-полно полицейских, что многих из них он знал лично и что он являлся самым уважаемым журналистом криминальной хроники в Лос-Анджелесе. Его друга, Джона Бэррона, вот-вот должны были убить, и он был не в силах сделать ничего, чтобы помешать этому.

80

7.12

Бэррон и Реймонд лежали между рельсами, под вагоном «Метролинка» и наблюдали за приближающимися Ли и Вальпараисо. С пистолетами в руках, детективы были не дальше чем в десяти футах от них и пристально смотрели на вагон. Бэррон понятия не имел, где находились Хэллидей и Полчак. Вероятнее всего, они были сзади, в темноте, наблюдая и выжидая.

Ясно пока было лишь одно: Ли и Вальпараисо считают, что объекты их охоты все еще в вагоне. Они подходили все ближе. Бэррон видел только их ноги: только протяни руку, и вот он, ботинок Ли 46-го размера.

— Давай! — прошептал Бэррон, и они с Реймондом, перекатившись, выползли из-под вагона, оказавшись с противоположной стороны. В следующую секунду они вскочили на ноги и помчались мимо товарных вагонов, стоявших на соседних путях.

Хэллидей заметил их, когда обогнул локомотив. Он вскинул пистолет, но опоздал, промахнулся, и беглецы исчезли в темноте, нырнув под товарный состав.

— Теперь здесь только мы, — проговорил в рацию Вальпараисо, не отрывая глаз от темного пространства под товарным вагоном, где исчезли Бэррон и Реймонд. — Весь район оцеплен. У тебя больше нет шансов, Джон. Пойми, мы не можем поставить бригаду под удар.

Реймонд посмотрел на Бэррона.

— Дай мне пистолет, — шепотом попросил он. — Дай пистолет, иначе мы оба погибнем.

— Ползи вдоль рельсов, — тихо ответил Бэррон, — ползи под следующий вагон.

Реймонд обернулся, потом перевел взгляд обратно. Он увидел, как Хэллидей двинулся влево, и вскоре его ноги исчезли из виду. Ли и Вальпараисо остались на месте.

— Дай мне пистолет! — снова потребовал он.

Наградив своего пленника тяжелым взглядом, Джон ответил:

— Делай, как я сказал. Вперед!

— Я здесь, Марти, — донесся голос Полчака. Бэррон огляделся. Откуда он взялся? Где был?

— Джон! — теперь говорил Вальпараисо. — У Лена есть для тебя сюрприз. Что-то вроде прощального подарка.

Сзади раздался громкий шум. Бэррон повернул голову и увидел, как открылись складские ворота, помеченные номером 19, и в образовавшемся светлом проеме возникла фигура Полчака. Одной рукой он держал свой чудовищный дробовик, двенадцатизарядный «страйкер», второй стиснул ладонь Ребекки.

Бэррон выскочил из-под вагона, запрыгнул на платформу и помчался к ним, выкрикивая как безумный:

— Отпусти ее! Отпусти ее! Отпусти ее!

Вальпараисо бросился бежать, намереваясь обойти его слева, Ли выскочил из-за вагона и тоже направился к Бэррону, готовясь выстрелить в него. Джон нырнул влево, выпустив три пули в его сторону. Гигант остановился, пошатнулся и упал, как подрубленное дерево. «Беретта» выпала из его руки на гравий.

Бэррон остановился и взглянул на Полчака. Ребекка словно окаменела, застыв от ужаса.

— Справа! — закричал Реймонд.

Бэррон крутанулся на месте. Марти Вальпараисо находился уже в двух футах от него, ствол его пистолета смотрел прямо в лицо Бэррона.

Бум! Бум!

Бум! Бум!

Пистолеты обоих полицейских рявкнули одновременно.

Вальпараисо схватился за горло и стал падать. Джон почувствовал сильный удар в бедро и отлетел назад, затем ударился о товарный вагон и тоже свалился на щебенку, выпустив из рук пистолет. В глазах у него начало темнеть, но он прилагал отчаянные усилия, чтобы не потерять сознания. Он успел заметить, что Ребекка, увидев его падение, принялась отчаянно вырываться, но Полчак привлек ее к себе и поднял «страйкер». Бэррон попытался подняться, но не сумел. Внезапно к Бэррону подскочил Реймонд, выхватил из-за его ремня кольт и направил его на Полчака. Тот успел нажать на курок «страйкера». Воздух наполнился грохотом тысячи кузнечных молотов. На лице Реймонда появилось удивленное выражение, его отшвырнуло на товарный вагон, а затем он рухнул на грязный асфальт платформы.

Джон видел, как Реймонд, с ног до головы залитый кровью, пытается подняться и снова падает навзничь. На долю секунды их взгляды встретились, а затем Реймонд свалился с края платформы прямо на рельсы.

Бэррон перекатился на спину. Полчак шел по направлению к нему, направив ему в грудь ствол дробовика. Ребекка стояла на месте, скорчившись от страха и зажав уши ладонями.

Взгляд Джона скользнул в ту сторону, куда упала его «беретта». Пистолет лежал на платформе футах в шести от него. Кольт, выпавший из руки Реймонда, находился чуть ближе, но все равно оставался недосягаем.

Полчак, подошедший уже совсем близко, раздвинул в ухмылке губы. Он передернул затвор «страйкера», сталь громко лязгнула. А потом боковым зрением Бэррон увидел Хэллидея. Тот подходил с другой стороны с «береттой» наготове. Она должна была довести дело до конца, если с этим не справится «страйкер».

— Господи, Джимми… — выдохнул Бэррон.

— За Рыжего, сволочь! — проорал Полчак, и его палец лег на спусковой крючок.

И тут закричала Ребекка! С широко раскрытыми от ужаса глазами, она кричала, кричала, кричала… После долгих лет молчания из ее горла, словно из долгого заточения, вырвался протяжный животный крик, в котором смешались страх, боль, отчаяние. Никто из находившихся здесь мужчин еще никогда не слышал подобных звуков, а она все кричала, будто не могла остановиться, и этот крик отражался от всего вокруг: от стен, от вагонов, от рельсов…

Полчак вздрогнул, будто бы этот крик неожиданно вывел его из глубокой задумчивости. Очень медленно он повернулся и двинулся по направлению к Ребекке — с вытаращенными безумными глазами, зрачки которых превратились в едва заметные точки. В его трясущихся руках плясал «страйкер».

— 3-А-Т-К-Н-И-И-СЬ! — заорал он. Его лицо было белым как мел, голос звенел на самой высокой ноте и напоминал больше визг раненого животного, чем звуки, которые может издавать человек. — 3-А-Т-К-Н-И-И-СЬ! 3-А-Т-К-Н-И-И-СЬ!

Ребекка не умолкала. Она продолжала кричать и трястись всем телом.

— 3-А-А-Т-К-Н-И-И-СЬ! 3-А-А-Т-К-Н-И-И-СЬ! — все тем же отвратительным животным фальцетом снова завопил Полчак, надвигаясь на девушку и направив ей в грудь свой дробовик.

— Лен, не надо! Не надо! — Бэррон уже успел перевернуться на живот и теперь, отталкиваясь неповрежденной ногой, полз к тому месту, где лежала его «беретта».

Полчак сделал еще шаг, и ствол дробовика оказался на расстоянии в полдюйма от лица Ребекки.

— Лен!

Теперь кричал уже не Бэррон, а Хэллидей. Услышав его, Полчак остановился. Джон видел, как вздымается его грудь. А потом он развернулся и направил «страйкер» на Хэллидея.

Бум! Бум! Бум! Бум!

Пули из пистолета Марти поразили Полчака в шею и правое плечо. Ствол дробовика начал клониться к земле. Лен попытался снова поднять оружие, но сил у него хватило только на то, чтобы нажать на курок. Заряд картечи ударил в платформу у его ног, выбив из него фонтан асфальтовых брызг. В следующее мгновение его тело упало с глухим, противным звуком, как если бы он рухнул с большой высоты. Его грудь приподнялась в последнем вздохе, и, тяжело простонав, он простился с жизнью.

И наступила тишина.

Часть 2

Европа

1

Пасхальное воскресенье, 31 марта, 16.35

Джон Бэррон услышал пронзительный визг турбин, и сила инерции вдавила его тело в кресло. Лайнер авиакомпании «Бритиш эруэйз» оторвался от взлетной полосы международного аэропорта Лос-Анджелеса и взял курс на Лондон. Через несколько секунд послышался характерный звук — это в брюхо самолета спрятались шасси. По мере того как самолет набирал высоту, далеко внизу таяли урбанистические пейзажи Города Ангелов. Взглядам пассажиров открылась длинная прибрежная линия, бесконечная синева Тихого океана и ожерелье белоснежных пляжей, тянувшихся на север по направлению к Малибу. А затем самолет, совершая разворот, накренился на левое крыло, и Джон увидел небо. Итак, они взлетели, и теперь лайнер уносил их в новую, безопасную и спокойную жизнь.

Он посмотрел на Ребекку, свернувшуюся калачиком в соседнем кресле. Укрывшись пледом, сестра крепко спала. Несмотря на действие сильных успокоительных препаратов, которыми ее пичкали на протяжении последних дней, она тоже понимала, что жизнь ее и брата наконец-то потекла по правильному руслу.

Остальные восемь человек, расположившиеся в салоне первого класса, были заняты своими делами и не обращали на них внимания. Для окружающих он был обычным пассажиром, сопровождающим молодую девушку, которая в данный момент мирно посапывала рядом с ним. Откуда было им знать, что эти двое не просто путешествуют, а бегут, спасая свои жизни!

— Не желаете ли коктейль, мистер Мартен?

— Что? — Выдернутый столь неожиданно из мира своих мыслей, Джон Бэррон озадаченно поднял глаза и увидел стоящего в проходе рядом с ним стюарда.

— Я спросил, не желаете ли вы коктейль, мистер Мартен?

— О да, конечно! Спасибо! Водку с мартини, если можно. Двойную порцию.

— Со льдом?

— Да.

— Сию минуту, мистер Мартен.

Бэррон откинулся в кресле. Нужно быстрее привыкать к тому, что люди теперь называют его мистером Мартеном, а обращаясь по имени, говорят «Ник» или «Николас». Его сестра соответственно превратилась в Ребекку Мартен или мисс Мартен и должна реагировать на это обращение так, как если бы носила данную фамилию всю жизнь.

Пилоты взяли курс на восток, и самолет вновь немного накренился. Вскоре вернулся стюард с напитком и поставил бокал в углубление на ручке кресла. Джон кивком поблагодарил бортпроводника, взял бокал и пригубил из него. Коктейль был холодным, терпким и горьковатым. Когда он в последний раз пил мартини, да и было ли это вообще когда-нибудь? Почему заказал именно этот напиток? Наверное, потому что коктейль принадлежал к разряду крепких, а ему было необходимо снять напряжение и забыться.

Сегодня минуло ровно две недели и два дня с того момента, когда произошла кровавая бойня на товарной станции. Шестнадцать дней боли, тревоги и страха. Бэррон сделал еще один глоток из бокала и глянул на спящую сестру. За нее теперь можно было не беспокоиться, да и он сам пришел в норму. Он смотрел на девушку еще с минуту, а затем отвернулся и, глядя в иллюминатор на проплывавшие мимо облака, попытался разобраться в том, что случилось с ним за столь короткое время.

Джон до сих пор словно наяву ощущал едкий запах пороховой гари и видел Хэллидея, который, стоя на платформе, орал в рацию, вызывая бригады скорой помощи. Ребекка, крича как сумасшедшая, бежала к нему от распростертого на платформе Полчака. Содрогаясь всем телом от плача, она упала на колени рядом с ним, обняла его и стала баюкать, как маленького ребенка. Словно в замедленной съемке, он видел, как подъезжают первые полицейские машины, из них выходят и направляются к нему шеф полиции Харвуд и его свита. Так же медленно двигались врачи и санитары «скорой помощи». Он видел искаженное ужасом лицо Ребекки, когда ее оторвали от него и повели прочь, и вскоре сестра растворилась в гуще наехавших полицейских. Бэррон помнил, как на нем разрезали одежду и впрыскивали в вену морфин, а затем положили на носилки и понесли мимо лежащих, как тряпичные куклы, Ли, Вальпараисо и Полчака. Каким-то образом он знал, что его коллеги мертвы. Напоследок, перед тем как окончательно выпасть из реальности под действием морфина, Бэррон увидел шефа Харвуда в окружении его подчиненных. Не было никаких сомнений: они знали, что здесь произошло, и определенные меры уже ими предпринимались.

Через час пресса уже трубила о событии, получившем название на страницах газет «Большая стрельба в „Метролинке“». Журналисты требовали от полиции дополнительных подробностей относительно личности Реймонда Торна. Однако все, что они получили, это пресс-релиз, в котором сухо сообщалось о гибели трех детективов в ходе ожесточенной перестрелки, когда они пытались вызволить одного из своих, и о проводившемся внутреннем расследовании.

Общественности стало известно, что Джон Бэррон доставлен в больницу Глендейл с многочисленными огнестрельными ранениями; к счастью, оказались задеты только мягкие ткани. Что касается Реймонда Оливера Торна, то он отправлен в окружной медицинский центр с гораздо более серьезными ранениями.

Примерно через тридцать часов, после нескольких хирургических операций, не приходя в сознание, Реймонд Оливер Торн скончался от легочной эмболии — закупорки легкого в результате образовавшегося тромба. А затем в результате путаницы, случившейся в офисе коронера, добавившей мрачным событиям некоторую долю анекдотичности, его тело по чьему-то то ли недосмотру, то ли халатности было отправлено в частное похоронное бюро и кремировано.

19.30

Полет длился уже три часа. Ужин остался позади, свет в салоне был притушен, а пассажиры потягивали принесенные стюардами напитки и смотрели кино на персональных экранах, вмонтированных в спинки передних кресел. Ребекка все еще спала. Джон тоже закрыл глаза, но сон не шел к нему. В его голове продолжали кружиться воспоминания о событиях последних дней.

Вечером 16 марта, когда умер и был кремирован Реймонд, Бэррона в больнице навестил Дэн Форд. Бесспорно, он переживал за здоровье своего лучшего друга, но манера его поведения, то, как он держался, подсказало Бэррону, что Дэна тревожит что-то еще. По всей видимости, он догадался о том, что произошло на товарно-сортировочной станции, но ничем этого не выдал. Вместо того чтобы задавать вопросы, приятель рассказал о том, что навестил Ребекку в пансионате Святого Франциска, что ей дают успокаивающие препараты, но она тем не менее узнала его и даже взяла его за руку. А когда он сообщил девушке, что собирается навестить ее брата, и спросил, может ли он передать ему, что сестра чувствует себя хорошо, она сжала его руку и утвердительно кивнула.

Затем Дэн Форд рассказал ему две новости, касавшиеся Реймонда. Первая: британские полицейские допросили Альфреда Нойса.

— Он сказал им, что приехал в Лондон по делам, не имеет представления о том, кто такой Реймонд и что ему было нужно. Относительно того, откуда его координаты могли оказаться у братьев Азов, Нойс заявил, что однажды, находясь в Чикаго, воспользовался услугами их ателье и попросил прислать счет на его адрес в Беверли-Хиллз.

Вторая: имелись результаты расследования того, кто зафрахтовал чартерный самолет, который должен был забрать Реймонда в авиационном терминале «Меркурий».

— «Уэст чартер эйр» посылала за ним «Гольфстрим» дважды. Днем раньше тот же самый самолет должен был взять его на борт в аэропорту Санта-Моники, но Реймонд так и не появился. Самолет был зафрахтован мужчиной, который назвался Обри Коллинсоном, адвокатом с Ямайки. Он пришел в контору авиакомпании в Кингстоне и оплатил чартерный полет наличными. Позднее, видимо, узнав, что Реймонд так и не попал на самолет, он вернулся, извинился за то, что произошла путаница, снова заплатил и попросил, чтобы на сей раз его клиента забрали не в Санта-Монике, а в аэропорту Бербанка. Остальные инструкции оставались прежними.

— Пилотам, — продолжал рассказывать Форд, — было велено взять на борт мексиканского бизнесмена по имени Хорхе Луис Вентана и отвезти его в Гвадалахару. Им передали небольшой пакет, который при встрече они должны были вручить своему пассажиру. Полиция изъяла этот пакет в качестве вещественного доказательства. Внутри они обнаружили двадцать тысяч долларов наличными, мексиканский паспорт на имя Хорхе Луиса Вентаны, а также итальянское водительское удостоверение, в котором был указан адрес в Риме, и итальянский паспорт. Оба последних документа были выписаны на имя Карло Павани. Во всех документах была фотография Реймонда. По римскому адресу был обнаружен пустой участок, все документы оказались фальшивыми. Что же касается адвоката по имени Обри Коллинсон, то полиция Ямайки не обнаружила никого с таким именем.

Едва только с губ Дэна сорвались последние слова, дверь больничной палаты распахнулась, и в нее вошел начальник полицейского управления Лос-Анджелеса Луис Харвуд в парадной форме, с ним был его первый заместитель. Харвуд коротко кивнул журналисту и попросил его оставить их с Бэрроном наедине. Не произнеся ни слова, заместитель проводил Форда до двери и после того, как тот вышел, закрыл ее за его спиной.

Джон отчетливо помнил, как Харвуд подошел к его койке и сказал, что был счастлив узнать, что раны Бэррона не опасны и что в связи с этим его могут выписать уже в понедельник. А потом глаза шефа полиции стали холодны как лед.

— Примерно час назад дело Реймонда Оливера Торна было официально закрыто. У него не оказалось сообщников, он не был связан с какими бы то ни было террористическими организациями. Он был сам по себе и действовал как стрелок-одиночка.

— Что вы имеете в виду, говоря, что он был «сам по себе»? За ним дважды присылали чартерный самолет, причем в разные города! Вам это известно не хуже, чем мне! — Даже находясь в столь плачевном состоянии, Бэррон не мог смириться со столь беспардонной ложью и поэтому спорил с ожесточением, даже со злостью. — Погибли люди — здесь, в Чикаго, в Сан-Франциско, в Мехико! У вас — ключи от депозитных ячеек какого-то из европейских банков, у вас…

— Скоро последует официальное заявление, — оборвал его Харвуд.

В иных обстоятельствах Бэррон не отступил бы так просто. Он напомнил бы про загадочные пометки в ежедневнике Реймонда. Он рассказал бы ему о каких-то предметах, о которых тот упомянул. И еще: пусть преступник мертв, люди, стоящие за ним, наверняка продолжат его дело, причем, возможно, еще более кровавыми методами. Однако ситуация, в которой оказался Бэррон, была чрезвычайной, и он не стал затевать дискуссию.

Впрочем, Харвуд еще не закончил свой монолог.

— Примерно час назад принято решение о роспуске бригады пять-два, история которой насчитывает сто лет. Что касается ее сотрудников, оставшихся в живых, то детективу Хэллидею предоставлен трехмесячный отпуск, после чего ему будет поручена менее напряженная работа в управлении транспортной полиции.

В голосе начальника зазвучал поистине арктический холод:

— Вам же, детектив Бэррон, придется подписать обязательство о неразглашении, в соответствии с которым вы не имеете права предавать огласке любую информацию, связанную с деятельностью бригады пять-два. Вслед за этим вы подадите рапорт об увольнении из управления полиции Лос-Анджелеса по состоянию здоровья, после чего вам будет выплачено выходное и медицинское пособия в размере ста двадцати пяти тысяч долларов.

Харвуд хмуро взглянул на своего заместителя, и тот передал ему большой запечатанный конверт. Держа этот конверт в руке, шеф полиции вновь обратился к Бэррону:

— Как вам известно, заботясь о психическом состоянии вашей сестры, врачи ввели ей на станции, где произошел, гм, инцидент, большую дозу психотропных препаратов. Меня заверили в том, что у нее почти или даже вовсе не останется воспоминаний о произошедших событиях. Персонал пансионата думает, что один из сотрудников управления полиции забрал ее, чтобы она навестила вас в больнице. А туда вы попали, получив ранение в ходе операции по вашему освобождению после того, как беглый преступник захватил вас в заложники. По дороге у нее случился нервный срыв, и ее отвезли в ближайшую больницу. Это все, что знают — и когда-либо узнают — пресса и общественность. В официальных документах нет и не будет даже намека на то, что она была на той железнодорожной станции.

Харвуд протянул Бэррону конверт.

— Откройте, — велел он, и Джон повиновался. В конверте находился искореженный и обгоревший автомобильный номерной знак.

— Кто-то поджег вашу машину, которую вчера утром вы оставили у авиатерминала «Меркурий». — Внезапно взгляд и голос полицейского наполнились ненавистью. — В управлении вокруг вашей персоны циркулирует множество слухов, главным из которых является тот, что вы несете прямую ответственность за смерть детективов Полчака, Ли и Вальпараисо и в конечном итоге за развал бригады пять-два. Правда это или нет, но, выйдя из больницы, вы вернетесь в крайне недружелюбное, даже враждебное окружение.

Харвуд сделал паузу. Его лицо налилось кровью. Бэррон видел, что шеф полиции прилагает огромные усилия, чтобы не сорваться на крик. Затем он продолжил:

— Рассказывают, что однажды мэру измученного войной городка в одной из латиноамериканских стран передали записку, в которой говорилось: «Для вашего же блага вам лучше покинуть город. В противном случае вы станете мишенью». Для вашего же блага, детектив, я бы посоветовал вам то же самое. И на вашем месте я сделал бы это как можно скорее.

2

Самолет авиакомпании «Бритиш эруэйз», рейс 0282, понедельник, 1 апреля, 12.30

Наступившая ночь не смогла усыпить только одного пассажира салона первого класса, и им был Джон Бэррон. Словно накачавшись кофеином, он сидел, глядя широко открытыми глазами в темноту, гнал от себя воспоминания, но они отказывались уходить.

Все происходило словно вчера. Вот щелкнул замок двери, закрывшейся за Харвудом и его заместителем. Бэррону в доходчивой форме объяснили, что его жизни угрожает опасность. Это означало, что не оставалось иного выхода, кроме как вернуться к решению, принятому им после того, как бригада казнила Фрэнка Донлана, — забрать Ребекку и как можно скорее уехать из Лос-Анджелеса, причем как можно незаметнее и не оставляя следов. Осуществлению задуманного помешал Реймонд — из-за того, что Джон считал своим долгом остановить его и положить конец развязанному им кровопролитию. Но теперь преступник мертв, и, в чем бы он ни был замешан, каким бы новым страшным событиям ни предстояло еще свершиться, все это уже не касалось Джона. Пусть разбираются другие. А он должен сосредоточиться лишь на одном: как спасти жизнь себе и Ребекке.

Казалось бы, что может быть проще: найти с помощью доктора Фланнери подходящий пансионат для сестры в другом городе, сложить в машину вещи, взять Ребекку и уехать. Но потом разыгралась кровавая драма на товарной станции, в результате которой у сестры случился нервный срыв. Состояние, в котором она оказалась, требовало интенсивного лечения, да и сам Бэррон был ранен, поэтому о том, чтобы куда-то уехать, пока не могло быть и речи.

И все же выбора у него не оставалось. Если угроза Харвуда окажется не пустыми словами и его убьют, Ребекка окончательно сойдет с ума и вскоре угаснет.

Рано утром следующего дня, воскресенья 17 марта, чувствуя себя как на иголках, Бэррон позвонил доктору Джанет Фланнери и попросил приехать к нему в больницу. Она появилась около полудня, помогла ему сесть в кресло-каталку и вывезла его во двор. Разговор, разумеется, касался Ребекки.

— Она делает огромные успехи, просто потрясающие! Хотя и не без труда, она уже говорит и отвечает на вопросы. Однако ей дают много препаратов, у нее то и дело меняется настроение. Она то впадает в прострацию, то закатывает истерики и постоянно зовет вас. Она обладает внутренней силой и очень ясным умом, но если мы не будем проявлять осторожность, все может пойти насмарку и она снова окажется в том состоянии, из которого только что выбралась.

— Доктор Фланнери, — негромко, но с нажимом проговорил Бэррон, — нам с Ребеккой необходимо уехать из Лос-Анджелеса, причем срочно. Но не в Орегон, не в Вашингтон и не в Колорадо, как я говорил вам до этого, а гораздо дальше — в Канаду или даже в Европу. Но какое бы место назначения мы ни выбрали, я хочу знать, как скоро мы сможем предпринять столь длительное путешествие.

Доктор Фланнери изучающе смотрела на молодого человека. Она помнила их предыдущий разговор, настойчивость, с которой он убеждал ее в необходимости их с сестрой отъезда. Сейчас же она видела, что он по-прежнему одержим идеей покинуть город как можно скорее, но теперь это желание граничит с отчаянием.

— Если все пойдет хорошо, Ребекка сможет поехать с вами… самое раннее через две недели, но сразу же после того, как вы доберетесь до места, лечение будет необходимо продолжить. — Женщина встретилась с ним глазами. — Детектив, вы должны уяснить одну вещь: Ребекка нуждается в том, чтобы ее очень аккуратно и заботливо вели. Именно по этой причине я вынуждена задать вам вопрос: чем продиктовано ваше желание уехать?

Бэррон задумался, не зная, что ответить. Наконец, решив, что в одиночку ему все равно не справиться, он спросил доктора Фланнери, может ли он говорить с ней как пациент, поскольку в этом случае их будет связывать врачебная тайна и никто не сможет заставить ее нарушить профессиональный долг и пересказать их разговор.

— Когда?

— Сейчас.

— Возможно, вам лучше посоветоваться с другим врачом.

— Нам с Ребеккой угрожает реальная опасность, и время в сложившейся ситуации играет решающую роль. Кроме того, — продолжал Бэррон, — вы знаете все о Ребекке, а я давно знаю вас и, главное, доверяю вам.

Наконец она согласилась и откатила коляску с Бэрроном в дальний угол двора, где их никто не мог слышать. Там, в тени огромного дерева, он рассказал ей все: про бригаду, про казнь Фрэнка Донлана, о том, как Реймонд застрелил Рыжего, о своей драке с Полчаком, о том, что произошло в автомастерской после того, как они арестовали Реймонда, а затем о драме, разыгравшейся на товарно-сортировочной станции. А закончил он информацией, полученной от шефа полиции Харвуда.

— Мы должны уехать из Лос-Анджелеса — как можно дальше и как можно скорее. Новые документы для нас я достану, но в другом мне без вашей помощи не обойтись. Куда мы можем отправиться, чтобы Ребекка могла продолжать лечение и чтобы люди из полицейского управления не последовали за нами? Мне нужно выяснить это, не привлекая к себе внимания, и я прошу вас помочь мне. Это должно быть отдаленное место, где мы с Ребеккой могли бы начать новую жизнь.

Доктор Фланнери молча смотрела на своего собеседника — размышляла о том, что ему нужно, и взвешивала свои возможности. Наконец она прервала паузу:

— Для начала, детектив, скажу вам следующее. Если вы начнете жить под другими именами и фамилиями — и вы, и ваша сестра, медицинская страховка, которой она сейчас пользуется, перестанет действовать. Если, конечно, вы не хотите оставлять за собой бумажный след.

— Нет, никаких бумажных следов!

— Но вы должны понимать: куда бы вы ни отправились, лечение Ребекки будет весьма дорогостоящим, по крайней мере вначале, когда она будет нуждаться в максимальном внимании и постоянном уходе.

— Я получу довольно значительную сумму в качестве, гм, выходного пособия, кроме того, у меня имеются некоторые сбережения и ценные бумаги. На первое время, пока я не найду работу, нам этого хватит. Вы только… — Он умолк на полуслове, дожидаясь, пока мимо пройдет медбрат, который вывел на прогулку пожилого пациента больницы. — Только скажите, в чем нуждается Ребекка.

— Самое главное — это найти медицинское учреждение, способное обеспечить ей курс высококачественного посттравматического лечения, который ускорит и будет способствовать формированию у нее того, что мы называем «личностной стабильностью». Это тот рубеж, перешагнув который Ребекка сможет существовать без посторонней помощи, как самостоятельная личность. Если вы думаете о том, чтобы перебраться в Канаду…

— Нет, — перебил ее Бэррон, — лучше все же в Европу.

— Хорошо, — кивнула доктор Фланнери, — в таком случае есть несколько мест, и о каждом из них можно сказать: оно великолепно. Во-первых, центр при Римском университете, во-вторых, аналогичное учреждение в Женеве и, наконец, клиника «Бэлмор» в Лондоне.

У Бэррона тревожно забилось сердце. В качестве предполагаемых мест бегства он назвал Канаду или Европу, поскольку знал: там живет множество американцев, и они с Ребеккой без труда подыщут какой-нибудь городок, где смогут поселиться, не привлекая к себе излишнего внимания. Они окажутся далеко, и людям из управления полиции, о которых предупреждал его шеф Харвуд, едва ли удастся найти их, тем более если у них будут новые документы.

Но теперь Европа вдруг сузилась еще и по другой причине. Еще одной причиной, по которой он назвал Европу в качестве наиболее желательного места для их с Ребеккой нового жительства, был… Реймонд. Джону представлялось очевидным, что у Реймонда была определенная цель, и, судя по чартерному самолету, который дважды прилетал за ним в Штаты, он действовал не один. Несмотря на свою молодость, Бэррон был опытным детективом, и интуиция подсказывала ему, что грядут другие, еще более страшные события. Это чувство не давало покоя. Именно по этой причине он предпочел Европу Канаде и в том, что доктор Фланнери предложила Лондон в качестве места для дальнейшей реабилитации Ребекки, увидел перст судьбы.

Именно в Лондон отправился Альфред Нойс, и эта поездка, вне всякого сомнения, спасла ему жизнь. И были еще загадочные «предметы», о которых говорил Реймонд, а также ключи от депозитарных ячеек, изготовленные швейцарской фирмой, которая общалась только с европейскими клиентами. А это означало, что банк расположен где-то в континентальной Европе. Джон помнил и о записях в ежедневнике Реймонда, которые прямо указывали на Европу. Лондонский адрес проверила полиция и сообщила, что это частный особняк, принадлежащий некоему Чарльзу Диксону, удалившемуся от дел английскому брокеру, который по большей части жил на юге Франции. Дом, кстати, располагался неподалеку от российского посольства. Упоминалось в этих записях и само посольство, и намеченная в баре «У Пентрита» встреча с неким И.М., личность которого так и не удалось установить.

Вся эта информация была двухнедельной давности, и это означало, что, какую бы операцию ни проводил Реймонд, она еще не была завершена, и поэтому еще имелась возможность найти концы и раскрыть эту загадку. ФБР проверяло возможные связи всего произошедшего с международной террористической деятельностью. Полученной информацией фэбээровцы наверняка поделились с ЦРУ и, возможно, даже с государственным департаментом, но Бэррон уже никогда не узнает, что им удалось накопать.

Самую свежую и интригующую информацию он получил от Дэна Форда накануне их с Ребеккой отъезда в Лондон. Форд сообщил ему, что через неделю после смерти Реймонда в Лос-Анджелес, стараясь не привлекать к себе внимания, прибыли следователи российского министерства внутренних дел. Под неусыпным наблюдением ФБР им была предоставлена возможность ознакомиться с кое-какими документами.

Три дня спустя русские уехали, заявив на прощание, что, несмотря на все, что наворотил в США Реймонд, несмотря на то, что за ним дважды и в два разных аэропорта прилетал чартерный самолет с пакетом, в котором находились фальшивые паспорта и водительские удостоверения, несмотря на бесследно растворившегося «Обри Коллинсона», арендовавшего самолет в столице Ямайки Кингстоне, и несмотря на записи в ежедневнике, они не обнаружили каких-либо свидетельств того, что российскому правительству и народу угрожает какая-либо опасность. Когда их спросили, что может означать запись «7 апреля/ Москва», они только развели руками: дата и название города, а больше ничего.

Приезд русских, думалось Бэррону, олицетворяет новые реалии — международное сотрудничество перед лицом активизации террористической деятельности. Ведь то, что для Реймонда был арендован самолет, который дважды приземлялся в Штатах, означало, что за его спиной стоят люди, располагающие огромными средствами, и они, следовательно, могут представлять собой угрозу для любой страны. Однако этот след очень быстро остыл, как и сам Реймонд, а то, что он творил, каким бы ужасным это ни было, не вписывалось в схему деятельности международных террористических организаций. Они действовали иначе.

И все же Бэррон не хотел глушить ярость, бушевавшую в нем по отношению к Реймонду. Пусть она уже не могла сослужить службу ни ФБР, ни ЦРУ, ни тем более управлению полиции Лос-Анджелеса, которое стремилось поскорее избавиться от всего, что шло во вред его репутации. Но все указывало на то, что Реймонд являлся частью крупного и, возможно, чреватого настоящей катастрофой заговора, который не закончился с его смертью.

Особые опасения, хотя на это и махнули рукой русские следователи, вызывала у Бэррона дата 7 апреля, которая быстро приближалась. Разве можно было быть уверенным в том, что это была запись личного характера, призванная напомнить ему о том, что на этот день у него была запланирована с кем-то встреча в Москве? А если это было указание на то, что в этот день в Москве должен свершиться очередной захват чеченскими боевиками заложников, подобный произошедшему на улице Мельникова, или прогремят взрывы шахидок, как это случилось во время московского рок-фестиваля. Или произойдет трагедия, сравнимая с мадридской или с событиями 11 сентября 2001 года, унесшими жизни тысяч людей в Нью-Йорке и Вашингтоне?

Если запись в ежедневнике Реймонда имела отношение к какому-либо запланированному террористическому акту, не означало ли это, что позиция, занятая властями, являлась не более чем дымовой завесой, предназначенной лишь для того, чтобы не допустить паники? Вдруг ФБР, ЦРУ, Интерпол и другие международные антитеррористические ведомства в сотрудничестве со службой госбезопасности России в тайне от общественности отслеживают развитие событий на всем земном шаре, надеясь раскрыть и таким образом расстроить планы Реймонда и людей, стоявших за его спиной?

Или… А вдруг никаких зловещих планов не было вовсе? Вдруг все случившееся лишено всякого смысла? Вдруг все, что было, ушло в небытие вместе с Реймондом?

И еще одна мысль неотступно преследовала Бэррона. Вполне можно было допустить, что ведомство Харвуда продолжает негласное расследование, пытаясь расшифровать заметки из ежедневника мертвого убийцы. Если это так и если Бэррон попытается вести собственное расследование, не исключено, что он нарвется на детективов из «родного» управления, а это может стоить ему жизни. Но он также знал, что не может стоять в стороне. На него огромным камнем давило чувство вины за гибель людей, которых Реймонд убил в Лос-Анджелесе, а мысль о том, что могут появиться новые жертвы, приводила в ужас. Поэтому, как бы ни был велик риск, Бэррон просто обязан продолжать расследование — до тех пор, пока не убедится в том, что затеянное Реймондом закончилось — полностью и бесповоротно. А сейчас он не был в этом уверен.

В его душе жил некий голос, поселившийся там в тот момент, когда он узнал о смерти Реймонда. Каждый раз, когда раздавался этот голос, Бэррону хотелось заткнуть уши, но голос продолжал звучать, требуя от него не сдаваться, найти чудовище и убедиться в том, что оно сдохло. Сейчас голос подсказывал ему, что если где-то он и сумеет вновь учуять запах твари, то это, конечно же, Лондон.

— Лондон, — твердо сказал он доктору Фланнери.

— Клиника «Бэлмор»?

— Не могли бы вы договориться с ними, чтобы они приняли Ребекку на лечение? И желательно поскорее.

— Сделаю все, что смогу.

Она сдержала слово и организовала все наилучшим образом.

3

Лондон, Йорк-хаус, клиника «Бэлмор», понедельник, 1 апреля, 13.45

Джон Бэррон… то есть Николас Мартен (ему стоило больших усилий постоянно помнить, кто он теперь) был озадачен первым впечатлением от Клементины Симпсон. Высокая, примерно его возраста, с темно-рыжими волосами до плеч, в мешковатом деловом костюме синего цвета, она выглядела как заведующая какого-нибудь медицинского учреждения. Он только потом узнал, что к медицине она имела лишь косвенное отношение, поскольку являлась членом Бэлморского фонда и дважды в год в течение недели работала в клинике в качестве добровольного помощника. И именно в таком качестве она сейчас сопровождала нового лечащего врача Ребекки — Энн Максвелл-Скот, невысокую толстушку лет пятидесяти, обладавшую, как показалось Мартену, исключительной проницательностью, а также двух ее ассистентов. Все они приехали в аэропорт Хитроу, чтобы встретить прибывший из Лос-Анджелеса рейс авиакомпании «Бритиш эруэйз», на котором прилетела Ребекка Мартен в сопровождении своего брата.

Ребекка проснулась примерно за час до посадки и, хотя все еще нетвердо держалась на ногах после приема лекарств, умылась и позавтракала. Она осознавала, где находится и почему они с братом летят в Лондон. Такое же спокойствие она сохраняла на протяжении поездки из аэропорта в Йорк-хаус, где на Белиз-лейн располагалась клиника «Бэлмор».

— Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы, мистер Мартен, не стесняйтесь спрашивать, — сказала Клементина Симпсон перед тем, как выйти из маленькой, но светлой и уютной комнатки на третьем этаже, которую отвели Ребекке. — Я пробуду здесь до конца недели.

Затем она ушла, и Николас Мартен занялся обустройством Ребекки на новом месте, а закончив с этим, отправился поговорить с лечащим врачом.

— Вы наверняка понимаете, господин Мартен, что являетесь для Ребекки не только братом. Вы — ее единственная опора и защитник, поэтому очень важно, чтобы вы оставались рядом с ней хотя бы первые несколько дней. Скоро, может быть даже завтра, помимо двух ежедневных встреч со мной Ребекка начнет принимать участие в сеансах групповой психотерапии, в ходе которых она и другие пациенты будут работать над постановкой какой-нибудь театральной пьесы или придумывать дизайн нового здания нашей клиники. Смысл этого метода — ставить перед пациентами задачи, которые требуют коллективного мышления и работы, не позволить им создать внутри своей психики некие «потайные места», где они могли бы укрыться от окружающего мира и, как следствие, замкнуться в себе и деградировать. Наша конечная цель — превратить Ребекку в полноценного члена общества, позволить ей стать более или менее самодостаточной.

Мартен слушал очень внимательно. Он хотел убедиться в том, что здесь, в «Бэлморе», как и обещала доктор Фланнери, практикуются такие же методы, как и во всем мире психотерапии. История болезни каждого из пациентов и все связанные с ним записи являются конфиденциальными и доступны только лечащему врачу или ближайшим родственникам, каковыми для Ребекки — в единственном числе — являлся он. Доктор Фланнери заверила его, что, договариваясь о переводе Ребекки в «Бэлмор», предупредила своих английских коллег, что причины столь срочного решения не подлежат разглашению.

Для Мартена было очень важно увериться в том, что конфиденциальность действительно будет соблюдена, и пятнадцатиминутный разговор с доктором Максвелл-Скот убедил его в том, что так оно и есть. Врач рассказывала о реабилитационной программе, которую они с доктором Фланнери разработали для девушки, и о том, насколько значительными и успешными могут быть результаты ее применения.

В конце беседы его охватило чувство умиротворения. Он проникся глубочайшим доверием к этой женщине, чему способствовала ее теплая и сердечная манера общения. Кстати сказать, те же чувства Мартен испытывал, общаясь с мисс Симпсон и со всеми остальными, — с того самого момента, когда они встретили его в зале прилета аэропорта Хитроу, быстро провели через таможенный и пограничный контроль к машине «скорой помощи», и даже во время оформления Ребекки после их приезда в клинику.

— Вы выглядите очень уставшим после путешествия, и, конечно же, вы обеспокоены. Я уверена, что вам удастся найти гостиницу где-нибудь неподалеку.

— Да, я уже выбрал — отель «Хэмпстед холидей инн».

— Ну вот и замечательно, — улыбнулась она. — Поезжайте туда и отдохните. За Ребекку не волнуйтесь, ей у нас будет очень хорошо. А вы можете снова ненадолго навестить ее перед ужином, примерно в шесть часов вечера.

— Хорошо, — ответил Николас Мартен, а потом, не сдержавшись, эмоционально добавил: — Спасибо вам! Огромное спасибо!

4

Отель «Хэмпстед холидей инн» действительно находился всего в нескольких минутах езды от клиники «Бэлмор». Николас откинулся на спинку заднего сиденья, пытаясь почувствовать дух города, который до сегодняшнего дня он знал лишь по книгам, кинофильмам и оглушительной музыке британских рок-групп.

Такси свернуло на Хаверсток-Хилл, и Мартен вдруг вздрогнул, осознав, что поток встречных автомобилей едет не слева, как обычно, а справа от них. Во время поездки из Хитроу в машине «скорой помощи» он не обратил на это внимания и заметил только теперь. Данное обстоятельство заставило его окончательно поверить в то, что они с сестрой оказались совершенно в ином месте и что благодаря Дэну Форду и доктору Фланнери они не оставили за собой следы, а их тылы надежно защищены.

После выписки из больницы Дэн Форд сразу же отправил его в дом своего коллеги, расположенный среди апельсиновых плантаций к северо-западу от Лос-Анджелеса. Затем он расторг договор аренды с домовладельцем, у которого его друг снимал жилище, и распродал все его вещи, оставив лишь самые нужные и поместив их в платное хранилище, причем документы оформил на свое имя.

А доктор Фланнери со своей стороны не только договорилась о переводе Ребекки в «Бэлмор», но и уладила все формальности с пансионатом Святого Франциска. Буквально за несколько часов до их отлета в Лондон она сообщила сестре Рейносо, что по просьбе Джона Бэррона Ребекку переводят в медицинское учреждение, находящееся в другом штате. Меньше чем через полчаса после разговора с сестрой Рейносо врач уже везла Бэррона и Ребекку в своей собственной машине в аэропорт. Оказывается, она умудрилась договориться с начальством аэропорта о том, чтобы в связи с «тяжелым состоянием» пациентки ей и ее брату разрешили подняться на борт самолета задолго до объявления посадки. Таким образом, никто из публики, толпившейся в зале ожидания, их не видел.

Итак, основные шаги были сделаны, и они, проделав долгий перелет через Атлантический океан, оказались здесь — целые и невредимые. Поэтому теперь Николас Мартен мог позволить себе хотя бы на несколько минут расслабиться и заняться созерцанием улиц, по которым проезжало такси. И при этом не думать о том, почему он отдал предпочтение именно «Бэлмору», а не клиникам Рима и Женевы. Не думать о том, почему ему понадобилось приехать именно в Лондон.

5

Все еще понедельник, 15.25

Мартен зарегистрировался в гостинице и, поднявшись в номер, распаковал свои вещи. Сразу же после этого он принял душ, надел чистые джинсы, легкий свитер и спортивную куртку, после чего спустился в вестибюль и спросил у швейцара, как проехать на Аксбридж-стрит. Через двадцать минут такси, в котором он сидел, свернуло с Ноттинг-Хилл-гейт на Кемпден-Хилл-роуд и поехало по направлению к Аксбридж-стрит.

— Какой вам нужен дом? — осведомился водитель.

— Я выйду вот здесь, спасибо, — ответил он.

— Как пожелаете, сэр.

Такси затормозило у обочины, Николас расплатился с шофером, вышел, и машина уехала. А он словно вступил в мир Реймонда или, по крайней мере, в его кусочек — тот, который нашел на листке бумаги среди вещей преступника.

Дом 21 по Аксбридж-стрит представлял собой элегантный трехэтажный особняк, отгороженный от улицы и тротуара черной кованой узорчатой оградой высотой в шесть футов. За оградой росли два огромных платана, на ветвях которых уже начали лопаться почки. Очевидно, виной тому были ласковые солнечные лучи и весна, которая в нынешнем году, по словам таксиста, выдалась на удивление теплой.

Подойдя поближе, Мартен увидел приоткрытые чугунные ворота и стоящую возле них стремянку. Выложенная кирпичом дорожка у ворот была закрыта кусками ткани, а на лестнице висело ведро с черной краской. Самого маляра видно не было.

Он остановился у ворот и посмотрел на дом. Парадная дверь была закрыта, а влево от нее, за дом, уходила садовая дорожка. Но и там не было видно ни одной живой души.

Николас скользнул в ворота и, обогнув лестницу, пошел по дорожке вдоль дома. Обогнув особняк, он увидел приоткрытую дверь, к которой вели три ступеньки. Поглядев вокруг и снова никого не увидев, Мартен поднялся по ступеням, замер у двери и стал прислушиваться.

— Эй! — позвал он. — Есть тут кто-нибудь?

Ответа не последовало.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы обойти дом с первого до третьего этажа, а затем вновь спуститься вниз. Все, что он успел увидеть за время этого короткого осмотра-обыска, были богато обставленные комнаты и никаких признаков того, что в них сейчас кто-то обитает.

Мартен был весьма разочарован, но, с другой стороны, именно чего-то в этом роде он и ожидал. Как он помнил из присланного в Лос-Анджелес отчета лондонской полиции, дом принадлежал некоему Чарльзу Диксону, ушедшему на покой биржевому брокеру, живущему большую часть года на юге Франции. В отчете также говорилось, что, будучи допрошен, мистер Диксон сообщил, что знать не знает никакого Реймонда Оливера Торна, никогда о нем не слышал и понятия не имеет, с какой стати могло понадобиться этому Торну его разыскивать. Он приезжает в свой лондонский дом лишь на рождественские каникулы да на неделю в конце июня, когда проходит теннисный турнир Уимблдон, вот и все. Остальную часть года он проводит во Франции, а дом стоит пустой.

И все же в середине марта Реймонд должен был оказаться в Лондоне и явно собирался прийти по этому адресу. Это казалось лишенным всякого смысла, если только дом время от времени не сдают, но лондонская полиция ни словом не упомянула об этом.

— Кто вы такой, черт вас возьми?

Вздрогнув от неожиданности, Николас Мартен резко обернулся и увидел на пороге двери, через которую он попал в дом, огромного седоволосого мужчину в рабочем комбинезоне.

— Вы, должно быть, маляр?

— Я-то маляр, а вот вы кто такой? И какого дьявола вы здесь делаете?

— Я ищу мистера Чарльза Диксона. Ворота были открыты, вот я и вошел. Мне сказали, что время от времени он сдает дом, и я хотел…

— Не знаю, кто вам это сказал и кто вы такой, — маляр ощупывал его подозрительным взглядом, — но мистер Диксон никогда не сдает дом. Ни-ког-да! Если вам это понятно, мистер…

— Каплан, — быстро сымпровизировал Мартен, — Джордж Каплан.

— Так вот, мистер Каплан, вы уяснили?

— Да, вполне. Благодарю вас. И простите, что потревожил. — Мартен уже направился к двери, но тут в голову ему пришла неожиданная мысль, и он вновь повернулся к маляру. — А вы, случаем, не знаете, нет ли у мистера Диксона друга по имени Обри Коллинсон в Кингстоне, на Ямайке?

— Чего?

— Мистер Обри Коллинсон. Мне называли его имя вместе с именем мистера Диксона. По-моему, он адвокат. Он часто путешествует в Лондон и другие места, и в основном на чартерных самолетах.

— Не пойму, какого дьявола вам надо, мистер, но я отродясь не слышал ни про какого Обри Коллинсона, а если мистер Диксон его и знает, то меня это не касается. — Маляр с угрожающим видом шагнул вперед. — И если вы через пять секунд не уберетесь, я вызываю полицию.

— Еще раз спасибо, — улыбнулся Николас, а затем повернулся и вышел.

16.15

Примерно через двадцать минут, пройдя пять кварталов, он оказался перед фасадом посольства Российской Федерации — внушительного здания, официальный адрес которого звучал не менее представительно: Великобритания, W8 4QX, Лондон, Кенсингтон-Пэлас-гарден, 13. У ворот застыли охранники, во дворе о чем-то беседовали несколько человек.

Мартен постоял несколько секунд, разглядывая здание, а затем к нему шагнул вооруженный охранник.

— Все в порядке, я просто смотрю, — проговорил Мартен, подняв руку в успокаивающем жесте, а затем повернулся и быстро пошел прочь от посольства в направлении Кенсингтон-гарденз. В доме на Аксбридж-стрит он не увидел ничего, что могло бы насторожить или вызвать подозрение. То же самое и здесь: посольство как посольство, и ничего больше. Разве что два этих здания находились неподалеку друг от друга. Что это означало, и означало ли вообще что-нибудь? Единственным человеком, который мог бы ответить на этот вопрос, был Реймонд, а он — мертв.

И еще. Что смог бы предпринять Мартен, даже если бы наткнулся на что-нибудь необычное? Предупредить власти? Допустим. А что потом? Попытаться объяснить им, что происходит, чтобы они принялись выяснять его подноготную? Нет, на это он пойти не мог. Он должен был оставить все как есть. Здравый смысл подсказывал ему, что это чистой воды безумие — пытаться в частном порядке расследовать некий заговор, в котором участвовал — и из-за чего в итоге оказался убит — Реймонд. Но другой голос, звучавший в его мозгу, требовал, чтобы он не бросал своих попыток. Возможность довести расследование до конца искушала его, а он не мог противиться этому искушению, словно наркоман или алкоголик, который не имеет сил устоять перед смертельно опасной привычкой.

Второй голос одерживал пока убедительную победу, и с этим надо было что-то делать.

6

«Хэмпстед холидей инн», 21.00

Николас Мартен проснулся внезапно, словно его кто-то толкнул. Он не имел ни малейшего представления о том, где сейчас находился и как долго спал.

Он сел на кровати и увидел свет, падавший из приоткрытой двери, и только затем сообразил, что это — ванная комната и, очевидно, он сам не закрыл дверь. Потом воспоминания стали медленно возвращаться.

Отойдя от российского посольства, он прошел через Кенсингтон-гарденз на Бейсуотер-роуд, поймал такси и отправился в клинику «Бэлмор», чтобы повидаться с Ребеккой. Сестра была рада видеть его, но вид у нее был усталый — не пришла в себя после долгого перелета, поэтому Мартен не стал задерживаться у нее надолго. Пообещав прийти на следующее утро, он вернулся в гостиницу, снял куртку, лег на кровать, намереваясь посмотреть телевизор, и, видимо, уснул.

Смена часовых поясов, переживания, связанные с путешествием, утомили и его, но сон, пусть и недолгий, пошел ему на пользу. Он был снова бодр и готов к действиям. Вот только к каким?

Ополоснув лицо и проведя расческой по волосам, Николас спустился в вестибюль отеля и вышел на улицу. Воздух был теплым, уже зажглись вечерние огни.

Мартен перешел через дорогу и стал спускаться по Хаверсток-Хилл — обычный турист, вышедший на прогулку, впитывающий звуки и запахи нового для себя места.

«Предметы», — неожиданно для Мартена прозвучал в его мозгу голос Реймонда. Он был негромким, но отчетливым и настойчивым.

«Предметы, — повторил голос, а потом еще раз: — Предметы».

— Нет! — вслух проговорил Николас и ускорил шаг. Сегодня он уже пережил такое же внутреннее сражение и не хотел его повторения.

«Предметы», — вновь послышался шепот, и молодой человек пошел еще быстрее, словно мог убежать от этого засевшего в нем невидимого мучителя.

Но нет, тот не отставал.

«Предметы, предметы, предметы…».

Внезапно Мартен остановился. Вокруг него кипела жизнь: рекламные огни, запруженные пешеходами тротуары, неослабевающий поток машин на проезжей части. И именно в этот момент он понял, что голос, звучавший в его мозгу, принадлежал не Реймонду, а ему самому. Бригады больше не существовало, но он-то остался! Он приехал в Лондон и привез сюда Ребекку только по одной причине: его привел сюда Реймонд и все то, что стояло за его спиной; поэтому последнее, что Николас мог предпринять, — уйти и забыть.

7

Хай-стрит, бар «У Пентрита», 21.35

Николас Мартен замер на пороге, оглядываясь по сторонам. Заведение «У Пентрита» представляло собой классический английский паб, обшитый панелями из темного дерева, шумный и тесный. Несмотря на будний день, здесь и сейчас яблоку негде было упасть.

Барная стойка, по форме напоминавшая лошадиную подкову, находилась в центре зала; вдоль нее тянулись высокие табуреты, а столики стояли в глубине зала. Один из барменов был темноволосым крепышом, второй — немного выше, худощавый, с коротко стриженными высветленными волосами. Обоим было примерно по тридцать с небольшим.

Наблюдая за их поведением, Мартен пришел к выводу, что главный здесь — крашеный блондин. Он то и дело отходил к концу стойки, чтобы перекинуться с кем-то парой слов, но его собеседника рассмотреть было невозможно.

«Если с кем-то и говорить, то именно с блондином», — решил Николас и начал прокладывать себе путь сквозь толпу по направлению к стойке.

В большинстве своем посетители напоминали студентов университета, но имелись и обладатели профессорской внешности, еще меньше было бизнесменов и деловых женщин. Иными словами, вряд ли убийца вроде Реймонда стал бы проводить время в обществе подобной публики. Но, с другой стороны, нельзя забывать и о том, каким хамелеоном являлся преступник, как ловко он менял внешность, манеры и даже язык. Ведь именно из группы студентов он выдернул Йозефа Шпеера. Человек с такой подготовкой и такими навыками мимикрии мог сойти за своего абсолютно в любой среде.

Протиснувшись между двумя молодыми парнями и глазеющей на них девицей, Николас наконец оказался у стойки, меньше чем в десяти футах от того места, где стоял бармен. Как оказалось, блондин разговаривал с двумя мужчинами в спортивных куртках. Один из них был незнаком Мартену, а второго он знал хорошо, даже слишком. Старый легавый пес из «убойного» отдела управления полиции Лос-Анджелеса, детектив Джин Вермеер. Один из двух дежуривших у его дома детективов, мимо которых он проехал, вывозя спрятавшегося на заднем сиденье Реймонда в аэропорт Бербанка.

Вермеер был ближайшим другом Рыжего Макклэтчи и частенько выпивал вместе с членами бригады. Из-за его необузданного, непредсказуемого нрава и склонности к насилию его не сочли достойным войти в состав знаменитого подразделения. Из всех полицейских Лос-Анджелеса именно с ним Мартену хотелось встретиться меньше всего, поскольку Вермеер винил его в смерти коммандера и был бы счастлив увидеть в мешке для трупов.

— Господи! — выдохнул Николас и поспешно отвернулся.

Вермеер мог находиться здесь лишь по двум причинам. Либо он идет по тому же следу, что и Мартен, используя в качестве ориентиров заметки из ежедневника Реймонда, либо он узнал его новое имя, проследил последние передвижения и приехал в Лондон, надеясь, что их пути пересекутся, если Мартен также идет по следу, оставленному Реймондом. Если так, то сейчас Вермеер, возможно, расспрашивает бармена не только о Реймонде и загадочном И.М., но и о нем, Николасе Мартене.

— Мистер Мартен, если не ошибаюсь? — послышался за его спиной громкий женский голос.

Сердце Николаса подпрыгнуло; обернувшись, он оказался лицом к лицу с Клементиной Симпсон.

— Клем Симпсон, — напомнила она, широко улыбаясь. — Мы виделись с вами сегодня днем. В клинике «Бэлмор», помните?

— О да, конечно!

Мартин быстро оглянулся через плечо: Вермеер и его спутник все еще разговаривали с барменом. Он взял женщину под руку и молча повел в глубь зала. Когда они отошли подальше, он сообщил:

— Мне нужно было… немного развеяться, а один человек, с которым я познакомился в самолете, назвал мне этот бар, сказав, что тут можно почувствовать подлинную атмосферу Лондона.

— Да уж, развеяться вам не помешает, — все так же улыбаясь, согласилась женщина. — Мы тут отмечаем день рождения нашего друга. Не хотите присоединиться к нам?

— Я… — Николас снова оглянулся. Вермеер и его спутник, вероятно закончив разговор, направились к выходу, прямо к ним! — Да, с огромным удовольствием, — торопливо договорил он и пошел следом за Клементиной Симпсон по направлению к стоявшему в конце зала столу, за которым разместились с полдюжины человек, напоминавших университетских преподавателей.

— Вы часто здесь бываете? — поинтересовался Мартен.

— Когда оказываюсь в городе — да. У меня в Лондоне много друзей, которые собираются здесь уже не первый год. Встречаться в ближайшем от дома пабе — это очень по-английски.

Мартен снова оглянулся. Вермеер остановился и смотрел в его направлении. Затем второй мужчина тронул его за рукав и кивнул в сторону двери. Полицейский постоял, глядя на Мартена еще пару секунд, затем резко повернулся, и они пошли к выходу.

— Мисс Симпсон. — Мартен положил ладонь на руку женщины.

— Клем, — с улыбкой поправила она.

— Клем, если вы не возражаете, — он с трудом улыбнулся, — мне бы надо отлучиться на минутку.

— Разумеется. Наш столик — вон там.

Николас кивнул и повернулся к ней спиной, не сводя глаз с входной двери. Вермеер и его спутник исчезли. Он перевел взгляд в сторону стойки бара. Там царило временное затишье, и, воспользовавшись этим, бармен протирал бокалы. Его напарника рядом не было.

«Не исключено, что Вермеер расспрашивал бармена обо мне, описал внешность и оставил свой телефон с просьбой позвонить в случае, если я появлюсь».

Мартен вновь покосился на дверь, но не увидел никого, кроме посетителей. Он снова посмотрел на бармена и, немного поколебавшись, решил рискнуть. Подойдя к стойке, он прошел в ее конец и заказал пиво. Секунд через двадцать бармен поставил перед ним запотевший бокал с шапкой пышной пены.

— Я разыскиваю одного человека, который, судя по всему, является завсегдатаем вашего бара, — заговорил Мартен, пододвигая к бармену банкноту в двадцать фунтов. — В одном из Интернет-чатов мне подсказали, что он — или она — мастер подыскивать жилье для аренды. Я знаю только две буквы — «И» и «М». Может, это его или ее инициалы, может, ник для Сети — не знаю.

Он перехватил внимательный взгляд. Значит, Вермеер действительно дал его описание, и сейчас бармен пытается сообразить, тот ли это человек. Однако Мартен даже не моргнул и продолжал невинно смотреть в глаза мужчины. А затем бармен наклонился к нему.

— Вот что я вам скажу, приятель. Всего пару минут назад меня расспрашивал об этом И.М. полицейский детектив из Лос-Анджелеса. С ним был инспектор Скотланд-Ярда, но ни тот, ни другой ни словом не обмолвились про Интернет-чат или аренду квартир.

Блондин покосился на банкноту, лежавшую на стойке, и понизил голос:

— Меня не интересует, зачем вам всем вдруг понадобился этот И.М., но я скажу вам то же самое, что сказал им. Я нахожусь за этой стойкой шесть дней в неделю на протяжении последних одиннадцати лет, но ни разу за все это время я не слышал ни о ком, кто назывался бы И.М. или Им. Не слышал про Иглокожего Майка, не встречал Идиотского Мерфи, не видел Ирен Мэри. А если тут кто-то что-то и может знать, то только я, потому что я, ко всему прочему, еще и хозяин этого заведения. Понятно?

— Вполне, — кивнул Мартен.

— Ну вот и славно. — Бармен взял банкноту, не сводя глаз с Мартена.

— Мистер Мартен, — послышался голос Клементины. Она незаметно подошла и теперь стояла рядом. — Так вы идете к нам?

— Простите, — улыбнулся ей Николас, — я тут заговорился.

Он взял со стойки бокал, кивнул бармену и отошел от стойки. Только что бармен узнал его фамилию.

— Послушайте, Клем, — заговорил он, — я вдруг почувствовал страшную усталость. Наверное, дает себя знать перемена часовых поясов. Поэтому, если вы не возражаете, давайте пообщаемся в следующий раз.

— Конечно, мистер Мартен. Увижу ли я вас завтра в клинике?

— Я приеду туда утром.

— И я тоже. Спокойной ночи.

Мартен ответил вежливым кивком и пошел к двери. Он был вымотан и ничего не узнал. Хуже того, он раскрылся, вступив в разговор с барменом, а теперь тот знает еще и его фамилию.

— Черт!

Обескураженный, злой на самого себя, он почти дошел до двери, как вдруг увидел группу молодых людей, расположившихся за столиком в отдельной нише. Рядом с ними, прислоненный к стене, стоял большой картонный щит, на котором красными и белыми буквами было написано: «РУССКАЯ ОБЩИНА».

Мартин почувствовал, как внезапно участился его пульс. Снова русские!

Кинув быстрый взгляд в сторону стойки и убедившись, что бармен не смотрит в его сторону, он приблизился к столу За ним сидели десять человек — шестеро мужчин и четыре женщины — и тихо общались на русском.

— Простите, — вежливо обратился он к ним, — кто-нибудь из вас говорит по-английски?

В ответ послышался смех.

— Что вам угодно, приятель? — широко улыбаясь, поинтересовался худощавый юноша в огромных очках.

— Я ищу человека с инициалами И.М. или, может, прозвищем.

Посетители за столиком переглянулись, на всех лицах читалось одинаково непонимающее выражение.

— Извини, друг, — сказал один из мужчин, темноволосый.

Николас бросил взгляд на щит с разноцветной надписью «РУССКАЯ ОБЩИНА».

— А могу я поинтересоваться, чем занимается ваша община?

— Мы собираемся раза два в неделю, чтобы поговорить о нашей родине. О политике, о том, что происходит в обществе, и все такое, — ответил тот же худощавый молодой человек.

— Это называется тоска по дому, — с улыбкой заметила круглолицая блондинка, и все засмеялись.

Мартин тоже улыбнулся и, продолжая разглядывать сидящих, задал еще один вопрос:

— А что такого происходит у вас на родине, что это нужно обсуждать раз в две недели? — Он помнил — «7 апреля/Москва», если, конечно, эта дата вообще хоть что-нибудь значила. — Может, близится событие, о котором должен знать весь остальной мир?

Темноволосый усмехнулся.

— Вы имеете в виду что-то, помимо сепаратистских движений, коррупции и русской мафии?

— Да.

— Ничего особенного, если, конечно, вы не верите сплетням о том, что российский парламент может проголосовать за восстановление монархии. — Он снова хмыкнул. — Тогда мы станем похожи на британцев. Появится то, вокруг чего сможет объединиться вся нация. Неплохая идея, если, конечно, тот, кто взойдет на престол, окажется приличным человеком. Однако это вряд ли случится — как и многие другие великие перемены, о которых мечтают люди. А мы собираемся здесь, — он пожал плечами, — и получаем удовольствие от… — темноволосый взглянул на круглолицую блондинку, — «тоски по дому».

Все, кроме Мартена, снова рассмеялись. Итак, сами русские на интересующую его тему не заговорят, поэтому он решил надавить на них.

— Могу я задать еще один вопрос? Дата седьмое апреля что-нибудь означает для русских? Особенно для тех, которые живут в Москве? Может быть, в этот день должно произойти нечто особенное?

Пухлая девушка снова улыбнулась.

— Я сама из Москвы, и, насколько мне известно, седьмое апреля — это всего лишь седьмое апреля.

Она окинула взглядом сидящих за столом и хихикнула.

— Она права, приятель, — кивнул парень в очках, — седьмое апреля — это седьмое апреля, и больше ничего. — Он неожиданно подался вперед и заговорщическим тоном спросил: — А почему ты спрашиваешь?

— Да так… — неопределенно ответил Мартен, пожимая плечами. Точно так же ответили на этот вопрос следователи из российского МВД, когда приезжали в Лос-Анджелес. — Некоторые думают, что это какой-то ваш праздник, хотя лично я о таком никогда не слышал. Наверное, я просто что-то не так понял. Но все равно, большое вам спасибо.

Мартен повернулся к столу спиной и собрался уходить.

— Но к чему все эти вопросы? — снова обратился к нему русский юноша.

— Еще раз спасибо, — не оборачиваясь, сказал Мартен и вышел.

8

Отель «Хэмпстед холидей инн», все еще понедельник, 1 апреля, 23.35

Он выключил свет и теперь лежал на кровати, прислушиваясь к шуму ночного города, проникавшему через окно с улицы. Впрочем, стало гораздо тише, чем когда он уходил, и тем более, когда полчаса назад вернулся из бара «У Пентрита». Но тем не менее шум не умолкал ни на минуту, постоянно напоминая о том, что город бодрствует.

«Дом на Аксбридж-стрит. Чартерный самолет, зафрахтованный Обри Коллинсоном. Чартерный самолет, который посылали даже не один, а два раза. Бар „У Пентрита“, И.М., РУССКАЯ ОБЩИНА. 7 апреля в России и в Москве — всего лишь дата. Никакой новой информации!»

Сразу же после того, как Мартен зарегистрировался в отеле, он зашел в гостиничный сувенирный магазин, купил небольшой блокнот и уже сделал в нем первые записи.

Пришедшая в последний момент мысль спросить у маляра по поводу Обри Коллинсона была выстрелом вслепую, но зацепки оставались прежними. И Джин Вермеер был здесь.

Возможно, детективу из Лос-Анджелеса уже позвонил бармен-блондин и сообщил, что человек, приметы которого совпадают с теми, что у него имеются, приходил в бар и расспрашивал про И.М. Он тоже американец, по фамилии Мартен. Или Мартин — черт его знает.

Если это так, то Джин Вермеер уже наверняка предпринимает какие-то действия: например, требует, чтобы коллеги из Скотланд-Ярда прочесали все лондонские отели в поисках человека по фамилии Мартин или Мартен. Сколько времени понадобится им, чтобы позвонить в «Хэмпстед холидей инн» и выяснить, что здесь действительно остановился американец Николас Мартен? Не пройдет и часа, как он постучит в дверь этого номера.

Николас перевернулся на другой бок, пытаясь выбросить из головы события минувшего дня. Наверное, ему вообще не стоило отправляться в этот бар. Даже если Вермеер пришел туда не затем, чтобы найти его, он расспрашивал про И.М. Один этот факт указывал на то, что полиция Лос-Анджелеса не поставила окончательной точки в деле Реймонда, хотя общественности было заявлено обратное.

Мартен и раньше предполагал, что их дорожки с бывшими коллегами могут пересечься. Вермеер не заметил его лишь по счастливой случайности, и это означало, что Мартен должен тщательно обдумывать каждый свой шаг. Они с Ребеккой благополучно добрались до Лондона и находились в начале новой жизни. Мартен просто не мог позволить себе такую роскошь — если это слово вообще употребимо в данном случае — сбивать себя с пути поселившемуся внутри его искусителю и снова вовлечь в смертельно опасную игру. Ради его собственного блага и блага Ребекки он должен пообещать самому себе раз и навсегда выбросить Реймонда и все, что с ним связано, из головы. По той же причине он возносил молитвы о том, чтобы Вермеер не спрашивал о нем бармена, а бармен не расслышал его имени, когда оно было произнесено Клементиной Симпсон.

Мартен посмотрел на стоявшие на тумбочке часы: 23.59.

Завывая сиреной, под окном промчалась то ли «скорая помощь», то ли пожарная машина, и вскоре звук стих вдали, а на смену ему вернулся все тот же неумолчный уличный гул: шум автомобильных двигателей, шуршание шин по асфальту и слившиеся воедино голоса проходящих по тротуару прохожих. Да спит ли когда-нибудь этот Лондон?

Десять дней назад, в пятницу 22 марта, в тот самый день, когда состоялись помпезные похороны детективов бригады 5–2 — Полчака, Ли и Вальпараисо, — Николас Мартен, тогда еще Джон Бэррон, опираясь на трость, поскольку правая нога до сих пор сильно болела, вошел в салон самолета, вылетающего из Лос-Анджелеса в Бостон. Оказавшись там, он пересел на рейс до Монпелье, штат Вермонт, где провел одну ночь.

Рано утром он взял напрокат машину и отправился в маленький городок под названием Коулс-Корнер, где встретился с Хайрамом Оттом — жизнерадостным и похожим на медведя издателем и редактором «Линдонвилл обсервер», местной газеты.

— Его звали Николас Мартен, — сообщил Отт, ведя Бэррона по зеленеющему полю, на котором еще сохранились потемневшие островки нерастаявшего снега. — Не Мартин, а Мартен, через «е». Он родился в тот же месяц и год, что и вы, но вам, я полагаю, это уже известно.

— Да, — кивнул Джон, внимательно глядя под ноги, чтобы ненароком не споткнуться на неровной поверхности.

Его встреча с Хайрамом была организована Дэном Фордом, которого через несколько дней после побоища на товарной станции повысили, сделав собственным корреспондентом «Лос-Анджелес таймс» в Вашингтоне. Сам он, впрочем, считал это повышение ссылкой, в которую его отправили из-за того, что он являлся близким другом опального детектива.

С квартирой проблем не было, а жизнерадостная и общительная Надин чувствовала себя в Вашингтоне гораздо уютнее, чем в Лос-Анджелесе, и вскоре стала преподавать французский на языковых курсах для взрослых. Ее муж тем временем писал о политических баталиях, что разыгрываются на подмостках и за кулисами американской столицы. Однако, несмотря на неразбериху и суету, связанные с переездом в другой город, он не забыл про своего друга и снова помог ему, использовав свои связи, которых у Форда было превеликое множество.

Чтобы Джон Бэррон исчез раз и навсегда, как он этого хотел, ему необходимо было превратиться в другого человека. В иное время и в иных обстоятельствах это не составило бы труда. Бэррон знал в Лос-Анджелесе с полдюжины улиц, где за несколько сотен долларов за считанные минуты можно было бы обзавестись полным комплектом липовых документов, включая свидетельство о рождении, карточку социального страхования и водительское удостоверение штата Калифорния.

Но в том и заключалась проблема, что времена наступили непростые. Все органы власти — от спецслужб до местной полиции и финансовых учреждений — создавали гигантские базы данных, предназначенные для того, чтобы выявлять фальшивые документы. А это означало, что Бэррон должен был подыскать человека примерно своего возраста, с подлинным свидетельством о рождении и социальной страховкой. Причем недавно умершего, чья смерть еще не была засвидетельствована и официально оформлена.

Бэррон понимал: надеяться на то, чтобы найти такого, да еще в сжатые сроки, было не просто наивностью, а подлинным безумием, но Дэн Форд думал иначе. Подобные препятствия только распаляли его азарт. Через электронную почту он незамедлительно разослал во все концы страны послания — журналистские запросы, как он сам это назвал. В них говорилось, что он, дескать, готовит материал о политических махинациях. В статье пойдет речь о людях, которые умерли, но смерть которых по той или иной причине не была зарегистрирована, в результате чего эти «мертвые души» продолжают оставаться в списках для голосования. Иными словами, он готовит статью о подтасовках в ходе выборов.

В полночь на электронную почту Форда пришло послание от его давнего знакомого, Хайрама Отта. Слышал ли он когда-нибудь о Николасе Мартене? Нет? Ну конечно! Людей, которые о нем слышали, можно пересчитать по пальцам. А также тех, кто помнит Неда Мартена, поскольку именно так называл себя он сам.

Незаконнорожденный сын вдовы из Вермонта, Николас Мартен в четырнадцать лет сбежал из дома вместе с бродячей группой рок-музыкантов, стал у них ударником, и с тех пор в родных краях о нем не было ни слуху ни духу. Через двенадцать лет Мартен узнал, что у него рак поджелудочной железы и жить ему осталось считанные недели. Вернувшись домой, в Коулс-Корнер, чтобы перед смертью повидаться с матерью, он узнал, что она умерла.

Одинокий и сломленный, он обратился к единственному человеку, которого знал в Коулс-Корнере, — другу его матери и убежденному холостяку Хайраму Отту. Тот приютил молодого человека у себя и стал искать какой-нибудь хоспис, в котором парень мог бы провести остаток жизни под присмотром врачей и медицинского персонала. Однако этого не потребовалось. Николас умер в гостиной Отта спустя два дня.

Исполняя, помимо всего прочего, функции окружного архивариуса, Отт выписал свидетельство о смерти и похоронил Мартена рядом с его матерью. Но по каким-то причинам он не успел внести этот документ в официальный реестр записи актов гражданского состояния, и бумага пролежала в ящике его письменного стола целый месяц, пока не пришел «журналистский запрос» от Дэна Форда.

В ответ на сообщение Отта Форд позвонил и рассказал ему всю — или почти всю — правду: у него есть очень близкий друг, которому грозит смертельная опасность и который поэтому нуждается в новых документах. В заключение Форд спросил, сможет ли Отт помочь ему в этом деле. Любой другой на месте провинциального журналиста ответил бы категоричным «нет», но не таков был Хайрам Отт. Во-первых, по своей натуре он был озорным, непокорным по отношению к властям и склонным к авантюрам бунтарем. Во-вторых, очень немногие в Коулс-Корнере помнили о том, что двадцать шесть лет назад Эдна Мэйфилд родила мальчика от какого-то дальнобойщика, и еще меньше людей знали, что Нед Мартен вернулся домой и умер, и только один Хай Отт знал о том, что свидетельство о смерти так и не было официально зарегистрировано. В-третьих, перед самой кончиной он сказал Отту, что стыдится своей бессмысленной жизни: «Жаль, что я никому так и не пригодился и не принес никакой пользы».

Это предсмертное признание и стало последней каплей, которая заставила Хайрама Отта принять окончательное решение. Когда-то Дэн Форд вытащил его из весьма двусмысленной и потенциально опасной для жизни ситуации, в которой тот оказался, завязав отношения с любовницей очень знаменитого, мускулистого и агрессивного футболиста. Такие долги принято отдавать, и сейчас, ведя Джона по весеннему полю к могиле Николаса Мартена на маленьком фамильном кладбище, Хайрам отдавал этот долг.

Что касается Бэррона, то он приехал сюда, желая лично поблагодарить Хайрама Отта, побольше узнать о человеке, в которого ему предстояло превратиться, увидеть места, где тот провел детство, посмотреть на город и окрестности, которым отныне предстояло стать его «родиной». Если ему станут задавать вопросы о родных местах, он должен отвечать уверенно и точно.

Джон пытался ничем не выдать владевших им чувств, но он не сомневался: Хайрам Отт видит его насквозь. Толстяк журналист крепко обнял его за плечи, а потом отступил назад и произнес:

— Об этом будем знать только вы, я, Дэн Форд и Господь Бог, а больше — никто. И… Николас тоже был бы рад. Так что не переживайте и не изводите себя. Считайте это подарком.

Бэррон стоял, не зная, что делать, но затем все же улыбнулся.

— Хорошо. Ладно.

— В таком случае, — улыбка Отта стала широкой, как река, и он протянул Джону руку, — позвольте мне стать первым человеком, кто назовет вас новым именем Николас Мартен.

1.15

Николас Мартен снова перекатился на кровати, оказавшись лицом к входной двери. Она была закрыта и заперта на цепочку. Может, бармен ничего и не предпринял. Может, Джин Вермеер и не расспрашивал бармена о нем.

1.30

Лондон за окном гостиничного номера наконец затих.

9

Йорк-хаус, клиника «Бэлмор», следующий день, вторник, 2 апреля, 11.30

Мартен шел по вестибюлю клиники, проталкиваясь через множество толпившихся в нем людей. Там были и врачи, и обслуживающий персонал, и родственники, пришедшие, как и он сам, навестить своих близких. Еще с десяток шагов, и он оказался в полупустом коридоре, в конце которого находился выход на улицу. Последние два часа он провел с Ребеккой, а потом поговорил с доктором Максвелл-Скот, рассказавшей ему о том, как быстро и успешно происходит акклиматизация его сестры. Ее состояние настолько улучшилось, что с завтрашнего дня она начинает посещать сеансы групповой терапии.

Ребекка опять сказала ему, что если все будет в порядке у него, то и у нее — тоже. В последнее время сестра часто говорила эти слова, пытаясь вселить в него уверенность, да и поддержать себя тоже. А он, со своей стороны, успокаивал ее, что у него все замечательно и он превосходно проводит время, отсыпаясь и знакомясь с Лондоном. Зная о том, что Ребекке нравится Клементина Симпсон, Николас со смехом рассказал Ребекке о том, как прошлой ночью, гуляя по городу, зашел в паб и наткнулся там на девушку. Ничего больше он, естественно, не сообщил: ни о том, как едва не столкнулся нос к носу с Джином Вермеером, и уж тем более о том, зачем он вообще отправился в этот паб. И конечно, для нее осталось тайной, что сразу же по возвращении в гостиницу он позвонил в Вашингтон Дэну Форду, сообщил ему о том, что видел в Лондоне Джина Вермеера, и попросил по возможности выяснить, продолжает ли полиция Лос-Анджелеса расследование по делу Реймонда.

Рано утром Дэн Форд перезвонил и рассказал о том, что ему удалось узнать. Оказывается, Вермеер отправился в Лондон по собственной инициативе и должен был вернуться в Лос-Анджелес вечером следующего дня. Форд предупредил: тот факт, что поехать в Лондон было идеей самого Вермеера, пусть и одобренной управлением, означал, что целью старого детектива, возможно, был поиск Джона Бэррона. Хотя не исключено, что параллельно с этим он собирался найти какие-нибудь концы, оставшиеся после Реймонда.

Завершая разговор, Форд поделился своим мнением: в данной ситуации его другу лучше всего затаиться и уж тем более держаться подальше от всего, что могло быть связано с Реймондом.

Эти мысли все еще ворочались в голове Мартена, когда он дошел до двери, толкнул ее и вышел на тротуар. Он стал думать о будущем, о том, как организовать его после того, как Ребекка окончательно выздоровеет и сможет покинуть клинику. А затем он увидел афишу, сообщающую о том, что в воскресенье, 7 апреля, в концертном зале «Бэлмора» будет балетный спектакль.

7 апреля…

Опять эта дата!

И тут же пришло осознание: за всеми делами, которыми была наполнена его жизнь в последние недели, он совсем утратил чувство времени, а между тем 7 апреля приблизилось и должно было наступить уже в следующее воскресенье. Внезапно для него потеряло всякий смысл то, что говорили следователи из России и русские студенты в баре «У Пентрита». 7 апреля означало нечто большее, нежели просто дату, иначе Реймонд не отметил бы его. Что Реймонд и те, с кем он был связан, запланировали на этот день в Москве? И что, если официальное заявление о прекращении дела не являлось дымовой завесой, предназначенной для того, чтобы скрыть от посторонних глаз продолжающееся расследование, а соответствовало действительности?

Что, если они на самом деле уверовали в то, что записи не заслуживают внимания? Что тогда? Скоросшиватель с делом передадут в архив и забудут обо всем? Ответ на этот вопрос, к сожалению, мог быть и положительным. Ведь они не знали Реймонда так, как знал его молодой и «подающий надежды» детектив. Никто из них никогда не заглянул в его глаза, не наблюдал за тем, как он двигается, не ощущал на себе его фантастического высокомерия. Кроме того, если верить Реймонду, еще оставались некие «предметы». А что, если эти предметы и рванут в Москве в грядущее воскресенье?

«Стоп! — приказал он самому себе. — Выбрось Реймонда из головы! Вспомни предупреждение Форда, подумай о Ребекке и о собственной жизни. Ты все равно не можешь ничего поделать, поэтому отойди в сторону».

Мартен сделал глубокий вдох и продолжал свой путь. Он дошел до угла и остановился, дожидаясь, когда загорится зеленый свет. И тут на него вновь накатили тревожащие мысли о загадочном И.М. и о грядущих событиях в Москве. Но даже если 7 апреля не более чем дата, то загадочный И.М., ключи от банковских ячеек, чартерный самолет, относительно которого так никому ничего и не удалось выяснить, нельзя сбрасывать со счетов. Потому что за инициалами скрывался конкретный человек. И наверняка Вермеер, какова бы ни была цель его приезда в Лондон, думал так же, потому и расспрашивал бармена про таинственную личность.

Сегодня — вторник, а значит, время еще есть. Если Мартену каким-нибудь образом удастся выяснить, кто такой И.М., и добраться до него (или до нее), он, возможно, узнает, что должно произойти в воскресенье в Москве, и предотвратить это. Что бы ни твердил ему здравый смысл, он был обязан так поступить, поскольку никто, кроме него, этого сделать не мог.

Мартен резко развернулся и пошел обратно, по направлению к клинике. Пусть ему не особенно повезло с барменом и с русскими студентами в пабе «У Пентрита», но был еще один человек, который мог ему помочь.

Офис Бэлморского фонда. С полдесятка людей, сидевших за письменными столами, растерянно смотрели на темные экраны мониторов. Судя по всему, отключилось электричество, и они ждали, когда неполадка будет устранена.

Увидев его, Клементина Симпсон встала.

— Мистер Мартен! Как хорошо, что вы зашли!

— Я был у сестры, а когда вышел от нее, почувствовал зверский голод. Вы не откажетесь пообедать со мной?

— Ну-у… — Она посмотрела на не подававший признаков жизни экран, потом перевела взгляд на Мартена, улыбнулась и тряхнула волосами. — Почему бы и нет?

10

Таверна «Испанцы», Спэниардс-роуд, Хэмпстед, 12.20

— Двести лет назад здесь любили заложить за воротник лорд Байрон и Шелли, а также знаменитый разбойник с большой дороги Дик Турпин, который захаживал сюда в свободное от «работы» время. По крайней мере, так говорят легенды, — сообщила Клементина Симпсон, когда они уселись за угловой столик рядом с окном, выходящим в залитый солнечным светом сад. — Не волнуйтесь, это мой первый и последний экскурс в историю.

— Благодарю вас, — улыбнулся Мартен.

Клем Симпсон была одета точно так же, как и накануне, — в немодный темно-синий костюм, который ей совершенно не шел, и белоснежную блузку, застегнутую до самого горла. Девушка выглядела очень привлекательной, хотя складывалось впечатление, что она всячески пытается скрыть это.

Официант, который, похоже, работал в этом заведении еще со времен Дика Турпина, принес меню, и, когда он спросил, не хотят ли они чего-нибудь выпить, Клем, не колеблясь, потребовала бокал «Шатонеф дю Пап».

— Это прекрасное вино, мистер Мартен.

— Николас, — поправил он.

— Хорошо, Николас, — улыбнулась она.

Он не привык пить за обедом, но почему-то посмотрел на официанта и с удивлением услышал собственный голос:

— И мне то же самое.

Официант кивнул и бесшумно отошел, а Мартен, глядя ему вслед, стал импровизировать, пытаясь объяснить причину, по которой он пригласил ее на обед:

— Вчера вечером, когда я уходил из бара «У Пентрита», я заметил недалеко от двери небольшую нишу, где расположились члены «Русской общины» — так, по крайней мере, сообщало объявление. Я стал расспрашивать их, и они объяснили, что молодые русские собираются здесь регулярно и обсуждают события, происходящие на их родине. А вы говорили мне, что, бывая в Лондоне, часто заходите в этот бар. Вот я и захотел полюбопытствовать, не знаете ли вы что-нибудь про них?

— О русской общине?

— Ну да.

Официант принес бутылку вина и два бокала. Сначала он налил немного вина в бокал Клементины. Она пригубила, кивнула в знак одобрения, после чего официант наполнил оба бокала, поставил бутылку на стол и удалился. Девушка погладила пальцем кромку бокала и посмотрела на Мартена.

— Мне не хотелось бы разочаровывать вас, Николас, но я ничего не знаю о русской общине. Я тоже видела их объявление, но не имею представления о том, кто они такие и чем занимаются. В Лондоне живет много русских, и район, в котором расположен «У Пентрита», почему-то пользуется у них особой популярностью. — Она поднесла бокал к губам, сделала большой глоток и добавила: — Так вы меня только ради этого пригласили?

На протяжении последнего времени Николас постоянно с тревогой думал о том, насколько подробно о них с Ребеккой рассказала доктор Фланнери доктору Максвелл-Скот и кто еще в клинике может быть посвящен в их дела. Теперь он понял, что в случае с Клементиной Симпсон на этот счет можно не тревожиться. И ее поведение, и ее вопросы свидетельствовали об одном: она не имеет понятия, кто он такой. И все же… если он задал вопрос, она имеет полное право поинтересоваться почему. Ответ у него уже был заготовлен. Разумеется, это была ложь, но предполагалось, что она сработает.

— Помните, вчера вечером я сказал вам, что кое-кто в самолете сказал мне, что бар «У Пентрита» — очень подходящее место для того, чтобы почувствовать атмосферу Лондона? Так вот, на самом деле «кое-кто» — это очень привлекательная молодая женщина. Русская. И, честно говоря, я отправился в бар, надеясь наткнуться там на нее. Ее там не оказалось, но я увидел плакат с надписью про русских и…

— Вместо девушки наткнулись на плакат.

— Да.

— У вас был очень долгий полет. Добавьте сюда эмоциональные переживания за сестру, разницу во времени, и получится довольно солидная нагрузка. А у вас еще находятся силы на то, чтобы бродить по ночному Лондону! — С бокалом в руке Клементина откинулась на спинку стула и улыбнулась. — Она, должно быть, очень привлекательна.

— Так и есть.

Логичность рассуждений собеседницы удивила его, он решил, что с этой особой нужно держать ухо востро. Может, она и одевается как старомодная тетушка, но ведет себя совершенно иначе.

— Я даже имени ее не знаю. Она называла себя И.М.

— Это инициалы?

— Наверное. А может, прозвище. Вы говорите, что ваши друзья собираются в этом баре на протяжении многих лет… Вот я и подумал: может, кто-нибудь из них имеет знакомых среди русских?

— И поможет вам разыскать эту юную леди?

— Да.

Девушка смотрела на него в течение нескольких секунд, а затем едва заметно улыбнулась.

— Вижу, она сразила вас в самое сердце.

Мартен отдавал себе отчет в том, что шанс получить реальную помощь от мисс Симпсон ничтожно мал, но больше ему не к кому было обратиться. Он надеялся лишь на одно: что через нее либо ее друзей все же удастся выйти на загадочного И.М., кем бы он ни был. Пусть даже ответ прозвучит так: «Да, мы знаем И.М., но он не подходит под ваше описание. Это не молоденькая девушка, а пятидесятилетний лысый толстяк». Ведь в этом случае у Мартена появится описание конкретного человека, ниточка, за которую можно будет потянуть.

— Она блондинка? — поинтересовалась мисс Симпсон.

Николас принялся импровизировать:

— Нет, у нее золотисто-каштановые волосы до плеч. — Он помолчал, а затем добавил: — Как у вас.

Клементина сделала еще один глоток вина, а затем достала сотовый телефон. Через несколько секунд она уже разговаривала с женщиной по имени София, прося ее помощи в поисках «классной русской телки» (она выразилась именно так) с золотисто-каштановыми волосами до плеч и инициалами или прозвищем И.М. Поблагодарив приятельницу, Клементина убрала телефон и взглянула на Мартена.

— Помните, вчера вечером в баре «У Пентрита» я сказала вам, что мы отмечаем день рождения одного из наших друзей. Это как раз была София. Ей исполнилось восемьдесят. Она приехала сюда из Москвы сорок пять лет назад и с тех пор является крестной матерью для почти всех русских эмигрантов, живущих в Лондоне. Если кто и может вычислить вашу красотку, то только она.

Мисс Симпсон поставила бокал на скатерть, взяла меню и принялась очень внимательно изучать его. Несмотря на то что в мозгу Мартена невидимые часы неумолимо отсчитывали секунды, приближая 7 апреля, он не смог удержаться от улыбки, заметив ревность по отношению к несуществующей русской девушке. Он отпил вина, посмотрел на свою спутницу еще несколько секунд, а потом тоже принялся за меню.

Он сделал все, что мог, и теперь от него мало что зависело. Не ходить же ему в самом деле от двери к двери и приставать к людям с расспросами о каком-то И.М., не зная даже, мужчина это или женщина! Нельзя также забывать, что Джин Вермеер, скорее всего, тоже занят поисками этой таинственной личности и наверняка заручился поддержкой лондонской полиции. Если их пути пересекутся, Мартену непременно начнут задавать различные вопросы, а этого он хотел меньше всего. Поэтому теперь ему оставалось лишь набраться терпения и молиться о том, чтобы все и всех знающая София сумела выяснить, кем может быть И.М.

Что происходило в течение следующих полутора часов, Мартен потом вряд ли смог бы вспомнить в подробностях. Они заказали еду, официант принес еще вина, а Клементина, как и накануне, попросила, чтобы он называл ее просто Клем.

Чуть позже, когда они закончили есть и официант уносил пустые тарелки, Клем поднесла руку к горлу и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. Всего лишь одну пуговицу, но ничего сексуальнее Мартен в жизни не видел. И может быть, именно это вкупе с «шатонеф» довершило остальное. В считанные минуты они перешли на «ты», а их разговор свернулся на секс, и Клем Симпсон сделала два заявления, после которых Николас почти перестал что-либо соображать. Первое она сделала с широкой улыбкой Чеширского кота:

— Я люблю лежать на спине, и чтобы всю работу делал мужчина.

Второе касалось размера ее грудей:

— Они на самом деле большущие, можешь мне поверить.

Ни о каком И.М. Мартен уже не думал и окончательно утратил контроль над собой, когда она с восхитительным бесстыдством фактически предложила ему себя, задав невинный, казалось бы, вопрос:

— Что ты делаешь сегодня вечером?

Ответа на этот вопрос не требовалось, и вскоре они уже входили в его номер в «Хэмпстед холидей инн».

11

3.52

По крайней мере сейчас они уже не были покрыты потом. Душ освежил их, хотя не помешал в четвертый раз за последние сорок минут заняться любовью; до этого трижды одновременный оргазм настигал их на огромной, словно футбольное поле, кровати. Они ласкали друг друга, затем женщина опустилась на колени, взяла в рот его член… Когда он уже был почти готов, Клем вдруг остановилась, развернулась и, подставив зад, потребовала:

— А теперь хочу так! Да, да, Николас, трахни меня сзади, по-собачьи!

Разумеемся, он не заставил долго себя упрашивать.

Теперь они лежали обнаженные в предрассветных сумерках, глядя то в потолок, то друг на друга, и он играл с ее соском. Груди у Клементины действительно оказались огромными, как она и говорила, каждая едва помещалась в его ладонях.

Ему очень нравились коричневые круги вокруг ее сосков — большие, с восхитительными пупырышками, которые набухали, когда он ласкал их языком. И тогда у него вновь возникала эрекция, причем такая, какой он раньше никогда не испытывал… Но помимо обычной похоти он испытывал и восхищение. Такую женщину он встретил впервые — ироничная, насмешливая, сексуальная, смелая в своих желаниях.

И вот теперь они лежали рядом, на все еще влажных от пота простынях, и Мартен размышлял: поверила ли Клем той истории, которую он для нее сочинил по поводу своих еще не до конца зарубцевавшихся ран на бедре, плече и предплечье. Впрочем, над объяснением их происхождения Николас размышлял еще до отлета в Лондон, не исключая возможности того, что их могут увидеть, когда он окажется либо в гимнастическом зале, либо на приеме у врача, либо, как сейчас, в кровати с красивой женщиной.

Легенда была такова. После колледжа он хотел поступить на юридический факультет, но состояние Ребекки требовало, чтобы он нашел постоянную и стабильную работу. Его приятель, который работал в телевизионном бизнесе, нашел для него работу в небольшой продюсерской компании. Позже он дослужился до должности младшего продюсера и участвовал в съемках телевизионного шоу в стиле «экшн». Тогда-то и произошел несчастный случай. По недосмотру реквизитора взорвался газовый баллон, и несколько осколков, шрапнелью разлетевшихся по помещению, угодили в него. В результате он попал в больницу. Была в этом происшествии и светлая сторона: страховая компания выплатила ему довольно значительную сумму, которой хватило на то, чтобы перебраться в Англию и устроить Ребекку в клинику «Бэлмор». Ему давно хотелось обосноваться в Лондоне, вот только финансовые проблемы мешали осуществить это желание.

— Ну и что ты намерен делать теперь? — спросила Клем, перевернувшись на живот и глядя на Мартена. — Все-таки попробуешь поступить на юрфак?

— Нет, — ответил он и облегченно улыбнулся. Она все же поверила ему, по крайней мере такой вывод можно было сделать из заданного ею вопроса. — Мне… — он умолк, тщательно подбирая слова, — мне это уже не интересно.

— В таком случае чем же ты займешься?

— Еще не знаю.

Женщина приподнялась на локте и заглянула ему в глаза.

— А о чем ты мечтал до того, как тебе пришлось взять на себя заботы о Ребекке? Какой ты хотел видеть свою жизнь?

— О чем мечтал?

— Ну да. — В ее глазах появились искорки.

— А почему ты считаешь, что я о чем-то мечтал?

— Мечты есть у каждого человека.

Николас Мартен смотрел на Клем, а она в свою очередь смотрела на него, ожидая ответа на свой вопрос. И он вдруг почувствовал, что ей не безразлично, что творится в его душе.

— О чем ты мечтал, Николас? — снова спросила она и улыбнулась. — Расскажи мне.

— Ты хочешь знать, чем я хотел заниматься в жизни?

— Да.

12

— Садами.

Клементина Симпсон, совершенно голая, лежащая в четыре часа дня на кровати в номере гостиницы «Хэмпстед холидей инн», испуганно уставилась на него, словно он вдруг превратился на ее глазах в сказочное чудище.

— Садами?

— Я с детских лет восхищался классическими садами, парковой архитектурой. Не знаю почему. Я даже книги об этом собирал. Меня тянуло в такие места, как Версаль, Тюильри… Я был словно околдован. — Мартен улыбнулся. — Сады в стиле дзен, что окружают храмы или императорский дворец вблизи Киото. А вчера я гулял в Кенсингтонском саду. Восхитительно!

— Расскажи поподробнее.

— Зачем?

— Расскажи, и все!

— Ну ладно, — пожал плечами Мартен. — Я поступил в университет в Сан-Луис-Обиспо, это городок на калифорнийском побережье, между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. Поступил на факультет, где помимо всего прочего преподавали курс парковой архитектуры, и…

Он умолк, сообразив, что не может рассказать Клем про убийство его родителей и о том, что он неожиданно для самого себя перевелся в университет Южной Калифорнии, поскольку вслед за этим ему пришлось бы рассказать и о том, что происходило в его жизни дальше. Но, быстро сориентировавшись, Николас продолжил свой рассказ, в котором уже не было ни единого слова правды:

— Ребекка жила неподалеку от меня. Я снимал ей квартиру в доме около студенческого городка. Когда она заболела, я решил, что лучшим местом для нее является Лос-Анджелес, поэтому, чтобы находиться рядом с ней, я перевелся в университет Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. В качестве основного предмета я избрал английский язык, поскольку для меня это был самый простой способ оказаться в университете. Но еще раньше я успел поучиться на курсах в школе искусств и архитектуры.

Мартен опять улыбнулся, мысленно молясь о том, чтобы вопросов больше не было, и в тот же момент осознал, что улыбается не столько Клементине, сколько своим юношеским мечтам и надеждам.

— Курсы, которые назывались «Элементы городского дизайна» и «Теория парковой архитектуры».

Он откинулся на спину и стал смотреть в потолок.

— Ты спросила меня, чем бы я хотел заняться. Именно этим. Я хотел бы научиться проектировать и создавать сады.

Внезапно Клем оказалась сверху, угрожающе нависнув над ним, словно грозовая туча.

— Какая же ты скотина! — выпалила она с напускной злостью, но по тону, которым это было сказано, Мартен понял, что она действительно задета. — Ты меня поимел!

— Да, ну и что? — с неподдельным удивлением спросил Мартен.

— Ты, скотина эдакая, дурил мне голову! Оказывается, ты про меня все знаешь!

Мартен похолодел. Может быть, рассказывая о своих потаенных мечтах, он проговорился и сболтнул что-то лишнее?

— Мы знакомы всего полтора дня. Откуда я могу знать что-либо про тебя?

— Знаешь!..

— Не знаю!..

— Откуда же тебе известно, чем я занимаюсь?

— А чем ты занимаешься?

— Этим!

— Чем?

— Садами!

— О-о-о!

— В клинику я приезжаю лишь дважды в год, в качестве добровольного помощника. Это, если хочешь, моя общественная нагрузка. А постоянно я работаю в университете Манчестера, в Северной Англии. Помимо всего прочего я преподаю ландшафтную архитектуру!

Теперь настала очередь Мартена вытаращить глаза.

— А вот теперь ты поимела меня!

— Ничего подобного! — Клементина Симпсон встала с кровати и направилась в ванную комнату. Вернулась она в тоге из банного полотенца.

— Значит, университет Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе?

— Да.

— И у тебя — степень бакалавра филологии плюс курсы по парковой архитектуре?

— Да, — улыбнулся он, — а что?

— Ты действительно хочешь этим заниматься?

— Заниматься чем — любовью? — Николас вцепился в полотенце, обмотанное вокруг нее, стремясь опустить ее на кровать. — Если ты к этому готова, то я — тем более.

Однако Клем подалась назад и еще плотнее завернулась в полотенце.

— Я имею в виду университет. Ты хочешь поехать в Манчестер и учиться парковой архитектуре?

— Ты, наверное, шутишь?

— От Лондона до Манчестера — три часа на электричке. Ты можешь учиться в университете и навещать Ребекку, когда пожелаешь.

Мартен, онемев от неожиданности, смотрел на Клем. Продолжить образование, тем более в той области, о которой он мечтал с детства? Такое даже не приходило ему в голову.

— Я возвращаюсь в Манчестер в субботу. Поехали со мной. Сходишь в университет, познакомишься со студентами, а потом решишь, нужно ли тебе это.

— Ты уезжаешь в субботу…

— Да, в субботу.

13

Англия, Манчестер, суббота, 6 апреля, 16.45

Электричка доставила Николаса Мартена и Клементину Симпсон на вокзал Пикадилли в десять минут пятого. Из-за непрекращающегося дождя поезд опоздал более чем на полчаса.

В половине пятого он зарегистрировался в отеле «Портлендский чертополох» на Портленд-стрит, а через четверть часа, укрывшись под широким зонтиком Клем, они уже проходили под аркой, на которой горделиво красовались высеченные из камня слова: «УНИВЕРСИТЕТ МАНЧЕСТЕРА».

К этому времени — а точнее, после первого часа их путешествия на электричке — Мартену стали известны две очень важные новости. Первая касалась известий, поступивших от «крестной матери» русских эмигрантов Софии. Она обзвонила не только русских, живущих в окрестностях бара «У Пентрита», а всех проживающих в Лондоне выходцев из России, и с пристрастием допросила их относительно того, кем может быть И.М. В ходе долгих и бурных дискуссий появилось предположение, что неизвестная девушка могла попросту подшутить над Мартеном. Итак, если в этой части Англии и существовал какой-нибудь русский с инициалами И.М., никто из его соотечественников в Лондоне о нем не знал.

Можно, конечно, было предположить, что Реймонд намеревался встретиться в баре с русским, который не проживал здесь постоянно, а должен был приехать на короткий срок. В конце концов, таинственному И.М. вовсе не обязательно быть русским. Так или иначе, последняя надежда на то, что он сумеет найти И.М., развеялась как дым, если только не перекопать в поисках его или ее всю планету.

Второй новостью, потрясшей Мартена до глубины души, стало открытие того, что Клементина Симпсон — не просто Клем, или мисс Симпсон, или даже профессор Симпсон, а леди Клементина Симпсон, единственная дочь сэра Роберта Родса Симпсона, графа Престбери, члена палаты лордов, кавалера ордена Подвязки — высшей награды английского рыцарства.

Это означало, что спутница Мартена, ставшая его наставницей в освоении новой профессии, о которой он мечтал в юности, член Бэлморского фонда и пылкая любовница, которая просит, чтобы ее «трахнули, как собаку», принадлежит к титулованному семейству, входящему в высшие круги британской аристократии.

Данное открытие потрясло Мартена подобно грому с ясного неба, когда возле их кресел в салоне первого класса остановился кондуктор и с почтительным поклоном проговорил:

— Добро пожаловать, леди Клементина! Рад видеть вас снова. Как поживает ваш отец, лорд Престбери?

Они перекинулись еще несколькими фразами, а потом кондуктор двинулся дальше, проверяя билеты у пассажиров. Не успел он отойти, как изысканно одетая дама весьма почтенного вида, шедшая по проходу, также заметила Клем, остановилась рядом и стала задавать почти те же вопросы, что и кондуктор. Как она поживает? Как здоровье лорда Престбери?

В течение всего этого времени Мартен вежливо смотрел в окно, а когда женщина отошла, он взглянул на Клем, вздернул бровь и хмыкнул:

— Леди Симпсон?

И только тогда она — довольно неохотно — рассказала ему свою историю. Ее мать умерла, когда Клем было двенадцать лет, и с тех пор они с отцом жили вдвоем, воспитывая друг друга. И совсем маленькой, и превратившись во взрослую женщину, она ненавидела титулы и высокомерие и пыталась держаться от всего этого как можно дальше. Это было сродни подвигу и требовало от Клементины невероятной изобретательности, поскольку ее отец являлся представителем элиты британского общества. Разумеется, на официальных мероприятиях ему хотелось видеть рядом с собой свою единственную дочь. Однако они случались слишком часто, и посещать их становилось для нее труднее с каждым разом, поскольку «он чертовски гордится своим благородным происхождением, тем, какой он выдающийся, и прямо-таки раздувается от патриотизма». Саму Клементину, по ее словам, от всего этого просто тошнило.

— Да, понимаю, — с улыбкой протянул Мартен, чем вызвал в своей собеседнице настоящую бурю гнева.

— Нет, мистер Мартен! — Она устремила на него пылающий от ярости взгляд. — Если вы никогда не жили такой жизнью, разве можно понять, что это такое!

Выпалив это, Клем отвернулась, достала из сумки потрепанный томик и сделала вид, что погрузилась в чтение. Этот жест мог означать лишь одно: разговор окончен. Точно так же демонстративно она схватилась за меню в таверне «Испанцы», когда он обратился к ней за помощью в поисках И.М., или «русской телки», согласно ее определению.

Мартен, в свою очередь, отвернулся и стал смотреть на пробегающие за окном пейзажи сельской Англии. Клем — или теперь уже леди Клем — заметно отличалась от всех женщин, которых он когда-либо встречал в жизни. Прекрасно образована, смешна, резка в суждениях, вульгарна, привлекательна, и все это одновременно. То отвращение, которое она испытывала по отношению к высшему свету и своему аристократическому происхождению, вполне укладывалось в этот набор противоречивых и в то же время органично сочетавшихся в ней качеств.

К сожалению, и эта поездка в Манчестер, и предшествовавшие ей дни были отравлены мучительными мыслями о чартерном самолете, дважды прилетавшем в Лос-Анджелес, и о 7 апреля.

В среду утром Мартен позвонил в Вашингтон Дэну Форду, чтобы выяснить, не появилась ли какая-нибудь дополнительная информация относительно Обри Коллинсона — человека, зафрахтовавшего самолет для Реймонда на Ямайке и передавшего пакет с фальшивыми документами, которые пилоты должны были вручить своему пассажиру. Форд снова предупредил Мартена, чтобы тот не лез в это дело, но он не отступал, и тогда журналист сообщил ему, что ЦРУ и российское министерство внутренних дел отправили своих агентов и в Кингстон, и в Нассау, откуда вылетал самолет. Вернувшись, и русские, и американские агенты доложили, что никаких концов им найти так и не удалось. Пилот самолета получил пакет с документами от своего начальства вместе с приказом вручить его единственному пассажиру. Что здесь необычного?

Не вызвал подозрений и тот факт, что человек, назвавшийся Обри Коллинсоном — по словам менеджера авиакомпании «Уэст чартер эйр», это был мужчина в дорогом костюме, черных очках и говоривший с британским акцентом, — заказав самолет, расплатился наличными. Через некоторое время после того, как пассажир так и не появился в аэропорту Санта-Моники, он пришел снова и заказал еще один чартерный рейс, но теперь уже в другой аэропорт. Это, конечно, должно было вызвать если не подозрения, то хотя бы удивление сотрудников авиакомпании, но… не вызвало. Дело в том, что и в Кингстоне, и в Нассау жило очень много богатых людей, которые нажили свои состояния вполне легальными способами, а еще больше таких, которые имели все основания скрывать происхождение своих миллионов. Оставаться в бизнесе здесь означало задавать как можно меньше вопросов, поэтому, если кто-то не желал огласки, выяснить о нем что-либо — хоть полиции, хоть журналистам, хоть агентам иностранных спецслужб — было практически невозможно.

И вот, выслушав очередную просьбу Дэна держаться подальше от дел Реймонда, Николас Мартен, как бы ему это ни претило, решил согласиться с доводами друга и забыть и Обри Коллинсона, и чартерные авиарейсы в Лос-Анджелес.

7 апреля — дело другое, в четверг и пятницу Мартен был не способен думать ни о чем, кроме этой даты, а сегодня ощущал себя совсем скверно. Потому что 7 апреля должно было наступить завтра.

Поезд несся вперед, и колеса ритмично и безостановочно отстукивали: «Какие ужасные события должны случиться завтра?»

Какие ужасные события?

Какие ужасные события?

Должны случиться завтра?

7 апреля.

7 апреля.

Какие ужасные события должны случиться завтра?

Николас посмотрел на поглощенную чтением Клем. Она ничего не знала, да и откуда ей было знать? И даже если бы Мартен решился рассказать ей правду о том, кто он такой, как объяснить ей, что причиной терзающего его страха является всего лишь дата в календаре, которая ровным счетом ни о чем не говорит?

Он снова стал смотреть на сельский пейзаж за окном, на небо, затянутое тучами, сквозь которые время от времени проглядывало солнце. Ему оставалось только одно: ждать.

14

Все еще Манчестер, все еще суббота, 6 апреля, 21.40

Подняв воротник куртки, чтобы защититься от моросящего дождя, Николас Мартен в полном одиночестве бесцельно бродил по улицам Манчестера. Впрочем, нет, цель у него была. Он хотел ощутить дух этого города, впитать его запахи, образы, чтобы они заместили любые мысли о Москве и о завтрашнем дне. Почему-то вспомнился какой-то фильм о войне, в котором капитан немецкой подводной лодки говорил своему подчиненному: «Никогда не думай. За любые мысли приходится расплачиваться тем, что ты теряешь покой». Тот капитан был прав.

За несколько минут до своей прогулки он посадил леди Клем в такси, и она отправилась в свою квартиру на Пэлэтайн-роуд. Мартен попытался было уговорить ее на визит в номер гостиницы, где он остановился, но Клем категорически воспротивилась, сославшись на то, что Манчестер — маленький город. Она и ее отец были здесь слишком известными личностями, и ей не хотелось, чтобы по городу поползли слухи о том, что она поехала в гостиницу с мужчиной. Тем более если этот мужчина впоследствии поступит в университет Манчестера и станет ее студентом. Поэтому, наградив его невинным поцелуем в щечку, приятельница пожелала ему спокойной ночи, села в такси и укатила прочь, а он остался один.

В этот вечер Клем организовала для него ужин, на который пригласила трех своих студентов, изучающих под ее руководством ландшафтный дизайн. Эти трое — двое юношей и девушка — были примерно одного возраста с Мартеном или, возможно, чуть помоложе, но всех их объединяло страстное желание учиться, восторг перед изучаемым предметом, их преподавателем и страстное предвкушение блестящей карьеры. Один из них пылал особенным энтузиазмом, с пеной у рта доказывая, что любой студент, если он, конечно, обладает достаточным умом и умением завязывать нужные связи, способен всего за несколько лет обеспечить себе безбедное будущее, или, как он выразился, «стать достаточно состоятельным человеком».

Этот разговор оказался весьма полезным для Мартена, дав ему понять, что, если он пойдет тем же путем, что и эти люди, он действительно сможет преуспеть. Но реплика, оброненная одним из юношей между двумя глотками вина, вернула все на свои места.

— Зимы здесь очень холодные. Почти все время идет дождь, а солнце выглядывает очень редко. Не могу понять, за каким чертом понадобилось свалить из Южной Калифорнии и приехать сюда?

И действительно, зачем?

Это было подобно озарению, снизошедшему на него с небес. Парень прав: кому из жителей Южной Калифорнии придет в голову искать его здесь? Ответ находился на поверхности: НИ-КО-МУ!

Значит, он принял правильное решение и выбрал нужный город. Замечательным было еще и стремительное выздоровление Ребекки. Ей не просто нравился «Бэлмор» и ее новый врач, она восприняла перемены с удивительным энтузиазмом и желанием. И вчера, когда Мартен приехал с Клем к Ребекке и сообщил, что они уезжают на несколько дней, он услышал именно то, что рассчитывал услышать: если у тебя все будет хорошо, то и у меня тоже.

Примерно так же отреагировала и доктор Максвелл-Скот, когда Мартен сообщил ей, что хотел бы переехать в Манчестер.

— Чем более независима будет Ребекка, тем быстрее настанет окончательное выздоровление, — сказала врач. — Кроме того, в случае чего вы сможете очень быстро вернуться — либо на поезде, либо самолетом. Так что поезжайте со спокойной душой и ни о чем не беспокойтесь. Если в университете у вас все сложится, это будет прекрасно для вас обоих.

Промокший едва ли не до нитки, Мартен шел по направлению к гостинице, размышляя о том, что если его примут в университет, это действительно будет замечательно. А город и улицы, по которым он брел сейчас, станут его новым домом.

15

Воскресенье, 7 апреля, 6.02 в Манчестере, 9.02 в Москве

И вот оно наступило — воскресенье, 7 апреля.

В трусах и футболке Мартен стоял перед телевизором и нажимал на кнопки пульта дистанционного управления, поочередно меняя каналы: Би-би-си-1, Би-би-си-2, Ай-ти-ви-1, «Скай», Си-эн-эн… Обычная воскресная чепуха: прогнозы погоды, спортивные новости, бесконечные ток-шоу, разнообразные курьезные истории. Вот репортаж о магазине, торгующем чемоданами размером с легковой автомобиль, вот собака, застрявшая в унитазе. Вся эта дребедень перемежалась «говорящими головами», дискуссиями на политические темы и церковными службами. Если Москве и грозила какая-нибудь опасность, то телевизионщики ничего об этом не говорили. Ни Москва, ни Россия вообще не упоминались. Судя по выпускам телевизионных новостей, в мире не происходило ничего экстраординарного.

7.30

Мартен принял душ, побрился и снова вернулся к телевизору, но и на сей раз не услышал ничего заслуживающего внимания.

9.30

Ничего.

10.30

По-прежнему ничего. Ноль.

Лондон, тот же день — воскресенье, 7 апреля, 18.15

В сопровождении Клем Мартен еще раз прошелся по коридорам университета, пообедал в компании своей спутницы и двух ее коллег, а затем сел в поезд до Лондона, который отправился в 13.30 и прибыл на вокзал Юстон примерно в 17.30. Добравшись на такси до «Хэмпстед холидей инн» и оказавшись в своем номере, снова сел перед телевизором, переключая каналы в течение десяти минут, но так и не услышал никаких новостей из Москвы.

Быстро переодевшись, Николас поспешил в «Бэлмор», где его встретила Ребекка с сияющими глазами; сестра потребовала, чтобы он немедленно рассказал ей о своей поездке в Манчестер и обо всем, что там происходило. Когда речь зашла о городе, о людях, с которыми он там познакомился, и о заверениях Клем в том, что его непременно примут в университет, девушка радостно зааплодировала. Услышав историю о том, кем на самом деле является Клем, сестра захихикала, как какая-нибудь школьница. А затем, мечтательно зажмурившись, проговорила:

— Вот это жизнь! Мы с тобой о такой можем только мечтать!

Вскоре Ребекку позвали обедать, и Мартен ушел. А потом, как накануне в Манчестере, он долго бродил по улицам, но уже не обращая почти никакого внимания на то, что происходило вокруг. Все его мысли были заняты им самим, Ребеккой, Клем и тем, что их ждет в будущем.

«Предметы», — проговорил давно молчавший внутренний голос.

Мартен остановился и огляделся. На город уже успели опуститься сумерки, а он, занятый своими мыслями, даже не знал, куда завели его ноги. И только посмотрев по сторонам, он сообразил, что по какой-то дьявольской прихоти судьбы оказался возле дома 21 на Аксбридж-стрит.

«Предметы», — вновь прозвучал голос в его мозгу.

Инстинктивно он сделал шаг назад, укрываясь в густой тени огромного платана. Пусть Джин Вермеер и вернулся в Лос-Анджелес, он вполне мог попросить детективов из Скотланд-Ярда установить наблюдение за этим домом и прилегающими окрестностями, а также описать им Мартена, сказав, что ему крайне необходимо поговорить с этим человеком.

Однако сейчас на улице не было видно не только людей, но даже ни одной припаркованной машины, а окна дома зияли чернотой. И этот дом, и ключи от банковской ячейки, и российское посольство, и бар «У Пентрита», и И.М., и два чартерных рейса в Лос-Анджелес, и нечто, назначенное на 7 апреля в Москве, — все эти дорожки привели в тупик.

Мартен постоял несколько секунд, а затем резко развернулся и пошел прочь. Голос в его голове все еще продолжал что-то бубнить, уговаривал не отказываться от расследования и продолжать поиски.

«Реймонд мертв! — осадил его Николас. — И в чем бы он ни был замешан, оно умерло вместе с ним. Постарайтесь смириться с этим, мистер Мартен, и живите своей собственной жизнью. Клем ведет вас в нужном направлении. Идите с ней и забудьте обо всем остальном. Потому что нравится вам это или нет, что бы ни представляли собой эти чертовы „предметы“, вам этого уже никогда не узнать».

16

На следующий день, в понедельник, 8 апреля, Николас Мартен подал официальное заявление с просьбой принять его в университет Манчестера на факультет ландшафтной архитектуры и дизайна.

Благодаря рекомендательному письму от леди Клементины Симпсон и — он в этом не сомневался — ее личному вмешательству в четверг, 25 апреля, он был принят в университет.

В субботу, 27 апреля, Мартен сошел с поезда на вокзале Манчестера, а в понедельник, 28-го, нашел с помощью Клем маленькую, но уютную, отремонтированную и полностью обставленную квартирку на последнем этаже дома на Уотер-стрит с окнами, выходящими на реку Эруэлл. В тот же день он подписал договор аренды и въехал в свое новое жилище. 30 апреля начались занятия в университете.

Все это произошло очень быстро, просто, без проблем и задержек, словно небеса наконец смилостивились над ним и благословили на начало новой жизни.

Шли недели, Мартен окончательно обустроился и мало-помалу начал делать записи в своем дневнике, который начал после приезда в Лондон. Они были короткими, отрывочными и крутились в основном вокруг одного и того же: «Никаких предметов, никаких голосов, никаких следов Реймонда».

21 мая, чуть меньше чем через два месяца после их с Ребеккой переезда в Англию, доктор Максвелл-Скот перевела девушку в новый реабилитационный центр под названием Юра, приобретенный незадолго до этого. Сама Ребекка встретила идею переезда на новое место с огромным энтузиазмом, и после недолгих уговоров Мартен согласился.

Во вторую неделю июня Мартен нанес первый визит в Юру. Доктор Максвелл-Скот предупреждала его о том, что душевное состояние Ребекки все еще хрупко и неустойчиво, у нее до сих пор наблюдались резкие смены настроения, неуверенность, но все же сейчас Мартен нашел ее заметно окрепшей и гораздо более самостоятельной, чем она была раньше. Более того, оказалось, что его представления о Юре — в его воображении медицинский центр мало чем отличался от сумасшедшего дома — не имеют ничего общего с действительностью. Это было ухоженное поместье с содержащимися в идеальном порядке виноградниками, которые протянулись на добрую половину мили вдоль берега озера Невшатель. Ребекке предоставили отдельную, отнюдь не маленькую комнату, окна которой выходили на озеро и на сад по другую сторону особняка.

Николас озабоченно поинтересовался у доктора Максвелл-Скот, в какую сумму ему обойдется содержание сестры в подобной роскоши, и услышал в ответ, что Юра является экспериментальным лечебным учреждением, поэтому проживание и лечение здесь всех без исключения пациентов полностью оплачивается фондом.

— Это одно из условий гранта, предоставленного фонду спонсором. Лечение в этой клинике должно быть бесплатным.

— А кто этот спонсор? — поинтересовался Мартен.

Женщина покачала головой. Имя щедрого спонсора было ей неизвестно. Фонд нередко получал пожертвования от состоятельных людей, которые по тем или иным причинам хотели сохранить инкогнито. Что-что, а стремление оставаться в тени и не быть узнанным было более чем понятно, но мысли эти Николас озвучивать не стал, сообщив, что и он, и Ребекка глубоко благодарны фонду за этот неоценимый дар.

В конце июня Мартен поехал в Париж, чтобы отметить перевод Дэна Форда в парижское бюро «Лос-Анджелес таймс». Откровенно говоря, во многом оно состоялось благодаря Надин, поскольку она сдружилась с женой заведующего вашингтонским бюро газеты и повлияла через нее на ее мужа. Теперь Дэн и Надин жили в маленькой уютной квартирке на улице Дофин.

В первый вечер Мартен и Дэн Форд долго гуляли по набережной Сены. Мартен расспрашивал друга о том, не удалось ли полиции Лос-Анджелеса раскопать что-нибудь новенькое по делу Реймонда и ведется ли вообще это расследование.

— На него махнули рукой все: и полиция, и ФБР, и ЦРУ, и русские, — сказал журналист. — Пепел остыл, и ни один уголек уже не тлеет. Дело сдано в архив.

Вермеер вернулся к рутинной работе в отделе по расследованию грабежей и убийств, Хэллидей служил в дорожной полиции — выписывал штрафные квитанции за неправильную парковку и превышение скорости. Для детектива из элитной бригады это означало низвержение в пропасть, из которой ему уже было не выбраться.

Затем мужчины зашли в тихий бар, чтобы выпить по бокалу вина, и после того, как они уселись за столик, Форд рассказал Мартену кое-что, что, по его мнению, тот должен был знать.

— Джин Вермеер завел собственный сайт в Интернете. Знаешь, как называется? «Зуб за зуб точка ком».

— Ну и что с того?

— Готов поспорить, на этом сайте он размещает просьбы сообщить ему любую информацию о Джоне Бэрроне.

— Ты хочешь сказать, что он приезжал в Лондон потому, что искал меня?

— Я не могу заглянуть в его башку, Ник. — Форд уже давно запрограммировал и себя, и Надин на то, что их друга зовут — и всегда звали — Николасом, Ником Мартеном. — Но Вермеер — злобная и мстительная тварь, который поклялся расквитаться с тобой за бригаду. Он жаждет найти тебя, и, если ему это удастся, он шлепнет тебя сразу же после того, как скажет «привет».

— Почему ты говоришь мне об этом сейчас?

— Потому что есть этот сайт и потому что у Вермеера хватает сторонников и единомышленников. И наконец, потому, что я не хочу, чтобы ты забывал об этом даже на минуту.

— Не забуду.

— Вот и хорошо.

Дэн сверлил Мартена испытующим взглядом, желая убедиться в том, что тот отнесся к его предупреждению достаточно серьезно. В конце концов не без помощи вина он немного расслабился и даже стал подтрунивать над богемным образом жизни своего приятеля-студента, тайно закрутившего интрижку со своим преподавателем, очаровательной леди.

Утром следующего дня Мартен и супруги Форд отправились на Лионский вокзал, чтобы сесть на поезд до Женевы. Дальше их путь лежал в Невшатель, к Ребекке. Это была недолгая, но наполненная радостью встреча. Нерешительность, апатия, резкие скачки настроения остались в прошлом. Ребекка превратилась в подвижную и энергичную красавицу, каковой, собственно, она и являлась.

В середине июля Мартен еще раз навестил сестру, на сей раз захватив с собой Клем. Поскольку она являлась сотрудником фонда, ее приезд в Юру не вызвал никаких вопросов и тем более кривотолков. Ребекка с явным удовольствием продемонстрировала брату и его спутнице свои успехи во французском, итальянском и даже испанском языках. Мартен был поражен остротой ее ума, тем, как быстро она схватывает все новое.

Как и в тот раз, когда он приезжал с Дэном и Надин Форд, эта встреча была теплой, радостной и полной любви.

В середине августа Клем приехала в Юру по делам фонда. Каково же было ее удивление, когда она узнала, что Ребекка самостоятельно навещает живущую неподалеку от медицинского центра швейцарскую семью.

Жерар Ротфельз был генеральным менеджером международной компании по строительству трубопроводов, штаб-квартира европейского отделения которой располагалась в Лозанне. В Невшатель он перебрался вместе со своей семьей — женой Николь и тремя маленькими детьми — Патриком, Кристиной и Колетт, — потому что хотел дистанцироваться от всего, что было связано с его работой, а здесь были красивые места, да и дорога до офиса занимала всего полчаса езды на машине.

Ребекка познакомилась с Ротфельзами несколькими неделями раньше, на пляже, и почти сразу же влюбилась в его детей, а они — в нее. Через несколько дней, даже зная о том, что девушка является пациенткой Юры, швейцарцы пригласили ее в гости. Получив согласие доктора Максвелл-Скот, она отправилась в их роскошный особняк с видом на озеро.

Вскоре Ребекка навещала их уже несколько раз в неделю. Постепенно, хотя и под неусыпным присмотром Николь, девушка взяла на себя все хлопоты по уходу за детьми. С момента гибели ее родителей это был первый раз, когда она приняла на себя настоящую и достаточно серьезную ответственность. Узнав от этом, доктор Максвелл-Скот пришла в восторг и подробно рассказала об этом в письме Мартену.

В начале сентября Мартен снова поехал в Юру и был приглашен в дом Ротфельзов, в котором Ребекка проводила все больше времени. Жерар Ротфельз сообщил ему о своих планах относительно девушки: он надеется, со временем девушка переедет к ним и станет гувернанткой его детей.

Желая дать своим детям хорошее образование, Николь Ротфельз пригласила частных преподавателей, которые приходили несколько раз в неделю и занимались с детьми игрой на фортепьяно и иностранными языками. Ребекке было предложено также участвовать в этих занятиях. В результате она стала постигать азы музыкального искусства и значительно расширила свои познания в языках.

Перемены, произошедшие в жизни Николаса и Ребекки всего за полгода, были поистине фантастическими. Мало-помалу ужасы и страхи, которыми было столь богато прошлое брата и сестры, растворились, им на смену пришли ощущения безопасности и счастья.

17

Университет, Манчестера, Уитуорт-холл, воскресенье, 1 декабря, 16.10

«Завывает зима, а „предметы“ все еще дремлют и не дают о себе знать, — записал Мартен в своем дневнике. — Прошло уже восемь месяцев, и все еще никаких намеков на то, что замышлял Реймонд».

Николас Мартен приехал в Англию в апреле, так что к нынешнему дню минуло уже восемь месяцев, как он вращался в британском обществе, но правильно держать чашку с чаем он так до сих пор и не научился. Для любого иностранца строгие правила английского чаепития, совмещенные с необходимостью вести светскую беседу, представляли собой нелегкое испытание. Что касается сегодняшнего мероприятия, то оно проходило в помпезном Уитуорт-холле — несколько сотен высокопоставленных гостей, приглашенных на церемонию представления новому президенту университета, — и сама мысль об участии в нем не просто заставляла нервничать, а откровенно пугала Мартена, который больше всего желал дальше оставаться в тени. А ведь ему предстояло пожимать руки таким именитым личностям, как вице-президент университета, члены управляющего совета, деканы и профессора нескольких факультетов, видные представители местной элиты вроде епископа Манчестерского и почетного лорда-мэра.

В иных обстоятельствах Николас, возможно, не стал бы так волноваться из-за того, что не обладает достаточно изысканными манерами и светским блеском. Он мог бы, оставаясь на заднем плане, постараться провести это время с максимально возможным удовольствием, но в данном случае это было невозможно. На торжественную церемонию его пригласила Клем, и, как он узнал в самый последний момент, там же должен был присутствовать ее отец. Как ловко она устроила их встречу, ведь до сих пор ему успешно удавалось уклоняться от знакомства с именитым отцом. Во многом это оказывалось возможным благодаря тому, что пожилой джентльмен жил в Лондоне, а во время его кратковременных визитов в Манчестер у Мартена «случайно» возникали неотложные дела вроде подготовки к сдаче очередных зачетов в университете или поездки в Париж к Дэну Форду и Надин, которая несколько месяцев назад забеременела.

Не то чтобы Мартен сознательно избегал именитого лорда, просто ему казалось, что в данной ситуации это наиболее правильное решение. Даже не из-за огромной социальной пропасти, разделявшей их двоих, и не из-за противоречивых отзывов о характере старика, все дело в характере их отношений с Клем. Они были любовниками, но об этом не знал и не мог знать никто, кроме Ребекки, Дэна и Надин Форд. Романтические отношения между студентами и преподавателями в университете Манчестера были строго-настрого запрещены, поэтому Мартену и Клем приходилось держать свою связь в строжайшем секрете, что они и делали на протяжении последних восьми месяцев.

— Здравствуйте, сэр, — кивнул Мартен какой-то знакомой физиономии, попавшейся навстречу, и, балансируя блюдцем с чашкой чая, двинулся дальше по огромному, похожему на собор, залу, заполненному сейчас мужчинами в костюмах темнее, чем у него, и занимающих гораздо более высокое положение, чем он, скромный студент-первокурсник факультета ландшафтной архитектуры и дизайна.

Еще один глоток давно остывшего чая с молоком. От этой пакости Мартена уже тошнило. Он всегда был любителем кофе — черного и крепкого.

Николас огляделся, но не увидел ни Клем, ни ее отца. Какого черта он вообще здесь делает? Почему он должен переступать через себя? Ей-богу, он этого не знал!

Впрочем, нет, знал, и очень хорошо. Клем выудила у него обещание прийти на этот вечер с помощью откровенного шантажа. Это случилось около двенадцати ночи тремя днями раньше, во время очередного сеанса орального секса. Она внезапно остановилась, подняла голову и посмотрела на Мартена, который, весь в поту, буквально задыхался от наслаждения. Именно в этот момент, зажав в руке его пенис, похожий на раздувшееся эскимо, и держа его в дюйме от своих губ, Клем потребовала от него прийти в воскресенье в Уитуорт-холл. Что-то в ее взгляде и тоне подсказало Мартену, что, если он откажется, на оргазм можно не рассчитывать. Возбуждение его было столь велико, что ему было не до дискуссий, поэтому он моментально согласился.

Со стороны Клем это, конечно, было типичным свинством, но именно так проявлялось ее чувство юмора, которое он так любил в ней. Однако желание затащить его на церемонию выглядело вполне невинным: ей просто не хотелось скучать на протяжении трех или даже четырех часов в одиночестве в компании пожилых чопорных особ. Тогда Николас еще не знал, что на приеме должен присутствовать и ее отец.

— Добрый вечер, — кивнул он еще одному знакомому и снова стал высматривать Клем и ее отца в океане темных костюмов.

Что, если сбежать отсюда? Для этого нужно всего лишь поставить чашку с блюдцем на стол и как можно скорее найти выход. Оправдание можно придумать позже, а с папашей Клем познакомиться как-нибудь в другой раз, в отдаленном будущем. И плевать на то, что на улице шел проливной дождь — обычное явление для Манчестера. Плевать и на то, что у него нет плаща.

Сбоку от себя Мартен заметил стол. Он аккуратно поставил на него чашку, а затем стал искать глазами выход.

— Николас!

Его сердце провалилось в пятки. Опоздал! Они вошли через боковую дверь, теперь направлялись к нему через толпу приглашенных. Ошибки быть не могло — рядом с Клем шел ее отец. Лет шестидесяти с небольшим, высокий, с гордой осанкой, он был одет в безупречный твидовый костюм, сшитый в лучшем лондонском ателье, и выглядел так же, как на фотографии, стоявшей на тумбочке в спальне Клем. Аристократ высшей пробы, с острыми, словно вырезанными резцом скульптора, чертами лица, курчавыми седеющими волосами, угольно-черными глазами под кустистыми бровями.

«Ну ладно, — подумал Мартен, — сделай глубокий вдох, соберись и молись, чтобы все прошло безболезненно».

Он заметил в глазах женщины пляшущие искорки и понял: она воспринимает все происходящее как опасное, но в то же время дьявольски захватывающее приключение.

— Папа, позволь представить тебе…

Пожилой мужчина не дал дочери закончить.

— Значит, вы и есть мистер Мартен.

— Да, сэр.

— И вы учитесь на первом курсе университета.

— Да, сэр.

— На факультете ландшафтной архитектуры и дизайна.

— Да, сэр.

— Американец.

— Да, сэр.

— Как вы находите мою дочь в качестве преподавателя?

— Учиться у нее непросто, но очень интересно.

— Насколько я понимаю, время от времени она занимается с вами индивидуально?

— Да, сэр.

— Почему?

— Мне это необходимо.

— Вам это необходимо… А что вы подразумеваете под словом «это»?

Взгляд пожилого джентльмена, словно рентгеновский луч, просвечивал Мартена насквозь. Казалось, ему было известно все об их отношениях.

— Разумеется, консультации. В этой науке имеется множество терминов, процессов, подходов, которые мне, иностранцу, трудно понять самостоятельно.

— Вы знаете, как меня принято называть?

— Да, сэр. Лорд Престбери.

— Чему-то вы все же научились. — Он покосился на дочь и вдруг резко приказал: — Оставь нас наедине, Клементина.

— Я… — Клем удивленно и виновато посмотрела на Николаса, а затем перевела взгляд на отца. — Конечно, — сказала она и отошла.

— Мистер Мартен. — Роберт Родс Симпсон, граф Престбери, кавалер ордена Подвязки, пристально смотрел на него, затем произнес: — Пойдемте-ка со мной.

18

— Два стакана и мою бутылку, — скомандовал лорд Престбери пухлому румяному официанту, стоявшему за массивной дубовой стойкой.

Они находились в закрытом для посторонних кафе, расположенном где-то в недрах огромного здания — видимо, настолько закрытом, что в данный момент, кроме них, посетителей больше не было. Сейчас на столике перед ними стояли два стакана и бутылка какого-то особенного виски.

У Мартена не было сомнений относительно того, зачем они сюда пришли. Лорд Престбери знал об их отношениях, кипел от гнева и намеревался положить им конец здесь и сейчас. Если Николас попытается возражать, граф может пригрозить ему исключением из университета. У Николаса Мартена не было ни титулов, ни состояния, и, хуже всего, он был американцем.

— Наконец-то мне удалось встретиться с вами.

Отец леди Клем налил себе и Николасу виски — примерно треть стакана, а затем посмотрел в глаза сидевшему напротив него молодому человеку.

— Меня нередко упрекают в резкости. Но это лишь потому, что я привык говорить то, что думаю. Такой уж я человек и другим не буду, даже если бы мог. — Лорд Престбери взял стакан, осушил его одним глотком, а затем вновь уставился на своего собеседника. — Именно поэтому я хочу задать вам несколько прямых и откровенных вопросов.

В этот момент отворилась тяжелая дубовая дверь, и в бар вошли двое членов управляющего совета. Обменявшись с лордом Престбери приветственными кивками, они направились к барной стойке. Престбери подождал, пока они отойдут, а затем вновь посмотрел на Мартена и спросил:

— Вы дерете мою дочь?

Господи Иисусе! Мартен уставился в свой стакан. Вот уж действительно, «прямой и откровенный вопрос»! Старик и впрямь все знает и теперь требует подтверждения.

— Я…

— Мистер Мартен, мужчина точно знает, дерет он ту или иную бабу или нет, поэтому ответ должен быть очень простой: да или нет.

— Я… — Николас залпом осушил стакан.

— Вы знакомы с ней уже восемь месяцев. Именно благодаря ей вы оказались в университете, правильно?

— Да, но…

Лорд Престбери вновь наполнил стаканы.

— Господи, молодой человек, я же знаю, как все это у вас произошло. Вы познакомились в «Бэлморе», куда вы поместили на лечение свою сестру. Раньше вы получили ранения в результате несчастного случая и не могли сообразить, как строить свою жизнь дальше. Заниматься ландшафтами было вашей давнишней мечтой, и, поощряемый Клементиной, вы решили осуществить ее.

— Это она вам рассказала? — Он не предполагал, что Клем так откровенна с отцом.

— Нет, сэр, я сам это придумал, — съязвил пожилой джентльмен. — Конечно, она рассказала!

Неожиданно лорд Престбери приподнялся, протянул через стол руку и ухватил Мартена за локоть.

— Я не намерен причинять вам какой-нибудь вред, мистер Мартен. Просто я очень переживаю за свою дочь. Да, мы с ней не часто видимся, и, конечно, мне следовало бы уделять ей больше внимания. Но ведь ей уже почти тридцать лет. Она одевается, как старая дева середины прошлого века. Мне гораздо лучше, чем вам, известны университетские правила: никаких сексуальных связей между студентами и преподавателями. Хорошее правило. Нужное. Но, во имя Всевышнего, она говорит о вас как о своем лучшем друге, и именно это меня тревожит. Именно поэтому я должен знать, дерете вы ее или нет.

— Нет, сэр. — У него не было ни малейшего желания угодить в западню, приготовленную для него стариком. Вызывает его на откровенность, а потом размажет по стенке.

— Нет?

— Нет.

— О господи! — Лорд отпустил руку Мартена, сел на стул, но почти тотчас же снова подался вперед.

— Но почему нет? Скажите мне ради всего святого! — хрипло прошептал он. — Вы считаете ее непривлекательной?

— Она чрезвычайно привлекательна.

— Так в чем же тогда дело? В таком возрасте она бы должна быть матерью как минимум двоих детей! — Лорд Престбери взял стакан и сделал еще один большой глоток, а потом, словно придя к какому-то решению, спросил: — Хорошо, если это не вы, то, может, скажете мне кто?

— Этого я не знаю, сэр, и при всем уважении к вам мне очень сложно продолжать этот разговор. Поэтому с вашего позволения… — Он начал подниматься со стула.

— Сядьте, сэр!

Стоявшие возле стойки бара посетители обернулись, и Николас медленно опустился на стул, а затем, боязливо глядя на собеседника, поднес к губам стакан и сделал хороший глоток обжигающей жидкости.

— Вы не понимаете, мистер Мартен. — Отец его любовницы был явно расстроен. — Как я уже сказал, мне не удается проводить с дочерью достаточное количество времени, но за все прожитые в Манчестере годы она лишь дважды приводила в дом мужчину, и каждый раз — нового. Моей супруги вот уже тридцать лет как нет в живых, леди Клементина — мой единственный ребенок. И я серьезно опасаюсь, что, несмотря на орден Подвязки, палату лордов, благородную кровь, славных предков… что я вырастил… — Он еще ближе пододвинулся к Мартену и прошептал: — Лесли.

— Кого?

— Лесли.

— Я не понимаю. — Мартен сделал еще один глоток и задержал виски во рту, ожидая продолжения.

— Ну, лесбиянку.

От неожиданности он поперхнулся и едва не забрызгал сидящего напротив лорда, но вовремя успел прикрыть рот ладонью, а затем закашлялся, поскольку жгучий напиток попал в дыхательное горло.

— Умоляю вас, сэр, скажите мне, что она не такая!

Каким бы ни оказался ответ Николаса Мартена, его так и не последовало, потому что в этот момент во всех помещениях Уитуорт-холла сработала пожарная сигнализация.

19

Мартен лежал в темноте и смотрел на спящую Клем. Как всегда, когда они оставались на ночь вдвоем, она была обнаженной, и ее грудь равномерно поднималась и опускалась в такт дыханию, а кожа светилась в ночи молочной белизной.

Единственная дочь лорда Престбери, она действительно одевалась и зачастую вела себя как старая дева, но это был своеобразный способ самозащиты.

У лорда Престбери не имелось никаких оснований беспокоиться по поводу сексуальной ориентации дочери, хотя, будь она лесбиянкой, поклонницы бы выстроились в очередь. Клем была умна, сексуальна, красива, а в этот момент выражение ее лица казалось невинным, как у ребенка, который спит с плюшевым мишкой в обнимку.

Невинным?

В случае необходимости леди Клементина Симпсон, дочь графа Престбери, могла превращаться в абсолютно беспринципное, беспредельно хитрое и начисто лишенное совести существо. Менее чем шесть часов назад она вместе с отцом и прочими выдающимися персонами стояла возле Уитуорт-холла, укрываясь под зонтиком от проливного дождя и наблюдая за тем, как к зданию с завыванием сирен подъезжают пожарные машины. После того как полицейские оттеснили зевак, пожарные, надевая защитные маски и дыхательные аппараты, отважно ринулись внутрь, рассчитывая дать сражение огненным валам и удушливому дыму. Однако вместо огненной стихии они обнаружили лишь брошенные впопыхах, но вполне мирные остатки чаепития. Как выяснилось, кто-то решил отметить вступление в должность нового президента оригинальным образом и врубил в его честь пожарную сигнализацию.

Кто-то?

Леди Клем, кто же еще!

Призналась она в этом весьма своеобразно: едва заметно подмигнула, когда первые пожарные ворвались в здание. Желая избавить любовника от неприятного разговора с отцом, Клем использовала первое, что попалось под руку, а именно кнопку пожарной сигнализации.

После представления с пожарными она с невинным видом сидела за обеденным столом напротив отца, епископа Манчестерского и лорда-мэра, причем до конца вечера их разговор вертелся вокруг единственной темы: злокозненного террористического акта с ложной тревогой.

Затем они вернулись в квартиру Мартена с окнами на Эруэлл, и Клем стала медленно раздеваться, изображая некое подобие стриптиза, заодно допрашивая о разговоре с ее отцом. После того как Николас подробно пересказал ей их диалог, причем сохранив лексику лорда Престбери, реакция Клем была на удивление спокойной.

— Бедный папа! Палата лордов и все такое, а жизни до сих пор не знает.

Произнеся это, женщина, уже полностью обнаженная, оказалась прямо перед Мартеном, стянула с него всю одежду, и остаток ночи прошел так же, как и всегда, когда они оказывались в одной постели. Иногда Клем кричала так громко, что Николасу казалось, что ее слышат прохожие, идущие по улице четырьмя этажами ниже.

— Трахай меня! Трахай меня! Трахай меня!

Господи святый! И это — профессор университета, дочь кавалера ордена Подвязки, представительница высшего класса, особа титулованная и богатая сверх всякого разумения!

Мартен улыбнулся. Вот ведь как случается в жизни. В свои двадцать семь лет он стал студентом, собирается получить ученую степень в области ландшафтного дизайна и крутит роман с аристократкой.

Произошла в его жизни и еще одна перемена. Внутри его постепенно перестала биться мысль о Реймонде. Что случилось с сочиненными им электронными посланиями, так никто и не узнал. Либо он изначально блефовал, и этих писем никогда не существовало, либо они действительно были отправлены, но не дошли до адресатов и безвозвратно затерялись где-то в Сети. Как бы то ни было, сейчас это уже не имело значения, поскольку послания эти так нигде и не материализовались — по крайней мере, в течение последних восьми месяцев.

Лос-Анджелес и происходившие там события казались далеким сном. Здесь, в Манчестере, небо которого постоянно сочилось холодным дождем, Мартен превратился в человека, который наслаждается каждым днем своей новой жизни, наполненной занятиями в университете, тайными встречами с Клем, покоем и осмысленностью существования.

20

Манчестер, понедельник, 13 января

«…городского паркового хозяйства в современном обществе».

Мартен решил сделать паузу в работе над курсовой и отодвинул клавиатуру компьютера. По его расчетам, объем работы должен был составить 80-100 страниц, а корпеть над ней придется месяца три. Хотя сдавать курсовую предстояло еще только в апреле, Мартен понимал, что ему предстоят колоссальные усилия, ведь за месяц объем написанного не превышал и двух десятков страниц.

Сейчас часы показывали половину третьего дня, в окно спальни назойливо колотил холодный дождик, начавшийся в семь утра, когда Мартен сел за компьютер, и не прекращавшийся до сих пор ни на минуту.

С головой, гудящей от напряжения, он встал из-за стола и, лавируя между кипами книг и документов, громоздившихся на полу, направился на кухню, чтобы сварить кофе.

Пока кофе закипал, Мартен решил перелистать свежий номер «Гардиан». Он не читал статьи, а лишь просматривал заголовки, и вдруг коротенькая заметка привлекла его внимание. Это было сообщение информационного агентства Ассошиэйтед Пресс, озаглавленное: «Новый шеф полиции Лос-Анджелеса», — оказывается, им стал человек со стороны, который тем не менее считался весьма компетентным специалистом.

— Ну-ну, — хмыкнул Мартен, — бог в помощь.

Но в следующее мгновение он поймал себя на мысли, что искренне желает ему успеха. Вероятно, после всего, что случилось, мэр и городской совет пришли к выводу о необходимости перемен. Так или иначе, понадобится очень много времени, чтобы вытравить старые привычки и традиции.

Николас перевернул страницу и уже собрался отложить газету, когда его внимание привлекла еще одна заметка — сообщение агентства Рейтер из Парижа. В нем говорилось, что в городском парке обнаружено тело мужчины среднего возраста без одежды. Несколько выстрелов в лицо, сделанных с близкого расстояния, так обезобразили его лицо, что опознать убитого пока не удалось.

Из Мартена словно выпустили воздух, он почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Он вспомнил парк Макартура в Лос-Анджелесе и найденное там тело немецкого студента, жертвы убийств в Чикаго, Сан-Франциско и Мехико.

Реймонд.

Но ведь это невозможно!

Потрясенный до глубины души, Мартен отложил газету в сторону, налил кофе в чашку и вернулся к компьютеру.

Реймонд.

Нет, невозможно. После всего, что произошло, это просто невозможно!

Первой мыслью было позвонить в Париж Дэну Форду и расспросить его о подробностях убийства, но потом он передумал, решив, что незачем снова заниматься мазохизмом. Это всего лишь обычное убийство, и то же самое скажет ему Дэн Форд.

В половине восьмого он закончил работать, надел плащ, взял зонтик и направился к бару «Устрицы Синклера» на площади Шамблз, где заказал рыбу, жареный картофель и пинту эля. В восемь сорок пять Мартен снова сидел за компьютером, а в одиннадцать он выключил свет и лег спать.

23.20

Отсветы фар проезжающих по улице автомобилей выписывали на темных стенах и потолке спальни причудливые узоры, а непрекращающийся стук дождя по крыше и оконным стеклам превращали их в необычную, но успокаивающую светомузыку. У Мартена было ощущение, будто он принял какой-то слабый наркотик. Вот если бы рядом с ним была Клем, которая так некстати отправилась на семинар в Амстердам…

Затем его мысли переместились к Ребекке, живущей в доме Ротфельзов среди любви и комфорта.

23.30

Сон уже стал накатываться темной и теплой волной, как вдруг в его мозгу возник образ Хэллидея. Интересно, как ему служится в дорожной полиции? Джонни… Именно он в последние секунды трагедии, разыгравшейся на товарно-сортировочной станции, спас его и Ребекку, когда Полчак направил на них ствол своего чудовищного дробовика. Хэллидей остановил спятившего Лена единственным способом, который оставался в его распоряжении, — убил.

Образ бывшего коллеги расплывался, уступая место улыбающемуся Дэну Форду — он сидел на диване в своей парижской квартире и ласково гладил округлившийся живот Надин.

Париж.

Он снова вспомнил заметку в «Гардиан». Труп мужчины без одежды, обнаруженный в городском парке. Убит несколькими выстрелами в лицо.

Реймонд.

Нет, абсурд! Внутренний голос молчал, сердце билось ровно, и — никакого ощущения опасности. Нет, Реймонд мертв.

Может, все же стоит позвонить Дэну и обсудить этот инцидент. И вновь он решил не делать этого. Зачем вываливать собственные бредовые идеи на головы других? Это не более чем совпадение…

— НЕТ!

Николас проснулся от собственного отчаянного крика. Во сне он увидел Реймонда — тот стоял в его спальне, рядом с кроватью, и смотрел на него, спящего.

Инстинктивно Мартен протянул руку к тумбочке, чтобы проверить, на месте ли пистолет, но его пальцы нащупали лишь гладкую лакированную поверхность. Он пошарил рукой по тумбочке. Ничего. Он сел в кровати. Он точно знал, что положил свой кольт именно туда, где же оружие теперь?

«Теперь у меня оба твоих пистолета», — прогремел внутри его голос Реймонда, и он поднял глаза, ожидая увидеть убийцу, стоящего в темноте у изножья его кровати.

Порыв ветра бросил на оконное стекло очередной поток дождевой воды, и он наконец сообразил, где находится. Никакого Реймонда, просто ночной кошмар, воспроизведший то, что случилось однажды в Лос-Анджелесе. Тогда ему приснилось, что Реймонд находится в его спальне, и когда он проснулся, так оно и было: преступник действительно стоял у его кровати, направив на него оружие.

Мартен медленно поднялся с кровати, подошел к окну и выглянул наружу. Было еще темно, но в свете уличных фонарей он увидел танцующие в порывах ветра потоки дождя, которые уже начали перемежаться со снегом, и водную ленту Эруэлл, казавшуюся черной по сравнению с мутно-серыми линиями берегов.

Он сделал глубокий вдох, пробежал пальцами по волосам, посмотрел на часы: начало седьмого. Умыться и за компьютер! Главной его заботой сейчас была курсовая, а не охота за призраками.

Николас стянул трусы и бодро зашагал в ванную комнату, под горячий душ. Ему не терпелось поскорее приняться за работу. И вдруг — телефон!

Кто это может быть в такую рань? Скорее всего, ошиблись номером или… что-то случилось.

После третьего звонка он снял трубку.

— Слушаю.

Звонивший немного помешкал, а потом знакомый голос произнес:

— Это Дэн. Извини, что звоню так рано.

По спине пробежал холодок.

— Ты… по поводу того мужчины, которого застрелили в парке?

— Откуда ты знаешь?

— В газете прочитал.

— Французская полиция установила его личность.

— Ну и…

— Это Альфред Нойс.

21

Самолет авиакомпании «Бритиш эруэйз», рейс 1604 Манчестер — Париж, вторник, 14 января, 10.35

Из-за облаков время от времени выглядывало солнце, и тогда на ровной поверхности Ла-Манша начинали плясать солнечные зайчики. Впереди быстро приближалось побережье Нормандии, и вскоре самолет уже летел над «шахматной доской» — именно так выглядели сверху заботливо распаханные и ухоженные поля французских фермеров.

Целых десять месяцев Мартен жил в ожидании того, что что-то должно случиться, но ничего не происходило, и он уже стал к этому привыкать. И вот на тебе! После того как выяснилось, что обезображенный мертвец — не кто иной, как Альфред Нойс, Николасом овладело лихорадочное возбуждение вперемешку со страхом. С одной стороны, он испытал определенное чувство облегчения, поскольку произошедшее доказывало, что сомнения, мучившие его все это время, все же не были бредом сумасшедшего. С другой — Мартен был растерян, поскольку не было никакой возможности выяснить, что стояло за этим убийством и что должно произойти вслед за ним?

Решение отправиться в Париж Мартен принял еще во время телефонного разговора с Дэном Фордом. На следующей неделе занятий у него не было, лишь периодические встречи с научными руководителями его курсовой, одним из которых была Клем, находившаяся сейчас в Амстердаме.

Авиабилет до Парижа стоил немало, но путешествие на «Евростаре» — скоростном поезде, курсировавшем в тоннеле под Ла-Маншем, было тоже дорогим удовольствием. Зато авиаперелет занимал гораздо меньше времени. Кроме того, Мартен сумеет сэкономить на гостинице, поскольку Дэн Форд предложил ему разместиться на софе в их гостиной.

Однако даже если бы денег у него оставалось в обрез, только на учебу, он все равно бы поехал. Зов, исходящий от Реймонда и того страшного, что стояло за ним, был слишком силен, и Николас не мог ему противиться.

22

Дэн Форд поджидал его у выхода из зоны паспортного контроля аэропорта Шарля де Голля. Усевшись в его маленький двухдверный «ситроен» белого цвета, они направились в город.

— На тело Нойса в парке Монсо наткнулась парочка подростков. Труп лежал под кустами, недалеко от станции метро. — Выехав на шоссе А-1, Дэн переключил скорость и прибавил газу. — Жена Нойса не могла дозвониться до мужа из Америки и попросила гостиничный персонал найти его. Они позвонили в полицию, и после этого все выяснилось довольно быстро. Нойс приехал сюда по делам. Отель, в котором он остановился, располагается рядом с парком. Он прилетел из Лос-Анджелеса в Париж, пересел на рейс до Марселя, оттуда съездил на такси в Монте-Карло и затем вернулся в Париж. В Монте-Карло он приобрел партию бриллиантов на четверть миллиона долларов. Они пропали.

— У полиции есть какие-нибудь зацепки?

— Только то, что Нойса пытали, перед тем как убить.

— Пытали?

«Братья Азов из Чикаго, мужчины, застреленные в Сан-Франциско и Мехико. Всех их пытали, прежде чем убить. Это Реймонд!» — выстрелом прогремело ненавистное имя в мозгу Мартена.

— Полиция не раскрывает деталей. Возможно, им известно что-то еще, хотя… сомневаюсь. Филип Ленар, главный инспектор, которому поручено расследование, узнал, что раньше я освещал работу управления полиции Лос-Анджелеса, и когда я сказал ему, что имел отношение к делу, в которое косвенным образом был вовлечен Нойс, спросил, может ли он задать мне по телефону несколько вопросов. Я полагаю, если бы способ пыток что-нибудь означал или если бы у Ленара имелась еще какая-то информация, он бы мне наверняка сообщил, поскольку заинтересован получить от меня сведения о той истории.

Форд перестроился в другой ряд и снизил скорость. В последний раз Мартен виделся с ним ранней осенью, когда они с Надин неожиданно нагрянули в Манчестер, желая сделать ему сюрприз и сообщить о том, что ждут первенца. Теперь, спустя почти пять месяцев, Мартен увидел, что приближающееся отцовство мало изменило старого приятеля. На нем был неизменный мятый синий блейзер и светлые брюки, а единственный зрячий глаз, которым Форд взирал на окружающий мир, как всегда, горел огнем жизнелюбия и неисчерпаемого энтузиазма. Казалось, ему все равно, в какой точке планеты находиться — в Лос-Анджелесе, Вашингтоне, Париже… В любом городе мира он чувствовал себя как дома.

— В Лос-Анджелесе знают про Нойса? — спросил Мартен.

Форд кивнул.

— Ребята из убойного разговаривали с его женой и с детективами из лондонской полиции, которые допрашивали его раньше. А потом — с Ленаром.

— Ну и что дальше?

— Жена Нойса заявила, что понятия не имеет, кто мог убить ее мужа и связано ли это с той давнишней историей. По ее мнению, это обычное ограбление. Все, что есть у полиции Лондона, это запись прошлогодней беседы с Нойсом. Тогда, если ты помнишь, он заявил — и жена подтвердила его слова, — что его поездка в Лондон связана с бизнесом. Он не имеет понятия, кто такой Реймонд, что ему могло понадобиться в его магазине и квартире. Нойс также заявил, что его адрес мог оказаться в записях братьев Азов, убитых Реймондом в Чикаго, потому, что он воспользовался их услугами и оставил свои координаты, чтобы они прислали счет.

Они уже ехали по северному предместью Парижа.

— Хочешь в парк? Посмотришь то место, где нашли тело Нойса.

— Давай, — кивнул Николас.

— Думаешь, сможешь найти что-нибудь, чего не заметили французские полицейские?

— Не знаю, но их ведь не было в парке Макартура, когда мы обнаружили там Йозефа Шпеера.

— Это Париж, Ник, а не Лос-Анджелес, и убит Альфред Нойс, а не Йозеф Шпеер. Кроме того, не сбрасывай со счетов пропавшие бриллианты. Полиция квалифицирует это преступление как убийство с целью ограбления и больше ничего. Почерк убийства — это всего лишь совпадение, иначе парни из Лос-Анджелеса уже давно были бы здесь.

— Может, совпадение, а может, и нет.

Форд нажал на тормоз, и «ситроен» остановился в замершем перед светофором потоке машин.

— А что ты вообще собираешься делать? Ты больше не полицейский, у тебя нет никаких полномочий. А станешь совать повсюду свой нос, вынюхивать, люди заинтересуются и начнут задавать вопросы: кто ты такой, чем занимаешься и что делал раньше. Пойми, убийство Нойса возвращает все на круги своя. На него, как мухи на мед, слетятся журналисты, бульварные издания примутся изобретать самые фантастические истории. Реймонда показывали все телеканалы мира, тебя — тоже. Пусть ты сменил имя, но лицо-то у тебя осталось прежнее!

Машины впереди них тронулись, и Форд снял ногу с педали тормоза.

— Вдруг тебя узнают плохие парни из управления полиции Лос-Анджелеса, которые до сих пор пытаются разыскать Джона Бэррона, узнать, что с ним произошло, куда подевались он и его сестра? Я уже рассказывал тебе об Интернет-проекте Джина Вермеера. Так вот, сейчас появился еще один, под названием «Копперчаттер».[14] Слышал о таком?

— Нет.

— На этом сайте общаются полицейские со всего мира. Там можно найти все: словарь полицейского жаргона, анекдоты о коллегах, призывы отомстить «убийцам полицейских». Готов поспорить, что Джин Вермеер вывешивает на этом сайте имя Джона Бэррона как минимум дважды в месяц. Несомненно, его всецело поддерживают те, кто помнит Рыжего, Лена Полчака, Рузвельта Ли, Вальпараисо и Хэллидея.

Мартен, отвернувшись, смотрел в окно, а Форд тем временем продолжал:

— Стоит тебе сделать неловкое движение, привлечь к себе внимание, и ты поставишь под угрозу свою жизнь и все, что тебе удалось достичь. Ты, кстати, подставишь и Ребекку, помни об этом.

— Ну и что мне теперь прикажешь делать, наставник чертов?

— Вернуться в Манчестер. Я буду следить за развитием событий, и, если здесь что-то случится, ты узнаешь первым.

Форд остановил машину на красный свет. Пешеходы, ежась от холодного январского ветра, переходили улицу в обе стороны, и в течение некоторого времени друзья хранили молчание.

— Ник, прошу тебя, сделай, как я говорю: возвращайся в Манчестер, — наконец прервал паузу Дэн.

Мартен взглянул на него.

— Ну, рассказывай остальное.

— Что за «остальное»?

— То, что ты от меня утаил. Ты знаешь что-то еще, причем очень важное. Я понял это в тот самый момент, когда ты встретил меня в аэропорту. Что же это?

— Ничего.

— Рассказывай.

— Ну ладно, — сдался Форд, трогая машину с места. — О чем была твоя первая мысль, когда ты прочитал в газете про найденный в парке труп?

— О Реймонде.

— Естественно. Его имя автоматически выскочило на поверхность твоего сознания, верно?

— Да.

— Но мы знаем, что Реймонд мертв.

— Валяй дальше. — Николас пристально смотрел на приятеля, ожидая продолжения.

— Когда я в первый раз услышал о раздетом и обезображенном трупе, обнаруженном в парке, но еще не знал, что это Альфред Нойс, я связался с одним своим приятелем из «Лос-Анджелес таймс» и попросил его выполнить одно поручение.

— Ну?

— Сегодня утром, когда ты уже находился в пути, я получил от него весточку. Так вот, из офиса коронера округа Лос-Анджелес дело Реймонда исчезло. Пропало все: фотографии, отпечатки пальцев… короче говоря, все материалы. Такая же история приключилась в управлении полиции Лос-Анджелеса. И в управлении юстиции Сакраменто. И в управлении полиции Беверли-Хиллз. И в управлении полиции Чикаго. Самое интересное: неизвестный хакер взломал базу данных ФБР и полностью удалил из нее все связанные с Реймондом файлы. Сейчас проверяют, не постигла ли та же участь материалы, хранящиеся в отделении Интерпола в Вашингтоне и полицейских ведомствах Сан-Франциско и Мехико. Как ты полагаешь, каков будет результат?

— Когда все это произошло?

— Неизвестно. — Дэн покосился на него, а потом снова перевел взгляд на дорогу. — Но это еще не все. В числе тех, кто проводил кремацию тела Реймонда, были три человека — двое мужчин и одна женщина, — которых, обвинив в различных нарушениях, либо уволили, либо перевели. Оба мужчины умерли с промежутком в три недели, а женщина бесследно исчезла, причем произошло все это в течение четырех месяцев после известных тебе событий. Сообщали, что она переехала жить к своей сестре в Новый Орлеан, но, как выяснилось, никакой сестры у нее там нет, а есть только дядя, который уже забыл, когда видел дорогую племянницу.

Мартену показалось, что к его шее прикоснулись чьи-то ледяные пальцы, как будто мертвец, поднявшись из могилы, решил по-дружески потрепать его по затылку. Примерно такое же чувство он испытал, прочитав в газете о том, что в парижском парке обнаружен голый мужчина, убитый несколькими выстрелами в лицо, только теперь оно было гораздо сильнее.

— Ты хочешь сказать, что Реймонд, возможно, до сих пор жив?

— Да ничего я не хочу сказать! Но мы с тобой знаем, что за ним дважды присылали самолет. Это значит, что он работал не один, и у тех, кто за ним стоял, денег куры не клюют.

Форд сейчас говорил то, что сам Мартен знал в течение всего этого времени и что беспардонно опровергал шеф полиции Харвуд, стремясь поскорее закрыть дело.

— А что с врачом, который констатировал смерть Реймонда в больнице?

— Его зовут Феликс Норман. Он уже не работает, сейчас двое ребят по моей просьбе пытаются найти его.

— Господи! А в управлении полиции об этом знают?

— Вряд ли. А если даже и знают, то ничего не предприняли. Оба мужчины умерли, на первый взгляд, естественной смертью, относительно пропажи женщины никто не заявлял, и кому вообще интересно рыться в старых папках и базах данных дела, которое давно закрыто и ни для кого не представляет интереса?

Впереди показалось круглое здание Барьер Монсо, одной из бесчисленных застав, возведенных по периметру старого города в конце XVIII века. А дальше раскинулся тускло-коричневый массив городского парка.

— Это здесь? Здесь нашли тело Нойса?

— Да, это парк Монсо.

Форд видел, как по мере приближения к парку в глазах приятеля появляется блеск, ощущал нараставшее в нем напряжение. Мартен внимательно рассматривал окрестности, пытаясь вычислить, откуда мог прийти и куда затем скрыться убийца. Полицейский, казалось умерший внутри его, вновь возродился. Именно этого Дэн больше всего боялся.

— Ник, держись от этого подальше, — голосом, полным тревоги, предупредил он. — Мы пока ничего не знаем. Дай сначала поработать мне с моими ребятами в Лос-Анджелесе, дай шанс французской полиции. Может, они найдут что-нибудь.

— Давай-ка мы с тобой для начала прогуляемся по парку и оглядимся, а там видно будет.

Через три минуты Форд остановил «ситроен» на рю де Танн, прямо напротив входа в парк. Ровно в 12.30 они вышли из машины и, перейдя залитый солнцем бульвар де Курсель, оказались перед удивительными по своей красоте воротами.

Не успели они пройти и двадцати ярдов по центральной аллее, как увидели впереди троих полицейских, стоявших неподалеку от высокой живой изгороди; ближе к ней вели беседу двое мужчин в штатском. Было ясно, что это детективы. Один из них, невысокий крепыш, оживленно жестикулировал и, по всей видимости, что-то объяснял своему собеседнику, который кивал и, вероятно, задавал вопросы. Он был моложе, значительно выше, и даже на расстоянии было заметно, что он не француз.

Джимми Хэллидей!

23

— Вали отсюда! Быстро! — яростно прошипел Форд. Мартен колебался. — Ну давай же, давай!

Наконец Николас повернулся и направился к выходу. Форд последовал за ним. Он бы не удивился, увидев здесь Вермеера, но — Хэллидей? Какого черта ему тут понадобилось?

— Именно об этом я тебя предупреждал! — Дэн поравнялся с приятелем.

— Давно он в Париже?

— Откуда я знаю! Я вижу его здесь в первый раз, а управление Лос-Анджелеса в этом расследовании участия не принимает. Он, наверное, приехал сюда как частное лицо.

— А детектив рядом с ним — тот, кто расследует убийство?

— Да, — кивнул Форд, — инспектор Филип Ленар.

— Дай ключи, я подожду тебя в машине. А ты возвращайся туда и постарайся что-нибудь разузнать. Тем более что Хэллидей тебя хорошо знает.

— Он будет спрашивать про тебя.

— Нет, он будет спрашивать про Джона Бэррона, — усмехнулся Мартен, — а его ты не видел с тех пор, как уехал из Лос-Анджелеса.

Мартен машинально изучал приборную доску «ситроена».

Джимми Хэллидей. Что бы ни говорили официальные лица из управления полиции, можно было предвидеть, что они пошлют кого-нибудь в Париж, услышав об убийстве, почерк которого не мог не заставить вспомнить Реймонда. А Хэллидей знал обо всем, что связано с Нойсом больше, чем кто-либо еще. Если предположить, что убийство Нойса заставило полицию Лос-Анджелеса вернуться к делу Реймонда, они уже наверняка обнаружили исчезновение всех связанных с ним материалов, и это не могло не натолкнуть их на мысль о том, что преступнику удалось каким-то загадочным образом покинуть больницу. Теперь же, когда все записи, касающиеся его, исчезли, а сообщники либо уничтожены, либо пропали без вести, и нынешняя его ипостась никому не известна, он, поправив здоровье, снова принялся за реализацию своего плана — с того самого места, на котором его так бесцеремонно прервали.

Швейцария, Невшатель, то же самое время

Ребекка впервые увидела его в середине июля, когда немногочисленная группа осматривала Юру, а еще через пару недель они встретились за обеденным столом в доме Ротфельзов. Он знал, что Ребекка является пациенткой Юры, и выказал неподдельный интерес к практикуемым там психотерапевтическим программам. Они провели вместе около часа, разговаривая, а затем играя с детьми хозяев дома, и под конец Ребекка уже знала, что он влюблен в нее. И все равно прошел еще целый месяц, прежде чем он взял ее за руку, и еще один — прежде чем поцеловал.

Эти месяцы до того момента, когда они впервые прикоснулись друг к другу, стали для девушки настоящей пыткой. Один взгляд рассказал ей о его чувствах, и с этого момента ее собственные чувства начали разгораться подобно костру, до тех пор пока любовь Ребекки к нему не стала такой же сильной, как его, а может, даже превзошла ее.

Александр Кабрера был для нее самым прекрасным мужчиной из всех, которых она знала или когда-либо видела. Для нее не имело никакого значения ни то, что тридцатичетырехлетний высокообразованный и весьма успешный бизнесмен был на десять лет старше ее, ни то, что он являлся работодателем Жерара Ротфельза.

Этот аргентинец владел и руководил корпорацией, которая разрабатывала и строила трубопроводы, а также обеспечивала их эксплуатацию почти в тридцати странах мира. Ее штаб-квартира находилась в Буэнос-Айресе, а в Лозанне — филиал, координирующий деятельность компании на европейском континенте. Поэтому Александр наведывался в Швейцарию каждый месяц, хотя у него был офис и в Париже, в постоянно арендованном номере люкс отеля «Риц».

Относясь с огромным уважением и к самой Ребекке, и к обязанностям, которые она выполняла в доме его подчиненного, а также не желая вносить сумятицу в деятельность филиала корпорации в Лозанне, неизбежной в том случае, если поползут сплетни и пересуды, Александр настоял на том, чтобы они с Ребеккой встречались тайно от всех.

Вот уже на протяжении четырех месяцев их встречи происходили именно так, втайне, когда он приезжал по делам в Лозанну или когда ему удавалось уговорить Ротфельзов отпустить девушку на один, два или три вечера. Влюбленные отправлялись в Рим, Париж или Мадрид, останавливались в разных отелях, Ребекку привозил и отвозил специально арендованный автомобиль с шофером. Более того, они еще ни разу не оказывались в одной постели. Это, по словам Александра, должно произойти только в их первую брачную ночь, и ни секундой раньше. А в том, что она будет, не было никаких сомнений, тем более что Кабрера поклялся в этом тогда же, когда впервые поцеловал ее.

В этот день, одевшись потеплее, поскольку январь выдался холодным, Ребекка сидела на скамейке у замерзшего пруда поместья Ротфельзов и наблюдала за вверенными ее заботам ребятишками — трехлетним Патриком, пятилетней Кристиной и шестилетней Колеттой, — которые учились кататься на коньках. Через двадцать минут они вернутся домой. Потом девочки будут заниматься музыкой, а затем — итальянским с преподавателем, приходящим по вторникам и четвергам. Патрик же останется с ней. В четыре часа по средам и пятницам приходил учитель русского языка и после урока с детьми занимался еще час с Ребеккой. К этому времени девушка уже освоила испанский, итальянский и французский и теперь делала столь же впечатляющие успехи в русском. А вот немецкий с его горловыми звуками давался ей с трудом.

Вечером из Буэнос-Айреса для участия в деловом ужине в Сент-Морице приедет Александр, после чего ему предстояло вернуться в Париж. Хотя они и разговаривали по телефону ежедневно, видеться им приходилось нечасто, и сейчас Ребекка всей душой рвалась в Сент-Мориц, чтобы хоть немного побыть рядом с любимым. Однако его положение главы крупной компании, напряженный график, а также добродетельно-требовательный подход к их отношениям делали эту встречу невозможной. И Ребекке оставалось лишь согласиться с таким положением вещей, точно так же как она приняла тайный характер их встреч. «Когда настанет время соединить наши жизни, родная, об этом узнает весь мир», — сказал он ей, а до этого момента об их любви должны знать только они, а также ограниченный круг избранных: Ротфельз, его жена Николь, Жан-Пьер Роден, телохранитель Александра, следовавший за ним повсюду, словно тень, и выполнявший все его поручения.

Правда, существовал еще один человек, для которого отношения между Ребеккой и Александром не являлись секретом, — леди Клем. Она познакомилась с Александром, когда навещала Ребекку в доме Ротфельзов в сентябре. Затем встретила его еще раз, в Лондоне, в Альберт-Холле, на благотворительном вечере по сбору средств в пользу клиники «Бэлмор». Тогда Александр сделал фонду весьма щедрое пожертвование, оговорив при этом, что оно предназначается в основном на нужды Юры.

В третий раз они встретились еще через несколько месяцев, когда Клем опять навестила Ребекку в Невшателе. К этому времени роман между Ребеккой и Александром уже был в самом разгаре. Девушка призналась ей в своих чувствах к прекрасному Александру, но при этом умоляла держать все это в секрете, даже от Николаса:

— Брат слишком зациклен на том, чтобы защищать меня от всех и всего.

Он может отреагировать на это сообщение слишком эмоционально и, возможно, даже решить, что такой влиятельный и всемирно известный человек, как Александр Кабрера, намерен использовать его сестру в качестве игрушки. Кроме того, Александр и сам настаивает на том, чтобы отношения между ними пока сохранялись в тайне.

— И знаешь, — с озорной улыбкой добавила Ребекка под конец их разговора, — если Николас может крутить с тобой роман по секрету от всех, почему у меня не может быть то же самое с Александром? Пусть это будет чем-то вроде игры. — Девушка снова улыбнулась. — Договорились?

Клем, рассмеявшись, кивнула головой.

Вот почему Мартен ничего не знал ни о составленном против него девичьем заговоре, ни о любви, которую носит в сердце его сестра.

24

Париж, бар «Леклюз Мадлен», площадь Мадлен. Тот же день, вторник, 14 января, 14.30

Дэн Форд набрал номер, а затем протянул Хэллидею свой мобильный телефон и взял бокал с бордо, дожидаясь, пока Джимми переоформит свой обратный билет на другую дату, чтобы задержаться в Париже еще на несколько дней.

Они приехали сюда из парка Монсо на такси двадцать минут назад. Хэллидею захотелось выпить, а Форд намеренно увел его подальше от парка, то есть от Мартена, и надеялся, что тот увидит их, поймет, что происходит, и просто-напросто поедет на левый берег, туда, где находилась квартира Дэна и Надин. Выяснить, сделал ли это Мартен или нет, и видел ли он их вообще, было невозможно. Не исключено, что Мартен до сих пор сидел в машине, тщетно дожидаясь своего друга.

— Извини, меня просили подождать. — Хэллидей указал на телефон, а затем взял бокал с бренди и сделал внушительный глоток.

— Все в порядке, — успокоил его Форд.

Джимми выглядел постаревшим лет на десять, а ведь они не виделись меньше года. Он похудел, лицо его осунулось, черты обострились, а голубые глаза, некогда полные жизни, выцвели и потухли. Серые помятые брюки и поношенная светло-синяя куртка довершали облик типичного неудачника.

Уставший и измотанный долгим перелетом, он прибыл в Париж этим утром и отправился прямиком в кабинет инспектора Ленара в здании городской полиции, а чуть позже они поехали осматривать место преступления в парке.

Между прочим, Хэллидей уже не являлся сотрудником полиции Лос-Анджелеса, а работал частным детективом и был нанят страховой компанией с целью выяснить судьбу бриллиантов стоимостью в четверть миллиона долларов. Обычно полиция не любила иметь дело с неофициальным расследованием, но Джимми Хэллидей долгое время работал в полиции Лос-Анджелеса, да к тому же имел когда-то дело с Нойсом, поэтому Ленар был рад его появлению, так же как чуть раньше он выразил готовность принять помощь от Дэна Форда.

Первоначальный план Джимми заключался в том, чтобы провести в Париже два или три дня, выяснить, какие улики удалось собрать французской полиции, установить личный контакт с Ленаром и, договорившись о том, что его будут держать в курсе расследования, вернуться домой. Однако обстоятельства внезапно изменились, и произошло это именно в тот момент, когда в парке к ним присоединился Дэн Форд. Зазвонил мобильный телефон инспектора Ленара, и через несколько секунд они уже знали, что несколько часов назад в Монте-Карло убит знаменитый на весь мир торговец бриллиантами, богач Фабиан Кюртэ. Проникнув в роскошный дом Кюртэ, неизвестный взломщик в черной шапочке-маске застрелил его и телохранителя.

Именно у покойного Альфред Нойс приобрел те самые бриллианты, которые исчезли после его убийства.

Ленар поехал в аэропорт, чтобы сесть на ближайший рейс до Монте-Карло, и тогда Хэллидей спросил у Форда, нет ли поблизости местечка, где они могли бы выпить и откуда он мог бы позвонить в авиакомпанию, чтобы перенести дату вылета. Вел он себя сдержанно, лишь сказал, что ему приятно вновь увидеть Форда и он рад за него. Получить работу в таком замечательном городе — об этом можно только мечтать! Он ни разу не упомянул Джона Бэррона, не спросил, где он и что с ним случилось. Имя Реймонда было упомянуто лишь вскользь, поэтому невозможно было понять, располагает ли он той же информацией, что и Форд.

Форд невольно задумался: зачем Хэллидей вообще приехал в Париж, если не считать того, что сейчас он в качестве частного детектива выполнял задание страховой компании. А может, это спектакль, тщательно срежиссированный полицией Лос-Анджелеса? Почему бы не предположить, что его направили в Париж с целью восстановить контакт с Фордом и через него выяснить нынешнее местонахождение Джона Бэррона? А что до внешнего облика… Когда-то Хэллидей был первоклассным детективом, оттачивавшим навыки самоконтроля и манипулирования людьми под руководством великого Рыжего Макклэтчи в бригаде 5–2. Вот почему Дэн мысленно пообещал себе следить за каждым своим словом.

— Спасибо, — поблагодарил детектив, возвращая телефон Форду. — Все в порядке.

Затем он взял свой бокал и откинулся на стуле.

— Знаешь, Дэн, а я развелся. Детишки остались у жены. Это случилось… — Он задумался, вспоминая. — Почти семь месяцев назад.

— Жалко.

Хэллидей поболтал спиртное в бокале, потом допил все, что там оставалось, и сделал знак официанту, чтобы тот принес новую порцию.

— Бригаду распустили.

— Я знаю.

— Она просуществовала сто лет, и теперь от нее остались лишь Бэррон и я.

«Вот он и заговорил о Джоне! А что дальше?»

Долго ждать не пришлось, поскольку в следующий момент Хэллидей выдохнул:

— Где он?

— Кто? Бэррон?

— Ага.

— Понятия не имею.

— Да ладно, Дэн.

— Честно не знаю.

Официант принес виски, и Джимми одним глотком выпил сразу половину порции, а потом поставил стакан на стол и посмотрел на Форда.

— Я знаю, что кое-кто из наших посчитался с ним… хотел поговорить об этом, но не смог узнать ни его телефон, ни адрес. Потом я пытался связаться с ним через его сестру в пансионате, но не нашел ее там, а куда и почему она уехала, мне сообщать не захотели. — Он схватил стакан и сжал его так, что костяшки побелели. — Я и с тобой пробовал связаться, не помню только когда. Тебя уже перевели в Вашингтон. Я послал тебе сообщение туда.

— Я его не получил.

— Не получил?

— Нет.

Детектив обвел взглядом бар.

— Нам с Джоном нужно поговорить, Дэн. Очень нужно!

Форд был готов к тому, что на него могут давить, и спокойно ответил:

— В последний раз мы виделись с ним еще в Лос-Анджелесе. Я хотел бы помочь тебе, да не могу. Ты уж извини.

Хэллидей несколько секунд смотрел ему в глаза, а потом отвел взгляд. Дэн сделал глоток бордо. Его собеседник, вне всякого сомнения, понимал, что он лжет. Не важно, пытался ли Хэллидей, как он утверждает, связаться с ним раньше или нет, но сейчас он сидел напротив, со стаканом в руке обводя невидящими глазами помещение бара, посетители которого, поскольку обеденный перерыв закончился, уже потянулись к выходу.

Может, парень просто сломался? За тяжелым психологическим ударом, связанным с расформированием бригады, последовал унизительный перевод в дорожную полицию, а потом вдобавок ко всему его бросила жена… Может, от Бэррона ему и нужно просто посидеть, поболтать по-дружески, вспомнить былое? В конце концов, от всей знаменитой бригады остались в живых только они. А с другой стороны, вдруг он прибыл сюда специально для того, чтобы свести счеты? Напросился провести расследование для страховой компании, чтобы иметь убедительный предлог для поездки в Париж? Убийство Нойса и присутствие здесь его, Дэна Форда, отлично вписывались в такую схему.

— Мне нужно отоспаться, Дэн. — Хэллидей грузно поднялся из-за стола. — Сколько с нас?

— Не беспокойся, Джимми, я заплачу.

— Спасибо. — Он допил виски, поставил стакан на стол и наклонился к Форду. — Я хочу поговорить с Джоном. Сегодня, в крайнем случае — завтра. Я остановился в отеле «Эйфель Камброн». Передай ему, хорошо? Скажи, что это связано с Реймондом.

— С Реймондом?

— Просто скажи ему это. Скажи, что мне срочно нужна его помощь. — Он не сводил сосредоточенного взгляда с журналиста еще несколько секунд, а потом повернулся и пошел к выходу.

Форд встал, бросил на стол купюру в двадцать евро и вышел следом за Хэллидеем на холодную зимнюю улицу.

25

Ни Дэн Форд, ни Джимми Хэллидей не заметили бородатого мужчину крепкого сложения, который в одиночестве сидел за столиком возле двери. Он вышел следом за ними, а затем с невинным видом стоял рядом, пока Форд ловил для Хэллидея такси и называл шоферу отель, в который необходимо отвезти его приятеля.

Затем он проследил, куда затем направился репортер, вынимая на ходу из кармана мобильный телефон.

Они также не видели этого человека и раньше, в парке Монсо, когда тот сидел на лавочке и кормил голубей, наблюдая исподтишка за осмотром места преступления, а после того, как двое мужчин сели в такси, поймал другое и последовал за ними до бара «Леклюз Мадлен».

Бородатый стоял перед «Леклюз» еще секунд десять, вертя головой по сторонам, будто бы решая, что делать дальше. Наконец он повернулся, пошел вниз по улице и вскоре затерялся среди пешеходов, заполнивших площадь Мадлен.

Его звали Юрий Коваленко. В свои сорок один год он был одним из лучших следователей российского министерства внутренних дел, его специализацией было расследование убийств. Он приехал в Париж по приглашению французского правительства, чтобы оказать местной полиции посильное содействие в следствии по делу об убийстве Альфреда Нойса. Коваленко официально ввели в следственную группу, но он не обладал полицейскими полномочиями и подчинялся руководителю группы, инспектору Филипу Ленару, который относился к нему с подчеркнутой вежливостью, но при этом держал на расстоянии вытянутой руки и давал ему ровно столько информации, сколько считал нужным. Такое отношение можно было объяснить двумя причинами. Во-первых, преступление было совершено в Париже, и раскрыть его должна была исключительно французская полиция. Во-вторых, приглашение русского следователя было организовано российским правительством через министерство иностранных дел, и французы согласились на это только из дипломатической вежливости, тем более что делу можно было придать международное значение: убитый являлся бывшим российским гражданином. В результате Ленару велели принять русского следователя в свою команду, но никаких дополнительных объяснений не предоставили. Из-за этого между ними сразу установились довольно натянутые отношения, и это стало одной из причин, по которой Коваленко до сих пор не познакомили с корреспондентом «Лос-Анджелес таймс» Дэном Фордом, не позвали на осмотр места преступления в парк Монсо, когда Ленар отправился туда с Фордом и Хэллидеем.

Что ж, пусть его не пригласили, но они не могли запретить ему приехать в парк самостоятельно и, надев темные очки, сидеть на скамейке, кормить голубей и наблюдать за происходящим. Поступив именно таким образом, Коваленко сумел выяснить для себя кое-что о Хэллидее: например, где он остановился и какими напитками явно злоупотребляет.

Более того, усердие Коваленко принесло ему дополнительный бонус. Когда Дэн Форд приехал в парк Монсо, с ним был второй мужчина, но стоило им увидеть полицейских, они поспешно ретировались. Теперь русский следователь размышлял, кем мог быть тот второй и почему журналист так поспешно увел его. Учитывая тот факт, что неизвестный сопровождал Форда, можно было предположить, что его также интересует совершенное здесь преступление. Не вызывал сомнения и тот факт, что Форд не хотел, чтобы его спутника заметили. Но кого он опасался — Ленара, Хэллидея или их обоих?

Коваленко пытался проанализировать и сложить воедино все имеющиеся в его распоряжении факты. Во-первых, Ленар не пригласил его на встречу с Хэллидеем, бывшим детективом, который, работая в Лос-Анджелесе, общался с Нойсом. Во-вторых, во время этой встречи появился репортер Дэн Форд, который писал о происшествии с Нойсом в «Лос-Анджелес таймс». В-третьих, странное поведение неизвестного, приехавшего в парк вместе с Фордом. Все это вместе наталкивало его на мысль о том, что произошедшее здесь преступление было не простым убийством с целью ограбления, а являлось продолжением прежних событий почти годичной давности.

Очень немногие — только российское МВД, а теперь еще и парижская полиция — знали о том, что Альфред Нойс являлся выходцем из России. Точно так же, как портные, застреленные в Чикаго печально известным Реймондом Оливером Торном. Кроме того, в дни, предшествовавшие появлению Торна в Чикаго, были убиты еще двое выходцев из России — банковский менеджер в Сан-Франциско и очень известный скульптор в Мехико. Информация, содержавшаяся на магнитной ленте паспорта Торна, подтверждала, что он был в этих городах как раз в те дни, когда произошли убийства.

Четверо русских, убитых в течение трех дней! А пятым, до которого Торн пытался добраться, но не смог, поскольку погиб сам, был Альфред Нойс. Не вызывало сомнений: он уцелел только благодаря тому, что оказался в то время в Лондоне. Проблема заключалась в том, что предполагаемый убийца, Реймонд Оливер Торн, был мертв, его тело кремировали, а его подлинную личность и мотив совершенных им преступлений так и не установили.

В связи со всем этим Москва направила в Лос-Анджелес своих следователей. Перед ними была поставлена задача: работая совместно с американскими коллегами, выяснить, не являются ли эти убийства частью обширного заговора, направленного против бывших российских граждан. Под нажимом федеральных властей полиция Лос-Анджелеса предоставила русским следователям доступ к содержимому сумки Реймонда Торна, изъятой из Юго-Западного скорого. Внимательно ознакомившись с ним, российские следователи оказались в таком же тупике, как и американские. Ключи от банковской ячейки, записи в ежедневнике, в которых упоминались дом на Аксбридж-стрит, бар «У Пентрита» и российское посольство в Лондоне, а также дата 7 апреля не говорили им ровным счетом ничего.

А тут еще выяснилось, что «ругер», из которого были застрелены братья, не имеет отношения к убийствам в Сан-Франциско и Мехико. Так что привязать к ним Реймонда было невозможно. Его смерть, кремация и почти полное отсутствие какой-либо дополнительной информации поставили в этой истории жирную точку. Дело было закрыто, отправлено в архив и помещено на полку в целый квартал длиной, забитую тысячами других дел о нераскрытых убийствах. И все же жестокая расправа с Альфредом Нойсом возродила угасший было интерес к делу Реймонда, причем не только у российского МВД и парижской полиции, но и у отставного американского детектива и репортера газеты «Лос-Анджелес таймс», которые так или иначе в свое время имели отношение к Нойсу.

В России иностранные журналисты и их друзья неизменно находились под подозрением, поскольку власти полагали, что они непременно должны быть связаны с разведкой своих стран. Коваленко не видел причин, по которым здесь, в Париже, все должно быть иначе. У него также не было оснований полагать, что от российских следователей, работавших в Америке, скрыли какие-то важные сведения, но, с другой стороны, он не мог быть уверен и в том, что им рассказали абсолютно все.

Итак, комбинация всех этих обстоятельств чрезвычайно заинтересовала Коваленко, и после долгих раздумий он пришел к выводу, что Форд является ключевым человеком, который, скорее всего, обладает наиболее полной информацией, поэтому именно за ним необходимо наблюдать с особой тщательностью.

26

Квартира супругов Форд на улице Дофин. Все еще вторник, 14 января, 20.40

— Хэллидей не зря упомянул Реймонда и не зря сказал, что ему нужна моя помощь.

Николас Мартен, сгорбившись, сидел за обеденным столом в небольшой гостиной Дэна Форда. Он видел, как Форд и Хэллидей вышли из парка Монсо, сели в такси и уехали. Поняв, что таким образом приятель подает ему сигнал, он пересел за руль «ситроена» и завел двигатель.

Пришлось долго кружить по незнакомому городу, прежде чем он нашел улицу Дофин и, позвонив в дверь, несказанно обрадовал Надин своим появлением. Она, правда, нисколько не удивилась, так как Дэн еще утром сообщил ей о приезде Мартена.

Женщина сразу же принялась хлопотать: сделала ему сэндвич, налила вина и развлекала до тех пор, пока не пришел Дэн. Все это она делала с необыкновенной теплотой и радушием, потому что Мартен был лучшим другом ее мужа, а для Надин это очень много значило.

И вот теперь приятели сидели за обеденным столом и спорили до хрипоты. Николас был преисполнен решимости позвонить Хэллидею и выяснить, что тому известно о Реймонде. Форд требовал, чтобы Мартен немедленно покинул город и не возвращался до тех пор, пока детектив не уедет.

Возможно, Мартен и прислушался бы к этому совету, но сегодня он увидел, как в парке Монсо Джимми осматривает место преступления вместе с Ленаром — как и тогда, когда Реймонд расправился с Йозефом Шпеером. Воспоминания нахлынули на него, и вот уже в который раз он укорял себя не только за смерть невинных людей, погибших потому, что он недооценил Реймонда, но и за то, что он сам застрелил — пусть даже в целях самообороны — Рузвельта Ли и Марти Вальпараисо. Картины прошлого оказались настолько ярки, что Мартен, сидя в парижской квартире своего друга, даже ощутил кислый запах пороховой гари.

Все вернулось благодаря приезду в Париж Хэллидея, и с этим нужно было что-то делать. Обсуждать или ссориться, кричать или плакать, злиться или скорбеть. Вот почему Мартену было жизненно необходимо встретиться с Джимми Хэллидеем, ведь он — единственный в мире человек, который способен понять его, поскольку был там, когда все произошло.

— То, что Хэллидей упомянул Реймонда и сказал, что ему нужна твоя помощь, может оказаться ловушкой. — Дэн Форд поставил кофейную чашку и отодвинулся от стола. — Поманил тебя наживкой, зная, что ты на нее непременно клюнешь, высунешься и тем самым выдашь себя.

— Думаешь, он мог сочинить все это специально для меня?

— А ты можешь быть уверен в том, что не он науськивал на тебя детективов Лос-Анджелеса? И даже если это не так, с тех пор он потерял друзей, работу, самоуважение и семью. Может, ему стало известно то же, что выяснили мы относительно Реймонда, а может, даже больше, и теперь он хочет поделиться этим с тобой? И опять же, почему не допустить, что он считает тебя ответственным за произошедшее и теперь хочет отдать должок. Ты можешь быть на сто процентов уверен в том, что это не так?

Николас поглядел на друга, а затем отвел взгляд. Он знал, что Форд всего лишь пытается защитить его. По той же причине Дэн не хотел поначалу рассказывать ему об исчезновении материалов дела Реймонда. По той же причине он утащил его из парка, увидев там Хэллидея. Дэн все делал правильно, но была одна вещь, в которой он ошибался. Не важно, насколько низко пал Джимми Хэллидей, но бывший коллега никогда не причинит ему зла. Дэн Форд мог строить любые предположения относительно того, что произошло на товарно-сортировочной станции, но он никогда не расспрашивал об этом Мартена, а тот никогда ему об этом не рассказывал. Поэтому Форду неоткуда было знать о том, как повел себя в тех обстоятельствах Хэллидей.

И пусть Форд прав, пытаясь предостеречь и защитить его, Мартен верил в то, что Джимми действительно узнал что-то о Реймонде и хочет поделиться с ним сведениями. Это возобладало над всеми доводами друга.

— Я хочу видеть Хэллидея. Я хочу поехать к нему в отель. Сегодня. Сейчас.

— Ты хочешь встретиться с ним? — изумленно вздернул брови Форд. — Встретиться лицом к лицу?

— Да.

Надин Форд мягко положила ладонь на руку мужа. Она мало понимала из того, о чем говорили мужчины, но почувствовала, что их спор принял другое направление. Она видела, как они смотрят друг на друга, ощущала обуревающие их чувства, и от этого ей становилось страшно.

— C'est bien.[15] — Дэн улыбнулся и погладил жену по животу. — C'est bien.

Мартен насилу выдавил из себя улыбку. Надин начала обучать Дэна французскому, еще когда они жили в Лос-Анджелесе. Судя по всему, она была хорошим учителем, поскольку знание французского языка и сыграло решающую роль в переводе его в парижское бюро, и сейчас он, судя по всему, чувствовал себя здесь так же уютно, как в старом любимом свитере.

На кухне заверещал мобильник Дэна, и он отправился туда, чтобы ответить на звонок.

— Дэн Форд, — послышался вскоре его голос. А потом: — Comment? Où?[16]

Голос журналиста наполнился вдруг тревогой и удивлением. Мартен и Надин как по команде повернули головы в сторону кухни.

— Oui, merci.[17]

Через пару секунд он вернулся в гостиную. Смотреть на него было страшно.

— Звонил инспектор Ленар. Он только что вернулся из Монте-Карло. Хэллидей найден мертвым в номере отеля.

— Что?

— Он убит.

27

Отель «Эйфель Камброн», улица Круа-Нивер, 21.20

Дэн Форд загнал «ситроен» на случайно подвернувшееся свободное место, не доезжая полквартала до отеля. У входа стояли полицейские в форме, несколько машин экстренных служб и темно-бордовый «пежо» инспектора Ленара.

— Ник, — негромко начал Форд, — пока о тебе еще никто не знает, но если ты войдешь туда, Ленар захочет выяснить, кто ты такой и зачем сюда явился. А потом об этом узнает и полиция Лос-Анджелеса. Ты нарываешься на крупные неприятности.

— А ты используй свое обаяние, — улыбнулся Мартен. — Скажи ему, что я твой друг из Штатов.

— Значит, ты твердо решил покончить жизнь самоубийством?

— Дэн, Джимми Хэллидей был моим другом и коллегой. А если я сумею заметить, найти что-нибудь особенное? Может, у меня это получится лучше, чем у французской полиции? По крайней мере попробую. — Мартен помолчал и добавил: — Джимми сделал бы для меня то же самое.

Войдя в номер, они застали там Ленара с еще одним инспектором. Криминалисты уже обследовали ванную комнату и спальню и ушли. Полицейский фотограф продолжал снимать. На кровати лежал Хэллидей в белой футболке и трусах. Верхняя часть футболки пропиталась кровью, голова была вывернута под неестественным углом. Горло несчастного было перерезано почти до позвоночника.

— Qui est-ce?[18] — озадаченно уставился Ленар на Мартена.

— Николас Мартен, un ami américain,[19] — пояснил Дэн. — D'accord?[20]

Ленар внимательно посмотрел на Мартена и сказал по-английски:

— Если только он не будет крутиться под ногами и ничего не станет трогать.

Форд поблагодарил инспектора и тут же спросил:

— Есть какие-нибудь соображения относительно того, кто мог это сделать и как это произошло?

— На ковре возле двери мы обнаружили кровь. Возможно, он отдыхал или находился в туалете, когда в номер кто-то постучал. Он подошел к двери, открыл ее, и в тот же миг ему перерезали горло, а затем оттащили на кровать. Все это произошло в считанные секунды. Оружие было очень острым — возможно, бритва или какой-нибудь нож.

— Ограбление?

— На первый взгляд — нет. Бумажник убитого остался нетронутым, его багаж даже еще не распакован.

Мартен осторожно шагнул к кровати, чтобы лучше рассмотреть Хэллидея, в это мгновение из ванной комнаты вышел грузный бородатый мужчина. Ему было около сорока лет, а большие карие собачьи глаза придавали ему сонный вид.

— Это инспектор Коваленко из российского министерства внутренних дел, — представил вошедшего Ленар. — Он помогает нам расследовать убийство Альфреда Нойса. Ведь Нойс был выходцем из России.

— Я знаю, что вскоре после инцидента с Реймондом Торном в Лос-Анджелес приезжали российские следователи. — Дэн бросил быстрый взгляд на Мартена. Вот и ответ на вопрос о том, сотрудничает ли местная полиция с русскими. — Я не знал, что Нойс был вашим соотечественником, — добавил он, посмотрев на Коваленко. — Я Дэн Форд, корреспондент «Лос-Анджелес таймс».

— Мне известно, кто вы, мистер Форд, — с сильным акцентом произнес Коваленко. — Я также знаю, что детектив Хэллидей был вашим другом. Примите мои искренние соболезнования.

— Спасибо.

Взгляд русского переместился на Мартена.

— Значит, вы — друг мистера Форда?

— Да, Николас Мартен.

— Рад с вами познакомиться, мистер Мартен, — кивнул Коваленко, а про себя отметил: — «Это тот самый мужчина из парка, который поспешно ретировался, увидев полицейских. А здесь он ведет себя достаточно уверенно».

— Кто его обнаружил? — спросил Форд у Ленара.

— Горничная. Она пришла, чтобы поменять постельное белье, и открыла дверь универсальным ключом. Увидела труп и немедленно позвонила менеджеру. Это случилось примерно в половине восьмого.

Полицейский фотограф переместился, чтобы сфотографировать кровать под другим углом, и Мартену пришлось отступить назад. Это позволило ему рассмотреть Хэллидея более тщательно. Он был чрезвычайно худ и выглядел старше своих тридцати с небольшим.

Сердце разрывалось от боли. Перед ним, полуголый, в крови, с перерезанным от уха до уха горлом, лежал человек, который привел его в бригаду и был рядом с ним во время погони за Донланом, а также в течение тех дней, когда продолжался кровавый ужас, посеянный Реймондом. И наконец, в решающий момент, перешедший на его сторону.

Старясь не выдать овладевших им чувств — горечи утраты и ненависти к убийце, — он взглянул на Ленара и спросил:

— Горничная позвонила менеджеру или пошла за ним?

Дэн Форд осуждающе покачал головой, но было поздно — инспектор уже отреагировал на вопрос.

— Вы имеете в виду, позвонила ли она отсюда или откуда-то еще?

— Да.

— Как вы можете догадаться, женщина была до смерти напугана. Она выскочила из номера и позвонила из коридора — телефон находится у лифтов. — Ленар перевел взгляд на Форда. — Судя по всему, ваш друг предполагает, что убийца, возможно, еще находился в номере, спрятавшись в ванной или в стенном шкафу, и ушел, когда горничная побежала за помощью. — Он посмотрел на Мартена. — Я прав?

— Я просто спросил, как было дело.

Форд яростно выругался про себя. Зачем Мартен привлекает к себе внимание! Он счел, что обязан вмешаться.

— Я знаю жену Хэллидея, — сообщил он и, сделав шаг вперед, оказался между Мартеном и Ленаром. — Если хотите, я могу позвонить ей и известить о случившемся.

— Делайте, как считаете нужным.

Николас украдкой осматривал комнату. Чемодан Хэллидея лежал на подставке для багажа, был открыт и доверху наполнен одеждой. Все выглядело так, будто он только начал распаковывать чемодан, как в дверь постучал убийца.

— Ник, пошли, не будем мешать работать, — позвал его Форд.

Что ж, приятель хочет как можно скорее увести его отсюда.

— Не знаете ли вы причины, по которой кто-нибудь мог желать его смерти? — спросил инспектор Ленар у Форда.

Репортер пожал плечами.

— Не сможете ли вы заглянуть ко мне утром?

— Обязательно, — пообещал Форд, и они с Мартеном направились к двери. Однако путь им преградила массивная фигура Коваленко.

— Мистер Форд, вы ведь были знакомы с детективом Хэллидеем, когда работали в Лос-Анджелесе, верно?

— Да.

— Насколько мне известно, он входил в легендарную бригаду пять-два, я не ошибаюсь?

— Да, так и есть. — Дэн отвечал спокойным и деловым тоном.

— Репутация этой бригады хорошо известна полицейским всего мира, и Россия не исключение. В моем рабочем кабинете даже висит фотография ее последнего начальника, Арнольда Макклэтчи. Он был настоящим героем, не правда ли? Прямо как шериф Уилл Кейн из фильма «Ровно в полдень», его еще играл Гари Купер.

— Вы много знаете об Америке, — заметил Форд.

— Нет, совсем чуть-чуть, — улыбнулся Коваленко, а затем перевел взгляд на Николаса. — А вы тоже были знакомы с детективом Хэллидеем, мистер Мартен?

Мартен колебался. Он понимал, что, оказавшись вовлеченным в расследование убийства Альфреда Нойса, которое вела французская полиция, решив встретиться с Хэллидеем и в итоге оказавшись на месте преступления, он, как и предсказывал его друг, подвергает себя все большему риску. Столь безрассудное поведение привело к тому, что ему начали задавать вопросы — сначала Ленар, а теперь еще и русский детектив. Бородач казался сонно-благодушным, но это явно была маска. На самом деле он обладал острым и цепким умом, наблюдательностью и, кроме того, судя по его вопросам, отлично подготовился. Он знал про бригаду 5–2, хотя вряд ли фотография Макклэтчи висела у него в кабинете. Впрочем, какая разница! Сейчас бородач прощупывал его и Форда, подозревая, что они знают больше, чем говорят. В любом случае необходимо проявлять крайнюю осторожность. Если он хотя бы одним взглядом даст понять, что ему что-то известно, русский начнет давить на него еще сильнее, а этого ему меньше всего хотелось.

— Да, я знал его, но в основном по рассказам Дэна.

— Понятно. А в Париж вы приехали, чтобы навестить мистера Форда, не так ли?

— Да.

— Могу ли я узнать, где вы остановились?

— Он остановился у меня, — ответил за Мартена Форд.

— Спасибо, — с улыбкой поблагодарил Коваленко.

— Итак, завтра в девять утра в моем кабинете, — бросил на прощание Ленар.

— Хорошо, в девять. — И Дэн чуть ли не волоком вытащил Мартена в коридор.

28

— Какого черта ты полез со своими вопросами? — Форд отчитывал Мартена так, словно приходился ему отцом, старшим братом, женой и начальником одновременно. Они шли по коридору, и повсюду было полно полицейских, поэтому он не говорил, а придушенно шипел. — Сейчас Ленар оставил это без внимания, но завтра утром он примется допрашивать меня о том, кто ты такой и откуда взялся.

— А что я, собственно, такого сказал?

— Ник, заткнись и держи рот на замке!

Они дошли до конца коридора.

— Попроси одного из этих полицейских, чтобы он показал телефонный аппарат, по которому горничная вызвала менеджера, — неожиданно прошептал Мартен.

— Господи, да успокойся же ты!

— Дэн, Хэллидею перерезали глотку. Сделай, что я прошу.

Форд остановился, выдохнул и подошел к ближайшему полицейскому. Сказав, что инспектор Ленар упомянул о внутреннем телефоне, по которому горничная вызвала менеджера, он попросил показать, где он.

— Вон там. — Полицейский кивнул на обычный телефонный аппарат белого цвета, закрепленный на стене в нескольких футах от них. Мартен оглянулся и посмотрел на коридор, по которому они только что прошли. От телефонного аппарата до открытой двери номера, в котором убили Джимми Хэллидея, было футов восемьдесят или сто. Перепуганная горничная наверняка бежала сломя голову и не оглядывалась, поэтому у того, кто прятался в номере, имелось достаточно времени, чтобы выйти и никем не замеченным дойти до пожарной лестницы в противоположном конце коридора.

— Спасибо, — поблагодарил Форд.

Между тем двери одного из лифтов открылись, и из них вышли два санитара, толкая перед собой каталку, на которой лежал серебристый пластиковый пакет для трупов. Они прошли мимо Мартена с Фордом и направились к номеру Хэллидея.

— Черт! — выругался Мартен. — Черт! Черт! Черт!

29

Пока лифт спускался, друзья молча изучали собственные башмаки. В конце концов Дэн не выдержал.

— Не понимаю! Как человек с такой подготовкой и с такими навыками позволил застать себя врасплох.

— Представь, что ты находишься в своем номере в отеле. Казалось бы, вполне безопасное место. Ты измотан долгим перелетом, выпил, возможно, отдыхаешь, и тут раздается стук. У тебя нет никаких оснований ожидать неприятностей, поэтому ты спокойно идешь открывать дверь. Возможно даже, ты спрашиваешь, кто там. Человек, стоящий за дверью, отвечает тебе по-французски; языка ты не знаешь и думаешь, что это кто-то из обслуживающего персонала гостиницы. А что тут такого? И открываешь дверь. Одно движение руки с зажатой в ней бритвой или ножом — и горло перерезано.

Глаза Мартена гневно блеснули. Простота, с которой было совершено это преступление, выводила его из себя.

— Это было предумышленное убийство, Дэн. Вопрос — с какой целью? Преступник, видимо, полагал, что Хэллидей что-то знает, делает или собирается сделать. Что-то такое, из-за чего его необходимо убить. А Нойс, оказывается, был русским. Мы этого не знали, а ты?

— Нет, — покачал головой Форд, — я тоже. Видимо, следователи, которые приезжали в Лос-Анджелес из России, умолчали об этом. Я знаю кое-что еще: Фабиан Кюртэ, торговец бриллиантами, тоже выходец из России.

— Надо же!

— Я не придавал этому значения до тех пор, пока Ленар не сказал, что Нойс был русским. Кюртэ — известный на весь мир торговец бриллиантами, Нойс — преуспевающий ювелир из Беверли-Хиллз. Оба — русские. Русскими были и братья Азов, которых убил — предположительно — Реймонд в Чикаго.

— Думаешь, речь идет о подпольной торговле бриллиантами и тут замешана русская мафия? — предположил Мартен. — Полагаешь, Реймонд был связан с этим нелегальным бизнесом? И Хэллидея убили из-за того, что ему удалось что-то узнать?

— Это могло бы многое объяснить: частный самолет, исчезновение файлов с данными о Реймонде, даже обстоятельства кремации его тела. Это также могло бы объяснить приезд российских следователей в Лос-Анджелес и присутствие здесь Коваленко.

— Согласен, — кивнул Николас, — он здесь не из-за банального убийства. Что же касается Реймонда, то вряд ли кто-нибудь станет присылать частный самолет ради спасения обычного наемного убийцы. Твоя версия выглядела бы вполне правдоподобно, если бы в ней присутствовали только братья Азов, Нойс и Фабиан Кюртэ. Но добавь сюда Реймонда, и все рассыпается. Я провел с ним достаточно много времени, я видел его лицо, слышал, как он говорит. Он был прекрасно образован и свободно говорил как минимум на трех языках, а может быть, и на четырех — я имею в виду русский. Я допускаю, что его прекрасно подготовили как киллера, но он все же был больше аристократ, чем наемный убийца. — Мартен помолчал, затем продолжил: — Возможно, Хэллидей считал, что речь идет о русской мафии, возможно, Ленар и Коваленко думают так же. Может быть, они и нароют что-нибудь, разрабатывая эту версию, но лично я в этом очень сильно сомневаюсь. Здесь что-то другое.

Когда они сели в машину, было всего начало десятого. Утром небо было ясным, в обед его заволокли тучи, а сейчас начал моросить мелкий дождик. Сквозь его пелену Мартен видел громаду Эйфелевой башни, верхушка которой на две трети исчезала в облаках. Друзья хранили молчание, которое прервал Форд.

— Ты — последний, понимаешь?

— О чем ты?

— Последний из бригады. Об этом говорил и Хэллидей, я помню его слова: «Бригада просуществовала сто лет, и теперь от нее остались лишь Бэррон и я». А теперь только ты…

— Я вообще хотел бы забыть о том, что имел к ней отношение. — Николас долго смотрел в окно, а затем добавил: — А Джонни был хорошим человеком.

— Именно по этой причине его убийство все усложняет. Ты полагал, что прошлое умерло, но теперь мы оба видим, что это не так.

Такси, ехавшее впереди них, стало тормозить. Форд тоже сбросил скорость и повернулся к другу. Его стеклянный глаз, разумеется, был лишен всяких эмоций, а вот второй был наполнен тревогой и страхом.

— Что ты скажешь, если я еще раз попрошу тебя бросить все это и вернуться в Манчестер? Если я снова пообещаю тебе «держать руку на пульсе» и сообщать все новости? — Форд тоскливо поглядел на длинный хвост выстроившихся перед ними машин. — Ты ведь все равно не согласишься?

— Нет.

— Ни ради меня, ни ради Ребекки, ни ради Клем? Ни даже ради себя, Николаса Мартена, студента манчестерского университета, который живет в тишине и спокойствии и наконец-то имеет возможность воплотить в жизнь свою давнюю мечту?

— Нет.

— Нет! Конечно нет! Ты поступишь иначе! Ты с упрямством носорога будешь двигаться дальше, пытаясь настигнуть ЭТО до тех пор, пока ЭТО не настигнет тебя! А все остальное пусть провалится в тартарары! И если твой любимый Реймонд каким-то чудом выжил, ты узнаешь об этом только тогда, когда будет уже слишком поздно. — Он сделал паузу. — Ты все равно поступишь так, как считаешь нужным. Возьми, может, пригодится…

Дэн вынул из кармана пиджака какой-то предмет и протянул его Николасу. При ближайшем рассмотрении это оказалась потрепанная, распухшая от записей записная книжка.

— Что это? — спросил Мартен.

— Ежедневник Хэллидея. Я украл его с тумбочки, пока ты изображал из себя детектива, общаясь с Ленаром.

Бывший полицейский едва заметно улыбнулся.

— А ведь ты — вор.

— С кем поведешься…

30

Звук открывшейся и вновь закрывшейся двери разбудил Мартена. В комнате было темно, и в первые несколько секунд он не мог сообразить, где находится. В квартиру кто-то вошел? Или вышел? А может, ему это вообще приснилось?

Он нажал кнопку на своих часах, и на короткое мгновение вспыхнули зеленые цифры: 2.12, затем сел и как следует прислушался. В квартире царила тишина. Под окном горел уличный фонарь, и слабого света, проникавшего в комнату, оказалось достаточно, чтобы сориентироваться и вспомнить, что он в гостиной Дэна Форда.

Хлопнула дверца автомобиля, а через секунду заработал двигатель. Николас торопливо откинул простыню, спрыгнул на пол, подошел к окну и увидел, как от дома отъезжает белый «ситроен» Форда. Он снова взглянул на часы. 2.16. Впрочем, на самом деле сейчас было 3.16. Он забыл перевести часы, и они до сих пор показывали манчестерское время.

Мартен надел халат и подошел к спальне.

— Надин! — позвал он, остановившись у двери.

Ему пришлось ждать не меньше минуты, пока на пороге появилась заспанная женщина в длинной ночной рубашке.

— А Дэн что, куда-то уехал? — спросил он.

— Не волнуйся, Ник. — Судя по усилившемуся акценту, Надин уже начала понемногу забывать английский. — Ему кто-то позвонил, он сразу оделся и уехал.

— Звонили из полиции?

— Нет, не из полиции. Не знаю, кто это был, но Дэн давно ждал этого звонка. Наверное, ему нашли какие-то материалы для новой статьи.

— Значит, ты не знаешь, куда он направился?

— Нет. — Она улыбнулась. — Да не волнуйся ты так, с ним все будет в порядке.

— Надеюсь…

В Лос-Анджелесе или Париже, холостой или женатый, Дэн Форд всегда оставался самим собой — время суток или место, куда надо ехать за информацией, не играли для него никакой роли. Именно поэтому он был хорошим журналистом.

— Иди спать, Ник, — мягко сказала женщина. — Завтра увидимся.

Она улыбнулась и закрыла дверь, а Мартен вернулся в гостиную. Ему не нравилось то, что Форд уехал посреди ночи один. Но, в конце концов, это его работа, ему приходится встречаться со многими людьми, и эти встречи могут происходить в любое время суток.

Он еще раз выглянул в окно, а затем лег на диван. На улице было тихо, Надин, ни о чем не беспокоясь, спала крепким сном. И все же Мартен ощущал странную необъяснимую тревогу. Возможно, из-за того, что он не знал, куда отправился его друг?

Устраиваясь поудобнее, Мартен взбил подушку и перевернулся на другой бок. Он стал думать о потрепанной, видавшей виды и лишившейся многих страниц записной книжке Хэллидея. В ней содержались записи, сделанные им в течение всего прошлого и в начале нынешнего года. Это был своего рода личный дневник, в котором его владелец записывал даты, назначенные встречи и собственные мысли о своей жизни и детях. Про бригаду и Реймонда в ней не было ни слова. Короче говоря, никакой ценной информации в книжке не содержалось.

Размышления о Джимми Хэллидее сменились воспоминаниями о Клем, о ее улыбке, запахе, шутках… Николас усмехнулся, вспомнив тяжелый и неловкий разговор с лордом Престбери, от которого любовница спасла его, включив пожарную сигнализацию.

Внезапно улыбка сошла с его лица. Он вспомнил слова Дэна: «И если твой любимый Реймонд каким-то чудом выжил, ты узнаешь об этом только тогда, когда будет уже слишком поздно».

Реймонд.

Тревога, поселившаяся внутри его, еще больше усилилась, упрямо нашептывая ему, что в смерти Нойса повинен Реймонд. То же самое касалось и Фабиана Кюртэ, и Джимми Хэллидея. А теперь еще и Дэн Форд куда-то уехал — в ночь и дождь.

Неожиданно для себя Мартен услышал собственный голос:

— Предметы…

Он встал с дивана, нашел в потемках мобильный телефон и набрал номер Форда. Автоответчик что-то сообщил по-французски. Мартен не понял ни слова, но он и без того знал смысл сказанного: вызываемый вами абонент недоступен или находится вне зоны действия сети.

Первой мыслью было связаться с Ленаром, но затем он сообразил, что не имеет ни малейшего представления о том, куда поехал Форд. Даже если отыскать комиссара не составит труда, что он ему скажет?

Николас отложил телефон и замер в темноте у окна. Дэн Форд был предоставлен своей судьбе, и в этой ситуации оставалось только ждать и надеяться на благополучный исход.

31

3.40

Юрий Коваленко включил функцию круиз-контроля и старался держать свой взятый в аренду «опель» в полумиле от белого «ситроена» Дэна Форда. Репортер ехал вдоль Сены на юго-восток. Они миновали вокзал Аустерлиц и теперь оказались в районе Иври-сюр-Сен.

Коваленко не знал, куда направляется Дэн Форд, но его удивило то, что репортер был один, без своего друга. Короткий обмен репликами на месте преступления не внес ясности в отношении этого Мартена. Не вызывало сомнений лишь то обстоятельство, что тогда, в парке, причиной его внезапного ухода стал Хэллидей. Так что хотя бы на один вопрос ответ был получен.

Потом, когда ему станет доступно больше сведений об этом «un ami américain», он сможет получить — или, по крайней мере, попробует получить — и остальные ответы.

То, что Мартен остановился у репортера, делало картину еще более интригующей, и именно по этой причине Коваленко решил понаблюдать за домом репортера. Он сам толком не знал, какой результат намеревается получить от этой слежки, и не стал сообщать о своих намерениях Ленару, поскольку не нуждался в санкции инспектора. Коваленко просто решил, что так будет правильно, и сделал это.

Он припарковал машину напротив дома, где жил Форд, в десять минут первого ночи, надеясь на то, что даже в столь поздний час есть шанс получить полезную информацию, затем вытащил из сумки портативный звукоулавливающий прибор «Калинин-7» и направил небольшую параболическую антенну на одно из окон квартиры. Конечно, без специального «жучка» разговор по обычному телефону прослушать будет невозможно, но если звонок поступит на сотовый телефон Форда, прибор позволит услышать разговор так же четко, как если бы он держал трубку у уха.

В четверть первого техника была установлена и настроена, оставалось ждать, слушать и наблюдать. Около половины третьего Юрий решил позвонить в Москву жене, но вовремя спохватился, вспомнив, что она в это время уже спит. Вскоре он, видимо, и сам задремал, поскольку в пять минут четвертого его разбудили сигналы, раздавшиеся в наушниках. Коваленко встрепенулся, поправил на голове наушники и стал внимательно слушать. После третьего звонка послышался щелчок, а затем: «Дэн Форд» — представился репортер сонным голосом. Затем в наушниках раздался мужской голос, говоривший по-французски: «Это Жан-Люк. Карта у меня. Мы можем встретиться в четыре тридцать?» «Да», — ответил Форд, и на этом разговор закончился.

Ровно через семь минут отворилась дверь подъезда, и репортер направился к своей машине. Кем может быть этот Жан-Люк и о какой карте идет речь? Но, кто бы и что бы это ни было, этого оказалось достаточно, чтобы в предутренний час Форд вылез из постели, оделся и под проливным дождем отправился на встречу.

Ярко вспыхнули стоп-сигналы ехавшего впереди «ситроена» — журналист начал притормаживать. Затем он перестроился и снова увеличил скорость, пересек Сену по мосту в районе Альтфортвиля и выехал на шоссе номер шесть, ведущее в сторону Монжерона.

Шоссе № 6

Стеклоочистители «опеля» работали с мягким шуршанием, мокрое покрытие дороги было черным, и лишь впереди горели габаритные огни «ситроена». Коваленко посмотрел на часы: 4.16. В Москве сейчас было 6.16. Жена Татьяна, должно быть, уже встала и готовится к ежедневному не самому легкому ритуалу: разбудить и отправить троих детей в школу. Сыновьям было одиннадцать и семь лет, дочери — девять, один своенравней другого. Коваленко часто недоумевал, как столь независимый характер мог сформироваться у детей, отец которых работал в МВД, а мать — на государственном телеканале. Юрий и Татьяна Коваленко жили, выполняя приказы руководства, а вот их дети приказов не признавали, особенно в тех случаях, когда они исходили от их родителей.

4.27

Тормозные сигналы «ситроена» снова вспыхнули. Машины только что проехали лесопарковую зону, от которой до Монжерона оставалось примерно четверть часа езды. В темноте, да еще во время дождя ехать было очень сложно, и Коваленко боялся угодить в кювет, однако его «опель» и «ситроен» репортера были единственными машинами на этой пустынной дороге, и включить фары означало выдать себя с головой.

Вытягивая шею, чтобы лучше видеть, Коваленко заметил, что журналист прибавил скорость. Он немедленно включил фары и погнал машину следом.

Прошла минута, затем вторая. Дэн Форд свернул направо, на второстепенную дорогу, взяв курс на север, вдоль поросшего лесом берега Сены. Юрий, соблюдая дистанцию, старался не отставать.

Фары «опеля» выхватывали из темноты деревья, высившиеся по обе стороны дороги, в которых изредка встречались прогалины, обозначавшие съезды к реке. Внезапно деревья по правую сторону дороги закончились, и возник поворот на маленький городок под названием Суаси-сюр-Сен.

4.37

Впереди опять вспыхнули стоп-сигналы «ситроена», и Дэн Форд съехал с дороги на тропинку, ведущую к реке. Коваленко продолжал гнать машину. Через двадцать минут он достиг этого же места, затормозил и, повернув голову влево, увидел сквозь мутную пелену дождя, что репортер остановил «ситроен» рядом с другой машиной и выключил фары.

Юрий поехал дальше. Примерно через полмили дорога делала крутой поворот вправо, уходя сквозь плотные заросли хвойных деревьев. Коваленко снова выключил фары, развернулся и поехал обратно.

Он остановил машину примерно в пятидесяти ярдах от того места, где свернул с дороги Дэн Форд, и стал вглядываться в темноту, пытаясь разглядеть два автомобиля, стоящие на берегу реки. Когда это ему не удалось, Коваленко открыл бардачок, вынул оттуда мощный цейссовский бинокль и стал осматривать место, где остановился «ситроен», но не увидел ничего, кроме все той же черноты.

32

Проклиная себя за то, что не позаботился захватить прибор ночного видения, Коваленко положил бинокль на пассажирское сиденье и машинально дотронулся до «Макарова» в поясной кобуре.

Он снова поднес к глазам бинокль. Если возле машин и было какое-то движение, Коваленко его не обнаружил. Время шло. Наконец Коваленко вновь отложил бинокль, поднял воротник и вышел под дождь.

Несколько секунд он стоял неподвижно и прислушивался, но до его слуха не донеслось никаких новых звуков. Все было по-прежнему: барабанная дробь дождя, шум волн, накатывавших на берег. Коваленко медленно вытащил «Макаров» из кобуры.

Четыре десятка шагов — и грязь под его ногами сменилась прибрежным гравием. Он сделал еще двадцать шагов и снова остановился в изумлении: машин, которые находились здесь еще несколько минут назад, не было.

Коваленко нервно перебросил «Макаров» из одной руки в другую и подошел к самой воде. В пятнадцати футах ниже того места, где он стоял, катила свои черные воды ночная Сена. Где же машины? Может, он промахнулся и остановил машину дальше той прогалины, на которую заехал Форд?

В это мгновение фары огромного грузовика, который проехал по изгибу шоссе, осветили то место, где стоял Коваленко, а затем вновь опустилась тьма.

— Что за черт! — выругался Коваленко по-русски.

Ни машин, ни людей. Но ведь для того, чтобы развернуться и вновь сюда приехать, ему понадобилось не больше тридцати секунд, так что обе машины наверняка встретились бы ему на дороге. Кроме того, он наверняка увидел бы габаритные огни уезжающих машин. Но он их не видел. Так где же они?

Объяснения не было. Никакого. Если только не…

Юрий повернулся и уставился на реку.

33

Вири Шатильон, Франция. Среда, 15 января, 11.30

По обоим берегам реки выстроились зеваки. Они наблюдали за тем, как напрягся трос автокрана и из воды медленно появился белый «ситроен» с опущенными стеклами дверей. Машину опустили на берег. Никто не спешил выяснить, есть ли кто-нибудь внутри. Водолазы уже обследовали ее под водой и сообщили о том, что увидели.

Николас Мартен подошел поближе, оказавшись рядом с Ленаром и Коваленко. Полицейские тем временем пытались открыть водительскую дверь «ситроена». Когда им это удалось, из салона вылился поток мутной воды, а у собравшихся вырвался крик ужаса.

Ленар первым подошел к машине и осмотрел ее, а затем отступил назад и знаком велел подойти бригаде криминалистов и начальнику отделения полиции Суаси-сюр-Сен, люди которого нашли «ситроен». Постояв возле машины, инспектор обратился к подошедшему Мартену:

— Мне очень жаль, что вам пришлось увидеть это. Нужно было не пускать вас сюда.

Николас ответил коротким, ничего не означающим кивком. Холодный утренний ветер ерошил его волосы. Секундой раньше по выражению лица Ленара и его свиты он понял, что эти люди еще никогда не видели ничего подобного. Впрочем, он тоже.

Дэн Форд, тело которого находилось в машине, был зарезан, причем, судя по характеру ран, они были нанесены чрезвычайно острым оружием, возможно бритвой.

— Вряд ли это утешит вас, — теперь к нему обращался Коваленко, и из-за его акцента Николас с трудом понимал, что он говорил, — но все произошло очень быстро. Ваш друг не успел испытать ни страха, ни боли. Как и в случае с детективом Хэллидеем, ему перерезали горло — почти до самого позвоночника. Остальные травмы, на мой взгляд, были нанесены позже. Так что, я думаю, он не страдал.

Коваленко перевел взгляд на Ленара. Криминалисты завершили свою работу.

— Похоже на то, что убийство было совершено в машине, а потом преступник загнал автомобиль в реку, предварительно опустив окна, чтобы машина гарантированно затонула. — Русский поскреб в бороде и продолжал: — Течение подхватило машину и потащило ее вниз, пока она не застряла в прибрежных валунах.

Внезапно зашипела рация, и Ленар отошел, чтобы ответить на вызов.

— А откуда течение могло принести машину? — спросил Мартен.

— «Ситроен» упал в реку несколькими милями ниже по течению, где-то возле Суаси-сюр-Сен. Я знаю это наверняка, потому что следил за мистером Фордом от его дома.

— Вы за ним следили?

— Да.

— Зачем? Ведь он был всего лишь журналистом!

— Не сочтите за грубость, но вас это не касается, мистер Мартен. Это моя работа.

— Да? Хорошо же вы работаете, если допустили это убийство! — Николас посмотрел на «ситроен», а потом снова перевел полный злости взгляд на Коваленко. — Вы же были здесь! Почему же не вмешались?

— Ситуация вышла из-под моего контроля.

— Правда?

— Да.

Ленар выключил рацию и посмотрел на Коваленко.

— Нашли вторую машину. На той просеке, где вы были. Течение протащило ее всего несколько футов, а потом она застряла в прибрежных валунах.

34

Ленар гнал свой бордовый «пежо» на юг. По небу плыли пушистые облака, по обе стороны дороги мелькали буколические пейзажи, рядом вилась лента Сены. Коваленко сидел на переднем пассажирском сиденье, Мартен — сзади. Все трое молчали — точно так же, как тогда, когда ехали сюда из Парижа, и единственными звуками было урчание двигателя да шуршание шин по асфальту.

Еще в Париже они спросили Мартена, хочет ли он поехать вместе с ними на место происшествия и посмотреть, как машину будут вытаскивать из воды. Истинная причина этого приглашения была очевидна: избавить Надин от жуткой процедуры опознания. А вот почему они взяли его с собой в обратный путь в Париж, Мартен не догадывался. Ведь Ленар мог отправить его на любой патрульной машине.

Опустошенный и потрясенный, Николас смотрел в окно. Когда в восемь утра приятеля все еще не было дома, он предпринял еще несколько попыток дозвониться на его сотовый телефон, но по-прежнему безрезультатно. Спустя час Мартен решил обратиться в полицейское управление, предположив, что Форд мог отправиться прямиком туда на встречу с Ленаром и Коваленко, и услышал, что оба в данный момент едут на улицу Дофин. Он сразу же понял, что это может означать, и постарался подготовить Надин. Женщина держалась мужественно и спокойно. Она не стала биться в истерике, просто позвонила своим брату и сестре, которые жили по соседству, и попросила их прийти к ней.

В то недолгое, наполненное напряжением время, которое осталось до приезда полицейских, у Мартена хватило самообладания и здравого смысла для того, чтобы вспомнить о записной книжке Хэллидея и передать ее Надин с просьбой спрятать понадежнее. Она сделала это буквально за минуту до звонка в дверь.

Когда они приехали на место происшествия, там уже находились несколько полицейских машин, фургон, на котором прибыла команда водолазов, и большой автокран. Ленар, Коваленко и Мартен вышли из машины и отправились на берег. Они молча наблюдали за тем, как двое водолазов закрепили крюк к чему-то, что находилось под водой, а затем поднялись на поверхность, и один из них подал знак крановщику, подняв вверх большие пальцы. Лебедка шумно заработала, трос натянулся.

— Месье Мартен, — обратился к нему Ленар, между тем глядя на реку, — вам знакомо имя Жан-Люк?

— Нет. А должно быть знакомо?

Двигатель автокрана зарычал громче, преодолевая сопротивление воды, не желавшей отпускать свою добычу. Ленар повернул голову и посмотрел ему прямо в лицо.

— Дэн Форд приехал сюда, чтобы встретиться с человеком по имени Жан-Люк. Вы знаете, кто это такой?

— Нет.

— Ваш друг когда-нибудь упоминал о какой-то карте?

— При мне — ни разу.

Мартен выдержал взгляд инспектора, а затем отвернулся и стал смотреть на появившийся из воды кузов серой «тойоты». Автокран взревел еще громче, и машина, из которой лились потоки воды, повисла в воздухе. Когда она оказалась на достаточной высоте, стрела крана повернулась, и трос стал разматываться, опуская автомобиль на гравий. Как и у «ситроена» Дэна Форда, стекла на дверях были опущены.

Ленар отошел от Мартена и направился к «тойоте». Он подошел к автомобилю одновременно с Коваленко. Русский сыщик заглянул в машину, и то, как скривилось его лицо, сказало Мартену все. Кем бы ни был человек, находившийся внутри, его постигла та же участь, что и Дэна Форда.

35

— Ваше полное имя, мистер Мартен?

Коваленко открыл небольшой блокнот, сел вполоборота к Мартену и приготовился записывать. Ленар продолжал вести машину.

— Николас Мартен. М-А-Р-Т-Е-Н.

— Где вы живете?

— В Англии, а точнее, в Манчестере. Я учусь в университете.

— Место рождения?

Коваленко задавал вопросы легким, непринужденным тоном, но от взгляда его больших карих глаз, казалось, не могла укрыться ни одна мелочь.

— Соединенные Штаты Америки.

На память пришел тот день, когда они запускали ракеты, и из-за неосторожности Мартена одна из них взорвалась, в результате чего Дэн Форд лишился глаза. А если бы у друга было нормальное зрение, тогда он сумел бы вовремя заметить нападающего и как-то отреагировать, защититься?

— В каком городе вы родились? — словно издалека донесся до него вопрос русского следователя. Николас вздрогнул и вернулся к действительности.

— В Монпелье, штат Вермонт. — Биография настоящего Николаса Мартена намертво отпечаталась в его памяти.

— Мистер Форд был родом из Лос-Анджелеса. Когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Как-то раз летом, будучи еще подростком, я приехал с родителями в Калифорнию. Именно там мы познакомились и стали друзьями.

Чем проще, тем лучше. Он всего лишь Николас Мартен из штата Вермонт, и все.

— С детективом Хэллидеем вы познакомились тогда же?

— Нет, это случилось позже. Я снова приехал в Лос-Анджелес, уже когда Форд стал журналистом и освещал работу полиции. — Говоря это, Мартен смотрел прямо в глаза Коваленко, чтобы у русского, не дай бог, не возникло никаких подозрений. А в голове его тем временем вертелись в кровавом хороводе три имени: Нойс, Хэллидей, Форд. А затем к ним добавилось еще одно, четвертое, объединившее остальные в единое целое: Реймонд.

Убийцей должен был быть Реймонд, но считать так было равносильно безумию, ведь он мертв. Или нет? И если он жив, то кому предначертано стать очередной его жертвой? Ему? Ребекке? Хотя шеф полиции Харвуд и убрал из дела все упоминания о ее присутствии на товарно-сортировочной станции, она все же была там, и, пусть даже сама девушка об этом не помнит, Реймонд ничего не забыл.

А может, подумалось ему вдруг, раскрыть свое подлинное имя и рассказать, кто стоит за всеми этими убийствами? Но тогда они свяжутся с управлением полиции Лос-Анджелеса и попросят вновь расследовать обстоятельства предполагаемой смерти Реймонда Торна, заодно сообщив, что Джон Бэррон находится в Париже. В этом случае Джин Вермеер и его единомышленники слетятся сюда, словно грифы на падаль. И на Реймонда Торна им будет наплевать — их главной мишенью станет Джон Бэррон. Так что он не мог открыться французскому инспектору и русскому следователю. Если Реймонд жив, Мартен сам должен найти его и довести дело до конца.

— Сколько вам лет? — Коваленко продолжал делать пометки в своем блокноте.

— Двадцать семь.

Русский удивленно посмотрел на него и переспросил:

— Двадцать семь?

— Да.

— А чем вы занимались до того, как переехали в Манчестер?

С какой стати этот бородач допрашивает его? Он что, превратился в подозреваемого?

— Я не совсем понимаю, ради чего вы задаете мне все эти вопросы, — сухо произнес он.

— Мистер Форд убит, господин Мартен, — отвечая, Ленар глядел на него в зеркало заднего вида, — а вы были его другом и к тому же последним человеком, кто видел его живым. В нашем деле полезной может оказаться любая информация.

Это был стандартный ответ полицейского, и Николас понял, что препираться с ними не имеет смысла. Нужно дать простой, но расплывчатый ответ.

— Я путешествовал, перепробовал разные профессии: плотника, бармена, писателя… Никак не мог определиться, чего хочу.

— А когда вы решили перебраться в Англию и поступить в университет? Вы бывали раньше в этой стране?

— Нет.

Коваленко имел все основания полагать, что решение покинуть Америку и перебраться в незнакомый город на севере Англии можно считать, мягко говоря, неожиданным. Поэтому Мартен должен был придумать правдоподобный ответ, который удовлетворил бы обоих детективов.

— Я познакомился с женщиной, которая оказалась преподавателем в университете Манчестера, и поехал с ней.

— Ага, — буркнул Коваленко, едва заметно улыбнулся и снова уткнулся носом в блокнот.

Теперь-то было понятно, зачем они взяли его с собой. Опознание опознанием, но эти двое знали, что вид истерзанного тела Дэна Форда потрясет его ближайшего друга еще сильнее, чем их, и рассчитывали на это. По той же причине там, у реки, Ленар спросил его про Жан-Люка, а Коваленко «прессовал» сейчас, надеясь, что, потрясенный увиденным, Мартен проговорится. Однако он был готов к этому, поскольку, являясь детективом убойного отдела, сам не раз использовал подобную тактику во время допросов подозреваемых. Но, с другой стороны, он успел потерять форму и был не готов к тому, что его станут допрашивать в рамках расследования сразу четырех убийств.

И еще — какую цель преследуют Ленар и Коваленко? Да, он поспешил, начав задавать инспектору вопросы в гостиничном номере, где был убит Хэллидей, но это недостаточное основание для столь жесткого допроса. Тут, вероятно, крылось что-то еще. Следующий вопрос застал его врасплох.

— Почему в парке Монсо вы повернулись и ушли, увидев детектива Хэллидея? — Глаза Коваленко потеряли сходство с собачьими, и теперь в них горел колючий блеск. — Вчера вы приехали в парк Монсо вместе с мистером Фордом. Когда вы увидели детектива Хэллидея, стоящего рядом с инспектором Ленаром, то резко развернулись и ушли из парка. Почему?

Так вот к чему подводил русский! Ленар внимательно смотрел на Мартена в зеркало заднего вида. Мартен понял, что сценарий этого допроса готовился заранее: один задает вопросы, а другой наблюдает за реакцией.

— Я задолжал ему некоторую сумму денег, причем довольно давно, — заговорил Мартен, предлагая детективам очередную правдоподобную версию. — Сумма небольшая, но, увидев его, я растерялся — не ожидал встретить.

— Как же получилось, что вы взяли у него взаймы, если, по вашим же словам, вы были едва знакомы? — продолжал давить Коваленко.

— Бейсбол. — Мартен пожал плечами.

— Что?

— Американский бейсбол. Как-то однажды в Лос-Анджелесе Хэллидей, Форд и я зашли в ресторан, чтобы пообедать, и разговорились о бейсболе. Мы поспорили о том, как сыграют «Доджерс», и я проиграл. Я так и не отдал долг и не видел Хэллидея до вчерашнего дня в парке. Потому я и ушел, надеясь, что он не заметил меня.

— Сколько вы ему проспорили?

— Двести долларов.

Ленар стал снова смотреть на дорогу, а Коваленко расслабился и развалился на сиденье.

— Благодарю вас, мистер Мартен, — пробурчал он, а затем нацарапал что-то в блокноте, вырвал листок и протянул его Мартену. — Это номер моего сотового телефона. Если вы вспомните что-нибудь, что могло бы помочь нам в расследовании, позвоните, пожалуйста.

Сказав это, Коваленко отвернулся, сделал еще какие-то пометки, а затем захлопнул блокнот и молчал весь остаток пути.

36

Ленар въехал в Париж через Порт-д'Орлеан, свернул на бульвар Распай и миновал кладбище Монпарнас. Мартен думал, что инспектор едет к дому Форда на улице Дофин, но он внезапно свернул на улицу Гюисманса, проехал полквартала и затормозил у тротуара.

— Дом двадцать семь, квартира В, — сказал он, полуобернувшись к Мартену. — Здесь живет Арман Дрюэн, брат жены мистера Форда. Она сейчас находится у него. Сюда же перевезли ее и ваши личные вещи.

— Не понял, — вздернул брови Николас.

— Закон позволяет нам в интересах расследования закрыть доступ на место преступления. Квартиру мистера Форда мы рассматриваем именно в качестве места преступления.

— Понятно.

А как же записная книжка Хэллидея? Полицейские непременно найдут ее! Они и так смотрят на него косо, и даже в том случае, если решат, что книжку взял Дэн, его участие не станут сбрасывать со счетов. А если полицейские снимут с книжки отпечатки пальцев… тут все и откроется. И что он скажет им тогда?

— Когда вы возвращаетесь в Англию?

— Еще не знаю. Я хотел бы присутствовать на похоронах Дэна.

— Вы не дадите ваш телефонный номер в Манчестере на тот случай, если возникнут дополнительные вопросы?

Что ж, с его стороны глупо ответить отказом. В случае необходимости инспектор выяснит его за две минуты. Кроме того, Мартен не должен был настраивать их против себя.

Он еще только открывал дверь, а мысленно уже был с Надин, с ее братом и с тем шквалом эмоций, которые — он знал это — обрушатся на него через считанные минуты. Однако в этот момент снова прозвучал голос Ленара:

— И еще одна вещь, месье Мартен. Двое американцев, которых вы хорошо знали, были жестоко убиты в течение очень короткого отрезка времени. Мы не знаем, кто это сделал и почему, но хотел бы предупредить вас и попросить проявлять максимум осторожности. Буквально во всем. Мне бы не хотелось, чтобы следующим из Сены вытаскивали вас.

— Мне бы тоже.

Николас вышел из машины, захлопнул дверь и постоял, провожая взглядом полицейских. Затем он повернулся, чтобы направиться к подъезду, и едва не столкнулся с мужчиной, который вывел на прогулку огромного добермана. Вскрикнув от неожиданности, Мартен неуклюже шарахнулся назад. В тот же миг собака с громким лаем бросилась на него, целясь в горло. Хозяин собаки изо всей силы натянул поводок и с усилием оттащил животное назад.

— Извините, — коротко сказал он.

С бешено колотящимся сердцем, Николас стоял, словно изваяние. Впервые после отъезда из Лос-Анджелеса он понял, что ему по-настоящему страшно. Однако собака тут ни при чем, просто она почувствовала исходящий от него страх и атаковала, подчиняясь инстинкту.

Это чувство зародилось в нем еще в Манчестере, когда он увидел в газете заметку о мужском трупе, найденном в парижском парке. Первая его мысль была о Реймонде, но ведь Реймонд был мертв, и Мартен заставил себя поверить, что преступление совершил кто-то другой. А потом позвонил Дэн Форд с новостью о том, что в парке убит не кто иной, как Альфред Нойс, и в душу Мартена вновь закралось прежнее подозрение. Оно усилилось еще больше после того, как Форд рассказал ему о загадочном исчезновении из электронных баз правоохранительных ведомств всех файлов с информацией на Реймонда. Теперь Форд, Хэллидей и неизвестный мужчина в серой «тойоте» мертвы, убиты так же безжалостно, как и Нойс, а Ленар предупредил Мартена о том, что следующей жертвой может стать он.

Реймонд.

Он не умер. Он был жив и находился в Париже.

37

18.50

Натянув два свитера, Коваленко сидел, сгорбившись над своим лэптопом в холодном и тесном номере гостиницы «Сент-Оранж» на улице Нормандии в районе Марэ.

Сегодня была среда, а Коваленко находился в Париже с понедельника. Всего три дня, и он уже был уверен, что замерзнет насмерть в этой убогой гостинице. Жалобы менеджеру результата не давали, столь же тщетным оказалось обращение Коваленко к начальству. Он позвонил в Москву и попросил разрешения сменить гостиницу, однако в ответ услышал, что решение о том, где он будет жить, обжалованию не подлежит. И вообще, сказали ему, ты находишься в Париже, а не в Москве, поэтому радуйся и кончай жаловаться. Точка.

Да, он находился в Париже, но в Москве он хотя бы имел возможность согреться.

Поэтому Коваленко не оставалось ничего иного, как закрыть глаза на житейские неприятности и сосредоточиться на порученной ему работе. Именно этим он и был занят с того момента, как вернулся в номер, держа в одной руке портативный компьютер, а во второй — бумажный пакет с бутербродами с ветчиной и сыром, бутылками минеральной воды и водки. Провизию он купил в небольшом супермаркете, располагавшемся по соседству с гостиницей.

Первым делом Коваленко решил заняться Николасом Мартеном, человеком-загадкой, которому он не доверял. Может, он и был другом Форда и действительно едва знал Хэллидея, но то, как он отвечал на вопросы… Его ответы казались заранее подготовленными и какими-то расплывчатыми — за исключением одного, когда он объяснил причины своего переезда в Манчестер тем, что встретил женщину и решил поехать с ней.

Ясно лишь одно: за внешней заурядностью этого человека скрывалось нечто большее.

Коваленко открыл лэптоп и включил его. Три щелчка мышкой, и в его распоряжении оказался нужный ему номер. Приготовив блокнот и ручку, мужчина взял сотовый телефон и набрал его.

Дежурный оператор полицейского управления Большого Манчестера соединил его с инспектором Блэкторном. Представившись, Коваленко попросил о помощи. Ему нужно было срочно удостовериться в том, что Николас Мартен из штата Вермонт, США, действительно является студентом университета Манчестера.

Блэкторн записал его номер и пообещал сделать все, что в его силах. Он перезвонил через двадцать минут и подтвердил: да, Николас Мартен действительно с апреля учится в Манчестерском университете.

Коваленко поблагодарил своего английского коллегу и отключил связь, довольный, но не вполне. В блокноте он сделал пометку: «Мартен учится в университете. Где он учился до этого?» Секунду подумав, добавил еще одно предложение: «Выяснить про женщину, которую он упоминал».

Покончив с этим, Коваленко откусил кусок бутерброда и запил его глотком водки, а затем вновь вернулся к ноутбуку, чтобы составить отчет за день. Он надеялся, что это занятие поможет ему составить картину всего, что произошло сегодня.

Помимо смутных сомнений, которые вызывала у него личность Мартена, мысли Коваленко были заняты убийством Дэна Форда и второго мужчины, с которым тот должен был встретиться; в его голове роились вопросы, на душе было муторно из-за чувства вины — не сумел предотвратить преступление. Каким варварским способом разделались с несчастными! Сколько времени прошло между моментом, когда Форд съехал с дороги, и убийством? Каким образом машины были сброшены в реку?

Более того, эти вопросы порождали новые. Был ли преступник один, или ему помогали сообщники, каким образом они приехали на место убийства и как потом ретировались? В данный момент Коваленко склонялся к мысли о том, что действовал мужчина. Мало кто из женщин способен на столь ужасное убийство, требующее к тому же большой физической силы и поистине стальных нервов. И кто такой Жан-Люк? О какой карте шла речь, и не она ли стала причиной, по которой оба мужчины мертвы?

Коваленко сделал еще один глоток водки и запил ее минеральной водой. Его мысли переместились с убийств на другой предмет. Его решение проследить за Дэном Фордом имело неожиданный результат: отношения между ним и Филипом Ленаром стали гораздо более теплыми и близкими. С самого начала французский полицейский держал его на расстоянии, подпустив к расследованию только после убийства Хэллидея, впрочем, даже тогда Коваленко вынужден был держаться в тени и работать самостоятельно. Все изменило неожиданное исчезновение машин, только что стоявших на берегу реки: он сразу же позвонил Ленару, ожидая услышать упреки в самодеятельности, но вместо этого инспектор поблагодарил его за бдительность и немедленно выехал на место происшествия.

С другой стороны, это отчасти усложняло задачу, поскольку расследование, которое проводил он, выходило за рамки произошедших в последние дни убийств и касалось вещей, о которых французам ничего не было известно. Это касалось только России, ее будущего, и знал об этом лишь сам Коваленко и его руководство в Москве — люди, стоящие во главе особого подразделения министерства внутренних дел. Поэтому чересчур тесное сотрудничество с Ленаром создавало риск того, что со временем либо сам инспектор, либо кто-то из его людей догадаются, что Коваленко занимается чем-то еще.

В электронном почтовом ящике его ждало несколько писем: от жены и дочери, от непосредственного начальника, который негодовал в связи с тем, что Коваленко не прислал ежедневный отчет, и еще одно — его он давно ждал.

Это сообщение пришло от капитана Алена Лемера, начальника карабинеров князя Монако, тайной полиции этого карликового государства. Оно было составлено на основании информации, полученной из резидентур этого ведомства в Монако и Монте-Карло. Лемер и Коваленко познакомились три года назад на курсах повышения квалификации в штаб-квартире Интерпола в Лионе. Десять месяцев спустя их пути снова пересеклись. Тогда разразился грандиозный скандал в связи с отмыванием денег, и Лемер по запросу Коваленко помогал заморозить счета российских бандитов в главном банке Монте-Карло. И именно к Лемеру с просьбой о помощи обратился Коваленко, узнав про убийство Фабиана Кюртэ. Теперь же, обнаружив в своем почтовом ящике послание от коллеги из Монако, он надеялся, что тому удалось что-то раскопать.

Послание было зашифровано, но Коваленко понадобились считанные секунды, чтобы справиться с шифром.

«Ф. Кюртэ. Большой личный сейф в его доме оказался вскрыт. У Кюртэ имелась детальная опись всех предметов, хранившихся в сейфе, с указанием дат, когда они были туда помещены. Некоторые предметы имеют огромную ценность, но пропало лишь два: (1) маленькая бобина 8-миллиметровой кинопленки и (2) старинный испанский нож с выкидным лезвием, иначе называемый наваха, с костяной рукояткой, отделанной медью, датируемый примерно 1900 годом. Рядом с каждым из этих предметов в описи значилась пометка: „А.Н.“ (Альфред Нойс?). Предметы помещены в сейф 9 января. Именно в этот день Нойс приехал в Монте-Карло. Они с Кюртэ были старинными друзьями, так что, возможно, Кюртэ хранил эти предметы по просьбе Нойса».

Коваленко выключил компьютер. Он не знал, располагает ли Ленар этой информацией, и поделился бы ею с ним, если бы располагал. Но теперь оперировать имеющимися фактами становилось легче. Им было известно, что из Лос-Анджелеса Нойс приехал сначала в Париж и до того, как отправиться в Монте-Карло, посетил Марсель. Означало ли это, что именно в Марселе он забрал кинопленку и старинный нож, чтобы отвезти их потом в Монте-Карло и спрятать в сейфе Фабиана Кюртэ? И не была ли покупка бриллиантов всего лишь ширмой, предназначенной для того, чтобы скрыть истинные причины приезда Нойса, замаскировав ее под обычную деловую поездку?

Нойса нашли мертвым в пятницу, 10 января, а Кюртэ убили в понедельник, тринадцатого. Напрашивался вполне логичный вывод: преступник убил и изуродовал Нойса, чтобы выиграть время. Ему было необходимо добраться до Монте-Карло и завладеть нужными ему предметами раньше, чем опознают Нойса и, как следствие, возьмут под защиту Кюртэ. Кроме того, он выпустил несчастному несколько пуль в лицо, чтобы скрыть следы жестоких пыток, которым подверг, пытаясь вырвать информацию о местонахождении ножа и кинопленки.

Если эта догадка верна, логично было бы предположить, что точно таким же образом он поступил и с другими жертвами — выходцами из России, которые были убиты в Сан-Франциско, Чикаго и Мехико. Что, если убийце были нужны от них не только ключи от банковской ячейки, но кое-что еще? Например, информация о том, где именно находится эта ячейка? Предположим, рассуждал Коваленко, у каждой из жертв был ключ, но ни один из несчастных не имел представления о том, где находится депозитный ящик, который он открывает. Однако преступник не верил их заверениям и пытал их, стараясь вырвать признание, которое они попросту не могли сделать.

Коваленко вспомнил про Беверли-Хиллз и подумал, что Реймонд Торн, возможно, посетил магазин и квартиру ювелира не просто для того, чтобы убить его, но и желая узнать о местонахождении ножа и кинопленки. Тогда получает свое объяснение и авиабилет до Англии, обнаруженный в его сумке. Он, видимо, знал, что интересующие его предметы находятся в каком-то из европейских банков.

Детектив Хэллидей, Дэн Форд и Жан-Люк были убиты одним и тем же, острым как бритва орудием. Не тем ли самым ножом, что исчез из сейфа Фабиана Кюртэ? А если да, то что? Убийца просто счел его удобным оружием, или использование именно этого ножа несло в себе какой-то особый, тайный смысл? А если ответ на этот вопрос звучит утвердительно, не означает ли это, что убийца еще не закончил свою кровавую работу?

38

Улица Гюисманса, дом 27, квартира Армана Дрюэна, брата Надин Форд. То же самое время.

Надин Форд находилась в состоянии шока, которое усиливалось от сознания того, что ее еще не родившийся ребенок никогда не увидит своего отца. Однако ни это, ни пристальные взгляды полицейских, присланных Ленаром, чтобы опечатать ее квартиру, не помешали ей собрать и уложить в два объемистых чемодана свои пожитки и вещи Мартена. Более того, она ухитрилась украдкой вынести записную книжку Хэллидея и папку, в которой Дэн хранил материалы, связанные с его текущей работой.

И вот теперь, уединившись в маленьком кабинете брата Надин, Мартен, полупьяный, опустошенный событиями сегодняшнего дня, сидел за письменным столом, положив перед собой записную книжку и папку, и смотрел на них.

В других комнатах, среди столов, уставленных едой, напитками и вазами с цветами, находились Надин, ее родители, брат и сестра, их мужья и жены, а также многочисленные приятели и приятельницы Дэна, его коллеги. Казалось невозможным, чтобы такое количество людей поместилось в небольшой квартире!

Чуть раньше, когда Николас решил покинуть гостей, он проходил мимо спальни и через открытую дверь увидел Надин. В одиночестве она сидела на кровати и, устремив взгляд в пустоту, гладила большого желтовато-рыжего кота. Это была почти та же картина, которую он наблюдал в доме Макклэтчи: вдова коммандера, сидящая в одиночестве в его кабинете с чашкой остывшего кофе и глядящая в никуда. А на ее коленях — тяжелая голова большого черного лабрадора.

Мартену было просто необходимо глотнуть свежего воздуха, пока он не задохнулся от терзавшего его горя. Поэтому, невзирая на предостережение Ленара, он вышел на улицу и пошел куда глаза глядят. Возможно, в глубине души он надеялся, что Реймонд находится где-то поблизости и, возможно, даже следит за ним. Если повезет, преступник как-то выдаст себя, тогда — тем или иным образом — все будет кончено. Но ничего не произошло, и через сорок пять минут Мартен вернулся в квартиру, сразу же прошел в кабинет и принялся за работу. Он хотел найти какой-то ключ, какую-нибудь ниточку, которая приведет его к Реймонду.

Если это был Реймонд.

Теперь, просматривая записную книжку Хэллидея и раскладывая перепутанные, вываливающиеся страницы по порядку, он пытался расшифровать заваливающиеся влево каракули в поисках хоть чего-то, что могло бы оказаться полезным. Страница за страницей, заполненные неоконченными предложениями, записями, порой состоящими из одного слова, именами, датами, названиями мест. Как Мартен уже успел убедиться, большая часть записей носила личный характер, касалась семьи Хэллидея. Однако сейчас было не до этики, и он продолжал искать.

Так прошло четверть часа, и, наверное, следовало заняться папкой Форда, но в этот момент он увидел в самом верху потрепанной страницы ежедневника «Феликс Норманн». Да ведь это же тот самый врач из Лос-Анджелеса, который подписал свидетельство о смерти Реймонда! На следующей странице встретилась еще одна любопытная запись: «Доктор Герман Грей, пластический хирург. 48 лет. Проживал в Бель-Эр. Неожиданно для всех уволился, продал дом и выехал из страны». Далее в скобках значилось: «Пуэрто-Кепос в Коста-Рике, затем Розарио в Аргентине. Сменил имя на Джеймс Патрик Одетт. ALC/несчастный случай на охоте».

Следующая запись была сделана карандашом, затем стерта, словно Хэллидей разозлился на самого себя, а потом вновь воспроизведена, но уже печатными буквами: «26.01 — ВАРИГ, 8837». 26.01 было, очевидно, датой — двадцать шестое января, «Вариг» было названием авиакомпании, а последние четыре цифры — номером рейса.

Мартен включил компьютер Армана, затем отыскал сайт «Варига» и ввел в область поиска четыре цифры: 8837. А вот и ответ: Лос-Анджелес — Буэнос-Айрес.

Мартен задумчиво смотрел на записную книжку Хэллидея. Может, листая ее, он что-то пропустил? Он снова открыл ее и теперь изучал суперобложку, точнее, те бумаги, что были в нее вложены: фотографии детей, паспорт, дорожные чеки на сумму в одиннадцать тысяч долларов и два полученных по факсу электронных авиабилета. Первый — на рейс авиакомпании «Юнайтед эйрлайнз» по маршруту Лос-Анджелес — Париж, второй — на вылетающий 26 января рейс «Варига» из Лос-Анджелеса в Буэнос-Айрес с открытой датой возвращения.

Итак, Джонни собирался лететь в Аргентину — то ли еще до убийства Нойса, то ли именно из-за него. И отправлялся он туда не в отпуск. В верхней части квитанции электронного билета карандашом было написано имя «Джеймс Патрик Одетт», а рядом, в скобках, значилось второе — «доктор Герман Грей» и снова три загадочные буквы «ALC».

Сердце Николаса забилось в ускоренном темпе. Может быть, Реймонда переправили именно в Аргентину в то время, как все считали, что он умер и кремирован в Лос-Анджелесе? И может быть, доктор Грей, хирург-косметолог, был нанят для того, чтобы изменить его внешность? Буквы ALC и пометка «несчастный случай на охоте» оставались для Мартена загадкой. Можно было допустить, что Хэллидей по какой-то причине поменял буквы местами, а на самом деле это ACL — так у медиков принято обозначать переднюю крестообразную связку колена? В таком случае это могло означать, что Реймонд или сам доктор повредил колено во время какого-то инцидента на охоте. Впрочем, это не имело значения. Главный вопрос заключался в другом: не потому ли был убит Хэллидей, что он узнал про доктора Грея, про Аргентину и собирался провести собственное расследование?

Внезапно в голову Мартену пришла новая мысль, и он похолодел. Если Нойс, Хэллидей, Дэн Форд и Жан-Люк были убиты одним и тем же человеком, а именно Реймондом, и если пластический хирург доктор Грей сделал свою работу на славу, теперь уже никто не знает, как выглядит Реймонд! Он может приблизиться, а вы и не обратите на него внимания. Реймонд умен и изобретателен. Вспомнить только постоянные переодевания, к которым он прибегал в Лос-Анджелесе.

— Николас, — послышался голос позади него. Мартен обернулся и увидел на пороге бледную Надин. Позади нее виднелась еще одна фигура.

— Ребекка? — удивился он и в следующий момент уже обнимал сестру.

39

— Сегодня днем я звонил тебе в Швейцарию, но не застал. — Мартен закрыл дверь кабинета. — Я оставил для тебя сообщение. Как тебе удалось…

— Так быстро оказаться здесь? — предвосхитила вопрос Ребекка. — Я гуляла с детьми на улице, а когда вернулась, мне передали твое сообщение. Миссис Ротфельз увидела, что я расстроена, узнала у меня, в чем дело, и поговорила с мужем. В Париж вылетал самолет компании, который должен был отвезти сюда какого-то клиента, и мистер Ротфельз настоял, чтобы я тоже полетела на нем. Самолет встречал его шофер, а когда я приехала в квартиру Дэна, полицейские отправили меня сюда.

— Лучше бы ты не приезжала!

— Почему? Ты и Дэн — единственные родные мне люди, как же я могла не приехать?

— Ребекка, в Париже находился Джимми Хэллидей, приехавший сюда, чтобы расследовать убийство Альфреда Нойса. Так вот, вчера вечером его тоже убили.

— Джимми Хэллидей? Детектив из твоей бригады?

Мартен кивнул.

— О боже… а потом — Дэн…

— И еще один человек, на встречу с которым, по мнению полиции, ехал Дэн. А теперь полицейские предостерегли меня, посоветовав быть осторожнее и сказав, что следующим покойником могу оказаться я.

— Они ведь не знают, кто ты такой.

— Нет, но дело не в этом.

— А в чем?

Что сказать сестре? Ребекка сейчас выглядела совершенно здоровой и уравновешенной, но Мартен помнил слова ее врача о том, что малейшее напоминание о прошлом может оказаться губительным. Но, с другой стороны, не может же она вечно жить в вакууме, и он просто обязан подготовить сестру к тому, с чем — а в этом он не сомневался — им придется столкнуться уже очень скоро.

— Ребекка, существует возможность того, что Реймонд все еще жив и что именно он стоит за убийствами Дэна, Джимми Хэллидея и других.

— Реймонд? Тот самый Реймонд из Лос-Анджелеса?

— Да.

За долгие месяцы выздоровления она узнала многое о том, что произошло в Лос-Анджелесе. О побеге Реймонда из суда, о совершенном им хладнокровном убийстве нескольких офицеров полиции, среди которых был и Рыжий Макклэтчи, и о том, что Николас и сам едва не погиб, пытаясь сделать все, чтобы он предстал перед судом.

Сразу же после драмы, разыгравшейся на товарной станции, Ребекку напичкали седативными препаратами, а потом доктор Фланнери делала все, чтобы произошедшие события не остались у нее в памяти. И все же воспоминания, пусть даже состоящие из разрозненных образов, наполненных выстрелами, пороховой гарью и кровью, продолжали жить внутри ее, и она знала, что в центре тех ужасных событий стоял Реймонд. И до сегодняшнего дня, как и все остальные, полагала, что его больше нет.

— Но ведь его кремировали! Как же он может быть жив?

— Не знаю. После того как убили Нойса, в этом попытался разобраться Дэн, а еще раньше — Джимми Хэллидей.

— И ты думаешь, что их обоих убил Реймонд?

— Не знаю. Не могу с уверенностью утверждать, что он жив. Но Альфред Нойс — мертв, Дэн, Джимми — тоже. А ведь все они, так или иначе были связаны с той лос-анджелесской историей. Ты, возможно, не помнишь деталей, но ты тоже была на станции. Ты видела его, а он — тебя. Если он где-то в Париже, я бы хотел, чтобы ты находилась подальше отсюда.

Мартен умолк. Была еще одна вещь, о которой ему не хотелось даже думать, но не думать о ней он не имел права. И не мог не сказать о ней сестре.

— И вот еще что. Если это действительно Реймонд, у меня есть все основания думать, что ему была сделана серия пластических операций по изменению внешности, так что мы не знаем, как он теперь выглядит.

В глазах девушки вспыхнул страх.

— Николас, ты общался с ним больше, чем кто бы то ни было, и он хорошо знает тебя. Если ему станет известно о том, что ты — в Париже…

— Ребекка, сначала я хочу, чтобы в безопасности оказалась ты, а уж потом побеспокоюсь о себе.

— И что я, по-твоему, должна сделать?

— Я полагаю, что, если мистер Ротфельз отправил тебя сюда на частном самолете, он позаботился и о номере в гостинице для тебя?

— Да, в отеле «Крийон».

— «Крийон»? — удивленно переспросил Мартен.

— Да, — вспыхнув, улыбнулась сестра. «Крийон» считался самым роскошным и дорогим отелем Парижа. — Хорошо иметь богатого работодателя.

— Кто бы сомневался! Я попрошу брата Надин, чтобы он отвез тебя в отель. Потом, когда ты окажешься у себя в номере, запри дверь и никому не открывай. Я забронирую тебе билет до Женевы на первый же завтрашний рейс. Позвони консьержу и отдай распоряжение, чтобы завтра утром тебя на машине отеля отвезли в аэропорт. Убедись в том, что консьерж знает шофера. Пусть он также позвонит в авиакомпанию и договорится, чтобы шоферу разрешили сопровождать тебя до самого трапа. А я тем временем позвоню Ротфельзам и попрошу, чтобы они послали надежного человека встретить тебя в аэропорту и привезти в Невшатель.

— Ты боишься?

— Да, за нас обоих. — И Мартен отправился на поиски брата Надин.

Ребекка осталась ждать в кабинете. Она дрожала от нахлынувших на нее эмоций. Если бы Дэн Форд погиб от какой-нибудь страшной болезни или в результате несчастного случая, его близкие все равно испытали бы глубочайшее потрясение, но то, насколько внезапной и чудовищной стала его смерть, опустошило их души. Столь же чудовищным было полагать, что Реймонд все еще жив и продолжает творить свои злодеяния.

Однако помимо горя от утраты близкого человека и страха, охватившего ее после того, как Мартен сообщил ей про Реймонда, было еще одно, что Ребекка хотела разделить с братом. Она страстно хотела рассказать ему о своей любви к Александру Кабрера, о том, какое место они заняли в жизни друг друга. Они продолжали хранить свои отношения в тайне от остального мира, заговор молчания, заключенный Ребеккой с леди Клем, оставался в силе, но она чувствовала, что близится время, когда Александр решит жениться на ней.

Раньше секретность их отношений была для нее забавой, чем-то вроде захватывающей игры в шпионов, когда взрослый брат не подозревал о том, что делает его младшая сестричка. Теперь же, когда связь между ней и Александром стала настолько прочной, что неизбежная — и непременно счастливая — развязка все приближалась, ей начало казаться, что она обманывает Николаса, и от этого ей становилось не по себе.

Сегодняшняя ночь — очередное тому доказательство. Ребекка рассказала брату не всю правду о том, как она оказалась в Париже. Да, ее перелет на самолете, принадлежащем корпорации, организовал действительно Жерар Ротфельз, но сделал он это по приказу Александра. А из аэропорта в отель ее привез не шофер компании, а Жан-Пьер Роден, личный водитель и телохранитель Александра. В глубине души Ребекка надеялась, что в аэропорту ее встретит сам Александр и что, несмотря на скорбные обстоятельства, приведшие ее в Париж, ей удастся уговорить возлюбленного поехать с ней и познакомиться с ее братом. Однако оказалось, что дела вызвали Александра в Италию и, как сообщил Жан-Пьер, он должен вернуться поздно вечером.

А тут еще всплыл этот Реймонд, теперь Ребекка размышляла, рассказывать ли о нем Александру, когда они встретятся. Сделать это означало открыть правду о них с братом, и, хотя и ему, и Клем было известно о том тяжелом состоянии, в котором находилась Ребекка до приезда в Англию, никто из них не знал правду о том, чем оно было вызвано.

Историю, которую поведала им Ребекка, от первого до последнего слова сочинили Николас и доктор Фланнери перед их отъездом из Лос-Анджелеса. Согласно этой версии, они с братом выросли в маленьком городке в штате Вермонт. Когда ей исполнилось пятнадцать, один за другим, с разницей всего в два месяца, скончались их родители, и она переехала в Калифорнию, чтобы жить с Николасом, который учился там в университете. Вскоре после приезда она вместе с Николасом и его друзьями отправилась на океан. Гуляя с одним из молодых людей по пляжу, она вдруг заметила мальчика, которого отлив неумолимо затягивал в океан. Подросток громко кричал и звал на помощь. Велев своему спутнику бежать за остальными, Ребекка якобы бросилась в воду и, преодолевая огромные водяные валы, поплыла по направлению к тонущему. Доплыв до него, она подхватила мальчика и на протяжении некоторого времени, которое показалось ей нескончаемым, боролась с волнами, поддерживая на плаву до тех пор, пока не подоспели спасатели.

Только тогда Ребекка узнала, что мальчик уже мертв. Потом ей сообщили что он, видимо, утонул еще до того, как она подоспела к нему на помощь, и в тот же миг она осознала, что все это время держала в объятиях труп. Мысль об этом вкупе с недавним потрясением от потери родителей стала причиной обширного психологического коллапса, последствия которого давали о себе знать на протяжении многих лет. А именно до тех пор, пока она не начала постепенно выходить из этого состояния и брат не перевел ее для прохождения окончательного курса лечения в клинику «Бэлмор», вручив заботам доктора Максвелл-Скот.

Если же теперь Ребекка расскажет про Реймонда, придется упомянуть и события на товарной железнодорожной станции, а это равнозначно тому, чтобы полностью раскрыть карты Николаса. Ведь в таком случае ей придется признаться в том, что Николас не просто знал Дэна Форда, когда тот работал полицейским репортером в Лос-Анджелесе, но был знаком и с детективом Хэллидеем, поскольку они оба принимали участие в расследовании дела Реймонда Торна. Теперь Форд и Хэллидей были мертвы, и, если допустить, что их убийцей стал восставший из мертвых Реймонд, появлялись все основания предположить, что следующей его жертвой вполне может стать Николас. А там придет и ее очередь. Ведь преступник не знает, что Николас рассказывал своей сестре, и сочтет за благо подстраховаться.

Стоит ли пугать Александра раньше времени, тем более что, по словам Николаса, он сам не уверен в том, что убийцей на самом деле является Реймонд и что он жив? Поразмыслив, Ребекка решила даже не заикаться об этом зловещем персонаже и предоставить событиям развиваться естественным путем.

Но, даже придя к такому решению, девушка понимала, что должна прислушаться к предупреждению брата и в точности выполнять все его указания.

40

Все там же: улица Гюисманса, дом 27, квартира Армана Дрюэна, 22.45

Дверь квартиры открылась, и из нее вышли Николас и Ребекка в сопровождении Армана, двадцатичетырехлетнего брата Надин Форд, и его друга.

Они перешли на другую сторону улицы, где их ждал зеленый «ниссан» Армана. Мартен, оглядевшись по сторонам, открыл для Ребекки переднюю пассажирскую дверь.

— В каком номере в «Крийоне» ты остановилась? — спросил он.

— А что?

— Я позвоню тебе сразу же после того, как забронирую билет. Я хочу, чтобы ты улетела из Парижа завтра же утром.

— В номере четыреста двенадцать.

Во взгляде сестры сквозила тревога, не помешало бы попытаться успокоить ее.

— Не волнуйся. Я ведь сказал тебе: никаких свидетельств того, что это на самом деле Реймонд, нет, это всего лишь догадки. Факты говорят о том, что он, скорее всего, мертв, а происходящее является лишь цепью случайных совпадений. Возможно, это творит какой-то псих, который не имеет представления о том, кто мы такие, и которому на нас вообще наплевать. Поняла?

— Поняла. — Улыбнувшись, девушка чмокнула его в щеку.

Мартен перевел взгляд на Армана.

— Спасибо, Арман. Вы не представляете, как я благодарен вам за вашу помощь.

— Ваша сестра находится в надежных руках! Мы с приятелем проследим, чтобы она благополучно добралась до своего номера, и я сам договорюсь с консьержем относительно того, чтобы завтра утром за ней прислали машину. Хватит нам слез на сегодня.

— Да не только на сегодня…

Николас захлопнул дверь и отступил назад. Двигатель «ниссана» заурчал, и машина тронулась с места. Доехав до конца улицы, Арман свернул на бульвар Распай и скрылся из виду.

41

Реймонд откинулся на заднем сиденье черного «мерседеса» с тонированными стеклами, припаркованного в трехстах футах от дома, где жил Арман Дрюэн. Он видел, как из подъезда вышли четверо, перешли через дорогу и подошли к зеленому «ниссану». Потом трое из них сели в машину, и она уехала. Николас Мартен перешел через дорогу и скрылся в двери подъезда дома номер двадцать семь по улице Гюисманса.

Прошло десять месяцев с тех пор, как Реймонд видел его в последний раз. И прошло семь месяцев с тех пор, как он, а точнее баронесса, выследила его в Манчестере. Теперь он знал об этом человеке абсолютно все: его новое имя, адрес, чем он занимается. Ему даже было известно о лорде Престбери и о тайной интрижке, которую Мартен закрутил с дочерью английского аристократа, леди Клементиной Симпсон. Разумеется, он знал все о Ребекке, о том, что она сейчас жила в Швейцарии, и о том, кто ее работодатель.

Но, несмотря на все, что Реймонд успел узнать об этом человеке, он намеренно отгонял от себя мысль о нем, как если бы его вообще не существовало. Теперь же, увидев его живым, во плоти, наблюдая, как он вместе с сестрой переходит дорогу, он вспомнил, насколько опасным может быть этот человек.

Мартен был либо дьявольски хитер, либо упрям, как бульдог, либо чертовски везуч. Впрочем, возможно, в нем сочетались сразу все эти качества. Как старая, зацикленная на своей работе ищейка, он шел по следу Реймонда, наступал ему на пятки, постоянно дышал в затылок. То же самое происходило в Лос-Анджелесе после того, как Реймонд бежал из суда, а потом вдруг появился из пелены дождя в международном аэропорту Лос-Анджелеса, чтобы не позволить ему улететь в Германию. В следующий раз он материализовался, словно из воздуха, возле квартиры Альфреда Нойса в Беверли-Хиллз, когда там находился Реймонд. Даже после того, как Мартен ушел из полиции и вместе с Ребеккой переехал в Англию, он продолжал все разнюхивать, руководствуясь пометками в ежедневнике Реймонда, найденном в Юго-Западном скором. И вот теперь он — в Париже.

Реймонд мог бы легко отправить Мартена на тот свет. В конце концов, до Манчестера был всего час пути. Но вместо этого он предпочел прикончить Альфреда Нойса. У него не было выбора. Во-первых, поджимало время, а во-вторых, было так здорово смотреть на физиономию Нойса, когда в парке Монсо тот узнал, кем на самом деле является Реймонд и что он, Нойс, сейчас умрет.

И все же, видя Мартена вблизи, рядом с собой, Реймонд испытывал огромное искушение. Больше всего в этот момент ему хотелось выйти из машины, войти следом за Мартеном в подъезд и убить его — безжалостно, жестоко, точно так же, как он разделался с Нойсом, Хэллидеем, Дэном Фордом и Жан-Люком Вабром. Однако он не мог позволить себе этого. Пока не мог. По крайней мере не сейчас. Сегодня вечером ему предстояло заняться другим, гораздо более важным и приятным делом. Поэтому, откинувшись на сиденье, он погладил пальцами длинную прямоугольную подарочную коробку и бросил шоферу:

— Отель «Крийон».

42

Отель «Крийон», 23.05

Черный «мерседес» Реймонда выехал на площадь Согласия и остановился у входа в отель прямо позади зеленого «ниссана». Реймонд пригладил ладонью волосы, пробежал пальцами по своей ухоженной бородке и стал ждать.

23.08

Перед отелем остановилось такси, из которого вышли несколько хорошо одетых людей и прошли через вращающуюся стеклянную дверь.

23.10

Из отеля вышла супружеская чета средних лет. В тот же миг к дверям подкатил лимузин, швейцар почтительно распахнул перед супругами дверцу автомобиля. Вращающаяся стеклянная дверь сделала еще один оборот, появились Арман и его товарищ. Через несколько секунд «ниссан» тронулся с места. Когда он проезжал мимо черного «мерседеса», свет фар на долю секунды выхватил из темноты лицо Реймонда. Еще две секунды — и Реймонд, держа под мышкой коробку в нарядной упаковке, вышел из машины и окунулся в морозный воздух.

Внешне он выглядел как молодой и удачливый бизнесмен, направляющийся на позднее рандеву с какой-нибудь красоткой. Собственно говоря, так оно и было, разве что рандеву это должно было иметь гораздо более далеко идущие последствия, нежели любое другое свидание.

Он еще раз провел рукой по волосам, взглянул на утопающий в огнях «Крийон» и направился к входу в отель.

Спустя две недели после своего тридцать четвертого дня рождения и впервые за долгое время, которое показалось ему вечностью, он сейчас чувствовал себя по-настоящему живым. В нем бурлила даже более кипучая энергия, нежели сегодня утром, когда на берегу реки, в темноте, под холодным дождем, он расправился сначала с Жан-Люком, а потом и с Дэном.

Реймонд уже успел привыкнуть к легкой хромоте и несильным, но постоянным болям, являвшимся результатом целой серии пластических операций, через которые ему пришлось пройти. Восстановительный период после операций и лечения растянулся на долгие четыре месяца, за это время баронесса с присущей ей деликатностью и мастерством переместила на шахматной доске ряд ключевых фигур, сделала несколько рокировок, после чего дела пошли на лад. Сегодня они уже снова, как и раньше, действовали в соответствии с точным, тщательно выверенным планом, в котором каждый пункт был просчитан заранее с той лишь разницей, что теперь Альфред Нойс был мертв, а «предметы» находились в их руках. Сэр Питер Китнер наверняка заподозрит, что ответственность за это лежит именно на них, но он уже будет бессилен что-либо сделать. Душа его наполнится страхом за себя и свою семью. Причем это чувство будет нарастать с каждым днем, поскольку он не будет знать их планов. В прошлый раз было иначе, и именно поэтому Нойс с такой поспешностью улетел в Лондон. Поэтому теперь единственное, что может предпринять Китнер, это окружить себя и своих близких кольцом охраны и плыть по течению, приближаясь к тому моменту, который должен стать венцом его жизни. И, делая это, он угодит прямиком в расставленную ими ловушку.

Еще двадцать шагов — и Реймонд оказался у вращающейся двери отеля «Крийон». Швейцар приветствовал его глубоким почтительным поклоном. В вестибюле царила обычная гостиничная суматоха: приезжали и уезжали постояльцы, парижане приходили, чтобы провести вечер в нескольких роскошных ресторанах пятизвездочного отеля. Он остановился и пристально осмотрел разноцветную толпу, а затем направился к стойке регистрации, расположенной в дальнем конце помещения. Уже на полпути его внимание привлекли яркие огни софитов и телевизионные камеры — группа тележурналистов устроила пресс-конференцию. Подойдя поближе, Реймонд не поверил собственным глазам. Вот он, прямо перед ним — величественный, седовласый, миллиардер и владелец необъятной медиаимперии, сэр Николас Китнер собственной персоной. Рядом с ним стоял Майкл, его тридцатилетний сын, президент корпорации и наследник.

А затем Реймонд увидел третьего мужчину, стоявшего справа от Китнера. Джеффри Хиггс, бывший военврач королевских военно-воздушных сил, а ныне личный врач, телохранитель и начальник службы безопасности Китнера, — подтянутый, с выпяченной вперед нижней челюстью и стрижкой «ежиком». В его левом ухе находился крохотный наушник, микрофон еще меньшего размера был прикреплен к лацкану пиджака. Хиггс, как тень, следовал за Китнером повсюду, умело командуя по рации небольшой армией телохранителей.

Реймонду надо было идти дальше, но ноги не несли его. Вместо этого он остановился позади репортеров, допрашивавших Китнера в связи с только что завершившимся совещанием топ-менеджеров его корпорации. Больше всего телевизионщиков интересовало, что базирующаяся в США компания Китнера «Медиакорп» вынашивает планы взять под контроль французскую телевизионную сеть TV-5.

Реймонд слушал уклончивые ответы Китнера и чувствовал, как убыстряется его пульс. Вот он, стоит в нескольких шагах от него — вальяжный, велеречивый, самоуверенный. Его можно убить прямо сейчас, да с такой быстротой, что никто и глазом бы не успел моргнуть. Но сделать это означало погубить все то, что они с баронессой столь скрупулезно планировали годами, дожидаясь того момента, когда в строго определенную минуту пробьют часы истории.

Это уже почти произошло около года назад, но тогда их планам помешало фиаско в Лос-Анджелесе. Теперь же, после его «реинкарнации» и хитрых манипуляций, предпринятых баронессой, все возвращалось на круги своя. Так что, как ни сладостна была мысль о том, чтобы немедленно расправиться с Китнером, Реймонд не мог позволить себе такой роскоши. Но, с другой стороны, он не мог просто повернуться и уйти, ничего не сделав. Нужно дать хотя бы повод задуматься.

— Сэр Питер, — крикнул по-французски Реймонд с того места, где стоял, позади репортеров, — касается ли то заявление, которое вы собираетесь сделать на Всемирном экономическом форуме в Давосе в конце этой недели, захвата вами телесети Ти-ви-пять?

— Что? — Вопрос явно застал Китнера врасплох.

— Будут ли в Давосе сделаны какие-нибудь заявления, касающиеся ваших планов, сэр Питер?

— Кто это спросил? — Щурясь и прикрывая глаза ладонью от слепящего света софитов, медиамагнат стал вглядываться в толпу журналистов, пытаясь разглядеть говорившего. — Да выключите же вы эти чертовы лампы!

Китнер стал сердито проталкиваться сквозь сгрудившихся вокруг него телевизионщиков, за ним неотступно следовал Хиггс, отдавая какие-то приказы в микрофон.

Журналисты словно с цепи сорвались. Вопросы посыпались на Китнера со всех сторон.

— Так что же относительно Давоса? Сэр Питер? Ответьте, пожалуйста, на вопрос!

— Сэр Питер, какова суть заявления, которое вы намерены сделать?

— Сэр Питер…

— Сэр Питер…

— Сэр Питер…

Прислушиваясь к тому, как беснуются за его спиной французские репортеры, Реймонд продолжил свой путь по направлению к стойке регистрации. Из боковых дверей в вестибюль вошли несколько мужчин в темных костюмах и окружили Китнера плотным кольцом — дополнительный отряд телохранителей, вызванный Хиггсом.

Реймонд довольно улыбнулся. Зерно упало на благодатную почву, и журналисты заглотили приманку. Реймонд понимал: Китнер без труда сумеет осадить и отбрить назойливых репортеров, а вскоре сойдут на нет и его собственные злость и удивление. На смену им придет любопытство: кто все-таки задал ему провокационный вопрос и как много известно этому человеку. И только потом, когда наступит решающий момент, Китнер узнает, кто это был и что на самом деле происходит. И тогда все остальные чувства в его душе уступят место страху и подозрительности. Именно этого и добивался Реймонд.

23.20

Он остановился возле лифтов, надавил на кнопку вызова и оглянулся. В некотором отдалении от него оживленно болтала парочка хорошо одетых старичков, но больше поблизости не было никого.

Открылась дверь лифта, и из него стали выходить люди. Старички даже не посмотрели в ту сторону, поэтому, войдя в лифт, Реймонд оказался в одиночестве. Двери закрылись, и он нажал кнопку четвертого этажа. Еще момент — и кабина медленно поползла вверх. Он снова взглянул на часы.

23.24

Реймонд сделал глубокий вдох и переложил коробку под другую руку. Ребекка сейчас одна, отдыхает в номере, а ее брата можно не опасаться. Он сейчас находится по другую сторону Сены, в квартире на улице Гюисманса. Возможно, Ребекка уже успела переодеться.

А может быть, и нет.

Впрочем, с учетом того, что должно было сейчас произойти, для него не имело значения, во что она одета.

43

Джеффри Хиггс и трое телохранителей в темных костюмах вывели Питера и Майкла Китнеров через боковой выход на улицу Вуасси-д'Англе, где их уже поджидал лимузин. Водитель немедленно надавил на акселератор, и автомобиль тронулся с места, пересек площадь Согласия и свернул на Елисейские Поля, направляясь к парижской резиденции Китнера на авеню Виктора Гюго.

— Я хочу, чтобы ты выяснил, кем был тот тип и что ему известно, — сказал Китнер, глядя в глаза Хиггса.

— Да, сэр.

— С сегодняшнего дня будем общаться с прессой только в специально отведенных помещениях. Майкл даст тебе список журналистов, которые будут допускаться на них. У каждого самым тщательным образом проверять документы. Помимо тех, кто будет значиться в списке, никого не пускать.

— Понятно, сэр.

Майкл Китнер взглянул на отца.

— Если это был журналист, мы узнаем, кто он такой.

Питер Китнер ничего не ответил. Он был явно расстроен и замкнулся в себе.

— Откуда он мог узнать про Давос?

— Понятия не имею! — сердито фыркнул Китнер. Он глянул на Хиггса, а потом отвернулся и стал смотреть в окно. Даже в этот поздний час и несмотря на январский холод Елисейские Поля были запружены людьми.

Прижав телефонную трубку к уху и склонившись над письменным столом Армана, Мартен слушал нескончаемые гудки и бормотал:

— Ну давай же, Ребекка, подойди к телефону!

Он звонил сестре уже шестой раз. Первые три звонка он сделал на ее сотовый телефон, но она не ответила. Встревоженный и растерянный, Мартен подождал еще десять минут и перезвонил снова. Безрезультатно. Наконец он позвонил прямо в администрацию отеля «Крийон», назвал номер, в котором остановилась сестра, и попросил, чтобы его с ней соединили через внутренний коммутатор. Результат был прежним.

— Проклятье! — еле слышно ругался он. — Заснула ты, что ли?

На столе перед ним лежал блокнот, в котором чуть раньше он нацарапал: «Эр Франс, рейс 1542. Вылет из аэропорта Шарля де Голля в 7.00, из терминала 2F, прибытие в Женеву в 8.05, в терминал М».

— Да возьми же трубку, черт побери!

С каждым оставшимся без ответа звонком напряжение внутри его нарастало. Он уже разбудил брата Надин, но услышал от него то же самое, что и часом раньше: да, Арман и его друг привезли Ребекку в «Крийон», проводили до самого номера и дождались, пока она закроет за собой дверь. Да, она заперлась, как велел ей Мартен. Да, Арман слышал, как щелкнул замок и повернулась задвижка. Если Мартен хочет, они могут еще раз съездить в отель и убедиться в том, что все в порядке. Мартен поблагодарил и отказался, сказав, что, наверное, произошла какая-то путаница и беспокоиться совершенно не о чем. Услышав это, Арман благодарно кивнул и отправился досыпать.

Еще два звонка — и мужской голос с сильным французским акцентом проговорил:

— Извините, месье, но вызываемый вами абонент не отвечает.

— А вы, случайно, не знаете, мисс Мартен не покидала номер?

— Нет, сэр.

— Не могли бы вы позвонить на стойку регистрации и узнать, выходила ли она из отеля, а если да, то не сказала ли, куда идет?

— Прошу прощения, сэр, но мы не уполномочены предоставлять такую информацию.

— Я ее брат.

— Извините, сэр.

— Сколько времени на ваших часах?

— Полночь, сэр.

— В таком случае попробуйте еще раз соединить меня с ее номером.

— Сию минуту, сэр.

Полночь. Стрелки часов на письменном столе Армана тоже сошлись на двенадцати, а Ребекка приехала в отель ровно в одиннадцать, то есть час назад.

Мартен вновь перевел взгляд на часы.

0.03

Наступил четверг, 16 января.

Куда же она запропастилась, будь все проклято!

44

Отель «Крийон», апартаменты «Леонард Бернстайн»,[21] то же время

Ребекка сидела на красном бархатном стуле, приоткрыв рот и едва дыша. Вся обстановка роскошных апартаментов была выдержана в стиле рококо: обтянутые красным шелком и бархатом стулья, диваны и кресла; стены, декорированные панелями полированного дерева; окна от потолка до пола с тяжелыми, богато разукрашенными гардинами; торшеры, настенные бра и настольные лампы наполняли комнаты мягким светом. В дальнем конце гостиной стоял огромный рояль «Стейнвей» с открытой крышкой.

Через стеклянные раздвижные двери столовой можно было попасть на просторную открытую террасу, с которой открывалась захватывающая дух панорама ночного Парижа.

— Сделай глубокий медленный вдох, и все будет хорошо.

Реймонд стоял на расстоянии вытянутой руки от девушки и смотрел на нее сверху вниз. Он несказанно удивил Ребекку своим неожиданным появлением в ее номере и немедленно увел в другие, еще более дорогие апартаменты, расположенные этажом ниже. Помимо Адольфа Сибони, ночного консьержа, ни одна живая душа не ведала о том, что они находятся здесь. Никто не видел, как они, словно озорные дети, сбежали по лестнице запасного выхода на третий этаж и вошли в «Леонард Бернстайн». Вдобавок ко всему Реймонд отдал Сибони строжайший приказ проследить за тем, чтобы их никто не беспокоил.

— Ну, что же ты молчишь? Тебе трудно говорить?

— Я… — Ребекка дрожала, ее глаза были наполнены слезами.

Реймонд подошел ближе, вытянул руку и после некоторых колебаний прикоснулся к ней, проведя тыльной стороной ладони по ее щеке и шее.

— Ты хотела что-то сказать, — прошептал он. — Что именно?

— Я… — Ребекка резко отпрянула, выпрямилась на стуле и встретилась с ним взглядом. — Да! — решительно сказала она, не обращая внимания на слезы, продолжавшие бежать по щекам. — Да! Да! Да! Тысячу раз да! Я люблю тебя! Я всегда тебя любила и буду любить до конца жизни! Да, я согласна выйти за тебя замуж, мой прекрасный сеньор, мой господин! Мой чудесный Александр Луис Кабрера!

Реймонд смотрел на нее в молчании. Это был самый великий момент в его жизни. Момент, в приходе которого он не сомневался с той самой минуты, когда, проникнув в дом Джона Бэррона в Лос-Анджелесе, увидел ее крепко спящей на диване перед работающим телевизором. Это был знак свыше, сама судьба, и Реймонд уверовал, что только ради этого провидение заставило пересечься их пути с детективом. С тех пор не прошло ни дня, ни часа, чтобы он не думал о ней. Она присутствовала в его мыслях, фантазиях постоянно, ее образ преследовал его даже тогда, когда он находился в полузабытьи на операционном столе, потом, на больничной койке, пока тянулись долгие месяцы выздоровления.

Он обожал в ней все: длинные темные волосы, сияющие глаза, гордую линию шеи. Ребекка была ожившей копией княгини Изабеллы Марии Йозефины, внучатой племянницы последнего короля Баварии Людвига III, который был смещен с престола в результате вспыхнувшей в Мюнхене революции в ноябре 1918 года. Ее портрет среди прочих висел в личной библиотеке баронессы в ее французском особняке XVII века, и Александр был очарован этим образом еще ребенком, когда увидел его впервые. По мере того как он взрослел, это восхищение только росло и становилось сильнее. Величественная, прекрасная, не похожая ни на кого, Изабелла Мария была примерно в возрасте Ребекки, когда ее не стало. А теперь, в душе и сознании Реймонда, она снова вернулась к жизни, возродившись в сестре Джона Бэррона.

Он, задыхаясь от восторга, описывал ее баронессе, когда после первых операций она сидела у постели Реймонда на его аргентинском ранчо. А он твердил ей, что эта девушка — его sudba и должна выйти за него замуж.

Баронесса лично контролировала то, как проходит процесс выздоровления человека, опекуном которого она являлась на протяжении всей его жизни, требовала от врачей отчета, вникала во все медицинские подробности, а пациент тем временем говорил и говорил о своей любви. В такие минуты в его глазах зажигался огонь, подобного которому баронессе еще не приходилось видеть, и наконец она поняла, сколь много означает для ее питомца эта покорившая его сердце красавица. И тогда баронессе подумалось: если Ребекка и вправду настолько хороша и умна, если единственной ее проблемой является частичная психическая нестабильность, то это просто замечательно. Если девушку подлечить и направить ее на путь истинный, она может стать важной частью их общего будущего.

Баронессе без труда удалось узнать о пансионате и о том, что лечащим врачом девушки являлась доктор Фланнери. В течение считанных часов вслед за этим персональный компьютер врача был взломан, и хакеры получили доступ к файлам, касающимся Ребекки. В результате баронесса узнала о том, в какое медицинское учреждение перевели девушку и как зовут ее теперешнего психиатра. Сразу же вслед за этим неизвестные виртуальные взломщики проникли в компьютер доктора Максвелл-Скот, после чего баронессе стало известно о диагнозе Ребекки и о том, что девушка делает невиданные успехи на пути к выздоровлению. Узнала она и имя того, кто оплачивает ее лечение. Им оказался ее брат, Николас Мартен, проживавший сначала в Лондоне, в отеле «Хэмпстед холидей инн», а затем переехавший в Манчестер и поселившийся в доме номер 221 по Уотер-стрит.

То, что Ребекка уже находилась в Европе, во многом упростило задачу баронессы. В Лозанне располагалась штаб-квартира корпорации Александра, кроме того, Швейцария была идеальным местом для того, чтобы он смог официально познакомиться с Ребеккой и начать завоевывать ее сердце. В игру немедленно ввели мэтра Жака Бертрана, многоопытного адвоката баронессы, проживающего в Цюрихе. В течение считанных месяцев риэлтеры нашли красивый и удобный частный оздоровительный комплекс в Невшателе, совсем рядом с Лозанной, и его владельцам поступило предложение продать эту недвижимость. Оно было отвергнуто. Второе предложение постигла та же участь. Третье предложение оказалось настолько щедрым, что хозяева тут же согласились.

Через сорок восемь часов после того, как сделка купли-продажи свершилась, известный лондонский адвокат Джозеф Камберленд договорился о встрече с Евгенией Эпплгейт, главой Балтиморского фонда. Он сообщил ей о том, что у него есть богатый клиент, который восхищается тем, как функционирует их клиника. Недавно этот человек, пожелавший остаться неизвестным, приобрел оздоровительный комплекс на берегу швейцарского озера Невшатель и хотел бы преподнести его в дар клинике «Бэлмор». Более того, безымянный даритель готов выделить специальный грант, который покроет расходы по функционированию комплекса и лечение его пациентов. Он, дескать, надеется на то, что в этом тихом, уединенном от лондонского шума и суеты месте врачам удастся разработать новую лечебную программу, которая в сочетании с катанием на лодках, длительными прогулками и занятиями на свежем воздухе поможет сократить процесс реабилитации пациентов и сделать его более эффективным.

Число пациентов не должно превышать количество отдельных палат — их ровно двадцать, — а уход за ними будет осуществлять персонал, выбор которого остается за фондом. Что касается анонимного спонсора, то по его просьбе был проведен тщательный анализ деятельности клиники за последние семь месяцев, и он настоятельно предлагает направить на работу в новый оздоровительный комплекс специалистов, успехи которых, по его мнению, наиболее впечатляющи, а именно: докторов Элистера Джеймса, Марселлу Тернбулл и Энн Максвелл-Скот. Разумеется, эти врачи заберут с собой курируемых ими пациентов.

Наконец последнее обстоятельство: ряд соображений, связанных с налогами, заставляет благотворителя ставить в качестве условия то, чтобы новый оздоровительный комплекс начал функционировать не позже чем через тридцать дней после передачи права собственности. Осуществимо ли это, решать, конечно же, фонду.

И для клиники «Бэлмор», и для фонда такой дар был подобен манне небесной. На протяжении следующих тридцати часов члены управляющего совета фонда осмотрели помещение и территорию комплекса, юристы «Бэлмора» провели все необходимые консультации, и предложение было с благодарностью принято. Еще через два дня произошел обмен подписанными документами. В воскресенье, 19 мая, на два дня раньше запланированного срока, состоялась церемония открытия комплекса, которому было присвоено название Юра в честь расположенных неподалеку Юрских гор. Во вторник, 21 мая, здесь «высадился десант» в составе докторов Джеймса, Тернбулл, Максвелл-Скот и их пациентов, среди которых, разумеется, была и Ребекка.

Подобный подвиг стал возможен лишь благодаря богатству и напору баронессы, которых у нее имелось с лихвой. И все же план ее еще не был доведен до конца. В следующем месяце по просьбе ее и Александра семья Ротфельзов переехала из Лозанны в Невшатель, и вскоре после этого в жизни Ребекки появился Александр Кабрера.

А меньше чем через семь месяцев после их первой встречи в Юре Ребекка согласилась стать его женой.

— Какие прекрасные дети у нас будут! — прошептал он и притянул ее к себе. — Какие прекрасные, прекрасные дети!

45

0.30

Зазвонил лежавший на каминной полке мобильный телефон Александра. Он поднялся с дивана, чтобы ответить на звонок. Ребекка проводила его взглядом. С бокалом шампанского в руке, слегка захмелевшая — впервые в жизни, — она думала о том, что этот вечер должен быть совершенно особым — уединенным, наполненным любовью и нежностью. В нем не должно было быть место никому, кроме них двоих. И все же Александр не мог не ответить на очередной звонок. Такой уж он человек — вечно занятой, постоянно погруженный в работу. Он все делал быстро, напористо и в то же время умел быть мягким и нежным, особенно с ней.

Александр удивительно напоминал Ребекке ее брата, и она подумала, что, познакомившись, они непременно станут друзьями. Эта мысль породила другую — о том, что она просто обязана рассказать Александру правду о своем прошлом, особенно теперь, когда она согласилась стать его женой.

— Я спущусь вниз через пять минут, — закончил он разговор и повернулся к Ребекке. — Звонил Жан-Пьер. Он внизу, в машине. Похоже, твой брат приехал в отель и разыскивает тебя.

— Мой брат?

— Он наверняка пытался дозвониться до тебя, но по понятным причинам не смог. Сейчас он идет к стойке регистрации и попросит, чтобы его соединили с твоим номером. Если тебя там не окажется, он поднимет шум, и тебя станут искать.

В душе Александра стало подниматься то же самое чувство, которое двумя часами раньше он испытал, увидев Мартена у подъезда дома на улице Гюисманса. Каждый лишний день, прожитый Мартеном, увеличивал риск того, что он подкрадется к Александру, совершит прыжок и вцепится ему в горло, подобно полицейской ищейке. И все же сейчас Мартена нельзя было убивать. Во-первых, быстро приближался Всемирный экономический форум в Давосе, во-вторых, смерть любимого брата не просто выбьет Ребекку из колеи, а ввергнет ее в глубокий психический коллапс, а этого он допустить не мог.

— Хочешь познакомиться с ним? — Ребекка поднялась со стула и шла к нему — радостная, со светящимися озорными глазами. — Сегодня, прямо сейчас. И ты ему обо всем расскажешь.

— Нет, только не сегодня.

Ребекка остановилась, словно споткнулась о невидимое препятствие, и опечаленно склонила голову набок.

— Почему?

Александр молча смотрел на девушку. Нет, он не станет встречаться с Мартеном, не станет подвергать себя риску быть узнанным. Не станет до того момента, когда не придет пора убить его.

— Ребекка, — Александр подошел к девушке и с нежностью взял ее ладони в свои, — только мы с тобой знаем, что произошло между нами сегодня вечером. По ряду причин я хотел бы сохранить эту радость между нами еще хотя бы в течение нескольких дней. А потом мы сообщим об этом официально и устроим в Швейцарии грандиозное празднество, на которое, само собой, пригласим и твоего брата. И когда мы встретимся, я крепко обниму его и предложу ему братскую дружбу и любовь. — Мужчина ласково погладил ее по щеке и продолжал: — А сейчас, милая, возвращайся к себе в номер. Когда позвонит брат, скажи ему, что ты очень устала, принимала горячую ванну, уснула и не слышала, как он звонил. И кстати, не забудь набросить халат и замотать голову полотенцем, как будто ты только что вышла из ванной.

— Ты хочешь, чтобы я лгала ему даже в такой день?

Александр улыбнулся.

— Точно так же, как ты делала все это время. Но, посуди сама, разве это была ложь? Нет, всего лишь невинная игра. И тебе она, между прочим, удавалась блестяще!

— Да, но…

— Так пусть эта игра продолжится еще немного. Совсем чуть-чуть. Ты верила мне до сегодняшнего дня, поверь и сейчас. Скоро ты все узнаешь. Ты даже в самых необузданных мечтах не можешь представить себе, что сулит нам будущее.

46

Квартира в доме 27 по улице Гюисманса, тот же день, четверг, 16 января, 3.05

Николас Мартен перевернулся на другой бок. Он лежал на софе в кабинете Армана и в который раз воспроизводил в памяти события последних часов.

Не находя себе места от беспокойства за Ребекку, но не желая тревожить и без того измученных Армана и Надин, он вышел на улицу и поймал такси.

В половине первого ночи он приехал в «Крийон». Небритый, в джинсах, спортивной куртке и потертых кроссовках, Мартен вошел в помпезный вестибюль отеля и направился прямиком к стойке регистрации. Упрямые требования сию же секунду разыскать его сестру привлекли к нему внимание гостиничной службы безопасности, а затем и ночного консьержа. После того как Ребекка все же ответила на телефонный звонок, он отправился к ней в номер в сопровождении одного из охранников.

Ребекка открыла дверь, закутанная в фирменный халат с эмблемой «Крийона» и с полотенцем, обернутым вокруг головы. Явно взволнованная, девушка чмокнула его в щеку и повторила то же самое, что уже сказала ему по телефону: она принимала горячую ванну и заснула в ней. На вопрос, почему от нее пахнет спиртным, сестра ответила, что день выдался тяжелым, полным переживаний, а отель предоставил подарок в виде корзины фруктов и бутылки шампанского. Вот она и выпила немного перед тем, как забраться в ванну. Оттого, наверное, и задремала.

Николас не удержался от улыбки. Насколько все-таки далеко продвинулась Ребекка! Она успела превратиться в женщину, причем в очень красивую женщину, которая говорит на нескольких языках и во многих областях гораздо образованнее своего брата. И все же из-за того, что болезнь похитила у нее такой значительный отрезок юности, она во многом все еще оставалась ребенком — наивным и неопытным, особенно в том, что касается жизни и любви. Иногда, навещая ее в Невшателе, Мартен пытался осторожно задавать наводящие вопросы о ее чувствах, о том, дружит ли она с кем-нибудь. Как правило, она доверчиво улыбалась и отвечала что-нибудь вроде: «Конечно, у меня есть друзья». И каждый раз Мартен даже не пытался копнуть поглубже. Всем сердцем желая ей счастья, он полагал, что Ребекка должна сама определить свой жизненный путь.

Господи, до чего же он ее любит!

47

3.20

Скрип!

Звук, послышавшийся из-за двери, заставил Мартена резко сесть на софе. Он прислушался. В квартире царила ничем не нарушаемая тишина.

Мартен откинул простыни, встал и, подойдя к двери, снова прислушался. По-прежнему ничего. Может быть, он заснул и ему что-то приснилось? Или, может, на лестничную клетку вышел кто-то из соседей? А может, у него начинаются галлюцинации?

3.30

Сна не было ни в одном глазу. Впервые за последнее время Мартен подумал о Клем. Ему следовало позвонить ей и рассказать обо всем, что здесь происходит. Но он не сделал этого — слишком сильно было эмоциональное и физическое напряжение. А сейчас, где бы она ни находилась — все еще в Амстердаме или уже снова в Манчестере, — сейчас он уже не помнил ее расписания, было слишком поздно. Оставалось только одно: узнать, где она, и позвонить ей завтра.

3.35

Реймонд. Мысль о том, что он может быть — или наверняка — жив и находится в Париже, ни на минуту не покидала Мартена.

3.40

Щелк.

Он включил небольшую галогеновую лампу на письменном столе Армана, сел, придвинул папку Дэна Форда и нашел закладку с надписью «декабрь». Именно убийство Альфреда Нойса заставило Форда поинтересоваться подробностями «кремации» Реймонда. Но Нойса убили всего два дня назад, поэтому Мартен не имел ни малейшего представления относительно того, что может находиться в этом досье. Разве что Дэн не утратил интерес к лос-анджелесскому «периоду жизни» Реймонда на протяжении месяцев, прошедших с тех трагических событий, и продолжал собственное расследование.

Если так, то это подтверждало догадку Мартена относительно того, что Жан-Люк был информатором — из тех, которые есть у любого журналиста. А то обстоятельство, что Дэн отправился на встречу с ним посреди ночи, говорило о том, что тема, которую им предстояло обсудить, была вполне безобидной. Или, по крайней мере, так полагал Форд.

4.10

Просматривая декабрьский раздел папки, Мартен пока не обнаружил ничего заслуживающего внимания. Он лишь проникался все большим уважением к своему погибшему другу, его широчайшему кругозору и многосторонним интересам. Какую титаническую работу проделывал Дэн, готовя каждый новый материал, как дотошно он перепроверял все свидетельства, не упуская из внимания ни малейшей мелочи! Там были рукописные заметки, вырезки из европейских газет, наброски будущих статей на самые различные темы — от международной политики до спорта, бизнеса, мира развлечений, проблем современного общества и новейших разработок в области медицины.

4.40

Переворачивая страницу за страницей, Мартен наконец наткнулся на компьютерную распечатку статьи из «Лондон таймс». Статья была опубликована около года назад, и в ней сообщалось о том, что королева пожаловала титул рыцаря медиамагнату Питеру Китнеру.

Озадаченный, Мартен отложил заметку в сторону. Это событие произошло уже давно, почему же сообщение о нем лежит в том отделении, в котором Форд хранил материалы, относящиеся к прошлому месяцу?

Он открыл следующую страницу. Перед ним лежало меню официального обеда. Отпечатанное на плотном дорогом картоне рельефными буквами темно-золотистого цвета, оно сообщало о том, что прием состоится в Париже 16 января.

Carte Commémoratif

En l'honneur de la Famille Splendide Romanov

Paris, France — 16 Janvier

151 Avenue George V

Французский язык Мартена оставлял желать лучшего, но и этих знаний хватило для того, чтобы понять смысл написанного. Это было меню памятного приема в честь «блистательной» семьи Романовых, а сам прием должен был состояться 16 января в Париже, в доме номер 151 по авеню Георга V.

16 января — это уже сегодня! Прием состоится нынешним вечером. Медленно, словно зачарованный, он перевернул меню. На обратной стороне плотного листа рукой Дэна Форда было написано: «Должен присутствовать Китнер». В самом низу его же почерком значилось: «Жан-Люк Вабр. Меню № 1».

Памятный прием в честь венценосного семейства Романовых! Императорская династия, правившая Россией на протяжении последних четырех столетий! Россия, снова Россия… И на этом приеме должен присутствовать Питер Китнер.

Мартин снова бросил взгляд на газетную вырезку, где говорилось о посвящении Китнера в рыцарство.

— Боже праведный! — выдохнул Мартен.

Это произошло в Лондоне в среду, 13 марта, прошлого года. А днем раньше Альфред Нойс вылетел из Беверли-Хиллз в Лондон. С учетом долгого перелета и разницы во времени это означало, что он прибыл в столицу Великобритании как раз 13 марта. Можно ли предположить, что он прилетел в Англию для того, чтобы присутствовать на церемонии посвящения?

И тут Николас вспомнил, кому можно позвонить. Этот человек наверняка должен располагать нужной информацией.

Он посмотрел на часы: без четверти пять утра по парижскому времени. Значит, в Беверли-Хиллз еще вторник и примерно без четверти восемь вечера.

Мартен полез в карман куртки за телефоном, но пальцы наткнулись на пустоту. Он сунул руку в другой карман, но и там его не оказалось. Потерял ли он мобильник или где-то оставил — какая разница, так или иначе его нет.

Взгляд метнулся к телефонному аппарату на столе Армана. Не хотелось бы использовать этот телефон из опасений того, что звонок могут отследить, но время суток и прием в честь дома Романовых не оставляли ему выбора.

Николас снял трубку, набрал ноль и попросил соединить его с оператором компании AT&T. Через двадцать секунд его перенаправили в справочную службу Лос-Анджелеса, и он попросил предоставить ему телефонный номер Альфреда Нойса в Беверли-Хиллз, однако ему сказали, что данный номер не числится в городском справочнике.

Он помнил о существовании особого телефона, по которому офицеры полиции и сотрудники экстренных служб в случае возникновения чрезвычайных ситуаций имели возможность выяснить номера телефонов, не числящихся в общедоступных справочниках. Мартен знал этот номер, поскольку, будучи полицейским, сам неоднократно пользовался им, и теперь оставалось только уповать, что он до сих пор не изменился.

Удача оказалась на его стороне: после нескольких гудков мужской голос подтвердил, что он попал по назначению. Мартен сделал глубокий вдох, а затем, назвавшись детективом Вермеером из убойного отдела полиции Лос-Анджелеса, сообщил, что проводит важное расследование за рубежом и в данный момент звонит из Парижа. Через несколько секунд в его распоряжении оказался домашний телефон Альфреда Нойса.

Поблагодарив, Мартен тут же повесил трубку, набрал ноль, и процедура соединения с Лос-Анджелесом повторилась в очередной раз. Внутренне опасаясь, что из-за широкой огласки, которую получило убийство ювелира, он наткнется в лучшем случае на автоответчик, Мартен набрал номер и с облегчением услышал в трубке женский голос.

— Я хотел бы поговорить с миссис Нойс, — сказал он.

— А кто это?

— Детектив Джин Вермеер. Отдел по расследованию убийств управления полиции Лос-Анджелеса.

— А мы с вами прежде не беседовали?

В голосе женщины Мартену послышалась неуверенность.

— Конечно беседовали, миссис Нойс, — быстро проговорил он, — просто я сейчас звоню из Франции, и связь оставляет желать лучшего. Я приехал в Париж, чтобы помочь здешней полиции в расследовании убийства вашего мужа.

Мартен поводил трубкой телефона по рубашке, пытаясь изобразить помехи на линии, а потом озабоченным тоном спросил:

— Миссис Нойс, вы меня слышите?

— Да, продолжайте, детектив.

— Мы начали с того дня, когда ваш муж приземлился в Париже, и теперь двигаемся в обратном направлении.

Николас внезапно вспомнил то, что рассказал ему Дэн Форд по пути из аэропорта. Тогда это не показалось ему заслуживающим внимания, но сейчас подвернулся удобный случай прояснить кое-какие обстоятельства, прежде чем переходить к другим вопросам.

— Прилетев в Париж, мистер Нойс пересел на другой самолет и отправился в Марсель, после чего поехал в Монако.

— Я ничего не знала о его поездке в Монако, пока ваши люди не сообщили мне об этом. Может, так ему было просто удобнее добираться?

— Вы полагаете?

— Детектив, я уже сказала, что ничего не знала об этом. Я не из тех жен, которые допрашивают своих мужей относительно их планов.

Мартен колебался. Возможно, женщина права и такой путь показался Нойсу более удобным.

— Давайте переместимся еще немного назад. Насколько мне известно, в прошлом году вы с супругом побывали в Лондоне, не так ли?

— Да.

— Ваш муж сообщил полиции Лондона, что он приезжал в Англию по делам.

— Совершенно верно.

— Вы не могли бы сообщить мне, что именно это были за дела? С кем он встречался?

— Мы пробыли там всего несколько дней. Каждое утро он уходил из отеля, и встречались мы с ним только вечером. Чем он занимался в течение дня, мне неизвестно, он не посвящал меня в свои дела.

— А как проводили это время вы?

— Я ходила по магазинам, детектив.

— Каждый день?

— Да.

— И еще один вопрос, миссис Нойс. Являлся ли ваш муж другом Питера Китнера?

В трубке послышался резкий выдох. Похоже, этот вопрос застал женщину врасплох.

— Миссис Нойс, — поднажал на нее Мартен, — я спросил, являлся ли ваш муж…

— Вы уже второй человек, который задает мне этот вопрос.

Мартен невольно вздрогнул.

— А кто был первый?

— Мистер Форд из газеты «Лос-Анджелес таймс». Он звонил мужу незадолго до Рождества.

— Миссис Нойс, мистер Форд только что найден мертвым. Он был убит здесь, во Франции.

— О господи! — воскликнула женщина.

— Миссис Нойс, — не отставал Мартен, — так был ли дружен ваш супруг с Питером Китнером?

— Нет, — поспешно ответила дама, — и то же самое он сказал мистеру Форду.

— Вы уверены в этом?

— Да, я уверена.

— Благодарю вас, миссис Нойс. Всего наилучшего.

Мартен повесил трубку. Он получил ответы на все свои вопросы. Утверждая, что ее муж и Питер Китнер не были знакомы, вдова ювелира явно лгала. То, что Форд, оказывается, уже задавал Нойсу этот вопрос, Мартена не удивило. Дэна заинтересовала персона Китнера, а эти двое были каким-то образом связаны друг с другом. Почему Форд выяснял это спустя так много времени после переезда из Лос-Анджелеса, сказать было невозможно. Разве что накануне Рождества он прочитал в газете заметку о Китнере, и его внимание привлекло совпадение дат: церемония состоялась 13 марта, и в тот же день в Лондон прибыл Альфред Нойс. К сожалению, вероятность того, что любой из журналистов может дозвониться до такого человека, как Питер Китнер, и задать ему несколько вопросов, была равна нулю. Это не удалось бы и полицейскому, если бы только он не располагал очень вескими уликами того, что медиамагнат совершил преступление. Если бы Мартен сейчас попытался проделать с Китнером тот же трюк, который только что удался ему с вдовой Нойса, он бы очень рисковал. Люди из службы безопасности Китнера попытались бы вычислить его, а это грозило смертельной опасностью. Поэтому Мартен, проявив благоразумие, отказался от этой мысли — по крайней мере на время.

Оставалось анализировать имеющиеся факты. Факт номер один: Нойс утверждал, что ездил в Лондон по делам. Факт номер два: Нойс пытался убедить полицию в том, что никогда не слышал о Реймонде Торне и понятия не имеет, чего тот от него хотел. Факт номер три: ювелир заявил Форду, что не знает Питера Китнера. Из всего этого следовал непреложный вывод: мужчины хотели, чтобы их знакомство оставалось секретом для всех окружающих.

С тех пор утекло много времени. Нойса убили, полиция и репортеры обрушивали на его вдову шквал вопросов, но тем не менее миссис Нойс — хотя, казалось бы, она и должна была привыкнуть к этим расспросам — оказалась не готовой, когда Мартен спросил ее о взаимоотношениях между ее мужем и Питером Китнером, и сразу же выдала себя. Ник Мартен или, точнее, детектив Джон Бэррон слишком долго проработал в убойном отделе, чтобы не распознать предательское дрожание голоса, не услышать резкий выдох, выдавший овладевшее ею замешательство.

Итак, ответ был положительным. Альфред Нойс знал Питера Китнера. Но тут возникали другие вопросы. Были ли они достаточно близки, чтобы ювелир навещал его в Лондоне в марте прошлого года? Если да, то зачем? По какому поводу? И наконец, почему и Нойс, и его жена отрицали это? Хэллидея убили в Париже, Дэн Форд тоже погиб, отправившись на встречу с Жан-Люком Вабром, человеком, передавшим ему меню. Затем Мартен вспомнил пометку, сделанную на обратной стороне меню рукой Дэна Форда. В ней говорилось о том, что на приеме в честь Романовых будет присутствовать Китнер. Почему после того, как Нойс был убит и все указывало на существование некоего русского следа, Дэн ничего не рассказал об этом ему, Мартену?

Возможно, ответ заключался в следующем. У Дэна появились какие-то подозрения, но он не располагал вескими доказательствами, потому до поры до времени не хотел впутывать его в это дело. А может статься, дело обстояло совершенно иначе: прием в честь дома Романовых заинтересовал Дэна Форда лишь как очередное светское мероприятие, заслуживающее внимания прессы. В конце концов, он ведь писал на самые разные темы.

Допустить можно было все, что угодно, но проблема заключалась в том, что Мартен знал: между Альфредом Нойсом и сэром Питером Китнером существует какая-то связь. А вот какая именно и что общего она имеет с домом Романовых, оставалось загадкой.

Его мысли лихорадочно метались, порождая новые вопросы.

Во-первых, прием назван памятным. В память о чем или о ком он организован? Во-вторых, на карточке стоит пометка: «Меню № 1». Значит, логично предположить, что должно быть меню № 2? А если так, то какое событие будет отмечаться на втором банкете, когда он должен состояться и где? Не за этим ли, вторым, меню отправился Форд на встречу с Жан-Люком Вабром? Но почему ночью и к тому же так далеко?

Впрочем, это, наверное, не имело значения, поскольку Ленар спрашивал о какой-то карте.

Мартен взглянул на меню.

Carte Commémoratif. Carte… что это такое?

Рядом с лампой на столе Армана лежала невысокая стопка книг, все французские, кроме одной — французско-английского словаря. Мартен схватил его, пролистал и открыл на букве «C». Так-так, «carte»… В переводе с французского это слово имело несколько значений: карта (морская, звездного неба, географическая), карта (игральная), меню ресторана.

Вот в чем дело! Коваленко, должно быть, просто неправильно понял, решив, что речь идет о карте, в то время как имелось в виду меню!

Мартен отложил в сторону словарь и снова принялся просматривать содержимое папки Дэна Форда — теперь уже более целенаправленно. Он искал упоминаний о меню № 2, о Китнере, о Романовых, о Жан-Люке Вабре. Наконец он наткнулся на конверт размером девять на двенадцать дюймов, с карандашной пометкой: «Китнер». Внутри находилась подборка газетных вырезок, касающихся Питера Китнера. Со многих из них смотрел высокий седовласый магнат с мужественной внешностью. Большинство статей были на английском, но попадались и вырезки из немецких, итальянских, французских и даже японских изданий. Быстро просмотрев их, Мартен понял, что все они взахлеб превозносили Китнера, его семейство, его рыцарское звание, то, как он, сын скромного часовщика из Швейцарии, с нуля создал свою медиаимперию. Однако не удалось обнаружить ни единой ниточки, которая могла бы привести к пониманию того, почему Китнер должен присутствовать на банкете в честь дома Романовых. Если, конечно, не считать того факта, что сэр Питер Китнер являлся частью мировой элиты, входил в число избранных, которых приглашали на тысячи светских мероприятий, проходящих каждый день по всему миру.

Что же касается второго меню или даже каких-то упоминаний о нем и о человеке по имени Жан-Люк Вабр, то их в папке не было.

Наконец Николас убрал газетные вырезки обратно в папку и закрыл ее. Уставший, обескураженный оттого, что ему не удалось найти ничего больше, он поднялся со стула, собираясь лечь спать, но в этот момент его взгляд упал на записную книжку Джимми Хэллидея. В голове его мелькнула мысль: а нет ли в ней, помимо беспорядочных записей, чего-то еще, что он мог пропустить? Может быть, в определенный момент Хэллидей тоже заинтересовался Романовыми и Китнером?

Он открыл книжку и снова стал листать страницы, на этот раз — в поисках каких-либо упоминаний о Китнере, Романовых, Жан-Люке Вабре или хотя бы некоем меню.

5.20

Вымотанный до предела, не найдя ничего нового, Мартен перевернул последнюю страницу записной книжки. Остались лишь бумаги, которые были засунуты в кожаную обложку, но их он уже просматривал. С усталым вздохом Николас снова вытащил их. Все те же дети, дорожные чеки, электронные квитанции авиабилетов и паспорт.

Без какой-либо определенной цели Мартен открыл паспорт и уставился на фотографию своего бывшего коллеги. Казалось, убитый детектив смотрел на него с другой стороны вечности и пытался что-то сказать. Но что? Поиски оказались безуспешными.

Мартен медленно закрыл паспорт, сложил его с остальными бумагами и начал засовывать в обложку записной книжки, но вдруг заметил, что она топорщится. Он неаккуратно сложил бумаги?

— Черт! — выругался он, уминая пальцами неровную кожаную поверхность, но в следующий момент понял, что причиной этой неровности является не покоробившийся картон обложки, а нечто иное.

Пошарив внутри обложки, Николас вытащил несколько засаленных игральных карт, стянутых резинкой. Дрожа от нетерпения, он стянул резинку, карты рассыпались по столу. А вот и неожиданная находка — маленький компьютерный диск.

Сердце детектива билось, словно после укола адреналина. Он сделал вдох, затем второй, включил компьютер Армана и вставил диск в дисковод. Через несколько секунд на экране появилось «окошко» с названием папки с файлами: «ЧУШЬ».

Чушь? Мартену показалось, что его ударили под дых. Неужели это какая-нибудь дурацкая компьютерная игра, которую Хэллидею всучил кто-то из друзей, а он сунул ее в ежедневник?

Скрипя зубами от злости и разочарования, Мартен тем не менее дважды щелкнул курсором на значке папки. Через секунду, когда ее содержимое появилось на мониторе компьютера, от его злости не осталось и следа.

— Боже мой! — прошептал он.

Это были файлы с исчерпывающей информацией на Реймонда, которая пропала из электронной базы данных Управления полиции Лос-Анджелеса, ФБР, ЦРУ и прочих «оплотов безопасности» Соединенных Штатов Америки; его фотографии и отпечатки пальцев. Теперь это была единственная сохранившаяся копия отпечатков пальцев убийцы.

5.50

Что делать дальше? С одной стороны, Мартен понимал, что ему необходимо поспать. Но с другой — он обязан был сохранить полученную информацию от посторонних. И тут он вспомнил о внутреннем дворике возле дома Армана, в который можно было попасть через раздвижной стеклянный балкон в столовой.

Мартен поднялся со стула, взял со стола записную книжку Хэллидея, куда опять был спрятан диск, папку Дэна Форда, бесшумно открыл дверь и вышел в темный коридор.

48

Дворик являлся единственным местом, где Мартен мог спрятать свои сокровища — записную книжку Джимми и папку Дэна, поскольку не сомневался, что рано или поздно не доверяющие ему Ленар и Коваленко заявятся в эту квартиру и перетрясут ее снизу доверху в поисках недостающих улик. А если французская полиция узнает, что материалы Хэллидея и Форда находятся в его распоряжении, Ленар не просто арестует Мартена, а, разозлившись, пошлет его снимки и отпечатки пальцев в Интерпол вместе с запросом: выяснить, не разыскивается ли этот человек криминальной полицией других стран. И кто знает, не объявили ли его в розыск бывшие «друзья» по Управлению полиции Лос-Анджелеса? Тогда все выплывет наружу: кто он такой, где жил раньше, а также все, что связано с Ребеккой. Они смогут вытащить на свет божий даже Хирама Отта из Вермонта и привлечь его к уголовной ответственности за подделку документов, в результате которой умерший человек продолжал существовать.

А потом произойдет то, чего он боялся больше всего. Очень скоро Джин Вермеер или кто-то еще из его компании придут к нему, чтобы «получить долг» с Джона Бэррона, которого до сих пор считают виновным в гибели Лена Полчака, Рузвельта Ли и в развале легендарной бригады 5–2.

Мартен не мог позволить, чтобы это случилось. То, что он обнаружил на протяжении последних часов, сделало происходящее «его войной» в большей степени, нежели когда-либо раньше. Так или иначе, информация, которую Мартен нашел в папке Дэна Форда и на диске из записной книжки Джимми Хэллидея, превратила боевые действия в неотвратимую и близкую неизбежность.

Не составило большого труда найти то, что ему было нужно: упаковку пакетов для мусора. Взяв один из них, он сунул в него записную книжку Хэллидея, папку Дэна Форда, закрутил горловину пакета, сделав его содержимое герметичным, и вернулся в столовую. Включив настольную лампу, Мартен открыл раздвижные стеклянные двери.

В тусклом свете лампы перед ним предстал внутренний двор размером десять на двадцать футов, примыкавший к соседнему дому, посреди которого располагался выключенный в связи с зимним сезоном фонтан.

Мартен перелез через ограждение балкона и, осторожно и быстро ступая, направился к фонтану, а затем сунул пакет под листья, которые прикрывали его основание, и так же поспешно вернулся в квартиру.

Через три минуты он уже лежал на софе, натянув на себя одеяло. Возможно, он только что обеспечил себе страховку от полиции, возможно — нет. Возможно, он просто накручивает себя. Но, по крайней мере, теперь может быть спокоен, зная, что записная книжка Джимми Хэллидея и папка Дэна Форда спрятаны в надежном месте.

Мартен сделал глубокий вдох и перевернулся на бок. Сейчас ему хотелось только одного — спать.

49

Эндей, Франция, железнодорожная станция на французско-испанской границе, четверг, 16 января, 6.30

Было еще темно, когда трое мужчин и две женщины вышли из вагона только что прибывшего поезда и, миновав группу встречающих, проследовали к привокзальной автостоянке. Их одежда не привлекала к себе внимания, они были похожи на испанцев — представителей среднего класса, решивших проехаться по французским городам. Первые двое мужчин были постарше и несли багаж — свой собственный и принадлежавший женщинам. Третий — стройный юноша лет двадцати — перегнулся под тяжестью собственной сумки.

Когда они подошли к машине, один из мужчин огляделся, а второй тем временем укладывал чемоданы в багажник. Через две минуты «альфа-ромео» выехала со стоянки, а еще через пять минут она уже мчалась по шоссе А-63, направляясь к французскому курорту Биарриц. Сидевший за рулем Октавио — темноволосый мужчина со шрамом под нижней губой — поправил зеркало заднего вида. Вот уже две мили, как за ними следовал четырехдверный «сааб» черного цвета. Он не отстал и после того, как они свернули с шоссе и поехали на восток по автотрассе А-20 — мимо Тулузы, по направлению к Парижу.

В двух автомобилях находились четверо телохранителей, охранявших тайно прибывших из Испании членов семьи Романовых: великую княгиню Екатерину, ее мать, великую княгиню Марию, вдову великого князя Владимира, кузена Николая II и ее двадцатидвухлетнего сына, Сергея Романова.

Великая княгиня смотрела в окно и думала. Меньше чем через пятнадцать часов они окажутся в Париже в частном доме на авеню Георга V. А там… семья Романовых должна избрать законного наследника российского престола, который станет новым царем России. Путь даже он будет формальной фигурой, наподобие английской королевы, — это уже не имело значения.

Близился день, когда Романовы вдохнут полной грудью. Миновали годы, наполненные борьбой за власть, когда появлялись самозванцы, претендующие на трон и не имеющие никаких на то оснований. Это продолжалось целое столетие. А теперь наступил час последней битвы. Дом Романовых должен выбрать того, кто наденет корону Российской империи.

Великая княгиня Екатерина была убеждена в том, что единственным правомочным наследником российского трона является ее сын, великий князь Сергей Петрович Романов. Сколько тяжких испытаний ей пришлось перенести ради того, чтобы, когда настанет этот день, оказаться готовой к нему!

После развала Советского Союза она, ее мать и великий князь Сергей каждый год ездили на свою бывшую родину из Мадрида, умело завязывая знакомства с ключевыми фигурами российского бизнеса, политической, военной и церковной элиты и не забывая при этом о том, чтобы каждый их ход, каждое движение освещалось средствами массовой информации. Они воплощали в жизнь тщательно разработанный сценарий, каждый поворот которого был заранее продуман и рассчитан. А главная цель этой кампании состояла в том, чтобы убедить общественное мнение: Сергей — и только Сергей! — является единственным законным наследником трона Романовых в России, а не семидесятисемилетний великий князь Дмитрий Владимирович, праправнук Николая I и дальний родственник последнего русского царя Николая II, расстрелянного большевиками в 1918 году. Торжественный прием в честь дома Романовых, назначенный на сегодня, должен был состояться в его парижском особняке на авеню Георга V. Однако это таило в себе и определенную опасность. А вдруг те, кто поддерживает великого князя Сергея, переметнутся и возьмут сторону Дмитрия?

— Когда мы приедем в Париж? — спросила Екатерина, обратившись к водителю.

— Около пяти часов вечера, княгиня, — почтительно ответил Октавио, взглянув на нее в зеркало заднего вида. Он, однако, желал убедиться еще в том, что черный «сааб» по-прежнему едет за ними.

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке, княгиня.

Она обернулась и посмотрела назад. Черный «сааб» по-прежнему находился позади них. Между ним и их машиной было три автомобиля. Княгиня включила лампочку и вынула из сумочки сборник кроссвордов. Она хотела скоротать время и отвлечься от переживаний, которые нарастали в ее душе с каждой милей, приближающей ее к Парижу.

Зачем понадобилось это утомительное путешествие с многочисленными пересадками и запутыванием следов: сначала — ночным поездом из Мадрида до Сан-Себастьяна, затем — пересадка и еще один железнодорожный переезд до Эндей, а потом — десятичасовое путешествие на машине до Парижа? А ведь перелет занял бы всего два часа!

По очень простой причине. О церемонии, которая должна была состояться нынче вечером, знали немногие. Но и они были напуганы жестокими убийствами русских экспатриантов, случившимися около года назад в Новом Свете. Этот факт был мало кому известен, если не считать сыщиков из российского МВД, которые, впрочем, тоже не предавали его огласке во избежание громкого политического скандала. Более того, убийства произошли в тот момент, когда в обществе поползли слухи о возможном восстановлении в России монархического строя.

Через своих адвокатов она пыталась убедить правительство России в том, что убийства были совершены с целью заткнуть рты людям, которые остались верны великому князю. Однако доказательства этой версии найдены не были. Вину за серию убийств возложили на сумасшедшего Реймонда Оливера Торна, который скончался от ран, полученных в перестрелке с полицейскими Лос-Анджелеса. Примерно в то же время затихли разговоры о возможном восстановлении монархии в России. И вот теперь эта тема вновь оказалась на повестке дня.

Однако совсем недавно в течение нескольких дней произошли убийства видных представителей русской заграничной общины — Фабиана Кюртэ в Монако и Альфреда Нойса в Париже. Несмотря на то что ни один из них не являлся членом императорской фамилии, их смерть вызвала беспокойство у всех Романовых. Тем более что Нойс, как известно, давно являлся мишенью Реймонда Торна, а встреча членов дома Романовых должна была состояться именно в том городе, где его убили.

— Ваша светлость! — Октавио, широко улыбаясь, кивнул на дорожный знак с надписью «ПАРИЖ». — Мы уже почти приехали.

— Замечательно!

Великая княгиня Екатерина Михайловна опустила взгляд на кроссворд, лежавший у нее на коленях. Неразгаданным оставалось только одно слово, номер 24 по горизонтали: «Наследник царя». Она улыбнулась и вписала ответ: «ЦАРЕВИЧ».

50

Где-то вдалеке Мартен услышал звонок в дверь. Он прозвучал один раз, затем второй и после короткого перерыва стал трезвонить без остановки. Наконец звон прекратился, и Мартену показалось, что он слышит голоса, хотя полной уверенности в этом не было. Через минуту в дверь его комнаты постучали, и вошел Арман в футболке и шортах, вытирая полотенцем пену для бритья с щек.

— Тебе лучше выйти, — сказал он.

— Кто там?

— Полиция.

— Что? — Сна не осталось ни в одном глазу.

— И еще женщина.

— Женщина?

— Да.

— Какая еще женщина?

— Я не знаю.

Мартен вскочил, натянул джинсы, майку и вышел из спальни. Как долго он спал: час, два или больше? Он оказался прав, предположив, что полиция непременно нагрянет сюда, но что за женщина пришла с ними? Ребекка? Нет, не может быть, иначе Арман предупредил бы его.

Мартен направился к входной двери и, увидев визитеров, открыл рот от удивления.

— Клем?

— Николас, что за… тут происходит? — Леди Клементина Симпсон кинулась к нему, едва не сбив с ног стоявшего рядом с ней полицейского.

Темно-синий костюм измят, волосы растрепаны, женщина задыхалась и, судя по всем этим признакам, была в бешенстве. А позади нее маячила долговязая фигура инспектора Ленара, под мышкой у которого находился большой пакет. Рядом с ним стоял еще один инспектор, Роже, с которым Мартен уже успел познакомиться, двое патрульных и… Коваленко.

— Этот человек, — Клем уничтожающе покосилась на Ленара, — и еще один придурок, русский, схватили меня в аэропорту, затащили в какую-то комнату и принялись допрашивать! И потом всю дорогу до этого дома задавали вопросы. Что все это значит?.. — Теперь она смотрела на своего любовника. — Откуда им стало известно, что я должна приехать? Откуда они вообще меня знают? Так вот, я скажу тебе откуда! Кто-то из них позвонил в университет и получил закрытую для всех остальных информацию! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Успокойся, Клем.

— Я уже успокоилась! Видел бы ты меня час назад!

Ленар выступил вперед и сказал:

— Я думаю, будет лучше, если мы побеседуем не в прихожей.

Арман повел незваных гостей в гостиную. Клем по-прежнему кипела от ярости.

— Эти типы пытались связаться со мной в Амстердаме, но меня уже там не было. Я прочитала в газете сообщение о том, что произошло с Дэном, не сумела дозвониться ни до тебя, ни до Ребекки, а в квартире Надин оказались полицейские. Я пыталась выяснить, где вы находитесь, но им было наплевать на меня. — Она бросила яростный взгляд на Ленара. — До того момента, когда мой самолет приземлился в Париже, они узнали номер моего рейса у администратора отеля в Амстердаме.

— Но ведь они же полицейские. — Николас пожал плечами.

Клем снова с неприкрытой неприязнью глянула на Ленара.

— Плевать мне на то, кто они такие! Я себе места не находила! Я пыталась дозвониться до тебя сотню раз.

— Клем, тут так много всего происходило. А телефон я потерял.

Женщина немного успокоилась.

— Они расспрашивали про тебя и Дэна. И еще про какого-то человека по имени Хэллидей. Ты его знаешь?

— Да.

— И еще они приставали ко мне с расспросами про некоего Альфреда Нойса.

— И Клем, и Хэллидей, и Альфред Нойс были убиты в Париже.

51

Мартен, леди Клем и Надин Форд сидели на диване перед большим и очень старым кофейным столиком. Арман устроился в кресле, Роже сел на стул, полицейские остались за дверью.

Ленар, державший в руке большой конверт, разговаривал в коридоре с Коваленко. Через несколько минут он вошел, взял стул и уселся напротив Мартена, положив конверт на кофейный столик между ними. Коваленко, скрестив руки на груди, прислонился к стене у окна и оттуда наблюдал за происходящим.

— Я не знаю, что у вас на уме, зачем вам понадобилась леди Клементина Симпсон и с какой стати вы заявились сюда всей гурьбой, — Мартен, чеканя слова, обращался к инспектору Ленару, — но если в будущем у вас возникнут ко мне какие-то вопросы, я попросил бы обращаться именно ко мне и не впутывать других людей.

— Мы расследуем убийство, месье Мартен, — равнодушным тоном произнес Ленар.

Мартен продолжал буравить его глазами.

— Я повторяю, инспектор: если у вас появляются ко мне вопросы, обращайтесь ко мне и ни к кому иному.

Проигнорировав это заявление, Ленар открыл конверт.

— Я хотел бы, чтобы вы взглянули на несколько снимков. — Поглядев на леди Клем и Надин, он добавил: — Вы можете отвернуться, мадам. Эти фотографии могут шокировать вас.

— Вам удалось шокировать меня и безо всяких фотографий, — огрызнулась Клем.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Ленар и разложил снимки на кофейном столике.

Это были снимки, сделанные полицейским фотографом в номере Хэллидея в отеле «Эйфель Камброн». В правом нижнем углу каждого снимка находились цифры, обозначающие дату и время. На первой фотографии была видна комната и тело Хэллидея, распростертое на кровати, на втором — открытый чемодан. На остальных снимках тоже был труп Хэллидея, только сделаны он были под разными углами и с разных позиций.

Инспектор отобрал три снимка.

— На каждом из фото мы видим тело убитого, кровать и тумбочку, стоящую рядом. Не могли бы вы определить, чем эти снимки отличаются друг от друга?

— Нет. — Николас уже понял, к чему ведет инспектор, но торопить события было не в его интересах.

— Первые снимки были сделаны, когда в номере появились вы с мистером Фордом, а вот этот — через двадцать секунд после вашего ухода.

— Куда вы клоните? — с деланной небрежностью осведомился Мартен.

— На первых фотографиях мы можем видеть лежащую на тумбочке довольно потрепанную записную книжку, на последней ее уже нет. Возникает вопрос: где она?

— А почему вы спрашиваете об этом у меня?

— Потому что ее взяли либо вы, либо Дэн Форд. Однако ни в машине, ни в квартире месье Форда ее не оказалось.

— Я не брал эту книжку. В номере помимо нас были другие люди. А у русского вы спрашивали? — спросил Мартен, посмотрев на Коваленко.

— Русский ее не брал, — ничего не выражающим тоном ответил Коваленко.

Глядя на облокотившегося на стену грузного бородатого мужчину, на его свободную позу, скрещенные на груди руки, Мартен вспомнил их первую встречу — в номере убитого Хэллидея. В его облике присутствовали мягкие, даже какие-то профессорские черты, но это была лишь маска, под которой скрывались цепкий ум и бульдожье упрямство. Вне всяких сомнений, именно русский детектив раскопал правду об их отношениях с Клем, вычислил ее в Амстердаме, узнал о том, что она летит в Париж, а затем убедил Ленара допросить ее и привезти сюда. Точно таким же способом они действовали по отношению к нему, когда пригласили на место убийства у реки, а потом, на обратном пути, подвергли жесткому допросу. И тогда, и теперь их интересовала его реакция.

Все это делало еще более очевидным тот факт, что Коваленко расследовал нечто гораздо более масштабное, нежели несколько убийств. Его нисколько не волновало, на какие кнопки нажимать и людьми какого уровня манипулировать. Ведь он не мог не знать, кем была Клем и какое положение занимал ее отец.

— Перед тем как переехать сюда из своей квартиры, вы собрали два чемодана, — заговорил Ленар, обращаясь к Надин. — Что вы в них положили?

Мартен напрягся. Вдова его лучшего друга сейчас была не в том состоянии, чтобы выдержать нажим. Что она скажет, как поведет себя? Но, с другой стороны, хватило же у нее сил и сообразительности захватить с собой записную книжку, спрятать которую попросил у нее Мартен. А если так, то она должна быть готова к допросу.

— Одежду, — ровным голосом ответила женщина.

— Что еще? — не отступал Ленар.

— Только одежду и туалетные принадлежности. Я собрала свой чемодан и чемодан мистера Мартена, как вы и велели мне сделать, когда так поспешно выставляли за порог моего собственного дома.

Мартен улыбнулся про себя. Молодец, Надин! Возможно, она научилась самообладанию у Дэна, а возможно, именно эта черта привлекла его к ней, когда они только познакомились. Она делала это не только для Мартена, но и для Дэна, поскольку они были друзьями. Надин знала, что муж одобрил бы ее поступок.

Ленар резко встал со стула.

— Я хотел бы, чтобы мои люди осмотрели квартиру.

— Это не моя квартира, — ответила Надин, — и не в моей власти разрешить вам обыск или запретить его.

— И не моя тоже, — добавил Мартен, — но, если хозяин не возражает, обыскивайте.

Он поймал тревожный взгляд Надин, но никак не отреагировал.

— Валяйте, — сказал Арман.

Ленар кивнул Роже, тот встал и вышел из гостиной. Полицейские в форме последовали за ним.

Мартен поступил так для того, чтобы сразу же снять с себя подозрения, которые непременно возникли бы у Ленара, откажись он сотрудничать. Он только надеялся, что люди Ленара ограничатся квартирой и не станут обыскивать также и внутренний двор. Но… Надин не знала о том, что он успел спрятать записную книжку. Она была сильной и сделала все, как надо, но быстрый взгляд, брошенный ею на Мартена, выдал охватившую ее тревогу. Ленар и Коваленко оставались в гостиной, и чем дольше будет продолжаться обыск, тем заметнее будет становиться ее волнение. Необходимо было что-то предпринять, чтобы сбить напряжение, а заодно и кое-что выяснить.

— Может быть, пока ваши люди переворачивают квартиру вверх дном, вы расскажете нам о личности мужчины, обнаруженного во второй машине в реке? — обратился он к Ленару. — В конце концов, вы же сами просили меня поехать туда.

Ленар коротко кивнул и ответил:

— Этого человека действительно звали Жан-Люк.

— Кто он?

— Работник полиграфического салона. Это пока все, что нам удалось установить.

— Так мало?

— Возможно, инспектор, нам все же стоит поделиться кое-какой информацией с мистером Мартеном и миссис Форд, — подал голос стоявший у окна Коваленко.

— Как вам будет угодно, — передернул плечами Ленар.

Коваленко перевел взгляд на Надин.

— Ваш муж сопротивлялся недолго, но борьба, хоть и короткая, все же была. И ему удалось заставить нападавшего прижать руку к стеклу окна с водительской стороны. Через несколько мгновений убийца опустил стекло, чтобы машина наполнилась водой и скорее пошла ко дну. Делая это, он, сам того не желая, помог нам, поскольку его отпечатки не были смыты водой и сохранились.

— Значит, вы располагаете его отпечатками? — уточнил Николас, всячески пытаясь не выдать охватившее его возбуждение.

— Да.

Полицейские все еще были заняты обыском. Двое находились на кухне, один вошел в ванную комнату, еще один — в кабинет. Долго они еще будут возиться?

Ленар взглянул на Коваленко, тот кивнул, и инспектор, повернувшись к Мартену, заговорил:

— Месье, я мог бы арестовать вас по подозрению в похищении важных улик с места преступления. Однако, проявляя сочувствие в связи с постигшим вас горем, я лишь тактично попрошу вас покинуть пределы Франции.

— Что? — ошеломленно переспросил Николас. Он был готов к чему угодно, но только не к этому.

Инспектор поднялся со стула.

— Следующий поезд до Лондона отправляется через сорок пять минут. Я прикажу своим людям отвезти вас на вокзал и проследить за тем, чтобы вы благополучно уехали. Для полной уверенности мы попросили лондонскую полицию встретить вас по прибытии, а также договорились с коллегами из Манчестера, что они сообщат нам о вашем приезде.

Мартен посмотрел на Коваленко, который уже выходил из комнаты. Значит, вот что означал его кивок Ленару! Русский выяснил все, что хотел, и Мартен был ему уже не нужен. Вот он и дал свое благословение на то, чтобы отделаться от него.

— Но я же не делал ничего такого!

Его предположение относительно того, что Ленар и Коваленко непременно заявятся сюда, оправдалось, а решение спрятать книжку Хэллидея и папку Форда оказалось правильным. Вот только на такую враждебность со стороны Ленара он не рассчитывал.

Обыск продолжался. Если они сейчас засунут его в поезд, а сами продолжат в том же духе, то непременно доберутся до двора и найдут спрятанные им материалы. В таком случае Мартен будет иметь крупные неприятности с лондонской полицией. Его арестуют прямо на вокзале и отправят под стражей обратно в Париж.

— Мистер Мартен, может быть, вы предпочитаете оказаться в тюремной камере и там дожидаться, пока вашу жалобу рассмотрят и примут соответствующее решение?

Николас не знал, как поступить. Больше всего ему хотелось бы остаться здесь, и чтобы при этом люди Ленара ничего не нашли. Тогда он хотя бы сумел добраться до спрятанных материалов. Конечно, если полицейские не найдут книжку и папку, он потом может попросить Надин или Армана, чтобы они извлекли их из тайника и переслали ему в Манчестер. Но на это уйдет время, да к тому же за ними, возможно, будут следить.

Кроме того, основные события разворачивались здесь, в Париже, а не в Манчестере. Ленар сам сказал, что убитый был служащим полиграфического салона. Это свидетельствовало в пользу предположения, что именно он раздобыл для Дэна Форда первое меню. А значит, могло существовать и второе, и, возможно, именно за этим, вторым меню поехал ночью Форд и был убит. А сегодня в Париже должно было состояться то самое событие, к которому непосредственно относилось первое меню, — ужин дома Романовых, на котором должен был присутствовать Питер Китнер.

— Умоляю вас, инспектор. — Мартен решил прибегнуть к последнему средству, рассчитывая на доброту Ленара. — Дэн Форд был мне самым близким другом. Его жена и члены семьи договорились насчет того, чтобы он был похоронен здесь, в Париже. Мне так хотелось бы получить разрешение остаться до дня похорон.

— Весьма сожалею. — Ленар был непреклонен. — Мои люди помогут вам собраться и проводят вас до поезда. — Инспектор посмотрел на леди Клем. — При всем моем уважении к вам и вашему отцу, мадам, я бы посоветовал вам сесть на поезд вместе с вашим другом и принять меры к тому, чтобы он не пытался вернуться во Францию. Мне не доставило бы удовольствия увидеть, какими статьями разразится желтая пресса, если пронюхает о нашем расследовании. — Он не смог удержаться от ироничной улыбки. — Могу представить себе заголовки и шумиху, которую они вызовут, пусть и не вполне оправданную. Не говоря уже об огласке отношений, — Ленар выразительно покосился на Мартена, — которые, похоже, носят конфиденциальный характер.

52

Северный вокзал. По-прежнему четверг, 16 января, 10.15

Инспектор Роже и двое полицейских из числа подчиненных Ленара вели Николаса Мартена и леди Клем сквозь толпу ожидавших отправки пассажиров по платформе, от которой отбывал экспресс «Евростар» — скоростной поезд Париж — Лондон, следующий по туннелю под проливом Ла-Манш.

Мартен шел с таким чувством, будто на него надели наручники и смирительную рубашку. Самостоятельные действия исключались — оставалось только выполнять чужие распоряжения да еще присматривать за Клем. Она была готова взорваться, но пока каким-то образом сдерживала гнев, вероятно, сознавала, что угроза Ленара насчет комментариев в британских таблоидах — не пустой звук. В этом случае ее отец будет не просто уязвлен, он будет взбешен и потребует объяснений, а потом ничто не помешает ему обратиться к французскому правительству. И тогда в бульварной прессе начнется настоящая свистопляска. А преследования папарацци! Дело может дойти до того, что, согласно университетским правилам, леди Клем будет вынуждена уйти в отставку, или Мартену придется бросить учебу, или и то и другое вместе. Для Николаса опасность заключается еще и в том, что соответствующие газетные материалы могут попасться на глаза кому-нибудь в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Короче говоря, как бы ни были плохи дела, они могли стать намного хуже, если Клем не сдержит себя. Ко всему прочему, реальной казалась потеря двух важнейших свидетельств. Прежде всего — полицейского досье на Реймонда, обнаруженного на компьютерном диске в ежедневнике Хэллидея, ведь там имелись отпечатки, которые можно было сопоставить с теми, что остались на оконном стекле «ситроена». Судя по всему, Дэн Форд, погибая, каким-то образом заставил своего убийцу «наследить». Досье находилось в мешке для мусора, спрятанном в фонтане во дворе Армана. А отпечаток — в архиве следственного отдела парижской полиции. Вместе эти два свидетельства помогли бы установить однозначную истину: или отпечатки пальцев совпадают, указывая на то, что убийцей Дэна Форда был Реймонд, или они не совпадают, а значит, безумец, с которым ныне приходится иметь дело, — другой человек. Было невозможно прийти к определенному заключению, не раскрыв имеющиеся материалы перед полицией. А этого Мартен сделать не мог. Если бы он пошел на такой шаг, материалы были бы немедленно конфискованы, а его самого посадили бы в тюрьму за то, что Ленар квалифицировал как «изъятие улик с места преступления». Таким образом, он оказался бы вне событий, затянутый в шестеренки механизма французской юриспруденции, и ему, скорее всего, пришлось бы дожидаться приезда какого-нибудь полицейского чина из Лос-Анджелеса для проведения дальнейшего дознания. А так досье пока оставалось в импровизированном тайнике.

Роже резко остановился у вагона под номером 5922.

— Пришли, — энергично повернулся он к Мартену. — Будьте добры, ваш паспорт.

— Паспорт?

— Oui.

Минуту спустя Мартен и леди Клем заняли кресла в эконом-классе. Между тем Роже и двое полицейских в форме стояли рядом в проходе, обсуждая ситуацию (естественно, по-французски) с контролером и одним из сотрудников охраны поезда. В конце концов Роже передал контролеру паспорт Мартена, а его владельцу сообщил, что паспорт ему вернут, когда поезд прибудет в Лондон. Затем с подчеркнутой вежливостью пожелал: «Bon voyage», оценивающе-выразительно взглянул на леди Клем и удалился.

Охранник и контролер, в свою очередь, одарили парочку неприязненным взглядом и тоже ушли, обернувшись лишь в конце вагона, перед тем как раздвинуть скользящие двери тамбура и перейти в следующий вагон.

— Ну и что?.. — Леди Клем вопросительно смотрела на Мартена.

— А что именно ты имеешь в виду?

— Твою беседу с полицией, когда тебе совали в нос фотокарточки. А потом ты с полицейскими спорил. О чем вы с Надин сговорились?

— Ни о чем.

— Нет, сговорились. — Клем оглянулась на входящих пассажиров, а затем вновь обратилась к Мартену. — Послушай, Николас, в отличие от других поездов, которые обслуживают Англию, этот ходит точно по расписанию. Он отбывает в десять часов девятнадцать минут, ни минутой позже. Это означает, что в твоем распоряжении, — женщина посмотрела на свои часы, — примерно тридцать пять секунд. После двери закроются и поезд отправится.

— Господи, да что ты несешь?

Клем наклонилась ближе к его уху и понизила голос, сейчас ее британский акцент звучал особенно отчетливо:

— В квартире Армана инспектор Ленар искал записную книжку покойного мистера Хэллидея. Не знаю, что в ней, но это определенно что-то важное. Иначе ты или Надин не стали бы ее прятать.

— Не знаю, с чего ты…

— Тридцать пять секунд.

— Клем, если бы я отдал им книжку, — зашептал Мартен, — то в эту минуту мы с Надин сидели бы в тюрьме, а может быть, и ты вместе с нами.

— Николас, неизвестно, нашел инспектор эту книжку или нет. Но я знаю, что ты неглупый человек и хорошенько ее спрятал. Так что будем исходить из того, что ничего Ленар не нашел и нужно предпринять последнюю попытку забрать ее, прежде чем это сделает он. Двадцать секунд.

— Я…

— Николас, тебе нужно встать и сойти с поезда. Если придут контролер или охранник, я скажу, что ты отправился в туалет. Когда поезд прибудет в Лондон, городской полиции я скажу, что у тебя жуткая клаустрофобия. А поскольку тебе предстояло проехать по туннелю под Ла-Маншем, ты так запаниковал, что был вынужден сойти с поезда до отправления, но прежде поклялся мне, что вылетишь в Манчестер ближайшим авиарейсом и немедленно поставишь об этом в известность инспектора Ленара.

— Да как же я полечу в Манчестер? У меня нет паспорта!

— Николас, выметайся из вагона, кому говорят!

53

Питер Китнер наблюдал за тем, как черный «ситроен», миновав ворота, движется по подъездной дорожке к обширному четырехэтажному особняку на авеню Виктора Гюго. В машине, должно быть, находился доктор Джеффри Хиггс, его личный телохранитель и глава отдела разведки. Хиггс, скорее всего, уже выяснил, оправдывается ли худшее из опасений босса. Кто разговаривал с Китнером из темноты, спрятавшись за огнями прессы у отеля «Крийон»? Мог ли он быть тем, о ком со страшным предчувствием подумал Китнер?

— Откуда он может знать о Давосе? — допытывался его сын Майкл, когда они ехали из «Крийона».

Тогда у Китнера не выдержали нервы, и он раздраженно огрызнулся:

— Не знаю.

На самом деле он знал. Знал еще у отеля, но боялся себе в этом признаться. Правда, в конце концов все же признался и попросил Хиггса разобраться с этим делом как можно скорее. Больше всего его интересовало, намерен ли человек, задававший вопросы, лично присутствовать на форуме в Давосе.

Альфред Нойс и Фабиан Кюртэ были мертвы. Нож и кинопленка, долгое время хранимые как зеница ока, пропали. Их забрал убийца Кюртэ. Помимо Нойса, Кюртэ и его самого о существовании ножа и пленки знали только двое. Он был уверен, что нож и пленка находились сейчас в руках именно этих двоих — баронессы Марги де Вьен и человека, почти всю жизнь находившегося на ее попечении, Александра Луиса Кабреры. Можно было не сомневаться, что именно Кабрера разговаривал с ним из темноты.

В усталом мозгу вновь прозвучали слова Майкла: «Откуда он может знать о Давосе?»

Китнер сел за массивный письменный стол из стекла и нержавеющей стали. Подумалось: а может, это была всего лишь догадка? Может быть, Кабрера просто высказал предположение, что Китнер будет присутствовать на Всемирном экономическом форуме в Давосе, где не появлялся уже несколько лет? Захотел поиграть с Китнером и заодно разжечь интерес прессы. Наверное, все было именно так, потому что Кабрере действительно было неоткуда знать. Даже баронесса с ее обширными связями и источниками и та не была настолько информирована. То, что намечалось в Давосе, было слишком хорошо засекречено.

В дверь решительно постучали. На пороге появился Тейлор Барри, исполнительный секретарь Китнера.

— Доктор Хиггс, сэр.

— Благодарю вас.

Хиггс вошел, и Барри поспешно ретировался, плотно затворив за собой дверь.

— Ну и что у нас нового?

— Вы выразили опасение, что Александр Кабрера будет присутствовать на экономическом форуме в Давосе, — ровным голосом произнес Хиггс.

— Да.

— Его нет ни в одном из списков гостей. Он не числится участником ни одного из семинаров. Но в то же время на имя некоего Жака Бертрана, адвоката из Цюриха, арендована вилла в горах неподалеку от города.

— Продолжайте.

— Бертран — холостяк средних лет, который живет в Цюрихе в небольшой квартире вместе с престарелой тетушкой.

— И что же?

— Вилла называется «Энкрацер». В ней шестьдесят комнат плюс подземный гараж на двадцать машин.

— Но какое отношение это имеет к Кабрере?

— «Гелилинк», частная фирма вертолетных перевозок в Цюрихе…

— Я знаю про эту фирму. При чем тут она?

— В эту фирму поступил заказ на двухмоторный вертолет, который должен обеспечить сообщение между Цюрихом и виллой. Машина заказана на субботу, то есть через два дня. Заказ оформлен личным секретарем Жерара Ротфельза. Этот Ротфельз ведает европейскими операциями компании Кабреры.

— Понимаю. — Китнер медленно встал со стула и подошел к окну, чтобы взглянуть на парк. В этот январский день деревья с голыми ветвями выглядели сиротливо…

Значит, его страхи не просто оправдались. Дело оказалось гораздо серьезнее. Да, это Кабрера поддразнивал его расспросами про Давос у отеля «Крийон». Однако в его тоне была не только издевка. Кабрера давал понять, что знает о событии, которое должно там произойти. И вот Хиггс получил подтверждение того, что Кабрера намерен на нем присутствовать. Вряд ли стоило сомневаться в том, что туда же пожалует и баронесса.

Изначально Давосский форум был задуман как ежегодное недельное собрание ведущих деятелей европейского бизнеса. Этакий временный «мозговой трест» в Давосе, уединенном курортном городе в Швейцарских Альпах, где можно спокойно обсудить проблемы международной торговли. Однако это мероприятие переросло в представительную конференцию, на которую съезжались политические и экономические лидеры, чтобы решать вопросы глобального масштаба. В этом году повестка дня была составлена в традиционном духе. Но важная особенность нынешнего форума заключалась в том, что на нем российский президент Павел Гитинов должен был выступить с важным заявлением о будущем новой России в эпоху информационных технологий и глобализации. Китнеру, с его гигантским опытом и влиянием в мире средств массовой коммуникации, отводилась в этом будущем ключевая роль. Вот что стало источником беспокойства, причем самого серьезного.

Как выяснилось, Кабрера знал о предстоящем заявлении, а такая информация могла поступить ему только от баронессы. Другой вопрос, как об этом узнала она, поскольку решение было принято в обстановке абсолютной секретности всего несколько дней назад на встрече с участием Китнера, президента Гитинова и других представителей высшего российского руководства на частной вилле на берегу Черного моря. Однако сейчас уже не имело особого значения то, каким образом секрет перестал быть секретом. Главное заключалось в том, что о нем знали и баронесса, и Кабрера, причем оба в момент знаменательного объявления будут присутствовать в Давосе.

Словно очнувшись от гипноза, Китнер обратился к Хиггсу:

— Где Майкл?

— В Мюнхене, сэр. Завтра будет в Риме. А позже в тот же день приедет в Давос, чтобы быть с вами, вашей супругой и вашими дочерями.

— Охрана работает в обычном составе?

— Да, сэр.

— Удвоить.

— Слушаюсь, сэр.

Хиггс энергично кивнул, повернулся и вышел.

Проводив его взглядом, Китнер подошел к письменному столу и тяжело опустился в кресло. Все его мысли сейчас были о баронессе и Кабрере.

И чего им только не хватает? Баронесса лишь немногим уступает ему по размерам богатства и влиянию. Кабрера — необычайно успешный бизнесмен. Нойс и Кюртэ убиты, причем из сейфа последнего взяты только две вещи: нож и кинопленка. Это наталкивает на вывод о том, что баронесса не только несет ответственность за смерть этих людей, но и получила оба важных предмета в свое распоряжение. Если это так, то ни баронессе, ни Кабрере совершенно нечего опасаться. В чем же тогда цель провокационного вопроса у отеля? И зачем они отправляются в Давос? Что еще им нужно?

Это и следовало выяснить, причем в самом скором времени, еще до открытия форума. Китнер нетерпеливо нажал на кнопку вызова. Через несколько секунд в дверь вошел Тейлор Барри.

— Слушаю вас, сэр.

— Завтра утром нужно будет устроить частную встречу где-нибудь подальше от Парижа. Встречаться будем я, Александр Кабрера и баронесса Марга де Вьен. Больше никого.

— А Майкл?

— Нет, Майкла тоже не будет. Он даже знать об этом не должен, — заявил Китнер резким тоном.

— А как же Хиггс и я?

— Никого. Я недостаточно ясно выражаюсь?

— Слушаюсь, сэр. Никого, сэр, — поспешно подтвердил Барри и удалился.

За десять лет службы он никогда еще не видел Китнера столь озабоченным и угрюмым.

54

Парижское метро. Все еще четверг, 16 января, 11.05

Вагон метро болтало из стороны в сторону. Ухватившись за поручень, Мартен молился в душе о том, чтобы подземная линия, по которой он поехал, вывела туда, куда надо. Помимо одежды: свитера, джинсов, пиджака — и обуви — пары кроссовок, что были на нем, — все его имущество составлял бумажник с британским водительским удостоверением, студенческим билетом Манчестерского университета, фотографией Ребекки в Юре, двумя кредитными картами и суммой наличных в евро, эквивалентной примерно трем сотням долларов. Вполне хватит на веселую недельку студенту, приехавшему оторваться в Париж, однако вряд ли достаточно для человека, уже имевшего неприятности с полицией и находящегося в стране нелегально.

Впрочем, материальная сторона дела его не слишком волновала. Главное для него заключалось в том, чтобы попасть во внутренний дворик за домом Армана. А после этого — вознести молитву Господу, чтобы побывавшие там люди Ленара не нашли его тайник.

Если их поиски остались безрезультатными, то все остальное предельно просто: надо всего лишь перелезть через стену, отделявшую дворик от улицы, и вытащить мешок из фонтана. На всю эту операцию потребуется не более десяти секунд. Ну, может быть, пятнадцать, если не удастся перемахнуть через стену сразу. Особых проблем быть не должно. Главное, чтобы эта линия метро вела в верном направлении и не возникло трудностей с поисками улицы Гюисманса. Но нужно принимать во внимание и потенциальные осложнения. Первое — это то, что люди Ленара могут находиться там до сих пор. Второе — что делать даже в том случае, если полицейских нет и мешок с досье в его руках? Куда идти? И где остановиться? А самое сложное после всего этого — как достать из парижской полиции копию отпечатка пальца, оставленного убийцей Дэна Форда? Но для начала в любом случае лучше заняться решением наиболее насущных проблем — поисками закоулка и извлечением мусорного мешка из тайника.

Мартен вышел из подземки на яркий солнечный свет и остановился, чтобы лучше сориентироваться.

Вдоль бульвара тянулись здания какого-то учебного заведения. Подойдя поближе, Мартен увидел табличку с названием: «COLLEGE STANISLAS».[22] Сердце екнуло: мимо этого места проезжал Ленар, когда они ехали от Сены к квартире Армана. Футов через тридцать он увидел справа знакомую улицу и, свернув туда, буквально через десять секунд был в нужном закоулке. Пусто, только две припаркованные машины.

Теперь надо было действовать осторожно. Николас ускорил шаг, рыская взглядом в поисках стены, отделяющей здания от дороги, возле нее должны были стоять мусорные баки. Еще дюжина шагов и… Остановившись и оглянувшись, он перевел дух. Никого.

Вскарабкавшись на баки, он подтянулся и, оказавшись на верху стены, осмотрелся еще раз, как вдруг боковым зрением уловил какое-то движение: в его направлении медленно ехала патрульная машина, только что свернувшая в этот закоулок. Мартен поспешно спустился.

Просто повернуться и уйти было невозможно, без того чтобы привлечь к себе внимание. Как поступить? Мартен присел за нагромождением коробок у мусорных баков. Прошло пять секунд, потом десять. Где же автомобиль? Неужели полицейские остановились, заметив его? Может быть, уже вышли из машины и, вынув пистолеты, приближаются к нему? Однако в следующую секунду он услышал — так близко! — шуршание шин. Заставив себя медленно досчитать до двадцати, Мартен осторожно выглянул. Никого и ничего, кроме припаркованных неподалеку синей машины и грузовичка.

Через пять секунд он был уже на стене, вновь использовав баки в качестве ступеньки. В том, что это двор Армана, сомнений не было. Николас обеспокоенно окинул взглядом ряд окон, но не заметил ничего подозрительного и начал спускаться вниз. Вот и фонтан, под покровом мертвой листвы виднелся мешок из-под мусора — точно в том же положении, в каком оставил его Мартен. Бросив последний взгляд на окна, он наклонился за мешком. Пальцы ощутили холодный пластик.

Еще несколько секунд — и он снова оказался на стене, носком нащупал крышку мусорного бака и спрыгнул вниз. В тот же момент дверь синей машины открылась, и оттуда вышел мужчина.

Это был Коваленко.

55

— На прутьях плюща — три свежих надлома, — поделился наблюдениями Коваленко, в чьи планы явно не входило задерживаться у дома Армана. Их машина быстро проехала по бульвару Распай, а затем повернула на улицу Вожирар. — Люди Ленара вышли во двор, провели двухсекундный осмотр и вернулись в дом. Что с них взять, с городских? То ли дело русский человек, которому знакомы тяготы и красоты деревенской жизни. Или американец, который любит смотреть вестерны. Кстати, вы любите вестерны, мистер Мартен?

Николас не знал, что сказать или подумать. Русский вежливо поинтересовался, не соизволит ли тот составить ему компанию. А что оставалось делать? Теперь же, судя по всему, он везет его в полицию.

— Значит, вы нашли мешок и видели его содержимое, — полуутвердительно произнес Мартен.

Коваленко кивнул:

— Совершенно верно.

— Почему же не отдали его Ленару?

— По одной простой причине: это я нашел мешок, а не Ленар.

— А зачем тогда оставили его там? Не проще было бы забрать?

— Потому что я знал, что когда-нибудь появится некто, припрятавший эту вещь и желающий получить ее снова. Таким образом, теперь у меня есть и человек, и мешок. — Коваленко свернул на бульвар Сен-Мишель, где оказалось слишком много машин, а потому пришлось снизить скорость. — Так что же вы нашли или искали в ежедневнике Хэллидея? Наверняка там было что-то очень важное для вас. Ведь вы рисковали быть арестованным, причем не один раз, а целых два. Какое-нибудь инкриминирующее свидетельство?

Николаса словно током ударило:

— Надеюсь, вы не думаете, будто это я убил Хэллидея?

— Вы отвернулись, когда увидели его в парке Монсо.

— Я же называл вам причину. Просто я задолжал ему деньги.

— А кто подтвердит?

— Я не убивал его.

— И вы также не брали его ежедневник. — Юрий выразительно посмотрел на своего спутника, но тут же снова переключил внимание на дорогу. — Хорошо, допустим на минуту, что вы его не убивали. Кто-то — или вы, или мистер Форд — проявил недюжинную отвагу, уведя вещественное доказательство из-под носа полиции на месте преступления. Это означает, что вы или знали, или имели основания полагать, что оно представляет для вас немалую ценность. Не так ли? А папка?

Мартен поднял глаза. Они ехали через Сену по мосту Сен-Мишель. Прямо по курсу было здание Парижской префектуры полиции.

— Скажите, какой вам смысл сажать меня в тюрьму?

Коваленко промолчал. Через несколько секунд они подъехали к зданию. Мартен ожидал, что тут русский и остановится. Но этого не произошло. Они двинулись дальше, по Севастопольскому бульвару, забираясь глубже в кварталы правого берега.

— Куда вы едете?

Коваленко по-прежнему молчал.

— Что вам от меня нужно?

— Я неважно читаю по-английски, мистер Мартен, особенно рукописный текст. Все эти сокращения, сленг… — Он снова перевел взгляд с дороги на попутчика. — Итак, что мне от вас нужно? Мне нужно, чтобы вы ознакомили меня с содержанием ежедневника, а также с другими материалами досье.

Авеню Ош, дом 127, 12.55

Карманный фонарик зажегся, а электричество в доме отключилось.

Аккуратно выкрутив один за другим винты, Александр осторожно, стараясь не повредить провода, вынул громоздкий предохранитель. Из холщовой сумки с инструментами он достал небольшой таймер с контактами из толстой проволоки по бокам и подключил его к предохранителю. Отныне его работа целиком зависела от таймера. Предохранитель был установлен на место и крепко привинчен.

Фонарик выключился, электроснабжение в доме восстановилось.

Уже пять секунд спустя он поднимался по лестнице из подвала. Открыв дверь черного хода, вышел в переулок. Там был припаркован «форд» — взятый в аренду фургончик. Александр сел за руль и тронулся с места. Синий комбинезон, белокурый парик и лежащее в кармане фальшивое удостоверение электрика оказались ненужными. Дверь не была заперта, никто не видел, как он входил или выходил. И никто даже не успел пожаловаться на отключение электричества, вся процедура не заняла и пяти минут.

Завтра утром, в пятницу, 17 января, в 3.17 таймер сработает. В результате короткого замыкания здание погрузится в темноту. А затем начнется пожар, возгоранию поможет фосфорная таблетка в таймере. Здание старое, с деревянными перекрытиями, да и проводка в нем ветхая. Хозяин тратил деньги в основном не на безопасность, а на косметический ремонт — обычное явление для старых домов Парижа. Так что через несколько минут огонь охватит все строение, и к тому времени, когда раздастся первый сигнал пожарной тревоги, здесь уже будет настоящая преисподняя. Обесточенные лифты бесполезны, на внутренней лестнице — кромешная тьма. Здание насчитывает семь этажей, на каждом — по две большие квартиры. Спастись смогут лишь квартиранты, проживающие на нижних этажах. У обитателей верхних шансы эвакуироваться минимальны, точнее, отсутствуют вообще.

Его в первую очередь интересовал именно верхний этаж. Эти апартаменты снимала великая княгиня Екатерина Михайловна для себя и своей семьи — матери, великой княгини Марии, и сына, двадцатидвухлетнего великого князя Сергея Романова, в котором практически все видели будущего русского царя, если, конечно, на это согласится Россия. Александр только что поработал над тем, чтобы этого не произошло.

56

Отель «Сент-Оранж», улица Нормандии. Все тот же день — четверг, 16 января, 14.30

Мартен стоял у окна холодного, обшарпанного номера гостиницы, где остановился Коваленко. Русский детектив в это время сосредоточенно выстукивал что-то на клавиатуре своего лэптопа — ему нужно было срочно отправить в Москву отчет за день. На кровати возле крохотного стола, за которым разместился Коваленко, валялись записная книжка Хэллидея и папка Дэна Форда.

Грузный, бородатый Юрий Коваленко был похож на медведя. Его большой живот, обтянутый синим свитером, выпирал из расстегнутого пиджака, под полой которого пряталась поясная кобура с внушительным пистолетом. Наблюдая за тем, как тот работает, Николас вновь подумал, что облик этакого добродушного толстяка обманчив. Подобное чувство зародилось у Мартена, еще когда они впервые повстречались в гостиничном номере, где толпились люди Ленара, а на кровати лежало бездыханное тело Хэллидея. Потом — в квартире Армана…

Ленар — хороший детектив, но Коваленко был все-таки лучше, более проницательный, независимый, дотошный. Он неустанно подтверждал свои способности: установил несанкционированную слежку за квартирой Дэна Форда, устроил за ним же рано утром загородную погоню, непринужденно допросил Мартена, когда они возвращались с места убийства на реке, разыграл от начала до конца спектакль с Клем, обыскал, словно собака-ищейка, двор Армана, когда оттуда ушли люди Ленара, и в итоге обнаружил тайник. Вместо того чтобы сдать мешок с компроматом французской полиции, Коваленко сел в засаду, чтобы выследить того, кто за ней явится. Причем он был на сто процентов уверен, что кто-то придет со стороны закоулка, а вовсе не из квартиры. Короче говоря, действовал он хитро и вместе с тем решительно и определенно пришелся бы по душе Рыжему Макклэтчи.

Но если оставить в стороне его настырность и мастерство, оставался ключевой вопрос: чего он добивается? Снова напрашивался вывод о том, что присутствие Коваленко в Париже связано не только с убийством Альфреда Нойса. Были у него какие-то свои цели, в которых он не признавался французской полиции. Ко всему этому следовало добавить сведения, которые Коваленко наверняка получил у русских следователей, побывавших в Лос-Анджелесе вскоре после того, как там был убит Реймонд. И еще он знал, что Хэллидей входил в лучшую бригаду лос-анджелесской полиции. Следовательно, вполне можно было предположить, что Коваленко прослеживал четкую связь между прошлым и будущим, то есть считал, что случившееся в Лос-Анджелесе имеет прямое отношение к событиям в Париже.

— Не хотите ли водки, мистер Мартен? — Коваленко неожиданно захлопнул свой лэптоп, бодро встал и, поеживаясь от холода, подошел к ветхой тумбочке, на которой стояла опорожненная на две трети бутылка.

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда выпью за нас двоих. — Русский налил небольшой стакан доверху, приветственно поднял его и опрокинул в рот.

— Скажите-ка мне, что там? — Он указал пустым стаканом в сторону постели, на которой лежали записная книжка Хэллидея и папка Дэна Форда.

— Вы о чем?

— О том, что вы нашли в книжке детектива Хэллидея и в папке.

— Ничего.

— Так уж и ничего… Не забывайте, мистер Мартен, я еще не до конца убежден, что это не вы убили мистера Хэллидея. Кстати, и инспектор Ленар тоже разделяет мою точку зрения по этому вопросу. Если вы хотите, чтобы я пригласил в нашу компанию французскую полицию, то я с удовольствием выполню ваше желание.

— Ну, хорошо, — озлобленно бросил Николас.

Подойдя к тумбочке, он плеснул себе немного водки.

Проглотив ее залпом, он с пустым стаканом в руке в упор посмотрел на Коваленко. Запираться больше не имело смысла. Вся информация здесь, в руках русского, и рано или поздно он в ней разберется.

— Вам говорит что-нибудь имя Реймонда Оливера Торна?

— Естественно. Он искал в Лос-Анджелесе Альфреда Нойса. Был тяжело ранен в перестрелке с полицией и позже скончался. Труп кремирован.

— А может быть, и нет.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что Дэн Форд так не думал. Он выяснил, что полицейские записи, касающиеся Торна, исчезли из многочисленных досье. Более того, лица, имевшие отношение к оформлению свидетельства о смерти Торна и его кремации, или погибли, или пропали без вести. Судя по всему, такие же подозрения имелись и у Хэллидея, который пошел по следу известного калифорнийского пластического хирурга, внезапно отошедшего от дел и уехавшего в Коста-Рику. Причем произошло это в течение нескольких дней после смерти Торна. Потом он появился в Аргентине, но уже под другим именем. Не знаю, что это все значит. Но во всяком случае, этого было достаточно для того, чтобы Хэллидей купил авиабилет до Буэнос-Айреса. Он намеревался вылететь туда сразу после того, как разберется с делами здесь, в Париже. Все свидетельства на этот счет вы можете найти там, — кивнул Мартен в сторону книжки, валявшейся на кровати. — Его записи, его билет…

— Почему вы утаили эту информацию от инспектора Ленара?

Вопрос был хороший, и Мартен не сразу нашелся, что ответить — так, чтобы не «засветиться». Не разболтать, что произошло с Реймондом в Лос-Анджелесе и почему мертвы члены бригады. Вдруг ему пришла в голову гениальная мысль, как избежать прямого ответа на вопрос и одновременно получить то, что было ему нужнее всего, но находилось вне досягаемости, — копию отпечатка пальца, снятого полицией с машины Дэна Форда. Ход был рискованный, потому что если Коваленко отреагирует не самым дружелюбным образом, то можно потерять все и оказаться в лапах парижской полиции. И все же возможность открывалась благоприятная и неожиданная. Каков бы ни был риск, было бы глупо не попытаться ею воспользоваться.

— А если я скажу вам, что в убийстве Альфреда Нойса Дэн Форд подозревал Реймонда Торна?

— Торна?

— Да. К тому же не исключено, что сами Хэллидей и Дэн стали жертвами этого человека. Как вы знаете, все трое были причастны к событиям, заворачивавшимся вокруг Торна в Лос-Анджелесе.

Мартен заметил, как в глазах Коваленко, которые до того оставались равнодушными, пробежала искорка. Значит, он на правильном пути. Что ж, пойдем дальше.

— Нойса убивают в Париже. Следом приезжает Хэллидей. Форд уже здесь в качестве корреспондента «Лос-Анджелес таймс». Никто из них не узнает Торна, поскольку тот перенес пластическую операцию, но он-то знает их всех, а они подобрались слишком близко к его делам.

— Значит, мистер Мартен, вы исходите из того, что главной его целью был Нойс. — Коваленко отработанным движением руки поднял бутылку и разлил остатки водки по стаканам, потом протянул собеседнику его порцию. — Интересно, а у Форда были какие-нибудь мысли о том, чего этому Реймонду Торну было нужно от Нойса сначала в Лос-Анджелесе, а потом здесь, в Париже? Или по какой причине он мог убить Нойса?

— Если у него такие мысли и были, он ими со мной не делился.

— Та-ак. — Коваленко сделал большой глоток. — Что у нас имеется в наличии? Некий безликий подозреваемый и убийства без ясных мотивов. Почему он убил Нойса, почему убил Форда или Хэллидея? Единственное объяснение пока сводится к тому, что они видели его в прежнем воплощении. Кроме того, насколько известно всем остальным, этот человек мертв. Кремирован. Концы с концами не сходятся.

Мартен пригубил водки. Если и раскрывать перед Коваленко оставшиеся карты, то именно сейчас.

«Доверься русскому, — подсказал ему внутренний голос. — Поверь, он преследует собственные цели и не выдаст тебя Ленару».

— Если отпечаток пальца, оставленный на машине Дэна, принадлежит Реймонду, я могу однозначно доказать все, о чем говорил.

— Каким образом?

Мартен до конца допил водку.

— Хэллидей сделал компьютерную копию протокола об аресте Реймонда Торна лос-анджелесской полицией. Когда? Не знаю. Но там есть отпечатки пальцев и фотография преступника.

— Компьютерная копия… То есть диск?

— Да.

Коваленко уставился на него, не веря собственным ушам.

— Вы нашли это в его записной книжке?

— Да.

57

Улица Тюренн, 15.45

Продавец положил в пакет бутылку водки, а следом за ней солидный кусок сыра грюйер, бумажный сверток с тонко нарезанной салями и большой батон. Куплены были также зубная щетка, тюбик зубной пасты, упаковка одноразовых бритв и небольшой баллончик с кремом для бритья.

— Merci, — поблагодарил Мартен, расплачиваясь за покупку.

Выйдя из местного магазинчика, он свернул на улицу Нормандии и зашагал к отелю, в котором остановился Коваленко. В последние несколько часов заметно похолодало, поднялся ветер, пригнавший стадо темных облаков, из которых время от времени начинал сыпать снег. Руки быстро замерзли, изо рта валил пар. Было такое чувство, что он находится в Манчестере, а не в Париже.

Коваленко послал его в магазин пополнить запасы продовольствия и закупить туалетные принадлежности. А сам, вне сомнения, хотел в это время подробнее изучить книжку Хэллидея и папку Форда в надежде отобрать кое-что лично для себя, не прибегая к посторонней помощи. Оба прекрасно понимали, что Мартен мог просто уйти, несмотря на отсутствие паспорта. Чтобы подстраховаться на этот случай, русский сообщил ему, что три с половиной часа назад поезд «Евростар» прибыл в Лондон, но без Николаса Мартена, о чем лондонская полиция в считанные минуты уведомила Ленара. Вне себя от бешенства, Ленар тут же позвонил Коваленко — не для того даже, чтобы информировать его о случившемся, а скорее с целью «выпустить пар». Француз заявил, что расценивает поведение Мартена как личное оскорбление и объявляет общегородской розыск с целью арестовать мерзавца.

— Считаю своим долгом предупредить вас, чтобы вели себя поосторожнее. Так вы идете в магазин?

Вообще-то у Коваленко не было иного выбора. Буквально за минуту до ухода Мартена он запросил у Ленара дубликат досье по делу об убийстве Дэна Форда. Договорились, что документы будут немедленно доставлены в гостиничный номер. Русский особо подчеркнул, что ему нужно полное досье, с четкой фотокопией отпечатка, снятого с машины. Таким образом, было очевидно, что Мартену не следует находиться в комнате, куда в любой момент могут заявиться полицейские, а то и сам Ленар.

Размышляя об этом, Мартен брел, склонив голову и пряча лицо от порывов ветра и мокрых снежных хлопьев. Не менее очевидным ему представлялось и то, что нужно всерьез опасаться полиции, которая рыщет вокруг в надежде найти его.

Опасливо войдя в обветшавший вестибюль гостиницы «Сент-Оранж», Мартен отряхнул снег с головы и плеч. За гостиничной стойкой оживленно болтала по телефону маленькая женщина в черном свитере с изможденным лицом и седыми волосами-сосульками.

Он поймал на себе ее цепкий взгляд, когда проходил мимо. Она отвернулась, лишь когда он подошел к лифту и нажал на кнопку. Ждать пришлось около минуты, и Мартен заметил, что она снова пристально смотрит на него. Наконец дверь открылась, он зашел внутрь и нажал на кнопку этажа, где находился номер Коваленко.

Дверцы закрылись; лифт с натугой пополз вверх, скрипя и повизгивая на пути. Николас расслабился, получив возможность хоть несколько мгновений побыть один. Теперь, когда тебя никто не разглядывает, можно обдумать сложившуюся ситуацию. Помимо очевидных факторов риска, таких как Коваленко и французская полиция, было кое-что еще, что не давало ему покоя. Мысль эта терзала его с утра, и он жалел, что не может обсудить ее с леди Клем. В душе нарастало ощущение, что Ребекка не сказала ему всей правды, когда он предыдущим вечером наконец получил возможность поговорить с ней в отеле «Крийон». Ее рассказ о том, как она уснула в ванне, выпив бокал шампанского, не показался ему искренним. Наверняка с ней приключилось что-то еще.

Что именно? Она не могла или не хотела говорить об этом. Может быть, у нее есть любовник? Но сейчас не время быть легкомысленной. Не время, если на свободе бродит Реймонд. Нужно как-то внушить ей, что необходимо всегда быть начеку, сознавая, где и с кем ты находишься. Необходимо…

Громко ухнув, лифт резко остановился. Дверцы разошлись в стороны, он выглянул в коридор. Пусто. Мартен осторожно вышел из кабины и направился к двери номера Коваленко.

Внезапно им овладела неуверенность. Полицейских машин на улице не было. Прибыл ли посыльный от Ленара или еще нет? Или, может быть, уже ушел? А что, если этот человек приехал в машине без опознавательных знаков и сидит сейчас у русского?

Мартен подошел к двери и прислушался.

Ничего подозрительного.

Выждав еще несколько секунд, он постучал. Ответа не последовало. Отлучался он ненадолго, а русский ничего не говорил о том, что тоже собирается выйти на улицу.

Снова постучал — безрезультатно. Наконец Мартен решился и толкнул дверь — она оказалась незапертой.

— Коваленко? — с опаской позвал он.

Никто не ответил, и Николас шире приоткрыл дверь. В номере никого не было. Лэптоп русского лежал на кровати, рядом — его пиджак. Мартен вошел, плотно притворив за собой дверь, и поставил пакет с покупками на стол. Так где же Коваленко? Полиция приходила или нет?

Сделав еще шаг, он увидел, что из-под пиджака русского детектива торчал большой желтовато-коричневый конверт с печатью парижской полицейской префектуры. Затаив дыхание, Мартен вытащил его и открыл. Страниц пятьдесят убористого текста и с десяток фотографий места преступления, первым в пачке был снимок отпечатка среднего пальца со штампом: «Pièce à conviction #7».[23]

— Это наверняка будет вам интересно, — раздался за спиной голос с характерным акцентом.

Николас резко повернулся: Коваленко стоял в двери, держа в руке компьютерный диск.

— Где вы были?

— В туалете. — Русский вошел и захлопнул за собой дверь.

58

— Видели? — Мартен кивком указал на диск.

— Сравнил ли я два отпечатка? Да.

— И что же?

— Сами посмотрите.

Коваленко подошел к кровати, вставил диск в компьютер и отступил на шаг. Экран заполнила схема отпечатков пальцев Реймонда из лос-анджелесского досье. Коваленко навел курсор на изображение правой руки и щелкнул, потом отдельно выделил средний палец и наконец дошел до квадратика с командой «увеличить». Один предельно четкий отпечаток разросся на весь экран. Мартен поднес к экрану увеличенный фотоснимок и почувствовал, как у него учащенно забилось сердце: каждая линия, каждая завитушка, каждый изгиб на обоих изображениях идеально совпадали.

— Боже правый, — прошептал он, изумленно уставившись на Коваленко.

Ответный взгляд русского был очень внимателен.

— Ваш Реймонд Оливер Торн восстал из пепла и прилетел в Париж. Думаю, мы не ошибемся в предположении, что именно он был тем, кто убил Дэна Форда, а также Жана-Люка…

— Вабра.

— Как вы сказали? — тут же оживился Коваленко.

Мартен резко отвернулся от экрана и посмотрел собеседнику прямо в глаза:

— Вабр — это фамилия печатника.

— А вы откуда знаете? Ни я, ни Ленар не называли ее ни вам, ни кому-либо другому.

— Я нашел ее в записях Дэна.

Глубокий, почти животный страх, который вызывал у него Реймонд, казавшийся безудержным, неуязвимым, загадочным существом из какого-то иного мира, внезапно отступил. Как ни странно, душу успокаивала определенность. Стало доподлинно известно: монстр жив. Эта уверенность придала Мартену смелости для того, чтобы сделать следующий шаг во взаимоотношениях с Коваленко.

— Французское слово «carte» означает географическую карту или какую-то схему, а также меню. Вы искали карту, а оказалось, что речь идет о меню, которое Дэн Форд намеревался забрать у Вабра, перед тем как был убит.

— Я выяснил все значения этого слова, мистер Мартен. Компания, где работал Вабр, не занимается изготовлением карт и вот уже на протяжении двух лет не отпечатала ни одного меню. Не было никаких карт или меню ни в машине Форда, ни в «тойоте» Вабра.

— Конечно не было. Его забрал Реймонд. — Мартен прошелся по комнате. — Он откуда-то узнал, что Вабр имеет в своем распоряжении нечто и собирается отдать это Дэну. Реймонд не только хотел сам заполучить эту вещь, ему также не было нужно, чтобы кто-нибудь из них упоминал о ней впоследствии. Вот он и убил обоих.

— Откуда же Вабр взял это самое «меню», если его не напечатала его компания? И почему он позвонил мистеру Форду в три часа утра, попросив его выехать далеко за город, чтобы передать ему это?

— О том же самом я задумался, когда нашел меню в портфеле Дэна. К чему такая срочность? — Николас нервно взъерошил волосы. — Что, если Вабр к тому времени уже предупредил Дэна о существовании меню и сказал ему, к какому случаю оно приурочено? Если это было что-то действительно важное, а не обычная светская вечеринка, Дэн мог захотеть сам увидеть меню, чтобы лично удостовериться в подлинности информации, а может быть, и еще в чем-то. Тогда он мог попросить Вабра звонить ему в любое время дня или ночи, как только тот раздобудет нужную вещь, и они без промедления встретятся. И вот Вабр достал эту вещь, но только тут осознал всю ее важность. Он забеспокоился, а стоит ли ему соваться в это дело, стоит ли разглашать подобную информацию прессе. Эта мысль не дает ему спать. Но в конце концов, среди ночи, он все же принимает решение: да, Дэну следует знать об этом. Тут же звонит и назначает встречу. Кто знает, может быть, о ее месте они договорились заранее или встречались там уже…

Коваленко долго молча смотрел на него. И когда заговорил, голос его был необычайно тих:

— Что ж, сценарий весьма правдоподобный, мистер Мартен. В особенности если, как вы говорите, речь шла о меню по случаю события, огласки которого не хотел Реймонд. Не хотел до такой степени, что даже не допустил, чтобы эту тему обсуждали два человека.

— Послушайте, Коваленко, — Николас пристально смотрел на него, — это было не первое меню, а второе.

— Не понимаю.

— Сейчас увидите.

Мартен открыл портфель Форда, вынул конверт Китнера, извлек оттуда меню и протянул его русскому.

— Вот первое. Вабр передал его Дэну ранее. Не знаю, за чем охотился Дэн или думал, что охотится. Не знаю, имело ли это меню какое-то отношение ко второму. Не знаю, почему он был убит. Но мы явно имеем дело с событиями, в центре которых оказываются знатные русские особы. Может, вы как-то просветите меня на этот счет?

Коваленко взглянул на листок. Плотный, дорогой картон, тисненый шрифт темного золота:

Carte Commémoratif

En l'honneur de la Famille Splendide Romanov

Paris, France — 16 Janvier

151 Avenue George V[24]

Мартен заметил, что на лице собеседника отразилось удивление, но тот постарался скрыть это.

— Похоже на безобидную вечеринку, — равнодушно констатировал Коваленко.

— Все очень безобидно — до тех пор, пока один за другим не начинают гибнуть люди, а мы выясняем, что Реймонд не только жив, но бродит где-то рядом. — Николас помолчал, затем продолжил: — Реймонд искромсал моего друга в куски. Вы — русский полицейский, расследующий убийство Альфреда Нойса, бывшего гражданина России. Он купил в Монако бриллианты у Фабиана Кюртэ, который тоже был убит и тоже был когда-то российским гражданином. Год назад ваши следователи побывали в Америке и Мексике по следам убийств бывших россиян, которые, как считается, также пали от руки Реймонда. Романовы — одно из самых выдающихся семейств в русской истории. Так скажите, инспектор, какова связь между Романовыми, с одной стороны, и Нойсом и прочими — с другой?

Детектив пожал плечами:

— Не знаю, есть ли тут вообще какая-нибудь связь.

— Действительно не знаете?

— Нет.

— Что же за чертовщина такая? Сплошная цепь совпадений? — Из русского по-прежнему невозможно было вытянуть хоть что-то путное. — Хорошо, пусть так. Но разве можно считать совпадением наличие двух меню?

— Мистер Мартен, мы не можем сказать наверняка, существует ли второе меню. Это всего лишь ваша гипотеза. Судя по тому, что нам известно, мистер Форд вполне мог охотиться за какой-то картой, о чем я говорил с самого начала.

Мартен ткнул пальцем в меню, на котором значилась фамилия Романовых:

— Тогда почему же он присвоил этому меню номер?

— Номер?

— Посмотрите с обратной стороны, вот тут, внизу.

Коваленко перевернул карточку. Действительно, снизу от руки было написано: «Жан-Люк Вабр. Меню № 1».

— Это почерк Дэна.

Мартен заметил, как его собеседник пробежал листок глазами снизу вверх. Что-то явно привлекло его внимание — в верхней части. Затем, снова пожав плечами, он вернул меню обратно:

— Ну, пронумеровал. Может быть, у него был такой метод систематизации материалов в своем досье.

— Но есть кое-что еще. То, что написано тем же почерком на верху карточки. Я же видел, как вы рассматривали эту надпись. О чем она?

Коваленко замялся.

— Ну, скажите же, что там написано.

— Ожидается присутствие Китнера, — без всяких эмоций, словно автомат, выдал Коваленко.

— Ранее вы мне говорили, что неважно читаете по-английски. Вот я и хотел убедиться, хорошо ли вы поняли эту надпись.

— Я все прекрасно понял, мистер Мартен.

— Он имеет в виду сэра Питера Китнера, председателя совета директоров компании «Медиакорп».

— Откуда такая уверенность? Думаю, в мире живет не так уж мало Китнеров.

— Может быть, вот это кое-что прояснит для вас. — Николас высыпал перед Коваленко содержание китнеровского конверта. Это были собранные Фордом вырезки газетных статей о сэре Питере Китнере.

Можно привлечь и сведения, почерпнутые из телефонного разговора с женой Альфреда Нойса. Ставка была на то, что Коваленко «проглотит наживку», сочтя эти данные взятыми из записей Дэна Форда. Приосанившись, Мартен заявил веским тоном:

— Питер Китнер был другом Альфреда Нойса. Нойс прибыл в Лондон в день церемонии посвящения Китнера в рыцари. В тот же день Реймонд пытался разыскать его в Лос-Анджелесе. Вот я вас и спрашиваю: каково место Китнера во всем этом?

Русский слегка усмехнулся:

— А вы, похоже, немало знаете, мистер Мартен.

— Чуть-чуть… Пользуясь вашими же словами, сказанными в ответ на вопрос Дэна о том, что вы знаете об Америке. Чуть-чуть? Нет, вы-то знаете гораздо больше. Признайтесь, ведь вы были удивлены, увидев меню. И еще большее удивление вызвало у вас имя Китнера, которое вы прочли. Что ж, я выложил вам все, что у меня было. Теперь ваша очередь.

— Не забывайтесь, мистер Мартен! Вы во Франции на нелегальном положении. И мне нет никаких причин рассказывать вам что бы то ни было.

— Может быть, и нет. Но почему-то у меня такое чувство, что у вас также нет абсолютно никаких причин предавать огласке нашу беседу. Если бы это было не так, то вы позвонили бы Ленару в ту же минуту, как только подобрали меня на улице. — Мартен снова подошел к Коваленко из противоположного конца номера. — Еще раз повторяю вам, инспектор: Реймонд в куски искромсал моего лучшего друга. И я не могу оставить это просто так. Если вы не поможете мне, то я наберусь смелости и сам пойду к Ленару. Уверен, что он сочтет имеющуюся у меня информацию весьма любопытной. В особенности когда задастся вопросом, почему вы привезли меня сюда, не поставив его в известность. Его любопытство еще более возрастет, когда он выяснит, что в вашем распоряжении находятся записная книжка Хэллидея и папка Форда.

Коваленко молча рассматривал его. В конце концов он заговорил, и голос его был мягок, даже нежен:

— Похоже, вы очень дорожили дружбой с мистером Фордом.

— Да, очень.

Коваленко задумчиво покивал и пошел к столику у двери за бутылкой, купленной Мартеном. Плеснув себе немного водки, он подержал стакан на весу и перевел взгляд на Мартена.

— Вполне возможно, мистер Мартен, что Питер Китнер был еще одной целью Реймонда Торна.

— Китнер?

— Совершенно верно.

— Но почему?

— Я сказал: возможно. Это не означает, что вероятность очень высока. Питер Китнер — очень известный человек. К тому же, как вы упомянули, друг Альфреда Нойса. — Коваленко отпил водки. — Это просто одна из множества теорий, которые мы здесь с вами строим.

Беседу внезапно прервал резкий звонок сотового телефона Коваленко. Тот немедленно поставил стакан на стол.

— Да, — произнес по-русски Коваленко, прижимая телефон к уху, и продолжил непонятный разговор, повернувшись к Мартену спиной.

Он положил меню и газетные вырезки обратно в папку Форда. И Форд, и Хэллидей были уверены, что Реймонд все еще жив. Оба оказались правы. К тому же по какой-то причине Дэн выделил в своем расследовании линию Китнера. Как он к ней пришел, сейчас уже не узнать. Но теперь и Коваленко не сбрасывает Китнера со счетов, допуская, что тот может быть еще одной целью Реймонда. Говоря об этом, он почти подтвердил правоту Мартена насчет того, что Нойс и Китнер были друзьями. Однако всему происходящему еще нет достаточных объяснений. И непонятно, какова причастность к этим делам Нойса, Кюртэ и прочих убитых в США и Мексике.

Тем не менее Мартен понимал, что между драматическими событиями существует какая-то взаимосвязь. В данный перечень входили записи о 7 апреля в Москве, о ключах от банковской ячейки и другие заметки в ежедневнике Реймонда, в особенности относящиеся к Лондону. Но такие вещи не подлежали обсуждению с Коваленко, учитывая, кем Мартен был в действительности и то, что он старался сохранить в тайне. Даже если он скажет, что узнал эти данные от Дэна Форда, русский все равно сохранит подозрительность, а раскрытие щекотливых деталей лишь усилит недоверие. Мартен не мог себе позволить этого, особенно когда основополагающим было предположение, что Нойса и Кюртэ убил Реймонд, а не кто-то другой. Впрочем, кто же еще, если теперь они знали, что тот жив и находится в Париже?

И оставался вопрос: зачем? Зачем он пошел на такой шаг и чего надеялся добиться? И еще — к чему приложить второе меню? Какое еще ожидалось событие, требующее меню, причем настолько секретное, что Реймонд вынужден был учинить настоящую резню, чтобы об этих планах никто ничего не узнал? Ведь иначе как резней его расправу над Дэном Фордом и Жан-Люком Вабром не назовешь.

Мартен посмотрел на Коваленко, который в дальнем углу комнаты продолжал общаться по телефону. Хорошо, установлено, что Реймонд здесь. Но как найти его, откуда хотя бы узнать, как он выглядит? Если бы каким-то образом удалось разыскать хирурга, который делал Реймонду пластическую операцию, то Коваленко, возможно, сумел бы добиться через аргентинскую полицию судебного постановления, обязывающего доктора раскрыть имя пациента, а также предоставить фотографию, на которой этот пациент запечатлен после операции. В результате у них в распоряжении были бы и его имя, и лицо. Далее, если Реймонд прибыл во Францию легально, авиарейсом и с аргентинским паспортом, то ему пришлось пройти паспортный контроль. Тогда можно установить, в какой аэропорт и в какой день он прилетел.

Мартен подошел к кровати и раскрыл записную книжку Хэллидея. Перелистнул одну страницу, другую, третью и наконец нашел то, что искал: «Доктор Герман Грей, пластический хирург. 48 лет. Проживал в Бель-Эр. Неожиданно для всех уволился, продал дом и выехал из страны».

Рядом с именем Грея в скобках значилось: «Пуэрто-Кепос в Коста-Рике, затем Розарио в Аргентине. Сменил имя на Джеймс Патрик Одетт. ALC/несчастный случай на охоте».

ALC — что же это такое или кто такой? Раньше он допускал, что Хэллидей мог случайно переставить местами буквы. Память снова услужливо подсказала, что ACL — это «передняя крестообразная связка колена», повредить которую можно и на охоте. Однако теперь прежней уверенности не было.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, он вскинул голову. Коваленко уже не говорил по телефону, а стоял у кровати и смотрел на него.

— Ребус решаете?

— Вам говорит что-нибудь аббревиатура ALC?

Мартен вновь заметил мимолетное выражение удивления на лице Коваленко.

— Это зависит…

— От чего?

— От контекста, в котором употреблено сокращение.

— Оно встречается в записках Хэллидея, там, где он докапывается до Реймонда и его хирурга в Аргентине.

— Хирурга по имени Джеймс Патрик Одетт?

— Значит, вы все-таки изучали книжку Хэллидея.

— Да, но всего лишь искал в ней диск.

— А как же узнали про Одетта?

— В день убийства детектива Хэллидея доктор Одетт погиб в результате пожара, вспыхнувшего в офисном здании в городе Розарио в Аргентине. Здание, где врач снимал кабинет, сгорело дотла. Погибли еще семеро людей. Огонь уничтожил все, что находилось внутри.

— Вы хотите сказать, истории болезни, рентгеновские снимки…

— Все, мистер Мартен, абсолютно все.

— Точно та же история, что и с другими медицинскими архивами и полицейскими базами данных.

Коваленко кивнул:

— Информация поступила ко мне из моего управления в Москве. Я получил ее, когда возвратился с места убийства Хэллидея и незадолго до того, как поехал сторожить квартиру мистера Форда. — Взгляд его стал отсутствующим, точно в голову ему пришла какая-то тревожная мысль.

Судя по всему, русский только что из телефонного разговора получил свежую порцию данных, причем далеко не самых оптимистичных. И в душе его наверняка происходила борьба по поводу того, какой частью этих данных можно поделиться с Мартеном, если вообще стоит с ним делиться. Наконец взгляд Коваленко снова стал осмысленным. В его глазах теперь читалась не только тревога, но и искренность или, если угодно, беззащитность, какой Николас ранее у него не замечал. Это служило признаком того, что русский решился посвятить собеседника в свои тайны.

— Хотите знать, как и почему у меня появилась такая информация? Я не зря сказал вам, что все зависит от контекста, в котором употребляется сокращение ALC. Джеймс Патрик Одетт — это пластический хирург, у которого был единственный, эксклюзивный пациент. Зовут этого пациента Александр Луис Кабрера.[25] Он получил очень серьезное ранение в результате несчастного случая на охоте в Андах: стрелял в оленя, а ружье разорвалось ему прямо в лицо.

— Когда, — несколько запнулся Мартен, потому что уже знал ответ, — это случилось?

— В марте прошлого года.

— В марте, говорите?

— Да.

— Кто был с ним рядом?

— Никого. Его единственный компаньон находился далеко, потому что ушел вперед по тропе. — Голос Коваленко вдруг зазвучал жестче. И не потому, что он забеспокоился, что уже рассказал лишнее. Скорее, ему самому не хотелось верить в то, что он говорит. — Я знаю, что вы сейчас думаете, мистер Мартен. Вы думаете, что все это было подстроено. Что этот несчастный случай был вовсе не случайным. И что произошел он не в Андах, а в Лос-Анджелесе, в перестрелке с полицией. Но на деле все обстояло не так. Есть отчет бригады медиков-спасателей, которая эвакуировала его из гор на вертолете, есть описание курса лечения в больнице. Есть, наконец, записи лечащих врачей.

— Эти записи могут быть фальшивкой.

— Согласен. Но есть одно существенное «но». Александр Кабрера — очень крупный и вполне законопослушный аргентинский бизнесмен. Приключившееся с ним несчастье освещалось в стране крайне широко.

— Почему же тогда Хэллидей сел ему на хвост? Почему он здесь о нем писал? — Николас сунул ежедневник под нос Коваленко.

— Мне нечего на это ответить, — улыбнулся русский. — Но скажу вам, что Александр Кабрера не только очень известный, но и чрезвычайно успешный предприниматель. Он владеет глобальной компанией по строительству и эксплуатации трубопроводов с представительствами по всему миру. У него есть постоянно арендованные офисы и номера в пятизвездочных отелях дюжины крупнейших городов, в том числе здесь, в Париже, в отеле «Риц».

— Так Кабрера сейчас здесь, в Париже?

— Его нынешнее местонахождение мне неизвестно. Я всего лишь заметил, что он здесь постоянно снимает гостиничный номер. Не пытайтесь искать совпадения там, где их нет, мистер Мартен. Не могу представить себе, что такой человек, как Кабрера, может оказаться этим вашим мерзавцем Реймондом Торном.

— Но почему-то это смог себе представить Хэллидей.

— Неужели? А вдруг это было просто условное обозначение? Какой-то невинный вопрос к доктору Одетту?

— Нам этого уже никогда не узнать. Обоих нет в живых — ни Хэллидея, ни доктора.

Мартен замолчал, подошел к окну и посмотрел на улицу. Постоял некоторое время молча, потирая замерзшие руки и глядя на снег, кружащий за окном.

— В таком случае какое вам вообще дело до Александра Кабреры? — наконец поинтересовался он.

— Он старший сын сэра Питера Китнера.

— Что? — изумился Мартен.

— Александр Кабрера рожден от первого брака.

— И все об этом знают?

— Нет. По правде говоря, думаю, что об этом знают очень немногие. Сомневаюсь, что об этом знают даже его близкие.

— Но вы-то знаете.

Коваленко удовлетворенно кивнул.

— Откуда?

— Скажем так: знаю — и все.

Вот и еще одно подтверждение того, что у Коваленко есть какая-то особая повестка дня. Что ж, это его право. Мартен решил не совать нос в дела русского. Пусть тот сам решает, до какой степени раскрывать карты.

— Давайте-ка вернемся к Китнеру.

Коваленко взял стакан.

— Не желаете выпить, мистер Мартен?

— Я бы желал узнать у вас, что происходит с Питером Китнером. Почему сегодня вечером он присутствует на ужине, который дают Романовы?

— Да потому, мистер Мартен, что сэр Питер Китнер — один из Романовых.

59

Все еще четверг, 16 января, 18.20

Апартаменты с окнами на улицу в доме номер 127 по авеню Ош были просторны, заново обставлены и недавно отремонтированы. Они состояли из двух квартир и комнаты для постоянной прислуги. Из окон даже в снежную погоду были видны огни Триумфальной арки, расположенной в двух кварталах отсюда, и водоворот машин вокруг нее.

В одной из квартир проживала великая княгиня Екатерина вместе с матерью, великой княгиней Марией. Другая квартира была отведена сыну Екатерины — великому князю Сергею Петровичу Романову. Комната прислуги, куда поставили две односпальные кровати, предназначалась четырем телохранителям, которые дежурили круглосуточно парами. Великая княгиня Екатерина спланировала все сама, и заведенный ею порядок должен был сохраняться еще два дня, пока семья не покинет этот дом. Ей уже виделись толпы народа, которые заполнят улицу в надежде хоть мельком увидеть того, кто станет вскоре царем России — первым почти за столетие.

— Как в Москве, — задумчиво проговорила мать, великая княгиня Мария, глядя на снегопад из окна гостиной.

— Да, на Москву похоже, — подтвердила Екатерина.

Долгое путешествие вовсе не сказалось на их внешности, а возможно, оживление на их лицах и сияющие глаза были вызваны предвкушением предстоящих событий. В дверь постучали.

— Войдите! — Великая княгиня Екатерина повернулась, ожидая увидеть своего сына, тоже готового отправиться на прием на авеню Георга V, до которого было всего несколько минут езды. Однако это был Октавио, их телохранитель со шрамом на лице.

— Мы произвели полный осмотр здания, ваше высочество. Все в порядке. Обе двери черного хода заперты. Вернее, одна была открыта, но сейчас ее заперли. У парадного входа теперь круглосуточно дежурит швейцар. Его хозяин знает о нашем прибытии. Никого без нашего ведома не пустят.

— Прекрасно, Октавио.

— Машина будет подана, как только прикажете, ваше высочество.

— Спа…

Великая княгиня Екатерина Михайловна, намеревавшаяся поблагодарить охранника, запнулась на полуслове. Она смотрела мимо Октавио на дверь, в проеме которой в этот момент появился ее сын. Свет из коридора словно золотом обрамлял его статную фигуру. На нем был темный костюм отличного покроя, накрахмаленная сорочка и повязанный щегольским узлом галстук насыщенно-красного цвета. Он был очень хорош собой — как всегда. Но в его облике появилось новое — более важное, чем просто мужская красота. Сергей выработал в себе новую манеру держаться — с достоинством, самоуверенно, царственно.

Раньше в ее душу закрадывалось сомнение, сможет ли он соответствовать своей новой роли. Всю дорогу, пока они ехали в Париж, Сергей играл в какие-то компьютерные игры. Типичный оболтус двадцати двух лет — спутанные волосы, синие джинсы, мешковатый свитер. Однако теперь от прежнего облика не осталось и следа, как и от недавних сомнений. Вчерашнего мальчика больше нет. Его место занял высокообразованный, зрелый мужчина, полностью готовый стать лидером нации.

— Мама, бабушка, вы готовы? — спросил он.

— Да, готовы, — ответила с улыбкой Екатерина и впервые назвала сына так, как уже завтра, по ее убеждению, будет называть его весь мир. — Царевич, мы готовы.

60

Питер Китнер одну за другой сунул руки в рукава накрахмаленной парадной сорочки. Обычно одеваться ему помогал французский камердинер, однако из-за снега застрял где-то в пробке. По этой причине ему был вынужден прислуживать его личный секретарь Тейлор Барри. Он только что подал боссу брюки с атласными лампасами к черному смокингу, а теперь рылся в комоде красного дерева в поисках подходящего галстука-бабочки.

Из всех вечеров, когда Барри приходилось прислуживать боссу в качестве лакея, этот был наихудшим. Хозяин буквально клокотал от гнева, а потому секретарю крепко доставалось, причем, с точки зрения Китнера, вполне заслуженно. Дело в том, что Барри не справился с заданием — он не смог организовать частную встречу с Александром Кабрерой и баронессой Маргой де Вьен. С выбором места встречи никаких проблем не было. Для нее быстро отыскали уединенную виллу под Версалем и быстро подготовили ее к приему гостей утром следующего дня. А вот связаться с Кабрерой или баронессой оказалось не под силу. Самое большее, что сумел Барри, так это оставить послания Кабрере везде, где только было можно, — в гостинице «Риц», в основной штаб-квартире его компании в Буэнос-Айресе, в европейской штаб-квартире в Лозанне. Послания, адресованные баронессе, были оставлены у нее дома в Оверни, а также в ее квартире в Цюрихе. Во всех случаях секретарю Китнера без особых церемоний заявляли, что хозяева путешествуют, а потому находятся вне досягаемости. Барри заранее готовился к тому, что такие заявления Китнер воспримет как личное оскорбление. Побеседовать с сэром Питером Китнером во всем мире считали за честь короли, президенты, элита делового сообщества. И никто, даже в чрезвычайной ситуации, еще не отказывался принять от него телефонный звонок, не говоря уже о том, чтобы объявить себя «вне досягаемости».

— Галстук, — лаконично потребовал Китнер, застегнув брюки.

— Да, сэр, — немедленно откликнулся Барри, подавая ему выбранную по собственному вкусу «бабочку».

Секретарь внутренне был готов к тому, что хозяин отвергнет его выбор. Однако тот взял галстук, окатив Барри холодным взглядом:

— Закончу одеваться сам. Скажите Хиггсу, чтобы машина была через пять минут.

— Слушаюсь, сэр. — Тейлор Барри поклонился и вышел, благодарный судьбе за то, что его наконец отослали прочь.

Китнер повернулся к зеркалу и начал завязывать галстук, раздраженно дергая за концы, но сдержал себя и замедлил движения. Барри был ни в чем не виноват. Встреча не состоялась по воле Кабреры и баронессы, а не личного секретаря, тот всего лишь честно выполнял свои обязанности. Китнер внезапно поймал себя на том, что смотрит на себя в зеркале, как на чужого человека, и быстро отвернулся.

Альфред Нойс убит. Фабиана Кюртэ тоже нет в живых. Нож и кинопленка исчезли. Сколько же времени прошло со времени трагедии в парке Монсо? Неужели двадцать лет? Он был одним из шести взрослых, которые участвовали в том дне рождения и снимали праздник на пленку. У них на глазах десятилетний Пол, сын Китнера и его жены Луизы, побежал за футбольным мячом, закатившимся за деревья. Нойс, не выключая камеру, пошел следом за мальчиком. И стал свидетелем того, как в грудь Полу вонзил нож невесть откуда взявшийся Александр, которому самому было тогда четырнадцать лет. Нойс мгновенно ухватил Александра за руку и развернул лицом к себе. А кинокамера все работала. Александр отчаянно пытался высвободиться, но не мог. Неожиданно выпустив из руки нож, он все-таки оттолкнул Нойса и бросился наутек. Однако все это уже не имело значения. Пол умирал, лежа на земле, пропитанной кровью. Удар ножа достиг сердца.

Александр бежал. Но он оставил две главные улики — орудие и саму сцену убийства, записанную на кинопленку марки «Супер-8». Нойс рассказал полиции о случившемся: Пола Китнера зарезал прятавшийся за деревьями подросток, который после совершения преступления бежал. Но больше полицейские не услышали от него ни слова. Он ни разу даже мельком не упомянул о том, что ему известна личность убийцы, что у него есть пленка, на которой преступление записано от начала до конца, и что ему удалось завладеть орудием убийства.

Он промолчал, потому что Питер Китнер был его лучшим другом на протяжении многих лет. К тому же Нойс был одним из немногих, кто знал истинное происхождение Китнера.

Он промолчал, потому что не ему было решать, как поступить с ножом и инкриминирующей записью. Решение на этот счет принимал Китнер.

В соответствии с этим решением на следующий день после того, как состоялись похороны Пола, Китнер вызвал к себе обоих — баронессу и Александра. Встреча состоялась в номере отеля «Захер» в Вене. Китнер не желал, чтобы его семье стало известно о существовании Александра. Он не хотел подвергать ее новым страданиям, которые наверняка принес бы скандальный процесс, когда один сын Китнера оказался бы на скамье подсудимых за убийство другого. Поэтому, предъявив попавшие к нему улики, он предложил баронессе и Александру соглашение. В обмен на молчание Китнера Александр должен был немедленно уехать из Европы в Южную Америку, где возьмет себе другое имя и начнет новую жизнь. При этом Китнер брался покрывать его расходы на жилье и образование. Александру было предложено подписать документ, в котором бы он навеки отказывался от претензий на свою родовую фамилию и обещал никогда не раскрывать свое настоящее происхождение. Иначе вещественные доказательства были бы переданы полиции. Другими словами, его платой за свободу становилось изгнание из Европы, а также из семьи, причем в самом суровом смысле слова. Отец наотрез отказывался признать Александра сыном.

У Китнера были все козыри — нож, фильм и очевидец в лице Нойса. Поэтому Александру не оставалось ничего иного, как подчиниться предъявленным требованиям. Баронессе также было велено подписать этот договор, так как Китнер прекрасно осознавал, что именно она была организатором и вдохновителем совершенного преступления.

Юридически Александр находился под ее опекой. А могущества баронессе было не занимать. Красавица-шведка русского происхождения, супруга французского филантропа барона Эдмона де Вьена входила в число влиятельнейших дам европейского света. Пути баронессы и Китнера в великосветских кругах часто пересекались. Внешне их отношения оставались сдержанно-деловыми. Однако за тщательно выстроенным фасадом скрывалась глубоко уязвленное самолюбие донельзя амбициозной женщины, в свое время грубо отвергнутой Китнером и его семьей, а потому посвятившей всю свою жизнь сведению с ними счетов.

Будь Китнер чуть проницательнее, он давно бы получил представление о том, какое будущее может его ожидать. Возможность предугадать свою судьбу представилась ему вскоре после того, как они познакомились и их роман только начинался. Предупреждение было скрыто в истории, которую она рассказала ему в холодный, ветреный день, когда влюбленные, взявшись за руки, прогуливались по набережной Сены. История эта, по словам рассказчицы, приключилась с ее близкой подругой из Стокгольма, когда та в пятнадцатилетнем возрасте вместе со своей школой побывала в Италии. И Китнер якобы первый, кому она открывает секрет подруги.

В Неаполе девушка случайно отстала от одноклассников и провожатых. Пытаясь найти путь обратно в отель, где они остановились, юная особа натолкнулась на уличного хулигана. Пригрозив ей ножом, тот заставил ее идти за собой. Потом, в обшарпанной комнатенке где-то в трущобах, он приставил свой огромный нож ей к горлу и потребовал от нее любви. Напуганная до полусмерти, она подчинилась. Но когда насильник лежал, отдыхая после собственного экстаза, девушка осторожно взяла нож и всадила его в грудь мерзавцу, а затем перерезала ему глотку. Но этого ей было недостаточно — она отрезала у него гениталии и швырнула их на пол. Затем пошла в ванную и тщательно вымылась, оделась и покинула квартиру. Полчаса спустя дорога в отель была найдена. Наконец-то состоялась встреча со школьными друзьями. Но никто из них не узнал о случившемся. Прошло более года, прежде чем подруга поведала наконец обо всем будущей баронессе.

Рассказ этот показался тогда Китнеру несколько странным и похожим на выдумку. Он не придал услышанному особого значения. Мало ли что сочинит двадцатилетняя красотка, пытаясь произвести впечатление своими жизненными познаниями. И все же одна деталь потрясла его вне зависимости от того, была ли эта история правдой или вымыслом: девушка не только убила мужчину, но и надругалась над его трупом. Можно понять, когда женщина мстит насильнику, даже убивает его. Но расчленение тела — это уже нечто другое.

Увидев кинокадры, запечатлевшие убийство Пола в парке, он тут же вспомнил странную историю и понял, что это не выдумка. Только не было никакой подруги. Баронесса рассказывала о самой себе. В мгновение ока она превратилась из жертвы в убийцу, а из убийцы — в мясника. Способность к такому превращению проливала особый свет на гибель его любимого сына. Тот был убит единокровным братом, родным человеком, о существовании которого Китнер дотоле не знал, причем убит, должно быть, все тем же ножом. Столь хладнокровно и жестоко Китнеру открыли глаза на то, что произошло ранее в Неаполе, чтобы у него не оставалось никаких сомнений, с кем ему приходится иметь дело. С отвергнутой любовницей, кровожадной, беспощадной, жаждущей растерзать его сердце и растоптать душу.

В ее собственной душе бушевали страсти, достойные библейского сказания, шекспировской пьесы, древнегреческой трагедии. Проникшись садистскими наклонностями, баронесса сама превратила себя в богиню тьмы. Со временем возраст и высокое положение в обществе стали мешать ей продолжать ее миссию. Но продолжателем своего дела она сделала Александра, с младенческих лет приучив его ненавидеть Китнера с тем же безумным упоением.

Китнеру следовало своими руками убить ее. Если бы жива была его мать, та, скорее всего, именно так и поступила бы. Но он на такой шаг был неспособен, несмотря на всю свою внутреннюю силу. Потому-то и пошел на заключение соглашения, намереваясь не подпускать близко к своему дому убийцу, подосланного лично баронессой.

Внимание Китнера вновь привлекло собственное отражение в зеркале. И он вдруг обнаружил, что выглядит постаревшим, напуганным и беззащитным, как если бы в одну секунду утратил контроль над своей жизнью. Только человеку с черной душой, как у баронессы, могла прийти в голову мысль убить Альфреда Нойса в парке Монсо — там же, где был убит Пол. Теперь, когда Нойс, единственный свидетель убийства Пола, мертв, а орудие убийства и кинопленка, вне всякого сомнения, находятся в руках Александра, соглашение утрачивает силу.

Китнер будет присутствовать в Давосе вместе с женой и детьми. Баронесса и Александр тоже будут там. Никто не в силах ничего исправить. Они знают о предстоящем важном объявлении, и им не составит труда узнать о его точном содержании. И кто знает, не велит ли эта дьяволица предстать своему посланцу с ножом в руке перед Китнером, его женой, Майклом или одной из дочерей?

При этой мысли он содрогнулся.

Настенный телефон был под рукой. Китнер без промедления снял трубку:

— Вызовите Хиггса.

— Слушаюсь, сэр, — ответил в трубке голос Барри, и Китнер услышал, как тот нажал на своем пульте кнопку быстрого набора. Не прошло и минуты, как начальник службы безопасности вышел на связь.

— Хиггс слушает, сэр.

— Мне нужно знать, где в настоящий момент находятся Александр Кабрера и баронесса де Вьен. Как только их разыщете, установите за ними наблюдение. Ресурсов не жалеть. Задействуйте столько людей, сколько потребуется. Я желаю знать, куда они ездят, с кем встречаются, что делают вообще. Не выпускать их из поля зрения ни на секунду. Наблюдение должно быть круглосуточным вплоть до особого распоряжения.

— Потребуется некоторое время, сэр.

— Вот вы и не теряйте его. — Китнер повесил трубку.

Впервые со дня убийства Пола он ощутил, как им овладевают паника и растерянность. Может быть, он сходит с ума или становится параноиком? Немудрено. Ему приходится иметь дело с опасной сумасшедшей.

61

Отель «Сент-Оранж». Время то же — 18.45

— Расскажите мне о Китнере. — Николас Мартен, облокотившись на небольшой письменный стол, впился глазами в лицо Коваленко, сидевшего напротив.

— Он Романов, но живет под другой фамилией. А его сын живет в Аргентине под испанской фамилией.

Коваленко добавил себе в стакан немного водки, но пить сразу не стал.

— Китнер развелся с матерью Кабреры еще до рождения мальчика. Не прошло и года, как он женился заново. Его нынешняя жена Луиза — кузина испанского короля Хуана Карлоса. Четырнадцать месяцев спустя мать Кабреры утонула в Италии. Что-то случилось с судном, на борту которого она находилась…

— Так кто же его мать?

— Швейцарка немецкого происхождения. Познакомилась с Китнером, когда училась в университете. В общем, после смерти этой женщины опеку над мальчиком юридически оформила ее сестра. И вскоре вышла замуж за француза, очень состоятельного дворянина. Позже, когда Кабрера был подростком, она перевезла его на принадлежащее ей ранчо в Аргентине. Он сам избрал себе фамилию Кабрера, по всей видимости, в честь основателя города Кордовы.

— Почему в Аргентину?

— Не знаю.

— А Кабрера знает, что Китнер — его отец?

— Этого я тоже не знаю.

— Знает ли он, что принадлежит к семейству Романовых?

— Вынужден ответить так же.

Мартен еще несколько секунд не спускал с Коваленко проницательных глаз, а затем показал на портативный компьютер русского:

— Большой объем памяти?

— О чем это вы?

— Если, как вы утверждаете, Реймонд целенаправленно охотился за Китнером, то у вас на Китнера, по идее, должно быть много данных. Не так ли?

— Так.

— Причем самая разнообразная информация, вплоть до фотографий Китнера и его семьи. А поскольку Кабрера, в своем роде, тоже принадлежит к этому семейству, то у вас в файле может оказаться и его снимок. Если верить записям Хэллидея, Кабрере была сделана пластическая операция. Может быть, существенная, а может быть, и не очень. Фотография Реймонда у нас есть, а если окажется и фото Кабреры, — Николас улыбнулся краешком рта, — то посмотрим, насколько они похожи.

— Похоже, вас окончательно одолела навязчивая идея о том, что Александр Кабрера и Реймонд Торн — один и тот же человек.

— А вы, похоже, зафиксировались на идее о том, что этого не может быть. Даже если они отличаются друг от друга как день и ночь, я хотя бы буду знать, как выглядит Кабрера. Так есть у вас его фотография или нет?

62

Все еще четверг, 16 января, 19.00

Улицы Парижа опустели, став почти непроходимыми из-за сугробов. Тем не менее небольшая «альфа-ромео» ползла по заснеженной дороге. Свернув на авеню Георга V, Октавио начал вглядываться в таблички, ища дом номер 151.

Сидевшая за его спиной великая княгиня Екатерина украдкой покосилась на сына, а также на свою мать, занявшую место посередине, между ними. Затем ее задумчивый взгляд заскользил по улице, укутанной снегом, словно одеялом. Это была их последняя поездка в подобных условиях: никому не знакомые люди в неприметной машине, чуть ли не беженцы.

Через два часа, самое большее три, все должно решиться. Конечно, представители партии князя Дмитрия могут поднять шум и даже перекричать сторонников сына великой княгини. Тогда она будет вынуждена предъявить им письма поддержки, которые получила от президента России, губернатора Санкт-Петербурга и мэра Москвы. Плюс приложение на нескольких страницах с подписями трехсот из четырехсот пятидесяти членов Государственной Думы. А завершающим ударом должно стать личное письмо его святейшества Григория Второго, Патриарха Московского и всея Руси. Так что триумф в любом случае обеспечен — великий князь Сергей станет царевичем. Пусть метель, пусть хоть буря — из дома номер 151 по авеню Георга V они уедут не на заднем сиденье заурядного автомобиля, за рулем которого сидит бандит со шрамом на физиономии, а в сверкающей кавалькаде лимузинов, в сопровождении Федеральной службы охраны, или сокращенно ФСО, которая обеспечивает безопасность самого президента России.

— Почти приехали, ваше высочество, — сообщил Октавио, притормаживая.

Впереди сквозь падающие снежинки сияли яркие огни и виднелись уличные заслоны, возле которых дежурила полиция.

Великая княгиня Екатерина машинально потрогала шею и посмотрела на свои руки. До чего же хотелось, чтобы уже сейчас можно было появиться в кольцах с бриллиантами, в колье и серьгах из рубинов и изумрудов, а также в бриллиантовых браслетах, которые более приличествовали бы случаю. И еще очень хотелось элегантную шубу вместо дорожного драпового пальто, которое она была вынуждена надеть из соображений безопасности. Хорошо бы шубу из соболей, а то и горностаевую, которая лучше всего подошла бы царственной особе из царского семейства Романовых. Ах, как подошли бы ей шуба и бриллианты, учитывая то, кем она вот-вот станет, и то, как ее отныне будут величать. Не какой-нибудь великой княгиней, а царицей-матерью, той, чей сын является царем всея Руси.

63

Тем временем в отеле «Сент-Оранж»

Мартен навис над Коваленко, в то время как русский выводил на экран своего лэптопа фотографию Реймонда из досье лос-анджелесской полиции.

— А теперь Кабреру, пожалуйста.

Щелчок мышки, и лицо Реймонда исчезло. Вместо него детектив открыл другой цифровой снимок. На нем красовался высокий, стройный молодой человек с темными волосами и аккуратно подстриженной бородкой, в дорогом деловом костюме. Он был запечатлен в тот момент, когда садился в лимузин, стоявший у современного офисного здания.

— Знакомьтесь, Александр Кабрера. Снят три недели назад возле штаб-квартиры своей компании в Буэнос-Айресе.

Щелк.

На второй фотографии Кабрера был в комбинезоне и строительном шлеме. Здесь он рассматривал какие-то чертежи, разложенные на капоте легкого грузовичка где-то в пустыне.

— На нефтяном месторождении Шейба в Саудовской Аравии шесть недель назад. Его компания готовится построить там нефтепровод. Строительный подряд стоит чуть меньше миллиарда долларов.

Щелк.

А вот и третья фотография: снова Кабрера, но только в теплом пальто. Улыбается в окружении одетых по-зимнему нефтяников на фоне громадного нефтеперерабатывающего завода.

— Третье декабря прошлого года. На заводе компании «ЛУКойл» в Прибалтике. Работает над планами налаживания связей между литовским нефтяным сектором и российскими месторождениями.

— Разделите окно, — попросил Мартен, — и поставьте Реймонда рядом с Кабрерой.

Коваленко исполнил его просьбу.

Кабрера имел такое же сложение, что и Реймонд, но в остальном эти люди не походили друг на друга. Их носы, уши, овал лица — все это было абсолютно разным. А то, что у Кабреры была еще и борода, лишь затрудняло сравнение.

— Близнецами их не назовешь, — заметил русский детектив.

— Над ним немало потрудился пластический хирург. И трудно сказать, с какой именно целью: то ли чтобы просто восстановить поломанные лицевые кости, то ли с конкретным намерением изменить внешность.

Испытывая досаду, Мартен отошел в сторону, но быстро повернулся:

— У вас есть его фотографии, сделанные до этого пресловутого несчастного случая?

— Есть одна. На теннисном корте на ранчо за несколько недель до происшествия.

— Покажите.

Коваленко долго щелкал «мышкой», перебирая файлы, пока наконец не нашел нужный:

— Вот, смотрите.

Щелк.

Николас во все глаза смотрел на экран. Кабрера был сфотографирован на значительном отдалении. В теннисном облачении он покидал корт, держа в руке ракетку. Ничего нового: мужчина, физически сложенный так же, как Реймонд, — и все. Мартену запомнились светлые волосы и брови Реймонда, когда тот впервые попал в руки полиции. Тут же был типичный брюнет — мужчина с темными волосами и бровями, к тому же с более крупным носом. Совсем другое лицо.

— Это все, что у вас есть из более раннего периода?

— Да.

— Может, что-нибудь еще есть в Москве?

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Вы и за этот снимок спасибо должны сказать. Кабрера очень тщательно охраняет свою частную жизнь от посторонних. Никаких съемок для прессы, никаких статей.

— Но вы-то не представитель прессы. Вы же сами только что доказали, что при необходимости можете достать любые фотографии.

— Мистер Мартен, тогда это было не столь уж важно.

— Что — это?

Коваленко явно замялся:

— Ничего.

Однако Мартен не отставал:

— Что именно не было важно?

— Это чисто русские дела.

— Которые имеют прямое отношение к Китнеру, не правда ли?

Не сказав ни слова, Коваленко потянулся за водкой. Однако Мартен выхватил стакан из-под его руки.

— Какого черта? — возмутился русский.

— У меня до сих пор перед глазами то, что осталось от Дэна Форда. И не могу сказать, что это приятные воспоминания. Ответьте, прошу вас.

За окнами завывал ветер. Снег снова повалил крупными хлопьями. Коваленко подышал на ладони:

— Отель паскудный, парижский, а зима-то — русская.

— Отвечайте.

Коваленко демонстративно вновь потянулся за стаканом, который Николас предусмотрительно отодвинул на край стола. На этот раз ему не помешали. Русский одним глотком опорожнил стакан и встал.

— Вам не приходилось слышать о доме Ипатьева, мистер Мартен?

— Нет.

Коваленко прошел к столику у двери, где стояла бутылка с водкой, и налил новую порцию. Потом проделал ту же процедуру со стаканом Мартена и передал его владельцу.

— Дом Ипатьева стоит в городе Екатеринбурге на Урале. Вернее, стоял, пока его не приказали снести. Это далеко-далеко к юго-востоку от Москвы. Впрочем, расстояние значения не имеет. Главное то, что во время коммунистической революции в этом просторном доме большевики держали в заложниках последнего русского царя Николая Второго, его жену, их детей и слуг. 17 июля 1918 года среди ночи их подняли с постели, отвели в погреб и расстреляли.

После расстрела тела побросали на грузовик и по разбитой дороге повезли в лес, к заранее определенному месту захоронения. Есть там район заброшенных шахт — урочище Четырех Братьев у старого тракта. Трудность заключалась в том, что ранее целую неделю шли дожди. Грузовик то и дело увязал в колее. Так что пришлось тащить трупы к шахте волоком, на приспособлении вроде саней. В предрассветной мгле убитых раздели и одежду сожгли. Хотели таким образом затруднить опознание на случай, если кто-то случайно наткнется на тела. Следует помнить, что дело происходило в самом центре России, где в 1918 году бушевала революция. Трупами в такой обстановке никого не удивишь. Убийства расследовались крайне редко, если расследовались вообще.

Одновременно были убиты и другие представители фамилии Романовых. Но кое-кому удалось бежать не без помощи со стороны европейских монархий. Линия престолонаследия, ранее вполне ясная, была разрушена убийствами в Ипатьевском доме и расправами над другими членами императорского семейства. То, что называлось династией Романовых, оказалось рассеяно по всей Европе, а позже и по всему свету. С тех пор то один, то другой ее представитель предъявляет претензии на царскую корону, представляя те или иные свидетельства в свою пользу.

Сегодня уцелевшие Романовы разделены на четыре основные ветви. Каждая ведет начало от императора Николая Первого, прадеда царя Николая, убитого в доме Ипатьева. Сегодня вечером представители всех четырех ветвей встречаются в доме 151 на авеню Георга V.

— Зачем?

— Чтобы избрать следующего царя России.

Мартен никак не мог взять в толк, что происходит.

— О чем вы говорите? В России больше нет царей.

Коваленко в очередной раз отхлебнул водки.

— Российский парламент тайно проголосовал за восстановление императорского престола в виде конституционной монархии. Президент России официально объявит об этом в субботу в Швейцарии, на Всемирном экономическом форуме в Давосе. Новый царь станет чисто номинальной фигурой без каких-либо властных полномочий. Его основная и единственная роль — сплочение русского народа, мобилизация его духа, национальное возрождение. А еще — налаживание связей с общественностью по всему миру. — Детектив усмехнулся. — Знаете ли, этакий рекламный суперагент по проталкиванию российских товаров и услуг. Способен, например, помочь поставить на ноги туристическую индустрию.

Мартен почувствовал, что запутывается еще больше. Сама мысль о том, что Россия стремится к возвращению монархии в какой бы то ни было форме, казалась ему совершенно неправдоподобной. Но какая связь между этой фантастикой и тем, что происходит здесь и сейчас?

Коваленко еще раз приложился к своему стакану.

— Может быть, ситуация станет для вас яснее, если я скажу вам, что людей, которых, как мы считаем, убил в Северной и Южной Америке Реймонд Торн, прежде чем устроить кровавую баню в Лос-Анджелесе, объединяет не только то, что они русские.

— Неужели Романовы?

— Не просто Романовы, мистер Мартен, а очень влиятельные представители этого семейства, даже те, что были портными в Чикаго.

Николас не верил своим ушам:

— Так вот в чем, оказывается, дело! Борьба за власть внутри семьи Романовых по вопросу о том, кто из них станет царем?

Коваленко медленно наклонил голову:

— Пожалуй, что так.

64

Дом № 151 на авеню Георга V, 19.30

Оживленный коротышка слегка покачивался взад-вперед при разговоре. Этого элегантно одетого низкорослого мужчину вряд ли можно было спутать с кем-либо другим. Николай Немов, очень влиятельный и безмерно популярный мэр Москвы. Сейчас он, стоя в центре великолепного мраморного зала, разглагольствовал перед группой одетых в смокинги Романовых, представлявших все четыре ветви семейства.

При его виде у великой княгини Екатерины перехватило дыхание. Никки, как называли Немова друзья, был одним из самых ценных ее «завоеваний». Потребовался не один год осторожных усилий, чтобы постепенно установить с этим человеком доверительные отношения. Они сдружились настолько, что могли подолгу болтать по телефону, зачастую ни о чем, как водится между закадычными приятелями. Но то, что он приехал сюда, явилось для нее полной неожиданностью. Но если мэр сделал это ради нее и ее сына, великого князя Сергея, то сражение можно считать выигранным досрочно. Конечно, без боя победу соперники не отдадут, но все их усилия будут тщетны. Учитывая влияние тех, кто беседовал сейчас с Немовым, великая княгиня могла смело заключить, что долгая война подошла к концу и принято верное решение. Императорская корона Романовых вскоре будет возложена на голову ее сына. Впрочем, для нее великий князь Сергей уже давно был царевичем.

Питер Китнер сидел один в своем лимузине, добравшемся наконец до Триумфальной арки. Шофер был очень осторожен — под порывами метели он медленно вел машину по опустевшим улицам, которые словно специально освободили от людей для того, чтобы наилучшим образом продемонстрировать образцы парижской архитектуры. Перед глазами Китнера маячил Хиггс, который, сидя сбоку от водителя, говорил о чем-то по мобильному телефону. Однако, поскольку переднее сиденье было отделено от салона стеклянной перегородкой, о содержании разговора оставалось только догадываться. Снег и стекло отгородили Китнера от внешнего мира, и он чувствовал себя пленником в одиночной камере.

65

— Почему же Китнер держит в тайне то, что он один из Романовых? — допытывался Мартен у Коваленко. Окно дребезжало под напором ветра и снега, отчего в номере казалось холоднее, чем было на самом деле.

— Это вопрос к нему, а не ко мне. — Коваленко был поглощен чтением записки, пришедшей по электронной почте и только что выскочившей на экране. А теперь ему предстояло на нее ответить.

— Кто в семействе знает об этом?

— Думаю, немногие, если об этом вообще кому-то известно. — Коваленко попытался сосредоточиться на сочинении ответного послания. — Может, лучше о погоде поговорим? Какая метель разыгралась…

— А я хочу поговорить о Питере Китнере. — Николас подошел поближе и заглянул русскому через плечо. На экране он увидел лишь текст, набранный кириллицей, который ничего ему не говорил. — Достаточно ли у него влияния, чтобы добиться голосования за нужного кандидата в цари? Не за этим ли он поехал на ужин? Наверное, хочет потом, когда царь уже будет сидеть на троне, напомнить ему о своей услуге и добиться расширения деловых операций в России?

— Я всего лишь следователь. Распутываю убийства. А власть и политика не моя епархия.

— На кого работает Реймонд? Каково его место в этой «войне Романовых»?

Коваленко наконец дописал свое послание и отправил его. Затем поднял взгляд на своего собеседника.

— Возможно, вам будет интересно содержание сообщения, которое я только что получил из моего управления в Москве. Мне переслали коммюнике Интерпола из Цюриха. Пошли детишки на пруд покататься на коньках и наткнулись в лесочке неподалеку на труп мужчины.

Мартен внутренне подобрался, предчувствуя, что услышит сейчас нечто важное.

— И что же?

— Глотка перерезана так, что голова едва держится на туловище. Нашли его сегодня примерно в три часа дня. Полиция полагает, что со времени убийства прошло несколько часов. Вскрытия еще не было.

— У вас есть телефонный справочник Парижа?

— Есть. — Коваленко с озадаченным видом нагнулся к прикроватной тумбочке, с трудом выдвинул перекосившийся ящик, вынул оттуда потрепанный том и подал Мартену.

— Не припомните, когда именно снегопад усилился? — Мартен уже переворачивал страницы.

Коваленко пожал плечами.

— Во второй половине дня. А что?

— Судя по тому, что творится за окном, аэропорты сейчас закрыты, а поезда и автомобили движутся разве что ползком.

— Согласен. Но какое отношение имеет здешняя погода к человеку, найденному мертвым в Цюрихе?

Между тем Николас уже нашел то, что ему было нужно, и набирал нужный номер.

Русский детектив сдвинул брови, по-прежнему ничего не понимая:

— Куда вы звоните?

— В отель «Риц».

Мартен умолк в ожидании ответа. После нескольких гудков на другом конце провода подняли трубку.

— Будьте добры, Александра Кабреру, — попросил он и после долгой паузы заговорил снова: — Ах, вот как… Понимаю, понимаю. Вы случайно не знаете, он сейчас в городе?.. Ну да, конечно, метель. Как не понять… Нет-нет, ничего передавать не надо. Я сам позже перезвоню. — И положил трубку. — В гостинице его нет. Это единственная информация, которой от них удалось добиться. Но они позвонили ему в номер, и это наводит на мысль о том, что сегодня он там был.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если убийство в Цюрихе — дело его рук, то сейчас он не в состоянии вернуться в Париж из-за снегопада. А это означает, что он до сих пор может находиться в Швейцарии.

66

Невшатель, Швейцария. Время то же

Метель, парализовавшая Париж, еще не добралась до Швейцарии. Вечер был морозным и звездным. Бледный полумесяц серебрил поверхность озера Невшатель и его окрестности.

— Посмотри, — улыбнулся Александр и сделал выдох. Клубы пара повисли в воздухе, словно на рисунке в издании для детей.

Ребекка засмеялась и последовала его примеру. Облачко ее дыхания тоже повисело несколько секунд и растворилось.

— Пых-пых, — хохотнул Александр, и они, взявшись за руки, пошли дальше вдоль кромки льда у берега озера.

Оба были одеты почти одинаково — в длинные норковые шубы и норковые шапки. Даже рукавицы у них были из норки.

Сзади неспешно шли Жерар и Николь Ротфельзы. В их компании была и баронесса, которая в свои пятьдесят с небольшим сохранила почти девичье изящество и живость. Как и другие, она наслаждалась этой вечерней прогулкой перед ужином и этим бодрящим воздухом. Но наибольшее наслаждение ей доставляло видеть Александра вместе с его будущей невестой. Пленительную женщину-подростка баронесса знала вот уже на протяжении пяти месяцев. Они не просто сдружились за это время, но поистине обожали друг друга. Ребекка была на редкость талантлива и трудолюбива. Баронесса искусно и незаметно подтолкнула ее к изучению иностранных языков и лично следила за ее успехами. К настоящему времени Ребекка почти свободно говорила по-французски, по-итальянски, по-испански и по-русски, поэтому она, подобно баронессе и Александру, без труда переходила в разговоре с одного языка на другой.

Курс обучения, разработанный для Ребекки, не ограничивался только языками. В Цюрихе при всяком удобном случае баронесса приглашала ее к себе домой, а также, словно богатая тетушка, водила по магазинам и ресторанам. Она вырабатывала в девушке чувство стиля и умение держаться, учила, какую одежду носить, какие прически делать, как правильно выбирать и использовать косметику, с кем, когда и как разговаривать.

Баронесса заставляла Ребекку чаще улыбаться. Но так, чтобы улыбка оставалась трогательно застенчивой, то есть такой, которая способна свести с ума мужчину любого возраста. Был еще один настоятельный совет — читать как можно больше, в особенности классику, причем на разных языках.

Преподавание одного предмета Марга де Вьен взяла исключительно на себя. Да и кто, как не она, мог рассказать о тонкостях романтических отношений? О том, как вести себя с мужчиной в обществе и наедине, как заботиться о нем, как с ним нянчиться и как его воспитывать… А еще баронесса учила ее тонкостям постельных игр, хотя и знала, что Ребекка до сих пор оставалась девственницей. Наблюдая за тем, как крепнет взаимное чувство между Ребеккой и Александром, она неустанно внушала воспитаннице, что в первую брачную ночь невесте следует быть как можно более естественной и ничего не бояться. Тогда молодожены смогут истинно насладиться друг другом, обеспечив себе ту же безмерную радость, какую испытала сама баронесса с мужем в ночь после собственной свадьбы.

Итак, за пять месяцев их общения баронесса не только окончательно уверилась в том, что Ребекка по-настоящему полюбила Александра. Конечный результат педагогических усилий превзошел все ожидания. В рекордно короткий срок из американской девчонки, годной лишь на то, чтобы присматривать за чужими детьми, Ребекка превратилась в красивую, уравновешенную, исполненную глубокого достоинства женщину. Иными словами, обрела те самые качества, без которых невозможно представить себе знатную особу голубой крови.

Из кармана шубы Николь Ротфельз раздалась приглушенная мелодия мобильника.

— Oui? Ah, merci, — ответила она и нажала на кнопку отбоя, затем обратилась к боссу своего мужа: — Месье Александр, просили передать, что ужин будет на столе через десять минут.

— Можете идти домой, — кивнул Александр. — Мы будем минут через пятнадцать.

Николь вопросительно посмотрела на баронессу.

— Влюбленные часов не наблюдают, — пояснила та, и ее дыхание, как у всех остальных, повисло облачком в морозном воздухе.

Вместе с Ротфельзами она повернула назад, и группа из трех человек двинулась к дому, чьи окна вдали манили светом и теплом.

Александр проводил баронессу взглядом. Она энергично шагала, увлекая за собой Ротфельзов, которые семенили следом по освещенному луной снегу.

С тех пор как он научился разговаривать, Александр называл ее именно так — «баронесса». А она, сколько он себя помнил, называла его не иначе как «мой милый». Их жизни тесно сплелись и теперь были неотделимы друг от друга. И все же, как бы ни сильна была его привязанность к ней, приходилось признать, что в жизни Александра есть лишь один человек, которого он любит по-настоящему.

Ребекка.

67

19.50

— Да-да, уточните, пожалуйста, как это имя пишется по-английски.

В одной руке Коваленко держал сотовый телефон, слушая подробности убийства в Цюрихе, а другой выводил на листке своего блокнота какие-то каракули. Звонил Ленар.

Мартен стоял в ожидании, не вполне уверенный в том, каким будет следующий шаг русского. Пока что тот ничего не сказал Ленару ни о Мартене, ни о компьютерном диске Хэллидея, ни о том, что отпечаток пальца, обнаруженный на машине Дэна Форда, принадлежит Реймонду Оливеру Торну. Насколько можно было судить, телефонный разговор касался исключительно трупа, найденного в Цюрихе, и обстоятельств этого дела, которые удалось разузнать французскому полицейскому.

— А вдруг это как раз тот, кого мы ищем? Хотя кто его знает… Может, какой-нибудь другой придурок с ножом или бритвой. — Коваленко сначала бросил взгляд на Мартена, а потом снова скосил глаза на телефон и свои записи.

Итак, русский вытянул из него практически все, что только мог. Почему бы теперь не сдать Николаса Мартена французской полиции? Именно так следовало бы поступить с юридической и профессиональной точки зрения. Заодно это развеяло бы возможные подозрения Ленара насчет того, что Коваленко мог сам взять записную книжку из гостиничного номера Хэллидея, как о том в шутку высказал предположение Мартен. И все же… И все же Коваленко до сих пор ни словом не обмолвился ни о Мартене, ни об отпечатках пальцев. Это вызывало некоторое недоумение.

— Я сам поеду в Цюрих, — внезапно отчеканил Коваленко в трубку. — Хочу сам увидеть тело и место… Да, конечно, погода, понимаю… Аэропорты закрыты, поезда практически встали. Но мне важно добраться туда побыстрее. Если это наш герой, да к тому же развернул деятельность в Швейцарии, нам нужно немедленно сесть ему на хвост… Каким образом? На машине поеду. Нам, русским, к заснеженным трассам не привыкать. Не помогли бы вы мне раздобыть мощную машину?

Коваленко вдруг выпрямился и пристально посмотрел на Мартена.

— Кстати, Филип, наш общий друг мистер Мартен находится в Париже. А если точнее, он сейчас у меня.

Николас вздрогнул. Все-таки Коваленко сдал его. Это означало, что о поисках Реймонда можно забыть. Вместо этого придется защищаться самому, пытаясь скрыть от французской полиции сведения о себе.

— Похоже, он никак не может успокоиться из-за убийства своего друга. Пошел, знаете ли, опять в квартиру на улице Гюисманса и наткнулся там на записную книжку детектива Хэллидея… Да-да, ту самую… Знаю, знаю, ваши люди ее искали. Вот вы бы их и спросили, почему не нашли. Как бы то ни было, еще раньше я дал Мартену номер своего мобильника. Поэтому он мне позвонил, а я за ним приехал. С тех пор он мне рассказывает, что Дэну Форду было известно о расследованиях в Лос-Анджелесе. Очень интересные вещи. Не исключено, что я от него еще кое-что услышу. Так что я беру его с собой.

— Что? — вознегодовал Мартен.

Коваленко прикрыл ладонью телефон и злобно зашипел:

— Заткнитесь!

Пригвоздив его презрительным взглядом, он продолжил разговор:

— В общем, был бы вам очень признателен, если бы вы посадили ваших ищеек на цепь. Я отдам книжку Хэллидея тому, кто пригонит мне машину… Что в книжке? Полно записей — и все бисерным почерком. Я не мастак разбирать английские закорючки. Но все равно такое впечатление, что там не так уж много ценного для нас. Сами посмотрите. Может, разберетесь лучше, чем я. Можете машину организовать поскорее? Отлично! Дам о себе знать из Швейцарии.

Коваленко окончил разговор и теперь уже в упор уставился на Мартена:

— Убитый был близким другом Жан-Люка Вабра. Более того, ему в Цюрихе принадлежала небольшая полиграфическая фирма.

У Мартена от волнения стало тесно в груди:

— Вот вам и второе меню.

— Знаю, знаю. Потому мы и едем в Цюрих сегодня вечером. — Коваленко уже копался в материалах, разложенных на кровати.

— Почему вы так уверены, что Ленар попросту не бросит меня в тюрьму?

— Потому что я гость французского правительства, а не парижской полиции. Я попросил, чтобы вас отпустили вместе со мной, и он ничего не может сказать против, потому что разбирается в политике. А теперь откройте-ка записную книжку Хэллидея и вырвите оттуда страницу, на которой говорится об Аргентине и пластическом хирурге по имени доктор Одетт. Еще конверты с компьютерным диском и авиабилетом Хэллидея до Буэнос-Айреса — давайте их тоже мне. Берите пальто и не забудьте сходить в туалет перед дорогой.

Лимузин Питера Китнера с величайшей осторожностью, словно крадучись, ехал по авеню Георга V. Уличные фонари по обе стороны дороги служили для водителя едва ли не единственными ориентирами в снежной круговерти.

Видимость была почти нулевой — лишь несколько футов в любую сторону, и Китнер уже сам начинал беспокоиться. А вдруг не туда свернули? Где-то рядом была Сена. Как бы не нырнуть в реку с невидимой набережной. Улицы обезлюдели, так что катастрофу никто и не заметит. А лимузин тяжел, как танк, — прошлым летом установили броню по настоянию Хиггса. Камнем пойдет ко дну — потом не отыщешь. Так сэр Питер Китнер просто исчезнет без следа для своей семьи и всего мира.

— Сэр Питер, — внезапно прозвучал голос телохранителя по системе внутренней связи.

Китнер поднял глаза: Хиггс смотрел на него сквозь стекло.

— Да?

— Кабрера и баронесса в Швейцарии, в Невшателе. Ужинают сейчас в доме Жерара Ротфельза, управляющего европейскими филиалами компании Кабреры.

— Информация надежная?

— Да, сэр.

— Пусть ваши люди не спускают с них глаз.

— Слушаюсь, сэр.

Китнеру сразу стало легче. По крайней мере он знал, где те находятся.

— Мы прибыли, сэр, — снова известил голос Хиггса.

Лимузин замедлил ход. Китнер увидел яркие огни и шеренгу французских полицейских за уличными ограждениями. Машина остановилась, двое полицейских вышли вперед, и Хиггс, опустив окно, назвал имя Китнера.

Полицейский впился глазами в автомобиль, затем сделал шаг назад, в снег, и лихо откозырял. Ограждение оттащили в сторону, и лимузин плавно въехал через ворота на территорию рядом с особняком на авеню Георга V.

68

Невшатель, Швейцария. В то же время

Ужин при свечах, стол, люди за ним — все это виделось баронессе словно сквозь дымку. Александр сидел напротив, Жерар Ротфельз — на одном краю стола, его жена Николь — на другом. Ребекка заняла место рядом, по правую руку. Размеренная беседа была ненадолго прервана только раз — пришли дети Ротфельзов, чтобы пожелать взрослым спокойной ночи. Как бы то ни было, мыслями баронесса была далеко от всех присутствующих. По неизвестной причине память унесла ее в прошлое — к тем людям и событиям, которые были частью ее жизни вплоть до настоящего момента.

Она родилась в Москве, ее отец и мать принадлежали к русской аристократии. Идя на жертвы во имя любви к отчизне, их семьи всеми правдами и неправдами сумели пережить правление Ленина, железную диктатуру Сталина, Вторую мировую войну и послевоенное время, когда тиран еще сильнее сжал страну в своем беспощадном кулаке. Присутствие органов госбезопасности ощущалось повсюду, сосед доносил на соседа по мельчайшему поводу. Те, кто осмеливался жаловаться на порядки слишком громко, пропадали без следа.

Сталин умер, но петля коммунистического режима по-прежнему душила недовольных. Устав терпеть, отец взбунтовался и поднял голос против тоталитаризма. В итоге его арестовали за подрывную деятельность, судили и приговорили к десяти годам заключения в ГУЛАГе, к непосильным работам в так называемых исправительно-трудовых учреждениях.

Баронессе тогда было пять лет. В ее памяти навеки осталась сцена прощания с отцом. Его уводили из дома, впереди у него были оковы, поезд, ГУЛАГ. Но в какой-то момент ему удалось вывернуться из рук охраны, чтобы бросить последний взгляд на нее и ее мать. Широко улыбнувшись, он послал ей воздушный поцелуй, и в глазах его не было страха — лишь гордость и беззаветная любовь. Любовь к ней, к ее матери и к России. Той же ночью мать, собрав чемодан, разбудила маленькую дочь. Через считанные минуты та была уже одета, затем они спустились во двор и сели в машину. Как матери удалось незаметно выскользнуть из квартиры и с кем она договорилась о побеге, баронесса не знала. Запомнилось лишь, как они садились на поезд, а затем на пароход, отходивший в Швецию.

В Стокгольме мать устроилась работать портнихой. Девочка пошла в международную школу, где у нее появились друзья, говорившие на самых разных языках — шведском, русском, французском, английском. Мать смастерила календарь на десять лет, в котором каждый прошедший день они перечеркивали крест-накрест. Это означало, что еще одним днем меньше осталось до того момента, когда отец обретет свободу и они смогут увидеть его. Каждый день они с матерью писали ему письма со словами любви и поддержки, исправно отправляя их по почте, не имея ни малейшего представления, доходят ли они до него.

Однажды, когда ей было уже семь лет, от него пришла записка, написанная карандашом, каким-то образом ему удалось тайком переправить ее из лагеря. Там не было ни слова об их письмах, но отец писал, что безумно любит жену и дочь, крепится и считает дни, остающиеся до освобождения. Он также признавался в том, что убил другого заключенного в драке за расческу, которую тот украл. Жизнь заключенного ничего не стоила, а потому отцу за убийство ничего не было. На свободе смертельная схватка из-за расчески могла показаться безумием, но за колючей проволокой действовали иные законы. Расчески были редкостью и большой ценностью, поскольку содержать волосы и бороду в порядке означало для заключенных чуть ли не единственный способ сохранить в себе человеческое достоинство. А собственное достоинство значило в ГУЛАГе все, потому что остального человек был лишен. Ради этого всего заключенный похитил у отца расческу. И за это отец убил его.

Записка была короткой, но ее невозможно было читать без слез. Еще бы, первая весточка от отца с той ночи, когда его взяли. Но при всем волнении, которое вызывала в ее душе каждая строчка, особое впечатление на баронессу произвела одна фраза из отцовского письма, которая врезалась ей в память на всю оставшуюся жизнь. Она безумно любила его, и ей казалось, что он в своем письме обращается лично к ней, делясь заветными мыслями и давая дочери наставление, о котором никогда нельзя забывать.

«Мои дорогие и любимые, — писал отец, — никогда и никому не позволяйте унижать ваше достоинство. Никогда и ни под каким предлогом. Это единственное, что даже в самую темную ночь поддерживает свет в душе. В нашей душе и душе России. Защищайте это достояние до последнего вздоха, при необходимости отвечая на удары точно и больно. Так, чтобы ни у кого и в мыслях не было обидеть вас вновь».

Записку девочка выучила наизусть. А еще она подсчитала, что ей будет пятнадцать лет и шестьдесят один день, когда отца освободят: наступит день, когда он наконец окажется рядом, а она возьмет его за руку, посмотрит ему в глаза и скажет о своей любви.

Этот день так и не наступил. Через две недели после того, как ей исполнилось девять лет, из Советского Союза пришла телеграмма от родственников, которые сообщали, что отец умер. Замерз в самом страшном из лагерей Колымы, на северо-востоке Сибири. Позже до них дошла весть, что умер он несломленным, до конца сохранив в своей душе ненависть к советской системе и горячую любовь к жене и дочери. И конечно, к России — такой, какая всегда была мила его сердцу. Об этом стало известно благодаря охраннику — хорошему человеку, который сам стал пленником ужасных обстоятельств. На свой страх и риск он отправил им письмо, где подробно рассказал обо всем.

«Сам Господь отбирает для великих дел таких людей, как твой отец, — сказала твердо мать. — Такие люди — совесть нашей родины. Его судьба была предопределена с самого рождения. Теперь наша очередь нести его крест».

Даже сейчас, сидя за столом в Невшателе, наблюдая, как Александр беседует с Жераром Ротфельзом, а Ребекка — с его женой, баронесса слышала эхо слов матери и видела ту улыбку отца. Он по-прежнему посылал ей воздушный поцелуй, перед тем как поезд повезет его в ГУЛАГ, навстречу смерти.

Только ему были присущи такая железная непреклонность, такая безмерная гордость, смелость и глубокая убежденность. Только он мог завещать им отстаивать всеми средствами собственное достоинство и честь России. Но эти его качества она воспринимала и как свои собственные. Потому, будучи еще девчонкой-подростком, она много лет назад расправилась с насильником в Неаполе. Жестоко, решительно и без малейшего намека на жалость. Слова отца глубоко запали ей в душу: «Чтобы ни у кого и в мыслях не было обидеть вас вновь».

Унаследовав этот дух, она прививала его и Александру. Иначе вряд ли им удалось бы противостоять Питеру Китнеру, в том числе и сейчас.

69

20.20

«Мощная машина», о которой просил Коваленко, оказалась белым внедорожником — «Мерседесом ML-500», без каких-либо знаков, говорящих о его полицейском происхождении. Он медленно, но уверенно вез Коваленко и Мартена, покинувших Париж в разгар природного явления, которое французы уже успели окрестить «метелью века».

— Я курил когда-то, но завязал. Сейчас самое время развязать, — бормотал Коваленко, мягко отпуская педаль газа. «Мерседес» плавно переехал через снежный вал, недавно оставленный ковшом снегоуборочной машины. — Когда путешествуешь в таких условиях, можно не опасаться о последствиях курения для здоровья. Ведь неизвестно, доедешь ли до места живой.

Голос Коваленко доходил до Мартена будто издалека. Его больше занимало то, что произошло непосредственно перед отъездом. Ленар лично пригнал им автомобиль, причем, как и обещал, без задержки. Коваленко отдал ему записную книжку Хэллидея, а затем положил на заднее сиденье машины свой небольшой чемоданчик. Помимо личных принадлежностей там находилась папка Дэна Форда.

Ленар был сух и сдержан, но те взгляды, которые он изредка бросал на Мартена, были красноречивее слов. Если бы не показная лихость Коваленко, его спешные сборы в Цюрих, горячее желание взять с собой американца, а также, как он утверждал, соображения высокой политики, то Николасу вряд ли удалось бы выйти сухим из воды. Не приходилось особо сомневаться, что в ином случае Ленар арестовал бы его на месте. С другой стороны, французский инспектор наконец получил книжку Хэллидея и вовсе не прочь был избавиться теперь от чрезмерно напористого русского и зануды-американца, который не вызывал у него ни симпатии, ни доверия, но и удерживать которого не было никакого резона. В конечном счете Ленар просто сказал Коваленко, что ждет от него вестей из Цюриха, а также предостерег, что в такую снежную погоду нужно ехать поосторожнее, чтобы не разбить машину. Автомобиль был совсем новенький, к тому же единственный с полным приводом из всех, что имелись у людей Ленара.

Этот «ML-500» определенно понравился Коваленко, что не замедлило сказаться на вождении. Довольный тем, как машина держит дорогу, русский прибавил скорости, едва они переехали через Сену в парижском пригороде Мезон-Альфор и выехали на пустынную автомагистраль N-19, взяв курс на юг, а затем на восток, к швейцарской границе.

Некоторое время оба молчали, прислушиваясь к завыванию ветра и ритмичным «всхлипам» дворников, расчищавших лобовое стекло от снега. В конце концов Мартен, натянув плечом ремень безопасности, повернулся к Коваленко:

— Уж не знаю, насколько здесь замешана политика, но у вас была возможность отдать меня в руки Ленара. Почему вы так не поступили?

— Так ведь дорога длинная, мистер Мартен, — детектив смотрел прямо перед собой, — а я начинаю получать удовольствие от вашей компании. К тому же сидеть здесь все ж лучше, чем во французской тюрьме. Разве не так?

— Вряд ли это можно назвать ответом на мой вопрос.

— Нет, но я сказал чистую правду. — Коваленко быстро взглянул на спутника, а затем вновь уткнулся взглядом в дорогу.

Снова воцарилось молчание. Несколько успокоившись, Николас принялся наблюдать, как свет фар, словно ножом, разрезает однородную серо-белую массу. Казалось, они попали в бесконечный туннель, в котором не было ничего, кроме падающего снега. Это однообразие лишь изредка нарушали дорожные знаки, рассмотреть которые все равно было почти невозможно.

Шли секунды, потом счет пошел на минуты, и Мартен переключил внимание на Коваленко — его бородатое лицо, подсвеченное приборной панелью, грузная фигура, бугор под пиджаком, выдающий присутствие пистолета. Типичный коп и отец семейства. Такой же, как Хэллидей, Рузвельт Ли, Марти Вальпараисо, Полчак, Рыжий, — профессиональный полицейский, которому надо кормить жену и детей. И все-таки его не покидало ощущение, что русский другой, со своей программой действий. Взять хотя бы тот случай, когда Мартен спросил, достаточно ли у Китнера влияния, чтобы добиться голосования в пользу нужной кандидатуры царя и тем самым обеспечить себе расширение бизнеса в России. Коваленко ответил, что является всего лишь стражем порядка, а власть и политика вне его компетенции. А потом он же уверенно заявляет, что Ленар не арестует Мартена из политических соображений. Вот и получается, что политика в какой-то степени все-таки входит в сферу его интересов.

«Русские дела», — так выразился Коваленко, когда Мартен спросил его насчет того, есть ли фотографии Кабреры, сделанные до несчастного случая на охоте. Ответ был отрицательным, но объяснено отсутствие таких фотографий тем, что это не было важно «тогда». А что важно теперь? Что изменилось? Какие еще «русские дела»? Может быть, он действительно не желал говорить на подобные темы, но теперь «русские дела» стали касаться и Мартена.

— Почему вы держите Ленара в неведении? — внезапно нарушил он молчание. — Почему ничего не сказали ему ни о Кабрере, ни об отпечатках пальцев, ни о Реймонде?

Русский не ответил. Все его внимание было по-прежнему сосредоточено на дороге.

— Тогда постараюсь угадать сам, — не желал ослаблять напор Мартен. — Потому что в глубине души вы опасаетесь, что Александр Кабрера и Реймонд Торн — одно и то же лицо. Между тем вам совершенно не нужно, чтобы об этом узнал кто-то другой. Вот почему вы заставили меня изъять диск и страницы, на которых упоминается Аргентина. А саму записную книжку Хэллидея оставили, потому что у вас не было иного выбора, и теперь надеетесь, что Ленар никогда не узнает об остальном. И меня с собой забрали, потому что иначе француз забросал бы меня вопросами. Мы с вами единственные, кто представляет себе картину в целом, и вы хотите, чтобы ничего в этом плане не менялось.

— Из вас получился бы неплохой психоаналитик или, — Коваленко быстро скосил глаза в сторону попутчика, — детектив. — Он не мог надолго оторвать взгляда от дороги и еще крепче вцепился в руль, потому что снегопад стал сильнее. — Но вы не детектив, не так ли? Вы всего лишь студент-старшекурсник Манчестерского университета. Я проверял данные на вас. Кстати, так мы вышли на леди Клементину Симпсон.

Мы или вы? У Мартена этот вопрос вертелся на языке, но задавать его он не стал, потому что и так знал ответ.

— Попросил бы вас держаться от нее подальше, — холодно произнес он. Чувство обиды по-прежнему жило в нем.

В ответ Коваленко усмехнулся:

— Женщина она, конечно, молодая и привлекательная, но не в ней дело, мистер Мартен. Вопрос в следующем: если вы студент-выпускник, то где начинали учебу?

Николас прикусил язык. Русский коп был не промах и заранее подготовился к беседам на щекотливые темы. Стоило Мартену допустить хоть малейшую оплошность, его тут же ловили на слове. Подавая документы в Манчестерский университет, он просто позвонил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе и, представившись Джоном Бэрроном, попросил выслать академическую справку. Получив ее, отсканировал страницы, загрузил их в свой компьютер и изменил имя с Джона Бэррона на Николаса Мартена, распечатал все заново и направил в приемную комиссию. Ни у кого никаких вопросов до сих пор не возникло.

— УКЛА, — буркнул Мартен. — Во время учебы там я сдружился с Дэном Фордом. И с Хэллидеем познакомился.

— УКЛА — это, должно быть, Университет Калифорнии в Лос-Анджелесе?

— Да.

— Раньше вы об этом не говорили.

— Это не представлялось мне важным.

Коваленко, как внимательно ни следил за дорогой, все же не удержался. Его глаза на короткое время испытующе впились в Николаса. Но тот больше ничем не выдал себя, и оставалось лишь опять глядеть на дорогу.

— Что ж, отплачу вам правдой за правду, мистер Мартен. Это касается Питера Китнера. Может быть, после вы поймете мою обеспокоенность по поводу Александра Кабреры и мое же нежелание оставлять вас наедине с инспектором Ленаром.

70

Париж, дом № 151 на авеню Георга V. Время то же

Великая княгиня Екатерина Михайловна поправила прическу и самоуверенно улыбнулась, готовясь к официальной церемонии фотографирования. Слева от нее стоял ее сын, великий князь Сергей, справа — великий князь Дмитрий Романов, пожилой мужчина с серебряными волосами и пышными усами, который и в свои семьдесят с лишним выглядел более чем величественно. Он был главным соперником в борьбе за корону. И именно в его особняке проходил этот торжественный вечер.

За спиной фотографа толпились остальные Романовы — тридцать три человека, преимущественно в летах, элегантно одетые, с гордой статью. Эти мужчины и женщины, приехавшие из разных стран, самые влиятельные представители императорской фамилии, сильные духом, благородные, сохранившие неколебимую верность своему Богом данному наследию, истинные хранители традиций отечества.

На протяжении почти столетия, проведенного в изгнании, рассеянные по всему миру, они и их предшественники стали свидетелями тяжелых испытаний, выпавших на долю родины. Правление коммунистов, серп и молот Ленина, железный кулак Сталина, ужасы Второй мировой войны, вторжение нацистских полчищ, топчущих русскую землю и истребляющих миллионы соотечественников, страх и боль последующих десятилетий, холодная война с ее ядерными арсеналами вперемежку с безжалостными репрессиями КГБ внутри страны и в Восточной Европе… И после всего этого — Советский Союз уходит в небытие, сменившись хаосом коррумпированности и глубокого отчаяния.

Но теперь, слава Создателю, после всех перенесенных невзгод сияет новая заря. Демократическое правительство России своевременно приглашает императорскую династию вернуться на трон, мудро сознавая, что истинная цель любой монархии — это обеспечить в стране чувство преемственности, верности историческим корням, иными словами, создать прочную основу, на которой можно построить и развивать нацию. Присутствующие, как никто другой, понимали значимость этого момента. С их точки зрения, история, которую у России похитили и долгое время держали в заложниках, вновь вступала в свои права.

Поэтому члены всех четырех ветвей рода Романовых собрались здесь, придя к единодушному согласию, что под долгой борьбой всевозможных претендентов на престол пора подвести черту. Вот они, стоящие по обе стороны от великой княгини Екатерины Михайловны, — ее сын, молодой и энергичный великий князь Сергей Романов, и царственный старейшина династии, умудренный опытом политик — великий князь Дмитрий Романов. Вопрос о том, кому из них достанется корона, будет решен простой процедурой — открытым голосованием, которое должно состояться сразу же после ужина. Осталось ждать всего лишь час, самое большее — два.

Серия ослепительных вспышек, жужжание механизма подачи пленки. Фотограф сделал не менее дюжины кадров. Наконец, завершив работу, он удалился. Великая княгиня вздохнула свободнее и незаметно пожала сыну руку, ободряя его.

— Могу ли я сопровождать вас на ужин, княгиня? — раздался рядом бархатный баритон князя Дмитрия. Вместо того чтобы уйти после фотографирования и дав возможность сопернику пообщаться с матерью, Романов-старший предпочел остаться рядом.

— Конечно, ваше высочество, — обворожительно улыбнулась Екатерина в ответ, прекрасно зная, что сейчас к ней приковано всеобщее внимание.

Нужно было наглядно продемонстрировать, что она может быть не менее обходительной и приятной в общении, чем противоборствующая сторона. Она изящно взяла князя под локоть, и они нога в ногу зашагали по мраморному полу центрального коридора к золоченым дверям, у которых стояли в ожидании лакеи в белых галстуках и белых перчатках. Следом шли великий князь Сергей и мать Екатерины великая княгиня Мария, а за ними остальные Романовы.

Слуги распахнули перед ними двери, и они вошли в большую, роскошную столовую со стенными деревянными панелями, украшенными ручной резьбой, которые поднимались ввысь до самого потолка. В центре стоял длинный стол, вдоль которого были расставлены стулья с высокими спинками, обитые красным с золотом шелком. Повсюду блестело золото и серебро, сверкали хрустальные бокалы, матово светился фарфор цвета слоновой кости.

Обстановка была торжественной и несколько театральной, преследуя цель произвести на присутствующих соответствующее впечатление. И здесь не последнюю роль играла одна деталь: на дальней стене красовался золоченый двуглавый орел примерно двенадцати футов в высоту и с таким же размахом крыльев. В одной когтистой лапе он сжимал имперский скипетр, в другой — державу. Над орлиными головами изгибалась дуга, высоко поднимавшая великолепную императорскую корону. Таков был герб Российской империи, и не было никого, кто при виде его мог бы сдержать вздох восхищения и благоговейно не склонить голову.

Войдя в зал, великая княгиня Екатерина была тронута этим зрелищем не менее других, но ее внимание также привлек и помост непосредственно под гербом, а на нем — четыре кресла. В душу закралось беспокойство.

Помост и четыре кресла.

Зачем они здесь?

И для кого?

71

Коваленко сбавил скорость. Его «мерседес» оказался в хвосте колонны снегоуборочных машин, которые без устали расчищали дорогу N-19. Теперь не разгонишься, и водитель расслабился, откинувшись на спинку сиденья. Автомобиль содрогался под порывами метели. Вокруг была ночь — единственным средством освещения служили мощные фары внедорожника да габаритные огни снегоуборщиков, мерцавшие красными огоньками сквозь белую пелену.

— Вы, должно быть, слышали историю Анастасии, мистер Мартен?

— Был фильм об этом. Или пьеса — не припомню уже. К чему вы клоните?

— Анастасия была самой младшей из дочерей царя Николая, которых поставили к стенке вместе со всей семьей в доме Ипатьева. — Коваленко поехал еще медленнее, впившись глазами в дорогу, которая становилась все опаснее. — Революционер по фамилии Юровский, — продолжил он, — повел в подвал одиннадцать человек. В маленьком подземелье оказались сам царь, его супруга Александра, их дочери — Татьяна, Ольга, Мария и Анастасия, а также сын — царевич Алексей, больной гемофилией наследник трона. Остальными были семейный врач, камердинер Николая, повар и служанка.

Они думали, что их ведут в укрытие. Наверху было опасно — революция, стрельба на улицах… Следом в подвал спустились еще одиннадцать человек. Царю Юровский заявил: «Советом рабочих депутатов вы приговорены к расстрелу, потому что ваши царские родственники попытаются разыскать и освободить вас». Или что-то вроде этого. Царь воскликнул: «Что?» — и быстро повернулся к сыну, по всей видимости намереваясь прикрыть его собой. В тот же момент Юровский выстрелил в царя. А в следующую секунду начался сущий ад: одиннадцать мужчин открыли стрельбу, приводя в исполнение смертный приговор, вынесенный царской семье. Вот только подвал оказался маловат… Одиннадцать человек приведены на казнь, двенадцать стреляют, а за ними еще пять или семь охранников, которые тоже вооружены, но непосредственно в казни не участвуют. Грохот выстрелов, вопли, стук падающих тел — шуму хватает. К тому же в 1918 году оружие по большей части заряжалось патронами с черным порохом. Какая-нибудь пара секунд после первых выстрелов — и уже почти ничего не видно.

Как я уже говорил, после расстрела тела погрузили на машину, и грузовик, увязая в колее проселочной дороги, двинулся в лес, к заранее выбранному месту захоронения.

Бросив быстрый взгляд на Мартена, Коваленко вновь уставился перед собой, пытаясь разглядеть дорогу сквозь взмахи дворников, счищавших густой снег с лобового стекла.

— Дальше, — попросил Мартен.

Детектив еще несколько секунд молчал, не отрывая глаз от дороги, затем продолжил:

— Алексей страдал гемофилией. В стране революционная ситуация. В общем, из-за множества опасностей к детям были приставлены два матроса императорского флота. Нечто среднее между телохранителем и нянькой. У моряков возник конфликт с преподавателем Алексея, полагавшим, что их присутствие препятствует интеллектуальному развитию мальчика. В конце концов с одним решили расстаться, а другой, по фамилии Нагорный, сопровождал семью вплоть до того дня, когда она была заточена в Ипатьевском доме. Самого его революционеры бросили в тюрьму в Екатеринбурге. Считалось, что там его и убили, однако все было не так. Ему удалось бежать. Он сумел вернуться и стать одним из людей Юровского. Он-то и был среди охранников, стоявших за спинами палачей, расстреливавших Романовых.

Когда стрельба стихла, началась погрузка тел. Работали во тьме и едком дыму, в хаосе только что совершенного убийства. Пока другие таскали трупы к грузовику, Нагорный обнаружил, что Алексей жив. Нагорный взял его на руки и вынес наверх. Все торопились — побросать бы тела в кузов, и дело с концом. Темень, неразбериха… Ну, исчез куда-то один расстрелянный, одним трупом меньше. Так Нагорному удалось унести оттуда Алексея. Сначала в близлежащий дом, а потом на другой грузовик. Алексей был ранен в ногу и плечо. Нагорный знал о его заболевании, и ему было известно, куда нужно наложить жгуты, чтобы остановить кровотечение. И он успешно справился с этой задачей.

Много лет спустя из разрозненных фактов начала вырисовываться картина случившегося. В заброшенной шахте были найдены тела — раздетые, обугленные, изъеденные кислотой, чтобы их нельзя было опознать. Но тел насчитали девять, а не одиннадцать. В конце концов стало понятно: среди найденных останков нет Анастасии и Алексея.

— Так вы говорите, и Анастасия уцелела? Вот, значит, какова ее история? — пробормотал Мартен.

Коваленко утвердительно кивнул:

— Долгое время Анастасией считалась женщина, которую звали Анной Андерсон. Потом был изобретен метод идентификации по ДНК. И ученые получили подтверждение, что найденные тела действительно принадлежат императорской фамилии. Но в то же время выяснилось, что Анна Андерсон никакая не Анастасия. Так что же на деле случилось с Анастасией? Одному богу известно… Возможно, мы никогда об этом и не узнаем.

Внезапно до Мартена дошло, что Коваленко ведет разговор вовсе не об Анастасии.

— Но вы ведь знаете, что произошло с Алексеем?

— Нагорный вывез его. Сначала в грузовике, потом на поезде на Волгу. Затем пароходом в Ростов, а там и через Черное море — в Стамбул, который называли тогда Константинополем, где его встретил посланец близкого друга царя — весьма состоятельного человека, который бежал от революции в Швейцарию в начале 1918 года. Посланец сделал Алексею, а также Нагорному фальшивые документы, и все трое сели на Восточный экспресс, идущий в Вену. После этого их следы исчезают.

Снова повалил снег, и водитель вновь сосредоточился на дороге.

— Что было дальше с Нагорным, неизвестно. Однако… Мистер Мартен, вы хоть понимаете, что я вам пытаюсь рассказать?

— Прямой потомок царя по мужской линии остался жив.

— Из страха перед коммунистами он никогда не говорил, кем был на самом деле, но, живя в Швейцарии, достиг немалых высот в ювелирном деле. Его единственный ребенок, сын, сказочно разбогател, а по известности намного затмил отца.

— Питер Китнер… — охнул Николас.

— Единственный законный наследник российского трона по праву крови. И сегодня вечером семейство Романовых будет поставлено об этом в известность.

72

Выслушав представленные свидетельства, великая княгиня Екатерина так и осталась сидеть с открытым ртом.

Три из четырех кресел на возвышении под большим гербом Романовых занимали господа, которых она считала своими самыми верными союзниками, ни на минуту в них не сомневаясь: мэр Москвы Николай Немов, министр обороны Российской Федерации маршал Игорь Головкин и, наконец, его высокопреосвященство Григорий II, Святейший Патриарх Московский и всея Руси. Вне всякого сомнения, этот был самый мощный политический аппарат в России, обладавший даже большей влиятельностью, чем сам президент страны Павел Гитинов. Именно на этот триумвират рассчитывала великая княгиня.

И вот все идет прахом — ее собственное будущее, будущее ее сына и матери. А виновник краха всех надежд восседает в четвертом кресле — сэр Питер Китнер, а вернее, Петр Романов, бесспорный наследник императорского трона.

Разъяснения, представленные князем Дмитрием, были очень пространны, однако вполне исчерпывающи и понятны. Столь же очевидны тщательно подобранные документы и фотографии, копии которых демонстрировались на большом экране, установленном справа от сцены. Частью это были выцветшие черно-белые снимки, сделанные русским матросом Нагорным, когда он помогал маленькому царевичу Алексею бежать из России в Швейцарию после бойни в Ипатьевском доме. На других запечатлены Алексей и юный Петр, росший в семейном доме в городке Ми под Женевой. Некоторые свидетельства были сугубо научными — схемы ДНК, снимки лабораторий, где они расшифровывались, а заодно и специалистов, выполнявших эти исследования.

И фотографии, и схемы, и письменные документы в одинаковой мере подтверждали незыблемость приводимых фактов. Генетическому анализу были подвергнуты образцы костной ткани останков царя Николая, покоящихся в монаршей усыпальнице в Санкт-Петербурге. Результаты были сличены с пробами ДНК, взятыми из захоронения предполагаемого царевича Алексея — отца Китнера, погребенного на кладбище в пригороде Женевы. Последовательности ДНК и их повторения в обоих случаях говорили о несомненной идентичности биологических материалов.

Чтобы абсолютно удостовериться в том, что речь не идет о фантастическом случайном совпадении, ученые решили привлечь к генетическим исследованиям живых людей. У императрицы Александры, жены царя Николая и матери Алексея, была старшая сестра — принцесса Виктория. Дочь Виктории получила известность как принцесса Греческая Алиса. Сын Алисы принц Филип, герцог Эдинбургский — супруг королевы Великобритании Елизаветы II, тоже участвовал в исследовании, заключавшемся в проведении «генетической параллели» с его двоюродной бабкой — императрицей Александрой, для чего воспользовались образцами костной ткани ее останков. Последовательности ДНК и их повторения вновь идеально совпали. Потом все четыре пробы были сопоставлены с итогами анализа ДНК самого Питера Китнера. И опять точное совпадение!

В совокупности эти свидетельства полностью снимали вопросы о том, уцелел ли царевич Алексей Романов, когда в доме Ипатьева казнили всю его семью, и является ли Питер Китнер его сыном, причем единственным, как о том говорят документы и люди, знавшие почтенное семейство. Связь между прошлым и настоящим стала ясной, простой и безошибочной: Петр Романов-Китнер — истинный глава дома Романовых, и в качестве такового его следует считать царевичем.

Екатерине оставалось одно — разыграть карту Анастасии и заявить протест. Утверждать, что анализ ДНК ничего не доказал, а Китнер может в такой же степени претендовать на принадлежность к царской династии, как когда-то Анна Андерсон. Но она знала, что такие усилия будут напрасны и лишь поставят в глупое положение ее саму, а также ее мать и сына.

Да и триумвират прибыл из Москвы не просто так. Мэр, министр обороны и Патриарх заранее изучили материалы исследований, поручили своим помощникам опросить экспертов, проводивших работы, позаботились о том, чтобы манипуляции с ДНК были осуществлены еще в трех, никак не связанных между собой лабораториях, и, наконец, пришли к определенным выводам. Более того, российский президент Павел Гитинов пригласил Китнера в свою летнюю резиденцию на Черном море. И там, в присутствии триумвирата и спикеров обеих палат российского парламента — Совета Федерации и Государственной Думы, лично просил его вернуться в Россию, чтобы тот в качестве номинального монарха практически и духовно способствовал единению нации, разъедаемой социально-экономическими недугами, а также формированию новой России, которая вернула бы себе былой статус мировой державы.

Не спуская глаз с Питера Китнера, великая княгиня Екатерина Михайловна медленно поднялась. Глядя на нее, встал с места и великий князь Сергей. А за ним и его бабка — великая княгиня Мария.

— Петр Романов. — Звучный голос Екатерины наполнил гулкий зал. Присутствующие повернули головы, следя за тем, как она поднимает в его честь кубок, украшенный гербом Романовых. — Семья великого князя Сергея Петровича Романова рада и польщена приветствовать у себя наследника российского престола.

Встали и другие. Приветственно взметнулись ввысь бокалы. Стояли все — князь Дмитрий, мэр Москвы Николай Немов, министр обороны маршал Игорь Головкин, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Григорий II.

Настала очередь и ему присоединиться к ним. Седовласый Петр Романов-Китнер выглядел по-настоящему царственно, его темные глаза сияли. Приветственно подняв обе руки, он принимал почести. А потом, выждав, коротко кивнул, что означало: царская корона принята.

73

Коваленко слишком поздно заметил брошенную кем-то машину. Он резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения, и его «ML-500» юлой закрутился на скользкой поверхности. Через долю секунды машина наехала на снежный вал, обрамлявший противоположную сторону дороги. Два колеса поднялись в воздух, потом вновь опустились на дорогу. «Мерседес» развернуло, он задом пробил стену из снега и заскользил вниз по длинному откосу, словно санки. Машина увязла в глубоком снегу на краю скалы. Двигатель по-прежнему работал, фары светили.

— Коваленко! — позвал Мартен. Борясь с тугим ремнем безопасности, он дернулся, всматриваясь в неподвижный профиль спутника, замершего за рулем. Через секунду, которая показалась вечностью, русский медленно повернулся и посмотрел на него:

— Да в порядке я, в порядке. Вы-то как?

— Нормально.

— Куда это нас черт занес?

Николас нащупал ручку, потянул ее и распахнул дверь. Внутрь ворвались снег и морозный воздух — машина слегка покачнулась. Он осторожно выглянул наружу. Скудного освещения хватало лишь на то, чтобы рассмотреть темный обрыв, начинавшийся сразу за дверцей. Снизу доносился далекий шум воды. Высунувшись чуть подальше, Мартен почувствовал, что машина кренится вместе с ним, и тут же замер.

— Что там? — спросил Коваленко.

Заснеженный выступ, а внизу — кромешная тьма. Это было все, что он смог разглядеть. Мартен медленно переместился внутрь и закрыл дверь:

— Мы на краю пропасти.

— Чего?

— Пропасть. Скала. Что тут непонятного? Хорошо, если на трех колесах стоим.

Коваленко вытянул шею, чтобы посмотреть. Машина качнулась вместе с ним.

— Осторожно!

Его спутник застыл на месте. Николас напряженно смотрел на него:

— Не знаю, какая там глубина. И вовсе не горю желанием это выяснить.

— И я не горю. Думаю, что и Ленар тоже. Ему главное, чтобы машину целой вернули.

— Который час?

Коваленко осторожно, боясь сделать лишнее движение даже глазами, покосился на приборную панель.

— Как раз полночь.

Мартен глубоко вздохнул:

— Снег валит, полночь, а мы черт знает где, да еще и с дороги скатились. Чихнуть боишься — тут же дальше вниз улетишь. Или потонешь, или окоченеешь до смерти, или сгоришь, если машина вдруг вспыхнет. Даже если с вашего мобильника дозвонишься кому-нибудь, то как объяснишь, где мы? Мы же сами не знаем. А если бы и знали, вряд ли кто-нибудь сюда добрался бы раньше утра. И то в случае крайнего везения.

— Что же нам делать?

— Есть надежда, что хотя бы двумя колесами мы стоим на твердой земле. Может быть, и выедем…

— Что значит «может быть»?

— А вы в состоянии предложить что-то более дельное?

Русский некоторое время размышлял над альтернативами — но недолго, так как ничего придумать не удалось.

— Во всяком случае, одно нам не помешало бы, — глубокомысленно изрек он. — Если бы удалось снизить нагрузку на пассажирское сиденье.

— Не спорю.

— Однако слезть вам с сиденья затруднительно — тут же вниз ухнете, да еще, чего доброго, и машина за вами следом.

— Тоже верно.

— Поэтому я вылезу из дверцы с моей стороны, а вы тем временем плавно переберетесь за руль. А потом, как вы сами говорите, попытаетесь выехать отсюда.

— А вы будете спокойно стоять рядом и смотреть, что из этого выйдет. Так, что ли?

— Мистер Мартен, если машина в самом деле кувыркнется вниз, не обязательно, чтобы в ней было два человека. Хватит и одного.

— Однако этим человеком вы быть не желаете. С вашей точки зрения, на эту роль лучше подхожу я.

— Может, это и слабое утешение для вас, но если вы полетите в пропасть, я все равно тут замерзну до смерти. Наверняка.

С этими словами Коваленко отстегнул ремень безопасности и толкнул дверь, открывая ее. Под напором ветра она тут же стала закрываться, однако он налег на нее плечом и все же распахнул.

— Ну, я пошел. А вы тем временем переползайте сюда.

Коваленко плавно заскользил из-за руля. Мартен осторожно переместился в сторону центральной консоли, изо всех сил стараясь перенести центр тяжести на сторону водителя. Внезапно «мерседес» со скрипом начал крениться в сторону пропасти. Детектив мгновенно плюхнулся назад, всем телом навалившись на краешек сиденья. Машина вновь стала неподвижна.

— Господи… — просипел он.

— Не шевелитесь, — скомандовал Николас. — Дайте пересесть спокойно.

Опершись рукой на сиденье водителя, а затем опустившись на локоть, чтобы максимально перенести туда массу своего тела, он приподнялся и плавно опустился на кресло, подтянув потом ноги — одну за другой.

Мартен поднял глаза и увидел, что находится нос к носу с русским. Ветер, внезапно налетевший снова, хлопнул Коваленко автомобильной дверцей по заду, и тот всем весом обрушился на своего спутника. Они больно стукнулись носами, а машина угрожающе качнулась в сторону пропасти.

Николас отпихнул русского в снег и наклонился в ту же сторону настолько, насколько мог. Этого оказалось достаточно, чтобы в очередной раз придать «мерседесу» устойчивость.

— Поднимайтесь, — велел он, — и закройте дверь.

— Что?

— Поднимитесь и закройте дверь. Осторожно.

Коваленко восстал из снега, словно призрак:

— Вы уверены?

— Уверен.

Мартен наблюдал, как его попутчик закрывает дверь и делает шаг назад, затем бросил долгий взгляд сквозь лобовое стекло, по которому все так же елозили дворники. Фары освещали лишь белую пелену. Невозможно было определить, куда эта пелена движется — вверх, вниз или навстречу. Наверняка он знал только одно: нельзя сворачивать вправо.

Сделав глубокий вдох, Мартен посмотрел на Коваленко: воротник поднят, волосы и борода запорошены снегом, затем оторвал от него взгляд, взялся за рукоятку коробки передач и перевел ее в позицию «drive». Осторожно, как только мог, коснулся ногой педали газа. Мягко заурчав, двигатель прибавил обороты; колеса начали вращаться. Секунду ничего не происходило, а затем машина слегка дрогнула, шины «нащупали» поверхность, «мерседес» тронулся с места. Два фута, три — и колеса забуксовали в глубоком снегу. Он сбросил газ, и автомобиль покатился назад. Нога мгновенно нажала на тормоз. «Мерседес» по инерции все еще скользил назад, но недолго.

— Тихо, — выдохнул он, — тихо. — И снова нажал на акселератор.

Колеса проворачивались; Мартен заметил, как Коваленко зашагал навстречу и исчез за машиной. Бросив взгляд в зеркало, он увидел, что русский уперся плечом в заднюю дверь. Тогда он поставил ногу на акселератор и приоткрыл окно.

— Давай! — выкрикнул он и слегка нажал на педаль.

Коваленко налег изо всех сил. Наконец-то Николас почувствовал, как шины уверенно подмяли под себя снег, и машина пошла. Теперь она не прекращала движения. Он прибавил скорости — внедорожник упрямо лез вверх по склону, увязая в снегу футовой глубины; опять посмотрел в зеркало заднего вида: Коваленко бежал следом по колее, оставляемой колесами.

Пять секунд. Еще пять. Автомобиль потихоньку разгонялся. Фары выхватили из темноты высокий снежный барьер. Насколько плотна эта преграда? А может, это вовсе не сугроб, а каменная стена, занесенная снегом? Наверняка не скажешь. Однако теперь останавливаться было нельзя, иначе снова заскользишь вниз. Оставалось одно — протаранить снежный вал на максимально возможной скорости в надежде выскочить на дорогу.

Еще полсекунды — и Мартен утопил педаль газа в пол. «Мерседес» ракетой рванул вперед. Две секунды, три… Вот он — барьер. Удар. На мгновение все погрузилось во тьму. А потом — дорожное полотно.

Хватая ртом воздух, Мартен полностью опустил стекло со своей стороны, наблюдая в боковое зеркало, как Коваленко, взбежав вверх по склону, мчался сквозь брешь в снежном валу — такую огромную, словно здесь только что проехал танк. Его грудь вздымалась, из ноздрей валил пар. С ног до головы облепленный снегом, он издавал победные вопли и потрясал кулаками над головой. В тусклом красном свете задних габаритных огней он выглядел огромным танцующим медведем.

74

Тем временем в Париже. Пятница, 17 января, 0.40

Питер Китнер, глава дома Романовых, зажал ладонями уши. С оглушительным ревом российский двухвинтовой вертолет «Камов-32» оторвался от площадки закрытой зоны аэропорта Орли. Дул сильный ветер, из-за снега видимость была почти нулевой.

Напротив него сидел полковник Степан Мурзин из Федеральной службы охраны. Теперь это был его личный охранник, один из десяти сотрудников службы президентской безопасности, в сопровождении которых Питер вышел из дома № 151 на авеню Георга V и был быстро усажен в третий из четырех лимузинов, ожидавших его у черного хода. Все четыре машины были совершенно одинаковыми. Они тут же двинулись в путь — сквозь метель, мимо французских полицейских, а затем — бампер к бамперу — по мосту через Сену. Девять миль опустевших заснеженных улиц, и наконец — оцепленный участок аэропорта Орли, закрытого по причине сильного снегопада.

Там их ждали два вертолета с работающими двигателями. Медленно вращались лопасти винтов. Едва лимузин Китнера затормозил, двери машины распахнулись, и полковник Мурзин повел царевича и четырех вооруженных до зубов агентов ФСО к первому вертолету. Через несколько секунд они были уже на борту. Дверца закрылась, винты начали набирать обороты, а Мурзин, черноглазый мужчина с квадратной челюстью, лично пристегнул наследника престола к креслу ремнем безопасности, потом пристегнулся сам, и в следующую секунду вертолеты были в воздухе.

Полковник выпрямился в кресле:

— Вам удобно, ваше высочество?

— Да, спасибо, — кивнул Китнер.

Он не первый год пользовался услугами телохранителей, но таких у него еще не было. У каждого из них — молодых, мускулистых, с отменной выправкой и похожей неяркой внешностью — за плечами была служба в элитных подразделениях русского спецназа.

Отныне его величали «высочеством», иногда «царевичем», и ему оставалось лишь благосклонно кивать головой в ответ. Он стал их собственностью. В мгновение ока Хиггс переместился на второй план. Теперь ему оставалось только известить членов высшего руководства «Медиакорп» о том, что председатель был вынужден уехать «по причинам личного характера», но жив-здоров и вернется через несколько дней. Одновременно остальные представители семейства Романовых дали обет хранить тайну. Брать подписку о неразглашении с обслуги, присутствовавшей на ужине — официантов, поваров, барменов, — не было необходимости. Все они были агентами ФСО.

Великая тайна вот-вот должна была стать достоянием гласности: после расстрела в Ипатьевском доме Алексей Романов остался жив, и у него есть сын — Питер Китнер, председатель совета директоров одной из немногих в мире многонациональных медиакомпаний, находящихся в частных руках. Плюс решение Москвы восстановить императорский трон, казавшееся практически за гранью реальности. Учитывая исторический масштаб этих событий, а также исходя из интересов безопасности наследника престола, абсолютно неизбежным стало требование хранить молчание до тех пор, пока спецслужбы не проведут все подготовительные мероприятия, чтобы российский президент смог выступить с официальным объявлением на Давосском форуме. Поэтому в суть происходящего были посвящены лишь члены семьи Китнера, Хиггс и его личный секретарь Тейлор Барри.

Китнер был не единственным человеком, в чью жизнь стремительно вторглись процедуры, предусмотренные правилами обеспечения государственной безопасности. В тот же момент, когда он, обретя статус «царевича», был спешно увезен из дома на авеню Георга V, ФСО взяла под свое крыло его сына Майкла, находившегося в Мюнхене по делам «Медиакорп», жену Китнера Луизу, которая еще не успела уехать из Триеста, а также их дочерей — Лидию и Марию в Лондоне и еще Викторию в Нью-Йорке. Всем им на следующий день предстояло отправиться в Давос под усиленной охраной.

Не важно, был ли Китнер прав или заблуждался в своих опасениях, что баронесса замышляет против его родных что-то недоброе. Присутствие этих ребят, великолепно знавших свое дело, снимало ощущение тревоги. Теперь он, как и подобает царю, был отгорожен от окружающего мира. И будет так жить до конца своих дней. Он добровольно отказался от свободы — ради своего отца, ради своей страны. И потому, что ему это было положено по праву рождения. Наконец-то его происхождение перестало быть секретом. Жуткий страх его отца перед возможной местью коммунистов исчерпан временем и историей.

75

Париж, дом № 127 на авеню Ош.

Пятница, 17 января, 3.14

Великой княгине Екатерине Михайловне не спалось. Она лежала в тусклом свете ночника, рассеянно глядя на циферблат электронного будильника на прикроватной тумбочке. Они щелкали каждую минуту, и княгиня слушала эти щелчки, с тех пор как легла вскоре после половины второго. Так прошло почти два часа. Сколько же раз за это время она успела «прокрутить» в памяти весь вечер?

Ее предали. Но бог с ними, этими «лучшими друзьями» — мэром Москвы и Патриархом. Что больше всего уязвляло ее, так это то, что, за исключением князя Дмитрия, никто, ни один из Романовых, не знал ни о Питере Китнере, ни о спасении царевича Алексея из дома Ипатьева.

Да, секретность — дело понятное. Охрана жизни истинного царевича, и все такое… Но утаивать эту информацию от всех Романовых, кроме Дмитрия? Этому объяснения не находилось. Причем скрывали информацию не только о существовании Китнера, о том, кем на самом деле были он сам и его отец, в тайне держались решения российского парламента и президента страны. Решения, оказавшие поистине колоссальное воздействие на все семейство.

Щелк.

3.15

Она вспоминала о том, как прореагировал ее сын на появление Питера Китнера и объявление, кем тот является. Пришла мысль о том, что, несмотря на долгие годы подготовки и полной уверенности в том, что ему суждено стать царем, он даже не дрогнул. Не моргнул. Увы, не сидеть ему на российском троне, но он с почтением и смирением относится к тому, кто этот трон займет. Так повелевают ему долг и честь. Что ж, великий князь Сергей Петрович Романов, которому всего-то двадцать два года, в большей степени русский, чем все остальные из них.

3.16

Она услышала, как ворочается в постели мать. Окна задрожали под порывом ветра, хлопья мокрого снега залепили стекло.

Ей должны были рассказать об этом. По крайней мере Немов. Но не рассказал, молчал и водил ее за нос… Значит, кому-то и мэр, и Патриарх более верны, чем ей. Хотелось бы знать…

Щелк.

3.17

Неожиданно все погрузилось во тьму.

— Что это? — поднялась в кровати мать.

— Ничего, матушка, — успокоила ее Екатерина Михайловна. — Просто свет погас. Спите спокойно.

76

Базель, Швейцария. Все еще пятница, 17 января, 6.05

— Нам потребуется доступ к его досье и деловым бумагам. Хорошо бы сегодня утром… Хорошо. Да-да, спасибо. — Коваленко, держа в руке сотовый телефон, нажал на кнопку отбоя и посмотрел на Мартена.

— Господин Бир, старший инспектор полиции кантона Цюрих, ждет встречи с нами через час в морге университетского госпиталя. У полиции уже есть санкция на досмотр личного имущества покойного. Обыск разрешен как в его доме, так и на рабочем месте.

Глаза у русского были красные, веки припухли. Он сам, впрочем, выглядел не лучше. Оба были изнурены долгой дорогой, которую к тому же приходилось преодолевать в опасных условиях. Правда, когда они пересекли границу, въехав из Франции в Швейцарию, метель улеглась, и теперь снегопад превратился в легкие снежинки, плясавшие в свете фар.

Мартен вгляделся в экран навигационной системы и свернул на магистраль А-3, ведущую в Цюрих.

— Имя убитого — Ганс Лоссберг. Сорок один год, трое детей. Как у меня. — Коваленко зябко передернул плечами. Он смотрел вдаль, на небо, которое на востоке все еще было темным. — Вам когда-нибудь доводилось бывать в морге, мистер Мартен?

Опять детектив что-то вынюхивает! Наконец он нашелся:

— Был как-то раз в Лос-Анджелесе. Дэн Форд водил.

— Тогда вы знаете, чего ожидать.

— Знаю.

Николас не отрывал глаз от дороги. Было еще рано, но поток машин становился все интенсивнее, а потому следить за скоростью на скользкой дороге приходилось особенно внимательно. И все же его не могло не беспокоить поведение Коваленко. Он наверняка разговаривал с русскими следователями, побывавшими в Лос-Анджелесе. Ему было известно о Рыжем, о Хэллидее и о бригаде.

«А вдруг он подозревает, кто я на самом деле? Вот и давит на меня».

Все эти разговоры о морге, намеки на работу детектива, о том, где начинал учиться. А раньше, в Париже? Когда Коваленко наблюдал, как он, Мартен, сличает отпечаток пальца Реймонда с тем, который французская полиция сняла в машине Дэна Форда, знал ведь, что таким сравнением может заниматься только человек квалифицированный. Опять же догадки насчет Дэна Форда и насчет того, почему Вабр именно таким способом мог доставить меню среди ночи.

Не было никаких сомнений насчет того, почему русский детектив настаивал на том, что именно он должен вылезти из машины, когда она соскользнула с дороги. Не потому, что боялся, что автомобиль кувыркнется в пропасть, просто решил посмотреть, как Николас управляется с машиной в трудной ситуации, каковы его подготовка и опыт.

Но даже если Коваленко и подозревал, что Мартен не просто приятель Дэна Форда по университету, за какового себя выдавал, даже если русский коварно выжидал, когда его спутник выдаст себя, что из того? Разве что у него есть друзья в полицейском управлении Лос-Анджелеса…

Как бы то ни было, Николас не мог допустить каких-либо помех на своем пути. Он был убежден, что с каждой секундой подбирается к Реймонду все ближе, и Коваленко в этом деле был его единственным союзником. Более того, русский, преследуя собственные цели, безапелляционно распахивал все двери, таща Мартена следом за собой. Они делились информацией, а после приключения на снежной дороге между ними возникло нечто, напоминающее дружбу.

От таких выгод Мартен просто не смел отказаться, даже под угрозой в дальнейшем выдать себя. Вновь чуть-чуть сбавив скорость на обледенелой дороге, он взглянул на своего спутника и начал размышлять вслух:

— В прошлом году в Лос-Анджелесе Реймонд совершил побег с использованием огнестрельного оружия. Расстрелял ни в чем не повинных людей, в том числе полицейских. Применил пистолет и в Чикаго, где убил братьев Азов. Из пистолета были убиты Романовы в Соединенных Штатах и Мексике. В Париже был застрелен Нойс, а в Монако — Фабиан Кюртэ. Так почему же Реймонд — а мы знаем, что это был именно Реймонд, — вдруг берется за бритву или нож? Причем не просто берется, а выделывает холодным оружием такое, на что способен разве что какой-то свихнувшийся фанатик. Разделывается с жертвами, как мясник.

— Раньше мне уже приходило в голову, что мы имеем дело с ритуальными убийствами, — откликнулся Коваленко. — Не исключено, что это именно так.

— А может быть, и не так. Что, если события начинают ускользать из-под его контроля? Ритуал — это всегда контроль. Однако мы с вами видим признаки контроля лишь в первом ударе, который выглядит спланированным. А затем начинаются эмоции, много эмоций. Любовь, ненависть… Хватает и того и другого. Буря страстей, точно он не может сдержаться. Или не хочет.

После долгого молчания Коваленко наконец проговорил:

— Старинный нож, испанская наваха… Взят из личной сейфовой ячейки Фабиана Кюртэ в Монако. Было там и еще кое-что. Небольшой ролик восьмимиллиметровой пленки. Фильм.

— Фильм?

— Да.

— И это не было видео?

— Нет, именно фильм, снятый на кинопленку.

— О чем?

— Одному Господу известно.

Зимнее небо никак не хотело становиться светлее. Дорога А-3 сменилась А-1, и вдалеке замерцали огни Цюриха.

— Расскажите мне побольше о Китнере, — попросил Мартен. — Все, что вспомните. Может быть, о его семье. Кабрера — не в счет.

— У него есть сын, который со временем унаследует фирму, — вздохнул Коваленко. Было видно, что он начал уставать. — Еще есть дочь, которая входит в круг корпоративного начальства. Две другие дочери замужем — одна за врачом, вторая за художником. Жена его, как я уже упоминал, — особа испанской королевской крови. Кузена короля Хуана Карлоса.

— Значит, царская знать женится на королевской.

— Совершенно верно…

Мартен чувствовал, что и на него наваливается усталость. Он провел рукой по лицу и выяснил, что его подбородок покрылся щетиной. Им обоим требовался отдых. Хотелось побриться и вымыться. Но нет, еще не время.

— С каких пор его жене известно, кто он на самом деле?

— Возможно, с того самого дня, когда они познакомились. А может быть, лишь с того момента, когда он согласился принять царский венец. Точно не скажу. Не знаю, как такие люди вообще беседуют друг с другом. Что говорят, о чем молчат… И наверное, никогда не узнаю.

— Что еще? Какие-нибудь сведения личного характера… Как он познакомился с Альфредом Нойсом?

— Они вместе выросли в Швейцарии. Отец Нойса работал на отца Китнера. Потому-то в ювелирном бизнесе оказался и он сам.

Мартен бросил взгляд вбок и увидел, что русский пристально разглядывает его, как раньше. Разглядывает его руки на рулевом колесе, его ноги, поочередно выжимающие газ и педаль тормоза.

— Что еще? — подтолкнул он спутника к дальнейшему разговору.

— У Китнера был сын, но его убили в десятилетнем возрасте, — словно через силу процедил русский. — Двадцать с чем-то лет тому назад. Тогда имя Китнера еще не гремело, как сейчас. Так что дело обошлось без сенсационных заголовков в газетах. Впрочем, бульварная пресса не оставила это происшествие незамеченным. Убийца сам был весьма молод. Словно с неба свалился и пырнул мальчика, когда тот веселился на детском дне рождения в Париже.

— В Париже?

— В парке Монсо. Там же, где нашли труп Альфреда Нойса.

— Это точно? — недоверчиво осведомился Мартен.

— Точно. Но прежде чем вы начнете в голове рисовать сценарии, осмелюсь сообщить вам, что пока между этими двумя событиями не установлено никакой связи, кроме того факта, что Нойс и Китнер были друзьями, а сценой преступления в обоих случаях оказался один и тот же участок.

— И что же было после?

— Насколько мне известно, убийцу так и не поймали.

— Вы, кажется, сказали, что сыну Китнера была нанесена колотая рана. А что, если орудием убийства был нож, взятый из сейфа Кюртэ?

— Вы фантазируете.

— Да, но ведь из сейфа вместе с ножом забрали фильм.

— Ну и что из этого? — не понял Коваленко.

— Убийство было совершено лет двадцать назад, когда техника видеозаписи еще не получила распространения. Тогда в ходу были кинокамеры. Детские дни рождения — самый популярный сюжет для любительских фильмов. И в большинстве случаев такие фильмы снимались на восьмимиллиметровую пленку. А вдруг кто-то снимал тот день рождения и ненароком запечатлел саму сцену убийства? И именно этот фильм забрали из сейфа? Что, если в распоряжении Нойса и Китнера были как орудие убийства, так и запись преступления, в процессе совершения? Что, если эти вещи были надежно припрятаны, а Кабрера знал об этом?

А если нож и пленка были теми самыми «предметами»? За этими вещами неустанно охотился Реймонд. Если это они и есть, то к ним и имеют отношение ключи от ячейки банковского хранилища. Ключи к сейфу, где хранились нож и фильм. А сейф мог находиться в банке в Марселе, где Нойс останавливался, прежде чем отправиться в Монако на встречу с Кюртэ.

О дальнейшем развитии событий ему было неизвестно. Если только допустить возможность, что люди, которых убили в Северной и Южной Америке, раньше получили сейфовые ключи на тот случай, если что-то случится с Китнером, но никто не сказал несчастным, зачем эти ключи и от чего. Китнер знал, что его сына убил Кабрера, но не желал огласки. Поэтому и отослал его в Аргентину, а нож и пленку с кадрами убийства держал в качестве страховки. Что, если нож и пленка были именно теми «предметами», как выразился Реймонд? «Предметы, которые являются залогом нашего будущего». Какое будущее, что он имел в виду? А главное, зачем Кабрере было идти на убийство?

Николас бросил быстрый взгляд на своего спутника.

— Размышляем дальше. Каков был возраст Александра Кабреры двадцать лет назад — тринадцать лет, четырнадцать? А что, если он и есть тот юный преступник?

— По-вашему выходит, что он убил собственного брата? — В голосе русского снова зазвучало недоверие.

— Так вы же сами высказывали предположение, что он мог попытаться убить собственного отца.

— Нет, мистер Мартен. Я говорил, что на жизнь Питера Китнера мог покушаться Реймонд Торн, но не Александр Кабрера. — Коваленко остановил на нем твердый взгляд, но потом отвел глаза.

— В чем дело, инспектор?

Коваленко не ответил — он по-прежнему глядел в сторону.

— Ну, тогда я сам расскажу вам. Хотя ничего нового в этом нет, — продолжил натиск Николас. — Ведь в глубине души вы осознаете, что Реймонд и Кабрера — это одно и то же лицо. Но почему-то не желаете признаться в этом самому себе.

— Вы правы, — резко повернулся к нему детектив. — Забудем на минуту об убитом сыне Китнера и допустим, как вы предлагаете, что Александр Кабрера и Реймонд Торн — это один человек. И предположим еще, что главной его целью всегда был Китнер, а не Альфред Нойс или кто-то еще. Значит, сын пытается убить отца.

— Такое уже бывало.

— Да, бывало. Но в нашей ситуации мы имеем дело с отцом, который в самом скором будущем должен стать русским царем. А это резко меняет дело. Это уже не внутрисемейная драма с покушением на убийство, а крайне щекотливое дело из сферы государственной безопасности, требующее абсолютной секретности до полного и окончательного разрешения. Вот почему мы не могли ничего сказать Ленару, а я искренне надеюсь на ваше понимание, мистер Мартен. Ведь потому-то мы и ехали ночь напролет сквозь пургу — ради доказательства, что этот самый Ганс Лоссберг пал от руки того же человека, который прикончил Дэна Форда. И если нам повезет, мы опять добудем отпечатки пальцев.

— Почему бы вам не добиться какого-нибудь судебного постановления, обязывающего Кабреру дать отпечатки?

— Ровно сутки назад, как раз в это время, такое, думаю, еще было возможно. Но вчера утром я еще не знал о существовании досье лос-анджелесского полицейского управления, где есть отпечатки Реймонда Оливера Торна.

— Вчера, сегодня — какая разница?

Коваленко выдавил слабую улыбку:

— А разница в том, что с сегодняшнего дня Кабрера официально является членом императорской фамилии. В этом и заключается одно из неудобств монархии. Видите ли, полиция обычно не просит царя, короля или членов их семейств сдать отпечатки пальцев. Разве что есть неопровержимые улики. А потому, если я хочу когда-нибудь выдвинуть против него обвинения, у меня не должно быть сомнений в его виновности.

77

В морге университетского госпиталя в Цюрихе, 7.15

Ганс Лоссберг. 41 год, женат, трое детей. Все, как у Коваленко, который сам подметил сходство. И все-таки оно было неполным, так как Лоссберг был мертв — смерть наступила от инструмента, острого как бритва. Тем же способом были убиты Дэн Форд и Жан-Люк Вабр. А вот отпечатков преступник не оставил. Впрочем, какая разница! Мартен и Коваленко молча переглянулись: Реймонд побывал в Цюрихе.

— Не могли бы мы осмотреть рабочее место герра Лоссберга? — осведомился Коваленко, прервав молодого и дружелюбного инспектора Генриха Вира из полиции Цюрихского кантона, который подробно посвящал их в детали преступления, разъясняя, когда и как все произошло.

Пятнадцать минут спустя они осматривали просторное подсобное помещение в здании «Гроссмюнстер прессе», полиграфической фирмы на Царингеештрассе. Оба увлеченно рылись в ящиках с макетами в поисках клише меню, которое было недавно отпечатано или подготовлено к печати. Они не имели представления, что это за меню. Разве что оно могло быть на русском языке или иметь какое-то отношение к семейству Романовых.

Битый час они работали впустую. Ситуацию омрачало безапелляционное заявление Берты Риссмарк, менеджера типографии. Дородная пятидесятилетняя дама с подчеркнуто резкими манерами уверяла, что они заняты поисками вещи, которой не существует в природе. Являясь владельцем полиграфической фирмы, покойный Ганс Лоссберг работал также ее единственным торговым агентом. Так было на протяжении всех последних пятнадцати лет. И, насколько известно госпоже Риссмарк, за это время «Гроссмюнстер прессе» ни разу не печатала какого-либо меню. Компания специализировалась на производстве деловых бумаг — ведомостей для описи, этикеток для грузов и прочего.

Еще одна сложность заключалась в том, что Лоссберг сам, буквально вручную, обрабатывал все счета, которые исчислялись тысячами. У него была собственная система архивирования документов — пятнадцать металлических шкафов, по четыре ящика в каждом. И уж совсем плохо было то, что некоторые счета годами лежали мертвым грузом, а досье никто не обновлял и не выбрасывал. Особую досаду вызывал тот факт, что все эти документы не были классифицированы ни по дате, ни по тематике, а просто хранились в алфавитном порядке.

Все это означало поиски иголки в стоге сена. Жаль только, не было ни малейшего представления о том, в каком стогу искать. Да и существовала ли иголка? Однако делать нечего — оставалось лишь рыться в бумагах, рассматривая со всех сторон каждый заказ и счет. Этот изнурительный процесс отнимал ценное время, особенно с учетом того, что у Реймонда могли оставаться еще кое-какие невыполненные планы.

Прошло еще двадцать минут, прежде чем Мартен внезапно вспомнил странный факт из биографии Кабреры: его воспитывала богатая тетка, сестра покойной матери. И вот что интересно: если она из Европы, то зачем же воспитывать племянника в Южной Америке, пусть даже ей это вполне по карману?

Мартен поспешил к Коваленко, который, сгорбившись, ковырялся в ящике с бумагами.

— А что это за особа — тетка Кабреры? — вполголоса спросил он.

Коваленко поднял на него глаза и тут же бросил быстрый взгляд в сторону инспектора Вира, который стоял сзади и прилежно перебирал кипу каких-то документов. Затем взял Мартена под локоть и отвел в угол комнаты, где можно было поговорить.

На данный момент цюрихской полиции было известно лишь то, что Коваленко расследует убийства русских эмигрантов, совершенные во Франции и Монако. Мартена он представил как ключевого свидетеля и пояснил, что именно они ищут. Но не более того. В частности, ничего не было сказано об Александре Кабрере.

— О Кабрере — ни слова, — предостерег Коваленко тихим, но твердым голосом. — Мне не нужно, чтобы Вир принялся расспрашивать о нем, а затем все стало известно Ленару. Ясно?

— Так кто же его тетка? — Мартен пропустил предупреждение мимо ушей.

— Баронесса Марга де Вьен, известная в Европе светская львица. Очень известная и крайне влиятельная.

— Вы, помнится, еще говорили, что она богата.

— Не то слово.

— Тогда появляется объяснение, откуда взялся чартерный самолет, который послали, чтобы помочь Реймонду улизнуть из Лос-Анджелеса. А также то, как ему удался фокус со свидетельством о смерти, как удалось выбраться из больницы и, вероятно, воспользоваться воздушной «скорой помощью». Как из морга утащили неопознанный труп и сожгли, выдав его за Реймонда, в крематории. Но это не объясняет, при чем тут Аргентина. Почему его воспитывали именно там?

Оба настороженно оглянулись. К ним направлялся инспектор Вир. Его сопровождал мужчина средних лет в фартуке наборщика.

— Извините, что вторгаюсь в вашу беседу. Это Гельмут Водуа. Он был близким другом Ганса Лоссберга и знает его довольно давно. Оказывается, Лоссберг сам был наборщиком, прежде чем возглавить фирму. Время от времени он был не прочь вспомнить старую профессию и подработать, в особенности если подворачивался небольшой заказ. Короче говоря, не исключено, что Лоссберг сам напечатал это меню, не проводя заказ через бухгалтерию.

— И сделать это тайно?

— Дома у него был свой небольшой станок.

78

Цюрихбергштрассе, дом № 257, 10.15

Дверь маленькой квартирки, которая находилась в полутора кварталах от Цюрихского зоопарка, распахнулась. Было видно, что Максин Лоссберг впопыхах заколола волосы и запахнула халат. На лице 44-летней вдовы Ганса Лоссберга все еще лежал отпечаток ужаса и неверия в случившееся. Ее лишь немного успокаивало присутствие Гельмута Водуа, друга Лоссберга. Она сразу схватила его за руку и больше не отпускала.

Предельно вежливым и сочувственным тоном инспектор Вир поведал, что они пришли в поисках сведений, которые помогли бы в поимке убийцы ее мужа. Не брался ли ее муж в последнее время самостоятельно за выполнение каких-нибудь печатных работ? Может быть, какой-нибудь частный заказ или просьба друга?

— Ja, — подтвердила женщина и повела их по узкому коридору в небольшую комнату, где находился старомодный печатный пресс и пахло типографской краской.

Максин начала лихорадочно один за другим выдвигать ящики картотеки, но, к собственному удивлению, нужного заказа не находила.

— Ганс всегда сохранял копию того, что печатал, — растерянно произнесла она по-немецки.

Вир перевел фразу и, не делая паузы, спросил:

— А что же он печатал?

— Eine Speisekarte.

— Меню, — тут же перевел инспектор.

Мартен и Коваленко переглянулись.

— Для кого? — спросил Коваленко.

Полицейский перевел вопрос, а затем и ответ.

— Какой-то знакомый. Она не знает, кто именно. Ей лишь известно, что это меню нужно было напечатать тиражом ровно двести экземпляров. Ни больше ни меньше, а набор после этого непременно рассыпать. Чтобы никаких следов. Она хорошо запомнила это — ей муж сам рассказал.

— Поинтересуйтесь, не знает ли она, когда поступил заказ.

Вир еще раз выступил в качестве переводчика. Зазвучала немецкая речь. Инспектор старательно повторил слова женщины по-английски:

— Когда поступил заказ, точно не помнит. Но где-то на прошлой неделе ее муж сделал пробный образец, а в прошлый понедельник вечером уже отпечатал всю партию. Она хотела пойти с ним в кино, но он отказался. Заказ, говорит, печатать нужно. Очень занят был — работа срочная.

Мартен и Коваленко снова посмотрели друг на друга. Форд и Вабр были убиты в среду рано утром. Вабр вполне успевал забрать меню у Лоссберга во вторник.

— Что было в меню? — не унимался Коваленко.

Бир и Максин Лоссберг привычно обменялись фразами. Она не знала. В воскресенье к ним в квартиру пришел какой-то мужчина. Ей только мельком удалось увидеть его, когда Лоссберг вел заказчика в мастерскую, вероятно чтобы показать пробу. После этого она не видела этого человека ни разу.

— Послушайте, Коваленко. — Николас потянул напарника за рукав, увлекая за собой из помещения. — Покажите ей, — произнес он, когда оба оказались на безопасном расстоянии от чужих ушей.

— Что показать?

— Фотографии Кабреры. Если это был он, женщина его сразу же опознает. И тогда у вас будет достаточно оснований, чтобы затребовать его отпечатки.

Русский колебался.

— Уж не боитесь ли вы узнать правду?

Женщина присела у стола, Коваленко расположился рядом и открыл перед нею лэптоп. Несколько щелчков мышкой, и на экране появилась фотография Александра Кабреры из досье российского МВД — он садится в лимузин у штаб-квартиры своей компании в Буэнос-Айресе.

Мартен стоял сзади и смотрел через левое плечо Коваленко. Бир и Гельмут Водуа нависали над правым плечом.

Детектив вопросительно взглянул на Максин Лоссберг.

— Не могу сказать, — произнесла она по-немецки.

Еще щелчок — на сей раз Кабрера предстал уже в комбинезоне и каске.

Женщина покачала головой:

— Nein.

Снова щелчок.

И очередной снимок — его Мартен раньше не видел. Кабрера стоял рядом с машиной, разговаривая по сотовому телефону. Справа вплотную к нему стоял шофер, держа открытой заднюю дверцу автомобиля. Внутри сидела очень привлекательная молодая женщина с темными волосами. По всей видимости, она ждала Кабреру.

При виде этой фотографии Николас оцепенел.

— Nein. — Максин Лоссберг встала из-за стола. На снимках не было мужчины, которого она видела с мужем.

— Коваленко, — хрипло произнес Мартен, — увеличьте изображение.

— Что?

— Фото, говорю, увеличьте! Вон ту женщину на заднем сиденье.

— Зачем?

— Делайте, что вам говорят!

Детектив оглянулся через плечо на Мартена, явно озадаченный. И не он один — Вир, Максин Лоссберг, Гельмута Водуа явно насторожил его тон, передававший целую гамму эмоций — недоумение, гнев, страх.

Коваленко опять уткнулся в компьютер.

Щелк. Он увеличил снимок, изображение женщины стало четче.

— Еще, — потребовал Мартен.

Щелк.

Красивое женское лицо заполнило весь экран. Его можно было видеть только в профиль. Но сомнений больше не было. Никаких.

Ребекка.

79

— Боже милостивый! — Мартен выдернул Коваленко из-за стола за рукав пиджака и потащил в коридор. — Какого черта вы не показали мне этот снимок раньше, когда мы были в Париже?

— Самого бы вас черт побрал. Что вы несете? Я же спрашивал вас: хотите посмотреть еще? И вы сказали: нет.

— Да откуда ж мне было знать, что у вас есть такое?

Они дошли до гостиной. Николас толкнул Коваленко внутрь, захлопнул дверь и тут же припер к ней собеседника.

— Вы, тупой ублюдок! Гоняетесь за Кабрерой повсюду. А с кем он, не знаете?

— Отойдите от меня, — холодно велел русский.

Мартен помедлил, но отступил. Он был бледен, его трясло от ярости. Коваленко обескураженно смотрел на него:

— Чего это вы так разошлись? Из-за девушки? Кто она?

— Моя сестра.

— Сестра?

— Сколько еще у вас есть фотографий, на которых она вместе с Кабрерой?

— Здесь больше нет. Может, еще с полдюжины в центральном архиве в Москве. Нам так и не удалось установить ни ее имени, ни где она живет. Она находится под его постоянной защитой. В каком бы отеле она ни останавливалась, он всегда лично проверяет, достаточно ли безопасен ее номер. Она часто с ним встречается. Но нас это не очень-то интересовало.

— И давно это продолжается?

— Мы ведем-то его всего два месяца — с тех пор как узнали о Китнере. Что там у них раньше было, я не знаю. — Детектив помолчал, потом неуверенным тоном продолжил: — А вы, значит, и представления не имели, что она с кем-то встречается?

— Ни малейшего. — Мартен зашагал в другой конец комнаты, затем так же быстро вернулся. — Мне нужен ваш мобильник.

— И что же вы собираетесь делать?

— Позвоню ей, узнаю, где она. Мне необходимо убедиться, что с ней все в порядке.

— Ладно. — Коваленко протянул ему телефон. — Только не выдайте себя, не говорите ей, почему звоните. Просто узнайте, где она находится, и пусть она вам подтвердит, что ей ничто не угрожает. А после решим, как быть дальше.

Николас молча кивнул, потом набрал номер. После четырех гудков записанный на пленку голос сообщил по-французски, что клиент недоступен. Мартен нажал на кнопку отбоя и набрал другой номер. Прозвучало два гудка, потом кто-то снял трубку.

— Резиденция Ротфельзов, — проговорил женский голос с сильным французским акцентом.

— Будьте добры, пригласите Ребекку. Ее спрашивает брат.

— Ее здесь нет, месье.

— Где она?

— С месье и мадам Ротфельз и их детьми. Они уехали на уик-энд в Давос.

— В Давос? — Мартен посмотрел на Коваленко и снова прижал телефон к уху. — У вас есть номер сотового телефона мистера Ротфельза?

— Простите, но я не вправе дать его вам.

— Поймите, мне очень, ну просто позарез надо дозвониться до сестры.

— Прошу прощения, месье, но есть правила. Если я их нарушу, то потеряю работу.

Мартен прикрыл телефон рукой.

— Какой номер у вашего сотового?

Русский ответил, и Николас снова заговорил в трубку.

— Я назову вам свой номер, — обратился он к невидимой собеседнице. — Пожалуйста, позвоните мистеру Ротфельзу и попросите его сказать Ребекке, чтобы она немедленно со мной связалась. Хоть это вы можете сделать?

— Да, сэр.

— Спасибо.

Мартен продиктовал номер, заставил женщину повторить его, снова поблагодарил ее и наконец закончил разговор. Мысль о том, что у Ребекки роман с Кабрерой, повергла его в глубочайший шок. Пусть она великолепно выглядит и одевается, пусть выучилась свободно говорить на нескольких языках, пусть обладает утонченными манерами. Для него она по-прежнему ребенок, который только-только перенес ужасную болезнь. Безусловно, когда-то у нее должна была начаться настоящая жизнь, и в этой жизни неизбежно появятся мужчины. Но Кабрера? Что их свело вместе? Вероятность даже того, что они просто пройдут мимо друг друга на улице, была практически равна нулю. И все-таки они каким-то образом встретились.

— Любопытные вещи иногда случаются, — задумчиво произнес Коваленко. — Информация была в нашем распоряжении, но никому из нас это не пришло в голову. Любопытно и то, что ваша сестра находится в Давосе.

— Вы думаете, Кабрера может быть с ней?

— В Давосе, мистер Мартен, будет Китнер. Именно там должно быть сделано официальное объявление.

— И если он охотится за Китнером… Далеко ли отсюда до Давоса?

— Если снега больше не будет, часа два на машине.

— Думаю, надо ехать.

— Я тоже так думаю.

80

Давос, Швейцария. Вилла «Энкрацер». Все еще пятница, 17 января, 10.50

Питер Китнер, он же наследник русского престола Петр Романов, очнулся после глубокого сна. Состояние было таким, словно кто-то накануне накачал его наркотиками. Однако предыдущий день выдался на редкость долгим и эмоциональным. И Китнер счел такое объяснение вполне правдоподобным.

Привстав в постели, он огляделся вокруг. Большое окно в дальнем конце комнаты было занавешено легкой гардиной, однако света было достаточно, чтобы разглядеть обширные покои, обставленные антикварной мебелью. Что же это за дом? Затем на память пришли слова полковника Мурзина — тот говорил, что они направляются на частную виллу, расположенную в горах.

Место было безопасное — настоящая крепость, построенная в 1912 году для немецкого оружейного фабриканта. Проехать сюда можно было только мимо поста охраны, а затем пять миль петлять сквозь лес по дороге, в конце которой стоял сам замок. Именно туда его должны были привезти. Позже днем должна была прибыть его семья. А вечером предстоял ужин с президентом России Павлом Гитиновым. Им нужно было обсудить детали протокола, касающиеся официального объявления, с которым Гитинов выступит перед политическими и деловыми лидерами, собравшимися на Всемирный экономический форум.

Отбросив в сторону одеяло, Китнер встал. Голова все еще гудела после сна. Он направился в ванную, чтобы совершить утренний туалет, и в этот момент в дверь резко постучали. Вошел полковник Мурзин, одетый в деловой костюм.

— Доброе утро, ваше высочество. Сожалею, но должен сообщить вам плохую новость.

— Что случилось?

— Великая княгиня Екатерина, ее мать и сын великий князь Сергей, а также их охрана… Видите ли, в их резиденции в Париже случился пожар, и они оказались на верхнем этаже, отрезанными от помощи…

— И?

— Они погибли, ваше высочество. Все. Мне крайне жаль сообщить вам об этом.

Китнер не верил своим ушам. Минуту он не мог произнести ни слова. Затем посмотрел полковнику прямо в глаза:

— Президент Гитинов извещен?

— Да, ваше высочество.

— Благодарю.

— Вам помочь одеться, ваше высочество?

— Спасибо, не надо.

— Вас ожидают через двадцать минут, ваше высочество.

— Ожидают? Где и для чего?

— У вас намечена встреча, ваше высочество. Внизу, в библиотеке.

— Какая еще встреча? — Китнер был окончательно поставлен в тупик.

— Насколько помню, вы сами распорядились о ней, ваше высочество.

— Распорядился?

— Частная встреча с баронессой де Вьен и Александром Кабрерой.

— Они здесь? В этом доме? — У Китнера было такое чувство, будто в него входит тонкое острое лезвие.

— Баронесса сняла этот замок на уик-энд, ваше высочество.

— Мне нужно немедленно позвонить в свой офис.

— Боюсь, это невозможно, ваше высочество.

— Почему? — Китнером овладевал страх, но он старался не показать этого.

— Таков приказ, ваше высочество. Наследник престола не может контактировать ни с кем за пределами резиденции, пока завтра не будет сделано официальное объявление.

— Кто отдал этот приказ? — Страх в душе Китнера внезапно сменился недоверием, а затем гневом.

— Президент Гитинов, ваше высочество.

81

— Клем, это Николас. Очень важное дело… Позвони мне по этому номеру, как только сможешь. — Мартен оставил для леди Клем номер сотового телефона Коваленко и отключился.

По шоссе от Цюриха до Давоса было чуть больше девяноста миль. В обычных условиях дорога, как и говорил Коваленко, заняла бы часа два. Но обстоятельства складывались не совсем обычно, и дело было не в погоде. Всемирный экономический форум притягивал к себе толпы антиглобалистов, которые не чурались насилия. Эти люди, большей частью молодые идеалисты, протестовали против глобальной экономической тирании богатых и могущественных держав, а также крупных корпораций, которые, как утверждалось, эту государственную мощь финансируют. В результате усиленные отряды швейцарской полиции блокировали автомобильные и железные дороги и даже горные тропы.

Инспектор Цюрихской кантональной полиции Вир выдал Коваленко пропуск, но не гарантировал, что бумага сработает в ситуации, которая обещала быть довольно трудной и враждебной. Как бы то ни было, Коваленко пропуск взял и поблагодарил инспектора, а также Максин Лоссберг и Гельмута Водуа за оказанную помощь.

Они выехали из Цюриха в начале двенадцатого. Небо расчистилось, остались лишь редкие пушистые облака. Под лучами яркого солнца дорога высыхала на глазах. Снежные вершины Альп мерцали вдали, как на открытке.

Коваленко взглянул на Мартена и увидел, что тот уставился на дорогу с сосредоточенностью одержимого. Легко было догадаться, о чем думал он в эту минуту — о сестре, как и почему она связалась с Александром Кабрерой. Столь фантастическое стечение обстоятельств иначе как судьбой и не назовешь. Понятие о всемогущей судьбе гнездится глубоко в душе каждого русского человека, однако он всегда относился к этой идее с долей скептицизма.

Этот американец, которого он встретил каких-нибудь несколько дней назад в парижском парке… Как, однако, тесно сплелись линии их жизни! Но оба, по сути, не успев и глазом моргнуть, оказались вместе — в одной машине, за сотни миль от Парижа, в стремлении к общей цели. Сестра этого человека интересовала их в той же степени, что и главный подозреваемый в убийстве — Александр Кабрера. Если это не судьба, то что же?

Размышления Коваленко прервала резкая трель сотового телефона, и, доставая его из кармана пиджака, он заметил, что его спутник резко вскинул голову.

— Да, — сказал Коваленко по-русски.

Мартен нетерпеливо смотрел на него в уверенности, что это звонит Ребекка или леди Клем. Он ожидал, когда же русский передаст ему телефон. Но тот отдавать телефон не торопился, продолжая беседу на своем языке. Мартен разобрал лишь несколько знакомых слов — «Цюрих», «Давос» и чуть позже «царевич».

Наконец Коваленко завершил разговор и не сразу обернулся к нему.

— Меня перебросили на другое задание.

— Перебросили?

— Приказали возвращаться в Москву.

— Когда?

— Немедленно.

— Почему?

— У нас такой вопрос задавать не принято. Приказывают — значит, выполняй.

Мобильник Коваленко опять разразился мелодией. Выждав пару секунд, он нехотя ответил.

— Да. — Но тут же повторил ответ по-английски и передал телефон Николасу: — Это вас.

Давос, отель «Штайгенбергер-Бельведер». В то же самое время

— Николас, это Клем говорит. Ты меня слышишь?

— Да.

— Где ты находишься?

— На дороге из Цюриха в Давос.

— В Давос? Представь себе, я тоже в Давосе, в «Штайгенбергер-Бельведере». Папа участвует в форуме. — Она вдруг понизила голос. — А как ты уехал из Парижа?

— Скажи, Клем, Ребекка тоже там? — проигнорировал ее вопрос Мартен.

— Да, но я ее не видела.

— Ты не могла бы с нею связаться?

— Мы с ней сегодня вечером ужинаем вместе.

— Нет, — жестко возразил Мартен. — Надо раньше. Прямо сейчас, как можно быстрее.

— Николас, что-нибудь случилось? Я по твоему голосу чувствую.

— Ребекка встречается с одним человеком. Его имя Александр Кабрера.

Леди Клем шумно вздохнула.

— О господи.

— О господи? Что это значит?

В телефоне раздался громкий треск помех. Связь на время пропала.

— Клем, ты меня слышишь? — встревоженно воскликнул Мартен.

Связь восстановилась так же быстро, как и исчезла.

— Да, Николас.

— Я пытался дозвониться Ребекке на сотовый. Но ее номер не отвечает. У тебя есть номер мобильника Ротфельза?

— Нет.

— Клем, вместе с Ротфельзами может быть Кабрера.

— Естественно, он вместе с ними. Жерар Ротфельз работает на него. Они тут сняли виллу на уик-энд.

— Работает на Кабреру… Вот, значит, как они познакомились.

Ему было известно, что Ротфельз руководит европейским отделением какой-то международной промышленной компании. Но ему никогда не приходил в голову вопрос о том, кто является его работодателем.

— Послушай, Клем, Кабрера совсем не такой, каким кажется Ребекке.

— О чем это ты?

— Он… — Мартен запнулся, пытаясь подобрать правильное слово. — Не исключено, что он имеет какое-то отношение к убийству Дэна Форда. И еще одного человека, которого убили вчера в Цюрихе.

— Николас, но это же абсурд.

— Вовсе нет, поверь мне.

Клем вскинула глаза на маникюршу.

— Извините, но не могли бы вы на минутку оставить меня одну? Мне нужно немножко посекретничать.

— Да что ты там болтаешь, Клем?

— Стараюсь быть вежливой. По возможности никогда не обсуждаю семейные дела в присутствии посторонних.

— Какие еще семейные дела?

— Николас, я не должна была говорить тебе. Ребекка хотела преподнести сюрприз, но с учетом складывающихся обстоятельств тебе все-таки лучше об этом узнать. Ребекка не просто встречается с Александром Кабрерой — она выходит за него замуж.

— Замуж? За него?!

Опять пошли помехи — голос в трубке начал пропадать.

— Клем! Клем! — звал Мартен. — Слышишь ли ты меня?

Треск лишь усилился. На этот раз связь оборвалась окончательно.

82

Дверь открылась, и полковник Мурзин ввел Питера Китнера в библиотеку виллы «Энкрацер».

Баронесса восседала на кожаном диване перед массивным кофейным столиком, стоявшим в центре зала. Поодаль, возле камина, стоял Александр Кабрера, бесстрастно глядя в огромное окно, из которого открывался захватывающий вид на Давосскую долину.

Китнер не видел Кабреру несколько лет. Но даже пластическая хирургия была не в силах изменить этого человека, которого безошибочно выдавала одна лишь особая надменность.

— Спасибо, полковник, — поблагодарила баронесса по-русски.

Мурзин отрывисто кивнул и вышел, аккуратно затворив за собой дверь.

— Доброе утро, царевич.

— Доброе утро, — ответил он с некоторой опаской, тоже по-русски.

На баронессе был шелковый брючный костюм, в котором преобладали светло-желтый и белый тона — ее любимые. И все же в разгар зимы в Альпах такое одеяние смотрелось несколько нелепо.

Бриллиантовые серьги, изумрудное колье, золотые браслеты на обоих запястьях. Черные волосы зачесаны вверх и собраны в пучок — прическа получилась почти в восточном стиле. Зеленые глаза сияли. Но это был не тот чувственный, зовущий цвет из далекого прошлого, оставивший в его душе глубокий след. Нынешний зеленый цвет был скорее змеиным, пронзительным, коварным.

— Что вам от меня нужно?

— Но, царевич, вы ведь сами просили об этой встрече.

Китнер перевел взгляд на Александра, стоявшего у окна — его поза оставалась неизменной, — и вновь посмотрел на баронессу:

— Спрашиваю еще раз: что вам от меня нужно?

— Вам нужно кое-что подписать.

— Подписать?

— Да, соглашение, подобное тому, которое мы заключили много-много лет назад.

— И которое вы нарушили.

— Настали другие времена, царевич. И обстоятельства изменились.

— Сядьте, отец. — Оторвавшись от окна, Александр неожиданно быстро приблизился к нему. В его черных, как ночь, глазах читалась та же угроза, что и в глазах баронессы.

— Интересно получается. Наследник престола — я, а приказы ФСО отдаете вы.

— Сядьте, — твердо повторил Александр, указывая на глубокое кожаное кресло у кофейного столика.

Китнер помедлил, но в конце концов все-таки шагнул к столику и сел. На столе лежала тонкая кожаная папка, а рядом длинная четырехугольная коробка в яркой праздничной обертке. С таким же свертком Александр приходил в отель «Крийон» в Париже.

— Откройте коробку, отец, — мягким тоном попросил Александр.

— Что в ней?

— Откройте.

Китнер медленным движением взял коробку со стола и некоторое время держал на весу. Его мозг лихорадочно работал. Как связаться с Хиггсом и попросить его о помощи? Как предупредить семью? Как передать ей, что нужно любым способом бежать от охранников из ФСО? Как бежать самому? Через какую дверь, каким коридором, какой лестницей?

Он не мог представить себе, как все это могло произойти. Как им удалось поставить себе на службу Мурзина вместе с людьми? Внезапно Китнера обожгла мысль о том, что охранники могли быть вовсе не из ФСО, а просто наемниками.

— Откройте, царевич, — попросила баронесса ласково и вкрадчиво. Такого тона он не слышал от нее более тридцати лет.

— Нет.

— Может быть, мне это сделать? — Александр приблизился еще на шаг.

— Нет, я сам. — Трясущимися руками сэр Питер Китнер, он же Петр Романов, кавалер ордена Британской империи, наследник престола всея Руси, сорвал сначала ленточку, а затем цветастую бумагу. Под ней оказалась длинная шкатулка, обитая красным бархатом.

— Ну же, отец, посмотрите, что там внутри.

Китнер поднял на него глаза.

— Я и так знаю.

— Тогда чего вам бояться? Открывайте.

С тяжелым вздохом Китнер открыл шкатулку. Внутри, на подкладке из белого шелка, лежал длинный старинный нож — складная испанская наваха. Костяная ручка была изящно инкрустирована бронзой.

— Возьмите его.

Китнер перевел взгляд с Александра на баронессу:

— Нет.

— Возьмите, сэр Питер. — Теперь тон баронессы не предвещал ничего хорошего. — Или мне попросить Александра?

Он неохотно потянулся к ножу, неловко взял его и вынул из коробки.

— Нажмите на кнопку, отец, — велел Александр.

Китнер подчинился. Ярко блеснуло на свету железо — из ручки выскочило лезвие. Оно было полированное, широкое, но сильно сужалось к концу, а сам кончик почти превращался в иголку. Режущая часть составляла добрых пятьдесят дюймов. Нож был остр как бритва.

Именно этим ножом Александр убил его сына Пола, когда тому было всего десять лет. Китнер никогда не видел этого ножа вблизи и уж тем более не держал его в руках. Даже тогда, много лет назад, когда Альфред Нойс хотел показать ему эту вещь. Она казалась такой реальной, такой ужасной… Он кое-как разглядел этот нож, лишь когда Нойс заставил его посмотреть фильм и ему довелось увидеть сцену убийства собственными глазами.

Теперь же это орудие убийства, украденное у убитого Фабиана Кюртэ, находилось в его руках. Китнера вдруг захлестнула волна ярости и отвращения. Он поднял свирепый взгляд на того, кто убил Пола. На своего другого сына, Александра, который сам едва вышел из детского возраста, когда совершил это злодеяние.

— Если у вас есть желание убить меня, отец, — Александр сделал резкое движение и забрал нож из руки Китнера, — то вам следовало сделать это давным-давно.

— Он не сделал этого, потому что не мог, мой милый. — Губы баронессы скривились в злой усмешке. — У него не хватало для этого ни силы, ни смелости, ни воли. Такой вряд ли годится на то, чтобы стать царем.

Китнер смотрел на нее взглядом, в котором читалась догадка:

— И этим же ножом вы много лет назад зарезали человека в Неаполе…

— Нет, отец, не этим, — проговорил Александр будничным тоном, не оставляя никакого сомнения в том, что между ним и баронессой не было секретов. — Баронессе хотелось, чтобы это выглядело более элегантно, как-то более…

— Царственно, — завершила баронесса фразу, и ее взгляд остановился на кожаной папке, лежащей на столе. — Откройте, ваше высочество, и прочтите. А когда прочтете, подпишите.

— Что это?

— Ваше отречение от престола.

— Отречение? — Китнер выглядел озадаченным.

— Да.

— И в пользу кого я отрекаюсь?

— А сами-то вы как думаете? — Баронесса невольно посмотрела на Александра.

— Что? — В голосе Китнера вновь зазвучала глухая ярость.

— В пользу вашего первенца, который после вас является прямым престолонаследником.

83

— Никогда! — Китнер вскочил с кресла. В висках стучала кровь, на лбу выступили крупные капли пота. Его взгляд метался от баронессы к Александру. — Не раньше, чем вы оба будете гореть в аду!

— Вам должно быть известно, что ваших жену и детей стерегут люди из ФСО. — Александр спокойно сложил нож и убрал его в шкатулку. — А люди из ФСО неукоснительно исполнят любой приказ. Ведь наследника престола надо оберегать. В том числе от его собственной семьи.

Китнер повернулся к баронессе. Происходящее все больше и больше напоминало затяжной кошмар.

— Так вы договорились с Гитиновым…

Баронесса ответила едва заметным кивком.

— Но как?

— Обычная шахматная партия.

Александр присел на ручку кресла баронессы. Мягкий свет из окна, картинные манеры — эта парочка словно позировала для портрета.

— Полковник Мурзин уже известил вас о трагической кончине великой княгини Екатерины, — тихо произнес Александр, — а также о кончине ее матери и великого князя Сергея. Пожар в их парижской квартире вспыхнул рано утром…

— Вы! — задохнулся от гнева Китнер. Этой адской череде злодейств не было видно конца.

— Только князь Сергей был другим реальным претендентом на престол. Не считая князя Дмитрия. Но его действительно можно сбросить со счетов. Согласившись с триумвиратом и представив вас в качестве истинного царевича, он навсегда поставил крест на собственной кандидатуре.

— Их не было необходимости убивать.

Баронесса тонко улыбнулась:

— Великая княгиня Екатерина была бы крайне опечалена известием о том, что наследником престола объявлен Александр. Она была сильной, волевой женщиной. Спеси в ней тоже хватало, и тем не менее в России ее очень любили. Она вытащила бы на свет божий Анастасию. А вас, да и нас тоже, объявила бы просто выскочками, домогающимися трона. И какие бы мы доказательства ни представили в свою пользу, чернь вполне могла с ней согласиться. Теперь такой угрозы не существует.

Китнер был непреклонен:

— Я не отрекусь.

— Боюсь, вам придется сделать это, Петр Романов. — Голос баронессы снова стал нежным и вкрадчивым. — Ради вашей семьи и ради России.

С улицы донеслось хлопанье автомобильных дверей. Александр обернулся к окну, и Китнер заметил крохотный микрофон в его ухе. Кто-то что-то говорил ему, и он внимательно слушал, а потом повернулся к присутствующим:

— Ну вот, отец, и первые гости пожаловали. Наверняка вам будет любопытно увидеть, кто же это. Прошу. — Он встал и сделал учтивый жест в сторону окна.

Медленно, будто во сне, Китнер поднялся с кресла и направился к окну. На заснеженной площадке стояли три черных лимузина. Рядом стояли люди Мурзина в темных костюмах и черных плащах. Все смотрели куда-то вдаль. Вскоре на подъездной дорожке показался еще один лимузин, за которым следовал бронированный автомобиль. На переднем крыле развевался российский флаг. Сделав на площадке круг, лимузин остановился непосредственно под окном. К нему тут же подскочили люди Мурзина и открыли двери.

После недолгой задержки из лимузина показался мэр Москвы Николай Немов, за ним — маршал Игорь Головкин, министр обороны Российской Федерации. И последним из машины вышел высокий бородатый мужчина в рясе — Святейший Патриарх Григорий II.

— Вот видите, отец, этого от вас ожидает не только президент Гитинов. Они все хотят, чтобы вы подписали акт отречения. За тем и прибыли.

Китнер стоял словно громом пораженный. Он едва мог соображать. Его жена, сын, дочери были в руках агентов Мурзина. Хиггс и его помощь, на которую хотелось бы рассчитывать, находились далеко, а значит, вне игры. Нож и фильм ему больше не принадлежали. Он остался ни с чем.

— Вы недостаточно сильны, чтобы быть царем, — улыбнулась баронесса. — А у Александра сил достаточно.

— Значит, поэтому вы заставили его убить моего сына? Чтобы он смог доказать свою силу?

— Невозможно править страной и бояться испачкать руки кровью. И вряд ли вы захотите, чтобы он доказал вам это еще раз.

Китнер внимательно вгляделся в нее. Он предельно четко видел все — ее лицо, одежду, бриллианты, жуткое спокойствие, с которым она грозила ему смертью. Ею двигало чувство мести, темное и жестокое. С таким же чувством, будучи еще подростком, она отомстила в Неаполе мужчине, который изнасиловал ее. Больше ничего, никаких чувств.

Ему стало ясно, что этот план она разрабатывала десятилетиями, делая ставку на ход истории и готовясь к тому дню, когда Александр, ее Александр, при правильном ведении дел сможет стать царем России. Вот почему великая княгиня Екатерина, несмотря на все свои усилия, маневры, знакомства и связи, которые она неустанно завязывала, в конечном счете проиграла. Она оказалась попросту недостаточно информирована и жестока, чтобы выдержать схватку с баронессой. А потому погибла сама и обрекла на гибель своих близких.

Китнер вдруг с особой остротой ощутил собственную беспомощность. Он был узником, заложником, жертвой — всем в одном лице. Мало того, в этом ему было некого винить, кроме самого себя. Боялся поставить семью в известность о существовании Александра, боялся отдать одного сына под суд за убийство другого, боялся за жизнь остальных детей… Именно он заключил пакт, который обеспечивал им свободу. И вот результат: жена и дети находятся в плену у солдат Мурзина, семья в любом случае узнает об Александре, причем сообщение об этом прозвучит весьма громко, на весь мир.

Его сын Пол, Альфред Нойс, Фабиан Кюртэ, великая княгиня Екатерина, ее сын и мать, люди, нашедшие смерть в Северной и Южной Америке… Сколько еще людей погибло из-за него? Снова подумалось о солдатах Мурзина, содержащих под стражей его семью. Какие приказы им отданы? Мысль о том, что кто-то из его близких может пострадать или даже расстаться с жизнью, была для него невыносима.

Он посмотрел на Александра, затем на баронессу. Глаза обоих горели дьявольским огнем. На лицах была холодная уверенность в собственной победе. Если у него раньше и были какие-то сомнения, то теперь от них не осталось следа. Он знал: эти люди готовы на все.

Китнер медленно опустился в кресло и начал читать акт отречения. Закончив чтение, он еще медленнее подписал документ.

84

Сама мысль о том, что Ребекка выходит замуж за Александра Кабреру, казалась дикой. Столь же немыслимым представлялось когда-то нападение на США. До тех пор, пока не были предприняты атаки на небоскребы Всемирного торгового центра и Пентагон. После этой катастрофы всему миру стало ясно: не исключено ничто.

Педаль газа практически упиралась в пол, «мерседес» птицей летел по просохшей дороге. Мартен резко свернул с дороги А-13 на Ландкварт — Давос. За последние несколько минут он настойчиво пытался дозвониться до леди Клем. Раз пять он набирал номер ее мобильного телефона, но всякий раз механический голос извещал о недоступности абонента.

— Да успокойтесь вы, — произнес русский. — Кабрера может оказаться вовсе не тем, за кого вы его принимаете.

— Вы уже это говорили.

— Повторяю вам это снова.

Оторвав взгляд от дороги, Николас повернулся к Коваленко:

— Тогда зачем же вы до сих пор находитесь здесь? Почему не уезжаете? Почему не просите меня отвезти вас в Цюрих, чтобы улететь оттуда в Москву? Лишь потому, что Кабрера и Реймонд могут оказаться не одним и тем же человеком?

— Осторожно!

Мартен мгновенно переключил внимание на дорогу, изо всех сил нажал на тормоза, взвизгнули шины, и «мерседес» остановился в нескольких дюймах от заднего бампера черного «ниссана». Ну и пробка!

— Что это? — оторопело спросил он, разглядывая скопище машин.

— Кто-то реализует свободу слова. Может, «Черный блок» демонстрацию проводит. Так называется объединение анархистов, — пояснил Коваленко.

Он еще не закончил фразу, когда навстречу, не обращая внимания на машины, ринулась толпа противников глобализации, преимущественно молодежи. У многих в руках были плакаты с лозунгами, направленными против Всемирного экономического форума. Одни надели огромные маски, представлявшие собой комические портреты лидеров мировой политики и бизнеса. Другие скрыли свои лица под черными вязаными шлемами с прорезями для глаз.

Следом бежали швейцарские полицейские в полной экипировке для разгона демонстраций. Словно по команде демонстранты развернулись и осыпали полицию градом камней. Мартен увидел, как стражи порядка тут же прикрылись пластиковыми щитами. В следующее мгновение вперед выступили четверо полицейских в черном. На шлемах было крупно начертано «POLIZEI», грудь защищали бронежилеты. В руках у них были короткоствольные ружья.

— Слезоточивый газ! — громко ахнул Мартен и начал вглядываться в боковое зеркало.

Сразу за ними стоял огромный грузовик, а дальше — еще множество автомобилей. Кое-кто съехал на боковую вспомогательную дорогу, идущую параллельно основному пути, в надежде объехать пробку. В результате движение оказалось заблокировано полностью.

— Очистить дорогу! — откуда-то прорычал полицейский громкоговоритель. Приказ прозвучал по-английски, а потом на немецком, французском и итальянском языках.

Мартен посмотрел на Коваленко:

— Местную карту — на навигационный экран!

Демонстранты сгрудились вокруг «мерседеса», используя его в качестве прикрытия, из-за которого продолжали швырять в полицейских камни и выкрикивать оскорбления.

Еще несколько секунд — и раздались четыре громких хлопка. Полиция открыла стрельбу слезоточивым газом. Несколько канистр упали неподалеку от машины, и из них повалил белый удушающий дым.

Николас, не растерявшись, включил внутреннюю циркуляцию воздуха в салоне, выкрутил руль вправо, включил на звуковой сигнал, и машина с воем выехала из пробки на правую обочину основной дороги. Вопя, кашляя и задыхаясь, демонстранты лупили по крыше кулаками. Наконец показался хоть какой-то просвет. Мартен еще раз тронул педаль газа, и внедорожник резво помчался по обочине — навстречу полиции.

— Вот когда нам пригодится пропуск Вира, — обратился он к Коваленко, — и весь ваш авторитет полицейского чина.

Несколько полицейских бросились навстречу, размахивая руками и делая знаки остановиться. Один поднял мегафон.

— Белый внедорожник! Остановитесь немедленно! — Мегафон повторил команду по-немецки, по-французски и по-итальянски.

Мартен не останавливался. Он искал лазейку — и нашел. Чуть ниже обочины шла похожая на тропку боковая дорожка, а дальше расстилалось поле. Еще раз повернув руль, Мартен съехал на вспомогательную дорожку, а затем, покачиваясь из стороны в сторону, «мерседес» покатил по припорошенному снегом пустому пространству.

— Похоже, через поле нам удастся выехать на проселочную дорогу. — Коваленко смотрел на навигационный экран. — Она идет в объезд города, через мост, а потом вновь сливается с основной дорогой.

— Понял! Держитесь крепче! — Мартен притормозил перед канавой, затем въехал в нее и выскочил наверх.

И тут же перед ними возник узкий канал. По инерции вначале прибавив газу, водитель притормозил и вывернул руль влево. Машину развернуло боком. Остановившись на краю канала, автомобиль несколько накренился, потом снова уверенно встал на все четыре колеса и понесся вперед.

— А вот и мост! — прокричал русский.

— Вижу!

До старого деревянного моста с металлическими фермами оставалось футов триста. Мартен выжал газ. Пять секунд, десять. Они промчались по доскам и в мгновение ока перемахнули на другую сторону.

Вдруг сверху раздался мощный рев, сопровождаемый ползущей по земле тенью. В следующую секунду они увидели вертолет швейцарской армии. Опустившись почти до самой земли, он летел вперед, затем внезапно развернулся и, приблизившись, сел на дорогу прямо перед ними.

Мартен ударил по тормозам, и «мерседес» остановился. Между тем из вертолета выскочила дюжина швейцарских коммандос, которые с автоматическим оружием наперевес бросились к автомобилю. И в ту же секунду зазвонил сотовый телефон Коваленко.

— Ну и что теперь? — устало пробормотал он по-русски.

— Ответьте, — потребовал Николас.

Коваленко нажал на кнопку.

— Да, — проговорил он и посмотрел на Мартена. — Это вас.

— Кто?

— Мужчина какой-то. — Детектив пожал плечами и быстро сунул ему телефон.

— Слушаю, — немного неуверенно произнес он.

— Добрый день, мистер Мартен, — прозвучал мягкий голос с французским акцентом. — Меня зовут Александр Кабрера.

85

Мартен прикрыл телефон ладонью и ошеломленно посмотрел на Коваленко:

— Это Кабрера.

— Вот и поговорите с ним, — смерил его холодным взглядом русский. Затем он осторожно положил свой «Макаров» на сиденье машины, открыл дверь и, подняв руки вверх, шагнул навстречу коммандос.

В то же время на вилле «Энкрацер»

Александр Кабрера стоял с сотовым телефоном в руке у окна небольшого кабинета, расположенного этажом выше той самой библиотеки, где его отец отрекся от российского престола. Под окном рабочие разгребали снег, выпавший за ночь. Нужно было дать гостям возможность погулять по деревянным тротуарам и полюбоваться красотами того места, где была расположена вилла.

— Я позвонил вам, мистер Мартен, потому что, насколько понимаю, вы хотели бы поговорить с Ребеккой.

— Да, мне очень хотелось бы с ней поговорить, — ответил Николас настолько спокойно, насколько это было возможно под дулом автомата, которое сквозь окно нацелил на него швейцарский спецназовец.

Слева он мог видеть Коваленко, который в окружении коммандос, не опуская рук, беседовал с их офицером. Видно было, что русский просит разрешения достать что-то из-за пазухи. Офицер кивнул, и Коваленко осторожно полез в карман, чтобы извлечь оттуда пропуск, который дал им при отъезде из Цюриха инспектор Вир.

— Вряд ли это возможно в данный момент, мистер Мартен. — Кабрера был сама вежливость. — Ее сейчас здесь нет, она находится с детьми Ротфельзов.

Мартен изо всех сил вслушивался в голос Кабреры, подмечая особенности его речи. Он пытался уловить в ней хоть что-то знакомое, но это пока не удавалось. Ладно, пусть еще поговорит.

— Сейчас я еду в Давос. И я был бы очень рад увидеться с Ребеккой. Не могли бы вы…

— Могу я вас называть просто Николас, мистер Мартен?

— Хорошо.

Александр отвернулся от окна и направился к большому письменному столу. Баронесса в это время находилась внизу, в столовой. Она обедала в обществе мэра Москвы, российского министра обороны и Патриарха Григория Второго, без умолку рассказывая им, до какой степени благородно поступил Питер Китнер, подписав отречение от престола ради блага России, и с какой радостью он присоединится к их компании, но позже вечером, когда на ужин прибудет президент России Павел Гитинов.

— Насколько мне известно, леди Клементина Симпсон, как бы лучше выразиться… проболталась, и теперь вам известно, что мы с Ребеккой хотим пожениться.

— Да.

— Поймите, Николас, я вовсе не желаю скандала и не хочу, чтобы мое стремление не допустить огласки казалось неучтивым. Но мы держим наши отношения в тайне почти от каждого по целому ряду довольно сложных причин.

В речи Кабреры Мартен не мог уловить ничего, что могло бы насторожить его. А вдруг он и в самом деле сошел с ума? Что, если Коваленко прав и Кабрера вовсе не Реймонд?

— Почему бы вам не приехать к нам на виллу, Николас? Вы не только увидите Ребекку, но и у нас будет возможность лично познакомиться. Пожалуйста, приезжайте на ужин. Заночуете у нас. Будут очень интересные гости.

Мартен заметил, как Коваленко дружески кивнул швейцарскому офицеру, и оба обменялись рукопожатием. Коммандос опустили автоматы, и детектив зашагал обратно к машине.

— Это замок, но называется он вилла «Энкрацер». В Давосе вам любой покажет, как до нее доехать. Подъезжайте смело к будке охраны. Я заранее распоряжусь, чтобы вас пропустили. Буду очень рад встрече.

— Я тоже.

— Вот и прекрасно. Значит, увидимся сегодня вечером.

В трубке раздался щелчок. Кабрера завершил разговор.

Ни «до свидания», ни каких-либо излияний личного характера. Просто вежливое приглашение поужинать и провести вечер вместе. Мартен меньше всего ожидал этого.

86

Пятница, 17 января, 16.10

Длинные послеполуденные тени уже легли на Давосскую долину, когда Мартен свернул на Променад, главную улицу Давоса, и, сбавив скорость, поплелся в хвосте целой вереницы такси и лимузинов. Тротуары были заполнены мужчинами и женщинами в деловых костюмах и дорогих пальто. Они разговаривали друг с другом или по сотовым телефонам, казалось бы, не обращая ни малейшего внимания ни на снег под ногами, ни на патрульных полицейских и солдат с автоматами. Присутствие последних говорило о том, что в мире больше не осталось безопасных мест, даже для самых богатых и могущественных людей планеты, уединившихся в горной альпийской деревне, превращенной в подобие крепости. Вооруженные патрули нынче воспринимались как нечто обыденное, а если рядом и притаилась какая-то опасность, то о ней лучше было не думать.

— Отъедете от города и увидите поворот направо, — пояснил им полицейский. — Там будет камень в виде пирамиды, а на нем выбита надпись «Энкрацер». Мимо точно не проедете — пирамида высокая. К тому же на въезде дежурят две бронированные машины, битком набитые коммандос.

— Ну а как вы объясните мое присутствие? — поинтересовался Коваленко, в то время как Мартен лавировал в автомобильном потоке.

Возможно, русский и получил приказ возвращаться в Москву, но предпочитал больше не упоминать об этом. Не касался этой темы и Николас.

— Я личный гость Кабреры, а вы мой спутник. С их стороны будет верхом невежливости не принять нас вдвоем.

Детектив иронично улыбнулся и посмотрел в сторону. Через несколько минут они выехали из суеты оживленного городка, оказавшись в густой тени хвойного леса. Затем столь же быстро перед ними раскинулась картинная красота Давосской долины с ее игрушечными домиками и заснеженными полями.

Талая вода начинала подмерзать. Дорога обещала вскоре превратиться в каток, покрываясь коварным, почти невидимым черным льдом.

Мартен сбросил газ и тут же ощутил, что машина увереннее пошла по дороге. Он украдкой взглянул на Коваленко. Тот по-прежнему молча смотрел в окно. Мартен догадывался, чем удручен его напарник. Открыто нарушив приказ о возвращении в Москву, он поставил себя в трудное положение, которое со временем не становилось легче. Интересно, что заставило его пойти на такой шаг? Действительно ли он верил в душе, что Кабрера и есть Реймонд, вопреки тому, что сам же говорил ранее? Или, может быть, не был до конца уверен и не мог не попытаться найти ответ, будучи столь близок к разгадке? А может, действительно преследовал какие-то свои цели? Если так, то работал на кого-то или заодно с кем-то настолько важным, что можно было наплевать на приказы собственного ведомства…

Внезапно его посетила еще одна мысль. И почему так поздно?

— Лондон, — отрывисто произнес он и пристально посмотрел на Коваленко. — На какой день планировалось в Лондоне объявление о том, кто есть на самом деле Китнер и что он должен стать царем? На тот день, когда его посвящали в рыцари, или днем позже?

— Нет, эти два события были несопоставимы по важности. Было бы ошибкой приурочить объявление, касающееся престолонаследия, к присвоению рыцарского достоинства. Провозглашение предполагалось осуществить несколько недель спустя.

— Несколько недель?

— Да.

Мартен не спускал с русского глаз:

— Если точнее, седьмого апреля.

— Да…

— В Москве.

— Послушайте, эта информация была более чем конфиденциальной. Откуда вы знаете? — Коваленко не мог скрыть потрясения.

— Из книжки Хэллидея, — солгал Мартен и тут же попытался замести следы: — Там были указаны дата и место, но следом поставлен большой вопросительный знак, как если бы ему было неизвестно, к чему имеют отношение эти данные.

— Но как они попали в распоряжение Хэллидея?

— Не знаю. — И Николас и устремил взгляд вдаль, высматривая знак поворота к вилле «Энкрацер».

Он продолжал лихорадочно соображать. Кабрера снял виллу в Давосе как раз накануне провозглашения. Не планировал ли он арендовать нечто по подобному случаю в Лондоне? Только не виллу, а элегантный частный дом на Аксбридж-стрит, неподалеку от русского посольства. Более того, Реймонд в своем ежедневнике под датой 14 марта сделал пометку: «Посольство России/Лондон». Не означало ли это, что престолонаследника должны были представить семейству Романовых именно там и в этот день?

Мартен бросил взгляд в сторону Коваленко и солгал в очередной раз:

— В книжке Хэллидея были отмечены две даты. Оба раза написано: «Лондон — 14 и 15 марта». Если публично объявить Китнера наследником престола намеревались не тогда, а лишь три недели спустя, то когда же его хотели представить…

— Семье Романовых? — закончил фразу Коваленко.

— Ну да…

— Четырнадцатого марта. На официальном ужине в российском посольстве в Лондоне.

Боже правый! Вот оно! Хотя бы частичная разгадка. Насчет записи Реймонда о русском посольстве.

Глаза Мартена забегали:

— Но ужин был внезапно отменен.

— Верно.

— И кто же его отменил?

— Сам Китнер.

— Когда?

— Полагаю, тринадцатого марта. В день церемонии посвящения в рыцари.

— А он назвал причину?

— Во всяком случае не мне. Не знаю, объяснялся ли он вообще перед кем-нибудь. Просто решил перенести мероприятие на более позднее время.

— Возможно, причина заключалась в том, что Александр Кабрера все еще скрывался от полиции в Лос-Анджелесе под именем Реймонда Оливера Торна. Ведь Торна не удавалось поймать вплоть до пятнадцатого марта.

— Китнер руководит глобальной службой новостей. У него были все возможности узнать об убийствах в Мехико, Сан-Франциско и Чикаго, а также установить личность жертв, прежде чем это успела сделать полиция. Именно эти убийства могли заставить Нойса бежать в Лондон. Не просто для спасения жизни на тот случай, если он числился следующим в списке Реймонда, а для того, чтобы вместе с Китнером наметить шаги, которые позволят им опередить Кабреру. Который, напомню, в качестве старшего сына Китнера является следующим в линии престолонаследия.

— Вы хотите сказать, что Кабрера надеялся стать царем?

— И тогда, и сейчас. Все, что ему требуется, — это дождаться, когда царское семейство известят о Китнере, а потом, до публичного объявления, дать утечку этой информации в прессу. Внезапно мир узнает о том, кто такой Китнер и кем он вскоре должен стать.

Взгляд детектива стал необычайно серьезен:

— И тогда Китнера убивают, а его старший сын Кабрера автоматически становится следующим претендентом на трон. Процесс запущен…

— Совершенно верно, — продолжил его мысль Николас, — и уже через несколько дней, а то и часов привлекательный, успешный и «незасвеченный» Александр Кабрера открывает тайну своего рождения, едет в Москву для того, чтобы публично выразить скорбь по поводу безвременной кончины отца, а заодно заявить, что если народ желает, то он, Кабрера, может послужить отечеству взамен своего родителя.

— А поскольку правительство уже согласилось на реставрацию монархии, вряд ли есть основания полагать, что оно отвергнет такой сценарий. Именно на это изначально рассчитывают Кабрера и баронесса, — грустно усмехнулся Коваленко. — Я угадал вашу мысль?

Мартен утвердительно кивнул:

— Этот сценарий должен был осуществиться год назад. И мог бы осуществиться, если бы Кабрера едва не был убит лос-анджелесской полицией.

После паузы русский задумчиво произнес:

— Беда лишь в том, мистер Мартен, что вы излагаете ход событий как бы с позиции Кабреры. Хотел бы вам напомнить, что встречу с семейством Романовых отменил не кто иной, как Питер Китнер. И это он отложил собственное восхождение на трон, а никакой не Александр Кабрера.

— Если отложил, то до какого времени?

— До нынешнего уик-энда в Давосе. А вчера в Париже он был официально представлен остальным Романовым.

— Но скажите, кто назначил даты? Китнер? Или все-таки решение было принято в правительстве?

— Не знаю. А что?

— То, что все это выглядит заранее спланированным. Рассчитанным так, чтобы дать Кабрере достаточно времени. Оно требовалось ему для множества дел: во-первых, чтобы подчистить свои досье; во-вторых, чтобы восстановиться после ран, полученных в результате «несчастного случая на охоте»; в-третьих, для последующей косметической операции. Такое хирургическое вмешательство могло быть предпринято по медицинским показаниям. Или же операция была проведена по настоянию самого пациента — чтобы его не смог опознать ни один из тех, кому он был ранее известен в качестве Реймонда Торна. Наконец, надо было вернуться к своему бизнесу, чтобы не навлечь на себя никаких подозрений.

— Уж не намекаете ли вы на то, что кто-то смог затормозить весь процесс до тех пор, пока Кабрера не придет в себя?

— Именно это я имею в виду.

— Мистер Мартен, чтобы суметь сделать это, нужен человек, обладающий в России гигантским влиянием. У него должна быть возможность влиять на обе палаты парламента. Такое просто невозможно.

— Неужели?

— Нет.

— Может быть, и нет. Если только это не человек, — каждое слово Николаса приобрело значительность и вескость, — который сказочно богат, имеет безупречную репутацию, очень хитроумен, занимает крайне высокое положение в обществе. Иными словами, тот, кто лично знает самых могущественных лиц в российских деловых и политических кругах, а также тем или иным способом оказывает на них влияние. Таким образом, требуются деньги, власть и хитрость, чтобы манипулировать ими.

— Баронесса…

— Заметьте, это не я сказал.

87

Вилла «Энкрацер», 17.00

Ребекка смотрела в зеркало, в то время как горничная помогала ей одеться. Главными составляющими этого вечера были изысканное общество, изящество во всем и, конечно, утонченные чувства. Александр сам подобрал ей наряд от парижского кутюрье — облегающее платье до пола в китайском стиле из лилового шелка и бархата с кружевными аппликациями. Когда сзади был застегнут последний крючок, она улыбнулась, отступила немного и начала рассматривать себя в профиль. Платье идеально подчеркивало точеную фигурку. Александру наверняка понравится, как она выглядит — красивой, хрупкой куколкой.

Она стянула волосы на затылке и скрепила их заколкой из крупного жемчуга, добавила к этому украшению серьги из таких же продолговатых жемчужин и бриллиантов. Сделав еще шаг назад, Ребекка подумала, что никогда еще не выглядела столь очаровательной. Не менее очаровательным должен был получиться и сам вечер. Уже через час из Давоса начнут прибывать гости. В их числе — лорд Престбери и его дочь леди Клементина Симпсон, самая близкая подруга Ребекки на свете. Наверняка онемеет при виде такого платья. Ребекке, конечно, будет приятно пережить этот момент. Но так ли уж важны платье и реакция на него со стороны леди Клем на фоне всего того великолепия, которое обещал подарить начинающийся вечер?

Самым важным, важнее всего остального, будет приезд Николаса. Александр пригласил его, как и обещал. И ничего страшного, что леди Клем выболтала ему их свадебные планы. Главнее то, что Александр наконец-то встретится с Николасом, а вся эта секретность ведь в любом случае не навсегда.

Ее заставил вздрогнуть короткий телефонный звонок. Буквально в следующую секунду на него ответила горничная. Однако он навел Ребекку на размышления: почему Александр не сказал раньше, что ей звонил Николас? Почему она узнала об этом от своей служанки, которая взяла трубку, когда позвонил Жерар Ротфельз, который был уверен, что Ребекка находится в своей комнате, а она в это время гуляла с женой и детьми Ротфельза.

Зато по странному стечению обстоятельств в ее комнате находился Александр, который как раз занимался подбором ей вечернего платья. Но вместо того, чтобы сразу сообщить ей о звонке брата, он, узнав номер Николаса, отправился в библиотеку и уже оттуда сам перезвонил ему. Поначалу она не придала этому факту особого значения, лишь заинтересовавшись, какие дела могли привести Николаса в Давос. Ребекка тогда отогнала все раздумья, решив, что Александр был слишком занят и еще хотел преподнести ей сюрприз, причем это ему вполне удалось. А сейчас все казалось ей странным и смутно тревожило ее, но она не могла вполне понять почему.

— Mademoiselle, — прощебетала горничная, — monsieur Alexander désire que vous déscendiez au libraire.[26]

Все еще оставаясь в плену своих мыслей, Ребекка не ответила.

— Mademoiselle?

Только тогда Ребекка смогла стряхнуть с себя оцепенение и смущенно улыбнулась.

— Merci, — откликнулась она. — Merci.

88

17.10

Закат окрасил западные склоны гор в багровые тона. Мартен убавил скорость, в свете фар ясно вырисовалась массивная пирамида с надписью «ВИЛЛА „ЭНКРАЦЕР“». Справа открывался въезд на территорию виллы; чуть поодаль виднелась каменная сторожевая будка. Дальнейший путь перегораживал бронированный автомобиль со швейцарским флагом на двери. Слева, под деревьями, была припаркована вторая бронированная машина с тем же опознавательным знаком.

Мартен затормозил перед первым автомобилем. Двери машины немедленно распахнулись, и из них вышли двое коммандос в полевой форме, один был вооружен автоматом, другой, чуть повыше, — пистолетом.

Когда они приблизились к «мерседесу», Мартен опустил стекло и представился:

— Меня зовут Николас Мартен, гость Александра Кабреры.

Высокий спецназовец перевел взгляд с Мартена на Коваленко.

— А это Коваленко, — продолжил он пояснения, — путешествуем вместе.

Спецназовец тут же развернулся и направился к сторожевой будке. Не прошло и минуты, как он вернулся.

— Можете проезжать, мистер Мартен, только поосторожнее. Дорога к вилле крутая, извилистая, да еще и гололед. — Отступив на шаг, спецназовец откозырял.

Бронированный автомобиль сдал назад, освобождая дорогу, и Мартен двинулся дальше.

— До чего же ты хороша. — Александр поднес к губам руку Ребекки и поцеловал ее.

Они находились в библиотеке — уютной комнате, несмотря на высокий потолок, с удобной кожаной мебелью. В мраморном камине потрескивали дрова. На диване вальяжно раскинулась баронесса.

— Дорогая, ты выглядишь абсолютно потрясающе, — проворковала она, когда девушка приблизилась к ней, а затем похлопала по дивану рядом с собой. — Садись вот тут, рядышком. Нам нужно тебе кое-что сообщить.

Ребекка перевела взгляд с баронессы на Александра. Оба были одеты как для торжественного приема. Александр — в черном смокинге изысканного покроя, белой сорочке и щегольском галстуке-бабочке из черного бархата. Баронесса, как всегда, в бледно-желтом и белом. На сей раз это была длинная туника, а в тон ей — туфли и чулки. На плечи накинута небольшая горностаевая горжетка, белизну которой подчеркивало колье из рубинов и бриллиантов.

— Что же вы хотите мне сообщить? — смущенно улыбнулась Ребекка, сев рядом с баронессой и вновь подняв глаза на Александра.

— Начинайте, баронесса, — попросил тот, переместившись поближе к камину.

Баронесса нежно взяла обе ладони Ребекки в свои руки и посмотрела ей в глаза:

— Вы с Александром знакомы меньше года, но очень хорошо знаете друг друга. Мне известно, что он рассказывал тебе о смерти своих родителей в Италии, когда он был еще ребенком, и о том, как рос в моем поместье в Аргентине. Ты знаешь о несчастном случае, который приключился с ним на охоте, и как долго он после выздоравливал. И еще знаешь, что он русский.

— Да, — неуверенно кивнула Ребекка.

— Но ты еще не знаешь, что он принадлежит к европейскому дворянству — самому высокопоставленному. Вот почему он воспитывался вдали от ее влияния, в Южной Америке, а не в Европе. Так пожелал его отец. Ему хотелось, чтобы сын лучше узнал жизнь и вырос неизбалованным. Именно поэтому ему долго, до достижения совершеннолетия, не говорили, кем является его отец. И что отец, в отличие от матери, жив.

Ребекка взволнованно оглянулась на жениха.

— Твой отец жив?

Александр мягко улыбнулся:

— Это Питер Китнер.

— Сэр Питер Китнер, владелец медиаимперии? — Ребекка была ошеломлена.

— Да. И все эти годы он всячески ограждал меня от информации о моем происхождении. Мне было не положено знать, кто я такой и кем он мне доводится. Как сказала баронесса, это делалось ради моего же блага, с тем чтобы я рос неиспорченным ребенком.

— Питер Китнер, — подхватила баронесса, — не просто удачный бизнесмен. Он — глава императорского дома Романовых, иными словами, наследник царского трона в России. В качестве его старшего сына Александр — следующий в линии престолонаследия.

Ребекка была озадачена:

— Я что-то не понимаю…

— В России вот-вот будет учреждена конституционная монархия, и императорское семейство вернется на трон. Об этом объявит завтра на Давосской конференции президент России. — Баронесса заговорщически улыбнулась. — А сэр Питер Китнер находится здесь, на вилле.

— Здесь?

— Да. Сейчас он отдыхает.

Ребекка опять посмотрела на Александра:

— И все-таки я не понимаю…

— Дорогая, баронесса сказала еще не все. Сегодня вечером царь России, первый почти за сто лет, будет представлен нашим гостям за ужином.

Глаза девушки были широко открыты от удивления, она испытывала одновременно замешательство и удивление.

— Так, значит, русским царем станет твой отец?

— Нет, — просто ответил Александр, — я.

— Ты?

— Он официально отрекся в мою пользу.

— Александр… — Смысл сказанных ей слов ускользал от нее. Происходило нечто необыкновенное, очень далекое от всего, что она знала до сих пор, и от нее самой, несмотря на то что она стала совсем другой.

— И ты, дорогая, после замужества… — баронесса медленно подняла руки Ребекки и по очереди, словно любящая мать, поцеловала их, неотрывно глядя девушке в глаза, — станешь царицей.

89

Сквозь деревья проступили очертания какого-то массивного сооружения. Дорога сделала последний поворот. Вблизи вилла «Энкрацер» оказалась и в самом деле громадной. Ярко освещенное на фоне ночного неба пятиэтажное здание из камня и дерева выглядело одновременно крепостью и дворцом. Нечто вроде посольства какой-нибудь державы, спрятанного в Альпах.

Порывистый ветер трепал флаги на флагштоках, стоящих в центре площадки, куда въехал «мерседес». Делая по ней круг, Мартен различил шесть черных лимузинов на парковочных местах слева от главного входа. А быстрого взгляда в зеркало заднего вида было достаточно, чтобы увидеть фары еще одной машины, подъезжавшей к вилле следом за ними. Обстановка не очень-то напоминала ту, в которой был склонен действовать Реймонд. Но разве о Реймонде речь? Того, кто находился здесь, звали Александр Кабрера.

С одной стороны, все выглядело просто. Бизнесмен, причем мирового масштаба, пожелал представиться брату своей невесты. Но с другой — дела обстояли куда серьезнее. Кабрера и Реймонд могли оказаться одним и тем же человеком. Если эта догадка верна, то ему и Ребекке грозит смертельная опасность. Потому что в таком случае он сунулся в искусно расставленную ловушку с очень аппетитной приманкой.

На крыльце, у которого затормозил Мартен, их ожидала целая дюжина парней в черных смокингах и белых перчатках. Двери словно по мановению жезла отворились, и их с Коваленко встретили так, будто они были принцами крови. Гостей повели внутрь, а их «мерседес» тотчас куда-то отогнали.

Они вошли в огромный вестибюль высотой в два этажа. Его пол и стены были выложены полированными плитами из черного камня. На противоположной стороне виднелся огненный зев исполинского камина, откуда раздавался треск горящих поленьев. А высоко вверху с дубовых стропил свисали флаги двадцати трех швейцарских кантонов. Слева и справа готические арки открывали вход в длинные коридоры. Эти входы с обеих сторон охраняли не утратившие блеск старинные рыцарские доспехи.

— Сюда, господа, — пригласил их жестом дворецкий и повел по тому коридору, что был слева.

Через какое-то время он свернул направо, и они пошли уже другим коридором, а потом и третьим — мимо множества дверей, которые, похоже, вели в комнаты для гостей. Наконец дворецкий остановился возле одной такой двери и открыл ее электронным ключом:

— Ваша комната, господа. Вечерние костюмы уже ждут вас. Вот тут — ванная комната с сауной, все туалетные принадлежности приготовлены. А здесь, в шкафчике, мини-бар. Укомплектован полностью. Ужин — в восемь. Если вам что-то понадобится, — он кивнул в сторону телефона на антикварном бюро, — просто снимите трубку и говорите.

С этими словами дворецкий откланялся и ушел, затворив за собой дверь. На часах было без двадцати шесть.

— Вечерние костюмы? — Коваленко подошел к двум широченным кроватям, на которых аккуратно были разложены смокинги, парадные сорочки, галстуки.

— О том, что приезжаете вы, Кабрера мог и знать, — задумчиво продолжил он. — А вот откуда он узнал обо мне? Посмотрите-ка: костюмы предназначены двоим, и с размером, кажется, не ошиблись.

— Сведения могли передать швейцарские коммандос, которые нас сюда пропустили.

— Возможно. — Коваленко подошел к двери и запер ее, а затем проверил обойму «Макарова» и отложил пистолет в сторону. — Должен вам сообщить, что, когда мы были в Цюрихе, я положил компьютерный диск детектива Хэллидея и авиабилет в конверт, адресованный моей жене в Москве. Инспектору Виру я пояснил, что в суматохе нашего с вами расследования совершенно забыл отправить ей поздравление с годовщиной свадьбы. Попросил его в виде одолжения отправить это письмецо по почте. Так сохраннее будет.

Мартен уставился на него:

— То есть вы хотите сказать, Юрий, что теперь все козыри у вас на руках.

— Мистер Мартен, мы должны доверять друг другу. — Коваленко рассматривал разложенные смокинги. — Предлагаю начать подготовку к вечернему приему, а тем временем обсудим, как нам быть с Кабрерой и…

Внезапный стук в дверь прервал его. Оба встрепенулись.

— Кабрера? — одними губами спросил русский.

— Минуточку! — выкрикнул Мартен и вполголоса обратился к Коваленко: — Мне необходимо найти сестру и убедиться, что с ней все в порядке. А от вас мне нужно, чтобы вы получили отпечатки пальцев Кабреры. На любой твердой поверхности — на бокале, авторучке, пусть даже открытке. Словом, нужна небольшая вещь, которую мы могли бы незаметно взять с собой. И чтобы отпечатки получились четкими, не размазанными.

— Может, меню ужина подойдет? — улыбнулся Коваленко краешком рта.

В дверь постучали снова. Мартен подошел к ней и открыл.

На пороге стоял худощавый, подтянутый мужчина с выбритой головой. Как и все, кто повстречался им в этом доме, он был одет в официальный костюм, но на этом сходство кончалось. Его осанка, манера держаться — все выдавало в нем привычку повелевать.

— Добрый вечер, джентльмены, — произнес он с сильным акцентом. — Я полковник Мурзин из Федеральной службы охраны. Я отвечаю здесь за безопасность.

90

18.20

Николас Мартен был в неведении, куда ушел Коваленко. Мурзин лишь сказал, что ему нужно посовещаться с соотечественником с глазу на глаз, а Мартен мог спокойно продолжать готовиться к вечеру. Ситуация получилась щекотливая, неловкая, но не оставалось ничего иного, как действовать в соответствии с инструкцией.

Он принял душ, побрился, посмотрел на себя в зеркало. Вспомнились слова Коваленко: «Как нам быть с Кабрерой и…» К этим словам добавил от себя: «…что делать дальше». Так была завершена фраза, прерванная стуком Мурзина в дверь.

Где-то тут же, в здании, находилась Ребекка. Но где именно? Без помощи Кабреры так просто не найдешь. Мартен внезапно осознал, что до сих пор не поговорил с ней. А вдруг ее нет здесь?

Обмотавшись широким полотенцем, Мартен вошел в спальню и поднял телефонную трубку.

— Oui, monsieur, — ответил на другом конце мужской голос.

— Это Николас Мартен.

— Слушаю, сэр.

— Здесь вместе с Ротфельзами находится моя сестра Ребекка. Вы не могли бы соединить меня с ее комнатой?

— Одну секунду.

Мартен замер в ожидании соединения. Он от всей души надеялся, что не будет бесконечных гудков, как в гостинице «Крийон» в Париже, когда ему в конечном счете пришлось отправиться туда самому и уговорить консьержа отвести его в ее номер. И только теперь ему открылась причина той задержки. Вдруг стало ясно, почему Ребекка была в халате, с распущенными волосами и слегка пьяна. Она была вовсе не в ванне. Она была с Кабрерой! Тот вполне мог бы остановиться в апартаментах отеля «Риц», но был в гостинице «Крийон». Был там все время…

— Добрый вечер, Николас, — раздался в трубке мягкий, с французским акцентом голос Александра Кабреры. — Несказанно рад, что вы присоединились к нам. Не могли бы вы подняться в библиотеку? Сейчас пришлю кого-нибудь за вами.

— Где Ребекка?

— Она будет ждать вас там.

— Я еще не вполне одет.

— Десяти минут вам хватит?

— Да, десять минут…

— Прекрасно.

Кабрера положил трубку.

Его слова прозвучали, как всегда, спокойно, очень вежливо и успокаивающе. Тот же мягкий тон, тот же акцент. Так что же, черт возьми, происходит? Кто же на самом деле Александр Кабрера — Реймонд Оливер Торн? Или нет?

91

18.30

Коваленко отхлебнул водки и поставил стакан на стол. Он находился в комнате, которая ничем не отличалась от той, которую выделили им с Коваленко. Разница заключалась лишь в том, что их комната была на первом этаже, а эта — на втором. Мурзин до сих пор не проронил почти ни слова. Только попросил назвать имя и адрес проживания, а потом привел в эту комнату. Налил водки и велел ждать. С тех пор как он ушел, прошло более десяти минут.

В том, что Мурзин из ФСО, сомнений не было. Сколько здесь еще представителей этой службы, оставалось только догадываться. Правда, вряд ли кто-либо из них будет рангом выше Мурзина, да и по подготовке с ним едва ли сравнится. Полковник — спецназовец старой школы, готовый и способный выполнить любой приказ. Если такой человек находится здесь, значит, должно произойти нечто крайне примечательное.

Коваленко не поделился своими наблюдениями с Мартеном, но, когда они приехали на виллу, от его внимания не укрылся президентский лимузин, припаркованный среди остальных. Завтра на форуме президент Гитинов должен был выступить с публичным объявлением о восстановлении монархии в лице Питера Китнера. Учитывая весь нынешний антураж, бронированные автомобили на въезде, лимузины, приезд важных гостей, не говоря уже о присутствии Мурзина, имелись все основания предполагать, что президент мог уже находиться здесь. Но крайне маловероятно то, что президент прибыл сюда машиной без сопровождения. Гитинов передвигался не иначе как в кортеже из трех-четырех лимузинов одной модели, с тем чтобы снайперу или террористу в случае чего было трудно догадаться, в каком же автомобиле едет сам президент. Более вероятным выглядело то, что он просто прилетел вертолетом. Так безопаснее и менее драматично.

Но остается вопрос, кто же тогда приехал в лимузине. Вероятный ответ, в особенности с учетом наличия здесь Мурзина, заключался в том, что машиной воспользовался какой-нибудь российский государственный деятель или группа деятелей, близких по степени влияния к президенту. В данный момент одного отдельного человека, который мог бы поспорить с Гитиновым по части властных полномочий, попросту не существовало. Зато был триумвират, назвать который без запинки мог каждый: мэр Москвы Николай Немов, министр обороны Российской Федерации маршал Игорь Головкин и Святейший Патриарх Григорий II. А если они здесь, да еще Гитинов приедет…

Дверь открылась, и вошел Мурзин в сопровождении своих молодцов.

— Вы Юрий Коваленко из МВД, — спокойно проговорил Мурзин.

— Совершенно верно.

— И сегодня должны были вернуться в Москву.

— Да.

— Но не вернулись.

— Нет.

— Почему?

— Я сопровождаю господина Мартена. Его сестра обручена с Александром Кабрерой. Он попросил меня остаться с ним. И с моей стороны было бы невежливо отказать ему в этой просьбе.

Мурзин изучающе смотрел на него.

— Для вас было бы разумнее следовать приказам. — Мурзин оглянулся на сопровождавших его парней. Один из них открыл дверь, и полковник вновь перевел взгляд на Коваленко: — Прошу вас следовать за нами.

92

18.50

Николас Мартен буквально на шаг отставал от своего провожатого. За углом начинался коридор, который вел прямиком к деревянной двери, покрытой затейливой резьбой. Пол коридора был устлан ковром, а каменные стены словно омыты светом ламп, установленных в потолке в углублениях. Впрочем, Николасу было не до красот интерьера: его не покидало такое чувство, будто он по собственной воле идет в какую-то средневековую темницу. Он искренне жалел, что сейчас рядом нет Коваленко. Одновременно не давали покоя мысли о том, где тот сейчас может находиться и почему не вернулся.

Предоставленный хозяевами смокинг, который поначалу казался удобным и хорошо сидел, вдруг стал невыносимо тесен. Мартен потянулся рукою к горлу, чтобы несколько ослабить галстук, как будто это движение могло ему помочь. Не помогло. Лишь выяснилось, что его ладони взмокли, да и весь он покрылся потом.

«Расслабься, — приказал он сам себе. — Расслабься, ведь ты еще ничего не узнал наверняка».

— Вот мы и прибыли, месье. — Лакей постучал в дверь.

— Oui, — прозвучало изнутри.

— Месье Мартен, — сообщил лакей.

Дверь открылась, хотя и не сразу. В проеме собственной персоной предстал Александр Кабрера, облаченный в великолепный черный смокинг и рубашку с оборками на груди. На шее у него красовался бархатный галстук-бабочка.

— Добро пожаловать, Николас, — гостеприимно улыбнулся он. — Пожалуйста, заходите.

Мартен неторопливо вошел в библиотеку виллы «Энкрацер» с ее кожаной мебелью и стенами, сплошь заставленными книгами. Свежие поленья в мраморном камине только-только занялись огнем, и комнату наполнил характерный запах дуба. На диване напротив камина в горделивой позе сидела красивая дама, которой было около пятидесяти или чуть больше. Ее черные волосы были собраны на затылке в пучок. На ней была длинная желтая туника, на плечах — горностаевая накидка. В ожерелье чередовались нити некрупных бриллиантов и рубинов. Крохотные бриллианты, собранные в сверкающие гроздья, отягощали мочки ушей.

Мартен услышал, как за его спиной Кабрера закрыл дверь.

— Позвольте представить вам баронессу де Вьен, Николас. Это мой любимый ангел-хранитель.

— Искренне рада познакомиться с вами, месье Мартен. — Баронесса говорила по-английски с французским акцентом, как и Кабрера. Она протянула руку, и Мартен, склонившись, пожал ее.

— И я очень рад, — учтиво ответил он.

Баронесса проявила радушие, как если бы в самом деле рада была видеть его. И все же, когда он выпустил ее руку и отступил на шаг назад, взгляд баронессы оставался все таким же пристальным. Он почувствовал себя неуютно — создавалось впечатление, что тебя намеренно изучают, выискивая в тебе даже мельчайшие изъяны и слабости.

Мартен взглянул на Кабреру:

— Так где же Ребекка?

— Будет с минуты на минуту. Не желаете чего-нибудь выпить?

— Минеральной воды, если можно.

— Конечно.

Мартен проследил, как Кабрера идет к маленькому бару в противоположном углу библиотеки. Он выглядел точно таким же, как на фотографиях, которые показывал Коваленко. Высокий, худощавый, борода и черные волосы аккуратно подстрижены. В последний раз он видел Реймонда, когда пришлось вступить в конфронтацию с Полчаком, Ли и Вальпараисо, а также и Хэллидеем, прежде чем тот перешел на сторону Мартена. Они встретились в кошмарной перестрелке у вагона поезда «Метролинк». Реймонд был тогда практически лыс, пытаясь выдать себя за убитого Йозефа Шпеера. И не только в волосах дело. Совершенно иным было лицо — более четкие черты, не такой большой нос. И глаза — раньше они были голубовато-зелеными, а теперь черны, как ночь. Конечно, без помощи контактных линз тут не обошлось. Но в любом случае, если это Реймонд, то хирург проделал просто гениальную работу, изменив внешность человека до полной неузнаваемости.

— Что вы такого интересного во мне заметили, Николас? — приблизился к нему Кабрера с хрустальным бокалом минеральной воды в руке.

— Пытаюсь оценить человека, который женится на моей сестре.

— Ну и сколько очков я набрал? — незлобиво улыбнулся Кабрера, подавая бокал.

— Хотелось бы выслушать еще и саму Ребекку. Похоже, вы завладели ее сердцем.

— Отчего бы нам не позвать ее? Сами обо всем ее и расспросите. — Александр подошел к маленькому столику у стены и нажал на нем кнопку.

Через несколько минут в дальнем конце комнаты распахнулась дверь, и вошла Ребекка. У Мартена перехватило дыхание. Она была не только жива-здорова, но и сногсшибательно красива, особенно в этом вечернем платье.

— Николас, — отрывисто произнесла сестра, завидев его. В какое-нибудь мгновение она перепорхнула через всю комнату и заключила его в объятия. Ее глаза наполнились слезами, но все равно она смеялась:

— Я так хотела сделать тебе сюрприз!

Мартен отступил немного, чтобы получше разглядеть ее, и только в этот момент заметил изумрудное ожерелье и серьги из жемчужин и бриллиантов.

— Сюрприз удался, Ребекка. Так что не переживай.

— Александр, — внезапно отстранилась она и подалась в сторону Кабреры, — расскажи ему. Прошу тебя.

— Думаю, вначале вам лучше будет познакомиться с моим отцом. — Кабрера нажал на ту же кнопку, только теперь бросил несколько негромких слов в небольшой микрофон рядом с нею. — Пожалуйста, — произнес он в заключение, после чего обернулся: — Он отдыхал, но очень скоро придет.

— Ваш отец — сэр Питер Китнер, — вкрадчиво произнес Мартен. — Скоро он станет царем России.

— Вы хорошо осведомлены, Николас, — снова добродушно ухмыльнулся Кабрера. — Мне следовало бы удивиться, но я не удивлен, принимая во внимание, что вы брат Ребекки. И все же ситуация несколько изменилась. Ребекка хотела, чтобы я рассказал вам как раз об этом. — Улыбка медленно сошла с его лица. — Мой отец не станет царем. Он уступил трон мне.

— Вам?

— Да.

— Понятно, — тихо протянул Мартен.

Вот и свершилось. Его предсказания сбываются. Правда, события развивались не совсем так, как ему виделось. Чтобы занять трон, Кабрере даже не пришлось убивать Китнера — достаточно было запугать его и заставить тем самым отречься. Не пришлось ни примешивать к этому делу политику, ни какие-либо доказательства. Китнер сделал Кабреру царем одним лишь росчерком пера.

Ход мыслей прервал стук в дверь.

— Oui, — произнес Кабрера.

Дверь открылась, и вошел сэр Питер Китнер. Он был одет в строгий костюм. В отличие от Мартена сопровождал его не лакей, а полковник Мурзин.

— Добрый вечер, ваше высочество, — поздоровался Мурзин с Кабрерой, после чего обратился к Мартену: — Месье Коваленко попросил меня передать свои извинения. Обстоятельства требуют его присутствия в Москве.

Николас молча кивнул. Отныне ему придется рассчитывать только на собственные силы.

— Отец, — заботливо склонился к Китнеру Александр, — я хочу представить вам женщину, которую люблю и на которой намерен вскоре жениться.

Китнер остался почти безучастен. Поравнявшись с Ребеккой, он лишь слегка кивнул головой. Она посмотрела на него, а затем, пару мгновений спустя, обняла его так же порывисто, как совсем недавно Мартена. На ее глазах выступили слезы радости. Сделав шаг назад, Ребекка взяла Китнера за руки и начала бегло говорить по-русски о том, что рада, что они наконец-то встретились и что сейчас он находится здесь. Ее слова были просты и безыскусны, они шли от чистого сердца.

— А это мой брат, — прощебетала она, повернувшись к Мартену.

— Николас Мартен, сэр, — протянул тот руку.

— Как поживаете? — произнес Китнер по-английски и мягко пожал ему руку. Рукопожатие было едва различимо — простое соприкосновение пальцев.

Отсутствующий взгляд, рассеянные жесты. Казалось, что мыслями Китнер далеко отсюда. Трудно было сказать, то ли он устал, то ли находится под воздействием каких-то медикаментов. Как бы то ни было, он не походил на человека, который руководит глобальной медиаимперией.

— Ну вот, любимая, видишь? — Кабрера ласково обнял Ребекку за талию. — Вся семья в сборе. Ты, я, баронесса, мой отец, твой брат.

— Да, — улыбнулась она в ответ, — да…

— Ваше высочество, — внезапно вмешался в разговор Мурзин, постукивая пальцем по часам.

Кабрера кивнул и тепло улыбнулся:

— Ребекка, пора приветствовать наших гостей. Баронесса, отец, Николас, прошу вас следовать за нами.

93

20.00

Полированный мраморный пол из черных и белых плит зала виллы «Энкрацер» напоминал шахматную доску. Высокий сводчатый потолок был расписан великолепными фресками. Центральное место занимало изображение Зевса, парящего на орле над собранием богов.

Музыканты в белых галстуках и фраках разместились на заднем плане, у двустворчатого окна, доходящего до пола. Более сотни гостей в более изысканных нарядах или сидели за столами, стоявшими по периметру, или танцевали в центре зала.

— Николас! — Едва заметив Мартена, леди Клем поспешила к нему, оставив своего отца в одиночестве среди танцующих.

Для нее не имело никакого значения то, что Николас входил в свиту Александра Кабреры, которая вошла в зал с подобающей торжественностью. Всем присутствующим уже было известно главное: сэр Питер Китнер, он же Романов, отрекся от трона, и завтра Кабрера, урожденный Александр Романов, будет явлен всему миру в качестве наследника российского трона.

— Клементина! — попытался образумить ее лорд Престбери, чертыхаясь про себя.

Однако ему не было нужды волноваться. Едва в зале появился царевич, оркестр перестал играть, люди замерли на месте и воцарилось безмолвие. А через секунду случилось то, что Питер Китнер испытал какие-нибудь сутки назад: нарастающая овация стала восторженным салютом в честь Кабреры.

Мартен с трудом сознавал, что держит в руках леди Клем и что они вальсируют едва ли не в центре зала. Довольно далеко, почти у входа он заметил Ребекку. Сияя от счастья, сестра танцевала с оживленным коротышкой русским, которого ему ранее представили как Николая Немова, мэра Москвы. Рядом увлеченные друг другом, словно молодожены, кружились Ротфельзы. Чуть поодаль можно было видеть лорда Престбери — попивая шампанское, он беседовал с баронессой и необычайно возбужденным Патриархом.

Все это напоминало сон, и Мартен с трудом пытался сосредоточиться. Осложняло эту задачу то, что какую-нибудь минуту назад леди Клем поделилась с ним подробной информацией о своих знакомствах. Как выяснилось, она и ее отец уже целую вечность знали баронессу. Глаза Клем светились озорством — точно так же, как в Манчестере, когда она включила пожарную сирену в Уитуорт-холле. С тем же веселым видом она полностью признала себя виновной в том, что скрывала правду о связи Ребекки и Кабреры. И тут же, мастерски сменив озорство британским высокомерием, ответила Мартену на вопрос «почему», который тот еще не успел задать:

— Потому, Николас, что всем нам прекрасно известно, до какой степени ты можешь быть несносен со своей братской опекой. И не только поэтому. — Клем приблизила губы к его уху. — Если у нас с тобой может быть тайная интрижка, то почему же этого не может позволить себе Ребекка? На мой взгляд, тут все по справедливости. И еще, — заглянула она ему в глаза, — по поводу твоего абсурдного предположения о царевиче. Я спросила Ребекку, не знает ли она, где был вчера Александр. Не ездил ли он, случаем, в Цюрих? Так вот, ее ответ был ясен и четок: он был с нею в доме Ротфельзов в Невшателе.

Мартен мог бы поинтересоваться, провел ли Кабрера в Невшателе весь день или приехал туда во второй половине дня. В последнем случае в распоряжении Кабреры оказалось бы достаточно времени, чтобы побывать на месте преступления в Цюрихе. Однако он не стал требовать уточнений. Ему было все равно — пусть вечер идет своим ходом.

Он выпил бокал шампанского, потом еще один, и, кажется, напряжение начало отпускать его — впервые за много месяцев. Он ощутил тепло леди Клем, прикосновение ее грудей, скрытых в складках просторного вечернего платья. Им начинало овладевать возбуждение. Одновременно прежние заботы отходили на задний план. Китнер подписал отречение от престола — ну и пусть. Коваленко больше нет, а Ребекка — вот она, рядом. В такой ситуации казалось глупым даже думать о делах, а тем более заниматься ими.

Все было так неправдоподобно, будто Мартен переместился в параллельную вселенную. Но нет, он все еще оставался в реальном мире. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на Ребекку и увидеть удивление и любовь, с которыми она смотрела на Кабреру. Те же чувства читались в глазах Кабреры. Сам он мог быть кем угодно, но его жесты, взгляд, мимика не оставляли ни малейшего сомнения в абсолютной, беззаветной и непоколебимой любви.

Ранее, когда Николас танцевал с Ребеккой, она призналась ему, что готовится к переходу в русское православие. Она смеялась и рассказывала, какая это радость — изучать обряды, запоминать имена святых. А какое умиротворение и благодать снисходят на нее, словно все это становится частью ее существа…

Мысль о том, что в предстоящие несколько месяцев она станет не только женой Кабреры, но и русской царицей, будоражила и казалась невероятной. Лорд Престбери даже посмеивался, говоря, что Мартен скоро станет членом русской императорской фамилии, а потому самому лорду и леди Клементине придется вести себя с Мартеном куда почтительнее, чем до сих пор.

Сам же Николас никак не мог свыкнуться с мыслью о чудесных превращениях, которые произошли с Ребеккой. Еще совсем недавно она была немой, запуганной девочкой. И вот теперь — такое. Возможно ли?

В вихре танца он притянул Клем еще ближе и тут услышал голос Кабреры:

— Леди Клементина…

Мартен обернулся. Кабрера стоял совсем рядом:

— Не могу ли я похитить у вас Николаса на несколько минут? Мне очень хотелось бы кое-что с ним обсудить.

— Конечно, царевич, — вежливо улыбнулась леди Клем и, со знанием дела присев в реверансе, отошла в сторону. — Я буду с отцом, Николас, — сообщила она на прощание, и он проводил ее взглядом.

— Не подышать ли нам свежим альпийским воздухом? — Кабрера, повернувшись, указал на приоткрытую балконную дверь. — Вот тут, совсем рядом…

Почувствовав мимолетное замешательство, Мартен посмотрел ему в глаза.

— Хорошо, — согласился он в конце концов.

Кабрера пошел первым, благосклонно отвечая на заискивающие улыбки и поклоны гостей.

На обоих были практически одинаковые смокинги. Единственная разница между ними заключалась в том, что Кабрера держал в руке тонкую прямоугольную коробочку в цветастой обертке.

94

21.05

— Давайте-ка пройдемся, Николас. Эта дорожка освещена, к тому же с нее открывается хороший обзор виллы, особенно вечером.

Кабрера зашагал по покрытой снегом террасе, на которую выводила балконная дверь бального зала, по направлению к дорожке, скрывавшейся в лесу. Размякший и немного захмелевший, Мартен шел следом, не отставая. Вышли на дорожку. Морозный воздух бодрил — чувства обострились, и что-то заставило Мартена оглянуться через плечо.

За ними, соблюдая дистанцию, шел Мурзин.

— Поговаривают, что кое-кому из анархистов удалось просочиться в этот район долины, — перехватил Кабрера взгляд Мартена и широко улыбнулся. — Я уверен, что нам нечего опасаться. Но полковник, как всегда, перестраховывается.

Дорожка сузилась, словно протискиваясь между двух высоких елей. Кабрера остановился, пропуская Мартена вперед:

— Прошу.

Николас пошел первым.

— Хотел бы обсудить с вами кое-что, касающееся Ребекки. — Александр Кабрера догнал его, и они зашагали вместе. — Думаю, что вас это заинтересует.

За следующим поворотом дорожка повела вверх, в сторону от виллы. Мартен вновь оглянулся.

Мурзин по-прежнему шел следом.

— Его присутствие необязательно, — внезапно проговорил Кабрера. — Думаю, полковнику лучше вернуться на виллу, чем таскаться по пустому лесу, охраняя нас. Одну секунду.

С этими словами Кабрера пошел назад, навстречу Мурзину, все так же держа в руке яркую коробочку.

Мартен подышал на ладони, пытаясь их согреть, и поднял голову. В верхушках деревьев тихо шелестел ветер. Над грядой слева поднималась полная луна, и к ней уже подкрадывались облака. Скоро пойдет снег.

Он обернулся и увидел, что Мурзин и Кабрера разговаривают, затем полковник кивнул и направился к дому. А Кабрера пошел в обратном направлении — к Мартену. Внутри что-то кольнуло, и внутренний голос напомнил: «Не важно, как Кабрера выглядит. С кем знаком, как ходит, как разговаривает. Не важно, кто он сейчас и кем станет. Не имеет значения ничто. Он — Реймонд!»

— Прошу прощения, Николас. — Кабрера почти приблизился. Под его ногами громко хрустел снег.

В голове Мартена плясали мысли. Там, на вилле, Китнер отрекся от российского престола в пользу Кабреры. Если провести такую комбинацию планировалось раньше, в Лондоне, после посвящения Китнера в рыцари и его официального появления в качестве наследника престола перед иерархией Романовых на следующий день в русском посольстве, то домом на Аксбридж-стрит неизбежно воспользовались бы еще днем позже, в пятницу, 15 марта. Реймонд сделал пометку об этом в своем ежедневнике. Дом нужен был все для того же — поставить Китнера на колени и заставить отречься.

— У вас, кажется, есть знакомые в Лондоне? — как бы между прочим спросил Мартен, когда Кабрера подошел совсем близко.

— Лорд Престбери. Он человек из круга баронессы.

— А с другими вам доводилось встречаться?

— Кое с кем доводилось. А что?

Мартен решил рискнуть:

— Я недавно познакомился с британским биржевым брокером, который уже удалился от дел. Большинство времени он проводит на юге Франции, но у него есть большой дом у Кенсингтон-гарденс. Его зовут Диксон, Чарльз Диксон. Он живет на Аксбридж-стрит.

— Сожалею, но такого человека не знаю. — Кабрера махнул рукой вперед, призывая продолжить путь. — Может быть, пройдемся дальше? Я все же хотел бы поговорить с вами о Ребекке.

— А что с ней такое? — спросил Николас, когда они снова тронулись в путь.

Со стороны Кабреры не последовало никакой заметной реакции ни на имя Чарльза Диксона, ни на упоминание об Аксбридж-стрит. И манерами он совершенно не походил на Реймонда. Тонкая актерская игра? Или Мартен просто-напросто ошибается?

— Она совсем не та, какой вы ее воспринимаете.

— Что вы имеете в виду? — Мартен внимательно посмотрел на своего спутника.

Так кто это — Реймонд или нет? Если бы под рукой был диск Хэллидея или отпечатки пальцев Кабреры, то можно было бы прийти к каким-то определенным выводам. Но диска не было — его отправили в Москву.

— Ребекка ваша сестра юридически, но не по рождению, потому что вы с ней оба приемные дети. Я знаю об этом — она мне рассказывала. Чем теснее становились между нами узы взаимности, тем больше я чувствовал необходимость разобраться с ее прошлым. Это диктовалось причинами как политического, так и делового характера. Я очень люблю ее, но в любви легко ошибиться. Это может показаться бездушием и черствостью, но все же я хотел увериться, что с ней все в порядке, прежде чем сделать ей предложение. Надеюсь, вы понимаете меня, Николас.

— Да, понимаю.

Они шли бок о бок, нога в ногу. Тут Мартен впервые заметил, что Кабрера слегка прихрамывает. Душу вновь одолели сомнения. Не мог ли он получить ранение в ногу в перестрелке? Утвердительный ответ напрашивался сам собой. Но, с другой стороны, как проверишь? Он не видел историю болезни Реймонда, потому что сам был госпитализирован, когда все это произошло. Теперь-то, конечно, от тех медицинских записей не осталось и следа. К тому же хромота могла быть следствием несчастного случая на охоте. И вообще, существует множество возможных причин: потянул мышцу, подвернул щиколотку или, к примеру, ботинок жмет. Не исключалось и то, что хромота у Кабреры врожденная.

Дорожка сделала еще один поворот. Взору Мартена открылась лежащая внизу ярко освещенная вилла. Вид этот успокаивал, заставлял расслабиться и подумать о том, что он заблуждается и поддается эмоциям. Ведь желание сцапать Реймонда было огромно, не так ли? Чтобы рассчитаться за Дэна Форда, за Хэллидея, за Рыжего, за всех убитых… Не было ли это стремление настолько сильным, что он начал принимать за реальность собственные выдумки? И не рискует ли, идя таким путем, ввергнуть Ребекку в прежнее ужасное состояние?

— В ходе своего расследования я узнал кое-что о процессе усыновления, — продолжил Кабрера. — В тот период, когда вас обоих передавали в приемную семью, процедуры усыновления были закрытыми. Это значит, что ни сами дети, ни их приемные родители не знали ничего о биологических родителях.

Мартен не мог взять в толк, к чему клонит Кабрера. Хотя сама тема разговора была знакома — ни Мартен, ни Ребекка не знали своих истинных родителей. Не имели об этом представления и приемные родители. В их разговорах с детьми эта тема всплывала не раз.

— Деньги и упорство раскрывают многие двери, Николас, — продолжал Александр Кабрера. — Вы с Ребеккой были взяты из одной организации, ныне уже не существующей. Была такая, для незамужних матерей. Называлась «Дом Сары в Лос-Анджелесе». — Кабрера резко повернулся к собеседнику лицом. — В городе, где вы оба выросли.

Мартен почувствовал, как пульсирующий ком подкатывает к горлу.

— Я многое узнал, Николас. Причем не только о Ребекке, но и о вас тоже. — Кабрера улыбнулся своей добродушной, обезоруживающей улыбкой. — Ваше настоящее имя Джон Бэррон. Никакой вы не Николас Мартен.

Мартен ничего не сказал. Последовал еще один изгиб тропинки, и вилла исчезла из виду.

— Но кто вы такой, не столь уж важно. И не все ли равно, почему вы сменили фамилию — вашу и ее? Важно открытие, которое я сделал, совершив путешествие в прошлое Ребекки. Странно, но почему-то и эта находка меня не удивила.

Кабрера переложил сверток из одной руки в другую. Мартину с самого начала было интересно, что это за штука и почему тот ее с собой таскает. Любопытно было также, куда ведет эта тропа. Она становилась все круче, а освещающие ее фонари встречались все реже. Кругом была почти непроглядная тьма — выручала лишь луна на подернутом облаками небе. Взойдя над горными вершинами, она все явственнее освещала широко раскинувшийся вокруг лес.

Соглашаться на пешеходную прогулку с Кабрерой, возможно, было безрассудством. Но даже если бы тот оказался Реймондом, то вряд ли рискнул бы разоблачить себя, тем более сделать что-то такое, что напугало бы Ребекку или изменило ее отношение к нему. Правда, приходилось признать: если этот человек — Реймонд, то он готов на все.

Кабрера буквально на полшага опережал Мартена, все дальше увлекая его за собой.

— Как я уже говорил, история вашей сестры совсем не такая, как можно предположить. Она не из тех малюток, которых отдают на удочерение перепуганные мамаши-подростки. — Кабрера смотрел Мартену прямо в лицо. — Ребекка — принцесса, рожденная в одном из самых знатных семейств Европы.

— Что? — Николас подумал, что ослышался.

— При рождении ей было дано имя Александра Елизавета Габриэлла Кристиан. Она прямой потомок датского короля Кристиана Девятого. Ее прапрадедами были Георгий Первый, король Греции, и его супруга Ольга — дочь великого князя Константина, сына русского царя Николая Первого.

— Не понимаю…

— И не удивительно. Все это звучит слишком невероятно. И тем не менее это правда. Существуют результаты анализа ДНК, которые не оставляют никаких сомнений.

Мартен был полностью обескуражен. Размышления о том, что Кабрера мог оказаться Реймондом, поблекли перед тем абсурдом, который приходилось выслушивать в ночном лесу.

— Могу представить, что у вас сейчас творится в душе, Николас, но есть документальные свидетельства. Бумаги хранятся в моем офисе в Лозанне. Вы вольны в любой момент ознакомиться с ними.

— Но как…

— …такого ребенка отдали… как бы лучше выразиться… в американскую семью среднего достатка вроде вашей?

— Можно сказать и так.

— Видите ли, ее дедушка и бабушка во время Второй мировой войны бежали от нацистов. Вначале в Англию, потом в Нью-Йорк. Там в целях безопасности сменили имя и отказались от титулов. Так по всему миру поступали тогда члены многих королевских семей, в том числе моей собственной. Со временем дочь знатных беженцев, которую звали Мария Габриэлла, вышла замуж за Жан-Феликса Кристиана, потомственного принца датского, и пара вернулась обратно в Европу. У них был ребенок — девочка, появившаяся на свет в Копенгагене. Но ее похитили у родителей ради выкупа. Только сами похитители в конце концов струсили и передали девочку организации, которая занималась продажей детей на международном черном рынке. Кто-то из этой организации отвез малышку в Калифорнию, где ее должна была удочерить одна семья. Но сделка почему-то сорвалась. И тогда ребенка отдали в приют для матерей-одиночек. Надеюсь, вы понимаете, что этим ребенком была…

— Ребекка.

— Совершенно верно.

— А что же ее биологические родители? Сидели сложа руки?

— Увы, им не удалось найти никаких следов дочери. И со временем не осталось ничего иного, как юридически объявить ее усопшей.

— Боже правый… — Мартен обеспокоенно посмотрел вокруг. — А она знает?

— Еще нет.

Подъем стал еще круче, откуда-то донесся шум воды. Кабрера по-прежнему шел первым, опережая спутника на полшага. Сзади в лунном свете хорошо были видны клубы пара, валившего из его ноздрей. Высокий лоб, несмотря на морозную погоду, был покрыт капельками пота. Сверток снова переместился из одной руки в другую.

— Почему обо всем этом вы говорите мне первому?

— Из почтения к вам. Ведь ваши приемные родители умерли. Значит, глава семьи — вы. И я хотел бы, чтобы вы благословили наш брак. — Кабрера замедлил шаг и обернулся, чтобы посмотреть ему в глаза. — Могу ли я считать, что получил ваше благословение, Николас?

«Господи Иисусе, — подумал Мартен, — только этого мне не хватало».

— Так вы благословляете нас или нет?

Николас Мартен смотрел на Кабреру словно завороженный. Он мог думать только о Ребекке и о том, как она любит этого человека. Ничто другое не имело значения. Совершенно никакого. Во всяком случае сейчас. До тех пор, пока не будет окончательно выяснен вопрос, кем Кабрера является на самом деле. Или не является.

— Да, — наконец выдавил из себя Мартен. — Благословляю.

— Спасибо, Николас. Теперь вы видите, почему нам было так важно поговорить наедине. — Кабрера улыбнулся. Эта улыбка шла словно изнутри и отражала какие-то тайные чувства. То ли облегчение, то ли торжество. Или и то и другое одновременно. — Вы хоть понимаете, что Ребекка станет не только моей женой, но и царицей России?

— Понимаю, — снова огляделся по сторонам Мартен. Фонарей у тропинки больше не осталось.

Шум потока стал ближе. Гораздо ближе. Впереди он различил деревянный мостик. Внизу бурлила черная вода, а чуть выше по течению был виден источник нестихающего гула — высокий водопад.

— У нас с Ребеккой будут красивые дети. — Медленно, словно в полузабытьи, Кабрера начал разворачивать сверток. — Красивые, благородные дети. Они и их дети будут править Россией следующие триста лет. Три столетия — столько же Романовы правили Россией, пока коммунисты не попытались остановить нас.

Неожиданно, рывком, Кабрера крутанулся на месте, и оберточная бумага упала ему под ноги на заснеженную тропинку. Мартен увидел у него в руках длинную шкатулку. Она тоже полетела в сторону. Щелк — и в лунном свете блеснуло лезвие. В тот же момент Кабрера сделал быстрый выпад.

95

Эта картина предстала перед мысленным взором Мартена на какую-то долю секунды. Безжизненное тело Хэллидея на гостиничной кровати в Париже, глотка перерезана почти до позвоночника. В тот же краткий миг он услышал голос Ленара, который произнес нечто вроде: «Ему перерезали горло в тот же миг, как он открыл дверь». В следующую долю секунды Мартен увернулся, и лезвие ножа Кабреры лишь оцарапало ему щеку.

Быстрая реакция Мартена и промах Кабреры изменили соотношение сил. Нападавший потерял равновесие, и Мартен нанес ему ответный удар слева в бок, по почке, а удар правой пришелся в челюсть. Кабрера, издав глухой стон, откинулся на перила деревянного мостика. Он был отброшен, но ножа не выпустил. Николас ринулся вперед, чтобы выбить нож из руки, однако не успел этого сделать. Кабрера легко перебросил нож в другую руку и подпустил соперника ближе. Мартину пришлось вновь уворачиваться от выпада. Лезвие опять сверкнуло в лунном свете. На сей раз оно, острое как бритва, порезало руку выше локтя, с поразительной легкостью пропоров рукав смокинга и рубашку.

— Промахнулся! — торжествующе заорал Мартен, отпрянув назад. Он был ранен, но рана оказалась не столь уж глубока. Кабрера целился в плечевую артерию. Но чтобы достичь ее, нужно было вонзить нож в руку не меньше чем на полдюйма, а это у него не получилось.

— Действительно промахнулся!

Глаза преступника горели яростным огнем. Это был не Кабрера и даже не Реймонд, а просто безумец, жаждущий крови.

Он вновь надвигался на Мартена — медленно, перебрасывая нож из руки в руку.

— Но есть еще запястье, Николас. Там проходит лучевая артерия. Глубокого надреза не нужно — всего-то полдюйма. Через тридцать секунд вы потеряете сознание. Смерть наступит минуты через две. Или хотите побыстрее? Тогда шея, сонная артерия. Правда, придется порезать вас чуть поглубже. Зато отключитесь уже секунд через пять. Еще двенадцать секунд — и вы труп.

Мартен пятился по мостику. Кабрера наступал, его туфли слегка скользили по обледеневшим доскам.

— Что же вы скажете Ребекке, царевич? Как объясните, кто убил ее брата?

Губы Кабреры еще больше растянулись в улыбке:

— Анархисты, Николас, анархисты… Слухи о том, что кому-то из них удалось проникнуть в эту часть долины, оказались правдой.

— Но зачем? Зачем? — спросил Мартен, цепляясь за любую возможность удержать Кабреру. Ему нужно было время, чтобы лучше сообразить, как действовать в этой ситуации.

— Зачем убивать вас? Зачем было убивать других? — Улыбка сошла с его губ, но безумие в глазах осталось. — Ради моей матери.

— Вашей матери уже нет в живых.

— Ошибаетесь. Моя мать — баронесса.

— Баронесса?

— Да.

И тут Кабрера споткнулся, на мгновение утратив устойчивость. Это был шанс, и Мартен не замедлил им воспользоваться. Совершив рывок, он отбил руку с ножом, а самого Кабреру всем телом припечатал к ограждению моста. Один раз. Другой. Третий. И всякий раз из груди Кабреры вырывался сдавленный хрип. Чувствовалось, что он теряет дыхание. Подавшись немного вперед, Кабрера обмяк и уронил голову на грудь. Мартен вцепился ему в волосы, запрокинул голову и занес правую руку…

Однако на лице Кабреры появилась обычная наглая улыбка, и он лишь чуть-чуть отклонил голову в сторону. Николас, изо всех сил двинувший кулаком в пустоту, по инерции повалился вперед и повис на перилах. В следующий момент он почувствовал, как в его бок яростно вонзилось лезвие ножа. Завопив от боли, Мартен ухватил Кабреру за ворот сорочки, чтобы развернуть к себе лицом. Сорочка затрещала на груди, и Кабрера попытался ударить противника ножом еще раз. Однако ему это не удалось. Мартен притянул противника вплотную к себе. Секунду они смотрели друг другу в глаза. Мартен со всей злостью, на какую был способен, боднул Кабреру лбом.

Громко хрястнуло, и Кабрера отшатнулся. Его лицо заливала кровь. Теперь наступила его очередь рухнуть на перила. Мартен приготовился нанести еще удар, однако внезапно перестали слушаться ноги. Он застыл на месте. Еще никогда в жизни ему не было так холодно. Он опустил глаза и увидел, что его рубаха мокра от крови. Сейчас он упадет — ноги неудержимо скользили по льду. А, это Кабрера схватил его за ногу и тащит к себе… Он попробовал высвободиться, но не смог.

Кабрера стоял на коленях, одной рукой подтягивая Мартена, а в другой сжимая нож.

— Нет! — вскрикнул Николас и напряг оставшиеся силы, попытавшись двинуть ногой. Нож отлетел на противоположную сторону моста. Но Кабрера по-прежнему цепко держал Мартена, подтаскивая его одной рукой к краю моста.

Мартен слышал рев водопада и видел кипение черной воды внизу. А затем почувствовал, как летит вниз. Эти несколько секунд показались ему вечностью. Голова окунулась в ледяную воду, и бурный поток потащил его прочь.

— Dasvedanya, — прошипел Кабрера, когда Мартен полетел вниз. Черные глаза убийцы зловеще светились.

«Dasvedanya» — так он попрощался, стоя на ленте транспортера багажной зоны аэропорта, готовясь застрелить Джона Бэррона из его собственного пистолета.

— Реймонд! — неожиданно прогремел голос из ниоткуда. Это был голос Рыжего Макклэтчи.

Дни, часы, секунды — вплоть до самого падения в воду Николас Мартен молил Бога о том, чтобы услышать этот голос вновь. Предупреждающий крик, который еще раз спас бы ему жизнь.

Но крика не было.

Ведь Рыжий мертв.

Часть 3

Россия

1

Слухи подтвердились. Анархисты из «Черного блока» проникли в долину. Кабрера и Николас Мартен столкнулись с ними на пешеходном мостике у водопада. Лица этих людей были скрыты колпаками с прорезями для глаз, широкими шарфами, лыжными масками. Они не сказали ни слова — просто напали и принялись избивать, с Кабреры почти сорвали рубашку. Тем не менее Кабрера и Мартен оказали яростное сопротивление. Николас бросился на одного подонка, который вытащил нож. Но другой подонок схватил его сзади. Кабрера попытался прийти на помощь, однако его сбили с ног.

Тот, который был с ножом, зверски искромсал Мартена. А тот, который удерживал, сбросил несчастного с моста, в быструю горную реку. Только тогда Кабрере удалось отбиться от наседавших мерзавцев. Отбросив от себя анархиста в лыжной маске, он помчался обратно по тропинке, изо всех сил зовя на помощь.

Помощь пришла в лице Мурзина и дюжины агентов ФСО. Они бежали со всех ног, но к тому времени луна была уже затянута облаками, начинался снег, а анархисты ушли вверх по тропке и растворились в темном лесу. Люди Мурзина вышли на их след, но Кабрера позвал их назад, чтобы искать Николаса.

Поисковую партию возглавил лично Александр Кабрера. Чтобы идти по глубокому снегу, он надел высокие ботинки, а из теплой одежды на нем была лишь парка, наброшенная поверх смокинга. Поиски продолжались, не прерываясь, до следующего дня, однако осложнялись порывистым ветром и разыгравшейся метелью. В операцию почти сразу же включились полиция и армия. Поисково-спасательные группы прибыли через какой-нибудь час. Вместе они прочесали коварное русло реки, которая на протяжении семнадцати миль причудливо петляла по горному склону и низвергалась вниз несколькими водопадами, из которых отдельные достигали двадцати метров в высоту.

На какое-то время был задействован даже вертолет, которым прибыл президент Гитинов буквально за считанные минуты до того, как Кабрера поднял тревогу. Но в условиях разбушевавшейся пурги и гористой местности полеты стали крайне опасны, а потому поиски были продолжены исключительно силами пеших команд. И те в конечном счете вернулись ни с чем. С Мартеном могло случиться все, что угодно: он мог застрять между подводными камнями, его могло занести в какую-нибудь подземную пещеру. Наконец, не исключалось, что ему удалось выползти на берег, но затем он провалился в снег так глубоко, что его не смогли найти даже собаки, натасканные на поиск лыжников, засыпанных лавинами.

Не вызывало сомнения только одно: ни один человек, бесчеловечно изрезанный ножом, да к тому же одетый в один лишь смокинг, не может выжить в таких условиях. Даже если он не погиб от ножевых ран и бешеного потока, тащившего его по камням и швырявшего вниз вместе с водопадами, переохлаждение наверняка сделало свое дело. Таким образом, не оставалось ничего иного, как распорядиться о прекращении поисковой операции.

2

Вероятно, Ребекка научилась мужественнее переносить невзгоды. А может быть, успокаивающее воздействие оказало присутствие Кабреры, леди Клем и баронессы. Как бы то ни было, весть о нападении на брата и его последующем исчезновении она восприняла с поразительным спокойствием. Ее главные помыслы были о здоровье Александра и безопасности людей, которые были заняты поисками Николаса. Несколько раз она, облачившись в зимнее альпинистское снаряжение, сама спускалась вдоль горной речки, чтобы подбодрить поисковиков и делом помочь им. Девушка не уставала повторять, что Николасу каким-то образом удалось выжить и он где-то укрывается — все еще живой. Главное заключалось в том, что она, по-видимому, верила собственным словам. Но как он выжил и где именно находится? В уравнении эти величины оставались неизвестными.

Рассвело, а следов Николаса все еще не было. Но это лишь укрепило ее веру. Пусть его не нашли сегодня, пусть не найдут завтра или через неделю… Но он жив и в какой-то день обязательно отыщется. В этом не могло быть никаких сомнений. Никто и ничто не могли заставить ее поверить в обратное.

Совсем иначе держалась леди Клем.

Рядом с ней был отец. Как и остальные, он с нетерпением ждал результатов затянувшейся поисковой операции. Но все это не имело никакого значения. Леди Клем словно отгородилась от происходящего, отказываясь впускать в свою душу ужас свершившегося. Она даже самой себе не хотела признаться в том, насколько близкие отношения связывали ее с Николасом. А накопившиеся эмоции она выплеснула на демонстрантов-анархистов, совершивших столь чудовищное преступление.

Конечно, спецназ и криминальная полиция кантона выследили демонстрантов и еще до рассвета вытащили их из палаток, поставленных в горах над виллой. Анархистов привели на виллу, чтобы посадить в фургоны и отвезти в полицейское управление в Давосе.

Леди Клем ворвалась в помещение, где находились задержанные. Их было девять — шестеро мужчин и три женщины. Услышав, как они протестуют и от всего отпираются, Клем взорвалась, начав грозить им всеми возможными карами, предусмотренными законодательством. Потребовалось вмешательство более уравновешенных людей, а командир полицейского отряда попытался увести разбушевавшуюся особу. Но она ловко вывернулась из его рук, чтобы дать завершающий залп:

— Вам такой иск вчинят, какого ни один из вас, мерзавцев, не видел! Сестра господина Мартена позаботится об этом. Она его единственная родственница, и вы по полной программе ответите ей за смерть этого человека. О, какой это будет иск! Вам не оставят ничего — ни фунта, ни евро, ни доллара. Вам нечем будет прикрыть ваши паршивые задницы! Ведь вы не просто убили господина Мартена. Вы грубо попрали его гражданские права. А такого злодеяния вам никогда не простят. Уж это я гарантирую!

3

«Злодеяние», если пользоваться терминологией леди Клем, было хорошо спланировано. Александр Кабрера подошел к этому делу со всей ответственностью. Хотя схватка с Мартеном оказалась куда сложнее, чем ожидалось, в целом план сработал, причем на совесть.

Идея использовать демонстрантов к собственной выгоде пришла ему в голову давно. Это была относительно простая и недорогая страховка, которая вполне покроет смерть Мартена. План был приведен в действие телефонным звонком в европейскую группировку радикально настроенных противников глобализации. Назвавшись деятелем хорошо известной организации «Сеть радикалов-активистов», он поведал группировке о «крутой тусовке» политиков и бизнесменов, запланированной на вилле «Энкрацер». Было в подробностях расписано, что это за здание, где оно расположено, кто там будет, как лучше всего подобраться к этому месту по малоизвестной горной дороге, предназначенной для пожарной службы.

Не обошлось и без совета, где лучше всего в горных лесах разбить лагерь, откуда активисты смогут совершить неожиданный марш. Спустившись с горы, они очень удачно примкнут к другому митингу, участники которого попытаются подойти к вилле по главной дороге утром в субботу — иными словами, на следующий день после его ночного рандеву с Мартеном на лесной тропинке. Таким образом, демонстранты будут под рукой, компактно расположившись в своем лагере. И раньше назначенного дня на виллу не сунутся.

Власти готовились к нашествию тридцати тысяч антиглобалистов на Давос, а потому не приходилось сомневаться, что из этих тысяч хотя бы горстка самых отчаянных клюнет на наживку. И Кабрера оказался прав в своих ожиданиях. Неделю спустя он позвонил по тому же телефонному номеру, чтобы сказать, что прослышал о готовящемся протесте и хотел бы в нем поучаствовать, если, конечно, его правильно проинформировали. Ему сказали, что небольшая группа действительно собирается в путь, но дополнительные участники не требуются.

Кабрера лично убедился, что группа смельчаков благополучно добралась до места, когда ранее в тот день вместе с Ребеккой, баронессой и Ротфельзами прибыл вертолетом из Невшателя. Он специально приказал пилоту зайти на вертолетную площадку виллы не со стороны долины, как обычно, а со стороны гор. С воздуха насчитал пять горных палаток, спрятавшихся под древесными кронами. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть главное: уловка удалась, «козлы отпущения» — наготове.

Уже после того, как Мартен был сброшен с моста, а нож найден, Кабрера не поленился дойти до лагеря, оставляя глубокие следы в снегу. Несмотря на мороз, внутри у него все горело от возбуждения. Он повернул обратно, лишь когда пурга разыгралась всерьез и не осталось сомнений в том, что снег заметет все, включая его следы. Кровь стучала в висках, холод почти не ощущался. Пора бежать на виллу — поднимать тревогу.

Он сам возглавил поисковую партию и вместе с нею всю ночь обшаривал окрестности. Героизм и самоотверженность были очень к месту, поскольку создавали образ царевича, близкого к простому народу. К тому же надо было продемонстрировать ужас и отчаяние от того, что случилось с Николасом Мартеном, а также искреннюю привязанность к этому человеку. Опасаться приходилось лишь одного — что Мартена найдут живым. Но шансы на это были близки к нулю. Ужасные ножевые раны, обжигающе ледяная вода, несколько миль камней и водопадов, плюс метель и минусовая температура — в таких условиях не дано выжить никому.

На виллу, в тепло и комфорт, Кабрера вернулся еще засветло, однако не стал тратить время даже на то, чтобы разуться и сбросить парку со своего истерзанного смокинга. Оставалось последнее — обговорить все с четверкой мужчин, ставших главными в его жизни. Вместе со многими другими они оставались на вилле, за всю ночь не сомкнув глаз, — президент Гитинов, Патриарх Григорий II, мэр Немов и маршал Головкин.

— Произошло немыслимое, — сообщил он им. — Николас Мартен был братом женщины, которой предстоит стать русской царицей. Считаю, что нам стоит отложить объявление о возвращении монархии, подобрав более подходящее время и место. Убедительно прошу вас об этом.

Согласились все до единого. Ни у кого не было никаких вопросов относительно разумности такого шага. Это особо подчеркнул Гитинов. Президент проявил необычайную отзывчивость, он даже отвел Кабреру в сторону, чтобы лично выразить ему соболезнования и полное понимание.

— Так будет лучше для вас и для России, — сказал он тихо и проникновенно. Каждое его слово было наполнено неподдельным сочувствием.

Александр понимал, насколько непросто было пойти на такой жест человеку, согласившемуся вернуть монархию. Решение о реставрации было принято в первую очередь благодаря совместному давлению триумвирата — Святейшего Патриарха Московского и всея Руси, мэра Москвы и министра обороны Российской Федерации, которые в совокупности обладали огромным политическим весом. Каждый был и без того крайне влиятелен по отдельности, в своей сфере, но они действовали заодно в политических делах общенационального значения. В тех случаях, когда все трое брались за решение какой-то государственной проблемы, их влияние на членов обеих палат российского парламента было полным и бесспорным.

Идея реставрации монархии была предметом застольных разговоров по всей России едва ли не со дня убийства царя Николая — прапрадеда Александра. Но разговоры оставались разговорами до тех пор, пока трое самых могущественных людей страны, основываясь на личном и коллективном опыте, не осознали, что Россия в том виде, в каком она восстановила свою государственность после распада Советского Союза, никак не может выбраться из глубокого кризиса. Управляемая раздутой бюрократией, молодая демократия шла ко дну — ее неумолимо тянула вниз экономика, которая, хотя и освободилась от крупной части задолженности, а также добилась заметных успехов в производстве нефти и зерна, в целом оставалась слабой и неустойчивой. Еще одна проблема заключалась в вооруженных силах — нищих, устаревших и в значительной степени деморализованных солдатах и офицерах. Не меньшее значение имело и то, что практически в каждом уголке страны царили беспросветная бедность, преступность и коррупция.

Проблемы неохватные, крайне сложные — правительство составляло конкретные планы их решения, но те всякий раз оказывались безуспешными. Глубже изучив ситуацию, триумвират пришел к выводу, что если Россия хочет стать действительно мощным, экономически прогрессивным и влиятельным государством, то ей нужна общепризнанная, духовно объединяющая сила, которая сразу же позволит народу ощутить себя единым целым со своими особыми ценностями.

И эти трое увидели ответ в восстановлении императорской семьи на российском троне в форме конституционной монархии. Как и в Англии, декоративное царствование было бы практически безвластным, но, опять-таки по английскому образцу, изобиловало бы помпой, церемониями и благоволением к подданным. Все это должно было быстро придать эмоциональный заряд российскому обществу. Национальный дух нуждался в новом и сильном подъеме, и лучшей основы для такого подъема невозможно было придумать. Едва доводы в пользу реставрации монархии были четко сформулированы и официально представлены в парламент, троица дружно оказала на законодателей мощное давление, с тем чтобы гарантировать принятие своего проекта.

Гитинова эта идея не вдохновляла совершенно. В триумвирате он видел силу, враждебную его администрации. Влияние этих людей представлялось ему темной, непреходящей угрозой для основ его власти. Таким образом, проект возвращения монархии казался не более чем политическим маневром, с помощью которого троица желала достижения каких-то своих целей. К тому же план был откровенно опасен. Ведь при поддержке столь влиятельных людей царствующая особа, какой декоративной она ни казалась бы поначалу, со временем могла подорвать авторитет президентства. Да и их собственное влияние оказалось бы размытым, если монарх станет излишне авторитетным.

Дело приняло еще более тревожный оборот, когда стало известно, что Китнер отрекается от престола в пользу старшего сына. Это означало, что президенту в борьбе за симпатии граждан придется конкурировать не просто с коронованной особой, а с царем, который молод, красив и чрезвычайно харизматичен. Да еще и сказочно прекрасная жена в придачу. Царствующие супруги, больше похожие на кинозвезд, мигом вознесутся на пьедестал, а вся мировая пресса годами будет славословить их, называя русской суперпарой наподобие Джона и Жаклин Кеннеди. Александр — истинный представитель царской фамилии, прямой наследник трехсотлетней династии Романовых, такой для всех будет служить живым символом нации. Его признает каждый — и самый дряхлый старик, и самый последний нищий.

Гитинов знал, что у него достаточно сил и влияния для того, чтобы повлиять на голосование, настроив законодателей против триумвирата. Скорее всего, в конце концов ему бы это удалось. Но слухи о том, что парламент будет рассматривать вопрос о восстановлении царской семьи на престоле, уже просочились в общество, и эта идея получила в народе широкий положительный отклик. Заставить парламентариев голосовать против народных чаяний было крайне трудно. У людей сложилось бы впечатление, что президент боится возвращения монархии, и это ослабило бы его власть. Такого он себе позволить не мог.

Поэтому вместо того, чтобы вступить в борьбу, президент сделал вид, что поддерживает план реставрации. Он даже встретился с триумвиратом в патриаршей резиденции в подмосковном Переделкино, где во всеуслышание и с восторгом объявил себя сторонником блестящей идеи.

Все было политической игрой. В соответствии с ее правилами Гитинов дал согласие на монархию, прибыл в Давос, а также не поскупился на эмоции, лично выражая Александру соболезнования по поводу прискорбного происшествия на горном склоне. Сам Александр прекрасно знал обо всем этом, но ничем не выдал себя. Его единственным ответом было сердечное «спасибо» и крепкое рукопожатие.

А потом, когда все формальности были выполнены, Александр Романов, наследник русского престола, просто ушел и лег спать. Физически измотанный, но в душе празднующий победу.

4

Москва. Воскресенье, 19 января, 7.05

Телефонный звонок заставил Коваленко очнуться от беспокойного сна и поспешно схватить трубку с прикроватной тумбочки.

— Да, — проговорил он вполголоса, стараясь не разбудить жену.

— Это Филип Ленар, инспектор. Прошу прощения, что так рано разбудил в воскресенье, — послышался голос полицейского. — Насколько понимаю, вас отстранили от этого дела.

— Да. Вашу машину вернет вам ФСО.

— Знаю, спасибо.

Речь Ленара была лишена всяких эмоций, слова преувеличенно спокойны. Что-то тут не так.

— Если не ошибаюсь, почти весь вчерашний день вы провели в дороге?

— Так уж сложилось. Из Цюриха через Париж в Москву. Понимаю, мне следовало позвонить вам во время остановки в Париже. Извините… А что случилось? Почему звоните?

— Судя по вашему голосу, вы еще не знаете.

— О чем?

— О Николасе Мартене.

— А что с ним?

— Он мертв.

— Что?..

— На него напала банда демонстрантов-радикалов под Давосом в пятницу вечером.

— Боже правый. — Коваленко запустил пятерню в волосы и свесил ноги с кровати.

— Что? — Жена повернулась на бок и встревоженно глядела на него.

— Ничего, Таня. Ты спи. — Он склонился над телефоном. — Давайте-ка я вам позвоню через полчасика, Филип… Да-да, на ваш сотовый. — Коваленко положил трубку и уставился в невидимую точку на стене.

— Да что случилось? — снова спросила Татьяна.

— Американца одного знакомого убили. В пятницу вечером в Швейцарии. Не знаю даже, что и делать.

— Твой друг?

— Да, был.

— Прости. Но если он мертв, то что же теперь поделаешь?

Коваленко посмотрел в окно. С улицы донесся рев проезжавшего грузовика, очевидно шофер с натугой переключил передачу.

Он бросил быстрый взгляд на Татьяну.

— Я один конверт по почте отправил из Цюриха… — Коваленко замолчал, подсчитывая, сколько дней прошло. — В пятницу. А его все нет.

— Так это ж только позавчера было. Конечно, еще не дошел. А в чем дело-то?

— Да так, ничего особенного. — Коваленко потер ухо, прошелся в угол спальни и обратно. — Понимаю, Таня, только что вернулся, и все такое… Но мне нужно в министерство.

— Когда?

— Сейчас.

— А дети как же? Они тебя не видели уже…

— Пойми, Таня. Это срочно.

5

Министерство внутренних дел России, 7.55

Коваленко не перезвонил Ленару через полчаса, как обещал. Единственный звонок был адресован его непосредственной начальнице — Ирине Маликовой, главному следователю МВД и по совместительству пятидесятидвухлетней матери пятерых детей. Ему нужно было поговорить с ней самым срочным образом, причем в тиши ее министерского кабинета.

Разговор предстоял на тему, которую он не хотел бы обсуждать ни с кем иным. Дело было скользкое, а никаких железных доказательств Коваленко не имел. Однако теперь он чувствовал, что деваться некуда — оставалось только рассказать все как есть, потому что здесь ущемлялись интересы национальной безопасности. Александр Кабрера, прямой наследник царского престола, — на самом деле психопат по имени Реймонд Оливер Торн, на котором висят убийства Романовых в Северной и Южной Америке в прошлом году, Фабиана Кюртэ в Монако, Альфреда Нойса, а также бывшего детектива отдела расследования убийств лос-анджелесской полиции Джеймса Хэллидея и парижского корреспондента «Лос-Анджелес таймс» Дэна Форда. И это не весь список. Есть еще два убийства — одно близ Парижа, другое в Цюрихе. Наконец, можно со всей определенностью сказать, что на этом человеке также смерть Николаса Мартена на вилле «Энкрацер» в Давосе.

Разговор происходил в кабинете без окон на третьем этаже безликого здания по адресу: улица Воронцова Поля, дом 4А. То, что говорила Ирина Маликова, седовласая и голубоглазая женщина, должно было остаться секретом для внешнего мира. Впрочем, обитатели виллы «Энкрацер» обо всем этом уже знали.

— Сеньор Кабрера престолонаследником не является, — веско произнесла Маликова. — Фактически он уже царь. Сэр Питер Китнер, он же Петр Романов, вчера официально отрекся от трона в пользу своего сына.

— Как вы сказали?

— Да-да, именно так. Вы не ослышались.

Коваленко на время онемел. Почти все, что предсказал Мартен, сбывалось с пугающей точностью.

— И вы, товарищ следователь, должны знать, что первый со времени революции царь всея Руси не может быть уголовником, тем более серийным убийцей. Надеюсь, вам это предельно ясно.

— В том-то и дело, товарищ главный следователь, что я почти на сто процентов уверен: этот человек — преступник. А получив отпечатки его пальцев, я смогу развеять остатки сомнений.

— Но каким образом?

— Ко мне попал компьютерный диск. Раньше он принадлежал детективу из убойного отдела лос-анджелесской полиции — его убили в Париже. На диске — оригинал составленного этим управлением протокола задержания Реймонда Торна. Там есть его фотография и отпечатки пальцев. Нам нужны лишь пальцы Кабреры, чтобы дать однозначное заключение.

— Торн мертв, — заявила начальница тоном, исключающим сомнения.

— Нет, — возразил Коваленко. — У меня есть все основания считать, что Торн — это Кабрера. Он мог изменить внешность с помощью пластической хирургии, но с отпечатками пальцев это невозможно.

Маликова, кажется, колебалась, изучающее глядя на него.

— Кому еще известно об этом диске? — наконец спросила она.

— О нем знали только мы с Мартеном.

— Уверены?

— Да.

— Копий нет?

— Насколько мне известно, ни одной.

— И где же этот диск?

— Идет мне по почте. Отправлен из Цюриха в пятницу.

— Как получите, сразу ко мне. В любое время суток. И самое главное: больше никому об этом ни слова. Ни одной живой душе.

Ирина Маликова пригвоздила Коваленко к стулу тяжелым взглядом, явно желая придать своему приказу дополнительный вес. Однако в следующее мгновение выражение ее лица стало мягче, и она даже улыбнулась:

— А теперь — живо домой! С семьей толком не виделись. Путешественник…

Давая понять, что разговор закончен, Маликова повернулась к компьютеру, чтобы вызвать на экран какое-то досье. Однако Коваленко еще не закончил.

— Разрешите вопрос, товарищ главный следователь, — тихо проговорил он. — Почему меня отстранили от расследования?

Ирина Маликова помедлила, но все же обернулась:

— По приказу сверху.

— От кого?

— Участие сотрудников МВД в расследованиях за пределами страны прекратить немедленно. Такая формулировка, товарищ инспектор. И никаких разъяснений.

Коваленко иронично улыбнулся:

— Какие разъяснения? Велика честь. — Он резко встал. — Что ж, и в самом деле пора к жене и детям. Соскучился. Я вас уведомлю, как только получу диск.

С этими словами Коваленко покинул кабинет и пошел по длинному коридору. Потом спустился на лифте на первый этаж и ткнул свое удостоверение в стекло, за которым сидел дежурный. Раздалось электронное жужжание, и дверь перед ним распахнулась.

Коваленко шагнул в серый московский день. Было холодно, шел мокрый снег. Точно такая же погода стояла, когда двое человек Мурзина увезли его с виллы «Энкрацер» и посадили на поезд до Цюриха. А Мартен остался разбираться с Александром Кабрерой в одиночку.

Только сейчас, выйдя из здания министерства и бредя по серым, грязным улицам зимней Москвы, он осознал, как больно ударила его эта весть. Николас Мартен мертв. Это казалось невозможным, но такова была правда. «Твой друг?» — спросила Татьяна, и он без раздумий ответил «да». Это тоже было правдой. Они были знакомы очень короткое время, но почему-то казалось, что Мартен ближе ему, чем многие, кого он знает не первый год. Совершенно некстати к горлу подступил ком.

— Такие вот дела, — горько произнес он вслух. — Такие дела… Жил человек — и нет его. А вместе с ним ушли все его заботы.

6

Манчестерский университет.

Среда, 22 января, 10.15

Вопреки воле Ребекки панихиду по ее брату все-таки устроили. Частная гражданская церемония была проведена в Доме Святого Петра, входящем в университетский комплекс на Оксфорд-роуд.

Шел холодный дождь. Под сенью раскрытых зонтиков, которые держали люди полковника Мурзина, Александр повел вверх по каменной лестнице Ребекку, баронессу и леди Клементину, прибывших к зданию на темно-сером «роллс-ройсе».

Помимо них на панихиде присутствовали лишь лорд Престбери, канцлер и вице-канцлер университета, несколько профессоров, у которых учился Николас, а также горстка его старых друзей. Речи длились чуть дольше двадцати минут. Люди встали, со скорбными лицами засвидетельствовали Ребекке почтение и глубочайшие соболезнования, а затем ушли. Мероприятие подошло к концу.

— Зря ты все-таки это устроил, — проговорила Ребекка, когда они уже ехали обратно в аэропорт.

Александр нежно взял ее за руку.

— Знаю, милая, знаю, как тебе сейчас трудно. Но лучше нам поставить точку в этом кошмаре. Пусть все как можно скорее останется позади. Иначе эта трагедия по-прежнему будет точить твою душу, лишь усиливая скорбь.

— Мой брат не умер. — Ребекка подняла взгляд на леди Клем, а затем перевела его на баронессу. — Ведь вы сами не верите в его смерть, не так ли?

— Прекрасно понимаю, что творится у тебя на сердце. — Затаив горе и боль внутри, леди Клем внешне проявляла мужество и в то же время сочувствие к близкой подруге. — Мне самой хотелось бы, чтобы все мы очнулись от этого кошмара и увидели, что все это неправда, что на самом деле ничего не случилось. Да только, боюсь, не получится. — Последние слова Клем произнесла с мягкой улыбкой.

— Увы, действительность расходится с нашими желаниями, — тем же спокойным тоном высказалась баронесса. — Надо смотреть правде в лицо. Жаль, но у нас нет иного выбора.

Ребекка выпрямилась, в ее глазах читалось упрямство:

— Правда заключается в том, что Николас не погиб. Можете говорить что угодно, но вы меня не переубедите. Однажды дверь откроется, и на пороге будет он. Вот увидите. Вы все увидите.

7

Баронесса наблюдала за Ребеккой, которая тихо сидела на противоположной стороне салона и что-то вдумчиво читала. Потом начала наблюдать за Александром, который стоял чуть поодаль в проходе между креслами, беседуя о чем-то с полковником Мурзиным. Наконец устремила взгляд в окно, на облака, которые рассекал пассажирский «Туполев», совершавший чартерный рейс. Несколько секунд спустя самолет преодолел фронт облачности, и можно было увидеть береговую линию Англии. Они летели над Северным морем на восток, в Москву.

После разговора в машине, когда она твердо заявила, что не верит в гибель брата, Ребекка в основном молчала. И Александр рассудительно решил оставить ее в покое. Месяцы психотерапии принесли свои плоды: она не просто выздоровела, но и окрепла духом, стала на редкость независимой. Баронесса ощутила это чуть раньше, когда они на пути в аэропорт высадили леди Клементину у ее университетского офиса. Несмотря на дождь, Ребекка вышла из машины, чтобы крепко обнять ее на прощание.

При виде этой сцены в душе шевельнулась тревога, а то и дурное предчувствие. Слишком уж тесные отношения связывали двух девушек. Как бы это не обернулось в будущем проблемами для нее или Александра. Но баронесса отмахнулась от этой мысли. Вздор, нервы… Лучше о таком не думать.

Внизу по серому морю бежали белые барашки. Вдали виднелся берег Дании. Скоро и эта страна будет позади. А за ней — южная оконечность Швеции. Мысль о земле, на которой она выросла, вызвала множество воспоминаний. И баронесса пустилась в долгое обратное путешествие по дороге памяти.

Этот путь вел из прошлого, с того места, где баронессе было девятнадцать лет. После смерти матери она уехала из Стокгольма в Париж, чтобы учиться в Сорбонне. Именно там она повстречала Питера Китнера, и между ними вспыхнула безумная, страстная любовь. Это чувство было столь естественно, столь поглощало обоих физически и эмоционально, что даже неполный час разлуки воспринимался как пытка. Их любовь не была похожа ни на одну другую. Оба считали ее даром судьбы, пребывая в полной уверенности, что она будет длиться вечно. Поэтому влюбленные поверяли друг другу тайны, тщательно хранимые от остального мира.

Она рассказала ему о бегстве из России, своем отце и его гибели в ГУЛАГе. Позже поведала о происшествии с нею в Неаполе, когда ей было всего пятнадцать. Правда, пришлось напустить немного туману, подчеркнув, что случилось это с одной молодой особой, которая доводится ей «близкой подругой». Эту «подругу» похитили и изнасиловали, но та затем убила и изрезала на куски скота, надругавшегося над ней. Как явствовало из рассказа, мстительницу так и не поймали.

Рассказчица не выдала себя, но все рассказанное было правдой. Она вплотную подошла к раскрытию своего темного секрета. До такой степени откровенности она еще ни с кем не доходила. Прошло совсем немного времени, и Китнер поделился с ней собственной тайной. Он рассказал, кто его отец, и взял с возлюбленной клятву молчать, поскольку его семейство боялось мести коммунистов и отец с матерью запретили ему даже заикаться на эту тему.

Эта тайна до глубины души потрясла ее. У нее в буквальном смысле перехватило дыхание. Если раньше в ее душу и закрадывались какие-то смутные сомнения, то теперь все вопросы отпали. Их встреча была угодна Богу, это действительно был перст судьбы. Она принадлежала к русской аристократии, он — наследник русского престола. Судьба отчизны, наследие царской династии, идея, за которую отдал жизнь отец, — все это получало продолжение в них двоих. Им выпало оберегать это сокровище. В священную миссию верили оба.

Очень скоро она забеременела. Китнер, вне себя от счастья, женился на ней. После отца Китнера и самого Китнера ребенку переходило законное право на российскую корону. Их собственная судьба и судьба, по их убеждению, уготованная России, казалась предрешенной. Все складывалось само собой. В один прекрасный день коммунистическая система падет, монархия будет восстановлена законно и навсегда, а они возглавят ее. Ее муж, она сама и их ребенок.

И вдруг с такой же скоростью все рухнуло.

Узнав об их браке и ее беременности, родители Китнера восстали. Его мать обозвала ее шлюхой и аферисткой. Свекровь не волновало, принадлежит эта девка к русской аристократии или нет, — в любом случае та была недостаточно знатного происхождения, чтобы произвести на свет прямого наследника престола. Китнеру без лишних разговоров было запрещено впредь видеться с женой. На следующий день их брак был расторгнут. Адвокат, представлявший благородное семейство, передал ей чек на солидную сумму и целый список условий: больше никогда не пытаться вступить в контакт с этой семьей, никак не использовать фамилию этих людей и не разглашать о них никаких сведений. Но это еще не все. Последнее требование было самым жестоким — ей предписывалось сделать аборт.

Ее отказ был жестким и непреклонным. Прошел день, другой, ничего не происходило. А на третий в дверь позвонил незнакомец. Он сообщил, что для аборта все готово и ей предлагается немедленно следовать за ним. Она вновь ответила возмущенным отказом и попыталась захлопнуть дверь перед носом мерзавца. Но получила тяжелую оплеуху и еще более категоричный приказ собираться. Спустя несколько минут они уже ехали в его машине. Было такое ощущение, что неаполитанский кошмар повторяется вновь. Тогда было изнасилование, теперь насильственный аборт, но суть одна и та же — надругательство над ее плотью. Самой крупной ошибкой ее похитителя было то, что он позволил ей собрать кое-какие вещи. И теперь в ее сумочке лежал нож — тот самый, который она пустила в ход в Неаполе и с тех пор хранила на случай, если возникнет похожая ситуация. Машина остановилась у светофора. С противной ухмылкой мужчина сообщил, что им осталось проехать всего квартал. Так что скоро все будет кончено.

Действительно, вскоре все было кончено — для него. Не успел зажечься зеленый, как она кошачьим движением выудила из сумочки нож и полоснула водителя по горлу. В следующую долю секунды она выскочила в распахнутую дверцу и бросилась наутек, зная, что ее в любой момент могут схватить, и тогда ей придется провести остаток своей жизни в тюрьме. Упаковав вещи, она на следующий день уехала из Парижа. Поезд увез ее на юг Франции, в Ниццу. Там она сняла неприметную квартирку и стала жить на деньги, которыми облагодетельствовали ее Китнеры. Полгода спустя у нее родился Александр. И все это время она вздрагивала от каждого шороха, ожидая, когда за ней явится полиция. Но за ней так и не пришли. Размышляя над случившимся, она находила объяснение в том, что преступление было совершено без свидетелей, а семейство Китнеров, опасаясь огласки, предпочло не уведомлять власти о ней или о собственных связях с убитым. Но все равно жизнь протекала в постоянном страхе. Приходилось делать над собой немалое усилие, чтобы подавить ужас перед полицейскими и ненависть, вспыхивавшую в душе при мысли о том, как с ней обошлись. И лишь когда у нее на руках засопел крохотный крепыш Александр, наступило время спокойно задуматься о том, что делать дальше.

Открытую враждебность семейства Китнеров еще можно было как-то понять и даже принять. В конце концов, они продемонстрировали жестокость, черствость, эгоизм — все те же темные, но вполне обычные качества человеческой души, из-за которых ее отец оказался в ГУЛАГе, а сама она стала жертвой насильника в Неаполе.

Чего она не могла ни понять, ни принять — так это поведение самого Питера Китнера. Этот человек клялся ей в любви, говорил, что она ему дороже жизни, стал отцом ее ребенка и женился на ней, мечтал вместе с ней о будущем России. Но когда родители приказали ему бросить любимую, он так и поступил — бросил и забыл.

Он так и не осмелился открыто заявить, что любит ее. Не встал на ее защиту. Не сделал ничего для спасения своей любимой женщины и их неродившегося ребенка. Не приласкал, не утешил. Вместо всего этого просто просеменил по комнате и вышел вон, даже не оглянувшись. Ее отец был не таким — она на всю жизнь запомнила, как тот оглянулся и с улыбкой послал ей воздушный поцелуй, когда его уводили.

Отец был гордым, любящим, упрямым. Настоящая русская душа. Питер Китнер был прямым наследником русского трона, но безвольным исполнителем приказов. И все лишь ради того, чтобы не дать пресечься царской династии. Позже, подчинившись очередному приказу, он взял в жены представительницу испанской королевской фамилии и создал собственную семью, способную претендовать на звание императорской.

Ну хорошо, с этим еще можно смириться. Но уйти, даже не оглянувшись? Не подарив на прощание даже такой малости? А вот этого она ему не простит никогда. Когда-нибудь ему придется дорого заплатить за это. Такую клятву баронесса дала самой себе.

И он заплатил. Жизнью сына. Российской короной. Причем ему придется платить и дальше.

Однако всему свое время.

8

Санкт-Петербург, Россия. Среда, 29 января, 12.15

Кавалькада растянулась на целый квартал. Гудки автомобилей, вой сирен. Тонны конфетти сыпались из окон жилых домов и офисных зданий вдоль пути следования кортежа. Несмотря на зимнюю стужу, сотни людей высовывались наружу, приветственно крича и размахивая руками. А внизу, на улицах, толпились тысячи.

Центром всеобщего внимания были двое, стоявшие в открытом черном лимузине-«мерседесе», который шел в сопровождении восьми черных «Волг».

Александр, в изящном сером деловом костюме, широко улыбался и махал рукой в ответ восторженной толпе. Рядом стояла Ребекка в длинной норковой шубе и небольшой шляпке из такого же меха. Улыбающаяся, прекрасная, великолепная. Людям среднего возраста и пожилым эти двое напоминали супругов Кеннеди — незабвенных Джека и Джекки. А молодежь встречала их, как рок-звезд.

Все правильно, расчеты подтвердились.

Менее двух суток назад Александр Кабрера, окончательно ставший отныне Романовым, был официально провозглашен будущим царем. Президент Гитинов объявил об этом для всей страны, выступая перед обеими палатами парламента в Москве. Обе — Дума и Совет Федерации — встретили это известие громом аплодисментов. Исключение составили примерно полсотни несгибаемых коммунистов, которые в знак протеста покинули зал заседания.

Благодарственная речь Александра была не менее эмоциональной, чем шквал аплодисментов, которыми его встретили. Он преклонил голову перед памятью деда — Алексея Романова, сына царя Николая, а также воздал должное своему отцу — Петру Романову-Китнеру, который долгие годы хранил тайну спасения Алексея из Ипатьевского дома и тем самым сберег истинную линию престолонаследия до того времени, когда созрели условия для возвращения монархии. Потом Александр поблагодарил президента Гитинова и членов парламента, мэра Москвы Николая Немова и маршала Головкина, министра обороны Российской Федерации, особенно сердечно — Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Григория II за то, что они, проявив благородство и мудрость, вернули сердце и душу России и ее народу. Все они сидели тут же и внимали ему.

В завершение он еще раз упомянул об отце, который, по его словам, заслужил особое признание тем, что видел в России не ослабленную, постаревшую, коррумпированную и загнивающую, а молодую и энергичную нацию. Да, у нее немало проблем. Но она свободна от ужасов сталинизма и коммунизма, от холодной войны и полностью готова восстать из пепла. Будущее России принадлежит молодежи, подчеркнул Александр, а потому его отец столь благородно и самоотверженно уступил дорогу другому Романову, более близкому по возрасту молодому поколению россиян и готовому встать во главе его. Они вместе поведут Россию в благополучное и достойное будущее.

Прямая трансляция его речи велась на одиннадцать часовых поясов страны. Ее передавали русскоязычные станции по всему миру. Длилась она лишь тридцать две минуты и завершилась второй овацией. На сей раз люди, встав с мест, аплодировали ему пятнадцать минут. Когда аплодисменты стихли, Александр Кабрера-Романов был уже не только следующим царем России, но и ее национальным героем.

Двадцать четыре часа спустя Александр появился под золочеными кремлевскими сводами, в бывшем тронном зале русских государей. Под прицелом сотен объективов он представил миру прекрасную Александру Елизавету Габриэллу Кристиан в качестве своей невесты и будущей русской царицы.

— Я бы рад называть ее Александрой, но она предпочитает свое мирское имя — Ребекка, — беззлобно пошутил он, слегка обняв невесту за плечи. — Так что заранее прошу прощения, если буду путаться с ее именами.

Это было завершающим штрихом блестящего дебюта. Внезапно, словно ниоткуда, на свет явился русский Камелот. Страна и мир сходили с ума от умиления.

— Маши, дорогая, маши энергичнее! — пытался Александр перекричать толпу, которая поднимала вокруг них метель из конфетти.

— А это удобно? — застенчиво спросила Ребекка по-русски.

— Удобно? Да они только этого и ждут от тебя, дорогая! — Он смотрел на нее улыбающимися, полными любви глазами. — Сейчас им именно это нужно. Даже не наша свадьба и не моя коронация. Для них ты уже царица. Так что маши, маши!

9

Образы появлялись и исчезали.

Некоторые виделись предельно четко, словно наяву. Другие были размытыми, как во сне. Третьи были кошмарами — от них веяло ужасом и смертью.

Самой четкой была сцена возвращения из небытия. Он видел себя со стороны — лежащим на полу крохотной хижины. Глаза закрыты, лицо белое как мел, какое-то потрепанное одеяло прикрывает ноги… Он лежал неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Затем легко, будто в кино, начал подниматься ввысь, от самого себя. Он парил все выше и выше — получалось, что у комнаты нет потолка, а у дома — крыши. Но тут открылась дверь, и вошла мать. Она была совсем молодой. В руках у нее была дымящаяся жестяная кружка. Мать опустилась рядом на колени и подняла ему голову, разлепила его губы и влила в них горячий напиток. По всему телу разлилось такое благодатное тепло, какого он еще никогда не испытывал. И оказалось, что нигде он не парит, а видит перед собой ее добрые глаза.

— Еще, — приказала она. Или сказала что-то вроде этого, потому что говорила на непонятном языке.

Однако это не имело значения — она просто прижала край кружки к его губам и заставила его пить самостоятельно. Он подчинился. Питье было горькое, но приятное. Он выпил все до конца. Потом расслабился, опустил голову на пол и увидел, как она плотнее укрывает его одеялом и улыбается, глядя, как у него смыкаются веки.

Во сне все вспомнилось.

Бурлящая вода тащила его в темноту, злобно швыряя о кромку льда, камни и коряги. А он пытался уцепиться за сучья, бревна, те же камни — все, что попадалось под руку, лишь бы остановить этот сумасшедший бег, казавшийся бесконечным.

Все неожиданно остановилось само собой. Его отнесло чуть в сторону от бешеного бурления и рева. Над заводью нависали голые прутья зимнего кустарника и ветви поваленных деревьев. Он ухватился за ствол какого-то деревца, кажется березы, и вылез на снежный берег. Только тогда понял, что метель догнала его. Ветер завывал, снег шел почти горизонтально. Однако пурга еще не разгулялась в полную силу, и в момент затишья, когда ветер немного стих, на небе проглянула полная луна. Промокший и продрогший, он увидел, как снег под ним становится красным. Вспомнился блеск лезвия и то, как глубоко всадил ему нож в бок Реймонд. Чуть выше пояса, под ребра…

О, да, это был Реймонд! Во время битвы на мосту Мартен разорвал на Кабрере рубаху от ворота до самого пупа. И на долю секунды заметил шрам на горле противника — как раз в том месте, где пуля Джона Бэррона ужалила Реймонда во время перестрелки в здании криминального суда в Лос-Анджелесе, откуда был совершен кровавый побег.

Этот человек мог называть себя Александром Кабрерой, Романовым, царевичем — кем угодно. Однако при всем том он оставался Реймондом.

Хижина более походила на сарай. Она стояла тремя милями ниже по течению от пешеходного мостика, что рядом с виллой «Энкрацер». На заре его нашла девочка лет семи-восьми, которая вместе отцом вышла в лес за хворостом. Раненый лежал на ослепительно белом снегу, скрючившись под лапами гигантской упавшей ели. Помимо девочки ему помогли еще трое — ее отец, мать и младший братишка, которому было не больше шести. Они почти не говорили по-английски — от силы полдюжины слов. А он вообще не понимал их наречия.

Мартен пробуждался, потом опять засыпал, погружался в бред и снова просыпался в горячке. Представление о своих спасителях он составил по скудным обрывкам информации. Это была семья беженцев, по всей видимости из Албании. Они были очень бедны и ютились в хижине в ожидании человека, которого отец семейства называл «перевозчиком». У них были чай, травы, совсем немного еды. Все это они толкли в жестяной кружке и заливали кипятком, не забывая напоить и спасенного.

Однажды, когда он трясся в ознобе, между мужем и женой разгорелся жаркий спор. Кажется, жена говорила, что им нужно забыть обо всех собственных заботах и пойти за врачом. Муж отказывался. Прижимая к себе обоих детей, он, насколько можно понять, говорил, что какой-то незнакомец не стоит того, чтобы из-за него терять все.

Как-то раз в дверь хижины изо всех сил постучали. Однако он слышал этот стук издалека. Семья заранее потушила огонь и успешно уничтожила следы своего присутствия, поскольку ей уже не раз приходилось делать это. Беженцы скрылись в лесу, прихватив с собой Мартена. Обыскав хижину и не найдя ничего, солдаты удалились.

Прошло немало времени, наверное, несколько дней, прежде чем снова раздался резкий стук в дверь. Только на сей раз все были в хижине. Стучали среди ночи. Опасливо открыв дверь, отец семейства наконец-то увидел на пороге долгожданного «перевозчика».

Ему хорошо запомнилось, как отец тащил из хижины домашних, призывая идти за «перевозчиком». Но жена и дети уперлись. Они ни в какую не желали бросить Мартена одного. И отец в конце концов смирился. Милю, если не больше, Мартену вместе с приютившей его семьей пришлось проковылять в ночной тьме по снегу. Он мог упасть в любой момент, но тогда бы не встал. Все вместе они вышли на обледенелый проселок, где уже ждал грузовик. Вместе с двумя десятками других людей их подсадили в крытый кузов.

Затем была немилосердная тряска — грузовик пробирался по неровным дорогам. Раны болели так, что мутилось в голове. Особенно досаждали порезы — в боку и тот, что поменьше, на руке. «Заплыв» в горной речке тоже не прошел бесследно — у него были сломаны два ребра, если не больше, и сильно ушиблено плечо.

Он засыпал и просыпался, видя над собой изможденные лица. Снова засыпал и снова просыпался. Кажется, так продолжалось несколько дней. Время от времени грузовик останавливался в лесу или возле лесополосы. Отец семейства и другие помогали Мартену слезть, чтобы он мог справить нужду. А если не хотелось, то просто побыть на твердой земле. Порядок был один для всех. Потом дочка, мать или сын давали ему поесть и попить, после чего он опять проваливался в сон. Как он выжил? Да и не только он, а все остальные? Это было выше человеческого понимания.

В конце концов дорога закончилась. Его больше никуда не везли. Кто-то помог Мартену вылезти из кузова и повел вверх по узкой, длинной лестнице. Отлично запомнилась кровать и то, каким невыразимым наслаждением было улечься на нее.

Прошло немало времени, прежде чем он пробудился в большой, совершенно незнакомой комнате, залитой солнечным светом. Мальчик и девочка помогли ему встать и подойти к окну, за которым в разгаре был погожий зимний денек. Из окна виден был крупный судоходный канал с морскими судами. По примыкавшим к нему улицам сновали автомобили и пешеходы.

— Роттердам, — произнесла девочка по-английски. — Роттердам.

— Какой сегодня день? — спросил он.

Девочка смотрела на него непонимающим взглядом. Непонимание читалось и в глазах мальчика.

— Ну, день, понимаете? Воскресенье, понедельник, вторник…

— Роттердам, — снова сообщила девчонка. — Роттердам.

10

В распоряжении Мартена не оказалось и минуты, чтобы сообразить, что случилось и куда его привезли, не говоря уже о том, что делать дальше. Дверь позади него открылась, и в комнату вошли двое в вязаных колпаках, скрывавших лица. Один быстро приблизился и задернул окно шторами. Другой выгнал детей из комнаты в коридор, где их, как видно, кто-то уже ждал.

— Вы кто? — спросил Мартен.

— Пошли, — ответил из-под шлема голос того, кто подошел первым. Второй в тот же миг с неожиданной ловкостью обмотал глаза Мартена шарфом, а потом стянул ему чем-то руки за спиной.

— Пошли, — повторил первый колпак, и Мартена повели из комнаты вниз. Один крутой лестничный марш вверх, затем другой. Невыносимо заныло тело — сломанные ребра, раны.

Прошли по коридору, но недалеко.

— Садитесь, — приказал все тот же гортанный голос с непонятным акцентом. Хлопнула закрывшаяся дверь.

— Садитесь, — повторил голос. Мартен осторожно опустился на подставленный ему стул.

— Вы американец, — утвердительно произнес голос совсем близко. Мартен даже почуял в его дыхании запах табака.

— Да.

— Вас зовут Николас Мартен.

— Да.

— Чем занимаетесь?

— Студент.

Его наотмашь ударили по лицу. Но били, кажется, не кулаком, а ладонью. Он едва не слетел со стула. Крепкая рука ухватила его и снова усадила прямо. Мартен не сдержал стона — удар отозвался резкой болью в раненом боку.

— Ваш род занятий, — еще тверже потребовал голос.

Мартен понятия не имел, что это за люди и чего им от него нужно. Но знал, что в подобной ситуации ему лучше просто проявить выдержку, не оказывая сопротивления, во всяком случае пока.

— Вам известно мое имя, значит, у вас должен быть мой бумажник, — проговорил он как можно спокойнее. — В таком случае вы давно уже проверили мои документы и знаете, что я изучаю ландшафтную архитектуру в Манчестерском университете в Англии.

— Вы работаете на ЦРУ.

— Неправда, — бесстрастно возразил Мартен.

Он напряженно пытался уловить хотя бы намек на то, в чьи руки попал. Судя по содержанию вопросов и той манере, в которой их задавали, эти люди могли быть или террористами, или контрабандистами, или каким-то образом сочетать оба этих вида деятельности. Кем бы они ни были, у них, кажется, не было особых сомнений в том, что им попался крупный улов.

— Зачем вы ездили в Давос?

— Я… — Мартен поначалу замялся, но все же решил сказать правду. — Меня пригласили на ужин.

— И что же это был за ужин?

— Просто ужин.

— Нет, это был не просто ужин, мистер Мартен. — Голос внезапно налился злобой. — Это был особый вечер, на котором должны были объявить о восстановлении в России царского трона. И там присутствовал сам российский президент. В вашей одежде был конверт, а внутри — карточка, очень торжественно и официально подтверждающая факт такого объявления. Как вы это назовете — просто сувенир?

— Конверт?

— Да.

В памяти на короткий миг всплыла фигура элегантного метрдотеля, который в бальном зале вручил ему какой-то конверт. Николас сунул его в нагрудный карман, даже не прочитав, незадолго до того, как выйти из здания виллы вместе с Александром. Наверное, гостям раздавали что-то вроде памятной открытки по случаю знаменательного события. И карточка эта, должно быть, уцелела, как и его бумажник, в плавании по бурной горной речке.

— Вы называете себя простым студентом. И все же вас приглашают на великосветское собрание такого ранга.

— Да.

— Почему?

Меньше всего Мартену хотелось бы упоминать о Ребекке. Одному господу известно, на что они пойдут, узнав, что имеют дело с братом той, кто вот-вот станет супругой нового царя. Любая террористическая организация в мире много отдала бы за то, чтобы заиметь на руках такую козырную карту. Нужно было придумать какой-нибудь внятный ответ, и поскорее.

— Меня позвала туда одна университетская преподавательница. Мы с ней друзья. Ее отец был в числе официальных гостей.

— Как его зовут?

Мартен снова заколебался. Ему очень не хотелось бы раскрывать какие-либо сведения, тем более касающиеся Клем или ее отца. С другой стороны, никому не составит особого труда получить полный список присутствовавших на торжественном вечере. Если исходить из имеющегося опыта, подобная информация, скорее всего, уже размещена на каком-нибудь веб-сайте, а то и попала в газеты. Оттуда эти ребята, должно быть, и узнали о том, что на вилле был российский президент.

— Его имя сэр Роберт Родс Симпсон, член палаты лордов.

Наступила двухсекундная пауза. Затем раздался щелчок зажигалки и глубокий вдох. Мужчина закурил. В следующую секунду резкий голос продолжил:

— Верно, мы нашли ваш бумажник. А в нем — фотографию молоденькой красотки на фоне озера. Кто это?

Мартен внутренне содрогнулся. Это была Ребекка. Он «щелкнул» сестру вскоре после ее приезда в Юру. Получилась она хорошо — полная здоровья, надежды и радости. Эта фотография очень ему нравилась, а потому он постоянно хранил ее в бумажнике.

— Я вас спрашиваю: кто она?

Мартен выругался про себя. Проклятое фото. Да и он проклятый идиот, потому что держал такую вещь при себе. Теперь они в состоянии выявить связь между ним и Ребеккой. Но он не вправе сказать, какова эта связь.

— Подруга.

Последовала увесистая оплеуха. Теперь Мартен все-таки свалился со стула. Боль раскаленным шилом пронзила бок. Он взвыл во весь голос, когда грубые руки подняли его с пола и швырнули обратно на стул. Сдавило глаза — кто-кто крепче затянул повязку.

— Кто она? — не унимался голос.

— Говорю же вам, подруга.

— Нет, ваша напарница, ценный кадр.

«Кадр»? Мартен растерялся. Это слово больше соответствовало лексикону военных или шпионов. Что бы это значило? И к чему все это говорится?

— Если вы, как утверждаете, были просто одним из гостей, то почему же вас всего изрезали ножом? Почему бросили в горную реку на верную гибель? Вы работаете на ЦРУ, и кому-то об этом стало известно. Должно быть, русским. Проблема для вас заключается в том, — голос внезапно понизился, став более спокойным и зловещим, — что вы остались в живых.

Так вот в чем, оказывается, дело. Они думают, что имеют дело с оперативником американской разведки, проникшим в высшие политические круги России. Вот и сочли, что Ребекка каким-то образом помогла ему в этом.

— Спрашиваю вас еще раз, мистер Мартен: кто эта девушка? Как ее зовут?

— Ее зовут Ребекка, — ответил Мартен совершенно бесцветным тоном. Он рассказал им все, что мог, и сверх того ничего не расскажет. — Я не работаю ни на ЦРУ, ни на какую другую организацию. Я студент университета Манчестера. Меня пригласила в Давос на ужин приятельница, преподавательница этого университета. Ее отец — сэр Роберт Родс Симпсон. Я вышел прогуляться по снегу, поскользнулся на горном мосту и упал в реку. Потоком меня унесло вниз. Поранился боком об острый камень или сучок затопленного дерева. В конце концов выбрался из воды и потерял сознание. Там, на берегу, кто-то меня нашел, кажется, девочка. В ее семье я и оказался. — У Мартена перехватило горло, но он закончил: — Хотите верьте, хотите нет, но все, что я вам рассказал, — правда.

Молчание длилось дольше обычного. Мартен по шорохам догадался, что люди в комнате переместились. Дознаватель подался вперед. Запах табака стал сильнее.

— Вот вы сами задайте себе вопрос, мистер Мартен, — ровно вымолвил гортанный голос, — а стоит ли рисковать жизнью, продолжая лгать? Готов ли я отдать жизнь за это свое вранье?

Опять наступила тишина. Оставалось только гадать, что у них на уме. Жесткая полоска, стягивавшая кисти, внезапно куда-то исчезла. Послышался звук удаляющихся шагов, хлопнула дверь, щелкнул замок. Он быстро сорвал шарф с глаз. Но это мало помогло: в комнате, куда его привели, было темнее, чем ночью.

Мартен неуверенно поднялся на ноги и попытался нащупать дверь. Его руки обшарили сначала одну, потом другую стену. Через некоторое время они набрели на деревянную панель. Неловко тыча в темноте пальцами, он взялся за дверную ручку и покрутил ее. Она подалась, но дверь не открылась. Крутанул сильнее, но результат остался тем же. Нащупал дверные петли — привинчены надежно. Нужны молоток и зубило, на худой конец отвертка — иначе не сорвешь.

Попытался пройтись по комнате и едва не упал, споткнувшись о стул. Сел.

Он находился в большом чулане или какой-то внутренней темной комнате. До него изредка слабо доносился городской шум, где-то тихо гудели автомобили. И больше ничего. В наличии имелись стул и непроглядная тьма. Плюс костюм — тот самый, который ему любезно предоставил Александр Кабрера. В этом смокинге Мартен вышел из бального зала виллы «Энкрацер». С тех пор наряд изрядно помялся и изорвался. Он ощупал лицо. Это была уже не просто щетина. У него начала отрастать настоящая борода.

11

Кто-то повозился немного, и дверь отворилась. В проеме проявились три мужских силуэта. Во всяком случае, столько ему удалось насчитать в коридорном полумраке.

— Пойдем, — сказал знакомый резкий голос с акцентом.

— Какой сегодня день? Какой месяц? — спросил Мартен, пытаясь выведать хотя бы минимум.

— Молчать!

Двое из пришедших быстро выступили вперед, взяли за руки с двух сторон и вывели из комнаты. Краем глаза он заметил еще двух человек в вязаных шлемах, дожидавшихся в коридоре. На глаза вновь надели повязку. Подвели к лестнице, которая теперь вела вниз. Прошли три лестничных марша. Коридор, дверь… В лицо резко ударил свежий морозный воздух. Мартен с жадностью вдохнул его.

— Помочитесь, — приказал голос, — быстро!

Его подтолкнули к стене. Заплетающимися пальцами он расстегнул брюки. Это было очень кстати. Мочевой пузырь, того и гляди, лопнет. Мартен уже устал барабанить в дверь, умоляя, чтобы его вывели в туалет. На его просьбы никто не откликнулся, и он уже был готов сходить прямо на пол. Но не успел, потому что за ним пришли. До чего же хорошо облегчиться…

Едва он закончил и застегнул брюки, сильные руки снова подхватили его с боков и повели по брусчатке. Затем приподняли его и передали во множество других рук. Раздался грохот закрываемой подъемной двери. Все вдруг дернулось и поехало вперед, и он едва устоял на ногах. Его кисти были вновь связаны. Чужие руки схватили его и уложили лицом на пол. Запахло пылью. Все стало понятно: он находился в кузове грузовика, на каком-то ковре. Грузовик снова дернулся, набирая скорость. Мартен почувствовал, как край ковра накрыл его плечи, а потом его перевернули — один раз, другой, третий…

«Господи, — ужаснулся он, — в ковер закатывают…»

Вскоре эта процедура прекратилась. Все стихло — только двигатель урчал да водитель переключил передачу. Они поехали по гладкому шоссе с хорошей скоростью.

12

Москва. Четверг, 30 января, 18.20

Конверт прибыл через тринадцать дней после того, как инспектор полиции кантона Цюрих Вир отправил его по почте. Бумажный прямоугольник лежал на столике в коридоре, когда Коваленко пришел домой.

— Папочка! — с радостным криком встретила его девятилетняя дочь Лена. — Угадай, что я сегодня делала в школе.

— Не знаю. — Коваленко взял конверт в руки. — А что ты там делала?

— А ты угадай!

— Да разве угадаешь? Вы чего там только не делаете.

— Все равно угадай.

— Ну рисовала.

— А ты откуда знаешь?

— Угадал.

— А это что такое?

— Не знаю. — Коваленко вертел конверт в руках, не вполне уверенный, что с ним делать.

Ирина Маликова велела ему принести диск сразу же, как только тот придет по почте. И передать ей лично в руки. В любое время суток — хоть днем, хоть ночью. С чего бы, если всего за секунду до того она втолковывала ему, что «первый со времени революции царь всея Руси не может быть уголовником, тем более серийным убийцей»? Итак, диск попадает в ее руки. Но что она с ним собирается делать?

С другой стороны, а что он сам может сделать с этим диском? Ведь не только в России, но и во всем мире только и разговоров, что об Александре Кабрере. Да еще о сестрице Мартена (сводной, как неизменно подчеркивается всякий раз), которая неожиданно оказалась представительницей высшей европейской аристократии.

Как поступить в такой обстановке? Ему приказано отдать диск немедленно. А вдруг за ним уже следит собственное ведомство, чтобы убедиться, что он неукоснительно исполнит инструкцию? Может быть, службе почтовой безопасности дано указание отслеживать корреспонденцию, которая может поступить на его адрес из Европы? В подобном случае о прибытии диска тут же будет доложено кому надо.

Так какая у него есть альтернатива? Пойти на риск и сделать себе копию диска? А после попытаться раздобыть отпечатки пальцев новоиспеченного царя. Работать самостоятельно с целью доказать, что их обожаемый Александр Романов — на деле свихнувшийся убийца Реймонд Оливер Торн.

Есть крохотная вероятность того, что такую копию снял и сохранил Мартен, если все-таки остался жив. Рискнул потерять работу, а то и попасть в тюрьму ради того, чтобы они смогли добиться чего-то вдвоем. Однако такая версия выглядела откровенно слабой, потому что Мартена не было в живых, а самого Коваленко отозвали в Москву, по сути лишив всякой возможности заниматься этим расследованием. Главный следователь ожидала доставки товара. А он держал этот товар в руках.

— Ну папа! — нетерпеливо окликнула его Лена. — Ты чего?

— Думаю.

— О моем рисунке?

— Да.

— И что там нарисовано?

— Лошадь.

— Не-ет, человек.

— И я, наверное, должен угадать, что это за человек?

— Ох, какой ты недогадливый, — захихикала Лена и потащила его за руку на кухню. Татьяна возилась у плиты, стоя к ним спиной. За столом уже сидели сыновья Олег и Константин, заметно проголодавшиеся.

Лена схватила листок, лежавший на краю мойки, и спрятала за спину. С озорной улыбкой посмотрела на отца:

— Это портрет. Ты этого человека хорошо знаешь.

— Мама, наверное?

— Нет.

— Ну, тогда Олег?

— Нет.

— Костя?

— Нет.

— Послушай, Лена, не могу же я перечислить всех людей на свете.

— Ну, попробуй отгадать в последний разочек.

— Да ладно уж, скажи.

— Ты! — С торжествующим криком Лена выставила вперед рисунок, который представлял собой весьма острую карикатуру на Коваленко. Большие глаза на широком лице с окладистой бородой. А под всем этим — большой живот.

— Неужели я такой?

— Да, папочка. И я тебя очень люблю.

Коваленко расплылся в улыбке. Мысли о диске и прочей ерунде на мгновение покинули его.

— Ах ты, Леночка, моя хорошая. — Нагнувшись, он подхватил дочь на руки и прижал ее голову к своей щеке. В этот момент для него существовала лишь она одна. Больше ничто на свете не имело значения.

13

Министерство внутренних дел России, 21.30

Щелк.

На экране монитора появилась фотография Реймонда Оливера Торна из архива лос-анджелесского полицейского управления. Вернее, две фотографии — анфас и в профиль.

Рука Ирины Маликовой тронула мышку еще раз.

Щелк.

Отпечатки пальцев Реймонда Оливера Торна — четкие, прекрасно различимые.

Главный следователь подняла взгляд на Коваленко:

— Другие копии есть?

— Насколько мне известно, нет. Я уже говорил… Бумажные досье и многочисленные базы данных, содержавшие сведения о Торне, исчезли — их или просто выкрали, или вычистили хакеры. Примерно то же самое произошло с людьми, которые помогли Торну бежать из лос-анджелесской больницы или подменить его неопознанным трупом, который доставили в крематорий из морга. Они либо исчезли, либо мертвы. Погиб и хирург, который ездил в Аргентину, чтобы восстановить лицо и тело Кабреры после «случая на охоте». Сгорел во время пожара, который, кстати, уничтожил и всю регистратуру.

— А это что? — Маликова рассматривала прочее содержимое конверта, принесенного Коваленко. Авиабилет на имя Джеймса Хэллидея на рейс из Лос-Анджелеса в Буэнос-Айрес, страничка из дневника Хэллидея, где был отмечен маршрут хирурга по имени Герман Грей. Сыщик проследил его путь из Лос-Анджелеса до Коста-Рики, а затем в Аргентину.

— Я думал, вам лучше иметь все, — невозмутимо пояснил Коваленко.

Ранее он сообщил Мартену, что попросил инспектора Бира отправить по почте конверт с компьютерным диском и авиабилетом Хэллидея. Но о том, что вложил туда же листок из записной книжки Хэллидея, не сказал. К чему лишние объяснения?

— Значит, никто больше об этом не знает?

— Нет.

— И француз не знает?

— И он не знает.

— А ФСО?

— Нет.

Но Коваленко будто в чем-то сомневался.

— А что вы с этим будете делать? — нерешительно спросил он.

— С чем?

— С материалом, товарищ главный следователь.

— С каким материалом, товарищ следователь?

Коваленко секунду безмолвно смотрел на начальницу.

— Понял, — наконец произнес он и поднялся со стула. — Спокойной ночи, товарищ главный следователь.

— Спокойной ночи, товарищ следователь.

Выходя из кабинета, он чувствовал спиной ее пристальный взгляд. Он затворил за собой дверь.

Значит, никакого материала нет. Ни компьютерного диска, ни билета на самолет, ни страницы из записной книжки. Из того, за что отдал жизнь Хэллидей, из того, что они с Мартеном так тщательно скрывали от Ленара и что он только что отдал ей. Ничего этого нет. И никогда не существовало.

14

— Вы работаете на ЦРУ.

— Нет, я студент.

— Как вы проникли в высшие круги России?

— Я студент.

— Кто такая Ребекка?

— Подруга.

— Где она сейчас?

— Не знаю.

— Вы работаете на ЦРУ. Кто ваш куратор? Где ваша база?

В темноте было невозможно понять, где находишься и как долго. Два дня, три, четыре? Неделю? Или дольше? Поездка в грузовике закатанным в ковер показалась Мартену нескончаемой, хотя на самом деле, наверное, длилась часов пять-шесть. В конце путешествия его вытащили из кузова, не снимая с глаз повязки. Как и в Роттердаме, потом пришлось иметь дело со ступеньками — на сей раз он насчитал четыре лестничных марша. И опять-таки, как в Роттердаме, его поместили одного в комнатушку без окон. Единственная разница заключалась в том, что в этой комнате была тесная ванная с туалетом, а также койка с подушкой и одеялом. О том, что случилось со спасшей его семьей, лучше было не думать.

По меньшей мере раз десять те, у кого он оказался в неволе, со строгой периодичностью связывали ему руки, завязывали глаза, вытаскивали его из комнаты и сводили на один лестничный марш вниз. В другой комнате, которую он не видел, его уже дожидался человек с гортанным голосом, сильным акцентом и табачной вонью изо рта, чтобы снова и снова задавать одни и те же вопросы. Мартен давал на них одни и те же ответы. А когда все ответы были даны, вопросы начинались по новому кругу:

— Вы работаете на ЦРУ. Как вы проникли в высшие круги России?

— Меня зовут Николас Мартен. Я студент.

— Вы работаете на ЦРУ. Кто ваш куратор? Где ваша база?

— Меня зовут…

— Кто Ребекка? Где она сейчас?

— Меня зовут…

Это начинало напоминать противостояние характеров — что-то вроде игры по принципу «кто кого». В качестве детектива лос-анджелесской полиции, занимавшегося раскрытием убийств, Мартен был далеко не дилетантом в искусстве допроса. Однако никто не учил его, как себя вести, если окажешься за тем же столом, но с противоположной стороны. Быть допрашиваемым оказалось ничуть не легче, чем вести допрос. Тем более что рядом не было адвоката, готового в любой момент вмешаться и защитить клиента.

Он чувствовал себя попавшим в плен солдатом, который называет лишь свое имя, звание и служебный номер. Так же как и пленный солдат, он знал, что его первейший долг — попытаться бежать. Но это выглядело невозможным. За ним было установлено круглосуточное наблюдение независимо от того, сидел ли он один в своей темной комнатушке или его вели на очередной допрос. В первом случае охранники в вязаных шлемах сторожили дверь снаружи, во втором — одним махом распахивали ее, врывались внутрь, скручивали ему руки, надевали на глаза повязку и тащили вниз по лестнице.

Его кормили и поили, а также обеспечивали минимальными средствами гигиены. Если не считать постоянной тьмы в комнате или повязки на глазах, что было одно и то же, а также редких тычков и пощечин по время допросов, физически его почти не истязали. Само по себе это было любопытно. Сильно действовало на нервы бесконечно тянущееся время. Но хуже всего была неизвестность. Мартен, как ни ломал голову, не мог взять в толк, к кому попал, что делают или задумывают эти люди и на что они рассчитывают, удерживая его в качестве пленника. Невозможно было представить себе, сколько все это может продлиться. И не убьют ли его попросту, когда устанут от этих бестолковых допросов?

Мартен крепился как мог, и все же такое существование подтачивало его силы. Когда не знаешь, какое сейчас время суток, когда время становится неосязаемым, начинаешь утрачивать ощущение реальности. Хуже того, подчас казалось, что по его нервам пропускают электрический ток, — им овладевала паранойя. Сидеть в кромешной тьме само по себе несладко, а тут еще начинаешь прислушиваться к малейшему шороху за дверью, пытаясь предугадать, не идут ли за тобой снова. Чтобы схватить, ослепить, связать, утащить вниз, на допрос. Иногда ему слышались какие-то шорохи. А может, просто казалось?

Тревожнее всего были резкие шорохи, как будто кто-то скребся. Начиналось всегда с одного-двух таких звуков, но волна быстро нарастала — пять, десять, пятьдесят, сто… Наконец не оставалось ни малейшего сомнения в том, что за дверью скребутся тысячи маленьких суетливых лапок. Целая армия крыс пыталась прогрызть дерево, чтобы проникнуть к нему. Сколько раз он вскакивал с койки и бежал в темноте, чтобы заорать и обрушиться с кулаками на дверь, распугивая этих тварей. Но всякий раз в последнюю секунду останавливался, понимая, что в действительности ничего не слышал.

Через определенные промежутки времени, кажется раз в день, дверь открывалась и в комнату входили люди в вязаных шлемах, всегда по двое. Они оставляли еду и тут же уходили, не проронив ни слова. Иногда несколько дней кряду это было единственным событием, которое разнообразило его существование. И тогда ему хотелось, чтобы его отвели на допрос. Там было хоть какое-то человеческое общение, хотя всегда враждебное и всегда по одному сценарию.

Голос дознавателя стал уже каким-то свойским, со знакомыми интонациями и особым акцентом, который по-прежнему не поддавался определению. Табачное дыхание, вызвавшее когда-то тошноту, стало почти приятным. Возникало нечто вроде наркотической зависимости. Чтобы не потерять рассудок и выжить, нужно было полностью сменить умонастроение. Необходимо было сосредоточиться не на своих мучителях и не на темноте, а на чем-то совершенно ином.

Он так и поступил.

Ребекка. Мартен стал думать только о ней. Как она выглядела в тот последний раз, когда он видел ее на вилле в Давосе. Любящая невеста, будущая царица России. Он думал о ее тогдашнем эмоциональном состоянии и о том, что может твориться у нее на душе сейчас. Верит ли она в то, что он мертв? Как может реагировать на его смерть? Все так же, ни о чем не подозревая, следует в русле событий вслед за тайной и кровавой узурпацией русского трона Кабрерой?

Следует в русле событий.

Потому что любит его.

И знает, что он любит ее.

И не имеет представления о том, кто он на самом деле.

И о том, что он совершил.

— Кто вам Ребекка?

— Подруга.

— Вы работаете на ЦРУ.

— Нет.

— Как вы проникли в высшие круги России?

— Я студент.

— Где Ребекка сейчас?

— Не знаю.

— Вы работаете на ЦРУ. Кто ваш куратор? Где ваша база?

— Нет! — сказал Мартен вслух.

Голос дознавателя звучал у него в голове, как будто он находился в комнате для ведения допросов. Мартен допрашивал сам себя. Он знал, что именно этого им хотелось, но эта игра была не для него. Рывком поднявшись с койки, на которой сидел в темноте, он на ощупь добрался до крохотной ванной. Спустил воду в туалете и стал слушать, как набирается сливной бачок. Он сделал это с единственной целью — отогнать надоедливый голос. Спустил воду опять, потом еще раз. Пошел обратно, нащупал койку и лег на нее, уставившись в темноту.

Ему было известно, что похитители использовали темноту и строго чередовали допросы специально для того, чтобы дезориентировать его, усилить в нем беспокойство и заставить еще больше бояться их возвращения. Их цель была ясна — довести его до такого состояния, когда он сломается и сам себя оговорит, признав практически все, чего они от него требуют. И тогда можно будет использовать его в качестве крупного козыря, в особенности если он признает себя агентом ЦРУ. Им хотелось на его примере раздуть показательное политическое дело. Значит, сломаться нельзя. Такого удовольствия они от него не получат. То есть нужно сохранить рассудок. Самым лучшим способом добиться этого — заставить себя переключить мысли с настоящего на прошлое, оживить свою память. Он так и сделал.

Воспоминания большей частью приходили из далекого прошлого. Ребекка в них была еще совсем маленькой, а сам он и его дружок Дэн Форд — озорными мальчишками, которые катались на велосипедах и дразнили девчонок. Еще вспомнилось то, о чем он подумал, когда увидел Дэна мертвым внутри «ситроена», поднятого из Сены. Взрыв самодельной ракеты, из-за которого Дэн ослеп на правый глаз. И Мартен вновь задал себе вопрос: а если бы у Дэна было все в порядке со зрением? Не заметил ли бы он Реймонда быстрее? Может, тогда уцелел бы? Как ни горько это было осознавать, ответа на подобные вопросы теперь уже не получишь никогда. И это лишь усиливало пронзительное чувство вины, не перестававшее терзать Мартена.

Вместе с этим чувством приходила еще одна мысль, которую он безуспешно пытался отогнать. Что, если бы в авторемонтной мастерской, на глазах у бригады, он не стал бы перечить Вальпараисо, а просто приставил бы свой кольт к голове Реймонда и нажал на спусковой крючок? Если бы он поступил именно так, удалось бы избежать всего остального.

15

Остальное.

«Предметы».

«Предметы, которые являются залогом нашего будущего».

Мартен отчетливо видел перед собой Реймонда на поезде «Метролинк» в Лос-Анджелесе. И не менее четко слышал слова, которые тот произнес тогда.

— Какие предметы? — спросил Мартен.

На лице Реймонда медленно появилась нарочито наглая улыбка, и в ответ прозвучало:

— Сам увидишь.

Вот и увидел. Теперь он знал, что это за «предметы»: старинный испанский нож наваха и кинопленка. Не могло быть сомнений в том, что на этой пленке запечатлена сцена убийства Реймондом-Александром сводного брата в Париже двадцать лет назад.

Не составляло секрета и значение слов «являются залогом нашего будущего». Речь шла о будущем Александра, поскольку заполучить «предметы» — нож и фильм обвинительного содержания — означало для него избавление от опасности разоблачения и уголовного преследования по делу об убийстве.

Ранее, рассуждая о том, что могло случиться в парке, Мартен предположил в разговоре с Коваленко, что кто-то, вероятно, вел любительскую съемку празднования дня рождения и случайно снял сцену убийства. Теперь закралась мысль, а не мог ли быть этим кем-то Альфред Нойс. В таком случае впоследствии ему как-то удалось завладеть орудием убийства. Получается, он, прекрасно зная, кто убийца, и будучи одним из старейших друзей Питера Китнера, не сказал ни слова полиции, а нож и пленку отдал другу. Китнер же, в свою очередь, попросил его хранить эти улики.

Не могло ли случиться так, что Нойс, будучи осведомлен об истинном происхождении и положении Китнера, тайно, но с санкции самого Китнера довел эту информацию до четырех заранее определенных представителей дома Романовых, которые жили в Северной и Южной Америке, далеко от места трагедии в Париже? Может быть, он взял с них клятву молчания и от имени подлинного главы императорского семейства попросил стать хранителями ключей от банковской ячейки?

Такая возможность не исключалась. Следовало принять во внимание и то, каким жестоким пыткам подвергались жертвы перед смертью. Были основания предполагать, что Нойс обращался к Романовым с просьбой, не вдаваясь в конкретные объяснения, не уточняя, что это за ключи и где находится депозитарная ячейка, которую можно открыть с их помощью. Не исключено, что эти люди вообще не знали ни о каких ключах. Может быть, им просто передали опечатанные конверты с инструкцией в случае, если с Китнером что-то случится, немедленно отправить эти свертки третьей стороне — то ли французской полиции, то ли самому Нойсу, то ли юридическим представителям Китнера. А может быть, некой совокупности адресатов?

Слишком запутанно? Возможно.

Но, учитывая хитрость и длинные руки баронессы, это вполне могло быть тактикой, гарантирующей дополнительный уровень защиты от тех, кто попытается изъять столь важные «предметы».

Исходя из того, что автором фильма был Нойс, можно было сделать один очевидный вывод: став свидетелем убийства, этот человек одним из первых подлежал ликвидации. Почему же Александр и баронесса ждали так много лет, прежде чем выкрасть «предметы» и разобраться с Нойсом? Это казалось загадкой. Разве что был еще один фактор. Мартен ранее уже говорил Коваленко, что баронесса, должно быть, все эти годы пристально наблюдала за ходом истории. Дождавшись падения Советского Союза и догадываясь, что́ произойдет следом, она принялась активно и умело обхаживать влиятельных людей новой России не только в бизнесе и политике, как поначалу предполагал Мартен, но также, как он лично убедился на вилле в Давосе, высших иерархов Русской Православной Церкви и командование Российских вооруженных сил.

Располагая гигантским влиянием и прекрасно зная, кем на самом деле является Китнер, баронесса тянула время до тех пор, пока не убедилась, что для реставрации монархии созрели все социальные и экономические предпосылки. Когда этот долгожданный момент настал, она сделала свой ход, без лишнего шума посвятив нужных людей в тайну происхождения Китнера. Таким образом был приведен в действие юридический и технический аппарат по безусловному подтверждению этого факта.

После этого, возможно опять-таки с подачи баронессы, Китнера пригласили на встречу с президентом России и прочими высшими представителями российского правительства. Ему представили результаты исследований и попросили возглавить новую конституционную монархию. Он согласился, были утверждены даты и планы — сперва его представления семье Романовых на следующий день после посвящения в рыцари в Лондоне, а затем публичного объявления, которое должно было последовать через несколько недель в Москве.

Тогда-то баронесса с Александром и приступили к своей расписанной чуть ли не по секундам хирургической операции. Ее следовало провести так быстро, чтобы Китнер ничего не заподозрил до тех пор, когда ему будет уже некуда деваться. Ведь к тому времени все Романовы уже будут знать, кем он в действительности является, а российское правительство официально, пусть и в обстановке секретности, признает его в качестве нового монарха.

Какой тонкий расчет! Это было не только провозглашение реставрации монархии и признание Китнера законным наследником престола, но и широко открытая дверь к его отречению от трона в пользу старшего сына. Оставалось только поразиться хитроумию баронессы. Заручившись присутствием на давосской вилле президента России, Патриарха православной церкви, мэра Москвы и министра обороны Российской Федерации, она гарантировала Александру успешное продвижение по заранее намеченному пути. Не вызывало особых сомнений и то, что баронесса склонила мнение своих могущественных знакомых в его пользу, убедив их, что Александр располагает качеством, которого нет у Китнера, — молодостью, к которой прилагается красивая любовная история, способная околдовать всех и вся. Действительно, кого может оставить равнодушным то, что он берет в жены Ребекку — молодую особу голубой крови, высокообразованную и утонченную красавицу?

Так или иначе, с баронессой согласились все — президент, Патриарх, мэр, министр обороны. Для каждого нашелся свой довод, иначе кто-то из них не приехал бы. Когда и как баронесса обработала этих людей, каким образом разрекламировала им Александра, оставалось ее «фирменным» секретом. Главное, ей это удалось. А Китнер, похоже, последним узнал о собственном отречении. Его поставили перед фактом, свершившимся еще до того, как он поставил свою подпись.

Отдавая должное искушенности баронессы в составлении планов и смертоносным способностям Реймонда, можно было предположить, что заговор будет осуществлен без сучка и задоринки. Он состоял в том, чтобы добыть ключи от сейфа, ликвидировать четырех Романовых, владевших этими ключами, а потом уничтожить Нойса и получить в свое распоряжение «предметы», являющиеся уликами. Затем, на следующий день после того, как Китнер будет представлен семейству Романовых в Лондоне, с помощью полковника ФСО Мурзина доставить его в дом на Аксбридж-стрит, оповестить, что «предметы» в их руках, и потребовать от него отставки. Припугнуть Китнера, что Александр убьет его самого или кого-то из его домочадцев. Ведь Александр делал это в бытность еще ребенком и своими смелыми действиями доказывает, что при необходимости без колебаний пойдет на такой шаг вновь. Ради спасения жены и своих остальных детей Китнер, конечно же, согласится на предъявленное требование.

В списке обреченных на смерть Нойс числился последним, хотя представлялось логичнее уничтожить его первым в качестве свидетеля убийства Пола Реймондом-Александром. С его ликвидацией решили повременить, должно быть, из опасения, что Нойс сам являлся элементом китнеровской системы безопасности. Его убийство могло означать громкий сигнал тревоги, по которому Романовы мгновенно отправят сейфовые ключи по адресам, определяемым инструкцией. Сначала надо было исключить такую возможность, изъяв эти ключи и убив их хранителей — Романовых.

Таким образом, убийство Нойса становилось как бы восклицательным знаком на этом этапе игры. Ставилась цель одновременно запугать Китнера и убрать со сцены ювелира. Естественно, оставалась опасность того, что Китнер, узнав о гибели Романовых и Нойса, а также о пропаже ключей, запаникует и застопорит весь процесс. Кстати, именно это он пытался сделать прежде, когда Нойс прибыл в Лондон. Однако, поскольку Китнера с момента «предъявления» императорской семье готовы были взять под контроль Мурзин и люди из ФСО, а сам он горел желанием занять трон, подобный риск представлялся вполне оправданным.

Анализ выглядел всесторонним. И все же Мартен знал, что не может быть уверен на все сто процентов. Ход игры могли определять и реалии совершенно иного рода.

В целом, если отвлечься от размышлений на тему, какой фактор важнее, подобный план должен был сработать. Вот только этого не произошло. Не судьба. Случились совершенно непредвиденные вещи, сразу две подряд, и изящная модель врезалась носом в землю. Во-первых, ее конструкторам было невдомек, что хранители ключей не имели представления, где находится сама банковская ячейка. Во-вторых, из-за метели Александр в облике Реймонда Торна оказался на одном поезде с Фрэнком Донланом.

Как столь очевидные вещи не пришли ему в голову раньше? И долго ли еще будет длиться это проклятое заточение? Раздосадованный, Мартен снова вскочил с койки. Только на сей раз пошел не в туалет, а начал в темноте мерить шагами комнату. Оказалось, что от одной стены до другой — ровно пять шагов. Он развернулся и пошел в обратном направлении. Пересек комнату раз, другой. Когда отмеривал тот же отрезок в третий раз, задумался о ноже, которым Александр пытался убить его на горной тропке.

Почти наверняка это была та самая испанская наваха, которая исчезла из сейфа Фабиана Кюртэ. Практически не было сомнений и в том, что этим ножом был убит сын Китнера в Париже двадцать лет назад.

Мартен продолжал рассуждать сам с собой. Отчего бы не предположить, что это же острое как бритва оружие было использовано для убийства Хэллидея и Дэна Форда, типографского служащего Жан-Люка Вабра и цюрихского печатника Ганса Лоссберга? Коваленко как-то упоминал о своей догадке, что перед ним — признаки ритуального убийства. А вдруг примерно так все и начиналось? Александр зверски убивает маленького Пола, чтобы ввергнуть Китнера в ужас и одновременно убрать конкурента в борьбе за престол.

Позже, повзрослев, он превратился в холодного, бесстрастного солдата, который использует пистолет для убийств в Северной и Южной Америке, а также для уничтожения Нойса и Кюртэ в Европе. А когда «предметы» оказываются в его распоряжении, он неожиданно меняет безликий пистолет на нож, с которым начинал свой кровавый путь и который имеет очень эмоциональную историю.

Почему? Не потому ли, что теперь, после всех испытаний, когда до трона уже рукой подать, им овладевает почти первобытная потребность доказать самому себе, баронессе да и всему миру, что именно он диктует правила игры и достоин называться царем России? Он внезапно отбрасывает огнестрельное оружие, делая выбор в пользу ритуала, исполняемого с помощью ножа, который вновь оказывается в его руках. Опять кровь, опять резня. Не старается ли он таким образом вольно или невольно показать, что действительно готов править Россией железной рукой?

Коваленко думал, что имеет дело с ритуальными убийствами. А Мартен, со своей стороны, тогда предположил, что, судя по использованию ножа и манере убийств, преступник утрачивает над собой контроль. Александр ныне представал в образе эдакого короля-воителя, близкого к завершению своего кровавого, изматывающего похода, длившегося почти всю жизнь. Уже брезжит заветная цель — российский трон. И «король», который внезапно вновь обрел свой нож, имеющий для него сакральное значение, пускает это оружие в ход со всей необузданной страстью, чтобы расчистить последние препятствия на пути к цели. Похоже, в своих предположениях правы оказались оба.

Но было и еще кое-что. Вспомнилось, как Александр смотрел на Ребекку. Тогда вечером, на вилле под Давосом, в его глазах светилась беззаветная любовь. Нет ли в его душе надрыва иной природы? Избыток амбиций, избыток борьбы, избыток крови и насилия… Вполне возможно, что всему этому активно противостоит его гигантская любовь к Ребекке и безбрежное море спокойствия, омывающее эту любовь.

Эта часть его существа не желает иметь ничего общего с садистским водоворотом крови и убийств, без которых немыслима борьба за трон, а может быть, и само обладание троном. Если это так, то внутри его проходит чудовищный психический разлом. И этот душевный конфликт будет становиться все более яростным и непримиримым по мере приближения дня коронации.

Есть еще его мать — баронесса, годами тонко игравшая роль его попечительницы, сестры его покойной матери, на деле никогда не существовавшей.

Какова ее роль во всем этом?

16

Мартен прошелся по комнате еще раз, теперь уже сделав остановку у двери. Замер, напряженно прислушиваясь, но ничего не услышал. Отправился в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Потер мокрыми руками затылок и застыл на месте, ощущая приятный холод. Минуту спустя сел на койку, положил ногу на ногу и привалился спиной к стене, чтобы снова погрузиться в решение головоломки. Нужно было сложить все кусочки мозаики вместе, чтобы получить целостную картину. Если ему когда-нибудь удастся вырваться из плена, то, лучше поняв происшедшее, он будет лучше подготовлен к решению следующей задачи — освобождению Ребекки из лап чудовища.

Представлялось совершенно очевидным то, что Питер Китнер подчинил свою личную жизнь высшим имперским интересам. Официально он был женат один раз, взяв в спутницы жизни особу королевской крови. Его супруга была кузиной короля Испании. Этот брак служил указанием на то, что сам Китнер давно уже готовился к будущему, когда русский престол может быть восстановлен, а он в качестве истинного главы императорского дома станет царем.

Китнер был отцом Александра, баронесса — матерью. Зная это, Мартен мучился вопросом: так что же все-таки случилось?

По всей вероятности, много лет назад Китнер и баронесса были любовниками. Тогда она наверняка должна была узнать, кто он такой, и примерно в то же время забеременела Александром. Видимо, Китнер женился на ней, но потом произошла какая-то ссора или размолвка, наверное, не без вмешательства со стороны его семьи. Вот они и развелись, или брак был аннулирован в юридическом порядке по настоянию одной стороны, скорее всего, еще до рождения Александра. А короткое время спустя Китнер женился на знатной особе, породнившись с испанской королевской семьей. В социальном плане такой шаг был более разумным для человека, который сам непосредственно претендовал на то, чтобы стать монархом.

Можно только представить себе, в какую ярость впала баронесса. Не стоит удивляться, если она посвятила всю оставшуюся жизнь тому, чтобы добиться не только мести, но и власти. Эта женщина загорелась решимостью взять то, что принадлежит ей по праву, в случае, если императорский престол будет восстановлен, а усадить на него вознамерятся человека, чей первый сын является и ее ребенком. Что, если ради начала долгой, упорной и ожесточенной войны она пошла на брак, обеспечивший ей сказочное богатство и гигантское влияние?

Позже, когда ее сын достаточно подрос, она могла привлечь его к своему тайному проекту, вступить с ним в заговор. Для этого нужно было рассказать сыну, кто его настоящий отец, как этот человек и его родственники поступили с нею, а значит, и с ним, Александром. Скрепить партнерство должна была клятва, что если в России императорская династия будет когда-нибудь восстановлена, то царем станет он, Александр, а не Питер Китнер.

Такой цели она была в состоянии достичь, не прибегая к насилию, а опираясь лишь на собственное положение в обществе и безмерное богатство, чтобы наладить связи с нужными игроками. И тем не менее она избрала кровь. Почему? Кто ведает? Может быть, она считала это ценой, которую обязаны заплатить царь, его семья и их присные за то, что отвергли когда-то ее и ее ребенка. Каковы бы ни были реальные причины, баронесса годами шла этим неправедным путем, медленно культивируя в сыне кровавые наклонности грозных царей прошлого и готовя его к подобной роли, обучая его искусству убивать. Позднее, когда тот уже стал подростком, ему было приказано сделать первый самостоятельный шаг к трону, убив ближайшего возможного конкурента — сводного брата Пола.

Перенеся тяжелый удар, Китнер испытывает ужас. Он боится за остальных членов семьи, боится, что выйдет наружу его прошлое, которое способно поставить под удар будущее. Располагая такими уликами, как орудие убийства и кинокадры преступления, он в итоге противостояния с Александром и баронессой идет на своеобразный пакт. Вместо того чтобы сдать Александра полиции, Китнер отправляет его в ссылку в Аргентину, скорее всего, с тем условием, что Александр никогда не раскроет правду о своем происхождении и, таким образом, никогда не сможет претендовать на трон.

Мартен снова подскочил с койки и в кромешной тьме пять раз прошелся от стены до стены. Возможно, он заблуждается. Впрочем, ошибка сомнительна. Сценарий может показаться излишне закрученным, словно придуманным для остросюжетного кино. Но, по правде говоря, сюжет мало отличался от тех драм, которые то и дело разыгрываются на улицах Лос-Анджелеса. Ему самому приходилось заниматься такими делами. Разве редко бывает, когда отвергнутая женщина разыскивает бывшего мужа или любовника в баре и всаживает ему нож в бок или выпускает пять пуль в голову? Разница лишь в том, что подобные женщины не используют в качестве убийц своих детей. Наверное, этим и отличаются обычные люди от тех, кем движут силы крайней ненависти, маниакальные амбиции или соблазн высшей власти.

В памяти вдруг всплыли Юра и Ротфельзы. Невольно закралась мысль: неужели и здесь не обошлось без манипуляций баронессы? Он вспомнил, как в разговоре с психиатром Ребекки доктором Максвелл-Скот беспокоился, не окажется ли пребывание на этом курорте слишком дорогим удовольствием. А в ответ услышал, что все расходы на восстановление Ребекки, как и всех остальных находящихся там пациентов, берет на себя фонд. Мол, таково условие, которое поставил благотворитель, финансирующий данное учреждение.

«Что же это за благотворитель?» — поинтересовался тогда Мартен. И ему было сказано, что спонсоры предпочитают действовать инкогнито. В то время он удовлетворился подобным объяснением, но сейчас…

— Как же, инкогнито, — злобно пробурчал он в темноте. — Черта с два! Это была баронесса.

В дверном замке резко заскрежетал ключ. Мартен напрягся. Дверь открылась.

Вошли, как всегда, двое. Еще двое остались в коридоре. Они мгновенно прикрыли за собой дверь и включили фонарики. Один принес большую бутыль воды, буханку черного хлеба, сыр и яблоко.

Неожиданно для самого себя Мартен едва не захлебнулся от злости. Ему нужна была свобода, и немедленно!

— Я не работаю на ЦРУ, — почти выкрикнул он тому человеку, который оказался ближе. — Ни на кого я не работаю! Я студент и больше никто. Ну когда вы мне поверите? Когда?

Мужчина, принесший еду, быстро направил луч фонарика прямо Мартену в глаза.

— Тихо, — прорычал он, — тихо.

Потом лучик переместился на его спутника, который тоже что-то тащил.

Мартен не мог различить, что это было, и на всякий случай отошел к дальней стене. Луч фонаря бегал по полу и стенам, словно ища что-то. И наконец нашел — электрическую розетку. Став на колени, человек воткнул в нее какой-то шнур. Сердце Мартена запрыгало от радости. Они принесли ему лампу! Прощай, тьма, казавшаяся вечной. Потом послышался щелчок, но света не было. Появилось лишь беловато-серое пятно, которое сменилось небольшой картинкой. По черно-белому экрану во весь дух неслась немецкая овчарка. Потом появился новый кадр: вслед за собакой по пустыне поскакал отряд кавалерии США.

— Ринтинтин,[27] — пояснил один из мужчин.

Они принесли ему еду, воду и телевизор.

17

Зачем им нужно было притаскивать телевизор, он не знал. Да это было и не важно. Через час телевизор стал для него компаньоном, а день спустя — настоящим другом. То, что «друг» принимал только один канал, особого значения не имело. Как и то, что прием приходилось регулировать с помощью домашней антенны. В зависимости от того, как ее повернешь, изображение становилось то четким, то «заснеженным», а звук то прорезался, то искажался и пропадал.

Но и звук не играл особой роли, поскольку вещание большей частью велось на немецком языке, а немецкого Мартен не знал совершенно. Как бы то ни было, телевидение служило пусть и слабой, но все же связью с внешним миром.

Показывали в основном старые американские фильмы и телешоу, дублированные на немецкий. Ну и пусть! Часами он зачарованно смотрел фильмы про Дэви Крокетта[28] и с Энди Гриффитом,[29] «Отцу лучше знать», «Дела Доби Гиллиса», «Трех недотеп», «Полицию нравов Майами», «После апокалипсиса». Затем снова «Три недотепы», «Герои Хогана», «Остров Гиллигана», «Оставь это Бобру». И опять «Три недотепы»… Ему было все равно. Впервые за много дней в комнате появилось что-то помимо него самого, его злобы, мыслей и чернильного мрака.

Потом случилось нечто совершенно небывалое — показали вечерний выпуск новостей! Прямой репортаж вели по-немецки, кажется, из Гамбурга, но с множеством видеовставок из самых разных стран мира. Некоторые люди давали интервью на родном языке. Их сопровождали пояснения на немецком. Мартен не только расслышал английские фразы — он увидел сюжеты из Нью-Йорка, Вашингтона, Сан-Франциско, Лондона, Рима, Каира, Тель-Авива, Южной Африки. У него понемногу накапливалась информация, по которой можно было установить день и дату. Даже время суток.

Итак, было без десяти восемь вечера. Пятница, 7 марта. Минуло ровно семь недель с тех пор, как он был сброшен в воду близ виллы «Энкрацер». Опять больно кольнула мысль о Ребекке. Где она теперь? И что происходит вообще? К этому времени его, должно быть, уже бросили искать, сочтя мертвым. Как она восприняла это? Все ли с нею в порядке или она вновь погрузилась в то ужасающее состояние, которое ей уже знакомо? И как там поживает Александр? А вернее, Реймонд! Стал ли уже царем? И неужели они поженились?

Словно по воле провидения оба внезапно появились на экране: Ребекка — с теплой улыбкой и такая элегантная, какой он ее еще ни разу не видел, Реймонд — с безукоризненной прической, в деловом костюме щегольского покроя и уже без бороды. Но внешне в нем так ничто и не напоминало о прежнем Реймонде Торне. Пара шла по анфиладе Букингемского дворца вместе с ее высочеством королевой. Мгновение — и практически та же сцена повторилась, но только теперь в Вашингтоне, в саду Белого дома, и в компании президента Соединенных Штатов.

Сквозь немецкое повествование еле пробивались английские кусочки заявления президента. Но даже обилие немецкого не помешало ухватить главное — бракосочетание между Александром Романовым, наследником российского престола, и Александрой Елизаветой Габриэллой Кристиан, принцессой датской, состоится в Москве в среду, 1 мая. Таким образом, оно совпадет со старым советским праздником — Первомаем. А сразу после свадьбы будет проведена коронация наследника на царство в Кремле.

Мартен приглушил звук и замер на месте, тупо глядя на экран. Нужно было что-то делать. Но что? Он был заперт в четырех стенах.

В душе снова начала подниматься ярость. Мартен подошел к двери и забарабанил в нее что было сил, требуя, чтобы ее открыли. Ему нужно было вырваться отсюда. Сейчас же!

Он долго, без устали стучал кулаками, но никто не подходил, и в конце концов руки бессильно повисли. Николас опять подошел к стоявшему на полу телевизору, который освещал комнату белесым светом.

Щелк.

Он раздраженно выключил телевизор. Свечение померкло, и Мартен лег на койку, прислушиваясь к собственному дыханию. Раньше свет значил для него все. Теперь и темнота стала желанной.

18

Отель «Балчуг Кемпински», Москва.

Четверг, 21 марта, 10.50

ТОРЖЕСТВЕННЫЙ УЖИН ПО СЛУЧАЮ КОРОНАЦИИ

БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ

Георгиевский зал. 1 мая.

Примерное число персон — 2000.

Уточнение последует.

ОСНОВНОЕ МЕНЮ:

Первое — борщ украинский.

Рыбное блюдо — осетрина отварная.

Салат — салат из красной свеклы.

Главное блюдо — бефстроганов с фаршированными баклажанами.

Жаркое — кролик тушеный.

Десерт — блины французские с брусникой, медом и коньяком.

Напитки — русская водка, перцовка, шампанское российское, божоле, мозельское, «Шато д'Икем», чай, кофе.

Александр стоял за старинным бюро в президентском номере на восьмом этаже, изучая меню коронационного ужина. Впереди его ожидали важные совещания — меры безопасности, расписание на предстоящие шесть недель, в том числе план поездок и подбор апартаментов для него самого, Ребекки и баронессы, серия интервью телевидению и прочим СМИ, планы свадьбы и самой коронации, рассадка гостей, маршрут следования кортежа, костюмы, экипажи.

Напротив суетился полковник Мурзин, звонивший по нескольким телефонам сразу. Хлопотал и Игорь Лукин — только что назначенный личный секретарь. Чуть дальше полдюжины секретарш склонились над временно установленными письменными столами. И это были лишь те немногие, кто состоял непосредственно при наследнике престола. Аппарат его сотрудников насчитывал около трехсот человек и занимал весь восьмой этаж гостиницы.

Все выглядело так, будто они готовили президентскую инаугурацию, Олимпийские игры, суперкубок, чемпионат мира и церемонию вручения «Оскаров» одновременно. В какой-то степени это было именно так. Мероприятие предстояло обширное и сложное, а также захватывающее, в особенности для тех, кто непосредственно в нем участвовал. Такого грандиозного события еще не случалось за всю их жизнь и вряд ли случится в будущем. Первого мая Александр станет царем и будет им, пока жив. А ему всего тридцать четыре года.

Казалось, мало кого волновало то, что с политической точки зрения его царствование будет чисто номинальным. В самом восшествии на трон было нечто волшебное. Именно поэтому, если разобраться, в России и был возрожден престол. Это был своеобразный эликсир, призванный отвлечь внимание россиян от окружающего их мира — беспросветной бедности, коррупции, уличной преступности, кровавого бунта в республиках, охваченных сепаратистскими настроениями. В душе народа надлежало пробудить идею национальной надежды и гордости, олицетворением которой были молодость и блеск царя. Он наглядно воплощал в себе богатство, радость, счастье — тот образ жизни, которому можно и должно следовать.

Резким жестом Александр отложил меню в сторону и вопросительно взглянул на личного секретаря:

— У нас есть уточненный список гостей?

— Только что составили, ваше высочество. — Подойдя к одной из секретарш, Лукин взял у нее несколько отпечатанных страничек и почтительно передал их Александру.

Тот взял листки и подошел просматривать их к большому окну, из которого щедро лился солнечный свет. Не слишком интересуясь другими деталями, он уже не в первый раз внимательно изучал список приглашенных. Это начинало превращаться в какую-то страсть.

Пробегая странички взглядом, он почувствовал, как взволнованно забилось сердце, а над верхней губой выступил пот. Одно имя в списке появлялось все снова и снова, хотя каждый раз Александр просил его вычеркнуть. Он был уверен, что теперь-то уж упрямое имя вычеркнули, но нужно было самому в этом убедиться.

Страница десятая, одиннадцатая. Александр бегло просмотрел до конца двенадцатую и перелистнул список на тринадцатую. Первые восемь строк — и…

— О господи! — тихо вырвалось у него. Имя по-прежнему значилось в списке.

НИКОЛАС МАРТЕН.

— Почему Николас Мартен до сих пор в списке? — громко спросил Александр, не скрывая раздражения. Секретарши как по команде подняли головы, а заодно с ними и Мурзин. — Николаса Мартена нет в живых. Я же просил, чтобы его имя убрали. Почему оно все еще здесь?

Несмело приблизился Игорь Лукин:

— Так ведь его и убрали, ваше высочество.

— Но почему же он оказался здесь снова?

— Такова воля царицы, ваше высочество. Она увидела, что его нет, и распорядилась вставить обратно.

— Царица?

— Да.

Александр спрятал рассерженный взгляд. Потом поднял его на Мурзина:

— Где она сейчас?

— С баронессой.

— Мне надо поговорить с ней наедине.

— Конечно, ваше высочество. Где желаете?

Александр колебался. Ему хотелось полной изоляции, чтобы их никто не видел.

— Пусть придет в мой кабинет в Кремле.

19

Кремль, Теремной дворец — личные покои, построенные в XVII веке для царя Михаила, родоначальника династии Романовых. 11.55

Когда Александр вошел в свой кабинет, Ребекка уже ждала его там, сидя на стуле с высокой спинкой у стены, затянутой гобеленом с узором в красных и золотых тонах. Когда-то здесь были палаты царя Михаила. Теперь это помещение облюбовал для себя Александр.

— Ты хотел видеть меня? — тихо спросила Ребекка. — А я собиралась пообедать с баронессой.

— Я насчет списка гостей, Ребекка. — Ему больше хотелось называть ее Александрой. «Ребекка» звучало как-то простонародно. Не пристало так зваться особе королевской крови. В качестве Ребекки эта женщина вряд ли заслуживала чести стать женой главы императорского семейства. А вот в качестве Александры, европейской аристократки, дочери наследного принца датского… Но ему приходилось выполнять ее прихоти. К тому же всему миру она была известна именно как Ребекка. — Я вычеркнул имя твоего брата, а ты вставила опять. Почему?

— Потому что он придет.

— Ребекка, я понимаю, как тяжело для тебя смириться с его смертью. Всем нам нелегко. Боль по-прежнему терзает душу. Но нужно учитывать, что список гостей станет открытым документом. И я не могу допустить, чтобы среди приглашенных на коронацию оказался человек, гибель которого — общеизвестный факт. Человек, свидетельство о смерти которого судебно-медицинское управление в Давосе официально выдало почти два месяца назад. Это не только дурной вкус, но и плохая примета.

— Плохая примета? Для кого?

— Ну просто плохая. Неужели не ясно? Ты что, не понимаешь?

— Можешь делать со списком все, что тебе заблагорассудится. Но он не умер. Я вот здесь это чувствую. — Она коснулась сердца. — Я могу идти? Баронесса ждет.

Их взгляды скрестились. Должно быть, он пробормотал «да» или просто кивнул. Потому что через секунду остался в одиночестве.

То, что момент ее ухода не запечатлелся в памяти, особого удивления не вызывало, потому что мысли Александра уже были заняты другим. Он и раньше задумывался над ее поведением, но никогда еще проблема не открывалась ему столь глубоко и полно. Впервые она привлекла его внимание во время поисков тела Мартена, когда они час за часом прочесывали берега речки близ виллы «Энкрацер», но не нашли и следа погибшего.

А панихида в Манчестере? Церемонию провели лишь по настоянию Александра, которому удалось убедить лорда Престбери и леди Клементину в том, как важно примириться с фактом смерти Мартена и оставить трагедию в прошлом. По его словам, необходимо было пощадить Ребекку, которая и без того много выстрадала. Но тогда, в машине, сразу после панихиды, ее упрямое нежелание согласиться с тем, что ее брата больше нет в живых, опять задело Александра. А потом она настояла на том, чтобы и дальше вносить ежемесячную плату за манчестерскую квартиру Мартена.

Даже несколько недель спустя Ребекка упрямо стоит на своем, причем в открытую. Чего только стоит ее затея со списком гостей. Но только что в ответ на его увещевания она просто махнула на этот список рукой — лишь снова выразила непреклонную веру в то, что брат остался жив.

Эта ее вера не давала ему покоя. Она с небывалой силой изводила его, грызла, переворачивала все внутри. Для него это было словно темное пятнышко на рентгеновском снимке. Маленькое новообразование, которое пускает корни в организме, недуг на начальной стадии распространения. Все эти сложные переживания имели одно простое название.

Страх.

Страх, что Ребекка права и Мартен жив. Жив — и нацелился на Москву. Судя по всему, пока бездействует, но ждать осталось недолго. Вот только подлечит ножевые раны и травмы, которые мог получить в горной реке. А случись, что Мартен пожалует сюда и выложит все начистоту? О себе и об Александре. Да еще доказательства вызовется представить. Что, если в результате Александра уберут куда-нибудь подальше, скроют от общества? Объявят официально, что он из-за внезапной болезни не в состоянии царствовать. А потом попросят отца отозвать акт отречения и коронуют. И Ребекка откажется выходить за Александра замуж.

Где-то глубоко внутри, будто в желудке, что-то начало неприятно пульсировать. Еле ощутимо, но явственно — словно метроном, передразнивающий сердце.

Тук-тук, стучал метроном.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук…

20

Понедельник, 31 марта

Телевизионный экран по-прежнему мерцал в темноте. Ну вот и снова… «Три недотепы», «Остров Гиллигана», «Полиция нравов Майами», шоу Эда Салливэна.[30]

Еще раз…

«Три недотепы», «Остров Гиллигана», «Полиция нравов Майами», шоу Эда Салливэна.

Очередной круг…

«Три недотепы», «Остров Гиллигана», «Полиция нравов Майами», шоу Эда Салливэна.

Николас Мартен проваливался в дремоту, просыпался и снова задремывал. После пробуждения он прилагал все усилия к тому, чтобы восстановить физическую форму и удержать ее. Час, два часа, три — и так каждый день. Подъем корпуса из лежачего положения, отжимания, повороты тела в разные стороны, поднимание ног, балансирование на одной ноге, растяжка, бег на месте. Сломанные ребра и ушибы почти зажили. То же самое можно было сказать о ножевых ранах.

Он не знал, сколько длилось заключение, но ему казалось, что он провел здесь вечность. Со времени последнего допроса прошло, похоже, несколько недель. Интенсивность, с которой его поначалу допрашивали, шла на убыль. Это заставляло задаться вопросом о том, что же случилось. Может быть, дознаватель со скрипучим голосом вынужден отлучиться по другим делам, а здесь пока осталась минимальная охрана. Или его поймали, арестовали. Или он поехал куда-нибудь на другой край света рассказать кому-то об американце, которого держит в заложниках, и обсудить, как наилучшим образом использовать пленника. Ведь даже если американец и не работает на ЦРУ, можно все равно убить его, подбросить труп куда-то и объявить убитого шпионом. Может, им от этого будет какой-то толк?

Каждый день, когда они приносили ему пищу, он приставал к ним с одним и тем же вопросом: «Почему?» Почему его здесь держат? Что надумали с ним сделать? И каждый день следовал один и тот же ответ: «Тихо. Тихо». Они оставляли еду и уходили. Затем раздавался душераздирающий скрежет ключа, запирающего дверь.

И вот опять…

«Три недотепы», «Остров Гиллигана», «Полиция Майами: отдел нравов», шоу Эда Салливэна. Хотя нет. На сей раз к этой компании добавился «Ринтинтин».

В душу начало закрадываться сомнение. А вдруг никаких передач вовсе нет? Телевизор выключен, а фильмы сами по себе прокручиваются в мозгу. Что, если он переключил телевизор с единственного канала на пустую волну просто для того, чтобы использовать этот ящик в качестве осветительного прибора? Мартен не знал, не помнил. Связь с реальностью обеспечивали лишь выпуски новостей. Но все равно угадывать время суток и даже дату становилось все труднее, потому что новости начали передавать по тому же принципу, что и старые сериалы, — одно и то же, иной раз по восемь раз на дню. В последний раз сюжет об Александре и Ребекке он смотрел несколько дней назад. Кстати, сюжет был смешной — Мартен давно так не смеялся. Он вообще тогда засмеялся впервые за несколько месяцев.

Средства массовой информации из кожи вон лезли, копаясь в родословной сестры. Ее показали в саду какого-то чопорного дома в Дании в компании двух хорошо одетых улыбающихся пожилых людей. Это были принц Жан-Феликс Кристиан и его жена Мария Габриэлла — ее биологические родители. Во всяком случае так понял Мартен, который понемногу начал понимать элементарные немецкие фразы. Они рассказали, кто такая Ребекка, пояснили, что ребенком ее похитили с целью потребовать за нее выкуп. Потом родители тщетно ждали новой весточки, пока полиция рыла землю, разыскивая похищенного ребенка. Но ничего не нашла. Так о девочке ничего и не знали до самого последнего времени.

Потом передача перенеслась туда, где девочка якобы провела детские годы, — в Коулс-Корнер, штат Вермонт. Александр прекрасно знал, что она выросла в Лос-Анджелесе под именем Ребекки Бэррон, но мудро предпочел выдать за правду сказку о ее детстве в Вермонте. И уловка прекрасно сработала. Эту версию подтвердили в интервью по меньшей мере полдюжины жителей городка. Все до единого вспомнили маленькую Ребекку и ее братика Николаса. Это было просто поразительно. Складывалось впечатление, что людей хлебом не корми — дай только поучаствовать в гигантской мистификации, настолько бойко каждый сыпал личными воспоминаниями о девчонке из этого города, которой выпала судьба стать русской царицей. Чего и кого тут только не было — школьные танцульки, парады на День независимости США, друзья и подружки, а в довершение ко всему учительница, которая в третьем классе помогала ей с чистописанием: «Боже, это был кошмар, а не почерк».

Присутствовали даже кадры, снятые на маленьком семейном кладбище при старой ферме Мартенов. Телерепортер стоял над безымянной могилой, в которой Хайрам Отт похоронил настоящего Николаса Мартена. Такому сюжету позавидовал бы сам Альфред Хичкок. Все полностью соответствовало законам жанра, вплоть до «ударного» финала: репортеру, который допрашивал представителя мэрии города Коулс-Корнер относительно учебных заведений, которые посещала Ребекка, было сказано, что несколько лет назад горсовет сгорел дотла, а вместе с ним и городской архив. Так что и бумаги школьного управления превратились в пепел. Между прочим, в одном здании с горсоветом размещалась пожарная команда.

Тут уж Николас Мартен, вернее, человек, сидевший под этим именем в плену, сдержаться больше не мог. Стены темной комнатушки огласились громким смехом. Он смеялся до слез, до колик в животе.

Но это произошло несколько дней назад. А с тех пор об Александре и Ребекке не было ни слуху ни духу. Выпуски новостей казались скучными и состояли из сплошных повторов. Мартен чувствовал, что сходит с ума.

В миллионный раз пошел саундтрек «Острова Гиллигана», и он внезапно осознал, что больше этого не вынесет. Все, что угодно, — только не телевизор! В темноте можно было хотя бы прислушиваться к звукам города, который жил за стенами обычной размеренной жизнью. Гудки. Шум машин. Дети играют. Мусоровозы собирают мусор. Время от времени кто-то ругается по-немецки.

Он порывисто шагнул к телевизору, чтобы выключить его. И тут вместо «Острова Гиллигана» на экране появился ведущий выпуска новостей, быстро заговоривший по-немецки. Мартен расслышал имя Питера Китнера. Камера перенеслась из студии на обочину сельской дороги где-то в Англии. Под кадрами выскочил субтитр с обозначением места: «Хенли-на-Темзе». Полиция и спасатели суетились вокруг покореженного кузова взорвавшегося «роллс-ройса». В переводе необходимости не было. Мартен понял немецкого ведущего почти дословно: в результате взрыва машины погибли пятеро. Самый известный из погибших — сэр Питер Китнер, медиамагнат и бывший наследник русского престола, поскольку является внуком царя Николая, сыном спасшегося царевича Алексея. Вместе с Китнером погибли его жена Луиза, кузена короля Испании Хуана Карлоса, их сын Майкл, который должен был унаследовать медиаимперию Китнера, а также некий доктор Джеффри Хиггс — водитель и телохранитель Китнера.

— Боже, он и их убил, — охнул Мартен, с трудом веривший тому, что слышал.

Ужас быстро перерос в ярость.

— Реймонд! — прорычал он, отвернувшись от экрана.

Мало того что этот человек убил Рыжего, Йозефа Шпеера, Альфреда Нойса, Хэллидея, Дэна Форда, Жан-Люка Вабра и цюрихского печатника Ганса Лоссберга. Александр-Реймонд вновь взялся за собственную родню, уничтожив на сей раз своего отца — так же, как когда-то сводного брата. А если у него окончательно поехала крыша и его следующей жертвой должна стать Ребекка?

О таком нельзя было даже думать. Но он знал: нужно что-то делать, причем быстро.

21

Мартен еще раз прошелся из угла в угол. Сейчас он думал о тех, кто держал его в неволе. Кто они? Кем могут быть? Что ими движет? Необходимо было нащупать слабое звено в цепи, то, что ранее ускользало от внимания, то, чем можно было бы воспользоваться. Иными словами, уязвимое место. Восстанавливая в памяти прошлое, он анализировал поведение этих людей с того момента, как они захватили его в Роттердаме. Явно бросалось в глаза одно — то, над чем он размышлял и ранее. При всей интенсивности допросов и полнейшей изоляции, в которой его держали, они никогда не прибегали к серьезному физическому насилию, если не считать отдельных тычков и затрещин. Их тактика сводилась к тому, чтобы просто допрашивать его, а потом помещать в темную одиночку. А дальше пусть сам мучится — собственный разум будет пытать его не хуже, чем тюремщики. Оставалось только гадать, почему ему принесли телевизор. Возможно, из гуманных соображений. А может, по какой-то другой, совершенно не известной ему причине. Но факт оставался фактом: его не истязали, кормили, обеспечили туалетом и маленькой ванной. Все это наталкивало на мысль о том, что ему приходится иметь дело вовсе не с террористами и не с контрабандистами наркотиков. Скорее, это были дельцы, которые, подобно «перевозчику», промышляли контрабандой живого товара. К этому времени они, должно быть, убедились, что их пленник не такой уж богатый улов, как казалось поначалу. Вот и раздумывают, что с ним делать дальше.

Была ли в этом опасность? Несомненно. Перемещение лиц без надлежащих документов между странами, да к тому же в условиях повышенной террористической опасности, — это абсолютно противозаконный и очень рискованный бизнес. Ведь заниматься этим приходится в то время, когда взаимодействие между правоохранительными органами разных государств находится на беспрецедентно высоком уровне. Такие дела не делаются без крепких связей с организованной преступностью. Значит, эти дельцы боятся не только полиции, но и гангстеров, которым платят за обеспечение защиты.

Он был вполне уверен, что с ним обращались так, считая его добычей, на которой можно неплохо поживиться, в том числе продемонстрировать собственную силу и влияние. Одновременно не вызывало особых сомнений то, что в случае, если для похитителей запахнет жареным и полиция подберется к ним слишком близко, его просто прикончат и выбросят на ближайшую свалку.

Впрочем, если это контрабандисты «живого товара», значит, работают только из-за денег. Для таких особей не присущ железный фанатизм террористов или кровожадность убийц, которые руководят наркотрафиком.

Следуя этой логике, можно было предположить, что больше всего на свете эти люди боятся попасться. Прежде всего правоохранительным органам, если оставить за скобками возможность конфликта с организованными преступными группировками. В таком случае, может быть, имеет смысл раскрыть то, что он до сих пор так тщательно оберегал, — рассказать им, кто такая на самом деле Ребекка, и поинтересоваться, как они представляют себе собственное будущее, если выяснится, что у них сидит взаперти шурин будущего царя России. Можно спросить их, что случится, если об их проделках донесут личной царской охране. Возможно даже, упомянуть полковника Мурзина в подтверждение того, что он знает, о чем говорит. А чтобы нагнать на этих ребят еще больше страху, намекнуть, что Мурзин может передать их российской Федеральной службе безопасности — наследнице советского КГБ. Тогда у них окончательно отпадут сомнения по поводу печального исхода. Даже если их не убьют всех сразу, по голове точно не погладят. В КГБ гуманными методами никогда не отличались.

Конечно, такой подход обещал лишь минимальные шансы на успех. За исключением нескольких имен, которые он может вскользь упомянуть, и известного им факта, что он побывал на ужине в честь царевича, ему было нечем подкрепить свою угрозу. Это был чистейшей воды блеф. А если он ошибся в своих предположениях и его похитители на самом деле являются террористами или торговцами наркотиками? В таком случае, едва услышав от него правду о Ребекке, они получат подтверждение, что ни на секунду не заблуждались, видя в своем пленнике крупную рыбу. Тогда-то он точно окажется в гораздо худшей ситуации, о которой лучше даже не думать.

Но даже если он прав и эти ребята всего лишь занимаются нелегальной перевозкой людей через границы, они могут оказаться слишком напуганы, чтобы просто дать ему уйти. Разве что это покажется им самым легким способом выпутаться из чрезвычайно сложной ситуации, чреватой смертельным исходом.

Что ж, в его распоряжении не так много средств. Но других просто нет. В конце концов все свелось к двум простым вопросам. Был ли он готов рискнуть собственной жизнью и жизнью Ребекки, пытаясь отгадать истинный род занятий этих людей? А если так, то обладал ли достаточно хорошими актерскими качествами, чтобы разыграть подобный спектакль?

Ответ на оба вопроса был один и тот же.

У него не было выбора.

22

— Хочу говорить. — Мартен громыхнул кулаками в дверь и заорал что было мочи. — Хочу говорить! Хочу дать показания!

Три четверти часа спустя он уже сидел с завязанными глазами в комнате для допросов.

— И о чем же вы хотите нам рассказать? — поинтересовался знакомый гортанный голос. От него, как всегда, густо несло табаком. — В чем хотите признаться?

— Вы хотели знать, почему я присутствовал на ужине в Давосе. Вы спрашивали, кто такая Ребекка. Оба раза я солгал, потому что пытался защитить ее. На фотографии в моем бумажнике она совсем не такая, какой выглядит сейчас. Я был в Давосе по личному приглашению царевича. Ребекка мне не подружка. Она моя сестра. И официально ее зовут Александра Елизавета Габриэлла Кристиан. Она невеста царевича и должна выйти за него замуж сразу же после его коронации.

— Если это правда, то почему же вы не признались раньше? — Голос дознавателя был спокойным, даже каким-то равнодушным.

Мартен не мог позволить себе отвлекаться на психологические объяснения и описание собственных мотивов. Ему нужно было просто гнуть свою линию, а потому он вернулся к тому, с чего начал:

— Я боялся, что вы попытаетесь использовать меня в качестве члена царской семьи. Поймете, что меня можно использовать в политических целях. Придумаете, как мною манипулировать. Даже убьете меня, если это как-то способствует вашим целям.

— Мы можем сделать с вами все, что захотим. Точно так же, как и раньше. — Голос оставался ровным и бесстрастным. — Чего вы пытаетесь добиться, говоря нам все это сейчас?

Мартен предвидел этот вопрос. Тут предстояло совершить осторожный маневр и перенести давление с себя на дознавателя.

— То, чего я пытаюсь добиться, соответствует не только моим интересам, но и вашим.

— Моим? — Дознаватель выдавил из себя злобный смешок. — Так ведь это вы связаны, и на ваших глазах сейчас повязка. Это ваша жизнь висит на волоске, а не наша.

Мартен в душе довольно улыбнулся. Собеседник был не только озадачен, но и несколько уязвлен, значит, оказался в позиции обороняющегося. Как раз этого Николас и добивался.

— Я тут у вас уже долго сижу. Слишком долго.

— Ближе к делу! — рявкнул дознаватель. Теперь он был откровенно раздражен. Тем лучше.

— Дни летят. Дата коронации Александра Романова все ближе. А его будущий шурин запропастился куда-то. Ищут-ищут, а найти не могут. Между тем ни семейная жизнь, ни само положение монарха от такой ситуации не выигрывают. Будущий царь нервничает, злится.

Мартен опасался, что на этом месте дознаватель спросит, а почему же о его исчезновении не пишет пресса. Но тот не спросил. Сам-то Николас давно задавался таким вопросом. Оставалось предположить, что Александр распорядился замять это дело. И, как видно, замяли.

— Поскольку от меня нет никаких вестей, тело мое до сих пор не найдено, а в мире очень неспокойно, — продолжил он, — наследник престола и его люди наверняка думают, что меня похитили. По их мнению, тот, кто это сделал, дожидается коронации, чтобы совершить какой-нибудь теракт с моим участием. А такого они допустить не могут.

Как вы, должно быть, знаете, у царевича есть личная охрана, которая называется Федеральной службой охраны, или сокращенно ФСО. Она состоит из бывших спецназовцев, и руководит этой службой очень способный человек, которого зовут полковник Мурзин. Не может быть никакого сомнения в том, что они разыскивают меня. И можете быть уверены, что к настоящему времени к ним присоединились другие российские спецслужбы, действующие очень квалифицированно и убедительно.

Вам не придется долго ждать, прежде чем они найдут вашу дверь. И когда они вышибут ее, вы убедитесь, что это люди серьезные, неулыбчивые. — Николас выдержал паузу, давая собеседнику возможность подумать над услышанным, но не слишком долго.

— В общем, счетчик стучит. Кольцо вокруг вас смыкается. На вашем месте я бы собрал своих людей и дал деру подальше от меня и этого места. Куда-нибудь подальше.

Наступило долгое молчание. Потом послышалось характерное похрустывание пальцев. По-прежнему не проронив ни слова, Мартена отвели вверх по лестнице в его комнату. Повязку с глаз сняли. Он сидел в темноте, не зная, чего ожидать. Прошел час, другой. В душу начало закрадываться сомнение, а не ошибся ли он в своих расчетах. Не исключено, что как раз сейчас дорабатывается какой-нибудь страшный сценарий, где ему отведено не последнее место. И скоро его переправят в какое-нибудь террористическое логово, где с ним начнут творить такое, о чем и подумать страшно.

Миновал еще час. Затем послышались шаги людей, поднимающихся по лестнице. Судя по всему, их было четверо. Еще пара секунд — и дверь распахнулась. Ему завязали глаза, связали сзади руки. Пошли вниз по лестнице: один марш, другой, потом еще два. Стукнула открываемая дверь, и лицо овеял холод.

Его пихнули в спину. Кто-то надсадно крякнул, и его подсадили куда-то, наверное, в кузов грузовика. Таким же образом его везли сюда. Он задержал дыхание, ожидая, что его повалят и закатают в ковер. Однако вместо этого послышался хриплый голос дознавателя.

— Помилуй тебя Бог.

Люди отошли. Дверцы кузова захлопнулись, и кто-то навесил на них снаружи замок. Заурчал двигатель и грузовик двинулся с места.

23

Когда машина начала набирать скорость, у него заныло сердце. Секунд через двадцать поехали чуть медленнее, но внутри опять похолодело, поскольку водитель совершил резкий поворот. Потом еще раз. Где он находится? И куда его везут? У него не было ни малейшего представления. Но имеет ли это какое-нибудь значение? Достаточно было слов дознавателя, от которых пошел мороз по коже.

«Помилуй тебя Бог» — это был смертный приговор. Он полностью ошибся в предположениях об этих людях. Пытаясь перехитрить их, он лишь перехитрил самого себя и вручил им большой приз, больший, чем они могли ожидать. А теперь находится на дороге в ад. В эти жестокие времена довольно многие становились военными трофеями, и их судьба была ему хорошо известна.

Не приходилось сомневаться в том, что через несколько часов его передадут какой-нибудь неизвестной группировке. Его начнут допрашивать, затем пытать — до тех пор, пока не заставят сделать нужное им политическое заявление. А в конце концов убьют. Все это, скорее всего, будет исполнено перед видеокамерой, с тем чтобы размножить запись и разослать копии нужному числу телекомпаний, газет, радиостанций. Копий должно быть достаточно, чтобы мир убедился, какая жестокая и беспощадная сила ему противостоит.

Если Ребекка увидит это, то ее рассудок не вынесет ужаса. И она опять станет такой же, какой была в Лос-Анджелесе. Одному Господу известно, как прореагирует на это Александр с его полностью расшатанной психикой.

«Помилуй Бог…»

Мартен пытался блефовать. А они взяли да и приняли вызов. И вот он заперт в крытом кузове грузовика, связанный и ослепленный. Ничем не лучше животного, которое везут на бойню. И, подобно животному, ничего не может сделать, чтобы изменить свою судьбу.

По его расчетам, ехали примерно час. Притормозили, резко свернули вправо и проехали еще где-то милю. Последовал еще один поворот направо, а потом налево; затем грузовик остановился. Раздались голоса и стук дверей. Кажется, приехали. Он напрягся, когда створки двери кузова распахнулись и, судя по топоту, двое залезли внутрь. Их руки подхватили его и вышвырнули наружу. Так Мартен оказался на земле.

— Помилуй тебя Бог, — прозвучал совсем рядом незнакомый голос.

Это было своего рода заклинание. И у него было чувство, что прямо здесь его убьют. В голове билась единственная мысль: «Хоть бы побыстрее».

Щелчок. Он был отчетливым и предвещал, что голова вот-вот почувствует холодную сталь пистолета. И Мартен вновь взмолился в душе, чтобы с казнью не тянули. Но в следующую секунду ему что-то засунули в карман пиджака. А затем разрезали путы, стягивавшие руки. Послышался быстрый топот, двери машины захлопнулись. Взревел двигатель, и этот рев начал удаляться.

Николас сорвал с глаз повязку. Была ночь. И он был один на темной городской улице. Габаритные огни грузовика мелькнули вдали и скрылись за углом.

Он оцепенел, не в силах поверить в случившееся. Затем его рот медленно растянулся в нервной улыбке.

— О господи! Господи…

Ему дали свободу.

24

Николас Мартен повернулся и побежал.

Впереди была залитая огнями улица, звучала музыка. Громкая, какую любят в барах и ночных клубах. Он оглянулся. Улица за его спиной была пуста. Еще тридцать секунд — и Мартен выбежал на другую, оживленную, наполненную ночным движением. По тротуарам тек густой поток пешеходов. Мартен тут же вступил в этот поток, постаравшись быстрее смешаться с толпой на тот случай, если люди, державшие его в плену, вдруг передумают и вернутся за ним.

Где он находился, в каком городе, определить было невозможно. До него долетали обрывки фраз, преимущественно немецких. Телеканал, который Мартен смотрел во время своего заточения, вещал на немецком. И с улицы тогда доносилась немецкая речь. Это позволяло предположить, что его держат где-то в Германии. И вот теперь окружавшая его уличная болтовня, похоже, подтверждала правильность догадки. Он был доставлен в Германию и, скорее всего, до сих пор оставался там. Или в каком-нибудь приграничном городе рядом с Германией.

Большие часы с электронным циферблатом в магазинной витрине показывали 1.22. На углу квартала висела уличная табличка «REEPERBAHN». А потом в глаза бросился большой освещенный щит с рекламой отеля «Гамбург Интернэшнл». Тут же мимо проплыл автобус с рекламой Гамбургского гольф-клуба на боку. Теперь уже почти не оставалось сомнений в том, что он находится в Гамбурге.

Мартен брел все дальше, пытаясь собраться с мыслями. Ему не было до конца ясно, каким должен быть следующий шаг.

Улица, по которой он шел, казалось, сплошь состояла из ночных клубов. Музыка неслась из каждой подворотни. Тут было всего намешано — рок, хип-хоп, джаз, кантри.

Он был уже в конце квартала, когда на светофоре зажегся красный и толпа встала как вкопанная. Николас стоял вместе со всеми, полной грудью вдыхая ночной воздух. Он машинально провел рукой по щетине на подбородке — настоящей бороде — и посмотрел вниз, изучая обтрепанные парадные брюки, в которых ходил с самого Давоса.

Загорелся зеленый свет, и Мартен вместе с другими отправился дальше. Вдруг вспомнилось, что его тюремщики, прежде чем развязать ему руки, сунули что-то в нагрудный карман смокинга. Карман действительно оттопыривался. Внутри оказался небольшой пухлый пакетик из коричневой бумаги. У него не было ни малейшего представления, что там могло быть, и он, выйдя из толпы, приблизился к ярко освещенной витрине, чтобы получше рассмотреть пакет. Из него Мартен извлек свой бумажник и пластиковый конверт размером с ладонь. К его немалому удивлению, содержимое бумажника осталось в целости и сохранности, хотя и несколько пострадало от воды в результате плавания по горной реке. Здесь были английские водительские права, студенческое удостоверение Манчестерского университета, две кредитные карточки и сумма в евро, которая «тянула» примерно на три сотни долларов. Плюс фотография Ребекки у озера в Юре. Почему-то у него появилось желание взглянуть на обратную сторону снимка. Кто-то нацарапал карандашом: «Царица».

Рот, как и раньше, скривился в ухмылке. На сей раз она выражала не только радость обретенной свободы, но и подлинное торжество. Кем бы ни были люди, державшие Мартена взаперти, они всерьез восприняли его предупреждение, быстро проанализировали сложившуюся ситуацию и пришли к выводу, что им совершенно ни к чему встреча с ФСО или российской тайной полицией. После нескольких недель «в гостях» Мартен в мгновение ока стал кем-то вроде нежеланного ребенка, который для всех служит только обузой. И его в буквальном смысле вышвырнули на улицу, прокатив предварительно на грузовике, с тем чтобы он не смог отыскать пути назад. Эта их фраза «помилуй тебя Бог», возможно, и была своеобразным заклинанием, но никак не смертным приговором. Скорее тут можно было говорить о напутствии. А учитывая, что ему в целости вернули все, что при нем было, эти слова звучали и как мольба «быть милостивым» к ним, если судьба когда-нибудь снова сведет его с ними, но только роли их поменяются.

Весело загоготала проходившая компания подростков. Их смех натолкнул Мартена на мысль о том, что он слишком выделяется, стоя в одиночестве. Он снова зашагал, как и все вокруг. На ходу опустил бумажник в карман, а потом открыл пластиковый конверт.

В нем было тисненое изображение династического герба Романовых, похожее на монету. Очевидно, памятка о давосском торжестве. К ней прилагался еще один сувенир — тот, о котором упоминал дознаватель. Из покоробившегося от влаги конверта кремового цвета Николас извлек простую, но элегантно оформленную карточку, которая, как конверт и остальное содержимое бумажника, пострадала от купания в речке.

У него перехватило дыхание, и он словно обратился в столб, стоящий на тротуаре. Люди ругались и толкались. Но ему было все равно. Его внимание было целиком приковано к карточке, которую он держал в руке. Она изрядно намокла, но текст вполне поддавался прочтению. У верхнего края золотыми буквами было напечатано:

«Вилла „Энкрацер“.

Давос, Швейцария.

17 января».

А ниже — остальное:

«Меню торжественного ужина по случаю объявления о восстановлении императорской династии Романовых на российском престоле и провозглашения Александра Романова престолонаследником…»

Мартена начала бить дрожь. В его руке был не просто сувенир. Не просто памятная открытка, возвещающая о восстановлении монархии. Это было то, что они с Коваленко искали, не жалея сил. Второе меню!

Москва, парк Горького. Среда, 21 апреля, 6.20

Официально парк открывался лишь в десять утра, но для блюстителя порядка, желающего сбросить вес и прийти в форму, делали исключение. Прохладным весенним утром Коваленко занимался оздоровительным бегом. За час он уже в третий раз пробегал мимо гигантского колеса обозрения. Ему изрядно надоели бочкообразный живот и второй подбородок, который приходилось скрывать бородой. Поэтому он начал меньше пить, лучше питаться и рано вставать. А еще бегать, бегать, бегать… Он не мог с полной уверенностью сказать, зачем ему все это. Наверное, чтобы выиграть время и попытаться отодвинуть невзгоды, неизбежно приходящие вместе со средним возрастом. А может быть, чтобы хоть как-то отгородиться от всеобщего умопомешательства по поводу Александра и Ребекки. Эту тему бесстыдно эксплуатировали СМИ, в припадочном стиле освещавшие каждый день, остающийся до свадьбы и коронации блистательной пары.

Коваленко попытался получше сосредоточиться на беге, но этому помешала трель мобильника, раздавшаяся из внутреннего кармана спортивной куртки. В такое время ему никогда еще не звонили. Теперь на работе приходилось заниматься пустыми бумажками, а не распутыванием интриг. С главным следователем доводилось общаться лишь в редчайших случаях. Так что звонок никак не мог иметь отношения к делам сыска. Наверное, жена звонит или кто-то из детей…

— Да, — просипел он, запыхавшись от бега.

— Орудием убийства был нож, — сообщил знакомый голос.

— Что? — пробормотал Коваленко, по инерции продолжая говорить по-русски. От неожиданности он остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену.

— Тот самый нож. Большой, испанский. Который пропал из сейфа Фабиана Кюртэ.

— Мартен?

— Он самый.

— Матерь божья, так вас же убили! То есть все так думают. — Оглянувшись по сторонам, Коваленко сошел с дорожки. Мимо проехал грузовичок парковой службы. — Так что же произошло? Как вы остались живы?

— Мне нужна ваша помощь.

— Где вы сейчас?

— В баре, в Гамбурге. Мы можем встретиться?

— Не знаю даже. Попытаюсь.

— Когда? — настойчиво поинтересовался Мартен.

— Перезвоните мне через час.

25

Аэропорт Фульсбюттель. Гамбург, Германия. Тот же день — среда, 2 апреля, 17.30

Мартен увидел Коваленко выходящим вместе с другими прибывшими рейсом «Люфтганзы». Отделившись от толпы пассажиров, тот направился к стойке кафе-бара, где была назначена встреча. Русский озирался в поисках старого знакомого. Но Мартен не сомневался в том, что останется неузнанным. У него не только отросла борода, делавшая его похожим на самого Коваленко. Потеряв около пятнадцати килограммов, он стал по-настоящему тощ. К тому же за несколько часов, остававшихся до прибытия рейса, сменил наряд, избавившись наконец от потрепанного смокинга. Потратив 160 евро из своего «золотого запаса», Мартен купил по дешевке коричневый вельветовый костюм, хлопчатобумажную рубашку и темно-синий свитер и обрел профессорский вид. Двое ученых мужей встречаются в аэропорту за чашкой кофе. Обычное дело.

Коваленко вошел в бар. Подошел к стойке, купил себе кофе и сел за столик в глубине зала, поближе к стене. Достал газету. В следующую секунду за соседний стол неслышно опустился Мартен.

— Эй, товарищ, — тихо произнес он по-русски.

— Товарищ… — Коваленко пристально вглядывался в него, словно желая удостовериться, что имеет дело не с призраком. — Но как же?.. — пробормотал он наконец. — Как вам удалось спастись? Почему вы здесь? И где были несколько недель?

Десять минут спустя они уже ехали автобусом по маршруту аэропорт — город, взяв курс на Гауптбанхоф, главный железнодорожный вокзал Гамбурга. А через четверть часа Коваленко ввел своего спутника в ресторан Петера Лембке, что на Эрнст-Меркштрассе.

Лишь когда они выпили по второму бокалу пива и подоспел суп из угря, Коваленко смог услышать ответы на свои «как», «почему» и «где». Во всяком случае, то, что Мартен ясно помнил. Он рассказал о девочке, нашедшей его в снегу, о семье беженцев, о «перевозчике», о Роттердаме, о поездке в грузовике закатанным в ковер, об одиночном заключении в темных каморках, об ужасе допросов, проводимых людьми, которых так и не смог увидеть в лицо… Он по-прежнему не знал, кто это был и где его держали.

Мартен рассказал о телепрограммах, которым, казалось, не было конца. О том, как увидел Ребекку и Александра вместе с ее биологическими родителями в Дании, с королевой английской и президентом Соединенных Штатов. Как увидел изуродованный остов машины, в которой погиб Питер Китнер. На этом месте Мартен вынул конверт, полученный от похитителей, и передал его Коваленко.

— Откройте, — попросил он.

Коваленко выполнил просьбу. В его руках оказалась изящно оформленная карточка с покоробившимися краями.

Мартен следил за выражением лица русского.

— Второе меню, — продолжил Мартен. — На обратной стороне. Обратите внимание на нижний правый угол.

Коваленко снова повиновался. Изучил указанное место и удивленно хмыкнул. Микроскопическим, едва различимым шрифтом там было набрано: «Г. Лоссберг, наборщик высшего класса. Цюрих».

— Вдова Лоссберга говорила, что ее покойный муж всегда сохранял копию того, что печатал. — Николас смотрел в глаза своему собеседнику. — Но когда пошла искать это меню, не нашла ничего. И еще она сказала, что нужно было отпечатать ровно двести экземпляров — ни больше ни меньше, а набор после рассыпать, все следы уничтожить. Лоссберг и агент по продажам Жан-Люк Вабр были добрыми приятелями. А речь шла о крупной новости. Не могло ли случиться, что Лоссберг отдал свою единственную копию меню Вабру, а тот, в свою очередь, собирался передать ее Дэну Форду? Александр не мог допустить огласки того, что сам намерен стать царем, до того как Китнера представят семье Романовых. Только потом, уже став престолонаследником, Китнер должен был отречься от престола.

— И каким-то образом через связи в Цюрихе, — продолжил мысль Коваленко, — он узнаёт о поступке Лоссберга. Он пускает своих людей по следу Вабра или устанавливает прослушку его телефона. Или и то и другое вместе. А когда Вабр идет на встречу с Дэном Фордом, чтобы передать ему меню, его там уже поджидает наш герой.

Николас подался вперед:

— Я должен забрать у него Ребекку.

— Вы хоть сознаете, что произошло за эти несколько недель? Вы понимаете, в какую важную птицу он превратился?

— Еще бы не понимать…

— Понимаете, да только, боюсь, не до конца. В России он теперь звезда, властитель дум, полубог. И она тоже.

Мартен повторил медленно и упрямо:

— Я должен забрать у него Ребекку.

— Он постоянно окружен людьми из ФСО. Мурзин стал его личным телохранителем. Это все равно, что пытаться отнять жену у президента Соединенных Штатов.

— Она ему не жена. Пока.

Коваленко накрыл ладонь Мартена своей ладонью.

— Эх, товарищ, а согласится ли она уйти от него? Даже если вы очень попросите. Ситуация-то нынче совсем другая.

— Согласится, если я приду к ней и расскажу ей в глаза всю правду о нем.

— «Приду к ней»? Да вас и на милю к ней не подпустят — тут же сцапают. Не говоря уже о том, что вы сейчас здесь, а не в Москве.

— Поэтому мне и нужна ваша помощь.

— Что же я должен сделать? У меня на службе и так положение шаткое. А чтобы выйти на такой уровень…

— Достаньте мне сотовый телефон, сделайте паспорт и какую-нибудь визу, лишь бы можно было въехать в Россию и выехать. Если нужно, документы пусть будут на мое имя. Понимаю, что это опасно, но таким образом можно без особых сложностей восстановить мой американский паспорт. Так и проще, и быстрее. — Для Мартена Коваленко во многом до сих пор оставался загадочной личностью, но сомнений в том, что русский обладает широкими возможностями, почему-то не было.

— Вы же теперь числитесь в мертвых.

— Тем лучше. Я не единственный человек на свете, которого зовут Николас Мартен. Скажем так, я специалист по ландшафтной архитектуре из Манчестера, который желает изучить устройство лучших парков по всей России. Если кто-нибудь захочет проверить, то столкнется только с неразберихой. Той самой, которая способна нам помочь. Я мертв. Я не тот, за кого меня принимают. Я преподаватель, а не студент. Никто ничего не сможет выяснить наверняка. Университет — это настоящие бюрократические джунгли. Люди приходят, уходят, постоянная текучка. Чтобы докопаться до сути, могут потребоваться дни, а то и недели. Но нет гарантии, что даже тогда все разъяснится до конца. — Николас, не мигая, опять смотрел собеседнику в глаза. — Вы сможете сделать то, о чем я вас прошу?

— Я… — замялся Коваленко.

— Вспомните, Юрий, он ведь еще мальчишкой убил своего брата, а став мужчиной, убил отца.

— Вы это про взрыв машины, в которой погиб сэр Питер?

— Да.

— И вы думаете, что это дело рук Александра?

— Нетрудно догадаться.

Коваленко оцепенело смотрел на Мартена. Он поднял глаза, лишь когда к ним подошел официант.

— Действительно, отгадывать нетрудно. — Коваленко навалился грудью на столик и понизил голос: — Было использовано сложное взрывное устройство, и таймер был российского происхождения. Расследование идет ни шатко ни валко. Но все это еще не повод утверждать, что преступление совершил или подготовил Александр.

— Если бы вы видели его глаза там, на мосту, над виллой, когда он пытался убить меня, если бы видели нож и то, как он им ловко орудовал, то у вас не осталось бы вопросов. Он теряет контроль над ситуацией, у него почти не остается возможностей. Именно об этом мы с вами думали при виде Дэна, которого доставали из реки. И когда мы увидели, что он сделал с Вабром. То же самое произошло и с Лоссбергом в Цюрихе.

— Значит, боитесь, что однажды жертвой его безумия может стать и ваша сестра?

— Да.

— Тогда, товарищ, вы правы. Надо что-то делать.

26

Петропавловский собор, придел Святой Екатерины. Санкт-Петербург, Россия. Четверг, 3 апреля, 11.00

Похоронные свечи чинно горели в руках Александра и Ребекки, стоявших в одном ряду с президентом Гитиновым и королем Испании Хуаном Карлосом. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Григорий II вел заупокойную службу, которая отличалась особой торжественностью. Слева стояли три взрослые дочери Китнера с мужьями. Присутствовали еще несколько священников, помогавших его святейшеству, да баронесса, одетая в черное, с вуалью на лице. Вот и все. Служба была частной — только для самых близких.

Перед ними стояли три закрытых гроба с останками Питера Китнера, его сына Майкла и жены Луизы, кузены Хуана Карлоса.

— И после кончины своей Петр Романов служит России, возвратив величие ее душе и земле. — Слова Патриарха отражались гулким эхом от инкрустированных золотом колонн и каменных плит, под которыми покоился прах прапрадеда Александра — убитого царя Николая, его жены и троих из их детей.

Эта церковь, наполненная мрачным великолепием, служила местом последнего успокоения всех русских монархов со времени царствования Петра I. Сейчас здесь с согласия российского парламента хоронили Петра Романова-Китнера и членов его семьи, хотя он так и не взошел на престол.

— И после кончины телесной дух его живет.

«И после кончины…»

Губы баронессы, скрытые вуалью, тронула ироническая усмешка. И после кончины своей укрепляешь ты власть и влияние Александра, делая для этого даже больше, чем мог при жизни. В кончине своей ты любим народом, даже стал в глазах его мучеником. Но главное в том, что ты сослужил неоценимую службу Александру, оставив его единственным среди Романовых законным наследником престола по мужской линии.

«И после кончины…»

Те же слова находили отклик и в душе Александра, но очень своеобразный. Мысли его занимали не похороны, а метроном, который не переставал биться внутри. С каждым часом удары становились все сильнее и тревожнее. Он бросил украдкой взгляд на Ребекку. Ее лицо и глаза выражали необычайное спокойствие. Эта безмятежность, не покидавшая ее даже здесь, в склепе, где у них буквально под носом в виде ряда гробов были выставлены доказательства неотвратимости смерти, сводила его с ума. От этого подозрение перерастало в крепнущую уверенность: Николас Мартен не погиб. Отнюдь! Он был где-то рядом, надвигаясь, как приливная волна.

— Нет, — помимо воли вырвалось у него из груди. — Нет!

Все, включая Патриарха, посмотрели на него. Он поспешно прикрыл рот рукой и закашлялся. Потом отвернулся и покашлял еще, словно у него просто запершило в горле.

Николас Мартен, он же Джон Бэррон. Не важно, как тот сам себя называет. Александр полагал, что разделался с ним на тропинке над виллой «Энкрацер». Оказывается, нет. Мартен каким-то образом вывернулся, и теперь сам за ним охотится. Хочет разоблачить его, восстановить против него Ребекку.

Да, это так. И он вполне отдавал себе в этом отчет.

Метроном застучал еще громче. Нет, нужно просто выбросить этого Мартена из головы. Подавив последний приступ наигранного кашля, он постарался снова настроиться на службу. А Мартен все-таки мертв. Об этом твердят все, кто участвовал в поисках, — Мурзин, прочие агенты ФСО, швейцарские коммандос, кантональная полиция, горноспасатели, в число которых входят трое врачей. Иными словами, опытные люди, которые говорят только то, что знают наверняка. Более того, он сам буквально дюйм за дюймом исследовал берег безымянной горной речушки. Все же он прав в своем первоначальном выводе. Правы все. Такую ночь не пережить никому в подобных обстоятельствах — раненому, обескровленному, в бешеном ледяном потоке. Нет, Николас Мартен мертв. Вне всяких сомнений. Мертв точно так же, как и отец, лежащий вот тут, в гробу, перед его глазами. Александр скосил глаза на баронессу, и она ободряюще кивнула в ответ.

Отвернувшись, он обвел взглядом церковь — великолепную, богато украшенную усыпальницу его венценосных предков. Метроном утих, настроение поднялось. Как-никак он был их прямым потомком, правнуком Николая и Александры. Значит, такова его судьба. Он и только он заслуживает того, чтобы занять престол всея Руси. Этому не в силах помешать никто, тем более мертвецы.

27

Гамбург, Германия, аэропорт Фульсбюттель. Пятница, 4 апреля, 10.10

Николас Мартен стоял в очереди пассажиров, производивших посадку на рейс 1411 авиакомпании «Эр Франс», следующий в аэропорт де Голля, Париж. Там предстояло пересесть на рейс в Москву. На одну из кредитных карточек он купил авиабилет, что было сопряжено с немалыми переживаниями. Ведь Ребекка могла уведомить банк о его смерти, и тогда кредитки были бы закрыты. Очевидно, сестра все-таки этого не сделала: карточка была принята, а билет выдан без всяких вопросов.

Столь же гладко все прошло и в других случаях. Вчера вечером он получил свой паспорт, а вернее, дубликат старого в американском консульстве в Гамбурге. К паспорту прилагался небольшой сверточек. В нем оказались сотовый телефон в рабочем состоянии плюс зарядное устройство. Выдана была российская деловая виза сроком на три месяца. Консульский отдел МИД России дал ее по запросу «Лайонсгейт лендскейпс» — британской компании по землеустройству, базирующейся в Москве. В соответствии с российскими визовыми правилами указывалось местопребывание приезжающего — отель «Марко Поло», Спиридоньевский переулок, дом 9, Москва.

Мартен не знал, чем занимается «Лайонсгейт лендскейпс» на самом деле. Может быть, этой фирмы не существовало вовсе. Но это его не очень волновало. Главное, что виза для него была утверждена. Он получил все, о чем просил, причем на это не потребовалось и двух суток. Для человека с «шатким положением на службе», как аттестовал себя Коваленко, такая исполнительность была просто потрясающей.

Отель «Балчуг Кемпински», Москва. Тот же день — пятница, 4 апреля, 13.30

Александр, Ребекка и баронесса сидели за небольшим обеденным столом в углу роскошного гостиничного номера Александра, откуда открывался вид на Красную площадь, необычайно оживленную в этот солнечный весенний день. Меню было простым и подходило больше для завтрака, а не обеда — русские блины с красной икрой и кофе.

Разговор тоже не был перегружен сложными проблемами. Он касался двух тем: завершающий этап перехода Ребекки в русскую православную веру, что было обязательным условием для женщины, которой предстоит стать императрицей и матерью царских отпрысков, а также выбор нарядов для бракосочетания, проводимой следом коронации, а затем и коронационного бала, который состоится в тот же день вечером. Оба вопроса были важны, поскольку времени оставалось мало, меньше месяца. Через час предстояла встреча с одним из ведущих французских кутюрье и его помощниками. Нужно было снять с Ребекки мерку и остановить выбор на конкретном фасоне свадебного платья. Принятие решений по этому вопросу Александр был готов полностью доверить невесте, баронессе и самому модельеру. Его ждали другие дела: примерка собственного костюма для коронации, интервью государственному телевидению, а затем намеченная на четыре часа дня встреча в Кремле с руководителем администрации президента Гитинова.

На встрече предстояло обсудить протокольные вопросы и полномочия как политического, так и социального плана. В России никогда раньше не было царя, занимавшего фактически номинальный пост. Александру было известно, что внезапный и широкий взлет его популярности встревожил Гитинова. И президент хотел заранее указать молодому царю подобающее место, чтобы тот не вздумал обратить свою популярность в реальное влияние. Сам сказать об этом Александру в лицо Гитинов не решался, поскольку сознавал политическое могущество триумвирата, решившего реставрировать в стране монархию. Однако сообщить Александру о четких рамках, в которых ему надлежит держаться, вполне можно было через главу своей администрации. Иными словами, задача состояла в том, чтобы ознакомить царя с его должностными обязанностями: конституционный монарх является церемониальным главой государства, парадным представителем новой России как внутри страны, так и за рубежом. И все. Точка.

От подобной роли Александра несколько мутило, но он выражал полную готовность играть ее, во всяком случае в течение какого-то времени, которое потребуется ему для того, чтобы расширить связи и создать собственную базу власти. Вот тогда-то и можно будет медленно, поэтапно, тщательно рассчитывая шаги, активизироваться вначале в политической сфере, а затем и в военной среде. Идея заключалась в реализации народной мечты о национальном величии. Причем в этой системе ему отводилось место центрального и незаменимого элемента.

Года через три парламент будет бояться даже пикнуть, не проконсультировавшись прежде с царем. Через пять лет уже президент превратится в номинального главу государства. А через семь истуканами станут парламент и генералы, которые командуют вооруженными силами. Десятилетие спустя слово «монархия» избавится от приставки «конституционная». Тогда Россия и весь мир в полной мере поймут значение слова «царь». Оценивая деятельность Ивана Грозного, Иосиф Сталин считал, что тот был недостаточно грозен. У Александра с этим проблем не будет. Кровь уже на руках его, и он готов к тому, чтобы ее стало еще больше. Этой науке его обучали с младых лет. Баронесса была превосходным преподавателем.

Александр улыбнулся собственным мыслям, и его охватило умиротворение, которого он давно уже не испытывал. Истоки этого ощущения были вполне понятны. В конце концов трон переходил к нему окончательно и бесповоротно, гарантией чего была смерть отца. И Ребекка будет рядом с ним до конца его жизни.

Не менее ясно стало и то, что все эти тошнотворные страхи по поводу чудесного воскресения Николаса Мартена из мертвых всего лишь плод его собственного воображения. Причиной этих кошмаров была животная, почти истерическая боязнь потерять Ребекку. Подобные эмоции нуждались в жестком контроле, поскольку, если их не сдерживать, они могут попросту раздавить его.

— У тебя с собой был какой-то подарок, когда вы уходили вместе с Николасом, — донесся до него откуда-то издалека голос Ребекки.

Благодушие как рукой сняло, когда Александр поднял глаза и встретился с нею взглядом. Она сидела напротив. Баронесса уже ушла.

— Что ты сказала? — не понял он.

— Тогда, на вилле. У тебя был подарок — сверточек в цветной бумаге. Ты еще его под мышку сунул, когда вы с Николасом уходили погулять. Что там было?

— Не знаю. Не помню уже…

— Да как же не помнишь? Ты этот сверток из библиотеки принес. Положил его в бальном зале на стол, за которым мы сидели. А потом забрал, когда…

— Ах, Ребекка, о каких подарках ты говоришь? Где баронесса?

— Ушла. Ей позвонили.

— Стоило из-за этого уходить. Могла бы поговорить прямо здесь, за столом.

— Наверное, что-то личное.

— Да, наверное.

В дверь постучали. Вошел полковник Мурзин, одетый в отлично сшитый синий костюм и светло-голубую рубашку. Такова стала повседневная форма одежды агентов ФСО, которые охраняли Александра.

— Ваше высочество, прибыл портной из Парижа. Его приняла баронесса. Она просит, чтобы молодая царица присоединилась к ним. — По выражению лица Мурзина было видно, что он хочет сказать что-то Александру наедине.

— Ступай, дорогая. — Александр встал из-за стола. — Я приду к вам попозже.

— Конечно. — Ребекка с улыбкой тоже поднялась. Взяв сумочку, она вежливо кивнула Мурзину и удалилась.

Мурзин подождал, пока за ней закроется дверь.

— Я думаю, вам следует знать, ваше высочество. Консульская служба выдала деловую визу человеку по имени Николас Мартен.

— Что? — Александр почувствовал, как у него на пару секунд остановилось сердце.

— Виза выдана вчера в Гамбурге. Через МИД по запросу британской ландшафтно-архитектурной фирмы со штаб-квартирой в Москве.

— Он что, англичанин?

— Нет, американец. Прибывает сегодня из Германии. Для него зарезервирован номер в отеле «Марко Поло» здесь, в Москве.

Александр буравил Мурзина взглядом.

— Это он?

— На визе должна быть его фотография. Я запросил электронную копию. Но пока еще не прислали.

Александр развернулся на месте и пошел к окну. День был все так же ясен, а небо безоблачно. Город жил активной послеполуденной жизнью. На улицах стало больше машин, тротуары заполнились пешеходами. Но здесь, в комнате с Мурзиным, стоящим за спиной, казалось, сгустились сумерки. Где-то глубоко внутри застучал метроном.

Тук-тук, тук-тук…

Опять это проклятое тиканье. Изводящее, неотвязное, пугающее. Словно рождающееся чудовище.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук…

28

Париж, аэропорт имени Шарля де Голля.

Все еще пятница, 4 апреля, 12.25

Сжимая в руке билет, Николас Мартен быстро шел вдоль синей линии, тянувшейся по начищенному до блеска полу. Ему надо было добраться от терминала 2F, где приземлился его самолет, до терминала 2С, откуда рейс 2244 «Эр Франс» возьмет курс на московский аэропорт Шереметьево. Время вылета — 12.55. В его распоряжении было всего полчаса. В душе он был очень благодарен этой синей линии на полу. Она значительно облегчала переход, тем более сейчас, когда его мысли были далеко отсюда. Мартен думал о Ребекке.

Коваленко рассказал ему, что она остановилась вместе с баронессой де Вьен в апартаментах на восьмом этаже отеля «Балчуг Кемпински». Весь этот этаж вместе с седьмым были заняты Александром и теми, кто готовил его коронацию. В этой связи люди из ФСО, должно быть, полностью оцепили эти два этажа, если не весь отель. Это означало, что у него нет практически никакой возможности добраться до нее самому. Значит, нужно придумать какой-то способ выманить ее к себе. У него не было ни малейшего представления, как это сделать. Оставалось надеяться, что способ все же найдется. Да и Коваленко в случае чего поможет.

Москва, Кремль. Все еще пятница, 4 апреля, 17.55

Ровно к четырем Мурзин доставил Александра в управление руководителя президентской администрации. Александра провели в офис, предложили кофе и попросили подождать. Ему сказали, что глава администрации находится сейчас на совещании у президента по делу чрезвычайной важности и прибудет сразу же, как только освободится. Прошел час, а ожидание все тянулось. Наконец в пятнадцать минут шестого пришел секретарь и повел Александра по неприметному коридору к частному кабинету Гитинова. Там его ожидал сам президент. Больше никого не было.

— Прошу вас, присаживайтесь, — учтиво пригласил Гитинов Александра в уютную гостиную.

Два стула с похожими на подушки сиденьями стояли напротив камина, в котором весело потрескивал огонь. Помощник принес чай и тут же удалился. Когда дверь за ним закрылась, Александру пришла мысль о том, что, хотя он беседовал с российским президентом множество раз, им еще ни разу не доводилось оставаться друг с другом полностью наедине. И еще подумалось, что Гитинов на деле физически гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд. Он обратил внимание, насколько широк ворот рубашки, охватывающий толстую шею президента. У него были мощные руки, а широкая грудь резко сужалась к талии. Широкие брючины словно маскировали выпуклые и мускулистые бедра, какие бывают у борцов или велосипедистов.

Да и сами ухватки Гитинова внушали определенное беспокойство. В Давосе он излучал добро и душевность в обстоятельствах, сложившихся после того, как Мартен канул без следа в горную реку. Тогда это диктовалось политическими соображениями. Здесь, у себя в кабинете, президент держался очень непринужденно, словно совершенно забыв о политике. Он спросил у Александра о планах коронации и свадьбы, о том, где они с царицей намерены провести медовый месяц. Высказал кое-какие предложения, упомянув о своих любимых черноморских курортах.

Его открытая, дружелюбная манера вести разговор, веселые искорки в глазах и теплая улыбка способны были обезоружить любого. Создавалось впечатление, что беседуешь со старым приятелем. Хотелось расслабиться самому и поддерживать беседу в том же непринужденном ключе.

Проблема заключалась в том, что все это было чистой воды притворством. В действительности Гитинов изучал его словно под микроскопом, тщательно анализируя каждое слово и каждый жест, пытаясь заглянуть за фасад и выяснить, соответствует ли форма содержанию или собеседник имеет скрытые амбиции и замыслы, а потому не достоин доверия.

Человеку, достаточно сообразительному, чтобы понять происходящее, подобная ситуация могла показаться пугающей и даже угрожающей. Однако Александр, хотя и понимал, что происходит, не был ни встревожен, ни напуган. Ведь это в нем течет императорская кровь, и это он, а не Гитинов вот-вот будет помазан на царство. Значит, пусть другие боятся и трепещут перед ним, а не наоборот. Вместе с тем он прекрасно сознавал и то, что сейчас не время и не место показывать когти. Поэтому Александр просто сел поудобнее, откинулся на спинку стула и завел вежливый разговор о какой-то ерунде, предоставив Гитинову полную возможность изучать себя с любого ракурса.

Беседа длилась двадцать минут. Они обменялись рукопожатием, и Александр ушел, еще раз выслушав от президента глубокие соболезнования, на сей раз по поводу безвременной кончины батюшки. Гитинов и сам вел себя по-отечески. Когда они прощались, со стороны могло показаться, что заботливый папаша провожает сынка в школу.

Если задуматься, то именно этого всего и следовало ожидать. Гитинов показал, кто в доме хозяин, заставив Александра ждать в приемной. А потом огорошил личной аудиенцией с целью как следует прощупать собеседника. Но не на того напал! Александр улыбнулся про себя, думая о том, как опозорился президент, пожелавший разыграть хитроумную партию. Тоже мне, гроссмейстер… Эта беседа на время отвлекла его ум от Николаса Мартена. Гулкий стук метронома затих.

— Ваше высочество, — напомнил о себе Мурзин, поворачивая руль черной «Волги». Отъехав от Кремля, они втискивались в густой автомобильный поток, ползший в вечерний час пик по набережной, которая широкой полосой шла вдоль Москвы-реки. — Вот копия визы Мартена.

Быстро развернув бумагу, Александр всмотрелся в бородатую физиономию. Лицо было болезненно худощавым, значительная его часть была скрыта густой бородой, а глаза, словно нарочно, несколько скошены в сторону. И все же не могло быть никаких сомнений в том, кому это лицо принадлежало. Мурзин не замедлил подтвердить сделанный вывод:

— Это дубликат его старого паспорта. Родился в Вермонте, США. В качестве нынешнего местожительства указан Манчестерский университет в Англии. Это брат царицы.

По-прежнему держа бумажку в руке, Александр посмотрел в окно. Контуры Москвы стали какими-то размытыми.

— Ваше высочество, — вновь подал голос Мурзин, глядя на него в зеркало заднего вида, — с вами все в порядке?

Ответа не последовало. Но после затянувшейся паузы на него из зеркала посмотрели глаза Александра.

— Царское Село, — проговорил престолонаследник твердым тоном. — Доставьте туда царицу и баронессу. Сегодня же вечером. Скажете им, что меня вызвали на срочное совещание. Учитывая свою возрастающую занятость, а также усиливающийся интерес прессы к моей персоне и персоне царицы, я хочу избавить их от всей этой кутерьмы. Никто не узнает, куда они уехали. Официальная версия будет гласить, что обе отбыли в неизвестном направлении, чтобы немного отдохнуть перед коронацией. И никто ни при каких обстоятельствах не должен узнать о Мартене. В особенности царица.

— А с ним-то что делать?

— О нем я сам позабочусь.

29

Москва, аэропорт Шереметьево, 18.50

Мартену пришлось снова встать в очередь. Теперь уже в Москве, к линии паспортного контроля. Где-то там, за будками с людьми в военной форме, его ждал Коваленко. А самому ему пока не оставалось ничего иного, как терпеливо стоять вместе с сотнями других в ожидании момента официального пересечения границы.

Коваленко на данный момент оставался единственным человеком, которому он сообщил о своем спасении. Рассказывать об этом другим, даже леди Клем, было опасно. Тогда весть могла дойти до Ребекки, а через нее и до Александра. Но позвонить надо было обязательно. Времени у него было предостаточно — очередь к паспортному контролю двигалась медленно. Он вытащил из кармана телефон, переданный ему от Коваленко, и набрал номер. Где бы она сейчас ни была, что бы ни делала, с ней непременно нужно было поговорить. Он хотел не только сообщить ей, что жив-здоров. Необходимо было, чтобы она приехала к нему, и побыстрее.

Манчестер, Англия.

В ту же минуту — 21.50 по местному времени

Она находилась дома у Леопольда, готовясь в ванной к непосредственному общению с ним. Сам Леопольд, мускулистый плотник, который ремонтировал ей квартиру, ожидал ее в темной спальне. Раздевшись донага, красавец с грубоватыми чертами лица валялся на кровати гигантских размеров, изнывая от нетерпения. Он привстал, когда из-за двери ванной до него донеслась приглушенная трель сотового телефона. Мелодия была незнакомая, значит, звонили ей.

— Ах, черт! — застонал он от досады. — Наплети чего-нибудь, лапочка. Отключайся — и дуй сюда.

— Николас Мартен! — громко прошептала леди Клем, едва не потеряв от ужаса голос. — Погодите. — Она вытянулась и посмотрела на собственное отражение в зеркале. — Кто это звонит? Хотя какая разница. Если вы хотели пошутить надо мной, знайте, что это очень жестокая шутка.

Однако ее лицо тут же густо залила краска. Клем поняла, что звонит действительно Мартен. Она поспешно схватила банный халат Леопольда, висевший на двери, и прикрылась, словно собеседник мог видеть ее в этот момент.

— Сволочь ты, Николас Мартен! — зашипела Клем, быстро запахиваясь в халат Леопольда. — Нашел время позвонить, ничего не скажешь. Ах ты, господи… — Ее била дрожь, поскольку до нее начал доходить смысл происходящего. — Жив! С тобой все в порядке? Ты где сейчас? Где?

Внезапно она опять перескочила на другую тему. Как всегда, ей трудно было совладать с эмоциями.

— А раньше ты не мог позвонить? Ты хоть знаешь, что я тут пережила? Знаешь, как беспокоилась? Горевала! Места себе не находила! Знаешь, на что едва не решилась?..

— Извини, Лео. Срочное семейное дело. — Леди Клем, уже полностью одетая, поцеловала плотника Леопольда на прощание в лоб. — Как вернусь, позвоню.

— Вернусь? — Мужчина приподнялся на кровати. — А куда это ты собралась?

— В Россию.

— В Россию?

— Да, в Россию.

30

Отель «Балчуг Кемпински». Суббота, 5 апреля, 1.50

«Так где же этот Мартен?»

Александр заворочался в темноте. Ему было непонятно, спит он или нет. Ребекка и баронесса находились уже в Царском Селе. Эту императорскую резиденцию под Санкт-Петербургом основала почти триста лет назад супруга Петра Великого для отдыха от государственных дел. Теперь же, выставив там охрану из ФСО, Александр превратил этот комплекс в прибежище иного рода — крепость, предназначенную для того, чтобы уберечь драгоценную жемчужину короны от ее брата.

«Так где же он?»

Согласно отметке иммиграционной службы в Шереметьево, Николас Мартен прошел паспортный контроль в 19.08 по московскому времени. В десять часов в отеле «Марко Поло», где он, согласно визе, должен был остановиться, его еще не было. Не было там его ни в одиннадцать, ни в полночь. Так где же он? Куда запропастился? Каким образом и с кем?

Ночной поезд «Красная стрела» Москва — Санкт-Петербург. Время то же

Николас Мартен, заложив руки за голову, откинулся на подушку и взглянул на Коваленко, дремавшего под тусклым светом ночника. За вагонным окном, в щели между раздвинутыми занавесками, проплывала Россия во тьме.

То ли скорость, с которой летел поезд, то ли стук колес — что-то живо напомнило ему ту давнюю ночь, когда он садился на Юго-Западный скорый в калифорнийской пустыне. Молодой, восторженный детектив, в котором все буквально зудело от рвения — настолько сильно было желание выполнить свое первое задание в качестве члена самого прославленного подразделения лос-анджелесской полиции. Мог ли он предположить, насколько длинна, темна и коварна окажется эта дорога? Как повлияет она на его судьбу…

Коваленко дважды громко всхрапнул во сне и повернулся лицом к занавешенному окну, к Мартену — задом. Их вместе несло по ночной России на северо-запад. Коваленко настоял на том, чтобы из аэропорта они направились прямиком на Ленинградский вокзал, а не в гостиницу «Марко Поло», где Мартену надлежало зарегистрироваться, как того требовала виза. Если они поедут в отель, популярно растолковал Коваленко, то это место может стать последним, которое Мартен увидит в своей жизни. После того как его визу проверили в Шереметьево, нет особого повода сомневаться, что о его прибытии донесут престолонаследнику. И тот узнает, где искать Мартена. А когда узнает…

— Что будет дальше, вы, товарищ, и сами можете догадаться. Он знает, куда вы направляетесь. А для остального мира вы и так уже мертвец.

Таким образом, вместо того чтобы лечь на гостиничную постель в Москве или в наспех вырытую яму, он сидел в спальном вагоне «Красной стрелы», отправившись вместе с Коваленко в Санкт-Петербург. Там их должна встретить леди Клем, которая прибывает авиарейсом из Копенгагена в 13.40. Встреча состоится неподалеку от Царского Села. Коваленко говорит, что именно там находится сейчас Ребекка.

31

Москва, отель «Балчуг Кемпински». Суббота, 5 апреля, 4.30

Сон никак не приходил.

Александр в одних трусах ходил из угла в угол, время от времени поглядывая в окно номера. Внизу проехало такси, потом грузовик, милицейская машина. Где-то там был Мартен. Где-то… Но где?

Пока ни Мурзин, ни кто-либо другой из его подразделения не смог выяснить, что случилось, после того как Мартен прошел паспортный контроль в Шереметьево. Получалось, что он просто вывалился наружу в безликой массе пассажиров и исчез, будто город поглотил его без следа.

Примерно то же должен был чувствовать Джон Бэррон в Лос-Анджелесе, когда рыскал по всем уголкам города в поисках Реймонда Оливера Торна. Но тогда Бэррону помогали средства массовой информации и девять тысяч сотрудников лос-анджелесского полицейского управления. А у Александра не было возможности объявить всеобщую тревогу. Потому-то они и не стали давать ориентировок ни пограничникам, ни таможенникам.

Это вам не сталинские времена. Уже не советский режим, но еще и не царизм. Прессу, конечно, немножко давят. Но если дело не доходит до прямой критики в адрес правительства, ограничения на свободу слова не столь уж велики. А пресса — она везде пресса: у репортеров обширные связи. К тому же есть Интернет. Узнай кто-нибудь, что брат царицы остался жив, и следующей об этом узнает сама Ребекка.

Принимая все это во внимание, выследить Мартена нужно было не только быстро, но и искусно, а главное, тихо. Было обещано немедленно выплатить крупную премию любому, кто укажет местонахождение Мартена. Однако его имя и причина розыска не назывались. Люди Мурзина оперативно отпечатали сотни копий фотографии Мартена с визы и раздали их avtoritetam — главарям российских мафиозных группировок. Под «охраной» этих группировок находились работники аэропортов и железных дорог, служащие отелей и ресторанов, водители такси, транспортники, муниципальные чиновники. Для подстраховки к операции подключили fartsovchikov — уличных дельцов черного рынка, blatnych — городскую шпану, а также patsanov — так называли себя бандиты помоложе и помельче. На всех этих типов вполне можно было положиться: они знали, когда нужно держать рот на замке, а глаза — широко открытыми. К тому же готовы были продать за твердую валюту хоть отца родного. А поскольку у этих людей имелись сотовые телефоны, быстрый сигнал о появлении Мартена был фактически гарантирован.

32

Поезд «Красная стрела», 6.25

Держа стакан с чаем, Коваленко засмотрелся в окно. Утренний свет едва тронул холодные серые просторы. За окном сменяли друг друга леса и водоемы: реки и ручьи перемежались с озерами и прудами. То там, то сям мелькали пятна еще не до конца сошедшего снега. Холод все еще прятался под голыми деревьями, которым предстояло зазеленеть лишь через несколько недель.

— Я тут подумал о вашем друге — детективе Хэллидее. — Коваленко посмотрел на Мартена, который сидел у противоположной стены маленького купе, держа свой стакан чая.

— Я говорил вам, что был с ним знаком, — мягко возразил Мартен. — Но не говорил, что он мне друг.

Русский, похоже, снова давил на него, как раньше, в Швейцарии. Но почему?

— Можете называть его, как хотите. В любом случае это был неординарный человек.

— Что вы имеете в виду?

— Вспомните результаты вскрытия. Уже после того, как он был убит, у него нашли рак поджелудочной железы. Жить ему оставалось месяц, от силы два. Тем не менее он без раздумий отправился в Париж, хотя у него уже был куплен билет в Буэнос-Айрес. И все это ради того, чтобы разузнать про Альфреда Нойса и сесть на хвост Реймонду Торну.

— Он неравнодушно относился к своему делу.

— Какому делу?

Николас недоуменно встряхнул головой:

— Не совсем понимаю вас.

— Ну как же, товарищ! А знаменитая бригада пять-два? Он служил там задолго до того, как о Реймонде Торне вообще стало слышно. Командовал бригадой Арнольд Макклэтчи, всеобщий любимец, не так ли?

— Не знаю.

— Вы с ним когда-нибудь встречались?

— С Макклэтчи?

— Да. — Коваленко изучающе смотрел на него.

Мартен замялся, но совсем ненадолго. Ему не хотелось, чтобы русский заметил его неуверенность.

— Встречался как-то раз, мельком.

— И каков он был из себя?

— Высокий, суровый. В общем, мужчина, который знает, чего можно ожидать от жизни.

— И все же Реймонд, то есть, извините, престолонаследник, убил и его.

Мрачный кивок.

Коваленко задержал на нем взгляд еще на секунду и опустил глаза.

— Что ж, как ни крути, а Хэллидей душой и телом был предан своей бригаде. Даже после того, как бригаду распустили, а его самого вытурили из полиции, он остался верен своему делу настолько, что заплатил за это по самой высшей ставке. Даже не знаю, способен ли на это я или, скажем, кто-нибудь другой. Вы-то как думаете, товарищ?

— Я всего лишь студент, который учится правильно разбивать парки. Архитекторам-ландшафтникам обычно не приходится проходить через такие испытания.

— Разве что в тех случаях, когда они пытаются вырвать свою сестру из лап умалишенного.

Мартен отхлебнул чаю и откинулся назад. Теперь уже он внимательно изучал Коваленко.

— На кого вы работаете? — спросил он наконец.

Коваленко ухмыльнулся:

— На МВД. А вы что подумали?

— Нет, на кого вы действительно работаете?

Опять усмешка.

— Хожу на работу, получаю зарплату, стараюсь не задавать лишних вопросов. От них бывают одни неприятности.

Мартен сделал еще глоток и посмотрел в окно. Впереди виднелся огромный чешский электровоз «шкода», тащивший длинный состав по крутой дуге. Из-за замедлившегося хода стук колес стал отчетливее. Но затем рельсы выпрямились, и издали послышался тонкий гудок. Машинист добавил скорости, поезд пошел веселее. Было без пятнадцати семь. Час с четвертью до прибытия в Санкт-Петербург.

— Эй, товарищ! — Коваленко выразительно погладил бороду.

Мартен непонимающе уставился на него:

— Что еще?

— Как только наш царевич узнает, что вас нет в отеле, он начнет искать вас повсюду. Паспортный контроль подтвердит факт вашего приезда, и престолонаследник пошлет своих людей вынюхивать ваш след. Искать будут человека, похожего на ваш фотопортрет на визе.

— Так искать-то будут в Москве.

— Да что вы говорите? — Коваленко опять погладил бороду.

— Полагаете, мне нужно побриться?

— И постричься тоже.

33

Москва, отель «Балчуг Кемпински», 7.20

«Где же он? Где Мартен?»

Александр вел телефонный разговор с Мурзиным, не обращая внимания на трезвонивший в то же время другой свой телефон — сотовый. По тому, насколько часто мобильник принимался звонить в последние часы, он догадывался, что это баронесса желает получить ответ на вопрос, почему их с Ребеккой безо всякого уведомления и предварительного разъяснения спешно отправили в Царское Село.

Но у него самого сейчас был куда более важный вопрос к Мурзину: почему до сих пор нет никаких новостей? В чем дело? Мартен определенно приехал в Москву. Он был уверен, что его сестра находится именно здесь. У него не было никакого повода предполагать, что она уехала в какое-то другое место. И он должен быть здесь.

— Прошло еще слишком мало времени, ваше высочество, — мягко попытался Мурзин успокоить Александра. — Его фотографии раздали лишь вчера поздно вечером. А сегодня еще даже не рассвело.

— Это не ответ, а отговорка, — резко оборвал его Александр, явно копируя баронессу.

— Обещаю вам, ваше высочество, — невозмутимо продолжил полковник, — что к этому времени завтрашнего дня его найдут. В Москве нет ни одного угла, мимо которого он мог бы пройти незамеченным.

Долгое время Александр держал трубку молча, не зная, что сказать. Просто сидеть и ждать никуда не годилось, но что еще сделаешь в такой ситуации? Его мысли беспокойно бегали. Что, если Мартену каким-то образом удалось раздобыть номер сотового телефона Ребекки? Тогда он просто позвонил бы ей. Но это было полностью исключено. Номер меняли каждый день. На такую меру пришлось пойти после того, как хакеры, взламывая системы электронной защиты, дважды выведывали его, пытаясь лично побеседовать с новой царицей. Ребекке было сказано, что по мобильному телефону она может звонить только сама, а все входящие звонки тщательно проверяли царскосельские операторы и два ее личных секретаря. Так что связаться с нею по телефону у Мартена не было никакой возможности. И тут Александру в голову пришла новая мысль, от которой по коже пробежал мороз.

— А не могло ли случиться, — пробормотал он Мурзину, почти перейдя на шепот, — что он вовсе не в Москве? Вдруг он каким-то образом все разузнал и едет сейчас в Царское Село?

— Ваше высочество, — снова протянул Мурзин успокаивающе, — так откуда ж ему знать? А если и разузнал, то дворец битком набит агентами ФСО. Он даже на травинку там ступить не сможет, не то что к ней в покои попасть.

В глазах Александра вспыхнул гнев, и он почувствовал, что у него взмокли ладони.

— Полковник, не вам говорить мне, что может и что не может сделать Мартен. Мы имеем дело с человеком, который выжил в таких обстоятельствах, когда все считали, что у него нет ни малейшего шанса. Он опасен и коварен. У меня самого была возможность в этом убедиться. — Он с трудом подавил приступ тошноты. — Распространить розыск на Санкт-Петербург, а также на все железнодорожные, автомобильные и даже пешие пути, ведущие в Царское Село.

— Есть, ваше высочество, — вежливо подчинился Мурзин.

— А мне подать вертолет.

— Куда, ваше высочество?

— В Царское Село.

34

Московский вокзал, Санкт-Петербург, 8.35

Мартен сошел с поезда сразу следом за Коваленко. Бредя по вокзалу в толпе пассажиров, они выглядели обычными приезжими. Мартен был чисто выбрит, да и прическа его стала гораздо короче. Эту услугу оказал ему проводник. Пачки сторублевок, которую сунул ему в руку Коваленко, оказалось достаточно, чтобы в купе появились также бритва, мыло, старые ножницы и небольшое зеркальце на подставке. Остальную работу проделал сам Мартен, который долго возился, склонившись над раковиной одного из двух крохотных туалетов, располагавшихся в голове и хвосте вагона. Конечно, на конкурсе парикмахеров его прическа вряд ли заняла бы призовое место, но без бороды и с коротко подстриженными волосами опознать его по фото с визы было практически невозможно.

Возле окошек билетной кассы Коваленко приметил молодого человека в потертых джинсах и с сигаретой во рту, который сидел, скрестив ноги, прямо на грязном полу и что-то бренчал на гитаре. Выглядел этот тип слишком уж знакомо. Коваленко не пришлось долго вспоминать. Ну конечно же, это был тот самый торговец наркотиками и по совместительству наркоман, которого он арестовал несколько лет назад по подозрению в убийстве другого наркодилера. Позже с арестованного сняли обвинения, однако урок, как видно, не пошел ему впрок, потому что старый знакомый был снова «во всей красе», занятый любимым делом, только теперь не в Москве, а в Питере.

Несколько приблизившись, Коваленко отметил про себя, что при всей кажущейся неадекватности наркоман довольно зорко поглядывал на людей, сходящих с поезда. Очевидно, он высматривал какого-то определенного человека. Невозможно было определить, заметил ли он самого Коваленко, а если заметил, то узнал ли.

Впереди виднелся коридор, ведущий направо. Над поворотом был указатель, приглашавший тех, кому надо было совершить пересадку на Транссибирский экспресс. Коваленко быстро нырнул в коридор, чтобы скрыться с глаз наркомана. Десять секунд спустя его догнал Мартен.

— Они уже здесь, — тихо известил его Коваленко.

— Кто?

— Шпионы Александра.

— Они нас видели?

— Черт их знает. Может быть. Идите и не оборачивайтесь.

35

Москва, отель «Балчуг Кемпински», 9.55

Он был просто неотразим: черные волосы зачесаны назад, свитер, темные брюки, короткая кожаная куртка и удобные замшевые туфли. Следом за Мурзиным Александр взбежал по короткой лестнице на вертолетную площадку на крыше. Мурзин распахнул дверь, и оба зажмурились от теплых солнечных лучей.

Прямо перед ними стоял российский военный вертолет «Камов-60» с медленно вращавшимися винтами, полностью готовый к взлету. Через полминуты они расположились в кабине, двери закрылись, ремни безопасности защелкнулись. В этот момент у Мурзина зазвонил сотовый. Он принял звонок и тут же передал телефон Александру.

— Это вас, ваше высочество. Из дворца.

— Ребекка?

— Баронесса.

Царское Село. Время то же

Яркий свет, щедро лившийся в окна большой дворцовой библиотеки, падал не только на баронессу. Солнце освещало все помещение с темной громоздкой мебелью, стенными панелями из белого мрамора, полками красного дерева, сплошь заставленными альманахами, календарями, путевыми альбомами и антологиями. Все это служило смутным напоминанием о прошлом. Но в данный момент прошлое не имело для баронессы никакого значения. Ее волновало и злило настоящее.

— Я уже несколько часов пытаюсь тебе дозвониться, — проговорила она на безупречном русском, отчитывая Александра, словно мальчишку. — Уже в двадцать мест позвонила. Почему не отвечаешь?

— Я… — начал заикаться он, — приношу извинения. Тут кое-какие другие дела…

— Какие еще другие дела? И с какой стати нас доставили сюда среди ночи? Что интересно, от тебя ни слова. На улице уже темно, и тут являются люди из ФСО, берут нас в охапку и увозят из Москвы. Потому что ты, оказывается, очень занят. А наше дело — сидеть взаперти.

Александр махнул рукой, сделав Мурзину знак открыть дверь, отстегнул ремень и вылез наружу, затем отошел подальше от вертолета.

— Баронесса, хочу вам сообщить, что брат Ребекки жив. Прибыл в Москву вчера вечером. Потому мне и пришлось отправить вас с ней в Царское Село.

— Где он сейчас?

— Нам пока неизвестно.

— А ты уверен, что это именно он?

— Да.

— Значит, царица была права с самого начала.

— Баронесса, Ребекке неоткуда знать об этом.

Баронесса де Вьен, дойдя до середины библиотеки, резко развернулась на месте и направилась к окну.

— К черту Ребекку, — злобно фыркнула она. — Есть новости, которые куда важнее.

— Что за новости?

— Вчера ты встречался с президентом Гитиновым.

— Да, и что же?

Она быстрым движением заправила прядь волос за ухо и повернулась спиной к излишне яркому свету.

— Ты ему не понравился.

— Это как понимать?

— Ему не понравилось то, как ты держался. Слишком высокомерно.

— Баронесса, я был подчеркнуто вежлив. Мы поговорили, и я не сказал ничего такого. Если это считать высокомерием…

— Он видел тебя насквозь. С его точки зрения, ты слишком силен. И питаешь тайные амбиции.

Александр самодовольно ухмыльнулся и посмотрел на Москву-реку и громаду Кремля за нею.

— А он, оказывается, проницательнее, чем я думал.

— Гитинов не дурак, иначе не стал бы президентом. Так что винить в возникших трудностях следует тебя, а не его. — Тон баронессы был резок.

Александр поспешно повернулся спиной к вертолету, будто Мурзин и экипаж могли увидеть выражение его лица или, хуже того, подслушать разговор.

— Неужели твоя жизнь ничему тебя не научила? Неужели так сложно усвоить простое правило? Никогда, никому, ни за что не показывать, что у тебя на уме. — От библиотечных окон баронесса направилась в глубь библиотеки.

— Ты хоть в состоянии представить, чего стоило вытащить тебя на то место, которое ты сейчас занимаешь? — продолжила она. — Я говорю не только о годах, которые потребовались, чтобы выковать твой характер. Не только о годах физической и иной, очень специфической подготовки с целью сделать из тебя сильного и жестокого человека, достойного стать государем всея Руси. Я говорю еще и о политических маневрах. — С каждым словом злоба ее росла. — Кто почти два десятилетия обрабатывал триумвират — вместе и по отдельности? Кто втирался в доверие к этим людям, кто проникал в их мысли, разбирался с их проблемами, давал им деньги, много денег? Кто убедил их в том, что единственный способ стабилизировать страну и укрепить ее национальный дух — это восстановить монархию? Кто убедил их потребовать от сэра Питера Китнера отречения в твою пользу? — Гнев баронессы достиг высшего накала. — Так кто же?

— Вы, — еле слышно пробормотал он.

— Да, я. А значит, слушай меня внимательно, особенно сейчас. В отношениях между президентом и триумвиратом по сей день сохраняется немалая враждебность. Напоминаю, что именно эти трое оказали давление на обе палаты парламента, чтобы тот принял решение о реставрации монархии. Они пошли на это, поскольку я убедила каждого из них, что такой шаг в наилучшей степени служит не только интересам России, но и их собственным целям. Только поэтому они применили свое влияние и устроили все, как нужно.

А президент, в свою очередь, с самого начала в частном порядке высказывал опасения, что ты затмишь его на политическом небосклоне. И эти страхи отчасти подтвердились, когда ты удостоился столь огромного внимания со стороны всего общества. Он прекрасно понимает, что такое быть знаменитостью. В голове у него засела мысль о том, что у тебя уже слишком много влияния.

И очень плохо то, что за три недели до коронации ты дал ему новый повод для беспокойства. Подумай, что будет, если ему удастся выдать свои страхи за обеспокоенность проблемами государственной безопасности. Что, если он станет убеждать других в том, что ты самодовольный тип с большим разрушительным потенциалом? Если эта идея найдет хоть какой-то отклик в парламенте или у кого-нибудь из всемогущей троицы? Тогда не помогут ни мое влияние, ни твоя популярность. Все может рухнуть в один момент. Не исключены досрочные парламентские выборы, которые положат конец монархии, не успевшей даже возродиться. Для президента Гитинова такие выборы, — тут тон баронессы стал ледяным, — будут подарком судьбы.

— Что же мне делать?

— Президент любезно согласился откушать с тобой чаю. Встреча назначена на шесть вечера в Кремле. Сказано, что за чаем ты принесешь ему извинения за любое непонимание, которое вчера могло возникнуть между вами, и самым недвусмысленным способом заверишь его в том, что у тебя нет никаких иных амбиций, помимо служения на благо российского народа. Я достаточно ясно все объяснила, — спросила она и после некоторых колебаний смягчила тон, — мой милый?

— Да.

— Так ты уж постарайся.

— Хорошо, матушка, — пробубнил Александр.

В трубке послышался щелчок, но он какое-то время продолжал прижимать телефон к уху. Его захлестывала ненависть. Он ненавидел ее, Гитинова — всех. Ведь это он царевич, а не кто-то другой. Так какого же черта они донимают его, сомневаются в нем самом и его намерениях? Тем более после того, как он все выполнил, согласился на все их требования.

Перед ним маячил темный силуэт вертолета: дверь открыта, лопасти винтов медленно вращаются. Так что же делать — наплевать на Мартена и отослать вертолет обратно? Внезапно картина оживилась: из вертолета выпрыгнул Мурзин и быстро засеменил навстречу. В руке он сжимал переговорное устройство. Определенно что-то случилось.

— Что там?

— Коваленко. Тот самый инспектор из МВД, специалист по расследованию убийств, который был с Мартеном в Давосе. Замечен в Санкт-Петербурге сходящим с московского поезда.

— Мартен с ним?

— Сначала был один, но через какое-то время на вокзале его догнал какой-то человек.

— Кто это был — Мартен?

— Возможно, но тот мужчина был гладко выбрит и с короткой прической. Мартен, когда проходил паспортный контроль, был с бородой и длинными волосами.

— Считаете, бритва и ножницы ему не по карману? — съязвил Александр, ощущая одновременно, как в груди ухнуло сердце. Его обдала волна страха, от которой внутри противно затикал метроном. — Где же теперь этот Коваленко и его друг?

— Не знаем, ваше высочество. Заметивший его наш человек поначалу даже сомневался, стоит ли вообще докладывать, не то что идти за Коваленко следом. Ведь отслеживать приказано было другого. Мы навели справки в МВД — Коваленко числится в отпуске. Жена это подтверждает. Говорит, что уехал вчера на Урал, побродить там с палаткой. Причем уехал один. Кажется, в рамках какой-то оздоровительной программы.

— Санкт-Петербург далеко от Урала, — побурел Александр от бешенства. — Мы же распорядились отстранить Коваленко от этого дела. Почему он вернулся?

— Не знаю, ваше высочество.

— Так выясните! И на этот раз узнайте точно, в каком именно отделе министерства он работает, кому конкретно подчиняется.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Александр на долю секунды задержал разъяренный взгляд на полковнике и отвел глаза. Мурзин заметил, как лицо царевича исказила гримаса, словно от внутренней боли. В следующую секунду Александр снова поднял глаза.

— В Санкт-Петербурге поднять на ноги всех, — холодно приказал он. — Коваленко и человека, который с ним, разыскать немедленно.

36

10.57

Москва скрылась внизу под пышной периной облаков. Резко взмыв, вертолет завис ненадолго, словно осваиваясь в небе, и взял курс на Царское Село.

«Матушка» — так Александр назвал баронессу. Он не называл ее так с самого детства и сейчас не знал, почему у него вдруг вырвалось это слово. Со злости или просто так. Да, она прочитала ему нотацию по поводу Гитинова. А если бы он прибыл в Царское Село? То, что баронесса в припадке ярости превзойдет саму себя, не вызывало сомнения. Ее совершенно не будет интересовать причина его приезда, как, похоже, ни капли не волнует неожиданное появление Николаса Мартена. Личные чувства и заботы Александра не имеют для нее никакого значения, да и, если вдуматься, никогда не имели. Питеру Китнеру она отомстила. Теперь все ее помыслы о монархии и только монархии. А может быть, так всегда и было?

«К черту Ребекку!» — изрекла она. А вот это уж слишком. Ни баронессе, ни кому-либо другому не позволено посылать Ребекку куда-либо. И сам он вовсе не намерен терять любимую из-за ее брата.

Резко повернувшись к Мурзину, он повысил голос, чтобы перекричать рев двигателей:

— Как только прибудем на место, у царицы необходимо изъять сотовый телефон. Будет спрашивать зачем — скажете, что снова меняем номер, только теперь нужно перепрограммировать сам аппарат. И никаких звонков к ней не пропускать — ни по какому-то другому телефону, ни по стационарной линии. Если захочет позвонить сама, разъяснить, что возникли проблемы с центральным коммутатором. Над устранением поломки работают. Ни при каких обстоятельствах не допускать контактов с кем-либо, кто находится за пределами дворца. И саму из дворца не выпускать. Но в то же время не давать ей никаких поводов для беспокойства. У нее не должно сложиться впечатление, что происходит нечто чрезвычайное. Приказ ясен?

— Так точно, ваше высочество.

— Далее, без лишнего шума удвоить охрану по периметру дворца и каждому сектору придать взвод с собаками. Одновременно выставить на каждом входе и выходе из здания пост из четырех агентов ФСО: двое снаружи, двое внутри. На территорию никого не впускать без предварительного вашего или моего разрешения, но и в таком случае у человека должен быть оформлен пропуск по всем правилам. Это касается всех поставщиков, обслуживающего персонала, дворцовой прислуги и личного состава ФСО. Разъяснение простое и для всех одно: усиливаем меры безопасности по мере приближения дня коронации. Ну что, полковник, вопросы есть?

— Вопросов нет, ваше высочество. — Мурзин энергично потянулся за своим портативным радиопередатчиком.

Александр выслушал, как полковник дает по радио инструкции штабу ФСО в Царском Селе. Затем расслабился в кресле, машинально проведя кончиками пальцев по груди своей кожаной куртки. Нож был на месте — во внутреннем кармане. Его присутствие, как всегда, успокаивало и придавало уверенности.

Было начало двенадцатого. Значит, на месте будут примерно в час тридцать. Его план был прост и надежен. Баронесса наверняка на него согласится, когда успокоится и вникнет в подробности.

Ребекку пришлось отправить из Москвы в Царское Село, так как появились данные о том, что ее брат жив и находится в Москве. Поскольку Мартен — а в том, что спутник Коваленко и есть Мартен, сомневаться не приходилось — прибыл к настоящему времени в Санкт-Петербург и, возможно даже, направляется во дворец, самым простым выходом представлялось переправить Ребекку воздушным путем из Царского Села обратно в Москву. Для этого есть неотразимый предлог: приглашение на чаепитие с президентом на шесть часов. А разве есть более надежный способ растопить лед в президентской душе, чем пожаловать к нему со своей очаровательнейшей невестой?

Баронесса наверняка сразу же ухватится за такую идею, то есть быстро сменит гнев на милость. А Ребекку перевезут подальше от ее брата. Все должно произойти почти молниеносно. Придется улетать практически сразу же после прибытия, потому что необходимо успеть обратно в Москву, чтобы переодеться к чаепитию у президента.

Александр посмотрел на Мурзина, а затем вниз, на русский пейзаж. Гигантский массив земли, в значительной степени все еще не освоенной, пересекали реки, наполняли озера, покрывали леса. Железные и автомобильные дороги лишь изредка разрезали спокойную равнину. Огромна Россия и еще огромнее кажется, когда летишь над ней. Вскоре она почувствует его неуемную энергию, которая затронет каждый уголок этой земли. Не сразу, постепенно, по мере того, как он будет становиться ее верховным властителем.

И все же, несмотря на все планы и уже принятые меры, нерешенной оставалась проблема Мартена. Александру следовало прикончить его еще в Париже, когда для этого была удобная возможность. Или даже до Парижа — отправиться в Манчестере к нему на квартиру и убить его там. Но он не пошел на это из-за Ребекки.

Ранее утром, выходя из-под обжигающе ледяного душа, он увидел собственное отражение в зеркале и невольно ужаснулся. Александр не помнил уже, когда в последний раз позволял себе рассматривать свое тело, покрытое уродливым узором шрамов. Некоторые были хирургическими, другими расписал его лос-анджелесский полицейский Полчак из своего проклятого дробовика. Эти пули уничтожили бы его, если бы ему не удалось увернуться в последний момент и если бы не пуленепробиваемый жилет Джона Бэррона. Этот бронежилет Реймонд надел «на всякий пожарный» после определенных раздумий, перед тем как выехать из дома Бэррона в аэропорт Бербанка. Никуда не делся и еле заметный шрам на горле, где его чиркнула пуля Бэррона, когда Реймонд совершал свой кровавый побег из здания криминального суда.

По правде говоря, ему давно уже следовало погибнуть. Но он не погиб, потому что каждый раз одерживал верх благодаря традиционному сочетанию интеллекта, мастерства и везения. И еще благодаря самому Провидению, которое придавало ему силы, помогая стать тем, кем на роду написано, — самодержцем всея Руси. Именно предначертанная Богом судьба спасла его от гибели в Лос-Анджелесе. И сохранит сейчас, на борту русского военного вертолета, который держит курс на Царское Село.

Но и Мартен не погиб. Он тоже здесь, вопреки всему. Он всякий раз появляется там, где ему не следует быть, — в Лос-Анджелесе и Париже, в Цюрихе и Давосе, недавно в Москве, а теперь вот в Санкт-Петербурге. Всегда тут как тут. Ну почему? Какое место отводит ему Господь в своих замыслах? Ответа на этот вопрос Александр не знал.

37

Санкт-Петербургский морской яхт-клуб на набережной Мартынова. Все еще суббота, 5 апреля, 12.50

Подняв воротник, чтобы защититься от пронизывающего ветра, Мартен стоял на углу, возле бара, заглядывая внутрь через окно. Коваленко с бокалом в руке беседовал там с высоким мужчиной, лицо которого было иссечено морщинами. Голову морского волка венчала грива седых кудрей.

Прошло уже почти полчаса с тех пор, как Коваленко оставил Мартена во взятом напрокат бежевом «форде», сказав, что уходит буквально на пару минут. Минуты шли, а тот все болтал и пил, словно находился в бессрочном отпуске, а не пытался нанять яхту.

Мартен отвернулся от стекла и зашагал к пирсу, рассматривая полоску островов, разделенных удобными проливами. Вдалеке слева виднелась гигантская чаша стадиона имени Кирова, рядом искрились под солнцем воды Финского залива. Коваленко сказал, что им повезло. В это время гавань Санкт-Петербурга обычно забита льдами, но нынешняя русская зима выдалась мягкой, а потому реки, гавань и, скорее всего, весь залив практически свободны от ледяных заторов. Это означало, что судоходные пути хотя еще небезопасны, но все-таки открыты.

Мысль насчет того, чтобы вывезти Ребекку из России на яхте, пришла Мартену в поезде, под стук колес и храп спящего Коваленко. Выманить ее из Царского Села — это еще полдела. Если Клем позвонит ей, невинным тоном сообщит о своем приезде в Санкт-Петербург и спросит, не может ли Ребекка на часок отвлечься от своих светских обязанностей, чтобы встретиться с давней подругой, та согласится без раздумий. А уж за пределами дворца обе найдут способ избавиться от провожатых из ФСО. Ребекка просто скажет охране, что им необходимо пообщаться наедине. Если же Ребекка застесняется разговаривать так с телохранителями, то у Клем с этим проблем точно не будет. Затем нужно подобрать подходящее место — собор, модный ресторан, музей, откуда уйти незамеченными можно самыми разными путями, стоит лишь остаться вдвоем.

Но что делать после? Обретя огромную популярность, будущая царица превратилась в любимицу мировых СМИ. Изображения Ребекки, как и портреты Александра, мелькали везде и практически на всем — от телеэкранов, газет и журналов до футболок, кофейных кружек и даже детских пижам. Куда бы она ни направилась, ее непременно узнали бы. Будь то железнодорожный вокзал или аэропорт, в любом месте тут же собралась бы толпа любопытствующих с неизбежными расспросами: «А куда это едет царица? Да еще в открытую, без охраны и без своего царевича?»

Тем же вопросом зададутся и власти, которые немедленно поставят ФСО в известность о чрезвычайном факте. Даже если загримироваться с целью избежать обнаружения, без билета и паспорта не обойтись никому, в том числе загримированной царице. Добавьте к этому расписания, погодные условия, задержки рейсов, и вы окончательно убедитесь в том, что обычные разновидности общественного транспорта стали слишком громоздки и неудобны для тех, кто желает совершить быстрый и успешный побег.

Поэтому Мартену пришлось задуматься об альтернативных способах выбраться не только из Санкт-Петербурга, но и вообще из России, причем быстро, скрытно, руководствуясь лишь собственным «расписанием». Частный самолет был удобен, но слишком дорог. К тому же необходимо было предварительно заполнить план полета. Еще одной альтернативой была машина, взятая напрокат Коваленко. Но при необходимости на дорогах можно быстро выставить блокпосты, сквозь которые и мышь не проскочит. Да и до ближайшей границы далековато — хоть в Эстонию на запад, хоть в Финляндию на север.

А вот идея нанять частную яхту, которая способна без задержек выйти из Санкт-Петербурга и быстро покинуть российские территориальные воды, выглядела одновременно интригующей и привлекательной. В итоге обсуждения с Коваленко родился план, казавшийся идеальным. Его осуществлению должны были способствовать личные связи Коваленко, которыми тот обзавелся за годы работы в правоохранительных органах. Отсюда и переговоры о найме судна с экипажем, которые Коваленко сейчас вел с седым мужчиной в баре.

Замысел мог кому-то показаться идиотским, но пока работал без сбоев. Клем в ожидании пересадки в Копенгагене созвонилась с Мартеном по мобильному телефону, чтобы сообщить, что успела поговорить с Ребеккой как раз перед завтраком. Действовала Клем, как всегда, прямо и решительно: позвонила сразу в Кремль, представилась, сообщила необходимые сведения, чтобы подтвердить свое высокое происхождение, после чего ее соединили с секретарем Ребекки в Царском Селе. Ребекка тут же согласилась встретиться с подругой наедине в Государственном Эрмитаже, давним покровителем которого был лорд Престбери. В качестве его дочери Клем имела доступ в закрытые помещения музея.

Было около часа дня. Через какие-нибудь полтора часа Клем прибывает в аэропорт Пулково, где ее на своей арендованной машине встретят Мартен с Коваленко, чтобы доставить в Санкт-Петербург. В полчетвертого она встретится в Эрмитаже с Ребеккой, после чего начнется осмотр музея. В четыре Ребекка и Клем войдут в тронный зал Петра Великого, где их уже будут ждать Мартен и Коваленко. Если все пойдет по плану, в пятнадцать минут пятого они вчетвером выйдут оттуда через боковую дверь и направятся прямиком к причалу для прогулочных судов, расположенному напротив музея. У причала при условии, что Коваленко удастся договориться с этим самым морским волком, их будет ожидать катер или яхта, годные для выхода в море. Мартен, Клем и Ребекка не мешкая поднимутся на борт и скроются в каюте, от чужих глаз подальше. Через несколько минут судно отчалит, чтобы отправиться вниз по Неве в Санкт-Петербургскую гавань, а оттуда — в Финский залив. После ночного перехода пассажиров будет ожидать встреча с Хельсинки. Коваленко же останется лишь вернуть взятую напрокат машину и ближайшим поездом уехать в Москву.

Конечно, поняв, что Ребекка сбежала, ФСО поднимет тревогу. Но к тому времени будет уже поздно что-то изменить. В их силах было объявить чрезвычайное положение в каждом аэропорту, обыскать каждый поезд, остановить каждую машину. Но они не найдут ничего. Даже если заподозрят, что она ушла от них морем, откуда им знать, на каком именно из сотен судов и суденышек, кишащих в этих водах? Останавливать каждую лодку? Невозможно. Но даже если и попытаются, то к моменту, когда будет объявлена тревога и русские сторожевые корабли вступят в дело, уже стемнеет. Ребекка, Клем и Мартен будут в международных водах или очень близко к ним — иными словами, в безопасности.

Таким образом, сейчас, когда Клем была уже на подлете, а Коваленко договаривался о яхте, начинался новый отсчет времени. Вопрос ныне заключался в том, сложатся ли в мозаику остающиеся кусочки, да так, чтобы та не рассыпалась вновь. Из всех этих кусочков самым проблематичным оставалась Ребекка. Даже банальная поездка из Царского Села в Санкт-Петербург может оказаться сопряжена для нее с огромными трудностями, если вдруг запротестует служба безопасности. Но и исходя из того, что до Санкт-Петербурга она все же доберется без особых проблем, невозможно предположить, что произойдет, когда она придет в Эрмитаж и встретится там с леди Клем. Ведь направляется Ребекка на приятную прогулку с подругой, а вместо этого неожиданно столкнется лицом к лицу с Николасом. Одна эта встреча обещает гигантское эмоциональное потрясение. А как она отреагирует через минуту на правду, которую он расскажет ей об Александре? Хватит ли у нее душевной силы и стойкости, чтобы поверить ему и согласиться на немедленный отъезд из Санкт-Петербурга? Это уже отдельный вопрос. Однако в первую очередь именно от него зависит весь их план.

— Эй, он желает, чтобы с ним расплатились прямо сейчас, — объявил, приближаясь, Коваленко, за которым следом шел вразвалочку седой мужчина. — Битый час толковал с ним о дружбе и доверии. Пытался убедить его, что вы обязательно заплатите позже. Однако уговоры не помогают. У него есть яхта и экипаж, который не задает лишних вопросов. Но бизнес у него слишком рискованный. Боится, что случится что-нибудь — и плакали его денежки. А у меня таких денег попросту нет.

— Видите ли… — замычал Мартен. У него были лишь две кредитные карточки и менее сотни евро наличными. — А сколько он просит?

— Две тысячи долларов США.

— Две тысячи?

— Да, — пробасил по-русски седой, отодвинув Коваленко в сторону. — Деньги на бочку, — добавил он на неплохом английском.

— Кредитки, — произнес Мартен как можно решительнее.

Седой скривился и не менее решительно затряс головой:

— Нет. Доллары налом.

Мартен посмотрел на детектива:

— Скажите ему, это все, что у меня есть.

Коваленко открыл рот, но не успел произнести и слова.

— Банкомат, — отрезал моряк.

— Он хочет… — начал было разъяснять Коваленко.

— И без вас понял, — оборвал его Мартен, внимательно глядя на старика. — Банкомат? О'кей, — кивнул он, всей душой надеясь, что на обе карточки сможет получить аванс наличными, достаточный, чтобы покрыть жизненно необходимые расходы.

38

Царское Село, 14.16

Садовники задрали головы, услышав мощный рев вертолетного двигателя. Появившись из-за верхушек деревьев, «Камов-60» низко летел над покрытыми порыжевшей прошлогодней травой лужайками и свежими, только что засеянными клумбами обширного классического парка. Вертолет проплыл над морем фонтанов и скульптур, сделал резкий поворот у угла гигантского Екатерининского дворца и, перемахнув через густую рощу дубов и кленов, сел, вздымая клубы пыли, перед Александровским дворцом.

Рев тут же стих. Из вертолета появился Александр. Инстинктивно пригибаясь под лопастями, по инерции продолжавшими вращение, он с озабоченным видом побежал ко входу в левую анфиладу. В последний час им пришлось поспорить с необычно сильным встречным ветром, что снизило скорость вертолета и привело к перерасходу горючего. В итоге в Царское Село прибыли со значительным опозданием, а полет обратно в Москву без дозаправки был исключен. Иными словами, у него было совсем мало времени, чтобы забрать Ребекку и пуститься в обратный путь на встречу с Гитиновым.

У входа во дворец по стойке «смирно» вытянулись два агента ФСО, только что заступившие на пост. Один из них распахнул дверь, и Александр вошел.

— Где царица? — спросил он у другой пары офицеров, дежурившей внутри. — Где? — нетерпеливо вырвалось у него опять, поскольку немедленного ответа на первый вопрос не последовало.

— Ваше высочество! — отозвался резким эхом голос баронессы из другого конца длинного коридора с белыми стенами.

Вздрогнув, Александр обернулся на этот голос. Она стояла вдали, но на нее лился поток солнечных лучей, и черты ее лица были отчетливо видны. Темные волосы собраны наверху, на плечах — короткая норковая накидка. И конечно, брючный костюм от-кутюр. Тона традиционные — желтый и белый.

— Где Ребекка? — быстро зашагал он навстречу.

— Уехала.

— Что?! — Лицо Александра исказил ужас.

— Говорю же, уехала.

Баронесса провела Александра через спальню, откуда открывались драпированные двери в Сиреневый кабинет — любимую комнату жены Николая Второго, Александры. Баронесса ценила это помещение не за цвет и не за историю, а лишь за то, что проникнуть туда можно было не иначе, как через спальню и сквозь двойные двери. Таким образом, там можно было считать себя достаточно защищенной от случайных глаз и ушей. Чтобы еще лучше подстраховаться, баронесса плотно притворила драпированные двери за собой.

— Что это значит — уехала? — Александр еле удерживался от того, чтобы вспылить.

— Приказала людям из ФСО отвезти ее в Петербург.

— В Петербург?

— Она уехала примерно за полчаса до твоего прилета.

— В Петербурге находится Николас Мартен.

— Ты не знаешь этого наверняка. Единственное, что тебе известно, так это то, что в город прибыл московским поездом какой-то детектив из МВД. А вместе с ним то ли еще кто-то, то ли нет.

— А откуда вы это сами узнали? — Александр был искренне удивлен.

— Пытаюсь быть в курсе того, что творится вокруг меня.

— ФСО был отдан четкий приказ не выпускать ее из дворца.

— Но у нее сильный характер. — Губы баронессы тронула еле заметная усмешка.

До Александра внезапно дошла ужасная суть происходящего.

— Нет, из всех тут только у вас достаточно характера, чтобы решиться на такое. Это вы дали ей разрешение уехать.

— Она не обязана быть пленницей твоих фантазий или, — баронесса запнулась в поисках подходящего слова, — болезненных страхов.

Теперь Александру стало все окончательно ясно.

— Вы знали, что я прилечу!

— Да, знала, и мне вовсе не нужно было, чтобы она находилась здесь, когда появишься ты. Я знала, что ее присутствие лишь осложнит ситуацию, и ее желание куда-то поехать было как нельзя более кстати. — Взгляд баронессы подернулся льдом. — А вот твой приезд был верхом глупости. Ты — царевич, через каких-нибудь несколько часов тебе предстоит встреча, которая может стать самой важной в твоей жизни. А ведешь ты себя как какой-нибудь избалованный школьник, которому дали поиграть с военным вертолетом.

Александр пропустил эти слова мимо ушей.

— Куда она отправилась?

— За покупками. Во всяком случае, так мне сказала.

Александр рванулся к двери:

— Полковник Мурзин сейчас свяжется по радио с сопровождающими ее охранниками из ФСО. Они мигом доставят ее обратно.

— Вряд ли.

— Что?!

— Ты сильно рискуешь опоздать на так называемое чаепитие с президентом. А я не могу допустить, чтобы ты поставил под удар все, ради чего мы положили столько сил, бездельничая здесь в ожидании своей драгоценной «царицы».

— Она отправилась за покупками! — по-настоящему взорвался наконец Александр. — У нее, видите ли, шопинг! Вокруг нее соберутся толпы зевак! Всем до единого станет известно, где она сейчас. А что, если…

— Ее отыщет брат? — с ледяным спокойствием закончила его мысль баронесса.

— Да.

— Тогда придется немножко поработать полковнику Мурзину, не так ли? — с той же прямотой проговорила баронесса, не отводя от него взгляда. — Ты хоть понимаешь, что это означает? — продолжила она. Ее голос внезапно стал мягким, даже каким-то отстраненным, почти шелковым. — Понимаешь, что такое быть царем? — Она не отрываясь смотрела ему прямо в глаза, но вдруг отвернулась, подошла к окну и продолжила свою речь оттуда: — Сознавать свою неограниченную власть. Сознавать, что вся эта земля и все, что есть на ней — города, люди, армии, реки и леса, — это твое. — Баронесса выдержала паузу, чтобы ее слова дошли до сознания сына, а затем медленно повернулась к нему. — После коронации, мой милый, ты получишь эту власть навеки. И никто никогда не отнимет ее у тебя. Потому что ты готовился к ней, пролил ради нее кровь. У тебя будут силы и средства для того, чтобы защитить свою власть. Господу было угодно, чтобы я дала тебе жизнь, понеся от самого благородного семени России. Когда-нибудь у тебя будут свои дети, а у них — свои. Это будут наши дети, мой милый. Все они — мои и твои. Династия возродилась. Династия, которой будут бояться, восхищаться и которой будут безропотно повиноваться. Династия, которая когда-нибудь превратит Россию в самую мощную державу в мире. — По губам баронессы опять пробежала мимолетная улыбка, но ее глаза тут же сузились, а в голосе зазвучала сталь: — Но при всем том ты еще не царь. Господь посылает тебе новые испытания, и Гитинов — это меч в руке Божьей.

Медленно, почти неслышно баронесса двинулась к Александру, словно гипнотизируя его взглядом.

— Царь — это владыка. А владыка обязан быть мудр и хорошо знать своих врагов. Он обязан понимать, что недоверие или амбиции какого-то политика — это не то, из-за чего можно рисковать собственным будущим и будущим своих детей. Он обязан сознавать, что до тех пор, пока корона не увенчала его голову, будущий царь остается во власти этого политикана. Президент Гитинов влиятелен, проницателен и очень опасен. И обращаться с ним следует как с опасным инструментом. Его нужно ласкать, обхаживать, тихонько дергать за ниточки, как марионетку, пока он полностью не поверит в то, что ты не представляешь для него никакой опасности, что не мечтаешь ни о чем, кроме как стать номинальным монархом, который всю жизнь будет оставаться в его тени.

Баронесса остановилась перед Александром. Взгляд ее оставался прям и тверд.

— Как только это будет сделано, корона наша, — прошептала она. — Ты хорошо понимаешь это, мой милый?

Александру хотелось просто повернуться и уйти, но он не мог пошевелиться. Слишком велика была исходящая от нее сила.

— Да, баронесса, — сами собой прошептали его губы в ответ, а голос предательски дрогнул. — Понимаю.

— Тогда пусть Мурзин остается здесь, со мной. А ты немедленно возвращаешься в Москву, — сказала она как отрезала.

Александр безмолвно стоял и смотрел на нее словно пораженный молнией. Две простые мысли, одинаково злобные, терзали его сейчас. Так кому же в действительности будет принадлежать корона — ему или ей? И кто в большей степени марионетка — Гитинов или он сам?

— Ты слышал, что я сказала, мой милый? — Гневные нотки ее голоса ранили его.

— Я…

— Что?

Александр задержал на ней свой взгляд еще на несколько секунд, испытывая желание высказать ей все сразу. Заявить раз и навсегда, что с него хватит всех этих ее манипуляций. Но жизнь научила его, что такой ответ лишь вызовет бурю. Как и прежде, в нынешней ситуации шансов на то, что последнее слово останется за тобой, не было никаких.

— Ничего, баронесса, — наконец выдавил он из себя. А затем повернулся на каблуках и вышел вон.

39

Санкт-Петербург, 15.18

Преодолев Аничков мост, бежевый «форд» продолжил движение по забитому машинами Невскому проспекту — петербургским Елисейским Полям или, если угодно, Пятой авеню. Автомобиль был неприметен, он не выделялся из тысяч своих собратьев, сновавших по всему городу. Через несколько минут на берегу Невы вырос золотой шпиль Адмиралтейства, а напротив — величавое строение в стиле русского барокко. Это и был Эрмитаж.

— Высадите меня, немного не доезжая до музея, — обратилась леди Клем к Коваленко, сидящему за рулем. Она давно поглядывала на него с правого сиденья. — Там есть боковой вход. Я попросила Ребекку, чтобы она меня там ждала. У нас будет свой гид, который поведет на частную экскурсию. Думаю, этого будет достаточно, чтобы оторваться от ФСО, во всяком случае на время.

— Если предположить, что ей позволят отдалиться на такое расстояние, — нервно заерзал Мартен на заднем сиденье.

— Есть случаи, когда мы просто должны довериться судьбе, — наставительно произнес Коваленко, притормаживая за переполненным пассажирами городским автобусом.

— Да, — коротко бросил Николас и откинулся на спинку сиденья. Клем последовала его примеру.

Любовница была восхитительна. Мартен не мог припомнить, когда видел ее такой красивой в последний раз. У него буквально дыхание перехватило, когда он увидел ее — только что пересекшую линию паспортного контроля в аэропорту Пулково. Легкая походка, темные очки, черный кашемировый свитер, брюки и светло-коричневый плащ от Бэрберри. Стильный наряд довершала большая кожаная сумка.

А вот ее реакция на встречающих была далеко не столь лестной. Первым ей в глаза бросился Коваленко. А рядом с ним стоял в ожидании болезненно тощий мужчина с бритой физиономией и ужасающей прической.

— Господи, Николас, до чего же ты себя довел! — протянула она с неподдельной тревогой.

Больше ей ничего не удалось сказать, потому что Коваленко подхватил их под руки и быстро повел под порывами свежего питерского ветра к «форду», не дав даже возможности обняться. О том, что каждый из них подумал при встрече после долгой разлуки и немалых испытаний, предстояло сказать позже. Кроме того, Клем была вынуждена на время подавить в своей душе не самые лучшие чувства к Коваленко. Воспоминания о том, какой допрос с пристрастием он вместе с Ленаром устроил ей в Париже, к приятным явно не относились.

Отсчет времени уже шел. Подъезжая к Эрмитажу, все трое понимали, что самое главное сейчас для них — это Ребекка. Как она поведет себя при виде брата? Как прореагирует на правду об Александре? Как поступит после всего этого? Опасение, которое высказывал ранее Мартен, вообще не обсуждалось. Между тем и оно было небезосновательным: что, если судьба с самого начала не будет благосклонной и Ребекка не приедет вообще?

40

Эрмитаж, 15.25

Клем вышла из «форда» и направилась прямиком к боковому входу в Эрмитаж.

— Леди Клементина Симпсон, — представилась она охраннику в форме у дверей, приложив все силы к тому, чтобы ее британский акцент звучал как можно убедительнее.

— Да-да, конечно, — учтиво ответил страж по-английски и открыл перед нею дверь.

По мраморному коридору она зашагала к экскурсионному бюро. Снова представилась, повторив свое имя.

Через секунду дверь офиса отворилась, и оттуда вышла дородная женщина небольшого роста в аккуратно выглаженном форменном костюме.

— Я ваш гид, леди Клементина. Меня зовут Светлана.

— Благодарю вас. — Клем осмотрелась. На часах было полчетвертого.

Именно здесь и на это время была назначена встреча с Ребеккой. План заключался в том, чтобы попросить экскурсовода показать им Малахитовый зал. Там можно будет отделаться от провожатых из ФСО, поднявшись вместе с гидом на служебном лифте на второй этаж. Всего несколько шагов — и они окажутся в зале, из окон которого открывается отличный вид на реку и причал, что напротив музея. Яхта должна подойти без пяти четыре. Как только она покажется у берега, Ребекка и Клем устремятся в Малый тронный зал, посвященный памяти Петра Великого. По личной просьбе лорда Престбери после обеда этот зал закроется для посетителей. Они войдут туда лишь вдвоем, попросив гида подождать за дверью, под тем предлогом, что им предстоит важный разговор с глазу на глаз. Внутри их будут ждать Мартен и Коваленко.

15.34

Где же Ребекка?

Мартен стоял за Коваленко в очереди в одну из четырех билетных касс. Томясь в ожидании, люди вокруг болтали примерно на полудюжине языков. Еще шаг вперед…

— Если бы не я, вход в музей обошелся бы вам почти в одиннадцать долларов, — пояснил Коваленко. — А для русских плата составляет всего пятьдесят четыре цента. Поскольку вы со мной, побудете сегодня русским. Везет вам.

Неожиданно за их спиной раздался гомон. Все обернулись. Сквозь центральный вход в музей направлялись трое агентов ФСО в темно-синих костюмах. Между ними шла Ребекка, восхитительная в своей норковой шубке и крохотной шляпке с вуалью.

— Царица! — выкликнула какая-то женщина.

— Царица! — восхищенным эхом прокатился гул десятков голосов.

Но она уже исчезла — ее быстро провели внутрь люди из ФСО.

Мартен посмотрел на Коваленко:

— Это точно, я везучий.

15.40

Ребекка и леди Клем радостно бросились друг другу в объятия. Агенты ФСО между тем выгоняли людей из экскурсионного бюро. Через считанные секунды там остались лишь шестеро: три сотрудника ФСО, леди Клем, Ребекка и их гид Светлана Маслова.

Теперь предстояло выполнить нелегкую задачу. Улыбаясь и болтая о какой-то ерунде, Клем отвела Ребекку в угол помещения. Когда ее слова уже не могли долететь до остальных, она посмотрела Ребекке прямо в глаза.

— У меня для тебя сюрприз, — тихо произнесла Клем. — Нам нужно подняться на второй этаж без сопровождения ФСО. Ты можешь от них избавиться?

— Зачем?

— Нам важно остаться наедине. Тогда все объясню.

— Боюсь, это невозможно. Александр отдал им приказ не отходить от меня ни на шаг, пока он сам не прибудет сюда.

Леди Клем едва не охнула от страха:

— Александр едет сюда, в Эрмитаж?

— Да, а что? Что происходит?

— Ребекка… Ничего, ничего, я сама все устрою. — Клем быстро повернулась и бодро зашагала к кучке агентов ФСО. К счастью, все они были мужчинами.

— Мы с царицей в сопровождении гида поднимемся на второй этаж, в Малахитовый зал. Нам нужно побыть наедине.

Высокий, широкоплечий парень с маленькими глазками, похожими на точки, выступил вперед.

— Невозможно, — бесстрастно отчеканил он.

— Значит, невозможно, — начала заводиться Клем, но вовремя поняла, что в данной ситуации это не лучший образ действий. — Скажите, вы женаты? — вдруг поинтересовалась она, снизив голос до интимного шепота и отступив на полшага назад, чтобы подманить его к себе.

— Нет, — ответил парень, машинально следуя за ней.

— А сестры есть?

— Трое.

— Тогда вы поймете чувства женщины, которая еще не вышла замуж, но узнала, что уже беременна. Нетрудно догадаться, что она предпочтет обсуждать свое интересное положение без посторонних, тем более мужчин, даже если они, — тут Клем постаралась на чистом русском выговорить полное название их ведомства, — из Федеральной службы охраны.

— Так значит, царица?..

— А как вы думаете, зачем нам понадобилось пускаться на все эти хитрости, чтобы встретиться вне стен дворца?

— Получается, царевич еще не знает?

— Нет, и лучше ему пока не знать. Царица должна сама сказать ему об этом. — Клем бросила взгляд на двух других агентов ФСО. — Эта информация поступила вам на чисто доверительной основе. Вы понимаете?

Парень с точками вместо глаз неловко переступил с ноги на ногу.

— Ясное дело, понимаю.

— А теперь, — показала леди Клем на дверцу лифта в глубине офиса, — мы поднимемся наверх на служебном лифте. Светлана позаботится о том, чтобы нас с царицей не побеспокоили, когда мы войдем в зал поговорить по душам. У нее есть переговорное устройство. Так что в случае необходимости она немедленно свяжется с вами.

— Я… — промямлил парень. Было видно, что он все еще колеблется. Но отступать было нельзя ни в коем случае.

— Царица сейчас на виду у всей России. До свадьбы и коронации — какие-нибудь три недели. Она попросила меня о помощи по крайне деликатному делу. А вы, значит, берете на себя ответственность ей в этой просьбе отказать?

Он до сих пор пребывал в нерешительности. Маленькие глазки буравили Клем, выискивая признаки лжи, притворства, любой странности, выдающей неправду в ее словах. Однако она сыграла свою роль мастерски, и ничего подозрительного замечено не было.

— Ладно, — процедил парень наконец, — идите.

— Спасибо, — благодарно шепнула ему Клем по-русски.

41

15.45

Александр нетерпеливо подался вперед, ремень безопасности натянулся на его груди. Водитель старался на совесть — черная «Волга» мчалась в потоке машин по направлению к городу. Сзади остался аэродром Ржевка, где пилот посадил вертолет для дозаправки и будет дожидаться возвращения Александра с Ребеккой из Эрмитажа.

Александр находился здесь против воли баронессы. Но ему было наплевать на ее диктаторские замашки. Ей и в голову не могло прийти, чем занят сейчас царевич. Ею владела уверенность, что он, оставив Мурзина, сам вылетел в Москву. Иными словами, выполнил все ее требования.

Вылететь-то вылетел, да только не в Москву. К тому же накануне заставил полковника выяснить, где находится в данный момент Ребекка, а затем лично приказал телохранителям из ФСО неотлучно находиться при ней, пока не приедет туда сам. Когда Александр уходил из дворца, Мурзин предупредил его, что не следует садиться на вертолете в черте города, чтобы не собирать толпы зевак. Такой шаг лишь осложнил бы положение, когда наследнику престола и Ребекке необходимо быстро уехать из Санкт-Петербурга. В итоге пилоту было приказано взять курс на Ржевку. Им нужно было горючее, а от аэродрома до города было рукой подать. Благодаря распорядительности Мурзина машина ФСО уже ждала в аэропорту, когда туда прилетел Александр.

Самому Мурзину было велено поставить баронессу в известность, что он отыскал Ребекку в Эрмитаже и на машине из Царского Села направляется туда, чтобы привезти ее обратно во дворец. Возвратившись с Ребеккой, Мурзин должен был сказать баронессе, что царевич приказал незамедлительно доставить Ребекку воздухом в Москву, чтобы та тоже успела на чаепитие с президентом, назначенное на шесть. Это был простой и надежный способ нейтрализовать баронессу с ее постоянными попытками сунуть нос не в свое дело.

15.50

Перемахнув через мост Александра Невского, «Волга» свернула на Невский проспект. Автомобильный поток стал гуще — наступал час пик. У Александра было такое ощущение, что он попал в стальную ловушку и не в состоянии даже пошевелить рукой. Движение было необходимо ему как воздух, поскольку при езде метроном внутри останавливался. Ты едешь — он стоит. Но теперь в этом заторе из грузовиков, автобусов, легковушек Александр, словно прикованный к своему сиденью, чувствовал себя беспомощным. Глубоко внутри снова застучало.

Тук-тук, тук-тук…

Лейтмотив судьбы.

15.52

Поток еле полз.

Но ведь он-то царевич! Почему же для него не расчистили дорогу? Не видят его машину, не узнают его самого? А откуда им знать? Это всего лишь черная «Волга», а не лимузин. И эскорта нет.

Метроном застучал громче.

Отчего это Ребекка вдруг решила отправиться в город? Если по магазинам, то почему пошла в Эрмитаж? За сувенирами? Может быть. Но для кого? Подарки представителям других государств — забота правительства. А если хотела что-то для себя лично, могла бы пригласить во дворец консультанта. Она же царица. Достаточно лишь одной ее просьбы.

Вдруг вспомнился ее вопрос о свертке, который он прихватил на прогулку с Мартеном в Давосе.

«У тебя был подарок, — сказала она тогда, — сверточек в цветной бумаге. Ты еще его под мышку сунул, когда вы с Николасом уходили погулять. Что там было?»

«Не знаю, — солгал он в ответ. — Не помню уже…»

Но, может быть, она каким-то образом разузнала? Вот и спросила, чтобы посмотреть, как он будет отпираться. А вдруг Мартен сумел как-то связаться с ней задолго до своего приезда в Россию и рассказал ей о ноже? Вот где может крыться причина того, почему она так непреклонно отказывается верить в смерть брата. Да потому, что она с этим самым братом разговаривала после всего случившегося.

С другой стороны, возможно, у нее и в мыслях не было устраивать ему допрос по поводу свертка. Может быть, он все это сам себе придумал. Настолько испугался потерять ее, что начал сочинять какие-то сценарии, один фантастичнее другого. Что, если баронесса права и человек, которого видели на вокзале вместе с Коваленко, вовсе не Мартен, а кто-то другой?

Александр рассеянно, как во время перелета из Москвы в Царское Село, пощупал свою кожаную куртку, чтобы убедиться, что нож по-прежнему на месте — в кармане, под рукой.

— Гони вперед! — внезапно скомандовал он. — Всех, обгоняй!

— Слушаюсь, ваше высочество, — ответил водитель из ФСО, тут же перестроив свою «Волгу» в другую полосу и выжав газ. Он лихо обогнал огромный грузовик, подрезал автобус и едва не сбил мальчишку, ехавшего на велосипеде навстречу. Столь же молниеносно водитель свернул направо, влившись в круговое движение на площади Восстания.

15.55

Нож… Почему он взялся за наваху опять, через двадцать один год после того, как зарезал Пола, своего брата по отцу? Потому лишь, что нож наконец снова оказался в руке хозяина столь много времени спустя? Только ли в этом дело? Или еще в жажде мести после того, как он сам едва не пал от руки лос-анджелесской полиции? Не довела ли его до бешенства эта замысловатая игра в прятки, которую десятилетиями вели отец и Альфред Нойс? Или тут что-то еще? Может быть, речь идет об изгнании демонов, поселившихся в его душе? Александр не тронул свою мать, которая распорядилась исключительно по своему усмотрению и в эгоистичных целях жизнью сына, превратив его путем духовного порабощения и манипуляций в орудие мести и средство достижения собственных амбиций. Он не тронул ее, но ему нужно было высвободить накопившуюся в нем убийственную ярость. Потому-то он и совершал убийства со все возрастающей жестокостью.

Но какое место занимает в этой картине Мартен, который до сих пор жив благодаря своей сестре, вернее, благодаря любви Александра к этой девушке?

Все-таки именно Мартен, пожалуй, и был тем человеком, которого наркоман видел на вокзале вместе с Коваленко. Александр помнил Мартена таким, каким видел его в последний раз в Давосе. А какой он сейчас? Длинноволосый и бородатый, как на фотографии с визы, или худощавый и чисто выбритый, каким описал его шпион? Узнал бы он Мартена сам, если бы тот оказался рядом? Может быть, по глазам, которые оказались такими знакомыми на фото. А может быть, и нет.

Внезапно его посетила мысль о том, как зло сейчас насмехается над ним судьба. Теперь он не смог бы узнать Мартена, точно так же как Мартен не узнал бы его при встрече в Париже. Как Мартен не узнал его, когда они стояли лицом к лицу в Давосе, сначала на вилле, а затем на горной тропе. Если Мартен находится в Санкт-Петербурге, то он может приблизиться в музее к Александру практически вплотную, а тот не догадается об этом.

Метроном застучал громче.

15.59

42

Малахитовый зал Эрмитажа. В то же самое время

Светлана и одна из старушек-смотрительниц сдерживали в коридоре толпу, которая сквозь дверной проем пыталась получше рассмотреть царицу и леди Клементину. Подруги осматривали зал, который с полным основанием претендовал на звание самого величественного в музее. Украшенный малахитовыми колоннами, он восхищал шедеврами из золота и малахита — статуэтками, кубками, вазами.

— Клем, — улыбнулась Ребекка, — так в чем дело? Ты обещала мне сюрприз. Ну и где он?

— Терпение, — в свою очередь ответила ей улыбкой леди Клем и непринужденно подошла к окну, чтобы посмотреть на Неву.

Небо, в котором еще недавно вовсю сияло солнце, было теперь затянуто облаками. Из окна открывался прекрасный вид на реку и причал перед Эрмитажем. Буквально на глазах у Клем одинокий катер отделился от стайки судов и направился к причалу. Если это и было то самое судно, о котором ей говорили, его вряд ли можно было принять за яхту с мореходными качествами, соответствующую описанию, данному Мартеном. К берегу неспешно шел самый обычный прогулочный катер с открытыми сиденьями и крохотной крытой рулевой рубкой. Поначалу леди Клем проигнорировала его, вглядываясь в даль в ожидании судна побольше; но больше никто не стремился причалить у Эрмитажа. Поэтому ее взгляд переместился вновь на катер. Когда тот подошел поближе, стало можно различить мужчину, стоявшего в одиночестве на корме. Мужчина был высок, а голову его венчала седая копна курчавых волос. Тот, кого она ждала.

Клем быстро пересекла зал и приоткрыла дверь.

— Светлана, царица хотела бы осмотреть Тронный зал.

— Сию минуту.

Переход из Малахитового зала в Тронный не занял много времени. Висевшая на дверях табличка извещала, что на вторую половину дня зал закрыт.

— Знаете что, Светлана, — обернулась Клем к гиду, остановившись у дверей, — мы с царицей хотели бы буквально минутку поговорить наедине.

Светлана в замешательстве посмотрела на Ребекку, но та утвердительно кивнула.

— Тогда я здесь подожду, — пробормотала экскурсовод.

— Спасибо, — с улыбкой поблагодарила ее Клем по-русски.

43

Впереди взметнулся ввысь золоченый шпиль Адмиралтейства. А вскоре Александру стало видно и само здание, примыкавшее к Дворцовой площади.

— Свяжись с телохранителями царицы, — приказал он водителю. — Пусть немедленно отведут ее к входу для инвалидов.

— Слушаюсь, ваше высочество. — Водитель притормозил, свернул на площадь и поднес к губам микрофон переговорного устройства.

Ребекка едва не задохнулась от изумления, увидев брата. Все замерли. Казалось, остановилось само время.

— Я знала! — радостно закричала она, в мгновение ока перепорхнув через ползала. Она обнимала его, плакала и смеялась. — Николас, мой Николас! Как ты? Что с тобой было?

Резко, словно вспомнив что-то, она обернулась к леди Клем:

— А ты как узнала? Когда? Почему мы должны скрывать это от ФСО?

— Нам пора, — подошел к Мартену Коваленко, скромно стоявший до того поодаль.

Попасть в Тронный зал было еще полдела. Для этого ему достаточно было показать свое удостоверение сотрудника МВД. А вот выбраться оттуда и дойти до катера могло оказаться куда труднее, в особенности если они замешкаются.

При виде Коваленко на лице Ребекки отразилось удивление.

— Кто это? — вопросительно посмотрела она на брата.

— Инспектор Коваленко, следователь российского МВД по делам об убийствах.

Ребекка перевела настороженный взгляд с Мартена на Клем.

— А в чем дело?

Мартен решительно взял ее за руку:

— Помнишь, в Париже я говорил тебе, что Реймонд, возможно, до сих пор жив?

— Да…

— Ребекка, — энергично произнес Мартен. Ему хотелось сообщить ей эту новость как-нибудь помягче, но времени на обходительность сейчас не было. — Александр — это и есть Реймонд.

— Что? — переспросила Ребекка, будто ослышавшись.

— Это правда.

— Невозможно! — Она в ужасе отступила на шаг.

— Ребекка, прошу, выслушай меня. У нас почти нет времени. В любой момент сюда может вломиться ФСО. Александр нес с собой сверток, когда мы с ним вышли на тропинку над виллой в Давосе. Помнишь?

— Да, — прошептала Ребекка. Еще бы ей не помнить!

Она даже расспрашивала Александра об этом свертке.

Просто из любопытства. Непонятно, отчего вдруг ей вспомнился этот факт. Но у жениха ее вопрос вызвал раздражение, и она предпочитала больше не поднимать эту тему вновь.

— На мосту через горную речку, когда мы были уже далеко ото всех, он сорвал обертку. Внутри оказался большой нож. — Мартен неожиданно распахнул свой вельветовый пиджак, поднял свитер и сделал шаг назад. — Смотри…

— Не-ет, — в ужасе отшатнулась Ребекка, увидев на теле брата извилистый, неровный шрам.

Вот, значит, в чем причина столь раздраженной реакции Александра на вопрос о свертке! Он подумал, что Ребекка догадалась о содержимом.

— Он пытался убить меня. Точно так же, как убил Дэна Форда и Джимми Хэллидея.

— Он говорит чистую правду, — подал голос Коваленко.

Ребекку передернуло. Ей не хотелось верить в услышанное, ее рассудок сопротивлялся. Она беспомощно воззрилась на Клем, ожидая, что та опровергнет их слова.

— Извини, милая, — проговорила Клем искренним любящим тоном, — мне так жаль тебя.

Губы Ребекки скривились от горечи, в ее глазах отразились боль и неверие. В этот момент она видела лишь Александра и его взгляд. Как всегда, он смотрел на нее с добротой, благоговением и беззаветной любовью.

Роскошное убранство зала поплыло перед ее глазами. Здесь, в этом великолепном здании, была сосредоточена богатая и славная история Российской империи. Позади, на расстоянии руки, стоял золотой трон Петра Великого. Все это, все без исключения, принадлежало Александру по праву рождения. Он был неотрывной частью этого великолепия, и ей самой предстояло разделить это с ним. Но любимый брат и лучшая в мире подруга… И какой-то русский полицейский. Нет, ей решительно не хотелось им верить. Должен же быть какой-то другой ответ! Какое-то объяснение. Однако подсознательно она понимала, что никаких других объяснений нет.

Болезненная бледность, мучительная тревога… Мартену было это хорошо знакомо. Те же ужас и растерянность застыли на прекрасном лице его сестры во время бойни на складе, когда Полчак захватил Ребекку в заложники, пытаясь убить ее брата. Сейчас она была близка к тому, чтобы в третий раз в жизни пережить психический надлом, связанный с глубокой эмоциональной травмой. Он не мог допустить этого.

Бросив быстрый взгляд на Клем, Мартен обнял Ребекку за плечи и повел ее к двери.

— Внизу нас ждет яхта, — убежденно-непреклонным тоном сказал он. — На ней мы уплывем отсюда. Ты, Клем, я… Инспектор Коваленко позаботится об этом, а также о нашей безопасности.

— Может быть, яхта. А может, и не яхта, — пробормотала под нос Клем.

— Ты что имеешь в виду? — повысил тон Мартен.

— Неужели у причала ничего нет? — недоверчиво спросил Коваленко.

— Отчего же, есть там одна посудина. И ваш седовласый друг на ней. Но это всего лишь речной катер. И если вы думаете, что мы с Ребеккой поплывем на нем через льды Финского залива, да еще глухой ночью, то советую вам как следует подумать.

Раздался громкий стук в дверь, после чего в зал вошла Светлана.

— В чем дело? — недовольно поинтересовалась Клем.

— Сюда идут люди из ФСО. Они отведут царицу вниз. Ее ждут.

Внезапно Ребекка проявила характер.

— Попрошу вас выйти. И скажите сотрудникам ФСО, что через минуту я спущусь к ним сама, — произнесла она с царственным спокойствием, глядя Светлане прямо в глаза.

— Слушаюсь. — Светлана тут же исчезла, плотно притворив за собой дверь.

Ребекка посмотрела на брата.

— Я не могу бросить Александра, не оставив ему весточки, вне зависимости от содеянного им.

Быстрым шагом она подошла к трону. Рядом с реликвией был столик с открытой книгой отзывов и ручкой. Ребекка вырвала из книги чистый листок и взяла ручку.

Мартен повернулся к Коваленко.

— Сторожите дверь, — приказал он, а затем приблизился к сестре: — Ребекка, у нас нет времени. Забудь об этом.

Она подняла глаза. Сейчас Ребекка была совсем другим человеком — сильным и волевым.

— Не забуду, Николас. Даже не проси.

44

Выскочив из «Волги», Александр бросился со всех ног к музейному входу для инвалидов.

Внутри никого не оказалось, даже заурядного охранника. Он побежал по коридору в глубь музея. Экскурсанты останавливались, с открытыми ртами провожая его взглядом.

— Царевич, — шелестели повсюду голоса, — царевич, царевич…

Александру было наплевать на эти вытаращенные глаза и шепот. Где же, черт возьми, эти бездельники из ФСО? Где Ребекка? Перед ним появилась женщина в форменном костюме. Она только что вышла из сувенирной лавки.

— Где царица? — грозно спросил он с покрасневшим от гнева лицом. — Где ФСО?

Она не знала. Лишь дрожала всем телом, думая, что он требует отчета лично от нее, и одновременно благоговела перед ним.

— Успокойтесь! — рявкнул Александр и побежал дальше.

Ну где же все? Почему не выполняют приказов? Метроном застучал еще сильнее. Случилось нечто ужасное. Он вот-вот потеряет ее. Он чувствовал это!

— Ваше высочество! — позвали его сзади. Он остановился и обернулся.

— Все из ФСО поднялись наверх, в Тронный зал! — К нему бежал его водитель. Из переговорного устройства в его руке раздавались треск и обрывки переговоров между агентами.

— Почему? Она там? Что произошло?

— Не могу знать, ваше высочество.

— Сюда! — отрывисто скомандовал Коваленко, когда они покинули музей через боковой вход.

Ранее тем же путем в музей попала леди Клем. Теперь первым шел русский, за ним — Клем и Мартен с Ребеккой. Николас бережно поддерживал сестру, а на ее голову и плечи, чтобы уберечь от посторонних взглядов и холодного ветра, то и дело налетавшего с Невы, был наброшен плащ Клем.

В считанные секунды Коваленко перевел их через Дворцовую набережную, отделявшую Эрмитаж от Невы. Их немногочисленная группа поспешила к причалу, где нервно курил седой моряк, стоя у пришвартованного катера.

— Эй! — окликнул его Коваленко, когда они подошли ближе.

Седой махнул рукой, отбросил сигарету в воду и бодро нацелился отдавать швартовы.

— И ты всерьез думаешь, что тебе будет позволено выйти с царицей в море на этой лохани? — пророкотал Коваленко, тыча пальцем в сторону катера. — Где яхта, о которой мы договаривались? Отвечай, чтоб тебе пусто было!

— В гавани у нас стоит траулер на якоре. Может, нам стоило подгрести на нем прямо сюда, чтобы вся питерская милиция сбежалась поглазеть на такое диво? Сам понимать должен, дружище. — Седой насмешливо приподнял бровь. — Или ты не веришь мне?

По лицу Коваленко скользнула смущенная улыбка. Он обернулся и дал знак спутникам:

— Все на борт!

Моряк удерживал катер у причала, в то время как Мартен помог Ребекке и леди Клем взойти на борт, проследив до конца за тем, как они ушли в крытую рубку — единственное место, где им можно было спрятаться. Отдавая носовой, Седой заорал Мартену:

— Давай сюда!

— К утру они будут в Хельсинки, — проговорил Коваленко, стоя вплотную к Николасу, так что никто не мог слышать его слов или видеть в его руке пистолет Макарова. Русский незаметно протянул его собеседнику рукояткой вперед. — А вы что намерены делать?

— Что я намерен? — уставился на него Мартен в замешательстве.

Вот, значит, к чему все шло… Вот откуда попытки докопаться до его прошлого, прилежное налаживание дружеских отношений, та быстрота и легкость, с которой Коваленко обеспечил ему паспорт и визу, разговоры о смертельной болезни Хэллидея и его преданности бригаде 5–2. Александр и Реймонд были одним и тем же человеком. Не вызывало сомнения то, что Коваленко давно знал эту истину. Единственным способом подтвердить ее было сличение отпечатков пальцев Александра с теми, которые хранились на компьютерном диске Хэллидея. Но диск исчез.

И все же с Реймондом нужно было что-то делать. Реймондом — наследником русского престола. В этой связи вопросы «как?» и «что именно?» не давали Коваленко покоя. Именно поэтому он так последовательно пытался выведать у Мартена все о его прошлом. Оказываясь припертым к стене, Николас выкручивался как мог, лгал по мелочам, называл отрывочные данные, поддающиеся проверке. И в конце концов предстал перед Коваленко именно тем человеком, какой тому был нужен, — скрывающим свое истинное лицо, умеющим убивать и имеющим целый ряд глубоко личных причин разделаться с убийцей.

— Вы знаете, кто я такой, — пробормотал Николас внезапно севшим голосом.

Коваленко медленно наклонил голову:

— Я позвонил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. В названное вами время там не было ни одного студента по имени Николас Мартен. Зато был некий Джон Бэррон. К тому же в бригаде работали шесть человек. А официальные сведения есть только о пяти. Кто же был шестым? Это нетрудно вычислить, во всяком случае человеку на моей должности.

— Николас! — громко позвала Ребекка. За ее выкриком последовало громкое тарахтенье — это владелец катера запустил двигатель.

Коваленко не обратил на шум ни малейшего внимания.

— В Эрмитаже полно народа. У царевича нет ни малейшего представления о том, как вы теперь выглядите. Не знает этого и ФСО.

Взгляд Мартена остановился на пистолете в руке Коваленко. У него было такое чувство, будто в сердце Санкт-Петербурга он перенесся непосредственно из авторемонтной мастерской в Лос-Анджелесе.

Русский в такой ситуации смотрелся очень естественно. Он вполне мог сойти за Рузвельта Ли и бросить клич: «За Рыжего!» Или, например: «За Хэллидея!», «За Дэна Форда!», даже «За бригаду!»

— На кого же вы работаете, черт бы вас побрал? — устало выдохнул Мартен.

Коваленко не ответил. Только посмотрел на Эрмитаж, словно не видя собеседника.

— Где он сейчас? Скорее всего, в Тронном зале, где были мы. Или где-то рядом. Наверняка взбешен исчезновением царицы и срывает злость на приставленных к ней охранниках из ФСО. Ни ему, ни им сейчас нет дела до того, что происходит вокруг. Музей полон людей. Выскользнуть оттуда в толпе посетителей не составит особого труда, тем более когда знаешь, куда идти. На Дворцовой площади вас будет ждать машина у тех самых дверей, из которых мы только что вышли.

Мартен устремил на русского испепеляющий взгляд.

— Вы просто сукин сын, — прошептал он.

— Выбор за вами, товарищ.

— Николас! — прокричала Ребекка вновь. — Иди к нам!

Неожиданно для самого себя Мартен взялся за рукоятку «Макарова» и сунул пистолет за пояс, под полу пиджака. Обернулся и посмотрел сперва на Ребекку, а потом на леди Клем.

— Отвези ее в Манчестер! Там и встретимся. — Он задержал взгляд на женщинах, чтобы лучше удержать в памяти оба дорогих лица. Затем отвернулся и зашагал по пристани прочь.

— Николас! — раздался за его спиной вопль подруги. — А ну быстро лезь сюда, на эту долбаную посудину!

Но было поздно. Он уже переходил Дворцовую набережную.

45

«Дорогой Александр, мне очень горько, но я должна сказать тебе, что мы никогда не увидимся вновь. Так распорядилась судьба. Я всегда с тоской буду думать о том, чему не дано было свершиться.

Ребекка».

Стук метронома усилился и теперь напоминал грохот. Словно окаменев, Александр смотрел на листок, вырванный из книги отзывов, и на несколько строчек, написанных до боли знакомым почерком.

Три агента ФСО, приставленных к Ребекке, и еще один, который привез его в Эрмитаж, застыли сзади, храня молчание. Им известно было лишь то, что к моменту, когда они прибежали в Тронный зал, там никого уже не было. Была объявлена общая тревога, службы безопасности принялись обыскивать здание. А четверым агентам ФСО было приказано остаться при царевиче.

— Пошли прочь! Все! — Голос баронессы был резок, как щелчок хлыста.

Александр увидел ее стоящей в дверях. Вместе с ней был Мурзин.

— Прочь, я сказала, — повторила она.

Мурзин кивнул, и сотрудники ФСО поспешно ретировались.

— И вы тоже! — выпалила баронесса. Полковник вышел, закрыв за собой дверь.

К золотому трону Петра Великого вели три ступеньки, покрытые красным ковром. Александр стоял на верхней, глядя, как баронесса приближается к нему.

— Она ушла. — Глаза Александра были пустыми, будто он ничего не видел вокруг или не соображал, где находится. Сейчас существовало лишь одно: ужасающий стук метронома внутри: бум-бум, бум-бум…

— Ее найдут, в этом нет сомнения. — Голос баронессы стал спокоен, почти ласков. — А вот когда найдут… — В ее голосе послышался металл, а губы растянулись в тонкой улыбке. — Ты же знаешь, я люблю ее, как собственного ребенка, но если ей суждено умереть, то публика станет обожать тебя еще больше.

— Что? — потрясенно переспросил Александр.

Баронесса подошла еще ближе, к самому основанию трона.

— Конечно же, ее похитили, — уверенно изрекла она. — К этому событию будет приковано мировое внимание. Президент Гитинов ничего не сможет сказать, кроме того, что вместе со всей страной потрясен таким варварством до глубины души. И в конце концов ее тело будет найдено. Ты понимаешь, милый мой? Тебе будут принадлежать сердца всего мира. Можно только мечтать о столь удачном стечении обстоятельств.

Александр смотрел на нее, не веря своим ушам. Он трясся всем телом, не в силах сделать даже одного шага, будто ноги его приросли к полу.

— Все это часть твоей судьбы. Мы — последние истинные Романовы. Ты знаешь, сколько наших предков было уничтожено, тех, кто уже восседал на троне? — Она поднялась на одну ступеньку, неумолимо приближаясь к нему, но голоса не повысила. — Но этого не случится с тобой. Я не допущу. Ты будешь коронован на царство, но не уничтожен. А ну-ка скажи мне… — Баронесса поднялась еще на ступеньку. Ее лицо озаряла мягкая, любящая улыбка.

Александр испуганно смотрел на нее.

— Нет, — прошептал он, — не скажу.

— Скажи, милый. Скажи то, что повторял всегда, с тех пор как начал разговаривать. Скажи по-русски.

— Я…

— Говори же!

— Vsya… — начал Александр заклинание. — Vsya… tvoia… sudba… v rukach… Gospoda.

Он снова стал автоматом, исполняющим только ее волю.

— Vsya… tvoia… sudba… v rukach… Gospoda.

— Еще раз, мой милый.

— Vsya tvoia sudba v rukach Gospoda, — повторил он, маленький мальчик, подчиняющийся требовательной матери.

— Еще, — прошептала она, поднявшись на последнюю ступеньку, встав перед ним во весь рост.

— Vsya tvoia sudba v rukach Gospoda, — произнес он громко и решительно, подтвердив верность Богу и самому себе. Точно так же, как тогда, попав в полицейскую ловушку в Лос-Анджелесе. — Vsya tvoia sudba v rukach Gospoda.

В глазах его внезапно зажегся огонь бешенства. Из кармана куртки словно сам по себе появился нож, в руке хищно блеснуло лезвие. Первый взмах наискось рассек ей глотку. Затем последовал второй, третий, четвертый, пятый! Все вокруг было залито ее кровью: пол, его руки, куртка, лицо, брюки. Он почувствовал, как прильнуло к нему и начало оползать вниз ее тело, а затем с глухим стуком рухнуло на пол у его ног. Одна рука легла на ножку золотого трона.

Каким-то образом ему удалось пройти через весь зал и открыть дверь. На пороге стоял Мурзин. Один. Их взгляды встретились. Александр сгреб полковника за грудки и затащил внутрь.

Мурзин поперхнулся от ужаса:

— Господи…

Вновь сверкнуло лезвие ножа. Мурзин схватился за собственное горло. Последний в жизни взгляд его глаз был бесконечно удивленным.

Александр машинально стал на колени и вытащил из кобуры на поясе Мурзина «грач». Потом поднялся на ноги, сделал шаг назад и вышел из дверей. Пистолет торчал у него за поясом, окровавленный нож снова лежал в кармане куртки.

46

В потоке экскурсантов Мартен поднимался по главной лестнице Эрмитажа, направляясь в Тронный зал, когда с верхнего этажа раздался женский визг. Люди замерли на месте, задрав головы.

— Царевич, — прошептал остановившийся рядом мужчина.

С самого верха лестницы смотрел вниз Александр. Он казался напуганным пронзительным визгом не менее, чем все остальные. Обе руки его были приподняты, как у хирурга, ожидающего, когда сестра натянет на них резиновые перчатки. Однако они уже были покрыты кровью. Кровью были густо вымазаны также его лицо и кожаная куртка.

— Господи Иисусе, — изумленно выдохнул Николас и пошел дальше, медленно, осторожно преодолевая ступеньку за ступенькой, прячась за спинами людей, которые продолжали стоять как вкопанные, во все глаза глядя на Александра.

Неожиданно тот повернул голову и встретился взглядом с Мартеном. Секунду они смотрели друг на друга. Но Александр столь же внезапно отвернулся и ушел.

Толкнув дверь, он бросился вниз по внутренней лестнице. Сердце ухало как молот, сознание помутилось, ноги почти не чуяли под собой ступенек. Внизу была еще одна дверь. Секунду он помедлил, но распахнул ее и вышел в центральный коридор первого этажа. В одну сторону коридор вел к входу для инвалидов, через который Александр и попал в здание. В другую — к главной лестнице, на которой среди ошарашенной толпы стоял тот самый человек. Вне всякого сомнения, это был Николас Мартен. А вдоль коридора располагались туалетные комнаты.

Александр вошел в кабинку и запер дверцу на засов. Потом опустился на одно колено перед унитазом. Его стошнило. Не менее двух минут он корчился и задыхался. Наконец ему удалось кое-как подняться и нажать на кнопку сливного бачка. Ощущая жжение в горле, он вытер рот и нос туалетной бумагой. Попытался бросить бумагу в туалет, но не получилось — клочок приклеился к руке. Только тогда Александр обратил внимание на то, что его руки в крови.

Поблизости вдруг зазвучали возбужденные голоса — как видно, в туалетную комнату зашли сразу несколько человек. Они говорили о царевиче, которого видели на верху главной лестницы. Причем он был весь в крови. Во всяком случае, так казалось со стороны. И еще пошел слух о том, что убиты двое. Службы безопасности оцепили весь второй этаж. Убийца может скрываться в самом неожиданном месте.

Александр медленно склонился над унитазом и погрузил руки в холодную воду. Он торопливо и отчаянно тер их, стараясь отмыть кровь. Интересно, чью? Мурзина, баронессы или обоих? Мысль об этом показалась почти забавной. Он потер кровавые пятна еще энергичнее. Вымок до нитки, но кровь почти сошла. Что ж, неплохо. Александр выпрямился и спустил воду вновь. Но тут же заметил, что кровь еще оставалась на брюках и короткой кожаной куртке. Дверь туалетной комнаты скрипнула, открываясь. Вышел один человек, потом другой.

Александр чуть-чуть приоткрыл дверцу своей кабинки. Перед зеркалом в одиночестве причесывался мужчина. На вид — лет тридцать с небольшим, роста и телосложения среднего. Модный костюм, шея обмотана длинным темно-синим шарфом. И вот что удивительно — даже в туалете с приглушенным освещением он не пожелал снять больших темных очков.

— Прошу прощения, — произнес Александр по-английски, выходя из кабинки.

— Да-да? — откликнулся мужчина.

Это были последние слова в его жизни.

47

Мартен пытался идти вверх по лестнице следом за Александром, однако путь ему внезапно перегородили сотрудники ФСО и охранники в форме. Оцепив второй этаж, они отправляли всех вниз. Через несколько минут мужской голос на русском, а затем английском, французском и немецком языках оповестил через громкоговоритель о том, что музей закрывается по соображениям безопасности и каждому выходящему придется пройти милицейский контроль.

Вместе с другими Мартен быстро сошел вниз по лестнице и зашагал вдоль колоннады к главному входу. Этот крик и неожиданное исчезновение Александра говорили о том, что наверху происходило нечто чрезвычайное. Но что бы ни происходило, Мартен знал, что события развиваются слишком быстро, а потому службы безопасности еще наверняка не успели взять под контроль все здание. Если он застрянет здесь в толпе, то может провести в очереди долгие часы, прежде чем его проверят и отпустят. А может, и не отпустят, поскольку при нем пистолет Коваленко и паспорт на имя Николаса Мартена. В любом случае к тому времени Александра и след простынет.

Двери главного входа маячили впереди.

Еще около десяти метров, и… Ему пришлось резко остановиться. Там уже была милиция. Выход был закрыт — стражи порядка приступали к процедуре всеобщей проверки.

Слева были билетные кассы, а чуть дальше, по коридору, экскурсионное бюро, куда ранее приходила Клем, назначив Ребекке встречу. Пришлось срочно пробиваться к этому коридору, расталкивая локтями и без того сбитых с толку и напуганных посетителей музея. Вскоре Мартен был у экскурсионного бюро. Рядом располагалась дверь аварийного выхода. Она была заперта поперечной перекладиной и наверняка подключена к тревоге. Но попытаться все же стоило. Он уже готов был налечь на перекладину плечом, как заметил двух сотрудников ФСО, бегущих к нему с другой стороны коридора. Оставалось одно — тут же развернуться и идти обратно, мимо касс, мимо выхода, проталкиваясь сквозь толпу. Громкоговорители повторили все то же объявление.

Он снова топтался в вестибюле с колоннами, где начиналась главная лестница. Но тут в поле его зрения попал длинный коридор, ведущий направо. Он спешно нырнул туда, озираясь по сторонам в поисках двери выхода. Прошел мимо книжного киоска и сувенирной лавки. Там было еще больше людей и неразберихи. Мартен двинулся дальше. Сбоку были лишь двери туалетов. Сделав еще десяток шагов, он почувствовал необъяснимое желание остановиться и опустить глаза. Посмотрел себе под ноги и застыл. На черно-белом полу, похожем на шахматную доску, отпечатался кровавый след туфли. Дальше — еще один. Рука инстинктивно потянулась к «Макарову» за поясом. Однако он заставил себя расслабиться и опустить ее. Мартен продолжил путь, стараясь двигаться так, чтобы пистолет никому не попался на глаза.

Цепочка кровавых следов не прерывалась. Это был отпечаток правой ступни. Тот, кому он принадлежал, определенно очень торопился. Его шаг становился все шире, а отпечаток — все бледнее.

48

Над городом нависло серое, тяжелое небо. Господин в стильном клетчатом костюме, темно-синем шарфе и больших темных очках осторожно появился из двери входа для инвалидов. Он осторожно вышел на Дворцовую площадь. Его рука сжимала спрятанный под пиджаком автоматический пистолет, принадлежавший ранее Мурзину. Мужчина был готов в любой момент вступить в схватку с милицией. Однако ее поблизости не оказалось. Судя по направлению, откуда доносился вой сирен, милиционеры, по крайней мере в данный момент, сосредоточились на осмотре толпы у главного входа в Эрмитаж. Второстепенный вход в здание их пока не интересовал. Помедлив немного, Александр поправил очки и двинулся в путь.

Перед ним стояла черная «Волга». Оставалось только гадать, где могли находиться сейчас водитель и другие сотрудники ФСО. В последний раз он видел их выходящими из Тронного зала по приказу баронессы.

Александр торопливо окинул взглядом обширную площадь. Все как всегда. В центре — величественная Александровская колонна, воздвигнутая в честь разгрома Наполеона. Дальше — Триумфальная арка Главного штаба, украшенная колесницей. Напоминания о российских победах в войне 1812 года, символы, дорогие каждому русскому сердцу, должны были вселить в него надежду и отвагу. И наверное, вселили бы, если бы он не оглянулся и не увидел тянущийся за собой кровавый след. Отпечатки были нечеткими, но все же различимыми.

Похолодев от ужаса, он быстрым шагом пошел через площадь, борясь с желанием припуститься бегом, потому что в таком случае наверняка привлек бы к себе внимание. Александр специально шаркал правой подошвой по мостовой, неловко и отчаянно стараясь очиститься от остатков крови и одновременно пытаясь сообразить, что же именно произошло в мужском туалете. У него практически не было времени, чтобы снять собственную одежду и переодеться в костюм убитого им мужчины. В спешке он, должно быть, ступил правой ногой в лужу крови, образовавшуюся возле убитого. А пористая подошва впитала в себя кровь, как губка. Его опять беспокоил призрак ножа. Ну почему он снова взялся за это оружие? Если бы не этот проклятый нож, баронесса сейчас была бы жива. Остался бы в живых и Мурзин, чтобы защищать его.

Возле Александровской колонны он еще ускорил шаг, вглядываясь в очертания арки Главного штаба. Вой сирен доносился со всех сторон. Слева милицейские машины уже блокировали служебную автостоянку.

Сколько людей видело его, перепачканного кровью, стоящим на верху главной лестницы Эрмитажа? Человек пятьдесят, не меньше. Неизвестно, сколько времени потребуется милиции и ФСО в нынешнем хаосе, чтобы найти в мужском туалете мертвое тело, а рядом куртку и брюки Александра. Но и когда все это будет обнаружено, неразбериха лишь усилится. Никто не будет знать наверняка, что произошло. Почему здесь одежда царевича? Где он сам? Что с ним? В первую очередь будет выдвинуто предположение, что на него совершил нападение тот же человек или та же группа лиц, которые убили баронессу и Мурзина. Тем более что Александр предстал перед людьми весь в крови. Таким образом, можно будет сделать вывод, что к настоящему времени он или убит, или похищен, или скрывается где-то в обширном здании с множеством комнат и залов. И именно в здании Эрмитажа будут искать его в первую очередь. Кроме того, никому не будет известно, во всяком случае поначалу, что на убитом был костюм из шотландки. В совокупности все эти факторы позволяли Александру выиграть драгоценное время и обеспечивали известную свободу маневра. Сделав еще шаг, он оглянулся на здание музея. Площадь была пуста. Можно спокойно идти дальше.

Ага, Николас Мартен… Нет, не случайно он оказался в толпе на лестнице. Он шел за ним, Александром. Чисто выбритый, коротко подстриженный, в скромном коричневом вельветовом костюме. Может быть, это был кто-то другой? Нет, это определенно был Мартен, который, по своему обыкновению, каким-то непостижимым образом появился откуда-то вновь. И с чего это Александр взял, что не сможет узнать его? Теперь было понятно, что он узнал бы Мартена в каком угодно обличье и где угодно. Очень просто — по глазам. Николас Мартен всегда смотрел ему прямо в лицо, словно был второй сутью Александра, его неотвязной тенью.

«Прекрати, — приказал Александр сам себе. — Успокойся и размышляй трезво. Отбрось эту навязчивую идею о Мартене».

Подняв взгляд, он увидел, что находится уже под аркой. Милиции все еще не было, во всяком случае здесь. По другую сторону арки жил своей обычной жизнью Санкт-Петербург. Александр знал, что через несколько шагов растворится в этом городе, как когда-то в Лос-Анджелесе. Он опять оглянулся на вход для инвалидов. Никого, ничего… Вот она, арка. Еще один, последний взгляд назад. В это время дверь входа для инвалидов открылась, и из нее вышел какой-то человек. До него было далеко, но можно было безошибочно сказать, кто это.

Николас Мартен.

49

Мартен увидел кровавый отпечаток носка ботинка, едва переступил порог. На противоположном конце площади человек в клетчатом костюме неожиданно оглянулся и посмотрел на него, а затем стремглав бросился в тень высокой арки. Николас тоже сорвался с места, доставая на бегу сотовый телефон.

— Он один. Пытается убежать! — послышался срывающийся голос Мартена из мобильника Коваленко.

— Где он? И где вы? — Коваленко, припарковавшийся ранее у бокового входа в музей, уже заводил свой арендованный «форд».

— Перешел площадь за музеем. Только что вбежал под большую арку на противоположном конце.

— Не упустите его. Я вас найду.

Выйдя из-под арки Главного штаба, Александр бодрым шагом направился к оживленному Невскому проспекту. Оглянулся через плечо и никого не увидел.

Мартен выскочил из-под арки, задыхаясь от бега. Первыми, кого он увидел, были три молоденькие женщины, которые медленно шли, о чем-то оживленно болтая. Он тут же подошел к ним.

— Простите, вы не видели поблизости человека в клетчатом костюме? — спросил он.

— Ноу инглиш, — застенчиво ответила одна из девушек. Все трое недоуменно переглянулись.

— Извините, — бросил Мартен уже на бегу.

Через полминуты он был на Невском проспекте — и тут же подъехал бежевый «форд».

— Все-таки я упустил его, — сообщил Мартен, садясь рядом с Коваленко и захлопывая дверь. — На нем костюм из шотландки.

— Да ладно. — Автомобиль тронулся с места. — Такая улица на весь Петербург одна, а то и на всю Россию. По ней за день миллионы проходят. Скрыться тут ему — раз плюнуть, разве что узнает кто-нибудь. Тогда уж ему деваться некуда. Следите за правой стороной, а я буду глядеть налево.

Неожиданно из портативного приемника, который Коваленко поставил перед собой на приборную доску, послышались хриплые фразы милицейских переговоров.

— Что там? — поинтересовался Мартен.

— Музей. Еще один труп. Нашли в туалете на первом этаже.

— Как это — еще один?

— Два были наверху. Полковник Мурзин, командир спецподразделения ФСО при царевиче, и еще одно тело, — Коваленко на секунду замолк, — баронесса.

— Баронесса?

— Да, товарищ. Он убил свою мать.

50

Александр шел по тротуару Невского проспекта, проталкиваясь сквозь густую толпу. Пока что ему удавалось оставаться неузнанным благодаря клетчатому костюму и большим темным очкам. Никто даже не пытался присмотреться к нему. Время от времени Александр озирался, внимательно ощупывая взглядом оба тротуара. Но видел лишь безликую массу людей, разделенную потоком машин, а вернее, автомобильной пробкой. Мартена не было. Никаких признаков близкого присутствия. Нужно было спешить. Ни в коем случае не останавливаться.

На тротуаре лежала смятая картонка из «Макдональдса». Видно, кто-то взял гамбургер с жареным картофелем навынос. Рядом с картонкой — сплющенная банка из-под кока-колы. Через несколько шагов на глаза попалась вывеска «Пицца-хат». Еще через полквартала — магазин, продающий кроссовки «найк» и «адидас». В другой витрине красовалась американская бейсбольная кепка. То же самое он мог бы увидеть в Лондоне, Париже или на Манхэттене. Какая разница!

Помимо Мартена его волновало только одно — заправленный вертолет на аэродроме Ржевка и пилот, дожидающийся его возвращения. А куда лететь, не столь уж и важно. Можно на юг, в Москву. Позвонить из вертолета президенту Гитинову и сказать, что царицу похитили, а самому ему едва удалось уцелеть в резне, которую кто-то устроил в Эрмитаже. И вот он бежит под защиту стен Кремля. А можно и на запад — в особняк баронессы, расположенный в центре Франции. Его ум блуждал, находя самые разные варианты. А что, если отправиться на восток? Через всю Россию во Владивосток, потом в Японию, а оттуда на юг, через Филиппины, Новую Гвинею и Французскую Полинезию, с дозаправками в южной части Тихого океана, на собственное ранчо в Аргентине?

Он снова оглянулся. Мартена по-прежнему не было. Во что бы то ни стало надо добраться до аэродрома. Каким образом? Остановить машину, вышвырнуть водителя и сесть за руль самому? Не годится, дорога слишком забита. Просто продолжать идти — тоже не лучший выбор. Ну, пойдешь еще квартал, от силы два, и тебя поймают. Александр огляделся по сторонам.

Неподалеку он заметил станцию метро. Метро — это прекрасно. У него уже был успешный опыт использования общественного транспорта. В Лос-Анджелесе он под видом Йозефа Шпеера доехал на автобусе до международного аэропорта. Но до него вдруг дошло, что для поездки в метро нужны деньги. Он сунул руку в карман пиджака.

Пусто.

Порылся в карманах брюк. Но и там ничего не было. Куда же он дел бумажник мертвеца, которого раздевал в туалете? Да разве сейчас вспомнишь…

Срочно требовались деньги. Немного — всего на одну поездку в метро. Но где же их взять, причем побыстрее? Впереди на расстоянии десяти шагов шла вразвалочку пожилая женщина. С ее плеча свисала большая сумка.

Как всегда, он действовал быстро и решительно. Через пару секунд Александр поравнялся с женщиной. Еще секунда — он сорвал сумку с ее плеча и тут же понесся вперед сквозь толпу. Женщина упала на асфальт. Сзади послышался ее крик.

— Вор! Вор! — вопила она ему в спину. Александр продолжал бежать, расталкивая пешеходов.

Неожиданно чья-то рука ухватила его за плечо и развернула на месте.

— Вор! — прокричал ему в лицо плотно сбитый парень, нанося удар. Александр увернулся. Но тому на подмогу пришел еще один молодой человек.

— Вор! Вор! Вор! — кричали они, молотя его кулаками и одновременно вырывая сумку, чтобы отдать ее владелице.

Александр поднял руку, защищаясь от ударов, и попытался выскользнуть из разрастающейся толпы.

— Вор! Вор! — не отставали от него парни. Александр резко обернулся. Теперь в его руке был «грач» Мурзина.

Бум! Он выстрелил первому парню в лицо. Бах! Бах! Второго парня отбросило на проезжую часть прямо под колеса автобуса. Ему снесло две трети головы.

Толпа завыла от ужаса. Александру потребовалась лишь доля секунды, чтобы прийти в себя. Он повернулся и снова побежал.

Мартен и Коваленко посмотрели друг на друга. Оглушительные выстрелы прозвучали где-то рядом. Движение на Невском проспекте застыло.

— Вот он! — Мартен заметил клетчатый пиджак.

Александр нырнул за автобус, перебежал проспект и скрылся в толпе на противоположной стороне улицы. Мартен мгновенно распахнул автомобильную дверь.

— Если это стрелял он, — начал Коваленко, — то…

— У него есть пистолет, — подхватил Николас и побежал вдоль по проспекту, петляя между стоящими автомобилями.

Коваленко остановил «форд» и вышел. На заднем сиденье лежал его дорожный чемоданчик. Коваленко открыл дверцу и подтянул чемоданчик к себе. Щелкнули, открываясь, замки. Внутри лежал второй «Макаров». Коваленко сунул пистолет за пояс, запер машину и побежал следом за Мартеном.

51

Александр пронесся по мосту через канал, свернул на узкую улочку, потом на другую. Оглянулся. Он опять был один. Остановился и огляделся, чтобы понять, где он оказался.

Окружающий мир утратил равновесие. Где-то вдали выли сирены. Нужно было найти станцию метро, чтобы доехать до аэропорта. Он снова осмотрелся вокруг. Место было совершенно незнакомое. Хоть бы уличная табличка или здание поприметнее — все, что угодно, лишь бы определить, где он сейчас находится.

Александр зашагал дальше.

Навстречу ему шла пожилая пара с собакой. Он поплотнее прижал к боку украденную сумку, чтобы ее не заметили старики. Те спокойно прошли мимо, не обратив на него ни малейшего внимания. С их стороны не последовало даже любопытного взгляда. Точно таким же безразличным к нему был совсем недавно Невский проспект. Он не удержался и посмотрел назад еще раз. Где же Мартен? Где неотвязная тень?

Никого.

Если Мартен смог отыскать следы Александра в музее, то может найти его и на улице. И зачем ему только понадобилось влюбиться в сестру Мартена? Из-за этого Николас Мартен лишь с особым остервенением шел за ним по следу. Опять с сожалением подумалось о том, что зря не прикончил этого парня раньше, в Париже или Манчестере. А может быть, стоило убить его еще в Лос-Анджелесе? Но что не сделано, то не сделано.

Ах да, вертолет…

Он открыл женскую сумку и вынул из нее кошелек. Там были деньги, более чем достаточно для поездки на метро. Хватит даже на такси. Вот-вот, именно такси. В таком случае придется иметь дело только с одним человеком — водителем, а не с толпой.

Улочка была совсем узкой и вела неизвестно куда. То там то сям появлялись редкие прохожие. Ни один не узнал его. Он был одним из них. Он — никто.

Александр поднял взгляд на серое небо. Смеркалось, еще час, и наступит темнота.

Он повернул за угол. Прямо перед ним тянулся канал. Решил подойти поближе, чтобы выяснить, что это за место. На чугунной балюстраде висела табличка: «ЕКАТЕРИНИНСКИЙ КАНАЛ». Теперь он точно знал свое местоположение. На другой стороне канала, чуть правее, возвышалась знакомая своим величием громада Казанского собора. А от него рукой подать до Казанского моста и Невского проспекта, по которому то и дело проезжали такси. Стрельба случилась в стороне от этого места. К тому же с того момента уже прошло определенное время. Можно было рискнуть в надежде, что его по-прежнему никто не узнает.

Александр побежал вдоль канала. До моста оставалась сотня метров. Сейчас он преодолеет это расстояние и взбежит по ступенькам, выводящим на широкую улицу. На Невском поймает такси, которое довезет его до Ржевки, где ждет вертолет. И все будет хорошо. Все у него получится…

Мартен шел вдоль Невского проспекта в обратную сторону. Он видел, как Александр промчался через мост и исчез. Мартен тогда бросился следом и через минуту был на том же мосту. Он пробежал два квартала, прежде чем понял, что Александр ушел от него. Осмотрев несколько близлежащих улочек, на которых почти никого не было, Николас, сам до конца не понимая почему, повернул обратно. Было подсознательное ощущение того, что Александр не мог уйти далеко. Он был где-то рядом. Но где?

Глаза Мартена пристально изучали лица встречных. Любой из них мог оказаться Александром. Для того не составляло ни малейшего труда убить за горсть мелочи или пиджак. Человеческая жизнь для него была ничто. За одним исключением… Мартен вспомнил виллу в Давосе и выражение глаз Александра, когда рядом была Ребекка. В них была преданность и абсолютная любовь — те чувства, в наличие которых у жестокого убийцы он никогда бы не поверил.

Он продолжал всматриваться в лица, мужские и женские. Любое могло принадлежать Александру. Мартену вспомнились уловки, на которые тот пускался, и смертоносное коварство Александра в Лос-Анджелесе. Вспомнилось также предупреждение Дэна Форда в Париже: «Если твой любимый Реймонд каким-то чудом остался жив, ты узнаешь об этом только тогда, когда будет уже слишком поздно».

Нащупав рукоятку «Макарова», Мартен продолжал идти, переводя взгляд с одного прохожего на другого. Александр был где-то здесь. Он чувствовал это.

Свинцовые облака, висевшие над Санкт-Петербургом почти весь день, вдруг расступились, пропуская яркие лучи закатного солнца. И весь город на мгновение окунулся в золотое сияние. Картина была настолько захватывающей, что Мартен поневоле остановился, чтобы полюбоваться ею. Только тогда он осознал, что стоит на том же мосту, по которому ранее бежал Александр. Он осмотрелся, и его внимание привлек силуэт внизу. Приглядевшись, он увидел человека в клетчатом костюме, быстро шедшего вдоль канала. Тот почти дошел до ступенек, ведущих на мост, где стоял Мартен.

Александр положил ладонь на ограждение и уже поднялся на одну ступеньку, как вдруг замер на месте. На самой верхней ступеньке стоял Николас Мартен, глядя вниз, прямо на него. Легкий ветерок шевелил волосы на макушке детектива. Сам он, весь город, небо были окрашены в огненно-желтый цвет.

Хладнокровно, даже нарочито равнодушно Александр развернулся и пошел в обратную сторону. На другой стороне канала Казанский собор светился тем же золотистым светом.

Александр ускорил шаг. Оглядываться не было необходимости. Он знал, что Мартен идет за ним по пятам. Александр не бежал, походка его была непринужденной. Зачем торопить события? Ведь если он побежит, то побежит и преследователь. Конечно, шанс оторваться от него существует. Но куда вероятнее возможность того, что двое бегущих привлекут всеобщее внимание. А милиция все еще рядом. О ее присутствии говорили гудки сирен. Поиски человека, убившего баронессу, полковника ФСО Мурзина и мужчину в туалете Эрмитажа, продолжались. Стражи порядка понятия не имели, кто является убийцей, мужчина это или женщина, как он или она может выглядеть. Но ведь теперь они ищут еще одного преступника — мужчину в клетчатом костюме, только что застрелившего на Невском проспекте двух человек.

Значит, нужно просто идти. А Мартен пусть идет следом. Наконец-то Александр перестал удивляться. Да, он здесь, ну и что? Он появляется на каждом углу, и здесь тоже без него не обошлось. Согласно этой закономерности, они столкнулись нос к носу в Лос-Анджелесе, Александр влюбился в сестру Мартена и, должно быть даже, по той же причине оставил сейчас за собой кровавые следы. Мартен был неотрывной частью его судьбы. Ребекка не раз говорила ему, что удивительно, до чего он походит на ее брата. Оба были мастерами своего дела, оба отличались исключительной интуицией. Кроме того, их роднили отвага, сила воли, стойкость. И оба восстали из мертвых. Мартен был для него последним огненным испытанием, высшей проверкой способности Александра достичь величия, уготованного для него Господом.

И вот наступил момент, когда Александр должен доказать свои способности раз и навсегда. Доказать Господу, что в силах отступить от края разверзшейся пропасти.

Все должно быть предельно просто. Пистолет и нож-наваха по-прежнему при нем. Мартен побывал в Эрмитаже. То есть остается убить его, оставить на ноже отпечатки его пальцев, а сам нож положить ему в карман. Тогда все россияне увидят, что за человек их царевич. Герой, который в одиночку настиг на петербургских улицах убийцу баронессы и полковника Мурзина и в конце концов уничтожил его. После этого сами собой отпадут вопросы о клетчатом костюме или убитых на Невском проспекте и в мужском туалете в музее. Их он объявит сообщниками убийцы, которые тоже покушались на него. И не надо будет мчаться к вертолету. Наоборот, вертолет прилетит за ним.

Впереди показался еще один мост через канал — пешеходный. Каждую его сторону охраняли грифоны с золотыми крыльями. По левую сторону тянулся ряд кирпичных трех-, четырехэтажных домов.

Александр шел, не оглядываясь на Мартена.

Еще чуть-чуть, и он дойдет до моста. А как только дойдет, незаметно вытащит из-за пояса «грач» Мурзина, уронит для отвода глаз сумку, повернется и откроет огонь.

Мартена отделяли от Александра шестьдесят футов, когда тот переложил сумку из правой руки в левую и повернулся лицом к мосту. Именно в этот момент Николас заметил Коваленко. Тот шел по другой стороне канала чуть позади них, но не слишком отставая. Мартен знал, что русский умен и опытен. Но он никогда не видел, как тот стреляет. К тому же было неизвестно, знает ли Коваленко о том, насколько опасен Александр, обладающий молниеносной реакцией и редкой меткостью стрельбы. Если Александр, взойдя на мост, узнает Коваленко, то в два счета расправится с ним.

— Реймонд!

Александр услышал, как закричал позади Мартен, но даже не подумал замедлить ход. Еще пять шагов — и он будет на мосту. Гигантские бронзовые грифоны послужат для него отличным прикрытием. А Николас останется на тротуаре как на ладони — ему негде будет укрыться. «Грач» казался необыкновенно легким, он словно ласкал ладонь. Для решения всех проблем достаточно будет одного выстрела. Такого, чтобы пуля вошла между глаз.

Мартен остановился и поднял свой «Макаров». Держа пистолет обеими руками, он прицелился Александру в затылок.

— Реймонд! Стоять! Немедленно!

Александр лишь ухмыльнулся, продолжая идти в прежнем темпе.

— Реймонд! — вновь послышался крик. — Даю последний шанс. Не остановишься — убью на месте!

Убийца все так же бодро шагал дальше. Мартен помедлил еще секунду, а затем мягко нажал на спусковой крючок «Макарова». Эхо пистолетного выстрела громом разнеслось вдоль канала. Из-под ног Александра брызнула каменная крошка.

Александр как ни в чем не бывало продолжал идти. Он почти дошел до моста и вытащил «грач» из-за пояса.

Осталось три шага, два…

Вот и мост.

Он разжал пальцы, выпуская из руки сумку.

Мартен уже лежал на асфальте, откатившись в сторону, когда Александр повернулся — с пистолетом в руке. Опершись на локти, охотник держал дичь на мушке. Надо было отдать должное Коваленко — своими разговорами он сумел разбередить воспоминания и чувство мести. В голове дробью стучало: «За Рыжего. За Дэна. За Хэллидея. За бригаду».

Он выстрелил одновременно с Александром. Грохот от пальбы многократно усилился, отразившись от стен домов. На секунду Мартен ослеп — в глаза попала бетонная пыль, поднятая пулей. Прозрев, он увидел, что Александр пятится, кренясь назад. Клетчатые брюки на левой ноге разорваны в клочья и пропитаны кровью. Было видно, как он пытается, но не может поднять руку с пистолетом. Наконец нога подкосилась, и Александр упал. Автоматический пистолет отлетел вперед, подпрыгнув на мостовой.

Александр видел, как Мартен встал, оттолкнувшись от земли, и направился к нему. Преследователь все так же сжимал свой «Макаров» обеими руками.

Он вспомнил о «граче», который лежал неподалеку, и попытался дотянуться до него, но тщетно. Мостовая казалась мягкой, будто он упал на охапку сухих листьев. Мартен отчего-то вдруг остановился и устремил свой взгляд поверх него. Александр быстро повернул голову, чтобы узнать, что так привлекло внимание противника.

Сзади надвигался силуэт, в котором было что-то неуловимо знакомое. Поднявшись по ступенькам с противоположной стороны канала, человек медленно шагал по мосту. Теперь стало видно, кто это: Коваленко, русский полицейский. В руке у него тоже был пистолет, а глаза — как ледышки. На лице Александра отразилось недоумение. Почему, приближаясь к нему, Коваленко держит пистолет на изготовку? И почему так смотрит на него, ведь враг повержен, безоружен и беспомощен?

Вот оно что: именно этот человек и есть его sudba. Судьба, которая была предопределена с того момента, когда он в парижском парке вонзил наваху в грудь своего брата по отцу.

— Коваленко, нет! — раздался крик Николаса Мартена.

Но было поздно. Русский полицейский уже стоял рядом.

— Нет! Нет! Не надо! — снова завопил Мартен.

Александр увидел, как взгляд русского налился еще большей жестокостью, а дуло «Макарова» начало увеличиваться в размерах. Ствол уперся в голову. Палец на спусковом крючке напрягся. Гром выстрела сменился ослепительно белой вспышкой. Будто штормовая волна подхватила его, вспышка же стала еще ярче. А потом все кончилось. Свет померк.

52

В это же время в Финском заливе

Ребекка и леди Клем стояли у рулевой рубки траулера номер 67730. Обе смотрели на Санкт-Петербург, залитый золотистым светом. Судно, предназначенное для лова сельди, двадцать минут назад покинуло гавань и шло теперь со скоростью восемь узлов по легкой зыби, среди редких льдин. Золотой свет сиял еще несколько минут, а затем погас, словно кто-то неожиданно опустил занавес. Это солнце село в тучи на горизонте.

Воцарились сумерки. Казалось, их напустила та же сила, которая ранее зажгла волшебное сияние над городом. Подруги переглянулись.

— Время лечит, — мягко проговорила Клем. — Сначала станет чуть полегче. А потом будешь думать обо всем этом все меньше и меньше. Будем бороться с прошлым вместе — ты и я. У нас получится — вот увидишь.

Ребекка смотрела на Клем, пытаясь заставить себя поверить ее словам. Ей действительно хотелось верить. Но когда она закрыла глаза, из груди ее вырвались глухие рыдания, а по щекам покатились слезы.

Леди Клем обняла ее за плечи и заплакала вместе с ней, но беззвучно. В жизни случаются горькие моменты, и этот, пожалуй, был одним из самых горьких. Прошло несколько минут, а может быть, часов. Волны убаюкивали. Бросив прощальный взгляд на Санкт-Петербург, Клем повела Ребекку в тепло и свет рулевой рубки.

Санкт-Петербург. Все еще суббота, 5 апреля, 19.40

Выжав газ, Коваленко понесся в сумерках по Сенной площади. Нужно было как можно быстрее отъехать от моста и канала, от Невского проспекта.

— Он лежал безоружный — до пистолета не дотянуться. Убивать его не было необходимости, — негодовал Мартен.

— Товарищ, — укоризненно произнес Коваленко, не отрывая внимательного взгляда от едущих впереди машин, — я спас вашу жизнь. И это ваша благодарность?

— Он уже не представлял опасности.

— У него оставался нож. А может, был еще один пистолет. Откуда мне было знать? Такой человек всегда опасен, пока жив.

— Вам не следовало расстреливать его.

— Как насчет того, чтобы встретиться со своими дамами за завтраком? — Коваленко повернул на Московский проспект и снова надавил на акселератор «форда». Они ехали в аэропорт Пулково. — Рейс в Хельсинки через час с небольшим.

Николас Мартен еще некоторое время смотрел на него, потом отвел глаза в сторону. Огни встречных машин пробегали по его лицу, которое то озарялось, то погружалось во тьму.

— Вы так старательно втирались ко мне в доверие, даже пытались завязать дружеские отношения. — В голосе Мартена сквозила горечь. — И одновременно делали все, чтобы прощупать меня, задавали вопросы с подвохом. А когда наконец поняли, что к чему, начали играть на моем чувстве вины — за все, что случилось с бригадой, за всех тех, кого Реймонд убил в Лос-Анджелесе, потом в Париже… И еще вы играли на моей любви к сестре. Сделали мне паспорт с визой, дали сотовый телефон. А в нужный момент сунули мне в руки пистолет и отправили выполнять грязную работу. И я свое дело сделал. Тут оправдались и ваши расчеты, и другие причины сыграли роль. Я настиг его. Он лежал, оставшись без оружия, без сил. Вы вполне могли его арестовать, но вместо этого убили. — Он искоса посмотрел на спутника. — Это было просто подлое убийство, разве не так?

Коваленко угрюмо смотрел на дорогу. Фары «форда» попеременно выхватывали из темноты свороты на фермы, густые рощицы все еще голых берез и кленов, а также еще плотнее, чем деревья, стоящие у обочины рекламные щиты, на которых красовались «форды» и «хонды», «вольво» и «тойоты».

— Хотите, я расскажу вам, как пойдут дальше события? — Коваленко украдкой взглянул на Мартена и тут же перевел взгляд обратно на дорогу. — К этому времени его тело уже должно быть обнаружено. Они сами едва не помрут от ужаса, когда выяснят, кто это. Какое-то время будут блуждать в потемках, не в силах понять, что же произошло в Эрмитаже. Но в конце концов поймут, хотя бы после того, как соотнесут эти события с ножом, который до сих пор лежит в кармане его куртки.

Вскоре после этого в Москве будет официально объявлено о смерти царевича. Скажут, что он отдал свою жизнь, пытаясь задержать убийц баронессы и полковника ФСО Мурзина в Эрмитаже. Заговорщиками объявят трех человек, которых он сам прикончил во время своих похождений. Будет начат всероссийский розыск его убийцы или группы убийц. Вероятнее всего, козлом отпущения сделают какую-нибудь коммунистическую группировку, поскольку наши демократы до сих пор воюют с коммунистами. В конечном счете дело может дойти даже до ареста и суда — ради поддержания престижа правоохранительной системы.

Ваша сестра, царица, которую так нежно любил царевич, не доживший до коронации, никаких комментариев давать не будет. Ведь ее столь же нежно любит весь российский народ, а значит, нужно уважать ее скорбь. В общем, ее отправят скорбеть куда-нибудь подальше в обществе доброй подруги и наперсницы леди Клементины Симпсон, дочери графа Престбери.

На несколько дней будет объявлен общенациональный траур. Тело Александра выставят для прощания в Кремле, и он будет объявлен национальным героем. Затем состоятся государственные похороны. Он будет погребен рядом с отцом и русскими императорами в склепе Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. На похороны пригласят вашу сестру, а также, вне всякого сомнения, и вас лично.

— Но это не дает ответа на вопрос…

— Почему я убил его? Потому что он был безумец, а Россия вряд ли может позволить себе иметь царя-безумца.

Однако Мартен все еще не мог успокоиться.

— Вы хотите сказать, что если бы этот безумец остался в живых и был арестован, то пришлось бы отдать его под суд. А по закону за такие преступления положены пожизненное заключение или казнь. Такой исход не в интересах российского правительства. Вот вы и взяли дело правосудия в свои руки.

Русский чуть насмешливо улыбнулся:

— Отчасти.

— А в остальном?

— Как я уже говорил, имелась возможность того, что он пустит в ход нож или другой пистолет. Вот подошли бы вы к нему, а он попытался бы вас убить. Его образ действий нам хорошо известен. Действовал бы он очень быстро. И вам пришлось бы выбирать из двух зол: или убить его, или умереть самому. Разве не так?

— Может быть.

Глаза Коваленко сузились, и он обжег Мартена взглядом:

— Нет, товарищ, не «может быть», а наверняка. — Он помолчал, чтобы фраза получилась более веской, и снова начал смотреть на дорогу. — Должен признаться, я действительно имел на вас виды уже к тому времени, когда мы уезжали из Парижа. И я действительно послал вас в музей убить Александра, потому что знал, что вы способны и имеете веские причины, чтобы сделать это. Кроме того, я больше никого не мог вмешивать в подобное предприятие.

Но, ожидая вас на улице, я вспомнил сцену вашей долгожданной встречи с сестрой. Вспомнил, как она обрадовалась при виде вас, как жадно слушала ваши слова. И я понял, что принял неверное решение. Иначе вы больше никогда не решились бы посмотреть ей в глаза из страха, что она узнает правду. Вам до конца своих дней пришлось бы носить в себе чувство вины за то, что вы убили человека, которого она любила больше собственной жизни. И не важно, каким этот человек был в реальности.

И еще. Есть люди, которые при всем своем умении и преданности делу, при всем желании воспитать в себе эти качества просто по натуре не могут быть полицейскими. В их крови нет жестокости, которая подчас необходима в полицейском деле. Нет способности убивать без сожаления и в нарушение закона, который они присягали охранять. Между тем именно таких действий иногда требуют обстоятельства. — Коваленко посмотрел на него с доброй улыбкой. — Вы — один из этих людей. Вы еще молоды. Возвращайтесь-ка в ваши английские сады. Жить в них куда приятнее.

Эпилог

Остров Кауаи, штат Гавайи.

Четыре месяца спустя

Волны, искрящиеся бирюзой, накатывались на раскаленный белый песок. А вдали от пляжа, стоило лишь отплыть и нырнуть на небольшую глубину, цвета просто не поддавались описанию. Неземные переливы белого цвета, лучистый коралловый и головокружительный пурпурный, несколько разновидностей оранжевого, не встречаемые на суше, оттенки черного, каких не найдешь ни в одной цветовой таблице… Волшебство творили тропические рыбки, поднимающиеся из глубин, чтобы поживиться размокшими хлебными крошками. Отправившись поплавать, Мартен специально взял с собой пластиковый пакетик с лакомством и теперь сквозь маску любовался этим миром, который завораживал своим великолепием.

Позже, когда солнце уже клонилось к закату, он бросил свое снаряжение для подводного плавания в багажник взятой напрокат машины и побрел по пустынному пляжу.

Короткая статья о применении плитняка при разбивке садов, удачно опубликованная в международном журнале о ландшафтном дизайне, обеспечила ему контракт на ежемесячную серию подобных публикаций. Аванс был не столь уж велик, но его хватило, чтобы расплатиться с долгами по кредитным картам за аренду траулера. И еще достаточно денег осталось на укрепление собственной психики, если там вообще можно было что-то укрепить.

На остров Кауаи он прибыл семь дней назад из Англии, преодолев семь тысяч миль. Задолженность по учебе была тоже ликвидирована: письменные работы за семестр, которые давно следовало сделать, наконец завершены, а экзамены сданы, причем вполне успешно.

Худощавый и почерневший от солнца, с пятидневной щетиной, одетый в выцветшие шорты и застиранную футболку с эмблемой Манчестерского университета, Мартен вполне мог сойти за бродягу-профессионала, скитающегося по пляжам всего мира.

Кекаха был тем пляжем, куда он и Ребекка детьми приезжали раз в несколько лет вместе с родителями. Он хорошо знал это место, оставившее в его душе самые светлые воспоминания. Потому и приехал сюда, на сей раз один, чтобы спокойно побродить и подумать, найти какие-то разумные объяснения тому, что случилось. И по возможности обрести минимальный душевный покой. Но это было труднодостижимой, может быть даже иллюзорной целью. Уж слишком груба и уродлива была действительность, с которой ему пришлось столкнуться. Она светлым мечтам не способствовала. От нее, скорее, бывают ночные кошмары.

Александр Романов, наследник русского престола, был погребен через пять дней после смерти. Как и предсказывал Коваленко, его произвели в ранг национального героя. Ребекка и Клем ездили на похороны в Санкт-Петербург. Мартен тоже съездил — по официальному приглашению в качестве члена семьи Ребекки с целью морально поддержать ее в трудный момент. В усыпальнице Петропавловского собора он стоял в одном ряду с родителями Ребекки, президентами России и США, а также дюжиной премьер-министров.

Обилие высокопоставленных иностранных гостей и сопровождающих их журналистов поражало воображение. Но еще более впечатлял мощный поток соболезнований, шедших со всех концов земного шара. Несмотря на то что бракосочетание между Александром и Ребеккой так и не состоялось, в почтовое управление Кремля было доставлено двадцать тысяч написанных от руки писем, адресованных лично царице. Сотни букетов легли у пешеходного моста через Екатерининский канал на месте гибели Александра. Люди зажигали свечи и возлагали цветы, а также ставили его фотографии перед российскими посольствами на всех континентах.

Эта вакханалия терзала Мартену душу. Он буквально заходился от ярости при мысли о вопиющей несправедливости судьбы. Мир не знал, даже не догадывался, что, оплакивая романтического героя, устраивая пышные траурные церемонии по случаю безвременной кончины популярной знаменитости, на деле воздает почести мерзавцу и серийному убийце Реймонду Оливеру Торну.

Однако довольно скоро Мартен, сколь глубоко ни был огорчен, понял, что не одинок в своем чувстве. Недель через пять после петербургских похорон ему в Манчестер пришел небольшой пакет. На конверте, лежавшем в ворохе обычной почты, не был указан обратный адрес, но стоял московский штамп. Внутри находился сложенный вчетверо листок с текстом, напечатанным через один интервал. К нему прилагались две черно-белые фотографии 12x18. На одной значились дата и время в кодировке лос-анджелесского полицейского управления, на другой от руки написано: «Московский морг». Эти фото представляли собой цифровые копии отпечатков пальцев. Первый снимок был знаком — на нем были запечатлены «пальцы» Реймонда Торна, снятые при его задержании лос-анджелесской полицией. На втором, насколько можно было догадаться, — отпечатки, снятые в ходе вскрытия Александра. Отпечатки были идентичны и соответствовали тем, которые изобличали Реймонда в убийстве Дэна Форда.

Текст гласил:

«Полковник ФСО Мурзин. Бывший военнослужащий спецназа. За два года до назначения, полученного в Москве, провел восемь месяцев в отпуске по ранению. Раны, как утверждается, получены им в ходе секретных учений. Семь месяцев из восьми находился за пределами страны. Местонахождение в указанный период — Аргентина.

Полковник ФСО Мурзин имеет личный счет в банке „Креди Сюисс“, Люксембург. В течение последних трех лет на этот счет ежемесячно начислялась сумма в размере 10 000 долларов США. Перечисления поступали со счета заработной платы фирмы по обеспечению личной безопасности „СКК АГ“, Франкфурт, ФРГ. Юрисконсультом „СКК“ является адвокат Жак Бертран, практикующий в Цюрихе.

Ж. Бертран разместил заказ на печатание меню ужина в Давосе у цюрихского типографщика Г. Лоссберга, ныне покойного.

Ж. Бертран являлся личным адвокатом баронессы де Вьен.

Бывший боец спецназа И. Мальцев. В течение последних десяти лет начальник службы безопасности на ранчо Александра Кабреры в Аргентине. Участник охоты, с которой связан несчастный случай, повлекший огнестрельное ранение Кабреры. В спецназе являлся специалистом по огнестрельному оружию и инструктором рукопашного боя. Особенно умело владеет ножом. Является также экспертом по взрывному делу и другим диверсиям. Прибыл в Великобританию за три дня до взрыва автомобиля Китнера. Нынешнее местонахождение неизвестно.

„Банк приве“, 17 бис, авеню Робер Шуман, Марсель, Франция. Банковская ячейка номер 8989. Альфред Нойс имел к ней доступ за три часа до встречи с Фабианом Кюртэ в Монако».

Вот и все. Ни сопроводительной записки, ни подписи. Лишь несколько скупых строк. Однако не вызывало сомнения то, что отправителем этого листка был Коваленко. Мартен никогда не говорил ему об И.М. или ключах от банковского сейфа. Но, как выясняется, информация имелась. И. Мальцев, по всей вероятности, и был тем самым И.М., с которым Реймонд-Александр должен был встретиться в баре «У Пентрита» в Лондоне. Смертоносное искусство, которым владел Мальцев, служило подсказкой к тому, в чем заключался изначальный план, разработанный баронессой и Александром годом ранее. Им нужно было, чтобы Мальцев убил Китнера и его семью в самом скором времени после того, как тот будет официально представлен семейству Романовых, а затем окажется вынужден отречься от трона. Таким образом исключалась возможность того, что Китнер позже передумает и бросит противникам вызов.

И без сопроводительной записки Коваленко заявил о себе как о человеке неравнодушном и основательном. Он связал факты воедино, подкрепив документальными свидетельствами то, к чему они пришли в результате совместной работы. Оставалось догадываться, как ему удалось раздобыть копию отпечатков пальцев из документации лос-анджелесской полиции. Скорее всего, это были отпечатки с диска Хэллидея, который Коваленко был вынужден отдать начальству. Вероятно, он предчувствовал такой поворот событий и на всякий случай загодя снял с диска копию, не сказав об этом никому, даже Мартену.

Не важно, какими мотивами руководствовался Коваленко. Главное то, что он раскопал важную информацию и великодушно поделился ею. В результате у Мартена появилось неопровержимое доказательство того, что Александр Кабрера и Реймонд Оливер Торн были одним и тем же лицом. К тому же выяснилось, что науку убивать Александр, по всей видимости, постигал у Мурзина и Мальцева. Мурзин и, возможно, Мальцев состояли на службе у баронессы. Это наталкивало Мартена — и, конечно же, Коваленко — на вывод о том, что именно баронесса заказала убийство Питера Китнера и его семьи. Само собой разумелось то, что она же приказала Александру расправиться с Нойсом и Кюртэ, а также с Романовыми в Северной и Южной Америке.

За четыре месяца до получения этого письма, прощаясь с Коваленко, перед тем как пройти паспортный контроль в аэропорту Пулково и отправиться ночным рейсом в Хельсинки, Мартен не удержался и задал мучивший его вопрос:

— Одного не понимаю: зачем ему было красть сумку у женщины? Из-за денег? Но сколько их там могло быть? На что они ему? Если бы он не сделал этого, а просто продолжил путь, у него были бы все шансы скрыться.

Коваленко тогда посмотрел устало и ответил:

— А зачем ему было убивать собственную мать?

Эти вопросы, оставшиеся без ответа, вызвали еще одно воспоминание — о словах, которые Коваленко сказал ему примерно в то же время. Пустившись в рассуждения о том, какими должны быть настоящие стражи порядка, он упомянул о «жестокости, которая подчас необходима в полицейском деле, о способности убивать без сожаления и в нарушение закона, который они присягали охранять».

Коваленко имел в виду полицейских вообще. Но Мартен понимал, что тот выразился не совсем так, как хотел. Большинство полицейских, тех, кого он знал и с кем работал в Лос-Анджелесе сначала простым патрульным, а затем детективом в отделе по раскрытию грабежей и убийств, верили, подобно ему самому, в то, что их дело — обеспечивать соблюдение законности, а не устанавливать собственные законы. С верой в свое предназначение они отдавали долгие часы тяжелой и зачастую неблагодарной работе. Пресса и общественность тем временем укоряли их то в неэффективности, то в коррупции, то приписывали им сразу оба этих качества. К большинству из них нельзя было применить ни первое, ни второе.

Коваленко хотел сказать нечто другое. Его мышление было близко к философии Рыжего Макклэтчи, глубокой, сложной и очень мрачной. Несмотря на то что два этих человека были разделены тысячами миль и действовали в совершенно разной политической обстановке, оба считали одинаково: есть лица и ситуации, с которыми не готовы иметь дело ни юриспруденция, ни общество, ни законодатели, а потому бремя принятия решений ложится на таких людей, как они сами. На таких, как Макклэтчи и Полчак, Ли и Вальпараисо, Хэллидей и, наконец, Коваленко. Все они взяли ответственность на себя и вышли за рамки закона, чтобы выполнить высший долг. Коваленко был прав, говоря, что Мартен к разряду таких полицейских не относится. Не относился тогда и не будет относиться впредь. Не таков его путь.

Но это порождало вопросы иного рода: кем является на деле и на кого работает Коваленко? Мартен сомневался, что когда-либо узнает ответ. А может быть, просто не желал знать. Интереснее было другое: как все сложилось бы, если бы события в Санкт-Петербурге развивались по другому сценарию? Что, если Александру не удалось бы бежать из Эрмитажа и Мартен убил бы его, как того хотел Коваленко? Мартен вышел бы из бокового входа, где русский ожидал его. Но не мог ли тот тут же пристрелить своего партнера? Очень славная получилась бы развязка: цареубийца уничтожен при попытке к бегству.

«Обязательно спрошу об этом Коваленко, если нам придется встретиться вновь».

Солнце почти скрылось за горизонтом. Повернувшись спиной к прибою, он пошел к машине.

Ребекка держалась с исключительным мужеством. Она даже выступила перед обеими палатами российского парламента, выразив депутатам признательность за их доброту и поддержку в крайне тяжелое для нее время после убийства царевича. Позже у нее состоялась частная встреча с самим президентом Гитиновым, от которого она приняла личные соболезнования. Ребекка попросила, чтобы ей позволили вернуться к прежней жизни в Швейцарии, и получила согласие. Таким образом, теперь она находилась в безопасности, под охраной полиции кантона Невшатель, и, в свою очередь, вновь окружала заботой детей Ротфельзов.

После всего пережитого Мартен понимал, что ему самому следует быть благодарным судьбе за то, что сумел уцелеть. И он действительно испытывал чувство благодарности. Была, правда, одна вещь, которая не давала ему покоя, — мысли об истинном происхождении Ребекки. Документы на этот счет хранились в офисе Александра в Лозанне. Тут Александр не слукавил — у него было полное досье на Ребекку, добытое, как он сам выразился, с помощью «денег и настойчивости». Свет на начало ее биографии проливали бумаги уже не существующего «Дома Сары» для незамужних матерей в Лос-Анджелесе. К Ребекке имела отношение какая-то Марлен Дж. с неопределенным местом жительства. От нее ниточка вела к личности по имени Удрмонт в Порт-оф-Спейне на карибском острове Тринидад, затем к некоему Рамону в Пальма-де-Майорке, а от него к Глории в том же средиземноморском городе. И так до семьи королевских кровей в Копенгагене. Анализ ДНК прилагался. Его подлинность сомнений не вызывала. Мартен за свою жизнь прочитал достаточно таких документов, чтобы научиться в них разбираться. Этот, во всяком случае, выглядел достаточно достоверным.

Но надо было знать этого человека, как бы его ни называли — Александр, Реймонд или как-нибудь еще. И надо было знать баронессу, а также то, на что она была способна. Разве можно быть полностью уверенным в чем-то, когда имеешь дело с такими личностями? Досье могло быть настоящим или искусной подтасовкой, призванной подтвердить августейшее происхождение Ребекки, позволяющее ей стать женой российского монарха. Но что он мог сделать в нынешней ситуации — попросить Ребекку и датского принца с супругой предоставить генетические образцы для новой экспертизы? Нужно ли это кому-нибудь кроме него самого? Ребекка наконец обрела отца и мать, которых искренне считала своими и по-настоящему любила. А супружеская пара, потерявшая когда-то дочь, вновь обрела ребенка и благодарила судьбу за свершившееся чудо. Рискнул бы он разрушить эту идиллию? Тут мог быть только один ответ: нет.

Он продолжал идти, думая теперь о Клем. Ведь это она посоветовала ему приехать сюда после экзаменов, чтобы поразмыслить над прошлым и открыть новую главу в жизни, после того как он рассказал ей о пляже Кекаха и воспоминаниях детства. Мартен тотчас же ухватился за эту идею и позвал Клем с собой, но она отказалась, сказав, что такая поездка нужна ему и он должен отправиться в нее один. И хотя ее очень здесь не хватало, женщина была права. Одиночество, долгие прогулки и плавание в маске приносили ему умиротворение, какого давно не знала его душа.

Клем была чудесна — обворожительная, иногда пугающая, но в то же время любящая и заботливая с широкой и отважной душой. Он живо вообразил ее в Манчестере, в квартире на Пэлэтайн-роуд, где царит вечный кавардак, всюду разбросаны книги и бумаги. Клем готовится к предстоящему семестру, не забывая при этом время от времени повздорить с отцом. Одним словом, такая, какой он ее знал всегда.

Мартен любил ее и был уверен во взаимности ее чувства. Клем никогда не наседала на него с расспросами по поводу его тайн, будто была уверена, что со временем он полностью откроется ей, и соглашалась подождать. Он и сам знал, что когда-нибудь расскажет ей все без утайки. Только надо сначала защитить диплом, устроиться на высокооплачиваемую работу, обдумать дальнейшую совместную жизнь с Клем… В запасе у него был целый год, а то и два. Мартен молил Бога, чтобы этого времени хватило на главное — окончательно проститься со своим прошлым и угрозами, которое оно таит. Только тогда он будет в состоянии поведать ей о себе все. Рассказать, кто он на самом деле, кем был и что с ним произошло.

Мартен брел по песку в полном одиночестве. И у него было радостно на душе оттого, что утром он полетит обратно в Манчестер, к своей Клем, в зеленый и безмятежный мир, ставший ему таким близким. Что там говорил Коваленко? «Возвращайтесь-ка в ваши английские сады. Жить в них куда приятнее».

Машина была уже рядом. Приближаясь к ней, Мартен увидел, что на лобовом стекле что-то написано крупными буквами словно куском мыла. В сумерках он не мог как следует различить их. Кто и зачем оставил ему послание? Какая, собственно, разница, есть заботы и поважнее. Но, подойдя ближе, он все понял. Надпись была решительная и размашистая, почти на все лобовое стекло. Убедительность ей придавал восклицательный знак в конце. Дыхание перехватило, по коже пробежали мурашки — такой трепет могли навести на него только эти четыре буквы: L.А.P.D.![31]

Они все-таки нашли его.

Примечания

1

Уайет Эрп — герой знаменитого вестерна 1994 г. «Уайет Эрп: Возвращение в Томбстоун» о легендарном шерифе Дикого Запада.

2

Следователь, специальной функцией которого является расследование случаев насильственной или внезапной смерти.

3

Иды (лат. Idus) — в римском календаре середина месяца — 15-е число марта, мая, июля и октября и 13-е число остальных месяцев. Посвящались Юпитеру, которому в эти дни приносили в жертву овец.

4

Возникла новая проблема. Нойс — в Лондоне. Он уже там (фр.).

5

Что-нибудь не так? (нем.)

6

«Грабитель банков № 1», прославившийся в 30-е годы, обладал к тому же весьма выигрышной внешностью.

7

Красавец преступник, действовавший в конце XIX века; он превратился в легенду через год после смерти, когда его убийца, шериф Пэт Гаррет, выпустил книгу «Истинная жизнь Билли Кида».

8

Хорошо (исп.).

9

Я врач. У меня срочный вызов. Передвиньте, пожалуйста, грузовик (исп.).

10

Вы говорите по-испански? (исп.)

11

Да (исп.).

12

Спасибо (исп.).

13

Grand jury — в праве США коллегия присяжных, созываемая с целью проверки оснований для предъявления обвинения лицу по конкретному уголовному делу и решения вопроса о возможности предать обвиняемого суду, где его дело будет рассматриваться с участием «малого жюри» присяжных.

14

Название сайта Copperchatter образовано от двух слов: cop (полицейский) и chat (болтать).

15

Все в порядке (фр.).

16

Что? Где? (фр.)

17

Да, спасибо (фр.).

18

Кто это? (фр.)

19

Американский друг (фр.).

20

Не возражаете? (фр.)

21

Во многих отелях высшего класса существует традиция присваивать конференц-залам и дорогим апартаментам имена тех или иных известных людей. В данном случае апартаменты люкс названы в честь Леонарда Бернстайна, известного американского дирижера, пианиста и композитора.

22

Католический колледж Святого Станислава (фр.).

23

Вещественное доказательство номер 7 (фр.).

24

Меню торжественного ужина в честь достославного семейства Романовых.

Париж, Франция, 16 января.

Авеню Георга V, 151 (фр.).

25

ALC — Alexander Luis Cabrera.

26

Сударыня, месье Александр просит, чтобы вы спустились в библиотеку (искаж. фр.).

27

Один из самых известных четвероногих актеров в США — пес, снявшийся в ряде популярных фильмов киностудии «Уорнер бразерс».

28

Герой американского фольклора, главное действующее лицо вестернов 1950-х годов производства киностудии «Уолт Дисней».

29

Известный американский актер, продюсер, сценарист.

30

Крайне популярное в прошлом телешоу, своеобразный законодатель музыкальных мод в США. На этом шоу, в частности, в 1964 году перед миллионами американских телезрителей дебютировали «Битлз».

31

Los Angeles Police Department — Лос-Анджелесское полицейское управление (англ.).

Content

Аллан Фолсом
Изгнанник

Пролог

Часть 1 Лос-Анджелес 20 лет спустя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

Часть 2 Европа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

Часть 3 Россия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Эпилог

Примечания