Корнилова Веда

Эрбат. Пленники дорог

Веда Корнилова (Людмила Корнилова и Наталья Корнилова)

Эрбат. Пленники дорог

Прах зимы укрывает крыши,

К горизонту дорогу стелет.

Чем мечты и надежды выше,

Тем сложнее в их ложь поверить.

Если было когда-то плохо —

Обопрись о плечо родное,

Если жизнь обошлась жестоко —

Не теряй головы от горя.

Позади — чернота обиды,

Где-то там, за морями — лето,

Чьи рассветы давно забыты

И чья песня еще не спета.

Время пусть унесет на волю

Дел оконченных серый пепел,

Чтоб уйти, не вернуться боле,

Чтобы волосы гладил ветер.

Пусть душа отзовется, плача —

В этом доме теперь ты лишний;

В сумке только одна удача,

А в садах расцветают вишни…

Глава 1

Теплый летний день стал приближаться к закату, когда, наконец-то, я стала успокаиваться. Где-то высоко в зеленой кроне дерева настолько радостно и беззаботно щебетала какая-то птица, что мои льющиеся без остановки слезы понемногу стали сохнуть, и я постепенно стала приходить в себя. Даже оказалась в состоянии оглядеться по сторонам. Как выяснилось, я сижу на маленькой полянке в небольшом лесном березняке. Кажется, даже знаю это место… Светлое пятно берез среди темных елей… Вокруг голоса птиц, шелест листвы, добрый солнечный свет… И с белого ствола дерева на меня смотрит большеглазая ящерка. Хорошо здесь, спокойно… Только вот сейчас где-то там, в одном из домов нашего поселка, вовсю готовятся к веселью… Или, скорее всего, веселье уже начинается…

Я провела рукой по мягкой траве…

Здесь хотя бы тихо и нет любопытных глаз. Ох, Пресветлые Небеса, да за что же мне это?!.. Что я сделала не так, в чём моя вина?!…

Ушедшие было слёзы, вновь стали наполнять глаза, снова появилось желание упасть лицом в траву и позабыть обо всём. Уснуть бы, а, проснувшись, узнать, что всё мне только приснилось. Что это был просто кошмарный сон из тех, которые проходят, стоит только открыть глаза. Бывают же у меня ночные кошмары, которые уходят с пробуждением… Правда, после них несколько дней в себя приходишь…Резко встряхнула головой, отгоняя пустые мысли. Ну, всё, хватит! Так распускаться я себе не позволяла уже многие годы. Всегда была сильной, а сейчас отчего-то сорвалась. Вытерла слезы, глубоко вздохнула несколько раз… Так, надо собраться, отогнать прочь минутную слабость. И хватит понапрасну терять время! Пока не поздно, надо что-то делать, и чем быстрее, тем лучше…

Опираясь на берёзку, поднялась с примятой травы. Ну вот, довела себя слезами до того, что ноги не держат. Где-то здесь должна быть та узкая дорожка, с которой я сбежала в глубь леса, не помня себя. По пути попался крохотный лесной родничок. Холодная вода остудила разгоряченное лицо и придала сил. Ничего-ничего, все еще наладится, все будет хорошо! Только надо поторапливаться — я и так, со слезами, впустую много времени потеряла. Сейчас быстрее туда, куда ведет лесная тропинка. Помочь мне сможет лишь один человек — наша ведунья Марида. И почему я к ней сразу не побежала? Ведь все одно больше пойти не к кому… На нее вся надежда: не зря же та не раз повторяла, что у нее передо мной долг. Впрочем, она поможет и так, безо всяких просьб и напоминаний…

Шла, и повторяла про себя, как заклинание: "Только б ведунья была на месте. Только б никуда не ушла! И пусть все живущие окрест сегодня будут здоровы и счастливы, пусть никому, кроме меня, твоя помощь, Марида, не понадобится…"

Уже идя по хорошо знакомой мне петляющей лесной дорожке, я вновь и вновь перебирала события своей жизни, пытаясь понять, где же совершила ошибку.

Наш поселок Большой Двор стоит на проезжей дороге в столицу — Стольград. До нее от нас четыре- пять дней пути. Обычный поселок при большой дороге — больше двух сотен домов и несколько постоялых дворов для проезжающих. Идущие в столицу обозы часто останавливаются в наших местах: проезжие купцы отдыхают на постоялых дворах, да и поселковые часто ездят в Стольград — продают там товары. Местность вокруг лесистая, да и болот хватает, пахотной земли мало, так что живут у нас в основном ремесленники: плотники, кузнецы, ткачи, а также те, кто обслуживает проезжающих, которых, спасибо Великим Небесам, на дорогах нашей страны в избытке. Стоит поблагодарить Высокое Небо — не бедствует поселок.

В нашей семье из поколения в поколение занимаются вышивкой и плетением кружев. Мне пяльцы в руки впервые дали, когда отроду и трех лет не было. Не скажу, что мне это уж так понравилось, да делать нечего — всюду родители детей к своему ремеслу сызмальства приучают. Матушка и бабушка были первыми мастерицами в округе и без криков, по-доброму, учили всему, что знали сами. Со временем и мне полюбилась эта кропотливая работа. Жила так, как все дети живут: и родителям помогала, и с подружками время находилась побегать, и в снежки зимой поиграть, и летом в лес по грибы-ягоды походить. И все бы хорошо, да только детство у меня в девять лет кончилось.

Ездили зимой родители в соседний поселок на ярмарку, да и родных проведать (батюшка был из тех мест), а возвращались домой по замерзшей реке. Зимы у нас обычно лютые, мороз водоемы сковывает крепко, и оттого-то через замерзшие реки безбоязненно ездят, что на санях, что верхом чуть ли не до поздней весны — ледовый путь хорошо держится. А та зима была гнилая, с постоянными оттепелями да зимними дождями…

Я в тот день застудилась, приболела, и осталась дома, с бабушкой, и о том, что случилось, знаю лишь с чужих слов… В общем, возвращались родные домой, да не одни, а вместе с нашим поселковым обозом (многие в тот день на ярмарке были, народу в обозе хватало с избытком). Ехали по замерзшей реке уже вечером, и вдруг трещины по льду пошли. Может, с ярмарки тяжело гружены были — кто знает? — но ухнули в образовавшуюся полынью четверо саней. Кого вытащили, а кто и на дно пошел… Одни из этих саней были наши. Ну, что сказать: батюшка матушку с сестренкой спас, но сам так застудился, что за три дня сгорел. Долго он их в воде искал, говорят, да пока их вытащили из полыньи, пока его… Батюшка в ледяной воде дольше всех был, вот и промерз чуть ли не насквозь. А вот матушка с сестрицей… Лошади в воде бились — кому ж тонуть хочется? Да темно уж было, не видно ничего. Вот тогда матушке копытами спину повредили, да и сестрице досталось (ей тогда всего два года от роду было — отец возил родным показать).

Даже сейчас не хочется вспоминать дни, как принесли их домой! Все в жару мечутся, бабушка от горя как не в себе стала — лишь плачет, в матушку вцепилась, и никого к ней не подпускает, кричит, что сама дочь выходит… А время-то уходит, спасать матушку надо, тем более что от бабушки помощи не было. Как раз наоборот — мешала только. Сидит, раскачивается, за дочь свою обеими руками ухватилась, плачет, и всех от нее отгоняет, кто подходил, помочь предлагал. Беда…

Вот тут-то впервые и пришлось мне брать дело в свои руки. Моя-то болезнь к тому времени чуть отступила. Оделась потеплее, да и пошла в лес к ведунье Мариде за помощью. И вот что странно: до того дня не была у нее ни разу (лишь по разговорам кумушек-соседок слышала, как до нее добраться, да с подружками пугали друг друга, что-де в темном лесу страшная ведунья живет), а нашла ее сразу. Та, увидев меня и приложив ладонь к моему лбу лишь головой покачала. Батюшке она помочь уже не смогла, а вот бабушку быстро привела в чувство. Матушку и сестрицу от смерти спасла, да вот только ходить матушка отныне так и не смогла — оказалось, что у нее в нескольких местах сломан позвоночник. И у сестрицы от холода что-то с ножками случилось — так болели, что и приступить на них не выходило. К тому же ослабела она сильно. Думали или совсем не выживет, или калекой на всю жизнь останется.

Ну, спасибо Пресветлым Небесам, сестрицу через несколько лет мы вылечили: заговорами, отварами, мазями да растираниями. Матушке тоже полегче стало. Все немалое хозяйство легло на наши с бабушкой плечи: и у печи управиться, и со скотиной, и с огородом, и с хозяйством, и за матушкой с сестрицей ухаживать… Да еще и работать надо было с кружевами и вышивкой: жить-то на что-то надо, а от больной матушки какая помощь может быть? Там заботы одни… Еще и бабушка под старость видеть плохо стала — эта болезнь у многих вышивальщиц приходит вместе с возрастом, так что работник из нее тоже был не ахти какой. А денег в том доме, где больные имеются, требуется ой как немало!

Оттого-то как минутка свободная выпадала от домашних работ, так меня бабушка за вышивку и сажала. Я пыталась было пару раз со двора уйти — погулять, с подружками поболтать, так меня бабушка с улицы за ухо домой притаскивала, да еще и хворостиной, а то и чем потяжелей от души охаживала, приговаривая, что, мол, мать и сестра больные лежат, а мне, бессовестной, лишь бы по улице хвостом мести! Подружки вначале пробовали заглядывать, да не до них было, а бабушка им прямо сказала, что отныне гулять с ними мне больше некогда и чтоб дорогу к нам в дом позабыли, да и выставила подруженек за порог. И мне было строго-настрого заказано выходить за ворота без крайней нужды, или без разрешения родных. Нечего, мол, теперь на улице бездельничать да лодырничать, когда дома работы невпроворот, да о больных заботится надо. Первое время я плакала потихоньку, чтоб никто не видел, а потом смирилась. Так с той поры и жила в четырех стенах, нечасто выходя за ворота, и то в основном или за водой на колодец, или белье в речке постирать, причем даже на то каждый раз требовалось у бабушки разрешения спрашивать.

Бабушка твердо сказала: сама она не вечна, так что в будущем у матушки и сестрицы на меня одна надежда. Такая, твердила она, отныне у тебя должна быть судьба — ухаживать за родными, а о себе следует забыть. Сейчас-то я понимаю, что в целом она была права, но, Пресветлые Небеса, как же мне было тяжело тогда!..

Если говорить откровенно, то я не помню, когда после девяти лет я высыпалась. Нагружала бабушка меня всей домашней работой, без продыха и малейшего сочувствия. А как она гоняла меня, рассматривая сплетенное кружево или затейливую вышивку, если ей там что-то в них не нравилось! Тут стежок лег неаккуратно, там петелька кривовата… Без всякой жалости она распарывала или разрывала готовую работу, отвешивая при этом мне очередную оплеуху, а то и не одну, и жестко внушая при этом: не трать понапрасну время и силы на плохую работу: за нее никто платить не будет, а если заплатят — то гроши. А семья на что жить будет? Ведь сейчас на тебя вся надежда… Так что лучше не поспи лишний час, а в работе приложи еще чуть больше старания… И еще чуть-чуть… И еще немного…. И еще…

Ох, и доставалось же мне от нее! Крутовата со мной была, ох и крутовата, особенно в последние годы. Раньше бабушка была веселая, играла со мной, сказки рассказывала, а после того, как несчастье с родными произошло, как подменили. Словно чужая я ей стала, силой навязанная за какие-то грехи. Ласкового слова от нее не дождешься — больше того, она вела себя так, будто виновата чем-то я была перед ней. Самое ласковое слово, что я от нее слышала, было "дрянь". Глаз при ней от пола или от работы поднять было нельзя — сразу палкой или вожжами по спине — не бездельничай! Не таращи впустую глаза по сторонам — работай! И чтоб лица кислого не строила, чтоб недовольства не высказывала — не до твоих капризов! Про себя, мол, можешь думать, что пожелаешь, но если бабушка на лице хоть что-то недовольное увидит — трепка мне была обеспечена! Пощечинами награждала щедро и от души. И пожаловаться некому ни на обиду, ни на труд бесконечный — не к матушке же больной пойдешь слезы лить! А то, что иногда отчаяние охватывает от безысходности — так матушке и сестрице еще тяжелее приходится!

По худому, или по-хорошему, но своего бабушка добилась — к моим тринадцати годам она уже не находила в моих работах возможности придраться хоть к чему-то. К пятнадцати годам не было такого рисунка, такого кружева, чтоб я с ним не справилась. Бабушка, хоть под конец жизни тоже тяжело заболела, почти не вставала, но дотянула до того, как мне исполнилось шестнадцать лет. А перед смертью взяла с меня клятву, что не брошу мать и сестрицу. Матушка к тому времени совсем плоха стала, руки у нее ничего не держали. Кормить приходилось с ложки, ухаживать как за малым ребенком — она даже пошевелиться не могла. И характер у нее стал тяжеловат… Ну что ж делать — больной человек, грех обижаться!

Сестрица, спасибо Пресветлым Небесам, поправилась. Жалели мы ее, работать особо не заставляли. Забаловали… Бабушка с матушкой оберегали ее, как могли. Ни ведро с водой принести не давали, ни в огороде покопаться, ни за скотиной ухаживать — это были мои обязанности. Ни кружева плести, ни над вышивкой сидеть ее не научили — успеем, дескать, посадим за пяльцы в свое время. Я, правда, пыталась было начать обучение, да бабушка с матушкой чуть ли не дыбом встали — ишь, чего удумала! Постыдилась бы, дескать, ребенка работой загружать! Ты же старше, неужто не понятно, что надо пожалеть маленькую!.. Вон, дескать, какая лошадь вымахала, а только о том и думаешь, как бы с себя работу на кого другого переложить, бесстыжая! Совесть, мол, должна же у тебя быть — а вдруг Дая снова заболеет?! Пусть окрепнет ребенок после такой-то болезни! Рассуждали так: успеет, мол, в жизни еще наработаться, спину согнуть над шитьем, пусть хоть в юности порезвится, здоровья наберется, жизни порадуется! А с тобой ничего не случиться, если лишний часок поработаешь!..

Так и выросла сестрица, не обученная ни мастерству, ни домашнему хозяйству. Умела сделать кое-что по мелочи, и не более того. К сожалению, она даже оторванную пуговицу пришить не могла… Да и не хотела, если говорить честно. Но зато такая красавица росла — ребята на улицах оборачивались, да и взрослые мужики глаз от нее оторвать не могли! Прощали ей все, вот она и выросла своенравной. Если что задумает — все равно своего добьется, что бы ей это не стоило. А как стала она постарше, так совсем с ней сладу не стало! С сильным характером была, не в пример мне. За работу с шитьем и раньше приниматься не хотела, а потом ее вовсе не посадить стало! Не хотела ничему учиться. Да и моя вина в этом есть, и немалая: думала — успеет еще, наработается за жизнь, пусть хоть сейчас вволю побегает, отдохнет, ведь столько настрадалась в детстве.

Когда ко мне свататься стали, я сказала: ни матушку, ни сестрицу не брошу, мы — одна семья. Берете меня — берите и их! Желающих сразу сильно поубавилось. Да и требования у меня большие были к женихам: хотелось, чтоб они и мне по душе пришлись, и чтоб матушка их приняла, да и сестрица чтоб не противилась. Таких, увы, не находилось.

К двадцати годам, не хвалясь, скажу, не только в округе, но и во всем крае я стала считаться лучшей мастерицей. От заказчиц отбоя не было, из других поселков и городов мастера заезжали, любую работу покупали сразу, хоть вышивка или изделие из кружев — удовольствие не из дешевых, да и просила я за свою работу немало. Однако заказов от этого меньше не становилось. Зарабатывала я неплохо, и жили мы без нужды. Вот только матушке с годами все хуже становилось, а мне все больше хлопот прибавлялось. Я даже женщин в помощь пыталась нанимать, чтоб за ней помогали ухаживать, и в хозяйстве управляться, да ни одна у нас больше седмицы не задержалась. Не выносила матушка ни чужих людей, ни чужих рук, лишь меня требовала. Так и жили. Не скажу, что уж очень хорошо, но тихо, спокойно и привычно, без особых бед и потрясений.

Ну, а потом в моей жизни появился он… Мне тогда исполнилось уже почти двадцать пять лет. По всем нашим деревенским меркам, когда замуж выходят с шестнадцати лет, в моем возрасте о женихах уже думать поздно. Не мечтала о них уже. Хотя, положа руку на сердце, следует признать, что и я девчонкой-малолеткой грезила, как однажды приедет за мной самый лучший, добрый и красивый добрый молодец, заберет меня из беспрерывного, изматывающего домашнего труда, уедем мы вместе далеко- далеко, в чудесную страну, и жизнь будет у нас как в сказке! Ну, кто же из нас не мечтал хоть раз в жизни о прекрасном будущем? Да вот только жизнь, увы, расставляет все по своим местам…

Так вот, однажды пришел ко мне с заказом молодой мужчина. Рубашка праздничная ему была нужна, и заказчик особо просил, чтоб она готова была поскорей. Парень как парень, внешне ничего особенного. Таких ребят сотни: среднего роста, русые волосы, глаза зеленоватые. Улыбка, правда, была на редкость располагающей. Сказал, что его зовут Вольгастр. Имя, кстати, очень необычное для наших мест — так дворян знатных называют, у жителей окрестных поселков имена куда проще.

Вышивать готовую одежду я не люблю: в целом рисунка не видно, да и не так удобно работать на пяльцах. Предпочитаю, чтоб мне ткань приносили. Я ее раскрою, чтоб на заказчике сидела хорошо, рисунком покрою, если где сочту нужным — кружево пущу, а уж сшить — это для меня и вовсе не является сложной задачей. Даже мерки с заказчика не снимаю: когда столько лет работаешь с шитьем, то достаточно просто посмотреть на человека — и можно смело кроить. Мне вообще больше нравится готовую одежду на заказ делать — творю, что душе угодно, но и людям по сердцу приходится.

Так вот, и стал этот парень заходить к нам каждый день, будто бы выполнением заказа интересоваться. Ну, я тянуть не стала: изготовила — и до свидания! Так он каждый день заглядывать начал — то за одним, то за другим, все какую-то причину находил. Вначале раздражал меня: ходит и ходит, только от дела отвлекает! А потом за собой замечать стала, что жду, когда заглянет. Всегда веселый, внимательный, добрый. Я мужским вниманием избалована не была (все, кто пытался за мной ухаживать, как-то очень быстро исчезали, узнав про больную матушку и малую сестрицу). Да и не до женихов мне было — все время семье посвящала. Но ведь каждой — что бы она ни говорила — каждой девушке в глубине души хочется, чтоб ее любили. Да и сердце не камень… Сама не заметила, как стал он для меня отдушиной в жизни, светом в окне. Это был первый человек, который ничего не просил у меня, а давал сам: тепло, заботу, любовь. Он даже матушке сумел понравиться. Сестрица, правда, Вольгастра недолюбливала… Да только я надеялась, что постепенно, со временем, сестрица сменит гнев на милость. Семья его у нас в поселке жила, торговлей занимались, и Вольгастру приходилось часто уезжать по делам. Ждала я его из каждой поездки как никого и никогда не ждала. Знаю, что и сама нравилась ему, да ни как-нибудь, а по-настоящему.

Через несколько месяцев после знакомства он привел меня к себе в дом на какой-то семейный праздник и в присутствии всех родных сказал, что нашел себе невесту. Просил принять меня и полюбить. И его отец, и замужние сестры, и дедушка старый, вся остальная родня Вольгастра, собравшаяся в тот день в их доме — все они хорошо меня приняли. Больше того: искренне радовались, и, как мне показалось, были очень довольны, не знали, куда меня посадить, чем угостить, но вот его мать…

Она всем в семье заправляла, в торговых делах полностью счета вела, а уж голос… Ей бы роту стражи в подчинение — дисциплина там была бы всем на зависть! Так вот, увидев меня, она при всех первым делом зашумела на сына: "Ты кого в дом привел?! Годил, годил, да и отхватил неизвестно чего! Старую девку себе приглядел! Что, хуже не мог найти!? Смерти моей хочешь? Да в ее возрасте уже своих детей сватать надо! Такую ли тебе невесту надо!? За тебя, сокола моего, любая пойдет! Захочешь — и высокородную себе сосватаешь, да с королевским приданым! Этакий-то молодец, всем на загляденье — да чтоб этой никому не нужной девке достался?! Не бывать такому! Никогда не бывать! Ведь у Лийки этой, без меры в девках засидевшейся, камнями на шее семья висит, и эта старая дура, которую ты невестой хочешь назвать, отказываться от них не собирается! Кому этакое счастье надобно?! Довесок к ее приданому — две бабы ненужные! Да они ж с нее обе век не свалятся: что мамаша парализованная, что сестра-бездельница! Нечего сказать, порадовал сынок мать на старости лет! Глаза б мои ее не видели! От меня согласия на свадьбу не дождетесь!". Отвернулась, да так и просидела ко мне спиной все то время, пока я у них была. Вольгастр при всех мне на шею жемчужное ожерелье надел. По нашим законам, белое ожерелье невестам дарят при помолвке, и другого украшения на шее до свадьбы она носить не должна. Когда уходила от них, мать его мне в спину словами запустила, как камнем: "У-у, товар залежалый!".

Так с тех пор и пошло: где бы мы с ней не встречались, с кем бы она ни говорила — кроме как "залежалый товар" ни в глаза, ни за глаза не называла. А уж как она напускалась на меня, если встречались где на улице, а Вольгастра рядом не было! И такая-то я, и этакая, захомутала ее сына, зубами в него вцепилась, жизнь ему ломаю, а он может найти себе невесту куда лучше, куда красивей, куда моложе!.. Шумела на весь поселок, жаловалась на меня каждому встречному. Такого, бывает, наслушаешься, или такое добрые люди с ее слов передают, что потом несколько дней кошки на душе скребут.

Особо тяжело мне приходилось по праздникам, в храме, когда после службы было положено просить об исполнении заветного желания Пресветлые Небеса. В это время, по обычаю, все молятся, и просят не оставить как их, так и всех близких и родных своей милостью. Обращаются к Пресветлым Небесам не вслух, а про себя; ведь в этом деле главное, чтоб просьба была искренней и шла от сердца. Но каждый раз в храме, при стечении окрестных жителей, раздавался громкий голос матери Вольгастра. И всегда она твердила, что мечтает лишь об одном: пусть ее сын найдет, наконец, себе в жены молоденькую красивую девушку, достойную его, осчастливит мать внуками, а надоедливая Лийка, товар залежалый, пусть навсегда уберется из поселка и никогда в нем больше не показывается. И новая девушка Вольгастра пусть ничем не будет похожа на этот залежалый товар, который сдуру и по недоразумению приглядел ее сын! Не нужна, мол, такая старая невестка, как проклятущая Лийка! Я, конечно, обижалась, но старалась вида не показывать. Да и в глубине души чувствовала себя виноватой: в чем-то она была права, все же не шестнадцать мне. Старалась ни в чем не перечить, во всем угождать, хотя, как мне кажется, мое безропотное молчание злило ее еще больше.

Вольгастр меня успокаивал, просил не расстраиваться. У матери, мол, характер такой, всегда у нее так: вначале шумит, но потом смягчается. Да и он был постарше меня, уже тридцать исполнилось, а бобылем ходил до сих пор. Для наших мест, где ребята женятся лет в семнадцать-двадцать, тридцатилетний холостяк — это необычно. На мои вопросы о причине он отвечал полушутя — искал, мол, до этого времени свою единственную.

Мать его, правда, при встречах не раз намекала, что, дескать, такие красавицы встречаются и в тех местах, куда сын ездит по торговым делам, что мне до них ой как далеко! Да и сын ее не промах — зря, что ли, ему в тех местах от девок прохода нет!.. Когда я такое впервые услышала аж сердце замерло. Но Вольгастр со мной поговорил, как показалось, очень откровенно: верно, были у него раньше девушки, не святой он. Да только после нашей встречи понял, что не нужен ему никто, кроме меня. Просил ему верить и выкинуть из головы все глупые мысли. Мало ли что его мать говорит!.. Я, конечно, переживала, но решила так: какие могут быть обиды за его прошлую жизнь, если в то время мы были незнакомы? И если уж на то пошло, то нет ничего необычного в том, что молодой мужчина ухаживает за девушками — гораздо удивительнее было бы как раз то, если б он на них внимания не обращал. Дело прошлое, зачем его ворошить? Но вот если сейчас что-то произойдет — вот тогда уже я судить буду.

Года полтора Вольгастр мать уговаривал, но в конце концов и у него терпение лопнуло: прошлым летом он объявил всем в храме, что еще через год свадьба у нас будет в любом случае, и ему уже не важно, согласится его мать или нет. Даже дату назначил — ближе к зиме. И то верно: сколько еще тянуть можно? Меня очень просил быть с матерью поласковей. Я не возражала, хотя нет-нет, да и проскользнет где-то в глубине души дерзкая мысль: "Куда уж ласковей!? За все эти годы слова поперек ей не сказала, на бесконечные попреки отмалчивалась, старалась всю ее брань к шутке сводить. Любую просьбу хоть Вольгастра, хоть кого из его семьи, старалась выполнить безотлагательно. И обшивала то я всю их семью, и без подарков никто из его многочисленной родни не оставался каждый праздник, да и деньги от меня на их торговлю шли немалые (особенно в последнее время: что-то не ладилось в делах; а зачем считаться, ведь мы же одна семья, правда?), а так по-прежнему и оставалась для матери жениха "залежалым товаром". Хорошо, что хоть кипятком с крыльца не шпарила, как пообещала мне однажды под горячую руку.

Этой зимой матушке совсем плохо стало. Долго она мучалась, но к концу зимы умерла. Не один месяц с тех пор прошел, а меня мысли не оставляют — легкими ли были ее последние дни, не обидела ли я ее чем?… Ведь ничего-то хорошего у нее в жизни последние годы не было — лишь стены комнаты, да боль и слезы! Почти восемнадцать лет быть прикованной к постели — не приведи, Всеблагой, такой судьбы даже злейшему врагу! За что ей такая судьба выпала, за какие грехи?.. За два месяца перед смертью она в забытье впала, только стонала. Матушка, хоть и без памяти была, а чувствовала, когда меня с ней рядом нет — сразу начинала метаться, Лию звать… Мне в эти дни от ее постели было сложно отойти хоть ненадолго. С Вольгастром в это время почти не виделась — он все это время куда-то уезжал, если и заходил ко мне, то совсем ненадолго, а после смерти матушки и вовсе безвылазно в поездках пропадать стал.

Как же мне было тогда тяжело!..: Матушку, несмотря ни на что, я очень любила, и после ее смерти в душе образовалась какая-то пустота. Сестрица к тому времени уже вышла замуж, причем, на мой взгляд, крайне неудачно, и обстановка в нашем доме стала, скажем так, несколько напряженной…

Я только одной надеждой жила — на скорое возвращение Вольгастра. Так хотелось, чтоб он рядом был — все бы, кажется, отдала за это! Всегда хочется иметь подле себя близкого человека, который в тяжелую минуту может разделить с тобой горечь утраты, или облегчить душевную боль.

Но мой жених неделями стал пропадать по своим торговым делам. Виделись с тех пор лишь несколько раз, и то мельком, да и эти короткие встречи были не в радость. Расстроенный он был все время, хоть и старался этого не показывать, вечно торопился куда-то, минутки свободной у него для меня не находилось. От расспросов лишь отмахивался, просил не брать в голову всякую ерунду, советовал мне заниматься своими делами, а к нему в душу не лезть.

Я считала, что это моя вина — совсем мало ему внимания уделяла последнее время из-за болезни матушки. Может, не любила так, как он того хотел… Последний раз мы встретились в конце весны. У него тогда опять нужда в деньгах возникла, за ними и пришел, и что-то уж очень много золота ему тогда понадобилось. Да не жалко мне, сколько Вольгастр попросил, столько ему и дала!

Но все равно: плохо наша встреча прошла, без радости. Я к нему со всех ног кинулась, на шею бросилась, а он отстранился. Больше того — постарался не задерживаться, даже проходить в комнату не стал. Меня вроде слушал, головой кивал, а мыслями где-то далеко был, думал о своем, отвечал редко и невпопад. Решила, что неприятности у него в торговле пошли, иначе бы он не был таким хмурым. Я-то, (вот еще ума хватило!), о свадьбе заговорила с ним в это время… Тут он впервые на меня голос повысил: что, мол, вам всем, бабам, кроме как о свадьбе и думать больше не о чем?! Зачем под руку лезу, когда ему не до меня?! Неужели не вижу, что не до бабских разговоров ему сейчас? Совсем, что ли, ослепла над своими нитками? У него и без меня хлопот немеряно, голова от забот кругом идет, а тут еще я со своими глупостями! Что, сказать мне ему больше нечего? Если так, то лучше будет мне помолчать — все толку больше! Надоело, сказал, нытье беспрерывное до зубовного скрежета! Слушать тошно! Да и некогда ему со мной без дела рассиживаться, на кислую физиономию смотреть. Когда вернется назад из поездки, вот тогда и поговорим да и обсудим все.

С тех пор я его и не видела. Хотя слышала, что приезжал домой несколько раз, но ко мне не зашел. Как узнавала, что он приехал, бежала к ним, да каждый раз его уже не заставала. Мне до слез обидно было, что мы с ним никак встретиться не могли. Его мать, когда я заглянула к ним в последний раз, заявила, что, дескать, радость великая у них в доме — услышали Великие Небеса ее мольбы. Больше не нужна я Вольгастру, что, мол, у него гораздо лучше девушка появилась, и что видеть меня в своем доме она больше не желает. А сыну ее залежалый товар отныне и вовсе без надобности. Зачем, дескать, холостому парню старая рухлядь сдалась?

Но ее крики и ядовитые слова я всерьез не восприняла — то ли еще мне от нее слышать приходилось! Хотя, честно сказать, появилась в душе маленькая заноза, но они всегда возникали после разговоров с матерью Вольгастра.

Не знаю, о чем бы любой другой на моем месте подумал, а мне пришло в голову, что обидела я чем-то его. Я ведь на что грешила? С глазами у меня в последнее время стало плоховато — работы набрала много, да все такой кропотливой…. Ночи напролет над ней просиживала, вот и досиделась до дела… Чувствую, что-то неладное у меня с глазами творится! Многие мне на это пеняли: что, мол, не здороваешься со знакомыми да соседями, идешь мимо как чужая! Особенно плохо видела, когда темнота на улицу опускалась, или в доме сумерки сгущались. Тыкалась, как слепая… Может, Вольгастр приезжал, приметил меня где, подойти хотел, а я его не заметила — сослепу да по недогляду… Наверное, мимо прошла. Вот на это Вольгастр вполне мог рассердиться. Решила, что раз моя вина, то мне и извиняться. Подарок ему решила сделать к приезду…

Тропинка оборвалась на лесной полянке, заросшей, как это ни удивительно, яркими полевыми цветами. Именно сюда-то, на эту поляну, я и торопилась. Посреди высокой травы стоял небольшой домик — здесь жила ведунья. Хоть и не до окрестных красивостей мне было в ту минуту, и видела всю эту красоту уже много раз, а какой-то частью души поневоле залюбовалась. Даже чуть-чуть полегче стало. Первое время меня удивляло: как это полевые цветы и травы растут в лесу, да еще умудряются вымахать чуть ли не в человеческий рост? Потом Марида мне рассказала, что сама сеет у своего дома семена любимых растений, ну и без волшбы над ними тоже не обходится.

Ведунья сидела на лавочке перед домом. Глаза у нее были закрыты: похоже, разморило бедную на теплом вечернем солнышке, и она задремала. Палочка, на которую ведунья опиралась при ходьбе, лежала рядом. Высокая, уже старая женщина. Чувствуется, что когда-то в молодости была очень красива. Даже сейчас в ней нет-нет, да и промелькнет нечто такое, не позволяющее в этом сомневаться. Мне нравилась эта женщина, хотя многие ее побаивались. Да и она ко мне хорошо относилась. Иногда, наблюдая за ней, за ее словами, движениями, мне казалось, что Марида знатного происхождения. Во всяком случае, многое из ее речей, поведения, того, как и чему она учила меня все эти годы, давало кое-какие основания считать ведунью не простой сельской бабой. Не знаю, что такого особенного было в этой старой женщине, но к ней с уважением и робостью относились даже самые грубые люди, и занятия ведовством тут были не при чем. Но что делать высокородной в нашей глуши? Да и не слыхала я, чтобы знатные люди ведовством занимались — это удел простолюдинов, часто даже изгнанников. Дело ведь как обстоит: с одной стороны к ведунам за помощью идут, а с другой, если что не так, им же в полной мере от людей и достается. Всяко бывает в жизни… В последнее время без палочки ходить нашей ведунье становилось сложно, быстро уставала — годы уже брали свое. Вот и сейчас, находилась, видимо, за день, приморилась, бедная, а тут я со своим горем…

Но будить ее не пришлось. Стоило подойти к крыльцу, как Марида, не открывая глаз, спросила с едва заметной усмешкой:

— Что-то ты долго добиралась до меня. Давненько жду, даже поспать успела. Заблудилась или заглянула куда по дороге?

Я потерянно стояла перед ней, не зная, с чего начать. Слезы снова, помимо воли, стали накапливаться в глазах. Все заготовленные по дороге слова вылетели из головы. Марида тем временем открыла глаза, внимательно оглядела меня и усмехнулась, уже не скрывая.

— Вижу, где пропадала. Под березкой слезы лила или под елочкой? Надо же, а я, грешным делом, считала, что ты плакать не умеешь! — не дожидаясь от меня ответа, она кивнула на место подле себя. — Садись, в ногах правды нет.

Когда я присела на лавочку, а Марида своими длинными пальцами сняла с моих волос прилипшую травинку

— Так, вижу, в березнячке прохлаждалась. Ну что ж, место хорошее, светлое. Для душевных переживаний лучше не найти. Нервных девок успокаивает лучше всякой настойки с валерьянкой. Надеюсь, хорошо время провела, целебным воздухом подышала? А от меня тебе что надо?

Я собралась с силами и прошептала:

— Верни мне Вольгастра. Ты можешь, я знаю…

— Извини, дорогая, — хмыкнула ведунья, — насчет этого не ко мне. Молод он для меня, да и не в моем вкусе.

— Марида, пусть он ко мне вернется… Ну что тебе стоит!

— Что, заплутал где, бедняга? Неужто пропал, сердешный? Ай, вот беда-то! Так ты лучше к соседям сходи, собачку у них возьми, пусть она поищет. Подсказать, какая из них лучше с пропажами управляется? Вот, я слышала, Трезор у…

— Пусть Вольгастр останется со мной… Сделай так…

— Так и с этим, хвала Пресветлым Небесам, все в порядке! Он с нами, не помер, не болен. Насколько мне известно, он жив, здоров и весьма доволен этим! Не беспокойся: кто-кто, а уж Вольгастр не покинет нас еще многие-многие годы!

Я почувствовала, что начинаю злиться. Даже слезы пропали. Ясно, что ведунье известно обо всем. Для чего же она играет со мной, как кошка с мышкой?

— Марида, ты знаешь, о чем я прошу! Сделай, что тебе стоит? Поворожи, поколдуй…

— Ишь, чего удумала: поворожи ей, да поколдуй!.. Может, ты о чем таком запретном толкуешь, о котором и подумать страшно? Да и откуда же мне, старой, больной, одинокой женщине знать, о чем ты просишь? Все и обо всех знают лишь Великие Небеса! Мне же из лесной глухомани не видно, что у вас в Большом Дворе происходит. Спасибо, если принесет кто весточку — с того и узнаю, что на свете творится! Сижу одна — одинешенька в своей избушке, или вот на крылечке, птиц слушаю, травки собираю, уставшие косточки на солнышке грею…

— Марида!..

— Что, Марида? Ты ко мне прибежала, не можешь связать двух слов, не здороваешься, не интересуешься, жива я, или уже померла, не объясняя, в чем дело, что случилось — и сразу начинаешь что-то просить! Только вот что тебе надо, мне, старой, не ясно.

Я растерянно молчала. О чем говорить, если ведунья явно издевается надо мной!? Она всегда и обо всем знала, что происходит не только у нас, но и во всей округе. Если сейчас она так ведет себя, то это явно неспроста.

Какое-то время мы обе молчали, лишь у меня в глазах потихоньку вновь стали копиться слезы. Затем ведунья, искоса посмотрев на меня, безжалостно спросила:

— Что, бросил?

От такого прямого, беспощадного вопроса, у меня перехватило горло, и я лишь слабо кивнула в ответ.

— Вот с этого и надо было начинать, а то пришла, и давай причитать — верни, пропало, потеряла… Ну прямо добро в мешках исчезло неизвестно куда! Рассказывай.

Вздохнув и вытерев вновь набежавшие слезы, я начала с того, как заглянула к нам вчера вечером соседка. Терпеть ее, сплетницу, не могу, да и она меня не очень жалует, но раз заглянула — не гнать же! А еще соседка приходится матери Вольгастра троюродной сестрой, так что мне поневоле приходится быть внимательной. Высказав последние поселковые новости, она спросила, не собираюсь ли завтра идти встречать Вольгастра. А я и не знала, что он приезжает! Собралась было сразу бежать к его родителям, да соседка остановила. Мол, знает, когда Вольгастр прибудет, тоже идет встречать — на семейный праздник приглашена — так что и меня захватит по дороге. При ней, мол, его мать очень шуметь не будет. Улыбка ее ехидная мне не понравилась, физиономия довольная, да и фраза, оброненная соседкой на прощание, внесла в душу беспокойство. "Ты ему подарок приготовила, так и он домой с подарочком для тебя заявится! Не знаю, правда, довольнешенька ли будешь, ну да от любимого все стерпишь" (а о подарке, что я суженому купила, весь поселок судачил).

Соседка ушла, а мне отчего-то не по себе стало. Иногда появляется у людей предчувствие, что вот-вот должно произойти что-то плохое. Вроде все в порядке, и оснований для тревог никаких нет, а ты мечешься, маешься, места себе не находишь! Так вот и у меня весь вечер все из рук валилось, вспоминались намеки вокруг, шепотки за спиной, сочувственные взгляды. Раньше я на все это никакого внимания не обращала, а тут как заразила меня гостья тяжелыми думами. С чего бы это? И вообще: зачем она ко мне заходила, и о каком празднике говорила? До ближайшего праздника еще ой как далеко, да и кто же летом, в страду, праздники справляет? Меня раньше соседушка не баловала своим вниманием, а тут — сама любезность! Ее прямо распирало от желания увидеть своими глазами, не пропустить что-то крайне любопытное.

Сегодня, только соседка за мной зашла (да не одна заявилась, паразитка, а с двумя своими закадычными приятельницами — такими же сплетницами), я как на крыльях полетела, еле за мной поспевали, да все же чуть опоздали. Торговый обоз Вольгастра уже пришел, только вот украшен был отчего-то как свадебный поезд. И крыльцо у дома родителей Вольгастра было в цветах и лентах — так обычно молодых после свадьбы встречают. Я сначала не поняла в чем дело, да непонятно почему сердце как в пропасть ухнуло, и будто столбняк на меня напал.

Потом происходящее помню урывками: нарядные родители Вольгастра стоят на крыльце с хлебом-солью, он сам с какой-то девушкой перед ними… Да и народу у дома многовато для буднего дня — что они здесь делают? И почему толпятся у крыльца — сейчас же все работать должны… Это вечер для отдыха, а день предназначен для работы…

Незнакомые люди около Вольгарста — вокруг говорят, что это родственники молодой жены знакомиться приехали… Чьей жены?! Какая свадьба?! О чем они?! Кто ж летом свадьбу справляет?! Свадьбы с осени гуляют, а уж никак не летом!.. И почему все столпись у дома Вольгастра?.. У него что, какой-то друг женится? Как не вовремя… А почему свадьбу гуляют в доме Вольгастра?.. У приятеля что, своего дома нет?.. Хотя Вольгастр добрый, мог пустить друга к себе на житье, или позволить справить чужую свадьбу в своем доме…

Шумные поздравления молодым… Соседка возбужденно пыхтит в ухо: "Молодые-то — твой Вольгастр и девица эта, Вали звать! Женился он в поездке еще. Любит, говорят, ее без памяти! Прямо с ума по ней сходит! Ни жить, ни дышать, говорят, без нее не может! А ты что, разве не знала? Как, правда не знала?! Ну надо же!..".

Красивая пара… Оба счастливо улыбаются…

Родители Вольгастра приглашают гостей на вечерний праздник… Он хоть и женился на стороне, и отгулял там, как по обычаю положено, а свадьбу и дома у молодого мужа следует сыграть, устроить праздник и для своей родни, представить друг другу новых родственников. Вольгастр, помолодевший и счастливый, сияющими глазами оглядывает толпу у крыльца. Видит меня и его взгляд виляет в сторону. Смотрит куда угодно, но только не на меня… Поворачивается к толпе спиной, обнимает девушку и проходит с ней в дом. Родственники Вольгастра и приезжие толпой направляются вслед за ними…

Веселье, смех, шум, гомон… Кажется, что взгляды всех оставшихся устремляются на меня…

На ватных ногах я иду прочь от людей… Кто-то окликает по имени, что-то говорит, но я ничего не слышу… Вначале ноги еле слушались, потом я пошла быстрее, а затем побежала, не знаю куда… Бежала долго, пока не поняла, что сейчас рухну без сил… Вот тогда-то и сбежала с тропинки в тихий березняк….

Когда, путаясь в словах, я закончила свой сбивчивый рассказ, Марида помолчала, а затем спросила:

— Ты что, не догадывалась ни о чем? Трудно, знаешь ли, не заметить, когда твой жених начинает подумывать о свадьбе с другой.

— Нет, не догадывалась, — покачала я головой. — Можешь мне верить, или не верить, но я не замечала ничего… такого! С зимы, правда, мы совсем мало виделись, почти не говорили. Ты же знаешь, матушка у меня совсем больна была! Я в те дни просто разрывалась между ней, хозяйством и работой!

— Ладно, спрошу по-другому: не догадывалась, или не хотела догадываться? Это же разные вещи. Думается, что ты просто-напросто ничего не желала знать! Пропускала мимо ушей все разговоры…

— Ну, доходили до меня какие-то сплетни, намеки. Так о ком не говорят?

— А то, что он, приезжая домой, не стремился увидеться с тобой, даже избегал тебя — это не насторожило?

— Нет… Может, ему некогда было…

— Деньги у тебя брать у него время всегда находилось. Вспомни: где-то с зимы вы стали встречаться много реже, а потом ты его вообще видеть перестала. Объяснений или оправданий можно придумать великое множество, но самое простое лежит на поверхности — у твоего милого кто-то появился помимо тебя. Так?

— Может, ему не до меня было… Или работы у него было много… Или…. Да не знаю я!

— Да уж, изработается твой Вольгастр, как же!.. По-моему, что даже бродячие собаки у вас в Большом Дворе были в курсе происходящего, а ты все "не знаю, не догадывалась"! Кое-кто из поселковых и об заклад бился, поди: на которой же из вас Вольгастр женится?

— Не может быть! — ахнула я — Но я правда ничего не знала!

— Ох, беда с вами, старыми девками! Ничего не видите и не замечаете из того, что у вас под носом творится! Ты прикинь своей головой, если, конечно, еще в состоянии это сделать: о чем бы ты подумала, если бы услышала такие "разговорчики и намеки" насчет кого другого.? Явно пришла бы к другим выводам. К правильным. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что не ты одна такая бестолковая. Бывает, и опытные женщины не замечают того, что творится в их семье или в жизни! Не хочется нам видеть того, что может боль причинить. Дуры мы, бабы! Готовы поверить в любую сказку, да еще и трепку дадим тому, кто нам попробует ее разрушить, лишь бы спрятаться, как в раковину, от всех сомнений. Да что там говорить, и я сама по молодости лет допустила нечто подобное… Впрочем, не стоит мне себе льстить: не по такой уж и молодости… Но за ту глупость пришлось заплатить дорого… Очень дорого. Очень и очень дорого…

— Марида, — снова всхлипнула я, — Марида, верни мне Вольгастра…

— Ишь ты, чего удумала! Я могу вернуть назад в семью загулявшего мужа, или задурившую бабу, и то лишь для того, чтоб не осиротить детей. Но чтоб насильно привязывать человека к тому, кого он не любит, и при том разрушить другую семью!.. Нет! Ты и сама прекрасно знаешь, что подобного греха на свою душу не возьму! Да и зачем? Все знают, что Вольгастр женится по любви…

— Постой, постой — мне только сейчас пришло в голову. — Ты говоришь — все знали о том, что у Вольгастра появилась другая… И Дая, сестрица, тоже? Знала — и ничего мне не сказала?

— Конечно, Дая знала. Вспомни ваши с ней разговоры в последнее время, и поймешь, что она уже не раз пыталась тебе намекнуть о том, да все было бесполезно — настолько ты была уверена в любви своего жениха. Заглядывала она ко мне, спрашивала, как ей поступить — сказать тебе про то, что у Вольгастра появилась другая, или нет. Я сказала — не вздумай! И поселковым жителям тоже запретила говорить об этом. Предупредила всех: если кто проговорится, то с тем разберусь сама. Сказала: пусть родня жениха выпутывается, сами с тобой объясняются. Послушались меня люди, как вижу… Правда, родня твоего бывшего тоже рот не раскрыла, хотя это как раз была их обязанность — поговорить с тобой.

— Но почему? Почему не велела мне ничего рассказывать?

— Ну, прежде всего, думала — до тебя самой дойдет, что не все у вас в порядке: не может же человек быть слеп до такой степени! Но, в твоем случае, как оказалось, еще как может! И почему ты должна узнавать про измену жениха от других? Я надеялась, что у него хватит мужества поговорить с тобой самому, объясниться…. Или же об этом с тобой честно и откровенно должны были поговорить родственники Вольгастра, как это по закону положено. Нечего на других такую неприятную задачу переваливать. Представь: сказала тебе сестра, что у твоего суженого другая появилась. Разве ты бы ей поверила? Думаю, нет. А если бы и поверила, то далеко не полностью, но, без сомнения, тревога в твоей душе поселились бы. Зная тебя, представляю, как ходила бы, страдая от неопределенности. Жениха разлюбезного в поселке последнее время почти не бывало, узнать у него ничего нельзя, сомнения свои не разрешить… Знаешь, как лекари бинты присохшие с ран снимают? Одним рывком — в конечном счете это гуманнее, и не так больно. Вот именно таким же образом и с тобой следовало поступить: чем маяться бесконечно, сердце напрасно надрывать, лучше разом все решить. И еще причина у меня была, но о ней скажу чуть позже…

Солнце золотило верхушки деревьев, перекликались птицы, над цветами порхали яркие бабочки. Легкий шум деревьев, голоса птиц, стрекот кузнечиков… Стояло то чудесное время перед заходом солнца, когда хочется отдохнуть душой, не думать ни о чем плохом, поговорить с задушевной подругой о жизни, о судьбе. Это чувство, мне кажется, появилось и у старой ведуньи. Уже без явной насмешки она продолжала:

— Ответь мне на вопрос: почему ему за тридцать — и до встречи с тобой не был женат? Неумные байки Вольгастра про его долгие поиски суженой- ряженой можешь оставить при себе — не надо меня смешить! Не отвечаешь? А ведь ответ очевиден. Все просто: как он рассуждал — парень я молодой, собой недурен — почему бы и не погулять, успею еще жену себе выбрать, тем более что девок вокруг — навалом, а я жених хоть куда! Ну, а до женского пола твой бывший всегда был ходок великий! Ни одной юбки с юности не пропускал, оттого и мнение в поселке о нем, скажем так, не очень хорошее, тем более что и по хозяйству он не ахти какой работник. Да и прибылей в торговле у них особых нет. Так, серединка на половинку… Говоря по чести, торговля — не их занятие. Для того, чтоб там прибыль получать, надо голову умную на плечах иметь, да расторопным быть, как толковые люди поступают, а не по девкам вместо того таскаться, спуская на них все заработанное… В общем, для многих родителей такой жених далеко не подарок. Мать же ему с юности богатую невесту искала, причем выбирала не из последних, да в конечном счете ни одна ей не нравилась: эта некрасива, та плохая хозяйка, у той язык слишком бойкий, или приданое маловато… Ну, по ее характеру и требованиям и дочка Правителя бы не подошла: и там нашла бы, к чему придраться! Мало ли можно причин для недовольства найти, было бы только желание! Искала не сыну по душе, а себе по нраву. Вот и докопалась до того, что ее сыну за тридцать перевалило, а он все в женихах ходил, людям на смех. Вольгастр не очень переживал по поводу отсутствия невесты — подруги у него были везде, так что особой надобности в жене не было.

— Он мне сказал, что в это все в прошлом! Они, девушки другие, у него раньше были! До меня! — непонятно почему возмутилась я. — А потом…

— Ага, так он всех сразу и оставит! По-твоему, как куда не приедет, так сразу заявляет бывшей подруге: прости, дорогая, у меня появилась невеста, и теперь мы можем лишь вспоминать о прошлом, оставаясь друзьями? После чего бывшая подружка покорно соглашается с его решением и оба тихо — мирно расходятся, трогательно и верно оставаясь друзьями на всю жизнь? Так себе это представляешь? В твои годы пора бы уже повзрослеть. Пусть молодец невестой и обзавелся, но подружек бросать Вольгастр и не собирался. Дома жена, а зазнобушки на стороне — чем плохо? Как рассуждают многие мужчины: почему бы и не погулять, если находишься вдалеке от семьи? Особенно, если жена ни о чем не узнает. Вольгастр не исключение. Но голову не терял: с девушками незамужними никогда не связывался, в основном молодым вдовушкам внимание уделял. Там никаких претензий друг к другу, даже наоборот. Хотя и пытались несколько раз его захомутать, — ведунья вдруг коротко рассмеялась, вспоминая что-то, чего я не знала. — Но ловок, каналья, из всех ловушек вывертывался, умудрялся уходить холостым.

— А что такое с ним было?

— Да это, за прошествием времени, уже не важно… А вот насчет тебя, думаю, у него были самые серьезные намерения, тем более что в его возрасте давно пора было уже обзавестись семьей. Когда тебе перевалило за тридцать и ты не женат — в наших местах это повод для шуток, да и для торговли несолидно. Да вот только репутация у него, как у жениха… не очень. В торговле у Вольгастра особых прибытков нет, дома у них всеми делами мать верховодит. Тем отцам, у которых дочери на выданье с хорошим приданым идут, такой зять без особой надобности. Непутевый он какой-то, да и не хозяйственный… Деньги уходят, как вода сквозь пальцы. Не умеют у них в семье правильно вкладывать, а вот тратить — мастера! В общем, везде у состоятельных родителей Вольгастр отставку получал. Вот тогда он тебя и приглядел. Несмотря на то, что годами ты будешь постарше многих невест поселка, все же холостяки, даже из тех, кто годами куда моложе тебя, совсем не прочь предложить тебе руку и сердце. Разве мало их сваталось? Да уж куда больше, чем к какой другой во всей округе!

— Не надо об этом…

— Почему не надо? Послушай… Другое дело, что твои — что мать, что сестра — обе воротили нос от любого, кто бы тебя ни сватал. Ну, их можно понять: до дрожи боялись, как бы им одним, без тебя, без твоих забот не остаться. Что им тогда делать? Они же без тебя — как без рук! Знаешь, твоя мать и мамаша Вольгастра были чем-то схожи между собой в отношении своих детей. Обеим не хотелось детей отдавать хоть кому, при себе желали оставит. Твоя мать прекрасно понимала, что Дая у вас ни на что не годна. А бабка твоя вместе с теткой специально сделали так, что кроме тебя, матушке не на кого было надеяться. Оттого и держала при себе мертвой хваткой, неотлучно…

— Марида, не надо так!

— А как надо? Раз у нас пошел разговор начистоту, то слушай правду. Просто Вольгастр поумней, чем другие, оказался: потихоньку матушку твою приручил, тебе в сердце влез. Ну, с его опытом в любовных делах это несложно, а ты к ухаживаниям непривычна — вот и растаяла, как масло на горячей сковороде. Даю он, правда, провести не сумел, ну да это в конечном счете было не так и важно. Главное — чтоб твоя мать не возражала против вашего брака. Ты была лучшим выбором из всех женщин, с кем он только был знаком. Красивая, работящая, готовишь замечательно, хороший дом, приданое неплохое, зарабатываешь больше, чем вся его семья, характер золотой, любишь его без памяти и доверяешь безоглядно — что еще мужику надо? О такой жене мечтает каждый. Чего только стоит выносить дурной нрав его матери! Я бы, окажись по молодости лет на твоем месте, пришибла б ее, не раздумывая ни секунды, а ты терпела, да еще и улыбалась при этом. Родственники Вольгастра вне себя от счастья были, когда он тебя невестой назвал: как же, хоть здесь не сплоховал, считай, что лучшую невесту поселка отхватил! Да вот беда: мать у жениха задурила, невеста ей не глянулась. Уговаривали ее всей семьей, да все без толку! Уперлась: хочу, твердит, чтоб сын привел себе молоденькую жену, да еще богатую и знатную, да еще такую, чтоб много младше ее сына была, чтоб век из его воли не вышла и чтоб чуть ли не молилась на своего мужа… Интересно, где она такую невидаль искать собиралась? Я что-то о подобных сказочных созданиях и слыхом не слыхивала! Вольгастр, правда, решительно был настроен жениться на тебе, да все гульбу свою на стороне бросить не мог! Вот и догулялся, паршивец! Больше двух лет тебе голову дурил! Если б не он, давно бы уже могла найти себе кого другого, куда лучше, чем этот беспрерывно мотающий хвостом кобель, полюбила бы его, и жила своей семьей, забот не зная! Основную-то беду, если будет на то милость Светлых Богов, я бы от тебя отвела… А вместо этого сидишь сейчас передо мной, и слезы на кулак мотаешь!

— О какой беде речь?

— Чуть успокоишься — скажу.

— Марида, а кто эта девушка, на которой он женился?

— Да они еще по осени познакомились. Помнишь, как он стал в поездках пропадать? Тогда и правилу своему изменил — с незамужними девушками не связываться. Да уж очень долго вы свадьбу откладывали. Знаю, — подняла руку ведунья, — знаю, в этом нет твоей вины. Но так сложились обстоятельства: жених и сам со свадьбой не торопится, да еще его мать уговаривает сына дома без остановки — найди себе молодую, не нравится ей невеста сына, старовата, по ее мнению! А то, что вся родня в их семье совсем не против видеть тебя женой Вольгастра, и наперебой нахваливают тебя да уговаривают не противиться свадьбе — это ее просто выводило из себя! Вот и бранила она тебя целыми днями, как только Вольгастр домой показывался, все уговаривала сына другую невесту себе приглядеть, помоложе да получше… Рано или поздно, но такие слова в голове того, кому предназначены, откладываются. И вот встретилась Вольгастру девочка молоденькая, хорошенькая, едва семнадцать исполнилось. Болтушка, хохотушка, характер веселый. Считай, что она вдвое моложе его. Мужикам после тридцати лет такие милые девочки очень нравятся. Да и кто ж из нормальных парней устоит против юной очаровашки? Уверена — вначале он рассчитывал, что все пойдет по давно накатанной дорожке: недолго эта история продлится, всегда успеет прервать отношения. Да вот только не от каждой уйти можно, иногда и любовь приходит такая, что забываешь обо всем на свете. Всегда был осторожным, а тут сплоховал…К тому же и родители у девушки вмешались. Ты, наверное, просто не заметила…

— Не заметила чего?

— Да у нее уж пятый месяц.

— Что!? Как?! — Наверное, со стороны я была похожа на вытащенную из воды рыбу: глаза вытаращены, рот открыт… Ну надо же, а я думала, что сегодня меня уже ничем не удивить! — Так вот отчего они свадьбу летом играть стали! Это значит… — я лихорадочно стала считать.

— Это значит, детка, что когда у тебя умирала мать, и все последующее время, когда ты так нуждалась в его поддержке, он ездил к другой, нравится это тебе или нет. И думал лишь о ней. В последнее время не ты, не твои заботы его не волновали. Как раз наоборот: Вольгастр всеми силами старался не только избегать тебя, но даже не хотел показываться тебе на глаза. А такое отношение мужчины к женщине говорит о многом! Свой выбор, пусть и неосознанно, он сделал уже тогда. Ты и сама должна понимать — для того, чтоб гулять свадьбу летом, а не осенью, как по обычаю положено, должны быть серьезнее причины. Понимаешь, какие?

— Нет…

— Невеста в интересном положении — вот причина из тех, что, по деревенским меркам, серьезней некуда. Из вас двоих для себя он уже тогда, еще по зиме, выбрал ее. Со свадьбой, правда, тянул, все денег на нее пытался раздобыть, причем так, чтоб его родители про то не узнали. Потому у невесты и пропадал неделями, что боялся оставить — не увел бы зазнобушку кто другой, помоложе и побогаче, пока он деньги на свадьбу пытается найти! А тебя видеть не хотел, надеялся, что сама все поймешь, и от него отстанешь подобру-поздорову! Очень ему не хотелось с тобой ни встречаться, ни объясняться! Мужская логика… Вольгастра ты знаешь лучше меня, и пора бы тебе принять простую истину: каков бы он ни был, но без любви жениться не станет ни за что! Знаю, что это нелегко, но чем быстрее ты поймешь горькую правду, тем скорее сможешь все начать сначала.

Мне надо было время, чтоб в полной мере осознать эту новость. Вспыхнули уши, загорелись щеки… Марида и тут права. Теперь многое становится ясным. Трудно сказать, чего больше было у меня на душе — обиды, боли, стыда или разочарования… А я-то во всем винила себя! Между тем всего-то требовалось более внимательно посмотреть на нас обоих со стороны. Я же, вместо того, чтоб понять это, цеплялась за надуманные объяснения и не хотела видеть очевидного. Оказывается, он просто меня больше не любит — вот и все. Все просто и понятно. И ругать Вольгастра вроде не за что: жизнь у нас одна, и, естественно, прожить ее хочется с любимым человеком, а не по обязанности перед кем-то из тех, кто начинает раздражать тебя только одним своим видом… Любой из нас хочет быть счастливым… Только вот мне от такого расклада ничуть не легче! Душа не хочет понимать голоса рассудка, и просто болит. Разлюбил меня, полюбил другую… Но почему?! Я же все пыталась делать для тебя, Вольгастр, выполняла все твои желания…. Как бы отвечая на мой невысказанный вопрос, а может, что-то подтверждая себе самой, Марида негромко сказала:

— Грустно, но с древних времен и по сей день, не изменилась одна очень печальная истина: при всей своей красоте, при всем таланте, любви и преданности один человек может быть совсем не нужен другому человеку… Пусть даже тот человек готов за тебя свою жизнь положить без раздумий…

Жестоко, но старая ведунья права. Только вот как быть с разрушенными мечтами, обидой и болью в душе? С чувством уязвленной гордости и разбитой вдребезги жизнью? С насмешливыми взглядами односельчан?

— Ну почему, почему он со мной не поговорил раньше? — вырвалось у меня. — Неужели было так сложно рассказать мне обо всем? Отчего я должна узнавать обо всем так… как обухом по голове!

— Дорогая, только ты со своей бесконечной наивностью могла задать подобный вопрос! Кому из мужчин хочется объясняться с женщиной: так, мол, и так, разлюбил я тебя, не нужна ты мне больше — люблю другую! Свадьба и семья у меня будут с другой девушкой, а ты, прости, в мою дальнейшую жизнь не вписываешься никоим образом! Извини, но сердцу не прикажешь! А потом терпеть слезы с причитаниями!.. Лично я в своей жизни мужчин, любящих такие сцены, не встречала. Каждый надеется, что от кого — либо другого узнает бывшая невеста, что у них все в прошлом, и что он будет избавлен от неприятных объяснений! И потом Вольгастру очень не нравится положение, в котором он оказался: денег-то он у тебя взял ой как немало! Многим из вашего поселка этих денег до конца жизни хватило бы. Подумай сама: до торговли ли ему было, когда одна любовь на уме! Да и чтоб порадовать юную жену, свадьбу он закатил на весь свет. Четыре дня гуляли там, да и здесь размах будет немногим меньший. Отдавать тебе долги ему сейчас нечем — на свадьбу и подарки родне жены денег ушло столько, что и не сосчитать, а в торговле последнее время у них не все ладно. Он же твой должник, а кому из мужчин нравится быть должным бывшей невесте? Крайне неприятно, если тебя при расставании попрекнут деньгами, которых ему, кстати, сейчас взять абсолютно неоткуда!

— Хоть бы кто из его друзей мне намекнул… То-то в последнее время они стали обходить меня десятой дорогой!

— Кстати, насчет его друзей ты не совсем права. Насколько мне известно, почти все они отговаривали Вольгастра от этой женитьбы. Твердили ему в оба уха: таких, мол, невест, как Лия, бросать не стоит, сам же потом жалеть станешь, но поздно будет! Да только без толку были все разговоры! Твой бывший жених закусил удила, только и твердит, что, дескать, по-настоящему полюбил впервые в жизни, и только сейчас понял, что это такое! Мол, все то, что у него было раньше с другими — это обычная мужская блажь, и ничего больше! А насчет тебя… Не обижайся, но, по его словам, будь ты хоть золотая, да только ему без надобности… Свою же нынешнюю невесту любит без памяти, что жить без этой девушки не может, и если не она, то больше никакая другая ему не нужна! Но самое неприятное в другом: он тебя уже почти ненавидит, причем именно из-за того, что ты всегда была такой безотказной, любящей, осыпала его деньгами, бегала за ним, как послушная собачка. Упрекнуть ему тебя совершенно не в чем. Он это прекрасно понимает, и от того злится еще больше. Иногда такая наивно-безотказная любовь раздражает. Неужели сама не поняла, что все последнее время он от тебя просто-напросто прятался? Еще раз повторяю: мужская логика, с ней не поспоришь.

— А его родные? Отец, сестры — эти могли мне правду сказать!

— Кому хочется сообщать неприятные новости, которые могут задеть их самих! Решили — пусть Вольгастр сам расхлебывает, что заварил. Они же не знают, как ты себя поведешь, узнав, что свадьбы у вас не будет! А если учесть, что при расторжении помолвки виновнику положено возвращать полученные подарки и платить отступные за причиненную обиду — о, в этом случае всей их семье придется расплачиваться с тобой еще долгие-долгие годы! Желающих отвечать за чужие ошибки обычно не находится. Вспомни, сколько ты его семье дорогой одежды изготовила? Подарков сделала? Денег от тебя им сколько перепало? Вернуть все это? Да ни в жизнь! Нет, они к тебе и близко не подойдут!

— Да причем здесь деньги? Я же не о них говорю!

— А я и не о них, между прочим! И дело не только в том, сколько ты зарабатываешь (больше многих мужиков в вашем Большом Дворе, простите меня Великие Небеса!), но и в том, чего это тебе стоит! Вот я ругаю твоего бывшего, а в том, что вы расстались, есть и твоя вина. В его возрасте необдуманно в брак обычно не вступают. Не таращи на меня глаза, лучше послушай! Ты и его молодая жена — вы слишком разные, и дело вовсе не в разнице в возрасте. Она веселая, улыбчивая, полна жизни, чувств, у нее всегда найдется время для любимого человека, ее надо добиваться, а, глядя на тебя, никто не знает, о чем ты думаешь. Внешне вечно невозмутима, излишне серьезна, шуток не понимаешь… Кажется, что тебя ничто не может вывести из себя, времени тебе вечно не хватает, вся в хлопотах, на уме постоянно работа, лишь смотришь на любимого преданным собачьим взглядом. Стоит ему поманить тебя пальцем, как бежишь к нему, не раздумывая ни секунды и не отказывая ему ни в чем!

— Марида, ну зачем ты так?

— Что такое? Не нравится? А вот послушай, тебе полезно! Та, другая, цену себе знает: за ней походить надо, чтоб милости добиться, ухаживать, подарками закидывать. Вольгастр сколько туда денег вбухал — на подарки, сладости, украшения, сколько за ней увивался, в любви клялся — это отдельная история! А ты сама готова мужика на руках носить, лишь бы любил. С такими, как ты, мужчинам надежно, но неинтересно. Любой считает, что такой и должна быть жена, а он имеет право поискать себе для души нечто необычное, что-то такое, что надо завоевывать, за что стоит побороться… И вообще, детка, пора бы тебе начать обращать на себя внимание. Думаешь, внешне она лучше тебя? Поверь — это не совсем так! Она взяла над тобой верх обаянием молодости, легким нравом, высоким мнением о себе, беспечностью, милыми капризами. Пройдет несколько лет и все изменится. Юная жена Вольгастра относится к тому типу женщин, что весьма хороши в молодости, но с возрастом, когда проходит обаяние юности, резко меняются и внешне, и по характеру, причем меняются в худшую сторону. Что касается тебя… Вспомни свою двоюродную сестру — Эри.

— При чем тут Эри?

— Сейчас объясню. Мало того, что вы — одногодки, так и в детстве внешне были очень схожи меж собой. Некоторые вас даже путали, по глазам только и различали. У нее — голубые, у тебя синие… Внешне вы с ней схожи и сейчас, да вот только она уже который год считается первой красавицей Стольграда, а ты превратилась в заезженную рабочую лошадь. Иметь дома безотказную работящую жену — дело хорошее, да вот только каждый из мужчин сердцем тянется к прекрасной принцессе, которая выше житейской суеты, совсем не похожа на других женщин, и о которой мечтают с детства. Ответь-ка мне: ты сколько часов в сутки спишь? По часу, два? Или по три, в лучшем случае? И сколько лет подряд? А работы сколько берешь? Когда в последний раз отдыхала? На руки свои посмотри! Они от постоянной работы с иглой, копания в огороде, возни с животиной да беспрерывных стирок-уборок разбухли до такой степени, что смотреть страшно! Не пальцы, а сардельки! Что у тебя с глазами происходит от бесконечных вышивок да плетения кружев? Слепнешь? А в зеркало на себя когда смотрела в последний раз? Знаешь, что у тебя на висках стала появляться первая седина? Хоть раз в жизни лично себе что-нибудь купила? Или сшила что-то для себя, а не на продажу? То, что сестра у тебя одета лучше всех в поселке — это одно, а вот то, что для себя одежду ты перешиваешь из старых вещей матери и бабки, это как назвать? По-твоему, это правильно?

— Дая молоденькая, ей нужней…

— Кроме этого белого ожерелья на шее, которое Вольгастр подарил тебе на помолвку, у тебя есть хоть одно украшение? От матери и бабки у вас должно остаться немало. Где они? Ты все отдала сестре! А сама почему не носишь?

— Они в работе мешают, да и не привыкла я носить побрякушки. А Дая…..

— Молоденькая, ей надо! А тебе — не надо!? Ты что — древняя старуха, которой уже ничего не требуется в жизни, кроме легкой смерти!? Я просто из себя выхожу, слушая тебя! Посмотри на меня: я куда старше, а не откажусь от новой красивой тряпки или побрякушки! А тебе — ничего не надо для себя, зато для других готова сделать все! Вольгастра забаловала до предела! Исполняла любую его прихоть! На себя же давно рукой махнула! Потому и Вольгастр перестал ценить. Да и зачем это ему надо, если ты и так сделаешь все, что он попросит. С твоими желаниями можно не считаться… Крепко вбили в твою голову, что место твое — с самого края! Так нельзя! Себя тоже надо любить, причем именно себя надо любить в первую очередь! Ты всю свою жизнь положила на свою семью. Нет, быть привязанной к семье и жить ее интересами — это хорошо, так и должно быть! Но когда жертвуют одним из членов этой семьи, прикрываясь благими интересами — это совершенно иное. Твоих родных, бабку и тетку, что придумали такой удачный для себя выход из создавшегося положения, — их убить мало, зараз!

— При чем здесь тетушка?

— Эта змея подколодная как раз при всем! Ну да сейчас речь не о ней, забери ее навек Темные Небеса! Ты прибежала ко мне с просьбой вернуть Вольгастра. Только вот почему бы тебе ни спросить его самого: хочется ли ему уходить от своей молодой жены? Он женился по любви, своей волей. Зачем ты пытаешься вмешиваться в его жизнь? Почему решила, что с тобой ему будет лучше, чем с ней? Он обдуманно, взвешенно сделал свой выбор. Все, что происходит с нами, и что будет происходить — все это уже написано в книге судеб, и не нам противится воле Небес. Допустим, я вмешаюсь в его жизнь, тебе верну бывшего жениха, а что будет с его ребенком? С брошенной женой? Ты об этом подумала? Он сам решил, какая именно ему нужна женщина, кого он хочет любить, что хочет иметь в жизни, с кем желает связать свою судьбу — и не нам с тобой менять его решение. Зачем лезть в жизнь человека, которому ты не нужна? Даже если он вернется к тебе, то в отношениях между вами навсегда останется трещинка, как бы вы оба не пытались ее сгладить. Да и окружающие о таких вещах позабыть не дадут. Напомнят, и не раз! Правда и то, что с тобой он поступил далеко не лучшим образом. Люди часто слишком жестоки друг с другом, сами не желая того.

— Марида, он же меня оставил ради другой! А я люблю его и мне больно оттого, что произошло! Думаешь, я бы пришла к тебе, если б знала, что мне делать дальше?

— Что произошло, то уже не изменишь. Мы не знаем, к добру или худу ведут перемены. Не пытайся вернуть ушедшее — лучше запомни все хорошее из него. Послушай моего совета: оставь все как оно есть, положись на волю Пресветлых Небес. Поверь мне, детка: в этом мире ничего не делается без их ведома. Обычно у меня нет привычки говорить то, что другим знать не положено, но тебе скажу: я сегодня утром посмотрела будущее Вольгастра. Знаешь, пройдет не так много времени, и он часто будет вспоминать тебя, причем вспоминать с потаенным чувством вины и в глубине души иногда будет сожалеть, что вы не вместе. Он целиком относится к числу тех, кто очень долго выбирает себе жену, а спустя какое-то время понимает, (хотя никогда не пожелает себе в том признаться!), что в итоге все же сделал не совсем правильный выбор. Конечно, если ты будешь настаивать… Но перед тем, как ты дашь мне окончательный ответ, я тебе советую хорошо подумать. Очень хорошо. А если хочешь знать мое мнение, то я твердо убеждена одном — тебе следует идти своей дорогой. Вольгастр — не твоя судьба. Он — просто подспудное женское желание не остаться одной, женская обида, боязнь перемен, сила привязанности — и ничего больше! Кроме обезоруживающей белозубой улыбки у него нет ничего, чем бы он мог привязать тебя к себе. Сейчас то, что я пытаюсь втолковать в твою зареванную голову, ты воспринимаешь с трудом, но со временем поймешь и признаешь мою правоту. Однако если ты настолько уверена в том, что без него тебе не жить — тогда сделаю то, о чем просишь, хотя это мне будет поперек горла! И, в конечном итоге, очень плохо для тебя. Но прежде чем ответить, в последний раз взвесь все очень тщательно. Надо ли тебе, чтоб он любил по принуждению, а не от души, не от сердца? Обратного хода уже не будет. И не вздумай потом мне жаловаться на тяжелую жизнь, злую свекровь или равнодушного мужа.

Еще час назад я на предложение ведуньи закричала бы: "Да, конечно, верни"! — не раздумывая. Только вот сейчас, когда отхлынула первая жгучая обида, по зрелому размышлению пришло понятие: не по душе мне это — заставлять себя любить. Неужели меня можно полюбить не по выбору сердца, а только при помощи волшбы? Да и семья уже появилась у Вольгастра, скоро родится ребенок… А ребенку нужен отец. Видимо, права Марида — не сумела я удержать суженого, лучше меня нашел. И на мне вина есть — не смогла стать для него такой, от которой не уходят. Но, Пресветлые небеса, как же мне не хочется оставаться одной! Без его зеленоватых глаз, без его чудной улыбки, без ласковых рук… Но ведь он не хочет быть рядом… То, что я ему не нужна — это сейчас понятно даже мне. Та молоденькая девочка ему куда больше по сердцу. Говорит, что полюбил впервые… Зачем разрушать такое чувство и причинять боль любимому человеку? Пусть по отношению ко мне он и повел себя далеко не лучшим образом (возможно, сам не желая того), но, тем не менее, воспоминание о нем — самое лучшее, что было в моей одинокой жизни. Какой сияющий он стоял недавно перед людьми, как бережно обнимал молодую жену! Со мной таким он никогда не был… Стоит ли разрушать это? Да и зачем? Но терять я его не хочу! Сердце болит так, что не вздохнуть… Только что это меняет?

"О, Пресветлые Небеса! — взмолилась я, — подскажите, как поступить!? Какое решение принять?!"

Я провела ладонью по шее. Под руку попала нитка ожерелья.

"Да, — невольно подумалось мне, — а почему я его, это ожерелье, все еще ношу? Невестой он назвал меня, женой выбрал другую. Что ж, Вольгастр, пусть будет так, как ты того хотел! Если ведунья права и все, что происходит с нами, предопределено, то и я не буду вмешиваться в течение наших судеб! Пусть все идет так, как уже предрешено на Небесах".

Секунду поколебавшись, я сняла ожерелье и сунула его в карман. С этим все. Отпускаю я тебя, милый, на свободу, хотя только Великие Небеса знают, как трудно мне так поступить! Марида понимающе улыбнулась — она поняла мое решение и согласилась с ним.

— Ничего, — ободряюще похлопала она меня по плечу, — ничего, в жизни надо пройти через подобное. Зато будет что в старости вспомнить! Ну, бросил и бросил! И что с того? Жизнь на этом не кончается! Одну тебя на всем свете, что — ли, оставили?! Ясно, что любой девушке покажется: все, счастья нет, жизни нет, белый свет не мил! Тут уж ничего не поделаешь, этот момент надо как-то пережить, перетерпеть! Пройдет время, вспомнишь ты свои сегодняшние страдания и подумаешь удивленно: ну и дурочка же я была, из-за кого убивалась!? А эта твоя, пока еще всепоглощающая любовь к Вольгастру — она пройдет. В памяти, правда, останется — такие вещи не забываются никогда. Хотя, знаешь, иногда нужна целая жизнь, чтоб забыть человека… Но это не твой случай. Впрочем, сейчас тебе о том я толкую понапрасну. Все потом поймешь сама… Просто сейчас в душе у тебя полный кавардак: жениха нет, сердце болит, а до будущей любви так далеко! Да, мол, будет ли она?! Все еще будет, ты, главное, в прошлом не останься, не цепляйся за ушедшее…

— Марида, прости за вопрос, но удержаться от него я никак не могу: ты мое будущее смотрела? Я знаю, что спрашивать у тебя об этом не принято, то обычно отмалчиваешься, если тебя об этом спрашивают. Но уж если у нас пошел такой откровенный разговор, то все же ответь, или хотя бы намекни: что меня ожидает?

Ведунья помолчала, взвешивая слова.

— Ну, уж раз ты спрашиваешь… Да, смотрела сегодня утром… Детка, там еще не было полной ясности. Такое случается лишь если человек находится на распутье, и ему следует сделать главный шаг. Через день-другой, а может уже и завтра мне все будет ясно, но утром ничего определенного я сказать не могла. Тут все зависит от тебя. Если вдруг снова упрешься на мысли, что кроме Вольгастра тебе никто не нужен — будущее у тебя будет одно, а если решишься на что-либо другое — вот тогда линии судьбы изменяться. Решать только тебе. Кстати, там, в меняющихся линиях судьбы уже и мужчина просматривается. Но вот Вольгастр это, или кто иной — я еще не поняла. Хотя почти с полной уверенностью могу сказать тебе, что Вольгастр тем человеком быть никак не может! Самое интересное, что встретить того человека ты должна вот-вот, буквально со дня на день… И еще: тот человек идет тебе по судьбе. Это и есть твой мужчина. Однако чем-то он, этот тип, совсем мне не глянулся, совсем как и Вольгастр твой… Парень тоже далеко не совершенство! Больше того скажу: он и меня каким-то боком задевает, и к моему прошлому имеет отношение, хотя этого быть никак не может! Полная ерунда и никакой ясности… В общем, там много чего намешано. Через пару дней мне надо будет выкроить время, сесть и тщательно разобраться в этом… И когда хоть тебе путевые мужики будут попадаться, а?! Что вы с сестрой за люди такие? Нет, чтоб на хороших парней внимание обратить, так куда там! Приглядите себе невесть кого, а потом за голову хватаетесь, да руками разводите, причем что одна, что другая! Все вас тянет на кого-то, не похожего на других!.. Ох, девки, девки, беда с вами, бестолковыми… Но ничего, не расстраивайся, все еще может измениться…

Ну, насчет мужчины в будущем — это ведунья мне для успокоения сказала, чтоб я слезы лить перестала. Ладно, сделаю вид, что поверю Что ж, один вопрос для себя я уже разрешила, но, как любой женщине, мне бы хотелось узнать еще кое-что.

— Марида, вот ты все и всегда знаешь… Кстати, откуда?

— Я же тебе сказала, — усмехнулась ведунья, — птичек слушаю. А они на своих хвостиках много чего приносят.

Ну, другого ответа от ведуньи не дождешься.

— Как ты считаешь, что сейчас он… ну, что думает обо мне?

— Хоть я Вольгастра и недолюбливаю, но, думаю, и ему сейчас непросто. Скорей всего, на счет тебя у него смешанные чувства: тут и облегчение оттого, что не стала шуметь и ушла, и подспудное чувство вины, и раздражение из-за того, что ты не можешь понять его чувства, и недовольство тем, какой денежный долг у него к тебе накопился. Разорвать столь длительные отношения, какие были у вас, нелегко, особенно если учесть, какой прекрасной невестой ты ему была. Плохо, что сделал он это, не сказав ни слова. Хоть Вольгастр и кобель порядочный, я все же рассчитывала, что свадьба у вас будет, думала, что на разрыв с тобой он не пойдет. М-да, жаль… Знала б ты, как мне нужна была эта свадьба!..

— Как — горько усмехнулась я, — неужели так на свадьбе хотелось поплясать?

— Нет, — покачала головой ведунья. — Мне вовсе не хотелось, чтоб ты вышла замуж за этого пока еще так и не нагулявшегося вволю мужика. Впрочем, его и в дальнейшем еще долго будет налево потягивать… Дело совершенно в другом. Причина, по которой я не возражала против вашей свадьбы не во мне, а в тебе. Расскажу, когда ты чуть успокоишься и сможешь спокойно выслушать меня.

— Марида, я все понимаю, но знаешь, как больно на душе!..

— Понимаю. Только ни к сердечной, ни к душевной ране подорожник не приложишь, чтоб побыстрей зажила… Тут лечит время. А возвращать ушедшую любовь, привораживать то, что кануло в прошлое — значит, идти против судьбы.

— Ты как думаешь — его жена знает обо мне?

— Трудно сказать. Хотя шила в мешке не утаишь… Почти наверняка знает. Скорей всего, девочке была рассказана милая и трогательная история о том, что хотя у Вольгастра уже имеется невеста, но на самом деле вы оба давным-давно не любите друг друга. А не расстались лишь по причине его благородства — он не мог оставить одинокую женщину, или недавно потерявшую мать, или по еще какой причине… Если надо, у мужчин всегда найдется нужное объяснение, при чем такое, которое далеко не каждой женщине придет в голову.

— А что, эта… его жена, она очень богата?

Ведунья расхохоталась, да так весело и задорно, как смеялась бы напроказившая девчонка, у которой получилось удачно пошутить.

— Думаю, детка, что всего приданого, полученного за ней, не хватит, чтобы купить у тебя вышитый поясок мужу на рубашку.

Лучше бы я этого не слышала! Если он женился на девушке без приданого — это лучше всех доказательств говорит о том, что он ее по настоящему любит, и бесполезны любые попытки вернуть его… А интересно, какой она ему поясок подарила? По нашим обычаям, на свадьбе молодая жена, чтоб показать мужу, какая она мастерица, дарит ему вышитый поясок на одежду, а он ей в ответ — ожерелье (разумеется, уже не белое). Ожерелье — это знак замужней женщины. Незамужние — они или ничего не носят на шее, или надевают на шею цепочки, ладанки, плетеные шнурки… Ну, а поясок, что дарит молодая жена своему мужу, должен быть очень красивым — у многих в семьях хранятся свадебные пояски еще прадедов, причем многие из них такие, от которых глаз не оторвать! Думаете, легко сделать действительно необычный поясок, такой, чтоб его можно было, хвастаясь мастерством молодой жены, показывать родне, и чтоб новоиспеченный муж мог с гордостью подпоясать им свою свадебную одежду?

Если вы думаете, что это пара пустяков, то попробуйте изладить что-либо по-настоящему особенное, а я на это дело посмотрю! Недаром многие, чтоб не мучаться понапрасну и боясь не справиться самим, заказывают свадебные пояски у мастериц — это допускается. Сколько я поясков невестам изготовила — и не упомнить! А какой чудо-поясок я прошедшей зимой для Вольгастра сплела! Думала поразить всех на нашей свадьбе… Ну, и куда мне его теперь деть прикажете?

— Погоди, погоди… И его родители не возражали против невесты без приданого? — у меня не укладывалось в голове. — Я видела мать Вольгастра, она выглядела очень довольной и вовсю нахваливала новую подругу сына.

— А говоришь — ничего не знала! В глубине души ты уже догадывалась, что дело неладно, да только правду принимать не захотела. Даже мысль о том гнала из головы. Что же касаемо родителей Вольгастра и приданого за невестой — так он родне пока еще правду не сказал. Знал, что может произойти, узнай они, что у невесты за душой ничего нет. И друзей-приятелей просил помалкивать. Ну, они из чувства мужской солидарности язык за зубами хорошо держали, хотя очевидное утаить невозможно. Идут по поселку глухие разговоры о том, что невеста бесприданница, да Вольгастру до того дела нет — очень уж он любит девушку. Твой бывший жених умно поступил, чтоб с родными неприятностей из-за подобного брака не было. Матери сказал, что наконец-то нашел себе такую невесту, о которой она долго молила небеса. А насчет приданого и всего прочего… Пока что твой бывший умело дурит родителям голову туманными обещаниями: что, дескать, о приданом невесты он им сообщит чуть позже, и она вовсе не бедна — есть у девушки кое-что получше богатства, и разочарованы они не будут. Об этом, мол, они узнают, когда она приедет, и увиденное доставит им немалую радость. И вообще, мол, на свадьбе их ждет немало приятных неожиданностей. Он-то имел в виду, что его жена совсем юная — по возрасту именно такую невестку и хотела его мать. Решил, что, увидев молоденькую красивую девочку, да еще и с будущим долгожданным внуком, мать растает сердцем, и в этот раз останется довольна его выбором. Боюсь, твою несостоявшуюся свекровь ждет большое разочарование.

"Ох, Вольгастр, — невольно промелькнула в моей голове шальная мысль, — Вольгастр, мне тебя заранее жаль! Даже я лишь слабо могу представить, какую собачью жизнь она устроит молодым, узнав правду! По мнению твоей матери, милый, кроме молодости и красоты, у невесты должно быть еще и очень неплохое приданое. Или, дорогой мой, и здесь думал обойтись молчанием — дескать, и в этом вопросе все само собой утрясется?! Ну что ж, готовься к объяснению с разъяренной матерью…"

— Откуда у нее богатство? — продолжала ведунья, — Ее отец — простой шорник, и в семье у них куча детей один меньше другого. Она — третья, после нее еще шестеро ребятишек. В семье, где девять детей, деньги уходят, как вода сквозь сито. Для этой семьи появление Вольгастра — дар Небес! В общем, допрыгалась эта старая коза — его мамаша: она день и ночь твердила и в храме, всей родне, и каждому встречному о нежелании видеть тебя женой своего сына, и о своем страстном желании получить в невестки молодую особу, ничем не похожую на тебя, — и Великие Небеса пошли ей навстречу. Что хотела — то и получила! Более несхожих людей, чем она и ты, найти сложно. Она это еще поймет. А что касается всего остального… Во всяком случае, такой подарок, что ты приготовила Вольгастру неизвестно за что, молодой жене и в голову не придет покупать любимому мужу, а если бы вдруг даже пришло — подобное она никогда не смогла бы себе позволить при всем желании.

Мой подарок Вольгастру — это главная тема для разговоров в нашем поселке. Во всяком случае — была еще недавно. Сейчас-то явно обсуждают другое…

Дело вот какое: конь у Вольгастра, на котором он ездил по своим бесконечным торговым делам, по возрасту был уже староват, да и прихрамывать стал в последнее время. Этому коню самое время бы уже уйти на отдых, доживать свой век на зеленых лугах, а не носить седока по дальним дорогам. Не годится купцу иметь такого коня. И вот я решила порадовать жениха (теперь уже бывшего) — купить ему нового жеребца. Вначале хотела — дождусь Вольгастра из поездки, чтоб он сам себе коня по душе выбрал, да жених мой запропал в своих поездках, его все не было.

А тут, несколько дней назад, гнали торговцы лошадьми табун в столицу через наш поселок и остановились на отдых. Я как раз мимо загона с лошадьми проходила и одна из них привлекла мое внимание. Шкура цвета темного меда, тонкие ноги, гордо выгнутая шея… Потрясающе! Да, тот, кто может себе позволить приобрести такое восхитительное создание, не потратит денег даром! Кому-то очень и очень повезет… Я стояла у изгороди и любовалась грацией лошади, ее красотой, и с каждой минутой она нравилась мне все больше и больше. А уж цвет ее шелковой шкуры!..

— Что, красавица, конь какой приглянулся? — раздался голос рядом со мной.

Я чуть не вздрогнула от неожиданности. Так засмотрелась, что не заметила, как ко мне неслышно подошел невысокий узкоглазый кочевник. Ну конечно, кто же такой товар без присмотра оставит?!

— Да, вон тот, — я кивнула головой в сторону понравившейся лошади. И неожиданно даже для себя, решившись, спросила — Сколько он стоит?

— Дорого, красавица, очень дорого.

— И все же, сколько?

Чуть улыбнувшись, кочевник назвал цену, услышав которую, я не поверила своим ушам.

— Я спрашиваю, сколько стоит один конь, а не целый табун!

— Красавица, этот конь стоит таких денег! Сама видишь, как он хорош! Да и ты от него глаз оторвать не можешь. Понимаю… Наверное, таких коней до сегодняшнего дня никогда не видела? И неудивительно: этих могут себе позволить лишь высокородные, знатные и очень богатые….

Я ушла, но конь цвета меда стоял перед глазами. Мне никогда ничего не хотелось так, как купить этого сказочного коня! Приглянулся с первого взгляда, что называется. Дорого, конечно, но для меня вполне приемлемо. И стоит ли жалеть деньги, чтоб порадовать любимого человека!? Такой конь Вольгастру не может не понравиться! Только бы успеть утром застать кочевников, пока они не ушли дальше! А деньги… Да заработаю я, сколько нужно!

На следующий день, прихватив золото и одноногого Лорна, я снова пошла к загону. Лорна всегда приглашали при покупке лошадей: старый солдат отслужил в кавалерии Правителя всю жизнь и лучше его в лошадях никто не разбирался. Забавно, но Лорн относился ко мне с какой-то непонятной заботой, даже симпатией. Всем в поселке было известно, что в молодости Лорн не раз сватался к моей бабушке, однако та ему отказывала раз за разом. Это дело прошлое, но, очевидно, старую привязанность Лорн перенес на меня с сестрицей.

— Не понимаю, зачем тебе еще конь, — пыхтел он, опираясь на палку. — У вас в доме и так имеются две лошади.

— Я покупаю ее не для себя. Это мой подарок Вольгастру на свадьбу.

Старый солдат остановился, как вкопанный, и недоуменно уставился на меня:

— Как подарок на свадьбу?

— Лорн, ты что, забыл? У нас же с Вольгастром к зиме свадьба! Я заранее хочу жениха порадовать: пусть у него будет самая лучшая лошадь, какую только можно найти, а то его Стожок совсем сдает! Представь себе удивление Вольгастра по приезде! А его радость!

— А… ну да, ну конечно… — Лорн заколебался. — Ты не обижайся на мой вопрос, ладно? А вдруг свадьбы не будет? Мало ли что может произойти — жизнь, она такая… Непредсказуемая, одним словом. Не знаешь сегодня, что тебя ждет завтра… Куда ж тебе тогда еще одна лошадь?

— Типун тебе на язык, Лорн!

— Нет, а все же?

— Тогда…. Тогда это будет подарок мне от меня. — улыбнулась я. — Может, я всю жизнь мечтала подарить себе что-нибудь необычное.

— А… ну да, ну конечно… Но я бы на твоем месте не стал понапрасну тратить деньги.

Однако, увидев коня цвета меда, Лорн лишь восхищенно прищелкнул языком. Снова как из-под земли появился вчерашний кочевник.

— Что, красавица, привела деда на коня поглядеть?

Тихонько приказав мне помалкивать и не вмешиваться, Лорн о чем-то заговорил с кочевником на незнакомом языке. Надо же, а я и не знала, что старый солдат знает язык кочевого народа! Подошли еще кочевники, и через какое-то время спокойный разговор перешел в шумный спор с поднятием к небу рук и криками. Привлеченные громкими голосами, невдалеке остановились несколько соседей — в нашем поселке ценятся любые новости. Когда подвели моего медового коня и Лорн стал смотреть его зубы, я, не выдержав, стала гладить нежную шкуру. Тот покосился на меня бархатистым темным глазом, но, как мне показалось, был не против прикосновений. Не выдержав, я прижалась щекой к его морде. Медом от него, конечно, не пахло, но я почувствовала, что рядом со мной друг, доброе существо, на которое можно положиться.

"Я назову тебя Медком. Ты ничего не имеешь против такого имени, Медок?" — тихонько прошептала я ему на ухо.

Конь одобрительно фыркнул мне в ухо. Имя пришлось ему по нраву. Мужчины шумели еще долго, но, похоже, пришли к согласию насчет цены. Снова заговорил все тот же кочевник. Кивнув на мое белое ожерелье, он сказал:

— Ответь — зачем тебе этот конь? Он не для работы, тем более в таком небольшом поселке, как ваш. Такие лошади не годятся и для поездок в поле, или в лес. Да и стоит он куда больше того, что могут себе позволить жители вашего поселка. Это не простые кони. Они выращены для воинов, для дальних дорог, для души настоящих мужчин. Я спрашиваю не просто так. Каждого из этих коней я вырастил сам, и мне бы хотелось знать, в чьи руки они попадут. Мы знаем ваши обычаи. Ты, судя по белому ожерелью на шее, невеста, и, если покупаешь коня для того, чтоб уехать от жениха, то мы тебе ничего не продадим — нам не нужны неприятности.

— Да вы что! — замахала я руками. — Я не собираюсь никуда уезжать!

— Прости за подобный вопрос, но, возможно, дорогой покупкой ты стараешься загладить перед женихом какую то свою вину? В таком случае тебе не стоит понапрасну тратить деньги — женщина у мужчины просит прощения за свои проступки по-иному…

— Я просто хочу сделать подарок любимому человеку, причем от чистого сердца!

— Может, тебе не нравится жених, и ты хочешь откупиться конем от нежеланной свадьбы? Тогда коня тебе мы тоже не продадим, и будем договариваться о продаже с твоим женихом.

— О Пресветлые Небеса, разумеется, нет! Просто я хочу порадовать своего жениха еще до нашей свадьбы, купить ему свадебный подарок — вот и все! Неужели вам бы не понравилось, если б ваша невеста подарила вам перед свадьбой такого коня?

Кочевник бросил несколько слов своим товарищам. Мне показалось, что он был немало удивлен, да и его приятели с любопытством стали коситься в мою сторону.

— Красавица, я тебя не понимаю! Это он должен дарить подарки тебе, а не ты ему! Ведь такая красивая женщина — отрада для любого мужчины. На те деньги, что ты собираешься сейчас, лучше накупи дорогих украшений, порадуй и себя, и его сердце, когда он увидит тебя в сиянии дорогих камней! Дед, — обратился кочевник к Лорну, — объясни своей внучке: то, как она сейчас хочешь поступить — так не делается! У нас такой жест — дорогой подарок жениху или невесте незадолго до свадьбы означает, что дарящий просит освободить его от свадьбы, от ненужного брака, от нежеланного жениха или невесты. Этот подарок — к разлуке! Любовь к мужчине доказывают по-другому, и часто дорогие подношения здесь ни при чем. Если бы мне невеста, пусть даже от чистого сердца, вздумала подарить такого коня незадолго до свадьбы, то у меня навсегда осталось бы мнение, что она или хочет от меня откупиться, или же заглаживает передо мной какую-то свою вину. Не поступай как неразумная женщина.

Я лишь махнула рукой. Разные народы, разные обычаи! Не стоит примерять на нас чужие законы. Мало ли что у них творится…

Кончилось тем, что мы купили-таки коня, причем Лорну так и не удалось сбить первоначальную цену ни на один золотой — в этом вопросе кочевники стояли намертво, но зато вдобавок к коню нам дали новое дорожное седло. Кочевник, передавая мне коня, осуждающе покачал головой — "неразумная женщина"!

Выслушав мой рассказ, ведунья развела руками:

— Думаю, прав он был, кочевник этот.

— Если бы он только в этом был прав! — вздохнула я. — Брошенная невеста — это и сочувствие, и предмет для насмешек. Представь, о чем сейчас говорят в поселке: дескать, коня купила для того, чтоб вернуть себе жениха, да ничего у нее не вышло! Никто же не поверит, что я не знала о его свадьбе!

— Ну, предположим, так говорят не все. Кое-кто, конечно, так и считает, но гораздо больше человек думает по-другому.

— Марида, ты же знаешь людей, как никто другой! Скажи, только честно: неужели ты думаешь, что хоть кто-то в нашем поселке сумеет забыть эту историю о брошенной невесте? Мы же так долго готовили свадьбу, я так радовалась, заранее всех на свадьбу пригласила! Да об этом никогда не забудут! Сейчас свадьба Вольгастра и то, что он нашел себе другую девушку — это обсуждается во всех углах Большого Двора! Погоди, скоро о ней заговорят во всей округе. Это новость с пылу, с жару, как горячий пирожок, и пробовать ее будут долго, остынет она еще ой как не скоро! Даже когда мне будет сто лет, и тогда будут вспоминать о том, как я будто бы из кожи вон лезла, пытаясь переманить дорогим подарком жениха, который полюбил другую.

— В чем-то ты, конечно, права. У каждого будет свое мнение по этому поводу. Ну, а до ста лет еще дожить надо…А кстати, как тебе нравится приобретение? — заинтересовалась ведунья.

— Медок? Ой, он такой умница! Мне кажется, он понимает все, до последнего слова все, что я ему говорю! Этот кочевник, что продал мне Медка, предупредил, что лошади этой породы имеют одну особенность: на всем протяжении их жизни они могут искренне привязаться лишь к одному человеку, и в глубине своей души всегда будут ему верны. Представляешь? Да, и он еще сказал, что ни за что не продал бы мне Медка, если бы конь ко мне подошел неохотно, или если бы я пришлась коню не по нраву.

— Да, знаю, о какой породе идет речь. — Ведунья тяжело вздохнула, замолчала. Когда она заговорила вновь, в ее голосе явно слышалась горечь. — Это так называемая таймейская порода. Есть у нее одна особенность: золотистый оттенок шкуры. Да, эти кони действительно входят тебе в душу. Если теряешь такого коня — это все равно, что теряешь близкого человека.

— Марида, у тебя тоже раньше был такой конь?

— Теперь об этом вспоминать не стоит… Ладно, оставим в стороне страдания, разбитое сердце и прочую ерунду. Ответь-ка мне на простой вопрос: что собираешься делать дальше?

Хм, это бы и мне самой хотелось знать! Остаться в поселке, делать вид, что ничего не произошло, что все в порядке, сталкиваться и здороваться на улице с молодой семьей? О нет, только не это! Или, может, уехать? А почему бы и нет?

— К тетушке в гости поеду, в Стольград. А там видно будет.

Ведунья замялась, явно подбирая слова.

— Если ты хочешь уехать лишь оттого, что сорвалась твоя свадьба, то знай — женихов для тебя хватит и здесь. Хочешь — верь, хочешь — нет, но сваты побегут к тебе, самое позднее, уже через несколько дней. Ты просто не хотела никого видеть, кроме Вольгастра. А желающие были и кроме него, причем немало. Тебе бы следовало всего лишь внимательно поглядеть вокруг. Открою тебе маленький секрет: за последнее время ко мне несколько раз подходили с просьбой приворожить тебя. Да только я, как ты знаешь, такими делами не занимаюсь.

— Марида, перестань! Я, конечно, благодарна тебе за то, что ты пытаешься приободрить меня таким способом, но…

— Я говорю правду. Дело в том, что ты не знаешь себе цены, и многие этим пользуются. Ты слишком легко досталась Вольгастру, и этот болван упустил из виду, что на свете есть такие женщины, которых не стоит терять ни в коем случае — грубо говоря, хорошую вещь, оброненную одним, сразу поднимут другие. Кстати, ты кое в чем должна быть благодарна бывшему жениху. Покойная бабка (да простят ее Пресветлые!) тебя в настоящую рабу превратила — ну, у нее в этом был свой интерес. Вспомни себя пару лет назад — молчаливая, замкнутая, глаза вечно в землю, на лице никаких чувств. А сейчас улыбаться научилась, на людей смотреть стала и даже смеешься иногда.

— Марида, хватит с меня одного жениха! О других пока и слышать не желаю! Я просто хочу уехать из поселка на какое-то время. Так будет лучше для всех.

— Не хотелось бы мне отпускать тебя к тетке… Да и делать тебе там нечего. Запомни: к своей тетке тебе ехать не стоит ни в коем случае! Ну, об этом поговорим позже.

— Марида, почему ты мою тетушку не любишь?

— Есть причины… Кстати, что с сестрой делать будешь?

Ах, сестрица, ах, Дая! Самая красивая девушка не только в нашем поселке, но и во всей округе. Хорошая девочка выросла, добрая, красивая, но своенравная, упрямая. Увы, но слова "нет" или "нельзя" понимать она не хотела и не желала. Уже лет с четырнадцати с ней сладу не было. Творила, что хотела, и никто в том ей был не указ. На острый язык Даи было лучше не попадать — любого заговорит! Когда свататься к ней стали, то капризов от нее мы наслушались столько, что и сейчас вспоминать не хочется! Все женихи ей были нехороши. Искала не по уму, не по доброте, не по достатку, а по внешности. У того нос нехорош, этот ростом не вышел, или волосы не того цвета, или еще какую причину для отказа находила. Копалась, искала… И вот нашла, наконец! Причем такого!.. Высокое Небо, за что?!

Еще матушка жива была, как Дая привела домой мужа. Не жениха, а именно мужа. Знала, что не понравится он нам, и поэтому, ни сказав никому ни слова, не получив на то согласия матушки, втайне вышла замуж. С тех пор началось… Если говорить коротко — покоя в нашем доме отныне не было.

Ее избранник, если можно так выразиться, происходил из семьи, которая была головной болью всего поселка. Все, как один, беспросветные лодыри, пьяницы, воры, у которых на уме были одни гулянки. Если хоть что-то из имущества у кого из поселковых пропадало, то можно было не сомневаться — искать пропажу следовало в полуразвалившемся домишке этой вороватой семейки. И в то же время следует признать: в мужа Даи были влюблены все местные девчонки возрастом от семи лет и старше, а мамаши, у которых были дочери на выданье, опасались его, как чумы. Внешне парень сказочно хорош, совсем как Посланник Пресветлых Небес, каким его рисуют в книгах: высокий красавец, золотые волосы, голубые глаза — на это моя глупенькая сестрица и клюнула. Любая женщина, увидев его впервые, чуть не обмирала от восторга. Говоря по чести, им было от чего голову терять! Красоты парень был неописуемой. Вот только когда он рот открывал, то очень хотелось, чтоб этот красавец как можно быстрее замолчал и никогда не произносил больше ни одного слова. Хам и грубиян — больше о нем мне сказать нечего. Единственным занятием и любимой работой супруга Даи было хождение по постоялым дворам в надежде на бесплатное угощение, выпивку, веселую компанию. Ссоры начались у Даи и ее писаного красавца не скоро, а очень скоро. Скандалы, бесконечные загулы молодого мужа, постоянные пропажи из дома денег и ценностей, да еще и какие-то компании весьма потрепанного вида под нашими окнами…

Я, как сестрица выскочила замуж, бегала к Мариде с просьбой покончить с этим браком-недоразумением, но та, обычно не отказывающая мне, на этот раз была непреклонна: "Ты слишком трясешься над сестрой. Она же ко мне не пришла, значит, ее пока все устраивает, или же она в глубине души надеется, что ты поможешь ей исправить то, что она же натворила по юношескому неразумию. Ничего, пока Дая сама себе шишек не набьет — не поумнеет. И не переживай так: хочешь — верь, хочешь — нет, но их брак недолог! Пусть потерпит — замуж ее никто не гнал, хорошим ребятам отказала, на пустую красоту польстилась! Впредь умнее будет!".

— Ох, Дая, сестра твоя! Вырастила ты маету себе на шею! Вся вина за непомерные капризы этой забалованной сверх всякой меры девчонки лежит на бабке твоей, да на матери! Тряслись над ней, как над цветком заморским, пылинки с нее сдували, работать не научили, потакали во всем… А вот отвечать за то, что выросло от их забот, придется тебе. Это ж надо такую бездельницу в семье заиметь! А скажи мне, только честно: она у вас хоть раз в жизни чашку за собой помыла, или хотя бы раз корму курам дала? Да не делай вид, что пытаешься вспомнить о столь грандиозном событии: и без тебя знаю, что свои холеные ручки сестра твоя этим не пачкала!

— Не надо так говорить…

— А как надо? Нет, ну такое просто в голове не укладывается: молодая девка, живущая в деревне, просыпается в полдень (и это в лучшем случае!), потом пару часов крутится перед зеркалом, поест от души — и пошла гулять по поселку! Вот и все ее занятия! Живет за тобой без заботушки, пальцем о палец не ударяя, да при всем при этом еще и с недовольством на тебя постоянно фыркает, высказывая бесконечные претензии. Нахваталась от бабки вашей, воздай ей Темные Небеса полной мерой!.. Теперь, правда, уже не одна по поселку хвостом метет, а на пару со своим муженьком. Уж отхватила она сокровище! Из плохого умудрилась отхватить себе то, что похуже! Теперь тебя вдвоем заедают — мешаешь им, голубкам, лишняя в своем доме… И не надо мне говорить, какая она несчастная, бедная, неразумная… Сама себе такую судьбу выбрала! Несчастная с ней ты! Вот что я скажу: пока твою сестру жизнь хорошенько не проучит, она не поумнеет, а так и будет дальше совершать глупости, надеясь, что все разрешится само собой!

— Марида, зачем ты так о Дае? Она хорошая девочка, просто ей пока в жизни не повезло…

— Ну, вот уж кому в жизни не повезло, так это тебе! А Дая… Девочка с юных лет привыкла получать все, что пожелает, и при том не считаться с мнением остальных! Теперь сложно поменять ее характер и привычки. Если же что-то складывается не так, как, по ее мнению, должно быть, то виноватого в том твоя дорогая сестрица ищет где угодно, только не в себе. Так что пусть она останется без тебя на какое-то время, и поживет так, как сама считает нужным. Пусть хлебнет горюшка со своим мужем, тогда, может, поймет что к чему…

— Да как можно…

— Для нее так будет лучше, поверь старой женщине, много повидавшей на этом свете. Ты слишком ее опекаешь, и не видишь того, что Дая давно уже выросла и забота ее только злит. Она привыкла, что ты всегда у нее за спиной, что решаешь все жизненные вопросы, что она перекладывает на твои плечи все беды, да и домашние работы тоже, а так делать не стоит. Дая — взрослый человек, замужняя женщина, но одной ей будет невероятно сложно, хотя она так не считает. Белоручка и лентяйка, и это в двадцать-то лет! Она живет за тобой, как за каменной стеной, хотя никак не хочет этого понять и оценить должным образом. И твоя дорогая сестрица уже в открытую твердит в поселке, что ты им, голубкам, мешаешь…

— Ну, ее слова просто неправильно понимают…

— Ага, все, как один, неправильно понимают ее речи!.. Так, что — ли? Вот пусть сама научится справляться как с вашим немалым хозяйством, так и со своим никчемным мужем. Тяжеловато ей придется. Ничего особо страшного с Даей не случится, прекрасно разберется в своей жизни без тебя! Это только ты все еще считаешь ее маленькой девочкой, над которой надо хлопотать и заботиться без остановки. А ведь она уже давно выросла, только ты никак не хочешь это замечать! Ну, в крайнем случае, я ей помогу, если Дае совсем невмоготу будет со своим бездельником-мужем… Ты прекрасно знаешь, и я говорила тебе не раз, что у меня перед тобой долг, а я не люблю оставаться кому-то должной. Долги надо платить. Тем более такие… И если ты всерьез решила уехать, то я попытаюсь помочь и тебе.

Ведунья собралась с мыслями и вздохнула.

— Для начала, я кое-что расскажу и не думаю, что услышанное тебя обрадует. Слишком долго тянула, не рассказывала ни о чем, хотя о некоторых весьма неприятных вещах тебе следовало знать уже давненько. Надеялась поведать об этом перед вашей с Вольгастром свадьбой. Не получилось. Так вот, перед тем, что я тебе сейчас скажу, расставание с женихом покажется тебе сущей ерундой, не стоящей внимания…

Глава 2

Домой я возвращалась в полной темноте. Ночь уже давно перевалила за свою половину. Разговор с Маридой затянулся надолго, причем ведунья рассказала мне еще много такого, о чем я даже не подозревала. Теперь бы как-то прийти в себя от того, что я сегодня узнала. А кое о чем лучше бы вовек не знать! Многое из прошлого становится на свои места…Тетушка и бабушка… Неужели правда все то, что поведала мне старая ведунья? В голове не укладывается… Может, сразу утопиться, не мучаться понапрасну?.. А вдруг Марида меня обманула? Только зачем ей это? Да и не шутят такими вещами… Все равно окончательно не могу поверить, что бы Марида мне не говорила! Пресветлые Небеса, нежели это правда?!..

Нет, об этом я подумаю немного позже. В одном Марида права: от услышанного даже Вольгастр со своей внезапной свадьбой и неземной страстью к юной супруге отошел куда-то назад.

Н-да, жизнь оказывается много сложнее, чем мне казалось с высоты моих двадцати семи лет! Но на душе уже не было того отчаяния, с которым я днем бежала от людей. Марида права: мне надо что-то менять в своей жизни, причем медлить с этим не стоит. Раз не сложилось в одном месте, будем надеяться, что сумеет сложиться в другом. Тем более, что мне это крайне необходимо… Для начала надо уехать, и не стоит тянуть с отъездом, а дальше… ну, там видно будет. Впервые собраться ехать из дома куда-то в двадцать семь лет… Не знаю, что и сказать! Этого мне и хочется, и страшновато сделать такой шаг. И на душе состояние какое-то…. непонятное. Ну, ладно, за месяц-то я соберусь, найду попутчиков, возможно, напишу письмо тетушке о своем приезде (хотя, после рассказа Мариды, не знаю, стоит ли писать дорогой родственнице?), ну, а после уж — в дорогу! Надо же, я никогда не выезжала дальше околицы нашего Большого Двора, а через месяц буду в Стольграде!

Совсем было бы хорошо, если б я меньше спотыкалась на дороге, а то не было еще ни одной неровности, которую бы я не задела, хотя иду я по давным-давно известному и множество раз хоженому пути. А ведь сейчас середина лета, ночи совсем светлые. И это после того, как старая ведунья долго шептала у меня над головой, проясняя мне зрение! Без этого, думаю, мне бы пришлось дожидаться утра, чтоб найти дорогу домой — ох, давно следовало заняться своими глазами! Рановато у меня стала появляться проклятая слепота — болезнь вышивальщиц. Впрочем, сама виновата — надо было хоть иногда роздых себе давать, а не сидеть дни и ночи за работой! Крутилась, все заработать побольше хотела… Ну, и что я имею в итоге?

Одно я решила для себя твердо: больше никогда и никакого мужчину я не впущу в свое сердце. Все! Хватит! Проживу и без них! Одного раза, одного разочарования мне хватило с избытком. Забывать о прошлом слишком больно. Живут же неплохо некоторые и без этой самой проклятой любви, вполне довольные и счастливые! Так что душу от лишнего лучше закрыть. Все одно от нее, от этой любви, одни беды! У меня и без того есть о ком заботиться — о сестрице. Уж она-то, (что бы ведунья о сестрице не говорила), никогда не предаст, не бросит, ни на кого меня не променяет, всегда будет вместе со мной и в радости, и в горе!

Но вот и лес кончился. По неширокому деревянному мосту перешла нашу речку, прошла широкое поле, сплошь засаженное капустой. Как раз там, где заканчивались посадки, начинался и мой поселок, внешне спящий и тихий.

Впрочем, не такой уж он спокойный и тихий. Где-то вдалеке шумели голоса запоздавших гуляк, и кто-то еще пробовал петь… Похоже, последние гости расходятся со свадьбы… Судя по времени, да по шумным голосам, погуляли они от души. Что ж, счастья вам, молодые…

Я шла мимо темных окон, хотя, уверена, во многих из них не спали — деревня знает все, что происходит в округе. Я просто чувствовала, как из множества темных окон на меня смотрят любопытные глаза. Уверена — утром заговорят о том, что брошенная невеста домой пришла далеко за полночь. Вот у кумушек с утра языкам работа предстоит: где же она пропадала, где ее носило, да и одну ли, или уже какой утешальщик нашелся? Догадок будет!.. Да пусть говорят, что хотят, надо просто постараться не обращать на это никакого внимания.

В нашем доме наверху горел свет. Пресветлые Небеса, почему сестрица не спит? Может, случилось что? Я пробежала по крыльцу, заскочила в дом.

— Дая! Где ты?

С лестницы, ведущей на второй этаж дома, раздался звук сбегающих ног.

— Лия! — мне на шею бросилась сестрица. — Лия, Лиана, ты жива! С тобой все в порядке? Ты тогда так быстро убежала! Я пыталась тебя догнать, но не сумела! Где же ты была? Я всю округу пробежала, везде тебя искала! Думала, случилось что плохое!

Сестрица заплакала, уткнувшись мне в плечо. Вообще-то мое полное имя — Лиана, но я его терпеть не могу, несмотря на то, что так называют лишь женщин знатного происхождения. Лиана — это нечто оплетающее, обволакивающее, от которого не знаешь, как избавиться. Да и для поселковых жителей мое имя слишком непривычно. Во всей округе больше не было ни одной женщины с таким именем. Умудрились же родители так ребенка обозвать! Мне куда больше нравится имя Лия — обычное, которое носят многие простолюдинки. Я далеко не уверена, что все, кто живет в нашем поселке, знают мое полное имя.

— Да жива я, жива, — успокаивала я всхлипывающую Даю. — Со мной все в порядке. Все хорошо! А ты что, плакала? Из-за меня? Зачем, маленькая? Видишь же сама — я пришла, просто немного побыла одна!

Ответить сестрица не успела. Из кухни вышел ее дорогой муж. Вот уж кого я не выносила с каждым днем все больше и больше, так это его! В первые дни брака с Даей, оказавшись в нашем доме, он был вне себя от счастья. После многолетнего существования в полуразрушенной хибарке, которая служила прибежищем для всего местного отребья, наш дом показался ему дворцом, а жизнь в нем — пределом мечтаний. Однако скоро в его счастливом щенячьем повизгивании стали появляться требовательные нотки, а позже проявился рык растущего недовольства. Зятек очень быстро привык к сытой, обеспеченной жизни, к достатку, тем более что Дая ни в чем ему не отказывала. Но хорошее, как говорят, враг лучшего, и требования у новоиспеченного супруга Даи росли неимоверно. Он желал стать хозяином в доме, хотя даже пальцем не шевельнул для семьи. Красавчик хотел лишь командовать, а работать — ну уж нет! Не при его неописуемой красоте это занятие! Да и непривычен он к этому делу… "Пусть кони и лошади работают" — вот его любимая присказка. Недаром он хвастал по всему поселку, что его "и так бабы любят, а если Дая сделает что не так — уйдет к другой". Можно подумать, он был кому-то нужен, кроме моей без памяти влюбленной в него сестрицы! Бездельник, хам и лодырь… Меня он возненавидел с первого взгляда. Впрочем, я ему платила той же монетой…

Наш красавчик, как всегда, был слегка подвыпив, на диво хорош и, как обычно, на редкость хамоват. Пьяно мотнув головой с золотыми кудрями, он сказал с явным сожалением:

— Я ж те говорил, что ни хрена с ей не случится, а ты рассопливилась! Бегала по всему поселку, кудахтала: "Ах, бедная, ах, несчастная, ах, что с ей случилось?" А ни хрена с ей не случилось! Утопиться у ей кишка тонка. Нагулялась — вернулась!

— Перестань немедленно! — зашипела на него Дая.

Вместо ответа любящий муж грохнулся за чистый обеденный стол и закинул на него свои ноги в грязных сапогах.

— А чё это я должен переставать? Я еще и не начинал! Чё, не захотели взять замуж правительницу нашу? Так ей и надо, не будет от людей морду воротить с гордым видом! А то, вишь ты, все ей не по нраву! И это ей не так, и то ей не этак! Думает, раз может деньги лопатой грести, так все по ее указке будет? Ага, как же! Щас, размечталась! Чё, не получилось жениха удержать? Помоложе нашел? Да на кой ты ему сдалась, дура старая? Попользовался — и будет!

Зятек весело заржал.

— А я тебе говорю — замолчи! — снова зашипела Дая.

— А ты мне рот не затыкай! — заорал в ответ муженек. — Ты кто? Баба! А я — мужик! Я в доме хозяин, и вы обе слушаться меня должны! Понятно? А то ходят — фу ты, ну ты, что одна, что другая!…

— Да заткнешься ты, или нет? — закричала сестрица. — Ты чего несешь?

— Это ты чё несешь?! — начал расходится мой затек — Прихожу домой, а жены дома нет! Шлялась где-то весь день, да и вечер, как и эта, пересидевшая в девках старая кобыла! Ох ты, искала она ее, вишь ли, по всем колодцам и оврагам! Ну и че? Ей хоть бы хны, приперлась назад живой — здоровой, а то, что у тебя мужик не кормлен — до этого тебе и дела нет?

— На свадьбе тебя, что ли, не угостили? Ты же туда собирался, не знаю, только, зачем. Или там тебя никак не ждали? Что, неужели от ворот поворот получил? Не пустили за свадебный стол — незачем и ходить было!

— А это не твое дело — пустили меня туда, или нет! Я, может, и хотел идти на праздник, да после передумал! Какая-никакая, а с этой твоей… перестаркой, мы все же родня! Я, может, обиделся, жрать у них не стал, прихожу домой — и нате, бабы дома нет!

— Все в печке! Взял бы да поел!

— И чё? Ты моя жена, и обязана мне на стол подавать!

— А у самого что, рук нет?! Или в вашем нищем доме каждому отдельно разносолы готовили? А может, у вас слуги были, чтоб одну заплесневелую корку на всех делить и каждому с поклоном подавать?

— А ты мне этим не тыкай, дура! Сама-то кто такая?

Я вздохнула. Ну, у нас дома все без изменений! В последнее время такие сцены я вижу перед собой по несколько раз на дню. Как Дая могла выйти за такого? Где у нее были глаза, ум? Чем она думала? Не понимаю! Молодые, как мне кажется, уже забыли, из-за чего произошла ссора, и сейчас кричат друг на друга, высказывая взаимные обиды… Теперь, пока пар не выпустят и что-нибудь не разобьют, не успокоятся. Ох, беда…

Я не стала ввязываться в ссору. Уже научена горьким опытом, причем случалось это несколько раз. Тогда, еще в самом начале замужества сестрицы, я пыталась было вмешаться в их очень громкое выяснение отношений с криками, хватанием друг друга за волосы на голове и битьем посуды. Не хочется вспоминать, чем закончилось мое желание помочь, а заодно просьба так не шуметь, чтоб лишний раз не беспокоить матушку. Что я могу сказать? Милые бранятся — только тешатся, а кто между ними встанет, тот всегда виноватым окажется. Это придумано не мной, но правоту этих слов я успела испытать на себе… С тех пор я хорошо усвоила одно правило: лучше никому не встревать в отношения молодых, быстрее утихомирятся и мириться побегут…

А супруги продолжали кричать друг на друга, и были настолько поглощены этим занятием, что не заметили, как я отошла от них и поднялась на второй этаж, в свою комнату. В ней я жила вместе с матушкой с девяти лет — так приказала бабушка, чтоб матушка не оставалась одна, без присмотра ни днем, ни ночью. За все эти годы я настолько свыклась с постоянным присутствием здесь еще одного человека, что теперь никак не могу привыкнуть к жизни в одиночестве. По сердцу, уже в который раз, резануло, как острым ножом: матушка умерла, сестрица замужем, жених бросил, подружек нет… Поговорила с Маридой, стало легче, а как осталась одна — опять тоска новой волной накатила.

Уехать мне надо. Да как я сестрицу одну с таким мужем оставлю? Заест он ее! Прислушалась… Внизу утихло, вроде, угомонились. Надолго ли?

Ой, беда! И опять Вольгастр в голове, все мои мысли вокруг него вертятся. Как заноза какая, болит, да еще кровоточит… Что ж, в жизни случается и такое: иногда и хорошее приданое, и немалые заработки, и ожидаемое благополучие, и многолетние обязательства, и, казалось бы, давняя привязанность перед хорошо знакомым человеком — все это перевешивает одно, простое и сильное человеческое чувство — любовь. Каким законам подчиняется сердце — о том никому не ведомо. И стоит ли мне бранить Вольгастра за то, что я не стала для него той самой единственной, которую он не променяет ни на кого? Ради другой девушки, той, которая завладела его сердцем, Вольгастр не побоялся перечеркнуть очень многое в своей прочно устоявшейся жизни. Марида права: без любви мой бывший жених никогда бы не женился на другой! И сейчас, когда я трезво и непредвзято стараюсь обдумать случившееся, то все понятно и объяснимо, но, Высокое Небо, как же мне больно!.. Обида, конечно же, присутствует, и немалая, так же, как и недоумение, но боль душевная чувствуется сильней всего! Кажется, она намного хуже боли телесной…

Подошла к большому зеркалу и внимательно посмотрела на себя, пожалуй, впервые за много лет. Выше среднего роста, не полная и не худая — обычная. Немного сутулюсь — это от постоянной работы внаклонку. Темные волосы с полосками ранней седины на висках, чуть смугловатая кожа, небольшой рот, маленький подборок… Что мне нравилось в себе, так это глаза. Синие, а если быть точнее, ярко-васильковые, с длинными, загибающимися вверх ресницами. Говорят, это несколько непривычно — синие глаза и темные волосы. У сестрицы тоже смугловатая кожа и очи темно-синие, да вот только волосы совсем светлые, чуть золотистые, как спелая рожь. Сестрица из тех девушек, от кого глаз не оторвать, а я…

Верите, или нет — не знаю! Матушка называла меня красавицей, а бабушка и тетушка твердили, что я невзрачная и лупоглазая, уродилась страхолюдиной неизвестно в кого и за порог мне лучше не показываться, чтоб людей не смешить. Сестрица Дая, правда, слыша такие разговоры, после говорила чтоб я не слушала эти глупости — мол, родные для чего-то меня обманывают. Ну, и кто из них прав? Хотя, если честно признаться себе, все же я считала себя привлекательно женщиной. Может, конечно, я себе и льщу, но мужчины на улицах (а особенно проезжие) частенько провожают меня долгими взглядами. Верно и то, что Эри — моя двоюродная сестра, и я в детстве были очень схожи на лицо. Но та (не знаю, какова она сейчас) в юности была собой хороша необыкновенно. Неужели верны слова ведуньи о том, что мы с ней, с первой красавицей столицы, похожи и сейчас? Что же тогда Вольгастр так легко сменял меня на другую? Не в красоте, видно, дело… Так, о бывшем женихе думать не надо…

Самое интересное: большинство местных жителей светловолосые и голубоглазые. Такими же были и матушка, и бабушка, да и тетушка немногим от них отличается. А вот мы: и я, и Дая, и Эри — мы все уродились чуть иными. Говорят, кто-то из дедов был темноватый. Сердцеед, по воспоминаниям, был еще тот!

Что я ненавидела — так это свои руки, вернее, кисти рук. Они постоянно болели — натруженные, раздавленные от работы, вечно покрасневшие, распухшие от бесконечных игольных уколов да от постоянного мытья, стирки, копания в земле, ухода за животиной, уборки в хлеву… Оттого-то я и старалась их постоянно прятать под длинными рукавами, чтоб людей не пугать. Видела однажды, как Вольгастр брезгливо поморщился, глядя на них. Как я завидовала поселковым девушкам с красивыми пальцами! Пусть и у них руки были натружены, но не до такой же степени! Марида постоянно приводила в порядок мои руки, однако этого хватало ненадолго. Через короткое время все повторялось, и я снова шла к ней с теми же бедами: нарывы от уколов иглой, сбитые ногти, болезненные трещины, раздутые пальцы. Правда, Марида утверждала, что стоит мне дать своим рукам роздых и несколько дней покоя, как они станут такими же, как у остальных: пусть натруженными, но не красными и распухшими! Увы, но покоя мои руки так и не получили. Отдых — это, конечно, хорошо, только вот работать-то кто будет? Семью содержать? За матушкой ухаживать? Сестрица ничего не умеет, а ее бездельник даже пальцем не шевельнет!

Усмехнулась, вспомнив свою давнишнюю детскую мечту: мне всегда хотелось носить на пальце перстенек, такой же красивый, какой был на пальце у матушки! Тот перстень передавалось в нашей семье из поколения в поколение. Золотая полоска, напоминающая свернутый стебелек вьюнка… Говорили, что какой-то наш предок привез это кольцо из дальних заморских стран. Может, тот перстенек не стоил уж очень дорого, но был на редкость красив и мне нравился. Сейчас, после смерти матушки, его носила сестрица.

Ну, раньше мне было строго-настрого запрещено даже смотреть на украшения (бабушка твердила: да кто ты, мол, такая, дрянь и бездельница, чтоб тебе еще и золото на себе носить?!), а потом уже на мои раздавленные постоянной работой пальцы не налезало ни одно кольцо из тех, что лежали в шкатулке с нашими семейными драгоценностями. Я пробовала как-то примерить на свои толстые пальцы кольцо большого размера в поселковой ювелирной лавке, но лучше бы я этого не делала! Стыдно вспоминать о той картине, что предстала тогда перед моими глазами… А у юной жены Вольгастра руки наверняка красивые, с длинными тонкими пальцами… И кожа на руках куда более гладкая, приятно прикоснуться, не то что к моим грубым, в мелких трещинах и ссадинах… Эх, не стоит об этом думать, расстраиваться лишний раз!…

— Лия, ты что убежала? Из-за моего, что ли? — в комнату зашла сестрица — Да не обращай на него, на дурака, внимания — ты же знаешь, он всегда такой! Говорит не подумав, но вообще то он добрый! Лучше ответь: где ты была? Я где только тебя не искала: и на речке, и околицы — все обошла, даже на кладбище заглядывала — думала, ты там, у могилы матушки!

— Мне просто хотелось побыть одной. — Я отошла от зеркала — Иногда человеку нужно посидеть в тишине, подумать в одиночестве.

— Да уж, — хмыкнула Дая — подумать тебе надо было! Причем давно.

— Дая, как ты считаешь: может, мне стоит уехать на какое-то время?

— Вообще-то мысль хорошая… Вот только, Пресветлые Небеса, куда?

— В Стольград, к тетушке. А хочешь, поедем вместе?

— Ты что, всерьез думаешь, что тетушка нам обрадуется? — насмешливо спросила Дая. — Мы нужны ей примерно так же, как нашей собаке — стригущий лишай! Ты и одна не очень-то обрадуешь ее своим появлением, а уж если мы заявимся вдвоем!…А тем более — втроем, я же замужем! А без своего мужа я никуда не поеду!

— Дая, девочка моя маленькая! — Я подошла к сестрице и стала гладить ее по голове — всегда так поступала, еще с тех пор, когда она была маленькой. — Дая, гони ты его от себя в три шеи! Ты же у меня красавица, умница! Ну, подумай сама, зачем он тебе нужен? Грубиян, хам, лодырь! Он же никого, кроме себя, не любит! Тебя ценит ниже ломаной медной монеты! Ты же с ним несчастна, малышка моя милая! У меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на ваши распри! Как он появился в нашем доме — так сразу скандалы и недовольства пошли! Что, разве хороших ребят у нас в Большом Дворе нет? Найдешь себе куда лучше этого… своего мужа!

Дая отстранилась от меня и подошла к окну. Какое-то время она молча смотрела в окно, явно собираясь с мыслями, а затем, повернувшись ко мне, заговорила, и, судя по ее тону, она была рассержена сверх меры:

— Лия, это же самое, но чуть раньше, я могла бы сказать тебе, но ведь я же к тебе со своими советами не лезла! Но уж раз ты начала этот разговор… Грубиян, хам, говоришь? А твой Вольгастр — он разве лучше? Мой хоть брякнет сразу, о чем думает (если он вообще думает, конечно!), а твой бывший как лис хитрый — словами стежки плетет, своего добиваясь. Погоди, он тебе еще плакаться начнет, что женился из-за ребенка, а любит лишь свою Лию — и боюсь, что у тебя, разини, еще может хватить ума уши развесить! Он далеко не дурак: не захочет ни платить тебе отступные, ни возвращать назад уже полученное! Говоришь, мой — лодырь? А твой что, разве не такой же? Этому кобелю Вольгастру только бы мотаться невесть где, лишь бы от дома подальше! Да если бы ты не сыпала им золото без счета (заработанное, между прочим, для нашей семьи!), так твой бывший со всей своей семейкой давно бы форсу поубавил — толку в торговле от него чуть, а гонору выше крыши! Моему хорошей еды и одежды хватает, он больше ничего и не просит, а твой на наши денежки погулял от души, да еще и семью будущей жены содержал полгода, деньги им скидывал, пыль в глаза пускал — вот, мол, какой я богатый да щедрый жених! Как ты думаешь, на чьи деньги он себе шумную свадьбу справил? А на что сейчас гуляет? На доходы от своей так называемой торговли? Да куда ему, бестолковому, столько заработать! Торговля — не его занятие, только вот до его семьи это еще не дошло! Считают, что ему или не везет, или нет удачных сделок… Неужели ты все еще не поняла, то гуляет он на то золото, что взял у тебя?

— Неправда! — закричала я, — Это неправда!

— Правда! Жаль, что ты этого еще не поняла! Мой-то, хоть и балбес, зато как мы согрешили, меня сразу в храм повел, а твой время тянул-потягивал, не хотел жену себе на шею сажать, в свободе себя ущемлять!

— Нет! Если бы не его мать…

— Никакая мать бы не помешала, любил бы тебя по-настоящему, а не на словах, или хотя бы чуть дорожил тобой. Зачем вам эта свадьба нужна? И без нее бы прекрасно обошлись! Не больно он мать спрашивал, когда все же жениться решил, хитрозадый!

— Дая!

— Что, Дая? Я сегодня, так же, как и ты, переволновалась, издергалась, могу высказать все, что на душе накипело! И все твой бывший виноват! Тоже мне, нашла себе друга сердечного! Ни кожи, ни рожи, один гонор! Мой-то хоть красавец писаный, красивей по всему свету ищи — не найдешь, душа радуется, на него глядя, а у тебя что? Да обычный мужик, глаз не на чем остановить, только и умеет, что улыбкой сиять по сторонам, охмуряя таких дур, как ты! Говоришь, я красива и при желании быстро найду себе другого? А сама разве хуже? Отчего же ты никого себе не ищешь, а? А все оттого, что мы с тобой похожи не только внешне, но и в душе одинаковы, обе как вдолбим себе в голову что-то, так нас уже не свернуть. За своего мужика, каков бы он не был, стоим горой! Так что не надо тебе меня поучать! Кое в чем в этой жизни я разбираюсь лучше тебя!

Я растерянно молчала. Меньше всего я ожидала слышать такую отповедь от младшей сестры. А та разошлась и не останавливалась:

— Лия, знала бы ты, как мне тебя жаль! Мой, говоришь, ценит меня ниже медной монеты? Зато твой бывший оценил тебя куда как высоко — опозорил перед всем поселком! Неужели раньше нельзя было как-то поговорить, объясниться? Больше двух лет тебе голову дурил! Ты всю жизнь работала, не разгибаясь, пару лет его семейку, можно сказать, содержала, на него надышаться не могла — и, думаешь, он это оценил? Ага, как же! Твою заботу воспринимал как должное. Хорошо, что у тебя хоть на одно ума хватило — ожерелье его сняла! А то я боялась, что будешь с ним носиться, как курица с яйцом, не выпуская из рук, да еще и горько рыдая при этом!

Ах, да, ожерелье! Совсем из головы вылетело! Достала его из кармана, протянула сестрице.

— Дая, сделай для меня доброе дело! Когда я уеду в Стольград, верни ему.

— А почему вернуть лишь тогда, когда уедешь? Я завтра же отнесу ожерелье Вольгастру. Ну, они у меня попрыгают! Я с них все стребую, что нам по закону положено, причем вытрясу до последней монеты! И долги заставлю вернуть!

— Дая, не надо! Я же сама давала им деньги, по своему желанию. Верни ожерелье — и забудем обо всем!

— Что!? Уж не хочешь ли ты сказать, что у него останется все, что ты ему дала?! Или что он отступные платить не должен?!

— Дая, давай забудем обо всем! Что им отдано — то я отдала по своей воле, по своему желанию, и вспоминать об этом я не хочу.

Сестрица подошла ко мне, уперев руки в бока. Она была уже не просто рассержена, но и заметно разозлена.

— Лия, я всегда знала, что ты у меня тряпка, но что до такой степени размазня вдобавок — этого даже я предположить не могла!

— Дая!…

— Что, Дая!? Заладила одно и то же: Дая, Дая, Дая! Я уже двадцать лет Дая! Не нравится это слово — размазня? Так ты такая и есть! Вспоминать она не хочет о своих должниках! Всю жизнь о тебя ноги вытирали все, кому не лень! Одна наша бабка чего стоила, упокой Темные Небеса ее грешную душу! О мамаше твоего благоверного я вообще промолчу! Та считает, что у нее день не удался, если на тебя не порет, душу не отведет! Нет, ну надо же до такого додуматься — простить все своему бывшему, позволить оставить нас без денег, да еще и изображать при этом благородство! У тебя с головушкой все в порядке? Или после сегодняшнего тебя лечить надо? Похоже, без долгого лечения здесь не обойтись… Ты хорошенько вдумайся в то, что только что сказала: просишь вернуть Вольгастру назад его подарок, и предлагаешь оставить бросившему тебя жениху все, что было отдано и ему, и его семейке, при всем этом ты не требуешь отступных! Наверное, это самая выгодная сделка твоего благоверного в жизни. Единственное, что он тебе подарил за все эти годы — белое ожерелье невесты. И больше ничего! Ты же, размазня, за это ожерелье бесплатно работала на их семью, да еще и деньги носила туда без остановки! Думаешь, я не знаю, или хотя бы, примерно не догадываюсь, сколько туда ушло? Ой, и много! Очень много! Очень и очень много! Я даже довольно точно знаю, сколько. Никак боишься законными требованиями обидеть своего бывшего? Он еще, не приведи Темные Небеса такой страсти, узнав, расстроится!

— Дело не в нем! Просто хочу побыстрее забыть об этой истории!

— Ничего, кое о чем можно помнить и подольше! Причем не только можно, но и нужно! Объясняю тебе то, о чем ты должна была сообразить раньше меня: за расторжение помолвки положено платить отступные, причем платит виновная сторона. Если ты ничего не потребуешь с Вольгастра, то народ будет думать, что в вашем разрыве есть немалая часть и твоей вины! Раз ты простила ему все долги, ничего не требуешь себе из того, что тебе положено по закону, значит в чем-то виновна именно ты, заплатив им таким образом за молчание! Вот тогда Вольгастр будет доволен! А уж как его семейка счастлива — и не высказать! Да одна одежда, что ты им надарила, стоит очень больших денег! Ох, как они сегодня выхаживали в сшитых тобой нарядах! Новые родственники, хоть Вольгастр и одел их во все новое, смотрелись по сравнению с ними, как серые мыши!

— Дая, — перебила я разошедшуюся без меры сестрицу, — а от них… я имею в виду семью Вольгастра, к нам никто не заглядывал? Ничего не просили передать?

— Да с чего бы это? Неужели тебе еще может придти в голову такая дурная мысль, что от той семейки хоть кто-то может подойти к нам с объяснениями или извинениями? Да выкинь ты такую глупость из своей пустой головы раз и навсегда! Они и от меня шарахнулись, как от зачумленной, когда я заглянула к ним, разыскивая тебя! Знаешь, почему мой обормот так рано домой вернулся? Он, балда такая, покатил к ним на праздник — ведь свадьбы обычно гуляют всем поселком. Так вот, его там совсем не ждали. Вернее, его ждали, да только для того, чтоб просто выставить вон, без разговоров, как нежеланного гостя. А вот уж этого, — сестрица мстительно прищурила глаза, — уж этого — то я им никогда не прощу! Они у меня еще попомнят и тебя, и свою свадебку, и моего выгнанного мужа!

Ах, Дая, Дая, девочка моя милая! Ну как мне сказать тебе, что я не хочу никому ничего доказывать, ни от кого ничего не получать, ни самой быть никому ничего не должна? У меня одно желание — забыть обо всем, что случилось, и чем быстрее, тем лучше! Воспоминания причиняют боль, и постоянно ворошить открытую рану — это далеко не лучший способ излечения.

— Дая, — я старательно подбирала слова — Дая, девочка моя, давай постараемся забыть обо всем, что произошло сегодня! Да пропади оно все пропадом: и деньги, и подарки, и обиды! Что отдано, то отдано, и не будем об этом вспоминать! Если им все полученное принесет счастье — хорошо, а если нет, то так угодно Великим Небесам! Зачем множить ссоры? Я не хочу ничего требовать от семьи бывшего жениха! А уж тем более, если ты вздумаешь обращаться к закону, не хочу выставлять перед всеми свою жизнь, жаловаться и плакать! Вольгастр счастлив — и хорошо! Не скажу, что мне это нравится, но тут уж ничего не поделаешь! Люди все время о чем-то и о ком-то говорят, и на это не стоит обращать внимание. И уж если я попыталась перешагнуть через свою обиду, (хотя сделать это мне бесконечно тяжело), то тем более это следует сделать и тебе!

Сестрица внимательно посмотрела на меня, затем положила свою руку мне на лоб, недоуменно пожала плечами.

— Надеюсь, что никто, кроме меня, этой глупости не услышит. Подумают про тебя невесть что! Или ты решила стать прихожанкой храма Любви и Всепрощения? И то, что я от тебя сейчас услышала, это их последняя проповедь? Так вот, мне эти пустые сказки о всеобщей любви и полном всепрощении совсем не интересны! Если я захочу узнать, о чем говорят в своих речах храмовники, то просто куплю свиток с заповедями. Чтоб посмеяться! Лия, если ты и правда думаешь то, что сейчас мне сказала, то у тебя сегодня явно что-то произошло с головой! Хватит изображать передо мной невероятное благородство! Или ты надеешься, что, услышав о такой неслыханной щедрости, Вольгастр к тебе вернется? Как же! Размечталась! Прибежать то он прибежит, да только для того, чтоб еще раз карман подставить — такой дуры ему больше нигде не найти, даже если день и ночь искать будет! Простит она ему все!…

— А почему нет?

— Что? Моим мнением обо всем этом ты поинтересовалась? Так вот — я против этих сопливых всепрощений, которые непонятно отчего пришли тебе в голову! Если нравится изображать перед всеми тряпку — это твое дело, но есть еще я, а уж я-то, в отличие от тебя, никак и никому не собираюсь спускать обиды! Тем более, если обида нанесена публично! Задета не только ты, но и вся наша семья. Ясно? И больше об этом я говорить не хочу! И слушать этого… ночного бреда не желаю! А вот что касается твоих речей… Завтра же я схожу с тобой к Мариде — пусть она посмотрит, чем тебе можно помочь. Корешков, травок пусть даст каких, или там заговор почитает, чтоб вся дурь у тебя из головы ушла.

Ну, как и следовало ожидать, до сердца сестрицы сейчас мои слова не дошли. Она пока слишком рассержена, слишком расстроена. Ничего, я постараюсь ее убедить позже, когда она немного остынет. И все же мне было приятно, что хоть кто-то на этом свете заботится обо мне, хотя бы таким образом. На сердце потеплело. Поддавшись порыву, я подошла к Дае и обняла ее.

— Ох и разошлась ты у меня!

— А кто о тебе, кроме меня, позаботится? — уже много мягче сказала сестрица. — Мы родные сестры, и, считай, никого на свете из родни у нас больше нет, лишь ты, да я. Ладно, давай не будем ссориться, ведь ты и сама понимаешь, что я права. Поговорим обо всем завтра, вернее, уже сегодня, но попозже. Ты явно не в себе пришла, так что успокойся, поспи, отдохни.

Я еще раз обняла Даю и вдруг заметила, что от моего прикосновения к ее плечу она на какую то долю секунды поморщилась, как от боли. Я слишком хорошо знаю сестрицу, слишком много было затрачено мной сил на ее долгое излечение, чтоб я не сумела уловить у нее малейшие оттенки нездоровья.

— Дая, что с тобой? У тебя что-то болит?

— Да с чего бы это вдруг? Со мной, в отличие от тебя, все в порядке. Так, задела случайно плечом за дверь.

Но я не стала слушать, что она говорит, а резко сдернула с ее плеча платье. Плечо Даи и часть спины были покрыты пятнами синяков.

— Великие Небеса, Дая, это что такое? Где ты так ударилась? Или, — мне вдруг пришла в голову дикая мысль, — или это сделал твой муж? Он что, тебя бьет?!

— А вот это, дорогая моя, не твое дело, — поправляя платье, отрезала Дая. — Чем мы занимаемся наедине — тебя не касается. В своей семье я сама разберусь.

Но я ее уже не слушала. Меня охватила безумная злость! Такой бешеной волны злобы я, кажется, не испытывала никогда в жизни. Муж Даи посмел поднять на нее руку! Да какое он имел право, как только мог помыслить о подобном — обидеть мою девочку!? Я в жизни пальцем не тронула сестрицу, какие бы обстоятельства не складывались у нас в семье! А он… Да кто он такой, чтоб издеваться над ней?! И она тоже хороша, молчит, ни о чем мне не говорит!…

Я вихрем слетела по лестнице, ворвалась на кухню. Красавчик сидел за неубранным столом, лениво ковыряя в зубах. Мое появление он оставил без внимания — куда интереснее было наблюдать за мухой, которая барахталась в кружке с молоком. Отчего-то эта муха окончательно вывела меня из себя.

— Ты, ты, — у меня не хватало слов, — ты — дрянь, ничтожество, ты смеешь поднимать руку на мою сестру!..

— Прекрати, Лия, — раздался голос сестрицы, — не вмешивайся! Это не твое дело!

— Это она про че? — с трудом оторвал взгляд от мухи красавчик — А-а-а, понял! Ты, вообще-то, кто такая? Ты мне че, теща? Че гавкаешь? Ты и так надоела мне до хрена великого, и живешь здесь токо потому, что я это те позволяю! Вот че, родственница, я те скажу: будешь орать, и ты огребешь полной мерой. Ясно? Я в доме хозяин! Все, заткнулись обе — не до вас! Надоели! Пшли отсюда! Ну, че не шевелитесь? Я сказал — пшли, и побыстрей! А ты, дева старая, чтоб мне отныне и слова поперек не говорила, и относилась ко мне с полным почтением, а не то в сарайку переберешься жить! А то и в хлев! Там те самое место, дура такая, сидеть и в навозе ковыряться! Ну, че стоишь, глаза выпучив, как жаба? И рот захлопни, не разевай, а не то в харю заеду. Чтоб не злила!

От вида этой наглой, самодовольной, ухмыляющейся рожи меня впервые в жизни заколотило от бешенства, которое мутной волной поднялось невесть откуда. Глаза затянула мутная пелена, перехватило дыхание, от переполнявшей душу ненависти я не могла вздохнуть… И в этот момент у меня в голове будто что-то лопнуло. Казалось, со звоном полетела в сторону тугая железная полоса, сковывающая сознание, выпускающая наружу все, что беспробудно спало много лет… Бешенство, злоба, ненависть и еще нечто столь ядовитое, чему нет названия… Теперь эти чувства проснулись во мне и требовали выхода. Ах, ты, дерьмо такое, красавчик дрянной!..

Я схватила скалку — первое, что попалось под руку, и со всего размаха врезала ему по спине. Зятек от внезапного и сильного удара настолько растерялся, что вначале даже не понял, в чем дело, и от неожиданности рухнул на пол, а позже преимущество было уже на моей стороне. Как бы он не сопротивлялся, но скалка была куда сильнее, а моя злость превосходила все мыслимые пределы. Я от всей души лупила скалкой муженька Даи, не давая ему возможности даже подняться с пола. Вся сегодняшняя обида и горечь, казалось бы, надежно загнанная в дальний угол сердца, вдруг вырвалась наружу и затопила меня с головой. Я уже не думала ни о чем, было одно желание — выплеснуть всю накопившуюся злость и обиду. Бешенство, ненависть, желание мести не уходили, а становились все сильнее и сильнее… На попытавшуюся было вмешаться Даю я так рявкнула, что она без слов отскочила в сторону. Я разошлась настолько, что в итоге загнала нашего красавчика под стол, и за горло придавила скалкой к полу.

— Запомни, — зло прошипела я ему прямо в лицо, — если я еще хотя бы один раз узнаю, что ты поднял руку на мою сестру, то это будет последний день в твоей паршивой жизни. Понятно, или еще раз повторить?

— Ты че, бешеных поганок в лесу нажралась? — прокряхтел зятек, пытаясь вздохнуть. — Или башкой обо что шарахнулась? Отпусти, стерва, задушишь!

— А ну, повтори еще раз, как ты меня назвал, — почти ласково сказала я, — повтори, и больше передних зубов у тебя не будет! Все, до последнего, вот этой самой скалкой, выбью! Ну, давай, называй!

— Да ты, никак, умом тронулась? Отпусти! — стал проявлять характер муженек Даи. — Отпусти, я сказал! А не то… Встану — все кости те переломаю! Че ты лезешь не в свое дело? Че, ты, баба, мне можешь сделать?

— Что сделаю, спрашиваешь? — Я злорадно усмехнулась. — А то и сделаю, что рядом со своим старшим братцем окажешься! Ему одному на кладбище скучно, вот по-родственному вместе лежать и будете, мне на радость! Не веришь? А зря! У меня хватит денег, чтоб нанять человека, кто сделает это быстро. Тем более, что лично мне ты никогда не нравился. Заодно и сестрицу от тебя освобожу. А уж как поселковые будут рады!.. Мне не раз спасибо скажут и в ножки с благодарностью поклонятся! Так что скажешь? Желаешь проверить?

Брат мужа Даи несколько лет тому назад украл у проезжих купцов сумку с деньгами, которые в тот же вечер все, до последней монеты, спустил на постоялых дворах. На предложение обворованных торговцев вернуть назад деньги или же отработать долг он лишь посмеялся и послал куда подальше. Купцы шума поднимать не стали, а на следующий день воришку нашли утонувшим в речке. Наша поселковая стража провела расследование, и объявила, что, дескать, никто, кроме него и не виноват — сам утонул по пьянке. Проезжие купцы выразили надежду, что впредь у нас в поселке не будет с гостями никаких неприятностей, дабы им снова не входить в излишний расход. Всем, однако, было ясно, что имели в виду проезжие купцы, и кто помог вору утопиться. По пьянке…

— Сбрендила, точно! — сбавил тон зятек. — Разоралась ни с того, ни с сего! Да ладно, делов-то!.. Договорились!

Я отпустила скалку, стала вставать с пола и услышала, как муженек Даи с ненавистью бросил мне:

— Ну, паскуда, сейчас я….

Договорить он не успел: я развернулась, и, не глядя, врезала скалкой по ненавистному лицу. Куда попала — не знаю, но под скалкой что-то хрустнуло, и наш красавчик завизжал, как недорезанный поросенок. Он закрыл лицо руками. Между его пальцами появилась кровь. Я замахнулась было второй раз, но тут кто-то перехватил мою руку. Дая… Она всю нашу свару простояла около стены, правда, безуспешно попытавшись один раз вмешаться.

— Все, хватит! — сказала она. — Пошумели — и будет! Лия, иди к себе. Здесь уже я разберусь сама.

— Но…

— Я прошу тебя — иди к себе! Ты мне только сестра, а он — мой муж, и не порти нашу с ним жизнь. Как бы ты к нему не относилась, но я и он — одна семья.

Швырнув скалку в угол, я, кипя от злости, побежала к себе. Так, похоже на то, что не нужна Дае моя защита! Я не чувствовала себя победительницей — скорее посторонней теткой, без просьбы вмешавшейся в чужие отношения и получившей за это по заслугам.

У себя в комнате я, как пойманный зверь, металась от стены к стене. Впервые в жизни меня обуяло такое неизъяснимое, рвущее на части, захлестывающее душу бешенство. Оно не проходило, а наоборот, росло во мне с каждой секундой. Нерастраченная злость просто раздирала изнутри, давила, требовала выхода. Казалось, будто внутри прорвалась плотина, и давно застоявшаяся затхлая вода хлынула наружу, сметая все на своем пути. Это была даже не злость — скорее, слепая ярость, застилающая глаза, перехватывающая горло, сводящая судорогой пальцы… Окажись сейчас здесь муж Даи или мать Вольгастра, я могла бы от распиравшего меня изнутри бешенства их просто-напросто придушить или даже разорвать на куски, не испытывая при этом ни жалости, ни сочувствия. Наверное, даже Дая не сумела бы меня остановить в моем стремлении к разрушению… Страшное, звериное желание выплеснуть накопившееся зло стало просто невыносимым, оно напирало, душило, давило, сочилось ядом. Хотелось завыть, закричать, биться головой о стену — лишь бы избавиться от того грязного, что жило в душе, не давало дышать, порождало в душе лютую ненависть…

У окна стояли высокие, тяжелые пяльцы для расшивки верхней одежды. На них я сегодня утром закончила сложную работу — расшивала золотом покрывало для храма в соседнем поселке. Как же они мне надоели, эти деревяшки! Всю жизнь, все здоровье я на них угробила! Ненавижу! Поддавшись безотчетному порыву, я схватила тяжеленные пяльцы, легко, как пустой коробок, и запустила ими в стену. Крепкие, много выдержавшие пяльцы от удара хрупнули, как тонкие щепочки, и разлетелись на куски. Я схватила те из них, что были побольше, и стала ломать их на мелкие кусочки. Крепкая дубовая древесина крошилась под моими пальцами, как трухлявое дерево. Когда же, наконец, вся моя злость выдохлась, то на полу осталась лежать куча никуда не годных щепок, которые я пинками расшвыряла по углам комнаты. И только после этого я без сил, с совершенно пустой головой, рухнула на кровать и провалилась то ли в обморок, то ли в короткий сон.

Проснулась оттого, что почувствовала — на меня кто-то смотрит. Сестрица стояла посреди разгромленной комнаты и с усмешкой смотрела вокруг.

— Ну, дорогая, ты меня и удивила! Вот уж от кого не ожидала! Я вообще не могу вспомнить случая, чтоб ты голос повышала или выходила из себя. Всегда считала, что у тебя холодная рыбья кровь, что ты будешь последней из всех, кто может потерять голову — и вдруг такое! Ну, ты сегодня и разошлась! Тебя было просто не узнать — как незнакомый человек буянит! Я даже испугалась немного — ты ли это, моя дорогая сестра? Даже будто внешне поменялась. Бедные пяльцы! Они-то в чем виноваты? Я думала, они еще сто лет простоят. Делать нечего: теперь придется тебе, Лия, для себя новые пяльцы заказывать. Надо же, а ведь они были сделаны из такого крепкого дерева! Дубовая древесина — и на тебе, вместо них осталась только куча щепок! Как же ты их умудрилась разломать? Н-да, то, что от них осталось, едва сгодится на растопку! Ох, и сил у тебя! Далеко не каждый мужчина сумеет одними руками так все переломать! Расскажи кому, что женщина сумеет устроить такой разгром — не поверят ни за что! И что на тебя нашло? Или не в себе была?

— Дая, прости, так получилось, — сказала я, не чувствуя в своем голосе даже оттенка вины. Да и не до извинений мне было: перед глазами все расплывалось, страшно болела и кружилась голова, ломало тело, саднили ободранные пальцы. На душе было гадко, как будто я сделала что-то запретное. Во рту был странный привкус. — Не знаю, что такое на меня нашло. Твой супруг, и его поведение вчера переполнили чашу моего терпения. Он жив, или помер, к моей великой радости?

— Да, вижу, ты полна раскаяния, — согласилась сестрица. — Вынуждена тебя разочаровать: муженек мой жив, но не могу утверждать, что здоров. Постаралась ты на славу. Душеньку себе отвела. Позже полюбуешься на результат своих трудов. Кстати, это было не вчера, а сегодня, с час назад. Объясни: какая это муха тебя укусила, что ты так разошлась? Впрочем, можешь не стараться, мне и так ясно: сорвалась из-за своего бывшего, так? Понимаю. Не знаю, как бы я повела себя, окажись на твоем месте. Даже не очень сержусь из-за выволочки, что ты устроила для моего охламона. Его надо было разок осадить, чтоб впредь умней был. Несколько дней посидеть дома ему только на пользу пойдет. Но давай на будущее договоримся: это было в первый и в последний раз, когда ты вмешиваешься в мои отношения с мужем. А уж тем более поднимаешь на него руку. Кажется, ты сломала ему нос. Вот это уже не лезет ни в какие ворота. Знаю, что ты не любишь моего мужа, но до тех пор, пока мы все живем в одном доме, тебе придется относиться к нему, как к близкому родственнику. Или, хотя бы, с определенным уважением….

— А он ко мне будет относиться с определенным уважением?

— Я просто прошу тебя быть умней, чем он. Ссор в нашем доме я больше слышать не желаю. Никогда не думала, что придется просить тебя о том, что ты и сама должна понимать. Во всяком случае, до твоего отъезда в Стольград постарайся быть с ним такой, как была раньше. Вежливой, выдержанной, разумной. И никаких скандалов или рукоприкладства!

— А он со мной будет вежливым, выдержанным, разумным?

— Лия, не суди его строго! Вспомни его семью! Отец — пьяница, матери было не до него, братья постоянно находят себе неизвестно каких приятелей…

— Ты хотела сказать — неизвестно какую шваль…

— Не передергивай мои слова! Где ему было набраться хороших манер? Да, он немного неотесан, но он хороший, добрый человек! И любит меня! Ты же умудрилась его смертельно обидеть! Чуть не изуродовала, а он такой красивый! Расшумелась из-за ерунды!

— Из-за ерунды?! То, что он поднимает на тебя руку, а ты терпишь побои от него… И это ты называешь ерундой?

— Тебя мои отношения с мужем не касаются! Еще раз тебе повторяю: как и что происходит между нами — не твое дело! И отныне соваться в наши отношения я тебе запрещаю! Я мужа еле успокоила. Он даже уйти хотел! Представляешь? А если он меня бросит? Я этого не переживу!

— Как же, бросит… Он же не полный дурак, чтоб уходить из нашего дома неизвестно куда. Думаешь, в кособокую избушку своих родителей заявится, туда, где нет ни крыши, ни дверей, проломлен пол, а жареная крыса на всю их пьяную семейку считается хорошим обедом? Ага, уже побежал в тот милый, уютный дом! Да и кому, кроме тебя, такое добро надо? Даже если в чью-то дурную голову внезапно придет такое странное желание — переманить твое сокровище себе, то его быстро вернут назад, не сомневайся. Еще и упрашивать будут, чтоб взяли…

— Лия, я тебя не узнаю! Что с тобой приключилось? Ты никогда со мной так не говорила! И не вела себя так! Да еще умудрилась вспомнить эту ужасную историю с его братом! Послушай, неужели ты действительно можешь так поступить?

— Как именно?

— Нанять убийцу! У меня это просто в голове не укладывается! А ведь ты говорила серьезно, не просто так хотела припугнуть… Да как у тебя язык повернулся произнести подобное?! Это все Вольгастр виноват со своей внезапной свадьбой! Вот кого убить мало!

— Успокойся, Дая, не переживай так, — собравшись с силами, я приподнялась и села на кровать. — Ладно, постараюсь не ссориться с твоим ненаглядным. Мы и раньше недолюбливали друг друга, а сейчас, думаю, нам с ним вообще будет крайне сложно ужиться вместе. И еще: раз у нас в семье произошел такой скандал, и в этом есть моя немалая вина, то я решила — при первой же возможности попытаюсь уехать в Стольград. Договорились?

— Ты меня не поняла! Я тебя вовсе не гоню, а просто…

— Сестрица, я понимаю, что после сегодняшнего мое присутствие здесь будет лишь раздражать твоего красавца. Он ведь что-то тебе сказал про это, так?

— Ну, — сестрица замялась, — он просто очень рассержен, но это пройдет. Только не обижайся, но ты долго не тяни с отъездом. Ладно?

Похоже, дожила-таки до светлых дней! Как я понимаю, супруг Даи, оскорбленный за поругание своей сказочной красоты (положа руку на сердце, все же следует признать, что он красив необыкновенно), больше не желает видеть меня в нашем доме. А глупышка-сестра не знает, как ей и мужа сберечь, и меня не обидеть.

— Хорошо, сестрица, если дело обстоит так, то постараюсь собраться по возможности побыстрей. Да и мне с твоим разлюбезным встречаться лишний раз не очень хочется — уж очень мы разные. Все, не сердись, и прости меня за то, что я тебя так расстроила.

Это уже прозвучало куда искреннее. Сестрица облегченно улыбнулась, и пошла к дверям. Ну, ее можно понять — кому нравятся конфликты в семье? А уж тем более никому не нужны скандалы между близкими родственниками.

— Да, сестрица, — спросила я Даю, — как там мой Медок? Я ж его так и не видела с вчерашнего дня.

С того дня, как я купила коня — несостоявшийся подарок Вольгастру, я настолько привязалась к Медку, что баловала его не меньше, чем баловала бы ребенка. Я навещала коня сразу же, как у меня выпадала свободная минутка. Самое интересное, что старый Лорн также привязался к моему медовому коню. Старый солдат с тех пор дневал и ночевал в нашей конюшне, ухаживая за Медком. Он очень гордился тем, что сам помог мне его купить. Старик даже ревновал коня ко мне. Вчера я видела Медка лишь утром. Надеюсь, вечером с ним ничего не произошло.

— Да, насчет Медка я тоже хотела с тобой поговорить, — вернулась ко мне сестрица от дверей. — Когда ты уедешь, что мне с ним делать? Продать, или я могу его мужу отдать?

— Нет! Об этом не может быть и речи! Если я уеду, то Медка возьму с собой!

— Да зачем он тебе в столице? Не думаю, что тетка пустит тебя к себе жить. Ни ты, ни я ей не нужны. Подумай сама: зачем столичным жителям нужны такие лапотники, как мы? Неизвестно, куда будешь устраиваться на жилье, где искать работу. Конь в этих условиях явно будет обузой. Да и расходы лишние. А моему мужу Медок так приглянулся!

— Ну, насчет тетушки еще неизвестно — все же мы родственники, кроме нас у нее никого из родни нет. А насчет Медка и разговоров быть не может — я беру его с собой!

— Ладно, обсудим это позже, — сестрица чмокнула меня в щеку. — Сейчас из-за этого ругаться не будем. Все, пошла, посплю часок.

Сестрица ушла, и мне поневоле пришлось вставать, тем более, что это и так уже давно надо было сделать. Домашние дела никто не отменял, пора было приниматься за работу, да и в своей комнате следовало убрать последствия недавнего срыва. Вон, обломками весь пол усыпан…

Наводя порядок и рассматривая валяющиеся щепки я лишь головой качала. Раздавить пальцами дубовую древесину!.. Никто не поверит, услышав подобное, да мне и самой не верится! Однако мелкие щепки говорят об обратном. Если принять во внимание то, что мне рассказала Марида, то от меня подобного вполне можно ожидать… Пресветлые Небеса, как хорошо, что сестрица не стала заострять на этом свое внимание!

И все же первым делом я сбегала в конюшню. Медок спокойно стоял в своем стойле, а рядом, на куче душистого свежего сена, похрапывал Лорн. Нашего скандала он, очевидно, не слышал — об этом говорила пустая бутылка из-под крепкого вина, валявшаяся рядом со старым солдатом. Я обняла Медка за шею. В последние дни, стоило мне придти к нему, как совершенно непонятным для меня образом он всегда помогал мне успокоиться. Вот и сейчас, прижавшись щекой к его теплой шелковистой коже я чувствовала, как уходит из меня усталость и раздражение. Медок косил на меня своим лиловым глазом, и мне казалось, что он берет на меня часть забот.

Потом начиналось обычное утро. Подоила коров, выгнала их к пастуху. Загон с овцами, хлев со свиньями, две другие лошади, птичий двор с курами, утками, индейками — все требовало заботы. Напоить, задать корма, убрать за животными и птицей. Полила огород, натаскала из колодца воды в опустевшие бочки, навела порядок в доме. Конечно, опять никто кроме меня в доме ничего не убрал. Растопила печь, поставила тушиться мясо с овощами, сварила кашу, поставила томиться молоко и варить творог, стала запекать баранью ногу — зятек отсутствием аппетита не страдал. Подошел проснувшийся Лорн, накормила его завтраком, поговорили о Медке. Старый солдат опять пошел к моему коню, а я направилась в огород. Пока не наступила дневная жара, надо успеть прополоть грядки с луком. Управилась до полудня.

И все утро, все время в голове вертелся наш вчерашний разговор с Маридой насчет бабушки и тетушки. Дело было еще и в моем странном состоянии. Этот ночной приступ неизъяснимого бешенства… После того короткого полусна-полуобморока во мне что-то изменилось. Странное состояние… Прежде всего, мне совсем не хотелось работать. Не стоит улыбаться. Если вместо того, чтоб выпалывать мокрицу, я то и дело останавливалась, чтоб полюбоваться сверкающими на молодой траве капельками утренней росы, или отвлекалась, чтоб поглядеть на птиц, бесконечно снующих под крышей дома… Странно и непонятно. Никто из поселковых просто не поймет моей внезапной блажи…

Такое отторжение от работы со мной произошло впервые за многие годы. Казалось, что неожиданно я проснулась после многолетней спячки, как будто раньше, все эти годы, жила под незримым гнетом. Словно мой разум освободился от оков, и сейчас я смотрела на окружающее другими глазами. Мир казался ярче, исчезла многолетнее чувство подавленности, постоянной вины, желания угождения людям. Больше всего мне хотелось бросить все и уйти отсюда подальше, в мир, лежащий за пределами нашего поселка.

Пресветлые Небеса, ненавижу эти грядки, с души воротит при одной мысли о вышивке, чуть ли не тошнит от сознания того, что надо работать по дому… Как хочется оказаться далеко, не видеть надоевшие лица, не слышать опостылевших разговоров! И до боли в сердце хочется, чтоб над головой постоянно было чистое небо, чтоб шла, куда захочу, и чтоб делала бы я лишь то, что пожелала… О Великие Небеса, если старая ведунья меня не обманула… Если она сказала мне правду… Если это так, то как, как могли мои родные так поступить со мной?! В голове не укладывается… Мой срыв, произошедший сегодняшней ночью, говорит о многом… Вот скажите мне, многие ли из людей, пусть даже в порыве бешенства, в состоянии пальцами крошить крепкую дубовую древесину? Вот то-то и оно…

С улицы долетел далекий звон. На площади охрана бьет в колокол. Полдень. Как я не отвлекалась, но все же сумела вовремя управилась с прополкой. Скоро ко мне должны подойти за готовым заказом, об этом мы договорились еще пару седмиц назад. Долго, тщательно мыла руки. Когда берешься за работу с шитьем или за готовую одежду, то руки должны быть чистыми.

У себя в комнате постояла перед зеркалом. Да, Марида права — на висках появились заметные полоски седины. Но вот то, что с вчерашнего вечера на правом виске вдобавок появилась глубокая царапина — это новость. Похоже, не только я вчера зятя скалкой отходила, но и зятек, обороняясь, дал сдачи, а в пылу борьбы и не заметила. Может даже сама задела себя же, когда громила пяльцы… Теперь это уже не важно. Хуже другое — царапина чуть припухла, воспалилась. Нет, в таком виде людям показываться нельзя — и без того разговоров по поселку про мою несостоявшуюся свадьбу сейчас идет сверх меры, а уж с этой царапиной!..

Раньше с прической я никогда не заморачивалась — просто убирала волосы в узел на затылке. Сейчас их пришлось распустить, и, немало помаявшись, я сумела сделать себе на голове нечто новое, исхитрившись уложить волосы так, чтоб не видно было этой царапины. Неожиданно результат мне понравился. Захотелось еще что-то изменить. А если… Что я, хуже других?

К нашей с Вольгастром свадьбе для его многочисленной родни я накупила множество дорогих тканей и из нее нашила гору одежды — родственников жениха невесте положено одаривать. Почти все из них специально приходили, некоторые даже приезжали из других поселков, уточняли, какую бы именно одежду они хотели получить ко дню торжества, из какой ткани, какую вышивку, какое следует нашить кружево, мех или украшение. Изготовленная мной одежда ценилась дорого и, понятно, что каждому хотелось получить в подарок по-настоящему дорогую и красивую вещь… Сколько же я тут труда положила, на изготовление этих подарков…

Ладно, дело прошлое… Попытаюсь отыскать среди этой горы одежды платье для себя. Кое-что из этого вороха готового платья мне явно подойдет. Покопавшись, я вытащила из сундука шелковое платье нежно-изумрудного цвета, с затейливой вышивкой в виде цветов ромашки и золотых лютиков. Для летнего дня оно подходит как нельзя лучше, хотя, на мой взгляд, было излишне нарядным. Это платье я сшила специально для одной из сестер Вольгастра; у нас с ней был и одинаковый рост, и даже фигуры были схожи. Честно говоря, мне было жаль, что платье ей не достанется — эта женщина мне всегда нравилась. За время, пока я была невестой Вольгастра, мы с ней стали чуть ли не подругами. Уже было решено, что она на нашей свадьбе будет главной подружкой невесты. Для того и платье шилось… Для нее в ближайшее время уже собиралась кроить и другой наряд, на второй день свадьбы… Ткань подходящую присматривала… Дружба дружбой, а про женитьбу брата она мне не сказала ни слова. Впрочем, это понятно и вполне объяснимо: ей ведь без разницы на ком именно женится брат. Главное — лишь бы ему с молодой женой было хорошо, и чтоб жили они душа в душу… Так, об этом не вспоминать!..

— Лия, — раздался снизу голос сестрицы, — Лия, к тебе пришли.

Ага, заказчики уже заявились. Жена старосты нашего поселка со своей долговязой дочерью. Конопатая девица осенью выходит замуж и о свадебном платье побеспокоилась загодя. Прихватив готовый заказ, я спустилась вниз. В меня впились три пары глаз. Если Дая и была удивлена изменениями в моей внешности, то вида не показала. А вот жена старосты и ее рыжая дочь… Они явно ожидали увидеть меня с распухшим от слез лицом, чуть живую от горя. Ну, с этим вы, голубушки, опоздали — вчера надо было любоваться! А вот мои новая прическа и платье — о, они произвели на них должное впечатление!

— Лия, как ты хорошо выглядишь! — с каким-то даже возмущением заявила старостиха. — Прямо в лучшую сторону изменилась со вчерашнего дня! За один день похорошела — иначе и не скажешь! А какое платье! Глаз не оторвать!

— Да-а, красивое платье! Убиться, до чего оно мне нравится! Прям как на высокородную сшито! А чего это ты раньше такие не носила? — замотала головой ее рыжая доченька. — Постой, вроде одна из сестер Вольгастра говорила, что ты ей шьешь к свадьбе, ну, к той, которая не состоялась, зеленое платье, и ромашками его расшиваешь. Это оно? А лютики — они что, золотом вышиты? У, блин, и точно — золотой нитью! Ну прям как живые!

Ах ты, вобла сушеная! Не ожидала от тебя такой проницательности, хотя тактичности тебе явно не хватает. Мать хоть и шикнула на нее для вида, а ответа моего ждет, растопырив уши.

— Оно и есть, — развела я руками. — Правда же, оно мне идет? И цвет мой, и сидит неплохо. Одежды на родню Вольгастра я нашила много, а теперь куда ее деть? Не им же нести, как поздравление к свадьбе! Смею надеяться, что новые родственники моего бывшего жениха одарили их куда лучше меня.

— Во, блин, как не повезло ей, сестрице Вольгастра! — ехидно ухмыльнулась рыжая. — Во подкинул братец подарочек! Где она еще такое возьмет? Хвасталась всем еще зимой, что ты ей красивое зеленое платье как подарок к свадьбе шьешь! Во облом какой она огребла! Если узнает, что ты сама в нем ходишь, то локти себе кусать начнет! А ведь сказано же было ей, вороне: образумь братца, а она… — и тут девица заткнулась, получив тычок в бок от мамаши.

Конечно, мне бы следовало промолчать, но я не сдержалась. Прямо как за язык дернули.

— И что же она ответила? Хотите, попытаюсь угадать? Одно из двух: или, мол, пусть брат сам выбирает ту, что по сердцу, или что он и сам, без чужих советов знает, как ему поступить.

— Что-то вроде того… — фыркнула девица. — Но подарки для новой родни уже покупали заранее. Еще по весне. Так что у них все загодя было решено… А ты что, и правда ни о чем не знала? Ну, ты, блин, и разиня!

И верно, разиня… Ох, Марида, и тут ты была права. Никому из родни Вольгастра не хотелось открывать мне правду. Решили просто: он сам в наших отношениях разберется, а до той поры голову себе лишней заботой можно не забивать.

А раз подарки по весне закупать стали, значит… Значит, мне стоит посмотреть правде в глаза и смириться с тем, что последний раз, по весне, ко мне Вольгастр заходил вовсе не свидеться, а за деньгами на собственную свадьбу. Наглость, конечно, несусветная! У них в торговле что, дела настолько плохи, раз он на подобное решился? Или считает, что все это в порядке вещей? А может, все куда проще: за эти два года он настолько привык к тому, что я беспрерывно снабжаю его деньгами, что обходиться без них ему стало сложновато? А на свадьбу, да еще с размахом, денежки ой как нужны!

Вообще-то цена подарка родственникам на свадьбе особого значения не имеет. Можешь новых родичей хоть крючком рыболовным одарить, хоть браслетом золотым, хоть клубком ниток. Да хоть корзиной яблок, наконец! Важен сам факт подарка. Жених дарит подарки родственникам невесты, ну, а невеста, естественно, родне жениха. Это как бы знак соединения двух семей. Подарки дарятся в основном недорогие (извините, на всю родню денег не напасешься!). Это только я решила осчастливить семью Вольгастра, чтоб не очень кривились, что, мол, невеста уже в возрасте.

— Да уж, они, эти новые родственники, одарили семейку Вольгастра! — фыркнула старостиха. — Смех один! Мать жениха — платком, отца — уздечкой, а остальных родственников вообще ничем! Считают, что это их должны подарками да благодарностями осыпать беспрерывно! Такое, мол, счастье несказанное Вольгастру досталось, что он всю родню молодой жены до старости должен кормить-поить и чуть ли не на руках носить! А про свадебный поясок, что молодая жена мужу подарила, я вообще промолчу! Позорище! Срам! Хуже на моей памяти не было! Я б такое постыдилась людям показывать! У молодой жены руки, похоже, не из того места растут, откуда положено! И вообще, свадебка была еще та! Приехала вся родня невесты, вплоть до самых дальних родственников. В свадебный поезд еле все уместились. Со стола сметали угощение, как из голодного края приехали, да постоянно приставали к Вольгастру и его родителям с просьбами купить да подарить им то одно, то другое! Родители Вольгастра к концу застолья вовсе не выглядели веселыми. Скорее растерянными и озадаченными. А что касается молодой жены… Вольгастр, должна тебе сказать, на нее не надышится. Что она не попросит — рад в лепешку расшибиться, а исполнить любой ее каприз. Не обижайся, Лия, но должна тебе сказать, что все наши поселковые мужики от молодой жены Вольгастра пришли в свинячий восторг. У них только и разговоров: ах, какой ягненочек, ах, какая милая деточка, ах, какая красавица, ах, как Вольгастру повезло!.. Тьфу! А женщины говорят другое — кривляка! Но далеко не дура! Хорошо знает, что ей от жизни надо. Очень умело изображает из себя робкое, невинное создание. Хотя пятый месяц и невинность как-то плохо сочетаются между собой.

— Ну, уж тут я не судья, — развела я руками. — Супругу Вольгастра и их новую родню не видела, а если честно, то и видеть особо не желаю, да и говорить о них не хочется. А что касается изготовленной одежды, то, что из нее придется впору — заберем себе я и Дая, а оставшееся увезу в Стольград. Там и продам.

— Ты что, уезжать собралась?

— Да, надо бы съездить, тетушку навестить и сестру двоюродную, на ее дочек посмотреть. Девочки уже большие, а я их ни разу не видела. Ну и, конечно, покупателя найти на одежду и кружева. У нас в поселке такую гору тряпок быстро не продашь, да и цену в столице можно взять повыше.

— А как мое свадебное платье? — вмешалась в разговор девица.

Я молча протянула ей сложенное платье, и, развернув его, девица издала счастливый вопль. С ее рыжими волосами, яркими веснушками и розовой кожей молочного поросенка притащить на свадебное платье ткань ярко-красного цвета, да еще заказать сделать вышивку на ней яркими бабочками — глупость несусветная! Смотреться оно будет так, что лучше и не начинать шить! Переубедить ее сменить цвет платья я никак не сумела. Чтоб хоть каким-то образом выйти из положения, мне пришлось дополнительно расшивать весь верх платья зелеными листьями — этот цвет как нельзя лучше оттенял кожу и волосы рыжей девицы, а заодно пустить такой же узор из листьев по рукавам и подолу. Вдобавок сплела на ее пустую рыжую голову кружевную шаль зеленого цвета, состоящую из таких же листиков, как и те, что были вышиты на платье. Ну, а бабочек, без которых ей так не хотелось оставаться, пришлось вышить по низу подола и кое-где между листочками.

Пока девица примеряла платье, ее мамаша просто засыпала меня самыми разными вопросами, ожидая услышать жалостливые стенания. А вот не дождешься! Лучше погляди на свое чадо, как она, повизгивая от удовольствия, вертится перед зеркалом. На ее доченьке платье и шаль смотрелись, против ожиданий, очень неплохо. Да уж, сколько я провозилась, подбирая нужный оттенок зеленого цвета, такой, чтоб хорошо смотрелся на красной ткани, и чтоб подходил к коже и волосам этой конопатой — об этом лучше промолчу!

— Вот, — заявила довольная девица, — я же сказала, что красный цвет мне пойдет! А вы со мной спорили, не верили! Ну, кто из нас был прав, а? Хотя вообще-то я не такое платье хотела, и заказывала совсем другое, но и это мне нравится… Дая, а где же твой муж?

— Да приболел он, — с милой улыбкой ответила Дая.

— Жаль, — искренне вздохнула девица. — Вот бы он на меня посмотрел сейчас…

Так, еще одна поклонница мужа Даи объявилась. Ох, милая, отдала бы я его тебе, да еще и приплатила вдобавок, но боюсь, что разочаруешься в нем уже к концу сегодняшнего дня. Да и мама твоя от такого зятя шарахнется, как от заразы.

Уходили заказчики от нас весьма довольные. Перед этим жена старосты заявила мне:

— Лия, а ведь я к тебе еще и с поручением!

— С каким? От кого?

А у самой в голове, несмотря ни на что, одна мысль — неужели Вольгастр просил что-то мне передать? Дая, кажется, подумала об этом же.

— Лия, — начала старостиха, — Лия, ты теперь свободна. И не расстраивайся. Вольгастр пальца твоего не стоил. Никак в голову не возьму, что ты в нем нашла! Да таких женихов на рынке в базарный день пучками по дешевке продают, да еще и скидку сделают, лишь бы забрали поскорей! А вот брат мой старший куда больше тебе подходит! И умный, и серьезный, и при деньгах. Сама знаешь, что давно ты ему по сердцу. И не сомневайся — уж он только одну тебя любить будет, на сторону не пойдет. Кроме тебя — ни на кого и не взглянет! Да и все разговоры у него — только о тебе! Уж который год о чем бы мы с ним не говорили, какая бы беседа ни была — он любой разговор на тебя сводит, и вечно говорит одно — лучше и красивей Лии женщины на всем свете не отыщется! То, что он тебя годами постарше будет — так это даже хорошо! За мужем в возрасте будешь как за каменной стеной! Для примера вспомни хоть сестру свою двоюродную, Эри! Муж куда старше, а как хорошо живут! Ее мать зятем не нахвалиться… А уж какой брат у меня хозяйственный да состоятельный — в его доме ни в чем недостатка нет! Как сыр в масле кататься будешь! Ты только согласись — сейчас же к тебе сватов пришлем! Можем даже сегодня!

Пока гостья расписывала достоинства своего брата, я едва сдерживала смех. Тоже мне, жених выискался! Втрое старше меня, четверых жен пережил, имеет два десятка детей самого разного возраста, да внуков без счета. И по сей день этот весьма потрепанный жизнью орел все еще успокоиться не может: при встречах со мной он всегда приглаживал остатки волос на голове, втягивал огромный живот и старался улыбаться так, чтоб были видны все оставшиеся зубы в количестве пяти с половиной штук. Надо бы гостье как-то помягче объяснить, что дедуле давно пора угомониться и беречь последнее здоровье, а не то старостиха — бабонька вредная, и за обиду, нанесенную любимому старшему брату, может наделать много мелких пакостей.

Выручила сестрица. Сделав скорбное лицо, она сказала:

— Увы, пока и разговоров о сватовстве быть не может! И дело не только в том, что твой брат значительно старше Лии. Такой же ответ получит любой, к сожалению. Беда в том, что жениться то ее бывший женился, а помолвку с Лией так и не расторг!

— Как?! — вытаращила глаза гостья. — Он же всем говорил, что вы этот вопрос полюбовно разрешили между собой, да вот только Лия с произошедшим смириться никак не хочет.

Ну, Вольгастр, ты, оказывается, сказочник еще тот! Со вчерашнего дня передо мной постоянно открываются твои новые и новые достоинства…

— Ах, вот даже как! — протянула сестрица. — Ну, и где же в таком случае хоть один сторонний свидетель? Бывший жених Лии всех, похоже, в обман ввел, чтоб не платить ничего! У него, судя по всему, с этой свадьбой за душой ничего не осталось — все выложил. Да еще, как я слышала, он в долги без счета влезать стал! Ну, это его дело, а нам-то как поступать прикажешь? Сестра не может вести разговор о другой свадьбе, коли предыдущая помолвка не расторгнута! Если их семейка ни во что не ставит законы, то моя сестрица их соблюдает.

Ох, Дая, ну ты и молодец! Вывернулась! А ведь верно: по закону я, или мой ближайший родственник (у меня — Дая) должны объявить о своем согласии с разрывом помолвки, и об отсутствии претензий к бывшему жениху; или же свидетели (не имеющие отношения к семье Вольгастра, но уважаемые люди) подтверждают, что помолвка расторгнута в их присутствии. Иначе даже совершенный брак может быть признан недействительным. Были уже подобные случаи, и не раз… А найти свидетеля, подкупив его — э, нет, таких желающих обычно не находилось ни с той, ни с другой стороны! Дело в том, что богиня семьи и любви, пресветлая Иштр, жестоко наказывает за такие проступки. Кару за ложь нес как так называемый "свидетель", так и те, в пользу кого он свидетельствовал. Ох, дорогой мой Вольгастр, чем ты вообще думал, принимая решения!? Ведь заяви я сейчас при всех, что помолвка не расторгнута, да докажи это — и придется отправляться твоей молодой жене вместе со всей своей родней назад, в свой старый поселок… А что тогда о тебе станут говорить в вашем купеческом союзе — о том я даже думать не хочу! Там на многое смотрят сквозь пальцы, но к таким вещам, как неисполнение обязательств или обман — к этому относятся более чем серьезно! А уж если то и другое вместе!.. Во всяком случае, Вольгастр, твое слово обесценится до предела, и никто из серьезных людей дела с тобой иметь не пожелает!

— Здравствуйте! — раздался голос от порога. Наша местная сваха. Этой-то что надо? Тем более, что на нас она дулась — и я, и Дая обошлись при выборе женихов без ее услуг. — Дая, ну ты все хорошеешь, хотя лучше уж, кажется, и некуда! А Лия-то, Лия — ну, она просто расцвела с вчерашнего дня! И так красавица была, а сегодня от нее и вовсе глаз не оторвать! И правильно, нечего горевать, да и было бы о чем, или о ком! На такой товар купец всегда найдется!…

— Тебе чего надо? — взвилась старостиха.

— Я к Лиюшке, к красавице нашей! Как прослышали люди, что жених ее бывший задурил, не оценил такой клад бесценный, что ему достался, так сразу ко мне и кинулись — помоги, мол, счастье наше составить, не дай пропасть во цвете лет!.. С новостями я к тебе, Лиюшка! Женихи-то уж к тебе чуть ли не в очередь под окнами выстраиваются! Считай, наперегонки ко мне бегут, а ты уж сама выбирай себе добра молодца по сердцу!

С большим трудом удерживая смех, я встала, махнув рукой — разбирайтесь, мол, с сестрицей! — и побежала к себе наверх. Отсмеявшись, я была вынуждена признать правоту Мариды и здесь: стоило умереть матушке, выйти замуж сестрице, — и внезапно оказалось, что я нахожусь далеко не на последнем месте в списке невест нашего поселка. Как там говорила мать Вольгастра? "У нее на шее семья камнями висит". Эх, женихи, где же вы все раньше были? Один нашелся, да и у того был свой интерес…

— Ну, Лия, прими мои поздравления, — посмеиваясь, ко мне в комнату зашла Дая. — Сваха пришла сразу от двоих — мельник и хозяин ювелирной лавки. Послушай моего совета: выбери мельника. Во-первых, красавец, во-вторых, давно по тебе вздыхает, в-третьих, молод и не сразу рассыплется, как брат старостихи… Хозяин ювелирной лавки тоже человек неплохой, и тоже давно с тебя глаз не сводит, да уж больно невзрачный и старше тебя гораздо. Впрочем, сваха намекнула, что завтра снова придет к нам — еще имеются желающие предложить тебе руку и сердце… И из соседнего поселка сваты к нам собираются… А чем это ты занимаешься?

Весь пол в моей комнате был завален одеждой, кружевами, вышивками. Я сосредоточенно вытряхивала из сундуков и коробов все скопившиеся там вещи.

— Помоги лучше мне все это разобрать. Видишь, сколько добра на продажу появилось? Здесь то, что раньше было не продано, и подарки свадебные. Сколько же труда сюда вбухано! — Я горько улыбнулась. — Отбери себе, что подойдет, а остальное аккуратненько складывай назад, в сундуки. Продам в Стольграде, когда туда поеду. Надо за все это хоть что-то выручить. Не зря же я сидела за работой дни и ночи. Деньги у нас, конечно, есть, но они рано или поздно могут кончиться. Да и за Медка я заплатила немало. Подготовлюсь к отъезду заранее, а то одни лишь Великие Небеса ведают, как оказия с поездкой подвернется. Наверное, ты права: у тебя с мужем отношения будут лучше, когда меня не будет. Молодые должны жить отдельно, третий взрослый в молодой семье всегда лишний. Сама знаешь. Надеюсь, без меня у вас все наладится. Хотя, честно говоря, уезжать мне не хочется.

Провозились мы с Даей, разбирая накопившиеся завалы, немало. К тем вещам, что она отобрала для себя, с извиняющейся улыбкой Дая взяла и кое-что из мужской одежды своему красавца, а пару рубашек и штанов я отложила для Лорна — хотелось сделать приятное старому солдату, и потом, он так заботился о Медке! Отдельно (чтоб лишний раз глаза не мозолили, и век бы их не видеть!), на дно одного из сундуков я убрала свадебные одежды, те, которые приготовила для себя и Вольгастра на первый и второй день свадьбы. Лежите как можно дальше, мои дорогие, оказавшиеся ненужными, наряды, там вам самое место. Вот уж от них-то я избавлюсь с особым удовольствием! Тем более что выручить за них можно очень даже немало! А если учесть, сколько на их изготовление ушло золотых и серебряных нитей, драгоценных камней… Да и столько души вложено было…

В сторону отложила дорожную одежду для себя. Рубашку и брюки, покрытые необычным орнаментом, я сшила из серого шелка (чтоб на ней не так заметна была пыль). Я еще недавно втайне мечтала, что после свадьбы (ну, хотя бы когда- нибудь, пусть и ненадолго!), я съезжу с Вольгастром в одну из его торговых поездок, хоть на пару седмиц оторвусь от дома. Будем мы с ним вдвоем… Ладно, не состоялась свадебная поездка, я просто уеду…

Снизу раздался недовольный голос мужа Даи. Проснулось, счастье наше несказанное! Надо же: солнце уж давно перевалило за полдень, люди с утренней работы пришли, пообедать успели, и снова разошлись по своим делам, а он лишь глаза открыть соизволил! Встрепенувшись, Дая с охапкой одежды в руках убежала к дорогому супругу, а я закончила уборку в комнате. Так, с одним делом покончено. Сейчас переоденусь во что похуже, и надо снова покормить живность, да и за два дня у нас на холоде скопилось немало молока. Пора его отправлять в маслобойку — зятек масло уписывает горшками. Да и стирки уже набралось немало…

Снова заглянула Дая:

— Лия, а где у нас хлеб? Ты что, сегодня его не пекла?

Я растерянно развела руками. Да что такое со мной творится? Уже много лет подряд раз в два дня по утрам я пеку дома хлеб, и в очередной раз должна была готовить его сегодня. Впервые за много лет из головы вылетело!

— Забыла! Что, его совсем нет?

— Ну, на обед моему хватит, а на ужин уже нет. Лия, ты сегодня, похоже, совсем не в себе? Все еще в себя придти не можешь? Надо же, про хлеб умудрилась забыть!.. Что делать будем?

— Так…. — Я лихорадочно стала искать выход из создавшегося положения. Зятек, естественно, решит, что я не приготовила ему свежий хлеб из-за ночного скандала. Вообще-то до его капризов и недовольства мне нет никакого дела, но если я что-либо не придумаю, то расстроится Дая. — Так… Сделаем вот что: я схожу на постоялый двор "У дороги". Заодно и готовый заказ хозяину отнесу, и хлеб там же куплю, чтоб нам хватило на пару дней. Или, если хочешь, сходи сама.

— Нет! — видимо, даже предположение о том, что мы, оставшись с ее мужем вместе, опять сцепимся, пугало Даю. — Лучше иди ты.

Завернув две сшитые рубашки в чистую холстину, я спустилась вниз. Муженек Даи, сидя за столом, с недовольным видом жевал мясо, отрывая его зубами прямо от запеченной бараньей ноги. Хоть бы отрезал себе кусок и положил на тарелку — так нет, выгрызал то, что ему нравилось. Бараньим жиром уже была измазана тонкая шелковая рубашка, которую Дая только что унесла из моей комнаты среди отобранных вещей. Но вот что меня искренне порадовало, так это заплывший, светящий огромным синяком глаз, отливавшая желтизной щека, да и прежде изящный нос распух, как огромная слива. Должна с гордостью признать — я не промахнулась!

— Зараза! — с ненавистью глядя на меня, приветствовал побитый красавчик. — Чтоб ты сдохла! Дая, а почему она все еще здесь? Я ж те сказал — выбирай: или я, или она! Пусть убирается из дома куда хочет, или я уйду. Под одной крышей с ей я жить не желаю!

— Можешь пойти жить в дом своих родителей. Там вообще крыши нет уже который год. И тебе очень к лицу это небольшое изменение внешности, — не осталась я в долгу. — От тебя просто глаз не оторвать, душка!

В ответ зятек схватил со стола горшок с кашей и швырнул его в меня. Я пригнулась, и горшок разбился о стену рядом со мной, заляпав все вокруг густой пшенкой с тыквой. Атмосфера снова стала сгущаться, но тут вмешалась Дая.

— Лия, — холодно сказала она, — Лия, ты, мне кажется, куда-то хотела идти.

Махнув рукой на зло бурчащего вслед мне красавчика, я пошла со двора. Бедную Даю супруг поставил перед нелегким выбором: он или я, и сестрица, как умеет, пытается сгладить шероховатости между нами. Как дальше вместе будем жить — в голове не укладывается!

Все еще кипя от возмущения, я шла по улицам поселка, не обращая внимания на любопытные взгляды, но с улыбкой здороваясь с встречными. Взглядами меня провожали все, некоторые даже из окон и ворот выглядывали, работу бросали, чтоб поглядеть на брошенную невесту, на то, как я выгляжу, как себя веду. А то как же не посмотреть! Сейчас обо мне судачит половина поселка! Впрочем, почему только половина? Без сомнения, говорят все. Думаете, покажу вам свою слабость? Не дождетесь! Пусть все видят, что женитьба Вольгастра меня нисколько не расстроила, а что по-настоящему творится в моей душе — это только мое дело.

Одна из поселковых сплетниц, едва увидев меня из своего окна, настолько далеко высунулась наружу, что едва не выпала прямо в буйные заросли крапивы. Лучше б ты, балаболка, вместо того, чтоб в окно впустую глядеть да сплетни собирать, те же самые окна помыла, а не то они скоро грязью в палец толщиной покроются, обзор закрывать начнут!

Сейчас я, и то, что меня оставил жених — самая обсуждаемая новость во всей округе. Ага, вон несколько бабонек стоят у колодца, настолько занятые перемыванием чужих костей, что, кажется, не замечают ничего вокруг. Им есть что обсудить, особенно после вчерашнего: не каждый день в поселке гуляют свадьбы и бросают невест… Когда я прохожу мимо, они дружно замолкают и с жадным интересом смотрят в мою сторону. Мы здороваемся, и я, не задерживаясь, иду дальше, хотя они и пытаются мне что-то сказать и поговорить о вчерашнем. Простите, но сейчас я не в том настроении, чтоб выслушивать последние новости и отвечать на вопросы. Просто кожей ощущаю, как утихнувшие было голоса соседушек за моей спиной снова набирают силу. Говорите вы что пожелаете, а для меня сейчас самое главное — показать всему поселку, что со мной все в порядке, а слез и в помине нет.

Вчерашние новости будут перемалывать еще долго. Кто смотрел сочувственно, кто злорадно, кто ехидно, но взглядами провожали все без исключения. Хорошо, что платье новое надела… Знаю, что красивое, оттого-то, наверное, почти во всех женских взглядах появлялось удивление пополам с завистью.

И ведут себя все по-разному, в зависимости от того, как кто ко мне относится. Проезжающий мимо на телеге бородатый мужик ехидно оскалился прямо в лицо. Ну как же ему не порадоваться: он сватался ко мне, да я ему отказала — не выносила его грубости да вечного недовольства, и вот теперь он руки потирает да думает — поделом ей…

Еще один проходящий мимо хотя и смотрит с сочувствием, да при том приветливо улыбается — не расстраивайся, мол, все у тебя будет в порядке! Хороший парень, добрый. И этот ко мне сватов засылал, причем трижды, да только матушка ему каждый раз отказывала, не знаю и отчего… И отец его не раз к нам в дом заглядывал, все матушку пытался уговорить дать согласие на брак: страдает, мол, парень, любит твою дочь… Да только без толку все было. Так и женился парнишка на другой. Марида, правда, говорила потом, что боится матушка без меня остаться, вот и отказывает всем подряд… Жена этого парня меня невзлюбила. Где бы мы ни встретились, она вечно враждебно косилась что на меня, что на сестрицу. Вот и сейчас: едва завидев меня, она вцепилась обеими руками в своего мужа, оттаскивая его подальше в сторону. Неужто чего-то опасается? Зря… Ой, бабы, бабы, ревнивый вы народ! Теперь что же, все поселковые бабоньки от меня своих мужей прятать начнут? Тут не знаешь, что и сказать…

Стайка молоденьких девушек, возвращающихся из леса с полными туесками первой спелой земляники, уставились на меня с превеликим любопытством, смешанным с жалостью и насмешкой. В их взглядах читалась уверенность, что уж с ними-то такой беды никогда не приключится. Эх, девоньки, не говорите гоп, пока не перепрыгните! Я вон тоже совсем недавно насчет любви Вольгастра не сомневалась ни единой секунды… И что в итоге?

В общем, такого повышенного внимания к себе со стороны всех жителей поселка до сегодняшнего дня я никогда не испытывала. А, гори оно все синим огнем, мне перед людьми стыдиться нечего! Не сделала я ничего дурного, а то, что Вольгастр предпочел меня другой, так я не первая, и не последняя из тех, кого бросают перед свадьбой. Правильно мне сказала Марида: жизнь на этом, слава Великим Небесам, не кончается!

Постоялый двор "У дороги" стоял на самом краю поселка. Там обычно останавливались погонщики скота — близко от дороги, удобные загоны. Кстати, именно здесь я и купила Медка. Только сейчас в одном из загонов были не лошади — там находились люди. Рабы.

В нашей стране рабства нет, продажа людей также запрещена, и вечная хвала за это Светлым Небесам! Однако, хотя Правитель и не одобряет, но все же иногда, по особому разрешению, по дорогам проводят караваны рабов. Они идут мимо нас, в другие страны, туда, где находятся рынки по продаже людей. Я за всю свою жизнь лишь несколько раз видела подобные караваны, и должна признать — они производят тяжелое впечатление.

Вот и сейчас: около сотни худых, грязных, оборванных, дурно пахнущих людей сидели в загоне, полные животного безразличия к окружающим. В основном мужчины, но среди них было и с десяток женщин. Возле загона ходило несколько охранников, отгоняя излишне любопытных зрителей от изгороди. Вот уж зевак набежало предостаточно. Многим из тех, у кого в поселке сейчас найдется хоть чуток свободного времени, хочется поглядеть на редкое для наших мест зрелище. Великие Небеса, не приведи никому оказаться на месте этих рабов! Вот потому-то каждый, не отдавая себе в этом отчета, и радуется, что миновала его такая участь. Ох, люди, люди, грешный мы народ…

Стоявший рядом со мной мальчишка держался за разбитый нос. Посмотрев на капающую из его носа кровь, я оторвала лоскуток от холстины, в которую были завернуты рубашки. Без спора мальчишка позволил мне вытереть кровь с его лица и затолкать кусочек тряпочки ему в ноздри.

— Кто это тебя так?

— Они, — кивнул мальчишка на охранников. — Тут еду этим, что в загоне сидят, вынесли, на землю перед ними бросили. Эти и накинулись на хлеб, отталкивают друг друга… Дрались между собой за еду. Интересно было посмотреть. Я и полез поближе, там видно лучше… А тот, с копьем, и врезал мне по носу древком…

— И правильно тебе всыпали, — сказала я. — Еще скажи спасибо, что нос не сломали. Тоже мне, нашел себе развлечение — смотреть, как обездоленные люди из-за крошки хлеба дерутся. Чем попусту время терять, пошел бы лучше к родителям, помог им по хозяйству…

Как же их жаль, этих несчастных, измученных людей!.. Но одной жалостью жизнь им не облегчить. Не знаю кому как, а мне боль и отчаяние этих усталых людей резанули по сердцу, как ножом. Может, оттого, что сама со вчерашнего дня все еще в себя придти не могу.

Я привычно зашла на постоялый двор с заднего хода — со стороны кухни. Не нравится мне ходить по общему залу — там обычно сидят одни мужчины и оттого каждая появившаяся женщина, как правило, привлекает к себе повышенное внимание. Не знаю, может это кому и нравится, но лично я этого не люблю. Неловко чувствую себя под обстрелом чужих глаз…

В кухне сразу встретила жену хозяина. Эта смешливая толстушка невероятным образом успевала все: и шевелить поварешкой в булькающем котле, и рассматривать принесенные мной рубашки, и давать подзатыльники поваренку, и искренне посочувствовать мне, несчастной и брошенной, а заодно, с восхищением оглядев мое новое платье, поинтересоваться, не могу ли я ей сшить похожее и сколько это будет стоить…

Быстро договорившись с ней насчет покупки хлеба к нам домой, я попросила ее позвать мужа — дело, мол, к нему есть, и изложила свою просьбу. Подошедший хозяин лишь почесал в затылке и посоветовал мне самой договариваться с хозяевами каравана. Он, дескать, с такими бандитами вступать в разговоры не большой любитель. Достаточно на рожи этого отребья поглядеть…

В большом общем зале для посетителей было все так же, как обычно бывает в таких местах в разгар дня: шумно, многолюдно, воздух пропах едой и вином. Бегали с разносами шустрые ребята, обслуживающие проезжающих, а их в летнее время всегда было с избытком. Хозяин этого постоялого двора, в отличие от остальных, не держал служанок: у него были на редкость многочисленные и семья, и родня, состоящая в основном из лиц мужского пола, и вот оттого-то вместо женщин на постоялом дворе работали сыновья и племянники. Не знаю, лучше это для дела, или хуже, но порядок на этом постоялом дворе был железный.

Судя по тому, что почти все столы в общем зале заняты посетителями, владельцам этого заведения в ближайшее время разорение не грозит. Идя вслед за хозяином, я ощущала на себе взгляды присутствующих — кроме меня, других женщин здесь не было. Оттого и таращатся… Остановившись у длинного стола, за которым сидело с десяток мужчин самого разношерстного вида, хозяин обратился к одному из них:

— Простите, уважаемый, эта женщина хотела бы поговорить с вами.

Мужчина, сидящий ко мне спиной, обернулся и цепко посмотрел на меня. Лет тридцати, может, чуть старше. Взгляд самца, уверенного в себе. Холодные, чуть ли не прозрачные голубые глаза, светлые, почти белые волосы, туго стянутые в хвост, как их обычно носят кочевники, неприметное лицо, загорелая кожа, узкая нитка усов, чуть заметная самодовольная улыбка на тонких губах…От него просто веяло силой, наглостью и самоуверенностью. Отличается от остальных за столом красивой одеждой, сшитой из тонкой кожи, причем портной, трудившийся над ее изготовлением, явно был не из последних в своем деле. Такую дорогую и изящную одежду обычно носят только высокородные. Не знаю почему, но от взгляда этого человека по моей коже словно холод пробежал. Неприятный тип. Хотя чего иного можно ожидать от хозяина невольничьего каравана? Окинув меня с головы до ног одним взглядом и отметив на шее отсутствие ожерелья, он, кажется, дал мне оценку и как женщине и заодно определил в деньгах мою рыночную стоимость. Мужчина снова взглянул на хозяина двора и тот, отвечая на безмолвный вопрос, заторопился:

— Это Лия, наша местная швея и вышивальщица. Нет, она не из тех, на кого бы вы могли подумать. Это очень достойная и уважаемая женщина.

— Ну и что же от нас, простых проезжих людей, да еще и отягченных грешной жизнью, потребовалось очень достойной и уважаемой женщине? — усмехнулся сидящий за столом, причем слова "достойная и уважаемая" прозвучали у него, как издевательство. Зубы ровные, белые, а ухмылка, как у волка! А уж то, как он смотрел на меня, вызывало в душе непреодолимое желание выплеснуть на него что-то вроде полного котла горячих щей…

Впрочем, и остальные мужчины из компании, сидящей вместе с ним за одним столом, поливали меня примерно такими же взглядами. Ну и народ тут подобрался! Один одного стоят и всех иным словом, кроме как бандиты, не назовешь. Пусть эти люди были с разным цветом кожи, в разной одежде, но лица у всех!.. Как сказал бы наш поселковый ювелир — пробы поставить не на ком! Все чем-то схожи между собой, и это "что-то" — отнюдь не праведная жизнь. То, что к мирным пастухам находящаяся здесь темная компания не имеет ни малейшего отношения — это даже не обсуждается.

— Лично от вас мне ничего не надо! — Меня с первого взгляда взбесил бесцветный тип в дорогой одежде, а особенно его наглый взгляд и неприятная улыбка. — Но на улице сидят люди, которых вы гоните на продажу. Это не мое дело и я не имею права вмешиваться в чужие дела, но прошу разрешения хотя бы накормить тех, кто сейчас сидит в загоне для животных.

— А какое, собственно, тебе дело до моих рабов? — В голосе спрашивающего мужчины появились неприятные нотки.

— Они такие же люди, как и любой из нас. Вы гоните их, как скот. Это жестоко, но вмешаться в их судьбу мы не можем: как мне сказала одна очень умная женщина, наше будущее уже записано в книге судеб, и изменить ничего нельзя. Но хоть чуть облегчить чужие страдания — это в наших силах. Я просто хочу немного им помочь. Дать уставшим, голодным людям немного еды перед тяжелой дорогой — в этом нет ничего дурного.

Услышав мои слова, мужчина захохотал, и к нему присоединились некоторые из сидящих за столом. А из остальных кто ухмылялся, а кто сверлил меня тяжелым взглядом.

— Ох, цыпа, ну ты меня и насмешила! В вашем краю все, видимо, не от мира сего! То на днях один ненормальный на дороге потрясал клюкой и призывал на наши головы громы и молнии, то здесь святоша сопли пускает! Вот уж чего не ожидал, так встретить в этой глуши почитательницу Мирных и Любящих! Мало, как видно, вас трясут за идиотские проповеди о всеобщей любви! Таких, как ты, блаженных, гоняют в городах, так они, жалельщики, в деревню пролезли и там слезы разводят! Послушай, цыпа, моего совета: лучше поскорей найди себе нормального мужика, жалей и люби его и забудь всю ту ерунду, которую только что перед нами несла!

— Спасибо за совет, но я оставлю его на будущее. Заодно прошу больше не называть меня так.

— Хм, на будущее… Цыпа, ты что, замуж за меня собралась? Вообще-то я бы не возражал… Тем более, если будешь настаивать, то я только за! Тут уж ничего не поделаешь — слабость у меня к красивым женщинам. А если они вдобавок ко всему еще и уважаемые!.. В таком случае я совершенно не в силах устоять! Договорились, цыпа. Вместе — так вместе. Только скажи, как мне тогда тебя называть, радость моя синеглазая, раз это слово — "цыпа" — тебе не нравится?

— Вы мне не ответили. — Я решила не обращать внимания ни на эти издевательские слова, ни на хохот, поднявшийся за столом. — Так я могу дать им поесть?

— Нет. Что им положено, они уже получили.

— Но…

— Цыпа. — В его голосе появились ледяные нотки, — цыпа, я очень не люблю, когда кто-то начинает мне указывать, что я должен делать.

— Я просто хотела…

— А я сказал — нет!

Ну что ж, хотя бы попыталась. Жаль, конечно, но здесь ничего не поделаешь. Пожав плечами, направилась к выходу, ощущая кожей, как меня провожает взглядом светлоглазый хозяин каравана. Пресветлые Небеса, ну до чего же мерзкий тип!..

— Эй, цыпа, постой!

Все тот же мужчина догонял меня. Против ожиданий, он оказался не так велик ростом, как показалось сначала — всего лишь немногим выше меня, хотя даже когда он сидел все равно создавалось впечатление, что смотрит на тебя сверху вниз. И его мягкие, кошачьи движения не давали обманываться — это был настоящий хищник, которого стоит опасаться.

— Цыпа, скажи, мы раньше встречались? У меня хорошая память на лица, — он недобро усмехнулся. — Даже, я бы сказал, очень хорошая. Работа, знаешь ли, обязывает. Мало ли кого ловить или искать придется… Готов поставить золотой против медяка, что я тебя уже видел. Не напомнишь, где? Красоток я обычно запоминаю с первого взгляда.

— Думаю, золотого вам больше не увидеть. Я никогда не покидала этого поселка, живу здесь с рождения. Вас в жизни не встречала, и, очень надеюсь, что никогда больше не увижу, — и снова повернулась к выходу.

— Да постой же! — он ухватил меня за руку, причем хватка у мужчины оказалась железная. — Цыпа, куда же ты так торопишься? Сказала, что пришла поговорить, а сама убегаешь. Так дела не делаются. Цыпа, ты еще не сказала, какой лично у меня будет интерес пойти тебе навстречу? Пойдем, посидим за столом, обсудим…

— Это не ко мне. — Я попыталась вырвать руку, да только это было бесполезно. Пальцы у мужчины оказались просто как стальные тиски. Не разогнешь. — И прекратите называть меня этим дурацким словом. И руку мою отпустите!

— Почему это дурацким? — оскалился собеседник. — И почему перестать? Мои подружки от такого слова тают, причем все как одна. Руку уж так и быть, отпущу. Пока, на время. И так сердито глазами сверкать не надо! Мне куда больше нравится, когда такие красавицы улыбаются. Причем ласково. Ладно, считай, что уговорила. Невозможно хоть в чем-то отказать девушке с такими глазами. Сердце у меня в отношении милых крошек мягкое — можешь этим воспользоваться. И вообще: бывает ли что-то более приятное для мужчины, чем доставить женщине удовольствие, о котором она так настойчиво просит? К тому же достойная и уважаемая женщина в наше время — это такая редкость!

Приятели, сидящие за столом, снова грохнули безудержным смехом. Пресветлые Небеса, ну и придурки! Что смешного они находят в нашем разговоре?

— Значит так, если это доставит тебе радость — дай пожрать стаду. Воспользуюсь твоим любезным предложением. Заодно вечером их кормить не придется — таким много есть вредно. С сытым пузом идти, знаешь ли, медленно будут. А на голодный живот они по дороге бегут — только держись! Если им еще и поддать хорошенько — вообще так рванут, что коня на бегу обгонят. Твои благонравные ушки, цыпа, надеюсь, от подобных откровений не дрожат в ужасе? Эй, — крикнул он, поворачиваясь к стойке, — эй, хозяин, накорми рабов на улице, пусть едят от пуза, сколько влезет. Еще нам надо с собой пару-тройку кувшинов вина получше, несколько жареных поросят, ну, и окорок копченый. А, да, еще добавь несколько копченых судаков… Красотка за все платит! Хочет изображать из себя благодетельницу — так пусть благодетельствует до конца! Я прав, цыпа?

— А зачем им в дороге вино? Может, лучше травяной отвар для здоровья?

В этот раз от смеха согнулся уже мой собеседник, а его приятели за столом, все, как один, ржали без остановки.

— Цыпа, ты откуда такая взялась?! При чем тут травяной отвар?! Ты бы еще предложила каждому из нас по стакану молока! Неужели не ясно — вино мы берем для себя, жареных поросят — тоже. Или ты против?

— Да нет… — я снова двинулась в сторону кухни, и снова мужчина удержал меня за руку.

— Цыпа, а что мне положено за исполнение твоего желания? Учти, ты — моя должница, а долги женщины мне всегда платят сполна. Итак, что я получу?

— Кувшин с травяным отваром, — огрызнулась я и скрылась в кухне под новые раскаты хохота, но успела заметить, как мой собеседник подозвал к своему столу одного из слуг и кивнул в мою сторону. Ясно, ему сейчас всю подноготную выложат.

А, мне до того дела нет; я этого наглого типа, надеюсь, больше никогда в жизни не увижу.

На кухне уже начиналась беготня. Хозяин, почувствовав, что пахнет неплохой прибылью, гонял своих работников в три шеи. Котлы с кашей, хлеб, жареное мясо, вареные овощи — все несли на улицу. Хозяин доставал из погребов все свои еще прошлогодние запасы, отправляя с работниками вяленое мясо, сушеную рыбу, заготовки из овощей.

Стоять в стороне мне, затеявшей всю эту неразбериху, было как-то не с руки. Однако и на улицу выходить тоже не хотела: не было ни малейшего желания еще раз видеть хоть кого-то из охранников. Вначале помогала хозяину, затем поварам, а после, взяв тяжелый разнос с лепешками в почти опустевшей кухне, все же вышла на улицу. Невольники, видимо, уже заканчивали с едой. Быстро они управились со всем, что им вынесли, а может, я просто за временем не следила…. Работники несли назад пустые котлы, горшки, кувшины. Обстановка в загоне поменялась. Люди, еще недавно такие безразличные ко всему, после обеда оживились, даже чуть повеселели. Однако отдых для них уже заканчивался, и охранники криками, пинками, а кое-кто и плетками поднимали рабов с земли — да, рассиживаться за едой невольникам явно не дали. Выстроившись в длинную цепочку, люди выходили из загона, привычно становясь колонной на дороге.

Стоя у выхода из загона под насмешливыми взглядами охранников, я совала лепешки в протянутые руки проходящих мимо людей. Разнос быстро пустел. Лепешки уже заканчивались, когда, подавая очередной вкусно пахнущий кругляш, я почувствовала, как один из невольников, забирая хлеб, быстро сунул мне в руку небольшой комочек. Не оглядываясь, человек пошел дальше. Спасибо Пресветлым Небесам, я мгновенно сообразила — переложила значительно полегчавший к тому времени разнос на руку с зажатым в ней комочком и другой рукой раздала остаток хлеба.

Невольничий караван уходил из нашей деревни. Жители, которых к тому времени собралось перед постоялым двором еще больше, смотрели им вслед с чувством жалости и облегчения. Жаль людей, конечно, но лучше больше их не видеть. Жизнь — она, как сказал недавно старый воин Лорн, непредсказуема, и каким лицом к тебе может повернуться — о том никому не ведомо. Прогневаются на тебя Темные Небеса — и будешь точно так же брести по дороге без приюта, без надежды, без будущего… Куда приятнее думать, что такая беда может задеть кого угодно, но не тебя.

Около меня, сидя на невысоком степном коне, остановился хозяин каравана. Увидев его, в первую секунду у меня упало сердце — спаси и помилуй, вдруг он заметил в моей руке зажатый комочек?! Но, кажется, Пресветлые Небеса были добры ко мне сегодня.

— Ну что, цыпа, довольна ли твоя душенька? — с насмешкой спросил он меня. — Ладно, не испепеляй меня взглядом, красотка, твое желание я все же выполнил. Буду с нетерпение ждать следующей встречи. Ты, смею надеяться, тоже. У тебя передо мной, напомню, должок остался.

— Век бы вас больше не видеть! — вырвалось у меня. — Знакомство с вами вряд ли хоть кому-то доставит удовольствие!

— Цыпа, тут ты совсем не права! — усмехнулся тот.

От взгляда его до странности светлых голубых глаз по моей коже снова пошел озноб. Будто прохладный ветерок на секунду пробежал по телу… О, Высокие Небеса, сделайте так, чтоб этот человек как можно быстрее убрался отсюда, и чтоб я его больше никогда не увидела! Кажется, он видит меня насквозь… Нет, ну до чего же отвратительный тип! Бывают же такие на свете! А глаза у него какие неприятные! Прозрачные, как ключевая вода, и чуть ли не в душу лезут… Только бы комочка в руке не заметил! А мужчина продолжал с насмешкой:

— Неужели я тебе не понравился? Ох, что-то мне в это плохо верится!

— Ну ты и наглец! — помимо воли вырвалось у меня. — Самовлюбленный наглец!

— Ох, цыпа, такие слова обычно говорят человеку, который сразу запал в сердце! Ну что ж ты такая сердитая? Хоть бы улыбнулась на прощание — мне дорога легче покажется! А насчет всего остального и твоих слов о том, что встреча со мной никому не доставляет удовольствия… Цыпа, мои подружки с тобой бы не согласились! Тем, кто на дороге плетется — этим да, радости от встречи со мной немного, а вот другим… Некоторые знакомство со мной за честь почитают. Кстати, синеглазая, меня зовут Кисс.

Кисс — это, без сомнений, кличка. Так называют камышового кота: небольшое, но очень опасное и хитрое животное. Встреча с ним обычно не сулит ничего хорошего. От голодного камышового кота бегут даже вчетверо превышающие его размерами волки. Приручить взрослого кисса невозможно; даже взятые из логова слепые котята никогда не станут милыми домашними мурлыками. К хозяину каравана кличка подходила идеально.

Я промолчала, не желая больше разговаривать с этим человеком. Как тебя звать — на это мне, извини, начихать с высокого крыльца, а как меня звать — о том тебе уже наверняка сказал тот слуга, которого ты расспрашивал.

— Эх, цыпа, поговорил бы я с тобой на куда более интересные темы, да, извини, дела.

Хлестнув плетью замешкавшегося невольника, направил коня прочь. Уже отъезжая, он повернулся ко мне, и прокричал:

— И все же, цыпа, где-то я тебя раньше видел! Я вспомню, где!

Давай, вспоминай! Можешь даже голову сломать, вспоминая то, чего никогда не было! Если это счастье с тобой произойдет — вот невольники порадуются! Хоть одно доброе дело в жизни сделаешь!

Быстро сунув себе в карман повлажневший комочек, я снова направилась на постоялый двор, где хозяин, глядя на меня честными глазами, заявил, что подсчитал, сколько я ему должна за выданное им пропитание для рабов и назвал такую сумму, что меня разобрал безостановочный смех. Тот чуть виновато развел руками — всем, мол, жить на что-то надо, но в итоге мы сошлись едва ли не на пятой части от его первоначального запроса. И то, судя по довольному виду хозяина, он ничуть не продешевил. Вокруг постоянно были люди, и я все никак не могла достать из кармана и внимательно рассмотреть полученный комочек.

Домой я отправилась в сопровождении его сына. Тот тащил корзинку с горячим хлебом и пытался рассказывать мне какую-то веселую историю. Я из вежливости улыбалась — парнишка был совсем молоденький и я ему очень нравилась. Но сейчас меня куда больше интересовало другое: что же такое сунул мне в руку невольник? Судя по всему, это или записка или послание, с которым мне придется что-то делать… Не иначе, помощи просит человек у родных или близких…

Задумавшись, я со своих слепых глаз не заметила по дороге камень, споткнулась, и точно бы упала, но меня подхватил на руки мой спутник, причем парнишка вовсе не торопился опускать меня на землю.

— А хочешь, на руках тебя до дома донесу? — выпалил мальчишка, робко прижимая меня к себе.

— Да, пожалуй, это единственное, чего еще мне сегодня не хватало, — согласилась я. — Чтоб меня посреди поселка уронили. Причем на виду у всех.

— Может, вечером встретимся? — проблеял мальчишка, не спуская меня с рук.

— Брысь, чадушко непутевое! — против воли рассмеялась я. — Нашел время шутки шутить! Поищи себе девушку помоложе и покрасивей.

— А ты что, совсем старая, что ли? И почему шутки? С Вольгастром ты рассталась, так что можешь встречаться с кем угодно! И вообще: все знают, что вы с Даей самые красивые женщины во всей округе!

— А ты меньше на женщин гляди. Девушкам больше внимания уделяй, дитятко! И хватит дурачиться — давай быстренько опускай меня на землю!

Мальчишка с явной неохотой выполнил мое требование, но при этом он с любопытством косился мне за спину. Что его там заинтересовало, я поняла, когда обернулась сама. Меня встретил злой, недовольный взгляд. За моей спиной стоял Вольгастр под ручку с молодой женой. Рядом с ними находилось еще несколько незнакомых мне людей — явно родня молодой жены; похоже, они все только что наблюдали за уходом невольничьего каравана, причем парочка мужчин из этой новоприобретенной родни Вольгастра с интересом посматривали на меня.

В первую секунду у меня от радости чуть ли не дыхание перехватило — он здесь! — затем, как бывало прежде, упало сердце — чем я так рассердила Вольгастра? В следующее мгновение вместе с болью пришло понимание: теперь это чужой муж, так что сейчас мне нет, и уже не может быть никакого дела до его недовольства. Угождение во всем бывшему жениху осталось в прошлом. Странное чувство: смесь обиды, радости от встречи и принятия той простой истины, что все наше с ним общее закончилось навсегда… А боль — она никуда не ушла, осталась при мне, как злая память. Сидела где-то в глубине души огромной серой крысой и больно грызла, не давая забыть о себе…

Ну, а мой спутник, этот юный поросенок, похоже, уже решил, что имеет на меня какие-то права, и, желая позлить Вольгастра, продолжал что-то мурлыкать мне в ухо, да еще и за плечи слегка приобнял. Ну, мальчишка, по сути, еще ребенок, что с него возьмешь? Бриться не так давно начал… И потом, таким вот детишкам часто нравятся женщины старше их, так что его внимание ко мне как-то можно объяснить. Хочется парнишке казаться более взрослым как самому себе, так и в глазах окружающих. На мой взгляд, подобное вызывает только снисходительную улыбку.

Но вот что интересно: бывшего жениха такое поведение моего молоденького спутника действительно выводило из себя. Если бы рядом не было посторонних, то отшвырнул бы он прочь этого мальчишку, как нашкодившего котенка, да еще и мне бы хорошую выволочку устроил! И кажется, здесь дело не в ревности, а в самой простой обиде. Похоже, за эти несколько лет, пока мы считалась женихом и невестой, Вольгастр привык считать меня чем-то вроде своей собственности, любящей, всепрощающей и согласной на все… Той, с чьим мнением можно не считаться. Возможно, я своим поведением сама дала повод так думать… Милый, да неужели ты рассчитывал на то, что после твоей женитьбы наши отношения будут продолжаться? А ведь похоже на то!

Ох, дорогой Вольгастр, а меня ты спросил, когда решил жениться на другой: нужны ли мне в будущем встречи с чужим мужем, с тем, кто меня оставил ради другой, и который даже не счел нужным переговорить со мной и хоть как-то объясниться? Ведь я бы тебя если не поняла, то простила б точно… Похоже, ты забыл одно из моих основных правил: женатый мужчина — запретный мужчина. И если у тебя не было сомнений в моем согласии, значит, плохо меня знаешь. И это после нескольких лет знакомства! Ах, Вольгастр, Вольгастр… Впрочем, я тоже, как оказалось, плохо знала тебя, хороший мой…

Чуть прищурив свои плохо видящие глаза, я смотрела на избранницу моего бывшего жениха. Совсем молоденькая девочка, невысокий рост, круглые голубые глазки, пухлые губки, вздернутый носик, светлые кудряшки, длинная беззащитная шейка… Юное, невинное создание, распускающийся бутончик, ожившая куколка… Теперь ясно, отчего мой бывший жених потерял голову. Красивое лицо, хотя писаной красавицей я ее ну никак не назову! Она берет другим — трогательной незащищенностью. Это очень, очень миленькая девочка, или, скорее, нежная, беззащитная овечка с кротким взглядом, которую почти каждому мужчине хочется взять под свое надежное крылышко, холить, защищать и лелеять, сдувать с нее пылинки и смотреть на радостное личико милого создания. Очаровательная малышка, нежное существо, нуждающееся в любви и заботе…

Вот только ей совсем не шло платье из тяжелой блестящей парчи, к тому же сшитое далеко не лучшим портным. Да и громоздкое, вычурное ожерелье на шее с большими рубинами куда больше годится женщине постарше, причем из более состоятельной семьи, да и та не стала бы носить его каждый день — тяжело и неудобно. И откуда, интересно, Вольгастр такие немалые деньги набрал, чтоб купить подобное ожерелье? Стоит оно, скажу я вам!.. Это ожерелье следует держать под замком, и надевать лишь по праздникам, причем рядом надо держать охранника, чтоб это ожерелье не утащили вместе с головой… К тому же такая тяжесть на шее быстро надоест, да и неразумно постоянно таскать на шее целое состояние. Мало ли что может случиться, тем более в нашем придорожном поселке — не стоит понапрасну вводить людей во грех… Так что, как бы юной жене не нравились эти большие красные камни в тяжелых золотых цветах (на мой взгляд — весьма грубых), все равно молодому мужу придется вскоре разоряться еще разок — покупать любимой супруге еще одно, другое ожерелье, куда более подходящее для молодой женщины.

Зная Вольгастра, не сомневаюсь, что это излишне вычурное ожерелье к свадьбе выбирал не он, а очаровательное юное создание, то бишь нынешняя молодая супруга. Во-первых, новоиспеченный супруг приобрел бы нечто более легкое и изящное, что можно носить постоянно, во-вторых, рубины, сияющие на ожерелье (если они настоящие, а судя по всему, так оно и есть) стоят безумно дорого, и тратить большие такие деньги на столь массивное, совершенно не подходящее молоденькой девочке украшение к свадьбе самостоятельно, без настойчивых просьб со стороны невесты, он бы ни за что не стал.

Что же за поясок она ему в ответ подарила? Ой, а что это за нелепая тряпка болтается у Вольгастра на поясе? О, Великие Небеса, неужели эта… поделка и есть свадебный поясок, подарок невесты жениху, вручаемый при всех!? Всеблагой… Понятно теперь, почему жена старосты назвала его позорищем! И я в этом с ней полностью согласна! Стыд! Кошмар! Даже не знающая мастерства Дая сделает лучше! Простая красная домотканая полоска с двумя скверно вышитыми голубенькими цветочками особенно нелепо смотрится на фоне роскошного темно-зеленого, почти черного, бархата, расшитого золотыми дубовыми листьями. Эту одежду я сшила Вольгастру в прошлом году, на праздник проводов осени. Он, правда, тогда так и не успел вернуться из очередной поездки и новую одежду надевать не стал, отложил, как сказал мне, "на будущие праздники". Что ж, все правильно, на праздник и надел… К этой рубашке я и пояс сделала — витой шнур из золотых нитей, со специально изготовленными местным ювелиром золотыми желудями и золотыми дубовыми листочками на кончиках шнура, как раз подходящими к вышивке. А сейчас он гордо носит на рубашке эту жуть, этот так называемый свадебный поясок…

В нашем поселке даже совсем небогатые девушки стараются на свою свадьбу сделать куда более красивый подарок будущему мужу. Для этого не надо много денег; часто достаточно лишь желания, побольше труда и выдумки. Например, можно сделать поясок из так называемой "золотой соломки". Обычную солому вымачивают в специальных растворах несколько месяцев, то и дело меняя состав этого раствора; затем солому по-особому высушивают и плетут из нее пояски. Изделия из "золотой соломки" блестят, как золотые, очень прочные и красивые, а уж не изнашиваются не один десяток лет, даже если их носить постоянно!

Ах, дорогая моя победившая соперница, похоже на то, что ты не очень забивала себе голову вопросом — какой поясок дарить на свадьбе будущему супругу! Я бы не сказала, что с твоей стороны это указывает на большую любовь к избраннику, когда хочется порадовать чем-то необычным любимого человека. Скорее, это больше похоже на "а, для него сойдет и такое!". Любящая женщина не станет так рассуждать по отношению к любимому человеку. Куда смотрела твоя мать? Не видела, разве, что такой поясок можно дарить лишь в том случае, когда тебя силой выдают замуж, и ты хочешь показать мужу, что терпеть его не можешь! Юное создание, было бы куда лучше, если бы ты попросила отца изготовить будущему зятю самый простой кожаный ремешок, без всяких отделок. Даже обычная узкая полоска смотрелась бы лучше, чем эта уродливая нелепость. Да и не хуже бы выглядело, если б ты, бывший друг мой сердечный, подпоясался простой веревкой! Видимо, у меня на лице что-то отразилось (может — усмешка, может — улыбка, но расстроенной я явно не выглядела), и Вольгастр, хорошо знающий меня, стал темнеть лицом.

Больше того. Как видно, заметив нечто в моих глазах, Вольгастр обнял девушку и бережно прижал ее к себе. Это не было показным жестом, а, скорее, искренним порывом сберечь любимую женщину от моего насмешливого взгляда, будто я могла нанести ей какую-то обиду. Однако этот жест сказал куда больше, чем любая длинная речь. Во всяком случае, ко мне бывший жених никогда так заботливо и трепетно не относился. А в следующую секунду Вольгастр вообще посмотрел сквозь меня и отвернулся с презрительно-равнодушным видом.

А ведь я права в своем предположении: ты, дорогой, на меня разозлился! И за мое спокойное лицо, и за нарядное платье, и за мальчишку рядом со мной, и за то, что веду себя совсем не так, как ожидалось… Уж не ревновать ли вздумал? Верно сказала ведунья, что по отношению ко мне ты сейчас одновременно испытываешь и облегчение, и неприязнь, и нешуточную обиду, причем обиды, кажется, было не в пример больше…

Пока между нами шла игра в гляделки, молодая супруга Вольгастра во все глаза рассматривала мое платье, напрочь не замечая меня. Интересно, она знает, кто я такая? Скорее всего, нет. Иначе бы она разглядывала не вышивку золотом на платье, а бывшую подругу своего мужа. Впрочем, это уже не мое дело. Я и так увидела, что хотела и получила ответ на многие вопросы из тех, что интересовали меня со вчерашнего дня.

— Ну что, пошли дальше, мой хороший, — обратилась я к своему спутнику. — Подзадержались мы с тобой здесь что-то совсем не по делу.

Когда же мы с мальчишкой уходили, до слуха донесся капризный голосок, каким обычно говорят маленькие девочки, выпрашивающие у родителей новую игрушку: "Кто это? Швея? Какое платье!!! Я хочу себе такое же платье, как у нее! Хочу, хочу, хочу! А лучше два! Хочу два платья, и чтоб одно было красное, а другое розовое, и чтоб вышивка на них была такая же необычная! Какие-нибудь сказочные цветочки! И бабочки с пчелками! И много-много вышивки золотыми нитками! Я сама придумаю, что вышить! Давай сейчас же пойдем к купцам, я выберу себе самую красивую ткань, а потом сходим к ней, к этой швее, сегодня же, и из этой ткани закажем мне платья! И скажем, чтоб сшила поскорей! И обязательно купи у нее для меня это зеленое платье! Оно такое красивое! И так мне понравилось! Именно о таком платье к свадьбе я и мечтала! Помнишь, я тебе про то говорила? И не раз! А ты мне такое платье так и не купил, хотя обещал! Именно в таких, наверное, высокородные ходят! Пусть она его сейчас же переделает под меня, и я надену его на сегодняшний вечерний праздник!.. Что значит — нет? Как это — нет?! Почему?!" Ответ я не расслышала, но было интересно: неужели у Вольгастра хватит наглости заявиться ко мне и заказывать одежду для любимой супруги? В свете последних событий, дорогуша, я далеко не уверена, что, увидев тебя в своем доме, не выкину без разговоров в окно второго этажа.

И еще одно: думайте обо мне что хотите, считайте это излишним самомнением, но, несмотря на разницу в возрасте, мою раннюю седину, и немалое обаяние юности, исходящее от молоденькой девочки, все же я смею думать, что внешне ничуть не хуже избранницы Вольгастра. Может, она добрее и мягче меня, может, более сердечная или душевная, но, все же, все же… Деточка, если нас поставить рядышком и заставить мужчин выбирать, кто внешне покажется им краше, то еще неизвестно, на чьей стороне окажется перевес!

Дома я отдала хлеб Дае, которая уже заметно нервничала, дожидаясь меня: ее сокровище выражало весьма сильное недовольство из-за отсутствия свежего хлеба — тот, который был дома, муженек есть отказывался наотрез. Надо же, какой он стал привереда! Раньше, пока жил в своей семье, не считал зазорным ползать по соседским дворам, прошлогоднее просо у гусей из кормушек таскать и глотать его сырым!

Пришлось рассказать Дае про невольничий караван, про голодных людей. Мальчишка живописно вставлял в мой рассказ свои дополнения, повествуя о моей неслыханной щедрости. Дая лишь согласно кивала головой, тем не менее, время от времени, выразительно поглядывая на меня: ее мнение о том, что у меня со вчерашнего дня нелады с головой, лишь укрепилось от услышанного. К счастью, долго сокрушаться по этому поводу ей было некогда — взяв хлеб, побежала ублажать своего красавчика. Я вынесла мальчишке деньги и быстро выставила за ворота, щелкнув ему по лбу на робкое предложение: "Так может, все же вечером прогуляемся?". Спорить готова — ближе к вечеру прибежит, глупыш… Но меня сейчас куда больше его переживаний интересовало другое: так что же сунул мне в руку невольник?

Забравшись в свою комнату, я вытащила из кармана комочек. Это оказался туго свернутый в рулончик и перевязанный ниткой небольшой кусочек пергамента. Очевидно, записка. Разорвав нитку, я развернула сверточек. Лоскуток очень дорогой, тончайше выделанной кожи размером с мою ладонь был сплошь испещрен незнакомыми письменами. Вот досада, этот язык мне не знаком. А ведь почти наверняка, в этой записке кто-то молит о помощи или просит передать весточку родным. Так, надо вспомнить, кто из живущих в поселке знает несколько языков, а таких знатоков у нас в Большом Дворе имеется более чем достаточно.

В поселках при дороге люди с детства слышат самую разную речь, и поневоле учатся говорить с проезжающими. Пожалуй, только я одна просидела безвылазно дома многие годы, где от меня частенько не желали слышать ни слова даже на родной речи. Некоторые торговцы знают по пять, а то и по шесть языков — куда денешься, часто именно хорошее знание чужой речи необходимо в торговле. Если отнести такому толмачу этот кусочек пергамента, то мне почти наверняка помогут.

Тем не менее, рассматривая затейливую вязь букв на пергаменте, я не могла отделаться от впечатления, что передо мной находится что-то знакомое, причем воспоминания были далеко не самые приятные. Так-так, что же это было такое, виденное уже давно? Вертится в памяти нечто, да вот только не могу уловить, что именно. Мой взгляд упал на самый низ тонко выделанного лоскутка кожи, где обычно ставят подпись. Сложная завитушка с причудливыми петлями, отдаленно напоминающая птицу в полете… И тут же память мгновенно высветила сложные переплетения рисунка на бумаге, рассыпающиеся под пальцами серые нитки, ледяные снежные струи, добирающиеся, кажется, до самой глубины души, пустые глазницы страшных лиц… Отшвырнув в сторону пергамент, я шарахнулась к стенке, схватившись за испуганно застучавшее сердце. О, Великие Небеса, да за что же мне еще и это!?

Пергамент лежал посреди комнаты, свернувшись, как змея. Мне вновь стало страшно… Ну, и что мне с этой запиской делать? Никакого желания искать того, кто мог бы прочесть пергамент, у меня уже не было. Хотелось сунуть этот кусок кожи в печь и навсегда забыть о его существовании. Поискала глазами, чем бы его подцепить — не хотелось дотрагиваться руками. Снова перед глазами встала заметенная тропинка в лесу, призрачные фигуры вокруг… Не хочу даже вспоминать об этом! Пожалуй, пергамент следует немедленно сжечь и выкинуть из памяти, что он был когда-то у меня в руках! Так будет лучше и безопасней… Но стоящий перед глазами караван уходящих невольников, безысходность, витающая над оборванной толпой, перевесили желание избавиться от исписанного клочка кожи.

Поколебавшись, я все же подняла пергамент с пола, сложила его и сунула в карман. Ничего не поделаешь, снова придется идти к Мариде. Пусть она разбирается. Может, я и не права, но не исключаю, что это ее заморочки. Вот только с домашними делами разберусь.

Солнце клонилось к закату, когда, наконец, я управилась с самыми неотложными работами по дому. На все остальное махнула рукой — пусть Дая поработает. Иногда хоть что-то по хозяйству нужно делать и ей… Уже уходя, снова встретилась на кухне с нашим побитым красавчиком. Сокровище наворачивало сыр и окорок, при этом хлебая сметану за обе щеки прямо из горшка, и заедая все это свежим хлебом, а Дая, конечно, крутилась вокруг, угадывая малейшие капризы разлюбезного муженька. Кажется, она даже была довольна, что из-за синяка на лице и распухшего носа ее счастье ненаглядное осталось дома, а не пошло в очередной загул по постоялым дворам.

— Че сюда приперлась, стерва? — поприветствовал меня нежно любимый супруг Даи, бросая на пол обглоданную кость. Надо же, на чистом полу уже валялось несколько огрызков… О, Высокое Небо, ну когда же этот человек поймет, что в доме не стоит вести себя, как в грязном хлеву? А зятек продолжал. — Че приперлась, спрашиваю? Че, не видишь — я ем? Че, совсем ослепла, зараза? И че вырядилась? Думаешь, на тя хоть кто-то из мужиков поглядит? Ага, как же! Дураков нет! Был один, и тот поумнел!

Судя по всему, муженек сестрицы больше решил не церемониться со мной и не стесняться в выражениях. Кому другому подобные выражения я бы не спустила, но тут… Ладно, ради сестрицы потерпим его выходки.

— Куда ты собралась? — поинтересовалась сестрица.

— К Мариде схожу. С глазами у меня что-то совсем плохо стало. Может, отвар какой даст, или мазь посоветует.

— Пусть она лучше у тя башку пустую поглядит, — сыто рыгнул зятек, вытирая грязные руки о скатерть. — Может, велит ее с плеч снести. И раньше была дура, а сейчас, говорят, ты совсем сбрендила — целую толпу нищих голодранцев кормить вздумала. Че, денег лишних много развелось? Девать их не заешь куда? Мне с женой ломаную медяшку дать жалеешь, а другим золото раскидываешь! Жлобина! Дура! Зараза! Век бы тебя не видал!

— Послушай, радость моя — остановилась я на пороге. — Деньги в нашем доме зарабатываю лишь я одна, и, думаю, имею право распоряжаться ими так, как считаю нужным. А вас деньгами не балую оттого, что ты за один вечер на постоялых дворах проматываешь все, что вам выдается на месяц.

— Она считает! Ишь ты! Да кто ты такая? Никто! Зарабатываешь — и ладно, ты и должна работать, все одно больше ни на чо не годна! Токо потому тя здесь, дуру, и терплю! А я — мужик, и это я должен решать, куда деньги девать! Если я захочу, то и на постоялых дворах их оставлю! И никто мне в том не указ! А твое место — сидеть у печки, и не квакать! Работает она! Скажите! Она это работой называет! Иголкой в тряпку тыкает, да еще и золото за это обеими руками гребет! Любой так может!

— Что может любой? — усмехнулась я. — Так работать, или за свою работу столько получать? Или золото на постоялых дворах спускать, не считая?

— А че это ты рыло в сторону отводишь? — продолжал зятек. Как видно, заметил тень недовольства на моем лице, когда начал скидывать со стола объедки. — Че те опять не по вкусу? Че опять не нравится?

— Видишь ли, — не выдержала я, — вообще-то даже остатки еды на пол бросать не стоит. Грех. Пусть даже это кости, корки или огрызки. Остатки еды обычно отдают скотине…

— Ну и че? Если те лень наклониться, то собак в дом загони — они все сожрут.

— А еще еда на полу привлекает мышей и крыс.

— Ну и че? Им тоже че то жрать надо. — И зятек как бы случайно выронил из рук пустой горшок из-под сметаны, который при падении на пол раскололся напополам. Ой, как жалко: в этом старинном горшке всегда получалась на редкость вкусная сметана! Это еще матушка замечала, когда жива была… Помнится, для нее я всегда старалась ставить сметану именно в этом старом горшке…

— Можно поаккуратней? — не выдержала я. — Ты же его специально разбил на моих глазах!

— Че, пожалела? — довольно хохотнул зятек. — Че, в доме горшков мало? Вон, все полки ломятся от добра, а ты над всякой дрянью трясешься! Я ж говорю — жлобина! Над каждым черепком готова удавится от скупости! Глянь, коли не совсем ослепла: здесь горшками да всякой посудой все заставлено и завалено! Подумаешь, разбился, беда какая! Зато его уже мыть не надо. Тута радоваться надо, а не морду недовольную корчить! Да бери ты взамен этого старья любой другой горшок, подавись им! Их тут бить — не перебить! И когда ты, наконец, вон из дома уберешься? — взялся за очередной горшок со сметаной драгоценный супруг Даи. — Это теперь мой дом, я здесь хозяин, и те здесь делать неча! Надоела хуже горькой редьки! С души от тя воротит! Терпел тя, скоко мог, а щас, после того, как ты меня чуть не убила, все, хватит! Дура припадочная! Три дня те сроку — и чтоб духу твово здесь не было! Дая, а ну, скажи этой старой деве, кто те дороже — я, или она?

— А сам отсюда вылететь не боишься? — усмехнулась я — Да только ты, в отличие от меня, не просто так уйдешь, а в том же нищенском тряпье, в котором тебя из сточной канавы выловили. И заодно получишь еще одно украшение, но уже под другим глазом. И нос твой еще разок сверну, но уже на другую сторону. Не зли меня лучше, а не то вчерашняя история повторится.

— Перестаньте вы, оба! — вмешалась Дая. — Лия, хоть ты помолчи! Неужели так трудно сдержаться и язык попридержать? Да что с тобой сегодня такое творится?! Пошла — так иди, не задерживайся. Вернешься — загляни ко мне.

— Во-во, двигай отсель, надоела! Пшла прочь! Можешь не возвращаться! Плакать не будем! Помрешь — не расстроимся! На кой ты нам сдалась, дура старая? — напутствовал меня зятек.

Придержав ответ, что вертелся у меня на языке, и приглушив темную волну злости в душе, я пошла со двора. Сестрица, похоже, разделяет мнение мужа, или отношения с ним портить не хочет. А, ладно, сейчас не до них! В кармане лежит непонятное послание, которое мне бы очень хотелось как можно быстрей сбыть с рук.

Глава 3

Снова лесная тропинка, снова легкий шум деревьев. Снова к Мариде, как вчера, как тогда, четыре года назад… Или пять? Да нет, все же четыре. Только сейчас лето, веселый щебет птиц и теплый ветерок радует все вокруг, а тогда было преддверие зимы, мрачное тяжелое небо, пронизывающий холод и больно хлещущий ледяной снег… Да, верно, это было четыре года назад…

В тот ненастный, дождливый день, какие нередко случаются поздней осенью, к нам в дом заглянула Марида. Чем-то она была расстроена до крайности. Мне даже показалось, что ведунья еле сдерживала слезы. Хоть и сказала она матушке, что, дескать, пришла к ней здоровье проведать, настойки и мази принесла, а мыслями все же была далеко, думала о своем. И заметно, что думы ее одолевали очень невеселые. Не засиделась она у нас, быстро стала собираться домой. А перед уходом обратилась ко мне:

— Детка, дело к тебе есть. Заказ у меня возьмешь? Сможешь сплести кружево по этому рисунку?

Я развернула большой лист (это тоже был пергамент, тоже очень тонко выделанный, но размерами он был куда больше того лоскутка, что сейчас лежал у меня в кармане). Да разве то, что здесь изображено — кружево? Нечеткое сплетение линий, перехлесты… В этом углу вообще непонятно что! А здесь, похоже, маленький ребенок карандашом баловался, чиркал незнамо что и неизвестно как! Однако, чем дольше я всматривалась в рисунок, тем яснее становилось изображенное на нем: это нечто, похожее на переплетение веток, вот эти петли напоминают птицу в полете, а это очень смахивает на наложенные друг на друга звезды с острыми краями… Ну и так далее, и все в том же духе. Непонятная вязь, кое-где напоминает письмена южных народов, а кое-где линии настолько близко прилегают друг к другу, что трудно разобрать хоть что-нибудь. Все это вместе складывалось в очень сложный, непонятный рисунок, суть которого было невозможно уловить.

Я взглянула на Мариду. Ведунья в ожидании моего ответа сидела напряженная, как туго натянутая струна.

— Ну ладно, я попробую. Тут еще разбираться и разбираться надо. Ближе к концу месяца будет готово.

— Нет, — покачала головой ведунья, — к концу месяца будет поздно. Через три дня, или, крайний срок, через четыре.

— Да ты что, Марида! — ахнула я. — У меня и другие заказы есть, и тоже срочные! А тут работы немеряно! Разобраться же надо, я рисунок понять никак не могу!

— А ты, детка, не разбирайся. Сделай, как есть.

— Ну, давай дней через десять.

— Детка, четыре дня — крайний срок. После мне это кружево будет без надобности… Тогда можешь его вообще не плести…

— Да не сплести такое за четыре дня! Это ж кружево будет размерами с хорошую скатерть!

— Ты, хотя бы, попытайся! Если уж ты не сумеешь, то не сумеет никто.

— Да ни один человек, и я в том числе, не сплетет такое за несколько дней!

На глазах у ведуньи заблестели слезы, задрожал подбородок. Она как-то сразу осунулась, и стало заметно, что эта старая женщина находится на грани отчаяния.

— Я не могу заставить тебя, детка. Но прошу тебя, на колени встану — постарайся! Жизнь человека от этого зависит!

На лице Мариды было такое горе, и в то же время, такая надежда, что я просто растерялась.

— Ну, хорошо, я попробую. Хотя за успех не ручаюсь.

У ведуньи как камень с плеч свалился. Она достала из холщовой сумки несколько больших мотков серых ниток.

— Сплетешь из них. Только из них.

Я взяла один из мотков, посмотрела нитку. Что-то отдаленно напоминающее тонкую шерсть, но при первой же попытке рассмотреть ее получше нитка трухой рассыпалась под моими пальцами. То же самое было и с остальными клубками. Я растерянно посмотрела на ведунью.

— Марида, но это же одна гниль! Работать такими нитками невозможно! Хочешь, я возьму лен или шелк?

Та лишь отрицательно покачала головой.

— Детка, они не гнилые. Они…. Ну как бы тебе объяснить… Они хорошие, к ним просто подход особый нужен. Другие здесь не сгодятся. В общем, для этого плетения нужны только они. Ты поймешь… Другими их заменить нельзя, да ты и не пытайся. Только из них… Придумай что-нибудь, ты же у нас мастерица. Только из них…

Ближе к вечеру, управившись с домашними делами, я села за работу. Наколов рисунок на плотный валик, я попыталась приступить к работе, да не тут то было! Эти серые нитки рассыпались уже от прикосновений, а уж о том, чтоб плести из них кружево — об этом и речи быть не могло! Весь вечер и большую часть ночи я потратила на попытки хоть каким-то образом сделать принесенные ведуньей нитки пригодными к работе: я и смешивала их с другими нитями, и смачивала в разных растворах, и скручивать пыталась…Все было бесполезно! Проклятые нитки расползались под пальцами на отдельные волоконца, и чуть позже серой пылью осыпались на пол. Ох, Марида… Завела песню: "Придумай, ты же мастерица!". Да кем бы я ни была, хоть лучшим из мастеров, а из гнилья не сделаешь хорошую вещь! Я, в отличие от нее, не колдунья! Но, без сомнения, здесь должно быть какое-то решение! Марида не притащила бы мне эти нитки, если бы они были совсем ни на что не годны. В чем же здесь секрет? И почему она мне прямо не сказала, как сделать их пригодными к работе?

Уже под утро, когда, устав от бесплодных попыток сделать с рассыпающимися нитками хоть что-то, я хотела махнуть на все рукой, мне вдруг пришла в голову, казалось бы, глупая мысль. Я как раз расчесывала свои волосы, и, посмотрев на гребень, вытащила из него свою длинную волосинку. Скорее от отчаяния, чем осознанно, я приложила ее к серой нити. Раздалось легкое, почти неслышное шипение, прямо на моих глазах волос растворился в нити, а еще через секунду вместо невзрачной трухлявой нитки передо мной лежала тугая шелковая нить с дивным, серебристым блеском. Я несколько мгновений растерянно смотрела на это необычайное превращение, затем перевела взгляд чуть ниже. Ага, так и есть: где заканчивалась длина моего волоса, там заканчивалась и гладкая шелковая нить. Ниже опять шла унылая серость. Приложила туда еще одну вырванную из головы волосинку — опять раздалось шипение, и вновь передо мной пошло чудесное превращение. Так вот в чем дело!..

Ах, Марида, ах, ведьма старая, да что ж ты такое удумала?! Кого от смерти спасаешь? Слышала я от приезжающих ко мне мастериц рассказы, такие, которые говорят друг другу долгими вечерами, шепотком, да на ухо: о тайных, колдовских делах, когда кружевница, делающая запретное плетение, отдает в этой работе часть своих жизненных сил другому человеку, обреченному темными силами на смерть. Говорить то говорили, да все с чужих слов; из знакомых мастеров никто, слава Пресветлым Небесам, с подобным не сталкивался. И хорошо! Такое плетение — страшная вещь для мастера, и браться за эту работу не стоит ни в коем случае!

А ведь похоже на то, что Марида дала мне подобный заказ… Работа, что ведунья мне подсунула, никак не тянет на праздничное украшение для одежды. Понятно теперь, отчего она крутилась передо мной, глаза прятала, правду не говорила.

То, что мне принесла ведунья — это не просто работа. Это — запретное плетение, исполнение которого может грозить непредсказуемыми последствиями тому, кто за него взялся. Мастер, изготавливающий подобное, сам должен понять секрет умирающих нитей, сам, добровольно, согласиться на дальнейшее исполнение уже начатого им рисунка и, опять-таки, добровольно, без принуждения, взять на себя все возможные последствия своей работы. Да и не нити это вовсе. То, что мне принесла ведунья — это чья-то умирающая жизнь, которую требуется спасти, пожертвовав для того частью своей жизни, причем сделать это осознано, по своему желанию. Заставить здесь никого нельзя, иначе это плетение уже никого не спасет. И делается эта работа лишь в том случае, если тому, ради кого на такое идешь, уже ничего помочь не может, и он уже стоит на пороге смерти. И тебе самой невесело придется, когда с таким плетеньем свяжешься. В основе исполнения этого заказа лежит согласие мастера, причем осознанное согласие, добровольное, без угроз и принуждений. Даже после того, как работа будет закончена, плетение чуть ли не год будет тянуть из тебя жизненные силы для закрепления своей мощи. Так, ну и что мне теперь прикажете делать? Исполнять ли тебе работу, Марида, или отказать наотрез?

Думаю, большинство людей вернули бы заказ назад, не раздумывая ни секунды. И кто их за это осудит? Жизнь у нас одна, а здоровья такая работа точно не прибавит. Как раз наоборот — плохо мне будет. Очень плохо.

Любые дела, связанные с тайной, запретной магией, находятся под строжайшим запретом. В нашей стране ведуньи занимаются в основном лечением, живут во всех поселках и деревнях государства — а куда денешься, врачей на всех не напасешься! Врачи — о, они живут лишь в больших городах, лечат высокородных! Ну, а деревенские ведуньи — это для простолюдинов, таких, как я. Наши ведуньи — они одновременно и аптекари, и врачи, и повитухи. Лечить имеют право лишь травами, да самыми простыми заговорами. За этим следят строго. Узнай наша поселковая стража о таком заказе, что мне принесла Марида — колдунье придется ой как несладко! Сразу же сообщат в тайную стражу, понаедут сюда инквизиторы с дознавателями, пойдут допросы с пристрастием. Самое меньшее, что ее ожидает — это изгнание. Да и меня по головке не погладят уже за одно то, что не сразу к ним прибежала с докладом. Затаскают по допросам, да замучают вопросами: что видела, да о чем не говоришь, да признайся, что скрываешь…

Однако со мной все было иначе: Марида спасла от смерти матушку и сестрицу, да и сейчас их не забывала, помогала, чем могла. У меня не было подруженек, и получилось так, что ведунья стала моей тайной опорой в жизни, тем родным человеком, который меня всегда мог выслушать, была той, от которой я часто получала поддержку и помощь. Грех говорить такое, но эта чужая женщина олицетворяла для меня образ доброй бабушки, в которой я очень нуждалась, ведь моя родная бабуля под старость меня непонятно за что возненавидела. Не думаю, что ведунья пришла бы ко мне с этой тайной работой, будь у нее хоть какой-то иной выход. Ради кого, интересно, она пошла на подобный риск?

Я, как и все в поселке, ничего не знала о прежней жизни Мариды. Мне известно лишь то, что известно любому в наших краях: она появилась около восемнадцати лет назад, после смерти нашей прежней ведуньи. Просто однажды в опустевший лесной дом явилась новая хозяйка. У нее имелось разрешение на занятие ведовством, выданное тайной стражей (это наша поселковая стража проверила в первую очередь). О себе сказала немногое: приехала издалека после потери всей своей семьи, на старом месте оставаться было тяжело. В тот год по стране прокатился мор, многие потеряли родных и близких. Именно потому все решили, что и Марида пострадала от того же.

Жила она одиноко. Людям в помощи не отказывала, но близко к себе никого не подпускала, держалась от всех как бы на расстоянии. Будто проложила между собой и всем остальным миром невидимую черту, за которую никого не допускала. Ну, почти никого. Пожалуй, я была единственным человеком во всей округе, которому позволялось переступать эту незримую тонкую линию.

Марида, наша поселковая ведунья… Она не любила бабушку, и не считала нужным это скрывать. Бабушка, в свою очередь, тоже особо не привечала ведунью, но была вынуждена терпеть ее частые появления в нашем доме. Марида лечила матушку и сестрицу, да и мне постоянно уделяла немалое внимание. Сама не отдавая в том отчета, я тянулась к этой женщине, и, не высказывая этого внешне, в глубине души всегда радовалась ее приходу. Именно это, на мой взгляд, больше всего выводило бабушку из себя, и после ухода ведуньи мне всегда попадало, причем если не вожжами, то палкой. Дескать, дрянь ты неблагодарная: каждой пришлой ведьме в глаза глядишь, и чуть ли хвостом от счастья мотаешь при ее появлении… Ну, да это дело прошлое, и не стоит о том вспоминать.

А после смерти бабушки Марида к нам, считай, чуть ли не каждый день заглядывала. Сестрица, правда, ее не шибко привечала, да и побаивалась в глубине души. Во всяком случае, при появлении ведуньи сестрица свой острый язык придерживала, лишний раз не дерзила. Да и для матушки Марида сделала немало. Думаю, без постоянной помощи ведуньи матушке пришлось бы много хуже…

Как поступить — об этом я раздумывала чуть ли не до полудня. И жаль себя, и Мариде помочь хочется. Бабушка и тетушка внушали мне всю жизнь, что я — никчемное создание, годное лишь для безропотного служения семье, да и относились ко мне, можно сказать, брезгливо, как к грязи под их ногами (вот они бы точно, получив запретный заказ ведуньи, сразу бы к поселковой страже побежали). Марида была не такой. Она уважала меня как человека, понимала, поддерживала в трудную минуту, ценила как мастера. К ней я могла пойти за советом в трудную минуту. Можно сказать, после матушки и сестрицы ведунья была для меня самым близким человеком. Да и не привыкла я отказывать людям после того, как согласилась исполнить их заказ.

Поэтому как-то само собой получилось, что я отрезала прядь волос (охватила их на затылке — чтоб было не так заметно), и приступила к плетению. Сама не ожидала, что работа пойдет так гладко. Умирающие нити жадно впитывали чужое дыхание жизни, оживали на глазах и затем легко ложились в сложные контуры рисунка. Работа захватила меня, и я не замечала, как летит время. С неохотой отрывалась от завораживающего, затягивающего плетения лишь для самых неотложных домашних дел, а затем снова, чуть ли не бегом, садилась за работу.

Наступила ночь. В своей светелке уснула сестрица, неподалеку от меня стала дремать матушка. На улице поднимался ветер, под его тоскливые завывания посыпался снег. В комнате было тепло и работалось легко. На непогоду за окном и шум ветра не стоило и обращать внимания — в комнате всегда хорошо были слышны звуки с улицы. При свете лучины я быстро плела кружево (или как там оно называется, это тайное плетение). Интересно: нити (после вплетения в них моих волос), каждая по отдельности отливает серебром, а в готовом изделии светится перламутром. Чудо, как красиво! От работы меня оторвал голос матушки:

— Лия, что там за окном стучит? Ветка?

Какая ветка? Откуда ей взяться? Никакого дерева у нас под окном не было. С трудом, оторвав взгляд от работы, я взглянула в окно. Что-то белое царапало по стеклу. Ничего не понимаю! Здесь слишком высоко, да и на дворе сегодня уж очень ветрено, чтоб так дурачились местные ребята. Действительно, что-то тонко, безостановочно стучит, скребет в окно, причем звук получается уж очень неприятный! Просто мороз по коже! Делать нечего, пришлось подходить, рассматривать.

В первую секунду я ничего не поняла, а, рассмотрев, обмерла, не в силах пошевелиться. Ледяная белая кисть руки, больше похожая на лапу, с длинными кривыми когтями, царапала по гладкому стеклу. Без сомнения, это была кисть живого существа. Я рассмотрела даже состоящую из крохотных ледяных иголок шерсть на тыльной стороне ладони; кривые, острые, как бритвы, когти… Стоило мне подойти к окну, как лапа перестала елозить по стеклу, и, сжав пальцы в кулак, оставив торчащим лишь указательный, покачала им из стороны в сторону, как будто запрещая мне что-то делать. Затем, погрозив на прощание, лапа исчезла. Сказать, что я была испугана — значит не сказать ничего. Еле добрела до табурета — ноги не держали. Здесь и думать нечего: этот ужас явился ко мне из-за заказа ведуньи! Бросать надо эту работу, бросать, не раздумывая и поскорей!

— Лия, что там такое стучало? — раздался голос матушки.

— Да так, ерунда… Ветер ветку принес. Она за что-то зацепилась, вот и стучала. А сейчас ее тем же ветром снесло…

— Доченька, а почему ты кружево плести перестала? Продолжай, я люблю смотреть на тебя за работой. Не по себе мне сегодня. И не спится… Поговори со мной…

Поневоле пришлось снова браться трясущимися руками за работу, успокаивать матушку. В ту ночь я так и не сомкнула глаз. К рассвету, работая с лихорадочной скоростью, мне удалось сплести больше четверти сложного рисунка. Я и без того работаю быстро, но тогда!.. Не знаю, как я была способна на такую немыслимую скорость в работе…

День, следующая ночь, и еще день прошли спокойно, если не считать того, что при каждой свободой минутке я бросалась к незаконченному кружеву, пытаясь как можно быстрее справиться с необычным заказом. Ну, а на ночные стуки, стоны, царапанье, мерзкое хихиканье и шорохи за окном я старалась не обращать внимания. Мне осталось уж не так и много доделать к третьей ночи и я понадеялась, что никогда больше не увижу явившейся ко мне наяву ночной жути. Даже размечталась, что если успею закончить работу до утра, то мне удастся поспать хоть часок.

Увы, но мои ожидания не оправдались. Когда к вечеру на улице снова стал страшно завывать ветер и в окна с невероятной силой захлестала снежная крупа, я уже знала, чувствовала, что покоя в эту ночь мне не будет. Впрочем, и без того на улице все эти дни стоял пронизывающий холод, пробирающий до костей. Как-то уж очень внезапно, после ненастья и дождей, пришло сильное похолодание.

Когда ночью я опять услышала стук в окно, то даже не стала смотреть — страшно было вновь увидеть жуткую лапу. Да к тому же это была уже третья ночь без сна, и меня от усталости охватило непонятное отупение. Может, в этом была вина кружева, что я плела, но вдруг стало глубоко безразлично, что творится там, за окном. Главное — не смотреть. Когда не видишь, то не так страшно. Однако стук продолжался, и был другой, как будто в окно уже не просто царапали, а стучали, да еще и скребли, будто железом…

— Лия, да что там такое?

Пришлось вставать, идти к окну, откидывать занавеску. О небо! На меня из белесой снежной мути за окном глянуло страшное серое лицо, то ли человечье, то ли звериное, с бездонными черными провалами на месте глазниц и рта. Безглазые пятна замораживали даже сквозь стекло, лишали последних сил и воли. Холод прошел в самое сердце, стал сковывать руки, ноги… Хотелось упасть, забыться, уснуть…

— Доченька, так что же там такое? Мне страшно!

Голос матушки вырвал меня из ледяного дурмана. Схватив заранее припасенную холстину, я, стараясь не глядеть на улицу, завесила окно. Взяв склянку с сонным зельем, одну из тех, что матушке постоянно приносила Марида, вытряхнула из нее побольше в чашку с водой.

— Выпей, успокойся. Непогода на улице, метет со страшной силой. Дрянь всякая по ветру летает… Оттого тебе и плохо…

Матушка покорно выпила зелье, но уснула не сразу, а долго еще держала меня за руку. Да и уснув, она вздрагивала всем телом, безотчетно пытаясь спрятаться под одеялом. Осторожно убрав свою руку из подрагивающих рук матушки, я подошла к окну. Как холодно в комнате… А ведь я на две печи в доме сожгла сегодня вечером не одну вязанку дров…

Стук продолжался, он становился все сильнее и требовательнее. Сдернув холстину с окна, я снова посмотрела в окно. Там, за стеклом, крутилось уже не одно лицо, а три. Три пары безглазых чудищ… Забарабанили еще сильнее. Интересно, а почему они лишь стучат? Та, снежная лапа, тоже лишь царапала по стеклу, так же лишь грозила, пугала меня. Объяснение было лишь одно: по какой-то причине ничто из этой нечисти не может войти внутрь.

— Уходите отсюда! — собравшись с силами, сказала я лицам за окном. — Здесь вам нечего делать! Убирайтесь туда, откуда пришли, и не смейте больше пугать ни меня, ни моих близких. Ну, а я вас не боюсь! Если бы боялась, не взялась бы за заказ или бросила б его пару дней назад!

Снова занавесив окно холстиной, принялась доделывать работу. Несмотря на то, что в комнате было жарко натоплено, мне было холодно. Мороз пробирал до костей. Совсем плохо гнулись пальцы, тело было как деревянное, голова тяжелая, глаза слипались. Очень хотелось забраться на печь, под теплое одеяло, и уснуть. Спать, спать, спать… Но передо мной лежала неоконченная работа, и ночные страшилища пришли как раз для того, чтоб она так и осталась незавершенной. Вздохнув, я продолжила работу, но скорее по привычке не оставлять незаконченных дел, чем из желания противостоять страшным лицам. Стук в окно продолжался, но стал много тише и реже, как будто стучали скорее по обязанности, чем желая напугать по-настоящему. Я уже не обращала внимания на дребезжание оконного стекла. Отчего-то знала, что сюда им, этим чудищам, не пройти. Хотелось лишь одного: побыстрей закончить начатый труд и навсегда позабыть о нем.

Работу закончила лишь к рассвету. Впрочем, рассвета в тот день будто и не было. Так, мутная серая хмарь, да завывающий ветер, с размаха бросающий во все стороны острые снежные иголки. Марида не шла, а мне очень хотелось как можно быстрей избавиться от ее заказа. Надо отнести ведунье кружево, тем более, что уже идет четвертый день, и мне следует поторопиться, а то мало ли что… В каком она была отчаянии, когда просила меня сплести это кружево (или как там оно правильно называется)…

Но какая все же красота получилась! Сняв изделие с валика, подержала его перед собой. Готовое кружево переливалось дивным блеском и чуть сияло даже в тусклом свете лучины. Не поверите: от него даже светлые блики по стенам идут! Глаз не оторвешь! Нет, я все-таки молодец! Не привыкла себя хвалить, но сегодня особый случай. За такое время, да с таким сложным узором, никто из моих знакомых мастериц, пожалуй, не справился бы. Но лучше поскорей сбыть с рук эту красоту, хватит с меня, насмотрелась на нее за эти дни! Еще, не приведи того Всеблагой, в дом к нам чудища заявятся — с них станется… Одевшись, и сунув под шубу завернутое в пергамент кружево, я направилась к ведунье.

На улице крутило и мело так, что не видно было вытянутой вперед руки. Сквозь пургу невозможно разглядеть даже соседних домов. За одну ночь намело большие сугробы, превратив все вокруг в огромное снежное поле. Такой страшной непогоды я не видела ни раньше, ни позже… Мало того, ветер сбивал с ног, острая ледяная крупа раздирала лицо, так вдобавок ко всему еще стоял совершенно немыслимый мороз. Достаточно сказать, что позже, уже по весне, выяснилось, что и в поселке, и в округе вымерзла часть деревьев…

Дорога под снегом обледенела, стала как гладкий каток. В такую погоду, как говорится, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Но я настолько часто ходила к Мариде, что могла найти дорогу даже в такой пурге, хотя дорогой это назвать было никак нельзя. Снега за одну ночь навалило куда выше колена, да и сейчас мело без остановки… Под жуткие завывания ветра я брела, спотыкалась, падала, вновь поднималась, и брела дальше, мечтая об одном: лишь бы побыстрее оказаться в теплой избушке ведуньи.

Однако на много раз хоженой лесной тропинке меня ждали. Впрочем, и тропинки как таковой не было, а на ее месте лежал все тот же недавно выпавший снег, местами доходивший мне чуть ли не до пояса. Как я там пробиралась — не скажу и сейчас. Просто мне надо было идти — и я шла, если это можно было назвать ходьбой…

Несколько призрачных, страшных и размытых фигур окружили меня, чуть ли не ползущую по снегу, закружили хороводом, не давая идти дальше. Страшные лица, заглядывавшие в окно ночью, вновь появились передо мной.

"Уходи назад, возвращайся… Мы куда сильнее тебя… Ты не дойдешь… Заморозим… Одумайся… Брось то, что несешь, верни нам, отдай наше…Это наше, наше, наше…" — зазвучало у меня в голове. От их визгливого шепота закружилась голова, потемнело в глазах…

Длинные ледяные пальцы с острыми когтями прошли сквозь мое тело, сжали сердце, не давали вздохнуть. Я мгновенно заледенела настолько, что едва смогла поднять руку. Казалось, превратилась в кусок льда. Вот так, наверное, люди и замерзают…

Но вот что удивительно: от кружева, спрятанного на моей груди, пошло легкое, ровное тепло, согревающее тело и не дающее заморозить разум. Ледяные пальцы, доходя до кружева, отдергивались от него, как от огня. "Верни, отдай… Брось на землю, что несешь, и мы оставим тебя в покое. Иначе — заморозим! Если хочешь жить — отдай! Это наше, не твое! Отдай, отдай…".

А вот не отдам! С великим трудом сделала шаг по глубокому снегу, затем другой, затем еще…

Эти призрачные силуэты… Сквозь них мне приходилось чуть ли не проламываться, и при этом, пусть даже кратком соприкосновении, на меня веяло сводящим с ума холодом. Призрачных фигур вокруг становилось все больше и больше… Они окружили меня сплошной стеной, все яростнее вертелись вокруг меня, все пронзительнее кричали мне в уши, все сильнее хлестал ветер, все яростнее сжимались ледяные пальцы. Они хватали меня за руки, били по ногам… Из пустых глазниц, появлявшихся перед лицом, несло таким неземным холодом, по сравнению с которым стылый воздух казался чуть ли не горячим. Я шла — вместе со мной двигались и они, я падала — они склонялись надо мной, я поднималась — они шарахались от меня, а затем снова шли дальше рядом. И непрекращающийся шепот в голове, требующий отдать им кружево, вернуть то, что, по их словам, я пыталась у них забрать… Единственное, что я тогда могла сделать — это смотреть в землю, чтоб не встречаться взглядом с черными провалами глаз страшных лиц вокруг…

Почему я тогда не сошла с ума, не бросила все, не вернулась домой? Очень просто: даже для меня три бессонные ночи подряд, да еще постоянный, подспудный страх в душе, непреходящее напряжение — это многовато. Вдобавок, очевидно от усталости, мной овладело странное спокойствие, почти безразличие. Позже я, вспоминая события того дня, убедила себя, что призрачные фигуры вокруг меня — это были просто последствия крайнего утомления, вечного недосыпа, а все, что меня пугало в те дни, это все мне просто пригрезилось. Этого не было, не было — и точка! А то, что ледяные пальцы сжимали сердце — так просто тогда уж очень морозно было, мало ли что замерзающему человеку на ум приходит…

Фигуры крутились возле меня всю дорогу до Мариды и отстали лишь когда я ступила на полянку перед ее домом. От мерзкого воя, с каким эти призраки исчезали в снежной круговерти, у меня чуть не лопнула голова. И еще я настолько замерзла, что уже не чувствовала ни рук, ни ног; даже внутри, казалось, застыл ледяной ком, не дающий вздохнуть, заморозивший все мысли, чувства…. До дверей домика ведуньи я добрела из последних сил и там рухнула на пороге.

После помню лишь, как Марида перебирает пальцами сверкающее серебром кружево, как она плачет счастливыми слезами, хлопочет вокруг меня. Но это мне вспомнилось много позже. Я после исполнения этого заказа довольно долго проболела. А если совсем откровенно, то очень долго. В себя я приходила чуть ли не целый год. Нет, внешне со мной все было хорошо, да вот только все это время я чувствовала себя так, будто меня постоянно грызла непонятная болезнь, вытягивающая силы, здоровье, душевное равновесие. Иногда не было сил даже пошевелиться. Кроме постоянной слабости на меня то и дело наваливались то боль, то холод, то сводящий с ума жар, то такая тоска смертная накатывала, что хоть в петлю лезь… Тяжело, муторно, жить не хочется… Ходила, как в полусне, все из рук валилось, а иногда даже сознание теряла…Исхудала я тогда до того, что самой на себя смотреть было страшно! Да и болезни липли без остановки. Но куда хуже было другое: именно тогда, в тот год, и поседели мои виски, да и сама я, как мне говорили, заметно сдала внешне…

Марида так и не сказала, для кого заказывала запретное плетение, а я не спрашивала. Не хотелось Единственное, что мне поведала тогда Марида, так это то, что за эту работу награду я получу позже. А еще за ней остается долг, и она мне его отработает. Да какие там деньги — мне даже вспоминать о том заказе ведуньи не хотелось!

По негласному договору, мы с тех пор никогда не говорили с Маридой о той истории. Я никому ни слова не проронила о запретной работе, и, думаю, что ведунья тоже молчала. Есть вещи, которые лучше запрятать в самых глубоких уголках памяти и не вспоминать никогда в жизни. Я и не вспоминала. До сегодняшнего дня…

Эта, казалось бы, надежно забытая история, вновь как наяву встала перед моими глазами, пока я шла к Мариде. Отдать ей как можно скорей этот кусочек кожи — и все, можно снова благополучно позабыть о том, давнем, жутком, страшном… Пусть ведунья разбирается в своих тайнах. Я ей больше не помощник в жутковатых делах. Мне и одного раза хватило на всю жизнь.

Ведунья опять сидела на лавочке подле дома. Глупо, но я ей даже позавидовала. Смотришь со стороны — и кажется, что у этой старой женщины нет никаких проблем. Тишина, покой, сидит себе на солнышке, дремлет потихоньку под птичий перезвон. Неподалеку от нее в узком горшке стоит букет недавно собранных колокольчиков… Любо-дорого поглядеть. Кажется, что все жизненные бури и ураганы уже давно прошли над ее головой, беды и несчастья остались в прошлом, и сейчас она в полной мере наслаждается заслуженным покоем на старости лет.

— Ну, а сегодня что случилось, Лия? Опять у тебя на душе неладно? А я тут немного вздремнула. Весь день травы собирала, сейчас только сушить их развешала…

Ага, дремлет она! Как бы не так! Глаза закрыты, а видит все, старушка кроткая. Как бы отвечая мне, ведунья открыла глаза, придирчиво меня осмотрела.

— Лия, ты как будто изменилась со вчерашнего дня? Платье красивое… Никак, меня послушалась? И прическу сменила. Неплохо… Хотя распущенные волосы тебе еще больше пойдут. Советую завивать, только не очень мелко. Н-да… Уходила ты сегодня под утро от меня одна, а сейчас в тебе что-то внутренне поменялось. Так?

Эх, ведьма старая, все-то ты видишь! Пришлось рассказать ей о моем ночном срыве, о конфликте в семье.

— Окончательно сорвалась, значит… Плохо… Ну что ж, этого и следовало ожидать. После вчерашнего, после нервного потрясения из-за Вольгастра именно этого я и опасалась. Тут уж ничего не поделаешь, Лия! Плохо дело… Очень плохо! Какие могут быть последствия для тебя — ты уже в курсе. Ох, знал бы муж Даи, как ему повезло этой ночью — благодарственными свечками бы весь храм заставил! Первый приступ у таких, как ты, не бывает сильным, иначе бы так легко твой зятек не отделался. В будущем будь очень осторожна. Кто знает: вдруг найдется внимательный глаз, враз высчитают! Уезжать тебе отсюда надо, и поскорей.

— Марида, я сама очень боюсь. Мне страшно. Если бы ты только знала, какая злость, почти безумие охватило меня сегодняшней ночью! Я себя совсем не контролировала…

— Догадываюсь. Но это еще, как говорится, цветочки. Дальше будет хуже. Нельзя тебе дома долго оставаться. Тем более, если учесть, какие у тебя отношения с мужем сестры. Как бы до беды дело не дошло…

— Знаю… Да, Марида, я ж к тебе пришла не только со своими бедами, но и по другому делу. Смотри, что мне сегодня в руки сунули, — и я вытащила из кармана лоскуток выделанной кожи. — Тебе это ничего не напоминает?

Ведунья взяла пергамент, развернула его. Через пару секунд ее лицо изменилось, она буквально впилась взглядом в пергамент, руки у нее затряслись. Она недоуменно поглядела на меня, еще раз перечитала записку и несколько секунд сидела неподвижно, приходя в себя, и собираясь с мыслями. Затем ее внимание переключилось на меня.

— Это…это… Ты где это взяла?! — ведунью как ветром снесло с лавочки. Она вцепилась в меня руками и несколько раз сильно встряхнула, причем хватка у нее оказалась не слабее, чем у давешнего хозяина каравана рабов. — Где взяла, спрашиваю!?

— Марида, успокойся! Да что это с тобой? И что здесь такое написано?

— Где взяла, отвечай?! — продолжала трясти меня ведунья. — Где?! Кто дал?! Как у тебя оказался этот пергамент?!

Ведунью было не узнать. Вечно спокойной, чуть насмешливо-ироничной женщины не было. На ее месте появилась яростная вышедшая из себя фурия, даже как будто совсем незнакомый мне человек. Испугаться ее, я, конечно, не испугалась, но смотреть на ведунью в таком состоянии мне было непривычно. Чтоб хоть немного ее успокоить, пришлось рассказать ей про невольничий караван, про то, как записка оказалась у меня в руке. Марида засыпала меня вопросами: как выглядел тот невольник, сколько ему было лет, один ли он был, сколько охранников в караване, сколько в нем невольников, ну и так далее. На вопросы ведуньи ответила, как сумела. Рассмотрела я тогда немного. Дело даже не в том, что вижу я не очень хорошо. Просто особого желания не было смотреть на людское горе. Оттого в моей памяти не отложилось и половины из того, о чем ведунья меня спрашивала. Поняв, что особого толку не добиться, и поминутно вспоминая Пресветлые Небеса, Марида потащила меня к себе в дом.

— Когда они ушли? — спросила она меня, копаясь в сундуке.

— Часов пять назад. Может и больше…

— Многовато… Ничего, догоним! Снимай свое платье, а вот это — надень! — и ведунья швырнула мне длинную холщовую рубаху, какую обычно носят самые бедные крестьянки.

— Да почему я должна ее надевать? Она мне не нравится, она старая и…

— Во-первых, твое платье слишком яркое, будет выделяться даже в лесу. К тому же тонкий шелк быстро испачкается и порвется… А во-вторых, туда, куда мы сейчас пойдем, необходима именно эта одежда.

— Я никуда не собираюсь идти!

— Мне без тебя не обойтись! Переодевайся побыстрей, время же идет!

— Марида, не сердись, но для меня хватило и прошлого раза, с тем кружевом или как там оно называется… Еще тогда я зареклась на будущее связываться с тобой и с твоими фокусами! И зачем, интересно, я тебе снова нужна? Опять нас какая-нибудь мерзость поджидает?

— Я снова нуждаюсь в твоей помощи.

— Но…

— Не тяни, собирайся. Домой всегда успеешь, да и не очень-то тебя там ждут. Не думаю, что муж Даи все глаза в окошко проглядел, тебя ожидаючи. Да и сестре твоей спокойнее, когда тебя нет дома — ведь ты и ее муженек не выносите друг друга. И вот что, возьми еще эти длинные шпильки, волосы убери в узел. По лесу не стоит идти с распущенными волосами — мало ли где ими зацепишься, а по таким следам нас всегда найти можно, если кто искать пойдет…

Марида права. Вздохнув, я стала переодеваться. Надо же, ведунья просила так, что отказать ей нет никакой возможности. Так обычно высокородные приказания отдают: не можешь им противиться, хоть никак не хочется, а подчиняешься.

Потом мы быстро шли по лесу. Старая ведунья, опираясь на палку, шла куда быстрее меня. Я же, как обычно, вовсю спотыкалась. В нашей местности леса очень густые, чего в них только не растет! Ведунья много лет ходила по нашему лесу, знала здесь каждый куст, каждую ямку…Ну, а я, после того, как мне исполнилось девять лет, и в лесу-то, считай, почти никогда не бывала. Разве что ходила по лесной дорожке к дому ведуньи. Так что ходок в заросших деревьями местах из меня никакой.

— Ты будь поосторожней, — на ходу просила меня ведунья, после очередного моего падения — Спаси нас от того Пресветлые Небеса, но если сейчас ногу растянешь, или вообще ее сломаешь… Что ж я тогда делать буду?

— А куда мы идем? — пропыхтела я.

— Узнаешь в свое время, — бросила мне ведунья. Видя, что я не успеваю за ней, сама стала идти помедленней, и на ходу объяснила мне цель нашей внезапной прогулки. — Нужно догнать невольничий караван. Ты сказала, что они ушли они из Большого Двора часов пять назад. Сейчас лето, ночи светлые, так что гнать их будут еще часа три, до темноты. Как бы охранники не подгоняли рабов, но сотня усталых людей быстро не пойдет. Да и самой охране отдых требуется. На ночевку караван не остановится там, где, кроме них, будут другие люди, то есть, ни в деревеньке, ни рядом с купеческими обозами, ни близко от большой дороги они не встанут. Значит, в любом случае, ночевать будут там, где не любят останавливаться свободные люди, то есть где-то на Болотной Косе. Туда мы и направляемся.

— Марида, расскажи мне, наконец, какое тебе дело до невольничьего каравана? Там что, оказался кто из твоих знакомых? Если ты хотела узнать что-то об одном из невольников, можно было просто попытаться нагнать их по дороге. Лошадь бы взяли, все бы побыстрей вышло… А если мы идем, чтоб попытаться забрать кого-то из невольников, то только напрасно рискуем. Это просто невозможно. Охрану ты там не видела! Сами в два счета можем в караване оказаться, и совсем не в качестве гостей. Выкинь это из своей головы!

— Увидим.

— Болотная Коса большая. Как мы их там найдем?

— Найдем, не сомневайся.

— Но Марида, до Болотной Косы дорога долгая! Мы туда полночи идти будем!

— А кто тебе сказал, что мы пойдем по дороге? Где начинается болото? Верстах в трех от поселка. Дальше дорога сворачивает и идет как бы по дуге, по краю болота. А мы пойдем прямо, по болоту…

— Марида, Пресветлые Небеса! Оно же почти непроходимо! Есть там пара мало кому известных путей через трясину, но об них лишь охотники знают, да и то не все, потому как особого желания посещать это место ни у кого нет. Плохое болото у нашего поселка, топь одна! Туда даже за ягодами стараются не соваться, себе дороже…

— Ну, это кому как! Я дорогу знаю.

— Марида, — меня раздирало любопытство, — Марида, да что такое было написано в той записке, что я тебе дала? Ты просто сама не своя с той поры, как ее прочла! Ну что ты таишься, мне же интересно знать! Расскажи, не тяни, зачем мы туда идем? Что случилось? И кто он, этот человек, из-за которого ты меня рада в болоте утопить?

— Потом. Об этом позже. Я еще сама не знаю ответа на все вопросы.

Опять крутит, опять темнит, ведьма старая! Ох, боюсь, как бы вновь не повторилась история четырехлетней давности! Радует хотя бы то, что сейчас не зима, и что нитки мне никто в руки не сует. Да и бежит старушка так, что я за ней едва поспеваю…

Когда мы дошли до края болот, с меня в три ручья лил пот, я задыхалась от быстрой ходьбы. А Мариде — хоть бы что! Крепка, ничего не скажешь! Мне до нее далеко. Пошарив среди высоких кустов, Марида сунула мне в руки длинную, хорошо оструганную палку, и себе вытащила такую же.

— Иди за мной след в след, и будь повнимательней. Не приведи, Пресветлый, если ты в болото провалишься. Вытягивай тебя потом, время теряй!

— Ох, Марида, сердца у тебя нет! Не меня тебе жаль, а времени потерянного. И почему я тебя слушаюсь? Кстати: а откуда в кустах взялись такие удобные для похода по болоту палки? И много у тебя в лесу подобных схронов наделано?

— Не болтай попусту…

Вначале болото было мелким — вода доходила мне едва по щиколотку. Но такая благодать длилась недолго. Очень скоро вода дошла нам до колен, а кое-где пришлось чуть ли не ползти по пояс в темной болотной жиже. Вода в болоте сверху была теплой, но чуть ниже явственно чувствовалась холодная бездна. Ступи чуток в сторону — сразу затянет тебя с довольным чмоканьем болотный хозяин, а у него из гостей еще никто домой не возвращался. Сомкнется над головой коричневая вода — и поминай как звали! К тому же я стала уставать, все тяжелей и тяжелей было переставлять ноги, узкая болотная тропа терялась под ногами, ступни на ней стали проскальзывать. А комаров-то здесь сколько! Они что, со всей округи сюда налетели? Ага, стараются набить себе пузо на год вперед… И нападают на все открытые части тела эти кровососы сразу целыми тучами.

Подосадовала: жаль, не додумалась заранее, в лесу, сорвать хоть пару листов багула, а ведь он попадался на нашем пути не раз. Багул — это такое приземистое растение с толстыми листьями, чем-то напоминающее молочай. Случается, что багул кое-где растет сплошными зелеными полянами. Многие из поселковых, кому недосуг часто ходить в лес, багул разводят даже на своих огородах. Правда, садить его следует лишь в самых затемненных уголках и при том следить, чтоб длинные ползучие корни багула не заполонили весь огород. А ценится он за свой запах. Раздави толстый листок с тонюсенькой кожицей — и потечет бесцветный, но очень густой и пахучий сок, не оставляющий следов ни на одежде, ни на коже. Натрешься этим соком — и ни комары, ни мошка, ни слепни-оводы тебе докучать не будут. Не скажу, что запах багула неприятен для обоняния. Горьковато-терпкий, он долго держится на коже, не менее нескольких часов, а потом снова надо натираться этим соком, если не хочешь, чтоб тебя мошкара заела. Без этого растения в нашей болотистой местности летом обходиться сложно… Тому я сейчас наглядный пример. Кажется, на мне уже нет ни одного живого места, не искусанного комарами… Ну, а на трясине багул, естественно, не растет.

Время идет, и я уже заметно выдохлась. Пот стал заливать глаза, дыхание сбилось окончательно. Скоро и ноги двигаться перестанут… А ведунья шла по болоту, и, в отличие от меня, казалось, не знала, что такое усталость. Даже на комаров внимания не обращала.

— Марида, давай отдохнем хоть минутку! — взмолилась я. — Я устала, сил нет…

— В этом болоте нельзя останавливаться даже на минуту! Затянет! Иди дальше!

— Ну, хоть на полминуты…

— Нельзя! Иди вперед! И не болтай попусту — береги силы.

И зачем только меня понесло на это болото? Пообещала же себе, что с Маридой и ее тайнами больше связываться не буду! Сидела бы сейчас дома, там сухо, тепло… Ну, залетит к нам с десяток комаров, не больше… С Медком бы поговорила… Лорн бы может что интересное из своей жизни рассказал — он много где был, много чего видел… Правда, дома еще и муженек Даи имеется, сокровище наше несказанное! Нет, уж лучше на болоте ползать, чем терпеть капризы этого красавчика и смотреть на его вечно недовольную физиономию! Хотя, когда смахиваешь с распухшего от укусов лица очередную горсть кровососов, даже зятек не кажется таким невыносимым… Это сколько же времени мы идем, заляпанные грязью, по стоячей воде над топью? Мне кажется, что бредем уже не один час.

— Марида, долго нам еще идти? Сколько нам еще маяться?

— Мы еще и половины пути не прошли. Потерпи, дальше тяжелее будет.

— Да уж куда еще тяжелее…

Старая ведунья оказалась права. Когда впереди показалась зеленая трава, я вначале обрадовалась — думала, идти будет легче! Ага, размечталась! Зыбкий зеленый ковер под ногами ходил ходуном, приходилось прилагать много сил, чтоб не оступиться и не слететь в коварные изумрудные окна трясины, мимо которых мы шли. Когда нога проваливалась в зеленый мох, то казалось — все! Сердце падало в пятки, но, слава Пресветлым Небесам, все обходилось. Один раз я все же оступилась, упала. На мое великое счастье, упала я вперед, прямо на тропу, но одной рукой все же попала в край ярко-зеленого окна. Хорошо хоть у меня хватило сообразительности опереться на другую руку с положенной поперек трясины палкой. Обошлось, но неприятное чувство, что тебя кто-то тянет вниз за руку, не желая выпускать их своих холодных пальцев — это заставило меня быть много осторожнее и меньше скулить над ухом ведуньи. Упаси Пресветлые Небеса, отвлечется Марида из-за моих стонов, с ней что случится, и вот тогда уж точно — все: мне самой отсюда ни за что не выбраться! Поэтому, когда закончился зеленый зыбун, мне сразу стало легче на душе, и болотной воде (пусть нам опять пришлось идти по скрытой тропе) я обрадовалась, как начинающемуся спасению. А уж стоило впереди, в сгущающихся сумерках, показаться приземистым соснам, я чуть не закричала от радости! Нет, Марида, делай со мной что хочешь, хоть режь на этом самом месте, обратно я болотом не пойду! Ничего со мной не случится, до родного поселка я и по проезжей дороге уж как-нибудь, да доберусь! А ты, ведьма старая, если пожелаешь, назад хоть по болоту бреди, хоть по небу лети — мне отныне до этого дела нет!

Выбравшись на берег, мы без сил упали на траву, на твердый берег. Как хорошо, что иногда можно так спокойно полежать! И не шевелиться подольше! Все-таки отдых — это дар свыше! Пресветлые Небеса, какая же я грязная! Хорошо, что мое платье у Мариды в избушке осталось, а не то на месте тонкого шелка были бы сейчас одни заляпанные грязью лохмотья! Интересно, сколько же времени мы шли через болото? Мне показалось, что не один час. Летние сумерки уже упали на землю. Хоть и лето, стоят белые ночи, а какая — никакая темнота все же наступает!

Долго разлеживаться мне Марида не дала. Присев, она, как мне показалось, вслушивалась в ночные звуки. Затем наклонилась ко мне.

— Пошли, детка!

— Куда еще?

— Хвала Пресветлому, не очень далеко! Я думала, нам куда дальше идти придется!

— Марида, ты, никак, смерти моей хочешь! Дай хоть отдышаться!

— Нет времени, детка! По дороге передохнешь!

Пришлось вставать и покорно следовать за ней. Шли мы неподалеку от кромки болота, по самому краю леса и иногда, чтоб сократить путь, опять залезали в болото. Счастье, что трясина на этом крае начиналась не у самого берега. И хотя сейчас стоят светлые северные белые ночи, в лесу, под тенью деревьев, все же достаточно темно. В наступившей темноте я почти ничего не видела вокруг, так что окончательно замазалась болотной грязью по самые уши. Маридино "не очень далеко" оказалось уж не так и близко! Когда я снова готова была заныть или без слов упасть на землю, ведунья остановилась, прислушалась.

— Почти дошли, — тихонько сказала она мне. — Детка, прошу — сейчас постарайся идти по лесу как можно тише, а когда скажу — тогда нам вообще придется добираться ползком! И не говори пока ничего — над болотом, да в тишине звуки разносятся достаточно далеко.

Я лишь согласно замотала головой. Вот уж что-что, а говорить у меня сейчас не было ни малейшего желания. Желание было только одно — спокойно полежать, причем на сухой земле и без комариного звона в ушах! Увы, последнее вряд ли осуществимо…

Земля становилась суше, под ногами то и дело стали появляться полоски песка. Мне говорили, что на Болотной Косе есть пара сухих мест, где встают на отдых путешественники из числа тех, кто не любит останавливаться на ночь на постоялых дворах. Да, точно: постепенно из тишины до нас стали доносится голоса, а затем мы увидели и свет костра. Ну, наконец-то, дошли! Последние метры до поляны мы с ведуньей преодолевали ползком. Спрятавшись в кустах у самой воды, которые к тому же густо поросли камышом и осокой, мы, под непрерывный звон полчищ комаров, сквозь густую листву и траву, смотрели на поляну, где расположился невольничий караван

Поляна была длинная, но довольно узкая, окружена высокими деревьями и начиналась прямо у дороги. А вот противоположный конец этой самой поляны уходил в болотную воду, рядом с тем местом, где находились мы с ведуньей. Судя по нескольким кострищам и довольно утоптанной земле, люди здесь останавливались частенько. Место, если можно так сказать, обычно не пустовало. Сейчас как раз в середине поляны находились невольники. Усталые люди лежали на земле. Большинство из них спали, но были и такие, что негромко разговаривали между собой. Правда, их то и дело одергивали охранники, но делали это, похоже, скорее для того, чтоб невольники побыстрее уснули, и уже стража могли позволить себе отдых. Расседланные лошади находились у дальнего края поляны, перед дорогой, подальше от болота. Там же, неподалеку, ярко горел костер — возле него весело гомонили охранники каравана. Эти тоже отдыхают, но на свой лад. Кувшин с вином шел по кругу, до нас то и дело доносился смех сидящих перед костром.

А, вот показался и хозяин каравана. Маячит у противоположного края поляны, у дороги. Ждет, что ли, кого-то? Давай, может медведя какого в гости к себе и дождешься, а нормальные люди здесь, да еще и ночью, не ходят. Нет, постоял у дороги, по поляне прошел, оглядывается, в лес свернул… Посты, наверно, проверяет. Нет, снова к краю поляны пошел… Снова у дороги стоит, вдаль сморит… Интересно, что он там потерял? Или действительно кого-то ждет? Впрочем, это не мое дело.

Куда интереснее другое: как Марида собралась забрать отсюда нужного ей невольника? Судя по всему, именно это она и хотела сделать с самого начала. Даже я видела, что не все охранники сидят у костра. Часть из них охраняла расположившийся на отдых караван и с двух сторон леса, и со стороны дороги. Время от времени охранники покрикивали даже на тех невольников, которые, как им казалось, пытались встать по каким-то своим надобностям. Единственное место, которое не охранялось — это сторона поляны, примыкающая к болоту, то есть именно там, где мы и сидели наполовину в воде, подкармливая собой всякую летающую и плавающую гадость.

Ведунья внимательно осмотрела открывшуюся перед ней картину, чуть толкнула меня в бок. "Не узнаешь кого из рабов?" Я отрицательно покачала головой — нет! Объясняла же ей уже не раз — видела нужного ей человека лишь со спины! Да и далековато сейчас от меня находились люди — с моим зрением не разглядеть лиц. Марида досадливо поморщилась, и снова повернулась к поляне. Немного позже она вновь повернулась ко мне. "Они здесь!" "Они?" "Да. Их двое. Они услышали меня, ждут помощи". Через несколько минут один из охранников, сидящих у костра, отставил в сторону только что взятый им кувшин, и пошел в нашу сторону. Ведунья сжала мою руку " Не шевелись!".

Охранник подошел к краю болота. Узким разрезом глаз он напоминает кочевников, но был чуть повыше их ростом, и кожа у него странного желтоватого оттенка. Вот его я вспомнила: там, на постоялом дворе, этот человек был одним из тех, кто сидел за столом, когда я к ним подошла. Да он и запомнился-то мне только из-за своей несколько необычной внешности, которая заметно бросалась в глаза, особенно на фоне светловолосых и белокожих жителей нашей северной страны… Кроме того, когда я просила хозяина каравана разрешения покормить людей, тот бросил короткий вопрошающий взгляд на этого желтокожего человека, который в ответ чуть равнодушно пожал плечами — решай, мол, сам. Кто же он, интересно, такой?

Желтолицый охранник стоял рядом с кустами, за которым мы прятались, и долго всматривался в глубь болота. От нас его разделяли два шага. Я боялась даже шелохнуться, хотя комары ели нас без остановки. Минуты текли одна за другой, а он все не уходил, вглядывался вдаль… Ему что-то крикнули от костра, и он, чуть недоуменно скривив губы, направился назад. Сделав пару шагов, он внезапно метнулся в кусты рядом с нами. Я даже удивиться не успела, как он выскочил из кустов, и изо всех сил стал хлестать по земле чем-то, напоминающим веревку, а затем наступил на нее сапогом. Змея! Ну да, конечно, он вытащил из кустов змею, и сейчас лихо разделывался с ней. Через секунду сверкнул нож, и отрубленная голова змеи отлетела в сторону. Нож сверкнул еще раз, и охранник привычно сдернул с еще извивающегося тонкого тела кожу. Отшвырнув целиком содранную кожицу в сторону, он понес ободранную змею к костру. Там его встретили шумным гомоном, а мужчина, что-то сказав сидящим у костра, стал рубить на куски тушку змеи и насаживать ее на вертел. О небо, неужели он ее будет есть?! Похоже на то: вертел со змеей занял свое место над костром. Им что, окорока, взятого в поселке, мало? Нет, ну точно — придурки!

Марида опять тронула меня за руку. Кажется, она что-то придумала, причем, судя по ее лицу, это была очередная редкая пакость. Наклонившись к моему уху, она тихонько, едва шевеля губами, рассказала мне свою задумку. Единственное, что я на это смогла ей ответить — так это повертеть пальцем у виска! Сомнений нет — с ума сошла, ведьма старая! Да кто ж в своем уме на такое согласится?! Только не я! Если у меня хватило ума ползти с тобой, колдунья лесная, по болоту, то это вовсе не значит, что я согласна на все твои дальнейшие глупости! Но ведунья лишь развела руками — мол, извини, поздно, вызов я уже сделала, теперь подождать надо, пока сползутся! Прости, все одно мне больше, мол, просить некого! Сделай, мол, для меня еще одно дело — не будь крайняя нужда, не заставила бы тебя на такое идти! Марида вновь отвернулась, и стала смотреть на поляну. Ну, а мне осталось лишь мечтать, что уж я сделаю с ведуньей, когда все закончится и мы будем в безопасности.

Не знаю, сколько прошло времени, во всяком случае, комары попили моей кровушки от души. Нет, Марида, я буду не я, если позже тебе такое же количество крови не попорчу! Все легче будет! Чуть дрогнувшая вода заставила меня внимательно поглядеть вокруг. Ага, так и есть: везде, где только можно — в воде, на кустах, на деревья — везде были змеи. Перед моим лицом проползла смертельно ядовитая красная болотная гадюка, а я даже не дернулась. Еще пару дней назад при виде только одной змеи, даже совсем не ядовитой, я могла поднять крик на весь поселок, а сейчас спокойно отношусь к появлению передо мной в несметном количестве самых разных змеюк. Не было ни малейшего чувства страха или опасности. То, что я почувствовала, когда прямо через меня стали переползать змеи, можно было назвать скорее любопытством. А прикосновение к моей коже их раздвоенных язычков больше напоминало ощущение, что снимаешь с себя липкую паутину… Неприятно, конечно, но перетерпеть вполне можно. Ох, все идет так, как рассказала мне Марида вчерашней ночью! Бабушка и тетушка, что же вы такое со мной сделали, а, любительницы спокойной жизни?! Вот заразы… При воспоминании о родственницах во мне стал расти гнев, но тут Марида положила мне руку на плечо: не заводись, мол, раньше времени, можешь нас выдать!

А тот желтолицый, у костра, все же почуял что-то неладное. Он отходил от костра, всматривался в ночную темноту, возвращался к костру и снова ходил по поляне. Видимо, не так он прост, этот человек, чувствует нечто, да не может пока определиться, что же именно его беспокоит. Глядя на него, остальные охранники подтянулись, расслабленности прежней нет, вино по кругу больше не ходит. Хозяин каравана тоже перестал бегать к дороге, подошел к костру и стоит настороже.

Ведунья тронула меня за плечо — готовься. Я лишь показала ей кулак, и изобразила, как буду позже ее душить. Она согласно закивала головой: согласна, только потом, мол, когда закончим наше дело, не буду возражать, делай со мной, что захочешь — и снова перевела взгляд на поляну.

Еще через пару минут над поляной раздалось жуткое змеиное шипение. Змеи появлялись на поляне отовсюду, дождем сваливались с деревьев, выползали из кустов, из травы, выныривали из воды. Казалось, что здесь собрались змеи со всего леса, самого разного вида, расцветки, величины, и конца — края этой змеиной волне, все больше захлестывающей поляну, не было. И все змеи, как одна, беспрерывно шипели… Даже меня пробрало чуть ли не до костей. Змеи свивались в клубки, ползали кругами около людей, лошадей, сотнями извивались по поляне… Просто ночной кошмар наяву.

Мгновенно лес покинуло сонное спокойствие. Люди вскакивали, не понимая ничего после сна, сбивались в толпу, стремясь укрыться от опасности за чужими спинами. Страх перед змеями — чувство, глубоко затаившееся в душе почти у каждого человека. Большинству людей неприятно видеть даже одну змею, а уж когда речь идет о сотнях и тысячах шипящих, окружающих тебя скользких созданий, то часто человек на какое-то время от страха теряет способность трезво рассуждать. Крик, визг, ругань добавляли паники на еще недавно тихой и сонной поляне. А змеи все прибывали и прибывали и скоро поляна оказалась окружена сплошным разноцветным шевелящимся кольцом. Они свисали с деревьев, с кустов, кучами громоздились то здесь, то там… Кажется, лишь середина поляны, там, где находились люди, была свободна от змей.

Я-то знала, что настоящих змей здесь вовсе не так много, как кажется. Ведунья вызвала сюда змеюк со всей округи, но оказалось, что их количество было много меньше того, какое бы требовалось для исполнения ее задумки. Мариде пришлось постараться, напустить морок, так что вперемешку с настоящими змеями было полно призрачных, но кто из обычных людей это сможет различить? Впрочем, до смерти испуганным людям было не до рассматривания каждой твари поодиночке. Вот и здесь: большинство невольников и часть охранников сбились в одну кучу посредине поляны; лишь немногие до смерти перепуганные или растерявшиеся невольники остались сидеть на земле.

Раздался крик желтолицего. На него набросились сразу не одна, а несколько змей, и мужчина безуспешно пытался сбросить их. Хотя он и сумел оторвать от себя и раздавить сапогами с десяток змей, остальные все же добрались до него и впивались в его желтую кожу своими ядовитыми зубами. На место одних, выпустивших в него свой яд, приползали другие. Через минуту крики стихли, он упал на землю и затих. Кажется, это окончательно парализовало волю всех, находящихся на поляне, как невольников, так и охранников. А вот это совсем не дело, с этим я не согласна: убивать никого мы не договаривались! На мой вопрошающий взгляд ведунья махнула рукой: не беспокойся, он живой, но нужно было, чтоб он не смог вмешаться. Очевидно, этот желтолицый тоже магией баловался, как наша Марида, и если бы разобрался в чем дело, то мог напущенный ею морок снять. Вот она мужчину временно и вывела из игры. Но его же укусила далеко не одна змея и как же он выживет от такого количества яда в крови? Ну, ведьма старая, если обманула!…

"Иди, теперь ты!" — снова толчок в спину от Мариды. "Не забудь, их двое, они не стоят, а сидят на земле, и один из них одет в синюю рубашку. Не перепутай!". Хм, вот и шла бы сама, разбиралась, кто именно ей нужен, а не гоняла меня в таком виде перед толпой мужиков! Женщина я незамужняя, без жениха осталась, а кое-кто из присутствующих здесь мужчин внешне очень даже ничего! Хотя с напущенной на меня личиной здесь мне спутника жизни, определенно, не найти. Помянув ведунью про себя всеми плохими словами, какие знала, я встала, и вышла на поляну. Мое появление окончательно перепугало людей. Несколько женщин упали в обморок. Думается, было из-за чего. Марида, напуская морок уже на меня, постаралась на славу.

Со старых, еще прадедовских времен, у нас ходят страшные сказки про змеиную царицу. Детей непослушных ими пугают. Дескать, она повелевает всеми змеями и гадами, что ползают по земле, и не приведи Пресветлые Небеса кому из людей рассердить ее! Месть ее бывает просто жуткой! А кто вздумает заступиться за человека, прогневавшего царицу, тот погибнет сам. А уж, мол, внешне страшна просто до невозможности! Вот Марида и напустила на меня ее облик.

Я не могла видеть себя со стороны, но и то, что видела, радовать не могло. Вместо старой холщовой рубахи на мне было желто — зеленое платье, переливающееся при каждом шаге, как змеиная кожа. Зеленого цвета с желтыми пятнами были и покрытые мелкими чешуйками руки, с пальцами, вдвое превышающими длину пальцев обычного человека. Про когти я уже не говорю! Длинные, острые, с которых капало нечто черное. Яд, может быть? Впрочем, и так ясно, что не сахарный сироп… Вместо ног образовался огромный змеиный хвост, тянущийся далеко за длинным платьем. На этом хвосте я и скользила по земле. Интересно, а какая же длина этой змеиной королевы? На глазок, до кончика хвоста, самое малое, метров за шесть будет. Свое лицо я не видела, но, судя по ужасу на лицах людей, ничего хотя бы немного привлекательного там не было.

Я шла, и страшный ковер из змей расступался передо мной. Вдобавок ко всему и справа, и слева от меня, как сопровождение, перекатывались клубки змей. Да уж, увиденный наяву ужас, порождение больного воображения… Остается надеяться, что среди присутствующих на поляне нет людей с больным сердцем.

Медленно подойдя к коже убитой желтолицым змеи, я присела возле нее, как бы в печали, а когда поднялась, то, оглядев притихших людей, прошипела, указав на разрезанную кожу: "Кто?". Звук моего голоса был таким мерзким, что саму чуть не стошнило. Ну, Марида, а на голос морок зачем напускать? Одной внешности мерзопакостной хватит выше крыши! И, вдобавок ко всему, я без особого восторга увидела, что при этих словах у меня изо рта высунулся длинный раздвоенный язык! Бр-р… гадость какая! Тут не то что другим — самой со стороны смотреть противно до омерзения! А впрочем, все правильно, все одно к одному: у змеиной царицы и язык должен быть, как у змеи. Да уж, о каком женихе может идти речь, если я сейчас воочию представляю собой ползающий кошмар!? Между прочим, у некоторых из присутствующих на поляне штаны намокли — это даже мои подслеповатые глаза видят! Никто в ответ на мой вопрос не произнес ни звука, и я так же медленно заскользила к людям, сбившимся посередине поляны. Толпа постаралась шарахнуться от меня, да не очень-то у них это получилось. Ну, я их понимаю: при виде такого чудовища руки-ноги не гнутся, в землю врастают, куда уж тут бежать! Тут бы на этих самых ногах суметь удержаться… Да и куда побежишь, если в шаге от тебя смертушка ползает в немеряном количестве, хвостами шевеля! Для довершения картины в обморок упали еще несколько человек. Сочувствую, вам, люди, но как раз я в этой истории крайняя, со всеми недовольствами идите к старой ведунье — это все она придумала.

А, вот, наконец, и они, мои голубчики! Один — светловолосый, ему лет за тридцать, а второму едва ли исполнилось восемнадцать, и именно на нем надета синяя рубашка. Хм, а ведь похоже что именно светловолосый мужчина, тот из двоих, что постарше, и сунул мне в руку у постоялого двора комочек… Или рулончик… В общем, то послание, из-за которого я сейчас пугаю людей. Когда народ отхлынул назад, эти двое, сидящие на земле, оказались впереди всех. Светловолосый выглядел довольно спокойным, хотя, чувствовалось, ему было жутковато, а у мальчишки глаза готовы были закатиться от ужаса. Судя по всему, он держался из последних сил. Интересно, кто вы такие будете, парни?..

Остановившись возле этой пары, я внимательно посмотрела на них. "Вы!" — прошипела я и указала на них рукой с длинным черным когтем. "Вы идете со мной!". К дернувшимся было при этих словах охранникам качнулась волна змей, и люди вновь застыли на месте. Умницы. Судя по всему, наглядный урок с желтокожим пошел вам впрок. Стойте спокойно, не шевелитесь, и будете жить долго. Правда, не знаю, насколько счастливо…

Тем временем клубки змей стали окружать выбранных мной невольников, и для мальчишки это явилось той причиной, от которой умудряются потерять сознание. Он молча упал на руки своего спутника. Тот встал, поднял безвольно обвисшее тело на плечо, сделал с ним несколько шагов, и упал уже сам. Ну, с этим понятно: гнали их не один день, почти не кормили, откуда же им сил взять? Так, и что же мне теперь прикажете делать? На себе их тащить? Не управлюсь… А время идет, охранники могут очухаться, и тогда уже мне придется ой как невесело. Сейчас, правда, всех людей на поляне от ужаса парализовало, но вечно это продолжаться не может. Вдруг они в себя придут? И Марида ничего мне не сказала, как поступать в таком случае? Вот змея…

Слава Пресветлым Небесам, мальчишка через несколько секунд пришел в себя (наверное, ведунья постаралась, не иначе), встал на ноги, и, очевидно, ничего не соображая, сам медленно побрел по направлению к болоту. Его спутник, тяжело поднявшись, последовал за ним. Когда, сопровождаемые перекатывающимися клубками змей, они скрылись в появляющемся над болотом тумане (откуда он, интересно, взялся?), я направилась вслед за ними, не отказав себе в удовольствии улыбнуться охранникам на прощание. Судя по их лицам, они не забудут мою улыбку до глубокой старости, да и там она будет будить их в ночных кошмарах. Ладно, удачи вам, люди, и счастливой дороги, ну, а мне пора поскорей уносить отсюда ноги. Или хвост. Да какая разница, что уносить, главное — поскорей!

Глава 4

Я снова возвращалась домой под утро. Надо же, годами из дома нос не высовывала, а тут второй день подряд заявляюсь неизвестно откуда ни свет, ни заря. Как вчера сказал хозяин невольничьего каравана, ставлю золотой против медяка, что сегодня днем кое-кто из местных сплетниц к нам домой придет выяснять, где это я по ночам пропадаю. Тема уж больно интересная для нашего маленького поселка. Особенно в свете последних событий. Может, подразнить их, сказать, что к Вольгастру на свидание бегаю? Да нет, пожалуй, не стоит: и так, уверена, об этой возможности уже поговорили местные кумушки и обсудили во всех подробностях. Что б такое придумать более или менее правдоподобное, чтоб поверили? Как назло, ничего подходящего на ум не приходит!

В голове совсем другое вертится. Как Марида обнимает мальчишку (родня он ей, что ли?), при этом чуть ли не рыдая в голос… Еще хорошо, что она сумела сдержаться, не стала лить слезы. Вспоминалось, как я появилась перед Маридой и вызволенными пленниками все в том же виде змеиной царицы, и как мальчишка, увидев меня, от неожиданности закричал, а светловолосый схватился за какой-то корявый сук, и хорошо еще, что этим суком меня не треснул со всего размаха, хотя намерения такие у него прослеживались. Ну, ничего страшного от этого мальчишеского вопля нет. Те, кто остался на поляне, услышав этот крик ни на что хорошее, естественно, не подумают. Решат, наверное, что я одного из уведенных пленников сожрала. Чтоб мальчишка еще разок в обморок не хлопнулся, Марида сняла с меня морок, и я снова стала человеком, правда, грязным до невозможности. Освобожденные пленники после этого немного успокоились, но все равно в мою сторону старались не смотреть. А, плевать, не очень-то и надо!

Долго разговаривать было некогда, и мы чуть ли не бегом направились назад, к тропе через болото. Ничего не поделаешь, снова придется идти по ней. Мои мечты добраться до родного поселка посуху так и остались мечтами. Увы, мне снова пришлось брести через болото, но, слава Пресветлым Небесам, хорошо хотя бы то, что мы шли назад. Скрывая нас, над болотиной стоял туман. Марида удивила меня в очередной раз, вытащив из кустов, куда мы спрятали наши палки, с которыми мы шли через болото, еще пару таких же. Думаю, при желании в том месте у болотной тропы заранее заготовленных жердей можно найти еще не одну… Ведунья, а ты у нас, как выясняется, особа весьма предусмотрительная! Не ожидала, что у тебя есть какие-то тайны! И для чего ты понаделала себе всяких ухоронок по лесу?..

Первой по болотной тропе опять шла Марида, за ней мальчишка, затем светловолосый и замыкала наш маленький отряд я. Пробираясь по болоту за спиной светловолосого, я вновь убедилась: да, это именно он сунул мне в руку ту записку, с которой и началось сегодняшнее веселье…

Как выяснилось, по болоту наши спасенные ходят еще хуже, чем я по лесу. Уже дважды нам приходилось вытаскивать мальчишку из трясины и разок в нее вляпался светловолосый. Ох, беда бедная! Ну, кто же, кроме нас, ненормальных, ходит ночью там, где и днем-то не всегда пройдешь? Нет, даю себе зарок: отныне я в болото никогда и ни за что не сунусь, пусть меня за то Марида хоть золотом пообещает осыпать с головы до ног!

Ведунья все свое внимание уделяла пленникам, и я почувствовала себя лишней. Но самое неприятное было в другом. Марида постоянно переговаривается со спасенными на неизвестном мне языке; мне же оставалось хлопать ушами, как последней дуре. Я по-прежнему ничего не понимаю. Кто эти люди, что было в записке, отчего мы сорвались с места, чтоб их спасти, почему мне пришлось изображать из себя невесть кого? Таких вопросов у меня в голове теснилось в избытке, но Марида молчит, а мне надоело впустую сотрясать воздух и спрашивать то, на что не дают пояснения. Выбраться бы отсюда на сухое и твердое место, а уж потом разберемся. Ничего, она мне на все вопросы ответит!

Оказавшись на суше, и отдышавшись, я поняла, что даже у двужильной Мариды есть предел. Она без сил сидела на земле, хватая ртом воздух. Спасенная парочка, как и я, уже пришла в себя. Нужно было идти, а куда? Я отношусь к тем людям, кто может легко заблудиться в трех соснах, а уж от болота дойти до жилища Мариды без ее помощи — для меня это почти невыполнимая задача. Пришлось мне перекидывать руку ведуньи через свое плечо, поднимать бедную с земли, и, вслушиваясь в негромкие слова, которыми она указывала, куда нам нужно идти, непонятно каким образом суметь добраться до ее домика. Парочка плелась за нами, тоже, кажется, чуть живая. У своего дома ведунья немного пришла в себя, а чуть позже стала так распоряжаться и командовать, как будто и не умирала час назад.

Между спасенными и ведуньей возник разговор, и опять на все том же неизвестном мне языке, причем мальчишка косился на меня с явным неудовольствием. Он что, боится, что я могу услышать, о чем они там секретничают? Или мешаю их милому общению? Дорогой, я единственная из всех присутствующих здесь выступаю в роли полного пенька! Да и второй тип, светловолосый, тоже поглядывал на меня с неприязнью. А, да ну вас всех! Вы оба мне тоже не очень-то и нужны!

Забрав свое зеленое платье, направилась к маленькому лесному ручейку, который звенел неподалеку от избушки ведуньи. Смыв с себя самую заметную грязь, я переоделась и вернулась к избушке. Перед ней — никого, и дверь закрыта. Надо же, еще и дверь заперта! Хорошо еще, что замок не навешала…

Бухнула ногой в дверь, и сунула выглянувшей Мариде грязную, скомканную в комок рубаху и вытащенную из волос горсть длинных шпилек.

— Забирай свой наряд, можешь повесить его на стену, как воспоминание о нашей милой прогулке!

— Ой, Лия, спасибо! Совсем из головы вылетело! Давай, это все надо поскорее сжечь!

— Что же ты добром впустую раскидываешься? Сохрани, может еще кого в нее оденешь, еще кого попугаешь.

— Да нет, — вздохнула Марида. — Это артефакты одноразового действия.

— Арте… Чего?

— Проще говоря, в печку это все надо, не то выследить смогут.

— Кто?

— Ну, пока нам это не грозит. А если эти вещи сейчас в печь — то и концов не найдут!

— Марида, может, ты мне, грешной, все же объяснишь, в чем дело? Ради чего я комаров на болоте кормила?

— Детка, давай поговорим попозже.

— Марида, я не понимаю, что творится, не могу понять, зачем я сделала ту глупость, что пришла тебе в голову сегодняшней ночью! И языка, на котором вы переговариваетесь, я тоже не знаю… Я тебе что, вещь, которой пользуются по мере необходимости, а затем, когда нужда отпадает, откидывают в сторону?

— Детка, не сердись! Я тебе все объясню, но попозже.

— Я так понимаю, что в дом к себе ты меня тоже не пригласишь, — я начала злиться.

— Тебе надо идти к себе в поселок. И срочно. Время к рассвету. Могут обратить внимание на то, что тебя нет дома.

— Еще чуть-чуть и у меня покажутся слезы умиления от твоей трогательной заботы. Лучше бы ты об этом вчера вспомнила, когда тащила меня неизвестно куда.

— Лия, иди.

— Что, боишься гостей напугать моим видом?

— Детка, перестань!

— Знаешь что, Марида, — я уже здорово разошлась. — Да ну тебя с твоими тайнами, секретами, умолчаниями! С меня хватит! Ищи себе другую такую же идиотку, и чтоб она так же тебя слушалась!

Я повернулась и пошла с поляны. Марида меня окликнула:

— Да, Лия, главное забыла тебе сказать. На всякий случай подготовься к поездке в Стольград. Может, сегодня выехать придется. Даже наверняка сегодня… Так что времени в запасе у тебя совсем немного…

— Что?! — у меня от услышанного пропали все слова, которые бы следовало сказать в ответ этой старой ведьме. — Ты что, считаешь, что мне сегодняшних ночных приключений мало? Чтоб ты знала: я в твои игры больше не играю! Сказала же: ищи себе другую дуру! Да я лучше пешком в Стольград пойду, чем поеду рядом с тобой!

— Не со мной. С этими двумя, что ты спасла сегодня. Одним им добираться сложно, могут быть проблемы, а с тобой ехать куда легче. Если с ними направлюсь я, это может привлечь ненужное внимание. Да и в поселке не поймут, отчего это я вдруг надумала сорваться с места. Ну, а ты все равно собираешься ехать в столицу. Так что поторапливайся…

— Ну, это ты уже без меры размечталась! Марида, я, конечно, знаю, что наглость — второе счастье, но не до такой же степени! Это уже чересчур даже для меня! Вот что я тебе скажу: до Стольграда как-нибудь доберусь сама, а ты для своей парочки снова сделай вызов, и пусть они на твоих змеюках ползут в столицу! Зрелище будет незабываемое!

Вот так мы с Маридой и побеседовали. Я, не помня себя от злости, вмиг домчалась до нашей речки, и с наслаждением в нее залезла — надо же было окончательно смыть с себя болотную грязь! К сожалению, этой дряни на мне еще хватает, в ручейке отмыться как следует я не сумела. Не в таком же виде в поселок возвращаться, тем более, что чистая вода так и манила к себе…

Плавая в прохладной воде, я почувствовала, как вместе с грязью с меня сходит и обида на ведунью. Пожалуй, она права и мне не стоит лезть в чужие тайны, а не то еще заденут ненароком. И, честно говоря, вспоминая случившееся, должна признаться сама себе, что неожиданно мне понравилось сегодняшнее представление, устроенное Маридой. Да и самой поучаствовать оказалось куда как интересно. Оказывается, риск — это не просто опасно! Он как вино, возбуждает и будоражит кровь и, признаюсь себе, я бы не прочь еще разок провернуть нечто подобное. А уж как приятно отдохнуть после такого удачно закончившегося дела! Мы все же молодцы: сумели и сделать задуманное, и удачно уйти!

И как хорошо, оказывается, раскинувшись на спине в пока еще темной воде, смотреть на светлеющее небо! Еще несколько дней назад одна только мысль о том, что я могу одна, ночью, купаться в нашей лесной реке, вызвала бы у меня страх. А вдруг появятся русалки, водяной, или громадная речная рыбина — закрутят, утащат на дно!.. Какие, оказывается, все это глупости! Даже если появятся — что с того? Разберусь…

А еще я поняла, как много в этой жизни проходило мимо меня! Я впервые увидела, как ночной порой в тихой речной воде на диво хороши кувшинки и лилии! Мягкий ветерок не шевелит воду, лишь кое-где идут по гладкой воде круги от плеснувшей рыбы… Тишина, покой, дремлющий лес… Небольшой туман над спокойной водой обещает жаркий день. Все ждет восхода солнца… Совсем не замечала раньше такой красоты, да и не знала о ней! Мне некстати вспомнилось, как год назад я сумела оторваться от домашних дел на несколько часов. Тогда мы с Вольгастром тоже пошли на реку. В тот навсегда запавший в память, в лучший день моей жизни, как и сегодня, тоже была теплая вода, гудение стрекоз над берегом, пенье жаворонка в небе, мокрый букет кувшинок, лилия в волосах, счастье в сердце… Тот день, те несколько часов были светом для моей души целый год. Да и сейчас я не могу о них забыть… Так, это все осталось в прошлом, и незачем лишними воспоминаниями загромождать память!

И еще я остро ощутила одно: мне не хочется возвращаться домой! Не просто не хочется, а даже сама мысль о том, что меня ждут домашние дела, вызывает сильнейшее отвращение. Будь моя воля, я бы сейчас бесконечно долго лежала в воде, ожидая, пока меня как можно дальше отнесет медленное течение, а там бы выбралась на берег, и пошла, не оглядываясь, куда глаза глядят. Желание уйти, отправиться в путь было таким сильным, обжигающе-острым, что я с великим трудом заставила себя не поддаться этому влекущему зову. Кроме сестрицы ничто меня здесь не держит. Эх, если бы не сестрица!.. Ушла бы сейчас же, не раздумывая ни секунды! Ведь где-то есть высокие горы, безбрежные степи, далекие города… Есть пыль дорог, ветер странствий, падающие ночной порой звезды с неба… Как же я хочу увидеть это хоть краешком глаза!.. А еще есть бесконечная лента дороги, ведущая в неведомые дали… Дорога… Какое волшебное, чарующее, влекущее слово!

Кажется, я излишне размечталась… Как ни хорошо купаться в реке, надо вылезать, и можно быстрей бежать домой! Время подходит коров доить и в стадо их выгонять, а кроме меня в нашем доме это сделать некому — сестрица встает куда позже. Но как же не хочется, как мне не хочется возвращаться в поселок! Готова завыть, как волк зимой, при одной только мысли о своих вечных обязанностях! Как же мне в тягость заниматься домашними делами! Второй день силой заставляю себя делать то, что привычно и не задумываясь делала многие годы.

Да, если бы не Дая, то сегодня же бросила бы все и ушла отсюда, даже не зная куда! Ох, девочка моя милая, если я уеду, то как же трудно тебе придется с нашим огромным хозяйством! Твой бездельник тебе ни в чем не поможет — это ясно. И вообще: стоит ли мне уезжать? Плохо то, что одна только мысль о домашних обязанностях вызывает у меня нечто, похожее на тошноту… Перетерплю как-нибудь это отвращение к работе, может, все постепенно вернется на привычные круги, наладится, утрясется… Ну, случилась у меня большая неприятность — несостоявшееся замужество, так это со временем у людей забудется. Оставить сестрицу одну, без защиты? Да ее же муженек разлюбезный заест, и она ему ничего сказать не сможет! С хозяйством одной ей не справиться, а оставленные деньги могут уйти быстро. Их наша радость несказанная промотает моментально… На что тогда сестрица жить будет? Я очень и очень сомневаюсь в том, что ее дорогой примется за работу. Что еще у меня за нужда в поездке, кроме неизъяснимого желания уехать подальше? Одежды нашито много? Так одежду и здесь можно продать, пусть и не так дорого. Выкинуть мне надо из головы все мысли о поездке — сестрица важнее…

Домой я все же смогла вернуться почти вовремя, и даже успела переделать все утренние дела, когда ко мне на кухню заглянула Дая.

— Лия, ты где всю ночь пропадала? И еще мне интересно, когда ты домой вернулась?

— Где была — ты знаешь. У Мариды. А домой поздно, или рано — считай, как тебе удобнее, — пришла оттого, что чем меньше я и твой разлюбезный будем видеть друг друга — тем для всех нас будет лучше!

— Ты мне зубы не заговаривай! Отвечай, где была!

— Я тебе уже сказала — у Мариды! Если мне не веришь, можешь спросить у нее. Лично я к ней больше не ходок!

— А что случилось?

— Ничего. Поссорились мы с ней.

— Ты поссорилась с ведуньей?

— Что-то похожее на то…

— Зря. Женщина она неплохая.

— Кому как, — буркнула я, не желая больше говорить на эту тему.

Сестрица помолчала, походила около меня, пожевала корочку, запивая ее молоком, поковырялась в омлете с ветчиной.

— Дая, в чем дело? Ты меня о чем-то хочешь спросить?

— Ну вообще-то, хочу… Ты только не сердись, ладно?

— Хорошо, — улыбнулась я. — И о чем же таком жутком и ужасном ты хотела у меня узнать?

— Лия, а ты уже подумала, когда поедешь в Стольград?

— Не знаю… Может, я еще и не поеду никуда.

— Ты что, передумала ехать?

— Да.

— Но почему?

— Да что мне там делать? Я выросла здесь, в поселке, и в столице буду чужим человеком. И ты сама знаешь, что нашей любимой тетушке родственники под боком не нужны.

— Нет, Лия, тебе стоит уехать. Отвлечешься немного, от работы отдохнешь. Может, в столице с каким хорошим человеком познакомишься. Ты же не будешь тянуть с отъездом, правда?

Я посмотрела на сестрицу. Она старалась не смотреть мне в глаза, делая вид, что накладывает себе в тарелку гречневую кашу с грибами.

— Так, кажется, понимаю, в чем дело. Твой настаивает на том, чтоб я уехала? Он что, не желает, чтоб я жила с вами?

— Иначе он от меня уйдет…

— Интересно, куда? Я что-то не вижу охотников взять к себе в дом этакое счастье.

— А мне интересно, почему ты второй день на себя не похожа. — Сестрица бросила тарелку с нетронутой кашей на стол — Тут дело уже не в Вольгастре. С тобой что-то произошло, правда, не могу понять, что именно. Ты изменилась даже внешне. И с моим ты раньше так не ссорилась. Отмалчивалась, если что не так. А сейчас что? На каждое его слово у тебя пять в ответ. Неужели так трудно промолчать лишний раз? Ты меня просто из себя выводишь! Почему не можешь вести себя так же, как прежде? Это же ты, именно ты начала с ним ссору, это ты довела его до того, что он может уйти от меня….

Ах, Дая, Дая, ну неужели ты не понимаешь, что никуда отсюда твой муженек не уйдет, даже если его гнать из нашего дома палкой и в три шеи? Он настоящий лентяй и бездельник, здесь для него — королевское житье, и по-настоящему захочет уйти от тебя только лишь в том случае, если найдется более богатая дурочка, готовая кормить-поить этого тунеядца и терпеть его растущие день ото дня капризы, да вот только таких безголовых, кроме сестрицы, пока что не находится. Однако говорить что-то Дае сейчас было бесполезно. Сестрица настолько попала под влияние мужа, что не воспримет никакие мои слова. Я кивнула Дае:

— Садись за стол, поговорим. В ногах правды нет…

Сестрица уселась напротив меня, глядя во все глаза. Настрой у нее был явно боевой. Похоже, она всерьез намерена защитить от меня свою семейную жизнь.

— Дая, девочка моя милая, подумай сама: на что, и как ты будешь жить, если я уеду? Ты так и не научилась мастерству, даже по дому работать не любишь, да и не умеешь, а твой разлюбезный вообще ничего тяжелей горшка со сметаной поднимать не желает!

— Лия, ты исполняешь всю работу по хозяйству и мой считает, что так и должно быть. А вот если ты уедешь, то он поймет, что ему надо работать, чтоб содержать дом и…

— Да он дня в своей жизни не проработал, и до сих пор такого желания не проявлял, а тут вдруг начнет трудиться в поте лица? Милая моя девочка, ты сама веришь в то, о чем говоришь?

— Я знаю, что говорю! И вот еще что: перестань относиться ко мне, как к малому ребенку! Перестань сюсюкать! Сколько можно?! Мне уже двадцать лет и твое бесконечное кудахтанье начинает выводить из себя!

— Да, то, что ты выросла — это заметно… Хорошо, я постараюсь сдерживаться.

— Спасибо за одолжение! Но суть не в том… Ты вмешиваешься в наши с мужем отношения. А тут еще ваша ссора… Ну Лия, ну пожалуйста, ну уезжай, и у нас с ним все наладится! Я это точно знаю! Я даже не знаю, как мне извиниться перед ним за твое поведение!

— За мое?

— Конечно! Ты его постоянно обижаешь, и в наши отношения постоянно влезаешь, хотя не имеешь на это никакого права! А уж твои последние грубые выходки вообще не имеют никакого оправдания! Ты постоянно цепляешься к нему, выводишь его из себя… Сколько это еще будет продолжаться? Прости, но сейчас ты в доме — лишняя! Мы с ним — семья, а ты… Ты же мне всегда говорила, что любишь меня, что ради меня готова на все! Так докажи это — уезжай! Ты нигде не пропадешь, сумеешь устроиться и на новом месте! А я к тебе потом в гости приеду!

Сестрица умоляюще смотрела на меня во все глаза. Моя маленькая, глупенькая, влюбленная сестрица! Ну, и что мне с ней делать?

— Солнышко, да с чего ты решила, что во всех ваших неурядицах виновата я? А может, дело в вас обоих? Ты выбрала себе в мужья человека из числа тех, кто просто не способен ни к чему хорошему, доброму. В него это просто не заложено. Их семья живет в нашем поселке не одно поколение, и за все эти десятилетия в семье твоего супруга никогда не работал ни один человек. Они все — потомственные лодыри и бездельники, не привыкшие ни к какому труду, и не делающие даже попыток изменить свое нищенское существование. Как говорит Марида, существует такая вещь, как плохая наследственность. Вот твой муженек — именно из таких, с той самой дурной наследственностью. Он не способен дать никому ни любви, ни ласки, ни тепла, зато в полной мере требует этого для себя от других. Привык только потреблять, ничего не давая взамен! Вдобавок ко всему, отсутствие хотя бы малейшего воспитания делает твоего муженька совершенно невыносимым. Он, конечно, сказочно красив, но это красота пустоцвета… Однако пользоваться своим единственным достоинством — своей внешностью, он умеет неплохо. У твоего сокровища не привито даже малейшего желания ни к труду, ни к состраданию, ни к простому человеческому обращению с другими. У него на уме другое — вцепиться зубами в то, что имеет, и насмерть держаться за достигнутое. Ты влюбилась в него по уши, и, думаешь, он этого не знает? Погоди, пройдет немного времени, он станет похожим на пиявку, сосущую твою кровь!..

— Это ты мне из собственного опыта советуешь? Не сравнивай моего мужа и Вольгастра!

— Девочка моя, ты на своего красавца, конечно, пока еще надышаться не можешь… Да только любишь ты дорогого супруга только за внешность, за красоту, а как человек твой муженек ничего не стоит! Единственное, что он сам любит и на что способен — так это ежедневный поход по постоялым дворам, где без устали хвалится тем, как хорошо он сумел устроиться в жизни. Впрочем, нет: еще он не может прожить без восхищенных вздохов влюбленных в него молоденьких дурочек! Девочка моя, как я могу оставить тебя одну с ним? Худо-бедно, но меня он побаивается, а ты… Да стоит твоему лентяю хотя бы заикнуться о том, что он может тебя оставить, как ты прямо с ума сходишь, и готова сделать все, лишь бы этого не случилось! Он скоро из тебя веревки вить будет и ты ничего не сможешь сделать, чтоб этого не произошло!

— Не суйся туда, где ты ничего не понимаешь! Так вот, что уже я хочу сказать: перестань меня поучать. Твое мнение меня не интересует по той простой причине, что это говоришь мне ты — неудачница! Причем неудачница во всем! Или ты просто-напросто перекладываешь на меня то, на чем сама обожглась? Спасибо, в таких советах не нуждаюсь! Тем более — от тебя! И не говори мне о том, чего не понимаешь! Что такое любовь — тебе не понять! Занимайся своими горшками на кухне, да грядками на огороде и не учи меня тому, о чем не имеешь ни малейшего представления!

— Дая, милая, ты меня совсем не слушаешь! Ну, постарайся же понять то, что я тебе пытаюсь сказать все это время! Не хуже меня знаешь, как говорят в поселке: краса — до венца, ум — до конца! Красы, не спорю, у него на десятерых хватит, а вот ума вовсе не наблюдается. С ним и сейчас нелегко, а дальше будет только хуже. Зачем тебе это нужно? Из-за так называемой любви? С твоей стороны она есть, и немалая. А он лишь позволяет тебе себя любить, ему с тобой просто удобно. Он уже и так, от отсутствия ума, вообразил о себе невесть что! Вместе у вас нет будущего! Одна беда и горе…

— Все сказала? — спросила меня сестрица, причем в ее голосе было нечто столь чужое и холодное, что у меня сжалось сердце. — Долго свою речь готовила? Я слушать устала… Говоришь, так называемая любовь?.. Понимаю, отчего тебя жених бросил! Ты просто не знаешь, что такое любовь, и не умеешь любить… Знаешь, кто ты на самом деле? Холодная лягушка с расчетами в голове. Лия, так дальше жить невозможно. Ты нам мешаешь, и сама это прекрасно понимаешь. Хватит, надоело! Считаю, что тебе не стоит и в дальнейшем придумывать невесть какие причины, чтоб остаться здесь. Уезжай, прошу тебя!

— Дая, но ты же совсем не приучена к хозяйству! Работать не умеешь, да и, прости за правду, не хочешь… Подумай сама: как ты будешь жить без меня? Ты просто пока еще не представляешь, что я для тебя являюсь той подпоркой, без которой придется невероятно трудно! Если останешься без меня… Я даже представить себе не могу, что с тобой может произойти! Милая, не обижайся, но возьмем для примера хотя бы сегодняшний день: когда я вернулась домой, то увидела, что ты, как обычно, ничего не сделала ни в доме, ни по хозяйству. Ни коровы с вечера не доены, ни птице, ни скотине корма не задано, вся грязная посуда как стояла на столе, так и стоит, в доме неубрано… Даже тот разбитый горшок с кашей, который твой муж бросил в меня, по-прежнему валяется у стены… Разве так можно жить?

— Ты что, упрекать меня вздумала? Спасибо, дорогая! И после этого ты еще можешь мне говорить о сестринской любви!?

— Дело не в упреках. Просто я пытаюсь тебе сказать, что без меня тебе будет прожить очень сложно. Повторяю лишь то, что только что сказала: ты совсем не приучена не только к домашней работе, но и к самому простому труду…

— Ты опять выдумываешь какую угодно отговорку, лишь бы остаться здесь, в этом доме, в этом поселке… Никак, Вольгастра намерена вернуть? Неужели больше заняться нечем?

— Перестань!

— Не смей кричать на меня! Обнаглела! За последние пару дней из-за Вольгастра ты совсем распустилась, повышаешь на меня голос! Разве я тебе это позволяла? Ну, если тебя так беспокоит, как я управлюсь с хозяйством, то сразу сообщаю тебе: найму женщину для работы и услуг. Пусть и в доме, и по хозяйству управляется!

— Одна не справится…

— Найму двух! Все, больше причин для отказа уехать нет? Или что еще собираешься придумать? Все одно у тебя ума на то не хватит! Поймешь ты, наконец, или нет: я хочу жить своей жизнью, сама, без постоянной оглядки на тебя и на твое мнение! Лия, уезжай! Устраивай свою судьбу, найди себе парня, наконец, а я останусь здесь и все у нас с мужем будет хорошо!

Ах, Дая, Дая, сестренка ты моя неразумная… Ну зачем ты меня гонишь от себя? Девочка моя, тебе одной будет тяжело…

— Дая, а что будет, если я не уеду? Возьму и останусь? Здесь мой дом, хозяйство… Я столько сил вложила во все то, что нас окружает! Вся моя жизнь здесь прошла. Все, что у нас есть — все поднято моими руками. Ну, подумай сама, как мне все бросить и уехать неизвестно куда? И вообще в поселке спокойно живется, а в мои годы начинать все заново сложновато… Все же мне уже двадцать семь лет…

— Ты… Ты не можешь так со мной поступить! Он же уйдет от меня! Это ты его не выносишь, а я его люблю! Ты что, таким образом решила мой брак разрушить?! Завидуешь мне?! Моему счастью?! Тебя бросили, и я такой же должна быть?! Не выйдет! Раз ты так со мной поступаешь, то и я сделаю с тобой то же самое! Так и знай: если он уйдет, тогда и я уйду вместе с ним! Заберу половину имущества, ту, что мне принадлежит по закону, и уйду! Оставайся здесь одна! Ты этого хочешь!?

Вот так! Ясно и четко, без недомолвок: из нас двоих Дая выбрала мужа. Я не узнавала сестрицу. На меня как будто глядел другой человек: злой, незнакомый, ненавидящий… Что ж, если так… Ладно! С тяжелым сердцем я встала из-за стола, бросив Дае:

— Пошли со мной!

Я привела сестрицу в огород, туда, где у нас начинался небольшой яблоневый сад. Да, впрочем, какой там сад — так, с десяток деревьев, среди которых находилась небольшая беседка, обвитая вьюнком, и качели.

— Зачем ты меня сюда притащила?

— Надо поговорить спокойно, чтоб твое сокровище нас не подслушало! И не спорь со мной, — подняла я руку, увидев, что Дая собирается возражать. — Хочу, чтоб ты кое- что знала. Боюсь, это тебе пригодится на будущее. Когда твой муж стал жить в нашем доме, я, зная милые нравы его бессовестной семейки, на всякий случай спрятала часть имеющегося у нас золота.

— Зачем?!

— Мне кажется, ответ очевиден. На всякий случай. Ты можешь думать о нем, что твоей душе угодно, но я на твоего супруга смотрю более трезво. Вот поэтому я ссыпала в мешочек с треть имеющегося у нас золота, добавила туда же прабабкино бриллиантовое ожерелье с сережками, украшения из сапфиров и изумрудные браслеты.

— А я все голову ломала, куда у нас самые дорогие украшения делись! На своего грешила! А это все твои проделки! Да как ты осмелилась…

— Верно, мои проделки. Считай, что таким образом я отложила для себя приданое, и спрятала его в тайнике. Денег и драгоценностей у нас, тем не менее, осталось немало. Где они у нас лежат — знаешь. Оттуда я возьму себе денег на поездку, и на первое время, чтобы обустроиться в городе. Все остальное — деньги, драгоценности, а также дом, хозяйство, имущество — все твое! Будь хозяйкой в нашем доме, а уж как-нибудь устроюсь в столице. Если твой муженек не будет швыряться деньгами направо и налево, то вам, даже не работая, на безбедную жизнь хватит надолго. А то, что я припрятала, пусть так и лежит себе в тайнике. Ты можешь открыть тайник, и взять оттуда деньги только в самом крайнем случае, если не будет другого выхода. Запомни, только в самом крайнем случае! Я скажу тебе, где он находится, если ты поклянешься мне, что не расскажешь о тайнике своему разлюбезному.

— Почему ты его так не любишь?

— Потому что, в отличие от тебя знаю, что от него можно ожидать. А тайник — это моя тайна, там лежит мое приданое, или же твое спасение на самый крайний случай. Договорились?

— Хорошо. Клянусь памятью матушки, что никто, кроме нас двоих, не узнает о спрятанных деньгах. Удовлетворена? И где же тайник?

— Ты стоишь рядом с ним.

— Ну, конечно же! В старой яблоне! И как я сразу не догадалась?

Когда-то, еще в раннем детстве, я нашла в стволе одной из больших яблонь нашего сада, расположенное неподалеку от земли небольшое дупло. Снаружи оно было почти незаметно, никто, кроме меня о нем не знал и это стало для меня самой большой тайной детства. Я прятала в нем красивые бусинки, стекляшки и всякую ерунду, которую так любят маленькие девочки. Даже когда я подросла и бабушка следила за каждым моим шагом, в корне пресекая малейшее непослушание, я, набравшись храбрости и выкроив минутку, бегала к своему тайному местечку, чтоб разок перебрать хранящиеся там сокровища, положить туда найденный необычный камешек, забавную щепку или чудный корешок. Позже, став взрослой, я показала тайник сестрице, но она осталась равнодушна к моим детским секретам. Сейчас я положила туда мешочек с золотом и драгоценностями, замазала глиной отверстие, и даже приложила к замазке старую кору. Потом я побелила деревья, и сейчас, не зная точно, где находится дупло, никто не сможет найти спрятанное.

Немного позже, уже в доме, сестрица, чуть виновато глядя мне в глаза, покаялась:

— Лия, не сердись, но я вчера вечером ходила к семейке Вольгастра.

— Пресветлые Небеса, зачем?

— Ожерелье им отнесла.

— Дая, но я же тебя просила сделать это после моего отъезда!

— Ну и что из того? Сегодня, завтра — какая разница! Уж очень мне хотелось в нахальную рожу твоего бывшего посмотреть, когда я с них потребую то, что нам по закону положено. Тем более что к себе в гости они меня явно не ждали. Решили, видимо, что если мы с самого начала шум поднимать не стали, и мужа моего позавчера к себе не пустили, то сейчас никто из нас и близко к их дому не подойдет. Ага, как же! Разлетелись их мечты, как дым! Пришла к ним, а там пир горой — второй день свадьбы гуляют. Большинство гостей мне незнакомо; это со стороны молодой жены родни наехало — не сосчитать! И показалось мне, что юная супруга губки надула, на мужа не смотрит — как видно, уже поссорилось с ним, а родители твоего бывшего тоже что-то не больно веселы. Ну, подошла я к Вольгастру, положила перед ним ожерелье. Так и так, говорю, возвращаем вам то единственное, чем одарили бывшую невесту за все те годы, пока были ее женихом, и больше мы вам ничего не должны. В ответ ждем и от вас того же. Понимаю, сегодня, мол, праздник у вас, гуляйте — мешать не будем, но завтра ожидаем вас с деньгами и всем прочим.

— Дая!

— Ох, что тут началось! — продолжала сестрица, не слушая меня. — Родственники молодой жены раскричались, узнав, что старая помолвка не расторгнута. Вольгастр, нагло глядя мне в глаза, заявляет, что вы давно все миром уладили между собой и он нам ничего не должен, а я вообще не имею права вмешиваться в то, что меня не касается. Его родители вздумали было шуметь — с чего это, мол, я их позорю? Но после моей просьбы назвать имя свидетеля, подтверждающего разрыв помолвки, замолчали. Впрочем, у меня создалось такое впечатление, что они б ничуть не расстроились, если бы вдруг свадьба была признана незаконной. Молодая жена ударилась в слезы, Вольгастр кинулся ее успокаивать, что, дескать, это все вранье, и мы просто желаем с них еще разок денег содрать. И вообще, оказывается, у тебя, у девы старой, с головой не все в порядке! Он, дескать, тебя жалел все эти годы, а любить никогда не любил, просто терпел! Не знал, как расстаться. А ты прилипла к нему, как смола к одежде, не отстаешь. Услышав такое, родственники молодой жены напустились на меня чуть ли не с кулаками. А я им в ответ высказала все, что думаю про Вольгастра, про его мамашу и про всю их семейку. Разорались мы друг на друга так, что стали сбегаться люди с улицы… В общем, вчера у них на свадьбе было еще то веселье…

Да, я представляю! Даже в смягченном пересказе сестрицы чувствуется, какой там вчера был скандал. Ох, беда… Вот еще неприятности на мою голову! Так ты, Вольгастр, оказывается, не любил меня, а лишь терпел? И не знал, как от меня, смолы липучей, отвязаться? Ну, милый, ну, дорогой, ну, спасибо! Теперь буду знать, что именно ты обо мне думал все то время, пока женихом считался!

Значит, пока я вчера с ведуньей по болоту ползала, здесь шум просто до небес был! Ах, Дая, Дая, девочка моя, ну зачем тебе это все надо? Как будто отвечая на мой невысказанный вопрос, сестрица напористо заговорила:

— А что, по-твоему, я должна молчать? Не дождутся! Опозорили нас на весь поселок и думают, что это сойдет им с рук! А вот не получится! Ты уедешь, а сколько они нам задолжали, напомнить? Отдавать же, похоже, у них и в намерениях нет! Пусть все об этом знают, тем более что я с них эти деньги все равно стребую!

— Да хватит вам того, что я оставляю. И перестань к ним ходить. Я ничего от них не хочу!

— Не скажи! Деньги лишними никогда не бывают, тем более, если ты уедешь. Но я с этим разберусь! Видишь ли, тут дело в другом: боюсь, что к нам в дом с утра гости повалят.

— Ты кого имеешь в виду?

— Да, прежде всего, думаю, твой бывший заявится к нам свои семейные денежки спасать, или его родственники могут объявиться за тем же. Знаешь, переоденься, а? Вдруг кто из родни молодой жены придет, и я хочу, чтоб они видели, что ты куда лучше их нежного одуванчика.

Ага, вот только незваных гостей с утра пораньше мне еще не хватало! Ну, Дая, удружила! Неприятности так и сыплются со всех сторон! Однако кое в чем она права. И все же, надо признать: какие мы, бабы, дуры! Хоть и оставил меня Вольгастр, хоть и сказал всем, что никогда не любил, а все же хочется, если он придет, выглядеть так, чтоб он пожалел, что выбрал не меня

У себя в комнате я взяла зеленое платье, и, рассмотрев, отложила его в сторону — как не умывалась в ручейке у дома ведуньи, а отмыться хорошенько тогда не сумела: кое-где на тонком зеленом шелке была видна чуть заметная грязь. Пришлось одевать то, что еще вчера было отложено для дороги — серые шелковые брюки и рубашку. Волосы уложила так же, как вчера. Повертелась перед зеркалом. Ну что ж, несмотря на вторую подряд бессонную ночь, выгляжу неплохо.

Гости не заставили себя ждать. Первой заявилась соседка-сплетница, та, что и сообщила мне о женитьбе Вольгастра. Ну, естественно, все с теми же двумя своими приятельницами. Теплой компанией ходят, чтоб сразу же последние новости обсуждать. У них что, домашних дел с утра нет?

— Здравствуйте, — сразу же ласково запела соседушка, обшарив глазами двор, и меня заодно, — Лия, а чего это ты такая нарядная с самого утра? Аль ждешь кого? Может, жениха себе какого уже приглядела? Шустра ты у нас, оказывается. Такую тихоню из себя строила, а второй день подряд домой под утро являешься. Неужто столь хороши темные ночи? Так и вспомнишь о тихом омуте, в котором кое-кто водится…

Ну, я так и знала, что в нашем поселке ничего не утаишь. Ладно, я не хотела, ты, соседка, сама напросилась.

— А то как же, жду. Женщина я теперь одинокая, а от женихов у меня с вчерашнего дня отбоя нет. Да ты уж об этом знаешь, наверное.

— Как не знать! Трех дней не прошло, как с Вольгастром рассталась, а уж любовь с кем-то на стороне закрутила. Хоть бы для вида пару седмиц подождала!

— А зачем? Да не завидуй ты мне так! Впрочем, я тебя понимаю: ты же, как рассказывают, в молодости еле-еле парня обманом сумела окрутить, бегал, говорят, от тебя, как от чумы! Не находилось для тебя женихов, как ни старалась! И насчет темных ночей не ошиблась… Эх, не знаешь ты, какая это трудная задача: из нескольких кавалеров выбрать кто получше, а на это время требуется. Ну, и звезды, конечно… Впрочем, тебе, соседушка, об этом знать уже по возрасту не полагается. Старовата. Да, дорогуша, все спросить тебя хочу: позавчера, когда ты меня Вольгастра с молодой женой встречать потащила — это что, была твоя задумка, или просьба матери моего бывшего? Вы все втроем, гости дорогие, в тот день, когда Вольгастр супругу привез, у крыльца его дома окружили меня прямо со всех сторон. Тогда я на это внимания не обратила, а сейчас думаю: если бы я что сказала тогда, при виде новоявленной молодой жены, или к Вольгастру рваться стала — на этот случай у вас для меня что придумано было? Неужто втроем меня собирались держать, да еще и рот бы заткнули? Я права?

— А хоть бы и так! Там такая юная деточка, такая нежная лебедушка, уж такая лапушка!… Не тебе чета! И то верно: зачем Вольгастру залежалый товар? Вон какую нежненькую да кроткую красавицу себе нашел! Любой мужик был бы счастлив такую жену иметь! Да еще, как оказалось, ласковую, покладистую, добрую! С уверенностью можно сказать — не промахнулся племянничек мой троюродный! Сердце радуется на молодых глядючи! Кому еще так повезет?!

— Соседушка, ты зачем ко мне с утра пожаловала? Неужто дел дома нет? — от подобных высказываний я настолько оторопела, что не могла связать двух слов, или ответить соседке так, как она того заслуживает. — Если не знаешь, чем заняться, то хоть в огород к себе загляни! Там же, кроме бурьяна да мокрицы, не растет ничего! Скоро сорняки на твоем огороде выше забора вымахают! Прополи хоть пару грядок, все толку будет больше, чем языком впустую молоть!

Но с соседки все как с гуся вода! Не получив должный отпор, и услышав растерянность в моем голосе, она продолжала петь с укоризненным лицом:

— Мой огород — не твоя заботушка! Тебя другое беспокоить должно. Вольгастр велел передать, что он на тебя очень обижен. Ты, вместо того, чтоб порадоваться за него, что он счастье свое нашел, чего устроила, а?! Ведь сама же любому да каждому твердила, что, мол, счастья ему желаешь от всего сердца, и все для того сделать готова, лишь бы он доволен был! Да уж, это твое стремление вчера было заметно! Как же тебе хотелось укусить бедного парня побольнее, да еще и при всех! А за что? За то, что он не тебя женой назвал? Сама понимать должна: не по себе ты кусок ухватить вздумала! Давным-давно в девках свой век пересидела, так что тебе кого попроще выбирать надо было, не зариться на такого добра молодца, как наш Вольгастр…

— Надеюсь, что Пресветлые Небеса послали ему именно то, что он и хотел найти, — я сдерживалась из последних сил, чтоб от души не напинать соседушке. — А ты тут с какого боку припека?

— Да все с того, что я и мать Вольгастра троюродные сестры, так что по-семейному мы помогать друг другу должны! Еще ругани нам не хватало на свадьбе! Так ведь ты не удержалась! Нет, чтоб пришла позже, поговорила наедине с Вольгастром по-хорошему! Ну, полюбилась ему другая, бывает! Так мирно все разрешить следовало. А вместо этого что удумала? На денек затаилась, а вчера сестрица твоя драгоценная там такой скандал учинила, что вспомнить страшно! Всем ясно, что не просто так, а по чужой указке! Думаешь, после этого Вольгастр к тебе вернется? Да никогда! Хоть десяток коней ему купи, а все одно своего не добьешься! Тоже мне, нашла, чем парня соблазнить можно! Не нужна ты ему, так что перестань человеку жизнь портить! И не совестно тебе нисколько, бесстыжая! Постыдилась бы хоть перед приезжими, перед родней нашей новой! Что теперь о нас люди подумают? Да, удружила ты всем нам! Вот оттого я к тебе и пришла, чтоб передать слова Вольгастра: несмотря ни на что, он тебя понимает и прощает. Обещает, что во всех недоразумениях вы разберетесь позже. Однако он требует, чтоб ты сейчас же, неотложно, пришла к ним и сказала гостям, что сестрица твоя не в себе была, когда к нему на свадьбу с руганью явилась, да и с требованиями несусветными. Да признай, что это ты ее послала на свадьбу, чтоб бедного парня перед всеми опорочить. Покайся перед людьми и за себя и за свою сестрицу. Не заставляй нас тащить тебя силой, лучше добром иди сама. И вот еще что просил тебе сказать Вольгастр: то платье зеленое, в котором ты вчера ходила, жене его приглянулось, так что он согласен принять его в качестве извинения.

Глаза соседки сверкали праведным гневом, хотя свою обличительную речь, хамскую по сути, она произнесла медовым голосом. У меня же от столь беспримерной наглости просто горло перехватило. А я-то, дурочка наивная, рассчитывала на какое-то извинение, или запоздавшее объяснение… Ты, Вольгастр, совсем обнаглел — приказы мне с нарочными шлешь! Неужто и вправду уверен, радость моя бывшая, что я по-прежнему, все так же преданно и безропотно, побегу к порогу вашего дома лишь по одному движению твоего пальца, и буду делать все, что ты захочешь? И слова эти глупые подтверждать стану, чтоб оправдать тебя перед новой родней? Нет, милый, прошли те времена! Причем у бывшего жениха, похоже, даже сомнений нет, что я по-прежнему могу ему хоть в чем-то отказать. Нет, ну надо же умудриться все так поставить с ног на голову! Оказывается, он здесь ни при чем! Бедный, невинно оклеветанный человек, жаждущий справедливости! Да еще, вдобавок ко всему, я и жену его ублажать должна!.. Детке его любимой что-то приглянулось, так я должна ее порадовать! Нет, дорогой, нет, мой милый, со всеми нынешними проблемами отныне разбирайся сам, на мою помощь не рассчитывай! А вообще-то задумка неплоха: и самому перед гостями обелиться, и меня с сестрицей жадными, истеричными дурами выставить, а обо всех остальных вопросах позже можно просто забыть, тем более что сейчас я сама должна подтвердить: дескать, все, сказанное вчера сестрицей — ложь! Как там про тебя Марида говорила? А, да: ловок, каналья! Права, ведьма старая! А вообще-то, по какому праву, бывший друг мой сердечный, ты указываешь мне, как я должна поступить?

— И еще Вольгастр просил тебе передать, — продолжала соседушка все тем же сахарным голосом. — Если покаешься перед его новой родней за то оскорбление, что вы нанесли вчера на свадьбе, то он на тебя и в будущем обиду держать не будет. Поясни людям, что не со зла ты свою сестрицу к ним послала, а с больной головы да с досады оттого, что бросил он тебя. А сейчас ты должна понять и сама, что прав был Вольгастр, не тебя выбравши…

Мне как кипятком в душу плеснули, выжигая остатки того доброго, что я пыталась сберечь только для себя. Да как у них наглости хватает мне такое заявить?!.. Да как у соседушки только язык повернулся?!..

— Вольгастр не мог такое сказать! — вырвалось у меня.

— Еще как сказал, да еще и при всех! А ты сейчас с нами пойдешь, эти слова подтвердишь…

— Спрашиваешь, что о вас люди подумают? — На крыльцо вышла сестрица. — Да что есть, то и подумают. Хуже думать все одно невозможно. Слушаю вас — и диву даюсь! Надо же такое нести! Никак вам с утра голову напекло? Все же жарко сегодня. Или за столом праздничным вчера лишнее приняли? Уж очень заметно по вашим разговорам, что хлебнули куда больше, чем нужно. Не все, видать, новая родня съела-выпила… Здравствуйте, соседи дорогие, что-то вы раненько сегодня! Соскучились, или случилось что? А ты, соседушка, что ж к нам с пустыми руками от родственников заявилась? А должок, что у них накопился, отчего не прихватила? Или нести тяжело было? Это понятно, если учесть, сколько вы нам задолжали! Тут не на одной телеге добро с деньгами везти придется! Кстати, сколько там лично от тебя на одной из телег будет находиться, не упомнишь? Ничего, я напомню! А отчего сестра твоя троюродная, свекровь свежеиспеченная, к нам сама не пришла? По-семейному, тебя послала? А, понимаю: она занята, приданое, полученное за невестой, пересчитывает! Да, там точно сбиться легко! А Вольгастр почему самолично нам на глаза не явился, коли так разобижен? Или все же стыдно ему? В глаза бы нам сказал то же самое, что вас просил передать. Аль не решается? Боится молодую жену хоть на мгновение одну оставить: как бы красоту такую несказанную не украл кто?! Ну что же, дело хорошее! Пусть за порядком в своей молодой семье бдит! Однако что-то я не заметила особого веселья у сестры твоей троюродной вчера за столом! Сидит, как в воду опущенная! Никак, внуку будущему не рада?

Ну, Дая в своей стихии! Впрочем, соседка тоже не промах, и через минуту на нашем дворе разыгралась целая буря. Колкости, ругань, взаимные обвинения… Этак скоро у нас скоро и до выяснения на кулаках дойдет! Привлеченные шумом, во двор стали заглядывать не только другие соседи, но и прохожие с улицы — не каждый день такую бабскую свару увидишь и услышишь. Некоторые стояли в воротах и оттуда наблюдали за происходящим. Трудно сказать, кому из двоих больше сочувствовали, но слушали с явным удовольствием.

А я стояла в стороне и чувствовала, как во мне начинает потихоньку нарастать гнев на всех: на соседку-сплетницу, на заглядывающих к нам во двор любопытных, на Вольгастра, укрывшегося от неприятностей за бабскими юбками, на сестрицу, которая шумит не хуже остальных… Вся эта история стала вызывать у меня зло и раздражение. Хватит, надоело! Нарастало желание выкинуть их всех со двора подальше, пусть там кричат!

Не знаю, может, я и выполнила бы свое намерение, да тут у нас во дворе появилась Марида. А этой что надо? Кстати, глядя на нее никто не скажет, что она ночь не спала. Ведунья явно была в приподнятом настроении.

— Здравствуйте, — заговорила она. — Шумновато у вас с утра… Лия, а ведь я к тебе.

— Да пропади ты пропадом! — искренне вырвалось у меня. — Только тебя еще не хватало! Не видишь, разве, что у нас здесь творится!?

Все, кто был на дворе, притихли. Как бы к ведунье люди не относились, но все же ее немного побаивались, и обычно не грубили.

— Да ты, милая, не сердись. Помочь я тебе не смогла, не в моих это силах, да на твое счастье под утро мне вспомнилось, что есть в столице одна лекарка. Вот она, думаю, тебе поможет.

— Что!? Какая еще лекарка? Никуда не поеду! Хватит с меня!

— Марида, а что случилось? — вмешалась в разговор Дая. — Сестра разве заболела? Лия, ты почему молчишь?

— А вот пусть она тебе все и выложит, — огрызнулась я. Интересно, что Марида еще придумала, чтоб заставит меня поехать. Напрасно стараешься — с места не сдвинусь!

— Как, тебе разве Лия ничего не рассказала? — с искренним удивлением покачала головой ведунья. — Ох, Лия, стоит ли в себе все беды держать? Иногда и с родными поделиться надо! Вот уж кто, а сестра тебя всегда поддержит! Так, Даюшка?

— Конечно! Тут никаких сомнений быть не может! Так что стряслось?

Хм, опять очередную пакость придумала, ведьма старая! Интересно, как она сможет заставить меня поехать? С ее ненаглядной парочкой весьма неприятных типов, вызволенных из невольничьего каравана, пусть едет кто угодно, но не я!

— Да прибежала ко мне Лия позавчера — начала Марида. — Как узнала, что Вольгастр женился, так в ту же минуту от потрясения у нее что-то с глазами приключилось. Ладно, хоть до меня дойти сумела! Только вот беда: помочь я ей смогла лишь совсем немного. Сейчас девка вблизи еще видит, а чуть подальше уже ничего рассмотреть не может. Какой из нее сейчас работник? И как же ей дальше жить, и на что, если совсем ослепнет? И кто же слепую за себя возьмет? Да и вы тоже хороши! — повернулась ведунья к соседушке-сплетнице. — Неужели так трудно было заранее девке правду открыть? Сегодня пришли скандал закатывать, а сами что творите? Отчего раньше молчали, чего ждали? Сообщили б Лие как-то помягче известие о женитьбе ее парня или набрались бы храбрости, да договорились бы честно о разрыве помолвки — все бы с ней такой беды не случилось! Если Лия вылечиться не сумеет, то грех за это ляжет на вас! А сейчас зачем крик подняли? Или вы считаете, что одной беды девке мало? Да рассказывайте вы новой родне все, что вам заблагорассудится, а наш поселок и так правду знает: ничего не говорил Вольгастр Лие о своей свадьбе, так что и не наглейте сверх меры. Не было разрыва помолвки, и свидетелей договора вы предоставить тоже не можете. Вам бы всем Лие в ноги поклониться надо уже за то, что она спустила вашей семье такое и шум на весь свет поднимать не стала! Иногда вам, нахалам, и гнева Высоких Небес побояться не помешает! Ты же сама, трещотка, ко мне не раз приходила, спрашивала, отчего это у твоих детей счастья в жизни нет? Я тебе уже не раз говорила, да, как видно, без толку: оттого и не везет им, детям твоим, что их мать к каждой поселковой сплетне свой голос приложила, и в каждую свару сунулась, и плавает в людских бедах, как рыба в воде! Ведь Светлые Небеса через детей родителей наказывают за их грехи, да только ты этого никак в свою голову взять не хочешь Ты ж ссоры между людьми сеешь, да еще и радуешься тому! Думаешь, такие вещи просто так проходят, без последствий? Ошибаешься, мы в ответе за все свои поступки, да только ты никак не хочешь это знать, и отскакивают от тебя все мои слова, как сухой горох от стенки! И передай своей бессовестной родне: пусть ваша семья успокоится, и оставит Лию в покое.

Вот что мне доставило искреннее удовольствие, так это растерянность на лице соседушки. А поддай-ка ей еще, Марида! Сказано так, что и возразить нечего. Быстро она соседке язык укоротила. Весь поселок знает, что любимое занятие соседушки, лучшее из удовольствий — ошарашить человека неожиданной вестью, вывести его из себя, довести до слез, и с ханжеским сочувствием на лице наблюдать за этим. Вот пускай теперь подумает о том, что далеко не каждая новость без последствий может пройти. Пустяк, а мне приятно!

— Так вот, — продолжала ведунья со скорбной миной на лице, — два дня я пыталась Лие хоть немного помочь, да не в моих это силах! Стара стала, здесь кто посильней меня требуется. А она видит с каждым днем все хуже!

— Так вот в чем дело! — ахнула Дая. — А я-то голову ломаю, в толк не возьму, отчего она последние два дня ходит сама на себя непохожая! Сказать ей ничего нельзя — ко всем словам цепляется, с моим мужем постоянно ссорится, за вышивку не садится, по вечерам ее дома нет… Как подменили человека!

— Она у меня оба вечера была. Я ее лечить пыталась, да все без толку. Сестра твоя даже обиделась на меня немного за то, что я помочь ей не сумела! Поэтому и сейчас меня неласково встретила! Сколько она слез пролила за эти две ночи — не передать! А сегодня поутру Пресветлые Небеса мне помогли: вспомнилась мне та, кто Лие излечиться поможет! Собирайся, милая! Сейчас для тебя главное — время не упустить! Я тебе даже письмо для лекарки дам, чтоб помогла тебе во имя нашей с ней старой дружбы! Девка ты у нас молодая, вся жизнь еще впереди. Знаю, что летом по хозяйству работы много, но наработать ты сейчас все одно много не наработаешь, последнее зрение можешь потерять, а здоровье куда важней. По хозяйству управиться в твое отсутствие и Дая может. Ничего с тобой не случится, съездишь на лечение в столицу, вернешься оттуда зрячей! Заодно и отдохнешь немного, по приезде оттуда за работу с новыми силами примешься. Все переделаешь, что отложено было до твоего возвращения.

Народ во дворе одобрительно загудел. Всем известно, что здоровье — одна из главных ценностей. Разок его потеряешь — потом его ой как сложно восстановить! От больного проку в хозяйстве немного. Ах, Марида, ах, паразитка! Ну и хитра же ты! Это же надо суметь так все обставить, что мне сложно отвертеться от поездки! Главное, все, кто находится сейчас у нас во дворе — все единодушно с ней согласны, все ее поддерживают! Да я еще и в страдалицах оказалась! Хорошо, попытаемся отказаться по-иному!

— Да как же мне одной до столицы добраться? С незнакомыми людьми ехать не хочу, а вот если обоз какой подвернется, где наши поселковые будут — тогда другое дело! С ними в путь отправляться не побоюсь.

— И тут тебе повезло! — радостно сообщила мне Марида. — Надеюсь, мне ты доверяешь? Сейчас в Стольград от нас идет обоз, правда не наш поселковый, а из других мест, но там сын моей старой знакомой едет, вместе со своим родственником! У него племянник, парнишка, молоденький совсем, прихворнул, так он его тоже в Стольград на лечение везет. Будешь и под охраной, и на их телеге все свои сундуки заодно отвезешь! Не благодари меня и не спорь со мной! Собирайся побыстрей, не тяни, не каждый день такая возможность уехать выпадает!

— Не хочу я никуда ехать! — заявила я, но меня никто не слушал, и мнением моим никто не интересовался. Нечего, мол, слушать, заболевшего человека, все одно без толку. В таких случаях решения должны принимать здоровые люди. Вот они, сестрица и односельчане, все решили и обсудили без меня. Марида и здесь оказалась куда более ловкой, чем я со своим "не поеду". Ну, соседи — ладно… А сестрица — та вообще чуть ли не запрыгала от счастья, когда услышала о моем отъезде Как же, вот оно — желанное разрешение нашего утреннего разговора…

Как я не упиралась, но сестрица отправила меня собираться в дорогу. А что там собирать, если у меня и так уже почти все приготовлено для поездки. В одну дорожную сумку сложила свои немногочисленные пожитки, в другую — все принадлежности для рукоделия (Дае они так и так ни к чему), а в третью уложила припасы дорожные.

Оглядела свою комнату, в которой прожила всю жизнь. Надо же, даже не жаль ее покидать! А что хорошего я в ней забыла? Да ничего.

Немного постояла у кровати матушки… Прости, я ухожу…

Осталось только усмехнуться. Нет, ну надо же такому случиться: меня как волна какая подхватила и понесла по течению, а все слабые попытки удержаться на берегу ни к чему не привели! Ладно, пусть будет так. Все одно в поселке мне оставаться тяжело, а то и просто невозможно…

В конюшне взнуздала Медка. Хорошо, что сегодня Лорн его не вывел в поле. Давненько я не сидела в седле, с детства почитай, когда еще матушка не была прикована к постели. Да только навыки подобные так просто не забудешь.

Ну что, мой хороший, застоялся ты здесь? Ничего, сейчас выйдешь на свежий воздух, на зеленую траву… Взяв коня за узду, я пошла с ним к выходу, и вдруг кто-то преградил мне дорогу. Ну, конечно же, зятек любимый! В руках он держал вилы, недвусмысленно направленные на меня.

— Слышь, ты, стерва, — прохрипел он, — а ну, оставь лошадь! Она моя. Я здесь хозяин, и все, что в доме есть, все мое. А иначе….

— А что иначе?

— А то! Скажу, что ты сама на вилы сослепу напоролась! — зятек довольно заржал. Он чувствовал себя хозяином положения. — Че, не ожидала? Страшно те, зараза? Не боишься, что я те щас нос набок сверну, как ты мне, или глаз выколю? А я ведь это сделаю! Не трогай здесь ничо, здесь все мое! Поняла? Все — мое! Себе новую лошадь купишь, у тя денег много! Пшла вон отсель, и чтоб я тя в жизни больше не видал ни разу, курица слепая! И вздумай токо назад припереться! Пришибу, стерва! Втеши в свою пустую башку — тута ты никому не нужна!

Все, хватит! Сколько можно терпеть подобное?! Почувствовав, как внутри меня снова забурлила темная злость, я быстро шагнула к зятьку, легко выбив у него из рук вилы. Затем, схватив за шиворот растерявшегося супруга Даи, от души приложила его об стену, да так, что пара кур, забредших в конюшню, всполошено закудахтав, вылетели на улицу, а зятек медленно сполз по стене, схватившись за сломанную руку. Лежа на земле, он испуганно смотрел на меня. Наклонившись к ненавистному лицу, я в бешенстве прошипела:

— Ну, так что, кто здесь хозяин? Если ты до сих пор не понял, объясняю в последний раз: хозяйка здесь — Дая! А ты — никто! Так, чурбан безмозглый, взятый с улицы по причине смазливой рожи и по капризу моей сестры. Бездельник, дармоед, грязь под ногами! И живешь в этом доме лишь потому, что этого хочет Дая! Если я в будущем хоть краем уха услышу, что ты ее обижаешь, то вернусь, и живого по костям разберу. Понятно, или еще раз, для ума, повторить?

Не сдержавшись, от души пнула. Под ногой что-то отчетливо хрустнуло, а зятек затравленно взвизгнул. Похоже, пару-тройку ребер я ему дополнительно сломала. Да, когда меня охватывает злость, то вдобавок откуда-то появляются непонятные силы… Ладно, будем считать, что пока обожаемый зятек получил достаточно. Глядя в его перепуганные глаза, с трудом сдержала порыв окончательно свернуть голову красавчику. Эх, если бы не Дая, давно бы его в нашем доме не было! Или на этом свете…

Когда я вывела Медка на двор, там уже стояла телега, а в нее грузили и привязывали мои сундуки. Всем руководила сестрица. Быстро у них дело идет! Даже очень быстро. Н-да, задержаться в поселке хоть ненадолго мне явно не дадут! Усиленно спроваживают как ведунья, так и сестрица. И почему я здесь никому не нужна?

Кстати, а с кем я отправлюсь в дорогу? Рыжеватый возница при взгляде на меня отвел глаза. Великие Небеса, да это же один из спасенных! Тот, что вчера был со светлыми волосами…

— Узнала? — Это Марида подошла ко мне.

— Что-то у него после общения с тобой цвет волос поменялся. Довела, видно, мужика!

— Да нет, все куда проще. Обычная краска. Детка, у нас с тобой для разговоров слишком мало времени, да и ушей сторонних рядом много. Поэтому скажу лишь основное и то очень коротко. Я вынуждена просить тебя проводить наших друзей в столицу, да и там помочь им, чем сможешь. Лия, как это ни странно звучит, но я возлагаю надежду только на тебя. Спасенные парни… Чтоб ты знала: им одним добраться до столицы будет сложно. Они не знают многих обычаев нашей страны, могут ошибиться в тех мелочах, что бросаются в глаза, и твоя помощь может оказаться бесценной. Я сегодня просмотрела ваши линии судьбы, о том, что вас ждет на пути в Стольград. Нравится это тебе, или нет, но в твоей помощи у них возникнет нужда уже сегодня… Если появится необходимость, защити. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю, и прекрасно помнишь наш давешний разговор. Кроме того, когда об их побеге станет известно, начнутся поиски. Скорее всего, они уже начались. В невольничьем караване была клетка с почтовыми голубями, так что сообщение о пропаже двух человек уже дошло до хозяев. О Небо, как же мне жаль, что не могу поехать вместе с вами! Но нельзя, это может навести на след ищеек.

— А мне очень хочется послать тебя, и наших общих знакомых куда подальше, да все никак не получается! Может, хоть сейчас мне что объяснишь? Кто они такие, зачем им надо в столицу, кто их будет искать?

— Детка, на это совсем нет времени, и к нам может подойти кто-то посторонний. На нас и так поселковые глядят во все глаза… Парни тебе сами все по дороге расскажут. Будь на то моя воля, одних их я бы ни за что не отпустила! Но поехать с вами сейчас никак не могу! Во всяком случае, пока… Так что, детка, думай обо мне, что хочешь, ругай, как только можешь, только помоги! И еще хочу, чтоб ты знала: помнишь то необычное кружево, что ты плела по моей просьбе четыре года назад?

— Забудешь такое…

— Так вот, пора тебе узнать: ты изготовила его для одного из этих ребят, вон для того, молоденького парнишки. Этим ты спасла его от неминуемой смерти. Ну, а после того, как ты помогла мне спасти его во второй раз, мой долг перед тобой вырос еще больше. А я привыкла всегда платить долги. Позаботься о нем, прошу. И ты знаешь, что я позже попытаюсь для тебя сделать, чем постараюсь расплатиться… Если что, жди меня на постоялом дворе при храме Пресветлой Иштр. Сама знаешь, зачем.

— Ты меня что, им в няньки пристраиваешь? А если я не хочу? Была охота связываться…

— Лия, у меня совсем нет времени! Ну, сделай это ради меня! Потом все поймешь, позже…

— Марида, как же ты мне надоела!

— Детка, я знала, что ты не откажешься! Спасибо, милая! Пообещай мне, что не оставишь их одних! А если что худое произойдет, то поможешь им, чем сумеешь!

— О, Пресветлые Небеса, и зачем только я с тобой связалась?!

— А я, детка, по приезде в столицу постараюсь выполнить все, что тебе обещала!

— Твоими бы устами… — пробурчала я.

— К сожалению, только ради их безопасности и чтоб никто ничего не заметил, я на них не могу наложить ни самое простенькое маскировочное заклинание, ни заговор на удачный путь. Неизвестно, кто вам в дороге может встретиться! Не приведи того Всеблагой, попадутся на глаза знающему человеку, проверят! А так они вряд ли привлекут к себе хоть чье-то внимание: обычные обозники без следа магии. Таких простолюдинов по дорогам без числа ездит. У меня большая надежда на тебя… И запомни: на все расспросы отвечай одно — ты едешь в Стольград к лекарке! Конечно, незамужней девушке легко уколоться о дурной глаз, да и в дороге одной небезопасно, оттого ты и взяла себе охранника, а тот с собой племянника прихватил. Тоже парнишку к лекарке везет. Понятно?

— Да чего там не понять… Ну, Марида, ну, ты и…

— Потом, детка, все потом… Знаю, многое здесь непонятно, но я позже обязательно все расскажу! Правда, ты пока еще не знаешь, во что я тебя втравливаю! Обещаю, все поймешь в свое время, я отвечу на все твои вопросы, но потом, в Стольграде!

— Лия, у нас все готово, — подошла сестрица. — Сундуки привязаны, возница тебя ждет. Поторопись, не то обоз уйдет и вам его догонять придется. Ну, давай, говори!..

— О чем?

— Не притворяйся, будто ничего не понимаешь! Говори о том, что передаешь все мне…

Так вот она про что! Я должна прилюдно заявить, что навсегда передаю ей все содержащееся у нас имущество и что отныне в доме хозяйкой является Дая, а не ее старшая сестра. Я же остаюсь с тем, что сейчас увожу на телеге и в будущем не имею права ни на что претендовать. Ах, сестрица ты моя неразумная, зачем тебе все это нужно? Хотя, может, ты и права… Что ж, если тебе этого действительно хочется…

Взяла Даю за руку, подошла к толпящимся соседям. Что ж, свидетелей хватает, во всяком случае, есть кому подтвердить подлинность моих слов. Громко сказала:

— Заявляю и подтверждаю, что отныне и навсегда отдаю в руки своей сестры Даи наше хозяйство, имеющиеся деньги, дом и прочее имущество, равно как долги и прибыль. Владей и распоряжайся всем так, как сочтешь нужным.

Соседи, до того с интересом слушавшие меня, загалдели. Не каждый день на их глазах случается такое, чтоб поселок покидал кто-то из постоянных жителей, отказавшись при этом от своего имущества… Ох, и разговоров же будет сегодня вечером по всем избам и завалинкам!

А сестрица просто лучилась радостным возбуждением. В глубине души меня кольнула неприятная мысль: неужели ей так хочется, чтоб я уехала? Да нет, успокоила я себя, просто этого хочет ее муж.

Дая тем временем обняла меня, и сбивчиво заговорила:

— Лия, ты прости меня, хорошо? Просто если уедешь, то будет лучше для нас всех. У нас с ним все наладится…. Я знаю, ты нигде не пропадешь…

— Сестрица, ты ни в чем не виновата! Это все муженек тебя с пути сбивает. Кстати, о нем! Только пообещай мне, что не рассердишься.

— Не рассержусь.

— Так получилось, что мы с ним опять сцепились, и, каюсь, ему от меня здорово попало.

— Ты… что ты с ним сделала?!

— Боюсь, у него есть пара переломов. Да не бойся так — он жив…

Сестрица шарахнулась от меня, как от зачумленной. Ее красивое лицо стало злым, недобрым.

— Что?! Да как ты посмела?! Опять за свое?! — сестрица кричала так, что гомон людей на дворе стих, и все взгляды были прикованы к нам. — Я поняла: ты хочешь его убить и никуда не уезжать, по-прежнему не давая мне жить так, как я того хочу! Сколько я тебя уговаривала оставить нас в покое, не вмешиваться в наши отношения, и все без толку! Прошлый раз я простила, и ты что, решила, что и дальше будешь поступать так, как вздумается? Нет, хватит с меня! Раз ты слов не понимаешь, то вон отсюда! Убирайся!

— Дая…

— Замолчи! Ты возненавидела его с самого того момента, как он появился в нашем доме! Что, решила расквитаться с ним перед отъездом? Убить моего мужа, как обещала, не получилось? Хочешь, чтоб я одна осталась? Ну какая же ты дрянь, оказывается! Убирайся отсюда и не смей никогда возвращаться в этот дом! Никогда! Неужели ты до сих пор не поняла, что я люблю его, и он мне куда дороже тебя! Ясно? Вон отсюда!

— Сестрица…

— Слышать тебя не желаю! И видеть тоже! Как же ты мне надоела со своими проповедями, указаниями, заботами… И от разговоров соседей, что будто бы я тебе жизнью и здоровьем обязана — меня от них уже мутит, и слышать их я больше не могу! Если не поняла или оглохла, то я повторю для тебя, идиотки: он один мне дороже, чем десяток таких, как ты! Я сказала — вон отсюда! Прекрасно проживу и без тебя! Ты мне не нужна! Совсем не нужна! Или еще раз повторить? Ты мне больше не сестра!

— Дая, девочка моя, да что ты такое говоришь?!

— Ненавижу! Вон! Здесь для тебя больше нет дома! Сюда отныне дверь для тебя закрыта навсегда! Только появись — собак на тебя спущу! Сегодня же куплю таких, чтоб на куски тебя порвали, как только сунешься! И близко показываться не смей!

— Дая!..

— И еще: пусть проклятие падет на твою голову, если посмеешь назад в поселок вернуться! Заклинаю тебя от дороги назад, в этот поселок! Нет тебе с этой секунды пути в наш дом и отныне не будет!..

— Никак, сбрендила девка! — ахнули в толпе. — Да разве ж можно говорить такое?! Родной сестре! Ей же теперь назад, в отчий дом, дорога навек будет перекрыта! Не возвращаются назад после таких слов!.. А многие и вовсе попадают!..

— И пусть пропадает! — крикнула Дая, не помня себя. — И хорошо! И прекрасно! Она моего мужа опять чуть не убила! Да вы знаете, что она на его уже второй раз руку поднимает?! Два дня назад уже чуть не уморила! Первый раз я промолчала, так она сегодня опять это попыталась сделать, стерва! Стерва! Не нужна мне такая сестра! Дрянь! Дрянь! Вон отсюда, я сказала!

Услышав крик Даи, народ, все еще толпящийся на нашем дворе, притих. Опять я дала людям повод поговорить… Все смотрели на нас, а Дая, повернувшись ко мне, убежала в дом. Ясно, к дорогому направилась выяснять, что же такое я с ним сотворила. Дая, сестрица, ну зачем же ты со мной так? Почему выкидываешь из своей жизни? Знаю, что виновата, не сдержалась, но ты мне даже не дала возможности хоть что-то объяснить. Я перевела взгляд на Мариду. Надо пойти за сестрицей, все ей объяснить…

— Ничего, — вздохнула ведунья, — постарайся ее понять. Сестра твоя влюблена в своего красавца мужа до беспамятства! Мы часто любим тех, кто этого не заслуживает. Позже она поймет, насколько была не права. Но это случится не сегодня, и не завтра. И даже не послезавтра. Любые твои слова для нее сейчас — пустой звук, так что и не пытайся ей хоть что-то доказать. Бесполезно. Эх, меньше надо было твоим родным носиться с этой забалованной девчонкой и потакать всем ее капризам! Выпороли бы хоть разок эту капризулю — глядишь, в свое время ума бы поприбавилось! Я, после того, как ты уедешь, схожу к ним, посмотрю, что ты там натворила. Что, здорово допек? Жив ли?

— Увы… Жив, хотя будь моя воля… Но из-за сестрицы сдержалась.

— Молодец. Я могу лишь удивиться подобной сдержанности. Ты способна себя контролировать и это очень хорошо, хотя и крайне необычно. Почти все твои товарищи по несчастью на этом бы не остановились… Все, время вышло! Поторопитесь, а то ваш обоз уже выходит из поселка…

Под обстрелом любопытных глаз, едва сдерживая слезы, я выехала со двора. Многие смотрели соболезнующее, чуть ли не как на поминках… Я их понимаю: произнести проклятие вслед уезжающему человеку, да еще перед дальней дорогой — это почти наверняка больше никогда не увидеть того человека, на голову которого призываешь несчастье… Так что сейчас люди прощаются со мной навсегда.

Ах, Дая, Дая, девочка ты моя глупенькая! Кто ж тебя за язык тянул говорить такое? Ну, вспылила, бывает… Так ведь ты же сама успокоишься вскоре, раскаешься и начнешь себя казнить за глупые и неосторожные слова! Ах, Дая, малышка моя неразумная! В голове без остановки вертелось то, как меня обозвала сестрица… Стерва… Да уж, припечатала…

Медок шел мягко и его лиловые глаза с сочувствием посматривали на меня. Милый мой, как же мне плохо! Дая, сестрица, хоть бы ты одумалась побыстрей! Не сердись на меня, девочка! Пресветлые Небеса, нас же всего двое родных на свете осталось, не надо нам ссорится! Виновата я, конечно, но зачем же ты меня так?…

И Вольгастр… Почему-то я поверила словам соседушки. Стоит признать, что, скорей всего, она сказала правду и в точности передала мне его слова. Что самое неприятное — Вольгастр, судя по всему, нисколько не сомневался, что я прибегу к нему по первому же его зову и повторю новой родне бывшего жениха все, что он мне прикажет сказать. Видно, я его сама к такому безропотному поведению с моей стороны приучила.

Да, Марида права: высоко ты меня ценил, дорогой…

Кажется, Всеблагой призывает прощать обиды, нанесенные друг другу. Увы, но сейчас я на это, кажется, не способна! Во всяком случае пока… И особенно в отношении моего бывшего жениха. Умом-то я понимаю, что не виноват он в случившемся — сердце сильнее человека, и не властны мы над своими чувствами… Но вот того, как он обошелся со мной, и то, что захотел унизить в глазах своей молодой жены — этого простить не могу… Да, наверное, и не хочу. Надо же, а ведь такого чувства я прежде не знала! Прощала всех и за все, и винила раньше только себя, а не других…

В душе все смешалось в одну кучу. Тут и Вольгастр, окончательно отказавшийся от меня, и сестрица, выставившая из дома, и невесть откуда взявшееся знание, что назад в Большой Двор я больше никогда не вернусь… В то же время меня дурманило пьянящее, захватывающее чувство свободы…

Я настолько была поглощена своими мыслями, что немного отходить от переживаний, связанных со словами сестрицы, стала лишь когда мы уже далеко отъехали из поселка. Ничего не поделаешь, надо пережить, успокоиться. Тяжесть на сердце все одно никуда не денется. Пока надо думать о том, как добраться до Стольграда вместе со своими попутчиками. Все, неприятные воспоминания стоит временно отодвинуть куда подальше. Позже успею вновь перебрать все обиды и их причины…

Мы были последними в обозе из двух десятков телег, и, кажется, ничем не выделялись из общей массы. Я, на счастье, не была здесь единственной женщиной: на телегах впереди ехали еще две-три. Телеги в обозе были тяжело нагружены, и, так же как и наша, накрыты сверху дерюгой. Оттого определить, что именно везли обозники было сложно. Интересоваться же из любопытства считалось верхом неприличия (это мне еще Вольгастр рассказывал.) Кому хочется, тот может рассказать о своем товаре другим, но обычно этого в пути не делали. В обозе имелись и всадники, но в основном лошадьми правили крепкие мужики.

Постаравшись выкинуть на время из головы все ненужные мысли, в том числе и про ссору с сестрицей, я внимательно оглядела своих спутников и мысленно застонала. Понимаю теперь, отчего Марида попросила меня приглядеть за ними. Ну никак не похожи эти парни на обычных обозников! Прежде всего, их вид… Хотя и одеты они были как обычные крестьяне, но чувствовалось, что эта простонародная одежда им чужда. Ну не смотрится на них никак, хоть ты тресни! Ухватки совсем не крестьянские, а молоденький парнишка, хоть и сидит на телеге, правя лошадью, но взгляд лучше всяких слов говорит: "Я выше вас всех по рождению". То, что они оба не из простых людей, а из высокородных, видно сразу. Быстро вы, парни, в себя пришли после вчерашнего! Да, если будут искать целенаправленно, то любая мало-мальски внимательная стража сразу обнаружит необычную парочку. Надо что-то придумать, дабы эта парочка не так выделялись. Ведунья покрасила им волосы в рыжеватый цвет. Правда, у мальчишки, из-за природного темного цвета, рыжина получилась не такая яркая, как у его спутника. Тем не менее, мужчины стали чем-то схожи между собой, даже за родню могут сойти, хотя внешне абсолютно разные. Это единственное, что не вызывает нареканий.

И оба все так же не смотрят в мою сторону. Боятся, а может, брезгуют? Ничего, я их сейчас быстро в себя приведу.

— Значит, так, — начала я негромко. — Нам вместе добираться до столицы, так что давайте сделаем все, чтоб в пути не привлекать лишнего внимания… Скажите, а где и как вы достали телегу с лошадью.

— Да это все ваша э-э… ведунья, — заговорил после нескольких секунд молчания тот, что постарше. — У вас в поселке вчера остановились два обоза, причем направлялись они в противоположные стороны, и остановились на ночевку на разных постоялых дворах. Вот сегодня рано утром в одном обозе ведунья и купила телегу с лошадью, а в другом, в котором мы сейчас находимся, она применила к хозяину обоза небольшое внушение. Ну, чтоб взял нас с собой… Хозяин когда-то служил в армии и теперь считает, что мы с ним были наемниками в одном полку, правда, недолго. Как же не помочь добраться до столицы боевому товарищу?

— Понятно… Да, кстати, думаю, вы знаете, как меня звать. Но на всякий случай представляюсь — Лия. А как к вам обращаться?

Небольшая пауза. Парочка переглядывается между собой.

— Слушайте, мне нет никакого дела, как вас звать на самом деле. Назовите, под какими именами вы устраивались в обоз. Должна же я как-то вас звать.

— Я — Вен, а он — Дан, — неохотно произнес светловолосый.

Спорить готова, что их звать не так. Да и не подходят простые крестьянские имена этим, вне всякого сомнения, высокородным людям. Впрочем, мне до этого дела нет. А вот до чего есть дело, так это до того, что их в нынешнем облике легко раскусит первый же стражник.

— А теперь послушайте меня. Марида просила помочь вам добраться до Стольграда, не привлекая излишнего внимания. Но при взгляде на каждого из вас можно прямо на его лбу прочитать почти что полную родословную с толпой знатных предков, уходящую в невесть какие глубины веков… Да и ухватки ваши явно не крестьянские. Так что давайте придумывать вместе, как выкрутиться. Вен, давай сначала разберемся с тобой.

Светловолосый Вен. Ему лет тридцать, ну, от силы тридцать пять. Необычная внешность для наших мест… Высокий, подтянутый, быстрый. По движениям сразу понятно, что воин. Удлиненное лицо, очень тонкие, породистые черты лица, притягивающие взгляд бархатные карие глаза. Красивый мужчина. Такой не затеряется в любой толпе. От него исходит чувство уверенности в себе, в своем превосходстве, силе. Женщины к ногам таких мужчин падают, как скошенные цветы. Интересно, как же ты, такой храбрый и самоуверенный, в невольничий караван попал? Вольгастр тоже был уверен в себе, хотя ему ой как далеко до этого красавца… Стоп, а вот это лишнее!

Я достала дорожную сумку, где были сложены предметы рукоделия. Нашла там тесьму, охватила от нее два куска.

— То, что ты служил в армии, хорошо заметно. Убери свои длинные волосы, собери их в хвост на затылке и перетяни одним куском тесьмы. Другим перетяни лоб. Так у нас ходят отставные солдаты… Дальше. Ослабь пояс, не одергивай рубаху. Ты не в армии, а рубаха — не мундир. Одежда у крестьян не должна обтягивать фигуру. Рубашка над поясом пусть свисает свободно. У тебя есть с собой оружие?

— Да, имеется. Два ножа, метательные звезды, боевой топор, лук, стрелы…

— Что такое метательные звезды я не знаю. А вот ножи… Один засунь в сапог так, чтоб из рукоятка наружу торчала, другой закрепи на поясе. Ага, вот так. Там же, на спине за поясом, солдаты обычно носят боевой топор, ну да ты и сам знаешь, наверное. Лук и колчан со стрелами пусть постоянно находятся при тебе. Давай их тоже за спину. Что ж, сейчас ты выглядишь как отставной солдат, который подрабатывает охраной. И вот еще: хоть мне этого очень не хочется, но для большей достоверности я вынуждена на время дать тебе своего коня. На телеге ты смотришься совсем не к месту. Женщина, путешествующая верхом, все же притягивает взгляд посторонних, а бывший воин, вложивший все свои деньги в дорогого коня — это довольно обычное явление. Да и трудно предположить, если вдруг нас будут искать, что сбежавшие ночью люди так быстро сумеют обзавестись всем необходимым для поездки. И не радуйся так, Медка я тебе одолжу только до столицы. Дальше выкручивайся сам.

— Медок, — прошептала я, наклонившись к уху коня, — извини, но я вынуждена это сделать. Пусть он пока будет с тобой. Ладно? Ты его слушайся, но по приезде в Стольград я тебя у него заберу. Договорились?

Конь вздохнул, фыркнул, но согласился. Ему тоже не хотелось менять хозяина, даже на время, но раз так сложилось…

Дважды Вена уговаривать не пришлось. Он даже соизволил благодарно улыбнуться. Мне же пришлось садиться на его место в телеге рядом с мальчишкой, который чуть брезгливо пододвинулся. На Медке Вен смотрелся замечательно. Настоящий воин, защитник. Даже его немного заносчивый вид на коне был более чем естественен. Воплощенная наяву мечта многих женщин. Интересно, сколько лет бабонькам, тем, кто едет в нашем обозе? Если молодые, или, не приведи Пресветлые Небеса, незамужние, то как бы проблем не возникло: на такого красивого мужчину женщины не могут не обратить внимание, тем более, что он заметно выделяется на фоне простоватых возниц.

Теперь — второй, назвавшийся именем Дан. Мальчишка чуть насмешливо смотрел на меня. До сих пор он не проронил ни звука. Сидит на телеге, как на троне. Да у кого же из простых людей такая прямая спина, так расправлены плечи, кто так держит голову? А руки… Белые, хотя и в царапинах, но ухоженные, с тонкими удлиненными пальцами — смешно даже подумать, что эти руки могут держать лопату или колун для колки дров. Это руки человека, не привыкшего к тяжелой работе. Мозоли, кажется, на них тоже присутствуют, но скорее как следы от постоянных тренировок с мечом. Насмотрелась я за свою жизнь и на отставных солдат, имею представление об их ладонях… Сейчас мальчишка правил телегой, держа вожжи так, как всадники держат поводья у коня. Не пойдет! И этот его высокомерный взгляд… Крестьяне так не смотрят. Это врожденное или выработанное годами под приглядом строгих учителей. Ростом немного повыше меня, симпатичное темноглазое лицо. Внешне очень милый парнишка. Не знаю, справил ли он двадцатилетие. Скорее всего, ему лет семнадцать-девятнадцать.

Ох, ну а с тобой-то, друг, что делать? Если считаешь, что в нынешнем обличье тебя можно принять за крестьянина, то в таком случае я легко смогу сойти за жену Правителя.

— Послушай, милый, — обратилась я к мальчишке, — ты не мог бы эти несколько дней поездки сидеть не так прямо? И на простолюдина со своим надменным видом ну никак не тянешь…

Мальчишка лишь чуть заметно передернул плечами — понимай это так, как твоей душе угодно.

— Дорогой, — я стала терять терпение, — мне нет дела до того, кто ты есть на самом деле. Будь хоть сыном самого Всеблагого! Но я обещала Мариде доставить вас в Стольград в целости и сохранности, и только поэтому нам надо придумать нечто такое, чтоб вы оба на пути туда не привлекали ничьего лишнего внимания. С этим, надеюсь, согласен?

Опять все то же непонятное передергивание плечами. Он что, не желает говорить с теми, кто ниже его по рождению?

— Дан, ты меня слышишь? А может, ты меня не понимаешь? Или перед обращением к вам, уважаемый, вначале требуется получить письменное разрешение?

— Я тебя слышу и прекрасно понимаю, — наконец изволил откликнуться тот. — И не стоит повышать голос.

О, Великие Небеса! Я почти что схватилась за голову. Нет, Мариду надо убить без всяких сожалений! На нашем языке мальчишка говорил правильно, но с заметным жестковатым выговором уроженца Харнлонгра, соседнего государства. Так он оттуда! Теперь ясно, на каком языке они с ведуньей общались. Вот только при первом же досмотре или проверке, стоит ему открыть рот, как мы пропали! Если нас ищут, то уж такую отметину, как чужой говор, обязательно укажут среди главных примет. И что мне теперь делать прикажете? Такое не спрячешь. А впрочем…

— Вен, — позвала я всадника, — сейчас же нарви мне листьев подорожника.

— Зачем?

— Рви, я сказала!

Тот отъехал с весьма недовольным видом. Не привык, видимо, выполнять женские приказы. Впрочем, скоро он высыпал в нашу телегу пару десятков листьев. Я тем временем снова полезла в дорожную сумку, и, вытащив кусок полотна, оторвала от него полосу шириной в ладонь. Затем стала разминать пальцами принесенные листья и хотела было приложить их к шее мальчишки, но тот мотнул головой.

— Это еще зачем?

— А затем, что отныне и до приезда в Стольград у тебя будет болеть горло. Внутренние нарывы. И отныне при всех разговорах, при ответах на любой вопрос, ты можешь произносить лишь "да" и "нет", ну, и еще издавать пару ничего не значащих звуков. Воспаленное и обложенное горло не дает тебе говорить. А одно из лучших простонародных средств для лечения нарывов — сок подорожника, да где ж его в дороге взять! Вот и приложим листья того же подорожника тебе к шее, прибинтуем, и ни у кого не вызовет подозрения ни твоя осанка, ни то, как ты держишь голову. При нарывах на шее человек держится несколько неестественно, не так, как обычно. Да и иноземный говор таким образом можно скрыть.

— Давай просто обмотаем шею этим полотном? Не хочется прикладывать грязные листья.

— Все должно быть правдоподобно. Если нас поймают, то на шее вместо подорожника у тебя окажется железная цепь. Она, кстати, тоже не очень чистая. Так что потерпишь.

Мальчишка недовольно прищурил глаза и хотел мне что-то сказать, но сдержался. Я приложила к его шее листья и прибинтовала их полосой полотна, причем закрепила листья так, чтоб их кончики кое-где чуть выступали за край бинта. Удивительно, но полоса на шее разом разрешила все проблемы с мальчишкой. С толстой повязкой и выглядывающими из-под нее зелеными листьями парнишка вызывал сочувствие и даже забавно смотрелся. Забинтованная шея сделала естественным и его осанку, и ухватки… Дан чувствовал это и недовольно поглядывал на меня, явно желая сдернуть с шеи раздражающую полосу. Однако, когда светловолосый Вен что-то негромко сказал ему, парень немного успокоился. Меня насторожило другое: когда я бинтовала мальчишке шею, мне показалось, что кожа у него слишком горячая, да и глаза слишком уж блестят.

— Дан, ответь, только честно: ты здоров?

— Да.

— Прости, но мне показалось, что у тебя жар.

— Показалось.

— Ты уверен?

— Да.

Н-да, парень, тебя никак не назовешь интересным собеседником. Может, действительно, заболел? Вон сколько ночью по болоту ходили, а там даже летом вода холодная. Хотя, кто знает: может у них в Харнлонгра у жителей кожа более горячая, чем у нас. Да ладно, позже разберемся.

А сейчас, несмотря на саднящую горечь последнего разговора с сестрицей и тяжесть от непривычного чувства расставания с домом, в моей душе царило пьянящее ощущение свободы, радость того, что я отныне свободна! Все, не будет больше домашней работы от рассвета до рассвета, можно не торопиться с выполнением очередного срочного заказа, не нужно угождать домашним и подстраиваться под их капризы… Я вольна идти куда хочу, и делать все, что угодно моей душе! Какое счастье! А сестрица… Она добрая девочка, она вскоре перестанет сердиться, успокоится… Бедная, как же она тогда будет раскаиваться в своих неосторожных словах! Надо будет каким-то образом дать ей понять, чтоб она не очень переживала по этому поводу.

Жарко грело солнце, мерно покачивалась телега, дул легкий ветерок… Обоз тянулся по широкой дороге, проложенной среди высокого леса. Чуть шумела листва, пели птицы. Яркое солнце пронизывало светом кроны деревьев по обе стороны дороги, отчего радостным и счастливым казался даже стоявший сплошной стеной темный ельник по правую руку. Пахло разогретой хвоей. Иногда меж колючих ветвей мелькали беличьи хвосты.

Чудесный день! Как давно я не сидела без работы так, ничего не делая, никуда не торопясь, а просто отдыхая! Пресветлые Небеса, как это, оказывается, хорошо! Прислонившись к накрытым дерюгой сундукам я задремала, а потом вообще уснула. Не знаю, сколько времени я так проспала, но проснулась, услышав голоса. Рядом с нашей телегой ехал на вороном коне хозяин обоза, седоватый, крепкий мужчина. Он о чем-то разговаривал с Веном, похоже, ударился в воспоминания об их совместной службе. Мое пробуждение вызвало у хозяина заметный интерес.

— Еще одна баба в обозе. Не люблю я вас брать в дорогу, но все равно навязываетесь. Даже у меня и то жена за обозом увязалась, да не одна, а с обеими дочками. Не сидится им дома, в столицу понадобилось ехать: дед у жены умер, небольшое наследство оставил. Вот и решила моя поехать в Стольград, приданого дочерям в столице накупить. Нет, чтоб зимы дождаться, да куда там! На всю работу рукой махнули, что жена, что дочки — не терпится им деньги потратить! Ну, бабы! А тебя-то, девка, что в дорогу понесло? Летом и на своем подворье работа найдется. Не просто так спрашиваю. Времена сейчас такие, что надо знать, с кем путь делишь. Тебя, девка, взял с собой только оттого, что охранник твой мне знаком. Боевой товарищ, вместе воевали.

— Что, — улыбнулась я, — я вам настолько не нравлюсь?

— Почему же? — хозяин обоза усмехнулся и непроизвольно подкрутил усы. — Нравишься. И даже очень. Да, меня зовут Драг. Тебя, как мне передали, Лия. Вот и познакомились. Но дело в том, что такие красивые девки как ты одни обычно не ездят. С ними муж едет. Мало ли, что с такой кралей в дороге приключится! А если девка не замужем, то с нею отправляются или родители, или родственники, или друг близкий.

— Мне в столицу по делу надо, а то разве поехала бы летом!

— По какому делу?

— К лекарке надо. С глазами у меня последние дни плохо стало.

— А что же ваша ведунья?

— Так она меня туда и послала.

— Понимаю. Ну, а везешь что? Сундуки на телеге — твои? Спрашивать об этом у нас не принято, конечно, но я ж тебя не знаю. Не для лекарки ведь столько добра припасено?

— Там одежда на продажу. Я — швея. Над вышивками глаза и посадила. Раз уж поехала в столицу, то заодно надо хотя бы немного денег выручить.

Мужик лишь хмыкнул в бороду.

— Ты, девка, мне сказки не рассказывай! То, что ты плохо видишь — это заметно. Глаза щуришь. А вот почему одна едешь, да еще и охранника наняла… За охрану платить надо, и немало. Попросила бы кого из поселковых помочь добраться до столицы — они у вас тоже часто туда по делам ездят. Или бы подождала, когда от вас обоз пойдет в Стольград. С ним бы и направилась. Да и в деньгах это куда дешевле выйдет. Не хочешь говорить? Ладно, твоему охраннику я доверяю, а он за тебя поручился. Что с парнишкой-то у вас? Какой-то красный он. Болен, что ли?

Я посмотрела на Дана. Его вид мне совсем не понравился. Парень и верно на лицо покраснел, руки, держащие вожжи, заметно тряслись, а в глазах появился лихорадочный блеск.

— Это мой родственник, — вступил в разговор Вен. — Все горло внутри обложено — нарывы внутренние, вот и выглядит так. Говорить почти не может.

— Надеюсь, не заразно?

— Да ты что! Нет, разумеется! Сам знаешь, что при воспалениях бывает.

— Знаю, — вздохнул старый солдат. — Сам маялся.

— Вот и мы с племянником замаялись! Не знаем, где он эту дрянь подцепил! Наша ведунья говорит, что весной в холодной воде накупался. До тепла подождать не мог!

— Ну, с пацанами это бывает… Значит так: где-то через час-два река. Передохнем там немного, потом дальше. А вечерком мы с тобой посидим, — повернулся хозяин обоза к Вену. — Я кувшинчик припрятанный достану, службу вспомним.

Мужчина неторопливо затрусил на своем коне вдоль обоза, а мы посмотрели на Дана. Мальчишке и впрямь было плохо, хотя он и пытался это скрыть. Я потрогала его лоб; несмотря на вялое сопротивление парня, оттянула его веко, посмотрела в глаза, заставила открыть рот, задрала рукав его рубашки, посмотрела на шею и пальцы рук. То, что я увидела, мне совсем не понравилось. Вен ехал рядом, с тревогой наблюдая за моими действиями.

— Плохо дело, Вен. Скажи, в невольничьем караване не было человека, у которого на голове, сзади, у шеи, там, где кончается линия волос, была сплошная полоса коросты?

Тот растерянно посмотрел на меня. Ага, понял! Еще через пару секунд он потерянно кивнул головой.

— Таких двое было…

Приехали… Серая лихорадка. Далеко не всегда смертельно, но и хорошего тоже ничего нет. Поражает не всех, а как-то избирательно. Можно постоянно находиться с больным человеком и при том остаться здоровым, а иногда достаточно тронуть вещь заболевшего — и все, через несколько дней или недель заболеваешь сам. К вечеру у Дана должна подняться температура, затем по телу пойдет сыпь. Особенно плохо придется лицу: распухнет, глаз совсем не будет видно. Но и не это самое страшное…

Парочка уже с испугом смотрит на меня; даже их холодное высокомерие не так заметно.

— Что такое серая лихорадка, вы, думаю, знаете, — начала я. — Самое плохое в том, что к вечеру ты, дорогой мой, от сильного жара впадешь в беспамятство, у тебя начнется бред. И бредить ты начнешь на родном языке. Мало того: нас сразу же выгонят из обоза, и обозники в первом же селении обязаны будут сообщить страже о заболевшем человеке. Те примчатся и, в лучшем случае, запрут нашу компанию в каком-нибудь отдельно стоящем доме до полного выздоровления Дана, причем стража немедленно доложит о заболевании лихорадкой в столицу. О худшем случае развития событий я вообще предпочитаю умолчать. У вас в стране, думаю, тоже негласно разрешено втихую избавляться от людей, заболевших лихими болезнями. Кое на что во всех странах правители смотрят одинаково.

Мужчины растерянно помолчали, а затем Вен, с надеждой глядя на меня, спросил:

— Что будем делать?

— Во-первых, можно вернуться назад, к Мариде. Это самый простой и надежный выход. Ведунья с этой болезнью сумеет управиться за несколько дней.

— Нет! — сказал, как отрезал, мальчишка. — Разве нельзя прямо здесь что-то придумать?

— Я могла бы постараться, полечить… Но у нас с собой нет никаких лекарств, никаких трав. Надо возвращаться. Скажем обозникам, что я забыла нечто важное в поселке…

Мои спутники одновременно отрицательно замотали головами из стороны в сторону.

— Нам очень надо как можно быстрей попасть в Стольград. Ты даже представить себе не можешь, насколько это важно! Время скоро не на сутки — на часы пойдет!

— Да что у вас в столице за дело такое неотложное? Пойми же, Дан, серая лихорадка — не простая мелкая болезнь! Ты можешь умереть в дороге! Это более чем серьезная опасность!

— Не может быть даже разговора о возвращении в поселок. Причин этому много. И потом, там нас будут искать.

— Тем не менее…

— Ты не сказала, что мы можем сделать во-вторых.

Я вздохнула. Мужчины уперлись, как бараны, и не желают принимать никаких доводов. Такое впечатление, что они меня не слышат или не хотят слышать, но все равно ждут, что же я такое могу им предложить. Ох, Марида, Марида… Если бы не мое обещание тебе!.. Махнула бы рукой на эту парочку, пусть поступают, как хотят!.. Но парни и без того немало перенесли, да и просьба ведуньи…Не знаю, что ее так встревожило, но, как видно, у нее имелись на то более чем серьезные причины. Кому бы другому я отказала, да вот только не ей. Мне совсем не хотелось делать то, чем, очевидно, все же придется заняться. Вот уж не ждала, не гадала, что снова придется пойти на такое!

— То, что мы можем сделать, вам, боюсь, не понравится.

— Понравится, не понравится — в данный момент это не имеет значения, — проговорил Дан, вытирая горячечный пот с лица. — Сделай все, что только можно, и пусть никто не заметил, что я болен. Нам нельзя покидать обоз ни в коем случае! Время играет против нас!

— Но…

— Делай все, что сочтешь нужным, — бросил мне мальчишка. — Я согласен на все!

Скажите, пожалуйста, он согласен! Радость-то какая! Сейчас от счастья запрыгаю! Здесь, милый, важно, чтоб была согласна я! Но с вами, двумя хмырями высокомерными, разговаривать об этом мне не хочется.

— Тогда сделаем вот что… Скажите, Марида дала вам с собой золото или драгоценные камни для обмена?

— Да, — светловолосый кивнул головой. — У нас с собой есть и деньги и драгоценности.

— Уже хорошо. Тогда мне понадобится несколько камней из тех, что у вас имеются. Желательно, самые большие. Или же дайте какое украшение, но красивое, и хорошо, если в него вправлены крупные камни. В общем, выкладывайте, что у вас есть!

Вен принялся копаться в кошеле на поясе. Ну, хоть в этом случае поступили правильно! Деньги как раз и должны находиться у охранника, а не у сопливого мальчишки.

— Вот. Это все камни, что у нас имеются с собой. Устроит?

Да кто его знает, устроит или нет? Я пожала плечами, непроизвольно повторив жест парнишки. Взяла протянутые мне камни. Хм… Рубин. Много крупней чем те, что Вольгастр купил для молодой жены. И понравился этот камень мне куда больше. Большой, чистый, хорошо ограненный. Немалых денег стоит. Перстень с изумрудом. Такого цвета у этих камней я еще не видела — как нежная весенняя трава. Редкий цвет. И топаз. Просто золотая осенняя листва под солнцем… Восхитительно! И еще перстень, на этот раз с большим сапфиром, обрамленным мелкими бриллиантами. Красиво, нет слов! Подвеска в форме капли, целиком сделанная из черного граната, вставленная в полированную золотую пластинку. Просто чудо, до чего хороша! Крупная жемчужина в блестящей оправе, которую и жемчужиной-то назвать сложно, настолько она своей необычной формой напоминает дивный цветок…

Какое богатство! И откуда у этих мужчин подобные драгоценности? Ответ ясен — Марида снабдила в дорогу, дала вместе с деньгами. Такие камни много не весят, но по прибытии в Стольград за них у любого ювелира можно получить немало тяжелого золота. А интересно: откуда у деревенской ведуньи такие сокровища? Опять тайны? Ох, Марида, Марида…

Еще раз посмотрела на камни. Да, это действительно стоит того, чтоб рискнуть. Ну что ж, попробуем, может, что и получится.

В камнях я немного разбираюсь. Семья наша всегда была не из бедных, драгоценности кое-какие имелись, еще от прабабок скопленные. Да и в своей работе приходилось сталкиваться с тем, что приезжающие ко мне высокородные, бывало, заказывали одежду именно под имеющиеся у них фамильные драгоценности. Насмотрелась. Я и сама не раз в ювелирную лавку заглядывала — Даю или матушку чем порадовать. К тому же хозяин лавки был очень хороший человек, любую мою просьбу в первую очередь выполнял, как бы сам занят не был. Иногда мне казалось, что ему просто нравилось разговаривать со мной. И рассказчиком он был замечательным. Хотя мне постоянно было некогда, а все же выкраивала время, чтоб его послушать. Бывало, к нам домой заглядывал в долгие зимние вечера, и каждый раз мы заслушивались его историями о подземных сокровищах. Вот он-то как раз мне много чего о камнях рассказал, научил в них разбираться… Вольгастр, правда, его отчего-то даже на дух не выносил… А вот про Вольгастра вспоминать не стоит!

— На привале, Вен, занимайся телегой и лошадьми. И отвлеки людей, чтоб на нас не обращали внимания. А я с Даном отойду в лес.

— Зачем?

— Затем! — огрызнулась я, копаясь в одном из сундуков, в том, где были сложены шитые золотом одежды. — Еще раз повторяю, твое дело — отвлечь обозников, чтоб никто из них не обратил внимания на наше отсутствие. Мы — люди в обозе пришлые, никто не знает, чего от нас можно ожидать, поэтому не исключаю, что кто-то из мужчин может пойти за нами следом. Обычные меры предосторожности. Говорил же тебе хозяин обоза, что сейчас времена опасные. Я б на его месте попросила кого из надежных людей на всякий случай приглядеть за нами.

Через пару часов высокие деревья справа от дороги расступились, и мы съехали с дороги на широкую поляну, вплотную примыкающую к небольшой лесной реке. Как видно, здесь часто останавливались люди: трава была утоптана, да и потухших кострищ я насчитала не меньше десятка. Когда обоз остановился на отдых, наша телега оказалась ближе всех к лесу. Молодец, Вен, хорошо все рассчитал: теперь мы с мальчишкой можем уйти в лес на какое-то время почти незаметно.

Пока Вен, привлекая к себе всеобщее внимание, стал что-то громко рассказывать обозникам, Дан, собрав последние силы, поплелся в чащу. Я, выждав несколько секунд, направилась вслед за ним. Далеко нам уходить не стоило: вдали от поляны я легко могу заблудиться, но и вблизи стоянки обоза находиться тоже нельзя — мало ли кому в голову придет по лесу пройтись или еще по какой надобности отойти! Так, куда же нам пойти…

А, вот и подходящее местечко. Высокая, могучая ель, ветви которой свисают почти до земли. Прямо как по заказу. Спасибо вам за помощь, Пресветлые Небеса! Наверное, это самая высокая ель из всех, растущих окрест. То, что надо…

Без разговоров я приподняла тяжелые колючие ветви и кивнула мальчишке: "Заползай туда!". Вместо того чтоб выполнить то, о чем просят, сопляк стал морщить нос. Не нравится ему, видите ли! Надо становиться на четвереньки, ползти… Ну хватит, надоело смотреть на его кислую физиономию! Схватив неслуха за шиворот, я без разговоров зашвырнула мальчишку под ветви, а затем заползла туда же сама. Еловые лапы опустились за спиной, и мы оказались словно в полутемном шатре.

— Вставай на колени, — сказала я мальчишке, становясь на четвереньки и сама.

— Что-о?

— Что слышал! И давай поскорее, не тяни! Время идет. Делай все, что я тебе буду говорить.

Когда Дан, презрительно скривив губы, все же встал возле меня, я расстелила на усыпанной опавшей хвоей земле яркий, сплошь расшитый золотом платок, и положила на него камни. Сложила руки так, как однажды научила меня Марида, и зашептала:

— Леший-батюшка, кикимора-матушка, к вашей помощи прибегаю, к защите вашей взываю… Не за себя прошу, за других…

Просьба-вызов была долгой. Больше всего я боялась, что никто не отзовется или мне не хватит умения… Пришлось подождать и все время повторять воззвание. Тем не менее, я все же вздрогнула от неожиданности, услышав чуть скрипучий голос за спиной:

— Чего зовешь? Что понадобилось?

Испуганный Дан едва не шарахнулся в сторону, но я удержала его твердой рукой. Заговорила, не поворачиваясь назад.

— Прости, хозяин лесной, что от дела отрываю, да беда у нас. С ней к тебе и пришла. Сам видишь, батюшка, что парень заболел. Прошу, помоги!

— Ты, девка, меня с кем-то спутала. Я ж те не лекарь!

— Я переклада прошу.

— Это ты что, от неразделенной любви, что ли, хочешь голову в петлю сунуть? Неужто заняться больше нечем? — раздался совсем рядом дребезжащий старушечий голос. — Э, да ты, девка, не так проста, как кажешься. На кой тебе оно надо?

— Обещание я дала нашей поселковой ведунье, что позабочусь о парне. А он, видишь, заболел. Как мне теперь ей в глаза смотреть?

— Это твои проблемы, не наши. Помрет — так помрет, а выживет — его счастье.

— Я ж не за так переклад прошу сделать. Плату принесла и тебе, и хозяину.

— Вижу. Хаять не хочу — плата нас устраивает. Да вот только не люблю я с вами, с людьми, связываться. Благодарности от вас не дождешься.

— Ты меня и вправду человеком считаешь?

— А то нет? Кто ж ты еще? Конечно, человек, хотя и… — по голосу лешего было слышно, что он усмехается. — Хозяюшка болотная, ты что скажешь?

— А ты и сам видишь. Не повезло девке. Кто ж тебя из родни так осчастливил, да этак век укоротил?

— Бабушка и тетушка.

— Я всегда говорила, что вы, люди, ничего не цените. Семью ни во что не ставите. И совести у многих из вас нет. Ради своей выгоды никого не жалеете, — в старушечьем голосе слышалось явное удовлетворение. — Да, девка, не долгий ты жилец на этом свете… А знаешь, батюшка, давай сделаем, что она просит. Пусть знает, что мы куда благороднее, чем людской род. Парень-то, глянь, тоже не из простых. Я настоящую породу всегда замечу. Чую, не к худу они пришли.

— Ну, мне-то что… Раз ты не против, то давай.

Хоть бы не передумали! С них станется! Пока им не надоело предложенное развлечение, я быстро закатала рукав рубашки до локтя и себе, и Дану.

— А это что? — корявый палец с когтем ткнул в грубую полосу шрама у меня на руке.

— Один раз уже переклад делали.

— Неужто понравилось? — скрипуче рассмеялся леший. — Смотрю, так и рвешься новый получить?

— Понравиться — не понравилось, а выжить — выжила. Оттого не так и боюсь сейчас.

— Поглядим. Раз такая храбрая и знаешь, что делаешь, то вытягивай вперед руку.

Взмах у меня за спиной, резка боль, пронзившая насквозь, и моя рука оказалась распорота от локтя и до запястья. В ту же секунду кровью окрасилась и конечность Дана, правда, его отметина оказалась куда меньше моей. Я крепко прижала свою располосованную руку к ране Дана, и наша кровь смешалась. Придерживая готового грохнуться в обморок мальчишку, я вслушивалась в бормотанье скрипучего старушечьего голоса, окутывающего нас вязкой болотной тиной. Побыстрей бы все это закончилось! Я просто чувствовала, как из тела Дана уходит болезнь и затягивает свои липкие лапы в мое тело. Где-то в глубине, у сердца, появилась горячая точка. Скоро она разрастется, захватит все тело. Чуть заломило в висках, захотелось пить. Ничего, переживу, не впервой…

Я на какое-то время отвлеклась, а когда после посмотрела на землю, то ни платка, ни камня там уже не было. Бормотанья тоже было не слышно. Лишь негромко шумели деревья, да перекликались птицы. Раны на руках были покрыты чуть подсохшей корочкой — тронь, и хлынет кровь. Быстро нам ее затворили. Не мешкая, перевязала порезы заранее припасенными полосками полотна, распустила закатанные рукава. На наше счастье, кровь почти не попала на одежду, так что подозрений не будет. Ткнула побелевшего мальчишку в бок: "Пошли!". Он не шевелился, сидел, уставившись в одну точку. Такое бывает. Как видно, многовато нежданных событий для него оказалось за последние дни, особенно если до того парень находился в тепличных условиях и не привык к подобным потрясениям. Ткнула его еще раз. Бесполезно! В таком состоянии можно просидеть долго, а у нас со временем и без того туго. Извини, парень, лекаря поблизости нет, так что придется мне лечить тебя старым народным способом. Размахнувшись, от души залепила парню хорошую оплеуху, затем еще, и еще…

Подействовало. Глаза у мальчишки прояснились, приобрели осмысленное выражение. Вместе с тем пришло возмущение.

— Ты…ты… Что ты себе позволяешь?

— Что именно?

— Ну… все это…

— Поторопись, — сказала я, поднимая ветки, — время поджимает.

Выбравшись из-под ели, отряхнулись от налипших иголок. Но не прошли мы и десяти шагов, как встретили одного из возниц. Похоже, я не ошиблась — хозяин обоза послал кого-то проследить за нами. Судя по сальной ухмылке конопатого парня, он видел, как мы вылезали из-под дерева. Понятно и без слов, о чем он сейчас будет рассказывать обозникам. Не возражаю. Для нас это в любом случае куда безопасней, чем подозрение на лихую болезнь.

Когда мы подошли к обозу, я почувствовала как заслезились глаза, стали разгораться щеки, в висках закололи первые иголочки тупой боли… Надо терпеть…

Вен тем временем, выполняя мою просьбу, рассказывал что-то смешное собравшимся обозникам, и наше появление не привлекло особого внимания. Еще раз оглядела Дана придирчивым взглядом. Он все еще был растерян, даже чуть подавлен, но это ничего. А вот, что плохо, так это засохшая кровь на его руке. И у меня она имеется, при чем там ее куда больше. Пришлось и мне, и Дану идти на речку умываться.

Забравшись в телегу, я прислонилась к сундукам и закрыла глаза. Меня начинало заметно потряхивать; серая лихорадка — болезнь серьезная. Заледенели руки и ноги, хотя самой было жарко, пересохло во рту, появилась пелена в глазах. Сердце билось как сумасшедшее, кружилась голова. Жгло и дергало распоротую руку, но это переживу — боль я переношу легко. Главное сейчас — чтоб никто из обозников ничего не заподозрил! Мне надо как-то перетерпеть сутки, а то и меньше — и все наладится. Еще хорошо, что при перекладе болезнь дальше, на других людей, не распространяется, гаснет в том человеке, на которого сделан переклад. Так что Вену, если он не заболел раньше, сейчас уже ничто не грозит.

Дан снова взял в руки вожжи. Вернее, в руку. Вторая лежала обвисшей плетью на коленях. Я его понимаю: сейчас ею даже шевелить больно, но делать нечего — приходилось терпеть. Надо отдать парню должное: по нему незаметно будто что-то сильно болит, а, тем не менее, рука у него должна просто гореть от боли. И выглядел Дан куда лучше, чем до остановки. Хуже выглядела я. Не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни смотреть на залитый безжалостно-ярким солнцем лес. Накрывшись одним их одеял, лежавших в телеге, я закрыла глаза. Ой, худо мне…

О чем-то негромко переговаривались между собой Дан и подъехавший к нам Вен, и разговор шел опять все на том же, незнакомом мне языке. Да ну вас, смотреть на обоих не хочется! Если уж на то пошло, могли бы показать свое хорошее воспитание: при женщинах, как я слышала, людям благородного происхождения положено вести себя так, чтоб присутствующие дамы не чувствовали себя лишними. А эти два хмыря общаются лишь между собой и ведут себя так, как будто на меня можно махнуть рукой. И зачем я Мариду послушалась? Для чего с ними поехала? Обещала же себе, что с заморочками ведуньи больше связываться не буду! Подождала бы еще пару дней, а там, помнится, и наши поселковые в Стольград собирались ехать. Вот с ними бы я спокойно добралась до места, и никто бы из них на меня не косился и не цедил бы снисходительно сквозь зубы редкие слова. А тут не успели от поселка отойти, как уже неприятности пошли. Мне что, больше всех надо?

Сквозь горячечную дрему я слышала, как время от времени к нам подъезжает хозяин обоза или подходит кто-то из обозников, как смеются, шутят. Неплохо их Вен на привале развеселил, понравился людям, раз и сейчас его общества ищут. Не помню точно, но и я при обозниках старалась, как могла, вести себя так, чтоб ни у кого не вызвать ни малейших подозрений. Невероятным усилием воли я открывала глаза: устала баба, разморило ее на солнышке — обычное дело! Затем что-то говорила подошедшим, улыбалась, а когда рядом никого не было, то снова проваливалась в короткий сон. Хорошо еще, что к вечеру и без того жаркое солнышко стало припекать и вовсе без жалости: мой красный, распаренный вид уже никого не мог удивить — многие выглядели не лучше. И Вен, и Дан искоса поглядывали на меня, но ничего не говорили.

На ночевку расположились затемно на берегу реки. Хорошее место: мелкая трава, песок, отмель. Большая поляна продувается со всех сторон, сдувает и комаров, и мошку. И здесь старые кострища имеются — без сомнения, это одно из постоянных мест отдыха у проезжающих. Обозники выпрягали лошадей, тащили хворост и дрова. Вскоре весело заплясал огонь костра, над поляной поплыл запах еды. Надо идти к костру, хотя меньше всего мне сейчас хочется ужинать. Глаза б на еду не смотрели! Неприятен уже один вид котла с булькающим варевом! Но и не идти нельзя — это сразу привлечет внимание.

Дойдя на подгибающихся ногах до костра, я села рядом с Даном и Веном. Кто-то сунул мне в руки тарелку и кружку с горячим травяным чаем. На кашу с мясом даже смотреть не хочется, а вот чай — это именно то, что мне сейчас надо. Сунув свою тарелку Дану, я с наслаждением пила обжигающий напиток. Дан, к счастью, не стал кривить нос и с удовольствием уписывал обе порции каши. Слава Пресветлым Небесам, он, кажется, выздоравливает — вон, какой аппетит! Вен от него не отставал и даже попросил добавки. Две тощие бесцветные девицы наперебой бросились накладывать ему кашу из котла, бросая при этом сердитые взгляды друг на друга. Э, да Вен, похоже, здесь имеет немалый успех среди женщин. Вот только этого нам еще не хватало! Надеюсь, у Вена хватит ума вести себя осмотрительно.

— Девка, ты чего не ешь? — с ехидцей спросил меня конопатый возница, который видел нас с Даном в лесу. — Аппетит, что ли, не нагуляла?

— Жарко, — вздохнула я. — Не знаю, как вы можете есть на такой жаре.

— А ты сходи в лесок, остудись, — с ехидной улыбкой продолжал мужчина. — Под елочками прохладно, тенечек… А не то попроси кого из нас, подуем на тебя. Можем дуть и под елочкой. Отказываться не будем, постараемся охладить со всем старанием.

Обозники засмеялись. Пришлось улыбнуться и мне, хотя было большое желание от души врезать по ухмыляющимся лицам. Впрочем, стоит порадоваться уже тому, что никто не заподозрил в одном из нас заболевшего. Чувствую, как напрягся сидящий рядом Дан. Чуть тронула его за рукав — все в порядке, успокойся. Постаралась улыбнуться как можно беззаботней:

— Да нет, спасибо, есть у меня, кому охлаждать.

— Ну-ну… Тебе видней.

Слава Пресветлым Небесам, обозники от меня отстали. Для видимости еще немного посидев у костра, я пошла к своей телеге, потянув за собой Дана. Вслед нам раздались смешки. А, плевать, не до них. Мне сейчас действительно плохо. Вот-вот затрясет или в обморок упаду. Только б никто из сидящих у костра ничего не заметил!

— Дан, — сказала я, когда мы подошли к телеге, — боюсь, тебе предстоит посидеть ночью рядом. Дело в том, что, не приведи того Всеблагой, сегодня, как любой заболевший серой лихорадкой, я могу потерять сознание. И начну бредить вслух. Хотя бред и пойдет у меня в более легкой форме, чем у тебя, но допускать его ни в коем случае нельзя. Возьми, — я протянула Дану длинную острую иглу. Такие иглы у нас в поселке называют хомутинными и используют для сшивания кожи.

— А зачем она мне нужна?

— Затем, что если я впаду в беспамятство, ты вгоняй в меня эту иглу. И поглубже. Запомни, куда: вот сюда, в руку, или в это место на плече…

— Зачем?!

— Чтоб я в себя поскорей пришла. Трудно предположить, насколько глубоким будет беспамятство. Простой толчок в спину или рывок за руку мне не поможет. Ночью, в тишине, услышав беспорядочную речь, обозники могут понять в чем дело. А игла — очень действенная вещь, когда человек теряет сознание при серой лихорадке.

— Это же очень больно!

— Да что ты! Представляешь, а я этого и не знала! Конечно, больно! А может ты подскажешь, как еще человека можно вывести из бессознательного состояния? Методов много, но сейчас они не годятся — слишком людно вокруг. Мне надо каким-то образом перетерпеть эту ночь, а наутро легче станет.

Дан промолчал. Я забралась в телегу и почти сразу провалилась в глубокий полусон-полуявь. Несколько раз я просыпалась от острой боли и снова закрывала глаза, оказываясь в блаженном забытье. Но очень скоро забытье оборачивалось кошмаром. Жуткие рожи, липкие лапы, бешеное биение сердца… Не хватало воздуха, безумно хотелось пить. Время тянулось бесконечно, ночь, кажется, и не думала уходить.

Потом мне стало легче. Открыв глаза, я сначала не поняла в чем дело. Медок! Почувствовал, что мне плохо, подошел к нашей телеге. Он наклонил свою морду к моему лицу и шумно вздыхал, отгоняя своим теплом всю мерзость, что терзала мою душу и тело, отдавая мне свои силы. Милый мой! Я, с трудом подняв руку, погладила его шелковую шкуру. Друг мой, мой защитник, мой целитель… Слушая его легкое пофыркивание, я уснула, но это был не прежний кошмар, а глубокий сон, в котором я перенеслась в прошлое…

Сколько мне тогда было? Лет одиннадцать, или около того, вряд ли больше. В тот день к нам пришла тетушка. Явление это было нечастое — не баловала она лишний раз своим присутствием. Да и хорошо: после ее появлений у нас в доме бабушка, как правило, была со мной еще более сурова, чем обычно. Закрылась гостья с бабушкой в ее комнате, а меня, как всегда в таких случаях, прогнали на кухню.

Все бы ничего, да в этот раз тетушка запретила мне и близко подходить к их комнате. Если честно, то этим они возбудили мой интерес. Подходить к дверям комнаты и подслушивать я не решилась; а вот на кухне, если встать по правую сторону печи, да приложить к ее теплому боку ухо, то можно было услышать то, о чем говорят в комнате у бабушки. Вообще-то так делать не стоило, но если учесть, что я целыми днями работала в доме да на огороде, не выходила за ворота, а все поселковые новости узнавала лишь из обрывков разговоров бабушки и наших гостей, то, думаю, мой интерес вполне извинителен и простителен. Хотя, если быть честной до конца, то следует признаться, что таким подслушиванием я частенько грешила.

Вначале мне сложно было разобрать о чем говорят родственники, но постепенно стала различать голоса, а затем и слова.

— Нет и нет! — это голос бабушки. — А если она умрет? Что мы тогда делать будем? Ты об этом подумала? Я ж не вечна, и на кого тогда мои бедные доченька и внученька останутся? На тебя? Ты о них заботиться станешь? Что-то мне в это плохо верится!

— Да ничего с ней не случится! — это уже голос тетушки. — Не все же умирают после этого! Заживет на ней все, как на собаке. И не надо бояться: Марида все сделает как надо, чтоб Лия выжила. Ничего, расстарается наша ведунья и не пикнет. Вот она у меня где, в кулаке!

— Ох, не ссорилась бы ты с ведуньей! Я знаю людей и, поверь, она не из тех, кого запугать можно. Мало ли что…

— А я с ней не ссорюсь. Просто я ее на место ставлю, на то, на котором ей следует находиться! Заодно указываю, что она делать должна и кого слушаться. Прежняя ведунья, пусть земля ей будет пухом, мне ни в чем не перечила. И эта со временем послушной станет.

— Ты у меня, конечно, умница, но властолюбие тебя не доведет до добра. Ой, не доведет! Еще раз тебе говорю — не связывайся с Маридой! Не тот она человек, которого можно держать в руках. Станет тебе врагом на всю жизнь — не обрадуешься!

— В этом вопросе я разберусь сама. Так что насчет Лии?

— Нет! И не уговаривай! Хватит с нее и того, что мы уже сделали. И тот грех не знаю, как отмолить! Единственное мое оправдание — выхода другого у нас не было. А твоей доченьке Эри меньше надо хвостом крутить по постоялым дворам! Может, когда переболеет, то после у нее ума прибавится. Виданное ли дело: девчонке всего двенадцать лет, а вертеться перед взрослыми мужиками уже охотница великая! А ты почему такое допускаешь? Что, дома ее занять нечем? Вот и доскакалась твоя драгоценная Эри, красу свою всем показывая! Кроме как на постоялом дворе подцепить заразу было неоткуда! Оттуда вся грязь идет! Недаром стражники на днях сожгли тело умершего купца вместе с товаром! Откуда мы знаем, кто там останавливается, из каких краев идет, здоров ли этот человек? А много ли надо, чтоб заразиться? Бывает, рядом пройдешь — и все, заболел! Ты уверена, что это — черная лихорадка? Может, обойдется? Или вдруг Марида ошиблась? Пусть в будущем твоя дочь больше дома сидит — тебе же спокойнее будет.

— Да не ошиблась Марида, к горю моему! Действительно, у Эри — черная лихорадка.

— Плохо. А Марида не проговорится?

— Нет. Я уже с ней пообщалась, припугнула… Страшно представить, что случится, если об этом поселковые узнают. Ведь и спалить могут и мой дом, и все имущество под горячую руку! Да и вам достанется не меньше! Мы же родня, значит, постоянно общаемся, то есть, вполне могли заболеть и вы. А если и вас подожгут? Подумай: что с вами в таком случае будет? Дочь твоя, а моя сестра — она же парализована, и что с ней будет, если на улице окажется?! Да и не дадут ей выйти, так вместе с домом и спалят… А Дая? Она тоже почти не ходит! Куда пойдете вы, куда пойду я? Все на улице окажемся, без гроша за душой! Нас на той улице и прибьют всех в первый же день, чтоб сразу же тела можно было сжечь! А подумай, во что лицо Эри превратится, если даже она выздоровеет без помощи Лии? Как ей после этого жить? Ведь она у меня — самая красивая девочка в округе! Сейчас я всем сказала, что у Эри сильная простуда, но время идет и надо торопиться, а не то догадаются, или кто еще заболеет. Так что другого выхода у нас нет: надо делать так, как я сказала.

Долгое молчание. Затем снова раздался голос бабушки:

— Ну, насчет Эри ты хватила лишнее. Ни Лия, ни Дая ничуть не хуже твоей. Пресветлые Небеса были добры к нам, не обделили наших девочек своей милостью. Все мои внучки — красавицы из красавиц! Еще неизвестно, какая из них самой пригожей будет, когда в возраст войдет. Вот ты говоришь — перенести болезнь на Лию… А если лихорадка ей лицо испортит? Ведь скорее всего, так оно и будет.

— Велика беда! — в голосе тетушки явно слышалось облегчение — Ну и что с того? Продержишь ее недели три в сарайке, чтоб никто не увидел, пока лицо не очистится от струпьев. Скажешь потом, что она обожглась или что иное придумаешь. Так даже лучше. Хоть мы с тобой и позаботились, чтоб в будущем моя сестра брошена не была и до конца жизни за ней уход был, да кто знает, как жизнь повернется? Вырастет Лия красивой — может и такое случится, что не до матери ей будет, жизнь свою устраивать начнет, на родных рукой махнет. А если то, что мы сделали, не поможет? Такие истории сплошь да рядом происходят. Ну а с корявым лицом всю жизнь при матери останется, не бросит ее, да и о Дае все время заботиться будет. Кому, кроме родных, нужна уродина?

При этих словах у меня упало сердце. Вспомнилось, что недавно у нас в поселке от черной лихорадки умер проезжий торговец. Эта болезнь страшна не только сама по себе, хотя от нее умирает почти каждый второй заразившийся. Не менее страшны ее последствия: лицо, руки и шея заболевшего покрываются черной кровоточащей коркой, которая после высыхания оставляет на коже ямки, рубцы и шрамы, бесконечно уродующие человека. Некоторых выживших после перенесенной болезни даже родня не сразу узнает, настолько меняется лицо. Болезнь так опасна, что поселковая стража сожгла без малейшего сожаления вместе с телом умершего все привезенные им товары. Не знаю, что от нас надо тетушке, но мне отчего-то стало страшно. Ой, бабушка, не соглашайся! Не соглашайся ни за что!

— А если я буду против? — это снова бабушка.

— Ты меня знаешь, я за свою дочь пойду на что угодно! Если ей лихорадка лицо испортит, то и жизнь у нее поломается! А этого я допустить никак не могу! На все пойду.

— Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю, я прямо говорю. Мне тогда терять нечего будет. Совсем нечего! Я прилюдно и покаяться могу кое в чем. Тогда, сама знаешь, какие последствия будут… Не доводи до греха, соглашайся. Ты же, да моя сестра — вы же обе в результате в выигрыше останетесь!

— Может, ты и права — помолчав, вздохнула бабушка. — Однако, дрянь ты у меня редкая, доченька! Да и я не лучше. Ладно, возьму еще один грех на душу. Надеюсь, поймут меня Пресветлые Небеса, что не для себя с Лией так поступаю. Ради своей больной дочери стараюсь. Сразу хочу тебя предупредить: если Лия, не допусти этого Всеблагой, после сегодняшнего не выживет или с ней что плохое случится и не сможет она ухаживать за больной матерью, то… Тогда твоя Эри займет ее место. Иначе я не согласна. Такое мое последнее слово.

Тетушка ушла, а бабушка велела мне собираться. На робкий вопрос: "Куда?", — я в очередной раз получила палкой по спине: "Не твое дело! Придем — узнаешь". Всю дорогу до избушки ведуньи я сдерживала слезы, но когда там появилась тетушка, держащая за руку бледную, едва стоящую на ногах дочь, не смогла удержаться. Поняла, зачем меня сюда привели… Слезы закапали помимо воли, и я заплакала навзрыд — кому хочется иметь изуродованное лицо? Ноги подкосились, и я осела на землю, не в силах встать. Тут уже не помогли ни окрики бабушки, ни затрещины. А когда по моей спине стала вновь ходить палка, я услышала властный голос ведуньи:

— Хватит! Еще раз такое увижу — уйдете назад в сей же миг! И пусть тогда вашу Эри лечит кто другой.

— Болтаешь много. И не лезь с приказами туда, куда тебя не просят. Своими делами занимайся, за ними тоже присмотр нужен. Грешков и у тебя навалом. Или я не права? — это голос тетушки. — Что касаемо Лии, то это наше, семейное дело, и не тебе вмешиваться. Делай, что сказано, а нет — так я и рассердиться могу.

— Отойдите, — скомандовала ведунья, причем произнесено это было так, что все подчинились без слов. — Детка, прости меня, — затем негромко заговорила ведунья, наклонившись ко мне, и при этом голос у нее был такой добрый и виноватый, что я заплакала еще сильней. — Я так понимаю, что ты догадываешься, зачем тебя сюда привели. Правильно? Извини, детка, я вынуждена сделать то, что требует твоя тетка, хотя этого мне совсем не хочется. Так получилось… Но я обещаю, что ничего очень плохого с тобой не произойдет. Хорошего тоже будет немного, но не бойся: с твоим лицом все будет в порядке. Сделаю так, что после болезни даже еще краше прежнего станешь. Договорились?

Я кивнула головой. А что мне оставалось делать? Вот тогда я и узнала, что такое переклад…

После него Эри две седмицы лежала дома, окруженная всеобщей заботой — соседям сказали, что у нее сильная простуда. А меня бабушка на то же время заперла в сарае с сеном, дав одеяло и подушку. Первые два дня я провела в бреду, потом стало чуть легче. Каждый день ко мне приходила ведунья, выхаживала, поила водой. Больше никто не заглядывал: бабушка боялась заразы и не пускала ко мне сестрицу, что бы там не говорила Марида о том, что после переклада болезнь дальше не распространяется. И после того, как я пошла на поправку, с лицом у меня ничего худого не случилось — как было чистым, гладким, таким и осталось. Больше того, мне иногда приходило в голову, что, в пику тетушке, ведунья сделала с моей внешностью что-то ведовское, отчего многие стали говорить, будто бы после болезни я даже похорошела. Но вот шрам на руке остался. Грубый, неровный, похожий на веревку… Очень некрасивый. С ним ничего не могла поделать даже Марида. Таким уродливым он останется навек и красоваться на руке будет всю оставшуюся жизнь. Причем у обоих: как у того, кому делали переклад, так и у того, с кого снимали болезнь…

Кстати, именно после переклада наша с Эри прежняя дружба распалась окончательно. И до того произошло что-то такое, лично для меня оставшееся неизвестным, отчего тетушка перестала пускать Эри к нам, а уж потом мы с ней стали и вовсе чужими. Не ссорились, но Эри с той поры явственно начала избегать меня.

Спустя годы, уже после смерти бабушки, Марида научила меня делать переклад. "На всякий случай. Неизвестно, что нам в жизни в дальнейшем пригодится, а что нет", — как она сказала мне. Тогда же рассказала, что отныне, после единожды удачно сделанного переклада, ко мне уже не пристанет ни одна лихорадка, даже если я долго буду находиться среди людей, заболевших этой болезнью. Если у меня (не приведи такого Пресветлые Небеса!) вновь возникнет необходимость сделать переклад на себя, то проболею я всего сутки и в куда более легкой форме. Так что на память о болезни у меня остался некрасивый шрам на левой руке, да неприятные воспоминания.

Что касается тетушки, то вот ее ведунья не любила, причем это чувство у них было взаимным. Тетушка больше не говорила о том, что Марида у нее "в кулаке", а у ведуньи при упоминании имени тетушки нехорошо загорались глаза. Хотя они при встречах и кивали друг другу головой, и даже улыбались, но чувствовалось, будь их воля, каждая с удовольствием стерла бы другую в порошок и пустила его по ветру…

Глава 5

Меня разбудили голоса и веселый птичий гомон. Открыв глаза, я увидела, что люди в обозе просыпаются и готовятся к отъезду. Утро, солнце, теплый рассвет… Сегодня снова будет хороший летний день. Снова над поляной плыл запах еды, но он больше не вызывал у меня отвращения. Наоборот, я бы не отказалась от завтрака и поскорее. Значит, я поправилась, и переклад прошел гладко. Замечательно! Особенно радует, что все закончилось так быстро. Обычно с момента переклада да выздоровления того, на кого делают переклад, проходит не менее суток. Хотя Марида как-то говорила мне, что отныне с лихорадкой мой организм будет справляться без проблем, но такого быстрого выздоровления я никак не ожидала! И хорошо, и замечательно! А есть-то как хочется! И желательно, чтоб еды в тарелке было побольше, и чтоб там мяса целая куча лежала! Уж сегодня я свой завтрак никому не отдам, пусть не рассчитывают!

Рядом тихонько посапывал Дан, но выданной ему иголки ни у него в руках, ни рядом с ним я не увидела. Выронил где-то, дитятко непутевое. Я потрогала его лоб. Все в порядке, похоже, он здоров. От моего прикосновения он не проснулся, лишь что-то пробурчал во сне и повернулся ко мне спиной. Сторож называется! Дрыхнет без задних ног!

Вен тоже был неподалеку, и опять рядом с ним вертелись обе тощие девицы. Они что, всю ночь не спали? Похоже на то. В мою сторону девицы даже не повернулись, полностью были поглощены разговором с нашим охранником. Спасибо вам, Пресветлые Небеса, кажется, никто ничего не заметил!

Вода в реке была чистой и прохладной. Я умылась и напилась с огромным удовольствием. Покопавшись в одном из своих сундуков, нашла подходящую одежду. Та, что была на мне вчера, насквозь успела пропитаться горячечным потом…

Переодевшись и закатав штаны до колен, снова вошла в воду. Хорошо…

Кое-где над тихой рекой еще стоял легкий утренний туман. Если судить по нему, то денек сегодня будет жаркий! Как все-таки замечательно жить на этом свете! Тем более — здоровой!

Подставила солнцу лицо, потянулась всем телом — теплые лучи такие ласковые! И небо такое чистое, что можно было без устали глядеть на эту дивную синеву! Проснувшиеся птицы так радостно выводили на разные голоса, что хотелось засмеяться в полный голос. На душе было хорошо, а все, что мешало этому, осталось во вчерашнем дне. Вот пусть все плохое там навсегда и остается! Впереди меня ждала дорога, новая жизнь, и из всего, что наговорила ведунья, исполнится лишь самое хорошее. Странное, пьянящее не хуже вина ощущение свободы… Конец домашнему рабству! Я сбросила прежнюю жизнь, как змея скидывает с себя старую кожу, и не хочу, да и не смогу возвратиться к ней! А интересно, с чего это я опять змею вспомнила?..

— Как ты? Чувствуешь себя как? — Голос Вена за моей спиной.

Ага, стоит рядом наш воин-защитничек, тоже босой, тоже по колено в боде и отчего-то в одиночестве. Как видно, отправил обеих девиц к родителям. Можно радоваться: высокородный снизошел до разговора с простолюдинкой, да еще и самочувствием интересуется! На какой бы сосне вырезать благодарственный знак в честь такого события?

— Хорошо. Лучше расскажи, как ночь прошла? Из-за меня были какие проблемы? В памяти одни провалы…

— Да как тебе сказать… Было пару раз, что ты громко говорить стала, но после иголки (тут Вена явно передернуло) сразу замолкала. Некоторые наверняка отметили, что на нашей телеге шумновато. Мне очень неприятно говорить тебе об этом… Пару раз было такое, что Дану пришлось обнимать тебя при свидетелях. Со стороны это выглядело очень… э-э… пикантно. Кажется, твоей репутации по нашей вине нанесен непоправимый ущерб… — Вен действительно был расстроен и ему явно было неудобно говорить мне это. — Я хочу сказать, что по первой же просьбе с твоей стороны или при любой необходимости, перед кем угодно я или Дан — мы оба можем засвидетельствовать твою порядочность и самые благие намерения. И в любом случае мы остаемся твоими должниками. Позже мы сумеем достойно и в должной мере отблагодарить тебя.

Я расхохоталась, да так, как не смеялась уже много лет. Моя репутация! Слово-то какое!.. О том, как люди относятся ко мне, я перестала думать еще когда влюбилась в Вольгастра и позволила его матери смешивать меня с грязью. Дорогой Вен, моя репутация и в родном поселке несколько дней назад, после женитьбы Вольгастра, сильно пошатнулась, хотя и не по моей вине. Впрочем, не буду об этом вспоминать — все одно ничего не изменишь! Что касается обозников, то они уже не поверят никаким словам и уверениям: мы сами дали им повод думать о нас то, что видели их глаза. Да нам радоваться надо, что никто не заметил заболевшего в обозе! А что касается меня, то через несколько дней, в столице, мы расстанемся с возницами, и, скорее всего, никогда в жизни больше не увидимся. Так что пусть они думают обо мне, что их душе угодно. Но все же, хоть это и глупо, но было очень приятно узнать, что обо мне беспокоятся.

— Это уже не имеет значения, но все равно спасибо. Не ожидала от тебя…

— Прости, чего не ожидала?

— Не думала, что могу услышать от одного из вас нечто подобное. Народ вы довольно высокомерный. Люди высокого сословия обычно не снисходят до объяснений или слов благодарности с простолюдинами.

— Во всех званиях бывают разные люди. Я повидал немало и скажу тебе одно: в любом из сословий немногие отважились бы на такой шаг, как ты. Я немало слышал об этом способе лечения болезней, но сам с ним не сталкивался. Даже за большие деньги сложно найти добровольцев, согласных принять на себя чужую болезнь. Сама знаешь: после переклада выживают далеко не все. Да и не всегда они… ну, эти, из леса, идут навстречу просьбам людей.

— Давай решим так: той болезни ни у меня, ни у Дана не было. Об этом поговорили и забыли. Я пообещала Мариде помочь вам добраться до столицы. Не знаю, что такое срочное вас там ждет и спрашивать не хочу. Сочтете нужным — скажете. А насчет благодарности… Единственное, что мне по настоящему требуется на этом свете, вы мне вряд ли сумеете дать. Не сомневаюсь, что Марида рассказала вам обо мне, не стала ничего таить… Ладно, спасибо за добрые слова. Надо идти Дана поднимать, а то он спит, как убитый.

— Ну, кое в чем его можно понять. Он не спал почти всю ночь, вот его к утру и разморило. Да и ту, прошлую ночь, мы глаз не сомкнули. Ты, наверное, тоже.

— Да уж, — рассмеялась я, — в прошлую ночь прогулка по болоту была незабываемой! Впечатления у вас от первой встречи со мной, тоже, думаю, не скоро изгладятся из памяти. Кстати, а ты сам хоть немного поспал этой ночью?

— Отосплюсь позже. Я ведь солдат, привык спать тогда, когда есть время. Да и следить надо было за вами обоими, проказниками, — тут Вен весело хмыкнул, — как бы не согрешили ненароком! И за людьми в обозе тоже лишний раз приглядеть не помешает. Вот с дочками Драга и посидел, военные истории им рассказывал. Ох и надоедливые же девицы! А напугался я в позапрошлую ночь на болоте действительно крепко. Хоть мы и ждали помощи, но все равно такое твое… малоприятное появление было более чем неожиданным и даже пугающим… Скажем так: на первую красавицу вашей страны ты никак не походила!

— Вен, я не хочу лезть не в свое дело, но все же с девицами будь поосторожнее. Если хоть одна из них положит на тебя глаз — не будешь знать, как отвязаться…

— Об этом не беспокойся.

Разговаривая, мы подошли к телеге, и я разбудила Дана. Мальчишку еле растолкали, так крепко он спал. Сменила все еще не совсем проснувшемуся парню повязку на шее (старые листья подорожника подсохли, пришлось привязывать свежие), осмотрела его рану на руке. Рука, конечно, распухла, но, тем не менее, порез затягивается. Мальчишка больше не смотрел на меня так высокомерно, видимо, смирился с моим неизбежным присутствием рядом. А когда Вен, посмеиваясь, спросил, как нам понравилась совместно проведенная ночь, мы вместе с Даном одновременно и от души поддали ему кулаками по спине, и, переглянувшись, расхохотались уже втроем. Забавно, но после такой ерунды ледок между нами оказался сломан.

Единственное, что немного раздражало, так это взгляды и смешки обозников, но на это я старалась не обращать внимания. Тут уж ничего не поделаешь. Мы сами дали им повод для насмешек. Многие из возниц, тем не менее, игнорируя Дана, пытались еще и ухаживать за мной, подходили с разговорами. Девицы же косились весьма неприветливо, да и их мамаша, жена хозяина обоза, такая же тощая и бесцветная, как и ее дочки, фыркала мне вслед: "У-у! Бесстыжая! И бровью не поведет, срамница!". А, ерунда все это! У меня было прекрасное настроение, и, несмотря ни на что, давно я не чувствовала себя так легко.

За день мы проехали несколько деревень и хуторов. По дороге то и дело встречались одинокие путники и возницы, не раз нам попадались встречные обозы. Иногда мы останавливались, и, после недолгих переговоров между собой хозяев обозов, шли дальше. Одной из новостей, которую нам сообщили проезжающие, было предостережение, что в последнее время в этих местах было несколько нападений на проезжающих, причем нападающие забирали не только товары и деньги, но и не особенно церемонились с ограбленными людьми.

Уже к вечеру нам повстречался отряд конной стражи. Я почувствовала, как напряглись Вен и Дан, но стражникам, похоже, было не до нас. Поговорив с Драгом, хозяином нашего обоза, стражники поехали дальше, а Драг, собрав людей, велел всем быть внимательнее. Подтверждались ранее услышанные рассказы о нападениях на проезжающих. Оказывается, уже несколько месяцев как в этих местах объявилась шайка лихих людей. Было разграблено несколько обозов. Обозников убивали, а несколько случайно выживших свидетелей ничего толкового сообщить не могли, кроме того, что нападают разбойники ночью и оттого их лиц никто не видел. Кто они, сколько их — ничего не известно. За головы бандитов была назначена награда в золоте, причем довольно большая, но до сей поры поймать никого так и не сумели, так что бдительности и осторожности в дороге нам терять не стоило. После этой новости с людей стряхнулась сонная дрема, в которую все впали от размеренной и спокойной езды. Подумав, хозяин обоза объявил, что на этот раз на ночевку в лесу останавливаться не будем. Через пяток верст на нашем пути как раз находится небольшая деревня — там и заночуем.

К деревушке подъехали, когда солнце уже почти совсем закатилось. Десятка два простых небогатых домов — обычное, ничем не примечательное селение, каких полно на любой дороге. Постоялого двора здесь не было, а поселковая стража состояла всего из трех человек, да и те вояками были лишь на словах: очень пожилые отставные солдаты, двое из которых мечтали лишь о том, чтоб им дали спокойно дремать на солнышке. Единственный более или менее годный к охране деревни солдат, способный хотя бы держать в руках оружие, показал нам за деревушкой место, где бы мы смогли остановиться на ночь. В таких маленьких деревнях проезжих обычно неохотно впускают в дома, так что за деревней, на большой поляне, и разместился на ночевку наш обоз. О разбойниках здесь были наслышаны и, как мне показалось, знали о них больше, чем говорили. Обычно в деревнях после заката солнца, да еще если к ним заглянули проезжие из других мест, люди собираются на гулянье, жгут костер, несут на продажу домашнюю еду. Смех, веселье, знакомства, долгие разговоры, поиск общих дальних родственников, обмен новостями… А здесь — нет! С наступлением ночи деревушка как вымерла. В домишках запирались двери и ворота, замыкались ставни. И это летом, в жару! Местные жители явно чего-то опасаются. Пока на костре готовился ужин, Драг распределил между обозниками, кто и когда дежурит ночью — не нравилось это место ни ему, ни нам.

И опять был теплый летний вечер. Тишина, покой, безветрие, безоблачное темное небо, чудная летняя истома… Не шевелятся даже листья на деревьях, воздух пахнет травой и цветами. Кажется, все вокруг дышит лаской и нежностью; а усталому человеку сейчас не хочется спать — куда лучше просто сидеть и впитывать в себя тишину и умиротворение. Такие редкие по тишине вечера надолго западают в память, чтоб придти на память ледяной зимой и дать оттаять сердцу.

Потихоньку людей стало отпускать напряжение, затем сами собой пошли разговоры, шутки, смех. Можно догадаться, кого из нас постоянно поддразнивали с подковыркой, вспоминая хвойный лес… Интересно, что им тот возница наплел? Похоже, от себя добавил немало, выдал желаемое за действительность, оттого и обозники ехидничают от души. А, не страшно! Дан, как всегда, отмалчивался, и мне приходилось не слишком умело отшучиваться за двоих. Девицы, как приклеенные, сидели около Вена и смотрели на него влюбленными глазами.

Внезапно один из караульных подал сигнал тревоги. Люди сразу оказались на ногах. На поляну вьехала телега, а с ней двое верховых. Молодые, здоровые парни, лишь тот, что правил телегой, был постарше. Ничего себе, какой у нас караул внимательный стоит! Они там что, все, как один, дремать вздумали? Похоже, теплый вечер подействовал и на них… Дозорный, невысокий щуплый мужичок, увидел телегу лишь тогда, когда она на него чуть было не наехала! Эта же мысль пришла в голову почти всем, а растерянный караульщик попытался оправдаться тем, что угрожающе взял свою дубину наперевес, изображая из себя грозного стража. Ох и задаст ему позже хорошую трепку Драг! Впрочем, за дело.

— Простите, люди добрые, что беспокоим вас, — сойдя с коня, заговорил один из верховых. — Бъем челом — просим разрешить встать на ночевку рядом с вами. Всю деревню обьехали, во все двери стучали — на постой никто не пускает. Боятся. А нас еще на дороге стражники о разбойниках предупредили, так что в лесу одни ночевать не решаемся. Кто мог знать о такой напасти, когда из дома выезжали? Мы ж не воины! А вдруг нападут? Тут и конец нам всем, да еще и товар побьют! Мы — гончары, везем на продажу глиняные горшки и кувшины. А у вас обоз большой, людей много, с вами не страшно. Мы тоже весь день едем, устали. Нам хотя бы до утра с вами пересидеть. А утром сами по себе поедем. Денег у нас немного, нечем за охрану платить.

Крепкие, сильные парни. Простые бесхитростные деревенские лица. Обычная телега, лошади тоже далеко не скакуны. Внешне придраться не к чему. Может и верно такие же торговцы, как и обозники. Драг, поколебавшись, пошел к ним. Поговорил, откинул дерюгу, которой была накрыта телега, посмотрел на сложенный там товар и махнул рукой на самый край поляны — стойте, мол, там, а к нам не подходите. Парни радостно закивали головами и направились на указанное место. Когда телега проезжала мимо нас, я взглянула на спешившегося парня, и стало ясно, что мы на привале слишком рано расслабились и предались умиротворяющему покою. Думаю, спокойный отдых закончился. Парень же, ведя за собой коня, скользнул по мне заинтересованным взглядом и пошел дальше. Сидевший на телеге мужчина средних лет тоже цепко глянул на меня, потом отвел глаза в сторону. Пока они располагались в указанном месте, я прикинула, что в любом случае немного времени в запасе у нас есть.

— Дан, не отходи от телеги. Кажется, отдыха у нас не будет. Вен, — громко позвала я охранника, — Вен, подойди сюда. Ты же обещал на привале сундук привязать покрепче, а то веревка совсем ослабла.

Надо отдать должное Вену. Вздохнув: "А я и забыл!", — он отошел от надоедливых девиц и с заметной досадой взялся за веревку. Со стороны казалось, что он не знает, как отвязаться от требовательной хозяйки, загружающей его делами на отдыхе.

— Что случилось? — негромко спросил он.

— Иди к Драгу. Не исключено, что приехавшие — это именно те люди, которых ищет стража.

— Объясни подробнее.

— На одном из них рубаха коричневого цвета. На ней вышивка: схватка двух соколов. Так? Я не ошиблась?

— Да. Я тоже обратил на нее внимание. Красивая вещь. Не заметить такую рубаху сложно.

— Вот в ней-то и причина…

В нескольких часах пути от моего поселка Большой Двор находится небольшое селение Луговина. Оно славится тем, что вокруг него находятся чудесные луга, на которых растет удивительная трава. Усталые, больные животные, запущенные на эти пастбища, за несколько дней наливаются здоровьем, а сено, скошенное на тамошних полянах и заливных лугах, ценится настолько высоко, что по особому указу доставляется только в конюшни Правителя. За душистое сено и пользование пастбищами платят хорошо, народ в Луговинах живет зажиточный. Года полтора-два назад один парнишка из Луговин заказал у меня рубаху, и обязательно просил, чтоб я вышила на ней двух соколов. С шитьем вопросов не возникло, но вот сокол… С ним вышли затруднения. Воробьи, синицы, снегири и другие птицы, что водятся в наших краях — их я, разумеется, видела множество раз, но как именно выглядит сокол, а тем более два, да еще схватившиеся между собой — об этом я имела представление лишь в самых общих чертах. Тогда парнишка нарисовал мне на бумаге чудную картину, причем рисовальщиком он оказался отменным. Эти дивные птицы так и просились на ткань. Ну а готовая работа настолько понравилась заказчику, что он, говорят, носил рубаху, не снимая. Славный был парнишка, хотя совсем молоденький… Как наш поселок не проезжал, все ко мне забегал с гостинцами — калеными орешками или заморскими фруктами в сахаре, и оставлял их мне, как я не отказывалась. Вольгастр, правда, к тому парнишке относился с заметной неприязнью… А вот сестрица мальчишку очень любила поддразнивать, все подсмеивалась, за кудрявые волосы дергала и требовала сказать, которую же из нас двоих он собирается посватать — не зря же, мол, бегает к нам без остановки, да тратится без меры! А потом парнишка с несколькими односельчанами повез сено в столицу. Никто не знает, что произошло с ними на обратном пути. Известно только, что их всех нашли убитыми. Ни лошадей, ни денег, ни подарков родным при них не было. А с парнишки-заказчика, с единственного из всех, была снята рубаха. Как видно, вышитые птицы понравилась не только ему одному. Убийц так и не нашли. А сейчас я увидела эту рубаху на одном парне из той троицы, что попросилась к нам на ночевку…

Это все я рассказала своим спутникам. Вен чуть помолчал, потом произнес:

— Ты не спутала? А может, просто схожая одежда? Не исключено, кому еще эта рубаха понравилась и тот мог заказать такую же у другого мастера.

— Он, конечно, мог это сделать, но свою работу я узнаю сразу. К тому же я могу перечислить тебе несколько особых примет. Например, парнишка в первую же неделю умудрился вырвать небольшой кусочек ткани на подоле и прибежал ко мне чуть ли не в слезах. На месте разрыва с изнаночной стороны я подставила лоскуток такой же ткани, и сверху вышила несколько соколиных перьев. Всмотрись в приехавшего парня, и ты увидишь справа, на рубашке, несколько вышитых перышек, как будто они в схватке выпали из крыла птицы…

— Ну, предположим, на мой вопрос парень ответит, что купил рубаху по дешевке у проезжих людей. Это не доказательство. Хотя… В любом случае я пошел к Драгу, перескажу ему эту историю, правда, в несколько ином свете. А вы держитесь вместе. Дан…

— Я понял, — откликнулся мальчишка, доставая из телеги пару небольших ножей и пряча их в рукава.

— И еще: если начнется заварушка, обоим спрятаться под телегу!

— Куда? — возмущению Дана не было предела.

— Под телегу! Обоим! И сидеть там, не высовываясь! Ни в коем случае не лезть в драку. Дан, прежде всего это относится к тебе. Знаю, что такая просьба встанет поперек горла, но я прибегаю к твоему здравомыслию. Это не трусость, а вынужденная необходимость! Под телегой все же какая-никакая, а защита! Не хватало еще кому из вас быть раненым или, не приведи Всеблагой, убитым! Да и со стороны будет выглядеть странно, если неопытный деревенский мальчишка, которого ты изображаешь второй день, вдруг начнет показывать класс фехтования.

— Но…

— Мне так будет спокойнее. Отвечаете друг за друга. Случится что с одним — сниму голову с другого. Поняли? — И Вен неторопливо направился к Драгу.

Тот распекал одного из возниц обоза за почти слетевшее колесо его телеги. При появлении Вена возница с облегчением отошел в сторону, а Вен с хозяином обоза завели разговор. Не знаю, но со стороны казалось, что они вели между собой неторопливую беседу и говорили о чем угодно, но только не об опасности, возможно, нависшей над обозом. Оба спокойные, даже Драг чуть улыбнулся. Но нет, не все у них так просто: одна из девиц сунулась было к ним, так отец ее шуганул прочь без разговоров.

А приезжая троица тем временем стала располагаться на ночлег. Расстелили на земле дерюгу, достают нехитрую еду. У нас тоже ужин вот-вот будет готов. Я, непонятно отчего, стала прикидывать: все соберемся у костра — и бери нас сразу, кучей! Быстро стрелами всех можно положить. Если подъехавшие — это действительно лихие люди, то где же здесь лучники сидят? По кустам, не иначе… Я бы поставила людей вон там, и там, и… А впрочем, с чего это я начинаю лезть в те дела, где ничего не понимаю? Хотя, кажется, что-то понимаю… Этого еще не хватало!..

Меж тем Вен с Драгом уже разошлись в разные стороны, с обозниками говорят. Похоже, готовятся… Мы с Даном, как и приказал Вен, пока не будем пока уходить от телеги — кто знает, что будет дальше?

— Дан, а что у тебя за ножи такие? — спросила я мальчишку.

— Метательные. Я ими неплохо владею.

— У тебя же правая рука ранена! То есть, я хотела сказать, располосована… Какой из тебя сейчас метатель!?

— А я одинаково хорошо владею обеими руками. Ты от меня далеко не отходи. Мало ли что… — тут Дан весело улыбнулся. — Совместно проведенная ночь, знаешь ли, обязывает!

— Ну что же, я ничего не имею против. Тем более, если нас объединяют столь… интимные воспоминания. Охраняй, любовничек!

— Вас, моя прекрасная змеиная королева, я буду охранять столько, сколько потребуется!

— Ага, сейчас я, значит, прекрасная? А кто недавно, впервые увидев меня у болота, от ужаса чуть не скончался на месте? Еще немного — и Мариде пришлось бы оживлять твой хладный труп!..

— Каюсь, — фыркнул мальчишка, — было такое дело… Тогда, скажем так, ты впервые произвела на меня убийственное впечатление. Этот волшебный хвостатый образ навечно отпечатался в моей памяти, как нечто неповторимое и…

— Болтун! — помимо воли рассмеялась я.

— Слушайте меня, — раздался голос Драга. Хозяин обоза стоял у костра, и его громкий голос разносился по поляне. — Все знают, что здесь опасно! Хоть ужин и готов, но к костру всем сразу не собираться. Подходите по одному, заполняйте тарелки и давайте назад, к своей поклаже. Спать по очереди. У костра находится лишь дежурный. Да смотреть по сторонам не забывайте! Всем ясно? Караульные меняются через два часа. И из тех, кто на часах стоит, чтоб глаз никто не спускал ни с леса, ни с кустов! Понятно?

Да чего тут не понять? Недавней ленивой расслабленности среди людей уже не было. Обозники были настороже. Кажется, их всех успели предупредить о возможной опасности. Даже девицы не ходили за Веном, как привязанные, а, притихнув, сидели вместе с матерью на своей телеге. Напряжение было просто разлито в воздухе, чувствовалось во всем. Люди молчали, или негромко переговаривались между собой. Когда первый из возниц, держа в руках тарелку, подступил к костру, подал голос один из пришлых:

— Погодите, мужики!

К костру, держа в руках большой сверток, подходил тот самый парень в рубашке с вышитыми соколами. Извиняюще улыбаясь, он заговорил:

— Если можно и если вы позволите, то нам бы тоже неплохо поесть горяченького! А за еду и за то, что пустили нас к себе, примите к ужину вот это от нас, — И он развернул сверток.

На чистой холстине лежал обсыпанный чесноком и перцем большущий ломоть ветчины, при одном взгляде на розовые бока которого забурчало в желудке, а находившиеся неподалеку возницы непроизвольно проглотили набежавшую слюну. — Тут на всех хватит! А еще у нас есть с собой немного домашней бражки!

Насчет бражки — не знаю, а что касается ветчины, то да, неплохо было бы съесть кусочек такой благодати! Хм, а ведь ветчина совсем свежая — и это на таком тепле! Обрезанный край даже заветреться не успел! Странно… Значит, отрезали ломоть от большого куска не более часа назад, а нам сказали, что провели в дороге весь день. Маленькая неправда. А тем временем Драг, забрав у парня приношение, сказал, усмехнувшись:

— Ну что ж, за угощение спасибо. И мы вам завсегда у костра рады. Только просьба у меня к тебе будет, гостенек дорогой, — и Драг одним движением руки отсек длинным ножом от ломтя небольшую полоску вкусно пахнущего мяса. — Тебе, как гостю, даем первый кусок и просим отведать от твоего же дара.

— У нас с собой еще такое же имеется — отвел руку Драга парень. — А это для вас.

— Да нет уж, попробуй свой гостинец. Не обижайся, но мало ли что: вдруг испортился в дороге или протух подарочек твой.

— Вы что, обидеть нас решили? С чего это вдруг? — стал задираться парень. — Мы же к вам с чистой душой…

— Так и мы к вам с тем же! Не обижайтесь, но люди вы пришлые, мы вас не знаем. Просим присесть к нашему костру, рады вам будем, но до того (простите уж нас, времена сейчас такие!), попробуйте сами кусочек. Уж больно он хорош да свеж для жаркого дня. Интересно, в котором месте на телеге вы его так сохранить смогли?

— Трин, перестань! Видишь, брезгуют! — подал голос один из троицы.

Это был возница, тот, что правил лошадьми, когда они появились на поляне. Возница держался у края поляны, у своей телеги с горшками. Однако по голосу было ясно, кто здесь командует. — Не хотят принимать, забери ветчину назад, съедим сами.

— Э-э-э, нет, — отвел в сторону протянутые руки парня Драг. — Да у нас даже в голове такого не было, чтоб от подобной вкусноты отказаться. Все по законам гостеприимства — первый кусок положено давать гостю. Вы у нас гости нежданные, так вот вам от ваших же даров первый кусок и положен. Сами вот отказываетесь, ломаетесь… Не по закону!

— Ишь ты, законник какой выискался! — на простоватом лице парня в чужой рубашке появилась неприятная ухмылка. — Что-то много вас сегодня таких умных по дорогам разъездилось!

— Разные люди по дорогам ездят. Кто с добром, а кто и до чужого добра охотник великий.

— Это ты о чем? — совсем уже нехорошим голосом спросил парень.

— О том, что мы не знаем, с кем путь держим, с кем отдых делим. — Драг говорил спокойным, ровным голосом. — Да, и вот еще что: красивая у тебя рубаха, парень. Я точь в точь такую же на одном знакомом парнишке видел, очень она ему нравилась. Перед нами ею хвалился. Хороший был мальчишка, жаль, что убили его лихие люди. И рубаха его любимая пропала. А сейчас гляжу и глазам своим не верю — она, родимая, на тебе надета! Только не надо мне говорить, что купил ее у незнакомых людей. Эта рубаха стоит очень дорого, а откуда такие деньги у простого гончара, которому, по его словам, даже нечем заплатить за охрану, и оттого они добираются до места сами по себе?

Парень растерялся. Такое он явно не ожидал услышать. Но тут все тот же возница, постарше, снова подал голос:

— Говорил же я тебе, Трин, чтоб ты не брал эту тряпку. Уж очень она приметная. Так нет, вцепился в нее, уперся рогом в землю: "Возьму, это мое, глянулась рубаха с первого взгляда, не уступлю никому, от своей доли откажусь, а ее возьму!..". Вот и нарвались! Ну, с этим позже разберемся… Значит так, обознички, — повысил голос возница, — слушайте меня внимательно. Поляна окружена моими людьми. Если жить хочется — отойдите все от своих телег. Вас мы не тронем, только добро, что на телегах, заберем. Вы же все бросайте оружие, собирайтесь в одно место и стойте там спокойно, без шума и воплей. Жизнь-то дороже будет всего вашего барахла. Ну, а ежели кто не послушается, за оружие схватится, то уж не обессудьте…

— А я другое предлагаю, — все так же ровно заговорил Драг. — Вы, трое, останетесь здесь, с нами, до утра. Ну, как заложники, что ли. Я даю честное слово, что мы вас не тронем и даже утром отпустим. Слово купца твердо, а договориться можно даже с бандитами, если у них есть голова на плечах. Знаешь, почему? Мне не хочется своих людей терять, если схватка между нами будет. Не думаю, что вас много. Десяток, от силы полтора. Если сцепимся, вам плохо придется. У нас охранники — вояки опытные, и не таких дурных рубили, а вас вообще покрошат в мелкую капусту. Вы, конечно, нас больно лягнуть можете, да только в конце от самих ничего не останется. Скорей всего вы не воины, а так, с бору по сосенке собранные. И воевать не мастаки. Иначе с чего бы рисковать, проситься на ночевку, травить нас всех? То, что в ветчине яд, понятно сразу. В бражке, думаю, его тоже от души намешано. Привыкли проезжих людишек малой кровью, без боя, брать. Вам урона нет, и свидетелей не остается. А нас просто так не отпустите, мы ж вас в лицо видели и страже ваши личины быстро сможем описать. Хоть это мне и поперек души, но пока что я предлагаю разойтись вам по мирному. Время у вас будет уйти из этих мест куда подальше, пока стража за вас не взялась всерьез. Ну, так что решим?

Над поляной повисла тишина, только слышно было, как потрескивают угольки в костре, да всхрапывают лошади. Затем возница, чуть усмехнувшись, сказал:

— Ну что ж, люди добрые, не сложилось у нас общего ночлега. Раз не глянулись мы вам, то нам остается только уехать, а вы уж оставайтесь тут на ночевку. Спите себе спокойно, никто вас не тронет…

— Ты меня или не понял, или не хочешь понимать, — все так же ровно перебил возницу Драг. — Вы все трое останетесь здесь, с нами, на этой поляне. До утра. Чтоб ваши друзья-товарищи на нас не напали.

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать? — в голосе возницы слышалась угроза. — Может, вы нас еще и вязать собрались?

— Кто я? Я обычный проезжий человек, который в ответе и за людей под его началом, и за доверенный ему товар. Куда интереснее, кто ты такой. Если будете вести себя тихо в эту ночь, то утром спокойно уйдете, куда вашей душе угодно. Только сейчас присядьте поближе к нашему костру, чтоб ненароком во сне кто из вас в кусты не закатился, прямо к дружкам вашим. Сам же говорил, что они вокруг поляны сидят. Вот и не хочу, чтоб вас там, в темноте, вокруг поляны, больше на три человека стало.

— Собирайтесь! — рявкнул возница своим парням — Мы уезжаем, а эти пусть что хотят, то и делают. Болтливы они больно, слушать надоело.

— А я сказал — стоять! — повысил голос и Драг. Недавнего спокойствия на его лице уже не было. — И все трое — сюда, на середину поляны, к костру! И быстро! Иначе подстрелим!

Я оглянулась. Несколько охранников стояли, прицелившись из луков в троицу приезжих. Напряжены: шевельнись кто из троицы, враз стрелами прошьют, медлить не станут. Поняли это и приезжие. Кто знает, может и прав Драг, что хочет без крови разойтись. Кажется, с этим согласны были и разбойники. Не знаю, чем бы все закончилось, может, и миром, но возница (явно разозленный тем, что из-за ерунды сорвалось такое, казалось бы, много раз проверенное дело), махнул рукой и закричал:

— Давай!

В ту же секунду из кустов вылетели несколько стрел, а парень в рубашке с соколом метнул невесть откуда взявшийся у него нож в Драга. Тот успел уклониться в сторону, и нож лишь чиркнул по руке. Тут же наши лучники пустили стрелы в разбойников на поляне, и, получив по нескольку стрел каждый, все трое упали на землю. На поляну с оружием в руках выскочили незнакомые люди, кинулись к обозникам. Кто-то из кустов стал посылать на поляну стрелы, но следует признать, что стрелял тот человек не очень точно. Мгновенно возникла схватка, сопровождаемая криком и бряцанием оружия. Вопли, женских визг, ругань… Дан, тут же позабыв обо всем, что говорил ему Вен, метнул нож в бегущего к нам огромного, заросшего неопрятной бородой мужика. Нож точно, по самую рукоятку, вошел ему в грудь. У мужчины на бегу подломились ноги, и он рухнул на землю совсем близко от нас. Я схватила Дана за руку и потащила его к телеге.

— Дан, залезай под телегу! Просил же Вен сидеть там и не высовываться!

— Вот пусть он сам туда и лезет! — огрызнулся Дан.

Ответить я ему не успела. Перед нами возник еще один мужик, невероятно похожий на того, которого только что уложил Дан. Практически брат-близнец. Очевидно, он видел, как упал его товарищ, и сейчас бежал на нас с ревом, похожим на крик раненого животного. Дан метнул было второй нож, но попал только в огромную дубину, которой на ходу размахивал бегущий и от которой мальчишка едва успел увернуться. Мужик, рыча что-то непонятное, яростно пытался достать оружием Дана, разорвать его на куски, смешать с землей… Мальчишка отскакивал в стороны, уклонялся и ему пока удавалось уворачиваться от озверевшего разбойника, но бесконечно это продолжаться не могло. Не было уже и речи о том, чтоб спрятаться под телегой. И Вена рядом нет… Надо что-то делать!

Я почувствовала, как снова на меня накатывает тяжелая, мутная волна ярости. Вспомнила предостережение Мариды: главное — не терять над собой контроль! И в то же время… Я не могу понять, что случилось дальше. Казалось, будто во мне проснулся другой человек, о существовании которого я не знала до этого момента. Сильный, властный, с железной волей и тренированным телом. Я прекрасно понимала, что мне надо делать, как поступить…

Одним прыжком я оказалась у мужика на спине, обхватив рукой его шею, причем сжала горло с такой силой, что, думаю, у напавшего глаза полезли из орбит. Тот остервенело просипел что-то непонятное и попытался смахнуть меня со спины, да не тут-то было! Я все сильнее сжимала ему горло, не давая дышать, надеясь, что Дан успеет отбежать подальше. Но мужик окончательно решил сковырнуть меня со своей шеи и махнул дубиной. Хоть я и отпрянула в сторону, тем не менее, вскользь удар получила ощутимый. Вот тут я разозлилась, и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, одной рукой схватила мужика за подбородок, другой — за затылок. Резко крутанула голову мужчины, чуть ли не повернув ее лицом к себе… Раздался противный хруст ломающихся позвонков, и мужик осел на землю, привалив своей тушей Дана.

Вскочив на ноги, легко, как мешок с сеном, отшвырнула тело разбойника в сторону. Дан был жив, хотя и лежал с размазанной по лицу кровью Стоя на коленях, как могла в темноте, осмотрела его голову. Кровь шла из глубокой царапины на лбу, но больше никаких заметных повреждений, слава Всеблагому, у Дана не было.

— Как себя чувствуешь? Что-то болит? Да скажи мне хоть что-нибудь, не молчи! — Я в испуге стала его трясти. — Дан! Произнеси хоть слово! Что с тобой?

Мальчишка сидел на земле, потряхивая головой. Постепенно взгляд у него прояснился, и он чуть растерянно посмотрел на меня.

— А где… этот…

— Да вот, рядом лежит.

— Ты… Что ты с ним сделала?

— Кажется, я сломала ему шею… Крутанула слишком резко…

— Не ожидал такого от женщины… Пусть она даже эрбат… От мужчины — еще куда ни шло, но от женщины…

Ну, Марида, все же дождешься ты у меня! Кто тебя просил языком трепать? Сама мне твердила, что об этом молчать надо, и на тебе — выложила все ребятам! Нет, обещаю: при нашей с тобой встрече, моя дорогая, хоть один клок волос на голове, да я тебе выдеру!

— Дан, давай договоримся на будущее раз и навсегда — я не хочу слышать это слово! Я такой же человек, как любой из находящихся здесь!

— Прости, — растерянно сказал Дан. — Прости, я не хотел тебя обидеть.

— Дело не в обиде. Марида сказала вам лишнее. Я просто не хочу слышать напоминаний о своей ущербности.

— Не говори так о себе! Я… — и тут глаза у мальчишки расширились.

Он растерянно дернулся вправо, а его рука стала искать на земле выпавший нож. Я не стала терять время оборачиваясь и узнавая, что же там творится, а просто упала на спину, крутанулась на ней, и с силой ударила ногами в том направлении, куда смотрел Дан. Не знаю откуда это взялось, но моими движениями будто руководил некто иной, настоящий воин… Удивительно, но таки попала! Перед нами, держась рукой за живот, стоял тот самый возница. В другой руке у него был короткий меч. Надо же, а главарь-то, оказывается, живой! Впрочем, это как раз понятно: судя по моим ощущениям от удара, у разбойника под рубахой оказалась надета короткая кольчуга. Стрелы, видимо, попали вскользь, а если и застряли где между звеньев, так мужчина их вытащил. Так вот отчего он был такой храбрый, в схватку не побоялся вступать! Эта же кольчуга смягчила и мой удар в живот…

— Ах ты, стерва! — прошипел он. — Жаль, поздно тебя узнал. Уж так тебя тот парень расписывал, которому ты рубаху вышивала, дескать, какая красавица и умница, да как в сердце ему запала, что поневоле запомнишь! Я, когда через ваш поселок проезжал, то даже задержался в нем, чтоб только на тебя поглядеть. Нам надо было сразу отсюда уезжать, да что теперь об этом говорить! Ведь именно из-за тебя у нас сегодня все наперекосяк пошло! За одно это убить мало! Ну, ты мне за все ответишь! Слушай сюда: сейчас ты пойдешь со мной, не то молокососа зарублю, да и тебе голову снесу!

Мужчина стоял слишком близко к нам, и если я сейчас резко дернусь, то он успеет достать меня или Дана мечом. Вновь в душе заклубилась притихшая было темная ярость.

Бедный парнишка с калеными орешками… Ну, погоди ж ты у меня! Посмотрим, кто до кого раньше доберется!

— Не надо! Не трогай парня! — поднялась я с земли — Я и так пойду с тобой. Куда идти?

— Э, нет! — зло ощерил зубы возница. — Сопляк, вставай! Быстро! Ты, стерва, пойдешь вперед, а я с мальчишкой за тобой. Если вздумаешь дурить, то парню не жить. Ну, давай, молокосос, вставай! Чего тянешь?

Возница отвлекся всего на миг-другой, но мне этого хватило. Я метнулась в сторону, заскочила мужику за спину, уклонилась от взмаха мечом и уже привычно обхватила его голову, резко крутанув в сторону. Снова у меня под руками хрустнули шейные позвонки, и еще одно тело упало к нашим ногам.

Говорят, когда впервые убиваешь человека, тебе становится плохо. Отстраненно вспомнилось, что об этом рассказывал кто-то из живущих в поселке старых воинов… Я же не почувствовала ничего. Вернее, почувствовала, только это было ощущение выполненного долга от понимания того, что я поквиталась за того славного парнишку из Луговин… Нет, ну надо же: только что сама, лично, убила двоих людей, пусть даже они и были разбойниками, а в душе у меня не ворохнулось даже оттенка жалости. Наоборот, даже интересно: сумею так же быстро прихлопнуть еще кого или нет? И вела себя так, будто я только тем и занималась каждый день, что сворачивала головы людям…

Это были не мои мысли, не мои поступки! Казалось, телом руководил некто иной, настоящий воин. Будто этот человек внезапно проснулся во мне, и я послушно выполняла все то, что он приказывал сделать. Движения были четкими и быстрыми, будто отработанными сотни раз в бесконечных схватках и тренировках. Но человек был добрым, я чувствовала, знала, что его можно не опасаться… Кажется, именно об этом предупреждала меня Марида…

Три бездыханных тела и я, перебинтовывающая Дану голову — такая картина открылась перед Веном, когда через минуту он прибежал к нам. Бой был сравнительно коротким и нападающих разбили наголову. Схватка между обозниками и бандитами уже закончилась. Одного взгляда Вену хватило, чтобы понять, что здесь произошло в его отсутствие. Он не стал впустую тратить слова, ругать нас за то, что мы его ослушались, не спрятались под телегу. Зато первое, что спросил, кивнув на тела убитых разбойников:

— Ну, и как мы будем объяснять обозникам, что те беспомощные люди, которыми вы представились, сумели за несколько минут положить трех человек? Думайте побыстрее, сейчас сюда подойдут.

Пресветлые Небеса, а он прав! Что же такое придумать? Я завертела головой по сторонам, и тут мой взгляд упал на одного из обозников. Это был тот самый невысокий караульщик, который чуть не прозевал появление бандитов на поляне. Он сидел на земле, тупо глядя в одну точку, а его дубина валялась рядом с ним. Кажется, его сбил с ног один из тех двух схожих между собой бандитов, что бежали на нас. Ясно, бедный мужик с перепуга впал в нечто, похожее на ступор. А ведь это как раз то, что нужно!

К нам как раз подходили люди, и я, даже не закончив перевязывать Дану голову, бросилась к неудавшемуся караульщику.

— Наш спаситель!

Мужик ошалело глядел на меня, ничего не понимая. Кажется, он только что стал приходить в сознание, и мои восхищенные слова явились для него полной неожиданностью. Я же, бухнувшись на колени, расцеловала сидящего в обе щеки.

— О, Пресветлые Небеса, какой же ты герой!

Обращаясь к подошедшим обозникам, я взахлеб стала рассказывать, как на нас с Даном напал страшный разбойник и как храбро сражался с ним наш спаситель, какие он проявил чудеса храбрости, как лихо переломил ему шею дубиной! Как затем появился главарь бандитов, и как герой-обозник смело схватился даже с ним, все так же бесстрашно расправившись…

Следует сказать, что у несчастного мужика с того времени, как напали разбойники, в памяти ничего не отложилось. От испуга или от неожиданности, он не помнил той картины, что разворачивалась перед его глазами, и с не меньшим удивлением, чем другие, слушал мой восторженный рассказ о его беспримерном мужестве и отваге. Однако перебивать тоже не стал.

Драг с сомнением выслушал мои хвалебные отзывы. Видимо, у него были серьезные основания сомневаться в отчаянной храбрости обозника. Кивнул на первого из убитых, того, кого, с кем расправился Дан (нож из груди убитого мальчишка успел убрать).

— А этого кто прикончил?

— Не знаю, — растерянно сказала я. — Этого не заметила… Я от одного из них убегала и по сторонам не смотрела…

Но долго разбираться с нами Драгу было некогда. Надо было уточнять, как пострадал обоз от нападения бандитов, а времени на это ушло немало. Драг оказался прав: напавшие разбойники не были хорошими бойцами. Получив достойный отпор, они сочли за лучшее сбежать как можно быстрее. Эти бандиты привыкли не к честной схватке, а к безопасному обиранию отравленных и убитых ими же людей. В коротком, безжалостном бою оказалось убито восемь разбойников (включая тех троих, что приехали к нам с отравленным мясом), двое раненых взято в плен, и еще трое-четверо подраненных сумели уйти в лес. Преследовать их не стали — в темноте, да в незнакомом месте лучше поостеречься. Отогнали врагов — и ладно. Из обозников и охранников тоже были ранено человек пять-шесть, но, хвала Пресветлым Небесам, не убито. Да и раны не смертельные, хотя некоторым и досталось довольно крепко. Ну, а что касается товара, то разбойники не сумели добраться даже до телег, и груз остался нетронутым.

После того, как отхлынула первая горячая волна возбуждения боя, люди долго не могли успокоиться. Перевязывали раненых, приводили в порядок оружие, упряжь, проверяли телеги с грузом. Как следует, связали обоих пленников, и поместили их по разным сторонам поляны. Двое бородатых, крепких мужиков вначале грозили, требовали их отпустить, пытались припугнуть, рассказывая, что с нами сделают их друзья-товарищи, если не распутаем пленникам руки-ноги. Затем, видя, что никто их не боится, стали слезно упрашивать дать им свободу, клялись, что впервые в жизни пошли на разбойничье дело, просили пожалеть их малых детушек. Потом и деньги предлагать стали: дескать, припрятано у них, бедных, золотишка в тайном месте на черный день, так за свободу все отдать согласны. Ну, да на щедрые посулы никто особого внимания обращать не стал, так, приглядывали часовые за ними время от времени — связаны пленники были крепко, без посторонней помощи им ни за что не развязаться.

Несмотря на то, что обозники отбились от бандитов, осторожный Драг выставил усиленные посты часовых на всю ночь. Как бы мы не радовались, а все же ушли в лес от мечей охранников несколько человек, и кто знает: не пришло бы кому из них в голову проверить защиту обоза во второй раз. Кроме часовых, остальные (даже раненые) собрались у костра. Все были возбуждены, вспоминали мгновения короткого боя. После того, как опасность миновала, прошедшие события и поведение людей во время схватки вспоминались со смехом. Кто-то припомнил, как перепуганные девицы с визгом носились по поляне, создавая дополнительную панику, как один из нападавших в конце боя спрятался под телегой и как его вытаскивали оттуда сразу несколько человек, как Вен схватился с одним из нападавших, неплохо владеющим мечом, и схватка между ними была ожесточенной…

Но больше всех разговоров было насчет нашего героя-караульщика. Я с таким жаром и с такими подробностями рассказывала о его беспримерной отваге, что через какое-то время он и сам твердо уверился: трое убитых разбойников возле нашей телеги — дело его рук. А то, что подробности боя вылетели из головы — так в жизни, да еще в запале боя, и не такое случается! Постепенно он сам стал вставлять замечания в мое повествование, живописуя то, что я, по его мнению, не видела. В итоге вместо простого мужика получался могучий воин, способный сокрушить кого угодно, хоть полчища врагов! Возможно, этому способствовал кувшин с вином, которым Драг разрешил отметить победу. Я не возражала против такого развития рассказа. Чем меньше к нам внимания — тем лучше. Тут даже Дан не спорил, лишь молча кивал головой, подтверждая слова обозника.

Так, за разговорами, смехом, радостью от чувства победы и прошла большая часть ночи. Под утро уставшие люди заснули, но долго отдыхать нам не дал Драг. Без всякой жалости он стал поднимать людей с рассветом — надо было собираться в дорогу, решать, что делать с пленниками. Однако, пока не сумевшие отдохнуть люди с неохотой просыпались, к нам пожаловали гости. Отряд конной стражи на всем скаку влетел на поляну.

Оказывается, напрасно мы грешили на местных жителей. Им тоже давно поперек горла стояли грабители, которые обосновались в этих местах и до смерти запугали живущих окрест крестьян. Так что, как только бандиты получили достойный отпор, и раненые разбойники приползли в деревеньку зализывать полученные раны, так сразу же несколько молодых парней втайне оседлали лошадей и помчались в ближайший военный гарнизон. Гарнизон находился не близко, и ребята едва не загнали коней, но желание избавиться от вконец опостылевших бандитов оказалось куда сильнее крестьянской бережливости. Стражники, узнав новости, не медля бросились на зов, и в результате мы оказались избавлены от кучи проблем.

Прежде всего, стражники прочесали деревеньку и скрутили там троих, ушедших было от нас после ночной схватки раненых разбойников. Их там же, в деревне, погрузили на одну телегу, взятую у местного старосты, и добавили к ним ранее плененную парочку. Затем на другую телегу, но уже на нашей поляне, сложили тела всех убитых. Как нам объяснили стражники, всех — и раненых, и убитых — всех следует отвезти в Стольград для опознания. Кстати, командир отряда конной стражи, мужчина довольно преклонного возраста, узнал парочку убитых разбойников и признал в лицо одного из живых. Оказывается, главаря давно разыскивали за несколько убийств, и еще я слышала, как командир выговаривает одному из пленных: "Ну, и куда тебя занесло, болван! Твое ли это дело — разбойничать на дорогах? Легких денег захотелось? Нет бы тырил по-прежнему кошельки на рыночной площади, так ведь понесло тебя, идиота, неизвестно куда! Теперь одними плетьми не обойдешься!"

Отряд присоединился к нашему обозу и оставшийся путь до столицы мы проделали под усиленной охраной. Честно говоря, вначале я беспокоилась, не ищут ли местные стражи моих спутников, но, к счастью, такое даже не пришло в голову никому из стражников. Больше того: Драг, оказывается, был немного знаком с командиром конной стражи и рассказал ему о Вене, как о своем давнем боевом товарище, о том, что Вен — житель Луговин, и что именно он опознал бандитов на привале. Ну, а история схватки с разбойниками была описана в таких ярких красках, что мне оставалось лишь мысленно развести руками, слушая буйные фантазии обозников. В дороге стражник успел допросить пленных. Оказывается, это были именно те, за которых и была назначена награда, так что и обозников, и стражников куда больше занимал вопрос: когда они получат обещанные денежки и на что их потратят. Пока что было решено отметить это событие совместной шумной попойкой на одном из постоялых дворов.

Лично мне стражники надоели в первый же день нашего совместного пути хуже горькой редьки. Не знаю, что там каждый из них о себе думал, но лихое гарцевание стражей самого разного возраста вокруг нашей телеги стало выводить меня из себя. Почти каждый из них счел нужным пригласить меня в Стольграде на будущую вечеринку на постоялом дворе, причем, опять-таки, почти каждый клялся при этом, что он холост, одинок, неприкаян и его дом нуждается в хозяйке. Кое-кто из стражников, наслушавшись обозников, пытались было распускать руки, но я быстро сумела поставить нахалов на место. Правда, от их назойливого внимания это не спасало. Попытавшемуся было вмешаться Вену пришлось позже втолковать: в нашей стране считается правильным, если женщина сама, без посторонней помощи, сумет постоять за себя. Мужчине стоит вмешиваться лишь тогда, когда или она его об этом попросит, или же если обстоятельства сложатся так, что мужчина сочтет необходимым прийти на помощь женщине. Пока в его вмешательстве нет нужды и не стоит лишний раз показывать незнание местных обычаев. Вен лишь развел руками, признавая мою правоту.

На замотанного в бинты Дана никто не обращал ни малейшего внимания. Девицы, насмотревшись на скачки стражников возле нашей телеги, отныне окончательно не желали замечать мое присутствие рядом с ними. Более того: они демонстративно отворачивались, если я оказывалась рядом, и зло бурчали мне вслед что-то, похожее на "У-у, всех мужиков за собой перетаскала, нахалка!". Сами же они, как приклеенные, ходили за Веном, и, кажется, он уже еле сдерживался, чтобы не отправить их куда с глаз подальше. Ну, на это ты, парень, напрасно надеешься — девицы так просто от тебя не отстанут, тем более, ты сам явно приглянулся их отцу в роли будущего зятя.

Деревушки, поселки, небольшие города — через все это проходил наш обоз. Мне нравилось то, что я видела. Как будто заново открывала мир для себя, и это оказалось весьма увлекательным занятием. Сейчас, когда Вольгастр перестал быть центром моей жизни, для меня явилось приятной неожиданностью, что я привлекаю внимание мужчин и даже рискну предположить, что не в шутку нравлюсь многим.

И еще. Я так давно, наверное, целую вечность, не смотрела на небо, все больше в землю или же на очередную работу, лежащую перед моими глазами… А сейчас, сидя или лежа на телеге, я просто не могла оторвать от неба взгляд. Какое оно красивое, бездонное, и как может менять свой цвет! А за игрой переменчивых облаков можно, оказывается, наблюдать часами, и надоесть разворачивающаяся перед глазами картина никак не может. О, Пресветлые Небеса, как могла я раньше не обращать внимания на такую чудную картину?! Вот так понемногу и выясняется, как бесконечно многого я была лишена по воле родных…

На последнюю ночевку перед приездом в Стольград мы встали не одни. На месте отдыха было еще несколько обозов — сказывалась близость большого города. Плененные разбойники были в центре внимания всех, кто оказался в тот момент рядом с нами, а обозники — те и вовсе ходили в героях. Вновь и вновь звучал рассказ о прошедшем бое, и каждый раз он обрастал все новыми красочными подробностями.

Я, в очередной раз слушая эту историю, помалкивала по одной простой причине: как мне казалось, командир отряда стражников проверяет историю нападения бандитов на наш обоз и, с улыбкой, с шутками, но всю дорогу исподволь выспрашивал каждого, вновь и вновь повторяя вопросы. При этом делал вид, что у него не очень хорошо с памятью — возраст, мол, такой подходит, что все начинает забываться, даже то, что услыхал недавно. Ну да, конечно, забудет такой хоть что-то из услышанного! Был бы без головы, не было б в его отряде такой жесткой дисциплины — стражники у него вышколены как надо! Да и возраст у мужика еще далеко не тот, когда провалы в памяти растут, будто грибы после дождя. И что ему в той истории не нравится?

В нашей стране (как, думается почти в любой другой), имеется две разных стражи, каждая со своими правами и обязанностями: тайная стража и стража, следящая за порядком и законностью. К ней, к той страже, что следила за порядком, обращались, если где появлялось неладное: покражи, драки, ссоры, непорядок или еще что худое. Да мало ли обязанностей у тех, кто занимается поддержанием порядка и следит за тем, чтоб жители страны спокойно спали по ночам, не опасаясь ни за свою жизнь, ни за скопленное имущество? Не знаю, как в других местах, но в нашем придорожном поселке без постоянного присутствия стражников жизнь не была бы столь тихой. Мы же не знаем, кем именно могут оказаться проезжающие люди… Так что в Большом Дворе стражники относились к самым уважаемым людям.

Совсем иное дело — тайная стража. О ней мы знали совсем немного. Слыхали, что власть у той стражи немалая, ничем обычной страже не уступающая. А занимается та стража тем, что государственных изменников ловит, да за безопасностью государства следит. Слухи о той страже ходили темные: мол, не приведи Всеблагой с ней столкнуться, а уж тем более связываться! Если заподозрят в человеке предательство, то плохо тому придется. Если с обычными стражниками провинившемуся, бывало, удавалось договориться, чтоб шума не поднимали да не наказывали сильно, то с тайной стражей подобное не проходило. Но это все слухи…

Интересно, командир отряда стражников, с которым мы едем — он из обычной стражи, или из тайной? Если из тайной, то тем более стоит быть настороже — неизвестно, что от такого можно ожидать. Тут главное: не ляпнуть невзначай что-нибудь такое, к чему он может прицепиться. Мне же особо стоит быть внимательной — еще скажу что не то про парней, так потом сама же рада не буду. А я ведь так по сей день и не знаю, кто же они такие — мои спутники, почему ничего не рассказывают о себе, зачем им так срочно надо в столицу…

И вот что меня радовало — мои руки. Марида и здесь была права. За время пути и недолгого отдыха от работы кисти рук изменились в лучшую сторону. Постоянные ранки от игольных уколов стали исчезать, трещинки подсыхать, и ладони уже не выглядели распухшими. Конечно, того, что они натружены сверх меры — этого не спрятать, но и того безобразия, что творилось с ними раньше, сейчас уже нет. Во всяком случае, прятать их в длинных рукавах мне уже было без надобности! Может, позже и перстенек какой налезет на палец… Хорошо бы!

С раннего утра отправились в путь и, по расчетам Драга, во второй половине дня мы должны были дойти до Стольграда. День оказался жаркий, и от пыли, поднимаемой на сухой дороге, постоянно хотелось пить. Дорога, и без того далеко не пустая, становилась гораздо оживленнее. Все чаще нам встречались телеги, обозы, путники, все больше было распаханной земли, меньше лесов. На дороге мы уже давно были не одни. Со всех сторон обоз окружали люди, повозки, и их количество постоянно росло. Как речку питают ручейки, так и на центральную дорогу с небольших грунтовых дорог и тропинок входили и въезжали люди, и почти все направлялись в одну сторону — в столицу. Нередко стали попадаться и спрятавшиеся за высокими заборами богатые поместья высокородных дворян или просто состоятельных людей. Дорога, укатанная тысячами телег и утоптанная бесчисленным количеством людских ног, постепенно превращалась из привычной грунтовой в красивую, мощеную камнями твердь. Когда же, наконец, после долгого пути, ближе к вечеру, вдали, в жарком дневном мареве, показались высокие стены Стольграда, окруженные со всех сторон садами и небольшими домишками, я почувствовала облегчение: все, наконец-то мы у цели!

Однако, как выяснилось, радовалась я рано. У распахнутых ворот при въезде в столицу стояла огромная очередь. Стражники поверяли телеги, иногда просили открыть сложенную там поклажу, следили за людьми, стоящими в очереди. Исключения не делали даже для высокородных — в общем ряду стояло и несколько карет. Здесь же, в воротах, бралась плата за проезд в город. Даже на мой неискушенный взгляд стражи было многовато, и следили они за приезжими не просто по долгу службы, а крайне внимательно, и не обращали никакого внимания на недовольство и шум окружающих. Сворачивать с дороги нам было уже поздно — только привлечем к себе излишнее внимание, да и не имело смысла: понятно, что у всех без исключения городских ворот проходила такая же проверка.

Драг направил было обоз к хвосту очереди, но командир отряда стражников повел нас через толпу, прямо к воротам, расталкивая скопившихся людей. Шум, ругань… И без того раздраженные долгим ожиданием, стоящие в очереди люди давали нам дорогу с явной неохотой, так что, когда мы сумели пробиться к воротам, прошло немало времени. А вот там нам повезло. Стражники, дежурившие на входе в город, узнав, что на нашем обозе доставлены несколько разбойников, за головы которых назначена награда, пропустили телеги на досмотр без очереди. Пока Драг платил за въезд в город, подсчитывая с одними стражниками количество повозок, другие стражи выборочно осматривали товар и профессиональными взглядами косились на обозников. Во взглядах был и оттенок уважения — все же мы вступили в схватку с разбойниками и вышли победителями. И в то же время стражники привычно скользили взглядами по нашим лицам — нет ли здесь кого из объявленных в розыск.

Так, хотя все и идет гладко, не помешает отвлечь охрану, а заодно хорошо бы узнать последние столичные новости. Правда, я до них не большая любительница, да сейчас знание местных новостей может нам очень даже пригодиться. К нам как раз подходила небольшая группа стражников, человек пять.

— Скажите, парни, а что, здесь всегда такое столпотворение? — как можно более наивным голосом спросила я. — Честно говоря, думала, в столице все так же, как у нас в поселке — доехал и уже на месте! Вот уж чего не ожидала, так того, что здесь на входе окажется такая толчея! А жара какая! — Я расстегнула несколько верхних пуговиц на рубашке и стала усиленно обмахиваться. — Как вы тут целый день находитесь, да еще в таком шуме, духоте, давке — ума не приложу! Устаете, наверное? Бедные…

Этого вполне хватило для того, чтобы стражники остановились возле меня. Похоже, им действительно до смерти надоела толкотня вокруг, и они были рады отвлечься и почесать языком хоть ненадолго. Мужички попались игривые, и уже скоро я была в курсе всех последних новостей столицы. А также мне наперебой и с довольно сальными шутками советовали, где лучше остановиться симпатичной, еще далеко не старой, но одинокой путешественнице, и заодно со смехом предлагали лично довести до постоялого двора, а не то, мол, по дороге туда без провожатого я могу заблудиться… И с шуточками интересовались, не стоит ли мне нанять охранника на темное время — одной ночью, без защитника под рукой, женщинам бывает ой как страшно! Да и мало ли какую помощь в темное время могут оказать одинокой женщине доблестные защитники! А они на то и стража, чтоб безотлучно находиться при испуганной даме и безотказно являться по первому зову хоть днем, хоть ночью, и при том проявлять чудеса героизма и отваги…

Но долго поболтать не дали. Услышав смех, начальник караула быстро разогнал развеселившихся сверх меры стражников по местам службы, а мне довольно сердито посоветовал побыстрее уезжать и не отвлекать служивых людей от дела. Нас почти без досмотра пропустили в город. Ни на Дана, стоявшего подле нашей телеги, ни на Вена, сидящего на Медке, никто из стражников не обратил особого внимания.

Стольград, как и ожидалось, меня поразил. По сравнению с ним наш поселок выглядел маленьким и тихим. Здесь же широкие улицы, дома не только деревянные, но и каменные, толпы людей на мощеных улицах, шум, гам, толчея… Интересно! Непривычно мало зелени и много иноземных людей, причем некоторые из них самой неожиданной наружности. На кое-каких улицах так много и карет, и людей, и телег, что наш обоз плетется еле-еле. Цокот копыт по мостовой…

В воздухе чем только не пахнет! Здесь что, плохо убирают на улицах? Мое внимание привлекли люди, украшающие яркими бумажными цветами и пестрыми лентами высокий каменный дом. Надо же, и соседний с ним дом уже украшен, и еще многие на улице…Интересно, а для чего это им надо? У нас в Большом Дворе так обычно дома украшают лишь перед свадьбой или иным праздником. Если и здесь придерживаются тех же обычаев (а, судя по всему, так оно и есть), то кто же женится? По какому поводу праздник? А впрочем, знаю: об этом предстоящем в скором времени веселом событии мне только что рассказывали стражники…

Долго смотреть по сторонам мне не дали. Конные стражи, сопровождающие нас последние два дня, распрощались и направились по своим служебным делам вместе с поникшими пленниками и телами погибших разбойников. Драгу с обозом нужно было ехать туда, где его уже ждали хозяева товаров, которые он благополучно довез, несмотря на все трудности дороги. Ну, а мы намеревались помахать рукой на прощание Драгу и его семейке и сами по себе податься в сторону, да не тут то было!

Обе девицы, при молчаливом согласии родителей, решили проводить нас, как они выразились: "До места, и помочь устроиться", — и никакая сила не могла свернуть их с намеченного пути. Обе без приглашения уселись на нашу телегу, даже не думали слезать с нее. Мне кажется, что ни Вен, ни Дан не ожидали такой настойчивости от дочерей Драга.

Вот только этих двух куриц для полного счастья нам еще не хватало, чтоб они без конца мешались и путались под ногами! Вен, не зная, как ему поступить и что делать, умоляюще смотрел на меня. Дорогуша, интересно, а нет ли твоей вины в том, что девушки не желают уходить? Ведь говорила же тебе, бестолковому — будь с ними поосторожнее! От некоторых особ отвязаться весьма сложно. Но, кажется, мои предупреждения пошли коту под хвост… Орел ты наш сизокрылый! Едва успел после рабского каравана в себя придти — и на тебе! Ну, мужики, ничего-то вы понимать не хотите! Чуть с души отлегло — и вперед, напролом! Неужто с обоими любовь закрутил? А что, похоже на то! Недаром девицы друг на друга злыми кошками поглядывают и отходить от Вена даже на один шаг не желают ни за что на свете. Ну, и что теперь делать прикажешь?

Однако мне эти две пересушенные селедки до смерти надоели еще в дороге, и терпеть их присутствие в дальнейшем не было ни малейшего желания. Без долгих разговоров я схватила за руки обоих девиц, сдернула с телеги, оттащила в сторонку и там им доходчиво объяснила, что нечего бежать за парнем, когда он вас не зовет. У многих мужиков это вызывает только раздражение. Пришлось втолковать очевидные вещи: у любого человека могут быть свои дела, о которых другим до поры, до времени знать не положено. А так как именно я наняла себе охранника, то до окончания сегодняшнего дня Вен должен выполнять свои обязанности, если не хочет остаться без оплаты, и раньше срока опускать его я не намерена. К тому же, туда, куда я сейчас намерена отправиться, посторонние люди мне никак не нужны. Наоборот, если вы, бестолковые, увяжетесь за нами, то будете только мешать. Так что, милые девушки, не обижайтесь, но сейчас я вместе с охранником еду по своим делам. Что же касается вас…

Хотите, скажу правду? Если вы действительно кому-то будете нужны — вас найдут, а если нет, то тут уж вам, девоньки, ничего не поможет. Если не верите, то я тому наглядный пример: так же, как и они, надоедала своему парню, проходу ему не давала, и в результате он предпочел меня другой (тут на кислых лицах девиц появилось донельзя довольное выражение). Ну, а если человек так понравился, что его упускать не хочется, то тем более не стоит надоедать без меры, а стоит поступить умней. Лучше узнайте у парней, на каком постоялом дворе они остановятся, и вечерком, попозже, загляните туда — например, для того, чтоб пригласить на гуляние, или еще какую причину придумайте. Мужчины за день все свои дела переделают и будут рады развеяться. Толку от вечернего посещения будет куда больше, чем сейчас от бесконечного мельтешения перед глазами, которое может вызвать только лишь одно раздражение. Последнее предложение девицам пришлось весьма по вкусу, и они даже изволили мне улыбнуться, после чего, приободренные, кинулись выяснять у Вена, где же вечером им его искать. Надеюсь, парень, у тебя хватит сообразительности отправить девиц на тот постоялый двор, возле которого ты и близко не покажешься!

— Ну, и куда же вы теперь направляетесь? — спросила я парней, когда мы, наконец, благополучно отъехали прочь от обоза. — Ладно, не спрашиваю, все равно не скажете. Отвезите меня тогда к храму пресветлой Иштр. Обычно женщины, путешествующие одни, без спутников, останавливаются в гостевом доме при этом храме. Там и попрощаемся. Ну, а если вам требуется, чтоб я что-то еще сделала, то говорите сейчас. Все же я обещала Мариде о вас позаботиться.

Драг и Вен переглянулись между собой. Кажется, у них уже все было решено заранее. Затем Дан, вздохнув, сказал:

— Помощь от тебя нужна. И немалая. Больше того: боюсь, без тебя мы не сможем обойтись. Никак не сможем.

— Лия, мы и так многим тебе обязаны, — вступил в разговор Вен. — И поверь, если б это было возможно, то мы бы постарались оградить тебя от многих неприятностей, которые могут грозить, если сейчас начнешь помогать нам. Это действительно опасно и может аукнуться тебе немалыми проблемами в будущем.

— Так может, вы мне скажете для начала, в чем дело? Ну, а насчет возможных проблем в будущем… Это просто смешно. Знаю, что Марида рассказала вам, что я — эрбат, так что будущее, если ничего не изменится, и так мне ничего хорошего не обещает.

— Если так, то сегодня же, но чуть позже, мы тебе все расскажем — и о себе, и… В общем, обо все. А сейчас… Раз ты согласна нам помочь, тогда сделаем вот что: доставай то письмо к местной лекарке, что тебе дала ваша ведунья и поехали к ней. Раньше я бывал здесь и помню, где она принимает больных.

Хорошо, что Вен знал, куда надо ехать. Будь я одна, то легко могла бы запутаться в переплетениях улиц, а шум и гам вокруг окончательно сбивали меня с толку. И все равно, мне нравилась атмосфера веселья, царящая в городе, а красиво украшенные дома добавляли праздничного настроения. Возможно, поэтому мне бросилось в глаза, что Дан сидел весьма мрачный. У него за последний час явно испортилось настроение. Еще час назад торопился в столицу, был радостно возбужден, а сейчас сидит, угрюмый донельзя. Что его так расстроило? У меня же, наоборот, на душе было весело и очень хотелось вывести парня из внезапно напавшего мрачного состояния. Ничего лучшего не пришло в голову, чем спросить его, кивнув в сторону очередного высокого дома, где с крыши спускали яркие ленты:

— А у вас в Харнлонгре есть такой обычай — дома перед свадьбой украшать?

— Что? Ты о чем? — Дан с каким-то непонятным выражением посмотрел на меня.

— Как это — о чем? Я, как только ты впервые заговорил со мной, сразу же по говору поняла, откуда ты родом! Мне стражники рассказали, что на днях состоится свадьба дочери Правителя и принца Харнлонгра. По этому поводу и город украшен. В день свадьбы обещают этот, как его… а, вспомнила, фейерверк (правда, я не знаю, что это такое), и большие народные гуляния.

— Да…

— Что, да?

— Это значит, что и у нас в стране имеется такой же обычай: украшать дом перед свадьбой, — вмешался в наш разговор Вен. — А еще что тебе об этой свадьбе стражники рассказали?

— Да так… Сказали, что посольство и свадебный поезд прибыли в нашу столицу три дня назад. Вчера состоялось знакомство жениха с невестой. Через пару дней обручение. Потом еще несколько дней — и свадьба…. Да я, честно говоря, об этом особо и не расспрашивала.

— Значит, знакомство уже состоялось?

— Да. Мне, во всяком случае, так сказали.

— Ясно.

Дан, с непонятным мне ожесточением, стал разматывать повязку на горле. Правильно, надобность в ней отпала, и сейчас не стоит привлекать к себе излишнее внимание. С головы повязку тоже, пожалуй, стоит снять — надеюсь, что полученная им царапина уже подсохла и кровоточить не будет.

Домик лекарки находился рядом с большой рыночной площадью. Неподалеку от него, среди множества телег, как пустых, так и заполненных мешками, сундуками и корзинами, отыскалось местечко и для нас. Пока слушала объяснения Вена, что мне следует выяснить у лекарки, успела немного отряхнуться от дорожной пыли — все будет не так заметно, что я только что с дороги.

— Все запомнила?

— Более или менее.

— Ну, давай, иди. Учти, если ты не выйдешь оттуда в течение получаса, к лекарке пойду я. Ну, а там уж видно будет…

Надев на палец золотой перстень-печатку, который мне дал Вен, я направилась к двери. Уже у входа в дом лекарки я оглянулась, ища глазами нашу телегу. Ну да, обычное зрелище при любом рынке: ничем не отличающаяся от других телега, двое усталых, покрытых дорожной пылью людей. Любому ясно, что они только что приехали и сейчас ждут того, кто пошел узнавать о ценах на привезенный товар, или же дожидаются хозяина, которому доставили груз. Хорошо, внимания к себе они никак не привлекают.

Постучавшись, открыла боковую дверцу в воротах. Маленький чистый дворик, лавочка у крыльца. Звякнул колокольчик, сообщая хозяевам, что кто-то заглянул к ним в гости. На звук колокольчика на крыльцо вышел здоровенный молодой парень и махнул мне рукой, мол, посиди пока, заняты мы сейчас, позже позовем. На скамеечку я, конечно, присела, но в голове был вопрос: что такой крепкий парень делает у лекарки? Кто это такой — сын, ученик? А может охранник? При таком телосложении сын нашел бы себе другое занятие, куда более интересное для молодого парня, чем перетирать порошки пестиком в ступке. Ученик? Парень по возрасту явно великоват для обучения, да и как-то не вяжутся между собой такой здоровяк и сбор трав да выкапывание корешков на лугах. Потом, в его возрасте обычно уже сами больных принимают, а не учебу проходят. Охранник? Не думаю, что здешняя лекарка зарабатывает столько, что ей для вырученных денег охрана требуется…

Снова звякнул колокольчик. Во двор зашла женщина, катящая за собой тележку с сидящей в ней девочкой лет десяти. Одно из колес тележки попало в глубокую ямку у ворот, затем, как и следовало ожидать, тележка вместе с девочкой застряла прямо в воротах. Отчего-то эта картина напомнила мне давние годы, сестрицу Даю, когда у нее, у маленькой, отказывали ноги… Тогда я тоже возила ее и по двору и дому на тележке…

Меня вихрем снесло со скамейки, и я подхватила девочку на руки, чтоб матери было легче разобраться с тележкой. Девочка была легонькая, но все же я присела с ней на скамейку: не стоит лишний раз носить на руках ребенка — мало ли чем девочка болеет. У Даи, когда она заболевала, одно время было сильное головокружение, когда ее брали на руки.

— Спасибо, — к нам подошла женщина с высвобожденной тележкой. — Вот сколько раз сюда не хожу, а каждый раз колесом тележки попадаю в эту ямку, причем она все глубже и глубже становится.

— Бывает, — улыбнулась я, искоса рассматривая женщину, присевшую рядом со мной на скамейку. Лет сорок, может, чуть больше. Простое, располагающее лицо. Одежда далеко не новая, но чистая, кое-где аккуратно подштопанная. Ожерелья на шее нет. Значит, вдова.

— А я тебя здесь раньше никогда не видела, — вмешалась в наш разговор девочка. — А вот мы с мамой сюда часто приходим. А какая вышивка у тебя на рубашке красивая! Ты сама вышивала? А я тоже очень хочу научиться вышивать, да только мама говорит, что обучение стоит очень дорого… А у меня ноги не ходят. Мама говорит, что с рождения. А ты с чем пришла лечиться?..

Славная малышка. Миленькая девочка, внешне похожа на мать. Глаз на болезни у меня наметанный, что неудивительно после стольких лет лечения матушки и сестрицы. Видимо, у этой малышки паралич. Сестрицу, когда в детстве отнялись ножки, я лечила особым растиранием с травяными мазями. Не знаю, поможет ли это девочке, но попробовать бы стоило. Впрочем, здесь моих советов не спрашивают…

— Хватит стрекотать, болтушка, — улыбнулась женщина. — Лучше давай назад, на тележку сядем. Надоела, наверное, женщине.

— Нет, что вы! Я очень люблю детей!

— У тебя у самой-то есть детишки?

— Нет.

— Ничего, успеешь еще детьми обзавестись. Молодая еще. Хотя тебе можно бы уже и начинать о них подумывать… Да и не замужем ты, как я погляжу! А чего тянешь? Время не упусти, как я это сделала в свое время. Детишки у тебя должны родиться чудные, красивые, и тебе и миру на радость.

А мне как по сердцу резануло — будут ли они у меня когда-нибудь, дети? Если мне жить осталось не так и много, то, как это не звучит жестоко, не стоит давать жизнь сиротам, которые после смерти их матери не будут никому нужны. Насмотрелась я на такие истории. Не стоит этим забивать себе голову напрасными надеждами: у таких, как я, не бывает детей… Да и вообще об этом думать не стоит. Пока я в своей жизни ничего изменить не в состоянии…

Из дверей лекарки вышла старушка, держа за руку маленького мальчика, другая рука которого была на перевязи. Вновь выглянул все тот же здоровяк.

— Ну, кто там еще сидит? Идите поскорей, не до ночи же заниматься с вами!

Я посмотрела было на женщину с девочкой, но та замахала руками.

— Идите, идите, я хоть передохну здесь на скамеечке несколько минут. Пусть тележка и не тяжелая, но ходить с ней на такой жаре…

Заходя в дом, я услышала, как здоровяк говорил хозяйке:

— Девка какая-то пришла. После нее еще женщина дожидается… Та, что свою девчонку на тележке возит, ну ту, которая не ходит…

Лекарка принимала людей в большой комнате, все стены которой сплошь были уставлены шкафчиками и полками с бутылочками, пакетиками, корешками, увешаны связками трав. Это была крепкая женщина лет пятидесяти или немного старше, с темными волосами без единой полоски седины. Она устало глянула на меня.

— С чем пожаловала?

— Видеть плохо стала. Наша поселковая ведунья ничего сделать не могла, как не пыталась. А я как раз в Стольград собиралась, к родне, вот она меня заодно к вам и послала. И письмо к вам дала, — я вытащила из кармана заранее приготовленное письмо. — Вот оно. Может, мне рассказать для начала, что…

— Не гоношись, — сказала женщина, распечатывая письмо. — Сама все пойму, не надо шуметь у меня над ухом.

Читала она его долго, вдумчиво, как будто что-то изучая. За это время на лице женщины не дрогнул ни единый мускул: оно осталось таким же усталым. Дочитав, лекарка бросила письмо на стол рядом с собой и повернулась ко мне.

— Ну, давай посмотрим, что за беда у тебя.

Пока осматривала мои глаза, я искоса поглядывала на здоровяка. Он, как бы между прочим, подошел к нам, и, как ему казалось, незамеченный никем, читал, что написано в письме. Любопытный ты наш! Быстро с чтением управился, снова от стола отошел. А там и всего-то десятка полтора строчек набросано неровным почерком, что ж лекарка его так долго изучала?

— Ну что же, — сказала женщина, — попробуем для начала полечить тебя травушками. Кажется, идет слишком большая нагрузка на глаза. Отдыхать надо от работы время от времени, себя иногда пожалеть, а не сидеть день и ночь над работой! Если травы не помогут, вот тогда возьмемся за заговоры. Так, — лекарка повернулась к здоровяку, — достань мне вон из того, серого шкафчика, большую бутылку со сгущенным черничным соком, еще одну небольшую с настойкой майской крапивы, и еще вон ту, с вытяжкой папоротника.

Стоило здоровяку повернуться к нам спиной, как я подняла руку с печаткой, и показала ее женщине. Та на секунду прижала палец к губам — мол, вижу, но при свидетеле сказать ничего не могу, подожди. Тем временем здоровяк не заставил себя ждать — быстро вернулся к нам с тремя бутылками в руках, которые аккуратно поставил на стол.

— Запоминай, — сказала лекарка, — вот из этой большой бутылки лекарство будешь принимать по трети стакана три раза в день. Желательно за час до еды. Вот из этой, сероватой бутылочки, один раз в день отливать по наперстку и разводить в стакане воды. Пить после еды. А из темной бутылочки на ночь отливай по ложке настоя, смешивай его с мукой, чтоб получилось тесто, и накладывай на веки перед сном. Все понятно?

Что тут не понять! Я хотела было кивнуть головой, но тут женщина чуть заметно качнула головой из стороны в сторону. Не уверенная, что правильно поняла, я все же промямлила:

— А еще раз это же сказать можно?

Лекарка повторила, и все так же качнула головой. Все ясно, прикинемся бестолковыми еще разок.

— Из большой бутылки пить три раза в день. Из темной отливать по наперстку и пить, смешивая с мукой. А из сероватой… это… тоже пить. Правильно?

— Да нет же! Из серой отливать по наперстку и смешивать со стаканом воды. А из темной бутылочки отливать по ложке, смешать с мукой, сделать тесто, и накладывать на веки перед сном. Уяснила ли?

— Я же не дура! Только вот какой наперсток? Они же разные бывают.

— Обычный!

— А воду кипяченую или нет?

— Какую хочешь.

— Пить один раз в день… Правильно? А когда?

— Я же тебе сказала — после еды. Днем. Как пообедаешь, так и принимай лекарство.

— А оно, это, безопасное? Мне от него плохо не будет? Я, знаете, не очень люблю лекарства…

— Так даже ежику понятно, что лекарства — это не заморские конфеты. Я — лекарка, знаю что и кому можно прописывать. Еще что тебе не понятно?

— Почему это непонятно? Мне все понятно. Только вот… А эту… Ну, мешать которую надо… Муку брать какую?

— Любую. Но лучше пшеничную.

— А эта, из которой делать тесто… Ой, а она из какой бутылочки? Из темной или из светлой? Я опять запамятовала!

— Из темной.

— А глаза щипать не будет?

— Нет.

— А от него морщин возле глаз не будет?

— Ничего не будет.

— А ложка какая должна быть? Большая или маленькая?

— Лучше небольшая. Но с этим разберешься сама.

— Ой, для меня это сложно!

— Заметно.

— А ту, из которой пить три раза в день… Оно не очень противное?

— Нет. Там обычный сгущенный сок черники.

— А его запивать надо?

— Как хочешь. Но лучше не стоит.

— А тот то, которое на глаза накладывать… Там что такое? Вид у этой бутылочки что-то не очень… Какая-то она некрасивая… И то, что в ней, тоже…

— В ней просто вытяжка из корня папоротника. Тебе должно помочь.

— А в этой что такое? Тоже в небольшой бутылочке? Тоже смотрится… В общем, мне не нравится!

— Сказано же было — настойка майской крапивы! А лекарства — это тебе не иноземные духи или притирания. Они не обязаны выглядеть красиво.

— А когда я все лекарства приму, тогда что делать?

— Да ко мне снова прийти! Там уже видно будет, как дальше тебя лечить.

— Что? А я думала, что выпью лекарство и поправлюсь!

— Нет. Это только начало лечения.

— И что же, мне каждый раз придется столько запоминать, чего и сколько принимать? Ой, да у меня памяти на все не хватит!

— Тогда буду лечить тебя и от плохой памяти.

— Почему это — от плохой? У меня хорошая память, только я иногда бываю немного забывчивой… А если одно какое из лекарств закончится, а в двух других бутылочках еще останется?

— О, Пресветлые Небеса! Ну, давай договоримся так: как два из трех лекарств закончатся, так и приходи ко мне.

— А из большой бутылки… Знаете, я опять забыла, сколько раз принимать: три раза, или лучше четыре?

— Три! — стала терять терпение лекарка, а здоровяк откровенно фыркнул. — Три раза в день! Неужели так трудно запомнить такую ерунду?

— Ой, только не надо кричать, а не то я собьюсь окончательно! Наверное, чем больше принимать, тем быстрей поможет, правда? Знаете, кажется, я опять забыла… А вы не могли бы еще раз сказать, сколько и чего принимать? А не то вы сейчас зашумели и у меня все из головы вылетело.

— Было бы там, в голове, хоть что-то… Ты читать умеешь?

— Да!

— Тогда я лучше тебе запишу, а не то опять все напутаешь!

— Вот-вот, лучше запишите для памяти, а не то я могу забыть. Знаете, у меня иногда такое бывает, что я что-то забываю или путаю. Это я в тетю такая, как все говорят… Она тоже все забывала. В общем, это у нас по родству такое идет…А если что не пойму из написанного, то дядю попрошу — он лучше меня грамоту знает.

— Не сомневаюсь, — ехидно сказала лекарка, чиркая что-то на клочке бумаги. — Грамоту, поди, лет за десять одолела? Вот, пишу тебе, сколько именно лекарства и из какой бутылки принимать.

— Не за десять, а за шесть лет я грамоте обучилась, — с деланной обидой в голосе заявила я. — Я даже считать умею.

— Да ну! Наверное, до десяти досчитать можешь?

— Могу! — гордо заявила я. — Посчитать?

— Хватит, не надо — отрезала лекарка, засовывая мне в руки клочок бумаги и бутылки с лекарствами. — Меня еще женщина с ребенком на прием ждет. С тебя три серебряных монеты. Надеюсь, до трех досчитать сумеешь без ошибок? Все. До свидания.

Однако, цены у них… У нас в Большом Дворе за серебряную монету большая семья целый день работает. Одним словом — столица, что ж тут скажешь!

Уже выходя, я услышала, как лекарка говорит здоровяку:

— Нечего гоготать! Так уж издревле повелось — считается, что чем красивей девка, тем она бестолковей. Таким особый ум и не требуется. Однако следует признать, что в этом случае люди не ошибаются: эта хоть и хороша на редкость, да глупа, как пробка.

Ну вот, еще и идиотку из меня сделали! Впрочем, я сама ей подыгрывала… Понятно, для чего: усыпила знахарка бдительность здоровяка, и он даже не вздумал нос сунуть, проверить, что же мне на бумаге пишут. Ясно, как светлый день, что такой дурочке без записи ничего не запомнить! Умно, ничего не скажешь.

Уже за воротами я посмотрела на клочок бумаги у меня в руках — что же она такое там написала? Записка оказалась короткой: "Попроситесь на постой к той женщине с девочкой- инвалидом, что вскоре выйдут от меня. Буду вечером".

Это что еще за игры такие? Впервые мне пришло в голову: мои спутники — они же из Харнлонгра (во всяком случае Дан — бесспорно), и помогая им, не наношу ли этим я беды своей стране? Почему я так легко доверилась Мариде, ее просьбе помочь двоим ребятам? Отчего они таятся, почему прямо не скажут, в чем их проблемы? Что ж, мальчики, или вы мне сегодня рассказываете всю правду, что скрываете от меня, или я покидаю вас и делайте, что хотите. Но уже без меня.

Вен, прочитав записку, повеселел, да и Дан немного приободрился. Кажется, у них поднялось настроение. Ждать нам пришлось недолго. Когда женщина вышла от лекарки и пошла по улице, таща за собой тележку с девочкой, то мы, чуть подождав, двинулись за ними. Догнали их, когда женщина свернула на одну из узких боковых улочек и шла по ней, стараясь, чтобы при ходьбе по неровной улице как можно меньше трясло тележку. Вен внимательно следил за дорогой и с облегчением кивнул нам головой — слежки не было. Мы прибавили ходу и поравнялись с женщиной.

— Мама, смотри, это та самая тетя! — увидев меня, закричала девочка. — А куда вы едете? А мы домой идем!

Женщина оглянулась. Я развела руками:

— Надо же, мы с вами опять встретились! Давайте, мы вас до дома подвезем, — предложила я женщине.

— Что вы, это неудобно! Мы довольно далеко отсюда живем…

— Да нам нет никакой разницы…

Вен подхватил девочку вместе с ее тележкой, и поставил ее к нам на телегу. Затем так же легко взял на руки чуть растерявшуюся женщину, и посадил ее на телегу рядом с Даном.

— Куда ехать?

— На улицу Столяров, — зардевшаяся женщина кивнула куда-то вдаль.

— Видите ли, — развел руками Вен, обезоруживающе улыбаясь, — я не очень хорошо знаю здешние места. Я ж приезжий. Будет лучше, если вы укажете нам, как туда добраться.

Нет, Вен, тебя не исправить! Только-только избавились от двух надоевших девиц, а у тебя в голове даже мысли не возникает, чтоб угомониться! Кажется, не может пройти мимо тебя ни одна особа женского пола, чтоб ты не пустил в ход свое обаяние! И вот что интересно: все у него получается! Клюют на него бабоньки, как окуньки на хорошую наживку. Вот как сейчас: вроде и женщина постарше тебя годами будет, и на лицо ничем не примечательна — ан нет, и эта поддается твоим чарам! Вон, покраснела, даже похорошела за секунду…

— А давайте лучше я покажу, куда ехать! — вмешалась в разговор девочка. — Я все знаю. Мы с мамой по этой дороге давно ездим!

Пока она, очень довольная, указывала Дану дорогу, я заговорила с женщиной.

— Не скажете, а нельзя ли на вашей улице снять комнатку? На неделю, от силы на две. На постоялый двор идти не хочется, нам бы в более тихом месте остановиться.

— У нас многие сдают жилье. А хотите, у меня остановитесь? Две комнатки свободны. Правда, они на чердаке… Зимой там, конечно, холодно, но летом можно жить неплохо. Муж, пока был жив, вообще домик целиком сдавал. От жильцов я бы не отказалась. И дорого с вас не возьму. Соседи у меня спокойные. Правда, большинство из тех, кто живет по соседству — столяры. От них и название улицы пошло. Днем они работают. Слышно, конечно, но большого шума от них нет.

Улица Столяров оказалась не очень далеко. Невысокие домишки, пыльная мостовая, но для города здесь удивительно много зелени. Женщина махнула рукой в сторону старенького домика, утонувшего в зарослях вишни и сирени. Наверное, весной, когда все расцветает после нашей холодной северной зимы, здесь очень красиво. Где-то впереди раздавались звуки постукивающих молотков. К вечеру заканчивали дневную работу живущие здесь столяры. Несмотря на пыль и жару, в воздухе ощущался чудный запах свежего дерева, с которым работали мастера.

Когда за нашей телегой, скрипя на ржавых петлях, закрылись потемневшие от времени ворота, и мы оказались на заросшем травой дворике, я почувствовала облегчение. Наконец-то можно отдохнуть, смыть с себя дорожную грязь, поспать не на земле, а под крышей, поесть домашней еды, не опасаясь при этом чужого взгляда. Кажется, Вен и Дан испытывали те же самые чувства. Во всяком случае, они, повеселевшие, занялись лошадьми, и заодно быстро перетаскали мои сундуки в одну из двух небольших комнаток, выделенных нам хозяйкой.

Я тем временем осмотрела дом. То, что здесь очень давно нет мужчины — это очевидно. Прогнившая доска на крыльце, едва держащиеся ставни, осевшая крыша сарая… Множество мелочей, которые указывают на то, что мать и дочь давно живут здесь одни. К хозяйству явно пора приложить крепкие мужские руки. Да и в доме весьма небогато, хотя и очень чисто. Похоже, что хозяйка порядком и чистотой в доме стремится сгладить отсутствие достатка. Ни новых, ни более — менее дорогих вещей нет совсем. Из живности — только уныло бродящие по двору куры, да и те не очень упитанные. До нищеты здесь, конечно, не дошло, но бедность так и бьет в глаза. Похоже, с великим трудом женщина умудряется выкраивать деньги на лечение дочери.

Комнаты на чердаке оказались под стать дому: чисто, аккуратно, но бедновато. Впрочем, нам не до роскоши. Было бы безопасно…

Я посмотрела и сад при доме. Там мне понравилась одна, ранее не виденная мной вещь: в небольшом огороде из-под земли бил крохотный родничок чистой воды, и он стекал в две большие, врытые в землю дубовые бочки, а остаток воды растекался по садику и огороду через узкие деревянные стоки. Женщина, всюду сопровождающая меня, вздохнула: "Это еще мой отец делал, пока жив был". Молодец мужик, голова у тебя работала. Оттого-то и садик даже в такую жару выглядит веселее, чем у соседей, да и в огородике урожай будет не такой уж плохой (для города, конечно).

— Что ж, хозяюшка, — повернулась я к женщине, — нам здесь нравится. Сколько мы тебе должны?

— Ну… — хозяйка заколебалась. — Вас трое, да лошади… Им надо овес покупать… По две серебряные монеты в день. Хорошо?

Да, милая, хорошо тебя нужда прижала! Чувствую, что берешь ты с нас по столичным меркам совсем немного, и то едва-едва, чтоб прокормиться.

— Хорошо, — кивнула я головой. — Давайте договоримся так: мы платим вам две серебряных монеты в день за наше проживание. За содержание лошадей еще две серебряных монеты. И еще четыре монеты в день положено за то, что вы нам будете покупать продукты и готовить еду, то есть вам причитается по восемь монет в день. Не могу сказать точно, сколько мы у вас проживем, но вот деньги за неделю, — я положила на стол десять золотых монет, на которые женщина уставилась в полной растерянности. Ее можно понять — пятнадцать серебряных монет по цене равняются одной золотой.

— И вот еще что, — я положила на стол еще два золотых, — мы все с дороги устали и проголодались. Это помимо платы. Купите нам, пожалуйста, сейчас еды и приготовьте ужин, если вам это не сложно. Только не говорите мне, что денег много. Нас трое, причем двое здоровых парней, так что, боюсь, и этих денег надолго не хватит.

Пока наша милая хозяйка (кстати, ее звали Райса) бегала на рынок, а ее девочка сидела на дворе, играя с котенком, я пошла в комнату к своим спутникам. Надо поговорить.

Дан из угла в угол ходил по маленькой комнатке, и, все на том же незнакомом мне языке, что-то горячо доказывал Вену. Тот, в свою очередь, стоял лицом к окну и молча смотрел на улицу. При моем появлении они, как обычно, замолчали. Как мне это все надоело! Тайны, недомолвки, умолчания… Как куда пойти, или что сделать — так сразу обо мне вспоминают, а во всем остальном — так я лишняя, или будто меня и на свете нет. Разумеется, куда мне до них! Там голубая кровь, знатный род, родословная, уходящая во тьму веков… Снисходят до меня, грешной — и за это нужно сказать спасибо. Приглушив растущее в душе раздражение, я решила: знаете что, храните-ка вы, парни, свои тайны без меня!

— Я так понимаю, что мое присутствие здесь опять нежелательно?

Несколько секунд молчания — и я повернулась к ним спиной и взялась было рукой за дверную ручку. Хватит, надоело! Пока злость опять мной не овладела, надо уйти. Лучше на двор пойду, с девочкой поиграю. А завтра же, с самого утра, пойду искать себе другой дом.

— Лия, постой! — это голос Дана. — Прости, мы ничего не хотели говорить тебе по одной простой причине: не хотели, чтоб ты впутывалась в наши беды. Хотя Марида и говорила, что тебе можно полностью доверять, но я не собирался тебя втягивать. Мало ли, что может случиться… Это как в паутине: один раз дотронешься и навсегда прилипаешь. Считал, что если ты ничего не знаешь, то тебе особо ничего и не грозит. Но, с другой стороны, прав Вен: ты уже все равно прикоснулась к этим липким нитям…

Я по-прежнему стояла к ним спиной, не поворачиваясь. Опять все те же пустые, ничего не объясняющие слова.

— Все дело… Вен, помоги! Не знаю, как начать…

— Видишь ли, Лия, дело в том, что мы намерены навести порядок в кое-каких делах твоего государства, да и нашего заодно, — заговорил Вен. — Ты просто еще не знаешь, какие большие неприятности могут грозить всем нам….

— Это вы о чем? — повернулась я к ним лицом.

— Лия, — Вен одернул на себе одежду и церемонно, как на светском приеме, объявил мне, — Лия, для начала разреши мне представиться тебе своим полным именем. Как ты наверняка догадалась, при нашем знакомстве мы назвались не своими настоящими именами. Итак, позвольте, я — Венциан Конре, граф Эрмидоре. Остальные мои титулы можно перечислить позже. Должен сказать, знакомство с тобой доставило мне истинное удовольствие. Теперь же я имею честь представить тебе Домниона Карстерия Диртере, единственного законного наследного принца Харнлонгра, настоящего жениха дочери Правителя вашей страны. До сего момента ты знала его под другим именем, а именно под именем Дан.

При этих словах Дан с какой-то врожденной грацией и немалым достоинством склонил голову для приветствия.

Слова застряли у меня в горле. Судя по всему, ребята не шутили, но что за ерунду они сейчас несут?!

— Да? А кто же в таком случае несколько дней назад приехал в Стольград с большой свитой и уже был представлен своей невесте?

— Самозванец, — коротко бросил Вен.

Наверное, в таких случаях положено удивляться…

Глава 6

Моя страна и Харнлонгр имеют одну общую границу. Их расположение относительно друг друга напоминает песочные часы — соединены между собой небольшой полосой земли, перемычкой, что ли… Вот только ширина этой самой перемычки составляет всего пару верст. Эта неширокая полоса соединяет не только два наших государства, но и два мира: южные страны, где лежит Харнлонгр, и северные, где живем мы. А по обоим сторонам от этой самой перемычки идут высокие горы, непроходимые большую часть года и конца-края которым нет. Так что эти несколько верст являются единственной дорогой, единственным проходом среди почти непреодолимых гор между холодным Севером и жарким Югом. Именно оттого эту полоску земли и называли уважительно — Переход. Нет, конечно, среди нескончаемой гряды высоких обрывистых скал были и расщелины со стремительными реками, и узкие горные тропинки, и петляющие дороги… При большом желании пройти, разумеется, можно. Но горные реки были слишком быстры, чтоб по ним можно было переправлять грузы, узкими тропинками среди отвесных скал пользовались в основном контрабандисты, а по нешироким горным дорогам можно было провести людей, но не торговые или военные обозы. На то они и горы с непредсказуемым характером… Довольно немногочисленные пути были далеко небезопасны из-за частых обвалов, землетрясений и нападений разбойников, которые только и жили за счет грабежа проезжающих. К тому же многие перевалы свободны от снега лишь два — три месяца в году, да и там весьма нередки камнепады и сели. Так что у подавляющей части торгового и проезжающего люда другой возможности безопасно пересечь горы, кроме этого единственного удобного и тщательно охраняемого прохода между двумя нашими соседними странами, просто не было.

Переход… Перемычка между двумя странами, в середине немыслимо высокой горной гряды, единственный хороший проход для людей и торговых обозов… С нашей стороны перемычка между горами переходит в леса, поля, реки, и дальше, к ледяному морю. Со стороны Харнлонгра переход идет на поля, степи, и дальше — в засушливые пустыни и к теплому океану. Горы между ними как бы делят окружающий мир на две половины, и не пускают в южные страны холод севера. Но и жаркие ветра юга также разбиваются об эту гряду скал, почти не проходя к северным государствам… Оттого-то и существует такая резкая разница как в погоде, так и в природе Юга и Севера. Стоит перейти за горную гряду в ту или иную сторону — и ты оказываешься в совершенно ином мире, непривычном для тебя, чужом и малознакомом… По той причине и разнятся столь заметно меж собой страны Севера и Юга, лежащие по разные стороны немыслимо огромной гряды скал, делящие мир на теплую и холодную половины…

Соседствует Харнлонгр с весьма беспокойными странами, из которых самой опасной является страна Нерг — мир неуемных магов и властолюбивых колдунов. У них всех давно чешутся руки прибрать к себе не только окружающие их страны и Харнлонгр, но и заодно запустить свои хищные щупальца через перевал — в нашу страну, а затем ползти и дальше на север, в другие государства, опутывая их своим влиянием.

В какой-то мере сдерживало и спасало соседние страны от захвата алчных колдунов горькое знание людей о том, что происходило там, в тех несчастных странах, где воцарялись колдуны и маги Нерга. Разрушались древние храмы, попиралась вера отцов и дедов, огнем и кнутом насаждались черные верования колдунов. Вводились огромные налоги на все, что угодно, вплоть до воздуха, которым мы все дышим. Правили завоеванной страной колдуны, а прежний Правитель хотя обычно и оставался у власти, но был подобен игрушке в их руках. Всеми его поступками и решениями руководил конклав магов. А если внезапно Правитель делал попытку решить что-то самостоятельно, или же пытался выйти из-под жесткой власти колдунов, то он или внезапно умирал, или же отрекался от власти, после чего тоже вскоре умирал.

Но даже не это было самым страшным. Много хуже было то, что после воцарения где — либо власти колдунов Нерга туда сразу же вместе с темным колдовством приходило и рабство, причем в самом своем ужасном проявлении. В неволю люди попадали за любую провинность: за неуплату налогов, за неуважение к власти, за почитание веры отцов… Рабами становились за любую мелочь, вплоть до простого желания кого — либо из колдунов обьявить понравившегося ему человека своей собственностью. Толпы бессловесных рабов работали в каменоломнях и на строительстве, возводя новые храмы для чужих богов; годами не видели солнечного света в шахтах рудников; не разгибаясь, гнули спины на своих хозяев. А часть крепких, здоровых людей вообще пропадала в Нерге, в страшных подземельях храмов и в таинственных лабораториях колдунов. Говорят, маги очень любили ставить опыты и развивать науку, как они выражались, "на качественном человеческом материале". Все, кто только мог, и у кого была хотя бы малейшая возможность — те бежали из захваченных колдунами стран, и уже там, на свободе, рассказывали страшные вещи, жуткие истории, свидетелями которых они были.

Неудивительно, что соседи Нерга вовсе не горели желанием принимать у себя магов колдовской страны, или иметь с ними общие дела. Несмотря на все посулы Правителям соседних стран обещаний райской жизни, если они примут веру колдунов Нерга, или перейдут под власть этой страны, желающих добровольно сунуть свою голову в петлю не находилось. Хотя у Нерга имелась хорошо обученная армия, к тому же усиленная магией, но и соседи не дремали. Они также вынуждены были завести у себя как сильные армии, так школы магов, правда, практикующих совершенно иную магию — светлую, разрушающую силы зла колдунов Нерга, защищающую свои страны и правителей от "милых" соседей. Постепенно светлые маги появились при дворах Правителей всех стран.

Войны… Да, они были. Но в этом вопросе соседние страны проявляли необычное в других случаях единодушие: если Нерг нападал на кого — либо из соседей, то оставшиеся на время забывали мелкие дрязги, неизменно случающиеся между соседями, обьединялись между собой и давали отпор нападавшим. Под власть колдунов не хотелось никому. Во время войн людская кровь лилась рекой, но в конечном результате каждый раз армия Нерга уползала к себе зализывать полученные раны, а соседние страны хоронили убитых, считали потери и все на какое-то время все возвращалось к прежней жизни. Это продолжалось до тех пор, пока снова у кого — либо из конклава колдунов не появлялось желания начать очередную войну ради новых земель и рабов.

В последнее время колдуны Нерга сменили тактику. Видя, что нападения в лоб не дают должных результатов, они стали делать ставку на разрушение правящих династий в соседних странах. Засылка миссионеров и проповедников под видом лекарей, отравления, разжигание семейной вражды, подсовывание своих людей на нужные посты, подкуп, умелая игра на зависти одних к другим… Проще говоря, умелая обработка людей. В результате пришедший к власти после внезапной смерти почти всех членов правящей семьи новый Правитель небольшого государства Крип неожиданно выразил желание заменить богов своей страны верой колдунов Нерга, а затем и вовсе присоединил свои владения к стране магов. Пока соседние государства приходили в себя после этой новости, к ним хлынул поток беженцев из Крипа, причем бежали не только простолюдины, но и знать. Люди рассказывали, как все началось с появления в их краях простых и улыбчивых миссионеров из Нерга, проповедующих счастливое объединение соседних стран, а закончилось всеобщим грабежом, стремительным обнищанием народа и безжалостным порабощением и вырезанием непокорных.

С тех пор миссионеров из Нерга старались не пускать в другие государства. Везде, во всех странах, были увеличены и штаты и влияние тайных служб, к их работе привлекались светлые маги, негласно брались под надзор приезжие из других стран. Однако, за всем не проследишь, и посланники Нерга все же умудрялись проникать под видом лекарей или торговцев туда, куда доступ им был заказан. Если при них находили тайные бумаги, или же если некто, заметивший неладное, доносил, что кто-то пришлый занимается работой во имя Нерга, то такие чужаки исчезали без следа, и никто за это не осуждал власти. Также власть строго наказывала тех из своих подданных, у кого хватило ума обратиться к магам Нерга за помощью в решении личных проблем…

Особенно колдунов Нерга интересовал Харнлонгр. Там, как было сказано, проходила узкая полоса границы Юга с северными государствами, имелся единственный удобный переход к богатым и безбрежным землям, к здоровым, сильным людям, которых можно превратить в рабов или в объект для исследований. Но чтоб беспрепятственно попадать в богатые северные страны, нужно было подчинить своей воле Харнлонгр, а сделать это было не так просто. Под ярмо не хотелось никому… И еще одно притягивало колдунов: Переход. Тот, кто контролирует Переход, единственный путь между Севером и Югом, тот имеет немалую власть, влияние и деньги. Ведь каждый из желающих пройти Переход должен заплатить. Проще говоря, Переход — это постоянный источник поступления золота в казну. Естественно, что и охранялся Переход соответствующе что в Харнлонгре, что в моей стране…

Прямые атаки колдунов на Харнлонгр ни к чему не привели, и маги, если можно так выразиться, стали искать обходной путь. Тем более, что терпения им было не занимать, а ждать они умели. Для них самым лучшим решением была бы смена правящей в Харнлонгре династии на другую семью, куда более покладистую и лояльную к деятельности колдунов Нерга. Тогда многое можно было б разрешить без особых проблем…

Вначале скончался от отравления старый король Харнлонгра. Через какое-то время его жена, вдовствующая королева, была публично объявлена ведьмой, практикующей черную магию, и изгнана из страны. Затем, через несколько лет, на охоте трагически погибли вошедшие на престол король с супругой, а чуть позже младший брат короля с женой и сыном утонули во время крушения корабля. Спустя совсем недолгий срок старший сын трагически погибшего короля, получивший трон после смерти отца, разбился, упав на скаку со своего коня и ударившись головой о камень. Детей у него не было, и корона переходила к его младшему брату. В то время он был еще совсем молод, и оттого временно в Харнлонгре на троне сидела двоюродная сестра погибшего принца, но она должна будет уступить трон младшему брату после его женитьбы (по законам страны, вступающий на престол должен быть уже женатым человеком).

На сегодняшний день юному принцу (то есть Дану) вот-вот должно было исполниться девятнадцать лет, и на следующий же день после того, согласно ранее подписанному договору между правящими домами моей страны и Харнлонгра, он должен вступить в брак с дочерью Правителя нашей страны. Согласно тому же договору свадьба должна состояться в Стольграде, и к себе домой принц вернется уже женатым человеком. В столице Харнлонгра, чтоб соблюсти традиции, свадьбу справят еще раз, и принц вступит в свои права короля, Правителя своей страны.

Решение о браке между принцем Харнлонгра и дочерью Правителя нашей страны было принято их родителями, когда жениху и невесте не было и нескольких лет от роду. Этот союз отвечал интересам обоих стран. Он скреплял как их общую безопасность, так и торговые интересы. Более того: если этот брак осуществится, и связи между странами укрепятся, то и многие наши северные соседи обещали оказывать постоянную военную помощь в охране границ между Харлонгром и Нергом — никому не нужна постоянно зудящая головная боль в виде не проходящей угрозы со стороны колдунов Юга.

Все это рассказали мне Вен с Даном (пусть их настоящие имена звучат по иному, но я буду называть их так, как привыкла). Для меня рассказанное прозвучало как жутковатая сказка, которая может произойти с кем угодно, но не с нами. Я, конечно, и раньше слышала о том, что где-то там, в большом мире идут войны, льется кровь, страдают люди… Но это было далеко, и, казалось, не имело никакого отношения к нашему поселку. Так что я спокойно жила в своем маленьком тихом мирке, и не задумывалась о том, что надо день и ночь благодарить Пресветлые Небеса за покой и мир в моей стране.

А теперь о том, что касается непосредственно нашей истории. Итак, где-то с месяц назад, как и было предусмотрено, многочисленный свадебный кортеж вышел из столицы Харнлонгра и направился в нашу страну за невестой юного принца. В том кортеже было, казалось, учтено все, что положено по протоколу в таких случаях: там присутствовала и знать Харнлонгра, желающая приветствовать будущую королеву, и слуги, и охрана. Жених, как и принято в таких случаях, возглавлял процессию. И повсюду на пути следования кортежа как жениха, так и тех, кто сопровождал свадебный поезд, ожидали торжественные встречи, в их честь давались шумные празднества. Самые богатые и уважаемые люди государства считали за честь принять у себя принца. Случалось, что из-за некоторых весьма затянувшихся увеселений по поводу будущей свадьбы приходилось задерживаться на непредусмотренные день-два у излишне гостеприимных хозяев, которые были несказанно рады во всем угодить будущему Правителю…

В общем, что уж там скрывать, жизнь тех, кто отправился в свадебном поезде за невестой, казалась сплошным весельем. Все шло, как надо: охрана не дремала, каждый день в обе столицы отправляли вести о благополучном продвижении кортежа, ничего подозрительного замечено не было.

Свадебный поезд пересек границу, и почти седмицу продвигался по нашей стране все с теми же почестями и празднествами. Все было замечательно, не было никаких проблем. Немного успокоились и расслабились даже тайные стражи, сопровождающие кортеж, и, как следовало ожидать, перестали так жестко исполнять свои обязанности. Звучит невероятно, но и стражники, охраняющие молодого принца, стали позволять себе изредка принять стаканчик-другой за здоровье жениха и невесты. Как следствие, результат не заставил себя ждать…

В тот день свадебный поезд остановился на ночь в замке барона Аорна. Очень богатый человек, скопивший немыслимое состояние на торговле, и недавно купивший себе за огромные деньги титул (хотя даже приобретя вожделенный титул этот человек прекрасно знал, что для многих из своих высокородных гостей он навсегда останется наглым выскочкой-простолюдином, сидящим на мешках с деньгами). Для такого человека принимать у себя принца — честь, о которой он еще недавно и помыслить не мог. Разумеется, лицом в грязь барон не ударил. Вино лилось нескончаемым потоком, столы ломились от дивных яств, циркачи, фокусники, певцы, танцоры, звериные бои… Любая, даже самая малая просьба принца, выполнялась моментально. Празднество закончилось глубокой ночью, или, если быть точным, под утро. Слуги развели гостей (точнее, очень многих, излишне активно принявших участие в пиршестве, просто растащили) по отведенным им комнатам.

Юному принцу в ту ночь отчего-то не спалось, хотя он устал как с дороги, так и после чересчур долгого праздника. Дни и ночи стояли необычно теплыми для северной страны. В отведенной ему комнате было жарко, мучила духота, после излишне обильного ужина во рту было сухо и он беспрестанно пил воду. Большой кувшин чистой родниковой воды с необыкновенным вкусом снега с горных вершин в отведенную им комнату принес Вен. Этот гуляка, перед тем, как убежать на очередное свидание, притащил воду для себя — знал, что утром, после вечерних возлияний и ночных прогулок с очередной пассией, ему станет легче только от простой свежей воды. На умопомрачительно дорогое столетнее вино, доставленное в его комнату, Дан даже не посмотрел — на такой жаре сладкое вино не вызывало ни малейшего желания даже пригубить его, не говоря о том, чтоб пить. Посмотрев на пустующую кровать возле входа в комнату, принц в душе подосадовал: Вен сегодня что-то задержался у дамы. Хоть бы в кости сыграть с ним, что — ли! Может, это поможет ночь скоротать, если сна нет.

Впервые Дан увидел Вена, когда к нему, семилетнему принцу, привели нового учителя фехтования. Им и был Вен. Прежний учитель, немолодой, суровый воин, никак не мог найти с избалованным мальчишкой общего языка. И вдруг на его месте появляется двадцатилетний титулованный сорвиголова, который превращает нудные уроки в веселое представление, и делает жизнь куда более простой и веселой! Королевский дворец — это место, где молодым принцам часто не хватает внимания венценосных родителей, обремененных государственными заботами. Да и приятелей у них там не водится. Возможно, поэтому через какое-то время Дан уже не мог обходиться без своего нового великовозрастного друга, без его шуток и легкого отношения к жизни. В свою очередь и Вен привязался к мальчишке, тем более, что после того, как его приблизили к королевской семье, родители перестали донимать его беспрестанными просьбами вернуться домой, в родовое имение, осесть на месте, жениться и завести кучу детей обоего пола. Жениться? Ну уж нет! Он еще слишком молод, не успел взять все от жизни! Да и женщин вокруг столько, что глаза разбегаются, и крайне сложно выбрать любовь всей своей жизни. Тем более, что с его внешностью и обаянием он считался среди дам Харнлонгра непревзойденным сердцеедом. А с тех пор, как он стал другом и наперсником принца, многие женщины сами настойчиво искали его внимания.

Внезапная смерть родителей еще больше привязала юного принца к своему молодому учителю фехтования. Да и Вену было искренне жаль мальчишку, оставшегося без отца и матери. Хотя гибель королевской семьи и выглядела случайной, но ходили упорные разговоры, что не все так просто, и здесь не обошлось без участия колдунов Нерга. Вот тогда Дан впервые попросил Вена не уходить из его покоев на ночь — ему просто было страшно оставаться одному. Следует признать, что у него для этого были все основания… Чтоб успокоить мальчишку, Вен согласился, чтоб ему стелили постель возле дверей в опочивальне принца. Правда, он рассчитывал, что подобное совместное проживание продлится недолго — все же охрана постоянно находилась рядом с покоями принца, да и ему, молодому веселому парню, совсем не хотелось стеснять себя в поступках. Однако для Дана присутствие в комнате Вена стало гарантией покоя и надежности, и то, что вначале планировалось, как временное проживание, незаметно переросло в постоянное. Вен перешел из своей спальни в апартаменты принца, но по-прежнему спал на кровати у дверей. "Если хочешь, считай меня верной собачкой, охраняющей тебя" — смеялся он — "Но учти, что собачке ночью иногда необходимо сбегать погулять, а не то она станет злой и начнет лаять!" Первое время, правда, мальчишка переживал и сердился, когда Вен на часок-другой ночью тихонько исчезал на свидание к своим бесчисленным подружкам, но позже смирился с неизбежным. Любвеобильного Вена не переделать, так что поневоле приходилось принимать его таким, каков он есть…

Сон так и не шел, и Дан решил больше не мучаться понапрасну. Он оделся и подошел к окну. На севере летом такие светлые ночи… Волшебное время белых ночей, совершенно неизвестных в его родной стране. Принц и раньше слышал о бывающих в северных странах необычайно светлых ночах, на несколько коротких часов окрашивающих мир в нечто загадочное, манящее, немного таинственное… Восхитительно! В благословенном Харнлонгре (когда на него спускалась ночь), она погружала мир в непроглядную темноту. Там непроницаемо — темное небо было усыпано яркими, призывно мерцающими звездами, на которые можно смотреть часами. Красиво и завораживающе… Здесь же, в этой стране, все было по-иному. Нет вызывающей, пленяющей красоты южной красавицы, но есть неуловимая прелесть нежной северной сказки, и еще неизвестно, что притягивает и очаровывает больше… Душа отдыхает. В такие ночи хочется думать только светлом, о счастье, и о том, что все твои заботы и беды, еще недавно кажущиеся непреодолимыми — все пройдет, все наладится, и все закончится хорошо…

Лежащий перед ним огромный, тщательно ухоженный полутемный парк был невыразимо прекрасен, и больше напоминал волшебное видение. Судя по всему, барон Аорна вложил огромные деньги в восхитительные цветники, невесомые, почти воздушные беседки, сплошь оплетенные розами аллеи, маленькие водопады, каскады фонтанов, гроты из морских раковин, выложенные мрамором дорожки… Сейчас белая ночь придала этому дивному парку особое, завораживающее, неземное волшебство…

Принц любил и умел рисовать — это была его слабость, за которую его частенько поддразнивал ничего не понимающий в искусстве Вен. По его мнению, пачкать руки красками могут лишь оторванные от мира художники, а не принцы или воины. Оттого-то Дан и старался, чтоб занятия живописью проходили в отсутствие его великовозрастного друга. Ну, а раз приятель никак не возвращается со свидания от очередной дамы, то почему бы и ему самому не заняться чем — либо для души?

Покопавшись в одной из дорожных сумок, Дан достал небольшой кусок тонко выделанного пергамента и грифель. Ночной сад с его загадочными тенями следовало изображать не в красках на холсте, а легкими штрихами на светловатой коже.

Однако едва стоило принцу пристроиться на облюбованном месте у окна, как он услышал вначале непонятный шум, а затем скрип, какой бывает при открывании дверей. Подосадовав в душе на не вовремя вернувшегося от приятельницы Вена, Дан постарался как можно более незаметно сунуть в карман легких брюк грифель с пергаментом — а не то, если увидит гуляка принадлежности для рисования, то засмеет.

Но это был не Вен. Обернувшийся на шум принц увидел, как часть одной из стен в отведенной ему комнате отошла в сторону, и оттуда вышли три человека. Секундное замешательство пришедших — постель Дана была пуста, но тут же двое из них кинулись к принцу, застывшему у окна. Не надо быть пророком (а уж тем более это было ясно принцу, выросшему среди дворцовых интриг), чтоб понять, что пришедшие потайным ходом ночной порой вряд ли имели насчет него благие намерения. Позже Дан не раз с досадой вспоминал это секундное замешательство: он и сам промедлил, оценивая свое положение — оружия под руками у него не было, а тянуться до него далековато, до дверей добежать не сможет, кричать смысла нет… В такой ситуации надо было не медля прыгать в распахнутое окно. Что с того, что эта комната находилась на третьем этаже замка? Ну, сломал бы себе что — нибудь, так для лечения его царственной особы целый штат придворных врачей имеется…

Его перехватили почти что в воздухе, втянули назад в комнату… Грохот падающей мебели… Удар по голове… Когда пришел в себя, то уже лежал на полу со скрученными за спиной руками. Как сквозь вату, до него доносились голоса:

— Грязно получилось — незнакомый голос. — Хорошо еще, что у вас хватило ума сказать страже, что принц сломал столик под горячую руку, проигравшись вам в карты. Если бы охрана вошла в комнату, все могло значительно осложниться…

— Да кто же знал, что он вино пить не будет! Такое дорогое вино… Любой другой на его месте давно бы выпил все до капли! — а вот это голос барона Аорна. Ну да, конечно, тут не обошлось без него, пройдохи старого!

— Помолчи, торгаш! Ты нам что говорил: знаешь людей, их натуру, их поступки! Это же было твое предложение — сонный порошок в вино подсыпать! Ну и где оно, твое знание людей? Едва все не загубил, червяк! — презрительный, высокомерный голос принадлежит маркизу Варделе, дальнему родственнику Дана. Н-да, барон Аорна, — отчего-то подумалось Дану, — ты хоть десять титулов себе купи, а все одно для некоторых ровней не станешь, как не старайся…

— Замолчите вы, оба! — меж тем властно приказал все тот же незнакомый голос. — Время идет! Сейчас не до вашей мелкой грызни! Быстро тащите этого вниз, а другого давайте сюда. Да пошевеливайтесь, наконец!

Дана быстро подхватили в четыре руки, и с оханьем и кряхтеньем понесли в темную дыру потайного хода. Принц с трудом открыл глаза, и в этот момент навстречу им из зияющей дыры потайного хода шагнул молодой парень. Дан вздрогнул: вышедший из темного провала стены был похож на него, как брат-близнец. На секунду их глаза встретились, и на лице двойника появилась довольная улыбка победителя. Но тут все тот же незнакомый голос скомандовал таким тоном, как говорят собаке:

— Ложись в кровать, идиот тупоголовый! Или, может, тебя за ручку туда отвести? С чего это ты на него уставился? То, что мы тащим вниз — отныне ничто, так что нечего тебе смотреть на то, чего не существует! И я не давал разрешения таращить глаза на то, что тебе знать не положено, кретин! Выполняй то, что тебе было приказано ранее! Ах нет, извините, Ваше Высочество, соблаговолите лечь спать! — в голосе говорившего появилась издевка — И не извольте беспокоиться, все идет так, как задумано! Желаем вам спокойной ночи и сладких снов, мой принц!.. Эй, а вы двое что встали и уши развесили? Учитесь приказы выполнять! Я же велел тащить этого вниз! Шевелите своими ленивыми задницами!

— Не смейте так со мной разговаривать! — это снова голос маркиза — Если мы помогаем друг другу, то это только исходя из наших общих интересов! Вы кто такой? А если позабылись, то могу напомнить, что я и мой род — королевской крови!

— О, простите! — издевка в незнакомом голосе не проходила — Тогда спешу сообщить вашей надменной королевской крови, что опять — таки ваш нежно любимый родственник, тоже, кстати, королевской крови, которого вы столь трепетно держите на руках, (а перед этим хорошенько приложили по голове), давно пришел в себя и с интересом слушает нашу содержательную беседу. Будем ее продолжать? Молчите? Так да или нет? Ну, в вашем ответе я и не сомневался!

Снова удар по голове, и снова провал в памяти. В себя Дан пришел от дорожной тряски. Его везли на телеге, закидав сверху каким-то пыльным тряпьем. Рядом с ним тоже лежал кто-то неподвижный. Сквозь тошноту и вонь до принца донесся чуть ощутимый горьковатый запах березовых листьев — любимый запах туалетной воды Вена. Неужели он рядом?

— Вен? — неуверенно проговорил, вернее, просипел в пыльные тряпки принц.

— Слава Всеблагому, ты пришел в себя, — раздался надтреснутый голос Вена — а то я уже начал беспокоиться.

— Ты-то как здесь оказался?

— За компанию с тобой? Все очень просто. Понимаю теперь, отчего тебе не нравилась прелестная Лакресса. Она оказалась редкостной дрянью…

Юная белокурая Лакресса считалась самой очаровательной девушкой при королевском дворе. Племянница могущественного герцога Стиньеде, двоюродная сестра маркиза Варделе, богатая наследница старинного рода была одной из самых завидных партий среди знати Харнлонгра. Не было числа ее поклонникам. Пожалуй, единственный, кто чувствовал к ней непонятную антипатию, был юный принц. Даже известный ходок по женщинам граф Эрмидоре (он же Вен) всерьез подумывал о том, что, похоже, пришло его время остепениться, обзавестись семьей вместе с этим прелестным созданием и осчастливить, наконец, родителей долгожданными внуками. Но девица держала Вена на расстоянии, его общепризнанное очарование на нее не действовало, и поэтому на внезапно назначенное прелестницей ночное свидание в ее комнате кавалер побежал, ни о чем не думая.

Однако здесь произошло первое из непредвиденных обстоятельств. Вен, опираясь на свой долгий опыт общения с женщинами, с годами стал прекрасным психологом. Именно оттого в комнате Лакрессы довольный донельзя ухажер вскоре понял, что прелестной блондинке до него нет никакого дела, и она просто в своих непонятных целях пытается удержать его у себя на какое-то время. Будучи человеком, искушенным в дворцовых играх, Вен понял, что дело здесь нечисто, и сейчас ему лучше быть со своим принцем. Видя, что граф уходит раньше срока, и она не может его удержать, блондинка потянулась к нему с поцелуем, однако вместо нежных розовых губок Вен ощутил на своем лице тряпку, остро пахнущую одуряющей травой. Естественно, от неожиданности он вдохнул резкий запах, от которого у него закружилась голова. Пока незадачливый ухажер откидывал с лица тряпку и кидался к своему мечу, девица сбросила со стола разнос с серебряными кувшином и стаканами В тот же миг на грохот металла в комнату вбежало несколько человек с обнаженным оружием. Однако Вен был неплохим воином: он, несмотря на головокружение и нарастающую тошноту, раньше нападавших успел добраться до своего верного меча, и теперь о легкой победе над ним у незваных гостей не могло быть и речи. Хотя у Вена кружилось в глазах и подгибались ноги, он все же сумел ранить двоих из нападавших, и неизвестно, чем бы закончилась схватка, но тут в дело снова вмешалась прелестная Лакресса. Она кошкой прыгнула на спину кавалера и впилась своими острыми зубками в его шею. От неожиданности Вен споткнулся и едва не упал, а еще через мгновение все та же резко пахнущая тряпка вновь оказалась на его лице, и он потерял сознание. Ну, а пробуждение не доставило ему не малейшего удовольствия…

Пока друзья негромко обсуждали произошедшее с ними, телега остановилась. Связанных по рукам-ногам пленников вытащили из нее и бесцеремонно швырнули на землю лицом вниз. Единственное, что они успели заметить — так это то, что их сопровождало всего несколько человек.

— Надеюсь, мои новые друзья, вы уже обменялись новостями — раздался над ними все тот же незнакомый насмешливый голос, ранее слышанный Даном. — И вместе с тем, думаю, правильно оценили свое нынешнее весьма невеселое положение. Прекрасно, мне не придется тратить лишних слов. Сообщаю вам последние новости и сразу спешу обрадовать: один из вас, а именно наследный принц Харнлонгра, юный Домнион, сейчас просыпается в отведенной ему комнате замка крайне любезного барона Аорна, а другой, вертопрах этакий, опять изволил загулять по бабам, при этом смертельно оскорбив бедную, несчастную, кроткую Лакрессу. Более того: он при этом обнажил клинок против вступившегося за поруганную честь невинной девушки одного из ее родственников, и ранил его при этом. Ее дядя, герцог Стиньеде, получив подлую рану в той схватке, весьма обижен на вас, мой дорогой. Вы его немного поцарапали своей железкой. Так что сейчас, граф Эрмидоре, вы трусливо прячетесь в невесть каком тайном месте от его праведного гнева! Боюсь, что разгневавшись за причиненную вами нешуточную обиду прелестной Лакрессе, и дабы утешить ее, принц отберет ваш фамильный замок и подарит его милой обиженной девушке! Видели бы вы, какие горючие слезы она сейчас проливает! Применить насилие к такому нежному и невинному существу!? Как вы могли!? Ай — яй — яй! А какие ужасы про вас рассказывает эта несчастная, оскорбленная, избитая и униженная девушка! И с такими кошмарными подробностями! Упаси вас от такого ужаса, любезный граф, услышать эти горестные стенания!.. Для вас, голубь мой, будет куда лучше в сей же час повеситься, чем продолжать жить со столь грязным пятном на своем, когда-то чистом имени! У меня лично от жалости к несчастной девушке слезы на глаза наворачиваются! Бедняжка!

— Вот тварь! — не сдержался Вен и получил сапогом под ребра.

— Простим нежному созданию небольшие фантазии — усмехнулся голос — Юная шалунья, что с нее взять?! Эти ее сказки куда безобидней, чем то непонятное заблуждение, будто молодой человек, лежащий передо мной мордой в грязи, считает себя принцем Харнлонгра. Вот это действительно опасно. Для его здоровья. Что ж, будем лечить подобные отклонения больного воображения. Или выжигать железом… Тот способ, каким будем подправлять вашу память, зависит только от вас.

— Да как вы смеете? — заскрипел зубами Дан — Вы знаете, кто я такой? Можете хотя бы предположить, что с вами сделают, когда все раскроется? И кто вы такой? Вы не имеете никакого права так обращаться с нами!

— Сколько вопросов сразу! Какой любопытный мальчик! Тебя что, не учили, что нельзя взрослых спрашивать о том, что тебе знать не положено, дерьмо? — в голосе пропала издевка и появилась угроза пополам с презрением — Но все же я тебе отвечу. По какому праву, спрашиваешь? По праву более сильного! Я — тот, от кого сейчас зависит, окажешься ли ты со своим приятелем в ближайшем болоте с перерезанным горлом, или поживешь немного на этом грешном свете с поджатым хвостом. Я — тот, на кого ты не должен сердиться даже в мыслях и слушаться беспрекословно, а рот открывать только тогда, когда тебе это позволят. А кто ты…. Да никто! Обычный бродяжка с немного тронутым рассудком, вместе с таким же неполноценным приятелем проданные в рабство по причине своей полной ненадобности даже ближайшей родне. Кому есть дело до двух безродных людишек?! Во всяком случае, не Домниону Карстерию Диртере, юному принцу Харнлонгра. У него сейчас другие интересы — свадьба и все такое прочее, что вас, безродные мои, ну никак не касается.

— Что за чушь вы несете!? — взорвался Дан. — Немедленно отпустите нас!

— Я кому только что сказал, что он может открывать рот только по разрешению? — голос стал холодным, как лед — Прощаю в первый и последний раз. Запомни: отныне ты — никто, и звать тебя будут так, как я пожелаю.

— Негодяй! Мерзавец!

— А по-моему, полная скотина — это уже вмешался Вен.

— Ну что ж, раз вы оба не понимаете хорошего отношения… — голос снова приобрел ехидно — презрительные интонации — Да при этом еще и грубите взрослым! Ай — яй — яй, какие плохие детишки! Жаль, конечно, но чисто в воспитательных целях для начала мне придется вас обоих немного поучить.

Их избивали долго и умело. Если в начале пленные и пытались хоть как-то защититься, то позже даже на это не было ни сил, ни возможности. Казалось, что удары ногами и кулаками никогда не закончатся.

— Хватит! — снова тот же чуть насмешливый голос — Ну что, мои хорошие, поняли, как возражать большим дядям? Будете послушными мальчиками?

То, что Вен успел произнести в ответ через разбитые губы до сильного удара в и без того разбитое лицо, нельзя было произнести вслух в приличном обществе даже в более чем смягченном виде.

— Эх, молодежь, молодежь! Какие ужасные слова! А выражения!.. И это произносят аристократы с голубой кровью! Уши вянут… Отвратительное дворцовое воспитание, одним словом. Никакого уважения к посторонним! Ну, как тут не вспомнить о невероятном падении морали в вашем ханжеском мире! И чему вас только учат в наше безнравственное время!? Фу, какую гадость вы только что произнесли! Ах, знали бы вы, мои дорогие мальчики, как повезло вам обоим, что мне сейчас ну никак некогда заняться вашим перевоспитанием! Времени совершенно нет! Да и обстоятельства не позволяют — говоривший искренне досадовал на подобное досадное недоразумение. — Впрочем, милые детки, кое в чем я вас понимаю. Это так неприятно — рухнуть с заоблачных небес, где вы изволили раньше обитать, оказаться в навозе по самые уши и знать, что ты из этой грязи уже никогда не выберешься, и отныне будешь жрать этот навоз до конца жизни! Придется привыкать к этой мысли, мои хорошие!

Теперь уже Дан, морщась от боли и выплюнув выбитый зуб, процедил в ответ такое, что понравилось бы даже старому боцману, всю жизнь управляющего гребцами — каторжниками на галерах.

— Неплохо — отметил голос. — От приятеля своего такого мастерства нахватался, мой юный друг? Чувствуется! Да-а… Надо признать: случай чуть более запущен, чем я ожидал. Но ничего, не будем отчаиваться: времени впереди у нас много, вы у меня скоро шелковыми станете. Еще будете драться между собой за право первому вылизать языком мои сапоги. Пока есть время, побузите слегка, вас поучат — для ваших умишек это полезно. Не таких обламывали! Сегодня вас даже не наказали как следует — так, чуть потрепали по шкурке. А знаете, почему я с вами так мягко обошелся? Все очень просто: не приведи Великий Сет, если при хорошем наказании что-то повредят в ваших нежных холеных тельцах, и вы самостоятельно ножками идти не сможете, а это сейчас ну никак не входит в мои планы… Ладно, хватит лирики! Слушайте меня внимательно: сейчас вас доставят в одну деревеньку, и оттуда вы пойдете с караваном рабов туда, где вас будут ждать. И не вздумайте орать по дороге, что вы свободные люди, или пытаться оттуда удрать. А разговоры насчет того, будто бы вы высокого положения, или что — либо подобное… Давайте, смешите окружающих! Охрана каравана предупреждена, что у вас обоих большие проблемы с головушкой и несете вы невесть что; именно оттого, дескать, семьи от вас и избавились. Так что на ваши вопли никто не обратит ни малейшего внимания — мало ли кто плетет немыслимую чушь по дороге в надежде удрать на свободу! Им же, охранникам, приказано не жалеть вас, и жестоко наказывать за малейшую попытку к бегству. Ну, а для пригляда за всем этим я от щедрот душевных выделю человечка, который будет следить за вами лучше любой няньки. Он все ваши проказы в корне пресекать будет, и, не обижайтесь, мальчики, если будете наказаны за непослушание. Кстати, искренне советую вам по дороге рот держать постоянно закрытым. Если один из вас скажет хоть слово другому, то попадет обоим, причем слушающему достанется больше, чем говорившему. А бить человечек умеет, любо — дорого поглядеть! Одним ударом до кости шкуру рассекает. Впрочем, в этом вам еще предстоит удостовериться, и не думаю, что подобное доставит вам удовольствие. Сами себе языки прикусывать начнете, когда человечек только дотронется до кнута. Этот же человечек мне позже расскажет, хорошо ли вы вели себя в дороге. Если, не приведи того Великий Сет, шалить вздумаете, или, упаси вас от того! вдруг надумаете бежать, то не обижайтесь, мои милые: по прибытии на место шкуру с вас спущу до костей, и соли туда насыплю! А если человечек пожалуется, что вы болтали много, пусть даже и между собой, то одному из вас язык отрежу. А перед тем выберу, которому из двоих так повезет. Другому на будущее впредь наукой будет…

Их в почти бессознательном состоянии привезли в небольшую деревню, где втолкнули в толпу невольников и погнали вместе со всеми. Первые несколько дней были особо тяжелыми: у Дана постоянно кружилась голова и иногда шла носом кровь — похоже на то, что у него было сотрясение мозга. Не лучше приходилось и Вену: неизвестно, что за гадость он вдохнул с той тряпки, что ему подсунули под нос в комнате прелестной Лакрессы, но тошнило и выворачивало бедного всерьез, до зелени в глазах. Вдобавок ко всему у каждого из них ныло и болело избитое тело, так что о побеге в первые дни плена нечего было и думать. К тому же неизвестный их не обманул: приставленный к молодым людям желтокожий человек, внешне напоминающий кочевников, действительно не спускал с них глаз.

Если ему что не нравилось в их поведении, он без разговоров пускал в дело кнут, причем бить он действительно умел. Спины у молодых людей покрылись глубокими кровоточащими ранами уже в первый день пути. Спины жгло и раны, и без того болезненные, разъедал как пот, так и бесконечные насекомые, слетающиеся на запах свежей крови.

Впрочем, на это никто в караване не обращал ни малейшего внимания. Подумаешь, охранник следит за своим товаром… Обычное дело. Кроме того, впервые в жизни молодые люди узнали, что такое голод. Это было совсем не то, когда тебе просто хочется перекусить, потому что подошло время обеда. Жуткое состояние, когда хочется есть до рези в желудке. Все мысли вертятся не вокруг индейки с трюфелями, а мечтаешь о простом куске хлеба. К тому же первые несколько дней в караване, чувствуя себя больными, ребята не могли взять в рот ничего съестного, но зато, поправляясь, их организм требовал немало. Нищенские порции, выдаваемые невольникам, никак не могли утолить терзающий их голод.

Но молодость и крепкий организм берут свое, и уже через несколько дней ребята пришли в себя. К тому времени они осмотрелись и поняли, что помощи ни в караване, ни у охранников они получить не смогут. Рабы слишком забиты и ограничены в своем отчаянии, а охрана не поверит ни единому их слову. Впрочем, им и не давали сказать ни слова. Желтолицый надсмотрщик знал свое дело. Стоило одному из них сказать другому хоть слово, как тут же на их спину опускался кнут, рассекающий кожу чуть ли не до костей. Следовало надеяться только на свои силы. На их счастье, никому не пришло в голову обыскать Дана, и тот небольшой кусок пергамента с разломанным грифелем, что принц сунул в карман, остался незамеченным. Однажды под утро, когда задремал их почти постоянно бодрствующий охранник, они сумели написать письмо — просьбу о помощи, где кратко изложили, что с ними произошло. Оставалось передать послание тому, кто сумеет им помочь.

По возможности ребята старались узнавать названия деревень и поселков, мимо которых их гнали, и постепенно в их памяти стала складываться общая картина. Молодые люди раньше изучали карты нашего государства — подобное требовал этикет, чтоб не ударить в грязь лицом при разговорах с родственниками невесты. Сейчас, обладая неплохой памятью, они вспоминали названия поселений на карте, и пытались вспомнить, куда ведут дороги при них. Вскоре они почти не сомневались, что дорога невольничьего каравана пойдет мимо Большого Двора, а там они надеялись получить помощь.

— Не понимаю! — в этом месте я перебила рассказчиков — Отчего такая надежда на наш ничем не примечательный поселок? И потом: то, что вы сумели передать мне пергамент, и я обратилась с ним к Мариде — это просто невероятная случайность, удивительное стечение обстоятельств!

— Нет — покачал головой Дан. — Это не простая случайность. Ты не знаешь всего. Думаю, что уже нет смысла скрывать от тебя: ваша поселковая ведунья, та, которую вы называете Маридой, на самом деле моя бабушка, изгнанная из нашей страны по ложному обвинению в занятиях черной магией, бывшая вдовствующая королева Харнлонгра!

О, Пресветлые Небеса, с меня довольно! Я уже удивляться устала! Невероятные новости идут чередой, и, кажется, не собираются заканчиваться! Хотя, если припомнить, я никогда и не считала ведунью ровней себе. Действительно, было в ней нечто такое, что выделяло ее из толпы простых людей. Манеры, не свойственные простолюдинам, иная речь, невидимый барьер, будто поставленный ею между собой и иными людьми… За тот барьер она почти никого не пускала. Впрочем, это считалось нормальным и никого не удивляло: ведунья все же приехала в наш поселок из дальних земель…Но как она у нас оказалась? Отвечая на мой невысказанный вопрос, Дан покачал головой:

— Историю ее изгнания расскажем позже. Она достаточно неприятна, хотя во многом бабушка виновата сама. Впрочем, за свою ошибку она заплатила сполна. Пока тебе достаточно знать, что после изгнания она поселилась здесь под чужим именем, чтоб быть в курсе дел и твоей страны, и Харнлонгра. Не тот она человек, чтоб так легко снести нанесенное ей унижение и смириться со своим поражением и ложным обвинением. Бабушка прекрасно знала, что к клевете, послужившей причиной изгнания, приложили руку колдуны Нерга. Она и живет здесь для того, чтоб следить за событиями внутри вашей страны. Бабушка поставила перед собой задачу: не дать сорвать брак между мной и дочерью вашего Правителя, а именно об этом мечтают колдуны Нерга. Им необходимо внести раскол между нашими странами… Еще от бабушки шли сведения в Харнлонгр о положении в вашей стране. Лия, нечего удивляться и морщиться — разведка имеется во всех странах. Так получилось, что ваш поселок находится чуть ли не на пересечении большинства дорог, и оттого некоторые удобства проживания здесь неоспоримы. И посуди сама: кто станет обращать особое внимание на простую деревенскую ведунью? При ней можно вести любые разговоры. Да и различия в поведении и речи ведуньи, обусловленные воспитанием и проживанием в другой стране, всегда можно отнести на то, что она приехала из иной местности.

— Хорошо, это я еще худо — бедно могу понять! Но с чего вы взяли, что ваше послание обязательно дойдет до… в общем, до Мариды?

— А это уже совсем другая история, — вздохнул Дан, — И в ней ты принимала самое непосредственное участие.

— Не понимаю…

— Несколько лет назад я заболел. Вернее, я не просто заболел, а слег почти в безнадежном состоянии. Никто не мог понять, в чем дело. Я терял силы на глазах, не мог есть, вскоре не смог ходить, а чуть позже совсем провалился в беспамятство. Проще говоря, я умирал. Ни лучшие врачи, ни маги нашей страны ничего не могли сделать. Разобрались только, что это не просто болезнь, а нечто куда более серьезное. Много позже выяснилось, что это работа колдунов Нерга. Они давно пытаются сменить нашу династию на троне, заменить на куда более покладистых людей, и тогда едва не преуспели в этом. Как оказалось, колдуны Нерга провели ужасный обряд с массовым жертвоприношением, целью которого была моя смерть.

— О, Пресветлые Небеса! — ахнула я.

— Да… Когда о моей болезни узнала бабушка, жить мне оставалось совсем недолго. Помочь никто не мог, не под силу это обычному магу, да и не каждый сильный кудесник мог с этим совладать. Уж очень сильным и сложным было колдовство Нерга. Вот тогда бабушка и кинулась к тебе с просьбой изготовить тарбунг.

— Изготовить что?

— Тарбунг. Помнишь, ты плела для нее нечто, похожее на кружево. Такое серебристое, переливающееся.

— Это забыть невозможно — покачала я головой. — Хотя, признаться, вспоминать о том не хочется. И название странное…

— Тарбунг можно приблизительно перевести с древнего языка, как "Дыхание жизни", или "Вечная охрана". Это мощнейший оберег на всю жизнь, если, конечно, его правильно изготовить. Он считается чем-то вроде оружия, при помощи которого боги оказывают нам свою милость, дают помощь и подмогу… Там обереги закладывается в рисунке, в плетении, имеются еще какие-то дополнительные условия, часто неприятные… Я, честно говоря, и не вникал в подробности. Но при его изготовлении требуется соблюсти определенные нюансы, и при невыполнении хотя бы одного из них получается уже не сильный оберег, а так, обычное переплетение ниток. Вот оттого-то настоящие тарбунги исключительно редки. И потом: мастер в своей жизни может изготовить только один подобный оберег. Кажется, за всю историю их было сделано не более полутора десятков. Об этом ты лучше расспроси мою бабушку, она все объяснит подробнее. Все, что мне о нем известно, так то, что это, как ты его назвала, "кружево", разрушило страшный обряд колдунов Нерга, с которым не смогли справиться самые опытные маги моей страны, и отныне оно, это "кружево", будет незримо охранять меня и моих детей всю жизнь. Я в это верил, и знал: тарбунг сделает так, чтоб к нам и в плену пришла помощь. Кроме того, тарбунг навечно и незримо связывает между собой изготовителя оберега и того, для которого он предназначался. Он каким-то невероятным образом переплетает между собой судьбы самых разных людей, имеющих самое отдаленное отношение к семье того, для кого изготавливается. Иногда тарбунг руководит нашими поступками, и даже меняет нашу судьбу так, как считает нужным, но никогда не меняет ее во вред как изготовителю, так и тому, ради кого он был изготовлен. В любом случае, хочешь в это верь, хочешь нет, но ты должна была появиться возле нас в тот день, и помочь нам спастись. Это было предопределено заранее, и не на земле, а много выше… Если честно, то я не понимаю, как решились колдуны Нерга предпринимать что-то против меня, если известно, что у меня есть такой сильный оберег — тарбунг! Не сомневаюсь: им известно, отчего сорвалось их прежнее страшное колдовство. Впрочем, на них это похоже. Как всегда, они слишком самонадеянны и уверены в себе. А напрасно! Говорят, что тарбунг и высшие светлые силы связаны между собой, не знаю, правда, как именно. Об этом опять — у бабушки…

— А где он, этот оберег, сейчас?

— В Харнлонгре. Он находится в одном тайном храме далеко в горах, о котором знают очень немногие. Он там под неусыпной охраной, как и многие сокровища нашей семьи. Кстати, за изготовление этого оберега следует заплатить, не скупясь. Я, после того, как поправился, хотел было дать тебе титул и наследственный замок, но бабушка сказала, что тебе требуется нечто иное. Так что я с тобой еще не расплатился.

— Она права. Сейчас мне и замок, и титул нужны не больше, чем прошлогодний снег.

— Знаю. Бабушка мне все о тебе рассказала.

— Кое о чем могла бы и промолчать!

— Хорошо, — покладисто согласился Дан, — об этом пока говорить не будем. Ну, а что касается окончания нашей истории, то она тебе известна.

Когда невольничий караван пришел в Большой Двор, молодые люди были наготове, но ничего не происходило. Но что-то же должно было произойти, чтоб к ним пришла помощь! Тарбунг не простой оберег. Он — это то, что меняет судьбы людей, и не дает погибнуть тому, для кого был изготовлен! Однако ничего не происходило. Время шло, и их стало охватывать отчаяние. И в этот момент Вен заметил молодую женщину в зеленом платье, которая подошла к загону, где сидели рабы. Она выделялась из людей, находившихся вокруг загона, как очень изящным платьем, куда более подходящим для столичного праздничного дня, чем для деревенской улицы, так и редкой красотой. И хотя женщина, постояв немного и не обратив никакого внимания на пленных, вскоре скрылась на постоялом дворе, и Вен, и Дан выдохнули — ну, наконец- то! Они решили, что старая королева, опасаясь, как бы ее не узнали, посылает к ним вместо себя своего человека, одного из тех, кого пленники знают в лицо.

— Не понимаю… — опять вмешалась я. — Вы меня никак не могли узнать по той простой причине, что раньше мы не встречались!

— Мы тебя узнали… То есть мы думали, что узнали тебя… Ты очень похожа на Эйринн, жену князя Айберте. Он пару лет назад приезжал в Харнлонгр, возглавлял посольств… Не помню, правда, по какому вопросу прибыла к нам та делегация, ну да это не так и важно… Так вот, князь прибыл не один, а с женой. Запоминающаяся женщина… Вот мы и решили, что это она послана нам в помощь, или же на своего помощника бабушка надела личину жены посла. Женщина с такой внешностью всегда притягивает к себе внимание — Дан извиняющееся развел руками. — Мы даже опасались, как бы надетую на женщину маску не распознал наш желтолицый охранник, который тоже знаком с основами магии. Свою ошибку мы осознали позже, когда бабушка рассказала нам, что ты и она — двоюродные сестры. Впрочем, об этом можно догадаться и без пояснений — внешне вы очень схожи между собой. Конечно, я не могу сказать, что похожи как две капли воды, но, тем не менее, глядя на вас, любой скажет, что вы — родня,

— Эйринн? А, так вы об Эрин! Да, действительно, мы родственники. Не знала, что вы знакомы.

— Да, нас когда — то представляли друг другу. Я уже говорил: она с мужем приезжала к нам в Харнлонгр пару лет назад, и, следует признать, произвела сильное впечатление при дворе. Прекрасная Эйринн… Правда, мне она не очень понравилась — бесспорно, очень и очень привлекательная женщина, но слишком холодна и высокомерна. Не люблю таких. — Дан фыркнул. — Вен, как обычно, увидев красивую женщину, был сражен наповал и сразу же пошел в атаку. Но, увы, потерпел обидное поражение, весьма редкое в его жизни. Кстати, Лия, я и не знал, что ты тоже из высокородных.

— С чего вы это взяли? Увы, и я, и Эрин (или как вы ее называете, Эйринн) никакого отношения к дворянскому сословию не имеем. Вся наша семья — обычные простолюдины. Ну да речь не о нас. Лучше рассказывайте дальше…

… Молодые люди ждали, когда же снова появиться женщина в зеленом платье. Ее все не было, но внезапно (вот чудо!) рабам стали выносить еду. Впрочем, хотя ребята были страшно голодны, но, тем не менее, почти ничего из того, что принесли, не ели — настолько они были возбуждены. И лишь перед уходом, когда их стали выводить из загона, Вену удалось незаметно сунуть молодой женщине, которая раздавала лепешки рабам, заранее припасенную записку (благо опыт в этом у него был немалый — любовных записок замужним подругам он сплавил более чем достаточно). Грузившие на телеги припасы охранники ничего не заметили; даже их желтолицый сторож в тот момент отвлекся. Итак, парням оставалось только ждать. Ну, а все остальное мне известно…

Мы немного помолчали. Я не знала, что мне им сказать. Посочувствовать? В данный момент в этом они нуждаются меньше всего. Ребятам нужна помощь, а не соболезнование, пусть даже самое искреннее. И все же, несмотря на их рассказ, я не могла воспринять моих недавних знакомых как особ высоких кровей. Товарищи, и все тут!

— Ты в дороге несколько раз спрашивала нас, куда мы так спешим — вздохнул Дан. — Несколько дней, дескать, ничего не решат… Да мы как раз потому и торопились, чтоб не дать состояться этой помолвке! Тем не менее, мы почти опоздали. Знакомство уже состоялось. Завтра должна быть помолвка. У нас в запасе всего сутки. Даже чуть меньше. Что можно делать за это время?!

Мы снова замолчали. Понимаю теперь, отчего на мое предложение вернуться в поселок, заболевший в дороге Дан ответил категорическим отказом.

— Что собираетесь делать дальше? — наконец спросила я. — Ведь какой-то план у вас наверняка имеется? Не думаю, что вы просто так можете заявиться во дворец Правителя, и рассказать свою историю. Вам могут не поверить.

— Лия, до дворца Правителя надо еще суметь добраться. Не исключено, что нас перехватят на подходе к нему. На карту поставлено слишком много. Конечно, кой — какие задумки у нас имеются. Но мы не знаем ни здешней обстановки, ни последних новостей. Надеюсь, что местная знахарка сегодня придет к нам и расскажет, что здесь творится.

— А вы как думаете, в заговор втянуто много людей?

— Нет, — покачал головой Дан — самый минимум. Во всяком случае, со стороны живущих в Харнлонгре, иначе тайная стража моей страны кое-что давно бы пронюхала. А уж насчет подмены на самозванца — о том вообще должны знать считанные единицы. Сама понимаешь: здесь чем меньше посвященных, тем лучше. По идее, их, этих так называемых посвященных, вообще не должно остаться. Тут свидетели не нужны….

— И все же, сколько может быть этих… посвященных?

— Суди сама: за мной пришли трое, а именно — неизвестный, барон Аорна и маркиз Варделе. Зная маркиза, своего дальнего родственника, могу сказать одно: заставить этого человека хоть что-то сделать помимо его воли — это совершенно невозможно. Дело не в лени, а в том, что по его глубокому убеждению, перед древностью и знатностью его рода все окружающие должны трепетать и прогибаться. Гонор, спесь, презрение ко всем, кого он считает ниже себя по положению… Не уверен, что маркиз в своей жизни хоть раз самостоятельно завязал распустившийся шнурок на своем ботинке. Это ниже его достоинства. Если он принимал участие в моем пленении, да еще и вынужден был, надрывая свои белые ручки, тащить меня по потайному ходу, то значит, что у них совсем мало посвященных. Далее: Вена тоже захватывали трое — сам герцог Стиньеде, вторым был его верный друг и адъютант (не помню его имени), и еще один мелкий дворянчик с пустым карманом и большими амбициями. А, да, еще прелестная Лакресса… Допускаю, что могут быть еще двое — трое. Вот и все. Дело, ими затеянное, уж слишком рискованное. Так что все просто: чем уже круг посвященных в заговор против короны, тем выше надежда, что никто не проболтается. Каждый под надзором, каждый на виду.

— Интересно, — потянула я, — кто же стоит во главе заговора?

— Ну, — горько усмехнулся Дан, — с этим как раз ясно. — И сам герцог, и маркиз, и Лакресса, и еще один надутый дворянчик — они все происходят из одной семьи — Стиньеде. Эта семейка уже давно пытается доказать, что у них прав на престол куда больше, чем у правящей династии. К трону они рвутся очень давно, да пока что без особых на то успехов. А уж он-то, старый герцог, такой любитель плести интриги, что можно смело искать следы его деятельности в любой смуте, возникающей в Харнлонгре. Второго такого найти трудно! Причем в итоге герцог всегда умудряется выйти сухим из воды. А уж как умеет под себя людей подминать!.. Впрочем, здесь ему самому пришлось участвовать в похищении, так что, похоже, дражайший герцог с нашем случае решил сыграть наверняка. Что касается остальных заговорщиков… Из тех, кого мы с Веном видели — ни у кого из них не хватит ума придумать такой план, а тем более осуществить его. Правда, подобное чересчур даже для старого интригана. Чтоб провернуть такое, и денег требуется немало, а милейший герцог всегда был чуть скуповат — слишком много золота у него утекло на многочисленные попытки раздувания бунтов во всех уголках Харнлонгра.

— Думаю, что быстро такое не подготовишь.

— Быстро?! Лия, ты даже не представляешь, каких трудов и каких средств стоит подготовка двойника, неотличимого от меня! Причем, скажем так, изготовить его не на короткое время, а на весьма долгий срок действия! Это очень сложно и дорого! Обычного человека, пусть он внешне будет неотличим от меня, наши придворные маги высчитают моментально! Мало собрать информацию о моих привычках, вкусах, родинках и шрамах на теле, движениях… Это ерунда. Главное: полностью замаскировать его ауру под мою, причем ее, эту маскировку, надо постоянно поддерживать, и делать это так, чтоб никто из придворных магов ни о чем не догадался, и заменить его запах тела моим запахом, его индивидуальность моей… Сделать его почерк неотличимым от моего, скопировать мои жесты и мой голос, привить двойнику мои вкусы и пристрастия, запомнить всех придворных, наши разговоры с ними на протяжении ряда лет…И это еще далеко не все! А если учесть, что многие из придворных магов знают меня с младенчества, то понятно, каких невероятных трудов стоит поддержка этой самой постоянной маскировки. Не буду утомлять тебя подробностями, скажу лишь, что здесь хватит работы не для одного высококлассного мага! В общем, такой двойник — дело очень дорогостоящее и чреватое многими сложностями… Сомневаюсь, что у семейки Стиньеде есть такие связи и возможности. Это им и не по силам, и не по средствам. Здесь нужен дополнительный денежный и информационный источник, дорогостоящие исполнители, умеющие держать язык за зубами… Таким источником может быть лишь Нерг. Без сомнений: за этой историей стоит и дергает за ниточки кто-то другой. Наверное, тот человек, чей голос мы слышали. Н-да… Герцог Стиньеде не полный идиот: он, конечно, понимает, что находится в полной зависимости от этого человека, но по своей давней привычке продумывать все ходы вперед, считает, что в один прекрасный момент сумеет каким-то образом с ним расстаться. Старый дурак! Очевидно, наш милый герцог решил, что какое-то время легко сумеет править страной через подставного принца, а позже сам сядет на престол, или посадит туда кого из своей семейки. Мое мнение: старый герцог явно заигрался, и занесло его туда, куда ходить ни в коем случае не стоит. А еще считает себя самым умным! Тоже мне, стратег, просчитывающий каждый шаг! Да у колдунов Нерга с крючка век не сорвешься! Держат крепко!

— Тут есть еще один нюанс — добавил Вен. — Вообще-то им, в целях собственной безопасности, следовало бы без раздумий сунуть нас в первый же встреченный на пути пруд, причем желательно, чтоб он, этот пруд, был поглубже, а у нас обоих на шее чтоб были камни потяжелее. Здесь следует учесть и то, что кому-то, в качестве подстраховки, постоянно требовалось прикрывать наши ауры, сделать их нечитаемыми, чтоб даже случайно ни кого не возникло даже малейших подозрений! Опять лишние заботы… Ну, а раз нас обоих оставили в живых, то это не просто так, а для каких — то своих целей. Может, хотели держать в постоянном страхе компанию заговорщиков, или же кто-то решил сыграть в свою игру…

— Дан, не обижайся на вопрос, который я тебе задам. Ты сказал, что сейчас в Харнлонгре на троне временно сидит твоя двоюродная сестра. Она не может быть причастна к тому, что случилось с вами? Власть отдавать нелегко…

— Мейдилайен? Исключено. Во — первых, я никогда не встречал человека, так не любящего власть, как она. Ее удел и страсть — вести домашнее хозяйство, ухаживать за мужем. Во — вторых, по законам нашей страны, при отсутствии прямых законных наследников мужского пола (то есть меня) женщина может остаться на троне лишь в том случае, если у нее есть дети (причем опять — таки мужского пола). Мейдилайен бездетна. Вот ее муженек — тот да, вовсе не прочь посидеть на престоле, но ему здесь, как говорится, ничего не светит. Он происходит из богатого, но не очень знатного рода, так что на трон не может претендовать при всем своем желании. Да и при вступлении Мейдилайнен на трон заранее было оговорено, что ее правление временно, лишь до моего совершеннолетия и вступления в брак. Ни знать, ни народ такую королеву и такого короля не поддержат. Если я погибну, трон займет другая семья, имеющая королевскую кровь. А претендентов на место короля найдется немало. Смена правящей династии — жуткая вещь! Вот здесь-то и пойдет настоящая грызня волков. Шерсть с мясом по сторонам полетит, море крови прольется… Легко может дойти до гражданской войны внутри страны. А уж там, под шумок и общую неразбериху, легко можно взять власть над Харнлонгром под свое полное влияние тем, кто все это задумывал! Вот будет радость Нергу!

— А Марида… То есть, я хотела сказать: твоя бабушка, Дан, она может вам помочь? Кстати, почему она с вами не поехала вместо меня?

— Причина очевидна. Конечно, ей очень хотелось быть с нами, но… Во — первых, чтоб не привлекать излишнее внимание в поселке — с чего это вдруг ни с того, ни с сего, старая ведунья срывается с места? Подозрительно! Во-вторых, ей надо проследить, не нагрянет ли кто в поселок, разыскивая нас. Все же какая-то зацепка на будущее. И еще ей срочно надо по своим каналам сообщить в Харнлонг о происшедшем. Время подпирает…

— Да, вас наверняка уже ищут. Интересно, когда похитителям стало известно, что вы сбежали?

— Думаю, быстро — вздохнул Дан. — У нашего стража была с собой клетка с почтовыми голубями, и он каждый день отправлял очередную птицу с запиской. Кстати, это ему в ночь нашего освобождения досталось от змей (очень надеюсь, что он отдал Темным Небесам свою грешную душу!). Уверен, что птицу с донесением о происшедшем вместо нашего стража послал хозяин каравана. У него на этот случай должны быть четкие указания. Насколько я разбираюсь в людях, этот человек выполнит то, что обещал. Опасный тип. И, вместе с тем, как это ни странно звучит, весьма обязательный, не лишенный определенной честности. Так что, спорить готов, голубь с посланием о нашем побеге вылетел без задержек. Ну, а после этого колесо завертелось. Считаю, повышенная проверка на дорогах, столпотворение при въезде в столицу, пригляд за лекаркой — все это звенья одной цепи. Кто-то у вашего Правителя жмет на все рычаги, пытаясь остановить нас.

Мне невольно вспомнились мягкие движения хозяина невольничьего каравана, жесткий взгляд его светлых голубых глаз… Как там его звали? Кисс, кажется… Да, этот выполнит свое обещание, если он его кому-то дал. Вот уж с кем бы мне ни хотелось никогда встретиться!

— А эта знахарка, которую вы ждете… Она что, тоже не из простых людей? Марида (или как там зовут твою бабушку, Дан?) ей доверяет?

— Да нет, эта женщина не из знати. Хотя, как сказать… Просто когда-то, много лет назад, бабушка спасла и эту женщину, и всю ее семью от смерти. Они сбежали из захваченного колдунами Крипа и умудрились по незнанию вляпаться в весьма крупные неприятности уже в Харнлонгре. Если бы не бабушка, то неизвестно, какая судьба ждала их семью. Бабушка узнала в обвиняемой женщине известную целительницу и взяла не только ее, но и всю ее семью под свое покровительство. Сейчас родня нашей лекарки очень неплохо живет в Харнлонгре. Ну, а целительница дала клятву быть верной слугой нашей семьи. Для человека из Крипа это очень обязывающие слова. Когда бабушку изгнали, целительница тоже через какое-то время переехала в вашу страну, и уже давненько живет в Стольграде. Одна из ее дочерей здесь вышла замуж и живет отдельно, а другая уехала с мужем в одну из северных стран. Не скрою: целительница — одна из нескольких особо доверенных людей, через которых бабушка поддерживает связь с родственниками. Но знают об этом единицы. Так что мы сейчас ждем эту женщину, и как нам поступать дальше — это будем решать после разговора с ней.

— С целительницей понятно. А мне интересно другое: куда именно вас вели в том караване? Наверняка об этом говорили между собой не раз.

— Конечно, обсуждали. Смотри: для колдунов наилучший выход — прежде всего доставить нас в Нерг. Там бы мы находились под их полным контролем. Но в Нерг путь один — через Харнлонгр, и по дороге туда нас кто — либо вполне мог узнать, да и мы бы в случае чего молчать не стали. Конечно, нас можно провести в Харнлонгр через горы по одной из тайных троп, которые знают лишь контрабандисты, а оттуда кружным путем в Нерг, но пока мы не сломлены, это рискованно. Мало ли что по дороге можем выкинуть! Так что этот вариант временно отпадает. Как мы поняли из разговоров стражников, нас вели куда-то на север. Если мне не изменяет память, там в двух-трех странах тоже существует рабство, правда, не в столь жутком виде, как в Нерге.

А ведь точно! Я и раньше слышала, что в некоторых северных странах покупают рабов, правда, их имеют право использовать лишь как работников в домашнем хозяйстве. Но если караван с пленниками гнали туда, значит…

— Да — ответил Дан на мой безмолвный вопрос. — Очевидно, где-то на севере, или же в одном из самых глухих мест в вашей стране у колдунов Нерга уже свито тайное гнездо. Думается, на одном из самых отдаленных и пустынных дорог нас бы отделили от каравана и доставили именно туда, в то самое гнездо… Ну, а там бы мы были в их полной власти. Единственное, что в таком случае нам оставалось делать — молиться о собственной душе.

— Но если есть, как ты его назвал, гнездо, то о нем должны знать местные жители! В отдаленных местах слишком мало новостей, чтоб осталось незамеченным появление новых людей. Как это ни странно звучит, но именно в пустынных местах все люди на виду. Тем более если люди новые, пришлые. Надо искать это… место их обитания!

— Возможно, местные жители и догадываются — вступил в разговор Вен. — Скорей всего, это место уже окружено дурной славой. Но догадываться и знать — это разные вещи. А для того, чтоб о появлении новых, подозрительно ведущих себя людей никто не узнал, и в корне пресекал появляющиеся слухи, колдунов должен прикрывать кто-то из окружения Правителя. Да и выбить разрешение на проход невольничьего каравана по вашей стране так просто не получится. Тут нужны связи, и немалые — общеизвестно, что ваш Правитель не выносит рабства. Значит, этот человек облачен властью. Впрочем, дураков и идиотов хватало во все времена. А может, кого из знати или из окружения Правителя прихватили на незаконных делишках, и теперь они вынуждены работать на колдунов, что, впрочем, этих людей нисколько не оправдывает.

Ничего себе новость! У нас в стране могут находиться колдуны Нерга! Неприятно осознавать этот факт. Впрочем, не мне удивляться, думая об этом…Я уже от них свое получила…

— Сейчас у нас одна задача — это снова Дан — Завтра ни в коем случае не должна состояться помолвка между дочерью Правителя и самозванцем! Только вот как это сделать — ума не приложу! Пройти во дворец мы не сможем, да нам и не дадут до него дойти — перехватят по дороге. Даже если вообразить, что мы каким-то чудом сумеем проникнуть во дворец, то в тронный зал пройти не сможем — слишком много высокопоставленных особ там соберется, и охрана будет соответствующая. Думаешь, стражники нам поверят!? Первое, что сделают — отправят в застенок. Ну, а там мы вполне можем случайно умереть, и никто не вспомнит о двух случайно попавших во дворец людях. Да и к своим придворным я сейчас боюсь обращаться — подозрительным стал в последнее время. Будем исходить из того, что во дворец нам не попасть. Тут надо придумать что-то другое… Что именно — решим чуть позже. Может, определимся после появления знахарки…

Остаток дня прошел в обычных хлопотах, какие бывают у человека после долгой дороги. Протопить, как следует, маленькую баньку, времени не хватило; но все же натаскали воды из врытых в землю бочек, нагрели и смыли с себя дорожную пыль. Выяснилось, что у ребят с собой нет запасной одежды, а кому хочется на чистое тело надевать пропахшую потом ткань? Так что, пока они мылись, я опять покопалась в своих дорожных сундуках. На Вена я быстро подыскала подходящую одежду, а вот для Дана в отобранной для него одежде пришлось немного подогнуть рукава рубахи и подшить низ брюк. Неплохо бы ему было вообще рубаху перешить, подогнать по фигуре, да на это времени не было.

Когда же я, тоже помывшись и переодевшись, вернулась из бани в дом, меня встретил многоголосый стон: "Ну что так долго!? Есть же хочется!". Оказывается, все ждали меня и никто не садился за еду. Неожиданно это меня тронуло до глубины души — впервые за много лет меня приглашали на ужин, причем приготовил его кто-то другой, не я (дома было принято, чтоб я ела отдельно). За столом, кроме ребят, сидели и хозяйка, и на специальном стульчике, ее девочка.

Получилось нечто очень похожее на семейный ужин. Как будто мы приехали к дальней родственнице, и сейчас происходит восстановление подзабытых семейных уз. В эти минуты покоя и отдыха ненадолго отошло в сторону все плохое, что обрушилось на нас за последние дни, забылись тяжелые мысли. На какое-то время на нас снизошло ощущение безопасности. Простолюдины, принц, граф… Какая разница, кто есть кто! Главное — чувство домашнего тепла и добра, исходящее от нашей хозяйки.

Вен был неотразим. Веселый, красивый, он так и сыпал шутками и излучал хорошее настроение. И он, и Дан смыли с волос краску, сбрили бороды, и сейчас выглядели помолодевшими и очень милыми (кстати, хозяйка и словом не обмолвилась насчет того, что у постояльцев внезапно изменился цвет волос). Мы за обе щеки уписывали теплый хлеб, жареное мясо, свежие овощи… Как по всему этому мы соскучились в дороге! К тому же хозяйка готовила удивительно хорошо. Единственным человеком, который не обращал внимания на еду, была девочка. Она во все глаза смотрела на вышитую россыпь золотых звездочек на рубахе Вена, и на расшитую еловыми ветками с блестящим снегом одежду Дана и только тихонько ахала.

Поздно вечером в ворота постучали. Девочка, уставшая от обилия впечатлений, и от растирания, которое я ей сделала, уже спала. Хозяйка, пойдя на стук, вернулась назад со знакомой мне лекаркой. Та пришла будто бы для того, что внезапно сумела раздобыть для ее девочки какую-то чудодейственную мазь, которой обязательно надо пользоваться с завтрашнего дня; ну, а я, опять-таки, для вида, попросила лекарку посмотреть будто бы прихворнувшего в дороге Дана. Хозяйка ничего не сказала, лишь чуть улыбнулась уголками рта и ушла на кухню.

— Кстати, как там мои бутылочки? Ты их не перепутала? — фыркнула лекарка, поднимаясь за мной по лестнице.

— Да как сказать… Пожалуй, не помешало бы еще разок послушать, что и как принимать — вздохнула я. — Памяти, знаете, никакой нет!

Лекарка тихонько рассмеялась.

— А ты мне неплохо подыграла, хотя я боялась, что не поймешь. Мой так называемый ученик ничего не заподозрил. Ничего не поделаешь — пару месяцев назад навязали мне на шею помощника. Он даже живет у меня. Так мне и заявили в тайной страже, что, дескать, я и сама должна понимать и не обижаться: перед визитом в Стольград такого количества важных гостей надо все держать под наблюдением. Да он и сам не перед кем не скрывает, что прислан ко мне из тайного сыска. Но парень неплохой, толковый, в целительстве разумеет. Несмотря на то, что с виду такой здоровяк, разбирается в болезнях и травах — сам из семьи травников. Ими же, травами, в основном и лечит. Нос, правда, сует везде — где можно, и где нельзя. Ну, да для этого его ко мне и определили. Тут уж и мне приходится хитрить — иначе никак.

— Он за тобой не увязался? Все же этот тип не простой стражник…

— Да где ему со мной тягаться! Я ж говорю — парень молодой! Он хоть и из тайной стражи, а по молодости в голове еще ветер посвистывает. Ему ж погулять хочется, как и любому в его возрасте. Да еще за весь день до того на чужие болячки насмотришься, что поневоле появится желание встряхнуться. Этот дурачок что удумал: знает, что я на ночь принимаю капли от давления. Так он, умник, составил очень похожую по вкусу настойку сонного зелья, в такой-же пузырек влил, и когда ему надо удрать, он подменяет мой пузырек своим. Нашел, кого обманывать! Я-то знаю, что ему сегодня повидать надо свою зазнобу, она уж к нам заглядывала, будто по делу… Я только сделала вид, что приняла капли и уснула, как парня и след простыл. Ох, узнает начальство о его проделках, всыплет так, что мало не покажется! Впрочем, если и всыплют, то за дело! Кто ж так службу несет?.. Кстати, ты ему очень понравилась. Говорит, что такой красивой девке ум иметь вовсе не обязательно.

У входа на чердак нас ждал Вен. Лекарка почтительно приложила свою руку к сердцу:

— Счастлива видеть вас, господин!

— Я тоже рад видеть тебя — бархатно улыбнулся Вен.

Однако, когда мы вошли в комнату и лекарка увидела Дана, она растерялась. Спорить готова, женщина меньше всего ожидала увидеть в этом бедном домике наследного принца Харнлонга. Сделав пару шагов, она опустилась на колени.

— Мой принц, вы безмерно осчастливили лучезарным присутствием свою верную рабу…

— Встань, Элсет — сказал Дан. Но как сказал! Сколько в его голосе собственного достоинства, и в то же время уважения к коленопреклоненной женщине! Нет, мне так не научиться говорить, даже если я очень постараюсь! С этим надо родиться… — Я тоже рад тебя видеть.

В последующий час мы изложили Элсет всю нашу историю. Сказать, что она была удивлена — значит не сказать ничего. Впрочем, оправившись от потрясения, вызванного нашим рассказом, она и сама поведала кое — что. К лекаркам идут многие, а уж там-то язык развязывается неплохо, особенно если тебя умеют выслушать. Обычно вместе с болезнями лекарям выкладывают все, что накопилось в душе — и радости и обиды, да и последние сплетни не забывают обсудить. А уж свадьба дочери Правителя — это сейчас самая обсуждаемая новость.

Лекарка рассказала нам все, что знала. Правда, следует признать, что знала она немного. Кортеж пришел в Стольград три дня назад. Встретили его с размахом. Завтра обручение, а еще через три дня — свадьба. К ней уже все готово. Говорят, что невесте понравился жених, ну а тот, в свою очередь, очарован невестой. Правда, вместе с принцем гостей из Харнлонгра прибыло немало, так что все во дворце у Правителя не разместились. Часть приезжих пригласили в свои дома самые знатные люди нашей столицы. Ходят среди приехавших какие-то невнятные разговоры насчет скандальной ночной дуэли и сбежавшего неизвестно куда графа Эрмидоре. Эгого, кажется, по распоряжению принца за что-то разыскивают… Еще по дороге скончался личный врач принца, лечивший его с рождения — внезапно отказало сердце (при этом известии Дан скрипнул зубами). Дворец усиленно охраняется, на улицах полно стражи. Задерживают всех, кто внушает хоть малейшее опасение.

— Значит, Тейлойрен умер — протянул Вен. — Да какое там сердце! Несмотря на возраст, это был самый крепкий и здоровый человек среди нас! Значит, его не сумели обмануть, и он что-то понял, когда увидел подставного принца. А я все гадал, с чего бы это мне некоторые в последнее время стали намекать, что, дескать, староват стал главный врач Харнлонгра, бестолков, что не мешало б принцу, заменить его на более молодого. Личный врач Дана, по заведенной традиции, обязан приходить в покои принца каждое утро и осматривать его, причем не имеет значения, болен в тот момент принц или здоров. Тейлойрен знал о Дане больше любого из нас, знал каждую складку тела принца, каждый его шрам, каждую царапину… Мне сейчас даже стыдно вспомнить, как мы над ним иногда издевались! Или как его разыгрывали! Видимо, у врача возникли серьезные подозрения, вот его и убрали.

— Ах, Тейлорейн, старый гриб — горько вздохнул Дан — Бедный, верный, преданный человек… Я, признаюсь, рассчитывал на его помощь. Что ж, придется обходиться без него… Значит, наши предполагаемые планы следует пересмотреть…

Больше остальных Дана интересовало, где находится семейка Стиньеде. Здесь лекарка знала немногое. Маркиз Варделе и очаровательная Лакресса поселились во дворце Правителя. (Неудивительно — пожал плечами Дан, — по их спеси на меньшее они не согласны). К моему удивлению выяснилось, что старый герцог остановился в доме князя Айберте. Он был ранен в дороге (тут довольно ухмыльнулся Вен), но уже выздоравливает. Каждый день его посещает врач (по мнению служанок — весьма неприятный тип). Вот, пожалуй, и все, что она про них знает.

— Что же, — протянул Вен, — герцог находится в доме князя… По-своему это умно. Во дворце не с каждым можно встретиться. Там слишком много любопытных глаз и ушей. А в городе встречи с чужими людьми вряд ли привлекут внимание. Мало ли какие дела имеются у каждого. Хм, князь Айберте…

У меня в голове было другое. Князь — муж Эри, моей двоюродной сестры. Неужели и он имеет какое-то отношение к заговору? Пресветлые Небеса, даже думать об этом не хочется!

— Кстати — лекарка повернулась ко мне, — ты не родственница его жены? Внешне вы очень схожи между собой. Когда ты появилась у меня, я в первый момент даже удивилась: неужели сиятельная княгиня соизволила осчастливить меня своим появлением? Что за диво такое, думаю? На нее это никак не похоже! Есть люди, не снисходящие до нас, грешных и незнатных. Потом-то я пригляделась, поняла, что ко мне пришел совсем другой человек.

— Айберте, Айберте — еще раз задумчиво повторил Дан. — Лия, а каким образом твоя сестра вышла замуж за князя? Как я понял, она тоже из простолюдинов? Это не праздное любопытство. Просто мне надо кое-что уточнить для себя. О них рассказывают милую романтическую историю, в которой повествуется о внезапно вспыхнувшей страстной любви между князем и прекрасной девушкой, наследницей старинного, но подзабытого аристократического рода. Эта сказка о неземном чувстве породила в свое время немало разговоров. Ради нее князь даже расстался со своей тогдашней невестой.

— Что-то в это истории не так — вмешался Вен. — Я всегда утверждал, что это слишком сладкая басня для нашей грешной жизни. С чего бы это вдруг такой милашке, да еще и древнего рода, выходить замуж за князя? По чудесным образом свалившейся ей на голову небесной любви? Может, конечно, кто и поверит, что всему виной неожиданно вспыхнувшее взаимное чувство, да только не я. Поверьте стреляному воробью — князь вряд ли очарует девушку с первого взгляда. Это ж не граф Д'Диаманте, одно появление которого лишает дам рассудка…

— Граф — резко оборвал его Дан, — граф, вы забываетесь!

— Дан, прости — кажется, Вен и вправду невольно сказал нечто столь неприятное, отчего расстроился и сам. — Прости. Я не хотел сказать ничего обидного. Брякнул, не думая… Извини…

— Ладно, забыли… Так что ты там говорил насчет князя?

— Просто я имел в виду, что в князе нет ничего такого, что могло бы пленить молодую и красивую девушку с первого взгляда. Мало того, что он куда старше ее, так вдобавок ко всему далеко не красавец. И он не относится к числу тех, чье появление перед дамами может насквозь пронзить трепещущее девичье сердце. Вечно всем недовольный желчный тип с тяжелым взглядом. Умен, конечно, кто ж спорит? но характер у него мерзкий. Мы с ним пару раз чуть не сцепились, и каждый раз по совершенно пустяковому поводу. Так что рассказанная всем история волшебной любви шита белыми нитками… Лия, будь добра, расскажи об их свадьбе!

Эри…Моя двоюродная сестра, дочь сестры моей матери. В раннем детстве мы с ней были не только сестрами, но и подругами, про которых говорят — в холодную зиму ледяной водой не разольешь. Все изменилось после того, как слегли матушка и сестрица. Не до нее мне стало, да и бабушка, а затем и тетушка не стали поощрять нашу с ней дружбу. Наоборот — делали все, чтоб мы стали чуть ли не чужими. Своего они добились: мы с Эри начали отдаляться друг от друга. А уж когда на меня с Эри сделали переклад болезни — с того времени мы совсем чужими стали. Не помню, чтоб за последние пару лет, когда Эри еще жила в поселке, она в наш дом хоть разок заглянула.

Что я могла им сказать о ее свадьбе? Почти ничего необычного в этой истории не было. Сама знаю немного, и то больше из чужих разговоров. Пришлось рассказывать лишь то, что мне точно известно…

Ну, Эри была сказочно хороша в свои шестнадцать лет. А если учесть, что в подружки себе она выбирала самых невзрачных девушек поселка, то можно понять, что она с ранней юности знала, как еще больше подчеркнуть свою необычную красоту. Сваты с женихами к тетушке заглядывали чуть ли не каждый день, да только она всем отказывала. "Молода еще дочка — говорила тетушка. — Пусть пока погуляет. Не к спеху ей замуж торопиться. Пусть повзрослеет". Все догадывались — такая красавица не для простого гончара, ждет тетка хорошего жениха. Не осуждали, понимали.

Князь впервые увидел Эри, когда со своим отрядом проезжал наш поселок. Говорят, с первого взгляда она понравилась ему настолько, что князь не захотел ехать дальше. Его отряд остановился переночевать в поселке, хотя первоначально и не думал здесь задерживаться. Весь день князь не отходил от Эри ни на шаг, а на следующее утро заявился в дом к тетушке. Не знаю, о чем они там говорили, но князь выскочил от них злой, как собака, и сразу же, вместе со своим отрядом, уехал прочь из поселка. В тот же день тетушка пришла к нам. Бабушка в те дни уже почти не вставала, но власть в доме по-прежнему крепко в руках держала. Я на кухне, у своей верной печки, услышала лишь часть их разговора.

— …. поэтому, говорит, и жениться на вашей дочке не могу. А еще невеста у него имеется, да не из тех, кого оставить можно. Ну, я ему без дальнейших разговоров на дверь и указала.

— Ишь, чего удумал! Разлакомиться решил, козел высокомерный! — это уже голос бабушки. — Обнаглел!.. Да на кой он Эри сдался? Гони ты его, кобеля старого, в шею! Что, женихов у нее мало? Ведь она у тебя красавица писаная!

— Вернется еще, никуда не денется! Вижу, как ему Эри глянулась, а к отказам он не привык! Ты, главное, когда он опять появится, Лию на улицу не пускай. Пусть из дома даже нос не высовывает!

— Об этом не беспокойся. Она у меня даже близко к воротам не подойдет. Только не гналась бы ты за высокородным! Поищи жениха пусть даже из простых, да такого, чтоб дочке твоей нравился, чтоб была с ним счастлива! Все остальное не так и важно!

— А я хочу, чтоб вырвалась она отсюда, из этой постылой деревни, хочу, чтоб в столице жила. По ее красоте, по уму, по талантам немеряным место моей доченьке среди высокородных, а не здесь, в глуши!

— Это кто из вас хочет: ты или она? Да не мне вам указывать, как жить. Все равно поступите по- своему. Вы обе знаете, что от жизни хотите. Это неплохо, да только как бы вы лбы себе не поразбивали! Стреляйте птицу своего полета, не рубите дерево не по себе… Да где же это видано, чтоб высокородные на простолюдинках женились?! Об этом и не мечтайте! Выкиньте из своих голов пустые мысли, они к добру не приведут. И не тешьте вы понапрасну себя несбыточными надеждами!

Князь еще дважды приезжал к нам в поселок, и каждый раз уезжал обозленным до предела. А вскоре к Эри посватались. Высокородный, очень древнего, знатного рода — все так, как того и хотела тетушка. Пусть он жил в соседнем поселке, в небольшом доме, но, тем не менее, это был настоящий князь. Правда, жених был совсем небогат, но сам по себе человек чудесный. Молодой парень, веселый, красивый, покладистый… Хорошо, что есть на свете такие люди, которые в себе как будто свет несут, излучают тепло и ничто плохое к ним не липнет. Этот парнишка был как раз из таких чудных людей. Эри любил без памяти. Не думаю, что ошибусь, если скажу, что он нравился всем без исключения девицам нашего поселка. Замужние — и те будто расцветали, как только парнишку встречали.

Я, грешным делом, тоже к нему теплые чувства испытывала… А впрочем, что уж там скрывать: этот парень был моей первой любовью. Тайной, безответной, никому, кроме меня, неизвестной. Как он улыбнется — сразу на сердце холод тает, и на душе легче становится. Радостью для меня был тот день, когда его видела. (Иногда мне кажется, что и Вольгастра я влюбилась только оттого, что у них с тем парнем улыбки были схожи). Да только куда мне, забитой, замотанной беспрерывной домашней работой, почти не выходящей за пределы родного дома — куда мне было тягаться с уверенной в себе, общепризнанной красавицей! Ни для кого не было секретом, что и самой Эри жених пришелся по душе. А уж до чего пара была хороша — сердце радовалось, на них глядя! Да и Эри, хоть и капризничала по привычке, просто светилась от счастья. Было ясно, что чувство там взаимное.

Как только посватался этот парнишка, тетка сразу сказала, что рада свое согласие на брак дать, но попросила месяц срока для окончательного ответа. "Мы-то против такого жениха ничего не имеем, — сказала она сватам. — Как раз наоборот. Вы этот месяц подумайте. Берете за себя простолюдинку, так как бы после не раскаялись, да не стали б стыдится ее низкого происхождения". И за это тетку одобрили. Правильно рассудила. Все шло по издревле заведенным законам: и семья жениха все еще раз обдумает, да и по старому обычаю считается хорошим правилом, если ответ сватам дают не сразу, а через несколько седмиц. А уж потом можно и обручение отметить, и свадебку сыграть. Хоть окончательный ответ сватам и не был дан, все равно Эри и парнишку в поселке уже считали женихом и невестой.

За две седмицы до окончания срока, когда семье жениха надо было дать ответ, князь снова примчался в наш поселок. Уж не знаю, откуда он узнал о женихе Эри: может, тетка сообщила, расстаралась, а может, у князя в поселке свои докладчики были, да только он, слышала, просто не в себе был. Говорят, между ним и женихом Эри произошел страшный скандал, закончившийся схваткой на мечах, правда, до серьезных ран дело не дошло. Затем князь влетел в дом тетки, переговорив с которой, вновь умчался из поселка. И снова тетка пришла к нам, и снова я услышала лишь обрывок ее разговора с бабушкой.

— … дней десять просит. За это время, говорит, все свои дела в порядок приведу. Вот, ожерелье Эри оставил. Мы его приняли.

— Да-а, красивое. Денег стоит немалых. Только мне непонятно: зачем вам обоим этот князь сдался? У твоей дочери и без того жених имеется — людям на зависть! Ну, а что сама Эри говорит? Неужто согласна? И по своей воле? Ну и расчетливая же девка! Даже затрудняюсь сказать, хвалить ее за это, или ругать! Не думаю, что князек лучше ее суженого будет.

— Она согласна. И я ее не принуждала. Не тот это случай, когда мать дочери указывать должна. Ее решение было, причем решение осознанное. Взвесила она все "за" и "против". Богатство, княжеский род, жизнь в столице — кто ж от этого откажется? Дважды такое не предлагают. Да и любит он ее — прямо с ума сходит! А нынешний жених… Хороший парень, похаять нечем, да вот только одной любовью сыт не будешь. Кроме титула, у него за душой ничего нет. Старый дом, да фамильный меч — вот и все его достояние. Молодость быстро проходит… Что мою доченьку здесь ждет? Дети, хозяйство да труд от рассвета до заката… Так и зачахнет ее красота в домашних хлопотах. А там столица, жизнь куда лучше, легче, богаче. Эри всегда хотела уехать из поселка. А у князя и положение высокое, и денег немерено…

— Так-то оно вроде все правильно, о чем ты говоришь, да вот только разве Эри любит князя? Сама знаешь, что нет. И не надо мне твердить, что, мол, стерпится — слюбится! По сравнению с ее нынешним женихом князя даже рядом поставить нельзя. Видела я его… Не в моем вкусе. И не в ее. Да и характер у него далеко не сахар. Ответь мне, только честно: тебе бы такой жених в ее возрасте приглянулся? Не закатывай глаза, я и без тебя знаю, что нет! И потом: Эри шестнадцать, а ему сколько? Сорок четыре? Разница в возрасте немалая. Как бы у них от этого беды в будущем не вышло. И еще одно: думаете, в семье князя его родственники-аристократы не попрекнут твою дочь незнатным происхождением? Напрасно на это надеетесь! Да ее там с костями сожрут, и князек не спасет! Не каждый из высокородных стерпит, когда в его семью простолюдинка входит. И вдобавок ты не хуже меня знаешь: даже по любви в браке бывает нелегко, а уж без любви вообще тошно! Не валяли бы вы обе дурака в надежде на богатую столичную жизнь.

— Неужто ты всерьез считаешь, что моя дочь при всей своей красоте не достойна богатства или знатности?

— Деньги не всегда приносят счастье! Ты не хуже меня знаешь, что некоторые едва концы с концами сводят, а семья у них куда счастливей, чем у иного богатея. У дочки твоей тоже характер не медовый, с гонором девка. Со своим нынешним женихом она хорошо жить будет — вон парень ей достался какой ласковый, добрый да уступчивый, любит ее всей душой, вертит им девка как хочет, а вот насчет князька я ничего сказать не могу. Как-то там жизнь повернется? Хотелось ей за высокородного — так она его и получает! Ведь у нее что один жених — князь, что другой. Кому еще так везет? Скажи кому — не поверят! У простолюдинки в женихах два князя! Неслыханно! Вот и выбирали бы того, кто по сердцу! Я б еще поняла, если бы у невесты гроша за душой не было — поневоле надо идти за богатого, чтоб с голоду не помереть. Что у вас, денег нет? Наша семья считается одной из самых зажиточных в поселке. Эри по нашим деревенским меркам невеста очень богатая. Так какого рожна вам обоим еще надо? В этой жизни ничего не дается просто так, за все надо платить. Так что за богатство и знатный род Эри придется терпеть многое, в том числе и нелюбимого человека рядом с собой на всю жизнь. Зачем? Ради высокого положения? Рановато в ее возрасте такой расчетливой быть, как бы позже плакать не пришлось!

— У Эри все будет хорошо!

— Будет… Это все твои разговоры! Сама всю свою жизнь дурила, и дочь свою так же настроила! Счастье-то не в титулах, а в душе, да в семье! Жить ведь не со званием, а с человеком. А у каждого свой характер, свои привычки, свои капризы… Что бы там священники в храме нам не говорили, но ведь жизнь-то у нас одна! Так не лучше ли ее прожить со своим любимым человеком? Счастье и любовь дается нам не так и часто, да и далеко не каждому. Оттого и терять их не стоит ни в коем случае. Всех денег все одно никому не получить, а на безбедную жизнь вам с излишком хватает, да и приданое за дочерью ты даешь немалое. Если ей в поселке жить невмоготу, пусть тогда после свадьбы вместе с мужем едет в столицу. Купят там дом, устроятся… Ведь хороший же у нее жених! Представь, какие у тебя красивые внуки будут!

— Не понимаю, что тебе не нравится?

— Счастья за деньги не купишь…

— Мы с Эри уже все решили.

— Ну и дуры!

Князь обернулся за седмицу. Вернувшись, он за один день в нашем поселке успел заслать сватов к Эри, получить согласие, жениться, и утром уехать от нас уже женатым человеком. На свадьбе со стороны невесты, кроме ее матери, никто не присутствовал. А из поселковых был только староста. Бабушка к тому времени доживала последние дни, а ни меня, ни Даю туда не пригласили, будто нас и на свете нет. Больше того, бабушка в день свадьбы Эри нам с сестрицей вообще запретила покидать дом. Честно говоря, обидно нам обоим было до слез. Ну, да я-то к таким вещам привычная, а вот сестрица — та рыдала чуть ли не три дня подряд, и, кажется, по сей день ту обиду помнит.

И все же я наутро подсмотрела через щелку в заборе на молодых, когда они уезжали из поселка. До этого я князя никогда не видела. Ну, что сказать… Внешне князь мне не понравился. Ростом пониже Эри, седеющая борода, плотно сжатый тонкогубый рот, колючий взгляд близко посаженных недобрых глаз… Не красавец, в общем, да и по суровой и холодной манере держаться он отнюдь не располагал к общению с собой. Я никак не могла понять, чем же он оказался лучше бывшего жениха Эри…

С тех пор Эри больше не показывалась в нашем поселке. А через год, когда у нее родилась дочь, тетка тоже переехала жить в столицу, ближе к молодой семье. С тех пор она наведывалась в поселок всего раза четыре: счета проверить, имущество осмотреть, да за делами приглядеть. Здесь у тетки осталось большое хозяйство, да ткацкие мастерские, за которым в отсутствие хозяйки следили управляющие, и которые каждую седмицу с попутными обозами отправляли ей письма да отчеты. По приезду в поселок тетка много рассказывала жадно слушавшим ее поселковым сплетницам, как хорошо, как богато живет Эри, что она считается чуть ли не первой красавицей страны, как ее без памяти любит муж и готов исполнить любое ее желание, что они вхожи во дворец Правителя, говорила про то, какие у Эри славные дочки. К нам в дом, правда, в каждый приезд она заглядывала не более чем по одному разу, и то скорее по обязанности, чем по зову сердца, да и эти посещения надолго не затягивала. Вот и все, что мне известно о замужестве двоюродной сестры.

— Понятно — Дан помолчал. — Скажи, а кем был ее отец?

Ну, Эри с раннего детства росла сиротой. Ее отец, весьма богатый человек, тоже был родом из нашего поселка, занимался торговлей, и не имел никакого отношения к высокородным. В отличие от моего бывшего жениха он почти не выезжал из поселка — не любил он это дело. А здесь, в поселке, у него были и свои мастерские, и свои лавки. По воспоминаниям знавших его людей, человек он был хороший, но с больным сердцем. От него и умер в одночасье, когда Эри и годика от роду не исполнилось. С той поры все немалое хозяйство взяла в свои руки его вдова, моя тетушка Таян. Желающих посватать молодую, красивую и богатую вдову было в избытке, да вот только тетушка всем отказывала. Удивлялись люди, но к ее решениям относились с искренним уважением: чтит, мол, вдова память о муже. На самом деле все было куда проще: мечтала тетушка замуж за высокородного выйти, и чтоб тот человек был не из захудалого рода. Увы: таких в наших краях не сыскалось. Вот и жила тетушка вдвоем с дочерью, всю свою любовь в нее вкладывая…

Все это, как могла, я и попыталась рассказать парням.

— Ну, с этим все ясно. — Дан устало потер виски — Понятно, почему простое имя Эрин сменили на аристократическое Эйринн. Правда, скрывать происхождение своей жены — это дурной тон. Сказал бы князь сразу, что его избранница не имеет высокого звания — об этом бы поговорили, да забыли. Не он первый берет в жены простолюдинку, не он последний! Высшим светом это не одобряется, но, в принципе, в таком браке нет ничего постыдного. Девушка из простой, но достойной и уважаемой семьи — далеко не самый худший вариант. Брак, конечно, неравный, мезальянс, но ничего особо дурного в подобном союзе нет. Подобные браки были, есть, и будут. Сердцу, как говорится, не прикажешь. А придумывать сказку про древний род — это уже обман, вот за это осудят. Но князю Айберте, с его надменностью, невозможно признаться публично, что его (пусть и любимая) красавица жена низкого происхождения. Лучше он рискнет — авось никто не раскусит обман.

— Да, — вздохнула я — наверное, с этим тяжело жить.

— А этот ее бывший жених…

— Строго говоря, ее женихом он стать не успел. Окончательного ответа сватам дано не было, обручение не состоялось, ожерелье не вручалось, женихом и невестой их не объявляли. Какие здесь могут быть претензии? Их и не было… Правда, тот парень после всего произошедшего изменился. Переживал очень. Стал замкнутым, в поселке его больше не видели. А позже уехал. В поселке поговаривали, будто он Эри хотел вернуть. Но, как видно, не судьба… Позже, говорят, он в армию вступил. А потом пропал где-то на войне. Больше я о нем ничего не знаю. Мать его, правда, все еще ждет возвращения сына…Он у нее единственный…

— Не помнишь, как его звали?

— Только имя. Гайлиндер.

— Погоди. Имя редкое… Что-то знакомое — на несколько секунд Вен задумался. — Вертится в голове нечто… Не могу уловить… Погодите… Сейчас, сейчас… О, вспомнил! Да — да — да… Ну, все ясно! Ах, князюшка, ах, стервец!

Вен вскочил и заходил по комнате.

— Дан, помнишь, заварушка была на границе с Нергом лет шесть — восемь назад? Ну, вспомни! Тогда еще колдуны наши приграничные поселки небесным огнем жечь стали! Забыл точно, в какой год это было… Нам тогда на помощь отсюда прислали несколько отрядов. Один из них вскоре полностью был истреблен. Ну же, давай вспоминай! Тебе про то не раз говорили, да и позже упоминали не раз… Подробностей ты можешь не помнить, что вполне объяснимо, но вот про тот конфликт на границе, когда Нерг пытался оттяпать у нас приличный кусок земли — о том знают все.

— Да, вспомнил. Было такое. Тогда еще было сожжено несколько деревень и поселков… А, и еще два города… Если я не ошибаюсь, мы потом все отстроили. И даже новую крепость заложили…

— Верно. Так вот, насчет погибших солдат… В том отряде имя командира и было — Гайлиндер. Если мне не изменяет память, его полное имя Гайлиндер, князь Дебирте. Молодой парень, знатного, но, увы, вконец обедневшего рода. Несколько чудом спасшихся солдат в один голос утверждали, что отряд попал в заранее подготовленную засаду. Резня и огонь там были еще те… Погибли четыре сотни человек. Тех, кто выжил, угнали в плен. Об их дальнейшей судьбе ничего не известно. Впрочем, тут вариантов немного: с пленными солдатами колдуны обычно не церемонятся… Позже говорили, что во всем виноват неопытный командир — мол, по молодости и дурости загубил людей. Погибших даже толком не смогли опознать — они все, как один, были похожи на обожженные головешки. Так их и похоронили в одной могиле. А знаешь, кто разрабатывал операцию и кто ею командовал? Князь Айберте! Говорили, что у этих двоих с самого начала отношения были куда хуже, чем у кошки с собакой. Князь унижал подчиненного, как только мог, а тот, в свою очередь, в долгу не оставался.

— Ты что, хочешь сказать, что к гибели отряда имел отношение князь Айберте? — Дан покачал головой — И причиной всему — ревность? Вен, это очень серьезное обвинение. Ты знаешь не хуже меня, что подобное считается государственной изменой и карается соответственно. Такое без доказательств, причем бесспорных, вслух лучше не произносить. Это лишь твое предположение, абсолютно ничем не подтвержденное. А то, что герцог Стиньеде, приехав в Стольград, остановился в доме князя — это еще ни о чем не говорит.

Мы замолчали. Мне вспоминались белозубая улыбка красивого парня, охапки ландышей и сирени, которые он по ночам закидывал в комнату Эри, его веселый смех, серые с искринкой глаза… Почти детская радость, которую я испытывала, глядя на него… Представить его погибшим я никак не могла, да и не хотела. Обожженные до неузнаваемости люди… Неужели к его гибели имеет отношение муж Эри? О, Пресветлые Небеса, только не это!

— Не думаю, что я не прав — снова заговорил Вен. — Лия, а тебе известно, кем была бывшая невеста князя Айберте? Она — близкая родственница Правителя. Князь посватался к ней после смерти своей первой жены. Правда, в том браке у него детей не было. Князь и Правитель раньше были…ну, если не закадычными друзьями, то в очень хороших отношениях друг с другом. Многие еще завидовали князю — повезло, в королевскую семью входит! Родственница Правителя внешне ничем непримечательная женщина, но добрый, хороший, очень порядочный человек. Может, там, в предполагаемом браке и не было особой любви, но имелось другое: общность интересов, привязанность, граничащие между собой земли… Пусть она и не обладает красотой, но такими невестами обычно не бросаются, тем более, что разрыв помолвки по инициативе жениха, волей-неволей, но оставляет пятно на репутации женщины. Помолвку с ней князь расторг меньше, чем за месяц до свадьбы, когда уже начали съезжаться гости и вручаться свадебные подарки. Та, к чести ей будет сказано, очень достойно перенесла неожиданную новость, хотя разговоры об отмене свадьбе стихли не скоро. Повторяю: не думаю, что между ними была большая любовь; скорее их отношения были похожи на искреннее уважение друг к другу двоих людей, связанных общими интересами. Их владения граничат друг с другом, и знакомы они были многие годы. Такие браки обычно очень крепки. А знаешь, сколько князь заплатил оставленной невесте за разрыв помолвки? Из своих четырех наследственных имений он, в качестве отступных, отдал ей самое большое и богатое.

Во всяком случае, — подумалось мне, — князь честно поступил со своей бывшей невестой. Не побоялся признаться перед всем миром, что полюбил другую женщину. Твердите, что хотите, но по мне такой поступок вызывает уважение. Ради любви не побоялся пойти против Правителя! Далеко не каждый отважится на подобное! Хотя чем-то мы с ней, с его бывшей невестой, схожи. Нас обоих оставили незадолго до свадьбы. Самое неприятное для любой женщины — осознание того, что бывший жених нашел себе девушку моложе и красивей тебя, предпочел другую… Такое (что бы и кому бы позже она ни говорила), в глубине своей души никогда не сможет простить ни одна женщина. Мне вспомнился Вольгастр. Да, милый, в отличие от князя в такой же ситуации ты повел себя далеко не лучшим образом. Ты, мой дорогой, долго не думал, а быстренько решил: зачем, мол, обращать внимание на бывшую невесту, или трепать себе нервы объяснениями, а тем более заморачиваться с разрывом помолвки; и для чего это нужно, если и так все постепенно само собой утрясется! И ведь верно рассчитал: я бы не стала из-за этого поднимать шум… Так, — одернула я себя — хватит ненужных воспоминаний! Ведь решила же: о Вольгастре надо забывать. Не было его в моей жизни, никогда не было — и нечего забивать себе голову всякой ерундой, не стоящей того, чтоб о ней помнили!

— А где она сейчас, эта женщина? — спросила я Вена. Я уже поняла, что сведения о любых особах женского пола надо искать прежде всего у него.

— Здесь, в Стольграде. Сейчас она замужем, у нее двое детей и хороший муж. На людях с князем у нее ровные, спокойные отношения. Но, зная женщин, все же смею предположить, что их внезапного разрыва отношений она ему не простила. Да и Правитель был оскорблен до глубины души. Насколько мне известно, это первый случай в истории вашей страны, когда подданный Правителя без серьезных на то оснований отвергает члена королевской семьи, да еще незадолго до свадьбы. Такие вещи обычно и не прощаются, и не забываются.

— То есть, у князя вовсе не такое прочное положение при дворе, какое было раньше?

— Очевидно, так оно и есть. И еще одно: когда прекрасная княгиня только появилась при дворе, она совершила несколько серьезных ошибок. Все бы ничего, промахи у молодых людей случаются не так уж редко, и, по молодости лет провинившегося, да по его неопытности на подобные промахи могут закрыть глаза. Но один из таких проколов был совершенно непростителен и недопустим. Княгиня вздумала подчеркнуть свое превосходство в красоте и молодости над бывшей невестой князя. Довольно злое подтрунивание, язвительные уколы, демонстративное пренебрежение… Малышка забыла, что речь идет о близкой родственнице Правителя, а тот к подобным вещам нетерпим. Разрыв помолвки в нашем кругу — вещь скандальная сама по себе, а тут еще следовало выслушивать насмешки и напускное сочувствие в свой адрес от той, которая и явилась причиной всей этой весьма неприятной истории! Князь спохватился слишком поздно. В последующем ему пришлось приложить немало сил, чтоб исправить положение, но при дворе такие вещи помнят долго, если не сказать — вечно. На какое-то время князь даже был отлучен от двора, но постепенно все вернулось на свои места. Внешне все благополучно, но знающие люди говорят, что с некоторых пор Правитель втайне не выносит князя. Постепенно (незаметно для сторонних, но знающих людей не обманешь!), князь теряет влияние при дворе. Для него это нелегко: слишком уж он привык быть рядом с Правителем и быть одним из тех, кто вершит дела страны. От власти отказаться сложно, да еще с таким упрямым и невыносимым характером, как у дорогого князька. Так что обиженный человек вполне мог пойти на подобную глупость — помогать герцогу Стиньеде. А может, тут не обошлось и без намека об истории с погибшим отрядом…

Была глубокая ночь, на улице стояла тишина. Дневная жара спала, но духота никуда не ушла. Светлая летняя ночь дышала покоем. Ни ветерка, ни шелеста листьев… Казалось, ничто не может нарушить тепло и покой этого светлого мира. Народ, утомившийся за день, мирно спал в своих украшенных к предстоящей свадьбе домах. Только ночная стража обходила улицы, следя за тишиной и порядком в уснувшем городе. А мы сидели на чердаке старенького дома и обсуждали, как вернуть престол принцу.

— Элсет, — повернулся к знахарке Дан, — расскажи, что ты знаешь о семье князя Айберте.

— Ну, если коротко, то у них с женой трое дочерей. Князь, безумно любит свою жену, но он очень ревнивый человек. С княгини глаз не спускает. Впрочем, напрасно. Она верная жена, многие ее в пример другим ставят. Но, как мне кажется, людей отпугивает от нее совершенно нетерпимое высокомерие. Кстати — лекарка покосилась на меня, — должна сказать что слуги в их доме княгиню не любят. А за что ее любить, если она презирает любого из тех, кто стоит хоть чуть ниже ее по положению?! К слугам относится, как к пустому месту. Отношения у князя с родней неважные, в основном, опять — таки, из-за княгини. И его старый отец, и обе сестры были категорически против разрыва помолвки с родственницей Правителя. Потом, правда, после свадьбы, попытались смириться с произошедшим и принять молодую княгиню в свою семью — куда ж денешься, родня теперь! К тому же необычайная красота новобрачной служила оправданием внезапной женитьбе князя. Да вот только вскоре княгиня, не от великого ума, стала нос драть, да еще и вела себя с родственниками мужа так, что они в дом к князю с княгиней вскоре и дорогу позабыли. В общем, муж да жена — в нашем случае, как пара обуви: подходят друг другу идеально. Еще старый отец князя постоянно подливает масла в огонь: то и дело вслух выражает свое недовольство тем, что у его сына все еще нет наследника. Три девочки — это неплохо, но нужен мальчик, сын, которому можно передать титул. Да, еще мать княгини живет с ними, хозяйство ведет. Тоже, говорят, хитрюга и интриганка еще та. Можно, конечно, рассказать о семье князя и поподробнее, да только я не знаю, что именно вас интересует. То, что я знаю — это все известно мне только из рассказов обслуги из дома князя — они меня посещают не так и редко.

— Нас интересует все — азартно потер руки Дан. — Привычки людей, расположение комнат, кто когда приходит или уходит… В общем, Элсет, вспомни все, что о них знаешь!

— Мой принц, я могу узнать — зачем?

— У нас в стране говорят: там, где не может пройти лев, сумеет проползти змея. Если мы не можем действовать прямо, то надо искать обходные пути. Сейчас расскажу, что я придумал…

Очень надеюсь, что змея из поговорки чужой страны ко мне не имеет никакого отношения…

Глава 7

Я постучала в закрытые ворота перед домом князя Айберте, незаметно поглядев при этом по сторонам. Так, кажется, пока все спокойно. Мы с Веном сегодня с утра сняли маленькую комнатку на постоялом дворе, находящемся неподалеку от дома князя, на соседней улице Из окна этой комнаты был виден дом князя Айберте, вернее, всего лишь его часть — ворота и угловая часть большого дома за высоким забором, но нам и этого было достаточно. Постоялый двор был для тех, у кого в карманах водятся неплохие денежки, и на бедно одетую парочку провинциалов, попросивших самый дешевый номер, никто особо не обратил внимания. Полуподвальная комнатка, от которой нам сунули ключ, имела одно неоспоримое преимущество — маленькое грязное окно, из которого мы и наблюдали за богатым домом высокородного князя.

Первым из дома на прекрасном жеребце с богатой сбруей, в сопровождении нескольких телохранителей, выехал сам князь. Сквозь немытое окно я его плохо рассмотрела, и все, что успела заметить, пока князь проезжал мимо нашего окна, так только то, что борода у него еще больше поседела. Да и недовольное, кислое лицо и плотно сжатые тонкие губы ну никак не производили впечатления приятного в общении человека. Князь, как обычно в это время, уезжал во дворец Правителя. Так, одного в доме нет.

Через какое-то время из ворот выехала карета. Кучер правил парой лошадей, сзади, на запятках, тоже были двое слуг. Кто был в карете, мы не рассмотрели, так что оставалось надеяться, что это тетка совершает свою ежедневную поездку на рынок — как нам сказала Элсет тетушка сама, лично, с утра закупает там продовольствие. Будем считать, что и второй нет.

— Ну что ж, — повернулась я к Вену — мне пора идти. Главные действующие лица убыли.

— Лия — вздохнул Вен, — поверь, если бы я мог пойти в дом князя вместо тебя…

— Если бы ты пошел туда вместо меня, то вряд ли бы пришел назад. Лучше следи за улицей. Твой выход чуть позже.

Подняла с пола две тяжелые сумки.

— Как я выгляжу?

— Честно? Ну, скажем так: на любителя…

— Даже так? — я невольно рассмеялась — Вен, ты так был, так и остаешься неисправимым дамским угодником! Скажи прямо — сейчас я здорово смахиваю на чучело! Ладно, я пошла. Не забудь запереть за мной дверь.

Оказавшись на улице, и отойдя подальше, я сняла с головы низко повязанный платок, закрывающий половину лица, и сунула его в карман старенького платья. Предосторожность была отнюдь не лишней: из-за платка на постоялом дворе никто не рассмотрел меня как следует — все же дом князя за углом, и работники могли не раз видеть княгиню в лицо. А внешне мы с ней весьма схожи, как все говорят. Так, начало положено.

Я представила себя со стороны: старенькое платье, туго стянутые в узел на затылке волосы, тяжелые сумки в руках, пущенное вниз лицо… Обычная работница, несущая заказ хозяину, или крестьянка, доставляющая товар с рынка. Мимо таких женщин мужской взгляд проскальзывает, не задерживаясь. Утром я немало удивила нашу хозяйку, попросив продать мне несколько ее платьев, причем из тех, которые она не носит по причине их старости. Такие у нее нашлись, чистые и аккуратно заштопанные, хоть и ветхие. Однако она наотрез отказывалась брать за них деньги. "Эти никому не нужные тряпки и медяшки не стоят!" — твердила она. Но я все равно сделала по-своему: взамен взятых оставила ей несколько нарядных платьев из своих сундуков. Та замахала было руками, да ненадолго: вы найдите женщину, которая откажется от красивой одежды! Ну, а с ее платьями я поступила просто: одно, наименее потрепанное, надела на себя, а остальные свернула и уложила в одну из сумок, прикрыв ими кое — какие мелочи…

В ворота долго стучать не пришлось. Распахнулось окошечко на створках ворот, и оттуда выглянул бородатый мужик. Глянув на мое бедное платье и на тяжелые сумки в руках, он недовольно буркнул:

— Чего надо? Не знаешь, разве, куда вам вход положен? Давай к задним воротам иди…

Тут, видно, он разглядел меня, и замолчал. Бедный мужик не знал, что и сказать. Вроде на хозяйку похожа, но никак не она… Его глаза растерянно перебегали с моего лица на старенькую одежду, на видавшие виды сумки у меня в руках. Пришлось быстренько внести ясность.

— Я родственница княгини. Передайте, пожалуйста, ей, или ее матери — моей тетушке, что приехала Лия.

— Кто?

— Лия. Вернее, Лиана.

— Ага. Сказать хозяйке, что приехала родственница. Минутку подожди… те.

Окошечко захлопнулось, но долго ждать мне не пришлось. Не прошло и пары минут, как ворота открылись, и в них показался все тот же бородатый мужик в сопровождении весьма неприятного типа. Лет сорока, гладко выбрит, с хитрыми лисьими глазками и непонятной то ли улыбкой, то ли усмешкой на тонких губах. Заложив руки за спину и чуть покачиваясь с пятки на носок, он смотрел на меня насмешливо — прищуренным взглядом. Наверное, это управляющий, или, как его все называют, домоправитель, помощник тетки (с ним лекарка советовала быть поосторожнее. Редкая дрянь. Все служанки на него жалуются в один голос, и все, как одна, его ненавидят). С минуту типчик молчал, и я тоже ничего не говорила.

— Так как, ты сказала, тебя звать? — наконец спросил он меня, чуть скривив губы. И голос у него неприятный, с едва заметной ехидцей.

— Лия — я опустила глаза. Мне этот домоправитель не понравился с первого взгляда. — Меня звать Лия.

— Лия? А полное имя у тебя какое?

— Лиана.

— Да кто ж так имя сокращает? Ни то, ни се… Вот деревня!.. А здесь что делаешь?

— Я в гости приехала.

— А тебя что, здесь ждали?

— Нет.

— Откуда же тебя в столицу занесло?

— Из Большого Двора.

— И где же этот двор находится?

— А вы разве не знаете?

— Я что, должен знать все захолустья и грязные дыры в нашей стране?

А ведь он издевается — подумалось мне. Если он домоправитель, то не может не знать, где именно и какое имущество находится у его хозяев, и вместе с тем должен иметь хоть какое-то представление об их родственниках. Его издевательский тон, ехидство и презрительное отношение говорят о том, что кое-что о деревенской родне тетка ему рассказала, причем сообщено было в весьма нелестной форме. Недаром он ведет себя со мной, как с бедной, нелюбимой родственницей хозяев, из тех, которых терпят лишь из милости и над которой можно безбоязненно поглумиться. Вот мерзавец! Такой дряни на дух не выношу! А если учесть, что из поселка на княжеский двор нередко ходят обозы с продовольствием да изделиями из ткацких мастерских тетки, то он должен прекрасно знать, где расположен мой поселок. И еще я почувствовала, что бородатый мужик в воротах мне искренне сочувствует. Не со мной одной, похоже, этот тип себя так ведет! Уже привычно приглушив начинающуюся злость, я продолжала.

— Позовите, пожалуйста, тетушку Тай.

— Тай? Такую не знаю. А госпожа Тайанна, что здесь живет, об ожидаемом приезде незнамо какой родни да еще неизвестно откуда, мне ничего не говорила.

— Я ее, госпожу Тайанну, и имела в виду. (А про себя подумала — надо же, и эта имя сменила!)

— Что же ты за родня такая, если не знаешь, как родную тетку звать?

— Я дочь ее сестры. А насчет моего приезда… Да я и сама не знала, что поеду в столицу. Собралась за день.

— Интересно. С чего это вдруг тебе так приспичило из этого… как там его…Нищего Двора — так?.. в столицу припереться? К князю в гости просто так не ходят. Сюда обычно являются только по приглашению.

— Пригласите, пожалуйста, тетушку — еще раз попросила я.

— Ишь ты! Надо же, шустрая какая! Вот так сейчас сразу и кинусь на ее поиски!

— Тогда Эри… то есть, я хотела сказать, скажите княгине о моем приезде.

— А может, сразу князя тебе позвать? Он как о тебе узнает, все дела бросит, и к воротам побежит, гостью дорогую встречать!

— Мне нужна тетушка.

— Она уехала. Нет ее дома.

— Уехала? Куда? Надолго?

— Куда надо, туда и уехала. Тебе, что ли, доложить забыла? У нее время с собой. Закончит все свои дела — вернется.

— Тогда я ее здесь подожду — я отошла от ворот, поставила сумки у забора и села на них. От разговора с этим развязным типом меня уже тошнило. — Если княгиня дома, то скажите ей, что Лия приехала. А я пока тут посижу.

Видимо, представив себе, как на виду у всего города рядом с воротами дома князя будет сидеть бедно одетая женщина, внешне очень похожая на его хозяйку, и что скажет князь, когда узнает об этом, тип сразу пошел на попятный.

— Иди пока отсюда. Позже подойдешь!

— Я здесь посижу.

— Кому сказано — позже придешь! Убирайся!

— Я никому не мешаю. Тетушку дождусь здесь.

— А я сказал — вон пошла! Сейчас охранников кликну — враз тебя в шею вытолкают! Расселась тут, нищета подзаборная!

Отвечать ему я не стала. Зачем? Еще пару слов — и я сорвусь, и тогда весь наш план полетит неизвестно куда. Молча сидела на своих сумках и смотрела на улицу, по которой шли прохожие. Некоторые косились в нашу сторону. Домоправитель, правда, еще что-то говорил, брызгая слюной, но я его не слушала.

Наконец, поняв, что с этой тупой бабой говорить не имеет смысла, а уходить от забора возле княжеского дома она не собирается, тип махнул рукой.

— Ладно, заходи. Да шевелись побыстрей, не копайся! И что ты, кобыла, неповоротливая такая? Неужели трудно зад от земли оторвать? Мне из-за тебя в воротах что, весь день на жаре стоять? Других дел у меня невпроворот, так еще и ты приперлась невесть откуда!

Ох, я бы тебя поставила в ворота! Да еще на солнцепеке! И заставила бы тебя всем прохожим честь отдавать, а чуть позже Вена б попросила начать муштровать тебя так, как положено по уставу, и причем чтоб в качестве личного одолжения мне — без всяческого снисхождения! Может, тогда бы у тебя ума прибавилось, а заодно и уважения к незнакомым людям. Впрочем, если кто-то до таких лет хамом дожил, то его уже не исправить.

Эти мысли вертелись у меня в голове все время, пока я шла за ним по большому княжескому двору, и искоса осматривалась вокруг. Да, ничего не скажешь: богато вокруг и красиво. Достаток хозяев чувствуется во всем: ухоженные цветники вокруг забора, мощеный фигурной плиткой двор, дорогие мозаичные окна… По моим деревенским понятиям — настоящий дворец. На дворе царила обычная утренняя суета: туда-сюда по своим делам бегают слуги, кто-то подметает двор, поваренок тащит кур на кухню… Проходящая мимо служанка скользнула взглядом по моему лицу, пошла дальше, но вдруг остановилась, и посмотрела удивленно и с любопытством. Мой сопровождающий зло прикрикнул на служанку, и та припустила с места чуть ли не бегом, но, все же, пару раз обернувшись в мою сторону. Будь я на месте служанки, чуть позже побежала выяснять у бородатого в воротах — кто же это пришел? Да она так и сделает, стоит этому хаму — домоправителю исчезнуть с ее глаз. Новости о моем появлении сейчас пойдут гулять из уха в ухо по всему дому.

Конечно, я человек деревенский, но, думаю, далеко не каждый из столичных жителей хоть раз в жизни видел такую роскошь внутри дома! Резная мебель, ковры на стенах и на полу, стоящие на полу кхитайские вазы дивной формы высотой в человеческий рост, позолота, звериные головы на стенах и чучела необычных птиц и животных, отделка стен слоновой костью… Да-а, богатство здесь на зависть! Красиво, конечно, спору нет, только вот все как-то напоказ. Хозяева будто кичатся своим высоким положением. И уюта в доме не чувствуется, не хватает домашнего тепла. Зато немалый достаток хозяев виден во всем.

Пройдя в доме князя через несколько богато украшенных комнат, хитроглазый привел меня в каморку под узкой лестницей.

— Посиди пока здесь. Вот здесь, на этом стуле. Я — к княгине.

Пока его не было, я осмотрела каморку, благо домоправитель, уходя, оставил ее полуприкрытой. Эту комнатушку под лестницей слуги использовали так же, как и я пользовала чулан в нашем доме, в поселке: сюда складывались лопаты, метлы, ведра, старые горшки, ломаную мебель… Колченогий стул, на котором мне велено было сидеть, держался непонятно каким образом и должен был рассыпаться от первого же неловкого движения.

Да, чувствуется, с каким большим уважением ты, дорогой домоправитель, относишься к небогатым родственникам хозяев! Ведь если судить по моему внешнему виду, то у меня за душой и медяшки ломаной нет. А может, таким образом пытаешься возвыситься в собственных глазах, походя пиная более слабых? Какая благодать для души, когда бедная родня хозяев не может достойно ответить, как ты того заслуживаешь, так? Или же просто рад потоптать того, кто не может противиться хамству? Приятно тебе, судя по всему, унижать других! Похоже, этот тип из тех, кто встречает гостей по одежке. Спорить готова, заявись я сюда в дорогом платье и с украшениями немалой цены, ты бы, дружок, хвостом передо мной юлил, и в глаза умильно заглядывал, изображая преданную собаку. Хороший, тетушка, у тебя слуга, почтительный! Где хоть такого и нашла? Этакое сокровище не сразу откопаешь, его растить надо, показывая пример. Ну да провались он куда подальше, вот уж кто мне до омерзения не понравился! Не выношу хамов.

Я осторожно выглянула из каморки. Так, что мне там рисовала на бумаге лекарка? Она здесь несколько раз была: заболевших слуг лечила. К хозяевам ее, правда, не пустили — для господ свои лекари имеются, врачи иноземные. Лекарка в те нечастые посещения отметила для себя, что и где расположено в комнатах для челяди. Запомнила не специально, а так, на всякий случай. И вот — пригодилось… Да, точно: каморка, в которой я сижу, находится под узенькой лестницей. Этой лесенкой пользуется только обслуга; чуть дальше, за дверью, находятся помещения для прислуги, а за ней — выход на задний двор. Именно по этой лесенке, а не по главной, обязаны ходить слуги, когда в доме есть кто из хозяев: княгиня, говорят, не выносит, когда на главной лестнице ей попадается на глаза кто из челяди — не по чину, мол, им тут ходить! Спасибо вам, Пресветлые Небеса! Похоже, что этот грубиян, сам не желая того, привел меня именно туда, куда мне и требовалось попасть для начала. А отсюда я уж прошмыгну выше, на третий этаж этого дома, туда, где расположился на отдых у гостеприимных хозяев сиятельный герцог Стиньеде. Наверх, кроме этой узенькой лестницы, ведет и широкая главная лестница, устеленная коврами, да только мне не она нужна. Конечно, лучше бы по ней до комнаты графа добраться, да вот только начинается эта лестница в большом зале напротив входных дверей, где почти всегда хоть кто-то, да бывает. Еще раз перебрала в памяти, где и что находится в доме. Остается надеяться, что лекарка ничего не напутала, или не забыла.

Когда вернулся домоправитель (спускался от княгини по главной лестнице — а то как же, он в этом доме находится выше слуг!), я по-прежнему сидела на чуть живом стуле в каморке. Встав напротив меня, этот хам опять стал смотреть на меня все тем же полупрезрительным взглядом, так же кривя тонкие губы, и вновь покачиваясь с пятки на носок. Молчание затягивалось, ждал, наглец, пока я с ним не заговорю. Ладно, мне не сложно и первой начать.

— Что сказала Эри… я хотела сказать — Эйринн?

— Княгиня не сможет принять тебя. К ней с утра пожаловала гостья высокородная. Заранее предупреждать надо было о своем приезде.

И здесь лекарка оказалась права — Эри не захотела видеть бедную, совершенно не нужную ей родню. Хорошо еще, что не приказала вытолкать за ворота. И то, видно, не сделала этого из опасенья, что меня увидит кто из чужих глаз на улице подле ее дома. Пусть лучше не вовремя объявившаяся родня в чуланчике посидит, под приглядом, до приезда с рынка матери. А та быстро разберется, как избавиться от внезапно нагрянувших деревенских неприятностей! И хотя наш план как раз и был построен на том, что княгиня не пожелает видеть родственницу, стоящую несоизмеримо ниже ее по положению, а все — же мне стало обидно: видно, даже не отдавая себе в том отчета, все же мне хотелось увидеть Эри после более чем десятилетней разлуки. Что ж, сестрица, значит это — судьба… Если бы Эри захотела свидеться, то осуществить задуманное мне было бы куда сложней. Даже не знаю, подружка моя детская, захотела ли бы я совершить что — либо в ущерб тебе…

Невольно подумалось: и что я за урод такой, что одна сестра меня из дома выгнала, а вторая видеть не желает!? Видать, не судьба нам быть вместе, одной семьей… Значит, Пресветлые Небеса указывают мне, что я должна сделать именно то, зачем и пришла сюда. Кстати, милая сестрица, никого у тебя в гостях сейчас нет: экипажей ни у дома, ни во дворе не стояло, да и время еще слишком раннее для визитов. Это понятно любому. И мы с Веном с раннего утра наблюдали за домом и никаких посетителей не увидели. Просто-напросто ты, Эри, ясно даешь мне понять, что видеться не желаешь. Эх, Эйринн, княгиня высокородная…

— Вот как! А гостья надолго приехала? Ничего, не беспокойтесь, я подожду, пока она не уйдет, мне спешить некуда.

— Тебе то, может, и некуда, а у господ время дорогое. Не сможет княгиня принять тебя сегодня, да и завтра вряд ли у нее на тебя время отыщется. Так что напрасно ты тут расселась, как курица на насесте.

— Я, все же, тетушку дождусь.

— Ну, жди, если больше заняться нечем, тупая ты деревенщина, — высокомерно процедил управляющий, не переставая раскачиваться. — Тебе чего в этом твоем, как там его? — а, в Дохлом Дворе не сиделось?

— Так получилось… Я тетушку дождусь, мне с ней поговорить надо.

— Да что ты все заладила — тетушка, тетушка!.. Других слов, что — ли, не знаешь?

— Я тут тетушку дождусь — глядя в пол, бурчала я себе под нос.

— Вот дурища деревенская! — с видимым удовольствием произнес домоправитель.

Ответить, на его счастье, я не успела, хотя злость уже начинала подступать к горлу. В этот момент до нас со двора донеслись один за другим два громких хлопка. И хотя я их ждала, все же для вида вздрогнула.

— Ой, что это?

— А, опять мальчишки балуются! — зло рявкнул управляющий — Дрянь уличная! Навезли иноземцы хлопушек дурацких, вот пацанва с ума и сходит! Каждый день это дерьмо хлопают то там, то здесь! Ты не слыхала, сегодня во дворце будет обручение дочери Правителя с принцем иноземным? Впрочем, где тебе знать об этом! До Драного Двора такие вести не доходят. Вечером в честь обручения будет фейерверк. Знаешь, что такое фейерверк? Это когда у вас в Пустом Дворе коровник горит и искры от горящей соломы разлетаются — для вас это и есть фейерверк. Понятно? Или еще раз объяснить, деревенщина ты захолустная?

— Господин Табин, господин Табин! — раздались испуганные голоса. — Господин Табин, где вы?

Домоправитель высунулся за дверь, и я услышала, как кто-то испугано докладывает, что, мол, только что неизвестно кто бросил через забор на княжеский двор хлопушки, от громких звуков которых лошади во дворе испугались, носятся по двору, топчут цветы, и лошадей никак не могут успокоить. От их громкого ржания взбесились и другие лошади, на конюшне, и конюхи ничего не могут сделать, чтоб лошади хоть немного пришли в себя.

— Понял, бегу! Ни от кого из вас проку нет! — и домоправитель повернулся ко мне — Сиди здесь, и не выходи! Когда госпожа Тайанна приедет, я ей расскажу о тебе. Поняла?

Я кивнула головой, но наглецу этого было мало.

— А я тебя спрашиваю — поняла? — рявкнул на меня управляющий — Я ответа не слышал! Отвечай, как положено!

— Да, поняла — пискнула я, мечтая о том, как было бы неплохо размазать эту дрянь по стенке. От дверцы и до того угла…

— И запомни на будущее — меня слушаться надо! И подчиняться! Беспрекословно! Вот тогда между нами будет мир, а там и до дружбы недалеко. Господа высоко, наверху, им до нас дела нет, а я всегда здесь, всегда рядом, всегда готов придти на помощь. Так что косо поглядывать и морду от меня отворачивать не стоит — и хитроглазый тип, мерзко улыбаясь, исчез. Его счастье, а не то я уже была готова прибить его на месте, а дальше — будь что будет. Чувствуя, что выхожу из себя и вот-вот сорвусь, я схватила чуть живой стул, на котором мне велел сидеть домоправитель, и с размаха ударила им об пол. Щепки и куски дерева полетели во все стороны, но мне полегчало.

По лестнице над моей каморкой послышался топот — слуги сбегали вниз. До меня извне доносились испуганные голоса людей, ржание лошадей, шум, крики… Давайте, шумите еще громче! Это Вен бросил через забор две хлопушки, да не простые, а с особой начинкой. Их за большие деньги сумела непонятно где раздобыть лекарка. При взрыве такой хлопушки все животные (а особенно лошади) на небольшом расстоянии (обычно это как бы круг в несколько метров) на какое-то время просто сходят с ума и выходят из повиновения. Да и людей эта хлопушка на краткое время как бы притягивает к себе. Подобные "хлопушки" относятся к запрещенной магии, и пойманному за использование такой игрушки на законном основании могли снести голову, не говоря уж о лишении его всего имущества. Надеюсь, Вен успел унести ноги, иначе ему придется невесело. И еще нам надо надеяться, что при дворе князя Айберте нет мага. В противном случае запрещенную магию он почувствует сразу, а там и до увеличения охраны в доме недалеко, и нам не придется долго ждать прибытия сюда, в дом князя, других магов, призванных для проверки случившегося — случая применения в столице запретной магии.

Подождав еще с минуту, я прихватила одну из своих сумок и выскользнула из каморки. Так, никого рядом нет. Я как можно тише стала подниматься по лестнице — хорошо, на ней никого из слуг не встретила, только слышен непрекращающийся шум во дворе. Вся дворня, как видно, туда сбежалась. Достав из сумки небольшой свиток, я поднялась на третий этаж. И здесь почти пусто. Почти — оттого, что у окна в конце коридора стоит охранник. Вернее сказать, он немного отошел от дверей, которые ему полагается сторожить, и смотрит в окно — интересуется, что там за шум во дворе. Его можно понять — скучно весь день стоять одному в пустом коридоре, хочется скоротать время хотя бы таким образом. Так что я, поднявшись на третий этаж, столкнулась с ним нос к носу.

— Здравствуйте, — как можно более мило улыбнулась я, — мне нужен герцог.

Охранник оглядел меня с головы до ног, без особой, впрочем, враждебности. Взгляд спокойный, заинтересованный. Видимо решил, что я — служанка.

— Что тебе угодно? — спросил он меня, причем выговор у него был все с тем же жестковатым акцентом, что и у Дана, причем с куда более явно выраженным. И внешне охранник был не похож на жителя нашей страны, а скорее чем-то напоминал Дана — темноволосый, смугловатый, чуть коренастый. Без сомнений — уроженец Харнлонгра.

— Мне нужен герцог. Вот, возьмите — я протянула охраннику свиток, который он взял. — Это послание для него.

— От кого?

— Герцог поймет. А вот на то, что находится в сумке, он сам должен взглянуть. В моем присутствии. Не обижайтесь, но мне так приказано. Письмо можете передать и вы, а вот сумку — только я. Да не удивляйтесь вы так — усмехнулась я, заменив, как мужчина чуть озадаченно косится на мою старую одежду. — Так надо.

— Ладно, — подумав секунду, кивнул мужчина — пошли. Да, а что там произошло, во дворе? Почему шумят?

— А, ерунда, — махнула я рукой — Лошади перепугались, а успокоить их не могут. Бестолковые у князя конюхи.

Остановившись у одной из дверей, стражник постучал в нее и что-то заговорил на все том же чуть гортанном языке, который я в свое время наслушалась из разговоров Дана и Вена.

— Вы понимаете нашу речь? — спросил меня мужчина, выслушав тираду из-за двери.

— Увы! — развела я руками,

— Герцог спрашивает: что вам угодно? Если только передать сумку и письмо, то оставьте их здесь. Он посмотрит, а позже, если понадобиться, он вас позовет.

— Мне требуется еще передать ему кое-что на словах.

— Что именно?

— Достопочтенный герцог, — повысила я голос, — Простите, но мне было указано передать вам на словах кое-что о парочке упорхнувших голубков. Понимаете, о ком речь?

— Не совсем — раздалось из-за дверей. — В толк не возьму, о чем таком вы говорите? Я не увлекаюсь птицами.

— Ну, все зависит от того, какой породы эти голубки, и кто на них охотится. Сейчас на некоторых птичек объявлен сезон охоты. Думается, вы в курсе поисков редких птичек. Мне что, об этом надо кричать на весь дом? Или начинать произносить имена вслух?

— Решительно не могу понять, о чем идет речь, милая. Но я не привык разговаривать с дамами через порог. Погодите.

Послышался звук открываемого запора. Герцог Стиньеде оказался невысоким мужчиной лет шестидесяти пяти, ниже меня почти на полголовы, с умными глазами и располагающей улыбкой. Внешне очень смахивает на милого, любящего дядюшку, оплот и надежду семьи.

— Входите. Да, и дверь не закрывайте. У меня в комнате, знаете, жарковато, так пусть немного проветрится… Лишний свежий воздух, знаете ли, еще никому не помешал. Не знаю, милая, — обратился он ко мне, — не знаю, о чем вы хотели мне сказать. Я уже сказал вам, что я не большой любитель птиц. Особенно голубей. Хотя в жареном виде в данный момент они могут доставить мне немалую радость. Кстати, вы не родственница княгини Айберте? Внешнее сходство налицо. А я и не знал, что у прекрасной княгини есть еще родня.

Я неопределенно пожала плечами:

— Все мы кому-то родня… А что касается птиц… Вам просили передать этот свиток и уточнить, знаком ли вам этот почерк? Один из голубков клювиком по бумаге водил как раз в тот момент, когда их поймали.

Герцог взял протянутый свиток и развернул его. Увидев второпях написанные строчки, у него непроизвольно приподнялись брови, и герцог буквально впился глазами в короткое недописанное послание. А ты, дорогуша, все же волнуешься, хотя и стараешься этого не показать. Еще бы: это Дан утром написал на свитке несколько строк, оборвав начатое письмо на полуслове. Со стороны может показаться, что некто прервал пишущего в тот самый момент, когда тот был занят изложением своих бед на бумаге.

— Вам просили передать, — продолжила я, — птичек схватили в тот момент, когда голубки было решили, что они спасены.

— Видите ли, я неважно знаю язык вашей страны, и, очевидно, не совсем понимаю то, что вы пытаетесь мне сказать — продолжал гнуть свое герцог, но было заметно, как у него просветлело лицо. Казалось, с его сердца свалилась непомерная тяжесть, которая была там не один день. — Птицы, послания… Если можно, объясните поподробнее, что именно вы хотели мне сказать.

— Подробности находятся здесь — я поставила сумку на пол. — Меня просили передать, что вы все поймете, когда посмотрите содержимое — и я отступила в сторону.

Вот она, эта минута! Глаза обоих мужчин поневоле уставились на пол, и охранник, повинуясь кивку герцога, присел и стал расстегивать тугой замок сумки. Все остальное заняло несколько секунд. Я выхватила из собранных в узел волос острую шпильку и воткнула ее в шею охранника. Действие парализующего состава, которым смазаны концы шпилек, длится не более тридцати секунд, и то это лишь в том случае, если воткнуть иглу с составом в определенные части шеи. Пока охранник, хрипя и схватившись за горло, оседал на пол, я кинулась к герцогу, вытаскивая из волос вторую шпильку. Однако герцог, несмотря на возраст, оказался куда более шустрым, чем я ожидала. Он отпрянул в сторону, и, по-заячьи заверещав, бросился к открытой двери, пытаясь проскочить в коридор. Вот оттого-то шпилька, предназначенная ему, лишь чуть оцарапала кожу на шее герцога, не причинив особого вреда. Однако двигался он не очень быстро — все же сказывалась рана, нанесенная ему Веном. Но уж тут я не сплоховала — подставила подножку, и уже потом грохнувшемуся на пол герцогу с размаху всадила в шею приготовленную для него шпильку.

Не обращая внимания на хрип обеих мужчин, первым делом подскочила к двери и закрыла ее, задвинув при этом засов. Затем вытащила из сумки заранее припасенный пузырек с зеленоватой жидкостью и тряпку, на которую вылила содержимое пузырька. Сразу резко запахло травой, только запах был слишком резкий, неприятный. Стараясь не дышать, приложила тряпку на несколько мгновений к лицу хрипящего охранника, а затем, с особым удовольствием, и к перепуганной физиономии герцога. Ничего, гостенёк дорогой, испытай на своей шкуре, что это за удовольствие такое: полуобморок-полусон после вдыхания настойки тийзун — травы, которой вы Вена травили. Как нам рассказывала лекарка, в наших местах эта дурманящая травка не растет. Ее привозят издалека, из южных стран. В малых дозах ею весьма успешно лечат многие заболевания; а вот от такой настойки, какая находилась в пузырьке, и самому заболеть не сложно. Выдернула всаженные в шеи лежащих без движения мужчин шпильки и снова засунула их в свои волосы — не стоит оставлять лишние следы, сунула под подушки на кровати тряпку — чтоб запах не так сильно дурманил голову, пузырек и подобранный с пола свиток кинула назад в сумку, приоткрыла высокое окно. Все заняло секунды, но, тем не менее, надо поторапливаться.

Чуть усмехнулась, вспомнив, как все утро ребята меня учили последовательности движений: как быстро я должна действовать, с какой скоростью, как поступать в той или иной ситуации… Вен, правда, все же остался недоволен: слишком долго, по его мнению, я копаюсь, слишком много совершаю лишних движений. Единственное, говорит, на что мне остается надеяться — это на неожиданность. Впрочем, я на нее надеялась тоже. А что, у меня все получилось, пусть и не так, как мы рассчитывали, но все же получилось! Хотя можно было бы действовать и побыстрей…

Так, похвалим себя потом… Где же они могут быть? Лавка, несколько стульев, кресло, стол с принадлежностями для письма… Не то! Маленький одноногий столик с какими-то баночками, скляночками, бутылочками. Духи, румяна… Сестрица Дая подобным пользовалась, денег на всю эту ерунду изводила не считая. Но это девушка… Неужели мужчина такими глупостями увлекается? Похоже на то… Я посмотрела на герцога. Надо же, от моей тряпки у него помада на губах чуть размазалась. Значит, он всю эту женскую забаву для себя держит!? Ничего себе! Мужик, называется! Я б поняла, если бы ты циркачом был, или скоморохом: они, как наш поселок проезжают, всегда забавы для людей устраивают, и при этом себя для веселья разрисовывают. Но это их работа, а тут просто молодящийся мужик. Ну, герцог, теперь меня от тебя точно мутить начнет! А, да пропади ты пропадом, не до тебя!

Переворошила кровать, перетряхнула содержимое двух полупустых сундуков, распахнула высокий шкаф, просмотрела сложенную там одежду… И здесь ничего нет. Ну где же они?! Дан твердо уверен: искать нужно именно тут, в комнате герцога. Может, здесь имеется тайник в стене? Искать, искать, искать…

И пока я обшаривала все стены и мебель в комнате графа, мне не ко времени вспомнился наш ночной разговор. Говорил Дан:

— Лия, а какие у тебя отношения с родственниками? Я имею в виду княгиню с мужем, и ее мать.

— Не знаю, что тебе и сказать. Раньше считала, что хорошие. Кстати, не думаю, что князь знает о моем существовании. Может, он и имеет преставление о том, что у его жены в поселке осталась родня, но вряд ли он более подробно интересовался нами. Скорее, князь не желает ничего знать о родственниках жены. Мы птицы не его полета. Тетушка… Раньше я ее любила, а сейчас у меня есть все основания ее возненавидеть. Эри… Не знаю, какой она стала сейчас. А почему ты об этом спрашиваешь?

— А что, если между вами отношения испортятся еще больше? Нет, я этого всем сердцем не хочу, но вдруг это произойдет… Что тогда?

— Думаю, близких отношений между мной и Эри нет давно. Окончательно портить то, что осталось, мне бы не хотелось, но, кажется, мы уже давно живем каждый сам по себе, своими интересами, не интересуясь жизнью другого. Тетушку убила бы сама… Что касается твоего вопроса… Как говорит Марида, то есть твоя бабушка, Дан: все, что с нами происходит, уже записано в книге судеб. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Дело вот в чем. Действовать прямо мы не можем. Значит, надо идти другим путем. Кстати, Лия, ты знаешь, как происходит обручение, а затем и свадьба, в правящих семьях? Опуская многие подробности, скажу, что именно считается главным в таких церемониях, тем более что и обручение, и сама свадьба, за исключением некоторых деталей, в основе своей происходят одинаково. После того, как на шее невесты застегивают ожерелье жениха и будущие супруги выходят на середину храма — вот тогда и во время речи священника, и все дальнейшее время церемонии их ближайшие родственники постоянно держат над головами жениха и невесты так называемые малые короны. Только при таких условиях происходит и обручение, и свадьба. Подумай сама: корона и ожерелья. Если их не будет, то никакого обручения завтра не состоится.

— Так ты что, предлагаешь их выкрасть из дворца Правителя? — усмехнулся Вен — При всем уважении к вам, Ваше Высочество, позволю себе усомниться, что у нас это получится.

— Не думаю, что корона и ожерелья во дворце. Я слишком хорошо знаю моего дорогого родственника — герцога Стиньеде. Для него корона и трон — мечта всей жизни, и если он почувствует, что хоть немного стал приближаться к ее осуществлению, то не захочет упустить ни малейшего шанса. Оставить малую корону, пусть и временно, в руках самозванца, он себе никогда не позволит. Просто не сможет этого сделать. Подобное выше его сил. Герцог не доверяет никому. Иногда мне кажется, что он даже к себе относится с опаской. Для него корона и ожерелья — это символы той власти, которую он надеется получить в будущем. Из своих рук он не захочет выпустить их даже на миг, а уж тем более сейчас, когда он так близок к своей цели. Говорите мне что хотите, но я убежден, что ценности короны надо искать в комнате герцога, то есть там, где он сейчас живет. Говоря языком игроков, я ставлю на непомерное тщеславие герцога, на его неуемное стремление к власти, к желанию держать все под своим взором, пусть даже это идет в ущерб делу. Символы власти должны быть у него под рукой, чтоб милый герцог всегда мог контролировать ситуацию. Болван! Можно подумать, колдуны Нерга это ему позволят! Так, дадут немного поиграть милыми его сердцу побрякушками, а потом без лишних разговоров поставят герцога на то место, где ему и положено находиться в их дальнейших планах. В общем, драгоценности короны и символ власти надо искать в доме князя Айберте, где и остановился милейший герцог.

— Впервые слышу, что корону вывозят за пределы своей страны — призналась я.

— Королевскую корону — да. Ее нежелательно вывозить даже за стены дворца, и этого правила придерживаются веками не только в Харнлонгре, но и в других странах. Однако существует ряд церемоний, договоров, где официально без короны не обойтись. Это может быть заключение мира, свадьба короля или его наследника в другой стране, крайне важные торговые договоры… В общем, иногда для официального подтверждения статуса, или, как в нашем случае, для обручения наследников престола, без наличия символа власти (то есть без короны), не обойтись. Для таких случаев и существует малая корона. Она в уменьшенном виде копирует королевскую корону и любое важное дело на государственном уровне, будь то подпись под договором, подтверждение, клятва, осуществленное без присутствия при этом малой короны, всегда могут быть признанным не имеющим силы, то бишь несостоявшимся.

— Наверное, я задаю глупый вопрос… А можно изготовить за короткий срок такие же ожерелья и корону? Допустим, у заговорщиков не будет ни того, ни другого. А они не смогут по каким — либо своим каналам достать нечто сходное, хотя бы по внешнему виду?

— Ну, — улыбнулся Дан, — уже по одному этому вопросу ясно, что ты не имеешь ни малейшего представления о подобных вещах. Изготовить их за небольшой срок невозможно. Абсолютно исключено. Их не изготовить за довольно длительный срок. Не говоря о необычной сложности изготовления, надо учитывать и уникальность драгоценных камней в них. Любой опытный ювелир, хоть раз взглянув на подлинник, на всю жизнь запомнит размер камней, их огранку, цвет, глубину…

…. Тайник в стене я так и не обнаружила… Неужели впустую пришла? Уже закрывая дверцы шкафа, который я обшарила еще раз, отметила по себя, что вся мебель в комнате, судя по всему, изготовлена у нас, в Большом Дворе. Такую мозаику из дерева на дверцах шкафа, на спинках кровати, на столике делает только Вейх, мастер — краснодеревщик, которого я прекрасно знаю. Да, конечно, это его работа! Лишь он любит вставлять в мозаику из кусочков дерева перламутровые пластинки. Мои руки замерли на дверцах. Работа Вейха…А то как же, помню! Несколько лет назад тетка заказывала ему немало мебели, и ее обозами доставляли в Стольград. А он… О, Пресветлые Небеса, сегодня ваша милость ко мне безмерна!

Вейх. Хороший мастер с золотыми руками, да с тяжелым характером. Ни один ученик у него больше года не продержался. Не мог мастер ни с кем ужиться, потому бобылем и жил, секретов мастерства никому не передавал. Оттого-то такую мебель, кроме него, никто и не делал. Была у Вейха одна слабость: любил он изготавливать мебель с секретом, или, проще говоря, с тайниками. Как-то я заглядывала к нему в мастерскую по делу и он, находясь тогда в на редкость благодушном настроении, (а может, просто желая похвалиться своими умелыми руками), показал мне некоторые из тайников в изготовленной им мебели, объяснял, как их можно открыть. Конечно, он размещал свои любимые тайники в разных местах, но открывались они все одинаково.

Снова распахнула шкаф. Если в этой комнате имеется тайник, то искать его следует прежде всего там. Выкинула находящуюся в шкафу одежду на пол, и стала осматривать стенки. На первый взгляд — все сделано из отборной древесины, без сучка-задоринки. А вот и нет! На боковой стенке шкафа, недалеко от нижней доски, виден сучок, заструганный до гладкости. И хотя он почти не отличим от окружающего его дерева, я без колебаний нажала на него, причем не прямо, а давила снизу вверх. Легкий, почти неслышный щелчок, и одна из досок, закрывающая низ шкафа, неслышно отошла в сторону, приоткрыв содержимое. Нашла!

Радоваться было некогда, и я стала вытаскивать из тайника все, что находилось там. Две большие длинные и плоские шкатулки, еще две высокие, пачка бумаг, довольно большой позвякивающий мешочек, еще два меньше, но тоже увесистых, сложенная несколько раз ткань… Больше ничего.

Раскрыла одну из плоских шкатулок. И обомлела… Свадебное ожерелье, предназначенное дочери Правителя. О, Пресветлые Небеса, какая красота! Передо мной, на черном бархате холодным огнем сияло бриллиантовое ожерелье немыслимой красоты. Это же каким умельцем, осененным высшей благодатью Небес, должен быть мастер, сотворивший такое чудо!? Забыв обо всем, несколько мгновений я в немом восхищении любовалась лежащим передо мной ожившим сказочным видением. Как такое диво могут сделать человеческие руки!? Уму непостижимо… И какой красоты должна быть женщина, достойная надеть на свою шею это изделие, достойное богов! Теперь понимаю, почему улыбался Дан, отвечая на мой вопрос, можно ли изготовить подобное, да еще и за короткий срок. Есть вещи, повторить которые невозможно… Да и не нужно! Но лошадиное ржание, долетевшее до меня через приоткрытое окно, быстро отогнало лишние мысли. Потом от души полюбуюсь, если успею отсюда уйти…

Шкатулки слишком большие, все в мою сумку не войдут. Схватив сложенную ткань, развернула ее и положила на пол. Там что-то вышито… А, пусть с этим ребята разбираются! Вытряхнула на нее ожерелье из шкатулки, внутренне ужаснувшись, как дико я поступаю с этой уму невообразимой красотой! Туда же полетело жемчужное ожерелье из второй шкатулки, представляющее собой все то же немыслимое совершенство, швырнула широкий обруч с большими цветными камнями из третьей (это, что — ли, и есть корона?), немалых размеров комок драгоценностей из четвертой, и, быстро смотав ткань с кучей сокровищ в большой сверток, я положила его на дно своей старенькой сумки. Заодно прихватила бумаги (вряд ли это счета за овес!) и тяжелые позвякивающие мешочки. Сверху уложила потрепанные платья, с трудом застегнув замок на наполненной доверху сумке. Пустые шкатулки сунула обратно в тайник, и поставила доску на место, вновь нажав на сучок. Опять легкий щелчок — и никто не скажет, что в полу шкафа может быть что-то, скрытое от людских глаз.

Заглянуло в окно. Лошадей уже успокоили и увели, но потоптать тщательно ухоженные цветники они успели. До меня доносился крик домоправителя, который, надрываясь от истошных воплей, указывал столпившимся вокруг него работникам на сломанные и вырванные с корнем растения. Слов я не слышала, но о чем он говорит, догадывалась. Ох, как ты громко орать умеешь, оказывается! И надорваться от собственных криков никак не можешь, чувырла! Но не будем отвлекаться, мне стоит поторопиться — время поджимает!

Лежащего на полу охранника за руку подтащила к стоящей у стены кровати и затолкала беднягу под нее. Спустила с кровати покрывало так, чтобы его край свисал до самого пола, и чтоб не видно было лежавшего под кроватью человека. Вздремни, милок, в тишине и покое, ничего с тобой за это время не случится. А вот герцога, несмотря на его маленький рост, я с трудом закинула на кровать. Тяжелый оказался, мерзавец! Да, много же в тебе, заговорщик, дерьма накопилось… Накрыла герцога одеялом по шею. Со стороны посмотришь — спит себе человек спокойно, посапывает в две дырки. Ничего, отдыхай пока, набирайся сил, побуждение у тебя таким спокойным не будет!

Снова выглянула в окно. Ох, беда! Карета во дворе появилась, та, в которой тетка на рынок ездила. Очевидно, уже вернулась. Быстро она обернулась туда и обратно; я, грешным делом, рассчитывала, что времени в запасе у меня побольше будет. Домоправитель возле кареты стоит, склонился почтительно — по всему видно, о произошедшем докладывает. И народ во дворе расходится. Не успела я уйти вовремя, слишком долго тайник искала, теперь без свидетелей не обойтись — слуги по лестнице вот-вот подниматься начнут, если уже не начали…

Ладно, попробуем по-другому. Перекидала назад в шкаф часть выброшенной оттуда одежды, и как можно плотнее прикрыла дверцу, чтоб оттуда ненароком не вывалилось все сброшенное в спешке. Парой рубашек обмотала сумку, а оставшуюся одежду бросила сверху. Когда сгребла все это в кучу и подняла на руки, то чуть не охнула — ну и тяжелая же сумка оказалась, прямо будто камней я в нее натолкала! Что ж, со стороны любой решит, будто служанка кучу грязной одежды в стирку несет. Еще раз оглядела комнату — как будто все чисто, все в порядке, все на местах. Прислушалась у двери: в коридоре тихо. Вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

На втором этаже едва не столкнулась с парой поднимавшихся наверх слуг. Они посторонились, и я прошла мимо них, старательно отворачиваясь и пряча лицо в ворохе одежды. Впрочем, им было не до меня: обсуждали, что взбесившиеся кони всерьез задели какого-то конюха. Вот поднимающаяся за ними служанка — эта посмотрела на меня куда внимательней, но ничего не сказала — тоже, видно, не о том думала.

Я хотела было выйти из дома на улицу через комнату для прислуги, но там уже гомонили возбужденные голоса. В зале тоже разговаривали, не останавливаясь. Да, время я явно не рассчитала… Пришлось мне, пока не увидели, нырять назад, в каморку под лестницей. Теперь главное — чтоб не спохватились раньше времени, если кто обратит внимание на то, что охранник у двери герцога исчез неизвестно куда. Или же мне стоит надеяться на то, чтоб врач, каждый день осматривающий больного герцога, раньше времени не пришел. Уходить мне отсюда надо поскорей, и под первым же благовидным предлогом.

Пока прятала в самый темный угол принесенную из комнаты герцога одежду, заставляя ее горшками и метлами, отвратительный голос управляющего раздался почти что над ухом, в комнате для слуг, причем в выражениях он не стеснялся. Разгоняет работничков по местам, распорядитель хренов! Этот не даст слугам посидеть без дела, всегда им работу найдет.

Когда через минуту он заглянул в каморку, я стояла там, прислонившись к стене.

— Пойдем — процедил он. — Госпожа Тайанна тебя ждет. Да, а стул где? Сломала? Ну, корова неловкая! Ты хотя бы представляешь, каких денег такой стул стоит?

— Он же и так был сломан! Чуть живой стоял.

— А вот это не твое дело! Отрастила себе задницу, не один стул не выдерживает! Жрать меньше надо в три горла, вот жир на боках нарастать и не будет! А то вон, как сядешь, так со стула сало свисает во все стороны… Да оставь ты свои сумки, что ты с ними носишься! Добро, что-ли, какое там держишь? А то как же, еще украдет кто такое сокровище — пару драных лаптей!

— Не могу! В одной сумке моя одежда, в другой подарки для тетушки и всей ее семьи.

— Представляю, что ты ей привезла! Неужели позапрошлогоднюю квашеную капусту всем Дурным Двором не доели, и ты сюда целый бочонок этой дряни притащила? А может там соленые грибы с того же года? Протухли, поди? Не любишь ты тетушку…

— Тебя бы позапрошлогодней капустой накормить — помимо воли вырвалось у меня. — Сразу целый бочонок заставить съесть! А заодно грибами от души попотчевать! Причем тухлыми! И настоять, чтоб ты все это молоком запил!

— Что?! Никак, у тебя голосок прорезался! Верно госпожа Тайанна говорила, что паршивый у тебя характер! И что дура ты деревенская — об этом тоже известно. Оттого и не замужем до сей поры — не нужна никому. Топай за мной, корова!

С великим трудом удержавшись, чтоб не пнуть домоправителю по этому самому месту, откуда растут ноги, я последовала ха хмырем. Проговорился, мерзавец! Все он о нашей семье знал, тетка рассказала, причем, по всему выходит, поведала так, что и управляющий считает, что вправе издеваться над темной деревенщиной. А выламывался-то передо мной, изображая, что ничегошеньки ему про нас неизвестно! Ладно, перетерпим ради дела. Но главное — убраться бы отсюда поскорей, пока наверху тихо.

Если я рассчитывала, что он отведет меня в комнату тетки, то в этом предположении попала пальцем в небо. Не сподобилась я до такой чести. А может, все было куда проще — не хотела тетка, чтоб меня увидел кто из челяди. Что бы там тетка не говорила, а внешнее сходство между мной и Эри все же присутствует. Помещение для слуг, рядом с моей каморкой — вот где ждала меня родственница. Кроме нее, там никого не было: всех домоправитель разогнал работать. Тетка сидела на высоком стуле посреди комнаты — ждала меня.

— Тетушка! — воскликнула я, заходя в маленькую комнатку и стремясь придать голосу как можно больше радости — Здравствуйте, тетушка!

Шагнула было к ней, чтоб обнять дорогую родственницу, но тетка протянула вперед руку, удерживая меня на расстоянии.

— Здравствуй, Лия. Что ты здесь делаешь? Надолго приехала? Почему заранее не предупредила, что в столицу собираешься?

Тетка говорила спокойно, даже равнодушно, без малейших эмоций в голосе. Кто со стороны послушает, решит, будто последний раз мы с ней беседовали, самое позднее, утром, но уж никак не три года назад. Более того, в ее ровном голосе чуть проскакивал оттенок досады и раздражительности. Я даже чуть оторопела. Хоть в этот дом и я сама не с добром пришла, но такого приема не ожидала. Умом все понимаю: никто из нас, деревенских родственников, ни Эри, ни тетке не нужен (они, судя по всему, предпочли бы быть круглыми сиротами), но хотя бы для вида показать, что тебе небезразлична родня — неужели это так сложно изобразить? Да и не виделись мы несколько лет. Неужели самой не хочется посмотреть на нас? Мне еще раз пришло в голову, что ожидай меня здесь другой прием, куда более сердечный, то еще неизвестно, как бы я повела себя по отношению к семье князя. Все-таки родня… Впрочем, судя по более чем "радушному" приему, родня, похоже, бывшая… И совершенно ненужная. А между тем хмырь — домоправитель и не подумал уйти: стоит у стены, смотрит (но уже довольно почтительно), да опять качается с пятки на носок. Верная собака на страже госпожи… До чего же ты меня злишь, мужик, высказать не могу!

— А я к вам приехала, тетушка! Не предупредила, конечно, но так уж получилось…А вот насчет того, на какой срок я приехала… Думаю, что задержусь здесь надолго.

— Вот даже как? А как же жених твой? Он что, в поселке остался? Не дело это, женихов одних оставлять. Вдруг уведет кто! Отчего же он с тобой не поехал? Неужто разлюбил? Или поссорились? Наверное, повод для этого подала! Глупость, поди, какую сотворила? Ты это можешь! Ничего, еще помиритесь. А ожерелье свое куда дела? Потеряла? Что ж ты так невнимательно с добром обращаешься? Или, не приведи того Всеблагой, муж Даи его украл да пропил? С него станется!

В тетушкином голосе проскальзывала чуть заметная насмешка. Да все она про нас знает: и про мою несостоявшуюся свадьбу, и про Вольгастра с молодой женой, и про сестрицу с ее непутевым мужем…Конечно, недаром ее управляющие в Большом Дворе каждую седмицу в Стольград письма для тетушки с обозами отправляют. Может, события последних дней ей пока и неизвестны — уж очень неожиданно даже для себя я собралась и уехала из поселка, а насчет всего остального тетка в курсе происходящего. Думаю, единственное, что ей неизвестно — это события последних дней. Вряд ли ей все в подробностях успели описать и быстро отправить послание с оказией. Так что, если кто из управляющих и написал сюда письмо о происшедшем за последние дни, то в столице оно появится, в лучшем случае, или сегодня, или завтра,

— Нет, тетушка. Просто свадьбы не будет. Вольгастр женился на другой, а ожерелье мы ему вернули.

— Да, — протянула тетка, уже не скрывая усмешки, но, тем не менее, пытаясь изобразить сочувствие, — да, не сумела ты мужика захомутать. Что ж ты у нас за человек такой: один на тебя, бестолковую, сдуру клюнул, так и того удержать не сумела! Ни на что у тебя толку нет! А Дая? И сама бездельница, и мужа себе под стать нашла. В кого хоть у моей бедной сестры обе дочери такие никудышные уродились?! Вот еще наказание мне на шею свалилось! А постарела-то ты как! Прямо старуха совсем! Кожа черная, будто по земле каталась, морщин вон сколько, волос седых полна голова…

А я еще удивляюсь, от кого домоправитель нахватался столь милого обращения с людьми! Да вот он, наглядный пример, перед глазами сидит, да издевательски улыбается! Ну не может она без того, чтоб лишний раз не сунуть меня лицом в грязь! Вот дрянь! Ну, родственница дорогая, чтоб тебя!.. Это же ты, ты виновата во многом из того, что со мной произошло! Ведь по твоему хотению я стала такой, какая есть, и еще неизвестно, сколько мне осталось жить на этом свете! Ой, не сорваться бы мне, хотя злость начинает медленно, но неотвратимо подниматься в душе. Надо ее выпустить хоть немного, иначе я за себя не отвечаю…

— Тут уж, тетушка, ничего не поделаешь! Похоже, это у нас семейное — все мы стареем раньше времени, — как можно более простодушно вздохнула я, хлопая глазами. — У вас, вон, тоже на голове одни седые волосы остались, хотя вы, кажется, еще не совсем старая. И морщин у вас, как и у меня, без меры. Вроде и в поле не работаете, а сдали за те несколько лет, что мы не виделись, так сильно, что я вас даже не сразу узнала. Может, болеете? Да, все мы меняемся с годами в худшую сторону, кто раньше, а кто позже… Да вы не расстраивайтесь, тут уж ничего не поделаешь! Да, а помните Мариду, ведунью нашу поселковую? Так она всегда говорит, что закат жизни надо принимать с благодарностью!

Тетка онемела. Да, разучилась ты, моя дорогая, от стоящих ниже тебя удары принимать, тем более что сказала я истинную правду: рановато ты, тетушка, стареть начала. Тебе только пятьдесят, но со стороны смотришься много старше, а на голове нет ни одного темного волоска. Даже глаза будто выцвели, нет в них прежней яркой синевы цветущего льна. Расплылась, отяжелела… Сильно же ты изменилась, причем далеко не в лучшую сторону! А ведь хороша была по молодости, ох, хороша! Прогневала ты чем-то Пресветлые Небеса, не иначе. Если это не так, то с чего потеряла так рано свою немалую красу?

— Я так и не поняла, зачем ты в Стольград пожаловала? — после паузы, и с уже заметным раздражением спросила тетка. Ага, и улыбка ехидная у тебя пропала, и смотришь на меня без показной привязанности. — Что ты здесь потеряла? С чего это тебе вздумалось под старость лет из поселка в столицу припереться? Сидела бы себе в Большом Дворе спокойно, работой бы какой занялась… Так нет, понесло тебя невесть куда!.. И это в твоем-то возрасте!.. Совсем из ума, что — ли, выжила?

— Тетушка, я на досуге подумала и решила так: раз не сложилось у меня в поселке, то перееду жить в Стольград. Работу я здесь сумею найти легко — вышивальщицы да швеи требуются всегда, а уж тем более в столице. Мастер я неплохой, сами знаете. Устроюсь, работу найду, комнатку сниму для начала, потихоньку жизнь начну налаживать. Я тут в пару лавок зашла, работы свои показала, так их с руками отрывают. И платят за вышивки хорошо, куда лучше, чем в поселке. А пока, если можно, я у вас поживу. Мы же так давно не виделись, скоро совсем чужими станем. Это не дело! Я ведь до сих пор Эри так и не увидела, с ее девочками не познакомилась. Они уже большие, наверное? Да и зятя вашего не знаю, а это не дело — с родственниками не знаться! Я бы еще вчера к вам подошла, если бы обоз пораньше в город пришел. Да перед воротами простояли невесть сколько, поздно нас в столицу пустили. Где вы живете — не знала, поэтому остановилась на ночь на постоялом дворе при храме пресветлой Иштр. Ну, а сегодня, с самого утра, пошла искать вас.

— Нечего тебе здесь делать! — тетка начала всерьез сердиться, и раздраженные нотки в ее голосе резали слух. — Подумала она на досуге! Не твое это дело — думать! Для этого надо голову иметь, а ее у тебя сроду не было! Девка ты деревенская, здесь ничего не забыла, и город — не место для тебя! В общем, напрасно ты сюда прикатила, быстро собирайся и возвращайся домой. Когда поедешь в поселок, пришли ко мне человека с постоялого двора, приду проводить — и тетка встала со стула, показывая, что разговор у нас окончен. — Кстати, почему у тебя такой потрепанный вид? Что, все деньги бывшему жениху отдала, или это муж Даи все прогулял? Тогда понятно, отчего тебя жених бросил. Кому ты нужна без денег? И с деньгами-то не каждый в твою сторону глянет, а уж без них… И что за старые cумки у тебя в руках? На помойке нашла? С них же грязь кусками сыплется! Что, интересно, у тебя в них находится? Неужели эти сумки — все твое имущество? Богатая ты у нас невеста, как я погляжу!

— Нет, тетушка! В этой сумке — я поставила одну из сумок на стол, но тетка на нее даже не покосилась, — здесь подарки для вас, Эри и девочек. Там вышивка, кружево, шитье… А в другой мои вещи — пара платьев, обувь, — я расстегнула сумку с драгоценностями так, чтоб тетка и ее домоправитель увидели лежащие сверху старенькие платья. — Остальное, все, что я привезла с собой из поселка, пока осталось на постоялом дворе. Хочу пожить в вашем доме какое-то время, поэтому и одежду с собой принесла, ну там, чтоб можно было переодеться, переобуться… Тетушка, я не могу уехать назад. Дом, хозяйство и почти все деньги я оставила Дае, и теперь у меня ничего нет, кроме умелых рук. Но вы же меня знаете: я всегда сумею заработать на жизнь мастерством. А пока, думаю, вы мне отыщете небольшую комнатку под этой крышей. Вон у вас домище какой большой, места всем хватит! А если вдруг не найдется свободного места, то я временно и со слугами могу пожить.

Глянув на тетку, я отметила про себя, что она потеряла дар речи от моей деревенской простоты. Как: она должна позволить жить в княжеском доме нищей деревенской родне, о которой сиятельный князь не имеет никакого представления, не имеющей при себе даже приличной одежды, а главное — внешне очень похожей на ее дочь! О том, что в доме князя Айберте вместе со слугами обитает невесть откуда взявшаяся бедная родственница княгини, уже к вечеру узнает вся столица. А уж знакомые!.. Эти сразу прибегут посмотреть на внезапно объявившуюся родню прекрасной княгини. А если еще (не приведи того Высокое Небо!), вдруг выясниться, что восхитительная княгиня вовсе не аристократка по рождению — что тогда делать?! Вряд ли подобное придется по вкусу князю Айберте.

И еще одно, крайне важное обстоятельство: если учесть, что сейчас в доме и так проживает гость из другой страны, то еще одни лишние глаза и уши никак не нужны. Думаю, и без того князь на это время попросил тетку не приводить в дом чужих людей. Ясно, что сейчас на уме у тетки — надо побыстрей сбыть со двора эту простодушную дуру, причем так, чтоб она назад и дорогу позабыла.

— А как же ты сестру одну бросила? — рявкнула тетка, уже не пытаясь сдерживать себя — Тебя о чем мать перед смертью просила: ни в коем случае сестру без поддержки не оставлять? Что же ты слово свое не держишь? Бросила ее — и укатила прочь, довольная и счастливая! А как Дая без тебя жить будет — об этом ты подумала? Возвращайся-ка ты домой поскорее, да хорошенько приглядывай за сестрой, как матери обещала!

Вообще-то, тетушка, мне интересно, откуда ты знаешь, о чем мы говорил с матушкой незадолго до ее кончины? Ты же нашем поселке три года не была, и, хотя я тебе не раз писала, ты мне не ответила ни на одно письмо, в том числе и на то, в котором я сообщала тебе о смерти матушки. Неплохо у тебя в Большом Дворе управляющие работают, даром хлеб не едят, все новости узнаешь без задержек.

— Я Даю не бросала! Это она попросила меня уехать. Не можем мы с ее мужем ужиться, скандалим без остановки. Вот у сестрицы терпение и кончилось. И потом, не маленькая она уже — двадцать лет девке, пригляд за ней уже не нужен, да и злит ее излишняя опека.

— Проще говоря, она что — выставила тебя из дома?

— Ну зачем вы так говорите? Не она меня выгнала, а я сама уехала.

— Дая… Вот дрянь неблагодарная, — зло прошипела тетка. — Да где бы она была сейчас, если б не ты! Почему ты ей не напомнила, чем она тебе обязана? Да твоя сестра и жива благодаря тебе, а уж ходить — точно бы не ходила, кабы ты над ней не тряслась день и ночь! В лучшем случае, осталась бы калекой на всю оставшуюся жизнь. Какая же она кретинка!

— Не стоит об этом вспоминать, тетушка, да и незачем. Дело прошлое…

— Да и ты ничуть не умней своей дуры-сестры! Говоришь, оставила ей все? Ну, можешь распрощаться со всем добром и заодно с деньгами — твоя безголовая сестра со своим мужем все по ветру пустят. Да, впрочем, зачем я тебе это говорю? Все одно, ни у кого из вас головы на плечах нет! Ни у тебя, ни у нее, ни у этой подзаборной дряни, которую твоя сестра подобрала себе в мужья! Послушай доброго совета: немедленно езжай домой, и постарайся спасти хоть что-то из имущества, а не то всей семьей будете милостыню просить!

— Об этом пусть Дая думает. Она взрослый человек, и сама должна решать, как ей поступать в будущем. Все необходимое она имеет, а дальше… Это ее жизнь и не стоит в нее вмешиваться. Если Дая сделает что не так, это будут ее ошибки, и пусть она сама отвечает за них. И потом, не стоит так плохо думать о моей сестре. Она хорошая девочка, просто молодая еще и жизни не знает…

— Жизнь она знает лучше многих, да вот только говорить с тобой об этом — только воздух впустую сотрясать. А что касается вашего хозяйства да имущества, то придется мне за это дело взяться. Что сумею, то успею убрать у этой бестолковой парочки, все одно у их деньги не задержаться. Все в пух и прах разлетится! Буду выдавать на жизнь этим двум лентяям, а если им что не понравится, или мало денег покажется, то пусть работать идут. Ну, а ты из того имущества отныне ни на что не рассчитывай. Раз у тебя хватило ума все оставить своей сестре и ее никчемному мужу, то, значит, тебе там уже ничего не принадлежит. Это должно быть понятно даже такой тугодумке, как ты. Боюсь, у вас в доме не сегодня-завтра одни осколки от того добра останутся, что еще предки скопили… Не понимаю, чем прогневала моя несчастная сестра Высокое Небо, раз они её такими дурными дочерьми наказали?!

— Тетушка, зачем вы так? Дая вовсе не так плоха, как вы говорите…

— Замолчи! Ты еще в поселке могла сестре помочь, вот только даже пальцем не шевельнула, чтоб ее уму-разуму научить Впрочем, кому я это говорю?! Можно подумать, ты хоть немного умнее нее… Так, отныне я от тебя просьб насчет сестры, или скулежа о твоей жалости к ней чтоб не слыхала. Сама в этом деле разбираться буду! Поняла? Не слышу ответа!

— Поняла.

— Хорошо уже то, что хоть что-то еще понять можешь…

Тетка помолчала, собираясь с мыслями.

— Лия, скажу тебе прямо — не вовремя ты сюда приехала. Совсем не вовремя. У нас гостей высокородных полон дом, все комнаты забиты. Не знаю, где тебя и разместить. Дом у князя хоть и большой, но не резиновый, да сейчас в нем места свободного нет. Придется тебе на постоялом дворе несколько дней прожить.

Ну, наконец-то ты заговорила о моем уходе! Мне самой надо убираться отсюда поскорей, и сейчас ну никак не до разговоров с тобой, тетушка! Хотя позже, если представится возможность, я с тобой потолкую от души, Ох, и поговорим мы с тобой, дорогая, да так, что мало тебе не покажется!

— Вот как… Тетушка, это не страшно! Пока от вас гости не уедут, я вполне смогу прожить на постоялом дворе при храме Пресветлой Иштр.

— Да. Это выход. Поживи там пока, хотя… — на лице у тетки отражалось заметное недовольство. Ясное дело, ей меньше всего хотелось, чтоб кто из людей, знающих Эри в лицо, пусть и случайно, но мог увидеть меня на улице или в лавке — могли пойти неприятные разговоры.

— Госпожа Тайанна — раздался голос домоправителя. Ему что, покачиваться у стены надоело? А голос-то, голос у него сейчас какой почтительный — аж слезу от уважения прошибает! — Госпожа Тайанна, а почему бы вам ни отправить эту э-э-э… даму в Лахобор? Там прекрасные места, чистейший воздух, хороший дом, вашей родственнице там понравится. Кстати, ближайший обоз направляется в те места дня через три — четыре.

У тетки просветлело лицо. Похоже, предложение домоправителя ее полностью устраивало.

— Ну конечно! Значит так, Лия сейчас ты пойдешь на тот постоялый двор, где остановилась, и сиди там в своей комнате. Выходить из нее я тебе запрещаю. Нечего тебе по улицам одной ходить. Завтра днем мы к тебе придем, и решим, как ты будешь жить дальше. Надеюсь тебе все ясно?

— Да… То есть, я не совсем понимаю: мне что, разве надо еще куда-то ехать?

Признаюсь, после слов тетки мне бы следовало распрощаться и бежать отсюда без оглядки. Давно бы надо это сделать, но несколько подозрительно будет выглядеть, если я не поинтересуюсь, куда это меня намерена отправить с глаз подальше любимая тетушка. И еще, не зная, почему, но мне хотелось ее позлить, хотя заниматься этим сейчас, когда бы мне следовало поскорей уносить ноги, было ну никак не ко времени!

— Лия, я, кажется, просила тебя пойти туда, где ты остановилась! Что еще за вопросы? Я лучше знаю, что тебе нужно!

— Но, тетушка…

В эту минуту в дверь постучали. Неужели обнаружили исчезновение охранника? Ох, как бы не пришлось мне удирать отсюда со всех ног! Но из-за двери раздался девичий голосок:

— Госпожа Тайанна, приехала портниха. Провести ее к княгине, или пусть внизу подождет?

— Пусть подождет! — чуть повысила голос тетка. — Сама ее отведу. Лия, ступай, не до тебя сегодня. Видишь — я занята. Минуты свободной нет, а я с тобой столько времени напрасно потеряла! Все, разговор окончен. Мой управляющий тебя проводит!

— Но, тетушка, я не хочу никуда ехать из столицы! Работу и жилье я без труда могу найти и здесь! Я же именно за этим и приехала из поселка! Отсюда я и сестрице деньгами помогать могу, да и доехать, если вдруг понадобиться, до поселка не так и долго! Все же это столица и…

— Хватит! — терпение у тетки окончательно истощилось. — Ты, как я погляжу, болтать много стала! Совсем распустилась за последнее время! Раз тебе сказали, что ты делать должна, с чего это ты язык высовываешь? Что ты думаешь — это никого не интересует! За тебя другие люди, куда более умные, решения принимают! Чтоб я от тебя больше возражений не слышала!

— Простите, тетушка, — я покаянно опустила глаза, досадуя, что не получилось разозлить тетку еще больше. — Но…

— Никаких "но"!

— А увидеть Эри, или познакомиться с ее девочками я сейчас могу? — меня как за язык кто-то без остановки дергал. — Они мне все же племянницы, и…

— Да уйдешь ты, наконец, или нет? Что, разве не слышала: княгиню портниха ждет! Ей сейчас никак не до тебя!

— А если я к вам вечером приду?

— Вечером Эйринн с мужем во дворце Правителя надо быть, на обручении его дочери. Там вся знать страны соберется! Портниха платье Эйринн принесла, а я тут с тобой время понапрасну теряю! Дел по дому невпроворот, не знаю, как успею со всеми управиться, и ты еще отвлекаешь! И тебе, кажется, понятно было сказано: возвращайся на постоялый двор и сиди там в комнате! Табин, проводи ее! Да не через главные ворота!

Выходила я из княжеского дома через черный ход. Уже сдвинув засов на задних воротах, домоправитель внезапно прижал меня к забору:

— А я ведь тебе не понравился. Верно?

— Не просто не понравился — я уже не видела необходимости скрывать свои чувства. — Меня от тебя с души воротит.

— Ох ты, какие слова! Ничего, тетка тебе прикажет — понравлюсь! Еще хвостом передо мной вертеть начнешь, стоит ей на тебя шикнуть!

— Ты не только хам, но и дурак! Неужели считаешь, что можно понравиться, или, не приведи того Пресветлые Небеса, полюбить кого-то по приказанию? Да не просто так, а чтоб за этим человеком ты на край света готов был пойти? Впрочем, с тобой я бы не пошла даже в ближайшую лавку — стошнит еще на полпути.

— Надоело тихоней прикидываться? — скривил тонкие губы домоправитель. — Хозяйка не поняла, а я заметил, как ты перед ней, перед теткой своей, старательно изображала из себя незнамо что. Меня на мякине не проведешь! Ничего, в Лахоборе гонор спустишь! Такие сучки, как ты, быстро шелковыми становятся, если им пару раз по морде заехать. На цыпочках передо мной будешь ходить, и слова супротив не скажешь!

— Я в жизни разных людей встречала, но таких, как ты, могу пересчитать по пальцам одной руки. Что, ни одна баба на тебя просто так не смотрит? Я не ошибаюсь? Каждая глаза отводит, лишь бы с тобой ненароком взглядом не встретится. Понимаю их: ты и передо мной свой норов стал показывать сразу, с первых слов. Ты, господин домоправитель, пока о человека ноги не вытрешь и от этого в собственных глазах не поднимешься — до того успокоиться не можешь. Иначе себя господином не чувствуешь. Так? Если что от женщины и получаешь, то лишь в том случае, если ее припугнешь хорошенько, или унизишь. А знаешь, почему? Нет в тебе того, от чего бабы голову теряют, и самое хорошее в том, что у тебя этого никогда не будет! Иногда смотришь на мужика — в чем только душа держится, и посмотреть вроде не на что, и на лицо невзрачный, а и поговорить с ним приятно, и на сердце он добром ляжет, да воспоминания о встрече с таким человеком хорошие остаются. А ты… Далеко не урод, все при тебе, да вот только рядом с тобой даже стоять неприятно. Ты ведь не женат, верно? Не удивляюсь! И знаю, почему: такой, как ты, не нужен даже самой завалящей бабенке. Противно с тобой.

— Ах ты, зараза! — взбеленился домоправитель. — Да я тебя…

Я не стала слушать продолжения, а от души врезала ему коленом в низ живота, и, что есть сил, рванула на улицу. Вслед мне неслись ругань и проклятия, но догонять меня домоправитель не стал — вряд ли он быстро разогнется, приложила я ему от души! Да и самому уйти из дома без разрешения хозяев — ну, на такое он не решится!

Меня раздирала злость. Не могу подобрать другого слова — именно раздирала. Даже не знаю, что было тому причиной; скорее всего, вывел меня из себя домоправитель, да и тетка изрядно постаралась, пытаясь меня уколоть побольнее. Видно, сплоховала я, не успела в нужный момент приглушить растущее недовольство, и теперь чувствовала, как на меня медленно, но неотвратимо наползает холодное бешенство. Оно, как ледяная волна, неторопливо, но безжалостно, железными щупальцами подминало под себя мое сознание, сковывало чувство, давило волю, гасило свет перед глазами, порождало ненависть ко всему живому вокруг… Самое плохое в том, что я никак не могла утихомирить эту дикую волну ярости, как ни пыталась. Что-то похожее со мной было в поселке, за день до отъезда в Стольград… Я тогда зятька скалкой поучила. Но в этот раз злость была куда сильнее, куда безжалостней… Что там мне об этом Марида говорила? Что-то плохое… Не помню точно, то именно, но плохое — точно… А, да, приступ… И не такой слабый, как в поселке, а настоящий, за который убивают… Если сейчас он на меня сейчас обрушится, то все попало! О нет, только не это! Позже — я согласна, пусть произойдет позже, но только не сейчас, не на виду у всех! Вен, где ты?.. Хотя бы сумку мне успеть ему передать до того, пока еще я окончательно не съехала с катушек! Перед глазами все поплыло, в душе поднималась грязная серая муть, смывая все мысли, чувства, желания, все хорошее, что есть в душе человека…

Вместо этого во мне воцарялась страшная, душащая ненависть ко всему, что только есть на свете, перехватывающая горло, не дающая дышать… Хотелось завыть во все горло, кричать, крушить, ломать все кругом, лишь бы избавиться от ослепляющего бешенства, холодными вспышками встающего перед глазами. Спешащие по своим делам, окружающие меня люди стали меняться на глазах. Они превращались в страшных, отвратительных чудовищ, выползающих из мерзких нор и тянущих ко мне свои грязные лапы… Какие у них жуткие зубы и когти… Мертвое солнце, кровавые облака на черном небе…Страшно, но надо отсюда выбираться! Как я оказалась в этом чужом мире, среди омерзительных выползков Бездны? "Беги отсюда, — зашептали мне в уши неизвестные голоса. — Беги, пока можешь! Но всех, кто встанет на твоем пути, не жалей. Это враги. Враги каждого человека… Надо убить их всех…всех…всех…". Да, голоса правы… Они говорят правду… Если хоть одно из чудовищ вокруг останется жить, оно снова затянет меня в этот жуткий, страшный мир! А я смогу, смогу раздавить их всех! Только тогда я сумею вернуться отсюда домой, в наш теплый и добрый дом…

Как я ни пыталась остановить последние, ускользающие от меня проблески сознания, все было бесполезно. Не могу понять, каким образом я умудрялась цепляться за последние крохи рассудка, хотя чуть отстраненно понимала, что это ненадолго. Мне не продержаться и минуты… Холодная волна тяжелой грязи заволакивала последние островки трезвого сознания, беспощадно топя их в бездонных омутах ненависти ко всему вокруг… В душе будто проснулся свирепый зверь, одержимый страшной силой и безумной жаждой убийства, захлебывающийся в ненависти ко всему живому… Собрав последние силы, я побежала, стремясь как можно быстрее оказаться возле нашего дома, хотя знала: не успею, не добегу…Все пропало, все напрасно, я все загубила…

В себя меня привела резка боль в плече. Будто пелена спадала сглаз, проясняя ум, заставляя радостью отзываться отходящее от испуга сердце…Я стала понимать, что бьюсь в чьих-то сильных руках, и встревоженный голос Вена шепчет мне в ухо, чтоб я успокоилась, все в порядке, он успел… Спасибо вам, Пресветлые Небеса! Не отдавая себе отчета, я обхватила Вена за шею и прижалась к нему — ноги не держали, подгибались. Отойти сейчас он от меня, и я упаду на землю, будучи не в состоянии даже пошевелиться. Стоящие в отдалении от нас люди с интересом посматривали в нашу сторону. Сумка… Где моя сумка? А, вот она, раскрытая, валяется в нескольких шагах от нас, и старенькие платья вывалились из нее прямо на грязную мостовую. Никто на такое старье не покусился. Все же мы правильно сделали, внезапно подумала я, глядя на валяющиеся в пыли сумку и платья, правильно, что собрали и одели меня чуть ли не в старушечьи тряпки — они и медяшки ломаной не стоят, никому не нужны, не каждый нищий такое старье возьмет. Так вот и лежит себе потертая сумка, до верху набитая сокровищами, но по виду никому не нужная… Нет, у меня точно крыша едет неизвестно куда: о чем я сейчас думаю, о какой ерунде?..

Слышу, как Вен рассказывает стоящим неподалеку, что, вот, мол, поссорился со своей подружкой, и та, разозлившись сверх всякой меры, решила уйти от него. Да вот только идти ей, как оказалось, некуда: уехали, дескать, ее родные из города, и слова ей перед отъездом не сказали, так что где их теперь искать — никто не знает! А подружка и без того припадками страдает, да после скандала, да от такого известия — вот ее и затрясло! Извините, мол, люди добрые, бывает у нее… Сейчас отоспится, придет в себя — вот тогда уже он ей от души пропишет, как с больной головой по улицам носиться! Придерживая меня одной рукой, Вен подошел к сумке, засунул в нее выпавшую одежду. Поднимая сумку, чуть ее не выронил — не ожидал, что она такая тяжелая. По-прежнему поддерживая меня, не отпуская от себя ни на миг, Вен пошел прочь, сопровождаемый брезгливо-сочувственными взглядами окружающих.

Понемногу меня отпускало накатившее мерзкое чувство ненависти, проходило напряжение, восстанавливалось дыхание, я снова могла нормально видеть, хотя по-прежнему было тяжело и противно на душе. Тело было как разбитое. Хотя я и отцепилась от Вена, но от себя меня он не отпускал. Наоборот, только крепче сжимал мою ослабевшую руку своей жесткой ладонью, покрытой твердыми мозолями от постоянных занятий с мечом. На этой надежной руке я почти повисла с чувством великого облегчения. С такой поддержкой идти мне было куда легче. Вен быстро шел по улице и тащил меня за собой, как на веревке. Даже с такой поддержкой я еле плелась, ноги почти не слушались, и оттого мотало меня при ходьбе из стороны в сторону.

А к этому прибавилось чувство великого стыда. Догадываюсь, что со мной приключилось. Если правда то, что рассказывала Марида о таких, как я (а у меня нет никаких оснований не доверять ей), то в самом начале приступа, глядя со стороны, можно подумать, что болен человек черной немочью, или, как эту болезнь называют иноземные врачи, эпилепсией. Но это, как говорится, цветочки. Дальше должно было быть много хуже, но, к моему великому счастью, Вен успел спаси меня в самый последний момент… Иначе с той улицы я уйти бы уже не смогла — прибили б меня люди на месте… И они были бы правы…

Как я могла допустить такое?! Сказано же мне было ведуньей, причем сказано твердо: не распускаться, не расслабляться, если жизнь дорога! Ведь велено же мне было глушить в себе злость и раздражение сразу же, как только почувствую их приближение! Только в этом мое спасение! И тут Марида права: если я не буду жестко контролировать свои чувства, настроение, не смогу безжалостно отбрасывать в сторону лишние эмоции и не приобрету железные нервы, то не сумею протянуть до конца даже и отведенный мне короткий срок…

И как ужасно, должно быть, я выглядела со стороны! Да еще при целой толпе свидетелей!.. Я мысленно застонала от стыда! Какой позор, какой срам! Я не могла заставить себя поднять глаза на Вена. Как он, должно быть, сейчас презирает меня! Хорошего помощника им подсунула старая королева! За таким работничком самим пригляд требуется, причем постоянный! Ох, надо мне уходить от ребят, а не то, не ровен час, найдется внимательный глаз — что тогда будет? На себя надо надеяться, самой решать свои беды, и ни в коем случае не стоит в них впутывать других людей. У ребят и без меня положение невеселое, а тут я еще на их голову свалилась!

Так мы и шли до нашего домика: Вен, держащий в одной руке сумку, а за другую тащивший меня. Со стороны, наверное, это было очень похоже на то, что рассерженный муж ведет домой нетвердо идущую супругу. Стыдобушка моя! Недаром не раз по дороге к дому Вену сочувственно подмигивали мужики, а женщины осуждающе качали головами. "Это же надо, умудрилась набраться где-то с утра пораньше…" — читалось во всех взглядах.

Едва войдя в сени нашего маленького дома, я привалилась спиной к стене и, не отрываясь от нее, сползла на пол. Все, больше у меня ни на что нет сил… Спрятала горящее от стыда лицо в ладонях, и провалилась в короткий мертвый сон без сновидений. Дан, кажется, сбегал к нам по лестнице, а может, и нет… Не знаю, сколько я спала, но думаю, что мой сон, больше похожий на обморок, длился нескольких минут, Когда открыла глаза, то увидела, что возле меня собрались все: Дан и Вен молча сидели по обе стороны от меня, хозяйка стояла напротив, и девочка выглядывала из дверей. Удивительно, но все смотрели на меня с неподдельным сочувствием… Так они что, не боятся и не презирают меня? А когда оба парня все так — же молча, но ободряюще положили свои руки на мои, — не расстраивайся, дескать, что уж тут поделаешь! вот тогда я едва не разревелась. Но хозяйка быстро взяла дело в свои руки. Она шуганула наверх ребят, девочку отправила в кладовку искать какие-то травки, а меня почти силой поставила на ноги и потащила за собой в огород, к врытым в землю бочкам с холодной родниковой водой.

Позже, сидя на небольшой кухне нашего дома после ледяного купания, и сменив старое платье на свою серую дорожную одежду, уже выстиранную и высушенную хозяйкой (и когда она только успела?), и распустив тугой узел волос на голове, я с облегчением почувствовала, как утихает головная боль, и что я больше не чувствую изнуряющей слабости. А после выпитого мной приготовленного Райсой горячего отвара из трав я словно заново родилась, будто и не умирала недавно. Наоборот, мир вокруг наполнился яркими красками, радостью, а на душе такая легкость, что хоть песни пой!

— Ты, девонька, запомни вот что, — сказала хозяйка, усевшись за стол напротив меня, — если когда с тобой еще такое приключится, то после обязательно в холодную воду залезай, а еще лучше — в ледяную. А после всегда травяной чай пей. Неважно, из какой травы отвар сделаешь, главное, чтоб он горячий был, и чтоб травушек разных в нем нечетное количество было. Ну там три, пять, семь… Да хоть двадцать семь, лишь бы помогло.

— Вы поняли… — растерянно уронила я, не зная, что сказать еще. — Но откуда?

— Не слепая. У нас с мужем, ныне покойным, постоялый двор был. Разные люди у нас останавливались. Почти за двадцать лет научилась в людях разбираться. Редко, конечно, но бывало, заглядывали к нам и такие, как ты. Все бежали куда-то, все хотели уйти подальше от людей. Видала подобное тому, что приключилось с тобой сегодня, несколько раз, и не всегда увиденное хорошо заканчивалось. Оттого и знаю, что делать дальше. Такие бедолаги хоть и таятся, как могут, да не всегда это у них получается. Жаль вас. Все вы такие молодые… Вот тебе сколько?

— Двадцать семь. Осенью исполнится двадцать восемь. Так что времени в запасе у меня осталось совсем немного. И то лишь в том случае, если мне посчастливится до тридцати дожить…

— И куда хоть вы все идете? Такие, как ты?

— Идем по дорогам… Это такое счастье — идти и видеть мир вокруг себя!.. Сама пойду, куда глаза глядят, когда возможность появится… Просто хочется умереть свободным человеком…

— Жаль мне тебя. Искренне жаль. Ты красивая. Даже очень красивая! Я, когда тебя впервые увидела, даже позавидовала невольно. Думала: надо же как повезло девке, с такой красотой уродилась, живет без забот! И глаз такого необычного цвета, как у тебя, я за всю свою жизнь никогда не видела! Совсем, как васильки… Как только твои родные на такое решились?

— Это и мне самой интересно… Спасибо на добром слове. Только в моем случае красота не имеет никакого значения.

— Знаю.

— Так вы что, меня не ничуть опасаетесь?

— Эх, девонька, все в руках Пресветлых Небес. Неведомо нам, где и что мы найдем, или потеряем. Дело не в страхе, или в опасениях. Зла я в тебе не чувствую, ну, а если что и произойдет, то тут уж ничего не поделаешь. Значит, так Всеблагому угодно…

— Спасибо…

— Не за что…

Я хотела было уйти из кухни, да вспомнила еще кое-что… После разговора с дорогой тетушкой мне бы хотелось внести ясность в еще один вопрос.

— Да, Райса, я не очень хорошо знаю нашу страну. А если честно, то ее почти не знаю. Скажи, где находится Лахобор, и что это такое?

— Лахобор? Ну, это довольно далеко отсюда. Болотистое место из тех, которые еще называют "медвежий угол". Добраться туда можно лишь летом, когда все подсохло, или зимой, когда все сковано льдом. Место там… скажем так, не очень… Летом не знаешь, куда спрятаться от комаров, а зимой от тоски хоть волком вой! Там, в Лахоборе добывают дорогую синюю глину. Ее используют для лечения многих болезней. И не только у нас. Ее, эту глину, в другие страны чуть ли не обозами вывозят. А ты почему спрашиваешь?

— Да разговор один случайно услышала на улице. Кому-то предлагали туда поехать… Мне название запомнилось…

— Да, туда в основном и едут те, кому надо подзаработать — синяя глина дорого стоит. Вот и копошатся бедняги на болоте весь день, мошку и комаров кормят. Даже зимой люди ковыряются в тех местах, где не замерзает с наступлением настоящих холодов. Есть там и такие уголки, с теплой водой. Но богатеют в Лахоборе считанные единицы. Очень многие из уехавших все заработанные деньги там же и спускают, оставляют по кабакам. Все одно в тех местах заняться больше нечем…

— Понятно…

Ах, тетушка… Значит, стараешься от меня избавиться таким образом? Отправить как можно с глаз подальше ненужную родню, а там мало ли что может произойти… Шустра ты у меня, однако…

Наверх я поднималась с замирающим сердцем. Как еще меня встретят ребята? Я же их чуть не подвела… Сердятся на меня, наверное, в глубине души. Постояла несколько секунд перед дверью в комнату и уже хотела было открыть ее, да так и застыла с протянутой рукой. Из комнаты раздался смех, причем не обычный веселый смех, а настоящее ржание. Судя по голосу, хохотал Вен, причем смеялся так, что едва мог перевести дыхание. Тут и думать нечего: смеется надо мной! В сердце опять стали заползать обида и стыд. Как видно, ничего ими не забыто… Получается, что когда все закончилось, то можно и посмеяться надо мной на досуге? Ну что ж, раз так, то нам не стоит затягивать дальнейшее общение — следует распрощаться как можно скорей.

Первое, что мне бросилось в глаза, едва я вошла в комнату — груда сокровищ на бедной кровати Дана. Видно, их весьма бесцеремонно вытряхнули из ткани, в которую они были завернуты. Под солнечными лучами драгоценности сверкали так, что глазам смотреть было больно. Переливающиеся всеми оттенками радуги граненые камни, блеск рифленого золота… На картинках в детских книжках сказок такое чудо рисуют, а мне вот наяву удалось увидеть. Но ни один из ребят не смотрел на это невероятной красоты зрелище. Их глаза были прикованы к тому куску ткани, которую я вытащила из тайника в комнате герцога и на которую там же, в спешке, скидывала драгоценности. Сейчас Дан держал эту ткань в руках, и сказать, что он от злости был вне себя — значит, ровным счетом не сказать ничего. Бедный парень даже побелел от негодования. Вен же, напротив, катался по полу, задыхаясь от смеха. Увидев меня, он лишь слабо махнул рукой в сторону Дана, и продолжал хохотать без остановки. У меня отлегло от сердца, и обида растаяла без следа — судя по всему, причиной безудержного веселья Вена была вовсе не я.

— Лия, — повернулся ко мне Дан, причем я заметила, что у него губы прямо сводила судорога еле сдерживаемых эмоций, — Лия, ты только посмотри! Ну, что скажешь? Как тебе это нравится? Лично у меня нет слов! Кстати, где ты это взяла?

— Там же, где и все остальное. В комнате, где расположился герцог Стиньеде, был тайник. Все, что находится в сумке, я забрала оттуда, в том числе и эту самую ткань. Не знала, куда складывать ожерелья, ну и все остальные драгоценности из тайника, вот и использовала эту материю. Я просто сбрасывала ценности из шкатулок на нее. Очень удобно… А в чем дело? Что-то не так?

— Все так — зло протянул Дан. — И еще как! Ну, герцог, ну, скотина… До чего же не терпится ему свою задницу о престол почесать! Как бы не натер себе мозоль от натуги на этом самом месте! Убью его сразу, как только увижу! Сам по плахе размажу! Своей рукой! Такое удовольствие не уступлю никому! — он зло швырнул на пол злополучную ткань.

— Погоди — попыталась было я остановить разошедшегося без меры Дана. — Кого ты там собрался убивать под горячую руку? О ком идет речь — о герцоге Стиньеде?:

— А то о ком же еще! — и тут Дан добавил длинную фразу на родном языке, услышав которую Вен уже не смеялся, а бился на полу в корчах смеха.

Ничего не понимаю! Всмотрелась в ткань, которую Дан перед тем швырнул на пол. Прямоугольное полотнище, размерами похоже на небольшое знамя. Цвет непонятный, нечто близкое к фиолетовому. Яркая вышивка красным шелком вперебивку с золотом какого-то зверька посередине полотнища. Слишком вычурно, на мой вкус. Не понимаю, отчего они так завелись, что такого необычного нашли в этой тряпке…

— Ну, как, убедилась? — продолжал выходить из себя Дан. — Вот это уже ни в какие рамки не лезет!

— Не знаю — растерянно сказала я. — Если честно, то я не понимаю, из-за чего разгорелся весь сыр — бор. Но если вы хотите знать мое мнение об этой вещи, то цвет у нее довольно неприятный. Не знаю, кто выбирал такую расцветку, но пользоваться спросом она не будет. Я бы не хотела ни шить, ни носить одежду такого цвета. И вышивка довольно грубая, причем выполнена неаккуратно. Что за зверь такой изображен — непонятно. На хомяка смахивает. И корона на нем косо сидит. В общем, это вещь, о которой вы говорите, на мой взгляд, далеко не вершина портновского искусства.

Не понимаю почему, но после моих слов Дан растерялся, а Вен, наоборот, разошелся еще больше. Он уже не мог смеяться, лишь слабо взвизгивал, не в силах перевести от смеха дыхание.

— Хо… хо… хомяк — постанывал он, давясь смехом, — в ко… короне… Спросом… не… пользуется… Все, сейчас скончаюсь…

— Да уйди ты отсюда! — рявкнул на него Дан — И без тебя голова кругом идет, а еще ты со своим лошадиным ржанием!..

— Нет, я точно сейчас умру… — давясь от смеха, с трудом Вен выполз за порог, и через несколько секунд мы услышали, как он загремел вниз по лестнице. О Небо, упал! Не приведи того Пресветлые Небеса, еще сломает сдуру себе что!.. Когда мы с Данном выскочили за дверь, то увидели, что он лежит внизу лестницы, и по-прежнему хохочет, не в состоянии успокоиться. Прибежала хозяйка, и Вен слабо махнул нам рукой — все, дескать, у меня в порядке, уйдите, дайте отсмеяться!..

— Этот еще дурака из себя изображает! — срывающимся от злости голосом проговорил Дан, скрываясь за дверью и с грохотом закрывая ее за собой.

Ничего не понимаю! Предоставив хохочущего Вена хлопотам хозяйки, я пошла вслед за Даном. Этот тоже вел себя немногим умнее своего великовозрастного друга: с упоением топтал ногами брошенную на пол фиолетовую ткань. Да что с ними, с обоими, такое? Вот уж чего я не ожидала, так того, что внимание ребят привлекут не утащенные из дома князя драгоценности или вожделенные ожерелья, а этот аляповатый кусок материи.

Чуть поостыв, Дан мне рассказал, что эта ткань, из-за которой идет весь шум, представляет собой и по форме, и по исполнению не что иное, как государственный штандарт. На торжествах, или при других государственных церемониях его обычно несут перед королем, а в другое время он находится за троном короля. Он, этот штандарт, являет собой немного измененную и уменьшенную копию государственного флага. Все бы ничего, да вот только на синем флаге Ханлонгра уже много поколений красуется белая птица, раскрывшая крылья в полете, и увенчанная золотой короной. Это — герб правящей династии. А то, что сейчас лежит перед нами — это переделанная и подведенная под государственный флаг почти точная копия герба семейства Стиньеде. Как я поняла из слов Дана, корону на свой герб имеет право ставить только король. Любое, даже шуточное изображение короны на гербе своего семейства официально приравнивается к государственной измене и соответственно карается. Были, оказывается, прецеденты…Подобного жесткого правила придерживаются во всех государствах, и исключений в этом вопросе не существует. Жизнь, знаете ли, научила…

Так что тот кусок ткани, что сейчас Дан бросил на пол, да еще и поддал по нему ногой, можно смело приравнять к открытому сообщению о готовящейся в Харнлонгре смене правящей династии, причем с точным известием, кто именно собирается занять престол. Дело еще и в том, что вышитый на куске ткани зверь, которого я обозвала словом "хомяк", на самом деле лейзу — зверек, изображенный на фамильном гербе герцога. В жизни лейзу действительно напоминает милого хомячка, но, несмотря на симпатичную внешность, в жизни это более чем неприятное создание, которое водится лишь на юге Харнлонгра, именно там, где и находится имение герцога Стиньеде. Это обаятельная, но жестокая крыса, не лишенная, в случае опасности, отчаянной храбрости. Больше ни у кого из знатных семей Харнлонгра подобных зверей на гербах нет.

Теперь я понимаю поведение Дана, когда он, развернув сверток с драгоценностями, увидел, что милый герцог не терял понапрасну времени и подсуетился заранее — подготовил новое изображение будущего государственного флага. С изображением герба своей семьи, разумеется. Ну, а куда позже (после восхождения на престол семейки Стиньеде) должны подеваться все родственники и сторонники Дана — это, думаю, никому объяснять не надо… Понятно и без слов. И хотя Дан заранее высчитал своих обидчиков, и был абсолютно уверен, что ко всему случившемуся с ним приложил руку милейший герцог, но получить такое бесспорное, вызывающее подтверждение своим догадкам — это оказалось для него чересчур. Оттого он и взбеленился, хотя у Вена вид нового флага вызвал жуткий хохот.

Нет, мне так никогда и не понять, какая жажда власти должна сжигать человека, чтоб он, не в силах бороться с собой и со своим самолюбием, заранее изготовил будущее государственное знамя со своим гербом — мечту всей его жизни, и всюду таскал его за собой. При этом он должен прекрасно понимать, как рискует, какой опасности подвергается не только сам и его семья, но и тщательно подготавливаемый им же самим заговор, в который вложено столько риска, и где так много поставлено на карту! Видимо, это изображение настолько согревало его душу, что обходиться без него герцог уже не мог. Ну неужели ему самому, интригану старому, непонятно, что только один этот кусок ткани, выставленный перед судом, да свидетель, подтверждающий, что эта вещь была им найдена в комнате герцога — и все, без раздумий и колебаний можно вызывать палача! Тут не спасут никакие связи, никакие деньги…

Когда, наконец, с великим трудом угомонившийся Вен заглянул в комнату, в его голову полетела подушка. Дан все еще кипел от злости, но куда меньше. Вен же, напротив, едва глянув на валяющийся на полу скомканный кусок материи, расхохотался опять. Все никак не успокоится…

Я не обращала на ребят никакого внимания. Покопавшись среди сокровищ, бесцеремонно сваленных в одну кучу (как оказалось, герцог держал вместе как свои фамильные драгоценности, так и украшения, принадлежавшие королевской семье — семье Дана; коротышка герцог, видимо, уже считал их своей собственностью), я вытащила оттуда ожерелья, предназначенные невесте нашего принца. В немом восхищении я любовалась ими, не в силах оторвать взгляд от такого чуда. Оказалось, что жемчужное ожерелье, предназначенное для помолвки, ничуть не хуже уже виденного мной бриллиантового. Потрясающе! Какая дивная работа! Это не просто красиво, это — само совершенство! Можно только догадываться, сколько сюда вложено труда, сколько умения, сколько сил! Вкус у мастера был безупречный, мастерство — выше всяких похвал! А какие здесь восхитительные камни и жемчужины! И насколько гармонично они подобраны между собой! Да, эти творения достойны украшать королей!

— Нравится? — это Дан. Кажется, выговорившись, и запустив в Вена подушкой, он немного успокоился.

— Не понравится это просто не может! Потрясающе! Невероятно! Более красивых вещей я в жизни не видела! Где вы такого мастера отыскали? Настоящий чудесник! Руки у него должны быть просто волшебные! Изготовить такое диво! Дан, твоя невеста будет в восторге! Да на всем свете не найдется женщины, которая останется равнодушной к такой красоте!

— Эх, не видела ты этого мастера-чудесника — снова засмеялся Вен. Ему что, смешинка в рот попала? Да нет, скорей всего он тоже перенервничал после нашей утренней прогулки, и этот смех — просто разрядка организма на события последних дней. — Более желчного и брюзгливого типа я в жизни не встречал! Он, кстати, приехал с нами. За десять лет впервые выехал за пределы Харнлонгра. Ох, и натерпелись мы от него в дороге! Это, я тебе скажу, такой… своеобразный тип! Надо иметь железные нервы, чтоб общаться с ним каждый день! Когда познакомишься с ним — полностью согласишься со мной. Его общества больше минуты вынести совершенно невозможно. Когда я у него для себя кое-что заказывал, то думал, что после первых же слов нашего милого разговора его втихую придушу!

— Что же такое он тебе сказал?

— В подробности впадать не буду. Достаточно сказать, что после нашего короткого общения наедине выяснилось, что у его старой кобылы в одном сбитом копыте ума и художественного вкуса куда больше, чем у меня во всей пустой башке! И еще мне было заявлено, что с такой безмозглой головой я не в состоянии отличить аксельбант от старых барабанных палочек, а глаза у меня находятся… ну, в общем, ни за что не подумаешь, что оттуда можно хоть что-то разглядеть! Этого ювелира терпят лишь за действительно волшебные руки!

— Ладно! — поднял руку Дан — Отвлеклись, поговорили — и хватит! Лия, для начала позволь мне выразить тебе свою бесконечную благодарность и восхищение как от меня, так и от всего народа Харнлонгра. Что касается лично меня, то я — твой бесконечный должник! Который раз ты оказываешь мне и моей семье неоценимые услуги! Сегодня ты сумела сделать то, на что я только смел надеяться. Одних слов здесь недостаточно, но в данный момент, к моему великому стыду, я не могу отблагодарить тебя должным образом. Конечно, я бы с величайшей радостью отдал тебе все эти блестящие безделушки, что ты принесла от герцога, но, боюсь, что ты их не возьмешь. Я прав? Ну, я так и думал! В том, в чем ты действительно нуждаешься, сегодня я тебе помочь, увы, не смогу. Прости… Так что ты видишь перед собой человека, который сейчас, кроме бесконечных слов благодарности, не может ничего для тебя сделать, и не знает, чем тебя вознаградить. Но если мы окажемся в Харлонгре, то клянусь, я приложу все усилия, чтоб помочь тебе!

Я растерялась. Меньше всего я ожидала услышать нечто подобное. Не привыкла я к таким словам. Всегда как-то само собой считалось, что я и должна выполнять просьбы людей.

— Перестань — улыбнулась я, скрывая смущение. — Погодите, если сложится у меня все хорошо, доживу я до древних лет, вот тогда мне и будет что в старости вспомнить. Начну в теплую погоду сидеть на сухой завалинке и рассказывать направо и налево, как меня благодарил принц, а граф при этом от смеха давился… Дан, сделай для меня доброе дело — поддай ты ему подушкой еще разок, но уже от моего имени, а не то помрет твой дружок от смеха во цвете молодых лет. Нет, ты только посмотри, он все никак успокоиться не может!

— Вот это — с удовольствием! — и Дан вновь с силой запустил подушкой в Вена, но на этот раз более точно целясь в голову.

Когда же веселье немного нас отпустило, я рассказала ребятам в подробностях, как прошло мое посещение дома князя. Уверена, что сейчас уже обнаружили, что некто побывал в комнате герцога и хорошенько покопался в его тайнике. Ясно, что пропажу связали со мной. Оказывается, я очень неплохо пощипала карман светлейшего. Помимо драгоценностей, я увела из его тайника и довольно туго набитый мешочек с золотом, да не с простыми золотыми монетами, а с настоящими, полновесными империалами. До того империалы я видела всего несколько раз. Это тяжелые золотые монеты величиной с половину моей ладони, а стоит одна такая монета почти пятьдесят наших тонких золотых монеток, и весит соответственно. А в двух небольших мешочках лежало по хорошей пригоршне чудных, потрясающе ограненных камней: в одном — бриллианты, в другом — изумруды. Недаром я чуть не надорвалась, пока тащила все это добро. Но сколько же это все стоит, представить сложно!.. Думается, у дорогого герцога за душой сейчас и медяшки не найдется. А между тем, пакостные делишки требуют немалых денежек. Интересно, к кому ты, дорогуша, сейчас за деньгами кинешься? Тоже мне, заговорщик с пустым карманом!

Естественно, и охранник, и герцог, и управляющий неплохо меня описали. Не сомневаюсь, что сейчас меня лихорадочно ищут по всем постоялым дворам столицы. Интересно, а в стражу о происшедшем они сообщили? Нет, подумав, решил Дан, вначале они попытаются справиться своими силами, а уж если у них ничего не выйдет до середины дня — вот тогда им ничего другого не останется, как обратиться за помощью к стражникам, сочинив при этом какую — либо невероятную историю, весьма умело перемешав правду с ложью — на это дорогой герцог большой мастак.

Вдобавок их сильно подгоняет время: ведь именно на вечер сегодняшнего дня назначено обручение, а без ожерелья и короны о празднике можно забыть. Дело даже не в пропаже этого роскошного украшения. Просто наш Правитель — человек очень умный и осторожный. В каком бы виде ему не преподнесли историю о наглой краже, у него непременно возникнут вопросы. Например, почему украшения, предназначенные его дочери, хранились не у жениха, как это положено по всем правилам, а у его дальнего родственника; куда пропала малая корона, которая вообще по протоколу не должна покидать комнаты принца и многое другое. А неясных ответов наш Правитель не любит, зато всегда желает докопаться до сути вопроса. Так что, если он не получит исчерпывающие ответы на свои вопросы, то помолвку на время придется отложить.

— И еще одно — это уже Вен вмешался. — Думаешь, Правитель, или хотя бы начальник тайной стражи не знает, что по стране объявлены поиски двух сбежавших рабов? Бьюсь об заклад, что ему об этом прекрасно известно. Зауряднейший случай, но почему к нему такое внимание? Не знаю, кто и что ему про побег сказал, чем обосновал необходимость таких поисков, но любому понятно, что настолько целенаправленно искать обычных людей никто не станет. Так что, считаю, ему давно интересно, отчего нас так усиленно ищут. Все, что ему говорят, Правитель внимательно слушает, да только вот выводы сам делает. И тайная служба в вашей стране работает весьма и весьма неплохо, и во главе ее стоит очень толковый мужик, до мозга костей преданный трону и престолу человек. Он может начать копать, невзирая на титулы и звания. Этот человек — начальник тайной стражи, до своего нынешнего места сам пробился из низов, без чьей-либо помощи, и ваш Правитель всецело ему доверяет. Особой щепетильностью, правда, начальник тайной стражи не отличается. Работа у него такая…

Теперь что касается моего сегодняшнего срыва… Вен мне кое — что рассказал. Он чуть не поглядел меня, так быстро я выскочила из переулка, а затем почти побежала по улице, и он никак не мог меня догнать. Вен заподозрил неладное, когда я внезапно остановилась, и стала оглядываться вокруг с совершенно отрешенным видом. Когда он подбежал ко мне и заглянул в мои глаза, то все понял: черный зрачок занимал почти весь глаз, и меня уже заметно стало потряхивать. И тут всех нас выручила иголка, та самая, которую я им дала еще на пути в Стольград, и при помощи которой они утихомиривали мои бессвязные речи… С тех пор Вен постоянно таскал ее с собой — на всякий случай. Как оказалось — не напрасно. Она, эта иголка, нас и спасла. Прижав меня к себе одной рукой, другой рукой Вен, незаметно для окружающих, вогнал мне иглу в плечо почти на полную длину. Бедного парня все еще передергивало при этом воспоминании, но, тем не менее, у него все получилось. Сознание, пусть и не сразу, ко мне вернулось. Похоже, Вен успел в последние мгновения. Еще несколько секунд, и даже игла была бы бесполезна…

— Послушайте, — вздохнула я, непроизвольно потирая плечо (которое, признаться, все еще ныло более чем ощутимо) — Я не знаю, как мне оправдаться перед вами за случившееся. Сегодня вы по моей вине едва не пропали. Дело слишком серьезное, на карту поставлено слишком много, а я…

— Ты что, решила от нас уйти? — не стал дослушивать мою сбивчивую речь Дан.

— А что еще делать прикажете? Если честно, то я не хочу этого делать. Совсем не хочу. Просто вы оба должны прекрасно понимать, что вам грозит в том случае, если через день-два со мной повторится… ну, то, что произошло сегодня. Вы и так сильно рискуете, по краю ходите, не знаете, что с вами будет дальше, а тут еще я на ваши головы свалилась, со своими бедами. Не научилась я еще свои чувства сдерживать, вот в итоге и получается то, что вы сегодня видели…

— Лия, а сейчас выслушай меня — Дан, если надо, может говорить так, что ему не возразишь. — Лия, когда бабушка еще тогда, в первый день, когда мы сбежали из невольничьего каравана, сказала, что ты — эрбат, и будешь сопровождать нас в столицу, то мы, естественно, в восторге не были. Догадываешься, почему. Однако с тех пор многое изменилось… И пойми, наконец: в том, что с тобой произошло и сегодня, и много лет назад — в этом нет твоей вины! Это — твоя беда, в которой мы пока тебе помочь ничем не можем. И это мы должны просить у тебя прощения за то, что сейчас просим ради нас подвергать себя опасности! Ты, конечно, вольна уйти, когда захочешь, но мне бы этого не хотелось. Вернее, нам бы этого не хотелось. Очень не хотелось. Я… То есть, я хотел сказать, мы оба просим тебя остаться. Дело даже не в том, что обходиться без тебя нам будет сложно. Просто друзей у нас не так и много. Тех друзей, которые не предадут, и на которых можно положиться…

Интересно, с чего это у меня вздумало чесаться в носу? И на сердце полегчало? Стараясь скрыть смущение, я развела руками:

— Ну, если принять во внимание, что тот хомяк в короне набекрень мне совершенно не симпатичен… Дан, да успокой же ты, наконец, эту без остановки хохочущую светлость, или кто он там по званию!..

Глава 8

Так, одно дело нами было сделано. Причем все прошло более или менее благополучно. Надо действовать и дальше по разработанному плану. Положа руку на сердце, следует признать, что сейчас выходить из дома на улицу нам было крайне нежелательно, и если бы не крайняя нужда, то сидели бы мы все на чердаке маленького дома тихонько, как мыши под веником. Однако требуется сделать еще кое-что, крайне необходимое…

Идти нам с Веном вдвоем было рискованно, Дану вообще не стоило показываться на улице. Но делать нечего… Подумав, решили не пойти, а поехать. Запрячь коня в телегу несложно, да и ищут прежде всего идущего, а не едущего. Простая крестьянская телега не привлечет особого внимания — ну, сидит на ней пара провинциалов, так сколько их сейчас в столицу понаехало! Ну, а я перед выходом из дома, опять спрятала лицо в низко повязанный платок.

Дана мы оставили дома, на чердаке. Там он с большим интересом изучал бумаги, принесенные мной от герцога, и, откладывая в сторону очередной просмотренный лист, время от времени что-то бурчал себе под нос. Перед уходом я спросила его: зачем нам так таится? Мы уже в Стольграде, и почему бы ему ни обратиться за помощью к друзьям, или к тому же начальнику тайной стражи, о котором ребята отзывались как о преданном престолу человеке?

— Видишь ли, Лия, я сейчас нахожусь в таком положении, что боюсь доверять хоть кому-то, кроме вас двоих. И при том ставки слишком высоки… Так что, прости, но пока я вынужден эксплуатировать вас…

Тут выяснилось, что наша хозяйка собирается на рынок, и Вен предложил ее отвезти. Заодно с нами, нам, дескать, тоже туда надо. Оттого-то из дома мы выехали вместе. Спутницей она оказалась замечательной. С вопросам к нам не приставала, больше мы расспрашивали ее. Она хорошо знала город — выросла в нем, и указывала нам, где и по каким улицам лучше проехать, как в случае чего мы сможем сократить путь.

Я знала о ней со слов знахарки. Та Райсе заметно сочувствовала, и рассказала нам простую историю ее жизни. Совсем девчонкой шестнадцати лет Райса вышла замуж за вдовца, оставшегося после смерти жены с тремя малолетними мальчишками. Детишек его пожалела, вот и пошла за человека значительно старше ее по возрасту. А кроме детей и другое хозяйство было у вдовца, да и немалое — имел он хороший постоялый двор, а это заботушка на весь день, от рассвета до заката. Вот и крутились оба, как могли, деньги неплохие зарабатывали. Мальчишки у нее ни в чем отказа не имели, мамой называли. Жили хорошо, нужды не зная. Правда, со своими детьми не торопились — муж возражал, пусть, мол, парни подрастут. Когда выросли ребята, тогда и решили Райса с мужем родить еще ребенка, уже общего. Да, видно, в возрасте были оба, или какая другая причина тому виной, только девочка появилась на свет не совсем здоровой. Смотрели знахарки, головой качали, и все говорили одно — ходить своими ногами ребенок никогда не сможет. Да только мать руки не опускала, все пыталась дочери хоть чем-то помочь.

Тут и началась у них черная полоса: не прошло и нескольких месяцев после рождения дочери, как муж Райсы умер в одночасье. Ребята его к тому времени уже все женатые были. Пришли они все после похорон к мачехе и сказали: не обижайся, благодарны мы тебе за все, что ты для нас сделала, двери наших домов для тебя в будущем всегда открыты, а сейчас извини — мы здесь хозяева. Кроме добра, мы от тебя ничего не видели, да только не родная ты нам мать, а мачеха. У каждого своя семья имеется, и хозяин в доме должен быть один. С постоялым двором управимся сами, а у тебя свой дом имеется, еще родительский, вот туда и возвращайся. Не с пустыми руками от нас уйдешь, деньги мы тебе выделим. Почти двадцать лет с нами жила, заслужила. Отсыпали ей денег, сколько им было не жалко, да и распрощались. Так внезапно и оказалась бедная женщина одна. Кроме дочери, у нее никого нет. Родители умерли, подруг за годы замужества растеряла, выросшие дети не ходят — дела у них. Вот и перебивается с тех пор, как может. Были желающие ее посватать. Да только Райса всем одно и то же говорила: мужа надо и любовью не обделять, и внимание ему уделять полной мерой, а это времени требует, которого моей дочке может не хватить, чтоб на ноги ее поставить. Так что не обижайтесь, люди добрые, но для меня ребенок всегда на первом месте будет!.. Вот оттого и жили они одиноко, с трудом сводя концы с концами…

Что меня в ней удивляет — не потеряла она добра по отношению к людям. Есть в ней нечто располагающее. Тепло жить с таким человеком, спокойно. Я бы хотела такую подругу иметь. Догадывается, что мы не те, за кого себя выдаем, а помалкивает. Положиться на нее можно безбоязненно.

Выполнять намеченное мы стали еще по дороге на рынок. Разузнав у Райсы, какая из лавок, расположенных на нашем пути, торгует дорогой одеждой, Вен остановился неподалеку от нее. Пока он делал вид, что проверяет сбрую на лошади, я, сняв платок, направилась в лавку. С Веном заранее договорились: если я не выйду из лавки через пятнадцать минут, то туда, ко мне на помощь, пойдет он.

Внутри уже был посетитель, но ко мне сразу подошел приказчик:

— Что угодно прекрасной госпоже?

— Мне надо поговорить с хозяином. И желательно, наедине.

Чуть позже, сидя в маленькой комнатке вместе со смуглым немолодым мужчиной, я, опустив глаза и стараясь покраснеть при этом, попросила его показать мне мужские рубашки, размерами примерно такие же, какие носит он сам, но самые дорогие, какие только имеются в его лавке. Дескать, для подарка знакомому. Мужчина дежурно улыбнулся — обычное дело, мало ли кто втайне от родни делает недешевые покупки для сердечного друга! Уже через минуту передо мной выложили несколько по-настоящему дорогих вещей. Но мой взгляд зацепился за одну из них: именно эту голубую рубашку с вышитыми на ней синими васильками и золотыми колосками я сама изготовила Вольгастру зимой, и отдала ему ее вместе с другой одеждой, специально сшитой для него, в одну из наших последних встреч. Как она оказалась здесь?

— У вас отличный вкус — хозяин последил за моим взглядом. — Посмотрите, какая прекрасная работа, ну, а вышивка, бесспорно, выше всяких похвал! Такое делает лишь мастер Лиана, ее работы отличаются от других изящным кроем и совершенно потрясающей отделкой. Обычно она изготавливает свои изделия только на заказ, ее работы нечасто оказываются в продаже. Редкая вещь. Хотя она и сшита в народном стиле, но такие рубашки охотно покупают и самые знатные люди. Есть такая одежда, которая придется по вкусу любому, стоит только ее увидеть.

Все еще отказываясь верить своим глазам, я взяла в руки рубашку. Да, это она и есть! Всмотрелась внимательно в ворот, на изнанку ткани… Надо же, Вольгстр даже не надел ее ни разу. Она ему что, настолько не понравилась?

— А еще работы этого мастера у вас есть? — не зная зачем, спросила я.

— Да, имеется еще одна. Правда, она не для нынешнего жаркого времени — и через мгновение я увидела серую бархатную рубашку, расшитую серебром. И ее я тогда же, зимой, сшила Вольгастру. И отдала ему вместе с той, голубой рубашкой…И ее он тоже не надевал ни разу… Ничего не понимаю! Зачем он их продал?

— Кто их вам привез? То есть, простите, я хотела сказать, что возьму обе эти рубашки. Да, и приложите к ним еще вот эту, из белого батиста с мережкой, и еще ту, из бледно-желтого шелка… Они тоже очень красивые. Просто мне бы хотелось узнать, появятся ли еще у вас в продаже вещи этого мастера… как ее там? и когда именно?

— Не имею ни малейшего представления. Но буду просить молодого человека, что мне их продал, еще привезти на продажу изделия этого мастера. Они всегда пользуются немалым спросом. Но вы и сами посмотрите, какая прекрасная работа!

— То есть, он, этот молодой человек, вам уже и раньше привозил одежду на продажу? Я имею в виду изделия мастера… как там ее? а, Лианы!

— Да, зимой, ближе к весне. Это уже вторая партия. Кстати, первая партия разошлась всего за несколько дней.

Вот даже как! Ну, Вольгастр, ты и ловкач! А я то, дура, была так счастлива, что могу сделать для тебя хоть что-то приятное, когда зимой ты заглянул ко мне и попросил изготовить для него новую одежду, да еще отдельно добавил, чтоб украсила ее побогаче. Ну, я и старалась, ночи напролет сидела над шитьем, чтоб тебя порадовать, узоры новые придумывала! А тебе просто хотелось продать их подороже… Ну, и как тебя после этого называть? А меня, пустоголовую? Интересно, что ты ему еще продал? Как бы отвечая на мой незаданный вопрос, хозяин добавил:

— Из всего, что он мне привез, остались непроданными лишь эти две последние рубашки. И то случайно. Просто один господин просил их оставить для него, да так и не пришел за товаром. Остальную одежду расхватали, несмотря на высокую цену.

Да, признаюсь, не ожидала я, Вольгастр, от тебя такого! Интересно, что же ты в первый раз сюда привез на продажу? Это же все мои подарки, причем сделанные тебе от чистого сердца! Неужели тебе было мало тех денег, что я дала в последнюю нашу встречу? Или на свадьбу не хватало? Я же в те вещи, что сейчас лежат передо мной, всю свою любовь к тебе вкладывала! Вспомнилось, как я вышивала эти васильки на рубашке… Тогда я специально подбирала нитки, чтоб они в точности повторяли цвет моих глаз… Думала: посмотрит на них, меня лишний раз вспомнит! А ты… Ох, ну и дура я, какая же я дура! Перед моими глазами встало громоздкое ожерелье с рубинами на шее молодой жены Вольгастра. Так вот откуда он сумел набрать немалые деньги на эту безвкусицу! Как я понимаю, мой бывший жених продал все, что мог, лишь бы насобирать средств на свадьбу и порадовать будущую жену дорогим ожерельем. Да, оно уж стоит, скажу я вам… Надеюсь, хотя бы за одежду хорошую цену взял! — с внезапной злостью подумала я. А впрочем, все правильно: зачем ему память о бывшей невесте?

— Видите ли — начала я, постаравшись загнать ненужные сейчас мысли подальше, — видите ли… У меня к вам просьба… Не знаю даже, как и сказать… В общем, у меня для знакомого есть еще один подарок и небольшое послание — и я положила на прилавок письмо, завернутое в роскошный вышитый шарф (который я тоже достала из своих бездонных сундуков). — Ах да, я же еще не расплатилась! — и с этими словами я выложила на стол золотой империал (из тех, что я прихватила в комнате графа), при виде которого торговец вопросительно посмотрел на меня. Его можно понять: как бы дорого не стоили эти рубашки, но империал с лихвой перекрывает их стоимость. Хозяин не простак, догадывается, что такие деньги просто так не платятся. А я продолжала:

— Мне бы хотелось, чтоб эти рубашки как можно быстрее доставили во дворец Правителя моему э… другу. И еще бы я была вам очень признательна за две вещи: во-первых, пусть подарок моему знакомому красиво завернут, и доставят в самое ближайшее время. Желательно в течение получаса. И во-вторых, мне бы очень не хотелось, чтоб моя сестра, княгиня Айберте, даже случайно не узнала об этой посылке моему другу. Она о нем, о моем э… друге, даже слышать не желает, и я никак не могу понять, по какой причине…

— Да, конечно, все будет так, как пожелает прекрасная госпожа — почтительно наклонил голову хозяин. Ему все ясно, да и что ж тут непонятного: девка втайне от семьи завела с кем-то шашни, очертя голову деньгами швыряется, чтоб любовное послание ухажеру передать, а ему платит за молчание. Такие истории не редкость. К тому же если вспомнить скверный характер князя Айберте, то становится понятным, отчего родственница князя старается скрыть от его вечного недовольства своего ухажера. — А кому именно во дворце Правителя нужно доставить подарок?

— Я разве не сказала? О, простите! Церемониймейстеру двора принца Харнлонгра барону Деннеже. Но очень вас прошу, поскорей!

— Мы очень постараемся. Хотя у нас так много заказов в связи с сегодняшним праздником…

Как, разве я тебе недостаточно заплатила? Ну, мужик, тебе палец в рот не клади! Оттяпаешь всю руку! Хотя, конечно, если купец чует выгоду…

— Разумеется! — я положила перед торговцем еще одну золотую монету, но уже обычную. — Это за срочную доставку…

Не прошло и минуты, как посыльный с большим пакетом чуть ли не бегом направился во дворец, а вышла следом за ним. Спиной чувствовала: хозяин, сопровождавший меня до выхода, стоит в дверях и смотрит мне в спину. Он что, решил проследить за тем, куда я направляюсь? Если так, то тебе, мужик, я не завидую — можно и по голове получить ненароком. Вен за мной со стороны присматривает… Свернула за угол, немного прошла — нет, все хорошо, никто за мной не идет. Снова низко повязала платок и села на догнавшую меня телегу. Кивнула Вену — все в порядке, письмо ушло.

— Лия, что тебя беспокоит?

— Видишь ли, хозяин лавки вслед за мной вышел. Может, что заподозрил? Или я вела себя как-то не так?

— Ох, Лия, Лия — чуть усмехнулся Вен. — Горе с тобой… Неужели самой не понятно? Мужчина просто вышел посмотреть на понравившуюся ему красивую женщину — вот и все. А ты себе выдумываешь невесть что…

— Уверен?

— Я в подобных вещах не ошибаюсь…

Что ж, приятно… А интересно было бы посмотреть на Деннеже. Судя по тому, что мне о нем рассказали ребята — это самый занудный и пунктуальный человек на свете, страстный ревнитель древних традиций, и вдобавок к этому он невероятно честен. Их семья считается одной из самых знатных в Харнлонгре, и ее представители служат короне уже много поколений, причем все, как один, служат именно в звании церемониймейстеров, и являются такой же неотъемлемой частью королевского двора, как корона и трон. Его требования точности соблюдения правил этикета даже в мелочах в свое время доводили почти до бешенства любого, кому он преподавал науку о правилах аристократического поведения. Барону ближе к шестидесяти, и в вопросах чести он непререкаем. Вначале я обрадовалась, решила: узнав обо всем, этот человек поможет ребятам. Однако, вздохнув, Дан мне сказал, что просить барона о помощи не стоит.

— Увы. Человек он честный, но твердолобый до крайности. Он живет в своем правильном, спокойном мирке, основанном на незыблемых нормах и традициях. Любое, даже самое незначительное происшествие, выбивает его из привычной колеи, а неожиданную новость он всегда встречает в штыки. Помогать нам он будет лишь тогда, когда полностью поверит в нашу историю. Если даже допустить невероятное, и я сумею с ним встретиться, то он, выслушав меня, для начала кликнет стражу, чтоб они посадили нас под замок, а дальше потребует от тех же охранников, которым сдаст нас под арест, разобраться, в чем дело, и немедля доложить ему о результатах расследования. Но зато если он во что-то уверует, то все: упрется, будет стоять на своем до конца, не свернешь. В этом смысле лучшего союзника придумать трудно.

Дан написал барону письмо, где коротко изложил то, что с ними произошло в замке баронов Аорна. Упомянул, что им удалось сбежать, и сейчас они находятся в Стольграде. В довольно витиеватых выражениях принц просил ему поверить, и никому, по возможности, не показывать это послание. Сообщал, что ему удалось похитить и ожерелья, и корону, и что у него к достопочтенному барону есть еще одна просьба: по-прежнему строго соблюдать установленную церемонию проведения помолвки, и ни в коем случае не допускать нарушения старинных традиций при исполнении столь важного события для наших стран. (Говоря проще, принц просил не проводить обручение без ожерелья и короны). Этим, дескать, он выполнит свой долг перед троном и страной.

В конце письма Дан постарался полностью процитировать их короткий разговор наедине, который произошел незадолго до похищения. Оказывается, у почитателя старины была одна маленькая слабость: он очень любил рубашки, бывало, что и менял их по несколько раз в день (что служило постоянной причиной шуток среди придворной молодежи), а уж в его гардеробе их было столько, что и не сосчитать. Так вот, в том разговоре уставший после жаркого дня и пыльной дороги барон Даннеже посетовал, что, дескать, дорога слишком затянулась, и к концу их долгого пути у него — у церемониймейстера, не останется ни одной чистой рубашки и ему не в чем будет предстать перед Правителем. Тогда принц в шутку ответил барону, что по прибытии в Стольгад, в тот же самый день, он лично приобретет для верного слуги новую. "Выполняю данное Вам, друг мой, обещание, — писал Дан — Лишь сегодня я прибыл в столицу, и сразу же высылаю Вам то, о чем шла речь при том нашем разговоре наедине. Что касается всего остального, то в этом вопросе я всецело полагаюсь на Ваш ум и преданность престолу Харнлонгра. Бывают ситуации, когда именно безусловное и скрупулезное следование издревле заведенным правилам может спасти государство от неисчислимых бед. Судьба престола с сегодняшнего дня находится в Ваших руках".

Мало написать письмо. Надо еще ухитриться каким-то образом доставить его получателю. Отправить с посыльным? Опасно, и нет никакой уверенности в том, что оно благополучно дойдет. Вот оттого-то мне и пришлось заглянуть в лавку с одеждой: никто не будет, да и не сможет, проверить все пакеты, коробки, свертки, корзины, все то, что сегодня, перед праздником, из лавок, рынков да магазинчиков непрерывным потоком направляется во дворец…

Так, одно дело сделано, принимаемся за другое.

На рыночной площади стоял такой крик и галдеж, что у меня, непривычной к городским шумам, голова шла кругом. Наша телега стояла среди множества других, ничем не отличимая от них. Вокруг нас бегали, ходили, толкались люди, кто загружая телеги, кто, наоборот, разгружая поклажу. Жара, пыль, вонь, ругань… А если учесть, что стояли мы почти на краю площади, рядом с проезжей дорогой, где потише, то трудно даже представить, что творится середине этого муравейника. Столица, называется! С ума сойти можно от того, что творится вокруг! Нет, в нашем поселке воздух куда чище! Дальше рыночной площади нам идти не в коем случае не стоит — начинаются улицы, ведущие прямо к дворцу Правителя. Даже отсюда, с площади видно, что на тех улицах кое — где стоят посты стражи. Правда, и здесь, в толпе, нет-нет, да и покажется кто из стражников. По счастью, они больше следили за шныряющими по рядам мальчишками. Убралась бы я отсюда, из этого гама, без промедления, да дело у нас есть.

Одно письмо мы отправили. Теперь подошла очередь передать другое, но проблема в том, что и следующий получатель тоже остановился во дворце Правителя. Вен написал своему закадычному другу, с которым, как он признался, притворно вздохнув, они в свое время на пару немало покуролесили. Оба были военные, оба с графским титулом. Но дружок женился пару лет назад, отчего совместные ночные загулы приятелям поневоле пришлось прекратить, что не помешало им остаться в хороших отношениях друг с другом. Когда же приятелю изредка удавалось ненадолго ускользнуть от строгого взгляда жены, вот тогда друзья успевали хорошенько тряхнуть стариной. Как говорил Вен, в этом человеке он полностью уверен. В письме к другу было всего несколько строк: Вен назначал ему встречу, объяснял свое исчезновение предательством в окружении принца, и опять — таки просил никому не говорить об этом послании. Только вот как передать ему письмо? Дело в том, то дружок приехал вместе с женой, так что отправлять письмо вместе с посыльным не стоило — слишком большая вероятность, что послание прежде всего попадет к молодой супруге, а та из извечного женского любопытства его вскроет. Оставался один путь — через сослуживцев, но тут подходил далеко не каждый. Приятель, хотя и любил веселую жизнь, да не со всеми держался запанибрата, и настоящих друзей-приятелей у него было немного.

Оттого мы и стояли здесь, на рыночной площади, что рядом с ней проходила прямая дорога во дворец, и людей оттуда — туда шло немало. И телегу сумели поставить так, чтоб с нее Вен мог увидеть знакомое лицо. Вен давно уже сидел на телеге, прислонившись спиной к мешкам, и, закинув руки за голову, сквозь дыры в сдвинутой на нос шапке наблюдал за дорогой. До того мы успели доверху загрузить нашу телегу мешками и корзинами со всяким продовольствием. Бедная Райса только руками взмахивала и твердила, чтоб мы остановились: хватит, мол, покупать, и так того, что уже есть в телеге, им с дочкой хватит на полгода, а то и на куда больший срок!

Хотя на площади мы торчим уже давненько, но никого из своих знакомых Вен пока так и не высмотрел среди проходящих по дороге людей, никто из друзей ему на глаза так и не попался. Еще немного, и оставаться нам здесь будет небезопасно. Прошло уже больше часа с того времени, как мы приехали сюда. Внезапно Вен встрепенулся и соскочил с телеги, прервав наш разговор с Райсой (посплетничать от души нам с ней, увы, пока так и не удалось).

А еще через минуту я, вновь скинув платок с головы, догоняла кряжистого мужчину в военной форме, который неторопливо шел по дороге по направлению к дворцу. Вначале Вен хотел было, увидев его, сам подойти к знакомому, да в последний момент, вздохнув, отказался от этой мысли. Тот, при встрече, скорей всего, радостно закричал бы на всю улицу нечто похожее на: "Венциан, дружище, где тебя посланники Бездны носили все это время!?". На мое счастье, мужчина не тропился, и вдобавок то и дело останавливался, посматривая на проходящих мимо симпатичных женщин. Молодой мужчина, не знающий как убить время…

Я быстро перебирала в голове то, что мне сказал о мужчине Вен: хороший солдат, толковый офицер, преданный друг, но на дух не переносит дворцовых интриг, да и участвовать в них не любитель. Родом из отдаленных горных пределов, а там все молчуны, так что и этот парень особым красноречием не отличается. Как раз наоборот: косноязычен до того, что иногда даже не понять, что парень имеет в виду… К тому же прямолинеен до невозможности. Расскажи ему сейчас, что произошло в замке барона Аорна, он без раздумий вытащит меч и пойдет крушить семейку Стиньеде. Его призвание — армия, поэтому парень несколько неотесан, груб в обращении. И еще беда: плохо говорит на нашем языке, не всегда можно понять, что он хочет сказать.

— Ой, здравствуйте! — делая вид, что запыхалась, заговорила я, выбегая навстречу ему из рыночной толпы. — Как хорошо, что я вас встретила, лейтенант Дейнрак!

Мужчина остановился и с интересом посмотрел на меня. Грубоватое некрасивое лицо с несколькими шрамами, квадратные плечи, заметно, что наделен изрядной силушкой. Взгляд мужской, оценивающий, но не обидный.

— А ты… вы кто? Я тебя… вас не знаю. Я бы запомнил, если б мы встречались раньше. И кто тебе… вам назвал мое имя?

Говорил он действительно с таким сильным акцентом, и так коверкал слова, да еще и путал "ты" и "вы", что я не сразу поняла, что же такое он мне ответил.

— Давайте уйдем с дороги! — я схватила мужчину за руку и потащила его за собой в толпу. Не ровен час, меня кто узнает, ведь наверняка уже ищут по всему городу. — Видите ли, я просто не хочу, чтоб нас видели вместе.

— Кто видел?

— Моя родня, знакомые… Пойдут разговоры, а я этого не люблю. В моей семье не очень поощряют знакомство с иноземцами.

— И куда же ты… вы меня тащишь… те?

— Да особо никуда — мы уже немного отошли с дороги, смешались с толпой, и не привлекали излишнего внимания. — Вернее, я вас уже притащила. Не люблю, когда на нас косятся прохожие. Кому как, а мне это не нравится.

— И что дальше? Ты… вы так и не сказала мне, откуда меня знаешь… те?

— А дальше я попрошу вас передать письмо одному человеку. Это он на днях показал мне на вас, и сказал, что вы его друг, на которого всегда можно положиться.

— И кто же это?

— Капитан Сайвигилл.

— А ты… вы ему кто?

— Да никто. Просто мы на днях случайно познакомились. Он такой милый человек и очень мне понравился. Я ему, думаю, тоже.

— Я у него в последнее время никаких новых девушек не видел.

— Зато я вас с ним видела.

— А где?

— Да какая разница, где и когда! Разве это имеет большое значение?

— Да, вообще то, нет… А почему я о тебе… о вас не знаю? Так не бывает.

— Чего не бывает?

— Ну, это… Ну, не может быть такого, чтоб он с кем-то познакомился, а я про это не знал.

Я едва не рассмеялась. Да, парень, тебе нечего делать на паркетных полах! Хитрить ты не умеешь, говоришь, что думаешь. Вряд ли ошибусь, если предположу, что в вашей теплой компании аристократов над тобой любят беззлобно подшучивать.

— Как, — округлила я глаза, — он что, вам все рассказывает?! И о любом знакомстве, и о наших отношениях? О, Пресветлые Небеса, тогда ему ничего не надо передавать! А впрочем, передайте ему, что я не выношу болтунов!

Я сделала вид, что ухожу, но мужчина удержал меня. Из его растерянной, сбивчивой речи я уловила лишь то, что он очень плохо говорит на нашем языке, и что я его неправильно поняла, а также, что ему очень неприятно за эту глупую оговорку, которая не имеет под собой никакого основания. Эх, парень, если ты, не думая, брякаешь такое девицам, то неудивительно, что тебе приходится чуть ли не вылезать из кожи, оправдываясь перед ними за свои ошибки. Ну, а после он без всяких уговоров забрал протянутое ему письмо, и клятвенно пообещал безотлагательно передать капитану Сайвигиллу это маленькое послание. Да, вот он, наглядный пример мужской взаимовыручки! Друг друга ни за что не заложат! Пойдут на все, лишь бы о товарище плохо не подумали! Да, ребята, в этом смысле вы куда благороднее женщин. Мы то, в большинстве своем, и не подумаем покрывать друг дружку! Хуже того, можем и заложить подруженьку под горячую руку!

Если я рассчитывала, что после вручения письма сразу же уйду, то ошибалась. Парень был не из тех, кто просто так отпускает женщину, тем более что он был настроен поговорить, и в основном обо мне. Он просто засыпал меня вопросами, причем его очень интересовали как я, так и наши отношения с капитаном Сайвигиллом. Да мне бы хоть отдаленно знать, что он представляет собой, этот капитан! Можно подумать, я его знаю! И у Вена я ничего не спросила… Что ж, впредь наука…

Мне не скоро удалось избавиться от своего собеседника, и то удалось распрощаться только при условии, что мы с ним обязательно встретимся в самое ближайшее время. Ну, а я пообещала парню, что если он сегодня же передаст письмо капитану, то при следующей встрече я его сама расцелую. Судя по настойчивости парня, рассчитываться с ним мне придется, тут уж не отвертишься, он не из тех, что спускает долги, и уж тем более такие… Как бы там ни было, но и второе письмо ушло по назначению, во дворец.

Чуть позже, уже направляясь с площади, Вен вовсю подтрунивал надо мной. Он, оказывается, все это время был рядом и наблюдал за нашим разговором. По его мнению, я здорово приглянулась его знакомому, а парень это настырный, и так просто он от меня не отстанет. Мой новый знакомый, как оказалось, тоже происходит из какого-то древнего рода, прекрасный солдат, хороший товарищ, да вот беда — с девушками двух слов связать не может. Они тоже на него особого внимания не обращают, так что мой новый друг до сей поры ходит в холостяках. Вообще-то у него, по законам тех мест, откуда он родом, уже имеется невеста, но до совершеннолетия ей еще далековато. Там о свадьбах детей сговариваются чуть ли не с их рождения. А по-моему причина холостяцкой жизни лейтенанта несколько иная: если все его друзья хоть отдаленно похожи на Вена, то на фоне таких неотразимых и остроумных приятелей в глазах девушек не блещущий красотой косноязычный лейтенант заметно проигрывает.

Ладно, шутки шутками, но у нас было еще оно дело, еще одно неотправленное письмо. Причем предназначалось оно начальнику тайной стражи нашей страны. Только в его власти было вмешаться в сегодняшнюю помолвку, или же предупредить Правителя об опасности, грозящей его дочери и его трону. Дан считал: если этот человек почувствует опасность для правящей династии, то особо церемониться ни с кем из подозреваемых не станет. Только вот как доставить ему наше послание? Если даже мы пошлем ему письмо с посыльным, или ухитримся отправить записку с кем-то из тайной стражи (подумывали даже, не вручить ли письмо помощнику знахарки), то, в любом случае, нет никакой уверенности в том, что письмо именно сегодня попадет в нужные руки, и именно сегодня же будет прочитано. Эта задачка будет посложнее прочих. Я даже не знаю, как к ней подступиться. Может, Вен что надумает…

Телега неторопливо катила по шумным городским улицам. Я, сидя в ней, и прислонившись спиной к мешкам с мукой, слушала негромкий разговор Вена с Райсой. Даже не заметила, как глаза закрылись, и я задремала на жарком солнышке. Хорошо все же иногда посидеть просто так, ничего не делая…

— Лия…

Я открыла глаза, и спросонья не сразу поняла, где мы находимся. Телега стояла на какой-то улице, где, кроме нас, находились еще повозки, причем в немалом количестве. Шумновато здесь… Похоже, это место, где мы остановились, находится где-то в середине столицы… Очень жарко, и воняет чем-то непонятным, правда, к городским запахам я стала привыкать. Вокруг как высокие дома, в два-три этажа так и простые… С чего это мы здесь стоим? Отвечая на мой вопрошающий взгляд, Вен без лишних слов сдернул меня с телеги и отвел в сторону.

— Знаешь, что находится здесь? — спросил он меня, кивнув на добротное двухэтажное строение.

— Ты и сам видишь — спросонья буркнула я. — Постоялый двор.

— Правильно. Называется "Серый кот". Райса сказала, что днем это обычный постоялый двор, а по вечерам — одно из самых любимых мест отдыха здешних аристократов.

— Ну и что? — я потянулась, отгоняя остатки дремоты — Надеюсь, ты не собираешься сейчас посетить это место развлечений? А если у вас, граф, появилось желание пригласить нас туда для приятного отдыха, то, боюсь, это будет несколько не ко времени.

— Лия, давай серьезно. Я, кажется, нашел способ передать последнее письмо. Смотри: неподалеку от входа стоит карета из красного лакированного дерева…

— Да вижу я ее. И что с того?

— Это карета главного егеря. Как назло, (убей меня Всеблагой!), имя этого человека вылетело у меня из головы! Обрати внимание: на дверцах кареты знак — в овальном гербе два клыкастых зверя на фоне трех деревьев. В вашей стране подобный знак — три дерева представляют собой обозначение егерской службы, а звери… Ах, да, ты же не разбираешься в геральдике!.. Так вот, письмо в тайную службу лучше всего передать через этого человека, главного егеря. Тем более что, насколько мне известно, егерская и тайная служба между собой довольно тесно сотрудничают, а их главы находятся между собой в довольно дружеских отношениях.

— Интересно, а что он, этот главный егерь, здесь делает?

— Это как раз понятно. Свидание с очередной пассией. Мужик далеко не красавец, но на редкость обходительный человек, язык у него хорошо подвешен, так что бабы на него гроздьями вешаются. Конечно, не стоило бы нам соваться на постоялый двор, да выхода другого нет.

— Может, Райсу с собой взять? Она же тоже раньше управляла постоялым двором, должна здесь кое-кого знать, может помочь выяснить, где именно этот егерь остановился.

— Нет! Давай не будем вмешивать ее в наши дела! Не приведи того Всеблагой, если нас поймают вместе с ней, да еще обвинят во всех земных грехах, то что тогда с ее девочкой будет? Пропадет ведь одна, без матери!

— Ты прав. Я об этом не подумала… Но как мы его узнаем? И как к нему подойдем?

— Ну, я его пару лет назад видел. Он меня тоже, когда с делегацией к нам в Харнлонгр приезжал. Нас тогда представляли друг другу. Умело руководит своей службой, умен. Хотя мужик, я тебе доложу, еще тот!

— В каком смысле?

— В мужском — усмехнулся Вен. — Мы с ним тогда, при знакомстве, разок гульнули… Кой в чем нам, молодым, до него еще дорасти надо!

— Раз знакомили, значит, тебе к нему подходить не стоит — сделала я вывод. — Тебя же ищут, а его и тайная службы сотрудничают, ты же сам мне об этом только что сказал. И где уверенность, что он, узнав тебя, тут же не задержит? Лучше не рисковать. Давай письмо сюда, и быстренько расскажи мне, что из себя представляет этот егерь, что он за человек. Ты же его знаешь. Мужские подробности можешь опустить.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Ждите меня здесь.

— Это не простак Тайвигилл. Его вокруг пальца не обвести. И потом, при нем всегда находится охранник. Так что одну тебя я не отпущу.

— Вен, я пойду одна. Ты присматривай за входом. Если что, то придешь мне на помощь. И потом, — я горько усмехнулась, — ты же прекрасно знаешь: такие, как я, без риска жить не могут. Это у нас в крови. Так что, не тяни время, быстренько выкладывай все, что знаешь про егеря. И не надо спорить. Учти, он вряд ли будет там сидеть до вечера, а пока мы с тобой препираемся, время идет…

Внутри постоялый двор ничем особо не отличался от тех, что были у нас в поселке. Те же столы, те же лавки, те же подзакопченые потолки. Правда, здесь чище, просторнее, и не так пахнет едой. И прислуги побольше. Но все равно так, с первого взгляда и не скажешь, что здесь излюбленное место развлечений высокородных особ. Впрочем, это дело вкуса. Сейчас в зале посетителей хватает, но не все столы заняты. Я прошла подальше, выбирая подходящее место, и села за свободный стол, находящийся подле лестницы, ведущей на второй этаж. Одинокая женщина здесь не привлекала особого внимания. Вот хозяин возле стойки — тот да, тот меня сразу заметил, взглядом проводил, но слова не сказал. Ну, пришла, ну, старается быть незаметной, сидит тихонько в стороне, повернувшись спиной к залу — и что из того? Мало ли кто кого ждет, и мало ли по каким делам! Одета в серую шелковую рубашку и такие же брюки — так может быть одета как простолюдинка, так и аристократка. На лбу ни у кого не написано, кем он является на самом деле. Здешний постоялый двор не из простых, так что лучше ничего лишнего не видеть и не слышать.

— Что вам подать? — раздался над ухом голос служанки. Я посмотрела на нее. То, что требуется. Женщина средних лет с усталым взглядом. Ну да, конечно: молоденькие служанки обслуживают посетителей вечерами, а днем вместе с молодыми девушками работают и женщины постарше — таким можно платить меньше, все равно никуда не денутся.

— Да мне без разницы. Принесите, что хотите. Я сюда не за этим пришла — незаметно для взгляда хозяина я положила на стол несколько золотых монет. — Хотите заработать?

Служанка растерянно уставилась на золото. Судя по всему, таких денег ей в руки давно не попадало.

— А что вам надо? — почти прошептала она.

— Мне надо, чтобы вы сказали, в каком номере остановился главный егерь, кто сейчас с ним, и где его охранник.

— Не знаю… Нам нельзя говорить о посетителях. Кто бы ни спрашивал…

Я положила на стол еще несколько кругляшей.

— А сейчас можно сказать?

— Но я, правда, не знаю! — почти простонала женщина, не отрывая взгляда от золота. — Я их никогда не обслуживала!

— Так узнайте! И побыстрей! — я смахнула монеты со стола назад в свой карман. — Он к вам довольно часто приезжает, так что кое-что вам известно. Ладно, не буду мелочиться: если быстро узнаете то, о чем я вас прошу, то получите империал.

— Сколько?! — выдохнула женщина.

— Вы не ослышались. Империал. Только не надо меня обманывать. За ложь не получите ничего. И если подойдете ко мне со сведениями тогда, когда нужный мне человек уже уедет, то на золото тоже не рассчитывайте. А если вы меня обманете, и скажете неправду, то, поверьте, империал из вас я сумею вытряхнуть назад.

Женщина отошла, а я, оглянувшись, заметила внимательный взгляд хозяина. Наверняка видел, как я служанке деньги предлагала. Ничего страшного; уверена, видел и то, как я деньги назад убрала. Впрочем, в этом злачном местечке часто деньги обслуге сулят за те, или иные сведения. Место здесь такое, как бы это правильней сказать, очень своеобразное. Как я поняла, вечерами в этом зале собирается кое — кто из высшего света, так что обслуге за то, чтоб они развязали языки, деньги должны частенько предлагать. А женщина мне все скажет, что знает. Для нее империал — несусветные деньги, которые она вряд ли может заработать.

Служанка не заставила себя ждать. Она появилась через несколько минут с большим разносом. Ставя передо мной кружку, тарелки, она негромко говорила:

— Интересующий вас человек на втором этаже в третьей комнате от входа направо. Он, когда сюда наведывается, всегда останавливается в этом номере. Сейчас он там с женщиной, но скоро уйдет. Его карету уже велели подать к входу через несколько минут. Но вначале уезжает женщина. Охранник обычно провожает даму до ее кареты. Эта карета, кстати, уже у входа. В это время мужчина в комнате остается один. Потом охранник возвращается, и они уходят вместе.

— Как выглядит охранник?

— Молодой, светловолосый, невысокий, очень коротко острижены волосы.

Империал в мгновение ока исчез со стола вместе с парой серебряных монет. Ну что ж, подождем, тем более что ждать, судя по всему, недолго. Взяла кружку, попробовала налитую в нее темноватую жидкость. Пиво. Не люблю его, тем более что у этого очень горький привкус. Лучше бы принесли ягодного морса или кваса из клюквы. Ну, тут уж я сама виновата — надо было что-то именно из этого и заказывать! Поковыряла вилкой в тарелке. Баранина с овощами. Если судить по внешнему виду, то приготовлено неплохо, но мясо в такую жару в рот не идет. Надо было попросить одни лишь тушеные овощи… А еще лучше салат из свежей редиски со сметаной, или молодых огурчиков с укропом. Впрочем, их тоже не очень хочется. Сделала вид, что поглощена едой, хотя несколько минут подряд пережевывала один кусочек репы.

А, вот и ожидаемая парочка! Спускаются по лестнице. Дама чуть впереди, невысокий светловолосый паренек на шаг позади. Женщину я особо не рассмотрела — у нее на голове было надето нечто, напоминающее шляпу с вуалью. Впрочем, ни женщина, ни ее шляпа меня не интересовали. А вот ее спутник сразу окинул взгляд цепким взглядом. Любому видно, что это профессиональный охранник, причем, не из дешевых. Пусть он и выгладит, как мальчишка, но уже по ухваткам, по легкой пружинящей походке чувствуется, что с этим невысоким парнем лучше не связываться — как бы на собственной шее не аукнулось!

Едва они прошли мимо, я встала из-за стола, и поднялась по лестнице вверх направо. Спиной почувствовала взгляд охранника — он заприметил меня еще в зале, а сейчас отметил, куда я отправилась, но даму, однако, одну не оставил. Надо поторапливаться. Вот и третья дверь от входа. Не стуча, толкнула дверь. Хвала Высокому Небу, она оказалась незапертой. В этом повезло. Окажись она запертой, пришлось бы что-то выдумывать в очередной раз…

В комнате первым делом бросила взгляд на дверь. Засова нет, а вот ключ торчит в замке с внутренней стороны. Видно, никто и не подумал дверь запереть, когда дама вышла. Ну, мужики, до чего вы беззаботные! Главный егерь охранника имеет, а без его контроля сам дверь закрыть не в состоянии! Впрочем, для меня это неплохо. Я повернула ключ в замке раз, другой. Мужчина, застегивающий посреди комнаты плащ, повернулся ко мне на звук запираемой двери.

— Вы кто? И что вы здесь делаете? — голос красивый, но властный. Обычно так спрашивают люди, облеченные властью.

— Прошу меня извинить, — сказала я, пряча ключ от двери в карман своих брюк, — но мне крайне необходимо переговорить с вами. Долго вас я не задержу.

— Княгиня?! Вы?! — в голосе мужчины смешались удивленно-вопросительные нотки. А еще там проскользнул чуть заметный оттенок неприязни. — А впрочем, кажется, я ошибся, не так ли? Вы кто, ее родственница?

— Это как сказать… Но я прошу вас меня выслушать…

— Откройте дверь! — властно приказал мужчина, и величественные интонации в его голосе мне чем-то напомнили холод в голосе Дана, когда тот был не на шутку рассержен. — Я приказываю! Ваши просьбы меня не интересуют.

Интересно, с чего это Вен сказал, что господин главный егерь не отличается особой красотой? На мой вкус, он очень интересный мужчина. Я бы даже сказала, красивый. Пусть он уже не очень молод — ему лет сорок или пятьдесят, но внешне мужик хорош! Есть такой тип людей (правда, весьма малочисленный), которые с возрастом становятся только более привлекательными! Этот мужчина был именно из таких. Среднего роста, подтянутый, с легкой сединой в темных волосах… И очень, очень красивый! Теперь понимаю, отчего, как сказал Вен, бабы на него гроздьями вешаются! Я б и сама не отказалась рядом поболтаться! Тьфу ты, меня опять куда-то не туда понесло!..

— Приказывать, господин главный егерь, можете в своей службе, а я в ней не состою. Мне очень нужно переговорить с вами. Оттого и дверь заперла, чтоб нам не помешали.

— Мне с вами говорить не о чем! Отпирайте дверь и убирайтесь с моих глаз как можно дальше! Второй раз это я повторять не намерен. И больше не советую испытывать мое терпение. Оно не безгранично.

— Да выслушайте же меня! Я понимаю ваши чувства, и ваше возмущение, но поверьте, что я не стала бы беспокоить вас без крайней нужды! У меня есть важное…

Вместо ответа в меня совершенно неожиданно полетел короткий кинжал. Ловко мужик его бросил, почти без замаха. Если бы за долю секунды до того голос, сидящий во мне, не подсказал мгновенно отклониться в сторону, и если бы все та же неведомая сила не оттолкнула меня направо, то, увы, на этом бы наш разговор с егерем закончился навеки. Хотя я и успела отклониться, но все же метко запущенный кинжал чуть-чуть задел мне плечо, разрезав рубашку. Ну, это уж слишком! Между прочим, в горло метил, красавец! И ведь попал бы, зайка шустрый! Все, хватит разговоров, тем более что мужик, как говорят у нас в поселке, закусил удила и ничего слушать не желает! Ничего, можно побеседовать и по-другому!

Не сводя глаз с мужчины, подхватила с пола упавший кинжал. Ну что за человек такой попался — слов не понимает! Нервы, что-ли, не в порядке? Пустырник пей вместо вина, красавец, или хотя бы настойку из валерьянки… Ладно, сам виноват, я хотела поговорить с тобой по-хорошему!.. А егерь уже шел на меня, скомкав в руках свой так и не надетый плащ, и внезапно швырнув его мне в лицо. От плаща я легко уклонилась, и, сделав вид, что растерялась, шарахнулась в сторону, а затем, совершенно неожиданно даже для себя, кинулась мужчине под ноги. Не ожидавший от меня такой пакости красавец рухнул на пол, а я в ту же секунду прыгнула на него, прижав слишком шустрого егеря к полу всем телом, заломив ему одну руку, и прижав кинжал к плечу другой руки.

— Только дернись — пробью плечо насквозь! А кинжал у тебя заточен на совесть. И еще неизвестно, что при этом у тебя внутри порежется в лохмотья. Ни один маг не срастит так, как до ранения было! Может статься, что в будущем этой рукой и пошевелить не сможешь! Так что не брыкайся и лежи смирно! Извини, друг, но ты первый начал, так что я имею полное право на ответную оборону. Нет, ну надо же до такого додуматься — бросить ножиком в даму!.. Между прочим, дорогуша, вы им меня задели! Подумайте о том, какой плохой пример вы подаете подчиненным в вашей егерской службе!

— Вот стерва! — выдохнул мужчина, зло глядя на меня. — Ну, попадешь ты мне в руки чуть позже… А в том, что попадешься — не сомневаюсь!

— Интересно, с чего это меня за один день уже дважды этим словом обзывают? — горестно вздохнула я. — А за последние десять дней ты, дорогой, уже четвертый, кто меня так назвал.

— Значит, не мне одному так повезло — с тобой встретиться! Есть еще товарищи по несчастью…

— Ну, это кому как! Я, например, себя сейчас прекрасно чувствую. Красивый мужчина в комнате, мы с ним наедине… А если оставить шутки в сторону, то прошу вас об одном: выслушайте меня, и я уйду. Поймите, господин главный егерь, вы мне не нужны! Я прошу вас передать кое — что начальнику тайной стражи…

В этот момент в дверь осторожно постучали, затем подергали, и снова застучали, но уже требовательно и без остановки. Затем чей-то мужской голос спросил:

— Почему закрылись? Откройте! Иначе вынужден буду открыть сам, или выломаю дверь!

— Кто это? — спросила я мужчину. Но тот лишь насмешливо скривил губы. Да и без ответа ясно, что это охранник. Ну конечно, проводил даму, и вернулся назад, к хозяину, а дверь закрыта. Как бы шум не поднял! Я, окажись на его месте, молчать бы не стала.

— Скажи ему, чтоб ушел — чуть нажала я на кинжал.

— А зачем? — насмешливо спросил красавчик. — Ты же сама сказала: красивый мужчина в комнате, мы с тобой наедине… Мало кто из мужиков будет против, когда на нем лежит молодая женщина и усиленно прижимает его к полу. Мне лично и так неплохо. А если тебе что надо сказать охраннику, то сама ему и говори!

В замок с наружной стороны двери вставили ключ. Ну конечно, как мне не пришло в голову, что у охранника должен быть запасной! А я ключ от двери в свой карман засунула, так что замок свободен, и дверь легко можно открыть стой стороны. Не стоило ключ из двери вытаскивать, запоздало подумала я, да что теперь об этом жалеть! А мне что сейчас делать? В окно прыгать? Ну, уж нет! Во мне взыграла веселая злость. Пока мужика не уговорю письмо взять — отсюда не уйду! Не могу зря столько времени потерять! Придется мне еще раз подорвать свою репутацию, да и твою заодно, но в этом ты, друг милый, сам виноват — надо быть посговорчивей…

В ту же секунду кинжал оказался у мужчины острием у самого основания позвоночника — чуть дернешь, и острая сталь перерубит кости у шеи.

— А ну, — зашипела я егерю на ухо, — а ну, быстро, одной рукой обними меня. Быстро, я сказала! И не вздумай отказаться! А еще начинай меня целовать! Задергаешься, или откажешься это сделать — заколю на месте! Я не в том положении, чтоб проявлять человеколюбие, и все по твоей милости! Начинай, кому говорю!

Когда за моей спиной открылась дверь, охранник увидел картину, которую, думаю, он видел уже не раз: лежа прямо на полу, его хозяин обнимался и целовался с какой-то женщиной, не обращая на вошедшего охранника никакого внимания. Окинув взглядом комнату, и не обнаружив ничего подозрительного, охранник закрыл дверь, и запер ее, но уже снаружи. Скажите, какой тактичный человек! Ключ, кстати, оставил в замке с наружной стороны, вытаскивать его оттуда и не подумал. Так что мне придется просить, чтоб дверь открыли, если выходить стану. Судя по всему, охранник не отошел от двери, а остался стоять рядом с ней. Наверняка еще и подслушивает, аспид…

— Все, хватит изображать неземную страсть, — сказала я, стряхивая со своей спины чужую руку. — Ты, вроде, разошелся без меры. Вначале целовал меня чуть ли не сквозь зубы и только под угрозой ножа, а сейчас, похоже, он тебе уже без надобности! Может, все же поговорим спокойно? Кинжал, извини, убирать не буду. Уж очень ты парень шустрый! Боюсь, без него ты мне голову открутишь.

— Хорошо, что ты хоть в чем-то уверена — уже куда спокойней усмехнулся мне в лицо мужчина. — А насчет своей головы — не сомневайся! Сверну при первой же возможности.

— Ничего не поделаешь, придется мне держаться от тебя подальше. Хотя, честно говоря, против своего нынешнего положения я ничего не имею: оказаться около такого милого мужика!

— Если бы около… Ты оказалась куда ближе! Между прочим, веса в тебе немало. Мне более худенькие женщины нравятся. Или хотя бы те, что весят поменьше…

— Ну-ну, не стоит ругаться! Сам виноват. Если бы выслушал бы меня спокойно с самого начала, то мы бы уже давно мирно разошлись в разные стороны. А ты вместо этого кинжалами бросаться стал…

— Княгиня Айберте тебе кем приходится?

— Да, пожалуй, никем… Просто мы с ней внешне очень схожи.

— Я бы так не сказал. И не вздумай мне лгать, что вы не стоите в родстве! Семейные черты не спрятать. Да и наглости у вас обоих хватает сверх меры. Правда, если всмотреться, то особого сходства между вами нет. Это только с первого взгляда может показаться, что вы на одно лицо, а различить вас не составляет никакого труда. Особенно по глазам…

— Я хотела…

— Погоди. А как ты узнала, кто я такой?

— Интересно, а чья это карета перед входом стоит? С гербами егерской службы на дверцах? Вот тебе и ответ на вопрос. Тоже мне, великий секрет!

— Ты еще можешь облегчить свою участь. Признайся честно: кто тебя послал? Что именно от тебя требуется?

— Да ты вообще-то слушаешь меня, или нет? Объясняю еще раз, чтоб больше не было недомолвок: твои егерские дела мне совсем не интересны. И кто там подкапывается под твое место — не знаю, да и знать не хочу. Разберешься сам. Эй, не шевелись! — предупредила я заворочавшегося было мужчину, и чуть посильнее нажала на кинжал, острый кончик которого опасно прогнул кожу. — Еще разок шевельнешься — сам себя насадишь на нож, и вот тогда уж точно во главе егерской службы свободное место появится. По причине внезапной трагической кончины бедняги главного егеря.

— Сколько раз тебя сегодня стервой называли, не напомнишь? Ты говорила, да я запамятовал. Два раза или три? Что-то маловато для одного дня. Впрочем, день еще далеко не окончен…

— Ох, и отчего мне так не везет в личной жизни? — искренне подосадовала я. — Как только на моем нелегком жизненном пути встречается интересный мужчина, так он отчего-то рад даже убить меня, лишь бы больше никогда не видеть!

— Нет, ну надо же, и меня точно такое же желание появилось! — съехидничал мужчина, но уже не так зло. Видно, оттаивает потихоньку. Даже улыбаться стал и смотрит далеко не так сердито. — Причем оно возникло у меня почти сразу же после того, как тебя увидел!

— А у меня, признаюсь, несколько иное на уме появилось. Куда более душевное… Ладно, парень, хватит злиться на меня. Давай о деле. Выслушай меня, Я прошу тебя передать письмо начальнику тайной стражи. Дело очень важное.

— И что дальше?

— Все.

— Прости, я не понял… Так что же, ты для этого сюда и заявилась? Чтоб попросить меня передать письмо?!

— Да уж не для того, чтоб остаться с тобой наедине. Слишком нелюбезно гостей встречаешь. Повторяю: прошу тебя передать письмо. Причем незамедлительно. Именно это я и пытаюсь втолковать тебе, да все никак не получается. Не знаю, как звать начальника тайной стражи, но письмо ему надо доставить срочно. Это дело государственной важности. Если у него появятся сомнения в правдивости того, что написано в письме, то до вечера вполне сможет кое — что проверить. Именно оттого мне и пришлось побеспокоить тебя, красавец. Ваши службы, говорят, работают вместе, рука об руку… Не понимаю, что здесь смешного?..

Мужчина смеялся. Причем веселился он от всей души. Кажется, он разрешил для себя какой-то ранее непонятный ему вопрос, причем с забавным и неожиданным ответом. Да с чего это его так смех разбирает? Сегодня с таким поведением встречаюсь уже во второй раз…

В дверь снаружи снова осторожно постучали, а затем стук усилился. Видно, охраннику что-то не понравилось.

— Да погоди ты барабанить! Утихомирься! Не ясно разве, что нам не до тебя? — рявкнула я, не поворачивая головы. — Мы заняты! Подождешь еще немного! Неужели самому не понятно?

Мужчина продолжал смеяться. Мне даже пришлось чуть ослабить давление на клинок — еще уколю ненароком. Чуть успокоившись, егерь сказал мне, все еще посмеиваясь:

— Да не шуми ты так! Напугаешь еще своим рычанием бедного парня у дверей! Так, говоришь, нам не до него?.. Он и так неизвестно что подумал, глядя на нас! Уморила! Знаешь, впервые в жизни меня просят быть кем-то вроде посыльного… Может, еще и на словах попросишь что передать? Забавно, забери тебя навек Темные Небеса! А, впрочем, давай, говори, пока я добрый! Уж так и быть, уважу тебя! Нечасто меня так веселят!

А почему бы и нет? Меня задел смех мужчины. Не знаю, что пришло ему в голову, но следует вернуть его на нашу грешную землю.

— Еще передайте начальнику тайной стражи: пусть он серьезно отнесется к тому, что написано в письме. Такими вещами не шутят! Да и Правитель не простит, если он проворонит заговор.

— Милая, у тебя с головой все в порядке? Судя по всему, что ты со мной делала, я в этом не уверен. С какой стати подобная чушь взбрела тебе на ум? Какой заговор?

На секунду я заколебалась, сказать, или нет? А, впрочем, я ничего не теряю, если скажу кое — что без меры развеселившемуся красавцу. Уж очень его смех разбирает! Судя по всему, красавец всерьез не воспринимает ни меня, ни того, что я ему сказала. В конце концов, надо же и главному егерю знать, что не все гладко в нашей столице.

— Еще передайте ему, начальнику тайной стражи, что сегодняшняя помолвка не должна состояться ни в коем случае. Тот человек, которого все принимают за принца, на самом деле создание колдунов Нерга. Настоящего принца похитили по дороге сюда. Ему удалось бежать, и сейчас он тайно находится здесь, в столице, безуспешно пытаясь пробиться к Правителю. Подумайте, что произойдет, если состоится эта помолвка? Или (не допусти того Пресветлые Небеса!), бракосочетание! Последствия представляете?

Мужчина уже не смеялся. Даже оттенка улыбки не было в его глазах. Это снова был тот жесткий, нелюбезный человек, который встретил меня на пороге комнаты. Несколько секунд он молчал, затем резко сказал:

— Да убери ты этот дурацкий кинжал! Хватит, поиграла в опасные игрушки. Это уже не смешно! Дай мне встать. Обещаю, что не буду пытаться тебя задержать. А кинжал верни назад. И прошу извинить, что бросил его в тебя.

Без особой охоты я отпустила мужчину. Мы с ним поднялись с пола одновременно. Я, чуть отступив от красавца, запустила кинжал под кровать — потом сам достанет, руки не отвалятся. Отдавать оружие в руки этого слишком шустрого человека мне не хотелось — мало ли что можно от него ожидать! Вместо этого прихватила с пола упавший узкий кожаный ремень — так, на всякий случай… И заодно, по-прежнему не сводя с мужчины глаз, достала письмо и положила его на стол — пусть господин главный егерь заберет его чуть позже. Мы стояли напротив друг друга, как два бойца на арене, следя друг за другом. Наконец мужчина, поправляя на себе смятую одежду, холодно бросил мне:

— То, что ты сейчас сказала — это полный бред! Где хоть одно доказательство? Сказать можно все, что угодно. Одни слова, без подтверждения ничего не значат. Это ветер, который может нашептать что угодно, и улететь, не оставив следа… А тебя я вообще не знаю. Даже не имею представления, кто ты такая, и отчего рассказываешь мне эти невероятные сказки. Родственница княгини Айберте — для меня это далеко не лучшая рекомендация.

— Хорошо, — после секундной заминки вздохнула я. — Похищение и подмена произошли в замке барона Аорна, где свадебный поезд принца остановился на ночлег. Пусть тайная стража подсуетится, поспрашивает…

— Меня интересуют все подробности из того, что я только что услышал! — повысил голос красавец. — И немедленно!

— Нечего на меня кричать! Я не на допросе, а вы не дознаватель! К тому же вы мне не верите! Вот пусть ваш друг из тайной стражи проверит мои слова. Все детали произошедшего — в письме на столе. Если правдой является то, что говорят о начальнике тайной стражи, то он раскопает все и с подробностями. Впрочем, со дня на день к вам должны придти и сообщения из Харнлонгра со срочной просьбой отложить помолвку в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Сведения о происшедшем в замке барона Аорна уже должны были дойти и туда…

— Надо же, чешешь, как по писаному! И все — таки тебя ко мне подослали… Интересно, кто… Сейчас поедешь со мной.

— Могу узнать, куда?

— Туда, где мы можем спокойно поговорить, не размахивая друг перед другом оружием. Очень уж необычные вещи ты мне рассказываешь, слушать интересно. Заодно и письмо сама передашь тому, кому оно и было предназначено. Я, знаешь ли, как-то не привык к роли посыльного.

— Ничего, все когда-то бывает в первый раз. И не стоит подозревать меня непонятно в каких грехах. Тем более что ты неизвестно с чего на меня окрысился. И знаешь что, дорогуша, давай-ка распрощаемся друг с другом подобру-поздорову, пока у нас до очередного кидания ножиков друг в друга дело не дошло! И не пытайся меня задержать — руки обломаю!

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать? — взбеленился мужчина — Стой! Я приказываю! Сейчас ты замолчишь и поедешь со мной.

— А как же с обещанием меня не задерживать?

— Иногда бывают такие обстоятельства, что приходится нарушать данное слово. И перестань злить меня своим упрямством.

— Чихала я на твои приказы, красавчик. И на крики тоже.

— Что — о?!

— Беру с тебя пример. Ты слова не держишь, ну, и я тебе не подчиняюсь.

— Эй, Трей, — крикнул мужчина, — открывай дверь! И заходи сюда!

Так, чего-то вроде этого я и опасалась! Впрочем, с самого начала было ясно, что через дверь мне выйти не дадут. Хорошо еще, что ремень с пола подобрала. Еще по дороге в Стольград Вен, от нечего делать, показывал обозникам, как пользоваться ремнем, чтоб остановить противника на несколько секунд. Иногда случается так, что очень важно выгадать хоть бы короткие мгновения. Многие пытались повторить этот простенький прием, и почти у всех он получался. Тогда же ему научилась и я.

Не говоря ни слова, я захлестнула свободный конец ремня на руке у егеря, так, чтоб тонкая полоска ремня обвила его руку несколько раз. Второй конец ремня моментально перехлестнула на перекладине спинки кровати, также обвив и ее. Тут главное — внезапность, именно она дает преимущество. Освободиться от ремня очень просто, но, как минимум, на это требуется от трех до десяти секунд, часто спасительных для одного из противников. Хорошо бы еще моментально стянуть между собой оба конца ремня, да вот только на это времени совсем не было, тем более что в дверном замке уже проворачивался ключ.

Подскочила к пока еще закрытой двери, выхватывая из кармана тот ключ, который сама же сунула туда. Дверь в комнате была установлена так, что открывалась не внутрь, а наружу, в сторону коридора. И зазор небольшой имелся между дверью и косяком. Вот в этот зазор я и забила с размаха ключ, застопорив им открывающуюся дверь. Так, еще несколько секунд выиграла…

Сбив по пути стул, подскочила к окну. Оно уже было приоткрыто из-за жары, так что распахнулось сразу, стоило только чуть посильнее толкнуть рамы. Хм, хотя и второй этаж, но довольно высоко. Однако делать нечего — надо прыгать! Оглянулась: дверь стала дрожать под ударами — охранник, почувствовав, что дверь не открывается, стал ее выбивать, а красавец зло скидывал с руки последние петли ремня. Ну, дверь долго не продержится, вылетит через несколько секунд.

— Вот и верь после этого мужским обещаниям! — печально вздохнула я и прыгнула в распахнутое настежь окно, молясь всем светлым богам, чтоб ничего себе не сломать, или не подвернуть ногу при ударе о землю.

Повезло. Приземлилась удачно, набок, перекатившись по земле чуть ли не прямо под ноги группки сплетничающих женщин.

— Бабоньки, не пугайтесь, — сказала я растерявшимся женщинам, поднимаясь с земли. — Муженек что-то заподозрил, в комнату стал ломиться, а там с сердечным дружком была. Вот и пришлось через окно удирать, выхода другого не было! Иначе убил бы, не сомневаюсь!

— Да как же ты сейчас домой покажешься? — ахнула одна из них. — Муж же тебя прибьет, как только увидит!

— Пусть сначала докажет, что это именно я там была! Сами знаете: не пойман — не вор!

— А как же дружок твой? Они ж там с твоим мужем сейчас поубивают друг друга! Вон, слышишь, уже шумят! — и все дружно задрали головы вверх. В покинутой мной комнате что — то загрохотало… Похоже, что дверь рухнула — не иначе, выбил ее охранник.

— Подумаешь, велика беда! Нового приятеля найду, или другого мужа себе пригляжу, побогаче да не такого ревнивого! Это ж не задача! Мужиков на мой век хватит…

— Вот стерва! — с нескрываемой завистью вздохнула одна из женщин, под молчаливое одобрение остальных. О, Пресветлые Небеса, что за день у меня такой сегодня? И эти туда же! Они все что, сговорились между собой?

— Простите, бабы, убегаю, а то, если он меня сейчас поймает, то точно убьет! — крикнула я, припустив по улице изо всех сил. Вслед мне раздался доносящийся из открытого окна крик светловолосого охранника:

— Стой! Остановись, я сказал!

Ага, уже стою смирно, и лапки кверху подняла! Неужто всерьез на это рассчитываешь? Насмешил! Не для того я убегаю, чтоб по первому твоему окрику остановиться. Только бы охранник вслед за мной не прыгнул! Если догонит, то мне плохо придется! Пожалуй что с ним мне не справиться! Повяжет меня, как куренка…

Но, хвала Пресветлым Небесам, охранник за мной не побежал. Не решился оставить хозяина одного, без охраны. Вот если б охранников было двое — то конечно, один бы остался, а второй точно не дал бы мне уйти. Гнался б, пока не поймал! Впредь, егерь, тебе наука — не скупись на охрану. Или же с бабами по постоялым дворам не шляйся — жизнь куда спокойней будет!

Пробежав несколько стоящих рядом домов, и вернув за угол, я сбавила шаг. Погони за мной не наблюдалось, но, тем не менее, следовало убираться отсюда как можно быстрее, и как можно дальше. И где-то неподалеку должен находиться Вен с Райсой… Но в какую сторону мне следует идти? Столицы я совсем не знаю, и заблудиться в лабиринте улиц мне ничего не стоит.

Однако и тут повезло: когда обошла дом (за который свернула, убегая), то снова оказалась на той же самой улице, где находился постоялый двор, и откуда я только что едва унесла ноги. А вон там и наша телега стоит. Правда, и от постоялого двора, и от телеги я находилась далековато. Отступив в тень пыльных деревьев, растущих вдоль заборов, я прикидывала, как бы мне привлечь к себе внимание Вена. Подходить к ним мне сейчас рискованно. Больше всего я опасалась, что Вен, услышав шум на постоялом дворе, кинется внутрь. Если, конечно, он уже не там…

— Ребята, хотите заработать? — спросила я находящуюся поблизости стайку оборванных мальчишек, и подкинула на ладони серебряную монету.

— А что надо? — настороженно спросил самый старший из них, мальчишка лет тринадцати, жадно глядя на блестящую монету.

— Видите, вон там, неподалеку, стоит телега с поклажей? Около нее еще двое людей — мужчина и женщина. Если кто из вас сейчас быстро слетает туда, и скажет мужчине, что я жду его здесь, то, кроме этой, получит еще одну серебряную монету.

— А не врешь?

— А пока ты спрашиваешь, время идет. Если сейчас же туда не побежите, вместо второй серебряной монеты получите медную.

— Лады!

По кивку мальчишки один из стайки сорвался с места и побежал по направлению к постоялому двору. И надо же такому случиться: именно в это же время от нашей телеги по направлению к постоялому двору отошел Вен. Ой, беда, он же за мной отправился! Не успеет мальчишка до него добежать!

— Значит, так! — почти крикнула я, сунув вторую монету в протянутую грязную руку. — Видите, мужик от телеги отошел? Вон тот, в серой рубахе! Если успеете добежать до него, пока он не успел зайти на постоялый двор, и сказать ему, чтоб не заходил туда, а сразу ехал ко мне, то вдобавок получите еще и золотую монету! Быстро!

Переспрашивать мальчишки не стали. Второй из стайки рванул в нужном направлении так быстро, что только пятки засверкали. Успеет добежать, или нет? Если не успеет, то придется мне возвращаться на постоялый двор, откуда только что с таки шумом удрала, вытаскивать Вена, а уж дальше будь что будет… Я молила Пресветлые Небеса лишь о том, чтоб мальчишка успел добежать до Вена. Прежде чем он туда зайдет…. Рядом возбужденно шумели мальчишки — тоже мне, забаву себе нашли, суслики чумазые…

Мальчишка успел. Он остановил Вена чуть ли не в шаге от дверей. Со своего места я видела, как, переговорив с парнишкой, Вен оглянулся, и заметил меня, махнувшую ему рукой. После Вен похлопал парнишку по плечу и, развернувшись, направился к нашей телеге.

— Успел, успел! — прыгали мальчишки возле меня. У меня тоже было желание поскакать вместе с ними, да только как такое зрелище будет выглядеть со стороны?! Без сомнения, привлечет внимание… Вместо этого я от радости выдала ребятам две золотые монеты вместо одной. Заслужили, против этого ничего не скажешь!

— Ты, хозяйка, запомни вот что: если у тебя снова появится нужда еще что сделать, или там сбегать куда по делам, то подходи сюда — стараясь казаться взрослее, сказал мне мальчишка, пряча деньги. — Мы всегда здесь. Хорошим господам служить рады.

— Спасибо, учту на будущее — не удержавшись, я потрепала парнишку по лохматой шевелюре. — Еще встретимся, чудушко немытое.

— А че уж так сразу и немытое… — обиженно побурчал мальчишка. — Мы вчера в речке купались… Честно.

— Все, — улыбнулась я, — беру свои слова назад. Ты милое и доброе чудушко, которое мне очень понравилось. Возьми еще серебряную монету, мыла купите, да помойтесь как следует. Будешь еще симпатичней…

— Ты, это, хозяйка… Ты не по делу… Ты просто так приходи…

Эх, дети, дети… Чувствуется, не хватает вам материнской ласки… К любому потянетесь, кто к вам не со злом подойдет…

В телегу я села лишь через пару улиц. До того долго шла рядом, то и дело оглядываясь по сторонам. За нами, кажется, кто не следил. И Райса, и Вен — оба казались взволнованными.

— Ну, Лия, все! Больше одна никуда не пойдешь! Хватит! Нагулялась в одиночку! — Вен просто кипел, не стесняясь присутствия Райсы. — И мы тоже хороши! Посылаем тебя везде, где можно, и где нельзя! И оправдываемся тем, что делаем это от нужды великой! А надо бы махнуть на все рукой, а самим ходить, не заставляя тебя совать свою голову куда не надо! Я чуть с ума не сошел от волнения! Знал бы, что такой шум поднимется, ни за что бы тебя одну не отпустил! Что там стряслось?

— Давай чуть позже расскажу. А насчет меня ты не прав. Сам же знаешь — таким, как я, риск необходим. Для крепкого здоровья.

— Зато я с тобой последнее здоровье растеряю…

Как оказалось, Вен уже давно рвался пойти на постоялый двор мне на выручку, еще с того времени, как услышал шум внутри здания. Ни он, ни Райса, естественно, не знали, в чем причина переполоха, но не без оснований предполагали, что в этом могу быть замешана я. Это именно Райса уговорила Вена немного подождать, не кидаться на постоялый двор сломя голову — мало ли что, мол, еще может произойти! Спасибо ей за это! А не то, войди туда Вен, да (не приведи того Всеблагой) столкнись лицом к лицу с кем — либо из знакомых — и кто знает, чем бы дело закончилось?! О письме Вен меня расспрашивать не стал, об этом можно и дома поговорить! Я опять закутала голову в платок, и прилегла на мешки. Еще подремать, что — ли?

Так потихоньку мы и добрались до нашей тихой улицы. Готова спорить на что угодно, что Дан уже не отходит от окна, места себе не находит. Наверное, уже не раз ругал себя за идею послать нас с письмами.

Пока закрывали ворота, пока ребята разгружали телегу, распрягали лошадей и перетаскивали мешки и корзины в дом, я сбегала наверх, в свою комнату и переоделась, помянув при этом весьма плохим словом красавца. Рубашку теперь надо чинить, и узор на ней подправлять — острый кинжал был у мужика, серьезное оружие. Ну, если так дело пойдет дальше, то из привезенной одежды я много не продам — самой скоро носить будет нечего!

Чуть позже, когда наша троица собралась вместе, я рассказала жадно слушавшим меня ребятам о том, каким образом умудрилась отправить письма. Я оставалось лишь тешить себя надеждой, что они дойдут до тех, кому предназначались.

— Ну, насчет церемониймейстера, барона Деннеже, согласен — предназначенное ему письмо, думаю, он уже получил. Бедный барон, — усмехнулся Дан. — Он же сейчас не есть, не пить не может! В его тихий, размеренный мирок вместе с посыльным из лавки влетело нечто непонятное, и он никак не может найти себе места. Ломает сейчас бедную голову над вопросом, что бы оно, это письмо, значило. Бедняга, ему предстоит тяжелый день.

— А если он сейчас с этим письмом к так называемому принцу пойдет? — задала я давно мучавший меня вопрос. — Ну, чтоб выяснить, не его ли это глупая шутка?

— Никогда. Барон — царедворец до мозга костей, знает правила игры, и ни в коем случае не подойдет с подобным вопросом к принцу. Мы с Веном, каюсь, любили веселые розыгрыши, пару раз от нас доставалось и невозмутимому барону. Но никогда, даже в самых дерзких шутках, мы не выходили за пределы дозволенного. А это письмо никак не укладывается даже в самые лояльные рамки снисходительного отношения к юношеским проказам. Написать такое в чужой стране, перед собственной помолвкой — нет, я такого сделать никак не мог. Барон Даннеже слишком давно и хорошо меня знает, чтоб махнуть рукой на это послание.

— А второй? Капитан… как — то бишь его?.. забыла имя, капитан тоже, считаю, уже получил твое послание. Думается, лейтенант… вот незадача, и его не помню, как звать! — лейтенант, как мне кажется, не обманет — передаст письмо по назначению. Во всяком случае, меня в этом он клятвенно заверял.

— Лейтенант Дейнрак — усмехнулся Вен. — Ну, этот слово сдержит. Особенно если его о чем-то просила красивая женщина. Это у них, у горцев, в крови. В лепешку для нее разобьется! А уж письмо от подружки приятелю передать втайне от жены — святое дело!

— Капитан Сайвигилл. — протянул Дан. — Вообще-то о нем я ничего плохого сказать не могу. Посмотрим, что будет дальше. Видишь ли, Лия, дело в том, что я сейчас вообще опасаюсь доверять хоть кому-то из своего окружения! А за капитана Вен ручается. Ну, с ним Вен поговорит ночью. Капитан обязательно придет, особенно если сорвется помолвка. Даже если (не приведи того Всеблагой!) и не сорвется, то все равно придет. Помимо того, что мы с ним находимся в хороших отношениях, он, вдобавок ко всему, такой же царедворец, как и барон. При дворе, чтоб ты знала, Лия, нос по ветру хорошо держат.

— Не стоит так о нем! — вступился за приятеля Вен. — Капитан всегда был честным человеком. Он не из тех, кто предает!

— Хотелось бы и мне разделить твою уверенность. Будем надеяться, что в нем мы не ошиблись. Меня куда больше озадачило поведение егеря. Вот с ним у нас может быть прокол… Судя по твоему рассказу, Лия, я далеко не уверен в том, что он сделает то, о чем ты его просила.

— Я тоже в этом не уверена. Он был так зол на меня, что, будь его воля, сам прибил бы на месте, без помощи охраны.

— Насколько я его помню, раньше этот человек вел себя совершенно иначе. Когда нас, еще в Харнлонгре, представляли друг другу, то он произвел на меня довольно приятное впечатление. Впрочем, наше знакомство было слишком кратким.

— Меня тоже удивило его отношение к Лие — подтвердил Вен. — Я еще и оттого решился послать Лию к егерю, что был полностью уверен в ее безопасности. А в итоге мы получили шум до небес! Этому я пока не могу дать никакого объяснения. Вернее, могу, но только оно будет не очень благоприятным для нас. Неужели главный егерь тоже участвует в заговоре, и Лия нагрянула к нему в один из тех опасных моментов, когда необходимо пресечь в корне даже возможность появления случайного свидетеля? А что, это похоже на правду! Плохо, если так! Обычно уже только один вид симпатичной мордашки вызывает у этого страшилы стремление пустить в ход все, (как это ни странно звучит при такой-то роже!), имеющееся у него немалое обаяние, очаровать очередную красотку, и так сказать, присоединить ее к коллекции побежденных им дам. А тут наблюдаем и бросание кинжалами, и полное неприятие очень красивой женщины, и недремлющий охранник у дверей! Странно. С такой стороны я его не знал! Тот охранник главного егеря, которого я видел в Халонгре, куда больше смахивал на его старшего друга-приятеля, чем на сурового стража, который положен по должности. Ну, хоть убейте, да только такое поведение никак не похоже на человека, которого я знаю! Хотя люди со временем меняются, но не настолько же!

— Н-да, — устало потер виски Дан, — если выяснится, что еще и егерская служба в этом деле замешана… Тогда плохо! Очень плохо! Для нас.

— Скажи прямо: не просто плохо, а хреново! Ну, если так, то я этому невзрачному коротышке нос отрежу! Чтоб на будущее знал, в какие игры можно играть, а от каких лучше держаться подальше! Он нам тогда, еще тогда, в Харнлонгре, все талдычил, что эта здоровенная картошка на его лице — их семейная фамильная черта, переходящая из поколения в поколение. Хоть в чем-то за Лию поквитаюсь!

— Это ты о ком говоришь? — не поняла я. — Кому и что резать собрался?

— Я все о нем же — о главном егере? Надеюсь, он тебя не успел очаровать настолько, что ты ждешь, не дождешься еще раз увидеть его черные глаза?

— Погоди, Вен, ты что-то путаешь! Нос у него обычный, никакой картошки на его лице я не заметила. И глаза у егеря серо — голубые, а уж никак не черные! И я с вами не согласна насчет внешности главного егеря: на мой вкус, это очень и очень привлекательный человек.

В комнатке повисло недоуменное молчание. Только было слышно, как за стенами дома шумели работающие с деревом столяры, как на улице перекликались голоса возниц, как стучали по дороге колесами проезжающие телеги. Рядом с открытым окошком пролетела стая голубей. От тишины на чердаке мне стало не по себе. Ребята тоже обменялись растерянными взглядами. Я ничего не понимала. Мы что, о разных людях говорим? Наконец, молчание нарушил Вен:

— Как выглядел этот человек? Тот, с кем ты разговаривала на постоялом дворе. Я говорю о главном егере.

— Среднего роста, немногим выше меня, подтянутый, внешне очень интересный человек. Про его глаза и нос я уже говорила. Возраст… Ну, где-то до пятидесяти лет. Густые темные волосы с проседью. Как будто инеем прихвачены… Очень красиво. Вам это хоть кого-то напоминает?

Секундное молчание, затем Дан буквально выпалил:

— А вот здесь, на левом виске, у того мужчины был небольшой шрам?

— Не обратила внимания. Впрочем, волосы у него были растрепаны, прикрывали лоб…

Молодые люди смотрели друг на друга весьма озадаченно. Затем заговорили между собой все на том же своем гортанном языке. В этот раз обижаться я не стала — они и так сейчас мне пояснят, в чем дело. Но те и не думали останавливаться, только все больше распалялись. Наконец Вен покачал головой:

— Нет. Ты меня не убедил. Не верю. Этого просто не может быть. И что он там делал, на этом постоялом дворе?

— Вам ли это не знать, дорогой граф! Не стоит задавать вопросов, ответ на которые вам известен не хуже меня. Всем знают, что его жена полгода назад перенесла тяжелейший сердечный приступ и по-настоящему все еще не поправилась. А он, и верно, мужик красивый, возраст его не портит. Наоборот, придает некий пикантный шарм. Так что у него наверняка нет отбоя от очаровательных дам, желающих оказать ему… некую любезность. А такой постоялый двор — лучшее место для встреч, о которых не стоит знать жене…

— Это все так… И все — же я не верю. Слишком невероятное стечение обстоятельств. Хотя для нас подобное было бы слишком удачно.

— О ком идет речь? — не выдержала я.

— Вот схожу вечером на встречу с капитаном — тогда скажу. Пока мы тебе ничего говорить не будем. Если ошибаемся, то хоть потом в этом не стыдно будет признаться. Иначе можем оказаться в положении полных идиотов.

— Ладно, не возражаю, — пожала я плечами. — Тогда хоть просветите меня, как на самом деле выглядит главный егерь. Чтоб в будущем не ошибиться. Мало ли что…

— Он невысок ростом, ниже тебя почти на полголовы, щуплый. Черные глаза, довольно редкие волосы, на редкость некрасивое лицо. Очень крупный нос. Вместе с тем очень умен и весьма обаятелен.

— Погодите… Это же был совсем другой человек! Ну, тот, с кем я говорила на постоялом дворе! Кто же это был, такой прыткий? Вы догадываетесь, правда?

— Можем только предположить… Думаю, вечером будем знать точно. Тогда и тебе скажем. Хорошо?

— А что мне еще остается делать? Только соглашаться!

Глава 9

— Мама, а кто такой эрбат?

Девочка задала этот вопрос, когда мы все видели за ужином. Стол, как всегда у Райсы, был завален всякими вкусностями, приготовленными так, что хоть пальчики облизывай. Ну, мы и уплетали так, что за ушами трещало. Как всегда, нам было хорошо и спокойно под сенью этого бедного домика. Вен опять был в центре внимания, и только что рассказал нам смешную историю из своего детства. Мы только закончили вытирать слезы от смеха, как прозвучал этот детский вопрос, и в туже секунду в комнате возникла напряженная тишина.

— Дая, перестань! Зачем тебе это знать? — растерялась Райса.

Забыла сказать, что дочку Райсы тоже звали Дая, как и мою сестрицу. Правда, девочку я называла полным именем — Даян. Ласковый, непосредственный ребенок, очень похожий на ту добрую малышку, какой сестрица была в детстве. Меньше всего я ожидала услышать от нее вопрос об эрбате.

— Но мне интересно! Днем к нам приходила тетушка Кей. Она сказала, что на этой неделе в городе поймали уже второго эрбата. А когда я спросила ее, кто это такой, то она сказала — сумасшедший. Но я знаю, что тетушка приврать любит, и не всегда говорит правду. Она, когда не знает ответа, всегда придумывает что — нибудь из своей головы. Мама, ты же помнишь, тетушка нас уже несколько раз обманывала. Вот я и хочу узнать, кто это такой — эрбат, и за что их ловят? Если это сумасшедший, то почему он ходит по улицам, а не сидит дома под замком?

Хороший вопрос! Иногда детки такое спросят, что не сразу сумеешь правильно ответить. Самое интересное в том, что все вокруг сидят, уткнулись в тарелки, и не знают, что сказать. А ведь, действительно, днем у Райсы была гостья. Я-то после обеда решила вздремнуть, так что ее приход проворонила. Насколько я поняла, это была соседка, которая приметила, что в тихом домике по соседству появились незнакомые люди и, не в силах сдержать любопытство, заскочила как бы по делу. Ну, я спала, Дан не спускался с чердака, так что все внимание нежданной гостьи было сосредоточено на красавце Вене, который в то время сидел на кухне, и, как обычно, был обезоруживающе хорош. Соседку, как сказала мне Райса, еле выпроводили, никак уходить не желала. Как бы завтра не вздумала вновь подойти… А на детский вопрос об эрбате, судя по всему, придется отвечать мне.

— Даян, тетушка не совсем права. Здесь несколько иной случай. В двух словах этого не расскажешь. Впрочем, если тебе это действительно хочется знать… Я попытаюсь объяснить тебе, кто это такой — эрбат, а если скажу что не так, то остальные меня поправят. Я ведь тоже об этом не очень хорошо знаю. Согласны?

Окружающие дружно закивали головами, отводя глаза в сторону. Я их понимаю, никому не хочется обижать человека, рассказывая о нем такое, что тому никогда бы не хотелось услышать.

— Хотя, возможно, тебе еще рано знать о таких вещах. Может, твоя мама не одобрит того, что я могу тебе сказать? Видишь ли, девочка, в этом мире очень много зла, и не все, что в нем происходит, предназначено для детских ушей.

— Ну, Лия, ну, пожалуйста, ну расскажи! Мама, ты ведь не против?

Райса лишь неопределенно пожала плечами, не глядя на меня.

— Рано или поздно, но знать о таких вещах надо… Расскажи. Я не возражаю.

— Видишь ли, Даян, я и сама не так давно точно узнала, что означает это слово — эрбат, и кто они такие… Нет, слышать я о них и раньше слышала, то так же, как и ты, краем уха. Где-то, кто-то, что-то скажет… Впрочем, тут следует начать издалека. А эта история берет начало много веков тому назад, неизвестно в какой из южных стран…

— Тут я тебя поправлю — вздохнул Дан, — Уже доказано, что это все началось именно в Нерге, стране колдунов. Только извращенный ум темных магов мог придумать нечто подобное.

— Согласна. Так вот, вначале кому-то из этой темной братии пришла в голову хорошая, как они считали, идея: облегчить жизнь множеству бедных семей. Дело в том, что большинство южных стран славится многодетными семьями. Иметь в одной семье пятнадцать — двадцать детей считается нормой. С одной стороны дети — это благодать Небес. А с другой стороны… Только представь себе, как невероятно сложно вырастить, накормить, одеть, обуть такое семейство! Часто родители в столь многодетных семьях бились день и ночь, да все никак из нужды вырваться не могли. Наверное, от такого количества детей в семье и отношение к ним не столь трепетное: у родителей просто не хватает на всех ни времени, ни сил. Доходило до того, что сами же родители продавали детей, или даже выгоняли наиболее слабых или болезненных из дома для того, чтоб суметь вырастить остальных! А если умирал кто из родителей, то судьба осиротевших детей была совсем страшной. В лучшем случае они жили на положении слуг у родственников. Остальных, опять — таки, или продавали в рабство, или же их просто-напросто выгоняли из дома. Выживайте, как хотите!

— Ой! — прижала руки к щекам Дая.

— Вот именно тогда одним из могучих колдунов (да не вырвется он никогда из самых страшных закоулков Бездны!), и был изобретен особый ритуал, или обряд (или как там его назвать — не знаю), под названием эценбат. Как мне сказали, в переводе с древнего языка это слово означает "подчинение". Темное братство сочло, что для многодетных семей это является наилучшим выходом из положения.

— Вообще-то правильный перевод означает "полное подчинение" — бросил Вен.

— Это слово, оно какое-то неприятное… — вздохнула Даян.

— Суть этого слова куда хуже. В сотни раз. В семье родителями добровольно отбирается один из детей, желательно самый крепкий и здоровый. После этого темные жрецы проводят над ним этот обряд — эценбат, от чего у того в корне меняется как психика, так и отношение к жизни. Он становится тихим, безответным человеком со сломанной волей, у которого в жизни только одна цель, одно стремление — работа на свою семью. И только одно желание — чтоб на него не сердились. Такого человека называют батт — домашний раб. Это замкнутые, молчаливые, трудолюбивые сверх всякой меры люди, почти не знающие усталости. Они работают практически без отдыха день и ночь, чуть ли не до полного изнеможения, причем остальные члены семьи обязаны жестко, если не сказать, жестоко, с ними обращаться. Суровость по отношению к баттам заложена в самом обряде: чем хуже с ними обращаться, тем лучше они будут работать, тем более что для сна баттам хватает двух — трех часов в день. Впрочем, если потребуется, они могут не спать по нескольку дней подряд. Если баттов обучить какой-то работе — например, кузнечному делу, или гончарному, то они очень часто достигают в нем редкого мастерства. А в целом батт представляет собой забитое, безвольное существо, которым помыкают все, кому не лень. Одним словом — раб.

— Ужас!

— Кстати, тут очень важна одна вещь: превратить человека в батта могут только люди одной с тобой крови: отец, мать, бабка с дедом, ближайшие родственники… Доходило до того, что в одной семье бывало по нескольку баттов одновременно, правда, они все были разного возраста. К бесплатным и умелым рукам быстро привыкаешь, а их родителям с возрастом без помощи баттов уже невозможно обходиться.

— А зачем в одной семье так много рабов? К тому же это их родные дети!

— Чтобы остальным жилось легче. Но самое ужасное не в этом. Одна из основных причин того, что во многих семьях имелось по нескольку баттов, состоит в другом. Увы, но каждый из тех бедолаг, кого подвергли обряду превращения из человека в батта, живет только до тридцати лет, и не более того. Это предельный возраст их жизни. За все века не было ни одного случая, чтоб батт прожил хоть на полгода дольше того предельного возраста. Самое большее, что им было отпущено — пара месяцев после тридцатилетия. С чем это связано, в чем причина их столь короткой жизни — об этом не знает никто. Говорят, над решением этого вопроса бились многие колдуны, да все без толку. Так вот, об баттах… Считается, что за все годы их тяжелой, обездоленной жизни, за все понесенные унижения им дана малая, но награда: они все тихо и без мучений умирают во сне. И вот представь себе: за многие годы жизни батта в их семье все родственники привыкли к лишним рабочим рукам в хозяйстве, к постоянной помощи, к тому, что в семье имеются безотказные рабочие руки… И вдруг все, помощи не стало! Умер главный работник, незаменимый помощник в хозяйстве. Мириться с этим и безропотно принять случившееся очень сложно, почти невозможно, особенно для тех, кто без этой постоянных рабочих рук уже никак не может обойтись! Вот оттого-то во многих семьях имелось по четыре — пять человек, с разницей в возрасте в несколько лет, подвергнутых обряду эценбата…

— Но зачем?

— Чтоб после смерти одного всегда бы имелся другой работник, если можно так выразиться, ему на смену… К бессловесным рабам привыкаешь, начинаешь относиться к ним, как к мебели…

— Да как они так могут поступать?!

— Могут, как видишь. Тем более что в начале его применения эценбат подавался как решение всех бед: пожертвовать одним ребенком ради блага остальных. Кстати, за века этот обряд (или ритуал), как раковая опухоль, настолько широко распространился и укоренился среди многих южных стран, что с ним были вынуждены начать бороться даже Правители этих самых стран. Эценбат стал принимать уж слишком уродливые формы. Доходило до того, что некоторые так называемые родители превращали в подобных бессловесных созданий почти каждого из рождающихся у них детей просто для того, чтоб самим жить без нужды, не работая, хозяином и господином в своем маленьком мирке. Я уж не говорю о том, что раб — батт ценился на рынке выше обычного раба, потому что проку в хозяйстве от него не в пример больше. Проще говоря, находились и такие уроды, что стали специально превращать своих детей в баттов ради выгодной продажи. Доходило до того, что даже родственники воровали друг у друга детей… За несколько сотен лет после того, как был изобретен этот жуткий обряд эценбат, он сумел очень сильно ослабить те страны, где его применяли.

— А отчего?

— Суди сама. Самые здоровые и крепкие дети отбирались для превращения их в баттов — никому не нужен слабый или больной работник. Причем таких здоровых детей отбиралось почти в каждой семье по нескольку человек. Однако не каждый ребенок может вынести этот ритуал. Из каждых десяти — пятнадцати человек, подвергаемых этому обряду, один — два умирают сразу после него. А все остальные батты, повзрослев и достигнув тридцати лет, умирали бездетными — у тех, кто подвергся обряду эценбата, никогда не бывает детей. Как следствие, медленно, но верно, население в этих странах стало сокращаться, да и сам народ, если можно так выразиться, стал мельчать, вырождаться. Постепенно хирели ремесла, приходили в упадок наука, искусство… Я уж не говорю про общее падение нравственных устоев, разрушение семейных ценностей, рост взаимной ненависти и неприязни даже среди близких людей. Количество человеческих трагедий просто не поддается исчислению. Зато буйно расцвело бродяжничество и бандитизм: как это не печально звучит, но часть детей, насмотревших на горькую и короткую жизнь баттов, бежала из родного дома куда глаза глядят, как только возникала угроза превращения в домашних рабов их самих. Но окончательно у Правителей кончилось терпение в отношении этого обряда лишь тогда, когда в один прекрасный момент они поняли, что едва — едва, и с великим трудом могут из числа своих подданных собрать армию, необходимую для самой простой обороны. Не хватало обычных людей. Зато баттов было столько, что из их числа легко можно было собрать не одну, а несколько армий. Да только не годятся они в солдаты — безвольные люди со сломанной психикой много не навоюют. Тогда повсеместно был издан указ, запрещающий иметь более одного батта в семье. Второго можно было заиметь лишь в случае смерти первого — и не иначе! А общее недовольство таким указом весьма жестко искоренялось. Конечно, сразу со всем этим было не справиться, но, тем не менее, со временем ситуацию переломили в лучшую сторону. Правда, не до конца. То, что прививалось веками, за десятилетия не исправишь. В общем, худо — бедно, но с этим борются, хотя полостью избавиться от эценбата не получается. Кое-где, все в тех же южных странах, по-прежнему считают невозможным в семьях обходиться без помощи батта.

Я замолчала. Даян сидела с широко открытыми глазами. Конечно, в некотором роде она воспринимает мой рассказ как страшную сказку. Ну и пусть…

— А дальше?

— Дальше… Видишь ли, девочка, человека до конца изучить невозможно. Да и люди все разные. К чему я это говорю? Все дело в том, что нередки случаи, когда батт выходит из повиновения. Он как бы скидывает с себя рабские цепи, перерождается в свободного человека, не скованного никакими страхами. Причем если это — выход батта из повиновения, с кем-то из них происходит, то уже навсегда.

— А отчего это случается?

— Никто не знает, как и отчего. Все люди разные, у каждого свой характер, своя психика… Ты видела когда-нибудь механические игрушки?

— Конечно! У наших соседей есть музыкальная шкатулка. Когда ее открываешь, она начинает играть веселую музыку. Эта шкатулка мне так нравится! Но она очень дорогая. Поэтому соседи ее только показывают, а в руки никому не дают — вдруг кто сломает ненароком!

— Вот и здесь так же. Работает тихий, забитый человек на благо своей семьи, к нему относятся, как к скотине, и вдруг что-то ломается в тщательно отлаженном механизме. Как в той музыкальной шкатулке… Можно сказать, нечто внутри человека внезапно разбивается вдрызг. Чаще всего это происходит от сильного нервного потрясения. За какой-то миг батт превращается в эрбата. На старинном языке это слово — эрбат означает "вышедший из повиновения", или, как там… Не знаю точный перевод.

— Это слово — эрбат имеет два значения, если делать более правильный перевод с древнего языка, — снова вступил в разговор Дан. — Первое, действительно, означает "вышедший из повиновения". Но более верное и правильное значение слова эрбат — "пленник дорог".

— Да. В одно мгновение человек будто скидывает с себя оковы, наложенные темным обрядом. Такое впечатление, что вместо этого рождается другой человек — свободный, бесстрашный, не обращающий внимания на законы и условности. Бывший раб, внезапно ставший эрбатом, словно наверстывает все то, что им было упущено за все годы прошлой жизни. Для таких людей становятся ненавистными как сам отчий дом, так и жизнь в нем, а вместе с тем и весь труд и вся та работа, которой они занимались раньше. Прежнее молчание сменяется дерзостью, почти полностью пропадает чувство страха, ими обуревает жажда странствий, и, не осознавая того, их притягивают к себе дороги. Эти люди без жалости бросают все — семью, работу, дом, и уходят бродить по свету. Отныне дороги и свобода для них куда важнее всего того, чем они занимались раньше. Да и было бы им что жалеть… Эрбаты маловосприимчивы к боли, их раны легко и быстро заживают, много быстрее, чем это происходит у обычного человека. Эти люди готовы ввязаться в любую заварушку, не могут жить без чувства опасности. Говоря грубо, от воздуха свободы им просто сносит башню. И в жизни у них отныне одно, но всепоглощающее желание — ходить о свету, путешествовать… Единственное, что им отныне хочется — это узнавать мир, бродить по ранее неведомым им местам.

— Так это хорошо! Пусть они идут себе, куда захотят! Неужели они этого не заслужили?

— К сожалению, хорошо далеко не все. За свое освобождение эрбаты очень дорого платят. Ведь то, что ломается в их душе, не проходит просто так, без последствий, причем страшных последствий. Если эрбат разозлится, или выйдет из себя, то на короткое время он становится страшен, совершенно неуправляем. Проще говоря, у эрбатов бывают периоды (правда, к счастью, довольно кратковременные), когда они не помнят ни себя, ни своих поступков. Впрочем, и за это короткое время они успевают наломать столько дров, что страх перед эрбатами вполне обоснован! Любому со стороны покажется, будто человек действительно внезапно сошел с ума, обезумел. Дескать, произошло буйное помешательство, или еще что того похуже…

— Оттого их и называют сумасшедшими?

— Да. Можно сказать, что в эти несколько минут приступа эрбат теряет не только человеческий облик, но и разум. У него будто меняется сознание, или, вернее сказать, на какое-то время он действительно становится безумцем. Эрбату кажется, что его окружают не обычные люди, а враги, звери, чудовища, и что он внезапно попал в чужой мир, где все враждебно человеку. Всеми силами он пытается вырваться оттуда, убивая всех страшных чудовищ на его пути. Ну, а чудовищами в его больном воображении становятся люди, окружающие его в тот момент… Главное — убежать из того страшного мира, снова вернуться в нашу добрую и светлую действительность. Эрбатом обуревает невероятная жажда крови, стремление убивать… По-другому не скажешь! На короткое время безумия у такого человека появляется страшная сила, и он бьет, убивает, калечит всех, кто в тот момент попадается ему на глаза. Он несется, не зная куда, не разбирая дороги и сокрушая все, что попадается ему под руки. Ему все равно, кого раздирать в клочки: женщину, старика или ребенка. Все одно они в его глазах и в его сознании выглядят настоящими монстрами… Райса, — я повернулась к нашей хозяйке, ты, наверное, слышала, что невысокий худенький парнишка — эрбат, которого пытались задержать лет десять назад в Стольграде, убил нескольких опытный стражников, и еще нескольких серьезно покалечил.

— Да, было такое — неохотно сказала Райса. — Я-то, правда, не видела, но ныне покойный муж случайно оказался при этом. Позже его допрашивали как свидетеля… Как он говорил, парнишке было от силы шестнадцать лет, но что он сделал со стражниками!.. Это было сплошное месиво из человеческих тел! Мужа все еще трясло, когда он мне об этом рассказывал. Но он жалел всех: и убийцу, и погибших…

— Вот то-то и оно. Убитые, разорванные, искалеченные люди; разломанное, разбитое имущество — вот что остается после приступа ненависти у эрбата. Эту вспышку безумия можно остановить, если до ее начала успеть вонзить что-то очень острое эрбату в плечо: иглу, шило, очень тонкий и узкий стилет… Главное — задеть при этом кость. Острая боль приведет его в себя. Но это действенно только в самом начале, когда волна безумия лишь начинает наползать на человека… Остановить же безумца в момент приступа практически невозможно. Эрбата, потерявшего разум, можно утыкать стрелами, как ежика колючками, можно нанести ему страшные раны, отрубить руку или ногу, и, тем не менее, он не остановится в своем страшном бегу до того мгновения, пока оно, это безумие, его не покинет. Потом, правда, эрбата уже ничто не спасет. Придя в себя, он умрет от полученных ран или от потери крови… Или же его разорвет разъяренная толпа. Даже если эрбат и не получит серьезных ран, то убежать не сможет просто потому, что приступ вытянет из него все силы. Какое-то время после приступа человек будет не в состоянии даже пошевелить рукой…

Эрбатов, бывших рабов, сбежавших из дома, во всех странах отлавливают по той простой причине, что, впав в неистовство, они опасны для окружающих. Да не просто опасны, а очень опасны. Безумный эрбат — это машина для убийства, не рассуждающая и неразумная. И потом… Видишь ли, тут есть одна тонкость. Для любого эрбата, даже находящегося в полном рассудке, не составит ни малейшего труда убить человека. Для этого у них хватает и физических, и моральных сил, а, кроме того, у эрбатов отсутствуют любые моральные, ограничительные препоны. По большому счету для них без разницы — что убить человека, что прихлопнуть надоедливую муху. Их единственная задача: остаться в живых, суметь дотянуть до конца хотя бы отпущенный им недолгий срок жизни, и в то же время прожить ее, эту оставшуюся им короткую жизнь так, чтоб в ней постоянно присутствовало щекочущее чувство опасности. Все равно они уже, если можно так выразится, приговорены к смерти в возрасте тридцати лет. Именно оттого среди них встречается так много тех, кто машет рукой на все законы, берется за оружие, становится наемным убийцей… Скажем так: для них доставляет немалое удовольствие ходить по лезвию бритвы. Им просто нечего терять в этой жизни. Если властям становится известно, что где-то объявился эрбат, то его хватают сразу, не раздумывая, изолируют от остальных. Никто не собирается ждать, пока им овладеет безумие, или пока он совершит нечто противозаконное. Всем известны жуткие последствия…

— А кого среди баттов и эрбатов больше — мужчин или женщин?

— Хватает и тех, и других.

— А куда они, эрбаты, идут? Ты же сама сказала, что их манят дороги. А что они ищут?

— Я уже сказала, что у эрбата одна страсть, одно желание — бродить по свету, и ему неважно, один он будет, или с товарищами. Человек в один прекрасный момент просто уходит из дома и не хочет даже изредка вспоминать свою прошлую жизнь. Ему просто хочется видеть над головой синее небо, под ногами зеленую траву или белый снег, дышать воздухом свободы и знать, что волен пойти туда, куда пожелает его душа. И в то же время он прекрасно осознает, кем он стал, и что ему может грозить, если его поймают. Эрбатов ненавидят, их бояться, тем более что для этого есть все основания. Конечно, кому из людей хочется иметь дело с диким зверем, в которого внезапно может превратиться обычный с виду человек?! Вот именно поэтому эрбаты и стараются уйти как можно дальше от людей — в степи, в леса, в горы… Там, несмотря ни на что, жить им куда безопасней и свободней, чем среди людей, тем более, что срок жизни им отпущен такой же короткий, как и у баттов — не более тридцати лет от роду. Но там, вдали от людей, эрбаты хотя бы умирают свободными…

— А что будет если два эрбата встретятся тогда… Ну, когда оба не в себе будут?

— Ничего не будет. Во время этого… ну, во время безумия, они совершенно непонятным образом чувствуют присутствие возле себя другого эрбата. Даже во время приступа, встречая на своем пути такого же эрбата, они никогда не трогают друг друга.

— Но ведь не постоянно же они опасны?

— Конечно! Приступы у них чаще всего бывают в том случае, если их крепко разозлить, а иначе эрбатов никак не отличишь от иных людей. Во всем остальном они такие же, как все. Даже маги, которые всегда дежурят на приграничных постах, — и те не в состоянии отличить обычного человека от батта или эрбата — такова особенность обряда эценбат. Как мне объяснила…э — э… одна женщина, даже при просмотре ауры (не знаю, что это такое) у людей, невозможно определить, подвергался стоящий перед тобой человек обряду эценбата, или нет. Всматривайся, не всматривайся в путников — тоже ничего не поймешь. Батты, эрбаты — они такие же люди, как и все. Единственная примета, по которой их можно найти — это два шестиугольных надреза по обеим сторонам головы. Их делают при совершении обряда эценбат, при превращении человека в раба. Но, во — первых, их делают очень умело — оставшийся на голове после заживления шрам очень тонкий, и у многих почти не заметен. Во — вторых, шрамы находятся на голове, среди волос, а волосы у людей из южных стран обычно очень густые. Ну, а на приграничных постах у каждого из проходящих и проезжающих в волосах копаться не будешь! А приступы… Тут уже очень многое зависит от самого человека: сумеешь обуздать свои чувства, не станешь выходить из себя по поводу и без него — их и не будет. Вот оттого-то некоторым из эрбатов, наиболее удачливым и выдержанным, удается пройти никем не опознанными через несколько стран. Или же благополучно спрятаться в одном из тех диких уголков, которых еще так много на нашей земле. А там уже многое зависит от него самого…

— А что зависит?

— Есть еще одна деталь. Я уже говорила, что эрбатам сложно жить без постоянного чувства риска, опасность только щекочет им нервы… Даже благополучно укрывшись в более — менее безопасном месте, эрбаты безотчетно стараются находить то, что может будоражить им нервы, делать их жизнь более насыщенной. Это может быть как охота в одиночку на опасных животных, так и разбой на дорогах. Да мало ли что может придумать человек, которому, как он считает, незачем бояться за свою жизнь. Он и так знает отведенный ему жизненный срок. Естественно, симпатии властей к подобным нарушителям закона это не прибавляет.

— А если они попадают в руки стражи, то, что с ними происходит?

Ох, малышка, неужели тебе не ясно, что ничего хорошего? Если эрбата поймают, то его уже никогда не выпустят на волю. Ради безопасности других. И осуждать за это власти, конечно, никто не будет. Наоборот, порадуются, что на улице стало одной опасностью меньше.

— Ну, прежде всего, в тюрьме им очень тяжело. Я говорила, что без вида неба над головой таким людям прожить трудно. В неволе через какое-то время они умирают сами… К тому же в застенках к ним очень плохо относятся. Глупо, но на этих беднягах многие пытаются отыграться за собственные неудачи — за подобных людей никто не вступится. Впрочем, за людей их никто не считает. Или же те, кто хоть раз видел последствия безумия эрбата, устраивают попавшемуся к ним в руки просто собачью жизнь. В неволе пойманные эрбаты не протянут и нескольких месяцев. Да вот только нечасто они попадаются стражникам. Обычно, если возникает угроза поимки, эрбат сражается до конца — знает, что его ожидает, попади он в застенок. Ну, а если приступ у такого случится на улице… В общем, это последний день его жизни. Уйти с улицы ему не дадут…

— А вот если поймают эрбата… Ну, допустим, он не успел сделать никому ничего плохого… А почему его тогда снова не сделать баттом? Ну, таким же, каким он был раньше? Пусть хоть в рабстве, но живет! Ведь жалко же их! Они не виноваты в том, то с ними сделали!

— Даян, это необратимо. Превратить, кстати, можно, но это уже будет не человек, а существо с погашенным и стертым сознанием. Он уже не сможет ни работать, ни есть, ни пить самостоятельно, забудет речь и сам язык, на котором говорил раньше. Такие люди никому не нужны. На них просто машут рукой, и человек сам умирает через какое-то время от голода.

— Ужас! А в нашей стране есть батты? Или эрбаты?

— Да как тебе сказать… Еще в те давние времена, когда ритуал эценбата вовсю применяли в дальних странах, Правители нашей страны поняли, какими последствиями он может грозить. Тогда же был издан указ о запрещении применения этого ритуала в нашей стране под угрозой смертной казни ослушникам. Но дураки всегда находятся… Кстати, иноземцам запрещено въезжать в нашу страну, если они везут с собой батта или эббата. Но за всем не проследишь…

— А если кто-то из жителей нашей страны ослушается? Тоже решит сделать себе помощника по хозяйству. Такие случаи были?

— Как не быть? — усмехнулась я, а про себя подумала — вот же он, помощник по хозяйству, сидит за столом и рассказывает всем, что же такое он из себя представляет! — Конечно, бывали, и не раз! Но это не так легко провернуть, Даян. Прежде всего, требуется найти знающего человека, того, кто владеет знанием исполнения этого ритуала, кто может сделать из человека батта, а это не так просто. Не станешь же вывешивать объявление с просьбой проходящим мимо колдунам из дальних стран заглянуть к себе на огонек для выполнения запретного обряда! И потом, в нашей стране никто не отменял старинный указ: если некто, нарушив запрет Правителя, все же применит в отношении своих близких обряд эценбата, то смертная казнь ждет как подвергнутого этому обряду (то есть батта), так и всех тех, кто причастен к этому преступлению. А ведь это действительно преступление! Человеку с детства своей волей родные отмеряют срок жизни, ломают его судьбу, и при этом никого не волнует, что с этим человеком будет дальше!

— А сделать так, чтоб они снова стали обычными людьми, избавились от нанесенного им вреда — это возможно?

— Даян, — вздохнула я, — это тот особый случай, когда легко напакостить, но очень трудно исправить содеянное. Да, это исправимо, но очень сложно. Как мне сказали, существует всего три способа превратить эрбата в обычного человека.

— А какие?

— Не знаю, — покривила я душой. — Но в нашей стране этим обычно не занимаются. Нет в том нужды.

— А где делают? Ну, превращение в обычного человека?

— Всего в одном храме в южных странах. Еще, говорят, этим занимаются святые маги — отшельники, но до этих добраться еще сложней. Но, увы, подобное превращение получается не всегда. Только в половине случаев.

— Но все — таки получается! А другая половина?

— Если обряд не получается, то, к сожалению, человек умирает.

— Но иногда же получается! И как потом такой человек живет?

— Даже если обряд проходит благополучно, то и дальше все не так просто. Пусть эрбат сумел найти деньги, пусть сумел пережить обряд, пусть стал таким же, как все люди… Но на нем всю жизнь будет как бы стоять незримое клеймо — бывший эрбат. Такого человека неосознанно сторонятся. Пусть, дескать, все вокруг и говорят о том, что эрбат сумел стать обычным человеком, пусть ведет себя, как все, пусть, наконец, у него даже дети появятся, но в дальнейшем никто не может быть уверен, не перекосится ли что в голове бывшего эрбата в один далеко не прекрасный день?! Так что на всякий случай от подобных людей стоит держаться подальше. Поэтому бывшие эрбаты уезжают туда, где их никто не знает, часто даже в другую страну, только чтоб никто не знал, кем они были в прошлом.

— А если…

— Ну, все, Даян, хватит тебе слушать всякие ужасы, — мне вдруг стало очень тоскливо на душе. Не хватало еще, чтоб я сейчас опять завелась и чтоб вновь повторилась утренняя история. — Хватит. Иначе, не приведи того Пресветлые Небеса, еще по ночам спать не будешь.

— Я только хотела еще узнать…

— Нет и еще раз нет! На сегодня все страшные истории закончены. А если будешь вести себя хорошо, то после ужина получишь подарок.

— А какой? — Даян мгновенно забыла обо всем предыдущем разговоре.

— Увидишь.

— Ну, Лия, ну, скажи, ну что за подарок — начала было ныть Даян, но я была непреклонна.

— Подождешь.

Сразу же после ужина я поднялась к себе и открыла стоящие там сундуки. Что из находящегося в них подойдет Даян? Пожалуй, вот это платье, и это, и вон та рубашка, и посмотрим, что еще лежит вон в том сундуке…

Остаток вечера я просидела с Даян. Бедный ребенок был несказанно рад нежданно-негаданно внезапно свалившимся обновкам. Без остановки она примеряла новую одежду, и от зеркала ее было просто не оторвать. Заглянувшая к ней в комнату Райса только руками развела, но ничего не сказала.

Поздно вечером я пошла в сарай при доме — надо было посмотреть, как там Медок. Бедный, совсем я тебя забросила! Но Вен каждый день ухаживал за ним, чистил, кормил… Мне оставалось лишь смотреть со стороны на чужую заботу…

Я стояла, обняв коня за шею и прижавшись к ней щекой. Как всегда в таких случаях, Медок брал на себя часть тяжести с моей души. Вопросы девочки всколыхнули во мне все те думы, которые я старательно загоняла внутрь себя, о чем старалась не вспоминать лишний раз. О, Пресветлые Небеса, наверное, немало грехов набралось у меня за уже прожитую жизнь, да только, несмотря ни на что, не хочется мне ее, эту жизнь, терять! Или все заранее расписано в книге судеб, и ничего уже изменить нельзя? Если так, то знать об этом я ничего не хочу! Буду жить так, словно впереди меня ждут долгие — долгие годы жизни. Может, смилостивится надо мной Всеблагой, хотя бы даст мне одну, но великую милость — окончить свои дни на свободе. От жалости к себе снова засвербило в носу, на глаза навернулись слезы…

— Лия!

Я обернулась. Райса! Бедная женщина была смущена сверх всякой меры.

— Лия, я пришла извиниться перед тобой за Даян. Как нехорошо все вышло за ужином…

— Райса, перестань! У меня в голове даже мысли такой нет — сердиться на Даян. Ребенок просто спросил, а я ответила.

— Все равно извини. И еще… Прости, но я так не могу: ты притащила Даян целую гору очень дорогой одежды. Да и мне утром принесла немало. Я хорошо представляю, сколько она, такая одежда, может стоить! Это же огромные деньги! Ты должна забрать ее назад, ну, если не всю, то хотя бы часть! Давай говорить прямо: деньги тебе самой очень будут нужны для поездки… Ну, в общем знаешь, куда… А ты отдаешь моей дочери…

— Райса, — перебила я ее, — твоя честность меня убивает. По сравнению с тобой я чувствую себя напрочь погрязшей в темных делишках. Перестань! У ребенка и без того в жизни немного счастья, так пусть хоть немного порадуется. Надеюсь, вспомнит меня позже добрым словом. А одежда… Так это же просто красивые тряпки. Не более того.

— Тряпки?! А ты знаешь, например, что только за одно платье, то желтое, из кхитайского шелка, с вышивкой золотом, которое сейчас надела на себя Даян, можно у нас на рынке купить годовалого бычка, да еще тебе и сверху приплатят? Это же редкая работа: мало того, что сшито замечательно, так и вышивок искусней я не встречала, хотя на своем веку повидала их немало.

— Об этом я не знала… Зато теперь буду знать, — я усмехнулась, — сколько примерно в столице стоит одна мужская рубашка с моей вышивкой.

— Не понимаю…

— Это я так, вспомнила о своем… Знаешь, все эти вещи и так были предназначены для подарков несостоявшейся родне. Так что мне будет очень приятно, если хоть что-то оттуда достанется Даян. А будешь возражать, тогда пойду сейчас к себе и посмотрю, нельзя ли что еще принести девочке!

— Ох, Лия…

— Райса, не стоит меня жалеть. Я сама пытаюсь, насколько возможно, этим не заниматься. Все одно без толку. Наоборот, надо всегда надеяться на лучшее, иначе жить невмоготу станет. Как только благополучно закончим здесь все свои дела, я поеду дальше.

— Куда?

— Туда, где, надеюсь, мне сумеют помочь. Так что, — улыбнулась я, — учти на будущее: когда вернусь обычным человеком, буду выходить замуж, ты у меня подружкой невесты будешь. Причем главной. Это не обсуждается.

— Да ты что?! В мои-то годы? Какая из меня подружка невесты? Да я от стыда глаз от земли поднять не смогу! Люди ж меня на смех подымут! Помоложе кого найдешь!

— Ну, уж дудки! Ты самой лучшей подружкой будешь! И не вздумай отказываться!

— А почему бы и нет? — Райса внезапно озорно улыбнулась. — Только жениха себе хорошего найди!

— Знать бы только, где его, хорошего, искать…

Райса ушла, а я все стояла около Медка, обнимала его за шею, и мне вспоминался наш разговор с ведуньей в день свадьбы Вольгастра. Вернее, в вечер того дня… Именно тогда, в тот, уже кажущийся бесконечно далеким вечер, я узнала от нее много такого, что перевернуло мою тихую, налаженную жизнь с ног на голову. Сколько же дней прошло с того разговора? Не больше десяти, но мне кажется, что это было очень давно, и не в моей, а в чьей-то другой судьбе. Тот день, день свадьбы Вольгастра, бесповоротно разделил мою жизнь на две половины — прежнюю, пусть и тяжелую, но спокойную и налаженную, и нынешнюю, в которой меня не узнал бы никто из поселковых. Слишком большая разница между молчаливой тихой женщиной, почти безвылазно сидящей в своем доме, и охотно влезающей во все немыслимые истории бесшабашной девицей.

Перед моими глазами, как будто наяву, вновь встал тихий теплый вечер, высокая трава в человеческий рост возле небольшого лесного домика, старая женщина на лавочке рядом со мной… Я, только что снявшая с шеи жемчужное ожерелье невесты — не мое оно отныне, и не мне его носить. И без того у меня на душе тяжело: только что с Вольгастром в душе распрощалась, от сердца его с кровью отдирать надо, а тут еще ведунья добила окончательно… Я — эрбат? Бред! Полный бред! Не может этого быть! Почему не может? Да просто — не может, и все!.. Ведьма от старости в своем лесу совсем с ума сошла, не понимает, что несет! И зачем я эти бредни свихнувшейся старухи слушаю? Тоже, видно, не в своем уме! И неудивительно: после сегодняшнего… Но, тем не менее, сижу, вслушиваюсь в негромкий голос ведуньи, рассказывающий мне такое, о чем я раньше и помыслить не могла, такое, что одним махом вычеркивает меня из числа обычных людей:

…- Как это могло произойти, спрашиваешь? Мне вот тоже интересно, как… В тот день меня в ваш дом позвали. К матери твоей, будто неважно, мол, она себя чувствует. Ну, и, как бы между прочим, сказали, что и ты заболела. Я тогда решила, что у тебя обычная простуда, или нечто похожее: уж очень безжалостно бабка твоя начала гонять тебя по хозяйству, невзирая ни на здоровье, ни на возраст. Даже у вас в поселке (где дети сызмальства к труду приучаются, и лентяев обычно нет), и то поселковые головами качали: месяц со смерти отца прошел, а из ворот дома ты почти никогда не выходила. Те же, кто к вам по делам заглядывал, рассказывали, как бабка разогнуться тебе от работы не давала, да кричала на тебя без остановки. После смерти зятя, да беды с дочерью как подменили старуху, она на тебе будто зло за случившееся вымещала. Не дело, это, говорили, так с девчонкой обращаться. Я решила, что бабка загоняла тебя по хозяйству, ты легко одетой выскочила из дома на холод, там, в сарай что отнести, или еще по какой надобности, да и застудилась.

Я тебя уже тогда заприметила. Сама-то я в ваших местах аккурат в тот год осенью появилась. Тяжело тогда было у меня на душе. Прошлая жизнь вдребезги разбилась, к новой же привыкнуть ну никак не могла, как не старалась! Ведь их даже сравнить нельзя: мою прежнюю жизнь, и нынешнее житье. Небо и земля… Моментами даже казалось, что не проще ли будет покончить со всем раз и навсегда… Такое внезапно накатывало, что белый свет становился не мил… И вот как раз в такой миг отчаяния ты ко мне пришла. Не знаю, помнишь ли ты, а я не забуду: заходит ко мне девочка, сама еле живая на ногах стоит, за косяк держится, чтоб не упасть, жаром от нее пышет, а просит помочь родным — плохо им, дескать, спаси! Одни глазищи, кажется, только и были на бледном лице. А мордашка у тебя была такая славная! Не поверишь, но мне показалось, что не так просто ты пришла, а будто послали мне тебя как знак свыше, чтоб знала я, на кого в дальнейшем полагаться смогу. А ведь до того в поселке я тебя никогда не встречала.

Веришь, или нет, но с того дня отпустила меня злая тоска, легче жить стало, смирилась я с судьбой. Но ты у меня с того дня наособинку от других стояла. С того дня я неосознанно стала выделять тебя из всех, да и невольно привязалась к тебе, почти как к родной. Хотя дочерей у меня никогда не было, одни сыновья… Притягивала ты меня чем-то… Оттого и поспешила в ваш дом без промедления.

Захожу, а в комнате бабка да тетка твоя. Обе, хоть вида стараются не показать, да перепуганы чуть ли не до смерти. А ты на лавке лежишь, не шевелишься, взгляд окостеневший, да и сама холодная, ровно покойник. Со стороны кто на тебя поглядит — без сомнения решит, что померла не так давно. Уже и губы посинели, и ногти… Стала я тебя осматривать — все поняла сразу. Себе вначале не поверила, да потом гляжу — все признаки, что бывают после проведения ритуала эценбат, налицо. У меня прямо сердце в пятки провалилось, и руки затряслись. Голова у тебя хоть и была обвязана платком, да засохшая кровь все же по обоим сторонам головы сквозь платок проступала, пульса почти нет, зрачок во весь глаз…

Я с таким уже сталкивалась не раз. Видишь ли, случается и такое, что ритуал эценбата проходит не всегда гладко. Иногда он приводит к смерти того, над кем проводится. А случается и такое, что одновременно с проведением обряда эценбат, при превращении человека в домашнего раба, жрецы ставят опыты над этими же детьми. Мало им, кровососам, своих лабораторий в Нерге, где жуткие вещи творятся, так они нередко, если появляется возможность, и над людьми в других странах опыты ставят. А почему бы и нет? Для такого экспериментатора подобные фокусы безопасны, и никакими последствиями лично ему не грозят. Если случится такое, что помрет кто из подопытных после проведения ритуала, или с ума сойдет, так что с того? На колдунов все одно никто жаловаться не станет, или жалобы им какие предъявлять — самим же хуже будет. Ну, а жрецам прямая выгода: некоторые идиоты сами, если можно так выразиться, предоставляют дармовой материл для их опытов. Они, эти так называемые ученые (как многие из колдунов себя называют), оказываются в выигрыше в любом случае. Если умрет человек — то какой с жрецов может быть спрос? Может, умерший ребенок слабый был, или больной. Родственники погибшего в любом случае будут молчать — они же сами ребенка на ритуал привели. Ну, а если испытуемый выживет — опять неплохо, какая-то из их теорий подтвердилась, и к тому же в одной из чужих стран появился очередной заколдованный ими человек. Так вот, судя по тому, что я увидела в вашем доме, именно такой любитель двигать вперед науку и провел над тобой этот мерзкий ритуал вместе с какими-то своими дополнениями.

— Марида, я ничего такого не помню! Признайся, что все, то ты мне сейчас говоришь — это только твой дурацкий вымысел!

— Если бы вымысел! Детка, я не буду описывать тебе подробности ритуала — знать о них тебе без надобности. Но в общих чертах, и со стороны, он выгляди весьма незатейливо. Вначале человека поят тремя разными заговоренными зельями, от которых он ненадолго теряет память и полностью парализуется его воля. После чего берется кровь двух его ближайших родственников, над ней проводится… ну, скажем так, колдовство, и через особые разрезы на голове того, над кем проводится ритуал, она, эта уже заговоренная кровь, опять — таки при помощи заклинаний, вливается в него, безвольного и ничего не чувствующего. Еще одно заклинание — и все, перед нами уже не человек, а батт, домашний раб до конца своих дней, безвольное и послушное существо, незаменимый помощник по хозяйству. Берите, пользуйтесь…

— Зачем?

— Он будет работать сразу за нескольких человек, а то и больше. Ответственный, исполнительный, безответный, почти не нуждающийся в отдыхе… Когда в семье имеется такой работник, то хозяевам можно жить спокойно, зная, что вся работа будет переделана. Это как бесконечно крутящаяся водная мельница… К такому работнику привыкаешь настолько, что частенько, оставшись без него, разваливаются крепкие, казалось бы, семьи и хозяйства. Просто никто из обычных людей не в состоянии справляться с тем немыслимым объемом работы, которое взвалено на плечи батта. Если семья по какой-то причине лишается батта, то вдобавок к хозяйственным заботам прибавляются проблемы психологические. В таких случаях обычно начинаются и раздражение, и недовольство, и немалые проблемы. Мало того, что люди не могут управиться с немалым хозяйством, так уже нет и человека, на которого можно было безбоязненно кричать, выплескивать накопившееся недовольство, а то и давать трепку, успокаивая свои нервы. А ведь они к этому уже привыкли, и менять свои привычки сложно, почти невозможно… Как результат, начинаются скандалы в семьях, которые тянут за собой множество самых разных осложнений… Эценбат — страшное зло! Горя и бед он несет ничуть не меньше, чем самые страшные войны.

— Марида, я — не эрбат…

— Еще скажи, будто не знаешь, что у тебя на голове, на палец выше уха, и справа, и слева, есть неровные шрамы. Откуда они взялись, тебе известно?

— Может, я в детстве поцарапалась…

— Ага. На одном и том же расстоянии с противоположных сторон головы… Причем поцарапалась так, что с той, и с другой стороны получился четкий шестиугольник. Повидала я на своем веку немало без вины пострадавших бедняг, так что определить, что именно с тобой произошло, для меня не составило никакого труда. Признаюсь честно: меньше всего ожидала увидеть подобное здесь, в благополучном и спокойном лесном краю. Я и растерялась тогда, и разозлилась чуть ли не до зубовного скрежета! А твои бабка с теткой все пытались что-то бормотать мне насчет того, что ты, дескать, среди сушеных трав, что у вас в доме хранятся, какой — то корешок нашла, погрызла, да и отравилась. Сняла я платок с твоей головы, на рану шестиугольную посмотрела. А они мне: ударилась да порезалась, когда на пол упала. С перепуга даже не сумели придумать толкового объяснения, дуры! Ну, и что я должна была делать? Если следовать правилам, то мне без лишних разговоров прямиком надо было идти к поселковой страже, и докладывать про то, что в поселке некто, с дозволения родных, над одним из малолетних жителей применил запретный ритуал. Тогда бы и тебя, и тетку твою, и бабку — всех бы навечно забрали в застенки. А матушка твоя больная, сестрица маленькая? Что бы с ними стало, не будь вас? Да и жалко мне тебя было, а вот родню твою безголовую сама бы убила! Куда соваться вздумали, идиотки? Легкой жизни захотели, заразы? Ненавижу я черных колдунов всей душой, из-за них все мои беды пошли, а эти две… еще к их помощи прибегли!

— А у тебя от них какие беды?

— Да тоже немалые…Не будем об этом… Так вот, много о чем я подумала в тот день, и многое решила… Еще кое — что уточнить следовало… Но главным для меня было — попытаться тебя спасти. Выставила я обоих баб из комнаты, запретила входить до той поры, пока их не позову. Пока гоняла бабку твою за бадьей, а тетку за горячей водой, сама, меж тем, над тобой кой — какие заклинания совершила, их тех, что тоже под запретом находятся. Какие именно — тебе и об этом лучше не знать. Иным способом тебя никак было не спасти. Клин, как говорится, клином вышибают. К тому же я открыла твое сознание (это можно сделать в течение нескольких дней после ритуала), и просмотрела там очень многое… Скажу одно: тот колдун, если можно так выразиться, был хорошим мастером своего дела. Даже очень хорошим. Я не знаю как именно это ему удалось, да вот только он сумел во время ритуала вызвать дух одного из давно умерших людей, и навсегда привязать его к тебе, а вместе с тем еще кое-что из своих знаний в тебя заложил. Только вот зачем это ему надо было? Я о подобном дополнении к ритуалу эценбат раньше ничего не слышала. Естественно, душа умершего рвалась назад и тащила тебя за собой.

— Марида, я уже совсем ничего не понимаю! Какая еще там душа?! Ты о чем?!

— Ты просто не понимаешь того, что он сделал, детка! Думаю, с первого раза ты не осознаешь всей трагичности произошедшего. Тот колдун… Если коротко, то он навечно привязал к тебе дух другого человека, давно умершего… Да нет, я тебе объясняю не то, и не так! Если бы это была просто душа — с ней я бы сумела совладать, отцепила б ее от тебя, отправила назад, а здесь… Понимаешь, детка, к тебе не просто подсадили душу обычного землепашца, а мощно привязали к твоей бедной душеньке сильную душу давно погибшего великого воина. Не с моим умением, и не с моими довольно слабыми силами разорвать эту связь. Можно сказать, вас спаяли между собой, причем сделали это очень умело и целенаправленно, чтоб через тебя держать ее под контролем и полностью повелевать ею. А похоже она, эта душа, может многое, и, прежде всего, воевать и держать под контролем других. Не знаю даже, в состоянии ли кто из ныне живущих магов разорвать эту связь между вами. Не исключаю, что даже им это не по силам… Я не могу сказать точно, что там еще было сделано: это что-то новое, доселе мне не ведомое… Впрочем, думаю, не только мне. Это куда больше смахивает на столь любимые колдунами Нерга эксперименты над людьми, над самой природой и сущностью человека, для полного подчинения и контроля.

— У меня голова идет кругом оттого, что ты мне рассказываешь…

— Я тебя понимаю… Этот человек, тот, чья душа временно живет в тебе… Он был хорошим воином и погиб лет за двести до твоего рождения. Самое невероятное состоит в том, что он, этот человек, был твоим дальним родственником. Что-то вроде брата твоего прапрарадеда… Седьмая вода на киселе, более чем дальний родственник. Но, тем не менее, родня! Пусть и очень дальняя… В общем, захочет — о том расскажет тебе сам, подробнее… Не думаю, что об этом знал тот колдун, что делал обряд. То-ли это случайно произошло, то-ли нет… Не могу ответить точно. Ему, твоему давно погибшему предку, самому вовсе не нравится то положение, в котом он оказался помимо своей воли. Знаю только, что ее, эту чужую душу давно погибшего воина (а через нее и тебя), наделили какими-то способностями, но какими именно, и для чего — не знаю! Опасалась я лишний раз тревожить тебя, разбираться в том, да и парню тому, чья душа в тебе живет, тоже обещание дала лишний раз его не беспокоить. У нас с ним договоренность была: в те первые несколько дней, что прошли после того обряда, что учинил над тобой колдун Нерга, та душа еще могла уйти назад, но только прихватив с собой и твою детскую душеньку… Как я сумела уговорить его остаться — ну, это долго рассказывать, да и не до того тебе сейчас… А все же то, что сделал колдун Нерга, оправдать никак нельзя. Живым — жизнь, умершим — покой, и не стоит нарушать установленное свыше равновесие.

— Но зачем и кому это было нужно?!

— Спроси об этом у колдунов Нерга! Считают себя исследователями, учеными, мать их так… Экспериментируют, козлы драные, в разных направлениях, и все для развития своей проклятой черной магии! Но, если хочешь знать мое мнение, то у колдунов уже давненько стоит иная цель: не просто человека баттом сделать, а еще и значительно усилить его возможности, но, опять — таки, чтоб иметь над ним полное подчинение. Одно из направлений — применение сил и опыта предков. Или что-то вроде того. В общем, все делается для еще более полного подчинения людей, контроля над ними. Давно в Нерге идут разговоры о том, что, мол, слишком много человеческого материала расходуется на создание баттов. Дескать, давно пора начать создавать не простых работников по хозяйству, а солдат, не рассуждающих, без чувства страха, слепо подчиняющихся приказам. И опыты такие в Нерге идут, да, похоже, пока не дают того результата, какой бы колдунов удовлетворил. Правда, не слыхивала я, чтоб они такие опыты в других странах ставили. Все же опасаются жрецы, чтоб лишнее об их знаниях, об исследованиях не вышло за пределы Нерга. Ну, а твоя родня, похоже, пригласила в ваш дом колдуна из тех, что презирает всех людей настолько, что ни во что не ставит законы любой страны.

— А я-то здесь при чем? И как это случилось?

— А ты, детка, скорей всего, подошла ему, колдуну этому, по каким-то ему одному ведомым требованиям. Все очень просто.

— Я про другое! Не мог же он к нам в дом просто так придти, как, скажем, точильщики ножей ходят: вот, дескать, и я, не требуются ли здесь кому мои услуги?

— Конечно, нет! Искали его твои родственники, ну, а на ловца, как известно, и зверь бежит!

— Я все — таки плохо в это верю! Причем не верю всему тому, что ты мне сейчас говоришь! Не верю!

— Придется поверить просто потому, что я говорю тебе правду. Ничего, поуспокоишься, поостынешь, признаешь мою правоту… Такими вещами не шутят. Думаешь, мне легко было вытащить тебя, можно сказать, с того света? Чужую мятущуюся душу успокоить, уговорить ее остаться здесь, при тебе, на возможную помощь и подмогу в будущем? Сумела я, нашла нужные слова… Осталась чужая душа в тебе, обещала молчать, не давать о себе знать и не мешать тебе жить, пока ты баттом будешь оставаться. А уж потом — не обессудь, тоже оберегать будет, да только на свой лад, мужской. А человек тот, похоже, еще тем сорвиголовой был, оттого и погиб далеко не в пожилом возрасте. И понимает он, что не дело ему здесь находиться, да пока сделать ничего не может. Ну, а насчет тебя, Лия… Надеюсь, детка, он не оставит тебя беспомощной в минуту опасности, чтоб в случае твоей гибели ускорить свое возвращение туда, откуда его вытащили вопреки всем заведенным правилам и устоям. Если вдруг у тебя проявятся такие таланты, о которых ты даже не подозревала — значит, это не просто так, а тот давно погибший воин дает о себе знать. Хотя, говоря по чести, у него нет ни малейшего желания общаться с тобой лишний раз. Недаром ты о нем ничего не знаешь. Чувствуется, что парень был не простой, а с характером…

— Бред! Это полный бред! Марида, может, ты мне свой ночной кошмар пересказываешь? С тебя станется…

— Если бы… Кстати, а что это ты замолчала? Что споткнулась? Может, свои ночные кошмары вспомнила? Ведь терзают же они тебя иногда? Признайся, что бывают ночи, когда просыпаешься в холодном поту, и колотит всю от ужаса? Что тебе тогда снится? Людское горе, смерть друзей в кровавых битвах, невозвратные потери, глухое одиночество? Так? После того по нескольку дней в себя приходишь, боишься глаза сомкнуть. А это не твои сны; чужая душа в тебе рвется наружу, плачет, о своих бедах и потерях помнит… Думаешь, ей легко? Она, хоть и молчит, сидит в тебе, а своего срока ждет, когда вместе с тобой уйдет назад. Все, что она любила, знала, за что сражалась — все осталось в прошлом, многое рекой времени смыто безвозвратно… Все вокруг ей сейчас чуждо. К тому же душа принадлежит воину, мужчине, а ты, увы, девица… Неуютно ему: душа мужчины в женском теле… Так что, если будет тебе грозить опасность, придет на помощь, подскажет, поможет…

— Как?

— Умением, сноровкой, опытом… Конечно, не приведи того Пресветлые Небеса, лишь в том случае, если появится настоящая опасность. Да ты и сама поймешь, если вдруг, сама не ожидая того, начнешь что-то делать из того, на что способен только воин. Это уже не ты воевать начнешь, а тот предок, что покоя лишен и в наш мир помимо своей воли вызван… Впрочем, ты во все это не поверишь до тех пор, пока с тем, о чем я тебе только что рассказала, сама не столкнешься. Мой тебе совет — без крайней нужды лишний раз свои возможности не засвечивай. Жила без этого — и дальше прекрасно проживешь, если к тебе будут милостивы Светлые Небеса.

— Ну, насчет того, чтоб повоевать — это не ко мне. Ниткой и иголкой много не навоюешь…

— Лия, ты же понимаешь, что я хочу тебе сказать. Сейчас речь не о тебе, а о душе того несчастного человека, что подсажена к тебе. Она, эта душа, хотя и бунтует, но прекрасно знает, что если о ней станет известно, то она вполне может попасть в полное подчинение к кому-то из тех, кто сделал эту уму невообразимую вещь как с ней, так и с тобой. А раз так, то она, эта плененная душа, естественно, не очень стремиться выкладывать кому-либо из нас всю подноготную о себе. Как раз наоборот. Ей не хочется давать о себе никаких сведений, и эту бедную душу можно понять… Ну, а то, что мужчина попал в женское тело, и как он там себя будет чувствовать — это колдуна беспокоило меньше всего. Так что придется тебе, детка, и дальше жить с этим… Ну да ничего: сколько лет прошло с той поры, а ты так ни о чем не догадывалась. Единственное, что тебя мучило — страшные сны, да ночные кошмары. Ну, как я тебе уже сказала, это воспоминания о своей прошлой жизни того парня, и от них никуда не уйдешь… Надеюсь, душа того человека и дальше будет воспринимать и нынешнее время, и тебя как то, с чем нужно смириться, принять, как данность и пережить, ни во что не вмешиваясь и никого не беспокоя…

— Ну, не знаю… И вообще…

— А что касается твоего "вообще", то мне давно надо было бы тебе правду рассказать, да я все тянула, откладывала. Подходящего момента ожидала.

— И чем же сегодняшний момент хорош?

— А чем плох? Не стоит дальше тянуть. И так я слишком долго надеялась…

— На что?

— На то, что сумею тебе помочь. Знаешь, когда я тебя с трудом вытащила с того света, то хотела сделать все, лишь бы не получилось ничего из задуманного у колдунов. Этого я добилась, но еще мне надо было кое — что уточнить. Видишь ли, детка, в эценбате есть одна тонкость. Я тебе уже говорила, что та кровь, что вливается в человека при превращении его в раба, должна быть взята у его ближайших родственников. В идеале — от отца и матери. Это дает самые крепкие, самые надежные результаты, если в подобном вопросе уместно так выразиться. В этом случае батты крайне редко становятся эрбатами. Поэтому она и называется — первая степень. Вторая — это когда кровь берется у одного из родителей (отец или мать — не важно) и у одного из ближайших родственников по крови (дед, бабка, братья, сестры). Это вторая степень, и она не столь надежна. Превращений в эрбатов здесь куда больше. Ну, и третья степень, самая ненадежная, когда родители к ритуалу не имеют никакого отношения, а кровь дают ближайшие родственники. В этом случае смело можно считать, что эрбатом может стать чуть ли не каждый третий — пятый из числа подвергнутых этому мерзкому обряду. Кстати, даже колдуны не очень охотно оглашаются проводить ритуал эценбата, если выясняют, что работать надо с кровью по третьей степени. Никому не хочется узнавать через пять — десять лет, что батт, как они выражаются, сорвался, и стал эрбатом. Если позволительно будет так выразиться, то работа колдунам предстоит одна и та же, а результат с течением времени оказывается плачевным. Кому же хочется иметь о себе недобрую славу — неумело, мол, ритуал проводит… Вот по этой причине жрецы, узнав, что обряд эценбата будет проведен по крови третьей степени, обычно уклоняются от его выполнения, или сразу же предупреждают, что через несколько лет у этого батта могут возникнуть весьма непредсказуемые последствия.

— Марида, ты это к чему мне рассказываешь?

— Да к тому, что мне надо было определиться, по какой степени крови над тобой был проведен ритуал, и кто в этом участвовал. Я, как тебя от смерти отвоевала, кликнула в комнату твоих тетку с бабкой. Велела в бадью горячую воду лить, и тебя туда погрузить — согреться тебе надобно было. Тут уж хочешь, не хочешь, а пришлось им рукава у своей одежды закатывать. Вот именно тогда я и рассмотрела на их руках надрезы. Видишь ли, тут такое дело: когда для проведения ритуала у родственников берут кровь, то делают надрезы вот здесь, на сгибах рук, где вены близко к коже подходят. Кровь требуется взять именно из вены, причем из разных рук. Допустим, если у отца кровь берется из правой руки, то у матери, в таком случае, из левой… Так вот, все оказалось так, как я и предполагала: у твоих дорогих родственников, у одной на правой, а у другой на левой руке, явственно проступали здоровенные синяки с подсохшими ранками посередине. Похоже, что не очень церемонился с ними колдун. Бабка твоя ничего не заметила, а вот тетка мой взгляд перехватила, поняла, что кое о чем я догадалась. Ох, и засверкала же она на меня своими глазами, и уголок рта у нее непроизвольно задергался! По всему видно было, что она одновременно и испугалась и рассердилась. Ладно, думаю, припугну-ка вас еще немного, и узнаю все, что же здесь произошло. Под горячую руку у человека, помимо его воли, много чего с языка сорваться может.

Как согрели тебя, вынули из воды все такую же беспамятную, я и говорю твоим — ждите. Если через полчаса не помрет — ваше счастье, все хорошо в дальнейшем с девкой будет, оживет, придет в себя. Ну, а если с ней через это время что плохое случится — тут уж я поделать ничего не могу, отравление слишком серьезное. Скорей всего, мол, уже не жилец она на этом свете. Если понадобиться за священником сбегать, и отчитать над девкой молитву отходную, то это в этом я им, дескать, помогу. В случае чего, зовите, мол, а я пока у ее матери побуду, посмотрю, как у той дела. После этих слов оставила я твою родню твою в полуобморочном состоянии, поднялась наверх, матушку твою осмотрела — у нее руки чистые были, без синяков и ранений. Не имела, значит, матушка отношения к тому, что сделали с тобой. Затем в сон ее погрузила, да неслышно вниз спустилась. А там шум до небес стоит, бабка твоя тетку ругает почем зря, а та в ответ вначале лишь слабо отбрехивалась, а потом и сама разошлась не хуже бабки твоей. Чуть в волосы друг другу не вцепились. Причем обе настолько увлеклись, что даже в голову ни одной из них не пришло, что кто-то может их разговор услышать. Зато я послушала, прояснила для себя кое — что как насчет тебя, так и о том, что же произошло вашем доме…

— И что же?..

— Видишь ли, Лия, принято считать, что внуков любят больше детей. По молодости не всегда у родителей на детишек время находится. Это справедливое утверждение, хотя и не всегда верное. Нужно признать: бабка твоя безумно любила дочерей, да и к внучкам относилась ничуть не хуже. Но дочери для нее всегда были на первом месте, она за них любому глотку перегрызть могла. И вот стряслась беда со старшей дочерью — обезножела, оказалась навек к кровати прикована. Горе, конечно, огромное, не приведи того, чтоб хоть кому-то из нас Всеблагой послал подобное испытание! Но уж если случилось такое несчастье, все же надо жить дальше, приспосабливаться тем или иным способом к произошедшему. Изменить все одно ничего нельзя, а радоваться стоит уже тому, что дочь жива осталась! Всякое на этом свете происходит, бывает и такое, что слезы ручьем лить приходится. На то она и жизнь…

Семья у вас была далеко не из бедных, деньги всегда водились. Казалось бы, чего проще: найми одну — двух женщин, чтоб за больной ухаживали, сама за домом следи да внучек расти. Или из соседнего поселка родственников умершего зятя пригласи к себе в дом жить. Там народ небогатый был, так что предложи им бабка твоя, или тетка переехать в ваш дом — отказа б не получили. Мать твоя под присмотром всегда бы была, и хозяйство в порядке всегда б содержалось, а ты тем временем спокойно росла, помогала родным, мастерству потихоньку училась. Чем плохо?..

— Погоди… Если правда то, что ты мне сказала, насчет обряда… Я не понимаю, зачем все это было нужно?

— А вся заминка состояла в том, что у бабки твоей характер был властный, привыкла быть единоличной хозяйкой в доме. Ведь что такое больной парализованный человек? За ним нужен постоянный уход, причем не только днем, но и ночью… Вернее, в то время еще было не ясно, один ли такой больной будет в вашем доме. С Даей тоже определенности не было: может, встанет она на ноги, а может и такое случиться, что сразу двое лежащих людей в вашем доме окажется… Под таких больных надо всю свою жизнь переделывать, а вот на это твоя бабка оказалась не готова. Вернее, не пожелала брать на себя ни такую ношу, и жизнь свою менять не хотела. А без помощников тут было никак не обойтись! То есть надо приглашать жить к себе родню умершего зятя (своих родственников у вас нет). Представь: приедут к вам чужие люди, и придется бабке твоей свой характер смирять, с малознакомыми людьми уживаться, приноравливаться к чужакам, ради дочери терпеть их в своем доме…

Подобное твоей бабусе попрек горла было, и соглашаться на такое она никак не хотела. Не в ее, мол, возрасте свои привычки менять, поступаться своими удобствами и интересами. Принять в свою семью чужих людей, пусть даже для ухода за больными — это было сверх ее сил! Подобное решения, как я поняла, она даже рассматривать не желала. Нет — и все!

Еще бы можно было твоей тетке взяться помогать вам, да у нее свое хозяйство немалое после смерти мужа осталось, за ним постоянный пригляд требовался. Да и зачем ей лишняя маета на шею в виде немощной сестры, двух малолетних девчонок, да матери старой? Благодарности все одно не дождешься, а беспокойства да хлопот навалом. Тем более что это только твоя мать мягким характером отличалась — не в бабку пошла, да и отец твой уступчивый был, ни в чем теще не перечил, во всем соглашался. Так что не привыкла бабка твоя, чтоб возражал ей кто, или спорил с ней хоть в чем-то. По этой причине и разговоров не могло быть о том, чтоб посторонние поселились в вашем доме — не вытерпела бы она, если кто ей возражать начнет, слово поперек скажет. А тетка и бабка один нрав имели, не ужиться им было бы вместе, и они обе это прекрасно понимали.

Больше всего хотелось бабусе твоей, чтоб одной, без постоянного присмотра и заботы, не осталась в будущем ее больная дочь. Дело хорошее, но как это осуществить? Тогда и решила она: должна ты ухаживать за своей больной матерью до ее смерти, чтоб не осталась она брошенной и одинокой ни сейчас, ни на старости лет. А чтоб этого достичь, следует выбить у тебя из головы все другие интересы, чтоб ничего иного, кроме как ухаживать за больной матерью, тебе бы не хотелось. Вначале стала она тебя к хозяйству приучать весьма суровым образом, да ведь ты тогда совсем ребенком была — девять лет всего от роду. Какой из тебя безотказный работник? Хотелось, как любой в таком возрасте, и поиграть, и к подружкам за ворота сбегать, да и свои вкусы и пристрастия у тебя уже были, как у каждого из нас. В свободную минутку хотелось и со двора уйти хоть ненадолго. Вполне естественно: каждому из нас отдых требуется, хотя бы небольшой. Бабку твою это злило сверх всякой меры — не слушаешься ее, не хочешь дома сидеть. Не получалось из тебя послушной служанки, характер, хоть и мягкий, у тебя уже имелся.

Думаю, бабка со временем обломала бы тебя, сделала послушной, исполнительной. По ее указке стала бы плясать, дай ей только срок. Да вот только терпения не хватало у твоей бабки, полное послушание от тебя ей надо было иметь немедля. Ведь именно на тебя она возлагала все надежды на будущее, на то, что ты станешь опорой всей вашей семьи. И главное: что бы она ни говорила, а больше всего ее страх брал, и больше всего она опасалась, что ты, как в лета войдешь, замуж выйдешь, мать забросишь. Разговоры, обещания — это все пустым станет, если у девушки друг сердечный появится. Тут, бывает, не поможет ничто: ни заговоры, ни волшба. Сердце по своим законам живет… Допустить этого было никак нельзя.

Задача была такая: сделать так, чтоб в будущем ты ни в коем случае не вышла замуж, а до конца жизни заботилась бы о матери и сестре. Бабка твоя хотела быть полностью уверена в том, что когда ее не станет, ты и тогда из ее повиновения не выйдешь, при матери навсегда останешься. Ну, а для этого надо постараться, вырастить такую безропотную помощницу, чтоб кроме своего дома, своей семьи, ни о чем другом она бы и помыслить не могла. А это, знаешь ли, задача не из простых.

Идею насчет ритуала эценбата бабке твоей тетка подсказала. Но, думаю, подталкивать к такому решению твою бабусю ей долго не пришлось. Как видно, бабка твоя уже и сама решила, что отныне именно ты должна заботиться о матери и о сестре… Не спорю: бабуся тебя раньше любила! Но, как оказалось, дочь свою больную она любила куда сильней. Возможно, в ее представлении эценбат выглядел как обряд, применяемый для беспрекословного подчинения старшим в доме, и его было необходимо совершить ради блага твоей матери. Результатом должна стать твоя беззаветная забота в будущем о родной матери до конца ее дней. Думаю, бабка твоя колебалась не один день, догадываясь, что эцебат — грех великий, да любовь к дочери оказалась куда сильней доводов рассудка. К тому же у нее на руках, кроме тебя, оставалась еще одна внучка, тоже, увы, больная, и которую также надо было очень долго лечить. Что касается твоей тетки… Бабка твоя, хоть и любила дочерей беззаветно, да при том прекрасно понимала, чего от каждой из них ожидать можно. Она себя не обманывала, знала, что от своей второй дочери помощи твоей матери и сестренке в случае чего будет не дождаться. У тетки своя дочь имелась, которая для нее, естественно, на первом месте стояла. Вот тогда и решилась твоя бабка, дура старая, пожертвовать одной из внучек ради блага остальных.

— А откуда ты обо всем этом знаешь?

— Услыхала, когда они орали друг на друга над твоим почти бездыханным телом. Я тогда из их криков много чего узнала. Специально для того им и сказано было, что ты умереть можешь. Ох, что из них полезло! Бабка так разошлась, что высказала своей дочери все, что накопилось у нее в душе за последние дни. Выяснилось, что это идея тетки была — тебя баттом сделать. Она же и бабку уговорила согласиться на этот ритуал, не поленилась в Стольград съездить, сумела нужного человека найти… Ну, и что им теперь делать, если ты, не допусти того Великие Небеса, сейчас помрешь? Как жить дальше? А если, вдобавок ко всему, кто из поселковой стражи придет выяснять, отчего девчонка умерла? У них что, глаз нет? Поглядят, сразу поймут, в чем дело! За такие штуки по головке гладить не будут, сразу упекут, куда положено! И во всем, дескать, тетка твоя виновата! Притащила неизвестно какого шарлатана, и девку ему без сомнений доверила! Да с первого взгляда было видно, что от этого страшного мужика с косым глазом ничего хорошего ждать не приходится! А все оттого, что она, тетка твоя, мол, только себе думает, до остальных ей нет никакого дела! Не хочется ей ни о сестре больной заботиться, ни о матери старой, ни о племянницах малых, только о своем хозяйстве думает, как бы там убыли не случилось, да о еще том, как бы себе карман потуже набить, а ради родных даже пальцем пошевелить не хочет! Вот и получили теперь себе на шею беду неминучую. Ведь умри сейчас бабка, ее больная дочь и внучки — кому и деньги немалые, и хозяйство достанется? Ей же, тетке твоей, а ее дочери неблагодарной! Уж не оттого ли, мол, тетка твоя и привела неумелого мастера, чтоб всех верней в гроб вогнать, а ей денежки себе заграбастать?

От таких слов и тетка твоя взъерепенилась, и уже сама на бабку стала налетать. Дескать, в этом надо еще разобраться, чьей вины больше! Это она, тетка, как раз и старается ради всех, а пальцем шевелить не хочет как раз ее мать! Ей бы только командовать, да настаивать, чтоб все в семье по ее указке исполнялось! Да если бы не бабкины требования несоизмеримые, то все было бы по-иному. Сама же расфыркалась: не нужны ей, видишь ли, чужие люди в доме, пусть только свои будут! Причем свои должны быть такими, чтоб они бабке и слова поперек сказать не имели права, и по хозяйству чтоб успевали управляться, и за больными ухаживать! А со стороны нанимать никого не хочет — скупая стала, из-за медяшки удавиться готова! Ну и где же она, интересно, таких слуг себе искать собирается, чтоб бесплатно на нее работали? Сама же просила найти такой способ, чтоб Лия безропотной стала, чтоб работала за всех, и о матери пеклась всю жизнь! Она и придумала, и бабка не возражала, согласна была, даже денег ей на поездку в Стольград за нужным человеком ссудила. Так что, в случае чего, спрос с обоих равный должен быть! И не стоит ни одной из них невинным ягненком прикидываться — обе прекрасно знали, на что идут! А что касается ее (то есть тетки твоей), то у нее своих забот полон рот, и губить свою жизнь ради последствий бабкиных капризов у нее нет никакой охоты! Коли умрет Лия — пусть бабка и отвечает, ее желание было девку такой сделать, а сама она, тетка, в случае чего должна будет в стороне остаться. Бабке твоей следует понять, что это необходимо хотя бы для того, чтоб было кому о сестре парализованной заботиться, если бабку стража заберет. И вот еще что: бабка все одно уже на возрасте, и тоже хворает постоянно, так что ей и ответ следует держать — все равно ей помирать в ближайшие годы, а что касается тетки, то у нее самой дочь растет, о которой у нее в первую очередь хлопоты должны быть. У нее, у тетки, тоже думы лишь том, чтоб у своей дочки ни в чем неудобства не было. Так что не стоит кричать друг на друга, не лучше ли будет им обоим крепко подумать над тем, как из этой истории без потерь выпутаться…

Не знаю, сколько бы они еще друг на друга шумели, да ты в себя пришла, сознание к тебе стало возвращаться. После этого меня враз из вашего дома выставили: спасибо, извини за беспокойство, у нас все в порядке. Девка в себя пришла, теперь мы о ней побеспокоимся. Тетка твоя, правда, косилась на меня подозрительно, да только сказать ей было нечего.

А я, как ушла, всех ваших соседей обошла, да говорила в каждом доме что-то вроде того: заглянула к вам, чтоб познакомиться. Раз в поселок пришла, так по пути решила зайти, здоровьем поинтересоваться, да и поглядеть на живущих здесь не помешает — далеко не всех поселковых знаю. Я ведь сама в этих местах объявилась не так давно, поздней осенью, перед холодами. А сидеть одной долгими зимними вечерами в заметенном снегом домике в лесу тоскливо, скучновато и непривычно… В деревне, сама знаешь, все на виду, ничего от людей не спрятать. Ну, в разговорах исподволь вызнала, что вчера, как стемнело, заходил к вам в дом приезжий мужик, и долгонько в гостях просидел. Правда, что за человек, и откуда в поселок прибыл, никто не знает. К ней по торговым делам заглядывал, как тетка твоя всем после сказала. Это никого не удивило — она после смерти мужа все дела сама вела.

Чуть позже я на пару постоялых дворов зашла. Спрашивала, не останавливался ли у них на постой кто из знахарей — наших, или иноземных. Написали мне, мол, знакомые, что один из них в Стольград ехать собирается, травы редкие на продажу везет, так как бы мне не прозевать, успеть перехватить его на дороге, прикупить для себя из тех трав кое — какие. И примета у того лекаря имеется — один глаз косит. Тогда и узнала, что останавливался в поселке один мужик, вроде похожий на того лекаря, да только он уже уехал с утра пораньше. Правда, обещал, когда поедет назад, снова заглянуть. Обычный человек, немногословный, не очень приятный в общении. Приехал в поселок вчера, ближе к вечеру, сходил куда-то по своим делам, вернулся поздно, и рано утром уехал. Куда — не сказал, но, кажется, в столицу. И правда, была у него примета — правый глаз заметно косил, да говорил так, будто делал всем одолжение, цедил слова сквозь зубы.

Я уже тебе говорила, детка, что колдунов Нерга не выношу даже на дух. Впрочем, любой, кто занимается подобными делами, мне поперек горла, и тут уже не важно, из Нерга он, или просто их последователь. Такие безобразия, какие сделали с тобой, надо пресекать в корне, чем более что этот колдун должен был вернуться назад. Видишь ли, если некто в чужой стране провел запретный и опасный эксперимент с непредсказуемыми последствиями, то спорить готова на что угодно — его будут интересовать результаты. Э, думаю, нет, милок, хватит, надо твои исследования прекращать раз и навсегда! Вредны они как для окружающих, так и для здоровья тех, над кем экспериментируешь. Считай, что в конце опытов результат вышел несколько не тот, на который ты рассчитывал.

Знаешь, что я сделала? Написала письмо в тайную стражу. Правда, без подписи. Так, мол, и так, я человек проезжий, но случайно мне стало известно, что некто в нашей стране занимается темными делами, очень смахивающими на грязные делишки колдунов Нерга. Приметы того мужика, что тебе век укоротил, описала, еще кой — какие мелочи от себя добавила, велела в столице его искать… И отправила я письмо по своим каналам. Оставалось лишь надеяться на профессионализм тайной стражи в вашей стране — они в своем деле еще те мастера, хваткие парни, это многие признают. Не знаю, что с моим письмом было дальше, могу лишь предположить, но больше этого неприятного мужика с косым глазом в поселке никто никогда не видел.

А вот с твоей теткой мы друг друга невзлюбили со страшной силой. Она обо мне стала справки наводить, моим прошлым интересоваться. И ведь сумела, прихватила меня на одной мелочи… И решила, что отныне я у нее в руках. Вначале так и было: я вынуждена была ей подчиняться, не знала точно, что ей известно, и лучше было не рисковать понапрасну. Потом, правда, поняла, что ничего толком твоя тетка не знает — так, ухватила случайно один фактик, и тот неверно истолковала. Вот тогда я уже ей показала, где этой чванливой дуре сидеть положено и в чьем присутствии рот не открывать. Интриганка хренова, куда ей до меня! Поджала хвост твоя тетка, деться уже ей было некуда, когда я ухватила ее за жабры. Тетка твоя тоже далеко не безгрешна, хотя усиленно изображает из себя святую праведницу. На самом деле грехов на ней — как блох на дворняжке! Так что пришлось твоей тетке поневоле утихомириться и помалкивать в тряпочку. И было с тех пор между нами нечто вроде временно затихших боевых действий, хотя о мире даже речи нет и быть не может. В общем, обычные бабские схватки…

Ну, а ты с того дня стала такой, как того и хотела твоя родня. Молчаливая, работящая, исполнительная, безропотная — в общем, идеальная работница. Счастье твоих родных, что никто в поселке не обратил внимания на то, как сильно ты изменилась за короткое время. Сочли, что горе тебя сломало, да бабка заела. В голову никому придти не могло, что у твоей родни хватило ума применить к ребенку обряд эценбата, хотя все признаки того были налицо. Это слишком невероятное предположение для вашего патриархально — благополучного поселка, где о подобных вещах, конечно, слышали, но, слава Великим Небесам, сами не сталкивались.

И все же, когда я думаю о твоей бабке, мне кажется, что не так просто для нее было принять подобное решение. Женщины в вашей семье вообще славятся фанатичной любовью и привязанностью к своим детям. Многое твоя бабка должна была в себе сломать, чтоб от одной из внучек отказаться. Она же не полная дура, должна понимать, что после ритуала ты не можешь остаться прежней, и что этим она перечеркивает всю твою дальнейшую жизнь, обрекая тебя на одиночество и беспросветный труд. Видно, гнала она от себя такие мысли, или оправдывалась перед собой тем, что, дескать, не может иначе поступить — не ради себя на такое решилась, а ради больной дочери. Зациклилась на одном: как бы спасти дочь и младшую внучку, но при этом ни в чем не изменить свою привычную жизнь, пусть даже и ценой счастья старшей внучки!..

Ну, оправданий своим неблаговидным поступкам можно придумать без меры, было бы только желание! И еще: не думаю, что она бы пошла на такое, если б точно была уверена в том, что после содеянного жизнь тебе будет отмерена только до тридцати лет. Как видно, надеялась на то, что не все разговор о баттах — правда. Дело тут даже не в жалости, а в простом расчете. Просто не имела твоя бабка представления, сколько еще твоя мать проживет. Вполне могла бы и до глубокой старости дотянуть. А если бы тебя к тому времени уже на свете не было? Что тогда, твоей матери одной, без помощи остаться? Думаю, твоей тетке бабку твою к непростому решению и подталкивать особо не пришлось…

Короче, взвалили твои родные на плечи ребенка все заботы, но под благовидным для себя предлогом — так надо! Прекрасная отговорка — у нас нет иного выхода! Так, знаешь ли, можно оправдать что угодно, вплоть до самых тяжких преступлений. Дескать, не могли мы поступить иначе, потому как так жизнь сложилась!.. И так, мол, Небесам угодно!.. Меня такие разговоры просто бесят! Много чего можно списать под подобные разглагольствования! Выход есть почти всегда, только вот каждый обычно выбирает то, что ему выгодней. Вот и в твоем случае: ни у бабки твоей, ни у тетки в их привычной жизни ничто не поменялось. Они как были хозяйками в своих домах, так и остались, лишних хлопот на себя не взяли. Так жить куда легче.

Тем не менее я склонна считать, что тетка твоя своей матери, твоей бабке, просто всей правды про последствия ритуала не сказала. Ей, тетушке твоей дорогой, тоже лишние хлопоты о больных, старых, да малых не нужны были: не тот она человек, чтоб тратить силы, заботы да деньги на кого-то, кроме себя и дочери. Она, как и бабка твоя, дочь свою любила безумно, и отрывать от нее, неважно что — время или силы, пусть даже ради своей родной сестры, она никак не желала. В общем, обе они, что бабка твоя, что тетка — обе ради собственного удобства готовы пойти на многое. Своего они добились: ведь они сняли с себя заботы, а то, что переложили все это на плечи малого ребенка — так это, значит, Великим Небесам угодно! Отныне можно жить спокойно! Железная логика!

И еще, как мне кажется, в чем-то права была твоя бабка, когда обвиняла тетушку твою в корыстных интересах. В те дни окончательно еще никто не мог сказать, выживут твои матушка с сестрицей, или нет. Даже я сомневалась, что они протянут больше года. Бабка тоже не вечна, хворает, и, в случае чего, на все денежки вашей семьи (причем, по меркам поселка, весьма немалые), ты одна останешься. А тетка деньги считать умеет, и, чтоб приданое дочери увеличить, на многое могла пойти, прости меня Всеблагой за такое предположение!

И с Эри, дочерью твоей тетки вы с той поры стали чужими. Виной тому, конечно, и переклад, но основная причина заключена в другом: тоя тетка прекрасно знала, что дружить с баттом нежелательно, да и небезопасно. А ну, вдруг случится с тобой что, станешь эрбатом и разнесешь всех и вся, не соображая ничего и не помня вообще ни о чем. Проще говоря, ее дочери от тебя следовало держаться как можно дальше. Да и Эри была далеко не дура, с молодых лет прекрасно понимала, что внешне ты ей ничуть не проигрываешь. А зачем ей рядом с собой иметь равную по красоте соперницу, да еще с такими необыкновенными глазами?

Знаешь, отчего твоя бабка так отчаянно любила Даю? Она этим потоком любви, что обрушивала на твоих матушку и сестрицу, пыталась оправдаться перед собой, снять со своей души тяжесть за совершенное над тобой. Тебя она уже вычеркнула из своей жизни, сроднилась с мыслью о том, что ты для всех — отрезанный ломоть, который и рожден был лишь для того, чтоб верно и преданно ухаживать за всей семьей.

Иногда мне казалось, что если бы, не приведи того Пресветлые Небеса! не выжили твои матушка с сестрицей после того, как обе провалились под лед, то в таком случае бабка твоя тряслась бы уже над тобой, как над каким немыслимым сокровищем. Она тогда всю свою любовь, какая только у нее есть, выплеснула бы на тебя, только для тебя и только тобой бы и жила! Да и забалована ты была бы куда сильнее, чем Дая сейчас! Но тогда, много лет назад, когда у нее на руках оказалась больная дочь, она рассудила по-иному. Ей нужно было сделать все, чтоб намертво привязать старшую внучку к семье, причем сделать это таким образом, чтоб у той и мысли не могло возникнуть о том, чтоб хоть когда-то, неважно, сейчас или в отдаленном будущем, покинуть больных мать и сестру! Способ, каким можно было этого добиться, ее не очень волновал. Был важен результат.

Признаюсь: очень мне хотелось поговорить об этом с твоей бабусей перед ее кончиной (ранее бы она все отрицать стала, а вот перед своим уходом из этого мира никто обычно не лжет), да только тетка твоя при ней безотлучно сидела, никого чужого не подпустила — боялась, как бы та на пороге смерти не проговорилась о чем ненароком.

— Марида, если правда все то, что ты мне сейчас рассказываешь, то… А матушка знала об этом?

— Нет. Об этом ей никто говорить не стал. Думаешь, она любила тебя меньше, чем твоя бабка ее, свою родную дочь? Неизвестно, как бы твоя матушка себя повела, узнай она правду. Скорей всего, это явилось бы для нее страшным потрясением, и молчать о произошедшем она бы не стала. Как раз наоборот… Хотя я далеко не уверена, что твоя мать вовсе ни о чем таком не догадывалась. Пусть она не могла ходить, но глаза при ней остались! И она не могла не замечать, насколько сильно ты изменилась. Скорей всего, твоя мать просто-напросто гнала от себя такие мысли.

— Марида, я в полной растерянности… Не знаю, что и думать! Если это правда… Что же мне теперь делать? И почему ты молчала так долго? Почему ничего не сказала мне раньше?

— Когда? Пока ты ребенком была малым? Или когда за матерью да сестрой ухаживала после смерти бабки? Ну, сказала бы я тебе, и что потом? Разве с таким грузом на душе жить легко? И без того твоя жизнь не медом полита была, а от такого известия совсем бы руки опустились! Есть вещи, о которых лучше не знать. Потому и не говорила, что надеялась тебе помочь. Видишь ли, детка, то, что на тебя наведено, так просто не снимается. Если бы это можно было легко сделать, то очень многих человеческих трагедий можно было бы избежать. Насколько я знаю, имеется всего три способа разрушить последствия обряда эценбат.

— Какие?

— Первое, и самое действенное — у колдунов Нерга есть снимающие заклинания, и к ним особый обряд, разрушающий последствия эценбата. Предупреждаю сразу: ни заклинания, ни сам обряд мне неизвестны. Да и не только мне. Очень многие хотели бы это узнать, но… Снятием эценбата занимаются только в одном храме.

— Как — в одном?

— Увы, всего в одном. Это место называется Храм Двух Змей… Он находится в Нерге, и тамошние колдуны за проведение этого обряда берут огромные деньги, причем при его проведении тому, над кем проводится обряд, завязывают глаза, а потом еще и стирают воспоминания о происходящем с ними в храме. Так что эти снимающие заклинания за порог храма не выходят. Их берегут не хуже, чем многие короли оберегают свои сокровищницы. Ведь это как один из символов власти Нерга, так и очень неплохой источник дохода. В жизни разное случается. Мало ли с кого последствия эценбата снять придется… Например, случается и такое, что богатых наследников похищают родственники, чтоб превратить их в баттов, пользуются их денежками, и получают состояние после их ранней смерти. А есть и те, которым надо вернуть этого батта к жизни свободного человека. Наследство, знаешь ли, страшная вещь… Да мало ли в жизни происходит такого, о чем обычному человеку даже помыслить невозможно! Жизнь — она может выкинуть такое, что не придумать и лучшему сказочнику!

— А второй способ?

— Во время свадьбы. Если батт и обычный человек вступают в брак, то момент венчания и есть тот самый миг, когда можно провести обряд снятия эценбата. Там совершенно другие заклинания, и иное проведение обряда. Но тут имеется одна тонкость — нужный результат получится лишь в том случае, если хотя бы один из двоих, вступающих в этот брак, искренне и беззаветно любит другого. Проще говоря, если там присутствует настоящая любовь. Хотя бы с одной стороны. Сама понимаешь, в жизни подобное встречается далеко не всегда. Чаще между людьми возникает обычная привязанность, часто довольно сильная, по ошибке принимаемая за любовь. А без настоящей любви снятие эценбата таким способом обречено на неудачу.

— Ты имеешь виду, что Вольгастр любил меня?

— Ха, если бы это было так! Дождешься от него… Ты сама как думаешь, почему я тебе до сего дня ничего не рассказывала про то, какой на самом деле гулена по бабам твой Вольгастр? Да все потому, что это ты втрескалась в него по самые уши, и даже глубже. Только им одним и дышала. Для снятия обряда твои чувства вполне подходили. Ладно, думаю, пусть он будет твоим женихом. Чтоб избавить тебя от наведенной дряни, можно рядом с тобой и Вольгастра потерпеть. На безрыбье, как говорится, и рак рыба. Здесь принуждать, или привораживать одного человека к другому никак нельзя — все должно идти искренне, от сердца, по велению души. И никакой магии, никакого приворота. Я ведь как рассуждала: главное — с тебя всю наведенную гадость снять. Ну, а потом, если Вольгастр не прекратит свои загулы, я бы разобралась с ним по-своему: или развела бы вас в скором времени, или нашла бы тебе другого мужа, достойного человека. И ведь все должно было у меня получиться! Так нет, пошло дело перекосяк: то его мать против вашего брака была, то сам Вольгастр под благовидными предлогами время тянул, свободу терять не хотел, а потом и вовсе нашел себе новую любовь!

— Марида, я сейчас заплачу…

— Давай, начинай, если тебе после этого легче станет!.. Нет, ну надо же мне было так на него понадеяться — больше двух лет твой бывший со свадьбой тянул, тебе голову морочил, мне обещания жениться на тебе давал! И я-то на это повелась, как последняя дура! Постарела я, видно, раз такой легковерной стала. Сколько времени из-за него понапрасну потеряно! Это мне обидней всего! Я же после того, как Вольгастр тебя назвал своей невестой, при любой нашей с ним встрече постоянно твердила этому пустобреху: поторопись со свадьбой, не откладывай ее бесконечно, порадуй, дескать, больную мать Лии! Неизвестно, сколько ей еще жить осталось, приятно будет знать, что дочь замужем! Да и сам опаску должен иметь — не увел бы кто у тебя такую девку! Желающих ее посватать — далеко не один человек! Тебе просто повезло, самый шустрый оказался, первым из всех сумел ей голову задурить. Вольгастр хоть в ответ на мои слова и хмыкал — никуда, мол, от меня не денется, влюблена до беспамятства, а все же сумела я его допечь, наметил по осени свадьбу!

— Ты?! Разве это не он сам свадьбу назначил?

— А то кто же еще? Чем Вольгастра жизнь не устраивала? Баб всюду, куда он по делам ездил, у него было навалом — везде в состоятельных женихах ходил, бабы сами на шею вешались. Дома ожидает невеста-красавица с хорошим приданым, на все согласная… Чем плоха такая жизнь? Он бы с превеликим удовольствием еще годик-другой в холостяках походил. У семейного человека забот и хлопот не в пример больше, такой свободы уже не будет. Я его поторапливала — время шло, годы у тебя уже к опасной черте подходить стали. Надо было что-то решать… Вот чего я никак не ожидала, так того, что он сможет от тебя отказаться. М-да, вот она какая, любовь-морковь…

— Марида, но ведь этот обряд — снятие эценбата, он наверняка не так прост. Как бы ты объяснила Вольгастру, да и всем поселковым, что собираешься на венчании заняться волшбой? Тебя бы священник без разговоров из храма выгнал, да и Вольгастр на подобное вряд ли бы согласился!

— Ну, это как раз решается проще простого! Сказала бы священнику, да и Вольгастру заодно, что одна из бывших подруг жениха, рассерженная женитьбой не на ней, навела на своего бывшего ухажера нечто страшное, смертельное, что снять можно только на свадьбе. Да перепуганный Вольгастр сам бы кинулся тебя уговаривать, чтоб на венчании в храме никого, кроме нас, нескольких человек, больше не было — так можно было безбоязненно обряд провести. Да только что теперь об этом говорить! Женился твой бывший, но не на тебе… Ну, и что нам теперь делать? Времени упущенного жаль, его не вернешь… Своей рукой убила бы его, мужа твоего несостоявшегося, козла блудливого! Так что со вторым способом снятия нам, увы, тоже придется расстаться.

— Ты говорила, что есть еще один способ… еще как-то можно… ну, снять с меня это?

— Увы, детка, последний способ нам совсем не подходит. Сделать это мы не сможем, а если бы и смогли, то здесь уже ты не согласишься, да и я не занимаюсь такими вещами.

— И, все же, как?

— Только для того, чтоб в этом вопросе у тебя была полная ясность… Третий способ — это когда некто добровольно отдаст свою жизнь ради твоей жизни, причем опять — таки, не из благодарности, не за деньги, а только во имя любви к тебе, причем любви искренней и беззаветной. Такая любовь в жизни редко встречается, а если кому и достается, то там все решается само. Ты прекрасно понимаешь, Вольгастр для этого никак не подойдет. Он для тебя и пальцем не пошевелит.

— И это все? Неужели больше никаких способов не существует?

— К сожалению, нет. Правда, ходят разговоры, что святые маги-отшельники также иногда снимают подобное, но правдивы эти слухи, или нет — утверждать не могу.

— Так… И что же мне теперь делать?

— Что, что… Вольгастра пришибить! Одна не справишься — меня позови, подсоблю! А если серьезно, то выбора у нас, похоже, нет. Если я в ближайшее время ничего не узнаю насчет магов-отшельников, то придется тебе в Нерг отправляться. Одна ты туда не доберешься — ни дороги, ни языка не знаешь, денег много надо как на дорогу, да за проведение обряда золота отвалить придется немеряно. К тому же одинокая красивая женщина в дороге — хорошая приманка для многих, тем более в беззаконном Нерге. И потом, неизвестно, как колдуны себя поведут. Если, не приведи того Пресветлые Небеса, их твой случай заинтересует, то они тебя из храма просто не выпустят, у себя оставят. Для экспериментов. Это для них куда важнее денег. Были уже случаи… И никто не вступится — с тамошними колдунами шутки плохи. Если им что-то понравилось, они это просто берут, и чужим мнением на этот счет не интресуются. А что, жаловаться пойдешь? Кому и куда? Так что для поездки в Нерг тебе нужны хорошая защита и охрана, а для того, чтобы это организовать, требуется время. Ох, время, время…В любом случае, придется тебе в ближайшие дни ехать в Стольград. Там, на постоялом дворе при храме пресветлой Иштр, дождешься, пока я не пристрою тебя в один из караванов, идущих в Нерг, спутников тебе нужных найду, денег дам, сколько потребуется.

— Марида, с деньгами ты мне вряд ли сможешь помочь. Дорога, охрана… Сама же сказала, что жрецы в храме за снятие этой… дряни большие деньги требуют. Откуда ты их возьмешь?

— Детка, это уже не твои заботы. Не забывай, что у меня перед тобой долг, причем из тех, что надо платить в любом случае. Беда в том, что ты, без сомнения, уже сорвалась. Голову могу прозакладывать, что не батт ты больше, а эрбат. Слишком сильным для тебя было сегодняшнее потрясение. В будущем тебе следует быть много осторожней, сдерживаться изо всех сил, не в коем случае не волноваться, не обращать внимания на раздражающие мелочи. Только в этом твое спасение. Иначе за твою жизнь я не дам и ломаной медяшки. А, с другой стороны возможно, в том, что с тобой произошло, есть и кое — что положительное.

— Что же?

— Видишь ли, батт, даже подвергнутый нужному обряду, не станет обычным человеком. Ему вначале надо эрбатом стать, лишь потом последующее должно быть. Батт, эрбат, обычный человек — такая цепочка. Так что, считай, ты ступила на следующую ступеньку. А куда тебя дальше жизнь понесет — о том одним Пресветлым Небесам ведомо. Может, все хорошо с тобой будет, или, не приведи того Всеблагой… Ну, об этом не будем думать… Давай надеяться на лучшее. Без надежды жить нельзя…

Вот так мы с Маридой в ту ночь и поговорили. Все прошедшие с того времени дни я гнала тот разговор из памяти, боялась, не хотела вспоминать, а сейчас он снова встал передо мной во всех подробностях. Не стоит прятать голову под подушку в надежде, что, выглянув из-под нее, ничего плохого не увидишь… Бесполезно и глупо. Может, и мне пора взглянуть правде в глаза? Не стоит больше откладывать.

Вздохнув, я попыталась сделать то, чему тогда учила меня ведунья. Прижалась к Медку, закрыла глаза, долго прислушивалась к себе… Потом наполовину прошептала, наполовину подумала:

— Скажи, ты здесь? Ты со мной? Можешь не отзываться, просто подай знак…

Какое-то время ничего не происходило, а потом у меня внутри будто потеплело, прояснились глаза, мир вокруг за секунду стал иным…

— Кто же ты, тот, чью душу привязали ко мне? И зачем?

Что-то вновь изменилось перед глазами, тепло внутри стало таять, исчезать…

— Постой, не уходи! Хотя бы скажи: правда ли то, что когда-то Марида рассказала мне о тебе? И верно ли то, что когда ты жил на этом свете, то был воином?

Снова тепло, снова мир чуть меняется перед глазами…

— Скажи хоть, дорогой, звать тебя как? Пора бы и представиться, чай, не чужие мы друг другу! Оказывается, мы с тобой столько лет, можно сказать, живем душа в душу, а я о тебе ничего не знаю! Да ты не обижайся! Просто я о тебе раньше ничего не знала и не догадывалась о твоем существовании…

Ощущение тепла не проходил. Уже неплохо…

— Марида сказала мне, что ты воспринимаешь меня как нечто такое, что нужно перетерпеть какое-то время, и потом для тебя все вернется на старые круги… И еще она сказала мне, что ты ни во что не хочешь вмешиваться… А сам не выдержал! Это ведь ты помог мне тогда, в схватке с разбойниками по дороге в Стольград? Правда? Я так и знала! Я еще тогда должна была сказать тебе спасибо за помощь, да как-то не решилась… Скорей всего, просто не решалась взглянуть правде в глаза. Но бесконечно обманывать себя не стоит, да и незачем. И сегодня тоже без твоей помощи не обошлось? Так? Спасибо! Знаешь, мне не дает покоя такая мысль: если я погибну, то освободишься и ты. Кажется, тебе прямая выгода, чтоб я умерла этим и дала тебе свободу, а ты, тем не менее, помогаешь мне избежать смерти. Почему ты ведешь себя со мной так… ну, благородно, что-ли? Погоди, не уходи!

Но тепло внутри меня угасло, и мир снова вернулся в свои привычные рамки. Не хочет он, этот человек, говорить со мной о том, что ему неприятно. И не очень-то он разговорчив! А может, просто не решается после стольких лет молчания… Ну да ничего, это только поначалу ты еще не хочешь говорить, потом мы с тобой потихоньку начнем общаться куда как проще…

Снова, в который раз, подтвердились слова Мариды. Живет во мне еще одна душа, чужая, подсаженная… Потеряла я свою прошлую жизнь, а новая… Долго ли она продлится, и, вообще, будет ли она у меня — неизвестно. И вот теперь я стою здесь, обнимаю за шею Медка и не знаю, что мне делать: начинать жалеть себя, рыдать в три ручья над своей незадавшейся судьбой, или просто продолжать жить дальше, помогая по мере сил и возможностей ребятам, и ожидая добрых вестей от Мариды…

— Лия, ты здесь? Я тебя обыскался по всему дому. Что-то случилось?

В сарай заглянул Вен. Ну, уж тебе-то, парень, я точно на жизнь жаловаться не буду. Судя по расстроенному лицу, тебе и самому сейчас невесело.

— Да нет, я просто заскочила Медка проведать, давно его не видела. Ты молодец, хорошо за ним следишь. А в чем дело?

— Видишь ли, Дан захандрил. Соседка сейчас снова к Райсе зашла. Ну, та, что днем к нам заглядывала, да не одна в этот раз была, а со своей дочерью. Звала нас на дворцовую площадь. Там, говорит, сейчас чуть ли не вся столица собирается. Догадываешься, по какому поводу? С минуты на минуту должно начаться празднество по случаю помолвки дочери Правителя, после заключения которой на площади будет дан большой фейерверк. Вот соседка и приглашала нас с собой на площадь, погулять да порадоваться за молодых. Я, конечно, открутился от подобной чести — их сопровождать, но вот у Дана после их посещения настроение заметно упало. Поговори с ним как-нибудь, а? Успокой, отвлеки — у тебя это получается. Жалко парня, совсем скис.

— Как, неужели помолвка все же состоится? Получается, все наши сегодняшние труды пошли коту под хвост?

— Не знаю. Хочется надеяться, что нет.

— Представляю, как бедный парень себя чувствует…

Дан и верно был темнее тучи. Он снова и снова перебирал те бумаги, что я утащила утром из комнаты герцога Стиньеде, но вряд ли замечал, что в каждой из них написано. Могу его понять. У тебя чуть ли не прямо на глазах самозванец уводит и твою жизнь, и трон, и невесту, а ты смотришь на все это и понимаешь, что ничего не можешь сделать!.. Эх, жаль, времени у нас было слишком мало, чтоб успеть предпринять что — либо серьезное. Мне тоже показалось мелким и незначительным все то, что мы сделали за сегодняшний день, пытаясь сорвать помолвку.

Принц то и дело поглядывал в маленькое чердачное окно. Да и мы с Веном с замиранием сердца ожидали того момента, когда летнее вечернее небо сделают еще более светлым яркие вспышки огней. Я без остановки что-то говорила, вспоминала интересные случаи из жизни своего поселка, пыталась разговорить Дана, отвлечь его от тяжелых раздумий… Но если тот первое время еще мне отвечал невпопад, то затем и вовсе замолк. А чуть позже умолкла и я, присела рядом с ним на кровать, и обняла парня за плечи. Все, что я ему могла сказать — это повторить слова его бабки: давай будем надеяться на лучшее. С другой стороны от Дана присел Вен, ободряюще потрепав его по плечу. Очень похоже на то, как утром они сидели со мной. Только тогда они поддерживали меня, а сейчас положение изменилось. Часто в тяжелые жизненные моменты даже очень сильные мужчины безотчетно ищут помощи у женщины, и тут уже не имеют значения ни звания, ни положение в обществе. Мы молчали, просто сидели и ждали, то и дело поглядывая в темнеющее оконце. Время тянулось медленно, как лениво ползущая улитка на сухом листе, но ярких всполохов на небе мы так и не дождались.

А поздней ночью в ворота дома постучались. Это была соседка, которую просто распирала новость, обождать с которой до утра она никак не могла. Оказывается, в последний момент помолвка не состоялась, празднество отложили, и ни гулянки, ни фейерверка не было. Как объявили народу на площади, случилось невероятное: какой-то наглец похитил корону принца! Такого в нашей стране еще никогда не было, и ни о чем другом в столице сейчас не говорят. Позор! Скандал! Куда смотрела охрана?! За возвращение украденного и поимку похитителя назначена большая награда. Вся стража, как обычная, так и тайная, поднята на ноги. Что-то будет дальше?!

Выслушав соседку, сочувственно поохав, и выпроводив ее за ворота, Вен как на крыльях взлетел на чердак. Не в силах сдержать радость, мы обнялись и долго, беспорядочно что-то говорили друг другу. Завтра будут новые сложности, да и никто из нас не знает, что будет со всеми нами даже не завтра, а всего лишь через несколько часов, но сейчас, сегодня, в этот день, в этот вечер, в эти несколько часов мы выиграли. Пока мы выиграли. Мы выиграли!

Глава 10

Уже минут десять мы с Веном стояли среди густых кустов орешника у реки, изображая из себя влюбленную парочку. Среди столичных жителей эта длинная полоса густо заросшей кустарником земли вдоль реки на окраине города славилась как излюбленное место отдыха молодежи, тайком удирающей ночами из-под строгого родительского взора. По дорожке, тянущейся по берегу, постоянно прохаживалось несколько стражников — за гуляющей ночью молодежью не мешал постоянный присмотр. Мало ли что… На первый взгляд, стражники приглядывали за порядком, хотя больших проблем, как правило, здесь не возникало. Подобные дежурства у стражей порядка пользовалось доброй славой. По негласному, неписаному закону, это место являлось как бы запретной территорией для сомнительных компашек, ночных грабителей, шумных разборок. Наоборот (как рассказала нам по дороге сюда знахарка), часто не вовремя застуканные парочки, или сцепившиеся из-за девчонки юнцы, дабы избежать задержания и огласки, совали отступные страже, лишь бы те не стали привлекать к ним излишнее внимание. Днем — пожалуйста, делай здесь что хочешь, а вот ночью человек, создающий в этих местах лишний шум, вполне мог как не досчитаться зубов, так и в дальнейшем получить немало неприятностей.

Конечно, назначить встречу в этом весьма людном месте с нашей стороны было довольно дерзко, и в то же время здесь никто особо не будет обращать пристального взора на нескольких беседующих между собой молодых людей, особенно если среди них будет вертеться девица. Привлечь к себе излишнее внимание мы вряд ли могли; сами, пока добирались до нужного места, спугнули в кустарнике пару-тройку влюбленных пташек.

Здесь же, у реки, на небольшом расстоянии друг от друга, было расположено несколько причалов с лодками — ими охотно пользовались днем, впрочем, без работы лодочники не оставались и ночами. Всегда находились желающие покататься. Ночь, уединение, плеск воды за бортом… Такое привлекает не только зеленую молодежь, но и людей постарше. Неподалеку от одного из этих лодочных причалов Вен и назначил встречу своему товарищу. Не напрасно же мы днем так долго ловили у рынка путающегося в словах лейтенанта, чтоб через него передать письмо другу Вена! Очень хочется надеяться, что в нем Вен не ошибся. Ночь уже пару часов как перевалила за свою половину, и приближалось назначенное время.

Незадолго до того к нам снова пришла целительница с последними новостями, но знала она немного, лишь то, о чем гудел с вечера весь город. Помолвка не состоялась! Говорят, что ограбили герцога Стиньеде, которому принц доверил на сохранение свою корону. С вечера во всех подозрительных местах идут обыски, людей задерживают по малейшему поводу, а то и без него. Хватают любого, вызывающего хоть малейшее подозрение. Правда, вызывает всеобщее недоумение, отчего это бесценная корона иноземного принца, символ государственности, находилась не во дворце, как положено, а в доме князя Айберте, где и остановился герцог Стиньеде. Неужели принц себе или охране во дворце Правителя настолько не доверяет, что отдал корону на хранение своему родственнику? Если это так, то нехорошо, и весьма некрасиво по отношению к правящему дому нашей страны. Та симпатия, которую раньше высказывал народ по отношению к обаятельному жениху, у простого народа начинает сменяться насмешкой и едкой иронией. Уже начинают появляться ехидные стишки и частушки, в которых раззява — принц выглядит далеко не лучшим образом.

Еще у целительницы ученик ушел по каким-то своим делам, вызвали беднягу к месту службы, несмотря на позднее время. Там у них, в тайной страже, полный сбор объявили, всех собирают, так что Элсет могла спокойно уйти из дома.

Ну, а в доме князя Айберте, как говорят, вообще стоит дым коромыслом! К целительнице забегала одна из тамошних служанок, покупала капли успокоительные, да не для господ, а для слуг. Хотя и велено ей было помалкивать, не говорить никому, что у них в доме произошло, да разве женщина удержится от того, чтоб с другими людьми новостями не поделиться, особенно если учесть, что всем слугам в доме князя устроили хорошую трепку?

А дело вот в чем: оказывается, иноземного гостя, что остановился в доме князя, сегодня обокрали! И никто из слуг ничего подозрительного не видел! Говорят, правда, о какой-то женщине, приходившей в дом князя поутру… Тревогу поднял врач, который каждый день гостя из Харнлонгра навещал, его здоровьем интересовался. Тот врач, как на княжеский двор зашел, так сразу, как пес какой, встрепенулся, ноздри раздул, и в дом чуть ли не бегом припустил: что-то ему сразу же не понравилось! Тот слуга, что ему ворота отворял, сказал, что у пришедшего врача, только он порог переступил, глаза зло засверкали, и лицо исказилось. Чуть ли не расшвыривая слуг на своем пути, врач, будто на пожар, к герцогу, бегом кинулся. (Все ясно! — усмехнулся Вен, — Если это был маг, то он должен был еще на подходе к дому уловить слабые следы запретной магии, оттого и бросился со всех ног наверх). Что уж он там углядел, в комнате герцога — о том никто не знает, да только вскорости забегали все по дому, как угорелые. Князь из дворца примчался, к домоправителю какие-то типы подозрительного вида чуть ли не толпой нагрянули… Из дворни вначале никто не понял, в чем дело, догадались лишь, что у гостя княжеского неприятности приключились.

Про покражу узнали чуть позже, и князь самолично орал собравшимся слугам, что ежели он узнает, который из слуг к этому свою руку приложил, и сейчас же в том не признается и не расскажет, как дело было — того на конюшне до смерти запорют! А зуботычины от него да от врача — те вообще без счета сыпались. Правда, врач вскорости ушел, и хорошо, а не то от его взгляда всех слуг трясло. А спустя несколько часов к ним в дом тайная стража пожаловала, свое дознание устроила. Совсем, как сказала служанка, их стражники подозрениями замучила, допрашивали всех и каждого до вечера, ужасами стращали, женщин, считай, каждую до слез довели. А к господам сейчас и вовсе лучше не соваться — там такой крик стоит, какого никто из слуг раньше не слыхивал! Сам глава тайной стражи к ним в дом приезжал. Был у них, правда, недолго, уехал быстро, его во дворец зачем-то срочно вызвали.

Уйти из дома быстро у нас не получилось. Дан, конечно, опять рвался пойти вместе с нами. Не может он, видите ли, сидеть и бездействовать, пока другие рискуют ради него! Пришлось Вену употребить все свое красноречие, чтоб убедить его остаться.

Конечно, если бы не Элсет, то вряд ли б мы сумели благополучно добраться до реки. Мне со стороны казалось, что на улицы столицы согнали всех стражников, что есть в округе, да еще и военными патрулями их усилили. Нет, ходить по ночным улицам можно было, сколько твоей душе угодно, да вот только тех, кто казался подозрительным, стража и патрули останавливали для проверки. Ну, а целительница вела нас до нужного места у реки то какими-то непонятными закоулками, то чуть ли не садами и огородами. Не раз за это время до нас доносились с улиц шум и препирательства — стража ревностно исполняла свои обязанности, а остановленный не вовремя народ, естественно, роптал. В переплетениях городских улиц я запуталась безвозвратно. Спроси меня, где мы шли, и как вернуться назад — ни за что не отвечу!

Целительница привела нас на берег реки, она же походила по густым зарослям вокруг нас, проверяя, нет ли поблизости кого подозрительного. Со стороны поглядишь — расстроенная родительница ищет загулявшее дитятко. Подобное здесь не редкость. Ну, вообще-то, это еще вопрос: что в таком месте, где обычно собирается на ночные гулянки молодежь, нужно считать подозрительным? Раз-другой на лекарку недовольно шумнули из кустов: нечего, мол, мамаша, вам тут ходить, людей без дела пугать, неужто самой не ясно, что всем мешаешь? Ищи своих деток в другом месте, а еще лучше будет, если дома их дождешься, сами утром придут, никуда не денутся…

Вернувшись к нам, целительница кивнула головой — на первый взгляд, все тихо, ничего не заметила. Элсет немного отошла от нас, встав неподалеку. Если придется быстро уносить ноги, то вся надежда на нее. Столицу мы совсем не знаем, и хотя размерами она не беспредельна, заплутать в ней сумеем не хуже, чем в лесу.

Летняя ночь была светлой. Нет, конечно, было видно не так хорошо, как днем, но стояли белые ночи, сказочное, теплое время. Я вслушивалась в ночные звуки. Действительно, как будто все тихо. Где-то засмеялась девушка, кто-то побежал сквозь кусты, упал, вскочил и побежал дальше. Из наших зарослей была видна широкая спокойная река, по которой то и дело проплывали небольшие лодки. Оттуда же, со стороны реки, доносились голоса любителей речных прогулок. Ночью, да в тихую погоду голоса далеко разносятся по воде… Ночные катания были весьма распространены в столице. Будь такая возможность, я бы сейчас тоже покаталась с большим удовольствием…

Вскоре мы увидели, как к крайнему причалу подошел высокий мужчина. Насколько я разобрала своими подслеповатыми глазами, он был один. Если судить по иноземной одежде, этот человек был не из наших мест. Осанка, манера держаться — все выдавало в нем военного. Сунувшегося было к нему с услугами лодочника, мужчина отослал от себя властным жестом. Да — а, уже по одному такому движению руки чувствуется, что передо мной не какой-то углежог, а человек высокого положения. В который уже раз я завистливо подумала про себя: у меня ни за что не получиться вести себя подобным образом, как бы я не старалась. Это — врожденное.

— Вен, это он? — шепотом спросила я.

— Он. Все, я пошел к нему.

— Стой! — зашипела я. — Ты что, забыл? Мы же договаривались, что я приведу его сюда! А если за ним следят? Тебя же тогда в момент зацапают, даже рукой дернуть не успеешь!

— Хватит с меня твоего дневного посещения постоялого двора! — огрызнулся Вен. — Мне стыдно вспоминать, как я тебя туда отправил. Все! Теперь пойду сам!

— Да постой же ты! Подумай: даже если за ним следят, то подошедшая к одинокому парню женщина не вызовет особых подозрений, тем более в этом месте. А вот если это будет мужчина…

— Лия права, — негромко вмешалась в наши пререкания Элсет. — Пусть к твоему другу подойдет она. Это предпочтительнее уже хотя бы потому, что ты сможешь понаблюдать за их встречей со стороны. Всегда сможешь заметить несообразность, если она появится… А если, не приведи того Всеблагой, что худое случится, или кто вмешается, то ты всегда сможешь помочь. В конце концов, речь идет не только о нас! В первую очередь на тебе лежит как охрана, так и главная ответственность о дальнейшей судьбе его высочества!

Вен обреченно махнул рукой. Переспорить двух женщин он был не в состоянии.

— Ладно, будь по-вашему…

Я раздвинула густой кустарник и вышла на берег. Так, что у нас перед глазами? Из кустов все видится немного иначе. Несколько лодочников сидят на причале, ждут желающих покататься на лодке. В отдалении, на берегу, еще маячили парочки. Кажется, Элсет права: пока нет ничего подозрительного, во всяком случае, мы ничего такого не замечаем. Впрочем, у меня за спиной на случай каких неприятностей имеется подмога…

Итак, неподалеку от причала одинокий мужчина стоит лицом к реке. Именно он-то мне и нужен, голубчик! Прошел немного вперед, опять встал. Судя по всему, нервничает. Любой решит, что парень ждет запаздывающую подружку. Ладно, поглядим на твоего приятеля, Вен…

До причала, неподалеку от которого прохаживался ожидающий мужчина, было всего несколько десятков шагов. Я, к сожалению, так и не научилась ходить тихо, умудрялась шуметь, даже ступая по песку. Ничего не поделаешь — берег здесь песчаный, набросанных сухих веток на нем хватает. Мужчина покосился в мою сторону и отвернулся. Стоит лицом к реке, но даже спиной умудряется выразить мне свое презрение. Дескать, шляются тут всякие, не вслух будет сказано, какие именно… Это что еще за пренебрежение при виде одинокой дамы в темное время? Да еще в таком располагающем к уединению месте? Видно, совсем не тем сейчас у тебя голова занята, парень! Вен бы так себя не повел. Ладно, раз ты со мной так, то и я попробую поговорить с тобой по-другому, не так, как собиралась вначале…

Проходя мимо мужчины, я спросила сладким голосом:

— Милый, ты не меня ждешь?

— Нет — не поворачиваясь, бросил мне тот. Ага, и у этого в речи пробивается все тот же иноземный говор, что и у Дана.

— А вот я, дорогуша, ищу именно тебя. С полудня, можно сказать, только о тебе и думаю! — промурлыкала я, кладя мужчине руки на плечи. — А уж как волновалась, не зная, придешь ты, или нет, словами описать невозможно!

На миг растерявшийся мужчина одним брезгливым движением смахнул с себя мои руки. Видимо, он и до моего появления находился далеко не в самом благодушном состоянии духа, и нахальное поведение прилипчивой особы вовсе не способствовало улучшению его настроения. Повернувшись ко мне, он зло бросил:

— Да какого… — и умолк на полуслове, рассмотрев меня. Его холеное породистое лицо с вытаращенным глазами выглядело таким удивленным, что я едва не рассмеялась. А еще через несколько секунд он растерянно выдохнул — Княгиня?! Вы?! Здесь?! В таком месте, в такое время?! Или… Вы ведь не княгиня? Я обознался? Так?

— Вы еще громче спросите, кто перед вами стоит — посоветовала я ему. — На берегу еще не все ваш голос услышали. Лодочники, во всяком случае, уши уже навострили.

— Простите, — сбавил голос мой собеседник. — Вы появились так… то есть, я хотел сказать…

— Вы хотели сказать, что ждали вовсе не меня. Это понятно. Вижу, что лейтенант Дейнрак передал вам мое маленькое любовное послание.

— Так это вы сумели настолько лихо задурить бедняге голову? А все никак не мог понять, о какой женщине с бездонными синими глазам от толкует мне день напролет! Все выспрашивает, да интересуется, кто такая, да где мы с ней встретились… Знаете, я мысленно перебрал всех женщин, с кем знаком, вспомнил даже тех, с кем в последнее время просто перебросился парой слов, но ни у одной из них нет глаз цвета воды в озере Селл — Недл.

— Где? — теперь уже удивилась я.

— Озеро Селл — Недл. Небольшая, но очень глубокая чаша воды среди отвесных скал. Оно находится в горном краю, откуда родом лейтенант. В тех местах оно считается чуть ли самой большой достопримечательностью именно из-за совершенно необычного синего цвета воды в нем.

— Никогда не слышала о таком озере. Хотя название красивое… Да ваш лейтенант — поэт!

— Он? — усмехнулся мужчина. — Вот парень удивится, если такое услышит! Не думаю, что бедняга по своей воле прочел хоть одну поэтическую строчку! Для горцев мужчина, увлекающийся стихами, это нечто выходящее за пределы их понимания! Что-то вроде блаженного, которого надо жалеть.

— Даже так? Печально… Больше вы меня ни о чем не хотите спросить?

— Где он?

— Кто именно?

— Венциан. С ним все в порядке?

— Ну, это с какой стороны посмотреть.

— Простите?..

— Думаю, будет лучше, если он сам ответит на ваш вопрос. Идите за мной.

Через минуту Вен с приятелем, обменявшись крепким мужским рукопожатием, и похлопав друг друга по плечам от избытка чувств, уже разговаривали вполголоса все в тех же кустах орешника. Мы с Элсет сидели неподалеку от них. Время шло, и до нас изредка доносилось по нескольку слов, сказанных более громким голосом, а потом голоса снова стихали до шепота. Правильно, поосторожней надо быть, мало ли что…

Впрочем, о чем они говорят между собой, я б не поняла, даже если бы они не понижали голос; уже в который раз мне оставалось только досадовать, что кроме языка нашей страны, я не знаю никакого другого. А в моем поселке почти каждый из жителей хоть еще один, да знал. Без этого там, где постоянно останавливаются обозы да встают на отдых купцы с заморскими товарами, не ответить на вопросы иноземца на его языке считается даже некрасивым, неуважительным. Сестрица — и та два иноземных языка знала, а мне, как считала бабушка, в жизни это будет без надобности — нечего, мол, на глупости время тратить, от семьи его отрывать, лучше на ту же семью лишний часок поработать. Все, дескать, пользы будет больше. Вот и сижу сейчас, хлопаю ушами… Так, всего лишь несколько слов на разных языках с детства помню — ведь именно в таком возрасте языки лучше всего и запоминаются. У нас в поселке проживало немало торговцев из чужих краев, и по малолетству все детишки играли вместе — и поселковые, и приезжие, не делились между собой, кто и откуда… С тех пор и запомнила я кое — какие слова из иных языков, да только много ли их осталось в памяти, запомнившихся! Раньше подобное мне в голову не приходило! Считала так: не знаю лишнего — и ладно! а сейчас чувствую, что не хватает мне знаний для нормального общения с другими.

Долго переживать по этому поводу мне было некогда. Через какое-то время Элсет подала мне знак рукой — будь наготове, и куда-то исчезла, а когда вновь появилась, то была весьма озабочена.

— Что такое? — шепотом спросила я.

— Может, и ничего, но мне увиденное не нравится… Многовато стражников вокруг собирается. Слишком много. Здесь такого обычно не случается.

— Чего именно?

— Очень похоже, что скоро здесь будет облава.

— Великие Небеса, только не это!

— Да, это крайне нежелательно… Но все вполне логично: раз идут такие повсеместные обыски в городе, то, естественно, не оставят без внимания ни одно из злачных мест. Ох, как это все не ко времени!

— Что будем делать?

— Предупредим наших. Надо уходить без промедления.

Мужчины поняли Элсет с полуслова, и не стали медлить ни секунды. Не имею представления, каким заковыристым путем знахарка умудрилась вывести нас почти до края зарослей. Невероятно, но даже я шла почти тихо. Куда больше шума мы услышали от тех нескольких парочек, которых спугнули по дороге. Когда знахарка остановилась, у меня было огромное желание выскочить из кустов, и побежать отсюда подальше. Но внезапно Элсет развела руками — все, дальше идти нельзя, там стражники. Давайте думать, как отсюда убраться… И тут и спереди, и сзади послышался шум, крик, женский визг… Знахарка с досадой прошептала:

— Не успели. Облава уже началась. Не повезло…

— И что теперь? — не нашла ничего лучше спросить я.

— Выбираться отсюда, и поскорей. Нельзя нам в руки стражников попадаться. Да не хватайся ты за оружие! — шикнула Элсет на приятеля Вена, который уже положил руку на меч. — Еще чего, вздумал тут смертоубийство разводить! Другое что придумать надобно! Только начни сейчас мечом махать — враз здесь вся окрестная стража окажется! А именно этого никак нельзя допустить!

— Может, по одному проползем как — нибудь? — опять не по делу влезла я.

— Лия, стражники цепью идут, — как несмышленому ребенку, объяснил мне Вен. — Сейчас начнут прочесывать, как сетью. Нас возьмут вне зависимости от того, пойдем мы в полный рост, поползем, или пустимся вприсядку.

— Глаза бы им отвести — это уже приятель Вена вмешался.

— Не умею — вздохнула Элсет. — Я ж лекарка, не ведунья. И потом, если среди них есть маг, или хоть один из стражников владеет зачатками магии, то…

— Погоди, — вмешался Вен, и в его голосе прозвучали веселые нотки. — Так, говоришь, глаза отвести? Эйдевар, а ты помнишь, как мы выпутались из довольно пикантной истории в Вейде?

— Хм, — заинтересованно пробурчал приятель — А в этом предложении есть рациональное зерно… — и он с любопытством покосился в мою сторону. — Можно попробовать…

— А с чего это вы оба на меня так смотрите? — возмутилась я, предчувствуя очередные неприятности на свою многострадальную шею. — Вен, не знаю, что ты задумал, но заранее догадываюсь, что ничего хорошего мне от тебя ждать не стоит! Э, нет, на меня не рассчитывай!

— Лия, нет времени! — с сожалением развел тот руками. — Слушай, что сейчас делать будем, и что от каждого из нас требуется…

— И чего мне в поселке спокойно не жилось… — простонала я.

Через минуту подошедшие к зарослям стражники услышали ругань, перемежаемую женскими воплями, а еще через несколько секунд прямо перед ними из кустов выскочил злющий светловолосый парень. Следом за ним показалась донельзя расстроенная женщина, тащившая за руку растрепанную, всхлипывающую девицу с растрепанными волосами, почти завешивающими лицо.

— Все, хватит! — кричал парень. — Хватит вам обоим из меня дурака делать! Сколько можно?! Значит так, теща любимая, твоя доченька к подружке поболтать ходит? Давно подозревал, что дело нечисто, а сегодня эту подруженьку в лицо узрел! Хороша приятельница, нечего сказать! Правильно мне папаша покойный о вашей семейке говорил — ни от кого из вас толку нет, и не будет! О чем я думал, когда женился?!

— Погодь, паря, в чем дело? — поднял руку один из стражников, по чину, похоже, старше остальных. — Чего шумишь?

— Чего шумлю? А что еще делать прикажешь? Возвращаюсь сегодня домой из поездки, а жены дома нет! А я-то спешил, ночами не спал, к дорогой женушке торопился, подарок ей приготовил! Приехал в пустой дом, а теща юлит, глаза в сторону отводит! Я что, на дурака похож? Ночь уж на исходе! Какая подружка в это время может быть, а? Оттого и направился ее искать, женушку свою дорогую! Давно у меня подозрения копились, вот и пошел их проверить! Ясно, где она может быть! Ну и отыскал я ее здесь, зазнобушку свою! Кстати, на ее подруженьку поглядеть не желаете? — и парень кивнул на высокого мужчину, также выходящего из кустов, и застегивающего на себе одежду.

— Не стоит так шуметь, все можно уладить — чуть сконфуженно заговорил тот. — Я, право, многого не знал. Но, думаю, десяток — другой золотых…

— Во, видали, он мне еще и деньги сует! — взвыл парень. — Да я тебя!.. А тебе-то, женушка, чего не хватало? Все, кажись, для тебя делал! Ни в чем отказу не знала!

— Тебя вечно дома нет! — прорыдала девица. — Кроме своей работы, да лавки с товарами, знать ничего не хочешь! А мне что, одной дома сидеть целыми днями?! Скука смертная! Я ж молодая! Все одна и одна… Сам, что — ли, не понимаешь этого, урод?!

— Кто это урод? Я — урод?! Не, мужики, вы это слышали?! — парень прямо задохнулся от возмущения, обращаясь к стражникам, которые смотрели на эту сцену с явным удовольствием и неподдельным сочувствием обманутому супругу. — Во нахалка! И не стыдно ей нисколько! Убил бы, кажется, ее сейчас! И эту… подруженьку твою, заодно!

— А ты на мою доченьку не ори! — вмешалась в разговор уже и мамаша непутевой девицы. — От хороших мужей бабы не гуляют! Был бы сам…

— Тещенька вмешалась! — скривился парень. — Ну да, как же без нее обойтись! В каждой бочке затычка! Только вот как из меня деньги вытягивать, так она первая, а как за своей безголовой дочкой приглядеть, чтоб та мужнюю честь берегла — так ее нет! Да еще и покрывает ее гулянки изо всех сил!

— Ты бы, зятек, помолчал! Нечего тут при чужих людях шуметь, позориться! Ну, покричал, душу отвел — и хватит! Ступайте домой, там посидите рядком, обсудите все ладком… И вообще, мало ли что в семьях случается! Зато после мириться — то как хорошо!

— Да, мужики, а что вы тут делаете? А, понимаю, вы из-за нашего семейного раздергая подошли! Простите, орал я, и верно, громко — вконец расстроенный парень, кажется, только сейчас обратил внимание на стоящих рядом стражников. — Простите, да только кто ж такое стерпит?!

— Эх, паря, не повезло тебе. И с женой, и с этим местом, где сейчас находишься — стражник соболезнующее поглядел на светловолосого парня. — Мы здесь по своим делам — нынче по всему городу облава проводится. Ищем воров. Слышал, небось, какая покража немалая в городе произошла. А, ты ж только приехал, не знаешь еще… Слушай, хочешь, заберем сейчас в околоток твою бабу вместе с ее хахалем? Там, правда, и без них сейчас людишек набито, как селедок в бочке, но это даже лучше. Посидят в камере, ума наберутся…

— Только попробуй, отдай нас им! — взвизгнула девица. — Сам тогда у меня по миру пойдешь!

— Что — о? — ошалел парень.

— А то! Со всеми твоими деньгам, до последней медяшки, из дома сбегу! Вот хотя бы к нему! — и девица кивнула головой в сторону неловко переминающегося мужчины, которого от услышанного в ужасе передернуло. — Он, не в пример тебе, из благородных, куда лучше такой деревенщины, как ты!

— Согласен! — после таких слов парень сразу успокоился. — Беги. Можешь припустить прямо сейчас. Только вначале… — он сорвал с шеи растерявшейся девки дорогое ожерелье. — Я за него кучу денег выложил. Так? Теперь гляди! — и парень зашвырнул сверкнувшее ожерелье в кусты, которое стражники непроизвольно проводили взглядами. — А это перстень, который ты мне к свадьбе подарила — и перстень тоже полетел в кусты, вслед за ожерельем. — Все, теперь иди, куда хочешь. Мы с сегодняшнего дня в разводе! — и парень, повернувшись, пошел прочь от растерявшихся стражников.

— Эй, паря, ожерелье подбери! — запоздало крикнул ему вслед стражник.

— Оно мне без надобности! — бросил парень на ходу. — Забирайте себе, коли отыскать сумеете…

— Ну, а ты чего стоишь? — напустилась женщина на растерявшуюся девку. — Беги за мужиком, уйдет ведь! Предупреждала же тебя, безголовую, да без толку! Догулялась, вертихвостка! Не сидится тебе на месте, вечно на веселье с приключениями потягивает! Что одна, без мужа, делать станешь? Кому понадобишься с этакой славой? Давай, шевелись, наказание мое, догоняй мужа, в ноги ему падай! — и женщина потащила дочь за собой, вслед за уходящим парнем.

Взгляды стражников устремились на кусты, в которых следовало поискать выброшенные драгоценности, и на оставшегося в одиночестве мужчину.

— Думаю, мы с вами можем уладить это неприятное происшествие, — заявил тот, доставая приятно позвякивающие золотые монеты. — Я, знаете ли, женат, и мне бы очень не хотелось, чтоб до слуха моей жены донеслось нечто из того, что может ее расстроить…

Нашей троице с великим трудом удалось сохранить серьезность на лицах до того, пока мы не скрылись за ближайшими от реки и кустов домишками, а уж потом, спрятавшись в каком-то полуразвалившемся сарайчике, дали волю безудержному веселью. Однако изо всех сил мы пытались смеяться как можно тише, чтоб не привлечь к себе излишнего внимания. Тут нас и нашел приятель Вена.

— Смеетесь? Ну — ну, веселитесь… Хорошо, хоть стараетесь это делать потише. А вот если об этой сцене моя жена узнает… Страшно представить, что она со мной сделает! А тесть — тот вообще в мелкую щепку настрогает, если до него хоть отголосок разговора со стражниками донесется!

— Наше счастье, что мы на всякий случай прихватили с собой кой-какие золотые безделушки — довольно улыбнулся Вен. — Наверное, сейчас стражники ползают в кустах, разыскивая то, что я туда зашвырнул! Эйдевар, а ты меня вечно подкалывал за головотяпство! Оцени, какой я, оказывается, стал предусмотрительный!

— А мне интересно, что за пикантная история была у вас в…Вейде? Так, кажется? — спросила я. — И как вы из нее выкрутились?

Друзья переглянулись, и довольно улыбнулись:

— Там э-э-э тоже образовалась весьма щекотливая ситуация… Пожалуй, куда похлеще, чем сегодняшняя. Но тебе об этом лучше не знать! — сдержал смешок Вен. — Вляпаться в неприятности в тот раз мы бы могли по самые уши… Но, тем не менее, умудрились выйти сухими из воды! Да и сегодня…

— Золотая молодежь, ремня хорошего на вас нет! — проворчала Элсет. — Вон какие балбесы вымахали, а взрослеть все никак не хотят! А уж за тридцать каждому перевалило! Лоботрясы! Вечно ветер со сквозняком в голове гуляет! Одни проказы на уме! Ко всему относятся, как к игрушкам! Давно пора остепениться, и по возрасту уже никак не дети малые…

— Все — все — поднял Вен руки вверх. — Как только эти неприятности закончатся, обещаю исправиться, повзрослеть и набраться ума! А пока нам с другом между собой еще бы минут с десяток пообщаться…

Знахарка только рукой махнула — что с этими парями поделаешь! Некоторые до старости в глубине души детьми остаются.

Назад, в домик Райсы, мы возвращались чуть ли не перед рассветом. Приятель Вена исчез чуть раньше, а с Элсет мы расстались на соседней улице от того места, где жила Райса. Войдя во двор со стороны огорода, мы поняли, что за время нашего отсутствия здесь что-то произошло. Ни Райса, ни Дан не спали. Ну, Дан — это понятно, глаз не смыкал, ожидая нашего возвращения, но вот Райса…

Как оказалось, через пару часов после нашего ухода сюда приходили стражники. Вернее, не только в домик Райсы. Осматривали все дома, причем не только на этой улице, но и на соседних тоже. Как объясняли стражники перепуганным и возмущенным жителям, по приказу, спущенному свыше, обшаривают все дома в городе, исключения не делается ни для кого. Приказано задерживать всех, кто покажется стражникам хоть немного подозрительными. Народ, дескать, должен понять, что подозрения тайной стражи лично их не касаются, но ведь где-то должны проживать вороги, ограбившие иноземного принца. Их и ищут.

Наше счастье, что незадолго до того Дан, будучи не силах усидеть на месте от неопределенности и беспокойства за нас, вышел во двор, чтоб походить на свежем ночном воздухе и хоть немного успокоиться. А там до него донесся шум с других улиц да стук в ворота соседних домов. Отрывочные разговоры стражи, скрипы открываемых дверей, бряцание оружия — это ни с чем не спутаешь. Быстро сообразив, кто это может быть, Дан бросился назад, на наш чердак, схватил многострадальную сумку с золотом и фальшивым флагом, и кинулся в сад. Затаился у бани, в густых кустах разросшейся смородины, и просидел там все то время, пока стражники, нагрянувшие и к Райсе, осматривали дом и сарай. В баньку они тоже заглянули, но скорее для порядка, чем подозревая хоть что-то всерьез. Двое стражников прошли совсем близко от Дана, не заметив его. При желании он мог дотянуться рукой до любого из них.

После ухода стражников Дан не сразу вышел из своего укрытия. Кто знает, а вдруг в доме засада? Только когда Райса, снова уложив спать разбуженную шумом и стражниками Даян, вышла на крыльцо, Дан вернулся в дом. Как рассказала ему Райса, пришедшие интересовались, кто обитает наверху, на чердаке. Та им сказала, что приехавшие к ней из дальнего поселка дальние родственники еще вечером ушли на дворцовую площадь, привлеченные обещаниями веселого праздника, да пока так и не вернулись. Загуляли, видно, по постоялым дворам да трактирам. Стражники поглазели на стоящего в сарае Медка, заглянули в мои сундуки с одеждой. Как сказала им Райса, родственники привезли на продажу в столицу готовую одежду, да в цене с покупателями пока не сошлись. Не увидев ничего подозрительного, стражники пошли со двора.

Райса, хотя и держалась молодцом, но заметно было, что она расстроена и испугана. Я и Вен — мы вместе пытались успокоить ее, и, кажется, у нас это получилось. Впрочем, как я поздновато заметила, помощь ей требовалась в основном от Вена. Ну, тот мурлыкал, как кот у ног хозяйки. Ах ты, сокол наш ясный, Райсе-то зачем голову дурить? То-то с ней на кухне все свободное время сидишь, граф опальный, и искать тебя постоянно надо около нее! Она же и старше тебя будет, внешне простенькая и никак не похожа на твоих знатных холеных приятельниц! Да и покинешь ты ее скоро, а забудешь бедную женщину в ту же минуту, как только за порог этого дома выйдешь! Что-то плохо верится мне, что простая горожанка может тебе приглянуться! Это ж у тебя так, небольшое развлечение, раз никого более подходящего вблизи нет. Не с эрбатом же связываться! Насколько мне известно, ты от высокородных красоток не знаешь, как отбиться! Вен, ты ж почти любую с пути сбить можешь, тем более что Райса уж сколько лет живет одна, без мужа. Ох, Вен, Вен… А я — то еще удивлялась, что бедная женщина за нас горой стоит! Теперь кое-что становится понятным. Хотя не мое это дело — вмешиваться в чужие отношения. А впрочем, если вдуматься, то, что плохого в том, если у Райсы будет несколько минут радости? Тем более что наш титулованный красавец ей явно приглянулся, хотя, думаю, Райса и сама прекрасно понимает, что для Вена это всего лишь мимолетное увлечение. А если так, то мне вмешиваться и вовсе не с руки. Куда хуже другое: как бы из-за нас у нее беды с тайной стражей не вышло!

Позже, уже на чердаке, я узнала последние новости, которые Вен узнал от своего приятеля. Оказывается, вчера, как раз после обеда, дворец загудел, как улей растревоженных пчел. Придворные хорошо умеют держать нос по ветру, и, по мелким деталям быстро поняли, что происходит нечто, выходящее за привычные рамки. Прежде всего, всем бросилось в глаза то, что Правитель вернулся с дневного смотра войск весьма не в духе. Затем он вызвал в свой рабочий кабинет начальников охраны и тайной стражи, егерской службы и еще двух военноначальников, и просидел с ними в уединении не менее часа. После их ухода пригласил туда же для приватного разговора принца Харнлонгра. О чем шла речь как в одном, и в другом случае — никто не знает, но после разговора наедине принц вышел из покоев государя заметно расстроенным и растерянным, и сейчас безвылазно сидит в отведенных ему апартаментах. А вскоре после того объявили, что в связи с произошедшим довольно шокирующим инцидентом помолвка откладывается на несколько дней, до прояснения некоторых весьма неприятных моментов. Естественно, что ни приема, ни помолвки, ни праздника сегодня также не будет.

Спустя еще некоторое время до встревоженных придворных донеслись вести о похищении малой государственной короны Харнлонгра. А о том, что вместе с ней пропали и ожерелья, стало известно из истошных криков придворного ювелира, который их и изготовил (при этом известии и Вен и Дан ехидно ухмыльнулись — этот, мол, еще долго не успокоится, помотает всем нервы от души!). Что больше всего удивило приезжих, так это известие о том, что драгоценности короны в момент похищения находились у герцога Стиньеде. Конечно, все заметили, что принц в последнее время неизвестно отчего стал благоволить к старому интригану, но не до такой же степени! Вот если бы корона находилась у сбежавшего неизвестно куда бывшего закадычного приятеля принца графа Эрмидоре, которому принц доверял, как самому себе — это бы никого не удивило Но чтоб хранителем короны стал старый плут Стиньеде, которого еще недавно его высочество терпел лишь из желания не обострять еще больше их и без того туго натянутые отношения! Любому понятно: здесь что-то не то! Вдобавок ко всему пронесся слушок о том, что вместе с короной и ожерельями пропали фамильные драгоценности королевской семьи — будто бы и они находились у старого герцога, а подобное, следуя строгому дворцовому этикету, недопустимо! Среди придворных, приехавших с принцем их Харнлонгра, проносится ропот недовольства его необъяснимыми поступками.

Кроме того, дочь Правителя сказалась больной. Ну, а до ее выздоровления к ней не пускают никого, кроме ближайших родственников. Во дворце усилили охрану как снаружи, так и во внутренних покоях. Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб сообразить, что творится нечто неладное. О помолвке в ближайшие дни, разумеется, и речи быть не может. Официально — до тех пор, пока не будет найдена пропажа, а в действительности уже никто не может с уверенностью сказать, состоится ли помолвка вообще, или гостям придется уехать домой несолоно хлебавши.

Герцог Стиньеде ближе к вечеру приехал во дворец. Вернее будет сказать, с трудом приполз к своим родственникам, временно обитающим там в качестве гостей. Все, кто его видел, только головами качали. Герцог выглядел больным, еле переставлял ноги, с трудом ворочал языком, но, тем не менее, старался сделать все, чтоб попасть на прием к Правителю. Увы, вместо ожидаемой встречи герцог вместе со всей своей родней получил от ворот поворот. Все же он умудрился подстеречь Правителя у его покоев, и пытался уговорить того не отменять помолвку, исходя, дескать, из насущных интересов обоих стран. На его более чем страстную речь о единении государств и счастье молодых людей государь ответил холодным взглядом и пожеланием подлечиться, а заодно посоветовал крепче беречь внезапно пошатнувшееся здоровье в довольно прохладном климате нашей северной страны — здесь не его родной солнечный Харнлонгр, к которому герцог питает столько любви. В переводе на обычный язык ничего хорошего такое пожелание герцогу не сулит…

Однако герцог, попреки совету Правителя, не успокоился, а кинулся к барону Деннеже, церемониймейстеру двора Харнлонгра. Во всех странах хорошо известны неподкупность барона, его честность, дотошное знание законов и искреннее желание служить интересам союза обоих стран. По этой причине герцог надеялся найти в бароне единомышленника и склонить его на свою сторону. Если барон подтвердит, что помолвка может быть проведена и без короны и ожерелья, да еще сумеет найти для этого нужные законы и уложения, то, опираясь на всеми признанный авторитет барона и его незапятнанную репутацию, вся эта в высшей степени неприятная и скандальная история с нелепой пропажей сокровищ может быть благополучно замята. Барон же, выслушав слова герцога, разразился длинной речью о невозможности нарушения вековых устоев и укладов, завещанных еще предками, воззвал к нерушимости традиций, после чего показал гостю на дверь, пресекая все возможные уговоры в дальнейшем.

Дальнейшие попытки герцога достучаться до членов семьи Правителя, или сделать хоть нечто, позволившее исправить случившееся, ни к чему не привели. Герцога или сторонились, или же выслушивали, и разводили руками — ничего не можем сделать! Приказ Правителя! Правда, со стороны суета герцога и членов семьи Стиньеде выглядела как попытка исправить скверную ситуацию, возникшую, помимо всего прочего, и по вине старого интригана. Но, как и следовало ожидать, дело закончилось тем, что герцогу пришлось уехать из дворца ни с чем.

Наш Правитель — умный человек, и прекрасно понимает, что нельзя оставлять в столь неприятном взвешенном положении отношения между двумя дружескими странами, тем более что до сей поры не ясно, кто именно стоит за всей этой историей. И вот оттого, уже поздним вечером, было объявлено, что хотя до отыскания пропавших ценностей короны Харнлонгра и пришлось перенести празднества, но в виде извинения перед принцем и гостями за пока что так и не состоявшуюся помолвку, через день во дворце будет дан прием в честь принца Харнлонгра, жениха дочери Правителя. Отдельно было сказано: Правитель очень надеется, что принц не откажется посетить прием в его честь. Ну, и еще Вен узнал от своего приятеля массу самых разнообразных сведений, которые им следует иметь в виду.

— Интересно, — задумчиво протянул Дан, — очень интересно… А ведь это — почти личное приглашение! Значит, до Правителя дошли кое — какие сведения.

— Мне тоже кажется, что Правитель обращается лично к тебе. Эх, как жаль, что с нами сейчас нет твоей бабушки, Дан! С ней нам было бы куда легче.

— Да… Не сомневаюсь, что со своей стороны она уже успела сделать все возможное, чтоб сведения о произошедшем с нами дошли и до Харнлонгра, и до Стольграда. Уверен, что через несколько дней сюда по нескольким каналам придет официальная просьба временно отложить помолвку в связи с вновь открывшимися чрезвычайными обстоятельствами… Но, опять — таки, это произойдет не сегодня, и, боюсь, не завтра. Еще бы дня три — четыре протянуть… Как мне не хватает этих нескольких дней! А, между тем, нас без остановки ищут как те, от кого мы сбежали, так и стражники Правителя — охоту на двух сбежавших рабов никто не отменял. Ох, не будь у меня сомнений в надежности местной тайной службы, сам бы к ним пошел, сдался! Но, боюсь, у колдунов Нерга руки длинные, так что, пока суть да дело, они меня и за тюремными стенами достанут! Звон золота многие двери открывает! И здесь — Дан с тоской поглядел вокруг, — даже здесь вскоре оставаться станет опасно. К сожалению, еще на несколько дней в этом спокойном доме остаться мы не можем! Вполне могут пойти с обысками по второму разу, причем на этот раз в куда более жесткой форме, с привлечением армии! Один раз нам повезло. Впрочем, правильней будет сказать — пока нам везло, но бесконечно везенье продолжаться не может!

— Что ты предлагаешь?

— Есть у меня несколько вариантов наших совместных действий. Но все зависит от того, успеет ли приехать сегодня — завтра в столицу моя бабушка, или нет.

— Дан, — удивилась я, — разве она сумеет так быстро добраться до Стольграда? Она же оттого и не поехала вместе с нами, чтоб успеть сообщить о происшедшем с вами в Харнлонгр. Ну, и привлекать излишнее внимание к ее внезапному исчезновению после вашего побега тоже было нежелательно. То есть, ей нужно было остаться в поселке, в лучшем случае, на несколько дней. А вспомни, сколько времени у нас занял путь до Стольграда?

— Ничего, она успеет. Просто мы шли с обозом, а это куда дольше, чем добираются верховые. Вопрос в том, когда именно она здесь окажется. Очень бы хотелось, чтоб она появилась сегодня, или завтра!

— Хорошо, если бы это было так! А сейчас что делать будем?

— Да вы уже два дня не отдыхали! Поспите хоть пару часов! А я пока… ну, на карауле буду, что — ли!

— Можно подумать, ты эти дни спокойно посапывал!

— Не страшно. Когда вы проснетесь, тогда и я прилягу.

А действительно, почему бы мне ни поспать? Я с удовольствием отправилась в свою маленькую комнатку, и, не раздеваясь, уснула в тот же миг, как голова коснулась подушки. Как мне показалось, я сомкнула глаза лишь на мгновение, когда меня кто-то потряс за плечо:

— Лия, просыпайся!

Дан. Разбудив меня, он присел на маленький стул у окошка.

— Сам же сказал — поспи пару часов, — пробурчала я, с неохотой слезая с кровати и протирая спросонья глаза. Присев на стул, вздохнула. — А вместо этого сразу будишь! Я едва успела глаза прикрыть!

— Час назад был полдень.

— Ничего себе! А я была уверена, что и пяти минут не пролежала с закрытыми глазами! Надеюсь, пока я спала, ничего плохого не случилось?

— Не уверен…

Сон с меня как рукой сняло. Что опять стряслось? Никакого покоя нет!

Новости были невеселые. Снова к Райсе заглядывала все та же болтливая соседка. Оказывается, один из проживающих на этой улице работников сегодня утром направился к знахарке Элсет, подлечить пораненную вечером руку. Каково же было его удивление, когда он, переступив ворота, попал в руки стражников! Оказалось, что к Элсет утром, как только она начала принимать больных, нагрянула тайная стража и увезла ее неизвестно куда. А, впрочем, и без пояснений понятно, куда… Бедная Элсет! Оставшиеся в доме знахарки стражники устроили растерявшемуся столяру допрос по всем правилам: кто он, откуда, давно ли живет в столице, не выезжал ли куда за пределы города в последнее время, часто ли бывает здесь… Но больше всего дознавателей интересовало другое: не встречал ли он у лекарки молодую женщину с синими глазами, причем и все остальные мои приметы были описаны столяру довольно точно.

Я, выслушав Дана, против ожиданий, особо не удивилась. Чего-то подобного нам и следовало ожидать. Разумеется, искать будут в первую очередь меня, коварную похитительницу! Так что оставалось только благодарить Пресветлые Небеса за то, что никто из соседей Райсы не видел меня вблизи. Но, тем не менее, над нами нависла опасность быть опознанными. Надо отсюда уходить, но вот только когда и куда? И Марида… Как быть с ней? Дан говорил, что старая королева должна приехать в столицу. Не пошла бы она по приезду в Стольград к знахарке!

— О ней не беспокойся, — сказал Дан. — Во — первых, она так просто к Элсет не сунется, вначале проверит, можно ли ей там безбоязненно показаться. Во — вторых, если даже она туда придет, то вряд ли кто ее заподозрит — пришла старая женщина за травками, да и ушла, сколько их, таких бабулек, к знахарке заглядывает! В — третьих, бабушка заранее, на случай, если Элсет не окажется на месте, назначила еще одно место для встречи — на постоялом доме при храме пресветлой Иштр! Это — на самый последний, крайний случай. Но вот когда она приедет — это вопрос…

— Это, конечно, хорошо, но что делать, если ты не сможешь подойти туда, на постоялый двор? Или же вы можете разойтись, так и не увидев друг друга!

— Если я не смогу подойти туда, то следует каким-то образом исхитриться, и оставить там записку для бабушки. К сожалению, сами мы не можем там показаться, поэтому вынуждены были просить сходить туда Райсу, чтоб она передала хозяину постоялого двора маленькое послание для приезжающей в столицу из дальней деревни родственницы по имени Марида… Конечно, очень бы не хотелось привлекать сюда еще и Райсу, да выхода другого у нас нет! Впрочем, в ее посещении постоялого двора при храме пресветлой Иштр нет ничего предосудительного или необычного. Так поступают очень и очень многие: оставляют родственникам послания, по которым их можно отыскать в столице, и заодно посещают храм, чтоб попросить заступничества и милости богини! Даже если кто и прочитает послание, то не найдет там ровным счетом ничего необычного — подобных записок на постоялых дворах видимо — невидимо!

— И что нам теперь делать?

— Как — усмехнулся Дан, — разве не ясно? Нам не остается ничего другого, коме того, как принять настойчивое и крайне любезное приглашение Правителя: посетить прием во дворце, даваемый в мою честь.

— Ты хочешь пойти во дворец?!

— Не просто хочу. Жажду! А уж как стремлюсь увидеть семейку Стиньеде!.. Считай, что отныне вся моя жизнь — ожидание этой встречи!

— Но… — растерянно начала было я, — но… Вы сами говорили, что это крайне опасно, и…

— Здесь оставаться тоже не стоит. А во дворце… Прятаться бесконечно тоже не имеет смысла. Мы сделали главное — сорвали помолвку самозванца, привлекли внимание к некоторым несуразностям в его поведении, заставили Правителя призадуматься над личностью жениха его дочери. А дальше… Дальше мне надо сражаться за свой трон, за свое имя. Лия, думаю, мне следует поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделала, и сказать, что я не считаю возможным и этичным для себя и в дальнейшем подвергать твою жизнь несоизмеримому риску.

— Дан, сделай одолжение: повтори все, что ты мне сейчас сказал, но только на обычном человеческом языке. Я так понимаю, что ты исполняешь мою вчерашнюю песню, только уже в своем исполнении?

— Лия, поход во дворец Правителя непредсказуем. Мы не знаем, что нас ждет, какие шаги предприняли заговорщики! А представь, как может повести себя Правитель, увидев перед собой еще одного принца? Не исключено, что нас ждут застенки…

— Застенки звучат лучше, чем плаха.

— Ну это как сказать… Во всяком случае, вероятность оказаться вблизи одного из этих малоприятных предметов, очень велика.

— Надо же! А я и не знала!

— Лия, ты меня не понимаешь. Почти наверняка следующую ночь мы проведем уже под пристальной охраной дворцовых стражников. В самом лучшем случае это будет домашний арест. Куда хуже, если мы окажемся за тюремной стеной, а такой вариант развития событий вполне возможен. А для тебя решетки и запоры смерти подобны. Если кто узнает, что ты — эрбат, то последствия будут самые нежелательные. Да и ты взаперти долго не протянешь. Так что будет лучше, если мы расстанемся на некоторое время. Если все окончится хорошо, то позже увидимся.

— Дан, — вздохнула я, — еще вчера ты мне сказал, что не хочешь, чтоб я уходила от вас по той простой причине, что нуждаешься в друге. Что сейчас поменялось? Да ничего! Мы все в одной упряжке, и, если нас поймают, то никто не станет разбираться, кто из троих больше виноват, а кто меньше. Давай считать, что ты меня предупредил, а я не вняла твоим словам. И потом: куда я пойду? И зачем? Затаиться в тихом углу и помалкивать, дожидаясь, чем же кончится ваш поход во дворец? Интересно, где же мне его искать, этот угол, в котором я должна забиться в щель и щелкать зубами от страха? Не хочу вас оставлять и не буду! За свою жизнь я уже столько насиделась за забором, что повторения этой отсидки в любом виде отныне не желаю ни при каких обстоятельствах!

— Лия, а ты не подумала, как это смотрится со стороны? Ты, женщина, выполняешь для меня не всегда приглядные вещи, а я тем временем…

— Дан, милый, не забывай, что я — эрбат, тот, кто находится вне закона во многих странах, и который просто не может жить без риска. Вы же относитесь ко мне, как к обычному человеку, хотя прекрасно знаете, чего от меня можно ожидать. Так что я остаюсь с вами по своему желанию и хотению, и никакие возражения с твоей стороны не принимаются!

— Ох, Лия, Лия… Значит, твердо решила отправиться с нами?

— Да. И не думай, что сумеешь от меня отвязаться! Я, как ты успел заметить, довольно прилипчивая особа!

— Спасибо. Не от принца, а от человека. Я этого не забуду. Ну, раз так… — Дан церемонно склонил голову — Скажите, о бесконечно уважаемая мною дама, как вы относитесь к моему дерзкому предложению о посещении нами дворца Правителя? Увы, именное письменное приглашение с вензелями и печатями у меня неизвестно где затерялось — ах, я так забывчив! и оттого во дворец нам придется не проходить, а проникать. Но что не сделаешь ради хорошей гулянки?! Впрочем, в последнее время, как я понимаю, подобные мелкие нарушения стали вам не в диковинку.

— А почему бы и нет? Только вот как мы туда, в этот дворец, попадем? Вы же сами досадовали, что у нас нет возможности даже подойти к нему!

— Раньше — да. Ну, а Вен встречался с приятелем, чтоб, помимо прочего, обсудить и это… Доживем до завтрашнего вечера, а там посмотрим, что можно сделать. Сейчас нас интересует другой вопрос — как нам дожить? Для начала — хотя бы до этого самого вечера?

— Думаешь, сюда снова могут нагрянуть стражники?

— Почти уверен. Сегодня — завтра нагрянут, в этом я не сомневаюсь.

— Но откуда такая уверенность? Здесь мы живем тихо, не привлекая к себе излишнего внимания! Это в деревне каждый человек на виду, а здесь вполне можно жить не одну седмицу, и остаться никем не замеченным!

— Стража увезла лекарку Элсет. Я почти уверен, что она нас не выдаст, но только почти. У тайной стражи имеется много способов развязывать языки даже заядлым упрямцам, не тронув при этом их и пальцем. Поэтому лучше лишний раз поостеречься, да и Райсу, в случае чего, вывести из-под удара.

— И как предлагаешь поступить?

— Для начала — переберемся в другое место.

— Куда?

Оказывается, на соседней улице проживает весьма пожилая супружеская пара. Сейчас ни мужа, ни жены нет в столице, до зимы уехали к дочери в деревню, и их домик стоит пустой и запертый. Стражники при обыске попросили соседей, у которых имелся оставленный уехавшими хозяевами ключ, открыть пустующий дом, и тщательно его обыскали. Однако кроме мышиных следов на покрытом пылью полу, ничего не обнаружили. Ясно, как белый день, что в этом доме после отъезда хозяев никого не было. Дом снова заперли, и, если даже снова будет производится облава, то велика вероятность, что этот дом не будут осматривать, а если и обыщут, то сквозь пальцы. Да и обыски, скорей всего, на этот раз будут проведены выборочно. Ключа от дома у нас, разумеется, нет, но и здесь нам помогла Райса. Когда-то, еще в детстве, она играла с детьми из того дома, и знала тайный лаз, по которому ребятишки тайком забирались в дом, или же, наоборот, убегали из него. Естественно, без ведома родителей. Иногда этим старым лазом пользовался и хозяин, когда поздновато и под хмельком приходил домой, и, не желая ссориться с женой, тайком проникал внутрь дома.

Так что нам ближе к ночи придется взять все необходимое, и пойти туда, в этот пустующий дом, и остаться там до будущего вечера. Главное — сделать все как можно более скрытно: и перебраться на новое место, и просидеть в том доме без шума целый день. А дальше — как будут складываться обстоятельства. Или победим, или проиграем окончательно…

— Надо же — дворец Правителя! Для меня эти слова звучат, как… Погоди! — ахнула я, — а в чем мы туда пойдем? Ведь это — дворец! Делай со мной, что хочешь, но в том, что сейчас на мне надето, я во дворце и близко не покажусь!

— А в чем я приду туда — это, признаться, сейчас беспокоит меня меньше всего. Того, что предусмотрено протоколом для представления меня невесте, нам все равно взять неоткуда, так что…

— Что же такое было предусмотрено?

— А, — махнул рукой Дан, — что теперь об этом говорить!

— И все же?

— Ну, если тебе интересно…

— Конечно, интересно! Подобные вещи интересуют любую женщину!

— Хорошо… Правда, это несколько длинновато… Видишь ли, при заключении брака между представителями двумя правящих династий существуют, как мы тебе уже говорили, определенные правила, определенная церемония. Она включает в себя несколько, ну… этапов, назовем это так. Это представление друг другу жениха и невесты, помолвка и свадьба. Про ожерелья, предназначенные для помолвки и свадьбы, ты уже знаешь…

— Не только знаю — фыркнула я. — Эти самые ожерелья воочию видела.

— Но это позже… А существует еще церемония представления жениха невесте. Это самая первая встреча будущих супругов, и, разумеется, обставлена она должна быть соответствующим образом. Особую роль при этом играет одежда. Именно для этой церемонии жених вместе с прочими атрибутами королевской власти везет с собой особые наряды, как для себя, так и для предполагаемой невесты. Разумеется, для помолвки и свадьбы тоже шьется роскошная церемониальная одежда, но представление — это нечто иное. На родине жениха, еще до отъезда, и ему, и невесте, из одной ткани, и выдержанные в одном стиле, изготавливается красивая праздничная одежда, причем эта одежда должна быть такой, чтоб считаться достойным первым подарком будущей невесте. Если при представлении она принимает от одетого в праздничную одежду жениха платье в подарок, то знакомство считается состоявшимся, и вторую половину праздничного приема она проводит, уже переодевшись в подаренное женихом платье. Конечно, это просто церемония, но ударить в грязь лицом перед гостями и невестой, подарив ей при первом знакомстве ничем не выдающееся платье, считается верхом дурного тона. У меня для этого случая лучшими потными Харнлонгра были сшиты совершенно потрясающие… А, теперь уже нет смысла о том вспоминать! Знаешь, что меня злит больше всего? Что представление этого так называемого жениха уже состоялось, и самозванец уже успел вручить моей невесте предназначенное для нее платье, а сам, мерзавец, при этом влез в мой костюм! Внешний вид при дворе значит немало… Конечно, было б очень неплохо заявиться на прием в мою честь в чем-то необычном, притягивающем взгляд, в таком, чтоб взгляды присутствующих сошлись на мне, и принести невесте такое же платье… Вот тогда все было бы по — закону! Но чего нет, того нет, так что об этом не стоит и думать!

— В чем-то притягивающем, говоришь… И платье для невесты… Погоди! Мне сейчас кое-что пришло в голову!

Я кинулась к сундукам с одеждой. Где же они? Сунула, помнится, эти проклятущие свадебные наряды куда с глаз подальше, чтоб глаза мне не мозолили, о лишнем не напоминали… А, вот, нашла!

— Дан, — начала я, держа в руках большой сверток, — Дан, я прекрасно понимаю, что эта одежда, которую я тебе хочу предложить, совсем не для принца. Одежду такого покроя в нашей стране носят лишь простолюдины, но, кто знает… Вдруг сгодится на этот случай?

— Лия, — вздохнул Дан, разъясняя мне прописные истины, как несмышленому ребенку — одежду для моего представления невесте и платье для нее лучшие портные Харнлонгра шили, не соврать бы, чуть ли не месяц. Это были по-настоящему изумительные и неповторимые изделия. Я понимаю твое желание помочь мне, и высоко ценю изготовленные тобой вещи, но здесь несколько иной случай. Не обижайся, но…

— Догадываюсь, что мне далеко до твоих придворных портняжек. Но хотя бы посмотреть на то, что я предлагаю, ты можешь? Просто посмотри…

— И что же там такое?

— Как раз мужская и женская одежда. И из одной ткани, и, как ты выразился, выдержанные в одном стиле…

Чуть улыбнувшись, Дан без всякого интереса развернул чистую белую холстину. Понятно, просто не хочет обижать меня отказом. Однако при первом же взгляде на лежащую там одежду его брови удивленно приподнялись:

— Однако…

Он достал и разложил по кровати голубовато — белую одежду, отливающую холодным снежным сиянием, и рассматривал ее с непонятным выражением на лице.

— Ну, что скажешь? — с замиранием сердца спросила я. — Я понимаю, в Харнлогре шьют иную одежду, да и покрой того, что ты видишь, больше подходит простолюдинам, но, учитывая нынешние обстоятельства, может быть, сойдет? За неимением лучшего…

Дан помолчал, а потом поднял на меня удивленные глаза:

— Никак не ожидал, что можно отыскать нечто подобное! Неужели и это… Сама такое сотворила?

— Так как, сгодится?

— Еще как! Пожалуй, это именно то, что нужно! Ну, Лия, у меня нет слов! Выручаешь и в этот раз! Прекрасно! Просто, и в то же время со вкусом, уникально и очень дорого! Да, а для кого из смертных была изготовлена эта красота?

— Для кого шилось, тем оказалось без надобности. Так что я буду рада, если эта одежда сгодится для тебя. Кстати, примерь заодно и обувь. Твои старые сапоги здесь никак не подойдут.

— Я имел в виду другое. Если эта одежда была изготовлена на заказ от одного из аристократов, то он может узнать…

— Нет. Это… А, да что там скрывать!.. В общем, все это готовилось для некой несостоявшейся свадьбы. Если говорить совсем откровенно, то для моей свадьбы. Для меня и моего бывшего жениха… Думаю, ты понял: то, что я тебе сейчас предлагаю, это и есть они, так и не понадобившиеся свадебные одежды. Надеюсь, хотя б тебе они пригодятся. Марида, думаю, вам рассказала, что у меня были некоторые, ну, скажем так, неприятности в личной жизни. Кстати, мой бывший жених примерно твоего роста, правда, немного повыше и пошире в кости… Примерь, я посмотрю. Как мне кажется, там в одном — двух местах немного требуется небольшая подгонка по фигуре. И вот еще: твоя невеста — она какая по росту и телосложению? Интересно, платье ей подойдет, или нет? О, Великие Небеса, если вдуматься, то о чем я тебя спрашиваю: подойдет ли дочери Правителя платье, изготовленное в дальнем поселке простой крестьянкой?!

— Не сомневаюсь — оно ей понравится, а для всего остального придворные портные имеются…

Когда через несколько минут в комнатку заглянул Вен, он застал такую картину: Дан неподвижно стоял посреди комнаты в незнакомом, переливающемся одеянии, разведя по сторонам руки, а я скалывала булавками ткань на его плече. Вен, не говоря ни слова, обошел нас, и присвистнул от удивления:

— Лия, ты что, еще кого-то по дороге обчистила, а я не в курсе? Надеюсь, это не утащено из личного гардероба герцога Стиньеде? Он славится как большой любитель излишне дорогих вещей! Бедняга не перенесет еще и такой потери!.. Да, Райса вернулась. Она отнесла записку для Мариды в условленное место — на постоялый двор при храме пресветлой Иштр. Пока все хорошо… А все же, откуда взялось это произведение искусства? Случайно, свистнуто не из ювелирной лавки? Лия, и когда же ты успела там побывать? Похоже, одну, без присмотра, тебя и на минуту оставлять не стоит! Так и норовишь тяпнуть что — либо ценное на стороне… И откуда порядочная девушка из хорошей семьи за короткое время нахваталась столь дурных замашек?

Вместо ответа я кивнула ему на сложенную одежду, лежащую на кровати.

— Перестань зубоскалить, лучше примерь. Это приготовлено для тебя. Боюсь, будет немного коротковато и узковато… И поторапливайся! Мне надо успеть до вечера привести всю вашу одежду в нормальный вид, чтоб в ней не стыдно было показаться на людях!

— Это еще для чего?

— Интересно, в чем ты собираешься посетить прием в честь принца? Боюсь, ваша светлость будет несколько смущена, оказавшись среди самого блестящего общества двух стран в том, что на ней сейчас надето!

— Ну, положим, среди самого блестящего общества Харнлонгра я показывался еще и не в этаком! — ухмыльнулся Вен. — Однако не будем сейчас вспоминать об этих приятных минутах… Но в том, что церемониймейстера на приеме при виде меня в нынешней одежде точно хватит удар — в этом у меня нет ни малейших сомнений! Как бы мне позже не пришлось выслушивать от него кратенькую, часика этак на четыре, нотацию о соблюдении правил и норм этикета в одежде для приемов, а также о соответствии внешнего вида и… А что там сложено? Надеюсь, парадный мундир армии Харнлонгра?

— Увы, все та же простонародная одежда, но чуть более нарядная. Думаю, никому из ваших товарищей не придет в голову здравая мысль: достать для вас что-либо из вашей прежней одежды! Так что от пугающей… как там ее? а, нотации, тебе не отвертеться! Может, покороче она будет минут на десять…

— Вообще-то верно, мой любимый мундир вряд ли кто сумеет достать… Еще одно тяжкое жизненное разочарование! Эх, и где сейчас мой гардероб! Как я по нему стосковался!

— Ну, а что касается меня — сказал, как отрезал, Дан — то я, если все закончится хорошо, свой гардероб и вовсе поменяю! Или, по крайней мере, проведу там хорошую чистку. Только узнаю, что именно из моей одежды напяливал на себя этот… В общем, те вещи без разговоров — в печку, чтоб и духа его не осталось! Сколько бы это барахло не стоило!

Однако и Вену очень понравилось та одежда, что я предложила. Хуже было то, что ростом Вен был выше моего бывшего жениха и пошире его в кости, так что одежда ему была немного коротковата и узковата. Да, времени на подгонку здесь придется потратить побольше…

С переделкой одежды я провозилась до позднего вечера. Сидя рядом с ахающей от восторга Даян и показывая ей разные способы шитья, я, перебирая в руках белую переливающуюся одежду, предназначенную для Дана, вспоминала, как года полтора назад, уже будучи невестой Вольгастра, искала подходящую ткань для свадебных нарядов. Так хотелось приобрести нечто необычное, не похожее ни на что, показать родне Вольгастра, что он сделал вовсе не такой уж плохой выбор, как всюду твердит его мать, доказать ей, что я хорошая мастерица, и достойна стать женой ее сына! Вот тогда я и увидела у проезжающих кхитайских купцов образцы невероятно дорогой и красивой ткани. Одна из них сразу приковала к себе мой взгляд, и я купила у купцов весь кусок роскошного белого шелка, отливающий ледяной снежной голубизной. Холодная заснеженная равнина под солнцем — вот что приходило на ум при одном только взгляде на этот шелк…

С такой тканью дополнительные украшения не нужны — она восхитительна уже сама по себе. Но мне хотелось сделать ее еще более неповторимой, приятно удивить Вольгастра, а для этого времени жалеть не стоило. Я сразу поняла, какой должна быть одежда, сшитая из такой ткани: простой строгий покрой, напоминающий одежду аристократов, но при этом покрытый вышивкой, напоминающей морозные узоры на стекле. И никаких цветных ниток! Здесь подойдут только серебряные и нити из тончайшей белой шерсти; а еще нужен очень мелкий, хорошо граненый горный хрусталь и совсем крохотные жемчужинки…

В готовом виде одежда жениха и платье невесты выглядели просто как одеяния из сказки о волшебной владычице льда. Из того же хрусталя, жемчуга и серебра я изготовила и свадебный поясок — подарок невесты, который надо было вручить жениху перед гостями. Внешне он напоминал собой все те же морозные узоры на стекле, и, должна с гордостью признать, был на диво хорош! Лучшего пояска я не изготавливала никогда! А если честно, то я даже считала, что лучшего пояска никто из знакомых мне мастериц никогда не делал. Вот что значит вложить душу в изделие… Мне поневоле вспомнилась домотканая полоска, врученная Вольгастру его избранницей… М — да, сравненъице… Как, интересно, у него сейчас дела, как он живет с молодой женой?.. Так, об этом не думать!

Не скажу точно, сколько времени я провела за изготовлением свадебных нарядов, могу лишь сказать, что немало — тратила на отделку и доработку каждую свободную минутку, вкладывала в эту одежду все накопленное мастерство. Сестра Вольгастра, когда я по весне показала ей то, что сшила к свадьбе, не побоюсь в том признаться, просто онемела. Чуть позже она мне сказала, что от восхищения чуть не обмерла, и только руками разводила, да твердила, что такой красотой можно любоваться вечно. Сейчас я понимаю: она уже тогда знала, что никакой свадьбы у меня с ее братом не будет, и это были скорее жалость и досада. А вот сам жених мой бывший так и не увидел, что же такое необыкновенное я для него приготовила к нашей ожидаемой свадьбе. Разок, правда, он этим поинтересовался, а все же я сумела удержаться, так их ему и не показала: примета, говорят, плохая! Только вот к свадьбе обычно жених должен и для себя, и для невесты одежду приобретать, а не наоборот. Впрочем, в моем случае все было, не как у людей…

А что касается одежды на второй день свадьбы, той, которую завтра наденем мы с Веном… Через год, когда в нашем поселке вновь останавливались все те же кхитайские торговцы шелком, я снова купила у них столь понравившуюся мне ткань, но на этот раз не белую, а цвета ночного летнего неба, темно — синюю, почти черную. И одежду из нее я изготовила совсем иной, куда более затейливой, и расшила ее рисунком, в точности повторяющей ветки шиповника. Только на моей одежде были яркие алые цветы и зеленые листья, а на костюме Вольгастра уже красные плоды созревших ягод шиповника и чуть пожелтевшие листья. Сестрице очень понравилось… К тому же на второй день свадьбы я сшила себе не платье, а брюки и рубашку — просто на все розыгрыши, шутки, игры и прочие веселья, которыми славится следующий день после свадьбы, куда удобней быть в брюках, чем в юбке.

Поселковый сапожник, которого я позвала стачать нам обувь, подходящую по цвету и фасону под свадебную одежду, долго возмущенно бурчал нечто насчет бесхозяйственных баб, которые не знают, куда девать немалые деньги, кроме как на никому не нужное баловство, но позже, отдавая мне готовый заказ, неожиданно сказал, что завидует Вольгастру. И еще добавил, чтоб я особо не расстраивалась — все, мол, будет хорошо! Бывает, дескать, такое у мужиков, дурят они перед свадьбой, но потом в себя приходят! Я, помнится, даже растерялась от таких слов… В общем, как не крути, а следует признать, что права была Марида — я просто ничего не хотела знать…

К вечеру успела закончить со всеми делами. Одежда после переделки сидела на ребятах просто замечательно. Чувствовалось, что они неохотой убирают ее в большую, новую сумку — пока еще не настало время ее надевать. Еще раз просмотрела содержимое своих сундуков, отобрала все более — менее подходящее Райсе и Даян, и отнесла им, не принимая во внимание никаких отказов. Туда же, в комнатку Даян, принесла и свою сумку с принадлежностями для вышивки и шитья — пусть ребенок учится мастерству. Помнится, Райса беспокоилась: как и на что девочка будет жить, если ее не станет? А работа с тканью — как раз для Даян. Я, как и все эрбаты, уже не работник — мне вышивка, как, впрочем, и вся работа хоть с тканью, хоть с землей — вся стала поперек горла; сестрицу Даю мастерству не обучили, да и особого желания возиться с нитками у нее никогда не было. И мне будет приятно, если все мои пяльцы, ножницы, коклюшки и прочая крайне нужная мелочь, без которой не обойтись в труде вышивальщицы и к которой я так привыкла за все эти годы, окажется в руках Даян, тем более что девочке вышивка очень нравится. Упорства ей не занимать, и для нее это лучший способ заработать в будущем на жизнь. Положила перед растерянной Райсой кошелек с деньгами — это меня родные мастерству бесплатно учили, а в городе выучится вышивке у хорошего мастера стоит весьма недешево. Кажется, Даян почувствовала, что мы уходим, и в ее глазах появилась тоска. Понимаю, малышка, наше присутствие вносило разнообразие в твою скучную жизнь…

Оба, и Вен, и Дан нервничали. Внешне это было не очень заметно, но я уже успела изучить их привычки и понимала, что они едва ли не считают минуты до темноты. Да какая там темнота — ночи совсем светлые! А уходить отсюда следует, не привлекая к себе ни малейшего внимания. Впрочем, на ярком закатном небе стали появляться небольшие тучки — возможно, ночью будет дождь. А что, пора и воде с неба пролиться, непривычная для наших мест жара стоит уже давненько.

Незадолго до нашего ухода Дан собрал нас всех у себя на чердаке. Там, в небольшой комнатке на столике у окна тремя отдельными, весьма немалыми кучками лежало по пригоршне драгоценностей вперемежку с золотыми империалами.

— Выслушайте меня, и не обижайтесь, — начал Дан, и в его голосе вновь появились властные нотки, которых сложно было ослушаться. — Райса, ты, думается, прекрасно поняла, что мы не совсем те, за кого себя выдаем. А если быть точнее — совсем не те. Здесь, на столе, я разложил небольшую награду для вас троих: тебя, Лии и Элсет. Не знаю, как дальше повернется жизнь, да и Элсет здесь нет, а Лия уйдет с нами… Одна из этой горстки драгоценностей — твоя. Отказа я не принимаю, сочту за оскорбление. Это — не плата, а просто выражение искренней благодарности. Знаю, что лежащие здесь несколько побрякушек и монет совершенно недостаточная плата за верность и преданность, но, увы, в данный момент эти жалкие блестящие кучки единственное, чем я могу выразить свое хорошее отношение ко всем вам. Райса, прошу тебя хорошенько прятать в укромное место все эти мелочи, как свои, так и те, что принадлежат Элсет и Лие. Причем сейчас же, безотлагательно, и, что крайне желательно, не в доме. Один Всеблагой знает, когда они смогут ими воспользоваться. Пока эти драгоценности не стоит показывать никому. И вот еще что: ты догадываешься, кто мы на самом деле?

Райса была растеряна. Она никак не ожидала подобного разговора, но, тем не менее, ответила после секундного замешательства:

— Ну, когда долго содержишь постоялый двор, то поневоле начнешь разбираться в людях… Ты… или вы — аристократ из Ханлонгра, причем один из самых родовитых. Это легко определить по внешности, манерам и говору. Ты — она, чуть улыбнувшись уголками рта, посмотрела на Вена, — тоже оттуда, но, наверное, кто-то из твоих родных был из нашей страны. Говор иноземный почти не слышен, но высокородные ухватки не спрятать

— Верно! Моя мать была отсюда, родом из этих мест! Именно она меня вашему языку и выучила!

Надо же, а я, хоть и провела с Веном куда больше времени, чем Райса, а так и не заметила у него даже оттенка чужой речи! Послушай его кто со стороны — от уроженца нашей страны не отличишь! Да и внешне парень смахивает на местного жителя. Ну, Райса, молодец! А она продолжала:

— Лия… Она такая же простолюдинка, как и я. И еще, думаю, вы имеете какое-то отношение к тому, о чем сейчас гудит весь город…

— Райса, скажи, только честно: отчего ты нас не выдала?

— Вы мне просто понравились, — смутилась женщина. — И еще я поняла, что с вами стряслась какая-то беда, и вы нуждаетесь в помощи. Я немного умею разбираться в людях…

— Приятно слышать. Так вот, раз ты догадываешься, то должна понять, что к тебе могут нагрянуть люди из тайной стражи. Впрочем, тут я не прав, слово "могут" здесь не годится. Стражники, без сомнений, придут сюда. Боюсь, тебе придется пережить несколько более чем неприятных минут. Или даже часов. В доме обыщут каждый уголок. Оттого и прошу тебя спрятать деньги немедленно и где угодно, но только не в доме. А что касается всего остального… Повторю лишь то, что, думаю, тебе уже сказал Вен: рассказывай им все, как было, за исключением некоторых деталей. Не стоит, чтоб тебя поймали на нестыковках и заподозрили невесть в чем! А так — мы просто сняли у тебя жилье, и о нас ты больше ничего не знаешь!

— Мы с Веном об этом уже поговорили…

Глава 11

Из дома Райсы мы ушли поздним вечером, когда тяжелые тучи стали затягивать небо. Приближалась гроза, и вдали, на горизонте, виднелись пока еще редкие и неясные всполохи молний, то и дело доносились отдаленные удары грома. Поднимался сильный ветер, и его резкие порывы гнали по улице пыль, крутили по воздуху мелкий мусор, шевелили ветви и кроны деревьев, где-то стучали неплотно прикрытые створки ворот… Перекликались хозяйки, снимая с веревок высохшее белье. Светлый летний вечер темнел чуть ли не на глазах. Лучшего времени, чтоб, не привлекая к себе внимания, перейти в другое место, было просто не придумать. Через покосившийся забор в огородике Райсы мы перебрались на соседний двор, постарались как можно незаметней пройти еще несколько двориков, и добрались до небольшого дома с закрытыми ставнями и флюгером на крыше.

Стена сарая, примыкающего к закрытому дому, выходила в маленький неухоженный сад. Раздвигая без меры разросшиеся ветви малины и облепихи, Вен присел у стены, и стал обшаривать нижние доски, выискивая среди них ту, которая прикрывает собой ведущий вдоль сарая лаз. На секунду я подосадовала на сгустившуюся темноту — не видно ж ничего! Как там почти на ощупь отыскать ту выемку у самой земли, о которой говорила Райса?! Медленно текли минуты, первые капли дождя упали на пересохшую землю.

— Нашел!

Первым в узкий лаз пробрался Дан, за ним — я, а последним залез Вен, аккуратно задвинув за собой сколоченные доски лаза. Внутри была кромешная тьма. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, мы отыскали ведущую на сеновал лестницу, и по ней забрались туда, под самую крышу. Прошлогоднего сена там оставалось не ахти сколько, но расположиться на нем нам хватило. Все, здесь можно передохнуть. Не знаю, кому как, а мне всегда нравился шум дождя по крыше…

Однако уже через несколько минут дождь уже не шумел, а хлестал, что было сил, под почти несмолкаемые раскаты грома и яркое сверкание молний. Такой ливень в наших местах обычно происходит перед сменой погоды. Завтра должно немного похолодать… И то верно: не годится для нашей северной страны такая жара! И людям тяжело, и природа страдает… Не знаю, как Вен и Дан, а я люблю, когда на улице чуть попрохладней… И еще одно — вовремя мы ушли от Райсы! Задержись там еще на несколько минут — вымокли бы до последней нитки.

Под неумолкающий шум воды на крыше я уснула, и открыла глаза лишь утром. Точнее, меня разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь дощатые стены. Оказалось, я спокойно проспала всю ночь, не обращая ни малейшего внимания на непогоду за стенами. Ребята по очереди дежурили всю ночь, но ничего подозрительного не заметили. Впрочем, если учесть, что бушевавший за стенами дождь стих лишь к утру, то заметить на дворе хоть что-то, неважно, подозрительное оно, или нет, сквозь стену воды было почти невозможно.

Выяснилось, что никто из парней перед уходом из дома Райсы и не подумал взять с собой что-либо из еды, и теперь они с надеждой в глазах смотрел на меня — не оказалась ли я более предусмотрительной? Эх, ребятки, что бы вы без меня делали? Привыкли, что за вас другие люди такие вопросы решает… Подразнить их, может, сказать, что я с собой ничего не прихватила? Ладно, я не такая вредная…

Здоровенный ломоть сыра, два кольца колбасы и коврига ржаного хлеба исчезли в мгновение ока. Да, мальчики, отсутствием аппетита вы не страдаете. Я, впрочем, тоже… Так, до вечера теперь мы точно дотянем, не помрем голодной смертью! Естественно, что после плотного завтрака и ночного дежурства парни прилегли на сено и уснули крепким сном, а дежурить пришлось мне. Это даже хорошо! Я отлично выспалась, а доброе летнее утро и ласковые солнечные лучи, пробивающиеся на чердак через все щели, дарили тепло и прекрасное настроение, тем более что на танцы пылинок в солнечных лучах я всегда любила смотреть. Если искать радость в жизни во всех ее проявлениях, то, глядя на свет вокруг, следует признать, что такое чудесное летнее утро дарит надежду на лучшее и любовь ко всему человечеству, а что еще для счастья надо?

Из крохотного чердачного окошка было видно лишь ясное голубое небо, омытый ночным дождем сад, забор и часть стены соседнего дома. Немного… Пришлось искать по всей крыше щель пошире, чтоб через нее можно было одновременно видеть небольшую часть улицы и двор того дома, где мы прячемся.

Первым, сразу после полудня, проснулся Дан. На его безмолвный вопрос я махнула рукой — все в порядке, спи дальше, я ничего не заметила. За стенами, в дворике, тишина и покой, а на улице царит обычая городская суета. Закрыв глаза, Дан повернулся на другой бок, но тут свои глаза раскрыл глаза Вен. Выспался — развел он руками на мой вопрос, отчего ему не спится. Ладно, мне все повеселей сидеть будет.

Негромко переговариваясь между собой, мы сидели по разным сторонам чердака, посматривая через щели на улицу и двор. До вечера еще долго…

— Вен, а ты был когда — нибудь на озере Селл — Недл? — не зная почему спросила я.

— Да. Красивейшее место, скажу я тебе, причем оно красиво своеобразной суровой красотой. Когда ты видишь его впервые, захватывает дух… Только представь: высокие темные горы с заснеженными вершинами, холодные и неприступные — и среди этих отвесных скал небольшое озеро почти правильной круглой формы! Говорят, оно очень глубокое. А уж вода в нем совершенно потрясающего цвета! Даже не сказать, что она ярко — синяя, а, скорее, как… В общем, не знаю, с чем сравнить!.. А, впрочем, вру! Мне только сейчас пришло в голову: цвет воды в том озере очень напоминает цвет твоих глаз! Кстати, почему ты об этом спросила?

— Просто так. Надо о чем-то поболтать, чтоб время шло….

— Ой ли? Сомневаюсь! Почему раньше об этом не говорила?

— Уже и спросить ничего нельзя! Сразу начинаешь предполагать незнамо что!

— Лия, стреляного воробья на мякине не проведешь! Да и хитрить ты особо не умеешь! Нет у тебя опыта в придворных обманах, где суть улавливают с полуслова! Молчишь? Ладно, на этот вопрос попытаюсь ответить вместо тебя! Все равно свободное время имеется в избытке, а поупражняться мне полезно — в последнее время тупеть начал… Это озеро находится вдалеке от оживленных торговых дорог, так что о нем знают в основном лишь постоянно живущие в том отдаленном горном краю. Остальным, особенно торговцам, оно, это озеро, почти неизвестно, да и в те места пришлый люд пускают весьма неохотно… Так что с этой стороны слух об озере отпадает. Горы… Значит, лейтенант Дейнрак. Он родом как раз из тех мест. Погоди… Неужто это он сказал тебе что-то про озеро с его синей водой? Та — ак… Он, случайно, не сравнивал воду в озере с цветом твоих глаз? Всеблагой!.. Этого еще не хватало! Лия, не морочь парню голову! Он вовсе не красавец, за девушками ухлестывать не мастак, с ними двух слов связать не может, да и внимания они на него особого не обращают, но… Это его сравнение твоих глаз с озером… А в жизни не слышал от него подобных выражений! Не буду скрывать: женщина ты очень красивая, вполне можешь свести беднягу с ума, а с ним бы так поступать не стоило!

— Вен, с чего ты так разошелся? Я видела лейтенанта всего лишь раз, а ты сразу же начинаешь делать столь далеко идущие выводы!

— С любым другим — пожалуйста, но не с ним! Видишь ли, тут есть одна тонкость: у них в роду многие мужчины любят один раз в жизни — и навсегда, да еще и умудряются пронести верность избрание на всю жизнь! В их семье это как рок, или как болезнь, от которой нет лекарства. Не перечесть, сколько достойных мужчин в их роду умерли одинокими! Одна — единственная навсегда, и другой им не надо! Мне, каюсь, этого не понять… Я, прошу прошения, вашу сестру люблю и за разнообразие, и за количество… А у лейтенанта уже и невеста имеется, правда, пока она очень молода, да и не видел он ее никогда. Их родители договорились о свадьбе детей заранее. Лия, если он, не приведи того Всеблагой, тебя влюбится, то жизнь у парня поломается! Женится на своей нынешней невесте он не станет. Его не семья не примет женщину из другой страны, и никакие доводы ими восприниматься также не будут. Парня сразу же выгонят из дома за то, что он отказался выполнить волю старших. Лишат титула, состояния, семьи… У них уже были подобные истории и, как правило, все они заканчивались очень плохо. А оставленную им невесту никто не возьмет замуж до тех пор, пока бросивший ее жених не умрет, или не погибнет. И тут не имеет никакого значения тот факт, что молодые люди даже никогда не видели друг друга! А про вероятность возникновения кровной мести между двумя семействами я уже и не говорю!..

— Сурово у них! Но ты не беспокойся: я вовсе не собираюсь сбивать лейтенанта с пути истинного! Я действительно спросила просто так, без всякой задней мысли!

— Лия, прошу, не сердись на мою отповедь! Извини, если был резок! Ты, может, и спросила просто так, а бедный парень, судя по этому сравнению, уже стал тонуть в том самом бездонном синем озере… В подобных делах суть я ухватываю сразу. С такой красивой женщиной, как ты, он раньше никогда дела не имел! Впрочем, красотки никогда не баловали его своим вниманием! Парень не из тех, кого можно назвать душой компании, к которому тянутся женские сердца. Да и внешне женщины в их горном краю имеют совершенно другую внешность, иной тип лица, а мужиков, по себе знаю, всегда тянет на нечто новенькое! А если ты, не приведи того Всеблагой, оказалась в его вкусе…

— Это ты к чему?

— Да к тому, что если ты, не допусти того Высокое Небо! упала ему на сердце, вот в таком случае лейтенант вполне мог пропасть с первого взгляда! Это тебе не начальник егерской службы, который собирает баб, как бабочек для коллекции!

— Да, кстати! Вы мне так и не сказали, с кем именно я вчера так мило пообщалась на постоялом дворе? Кто был тот красавчик? Обещали рассказать чуть позже, да позабыли!

— Ах, да, конечно!.. Скажи-ка мне, только честно: сама не догадываешься? Ну хотя бы предположи, кто бы это мог быть?

— Постой! Неужели это и был начальник тайной стражи? Тот самый, кому и предназначалось письмо? Так?!

— Промах! В этом — мимо цели! — усмехнулся Вен. — От него ты бы вряд ли сумела уйти, тем более так легко. Давай по новой. Для начала даю подсказку…

В этот момент до нас донеся скрип отворяемых ворот. Приникнув глазами к щели, мы увидели, как на двор въезжает тяжело груженая телега. Это еще кто такой?! Так, сон у Дана, надо думать, подошел к концу.

Через некоторое время, вслушиваясь в голоса разговаривающих внизу людей, мы все поняли. Как оказалось, в деревне, где жила дочь хозяев этого дома, и куда они уехали на лето, что-то произошло, и теперь дочь с уже взрослыми детьми собирается вернуться жить в город. Оттого хозяин и приехал домой, чтоб перевезти из деревни в столицу часть вещей, да заодно приглядеть где поблизости домик, подходящий по цене.

Пока внизу хозяин с соседями переносили в дом сундуки и мебель, мы шепотом обсудили свое положение. Здесь мы сможем безбоязненно прятаться до той поры, пока хозяин не полезет на сеновал за сеном для лошади. Эх, темно вчера было, а сегодня я и не посмотрела, есть ли внизу сено… Если в сарайке имеется запасец, то хозяин не сеновал может, и не полезет… Тогда нам повезет, и мы сумеем незаметно отсидеться наверху. И еще нам оставалось надеяться на то, что соседи у хозяина сейчас долго с разговорами не засидятся — все же рабочий день, новостями обмениваться совсем не время. Для подобных разговоров о жизненных превратностях имеются вечера.

Так и случилось. Вскоре после того, как опустела телега, стихли и голоса, а мгновение спустя снова заскрипели давно не смазанные петли на воротах. Конечно: соседи ушли после того, как помогли разгрузить телегу и договорились о том, когда и где встретятся вечером. Хозяин распряг лошадь, завел ее в сарай.

— Погоди, милая, погоди, — услышали мы голос хозяина. — Видишь, сенца тебе здесь совсем мало осталось. Да и старое оно… Привыкла ты у меня к свежей травке, да ничего не поделаешь, придется прошлогодним сеном обойтись, пока снова в деревню не поедем. Там снова свежую травушку увидишь… Сейчас я чуток передохну, дух с дороги переведу, да и достану тебе еще сена…

Так, спокойно пересидеть до вечера на сеновале у нас, судя по всему, не получиться. Тогда не стоит дальше попусту тянуть время. Надеюсь, что Великие Небеса будут к нам милостивы и в дальнейшем…

Пожилой, совершенно седой мужчина не услышал, как мы прошли в дом, но, естественно, обмер от страха, когда, с трудом задвинув привезенный тяжелый короб в угол и вытирая пот со лба, он развернулся и увидел в комнате троих незнакомцев. Неулыбчивый парнишка с темными глазами стоял у закрытых дверей, молодая женщина — у входа на кухню, а высокий светловолосый мужчина закрывал собой проход в спальню. Хозяину сразу вспомнились разговоры соседей о каких-то бандитах, которых ищет чуть ли не весь город. Ох, и почему он так невнимательно слушал то, о чем ему рассказывали?! Думал, вечерком все новости не торопясь обсудить за бутылочкой вина или кружкой пива… Конечно, эти пришлые люди по закрытым ставням поняли, что в доме никого нет, вот и пробрались сюда, пока он с женой в деревне был! Убьют, точно, вон у парнишки взгляд какой мрачный! Что же делать? Кричать? Горло от страха перехватило, да и не дадут ему крикнуть… Ни в одни двери не выскочить, да и не по силам ему с молодежью справиться… Может, в окно попробовать сигануть? Нет, не выйдет: ставни на окнах он уже распахнул, но сами окна еще не успел открыть, да и троица эта, судя по всему, не из тех, кто собирается ждать, пока он будет бить стекла, чтоб выскочить из дома… Плохо дело! На то, что заглянет кто из соседей, тоже надежды мало — он сам просил ему не мешать, пока в избе порядок не наведет. Ой, да что теперь с ним будет?!

— Вам чего надо? — охрипшим от страха голосом спросил нас мужчина. — Нет у меня денег, хоть все переверните… Не сумел скопить к старости… — и тут хозяин споткнулся на полуслове.

Эх, дед! Врать тоже надо уметь! Сам же недавно говорил соседям, что собираешься присмотреть домик для дочери, а без денег кто же тебе его продаст? Да ты и сам уже сообразил, что мы наверняка слышали твой разговор с соседями, оттого и замолчал.

— Нам ваши деньги не нужны — усмехнулся Вен. — Наоборот, это мы вам заплатим, если не будете шуметь, и позволите досидеть в этом доме до вечера.

— Да уж, вы заплатите… Бритвой по шее…

— Заплатим, как положено в таких случаях, золотом. Задаток можем дать прямо сейчас — и Вен бросил хозяину тяжелую золотую монету, которую тот, несмотря на испуг, все же сумел поймать. — Если будете вести себя тихо и не выдадите нас, то перед нашим уходом получите еще монету. Такую же.

Хозяин не ответил. В полной растерянности он смотрел на золотой империал в своих руках, а когда поднял на нас глаза, то в них была тоска.

— Значит, точно зарежете перед уходом. Или задушите… Кто ж такие деньжищи просто так отдает? Не жилец я…

— Перестаньте! Вам деньги даются не просто так, а за то, что дадите нам возможность укрыться здесь до вечера. Вы же, насколько я понял из недавно услышанного разговора, дом для дочери собираетесь покупать? Так? Дома в столице стоят недешево, и лишние деньги вам никак не помешают!

— Так-то оно так, да вот только… Такие деньги просто так не дают!

— Считайте, что перед вами счастливое исключение. Иногда выгодней заплатить, чем пускать в ход оружие. Кстати, деньги вы уже сейчас можете спрятать куда подальше. Считайте, что это половина той суммы, что вы получите. Итак, что скажете?

— Не верю я вам…

— Я не понял: мы договорились или нет?

— Даже не знаю, что сказать…

— И все же?

— А… а…

— Слушай, мужик, — вмешалась в разговор я, — хватит воду в ступе толочь! Если ты хочешь спросить, что с тобой будет, если откажешься приютить нас до вечера, то я сразу отвечу — ничего страшного с тобой не случится. Империал отберем, тебя самого свяжем, а чтоб не шумел — рот заткнем, и в чулан передохнуть засунем. До завтрашнего утра или сам освободишься, или же соседи тебя найдут, распутают. За постой, правда, заплатим, не обидим. Три медных монеты. Большего пребывание в этой халупе не стоит. И то здорово переплатим… Ну, если парни расщедрятся, то серебряную монету положат, хотя лично я буду против такой напрасной траты.

Судя по тому, как хозяин сжал кулак с империалом, расставаться с ним он не намерен ни за что. Поколебавшись несколько мгновений, старик кивнул головой:

— Согласен! Договорились! Но деньги я сейчас спрячу!

— Да пожалуйста! Куда хочешь, туда и хорони! — усмехнулась я, глядя на хозяина. Только запомни еще кое-что. Если рассчитываешь, что этим согласием сумеешь нас обмануть, а сам намереваешься удрать и предупредить стражу о посторонних в своем доме, то советую сразу же выбросить подобные мысли из головы. Можешь бежать к стражникам прямо сейчас. Держать не будем. Дан, будь добр, отойди от дверей, освободи человеку дорогу. И дверь можешь открыть, чтоб он на это лишнее время не тратил. Только учти, мужик, что при этом тебе полученный империал страже отдать придется, как доказательство того, что мы тебя подкупить пытались. Впрочем, они его у тебя все равно отберут. Надеюсь, ты не думаешь, что тебе его позже вернут? Нет? Ну, хоть в чем-то можешь здраво рассуждать! О втором империале, что мы тебе обещали, естественно, забудь. Да, а если рассчитываешь, что за нас обещанную немалую награду получишь, то, значит, ты совсем не от мира сего. Хотя, думаю, награда и составляет несколько империалов, но ты с нее сумеешь ухватить не более десятка золотых монет, и то в самом лучшем случае. Остальное страже положено, которая нас схватит. Они же потом в героях ходить будут, так что большую часть награды отсыплют им. И в результате останешься ты, милок, без прибытка, но зато с чистой совестью. Будешь потом всю оставшуюся жизнь вспоминать, как деньги мимо проплывали, а ты их взять не решился. А будь я на месте твоей жены, да узнай, от каких денег муженек отказался, я бы такому супругу всю плешь на голове проела, и до смерти этим попрекала! Да, и вот еще о чем подумай: не взбредет ли в голову кому из тех же стражников, что ты с нами заодно? С них станется! Иначе, дескать, с чего это вдруг ты ни с того, ни с сего из деревни в город заявился? А ведь на все лето уезжал, только к холодам хотел назад вернуться! Так что если нас поймают по твоей вине да по твоей наводке, и на допросе про это спросят, мы отпираться не будем, подтвердим, что ты с нами заодно. На каторгу большой компанией идти, знаешь ли, интересней… Да и там вместе быть куда веселей!

— Ну, ты и ст… — вырвалось было у мужика, но он умолк, не договорив. Догадываюсь, какое слово он хотел сказать. Хорошо еще, что боится его вслух произнести.

— Удивил! Это я и без тебя знаю. Так что скажешь: можем мы у тебя до вечера отсидеться? Да или нет? И не мямли, не размазывай манную кашу по столу!

— Да сидите вы хоть до ночи! — чуть ли не закричал мужик. — Только меня за собой не тяните! Семья у меня! Если б не такие деньги!.. А если соседи про вас узнают?

— А ты сделай так, чтоб они ничего не узнали! За пару империалов можно и расстараться!

— А вы меня точно не тронете?

— Я вам уже говорил, что в жизни бывают ситуации, когда лучше заплатить, чем брать грех на душу — снова вмешался Вен.

— Ну, если так, тогда ладно! Тогда сидите! А я…

— А ты иди, деньги спрячь — хмыкнула я. — Сказано же было, что они у тебя останутся, если язык за зубами держать будешь!

Несмотря на наши обещания и быстро спрятанный где-то в сарае империал, в доме ощущалось заметное напряжение. Хозяин еще долго не мог отойти от пережитого испуга и косился на нас с неприязнью и испугом. Слова словами, а мужик, без сомнения, боялся нас до одури. Он даже печь не мог растопить, так у него тряслись руки. Мне это быстро надоело и я, оттеснив мужика от нетопленой печки, сама занялась хозяйством. Как ни странно, это немного успокоило старика. Он даже рискнул спросить нас, можно ли ему сходить за водой на колодец. А приготовленный мной на скорую руку обед, кажется, несколько примирил его с неизбежностью видеть нас в своем доме весь остаток дня.

Не знаю, долго ли в доме еще чувствовалось тяжелая тишина, но вскоре после обеда опять скрипнули ворота, и чей-то мужской голос крикнул:

— Эй, Мран, ты, говорят, приехал?

Хозяин растерянно посмотрел на нас, потом на окна. Испуг испугом, но возможность потерять деньги или загреметь в застенок заставила его быть сообразительным. Моментально вытащив на середину комнаты табурет, и кивнув на него Вену — садись, мол, спиной к дверям, а нам махнув рукой — давайте поскорей в соседнюю комнату, он выхватил из шкафчика возле дверей ножницы и гребешок и, держа их в руках, распахнул окно.

— А, здорово и тебе! Давненько не виделись! Что нового?

Повезло: к нашему хозяину пришел сосед, узнавший о приезде старого друга. Но, заглянув в комнату, и увидев того за работой, щелкающего ножницами над головой клиента, счел за лучшее уйти, договорившись встретиться вечером.

— Слушай дед, ты что со мной сделал? — разозлился Вен, с тоской глядя на лежащие на полу срезанные волосы. — Но кого, по-твоему, я теперь похож?

Действительно, после того, как мужик, очевидно, с перепуга, отхватил у Вена несколько больших прядей, вид у нашего красавца стал довольно забавный.

— Так и раньше было не очень… — испуганно проговорил старик. — Запущено… Хочешь, подстригу как положено?

— Ты?! Ага, обкромсаешь до проплешин!

— Да нет, я сейчас все поправлю! Я ж раньше цирюльником был, причем далеко не из последних! У меня своя мастерская была, ученики не переводились, и деньгу с нее неплохую имел! Высокородные к себе приглашали, свои головы без опаски доверяли, и довольны были. Да и тебя, как вижу, раньше неплохой цирюльник стриг. Из дорогих мастеров.

— С чего это ты взял?

— Руку мастера сразу видно. Так что?

— А, — обреченно махнул рукой Вен, — давай! Хуже, все одно, уже не сделать! А так хоть время до вечера скоротаем!

Но неожиданно нам понравилось, как стал выглядеть Вен после того, как старик закончил его стричь… Не знаю, как это получилось, но результат превзошел все ожидания. Со стороны поглядишь — вроде мастер только длинные волосы срезал, и с боков снял немного, спереди чуток подровнял, а Вен заметно изменился. Стал выглядеть, хотя и немного постарше, но в то же время будто чуть загадочнее, чуть более изысканно… Вен пришел в такой восторг, что без разговоров усадил стричься и Дана. Похоже, старик почти перестал нас бояться и решил тряхнуть стариной, а может, просто успокаивался за работой, но после того, как он закончил щелкать ножницами, Дан тоже выглядел замечательно — милый мужественный мальчишка, который сумел достойно перенести немало невзгод.

Мне невольно вспомнился единственный цирюльник, живший в моем родном поселке. Вот тот долго не мудрствовал, кого и как стричь; всех, кто к нему обращался, он, по его собственному выражению, "оболванивал под горшок". Я другими глазами посмотрела на хозяина этого дома — мастер, настоящий мастер, по-иному не скажешь! Талант в любом его проявлении я всегда уважала: это подмастерьев полно, а настоящих мастеров на свете не так и много!

— Теперь — ты, — скомандовал старик, глядя на меня и хищно потрясая ножницами.

— Нет! — испугалась я. Еще чего! Ножницы в руках мастера пугали меня куда больше, чем если бы сюда сейчас заглянул целый отряд стражников в полной экипировке! Никогда прежде к цирюльнику не обращалась, и дальше без этого переживу! Вот возьмет, да отплатит мне за тот страх, что я на него недавно нагнала!

Но не тут-то было! Не слушая никаких возражений, парни чуть ли не силой усадили меня на табурет, и я смирилась с неизбежным. Деться все одно некуда…

— Да-а, — протянул дед, перебирая мои волосы, — готов спорить, что эта дама у цирюльника никогда не бывала. А напрасно…

Ага, только и дел у меня было в поселке, как по цирюльням бегать! Особенно к нашему поселковому! Он, между прочим, подрабатывал еще и тем, что, кроме людей, еще и овец стриг, и это получалось у него куда лучше!

— Думаю, завивать не будем. Судя по всему, дама никогда не уделяла много внимания своей внешности, и впредь с завивкой возиться не будет. Как это ни странно звучит, но многие из тех, кого более чем щедро одарили своей милостью Пресветлые Небеса, своей внешностью совсем не занимаются! Принимают, как данность, то, то у них есть. Спохватываются слишком поздно. Будь моя воля, я бы закрасил у вас и седину на висках. Увы, нужной краски у меня сейчас нет! Похоже, вы много времени поводите в дороге, и у вас нет возможности следить за собой так, как положено любой женщине… А если… Нет, вам нужно сделать что-то такое, чтоб хотя бы на ближайшее время прическа не занимала много времени… Что ж, попробуем по-другому… Надеюсь, вы не побоитесь рискнуть?

Когда пряди полетели на пол, я чуть не взвыла — нет, он явно решил со мной рассчитаться, оставив лысой! А, впрочем, с чего это я вздумала пугаться? Всю жизнь волосы в узел на затылке сматывала, на себя годами в зеркало не смотрелась, и на тебе — волноваться отчего-то вздумала! С чего бы это вдруг? Раньше надо было о себе думать! А может, Вольгастр оттого и сменил меня на другую, что та, другая, куда больше о себе думала, заботилась о том, как выглядеть лучше, чтоб нравиться окружающим? Пожалуй, доля истины в этом есть… Тьфу ты, пропасть, опять я о своем!..

И в то же самое время в голове сидела шальная мысль — а, пусть стрижет! Все одно я не такая, как все, так и выглядеть должна иначе… А оглядываться на посторонних и постоянно считаться с их мнением мне надоело!

Ой, ну что же он так долго возится? Ты, старик, двоих парней меньше стриг, чем меня одну! А волос сколько уже на полу лежит!.. Нет, я точно отсюда без единой волосинки на голове уйду! Впредь мне наука — не пугать так сильно людей, а не то при случае и отомстить могут! Ладно, мужик, извини, я не хотела, так само вышло! Ты только заканчивай поскорей мои волосы кромсать, ладно?..

— Так, пока я вас только подстриг. Что скажете? — и мне под нос пододвинули зеркало.

Посмотрев на себя в зеркало, я, признаюсь, себя не сразу узнала. Вроде и я, а вроде и нет… Прежде всего, мастер состриг мне часть волос на голове, причем умудрился сделать это так, что они непонятным для меня образом окружали голову, и постепенно становились все длиннее. А пряди сзади почти не тронул, только чуть их подравнял. И, признаюсь, такой я себе очень понравилась. Будто помолодела и даже похорошела. Нет, я себя точно не узнаю! Вообще-то, появись я в нашем поселке в таком виде — заклюют! Без платка на улице с подстриженными волосами лучше не показываться! Срам и позор! Коротко стригут обычно только тяжело заболевших, чтоб меньше возиться с их волосами. Или же волосы могут обстричь в наказание, за очень сильное прегрешение… А вот в столице — пожалуйста, здесь сойдет! Видела уже на улице женщин с короткой стрижкой. И еще — мне понравилось то, как я сейчас выгляжу! Даже очень! Прямо как другой человек глядит на тебя из зеркала!

— Это новая мода — пояснил мне дед. — Пришла к нам откуда — то из южных стран. Сейчас в столице так многие стригутся. Правда, в основном простолюдины. И вам очень идет. Можете ходить даже просто так, с распущенными волосами. Да и волосы постоянно укладывать не надо — подстриженные таким образом они очень украшают. Впрочем, ваши волосы и так лягут хорошо. Но сейчас я их уложу в прическу — и все, идите хоть на прием к Правителю! Пропустят без слов! Такая красавица может просить кого угодно и о чем угодно! И так девка красивая — слов нет, а с такой прической, что я вам сейчас сделаю!.. Не думаю, что хоть один мужчина, у которого есть глаза, сможет в чем — либо отказать такой красавице! Все мужики, что только есть на свете — все будут твои!

— Знаешь, ее стрижка очень напоминает то, как стригут свои волосы женщины — степняки — сказал Вен, рассматривая меня. — Но, тем не менее, прекрасно! Лия, поверь мне, так тебе гораздо лучше! Ну, мужик, — с уважением продолжал он, обернувшись к старику, — ну, ты — мастер! В самом уважительном смысле этого слова! А я их на своем веку повидал немало, и честно тебе могу сказать, что таких, как ты, настоящих мастеров своего дела, видел немного!

— Погодите еще немного…

Достав пригоршню шпилек из того же шкафчика, откуда еще недавно вытаскивал ножницы и гребень, старик снова принялся колдовать над моей головой, убирая длинные волосы на затылке в затейливую прическу. Под его умелыми руками я спокойно сидела, дожидаясь, когда же мастер закончит свою работу. Внезапно дед шарахнулся от меня, как от зачумленной, уронив при этом ножницы. Не понимая, в чем дело, я оглянулась, и увидела, что старик прижался к стене и со страхом смотрит на меня. Да что это с ним? И в ту же секунду я поняла, чем дело: он увидел шестиугольные шрамы на моей голове — первый и главный признак того, что перед ним сидит батт или эрбат. Для многих простых людей в нашей стране между двумя этими словами нет разницы. А шрамы на голове — главная черта при определении тех, кто подвергся ритуалу эценбат. Их, эти шрамы, ни с чем не спутаешь — как говорила Марида, они представляют собой четкий шестиугольник по обеим сторонам головы… Нет, как же я умудрилась забыть о такой заметной черте?! И парни о том не вспомнили, когда усаживали меня перед мастером! Что-то мы расслабились, осторожность потеряли… Что же теперь делать? Дед струхнул всерьез — вон как у него руки трясутся, и смотрит на меня со страхом! Видать, уже сталкивался в своей жизни с подобными мне, или же видел последствия безумия эрбатов…

— Тебе не стоит бояться нашу спутницу, — заговори Вен, разряжая возникшую тишину. — Ей самой приходится несладко. Разное в жизни происходит, часто и худое в дверь стучится, а бывает, что и всей правды о себе не знаешь. Подумай сам: будь она по — настоящему опасна, разве мы оставались бы вместе? Давно б разошлись каждый в свою сторону, и постарались как можно скорей забыть о существовании друг друга.

Но хозяину на сегодняшний день потрясений, похоже, хватило с избытком. Он медленно сполз по стене на пол — от накопившегося испуга подкосились ноги. Пришлось парням укладывать беспамятного человека на кровать, а мне — заваривать найденные в доме лечебные травки и поить едва пришедшего в себя хозяина сбором трав, снимающих усталость и помогающих опамятоваться.

В общем, когда старик окончательно пришел в себя, то, неожиданно для нас выяснилось, что он полностью успокоился. Видимо, понял, что и верно — зла мы ему не желаем, а может, просто устал бояться. Больше того: в его обращении с нами появилась нотка жалости. Особенно это было заметно по его отношению ко мне. Не знаю, что уж там мастер подумал, но, кажется, решил, что парни ценой своей жизни укрывают меня от властей. Что ж, пусть так! Это далеко не самое плохое решение…

Несмотря на протесты, он снова усадил меня на табурет и быстро закончил убирать мои волосы в прическу, а затем снова поставил передо мной зеркало.

— Ну, как?

— Знаешь, хозяин, — искренне сказала я, не отрывая глаз от своего отражения в зеркале, — настолько я раньше себе никогда не нравилась!

В зеркале была не просто привлекательная женщина, а очень красивая! Пресветлые Небеса, а ведь я действительно не обделена вашей милостью! Интересно, а что бы сказал Вольгастр, если бы увидел меня сейчас? Так же, как недавно, отвел бы взгляд в сторону, или все же невольно сравнил меня со своей молодой женой? Может, хоть чуть бы пожалел о том выборе, который сделал?.. Так, о бывшем женихе не думать!

Я даже представить себе не могла, что мне будет настолько к лицу такое, казалось бы, небольшое изменение внешности! Прежних волос, правда, немного жаль, но вместе с ними я будто рассталась со своей прошлой жизнью. Все одно не вернуть назад ни того, ни другого!

Правда и то, что в родном поселке с такими стрижеными волосами мне лучше не показываться — подумают еще односельчане невесть что, пальцами начнут наказывать, а то и вовсе выгонят как из дома, так и из деревни, с глаз подальше, чтоб односельчан не позорила! Коротко обстриженные волосы в наших местах женщину, скажем так, хорошо не характеризуют… Как раз наоборот. Но, несмотря ни на что, я знала, что когда мои волосы вновь отрастут, и если появится такая возможность, то снова подстригусь точно так же, какие бы деньги мне не пришлось отдать за это хорошему цирюльнику, а что скажут люди, глядя на мои короткие волосы — так мне до того и дела нет! Главное, чтоб самой нравилось, а что касаемо других — так на каждого не угодишь! Доугождалась уже перед одним, и чем все закончилось?.. Тьфу ты, да когда же я перестану об этом думать?!..

— Хозяин, у тебя золотые руки! — оценил Вен. — Мне только неясно, отчего это к мастеру, обладающему таким мастерством, не стоит длинная очередь из желающих воспользоваться его услугами? Подобные мастера обычно нарасхват в любом возрасте! И платят им немало, да и живут они побогаче!

— Я и был нарасхват — печально вздохнул хозяин. — Лет пять назад. А потом руку сломал. Правую. Она срослась неудачно. Сколько времени я ее лечил — не передать! Денег на знахарей да лекарей ушло — не сосчитать! Только все одно — мастерство осталось, а прежнего проворства уже нет, да и не приглашают меня уже в хорошие дома. Устарел, говорят… Пока болел — время ушло, подзабыли меня. Другие мастера появились. Перехватила молодежь всех моих бывших клиентов. По слухам, работают не хуже, чем я в прежнее время, да и фантазии с выдумкой у них куда больше. Оттого и перебиваюсь так, по мелочи…

— Кстати, хозяин, — вмешалась я, — с чего это ты вдруг из деревни вернулся? Я твой разговор с соседями слышала. Да и мы, признаюсь, залезли сюда просто оттого, что увидели — дом стоит запертый, и даже трава на дворе не особо притоптана…

— Ох, — вздохнул дед, — у каждого свои беды… Зять у меня хороший и богатый… Был… Да вот несчастье — как сглазили его! Пристрастился к игре в кости, ну и вот — проиграл все, что у него в семье было, причем проиграл все, до последнего колышка! Ну, после того зятек в петельку полез, а то добро, что у них годами копилось, к выигравшим людям перешло. Оттого и возвращается дочь в город вместе с детьми, что ей больше жить негде и не на что! Их дом в деревне тоже проигран. Двое старших внуков уже в армию записались — все одно больше пойти некуда, а внучки — те отныне и вовсе без приданого остались! Дочь от произошедшего слегла, когда еще поправится?! Вот и решили мы с женой присмотреть им здесь для проживания домик подешевле, из тех, на сколько у нас с женой денег хватит… Все же четверо детей у нее еще на руках осталось, в нашем домике им всем тесновато будет, да и привыкла дочь быть хозяйкой в своем доме. Как дальше будем жить, и на что — не знаем! Хорошо еще, что их из бывшего дома в деревне не сразу выставили, а несколько дней пожить разрешили, до той поры, пока дочь в себя не придет, уехать не сможет. Да кой-какое добро, из того, что похуже, с собой забрать позволили. То имущество, что взять можно было, я сейчас и привез, а за семьей вернусь через несколько дней, как с домом для дочери определюсь…

— Сочувствую — это снова Вен. — А если… Раз у тебя такая нужда в деньгах, то сможем помочь. Еще заплатим. Империалов пять. Естественно, не просто так. Рискнуть придется.

— Чего надо? — деловито спросил дед. — Только предупреждаю сразу — чтоб никаких убийств или поножовщины! Я на них не подписываюсь — стражники не пожалеют, если поймают! Жизнь подороже золота будет.

— Дело такое. Нам надо вечером до дворца Правителя добраться.

— Зачем?

— Не бойся, дед, — усмехнулся Вен, — не для злого дела. Просто существуют вещи, о которых другим лучше не знать.

— А все же? Не обижайтесь, но у меня глаз наметанный, и то, что вы, парни, не из нашей страны, это я пусть не сразу, но просек. Что вам во дворце надо? Почему таитесь?

— Не обо всем сказать можно. Но если коротко, то тебе бояться нечего. Если у нас все сладится, то, кроме добра, ничего не будет.

— Вот теперь понятно…

— Что тебе понятно?

— Я уж вам говорил, что когда-то, причем очень долгое время, тоже был вхож к высокородным. Пусть даже я и был простым цирюльником. Многих аристократов стричь доводилось… Не больно-то они простолюдинов стесняются, когда разговаривают между собой… Наслушался. Вы говорите, как они, да и ухватки у двоих из вас явно не крестьянские. Да и стригли вас до меня первоклассные мастера — я уж говорил, что их руку сразу видно. По рождению вы двое из аристократов — это и глупому понятно. Значит, одно из двух: или милости для нее просить идете — и старик кивнул в мою сторону, — или же очередная каша во дворце варится! Впрочем, там постоянно что-то кипит… От этого надо бы держаться подальше, да, похоже, мне уже все одно делать нечего… Но, парни, не обижайтесь: тут плата должна быть вперед, а не то может случиться и такое, что заказчик сам без головы останется, не с кого будет деньги спрашивать…

— Договорились.

Из дома мы вышли ближе к вечеру. Вен тащил сумку, в которой была наша одежда. Из не застегнутой сумки высовывались рукоятки инструментов, а мы с дедом шли рядом. Со стороны казалось, что жена с отцом встретили уставшего мужа после рабочего дня, и теперь все трое, особо не торопясь, идут к себе домой. Людей, таскающих с собой инструмент после работы, на вечерних улицах встречалось немало. Дан шел неподалеку от нас, как бы сам по себе, и в руках у него была все та же старенькая сумка с золотом; из нее высовывались пучки зеленого лука, коврига хлеба, еще какая-то зелень. Тоже ничего необычного: подмастерье перед тем, как пойти домой, заскочил на рынок…

В одном я не ошиблась — ночная гроза сменила удушающую жару на приятную прохладу и легкий ветерок. Как хорошо! Так думала не я одна — народу на улицах было куда больше обычного. После всем надоевшей жары последних дней, когда все отсиживались по домам, люди повалили на свежий воздух. Шума от высыпавших на улицы людей только прибавлялось, и везде стоял непрекращающийся оживленный гомон.

Однако по людным местам мы шли недолго. Пройдя с десяток домов, дед свернул с улицы и какими-то закоулками (совсем как недавно Элсет), дворами провел нас до первой их двух намеченных целей — до постоялого двора при храме Пресветлой Иштр. Мы с Веном ожидали в храме, пока Дан ходил на постоялый двор — надо было выяснить, нет ли там каких сведений от Мариды. Ну, а дед приглядывал со стороны, нет ли рядом стражников.

Я с любопытством оглядывала храм заступницы женщин. О храме Пресветлой Иштр говорили как о чудотворном, и слухи о происходящих в нем исцелениях доходили даже до нашего отдаленного поселка. Высокое светлое здание, полное воздуха… Заходящее солнце наполняло его золотым сиянием, к которому тянулась душа… Здесь хочется спокойно посидеть, отринуть с себя все грехи, поговорить по душам, покаяться в содеянных ошибках… Сейчас в храме молились в основном женщины, но присутствовали и мужчины. Иштр — заступница женщин, но она охраняет и семью. Не стоит просить ее о военной удаче или умолять насчет прибытка в торговле — на это имеются иные покровители. Но о благе семьи, о здоровье детей или о счастье в нелегкой женской доле молить следовало именно ее, Пресветлую Богиню, и часто она была милостива к нам, грешным.

И еще: богиня не выносила ложь! За ложные клятвы, произнесенные перед ее ликом, наказывала сурово. Мне некстати вспомнилось, что Вольгастр, прежде чем жениться на новой избраннице, должен был разорвать нашу помолвку, как это положено по закону, и, согласно обычаю, мы оба должны были поклясться в храме перед образом Пресветлой Богини, что все сделали по закону, и отныне претензий друг к другу не имеем. Вольгастр и я — мы должны были расстаться по взаимному согласию, или без него, но с соблюдением всех правил, и впредь идти по жизни каждый своей дорогой, а Пресветлая Иштр пусть благословит на будущее судьбу каждого из нас. Иногда случается, что лучше заранее разорвать нежелательную помолвку, чем безрадостно маяться друг с другом всю жизнь…

Произнесение клятвы в храме перед ликом Пресветлой богини считалось окончательным завершением важного дела, и тут уже неважно, один ты даешь клятву богине, или при свидетелях. Она же очень строго наказывала за обман, и лгать перед ее ликом решались немногие. Оттого, кто бы и как не грешил, кто бы и что кому не обещал и не доказывал, но если ты произносишь клятву, подтверждающую твои слова, в любом храме перед ликом Пресветлой Иштр, то это всегда является последним решающим доказательством в любом споре. Даже суды в разбираемых спорах принимают решение и становятся на сторону того, кто поклянется именем богини при свидетелях в храме Пресветлой Иштр, что он говорит правду. Тут уже все отдается в высшие руки. Если ты даешь ложную клятву, то будешь наказан, только не людским судом, а тем, что выше нашей суеты. Еще неизвестно, чье наказание для солгавшего в конечном итоге оказывается хуже… Так что к подобным клятвам относились весьма серьезно, и попусту словами не бросались.

Я склонила колени перед изображением Пресветлой Богини и зажгла огонь перед ее ликом. О чем я могла ее просить? Только о жизни для себя, да еще о том, чтоб помогла парням в их деле… А еще о сестрице, чтоб вразумила ее богиня, смягчила сердце и наставила на путь истинный… О Райсе с дочкой, чтоб ничего худого с ними не случилось… О старом цирюльнике, чтоб миновали его беды… О Мариде, чтоб добралась до столицы благополучно…

Когда мы вышли их храма, старенькой сумки с драгоценностями у Дана уже не было. Он оставил ее на сохранение у храмовых священников. Теперь никто, кроме самого Дана или тех, кому он велел отдать эту сумку, из храма ее забрать не мог.

Теперь нам предстояло непонятным образом исхитриться и попасть во дворец. Одно дело — храм. Он и находится в городе, и добраться до него можно как среди толпы, так и по переулкам. А дворец Правителя — это совершенно иное! Стража, посты, гвардейцы… Тут уж не помогут никакие закоулки. Ловкий одиночка, пожалуй, сумеет проскочить, но уж никак не вся наша троица вместе! Поэтому было решено: дождемся, пока наш хозяин купит несколько ручных тележек, и наполнит их разными припасами. Мы намеревались под видом поставщиков дойти до нужного места через посты не по главной улице, а со стороны дворцовой кухни — сегодня во дворце прием, и понятно, что самые разные продукты на дворцовую кухню чуть ли не текут без остановки. Остается надеяться, что тех, кто направляется на кухню, дотошно не проверяют. А там, у одного из постов, где сегодня должны дежурить гвардейцы из Харнлонгра, нас будут ждать друзья…

Но планы неожиданно изменились. Видимо, Пресветлая Богиня услышала наши мольбы и решила осенить нас своей милостью, причем так, как мы того не ожидали.

Едва выйдя из храма, Вен внезапно оживился. Он увидел при входе своего старого знакомого. Пресветлую Богиню чтят почти во всех странах, просят не оставить своей милостью нас, многогрешных… Именно за этим заглянул в храм и старый знакомый Вена. Только это был не очередной приятель голубых кровей, а человек в довольно необычной одежде: у нас в стране в таком виде ходят артисты из числа тех, что бродят по городам и поселкам, и дают веселые представления.

После короткой беседы Вен помахал нам рукой — подходите! Они стояли у стены храма, повернувшись ко всем спиной: посмотри кто со стороны, увидит лишь, что отрешились двое от всех посторонних, беседуют о своем и между собой. Здесь так принято вести разговоры, не отвлекаясь ни на кого.

Приятелю оказалось около сорока лет, и это был жизнерадостный коротышка с веселыми глазами. Увидев меня, он сорвал с себя шапку с несколькими воткнутыми в нее перышками цапли, и согнулся передо мной в шутливо — уважительном полупоклоне.

— О, прекрасная госпожа, сейчас я начинаю понимать, отчего этот высокородный господин, дарящий меня своей дружбой, внезапно вздумал ненадолго покинуть общество себе подобных! Но ради таких необычных глаз, подобных сказочным звездам, и я готов пойти на край земли, лишь бы они осеняли меня своим чудным сиянием! Разрешите представиться, о прекраснейшая из живущих на этом свете: меня зовут Симле, я бродячий актер и менестрель. И отныне я всегда к вашим услугам, о, божественная!

— Вы меня смущаете — улыбнулась я. — Не ожидала такого потока красивых слов от незнакомого человека!

— Вы их полностью заслуживаете, о прекрасная чаровница, осветившая мою душу сиянием дивных глаз!

— Не обращай внимания — коротко хохотнул Вен, заметив мою растерянность после этой пламенной речи, — Симле у нас известный краснобай! Знаю его много лет. Человек неплохой, и артист далеко не из последних среди своих товарищей по цеху! Так сказать, довольно частый спутник и соратник в моих молодецких забавах! Сколько мы с ним в свое время дров наломали — вспомнить приятно! Одна беда: когда начинает языком трепать, то способен любого уболтать чуть ли не до смерти! Правда, следует признать за ним неоспоримое достоинство — этот же язык, когда надо, Симле умеет держать за зубами. А насчет милых дам… Только развесь уши, как он тебе живо наплетет с три короба комплиментов, и при этом поклянется в вечной любви! Потом, правда, умело удерет, и следов после себя не оставит! Опыт в этом у него накоплен немалый!

— Надеюсь, восхитительнейшая из женщин, вы не примете всерьез слова этого человека, относящиеся ко мне? Это все зависть, обычная зависть человека, на которого не обращает внимания ни одна дама, к куда более удачливому сопернику! Знали бы вы, сколько прекрасных женщин теряло от меня голову, но, как мне кажется, только сейчас, сегодня, в этот самый миг я встретил свою воплощенную мечту!

— Он всегда такой? — помимо воли рассмеялась я, обращаясь к Вену. — Слушать приятно! Хотя наверняка врет!

— Конечно, врет! — заржал Вен — Погоди, выйди только за пределы храма, он там тебе о любви еще и петь начнет, брякая при этом на какой — нибудь чуть живой от старости струне! Увы, но большим разнообразием его ухаживания не отличаются! Правда, бедных и неопытных провинциалок его способ ухаживания сражает наповал!

— Теперь, не сомневаюсь, эта сказочной красоты дама с божественными глазами уже поняла, кого именно из нас двоих в действительности гложет… О, простите! — снова сорвал с головы шапку мой собеседник, но уже почтительно, и без шуток. Оказывается, к нам подошел Дан — Ваше Высочество! Какая приятная неожиданность для бедного артиста — встретить вас здесь, в этом святом месте! Вы оказали мне безмерную честь, осчастливив своим внезапным появлением вашего верного слугу! Позвольте выразить вам свое искреннее и глубочайшее почтение, и в очередной раз заверить вас в моей преданности как вам лично, так и всей вашей царственной семье, да продлится ее правление в Харнлонгре бесконечно и безмерно, во веки вечные, а также…

Чуть поморщившись, Дан одним коротким движением руки оборвал длинную речь разговорившегося менестреля.

— Достаточно! И не стоит так шуметь, и привлекать к нам излишнее внимание! Я на отсутствие слуха пока что не жалуюсь. Ну, а ты что здесь делаешь?

— О, Ваше Высочество, что может делать бедный артист там, где должно быть празднество? Слух о вашей свадьбе с прекрасной дочерью Правителя долетел до самых отдаленных уголков всех стран нашего суетного мира, и именно оттого такие ловцы кратких моментов славы, как я, слетаются сюда подобно пчелам на мед! Какой же праздник без нас, людей творчества и вдохновения, дарящих радость и веселье?! Ну, и, естественно, каждому артисту хочется, чтоб в его дырявый карман упала хоть одна медная монетка… Увы, но мы все находимся в зависимости от презренного металла…

— Понятно. И что ты сейчас намерен делать?

— Если Ваше Высочество позволит, мы бы сочли за честь устроить сегодня на площади перед дворцом Правителя небольшое представление. По совершенно непонятным причинам нам не разрешили выступать в центре города! Это просто невероятно! Мы, конечно, понимаем, что этот запрет обусловлен достаточно весомыми причинами (о которых, правда, мы не имеем ни малейшего представления!), но вот только как в таком случае быть бедным артистам, в поте лица своего добывающим средства для скудного пропитания, и специально приехавшим для того в…

— Что, неужели не разрешили? Обычно для вас везде распахивают ворота…

— Даже разговаривать не стали! Какое пренебрежение к труду бедных людей, положивших свои короткие жизни на алтарь служения…

— Та — а - ак, — протянул Дан, — Интересно… Ты, как мне известно, любишь задачки с подковыркой. Так? Вот тебе задание от меня: если сумеешь скрытно провести меня и моих друзей во дворец, то в пустом кармане бедного артиста кое — что звякнет.

— О, я так и знал, что наша встреча принесет удачу! Пресветлая Богиня не оставила мои сегодняшние молитвы без ответа! Какая удача, что я зашел в храм… Я все понял! А до того, признаюсь, все никак не мог сообразить, отчего Ваше Высочество находится здесь, в этом благословенном месте вместо того, чтоб украшать своим присутствием прием в его честь, начинающийся в это самое время во дворце Правителя! Что ж, не раз случается и такое, что мальчишник затягивается несколько дольше, чем следует! Как же, неоднократно видел подобное, и сам лично присутствовал на таких забавах! Немного не рассчитали время возвращения во дворец, так? Да, мелкие накладки случаются у всех… Но для того и существуют верные друзья, чтоб помочь выпутаться из маленьких проблем, и не позволить им перерасти в большие неприятности! А вам, Ваше Высочество, судя по времени, стоит поторапливаться!.. Я всемилостивейше прошу прощения, но хочу вам сказать, что понимаю ваше несколько щекотливое положение.

— Что ты имеешь в виду? — поднял бровь Дан.

— Еще раз прошу прощения за бестактность, но я уже наслышан о весьма неприятной истории с пропажей ценностей короны, в которую вы, Ваше Высочество, случайно оказались втянуты. Ох уж мне этот жмот и растяпа Стиньеде (покорнейше прошу простить меня, Ваше Высочество, что в подобном тоне отзываюсь об одном из ваших дальних родственников)! Ни о чем его попросить нельзя! Напрасно вы ему так доверились! Не удивлюсь, если выяснится, что старый герцог лично приложил свою жадную лапу к похищению вашего имущества! С него станется! Я бы посоветовал Вашему Высочеству выяснить, кто помогал старому хитрецу в этой мерзкой афере!

— Интересная теория, я обязательно над ней подумаю… Только мне непонятно, ты к чему ведешь эти речи?

— К тому, что прекрасно понимаю нынешнее положение Вашего Высочества. Вдобавок к тем неприятностям, которые у вас произошли на днях по вине старого хитрюги, если вы и сейчас умудритесь опоздать на прием в вашу честь, пусть даже из-за такой милашки, что пронзила мое сердце с первого взгляда, — то в этом случае у вас могут возникнуть еще большие проблемы! Все это более чем неприятно, особенно в свете нынешнего празднества в вашу честь! Но! Я всецело к вашим услугам! Щедрость Вашего Высочества хорошо известна! Однако все же осмелюсь спросить: как именно звякнет в моем бедном кармане? Это не меркантильный вопрос, а сугубо деловой. Просто я должен иметь преставление, сколько товарищей по нелегкому артистическому труду мне нужно привлечь для…

— Ну, — усмехнулся Дан, — выражаясь твоим языком, звякнет весьма приятно, и этот звон будет продолжаться довольно долго. А в остальном — все карты тебе в руки! Ты, как мне помнится, в них большой дока!

— Гнусные слухи насчет карт — это все происки недоброжелателей! На что только не пойдет людская злоба, чтоб очернить честного человека в глазах его друзей! А если вдуматься, то что плохого в том, что бедный артист пару раз взял в руки колоду карт, чтоб скоротать тоскливо текущее время, или успокоить расшатавшиеся от тяжелых жизненных невзгод нервы?!.. Но, тем не менее, я все понял! Любой из великого братства странствующих актеров всегда рад помочь благородному человеку, тем более что речь идет о столь достойной личности!

— Не вздумай сказать своим приятелям, о ком именно идет речь!

— Вы меня обижаете, Ваше Высочество! В подобных случаях меня учить не требуется! Вспомните хотя бы… Впрочем, это было давно, и я сам уже ничего не помню, да и все прошлое безвозвратно кануло в реку времени! Попрошу вас, о мои высокородные друзья, чьи имена я произношу с трепетом, немного подождать меня здесь! Мы же, верные слуги достойнейшего из людей, сделаем все, чтоб помочь разрешить произошедшую с вами маленькую неприятность!

— Ну и болтун! — развела я руками, когда артист, получивший от Вена тяжелый мешочек, вышел из храма. — Вы ему доверяете?

— Да как сказать… — пожал плечами Вен. — Скажем так: доверяем за неимением лучшего. Я обычно приглашал его, если собиралась небольшая попойка или намечалось шумное развлечение. В таких случаях он бывал незаменим. Держался на ногах и сыпал остротами до последнего. Этим и живет. И сказать ничего плохого о Симле я не могу. Однако лишнего ему лучше не знать. На всякий случай.

Нашего старого хозяина, мастера — цирюльника, мы отпустили, объяснив, как ему следует поступить дальше, чтоб у него из-за нас не случились неприятности с законом. Но вот что удивительно: казалось бы, старику самое время облегченно перевести дух, и как можно быстрее умчаться домой, к порядком разбухшему тайнику с золотишком, а он явно сожалеет, что не может пойти с нами дальше! Да и уходить не торопится, просит нас поостеречься, на рожон понапрасну не лезть… Вон, денежку, да еще серебряную, к лику Пресветлой Иштр положил… За своих он уже молился, знаю, сама видела. Неужто это за нас молит Пресветлую Богиню? А ведь, похоже, так оно и есть! Не ожидала…

Ждать возвращения Симле нам и верно, пришлось недолго. Не более получаса. В храме стали появляться чудно одетые люди, которые, постояв в краткой молитве перед ликом Пресветлой Иштр и положив в кружку для подаяний мелкую медную монетку, выходили вон. Ну, таких я и раньше видела. Бродячие артисты. Заезжали, бывало, и в наш поселок, представления давали. Много денег они у нас не собирали, но принимали их хорошо, так что артисты были рады как небольшим сборам, так и краткому отдыху, который они позволяли себе, задерживаясь по нескольку дней на постоялых дворах, хотя относились к ним в поселке, как к чудакам. Удачей считалось, если артисты заглядывали в поселок, когда у нас начиналось время свадеб. Веселее с ними праздники проходили, да и сами они, артисты бродячие, иными были, чем поселковые жители. Я-то, правду сказать, такие свадьбы почти не посещала, все некогда было. Если заглядывала, так только в самом начале веселья, и то лишь для того, чтоб поздравить молодых.

Однако я и в эти краткие посещения артистов примечала, они ж как из другого мира были. К жизни легче относились, всегда веселые, беззаботные… Но Пресветлую Иштр, тем не менее, чтили выше всех богов, и чуть ли не покровительницей своей считали. Не знаю отчего, но мне всегда их было немного жаль — ни кола, ни двора, вся жизнь в дороге… А сейчас думаю: может, так и надо жить? Впереди у них только дорога, свобода, ветер странствий, никаких обязательств ни перед кем, делают, что хотят… Пошла бы с ними, да вот только кому из нормальных людей в здравом уме нужен рядом с собой эрбат?

Когда же за нами зашел Симле и мы вместе с ним вышли из храма, то прямо с порога чуть не врезались в большую пеструю толпу гомонящих людей. Представления не имею, каким образом и за такое короткое время Симле умудрился призвать сюда такое количество собратьев по артистическому цеху. Я, если честно, не очень разбираюсь в том, кто из них каким мастерством владеет, но среди собравшихся узнала жонглеров, акробатов, музыкантов, клоунов… Артистов, толпившихся перед храмом, было не менее полусотни, но шума от них было на всю сотню, если не больше.

Наше появление встретили еще большим шумом. Всем троим сунули яркие маски, и на каждого натянули жуткого вида балахоны, резавшие глаз несусветными цветными узорами, и, после того затолкали нас чуть ли не в середину артистической толпы. В таком виде мы ничем не отличались от окружающих нас людей, тем более что часть артистов тоже носили маски.

Не успела я оглянуться, как оказалось, что возле Дана и Вена уже вертелось несколько раскрашенных девиц, а меня чуть ли не сгреб в охапку здоровый мужик в туго обтягивающих его мощное тело рубашке и штанах. Это что еще за панибратство такое? Я, кажется, не давала ни малейшего повода!.. Но мужик весело подмигнул мне — стой рядом, не отходи! и еще сильнее притиснул меня к себе. Не успела я рассердиться, или растеряться, как над толпой раздался голос Симле, который стоял на высоких ступеньках храма. А голос у него, оказывается, при желании может быть очень сильным!

— Господа артисты! Разрешите вам сообщить: в моих руках находится разрешение, написанное лично женихом дочери Правителя, да будет благословенно его имя во веки веков, принцем Домнионом Карстерием Диртере, с приглашением для нас дать представление на площади перед дворцом! Вот оно! — и Симле поднял над головой свиток. (А, так вот что писал Дан на плотном листе, пока ожидал возвращения ушедшего артиста!). Взрыв одобрительных криков, прозвучавших перед храмом, чуть не оглушил меня. Ну, ребята — артисты, и луженые же у вас глотки!

Тем временем Симле продолжал:

— Однако не спешите радоваться! Не все жаждут видеть нас на площади! Кое — кто из живущих здесь высокомерных остолопов считают наше искусство совершенно ненужным и не хотят видеть нас в своем городе! Нам только сегодня утром отказали в выступлениях на той же площади! Многие из нас уже сталкивались с подобным отношением к себе! Но неужели мы не сумеем пройти туда, где нас действительно ждут? Порадуем своим искусством жениха и невесту! И какое нам дело до недовольства некоторых аристократов? Мы — сами по себе! Итак, вперед, на площадь!

Грянула музыка, точнее, невероятная какофония из всех музыкальных инструментов, какие только были в руках присутствующих. Барабаны, трещотки, литавры забивали собой флейты и скрипки. Лаяли собачки, блеяла пара белых козочек, рычал сквозь намордник какой-то довольно грозный с виду зверь, галдел и кричали люди… Вся эта разномастная толпа потекла по улице, привлекая к себе всеобщее внимание. Над идущими то и дело взлетали в воздух яркие ленты и шарфы, то и дело в зрителей, выстроившихся вдоль дороги, их развеселой толпы летели бумажные конфетти и простенькие бумажные цветы. Танцевали гибкие девушки, вовлекая зрителей в веселье и в круг танцующих, причем получалось у них настолько красиво, что я только завистливо вздыхала про себя. Увы, но я танцевать совсем не умею, не ходила никогда на поселковые гуляния, и единственное, на что способна — только на месте неловко потоптаться.

Чуть позже из галдящей артистической толпы стали выскакивать акробаты, и крутили перед зрителями совершенно невероятные, на мой неискушенный взгляд, кульбиты. А уж когда у кого-то из вышедших вперед из идущей толпы артистов вылетела изо рта струя огня, то с восхищением ахнула даже я.

Дух безудержного веселья летал среди артистов, легко заражая собой и жителей столицы. Они подходили ближе, становились вдоль дороги и с любопытством наблюдали за шумной и веселой толпой беззаботных людей. Я поймала себя на том, что и сама беспричинно улыбаюсь, да еще и машу рукой зрителям. Мне в ухо что-то кричал сопровождающий меня здоровяк, но я с трудом улавливала слова — так громко рядом с нами ревела длинная труба, которую тащил темнокожий человек. Единственное, что я разобрала, так это то, что он — атлет, и очень рад знакомству. Я тоже в ответ помотала головой — взаимно, мол! Его последующие слова я и вовсе не разобрала…

Сильная мужская рука бесцеремонно дернула меня, подтаскивая поближе. Вен! Он что-то прокричал мне; слов от бесконечного боя барабана рядом с ним я опять не разобрала, но итак было понятно, что Вен просит меня не отходить от них далеко. Да, он прав: я слишком отвлеклась, глазея по сторонам… Но уж очень непривычная обстановка была вокруг меня, она завораживала, веселила и заставляла терять осторожность.

Распахивались окна в домах, стоящих вдоль дороги, из подворотен и дворов выходили горожане, и многие из них шли за веселой яркой толпой, которая росла с каждой минутой, становясь все больше и больше. Конечно, людям интересно: не каждый день увидишь даже в столице такую большую группу бродячих артистов, увидишь подобное веселье… Конечно, вскоре будет веселое представление. Почему бы ни посмотреть его, это представление, которое, судя по всему, сейчас будут устраивать неподалеку? Тем более что уже наступил вечер, рабочий день окончен, погода располагает, да и праздник в городе по случаю помолвки никто не отменял. Так что вперед, за развлечениями! То и дело зрители бросали артистам мелкие монетки, которые те ловили с поразительной ловкостью. Появившиеся стражники тоже глазели на нас с не меньшим удовольствием, чем простые зрители, и совсем не пытались нас остановить. Скорей всего, эти стражники ничего не знают о запрете артистам выступать на площади перед дворцом.

Всадники, встречающиеся на нашем пути, благоразумно убирались с дороги, а вот телеги или кареты, если их возницы не успевали вовремя съехать с нашего пути — тем приходилось останавливаться и ждать, пока не закончится обходящий людской поток. На ругань возниц или на недовольство сидящих в каретах никто не обращал внимания — эка невидаль, поругаются и забудут!

С шумом прошли рыночную площадь. Поневоле вспомнилось, как мы тут сидели дня два назад, ожидая того, кому бы можно было вручить письмо. Так, насколько мне помнится, Райса говорила, что там, за рыночной площадью, должна быть еще одна длинная улица — и мы окажемся на площади перед дворцом Правителя.

Десяток стражников, стоящих в самом начале этой длинной улицы, не задерживали прохожих, но останавливали заезжающие на эту же улицу кареты, и с извинениями отрывали дверцы карет, заглядывая внутрь, и лишь только после того давали разрешение на дальнейший проезд. Все просто, четко, без неожиданностей… Оттого приближение к ним огромной веселой толпы явилось для бедняг полной неожиданностью. Конечно, остановить такую массу людей этот десяток стражей (пусть даже к ним на подмогу подоспело еще с пяток охранников) были не состоянии. Больше того: танцующие перед толпой девушки были вовсе не против того, чтоб к ним присоединились и стражи. Несколько девушек закружились вокруг стражников под одобрительные крики толпы.

Растерявшиеся стражники даже не делали попыток остановить или задержать людей. Бесполезно. Что тут можно сделать? Да ничего! Сомнут и пойдут дальше! Если даже совершенно непонятным образом стражники сумеют не пропустить толпу дальше, то это ну никак не получится сделать без хорошей потасовки! Ага, только драки в центре столицы им еще не хватало! Еще неизвестно, к чему она, эта возможная драка, приведет! Начальство, во всяком случае, даст за подобное устроит хороший разгон по всем статьям!

Старший по званию в этом десятке, правда, попытался было вмешаться, остановить разноцветную толпу, но его быстро и с шутками оттеснили в сторону, и в тот же миг к нему подскочили две ярко одетые гадалки. Одна из них схватила его за руку, и стала что-то говорить стражнику на ухо, тыкая своим пальцем в его ладонь. Вторая также кричала нечто в другое ухо растерявшегося стража, махая перед его носом веером из карт, и бедный стражник никак не мог вырваться из их цепких рук. А толпа тем временем шествовало дальше по улице. Надо же, как легко нам удалось пройти первый пост охраны перед площадью дворца! Не ожидала, что это будет так просто!

Но радоваться я начала рано. В конце этой длинной улицы, перед самым входом на площадь, находился второй пост стражи, и число охранников там было куда больше, чем на том, который мы с такой легкостью только что прошли. К тому же, услышав приближающиеся крики и шум, ко второму посту подошли еще стражники, образовав плотную живую цепь. Хочется того, или нет, но толпе поневоле пришлось остановиться. Из-за шума и недовольных выкриков я не слышала, о чем говорят между собой стоящий впереди Симле и какой-то стражник в немалом чине. Видела лишь, как Симле потрясал перед носом стража разрешением, а тот лишь руками разводил: ничего, мол, не знаю, артистов на площадь пускать не велено! Однако сзади напирала толпа, раздавались сердитые крики людей, недовольных непредвиденной задержкой. Стражники, в свою очередь, оказались вовсе не такие добросердечные, как на предыдущем посту, и пропускать такое количество людей на площадь были не намерены. В воздухе стало витать раздражение и недовольство…Как бы до схватки не дошло! — поневоле подумалось мне.

Трудно сказать, чем бы все это закончилось, но тут к посту со стороны дворца подошло трое мужчин в военной форме Харнлонгра. Одного из них я сразу узнала — лейтенант Дейнрак, тот самый кряжистый человек, которому я на рыночной площади вручила одно из писем Дана. Он еще сравнивал мои глаза с каким-то озером, что вызвало заметное недовольство Вена… Один из подошедших взял в руки разрешение, написанное Даном, проглядел его, и, возвращая назад, что-то сказал, утвердительно кивнув головой. Разговор между подошедшими гвардейцами и стражниками продолжался еще несколько минут, после чего командир стражи досадливо махнул рукой — проходите, ничего поделать не могу, чтоб вас не пропустить! и сам после этого удалился, прихватив с собой разрешение.

Стражники расступились, и обрадованная толпа повалила на площадь. Мы же, помахав на прощание нашим спутникам — артистам, стали пробираться к соотечественникам Дана и Вена, тем более, что они и не думали ходить. Стояли, и будто кого ждали… Идущие на площадь артисты, правда, пытались нас удержать, приглашали с собой: девицы чуть ли не повисли у парней на шее, а сосед — атлет никак не хотел убирать сою руку с моих плеч… На это Вен лишь развел руками: извините, ребята, у нас свое выступление. Отдельное. Для несколько иного круга зрителей…

Горец — лейтенант узнал меня сразу. Вот уж никак не ожидала, что он признает меня даже в маске. Лейтенант встретился со мной глазами, и я заметила, как его губы расползаются в улыбке, но он сдержался. Как бы нехотя поманил нас пальцем к себе, сказал что-то стражникам на посту и, кивнув головой, повел нашу троицу за собой. Со стороны казалось, что гвардейцы позвали нескольких артистов к себе. Для приватного выступления.

Остальное было просто. Гвардейцы повели нас в красивую пристройку позади дворца и вплотную примыкающую к его высоким стенам. Там расположился отряд охранников из Харнлонгра, прибывший с посольством вместе с принцем. Пару раз нас пытались остановить для проверки, но, хвала Пресветлым Небесам, все обошлось.

Только войдя в пристройку, Вен сдернул с себя маску и балахон. Облегченно вздохнув, сказал сопровождающим нас мужчинам, которые радостно загалдели, увидев его:

— И все — таки мы добрались до места! Как же я рад снова видеть вас, парни! Знаете, как это ни странно звучит, соскучился! Впрочем, это как раз понятно: после моего столь долгого отсутствия даже ваши пропитые рожи не кажутся такими отвратительными!

Обрадовано зашумевшие было гвардейцы смолкли, когда и Дан скинул с себя маску. Лица офицеров сразу стали серьезными, и они, приложив правую руку к сердцу, почтительно склонили головы. Как изменился Дан за эти несколько мгновений! Теперь это был не прежний милый мальчишка, к которому я привыкла, а настоящий аристократ, жесткий и властный, хотя и очень молодой. Даже в том небрежном жесте, каким он отшвыривал в сторону свой нелепый балахон, чувствовалась отстраненная холодность и взлелеянная веками подлинная порода высокородного дворянина. Впрочем, долгих церемоний не последовало. Одного из начавших было говорить гвардейцев Дан оборвал на полуслове.

— Погодите! Я также искренне рад видеть здесь своих верных подданных! Именно в таких критических ситуациях узнаешь, кто тебе действительно верен! Но вначале позвольте представить вам нашу спутницу.

Однако стоило мне снять маску, как брови двоих из гвардейцев удивленно поползли вверх. Заметив это, Дан чуть усмехнулся.

— Нет, это не княгиня Айберте, как подумали некоторые из вас. Это ее кузина Лиана. Госпоже Лиане мы обязаны очень многим! Но об этом позже! Сейчас меня интересует, что происходит во дворце…

Меньше чем через четверть часа мы шли с Даном по перехода дворца. Он — впереди, а за ним чуть ли не вплотную следовал с десяток гвардейцев, и мы с Веном. Таиться больше не было нужды. Да и зачем? По дворцу шел наследный принц, почти что официальный жених дочери Правителя. Попадающиеся на нашем пути люди, а их было немало, отходили с нашего пути, отодвигались к стенами уважительно наклоняли головы. Во многих взглядах читалось удивление: некоторые знали, что сейчас принц должен находиться в зале для приемов… Более того6 только что принц был там, причем одет был вовсе не в ту одежду — сейчас на нем совершенно иная… И при чем тут эскорт из гвардейцев? Но главное: за ним вплотную следовал граф Эрмидоре, еще недавно объявляемый тем же принцем чуть ли не преступником! Непонятно…

Я же во все глаза смотрела на все, что происходило вокруг нас, да еще на окружающую обстановку — когда еще простолюдинке удастся увидеть дворец Правителя изнутри? Роскошное убранство и длинные коридоры — вот что осталось в памяти от постоянного мельтешения перед моими глазами. Особо рассматривать все то, что встречалось на нашем пути, было некогда — надо было поторапливаться! Прием уже начался, и до нас издали доносились звуки непривычной для меня, но очень красивой музыки.

Может, и прав был Дан, когда говорил, что мне не стоило идти сюда… Я себя здесь чувствую неуютно, да и мужчинами, сопровождающими Дана, я, наверное, воспринималась как посторонний предмет. Хотя, кто знает… Во всяком случае, бросать ребят одних в этот, очень сложный для них момент, ни в коем случае не стоило. Все же и я была причастна к тому переполоху, что произошел еще совсем недавно. Кто знает, как все повернется дальше?

Единственный, кто ко мне был известен из сопровождающих нас гвардейцев — все тот же лейтенант Дейнрак. Глядя на него поневоле вспомнишь предупреждение Вена. Я, признаюсь, была растеряна, когда на мои шутливые слова о том, что среди гвардейцев пока что отсутствует мой любимый капитан Сайвигилл, лейтенант очень серьезно ответил мне, что он догадывается о том, что мы с ним, с капитаном, раньше знакомы не были. Дескать, если б капитан меня увидел хоть раз в жизни, то уже никогда не смог бы забыть. Я не нашлась, что мне ему на это ответить…

Как оказалось, капитан Сайвигилл находится под домашним арестом. Его утром пригласили для разговора к принцу. Там же находился и начальник тайной службы нашей страны. Никто не знает, о чем именно шла речь, но после беседы капитану запретили покидать выделенную ему комнату во дворце, у дверей поставили часового, а рассерженный принц в разговоре с придворными назвал его предателем.

Впрочем, и у так называемого принца было не все гладко. Неизвестно отчего, но с того дня, когда обокрали старого герцога, Правитель всеми возможными способами уклонялся от встречи с женихом дочери, да и охраны во дворце заметно прибавилось. Тут уже речь идет не о трениях между двумя государствами, а о чем-то куда более серьезном. Придворные чуют приближающуюся бурю — на это у них нюх! Да и внезапное благоволение принца к недавним недругам и охлаждение к прежним друзьям… Непонятно! Были и еще кое — какие мелкие нестыковки… Оттого, возможно, капитану Сайвигиллу и удалось убедить друзей в подлинности истории, рассказанной ему Веном.

Широкая красивая лестница, ведущая чуть ли не прямо в огромный освещенный зал с распахнутыми дверями, покрытыми изящной позолоченной резьбой. Именно оттуда, из этого зала и доносилась музыка. Люди в красивой нарядной одежде, спускающиеся или понимающиеся по лестнице, почтительно склоняли перед Даном свои головы, и отходили с нашего пути, сопровождая нас недоуменно — растерянными взглядами.

Кто-то хорошо подумал все мелочи. Когда мы поднялись, то Дан на несколько мгновений остановился перед дверями, а вместе с ним остановились и мы. В этот момент раздался мелодичный звук колокола. Не сказать, что это был набат, но звучало достаточно громко (позже я узнала, что таким образом во дворце объявляется о появлении чрезвычайных сообщений, не требующих отлагательств).

Наше появление в зале было незабываемым. Прежде всего, пусть не сразу, но смолкла музыка, остановились танцующие, а вступивший в зал Дан в сопровождении гвардейцев только добавило растерянности среди присутствующих. Их можно понять: вот же он, принц Харнлонгра, стоит возле Правителя, улыбаясь, разговаривает с ним, — и вдруг в дверях, в сопровождении гвардейцев, появляется еще один принц! Секундное замешательство, а затем по огромному, роскошно убранному залу, прокатился, словно порыв ветра, небольшой шум, и тут же стих. Так же, как только что на лестнице, люди в зале убирались с нашего пути, только куда быстрее, и вторую половину зала мы преодолевали в пустоте, и в полной тишине. Кажется, все те, кто был в зале, боялись даже дышать. Конечно, когда им еще удастся такое увидеть?! Будет сегодня вечером о чем почесать языком тем же высокородным… Думается, в этом аристократы немногим отличаются от простолюдинов…

И справа, и слева меня стоящие толпой вдоль стен люди воспринимались как одно огромное цветное пятно. Дан в своей белой, переливающейся одежде приковывал к себе взгляды всех присутствующих в зале. Да, он был прав: для его появления по дворце Правителя нужно было нечто такое, что лишний раз чистым светом подчеркивало его молодость и правоту. Нет, отстраненно подумалось мне, все же я — молодец, красивая работа, не напрасно я так долго корпела над этой одеждой… О Высокое Небо, о чем я сейчас думаю?!

От волнения не смотрела по сторонам, а только вперед, туда, где на небольшом возвышении стояло несколько высоких кресел, и находилось с десяток человек, по всей видимости, членов семьи Правителя. Только подойдя поближе, Дан на несколько секунд склонил голову в уважительном поклоне. В полной тишине раздался сильный голос молодого принца с неповторимыми интонациями:

— Приветствую вас, Ваше Величество, как от своего имени, так и от имени моей страны, благословенного Харнлонгра. Разрешите представиться. Я — Домнион Карстерий Диртере, наследный и единственный законный наследник короны рода Диртере и великого Харнлонгра. Право, я понимаю удивление Вашего Величества при виде моего внезапного появления в вашем дворце, и тем более должен извиниться за свое опоздание длиной в несколько дней. Это мое опоздание выглядит особенно бестактно, если учитывать тот повод, по которому я должен был прибыть в вашу охраняемую всеми Светлыми Небесами страну. Увы, но по дороге меня задержали совершенно непредвиденные обстоятельства, которые, как я смею надеяться, будут приняты вами как достаточно оправдательный повод для…

Но я не слушала, что говорил Дан. Ничего не понимая, смотрела на сидящих передо мной людей. Вернее, но одного из них, на того, к которому и обращался Дан. На Правителя. Красивый мужчина с темными волосами, будто прихваченными инеем… Да нет же! Этого не может быть! Это же его на постоялом дворе пару дней назад я просила передать письмо… Если, конечно, это можно назвать просьбой! Я тогда посчитала его начальником егерской службы… А вдруг не он? Может, просто похож?.. Ну, конечно, это не может быть он — мало ли схожих людей на свете! Или все же он? Или… Не стоит себя обманывать — это он! Правитель…

Ощущения были сходны с теми, как если бы я с размаха налетела на каменную стену. Вот это я попалась! Мало не покажется… О, Пресветлые Небеса, как же я с ним вела себя там, на постоялом дворе!.. Ой, об этом лучше не вспоминать, а то сердце и так в пятках сидит! Вот уж чего никак не ожидала!.. Да как же это?.. А ребята мне почему ничего не сказали? Хотя обещали, между прочим! А у меня из головы вылетело снова спросить о том! Впрочем, нет, еще сегодня спрашивала Вена! А он, хмырь такой, вместо того, чтоб прямо сказать, в угадайку поиграть вздумал! Ну, — зло подумала я, — ну, погодите немного! Как только все закончится, я вам, поросятам высокородным, такое устрою!.. В общем, пока еще не знаю, что я с вами сделаю, но в одном можете быть уверены: просто так умолчание вам с рук не сойдет! Опять, наверное, в оправдание скажут нечто вроде того, что, мол, расстраивать тебя не хотели, подходящего момента ждали… Теперь они у меня дождутся! И плевать мне на то, кто они по рождению! Кое за что следует давать трепку, не глядя на титулы и звания…

Интересно, что теперь со мной будет? И не стоит понапрасну надеяться, что мне так просто спустят оскорбление царственной особы. Не помню точно, что там положено за подобные вещи согласно государственного указа? Плаха или рудники? Выбор невеселый… Впрочем, о том, что я отхвачу — о том и так скоро узнаю, и не думаю, что это знание доставит мне большую радость! Как бы не пришлось мне в самое ближайшее время удирать из дворца со всех ног, даже не глядя по сторонам! Но этим двоим лоботрясам все одно задам так, что долго помнить будут!

Глаза Правителя на секунду — другую задержались на мне… Снова смотрит на Дана, который продолжает свою речь, но что именно говорит принц — это проходит мимо моего сознания. А Правитель меня узнал, что угодно на это готова прозакладывать, но вида не подает! Ох, предложи мне сейчас кто провалиться сквозь землю, и вынырнуть где-либо в лесной глухомани, где еще не ступала нога человека, и где голодные звери сидят под каждым кустом — не секунды бы не колебалась с согласием! В глубине души теплилась глупая надежда: вдруг он не признал меня с новой прической? Зря, что ли, старый цирюльник чуть ли не час надо мной ножницами щелкал?! Да ладно, не стоит себя обманывать, все одно не поможет… Это — Правитель, и он меня узнал. Помоги мне, Пресветлая Иштр! Нет, не стоит просить о подобном Пресветлую Богиню: тут надо выкручиваться самой…

А лицо у Правителя спокойное, только одна бровь чуть приподнялась. Вот это выдержка! Непонятно откуда появляется человек, один в один сходный на лицо с женихом его дочери, объявляет себя наследным принцем соседней страны, а он спокоен! Или ждал чего-то подобного? А может не зря я тогда, на постоялом дворе, оставила ему письмо для передачи тайной страже? Значит, не только начальник тайной стражи, но и сам Правитель изучил это послание со всем вниманием?

Мои размышления и слова Дана прервал такой же голос, как у него, и говоривший с теми же интонациями, что мне были так хорошо знакомы:

— Браво! Неплохо! Вот уж действительно неожиданный розыгрыш! Ваше Величество, вы обещали мне сюрприз, и он вполне удался! Вам удалось меня неплохо позабавить!

Я до того увлеклась мыслями о своем промахе, что поначалу не обратила никакого внимания на остальных людей, стоящих подле Правителя. А среди них был и говоривший… Одно можно сказать наверняка: того, кто бросил эти слова, отличить от Дана совершенно невозможно! Язык не повернется даже назвать их братьями-близнецами! Это не просто сходство — это один и тот же человек! Даже малейшие оттенки иноземной речи в сильном голосе абсолютно одинаковые! И это жест: чуть передернуть плечами — в точности повторяет привычку Дана, которую он однажды в шутку назвал дурной, но от которой ему не хочется избавляться. И вот еще один знакомый жест — неосознанно поправляет выпавшую прядь волос безымянным пальцем левой руки… Чуть насмешливо — высокомерный взгляд, к которому я уже привыкла… И еще: он, говоривший, все же немного нервничает — чуть прищуривает левый глаз. Дан поступает точно так же, если старается сдерживаться… Нет, отличить их, разумеется, можно, но только по одежде и прическе, а так, поставь рядышком обоих — родная мать не скажет, то из двоих есть кто!

Поневоле мне подумалось: это сколько же сил потратили колдуны Нерга, создавая точную копию Дана! Правильно мне тогда сказали ребята: на это надо было убухать несчетное количество времени, усилий и средств! Нужно отдать должное: двойник получился отменный! Я имею в виду, внешне…

— Рад, что вам понравилось. Хотя лично мне происходящее не кажется столь забавным — холодно обронил титулованный красавец. Все, последняя капля надежды на то, что я ошиблась, безвозвратно растаяла в моем сердце! Его голос… Это он, тот, с кем я столкнулась на постоялом дворе… Правитель. Со всеми вытекающими последствиями. И, прежде всего, для меня…

— Простите, Ваше Величество, но этот человек, что находится рядом с вами, и выдает себя за принца, не имеет никакого отношения к правящему дому Харнлонгра — продолжал Дан, не обращая никакого внимания на двойника. — Это — выращенная и выдрессированная заговорщиками кукла, в тонности копирующая мою внешность и мои привычки… К сожалению, по дороге в ваш благословенный край выяснилось, что в моем окружении находятся предатели. Я не знаю, кто он, этот человек, который выдает себя за меня, но…

— Теперь уже и мне не смешно — бросил лже — Дан. — Актеришка из тебя скверный, не мешает дополнительно попрактиковаться! Да и розыгрыш глупый! А если это не розыгрыш… Неужели ты думаешь, что сумеешь обмануть хоть одного человека? Интересно, у кого из моих недругов хватило ума прислать сюда этого нелепого циркача? И уж от кого вовсе не ожидал подобной глупости, так это от своих верных гвардейцев! Послушно пойти за этим… паяцем! Интересно, что вам за это пообещали? Или, что вернее, всем вам умело рассказали какую-то страшную сказку, от которой вы развесили уши! Не лучше ли сразу прекратить этот фарс?

Ответить Дан не успел. Неизвестно откуда, прямо перед нами, объявился герцог Стиньеде. Прямо как чирей на пустом месте внезапно выскочил! Всплеснув руками, он воскликнул:

— Выше Величество, да вот же она, эта женщина, которая обокрала меня и похитила сокровища короны, едва не убив при этом как меня, так и моего адъютанта! Ваше Величество, следует немедленно заставить ее вернуть похищенное, и выяснить, кто подослал ее на это немыслимое, невероятное преступление! Какая гнусность! Мало того, что по вине этой женщины сорвалась помолвка наследника и принцессы, она еще имеет наглость в компании какого-то ряженого заявиться в ваш дворец и…

— Ваше Величество, должен сказать, что никакой кражи не было — Дан был невозмутим. — Я просто послал эту женщину забрать то, что принадлежит мне по праву рождения. Любой законник подтвердит, что возвращение себе украденного у него имущества, в частности, фамильных драгоценностей, короны и ожерелий, абсолютно законно и справедливо. Причем это подтверждается правилами и уложениями любой страны. Повторяю еще раз: я просто вернул свое, которое, кстати, было украдено у меня.

— Да как ты смеешь! — взмахнул было руками герцог Стиньеде. — Называть себя принцем и пытаться покуситься на государственные ценности!.. И по какому праву были украдены сокровища моей семьи? Они что, тоже принадлежат кому-то другому?

— По законам Харнлонгра глава государства имеет полное право на имущество любого из своих подданных, замахнувшихся на государственные устои имуществом предателя я могу обращаться, как сочту нужным!. - чуть приподнял бровь Дан. — Подобным образом у нас наказывают предателей и преступников. Об этом, герцог, вам должно прекрасно известно. Предательство — поднять руку на наследного принца! Ну, а с имуществом предателя я могу обращаться так, как сочту нужным! Эта женщина выполняла указания, так что в любом случае нарушения закона не было А воры — это как раз компания, которая позволила себе замахнуться на…

— Я все понял! — застонал герцог, схватившись за голову. — Это заговор против двух наших стран! Пытаются поссорить два соседних государства, доселе живущих между собой в мире и дружбе! О, Всеблагой, какое низкое коварство: мало того, что эти негодяи похитили сокровища короны, так еще вздумали провести нас, подсунув эту неуклюжую подделку под его Высочество! Ваше Величество! Я, как один из ближайших родственников принца, должен встать на его защиту! Но что позволили себе гвардейцы?! Молодые люди! — в голосе графа появились скорбные нотки заботливого папаши, распекающего нерадивых деток — молодые люди, вы же все не только принадлежите к лучшим семьям Харнлонгра, но и находитесь на службе у его Высочества! Как, как вы могли примкнуть к этому лжецу?! Возмутительно! Ах, молодость, ах, наивность!.. Я прошу вас, Выше Величество, немедленно арестовать заговорщиков! Прошу… нет, я требую этого не только от себя, но и от имени как правящей семьи, так и всего народа Харнлонгра! Мне же остается только молить Всеблагого о милости к этим заблудшим душам! Надеюсь, после всего нам удастся благополучно вернуть похищенное, и восстановить, наконец, наши…

— Замолчите, герцог! — ледяным тоном сказал, как отрезал, Дан. — Однако не думаю, что вам удастся еще долго носить этот титул. Как, впрочем, и голову. Ваше Величество, я понимаю всю абсурдность возникшей ситуации: внезапно выясняется, что на родине жениха вашей прекрасной дочери существуют некоторые весьма неприятные шероховатости, которые будущему правителю Харнлонгра следовало разгладить еще до приезда сюда. К своему стыду должен признать, что не проявил в свое время достаточно твердости, чтоб изолировать некоторых весьма дерзких особ вместе с их безумными мечтами о престоле! Согласен — это меня характеризует далеко не лучшим образом! Что ж, я получил жестокий урок! Именно неуемные амбиции нескольких беспринципных особ, в конечном итоге, и позволили кое-кому из присутствующих здесь пойти на государственное преступление! Более того: под моим видом в ваш дворец проник человек, не имеющий права даже взглянуть на вашу дочь, а мою невесту, не говоря уже о том, чтоб посметь предложить ей свою руку!

— Ваше Величество! — схватился за сердце герцог. — Как вы сами видите, перед вами во всей своей неприглядной красе находится государственный заговор! Ужас! И кого же я вижу еще перед собой? Граф Эрмидоре! Этот ужасный человек, нанесший страшную душеную травму моей бедной племяннице! О том ужасе, что он содеял над ней, несчастная девочка может рассказать куда подробнее, чем раньше, хотя сделать это ей будет безумно сложно! Трус, сбежавший после того, как пытался ее убить из-за того, что бедняжка отказала этому негодяю в его гнусных требованиях! Венциан, вам должно быть стыдно! Вы напугали бедного ребенка до того, что ей становится дурно только при одном упоминании вашего имени! Я понимаю, почему у этого наглеца хватило дерзости примкнуть к шайке государственных преступников! Граф, как вы могли пойти на такое?! Как сможет после всего… этого смотреть в глаза людям ваш бедный отец, а мой старый друг?! О, Всеблагой, в моей несчастной голове просто не укладывается подобное падение моральных и нравственных устоев у нынешней молодежи! И это потомок одной из древнейших фамилий! А…

— Ваше Величество! — не обращая никакого внимания на причитания герцога, снова заговорил Дан, — Мне требуется переговорить с вами. Я бесконечно уважаю присутствующее здесь блестящее общество, но существуют вещи, которые для начала следует знать лишь узкому кругу посвященных.

— Простите — это вмешивается уже лже — принц. Надо же: и этот особого беспокойства не проявляет! Стоит себе со спокойно — презрительной улыбкой, будто со стороны наблюдает за действием забавного представления. Не может он не понимать, чем ему грозит наше появление, но складывается такое впечатление, что все происходящее в зале, его только забавляет. — Мне кажется, пора заканчивать с этим бредом наяву. Увы, но мой бывший друг Венциан, будучи не в силах смириться со своим поражением, вовсю пытается взять реванш за свою отставку. Неизвестно, в какой забытой всеми глуши он сумел найти этого несчастного юношу, внешне похожего на меня, и с его помощью надеется вернуть себе прежнее место у трона. Как глупо! Венциан! — в глоссе говорившего прозвучала искренняя горечь, — Венциан, ты же знаешь меня, как никто другой! Я могу простить многое, но не подлость! Твой поступок по отношению к племяннице герцога невозможно оправдать! Я, во имя нашей многолетней дружбы, дал тебе возможность скрыться, но ты, судя по всему, не оценил моего поступка. Что ж, прости, но ты сам выбрал свою судьбу… Стража! Приказываю вам схватить этого человека! И заодно арестовать всех, кто примкнул к нему!

Долю секунды в зале висела тишина, затем вперед шагнули стражники, но замерли на месте, услышав властный голос Правителя:

— Стоять! Здесь, в этом зале, приказы отдаю только я, и никто иной! Это касается как моих подданных, так и вас, бесконечно уважаемые мной жители благословенного Харнлонгра. Должен признаться — я несколько озадачен. Насколько мне известно, несколько дней назад при дворе уже был торжественно представлен наследный принц Харнлонгра. И вдруг прибывает некто, и заявляет, что подлинным принцем является именно он. Интересная ситуация. Я бы даже сказал, выходящая за пределы дозволенного. Естественно, всему этому должно быть разумное объяснение. И я бы очень желал его услышать.

— Ваше Величество, понятно, что только один из нас может быть настоящим принцем Харнлонгра — заявил Дан. — Второй — самозванец. Думаю, это понятно любому. И я обвиняю человека, что стоит подле вас, как в незаконном присвоении не принадлежащего ему имени и титула, так и в участии в заговоре с целью свержения правящей династии Харнлонгра.

— Ваше Величество — снова вмешался в разговор герцог Стиньеде, — я прошу, нет, я умоляю вас изолировать этого неизвестно откуда взявшегося…

— Позвольте мне самому решать, как поступать при решении этого весьма непростого вопроса — обронил Правитель.

— Но, Ваше Величество, то, что происходит здесь — это вплотную касается и меня — снова заговорил лже — Дан. — Думаю, за эти несколько дней, что я провел рядом с вами, вы уже составили свое мнение обо мне, как о человеке, так и о законном наследнике короны Харнлонгра. Только поэтому я считаю себя вправе вмешаться и посоветовать…

— Благодарю — холодно обронил Правитель. — Я высоко ценю ваше мнение, но в данной, более чем невероятной ситуации, я сам намерен сделать вывод. Без посторонних советов и наставлений. Попрошу никого из присутствующих не обижаться, но внезапно возникшие обстоятельства настолько необычны, что при их разрешении я должен встать над всеми личными симпатиями и привязанностями. Тем более вы только что сами сказали, что этот вопрос касается как любого из нас, так и дальнейших отношений между нашими дружественными странами. Кроме того, речь идет и о моей дочери. Так что прежде, чем принять решение, я должен буду знать всю подноготную этой весьма странной истории, если ее можно так назвать.

— Но похищение сокровищ короны… — не успокаивался герцог Стиньеде.

— Прежде всего надо решить вопрос, на ком именно лежит ответственность за нынешнюю нелепую ситуацию, в которой все мы здесь оказались — отрезал Правитель. — Хотя я и не отрицаю обоснованности ваших требований.

— Я и моя семья требуем…

— В данном случае это слово неприемлемо. Хотя, если вы настаиваете, в этом вопросе я считаю возможным и нужным пойти вам навстречу. Насколько я понимаю, в похищении ценностей вы обвиняете эту женщину — и Правитель холодно посмотрел на меня. — Подойдите сюда.

Сделав несколько шагов вперед на подгибающихся ногах, я опустилась на колени перед Правителем, как это делают простолюдины. Что бы там не говорила о себе Эри — это ее дело, но я как была, так и остаюсь простой вышивальщицей из далекого поселка.

— Перед вами верная раба Вашего Величества…

— Я это уже заметил — с чуть заметным ехидством в голосе бросил мне Правитель — Хотя, должен заметить, ваша преданность короне проявляется несколько своеобразно. Встаньте. Ваше имя?

Я встала и посмотрела на Правителя. Непроницаемое лицо, холодный голос, но глаза… Он не сердился на меня. Наоборот, в его серо — голубых глазах было нечто, позволяющее мне думать, что лично для меня все складывается не так страшно. Фу — у, даже от сердца отлегло! Надеюсь, плаха с палачом несколько отодвинулись от меня. Хотя, конечно, совсем не пропали… Так, маячат в отдалении… Больше того: не знаю, каким именно образом, но я поняла, что Правитель ведет свою, непонятную мне игру, в которой я выступаю в роли одной из пешек, причем бьющих другие фигуры, рангом куда выше… Ой, а что это я молчу?..

— Лиана. Меня звать Лиана, Ваше Величество.

— Вы подтверждаете правдивость обвинений, выдвинутых против вас герцогом Стиньеде?

— И да, и нет.

— В данный момент меня не интересуют загадки и шарады. Мне нужен четкий ответ.

— Да, Ваше Величество, подтверждаю. Пропажа сокровищ из комнаты герцога — дело моих рук.

— Где они находятся сейчас?

— Всемилостивейше прошу меня простить, Ваше Величество, но на этот вопрос я не могу ответить. Это не моя тайна.

— Вот даже как? Интересный ответ от верноподданной. Вы что же, отказываетесь отвечать на мой вопрос?

— Умоляю Ваше Величество извинить меня… Думаю, принц Дан… то есть, я хотела сказать — принц Домнион сам правильно распорядится тем, что ему принадлежит по праву.

— Сейчас я решаю, что и кому принадлежит! Княгиня Айберте кем вам приходится?

— Она моя кузина.

— Интересно. Князь Айберте, вы подтверждаете, что эта женщина является близкой родственницей вашей второй жены?

— Ваше Величество, — раздался несколько резковатый мужской голос позади меня, — поверьте, я удивлен не меньше вас…

— Эти отговорки мне не интересны. Я не получил ответ на свой вопрос: эта женщина — она родственница вашей жены, или нет?

— Я, право, в затруднении…

— Да, князь, должен заметить, у вас в семье весьма доверительные отношения. Любой, посмотрев на вашу прекрасную супругу и на эту женщину, без затруднений скажет, что они находятся в определенной степени родства. Впрочем, если у вас имеются сомнения на этот счет, то в разрешении подобного вопроса помочь вам не составляет никакого труда. Тайная стража без затруднений сможет установить всех родственников вашей очаровательной жены вплоть до десятого колена, чтоб впредь в этом вопросе вы не путались. Иначе подобные казусы не исключены и в дальнейшем.

Что там лекарка Элсет говорила о так и не забытой обиде между князем и Правителем? Да здесь все куда хуже, чем обычная неприязнь! Тянет на полновесную ссору…

— Судя по всему, Ваше Величество пытается меня оскорбить? По какому праву? — ого, а князь еще пытается рычать на Правителя! — Извините, но мой род…

— Кстати, где ваша прекрасная супруга? — продолжал Правитель допрос князя, не обращая внимания на его слова. — Как мне помнится, она никогда не пропускала придворных приемов, всегда украшала их своим появлением. А сегодня вдруг отказалась осчастливить нас светом лучезарного присутствия! В чем дело?

— Моя жена себя неважно чувствует — скрипнул зубами у меня за спиной князь Айберте.

— Как не вовремя прихворнула бедная княгиня! — чуть саркастично развел руками Правитель. — Надеюсь, ее болезнь долго не продлится! Князь, да вы хитрец! Что ж вы утаили от нас, что у вас в семье имеется столь удивительно красивая родственница? Дорогой князь, я вам могу только позавидовать: признаю, что эта женщина, кузина княгини, внешне ничуть не уступает вашей прекрасной жене! И супруга ваша в этом проявила редкую скромность, ни словом не обмолвилась о существовании своей родственницы! Как это на нее не похоже…

— Погодите! — вмешался в их разговор герцог Стиньеде, умело гася разгорающийся пожар. — Я все же хотел бы, чтоб мне вернули то, что похитили. Кроме всего прочего, среди украденных ценностей находятся и украшения, принадлежащие…

— Ну что же, герцог, — продолжал Правитель, — думается, вам придется еще немного подождать возвращения ваших фамильных драгоценностей. Что касается ценностей короны, то после их обнаружения они будут возвращены законному владельцу.

— Но…

— Теперь то, что касается всего остального. Как вы все прекрасно понимаете, я должен принять весьма непростое решение. Не побоюсь сказать, что от этого решения будут зависеть судьбы наших стран. Барон Даннеже, будьте столь любезны, подойдите ко мне.

Пожилой, строго одетый мужчина подошел к Правителю. Так вот кому я рубашки посылала! Это про него ребята говорили, как о нем, как о страстном ревнителе традиций и устоев! Глядя на этот столп общества, я вспомнила служителя при храме в соседнем поселке. Тот был такой же худой, подтянутый, но немного более суровый, холодно — отстраненный от людской суеты. Его очень уважали, но особой любви не испытывали. Слишком был правильный. Не знаю, как это у него получалось, но рядом с таким человеком любой чувствовал свою ущербность и недостаток воспитания. Ну один в один как этот барон! Судя по его недовольно — кислому виду, все происходящее в этом зале вызывало у него заметное раздражение.

— Барон, вы хорошо известны во всех странах, как истинный знаток этикета, исторических хроник и свода уложений закона, а также как ревнитель древних традиций. Причем большей частью именно вследствие дотошного изучения вами законов и исторических прецедентов вы заслуженно считаетесь непревзойденным авторитетом в этой области. Ваша репутация честнейшего человека говорит сама за себя. Так что никто не станет оспаривать чье — либо решение, если вы подтвердите, что оно соответствует всем требованиям закона. Кроме того, речь идет о Правителе вашей страны, благословенного Харнлонгра, так что при решении этого вопроса следует быть особо деликатным. Поэтому решение, которое я сейчас приму, должно быть полностью подчинено законам и интересам обоих стран.

Барон согласно наклонил голову. Пока у него не было никаких возражений.

— Для начала скажите мне: были ли ранее, когда — либо в истории, отмечены случаи, подобные нашему? Тому, с чем мы столкнулись сегодня?

— В таком виде — нет. Однако сходные прецеденты в истории, разумеется, случались и ранее. Правда, в иных странах. Если Ваше Величество интересуется, какие конкретно прецеденты, и в каких именно странах, то я могу подготовить подробную записку на ваше имя с их полным перечислением и описанием, а также и с окончательно сделанными из каждой истории выводами и расследованиями.

— Благодарю. Это очень любезно с вашей стороны.

— Записка будет готова к завтрашнему утру.

— Прекрасно. Теперь поясните мне причины появления подобных инцидентов.

— Одна и та же. Борьба за трон.

— Кто стоял во главе заговоров? Или в их тени?

— Право, мне бы не хотелось говорить это вслух. Дело в том, что в этом зале присутствует посланник из Нерга.

— Прошу пояснить подробнее, что именно вы имеете в виду, говоря о присутствующем здесь посланнике Нерга.

— Дело в том, что каждый раз при расследовании историй, подобных нашей, в них в той или иной степени было отмечено присутствие колдунов Нерга.

— Должен заявить, что это заявление — прямое оскорбление моей страны — раздался откуда-то сбоку холодный, лишенный эмоций голос. — Великий Нерг необоснованно обвиняют во всех бедах, где бы и с кем бы они не происходили!

— Уважаемый мною посланник далекого Нерга, речь пока идет не о вашей стране. В данный момент мы просто пытаемся разобраться в весьма непонятной истории, произошедшей между двумя сопредельными странами. Вдобавок следует принять во внимание, что здесь самым тесным образом пересеклись интересы моей страны и наших соседей — благословенного Харнлонгра, — отчеканил Правитель. — Не стоит однозначно принимать все на свой счет.

— Ваши объяснения приняты — равнодушно обронил все тот же холодный голос.

— Итак, барон, — Правитель вернулся к прежнему вопросу, — итак, как разрешались конфликты, подобные нашему?

— Единого ответа на этот вопрос нет, так же как и не существовало единых решений. Главное, что объединяет все эти случаи, заключается в том, что последнее определяющее слово в столь щекотливом вопросе всегда возлагалось на главу той страны, где и произошел данный инцидент.

— Благодарю вас за разъяснение, барон Деннеже. Следовательно, разрешить этот вопрос должен я. Итак, объявляю свое решение: приказываю тайной службе разобраться с этим вопросом в течение недели, и о результатах доложить лично мне. Повторяю — в течение недели. Это предельный срок. На это время даю тайной службе неограниченные права и требую как от всех прочих служб, равно как и от любого из моих подданных, безоговорочного выполнения распоряжений, поступающих от главы тайной службы. В течение всего этого времени оба молодых человека, каждый из которых называет себя принцем Харнлонгра, следует безотлучно находиться в моем дворце. Кроме того, крайне желательно, чтоб никто из них не покидал отведенные ему покои. И я настаиваю, чтоб каждый из двоих молодых людей до минимума сократил свое общение с другими людьми.

— Вы хотите сказать, что собираетесь взять будущего короля Харнлогра под домашний арест? — вспыхнул лже — Дан. — Мне кажется, это чересчур! Ваше Величество, вы представляете последствия вашего решения? Они будут куда серьезней, чем обычные небольшие конфликты между соседними государствами. Я приехал к вам, в соседнее государство вовсе не для того, чтоб в результате нелепого обвинения моего бывшего… друга оказаться запертым под замок на виду у собственного двора!

— Надеюсь, — мягко сказал Правитель, — настоящий наследник поймет, что все мои действия предприняты прежде всего в его интересах. Гвардейцы Харнлонгра, что пришли этот зал вместе с только что прибывшим молодым человеком, а также граф Эрмидоре — все они также обязаны не покидать выделенные им комнаты, а тайная стража обязана проследить, чтоб между ними временно не было никакого общения. Барон Даннеже, как подобные меры соответствуют законам?

— Вполне соответствуют. Единственное, что еще требуется, так это получить согласие на подобные действия от каждого из э — э - э… кандидатов в принцы.

— Я не возражаю — это Дан.

— А я — категорически против! — чуть ли не зашипел лже — Дан. — Я не привык, чтоб сомневались в моих словах, и в моем статусе! Я — настоящий принц Харнлонгра, и любые сомнения в этом просто оскорбительны!

— Уважаемый барон, что на этот случай говорит закон? — снова Правитель обернулся к знатоку уложений.

— В таком случае, если после окончания следствия выяснится, что именно этот молодой человек является законным наследником, то он имеет право потребовать от вас сатисфакцию.

— Надеюсь, до этого не дойдет, и мирно разрешим все возникшие недоразумения! Да, и вот еще что: герцог Стиньеде, ваша помощь следствию может оказаться просто неоценимой. Вы слишком важный свидетель, так что попрошу и вас не покидать пределы дворца. Об этой же любезности прошу также и ваших родственников.

— Но… Все мои вещи находятся в доме князя Айберте, и я не привык к стеснениям!

— Все ваши вещи перевезут сюда, а затем, чтоб вы, или члены вашей семьи не испытывали ни малейших неудобств — за этим проследят.

— Ваше Величество дает мне понять, что это — арест? — в голосе милого герцога появился резковатый скрип металла о металл.

— Как раз наоборот. Я не могу вам ни указывать, ни приказывать, но вы, с вашим богатым жизненным опытом сумеете помочь нашей тайной службе в расследовании этой весьма запутанной истории, сможете направить следствие по нужному следу. То есть ваша неоценимая помощь может понадобиться в любую минуту, и оттого мне бы хотелось, чтоб вы постоянно были в курсе происходящего. Кстати, об этом же попрошу и представителя тайной службы Харнлонгра. Он, кажется, тоже находится в этом зале. Вы, думается, сумеете работать вместе с тайной службой нашей страны рука об руку.

— Ну, если так, тогда я, разумеется, согласен. Более того, приложу все силы для того, чтоб внести ясность в эту запутанную историю.

— Прекрасно.

— А я считаю, что надо принять более решительные меры — подал голос молодой рыхловатый мужчина с немного отечным лицом, стоящий позади трона Правителя. — Всю эту компанию, которая заявилось невесть откуда, надо отправить в подвалы стражи. И приставить к ним умелого инквизитора. А лучше — сразу нескольких. Костоломов в тайной страже хватает. И пусть дармоеды, которых в той страже набрано сверх всяких мыслимых и немыслимых пределов, поработают, оправдают свое немалое жалование. После хорошего допроса мы узнаем не только, кем они — эта пестрая компания, являются на самом деле, но и выясним, кто их послал, и что им пообещали за разыгрывание этого забавного спектакля на глазах не только наших дворов, но и иноземных послов.

— Дорогой брат, — с чуть заметным неприятным оттенком в голосе спросил Правитель, — вы считаете, что я не в состоянии решить данный вопрос самостоятельно?

— Я только высказал свое личное мнение. Но мне бы очень хотелось, чтоб к нему прислушались. На этом я готов настаивать.

— Я же, со своей стороны, бесспорно, высоко ценю ваше мнение, и обязательно приму его во внимание, если в том возникнет необходимость.

— Однако — стал повышать голос рыхловатый, — однако, мой совет остается прежним, и я настаиваю…

— Дорогой брат, я высоко ценю ваши советы, но в данный момент испытываю нужду лишь в советах человека, разбирающегося в подобных инцидентах — отрезал Правитель. — Итак, барон, ваше мнение о принятых мною решениях?

— В этих указаниях Вашего Величества относительно предлагаемых вами мер я не нахожу никаких нарушений законов и традиций. Мое единственное замечание относится ко всей нелепости данной ситуации. Более того, осмелюсь высказать свое мнение: вопиющей нелепости! Несмотря на уже существующие исторические прецеденты. Подобные инциденты отнюдь не идут на благо Харнлонгра.

— В данном мнении, барон, я вас полностью поддерживаю. Теперь насчет вас — и Правитель снова посмотрел на меня. — Обвинения против вас выдвинуты серьезные, но вы их и не отрицаете. Причины, побудившие вас пойти на нарушение закона, я сейчас не рассматриваю. Для этого в нашей стране существуют дознаватели. Возможно, ваши намерения изначально и не были преступными, но они привели к весьма неожиданным и непредсказуемым последствиям для трона и для страны. Из каких бы благих побуждений вы не исходили, однако власти закона в нашей стране никто не отменял. До окончания следствия вы задерживаетесь, и все это время будете содержаться под стражей.

— Но, Ваше Величество, за что? — чуть ли не в один голос ахнули Вен и Дан.

— Глупый вопрос, но я на него отвечу. Эта женщина задержана по обвинению в краже, а также по требованию герцога Стиньеде, против обоснованных требований которого мне нечего возразить — осадил их Правитель. — Что касается вас, молодые люди, то на данный момент вы не можете просить ни за кого. Даже за себя. Но если верно утверждение, что один из вас — настоящий принц Харнлонгра, и в действительности тот, за кого себя выдает, то подлинность ваших слов докажет следствие, и вы, разумеется, немедленно будете освобождены. Ваша же спутница, насколько я понял, моя подданная. Следовательно, в отношении нее я могу и должен поступать исходя из законов мой страны.

— Ваше Величество, — снова заговорил Дан, — эта женщина выполняла мою просьбу, точнее, мой приказ, и я вместе с ней и в раной степени несу ответственность за…

— У нее, надеюсь, имеется своя голова на плечах — отрезал Правитель. — Все, ничего больше об этом я слышать не желаю!

— А пропавшие ценности… — все не мог угомониться герцог Стиньеде.

— Отныне все вопросы о них — в тайную стражу!

Глава 12

Я еще раз, уже который по счету, с тоской оглядела унылые стены вокруг. Теперь хотя бы буду иметь представление о том, как выглядят застенки. Длинный широкий коридор, вдоль которого с двух сторон тянутся решетки, разгороженные между собой на узенькие клетушки. Каждая — три шага в ширину, пять — в длину. Не разгуляешься. Все на виду, от чужих глаз не спрятаться даже на мгновение. Оказывается, это очень тяжело, когда у тебя нет возможности хоть ненадолго побыть одной, без всевидящих глаз и стражников, и узников в соседних клетушках. Вообще-то эти клетушки гордо именуются камерами, но я по себя называю их по-деревенски — закутками.

Хорошо еще, что в этом застенке имеется разделение на мужскую и женскую половины. В основном здесь сидят мужчины, но небольшая часть закутков в конце длинного коридора отведена под женские камеры. Неприятно, конечно, да делать нечего. Все же сидеть с женщинами полегче, чем среди мужчин, хотя бабоньки косятся на меня с заметным недовольством: свалилась, дескать, сюда невесть зачем и откуда, краля такая!.. А я, в своей нарядной одежде, и верно — выделалась ярким пятном среди потрепанных жизнью уличных девиц, нищенок и наглых воровок, ожидающих отправки по этапу.

С мужской половины то и дело доносились крики. Там заключенные то и дело выясняют между собой отношения, а еще, от нечего делать, то и дело пытаются докричаться до женской половины. Скучно людям, пытаются развлечься хотя бы игривыми разговорами…

Но это далеко не самое неприятное. Здесь и угнетает, и давит все: и серые стены, и слабый свет, проливающийся сверху, через узенькие запыленные окна, и затхлый, спертый воздух, и окрики охранников, и многое другое, о чем не знаешь, находясь на воле. Жесткая деревянная лежанка, грубо сколоченная из плохо струганных досок, нахальные крысы, чуть ли не в открытую бегающие по коридорам… Ругань озлобленных узников, чьи-то крики и днем и ночью, безвкусные слипшиеся комки серого пшена, по недоразумению именуемого кашей, и которую надо было есть руками — ложки в застенке не положены…

Единственное, что было хорошим за эти дни — так это то, что я, наконец, смогла выспаться от души. Давно такого удовольствия не испытывала! Непривычно, когда тебе некуда бежать, незачем спешить, и можно лежать, сколько захочется. День это занятие мне нравилось, а на второй день надоело до одури. Не могу сидеть просто так, без дела. Тошно. И что хорошего люди находят в ничегонеделании? Сдуреешь от тоски…

Но главное, что выводит из себя — это беспросветное уныние, которое просто разлито в воздухе. Кажется, оно настолько ощутимо, что его можно даже потрогать рукой… Я здесь всего третий день, а мне уже тяжело до того, что готова начать выламывать железные прутья, лишь бы вырваться отсюда на свежий воздух, подальше из этого каменного мешка. Да, Марида была права — тюрьма для эрбатов смерти подобна. Таким, как я, здесь, запертым среди каменных стен, не выжить. Мне уже начинает не хватать воздуха, кажется, что стены вот — вот рухнут на меня, и придавят своими серыми обломками… Безумно хочется на свежий воздух, под бездонное небо, к пьянящему ощущению свободы… То и дело накатывает беспричинная злость, которую пока удается гасить… Главное сейчас — никому не показать, как мне плохо. Стражники ж не дураки, и те из них, что в возрасте, могли в прошлом видеть, как ведут себя эрбаты в тюрьме… Сопоставить внешние признаки не сложно… Если, конечно, это кому-то из них придет в голову.

Народу в закутках хватает. В основном в каждом сидит по одному человеку, но в тех, что размерами побольше находятся и по два, и по три бедолаги вместе. За прошедшие три дня в тех закутках, где сидят не по одному человеку, уже несколько раз вспыхивали шумные ссоры, часто заканчивающиеся драками, причем стражники не всегда вмешивались в эти шумные разборки заключенных. Чем они руководствовались при выборе — вмешиваться в очередную свару, или пустить дело на самотек, я пока что не поняла… А уж запахи здесь — бр — р. — р! Понимаю, отчего стражники такие злые! Посиди здесь, пусть просто охраняя, и, даже если ты каждый день можешь выходить отсюда — все одно взвоешь! Я уже на третий день сидения в этом подвале была готова кидаться на решетку, лишь бы убраться из этого каменного мешка как можно дальше! Одно дело, когда эти застенки в разговоре упоминаешь, и совсем другое, когда сама в них оказываешься. Разница, скажем так, весьма заметна…

Да, верно сказал Вен: стоит только прикоснуться к делам сильных мира сего — и ты прилипаешь, как муха к паутине. Впрочем, меня о том предупреждали, и не раз. Ладно, посижу здесь несколько дней. Будем считать, что у меня такой своеобразный отдых. Правда, я бы вполне обошлась и без него… Очень надеюсь, что ничего особо страшного со мной не случится.

Сидя на узкой лежанке, гадала: сумел Дан вручить своей невесте приготовленное для нее платье, или нет? То, что попытался — в этом у меня сомнений нет, а как это дело дальше пошло?.. Не исключаю, что Дану удалось осуществить задуманное. Я тогда не сумела понять, которая же из двоих хорошеньких русоволосых девушек, стоящих за троном Правителя, и есть нареченная Дана… Обе девчушки были славные, внешне очень милые. Одна, правда, совсем молоденькая… Наверное, его невестой должна была стать та, что постарше, с длинными косами, перевитыми жемчужными нитями. В любом случае, она мне понравилась. Очень привлекательная девушка, лицом немного похожа на отца… И улыбка у нее хорошая… Думаю, Дану невеста тоже пришлась по сердцу. Не знаю, как они характерами сойдутся, но внешне девушка мне глянулась. И смотреться парочка будет замечательно, и детишки у них должны быть красивые…

Тьфу ты! — усмехнулась я про себя, рассуждаю, как свекровь, оценивающая предполагаемую невестку! А интересно, как с моей несостоявшейся свекровью поживает молодая жена Вольгастра? Сладилось у них, или деточка уже слезы лить начинает? Второе куда ближе… О, Пресветлые Небеса, какая чушь мне в голову лезет?! Что, думать больше не о чем?

Еще раз с тоской поглядела вокруг себя. Невесело… Да-а, вляпалась я по самые уши, если не глубже! Как в то болото, в котором мы с Маридой еще не так давно ползали… Того и гляди, что болотная жижа с головой накроет, только пузыри пойдут по поверхности… Не знаю, как она, а я, без сомнений, доползалась до о-о-очень больших неприятностей на свою многострадальную шею! Впрочем, тут все куда сложней… Еще раз перебрала в голове то, что произошло тогда, после того, как меня вывели из зала… Нет, я все сделала правильно, в тот момент нельзя было поступить иначе!..

Я тогда выходила из зала под обстрелом любопытных глаз и в сопровождении двух стражников. Впрочем, Вен и Дан, да еще, пожалуй, лейтенант Дейнрак смотрели растерянно — видно, все же надеялись на более благоприятный исход для меня. Верите, или нет, но лично меня в тот момент арест особо не расстраивал. Ну, посижу, пока следствие идет, а потом, если Пресветлые Небеса позволят, вскоре выйду. Куда занимательней было другое: сколько же, оказывается, в этом зале охранников находилось! Как позже выяснилось, они едва ли не сплошной стеной позади гостей стояли! Можно не сомневаться, — отстраненно подумалось мне, кто-то во дворце, без сомнения, готовился к нашему приходу. Иначе с чего это столько стражи оказалось в зале для торжеств? Или в зале для приемов, как он там правильно называется? Да, в общем-то, как именно называется тот зал, мне без разницы. Куда интересней другое: откуда там внезапно, после нашего появления, внезапно объявилось столько стражи? Прятались они, что ли, в нем по углам, или, непонятно где, на всякий случай? Неужто нас ждали? Или кого другого? А сейчас прямо как тараканы, из всех щелей повылезали, охраннички! А все одно, чуть главное не проворонили, обормоты!

Впрочем, нечего их ругать, там вряд ли бы кто что неладное заметил! И я в том числе… Ведь как дело было? Я с охранниками как раз по лестнице спускаться стала, по той самой, по которой еще так недавно вместе с ребятами в зал поднималась. На ней и сейчас народу хватало: кто поднимался, кто вниз спускался, да еще и стражники навытяжку стояли по краям лестницы. Дорогу в тот раз нам освобождали, а сейчас только с ухмылками оглядывались. А то, как же, всем интересно знать, что же такое эта бабонька натворила, раз ее посреди праздника из зала под охраной выводят? Не просто же так…

Ну, вначале мне чужие смешки просто неприятны были, а потом и вовсе не до них стало. Внезапно у меня в душе опасность появилась. Да нет, неправильно так сказать. Она там не просто появилась, а будто в колокол кто ударил. В чем дело? Через секунду все поняла: это душа предка сигнал мне подает, а еще через миг я уже знала, в чем дело. Та — ак… Вот он, тот, о ком идет речь… Этот мужчина чуть посторонился, пропуская нас, успев, однако, окинуть всех при этом цепким взглядом. Ой, дела!.. Что делать-то? Скажи я охранникам, в чем дело, так они на мои слова внимания не обратят, в лучшем случае лишь ухмыльнутся: сдурела, мол, баба, плетет невесть что в надежде удрать под шумок! Да и некогда в объяснения пускаться… А время тем временем на мгновения идет… Подскажите, как поступить, Пресветлые Небеса! А, ладно, нашла о чем думать! На мне сейчас и без того грехов, да уголовных статей висит не меньше, чем по осени репейника на бродячей собаке! Одним больше… Все, дольше с решением тянуть нельзя! Главное — успеть!

Стражники не успели ничего понять, да они и не ожидали, что их подопечная, до того послушно шедшая между ними, внезапно метнется в сторону, прямо за спину невысокому темноволосому мужчине с густой бородой, в богатой иноземной одежде, поднимающемуся по лестнице в зал. Я уже привычным жестом для себя обхватила левой рукой его шею, оказавшуюся под окладистой бородой неожиданно сильной и мускулистой…

И тут выяснилось, что этот мужчина был вовсе не так прост. А может, и сам был настороже, нутром почуял опасность, и даже успел чуть ко мне развернуться. О, Пресветлые Небеса, да его просто так не возьмешь! Это не те разини, что напали на обоз, а куда более опасный враг. Ладно, это не такая сложная задача, я ведь могу и по-другому! Мы с ним ударили друг друга почти одновременно: я еще сильнее сжала левой рукой его шею, а правой рукой уперлась в кость над ухом, один рывок вверх — и раздался мерзкий хруст разломанных под черепом позвонков, а он, в свою очередь, поняв, что творится неладное, с немалой силой успел ударить меня куда-то в живот сложенными в клюв пальцами левой руки. Правда, я на долю секунды опередила его…

Пока он мешком оседал на пол, я успела изо всех сил нанести удар кулаком по его правой руке. Там что-то стеклянно хрустнуло, но я ударила еще раз, и уже у упавшего на пол мужчины изо всех сил наступила на всю ту же правую руку, давя нечто бесцветное, полупрозрачное, шевелящееся, похожее на полураздавленного червя, грязноватой струйкой вытекающее из-под широкого рукава иноземного одеяния…

Все произошло так быстро, что никто из охраняющих меня стражников не успел вмешаться в нашу молниеносную схватку. Когда же охранники, наконец, протерли глаза, кое-что сообразили и подскочили к нам, заламывая мне руки за спину, я уже и сама согнулась от острой боли, волной расходящейся по всему телу от той точки, в которую пришелся мгновенный удар пальцев мужчины. Онемело и перестало слушаться тело, руки-ноги безвольно повисли, словно они были сделаны из тряпок, сердце почти не билось, перед глазами будто закружил рой из мелких мух… Звуки доходили, как сквозь вату… Боль причиняло любое движение, а от резких движений охранников, выкручивающих мне руки, впору было закричать в полный голос. Может быть, я бы именно так и поступила, да хуже всего было то, что я не то, что крикнуть, я почти не могла даже дышать, не говоря о уж том, чтоб издать хоть один звук. Будто кто-то огромный с такой силой наступил мне на грудь и заодно так сдавил горло, что туда почти не попадало воздуха.

А еще через пару секунд на меня навалились еще несколько спешно подбежавших охранников, кто-то кричал, завизжали женщины… Возникающую панику перекрыл незнакомый властный голос, отдающий команды… Меня подхватили, и чуть ли не на руках то ли потащили, то ли поволокли куда-то, подальше от посторонних глаз. Хотя я самостоятельно не могла идти и судорожно пыталась вздохнуть, а все же сумела отметить частью бокового зрения, как набежавшие на лестницу охранники яростно давили копьями и острыми пиками нечто… Не напрасно я, выходит, пострадала.

Более — менее пришла в себя в какой-то полупустой комнате, и то оттого, что один из охранников довольно грубо потряс меня за плечо. Боль отступила совсем немного, но разогнуться я по-прежнему не могла, так же, впрочем, как все еще не могла нормально дышать. Так что послать грубияна туда, куда ему положено, я тоже было не в состоянии. Единственное, что рассмотрела сквозь мелькание мушек перед глазами, так это высокого худощавого мужчину, стоявшего напротив меня. Он о чем-то спросил меня, но я лишь потрясла головой — понимай, мужик, как хочешь то, что я хотела тебе сказать, и снова закрыла глаза. Отстань, не до тебя!

Через минуту снова пришлось открывать глаза. Около меня присела пожилая женщина, которая, расстегнув мою рубашку, осматривала меня, вернее, то место, куда меня ударил черноволосый мужчина. Затем она что-то сказала мужчине, но из их разговора я расслышала только одно слово — беркут. А потом вскрикнула уже я: это женщина умело нажала на какие-то точки около места удара, и после новой короткой вспышки боли онемение стало отступать, а еще чуть позже я уже смогла разогнуться и наконец-то перевести дух. Мошки перед глазами исчезли. Женщины уже не было, а мужчина сидел за столом, напротив меня. За отдельным столиком с кучей бумаг и горой заточенных перьев сидел писец.

— Ну как, полегчало?

— Как сказать… Более или менее… Во всяком случае, дышать я уже могу…

— Думаю, мне стоит представиться — заговорил мужчина. — Меня зовут Кеир, и я один из помощников главы тайной службы нашей страны. В данный момент являюсь дознавателем по вашему делу. Место, где вы находитесь — допросная. Предупреждаю: наша беседа записывается. Надеюсь, вы в состоянии отвечать на мои вопросы? Боль у вас должна ослабеть, так что не стоит уклоняться от разговора.

— Это смотря с какой стороны посмотреть — я все еще с трудом переводила дух. И пальцы, застегивающие рубашку, почти не слушались. — Как он меня… Все еще в себя придти не могу…

— Знаете, это меня тоже удивляет — пожал плечами дознаватель. — После такого удара вы должны были мгновенно умереть на месте, а вместо этого не только живы, но даже в состоянии разговаривать. Невероятно, но он промахнулся!

— Кто — он?

— Об этом позже. Давайте уточним насчет вас. Вас звать Лиана…

— Лия.

— Простите?

— Мне больше нравится, когда меня называют Лия.

— Хорошо. Пусть будет Лия. Вы родились в деревне…

— В поселке.

— Прошу прощения — в поселке Большой Двор. Ваши родители…

Интересно, а сколько ему лет, этому дознавателю? На первый взгляд не больше тридцати пяти, хотя и у него уже седина виски посеребрила. Милый, улыбчивый, располагающий к себе человек. Светло-русые волосы, голубые глаза, в речи чуть заметен северный говор. Значит, уроженец нашей страны, ведь северный окающий говор не спрятать, пробивается даже спустя годы. Внешне простой, довольно симпатичный мужчина, каких тысячи, спокойный голос, внимательный взгляд… Я его особо не слушала — дышать, да и шевелиться тоже все еще было очень тяжело.

— А ведь вы меня не слушаете. Что, все еще болит?.. Понимаю, но я должен задать вам несколько вопросов.

— Погодите несколько минут…

— Что ж… В любом случае, вам придется ответить на мои вопросы. Надеюсь, мне не стоит лишний раз просить вас рассказывать на допросе всю правду, без обмана? Догадываюсь, что вы себя сейчас неважно чувствуете, но дело не терпит! Не буду делать долгих вступлений. Как вы, думаю, уже поняли, я один из дознавателей, которые расследуют это дело. Надеюсь на вашу полную откровенность. Меня интересует все, что вы знаете по этому делу.

— В каком смысле — все? Тут, знаете, много чего можно сказать…

— Не надо пустых разговоров — покачал головой Кеир. — Давайте пожалеем наше время. Впрочем, я ничего не буду иметь против ваших длинных, обстоятельных ответов. Хотя кое в чем вы правы. Построим нашу беседу так: я буду задавать вопросы, на которые надеюсь получить правдивые ответы. И как можно более подробные. Итак, начнем: расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с графом Эрмидоре и человеком, называющим себя принцем Харнлонгра?

— Почему это — называющим себя принцем? Он и есть Домнион Карстерий Динтере — настоящий наследный принц Харнлонгра.

— Мне нужны доказательства и подробности.

— Это долгая история.

— Ничего. Я не тороплюсь, вы, думается, тоже. Время у нас есть, и мне нравится слушать красивых женщин, особенно если они рассказывают то, что меня в данный момент интересует.

Вздохнув, я начала рассказывать с того момента, как в нашем поселке остановился караван рабов. Тут скрывать особо нечего, тем более что о чем можно говорить, а о чем — нет, о том мы с ребятами договорились заранее. Дознаватель слушал внимательно, с доброй, все понимающей улыбкой на лице. Да, человеку с такой располагающей внешностью и ясными глазами хочется рассказать все, вывернуться наизнанку в надежде на понимание и сочувствие. Но, как оказалось, внешность обманчива. Вроде, и вопросов много не задавал — так, разговор подправлял в нужную сторону, а получилось так, что в итоге я выложила ему многое. Не все, конечно, кое — что утаила, а главное скрывать не стала. Рассказывала долго, более двух часов, и как мне показалось, умело обошла в разговоре самые неприятнее моменты. Писец тем временем прилежно скрипел пером.

Я и не заметила, как в комнате появился еще один человек. Ни звука открываемой двери, ни чужих шагов я не слышала. И дознаватель никак не показал, что кроме нас в комнате еще кто-то объявился. Просто оглянулась ненароком, а рядом с писцом сидит мужчина. Обычный человек средних лет, невысокий, невзрачный, с редкими светлыми волосами. И такое впечатление, будто он смотрит не на тебя, а неизвестно куда. Может, на стену напротив, а может и сквозь нее. Чуть позже и вовсе глаза прикрыл. Уснул он там, что-ли? Нашел место… Мимо такого человека взгляд проскользнет, и в памяти ничего не отложится. Тоже из тайной стражи, не иначе. Этот неприметный тип за весь допрос не издал ни звука. А дознаватель тем временем выслушал меня, похмыкал, чуть недоверчиво улыбнулся, но ничего не сказал. Поверил услышанному, или нет — не знаю. Вызвал охрану, что за стенкой стояла, да и отправил сюда. Вот и сижу теперь здесь, то ли в подвале, то ли в тюрьме, и никто обо мне не вспоминает третий день. Может, забыли о моем существовании?!

Здесь тоже… Смешно вспомнить! Как оказалась я в этом застенке, так сразу к себе всеобщее внимание привлекла. Скучно им всем здесь, как охране, так и заключенным, вот и развлекаются те и другие так, как могут. Как видно, в сопровождающих меня бумагах было отмечено, что отправлена я сюда по подозрению в убийстве и за участие в государственном заговоре. Никто вначале в это особо не поверил — дескать, напутали что-то в документах, или еще накладка какая вышла. И, тем не менее — новое лицо объявилось, хоть какое-то небольшое разнообразие в медленно текущей жизни застенка. Да и не так много женщин здесь сидит, а те, что имеются в закутках — они почти все старше меня, да и выглядят похуже… Так я и оказалась в центре внимания.

Остаток вечера первого дня и всю ночь меня донимали криками и вопросами: за что именно я кавалера пришибла? Общее мнение было: с другой девкой застала, вот под горячую руку и разошлась ненароком, сил не рассчитала, пришибла неверного ухажера, вразумляя его уму — разуму. Дескать, за озверевшими бабами такое водится, что от злости себя не помнят! Ох, и наслушалась я сальных шуточек на свой счет! Богатое у людей воображение, да еще от скуки и излишков свободного времени напридумывали невесть что, причем с такими подробностями, что я не знала, что мне следует делать — смеяться до слез, или ругаться напропалую! Всю ночь криками да шумом спать не давали. И отношение ко мне у всех разное было, но в целом относились неплохо, все поддразнивали да подкалывали, но не скажу, чтоб уж очень зло. А наутро один из охранников, из тех, кто понаглей да с большим самомнением, сунулся ко мне в закуток, будто с проверкой, и при этом свои лапы распускать вздумал! Ага, как же, размечтался! Судя по его без меры наглой роже, нахал посчитал, что о таком соколе, как он, я всю свою жизнь грезила! Пришлось коротко, но доходчиво разъяснить ему столь досадное заблуждение. Быстро и с воплем вылетел от меня, обозленный до крайности и с вывернутой из сустава рукой под дружное и одобрительное ржание заключенных — им же все видно было.

В тот же день, не знаю откуда, до застенка донеслась весть о том, что это именно я свернула шею тому бородатому человеку. Про впечатление, которое произвело это известие на заключенных, лучше не говорить! В общем, вначале все просто посмеялись, затем не поверили, а когда уже и охранники подтвердили всем эту новость — тут отношение ко мне полностью изменилось. На меня косились со смесью недоверия, страха и удивления. Наверное, завали я на виду у всего застенка двухметрового медведя обеденной вилкой — и то так сильно никто бы не удивился. Почему? Чуть позже народ из соседних закутков просветил.

Оказывается, этого мужика многие хорошо знали. Знали и боялись. Не приведи того Всеблагой, чтоб он, этот мужик, хоть кого-то своим врагом посчитал, или вдруг решил, что некто его страже сдать захотел!.. Тот мужик даже мелкие обиды запоминал на всю жизнь, и при случае мог припомнить. И кличка у него была соответствующая — Клещ. Наемный убийца высочайшей квалификации, да не из тех бандитов, что кистенем орудуют на темных дорогах, а тот, который умудрился возвести в ранг подлинного искусства свое умение убивать. Впрочем, кистенем он тоже умело пользовался… Как, считай, и всем тем оружием, которое только было изобретено людьми. Хотя частенько никакое оружие ему не требовалось — легко убивал одним умелым ударом рук, натренированных до совершенства.

Его уже добрый десяток лет, если не больше, усиленно искали стражники, как минимум, в десяти-пятнадцати странах, причем общая сумма награды за его голову просто зашкаливала за все разумные пределы. Достаточно сказать, что только в нашей стране за его поимку (причем, неважно, живым он при этом окажется, или мертвым), давали сто империалов! Это ж пять тысяч золотых монет, целое состояние, причем не из малых! На такие деньги можно всю жизнь прожить спокойно, без забот, ни в чем себе не оказывая. Неудивительно, что ради таких деньжищ желающие рискнуть находились всегда! Конечно, бывали среди них и самоуверенные растяпы, куда больше полагающиеся на удачу или счастливый случай, чем на свое боевое мастерство, но, в основном, охотниками были такие же прожженные лиходеи, как и он сам. Все эти ловцы удачи, охотники за Клещом, закончили одинаково, на кладбище.

В последний раз, с полгода назад, в нашей стране Клеща обложили в каком-то заброшенном доме на окраине Стольграда два десятка стражников, но он прошел сквозь них, как нож сквозь масло, оставив после себя пятнадцать трупов. Если он брал заказ на чье-то устранение, то того человека можно было заранее считать мертвым. Ну, и пожелания заказчика выполнял неукоснительно: надо — на виду у целой толпы человека в назидание другим распотрошит, а надо — так устроит, что никому и в голову не придет, что кто-то не своей смертью помер… Мало ли, дескать, отчего люди умирают, на все воля Небес! Причем, как бы жертва от него не пряталась, какую бы охрану не нанимала — все без толку… Вот оттого-то мужик и получил свою кличку — Клещ, что уж если вцепится, то, увы…

Естественно, что и плату за свои услуги просил соответствующую. Такую, что не каждому толстосуму была по карману. Правда, время от времени находились и такие идиоты, что пытались или не заплатить ему за выполнение заказа (дескать, не наглей, и одного аванса с тебя за глаза хватит, и без того за уже полученные денежки должен спасибо сказать да в ноги с благодарностью поклониться — ведь много вас, таких отморозков, по дорогам в поисках заработка бродит!), или же, в свою очередь, сами старались убрать исполнителя (кому на будущее нужны живые свидетели их неблаговидных поступков?). Ну, такие действия всегда заканчивались одинаково: в тех прописных истинах, что жадность и необязательность являются для некоторых смертельными грехами, заказчики убеждались на своей шкуре. Жаль только, что передать это знание они уже никому не могли. В связи с более чем неожиданной отправкой прощелыги — заказчика для вечного отдыха на погост, или в фамильную усыпальницу…

Много чего еще знали и порассказывали мне соседи. Чувствовалось, что говорить об этом они могли долгонько. Меня больше всего в их нескончаемых рассказах про ловкого убийцу заинтересовала одна деталь. То, что нередко он, этот Клещ, расправлялся со своими жертвами без оружия, одними руками. Если можно так выразиться — умелый был, мерзавец! Одним из его любимейших приемов был так называемый "удар беркута". По-особому сложенными пальцами он наносил моментальный удар в одну из нескольких особых точек на теле человека — и все, мгновенный паралич, остановка сердца или же смерть от удушья. Недаром дознаватель с той пожилой женщиной говорили о каком-то беркуте… Жаль, не до их разговоров мне было в тот момент! Интересно, а почему тогда я выжила?

Не ожидала, но и здесь предок мне пояснил: Клещ был правша, но правой рукой в тот момент действовать не мог. Беречь ему следовало свою правую руку, осторожно с ней обращаться — именно к ней была привязана та стеклянная трубка… К тому же нападения от меня он никак не ожидал, и оттого-то я успела его опередить на мгновение. Именно по этим причинам ответный удар ему пришлось наносить левой рукой; он у Клеща получился смазанным, да и бил он далеко не в полную силу — боялся сильным резким движением повредить тонкую стеклянную трубку, прикрепленную ремнями к правой руке, и спрятанную в широком рукаве иноземного одеяния… Повезло мне, в общем.

"Нет, — подсказал мне голос, — в корне неправильное мнение! Ты даже отдаленно не представляешь, как тебе повезло!". Наверное, предок прав. Если этот удар у него получился вскользь, то, что тогда говорить о том, каково бы мне пришлось, если б Клещ бил в полную силу! Третий день пошел, а у меня все еще довольно ощутимо ноет место удара, и нет — нет, да дыхание перехватывает…

А позже мне рассказали о том, что же такое произошло на лестнице, кое-что из того, чего я уже не видела. И рассказал, не поверите, старший из охранников. Этот пожилой мужчина сам пришел ко мне, не побоялся. Я так поняла, что его сын был одним из тех, кто охранял трон Правителя, и если бы я не опознала на лестнице Клеща, то неизвестно, что было бы с его парнем. Скорей всего, сын был бы мертв… Почему? Охранник пояснил…

Клещ, как творческая личность, каждое убийство обставлял по желанию заказчика. Так же должно было произойти и в этот раз. Именно для того стеклодувы изготовили ему специальную трубку, при помощи ремней крепящуюся к руке, наглухо запаянную с одного конца, и открывающуюся с другого. Именно в эту стеклянную трубку, наполненную темной болотной водой и было посажено то создание, при помощи которого Клещ хотел расправиться с тем, за смерть которого ему щедро заплатили. Имени предполагаемой жертвы не называли, но всем понятно было, что речь шла о Правителе…

Оказывается, где-то очень далеко, чуть ли не в самом сердце жаркого Юга, в немыслимо громадной природной ложбине лежит страна с труднопроизносимым названием. Я, кстати, так и не сумела вслед за охранником правильно выговорить это сложное слово, как ни старалась. По сути, вся страна — это одно громадное болото без конца и края, сплошь поросшее невероятным количеством причудливых водных растений и населенное великим множеством хищных тварей, многие из которых обитают только в этих мрачных, скрытых от постороннего взора местах. Эта страна — ложбина, мрачное болото, почти постоянно покрыта довольно плотным облаком влажного тумана, а воздух в ней пропитан запахами тяжелых болотных испарений и гниющих растений. Кое-где среди стоялой воды находятся острова суши, где в тростниковых хижинах и проживают немногочисленные жители этих сырых мест, люди с серовато-черной кожей и диким нравом. Невысокие, неразговорчивые, выросшие в своем замкнутом туманном мирке, они очень не любят людей, приходящих к ним из иного, чужого им мира, мира яркого солнца и голубого неба.

Именно там, в черной болотной воде великой ложбины и произрастает знаменитый серый лотос, неприметное с виду растение, из ползущих корневищ которого местные жители изготавливают почти невесомый порошок. Именно он, этот невзрачный на вид порошок и есть известный на весь мир наркотик — серый лотос, годный как для лечения многих тяжелых болезней, так и для погибели того, кто имеет неосторожность привыкнуть к его сладковато — пьянящему воздействию.

Легкий порошок, по внешнему виду больше похожий на пепел, да чудные болотные твари — вот то единственное, чем с приезжими торгуют жители страны болот. Даже бесшабашные искатели приключений стараются держаться как можно дальше от этих мрачных мест. Мало того, что смуглокожих людей, обитающих среди тумана и вечной сырости, при всем желании не назовешь приветливыми хозяевами, любящими незваных гостей, так вдобавок для приезжих опасно даже приближение к этим самым болотам. Многих косил насмерть уже только один ядовитый болотный воздух. А из десятков отчаянных сорвиголов, решивших сунуться в эти дикие места в поисках невесть каких сокровищ, редких животных, или же просто пытающихся разжиться порошком серого лотоса, назад возвращались считанные единицы, да и у тех, кроме покрытого язвами тела оказывались до предела расшатаны нервы и в корне подорвано здоровье.

Однако торговля между людьми мрачной болотистой страны и приезжающими к ним торговцами никогда не прекращается. Одним из тех необычных тварей, что приезжие купцы покупают у местных жителей, является существо, называемое кръярр. Так, во всяком случае, звучит его название на языке болотных людей, что означает "несущий смерть". Странное, непонятное создание — то ли червяк, то ли гусеница, но, в отличие от них, обладающее крохотным разумом. В длину взрослый кръярр не превышает локтя, и что его отличает от прочих животных — это невероятная ядовитость. Даже охотится кръярр очень необычным способом: он как бы плюет в своих жертв крохотными капельками страшнейшего по своей силе яда. Кръярр довольно быстр, подвижен; бесцветный внешне, он еще и полупрозрачен от наполняющего его яда, и оттого почти незаметен человеческому глазу. И он смертельно опасен для любого живого существа. Одно только легкое прикосновение редких шерстинок кръярра к коже человека вызывает сильное отравление организма. Мельчайшие капельки яда, оказавшиеся на одежде человека или шкуре животного, прожигают ее насквозь, а уж попадание этого яда на тело вызывает мгновенную смерть. Более того: даже к телу человека, погибшего от яда кръярра, лучше какое-то время не прикасаться руками — даже таким образом можно серьезно отравиться…

Великое счастье людей, что, прежде всего, яд этого существа на воздухе вскоре начинает разлагаться, и уже через несколько часов он становится не опасней болотной воды. Кстати, именно таким образом охотятся обитатели великой ложбины: перед каждой охотой, или случае опасности, они смазывают свои стрелы и копья ядом кръярра. У каждого из них дома, в их тростниковой хижине, в особом глиняном кувшине живут эти страшные существа, так что, если можно так выразиться, необходимый запас свежего яда всегда под рукой. А любое животное, убитое при помощи яда кръярра, на следующий день безбоязненно можно пускать в пищу — к тому времени там уже нет и следов яда — за сутки он полностью разлагается. И еще одна немаловажная вещь: кръярр — как это ни странно звучит, существо очень капризное, и не может жить нигде, кроме как в тяжелом сыром воздухе и черной воде этих мрачных болот, наполненной гниющими остатками великого множества местных растений. Ему не подходит никакая другая вода кроме той, в которой он вырос, причем будь она хоть немного холодней той теплой воды, к которой он привык, кръярр погибает, чуть ли не глазах превращаясь после своей смерти в липкое растекающееся пятно… Впрочем, в более теплой воде он тоже долго не протянет. Ловить подобных существ могут только местные жители, за века отработавшие навыки безопасной охоты на этих смертельных созданий.

И что интересно: всегда находятся люди, желающие купить это наполненное смертью существо. Торговцам пойманных кръярров продают уже помещенными в высокие глиняные кувшины, заполненные темной болотной водой. И, важная деталь — с маленькими дырками в запечатанных горлышках, чтоб через них обеспечивать доступ воздуха и добавлять в кувшины всю ту же болотную воду, которую покупатели также должны везти с собой. А ведь их, этих существ, во время очень долгого путешествия от родных болот до заказчика надо через эти самые небольшие дырочки в кувшине еще и кормить, поддерживать в этих кувшинах нужное для жизни кръярров тепло, и в то же время не допускать ни перегрева кувшина, ни его охлаждения, и делать еще множество вещей, необходимых для поддержания жизни болотного существа… То есть, за кръярром все время путешествия нужен непрестанны уход. Для этого существуют особые слуги, набираемые из тех же жителей болот. Именно они, умеющие обходиться с подобными созданиями, и следят за тем, чтоб кръярры не погибли во время пути до заказчика. А тот путь часто длится не по одному месяцу.

Понятно, что подобные смертельно опасные существа запрещены к ввозу почти во всех странах. Более того, если узнают, что некто заказал торговцам доставить ему кръярра, и это будет доказано, то тому человеку в самом лучшем случае придется уплатить огромный штраф, а в худшем расстаться со всем своим состоянием. Да и стражники не дремлют. На любых пограничных постах, заметив среди ввозимых товаров большие глиняные кувшины с длинным узким горлышком, они заставляют либо надолго ставить эти кувшины в холодную воду, если она найдется поблизости, либо, без всяких на то объяснений, могут запретить ввоз этих кувшинов в свою страну, если только торговцы не докажут, что в этих кувшинах нет ничего запрещенного. А уж если рядом с такими кувшинами будут находиться невысокие смуглые люди, которые даже в жаркую погоду кутаются в теплую одежду, то можно со спокойной совестью вызывать магов и тюремных стражников. Кто-то из любителей математики подсчитал, что из сотни кръярров, приобретенных у болотных жителей, до заказчика доходит в самом лучшем случае пяток-десяток, не больнее, но куда чаще случается такое, что в живых не остается ни одного… В любом случае, доставка одного живого кръярра заказчику обходится в такую сумму золотом, которую сложно даже выговорить…

Вопрос: для чего человеку нужно столь страшнее существо? Увы, не для доброго дела… Кръярр, вытащенный из темной и теплой воды, без которой он не может жить, и, оказавшись слишком сухом и холодном воздухе нашего мира, не протянет в нем и получаса, но за это время успеет натворить немало страшных дел. И без того смертельно ядовитый, за оставшееся ему небольшое время до смерти он наливается совсем уж немыслимым ядом, в бешенстве и удушье стремительно бросаясь на все, что только видит. И можно только пожалеть того, на кого попадут хоть крохотные, невидимые глазу капельки яда, беспрерывно разбрызгиваемого кръярром во все стороны во время его предсмертной агонии. В то же время он двигается и выпускает свой яд совершенно беззвучно, и при том становится совершенно прозрачным, невидимым глазу, приобретая немыслимую быстроту движении, почти не улавливаемую человеческим глазом… В такой момент обнаружить кръярра и убить его практически невозможно…

Это, как мне сказали, очень старый способ убийства, причем очень надежный, проверенный веками… Умело запусти кръярра в помещение, где находится человек, которого надо убрать, и почти наверняка тот погибнет. Правда, вместе с тем человеком могут погибнуть еще очень многие люди, оказавшиеся рядом, но часто именно это и требуется заказчику. Потом выжди определенное время, пока яд не разложится, убери растекшееся пятно от умершего кръярра, придай небольшую достоверность погибшим — и можно вызывать стражников, или свидетелей, проклиная внезапно напавших жестоких бандитов, разбойников или кого еще пострашней… А что, многие семьи обогащались или гибли таким образом! Правда, следует признать, что это все же очень опасный и дорогостоящий способ убийства, требующий от исполнителя как высокого мастерства, так и немалой ловкости в обращении с подобными созданиями, но и результат обычно оправдывает как ожидания заказчика, так и понесенные им затраты.

Насколько я поняла, выпусти Клещ такое существо неподалеку от трона Правителя, особенно на празднике, когда там находились почти все члены правящей семьи, то неизвестно, кто бы из них сумел выжить. Во всяком случае, смена династии была бы почти наверняка обеспечена… Да и в панике, возникшее сразу после обнаружения кръярра, можно было таких дел понаделать!..

Тот старший охранник, что поведал мне о том, благодарил меня по той простой причине, что его сын, совсем молодой парнишка, на том празднике стоял в охране неподалеку от трона Правителя. Старший охранник догадывался, что было бы с его сыном, выпусти Клещ кръярра… Теперь я понимаю, отчего стражники на лестнице в ужасе давили это существо копьями, не приближаясь к нему… Правда, как мне сказал все тот же охранник, "… двоим из них не повезло, достал их червяк. Ну, да они хоть в момент померли, не мучаясь…". Бедные парни, искренне сочувствую как им, так и всей их родне…

Тем не менее, если можно так выразиться, дело обошлось малой кровью. Как выяснилось позже, по невероятному стечению обстоятельств обломком стекла от разбившейся трубки кръярру отсекло голову… Невероятное везение, которое помогло избежать множества жертв. Что ж, Пресветлые Небеса и здесь не оставили нас своей милостью.

А Клещ был отчаянный мужик! Взяться за такое дело!.. Хотя, как говорят, этот наемный убийца за свои дела давно заслуживал смерти, причем великое множество раз, но все же жаль, когда такой безудержно храбрый человек пустил свой необычный талант на грязные дела…

Что ж, сейчас Клещ за все свои дела ответ там держит, наверху… Интересно, за многое ли мне отвечать придется, когда мой срок наступит?.. Да что об этом гадать! Сама узнаю в свое время… Да и предок в последнее время все чаще стал голос подавать. Надо же: столько лет я даже не подозревала о его существовании, напоминал о себе только в моих ночных кошмарах, а сейчас нет — нет, да и объявится! Вообще-то я не против…

Как предок мне рассказал, все то время, пока я была баттом, он не мог подавать свой голос или же дать мне знать о своем существовании. Зато сейчас, когда я сорвалась и стала эрбатом, то, если можно так выразился, освободился и он. Впервые предок дал знать мне о своем существовании в той схватке с бандитами на пути в Стольград. Потом снова попытался было затаиться, но уже не смог… С той поры мы с ним стали общаться меж собой. Правда, глядя на меня в то время со стороны никто бы не подумал, что я занята разговором. Я просто мысленно спрашивала предка о чем-либо, а он мне или отвечал, или же замолкал. В первый день моего заточения здесь он почти ничего не говорил, отмалчивался… Однако уже на второй день был настроен куда более покладисто, а на третий… Мы стали привыкать друг к другу, приноравливаться к характерам и настроению. Я больше не чувствовала себя ущербной от того, что не похожа на других, а предку, судя по всему, общение со мной тоже не доставляло особого раздражения. За эти дни предок рассказал мне немало как о себе, так и подсказал кое-что полезное лично для меня… Сейчас я уже не представляла, как можно эрбату обходиться без помощи сдерживающего его приступы предка, да и заключенная во мне чужая душа больше не чувствовала себя столь одинокой. Она была нужна мне так же, как я была нужна ей… Короче, симбиоз в чистом виде… Высокие Небеса, что это за слово такое незнакомое пришло в мою многострадальную голову!?..

По коридору снова загрохотали стражники. За эти дни я уже успела выучить распорядок дня в застенке. Сейчас тюремщики куда направляются? Обед, состоящий из все той же отвратительной каши, уже прошел. Может, на допрос кого вызывают? Как оказалось, меня… Ну и хорошо, а не то мне здесь все уже осточертело до тошноты!

Снова допросная, да только за столом в этот раз был не Кеир с его доброй улыбкой, а тот неприметный человек, которого я видела здесь, рядом с писцом в прошлый раз. И сейчас сидит, бумаги просматривает… Да кто он такой? Что касается Кеира, то про него соседи по закуткам говорили: будь с ним поосторожней, не верь его милой, располагающей улыбке. Это у парня маскировка такая, и, между прочим, очень действенная. Особенно лихо на его чистый взгляд и располагающую улыбку клюют неопытные простачки. На самом деле это настоящий волк, и если ухватится за кого, то не отпустит до тех пор, пока не вытряхнет все, что его интересует, вплоть до последней крупинки. Недаром, несмотря на молодость, он уже считается правой рукой главы тайной службы нашей страны.

А вот про этого неприметного человека я ничего не спросила. В памяти у меня он не задержался, а напрасно. Тоже, очевидно, не простой исполнитель. Хотя, глядя на него, никак не подумаешь о нем, как об опасном человеке. Бледный, невзрачный, с темными кругами под запавшими глазами… Но у меня, вдохнувшей после затхлого воздуха подвала свежий ветерок, чувство опасности как-то сразу притупилось, очень хотелось поболтать, подурачиться…

— А Кеир где? — спросила я, усаживаясь напротив стола.

— Сейчас занят, будет немного позже — а голос у нового дознавателя спокойный, ровный, даже чуть равнодушный.

— Жаль. Но ничего, я подожду.

— У тебя-то времени свободного, может, и в избытке, а вот мне ждать некогда. Да, я не представился. Меня зовут Вояр, и я являюсь главой тайной службы нашей страны.

Ничего себе! Никогда бы не подумала, что этот неприметный человек и есть начальник тайной стражи! Как там его называл Вен? "До мозга костей преданный трону и престолу…" — так, кажется? Я его иным представляла, более значимым, что-ли… Мне уже рассказали, что в нашей стране было как бы две стражи. Обычная, которая следила за порядком в стране, и тайная. Работали они довольно дружно меж собой, что неудивительно: главы и простой и тайной стражи начинали свою службу чуть ли не вместе, с рядовых стражников. Даже, говорят, одно время друзьями были. Потом, правда, их дороги несколько разошлись, но, тем не менее, оба помнили прежде всего о своем долге, и каждый держал свою стражу железной хваткой. Их боялись, и в то же время уважали. Правда, методы их работы часто вызывали неоднозначные оценки, но все признавали одно: этих людей нельзя было купить, и они были очень хороши в сыскном деле. Вот и этого неприметного человека, как руководителя тайной стражи, Вен и Дан ценили очень высоко. Но почему он сегодня на допросе, а не Кеир?

— Ого! Да за что же мне такая честь? Сам начальник тайной стражи осчастливил меня своим появлением!

— Я ознакомился с протоколами допросов, как тебя, так и тех молодых людей, которых ты знаешь под именами Вен и Дан, — не обращая внимания на мою подковырку, продолжал Вояр, — а также с множеством иных показаний по этому делу, полученных от ряда независимых свидетелей. Не буду скрывать: многое в них сходится, но есть непонятные детали, которые никак не укладываются в общую картину. Пояснения по этому поводу мне бы хотелось получить от тебя.

А он не очень вежлив… Впрочем, люди все разные, но этот никак не производит впечатления обаятельного человека! Хотя, как мне кажется, мнение посторонних по этому поводу его волнует меньше всего.

— Ну, если чем-то смогу помочь…

— У меня нет сомнений, что сможешь. Прежде всего, меня интересует, куда могла направиться ваша так называемая поселковая ведунья Марида?

— Так она что же, так и не появилась в столице? — ахнула я.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— А вы — на мой!

— Хорошо. Женщина, которую вы знаете под именем Марида, она же бывшая, а ныне изгнанная вдовствующая королева Харнлонгра, до нынешнего дня в Стольграде или в его окрестностях не появлялась. Сведений о том, где она может быть в данный момент, также не имеется.

— Так ее же искать надо! Она хотела направиться в столицу, вслед за ними, через несколько дней. И еще она хотела сообщить в Харнлонгр о произошедшем… Дан… то есть, я хотела сказать, принц Домнион, ждал ее прибытия в Стольград вплоть до последней минуты! Во дворец мы хотели идти все вместе. Он даже записку ей оставил…

— Где?

— На постоялом дворе при храме Пресветлой Иштр. Да вы проверьте! Или у ребят спросите. И если она пропала… Это же не так просто! Должна быть какая-то очень серьезная причина, раз она не добралась до столицы!

— Постарайся по возможности как более точно и подробно описать ваш с ней последний разговор, а вместе с тем и обстоятельства, при которых этот разговор состоялся. Кто при этом присутствовал, о чем говорили…

— Это вам зачем? Да и какое это имеет значение? Мы с ней тогда толком не успели переговорить. Так, перекинулись парой слов.

— Я жду.

Ничего не понимаю! Для чего ему нужно знать? Ну да ладно, расскажу, что вспомню, там мне особо скрывать нечего.

Управилась с рассказом я минут за пятнадцать, а затем еще столько же времени отвечала на глупые вопросы, вроде того, сколько человек было у нас на дворе при отъезде из Большого Двора, или сколько сундуков было на нашей телеге. Чушь какая-то…

— Теперь насчет хозяйки дома, где вы остановились, Райсы. Вас к ней послала лекарка Элсет?

— Кто? — растерялась я. Вот об Элсет мы с парнями договаривались промолчать, если это будет возможно.

— Элсет. Лекарка. Тебя узнал ее помощник, он же мой сотрудник. Этот парень тебя хорошо запомнил. Его, этого помощника, позвать? Он находится здесь, сидит за стеной, в коридоре. Надеюсь, ты не считаешь, будто мне неизвестны имена тех, кто втайне служит нашему доброму соседу Харнлонгру? Я ничего не имею против, пусть честно работают во благо двух наших стран. Но под моим негласным присмотром.

Вот это да! А я считала, да и ребята мне говорили, что об Элсет знают немногие. Оказывается, этот тип ее давно вычислил.

— Не надо его звать. Я действительно была у Элсет. Но с Райсой познакомилась сама. Мы с ней разговорились перед приемом, и выяснилось, что мой отец и ее родители родом из одной деревни. Оттого она нас к себе в дом и пустила. Пожалуйста, не трогайте ее. Она здесь не при чем. Мы ее ни во что посвящать не стали, и она ничего не знает!

— Предположим, так и было, хотя и здесь всей правды ты мне не сказала.

— Вы о чем? Я к лекарке заходила посоветоваться только насчет своего зрения. Знаете, я стала очень плохо видеть, и…

Вояр поморщился и достал из стола блестящее ожерелье, то самое, что еще совсем недавно, у реки, Вен при стражниках сдернул с моей шеи и закинул в кусты. А оно как здесь оказалось? Я думала, его уже давно нашли и втихую пропили на одном из постоялых дворов…

— Стража доставила. Очень дорогая вещица. Никто не решился прикарманить. Герцог Стиньеде ее опознал. Это что-то из его недавно пропавших фамильных драгоценностей, которые, кстати, похитила именно ты. Перстень, правда, так и не нашли, и боюсь, что он уже не отыщется. Стражники и лекарку опознали. Думаю, легко узнают и тебя. Они тоже в коридоре. Будем устраивать очную ставку? Нет? Правильное решение. Надеюсь, ты признаешь, что вы состряпали для стражников весьма достоверный спектакль с изменщицей — женой и обманутым мужем? Неплохо получилось. Стражники, во всяком случае, поверили увиденному… Подтверждаешь, что это были вы? Ну, вот так-то лучше… Хоть тут время сэкономим… Но в этом вопросе мне и так все ясно. Впрочем, к нему мы еще вернемся, но позже. Сейчас меня интересуют обстоятельства вашей ночной встречи с капитаном Сайвигиллом.

Вот это — пожалуйста. Я еще раз в подробностях описала, как передавала письмо через горца — лейтенанта, и о нашей встрече с капитаном у реки. Не знаю, о чем подумал дознаватель — по его лицу и глазам узнать ничего было нельзя, но здесь он вопросов никаких не задавал. Просто слушал.

Когда я заканчивала свой рассказ, за моей спиной скрипнула дверь, и вошел Кеир, прежний дознаватель. Хорошо, с этим как-то полегче общаться, чем с его начальником. Кеир положил перед Вояром несколько исписанных листов бумаги, и тот, забрав их, отошел в сторону. Опять присел рядом с писцом, в принесенные бумаги уткнулся. Спорить готова: хоть в чтение и погрузился, но, тем не менее, наши разговоры прекрасно слышит.

Кеира, в свою очередь, вновь интересовало, как я умудрилась обчистить герцога Стиньеде. Пресветлые Небеса, я же все ему уже рассказывала! Что, неужто все по-новой повторять? Никуда не денешься, придется…

К концу моего долгого повествования, которое я специально делала как можно более скучным, в коридоре послышался шум. Судя по тому, как чуть удивленно посмотрел на дверь дознаватель, к тому, что их во время допроса могут отвлекать, здесь не привыкли. Кто-то в коридоре шумел, причем кричал все сильнее, и не думал понижать свой пронзительный голос, который чуть ли не ввинчивался в уши. Еще через миг дверь распахнулась, и в комнату вбежал невысокий человечек, почти карлик. Ростом он не дотягивал мне даже до плеча, но шумел за троих, причем и не думал успокаиваться, а заводился все сильнее. Правда, я не понимала ни слова из его пронзительных воплей: судя по всему, он не знал языка нашей страны, и кричал на своем, которого я, увы, не знала. Страшненькое смуглое лицо с выпученными черными глазами, кожа, изрытая оспинами, непропорционально короткие ноги, но очень длинные руки… Не полный урод, конечно, но красотой обделен весьма заметно. Судя по внешности — уроженец одной из южных стран, и возраст его трудно определить. Бывает же у людей такое лицо: ему можно дать и двадцать пять лет, и шестьдесят пять. Но почему он так кричит, и отчего ему это позволяют? Странно: отчего ему можно кричать в присутствии начальника тайной стражи, отчего ему разрешили войти в кабинет во время допроса?.. Странно. Вон, оба дознавателя помалкивают, хотя, кажется, без разговоров должны были выставить человечка из комнаты. Или стражу позвать, чтоб она вмешалась и выставила этого расшумевшегося буяна. Вояр так и сидит с отсутствующим видом. Кеир, правда, открыл было рот, но тут же снова благоразумно закрыл его, не произнеся ни слова. Да кто же это, интересно, такой, раз в его присутствии предпочитает помалкивать даже могущественный глава тайной стражи?

Человечек о чем-то визгливо спросил у Кеира, и тот в ответ согласно кивнул головой, покосившись при этом в мою сторону. Этого хватило для того, чтоб вошедший затопал ногами, и, то и дело срываясь на пронзительный визг, стал орать на меня. Вошедший вместе с ним человек с такой же смуглой кожей, как у коротышки, равнодушно переводил его слова. Однако голос вошедшего достиг таких высот, что у дословно переводящего его переводчика я улавливала лишь отдельные слова:

— Ты, корова тупая…да как у тебя хватило ума… в твоей безмозглой башке… да ясно, что там никогда ничего и не было…. руки бы тебе поотрывать… идиотка… ворона бестолковая… да ты… куда смотрела… только в навозе копаться… своими косыми граблями… сам бы пришиб…да кто тебе позволил… тупой баран бы сообразил… в тухлом арбузе ума больше… ты бы еще им гвозди заколачивать стала… хоть бы что-нибудь понимала…

Оторопев от подобного натиска, я растерянно посмотрела на дознавателей. Но те благоразумно помалкивали, не произнося ни звука, лишь у Кеира при взгляде на меня в улыбке появилось легкое ехидство. Посмотрю, мол, как выкрутишься!

— Да кто вы такой? И по какому праву кричите? — я перебила на полуслове вопли коротышки. — Я никак не понимаю — в чем дело?

От моего простого вопроса человечек ненадолго потерял дар речи. Пока он на глазах наливался краской, от злости хватая ртом воздух, заговорил Кеир.

— Думаю, вам стоит познакомиться. Это Тайсс — Лен, придворный ювелир принца Харнлонгра. Именно он изготовил те восхитительные ожерелья для дочери Правителя, которые нам пришлось разыскивать. А эту женщину звать Лиана и она…

Но больше Кеир ничего не успел сказать. Человечек взвыл так, что у меня на секунду заложило уши, а затем затарахтел с такой скоростью, что переводчик не успевал переводить за ним все, что тот желал мне высказать

— Дурная башка… меня знают на всех королевских дворах… мое имя… мои работы… неудивительно, что… ты, гусыня без мозгов… как могла… я не для того сижу над работой день и ночь, чтоб… столько трудов… какая — то приблудная дура, ничего не понимающая в искусстве… кто тебе позволил… своими корявыми лапами… не способна отличить пустую стекляшку от того, что вываливается из — под хвоста мартышки… да не лиана это, а веревка, на которой мне от всего произошедшего впору удавиться… сам бы убил… одни бездари кругом… последняя дура — и та в состоянии понять своим скудным умишком… до тупой ослицы дошло бы куда быстрей… у каменного изваяния башка куда умней…

Но я его не слушала. Так этот нелепый визгливый человечек и есть тот дивный мастер, который творит волшебные, неповторимые в своей красоте изделия?! Я, если честно, представляла его красивым старцем с вдохновленным взглядом и убеленного благородными сединами. Да-а, никакого сходства с мысленно нарисованным портретом… Но, Великие Небеса, разве это имеет хоть какое-то значение? Передо мной был великий мастер, человек, наделенный потрясающим талантом, а он имеет право вести себя так, как сочтет нужным, и никто ему в том не указ. Такому человеку можно и нужно прощать все. Понимаю теперь, почему дознаватели помалкивают. Впрочем, у них в этом может быть свой интерес…

— Господин Тайсс — Лен, — срывающимся от волнения голосом заговорила я, — даже находится рядом с вами для меня — великая честь, память о которой о которой я навек сохраню в своем сердце! Не знаю, когда и кому из счастливцев в будущем Высокое Небо подарит хоть крохотную часть вашего таланта, но и при той полученной малости этот человек будет недосягаем доставшемся ему мастерством для любого из своих товарищей по цеху. Я видела ожерелья, изготовленные вашими руками. Поверьте: вряд ли кто из ныне живущих ювелиров, или из тех, кто овладеет этим мастерством в будущем, сумеет хоть отдаленно приблизиться к этому совершенству! Они — неповторимы и потрясающи в своей небесной красоте!..

Не знаю, слушал ли мастер, что я ему сказала, но после моих слов он зашумел еще громче:

— Одни пустые слова… глупые оправдания… ты что… сломала… за такое… убить мало…

— Что? — ахнула я. — Вы хотите сказать, что я повредила одно из ваших ожерелий?!

— Наконец-то дошло до пустой башки…. так и есть… все мимо ушей пропускает… я тебе, безголовой, талдычу об этом битый час… слон меньше бед причинит, если на том ожерелье потопчется… веточка справа… жемчуг… руки бы тебе выдрать… впервые в моей жизни… такое оскорбление… неуважение к моему труду… немыслимое хамство… все равно что меня убить… макака пустоголовая…

Веточка… Значит, речь идет о жемчужном ожерелье, предназначенном для помолвки… Высокие Небеса, не допусти того, чтоб по моей вине был нанесен ущерб этой красоте! Такого я себе никогда не прощу! Оно было не сделано, а именно сотворено в виде цветущей ветви жасмина. Не знаю, как мастер сумел этого добиться, но ветка была как живая, а некоторые крохотные нераскрытые жемчужные бутончики и листья даже чуть подрагивали, будто под легким ветерком, если ожерелье брали в руки. А какой изумительный жемчуг был пущен на изготовление этого сказочного видения! Одни жемчужины были удивительного матово — белоснежного цвета, а другие — с едва заметным восхитительным, чуть необычным, зеленоватым отливом… То простое ожерелье из речного жемчуга, что в свое время подарил мне Вольгастр, в сравнении с этим изумительными морскими жемчужинами, выглядело как грубый булыжник… Да пропади ты пропадом, Вольгастр, вечно вспоминаешься не ко времени! Не до тебя сейчас…

— О, Великие Небеса! — от моего лица отхлынула кровь. — Нет! Неужели я сделала что-то такое, отчего…

— Нет!!! Ты еще наберись наглости и скажи, что всюду носила ожерелье на пуховой подушке!!! Я подозреваю, что по нему пробежалось стадо орангутангов в брачный период!!! Ты его что, среди кучи гвоздей держала?!

— Я… я… в общем, я положила ожерелья вместе со всеми драгоценностями… В общую кучу…

Мастер в бешенстве затопал ногами, и ударил по столу Кеира кулаком с такой силой, что едва его не проломил.

— Да кто тебе… это же произведение искусства… гусыня тупоумная… общеизвестно, что все бабы дуры, но ты из них самая…. да я… а ты… для каждой из своих работ… уникальные футляры… специально подбираю особую ткань, подчеркивающую красоту и не ранящую камни, а ты… похоже, мне радоваться надо уже тому, что ты их в свинарник не засунула… впервые встречаюсь с такой законченной идиоткой… да за что мне Великий Ниомор послал такое испытание… чем я его так оскорбил… одни ослы вокруг… встретить такую глупую индюшку… так обращаться с… тебя за одно это убить мало…

— Мастер, простите меня — совсем по-детски вырвалось у меня. — Я, право, не хотела ничего дурного… Тем более я не могла даже помыслить о том, чтоб повредить эти изделия сказочной красоты! Просто так сложились обстоятельства… А поправить то, что я повредила, можно?

От моих слов Тайсс — Лен подскочил на месте, затем подбежал ко мне:

— У меня… от бабского кретинизма… глупость неимоверная… это тебе что, две жерди связать между собой… клуша тупоумная… ничего не понимаешь… все больше поражаюсь людскому идиотизму… худший день в моей жизни… последний золотарь в искусстве понимает больше, чем эта…

Видимо, не будучи сдерживаться, мастер схватил меня за плечи и затряс с такой силой, что у меня клацнули зубы. Нужно сказать, сил у него хватало на троих… Его лицо оказалось совсем близко от моего…. Злые черные глаза в сеточках мелких морщин… В этих глазах было обида человека, которому нанесли удар по самому больному. А кожа у него, хотя и смуглая, но с нездоровым светлым оттенком. Такая бывает у человека, который очень мало бывает на солнце, и почти все время проводит если не взаперти, то в закрытом помещении. И вдобавок он немного горбится — это мне знакомо. Подобное происходит, если постоянно сидишь, согнувшись за столом. Да еще и глаза немного прищуривает — тоже, видно, зрение над работой посадил… Бедный, понимаю его… Я невольно скосила свои глаза на кисти рук мастера, грубо сжавшие мои плечи. Очень длинные тонкие пальцы, чем-то похожие на паучьи лапы, покрытые многочисленными следами ожогов, порезов, ссадин… Руки человека, который очень много и тяжело работает, не щадя сил и здоровья. Помнится, Дан мне пояснил, отчего в жемчужном ожерелье подрагивают некоторые листья и лепестки цветов. Оказывается, многие из них сидят на крохотных, почти незаметных глазу золотых пружинках. Я тогда была потрясена как кропотливостью труда, так и тем, сколько же времени мастеру надо было затратить, создавая все это чудо! Но конечный результат — жемчужное ожерелье, потрясал своей неземной красотой! И все это сделали эти руки, на первый взгляд смешные и нелепые…

И еще одно я поняла: этот человек вовсе не злой. Просто он относится к тем изделиям, вышедшим из-под его рук, как к своим детям, и принимает как свою боль любые, даже самые мелкие изъяны, нанесенные им чьей-то грубой рукой.

Не в силах сдержаться, я прижалась своей щекой к его пальцам, по-прежнему цепко державшим меня за плечо. Тонкие косточки, обтянутые кожей…

— Мастер, я не знаю, какими словами вымолить у вас прощение. Здесь бесполезны любые слова! Моя вина безмерна… Я и сама отныне буду жить с постоянным ощущением вины за то, что сделала с тем потрясающим произведением искусства, что вышло из этих рук, подаренных вам Пресветлыми Небесами. И я согласна со всем тем, что вы только что сказали обо мне. В мире существует нечто такое, чего нельзя простить. И то, что я повредила вещь сказочной красоты, выполненной вашими руками — это также не поддается никакому оправданию. На свете много мастеров, но такой, как вы, рождается раз в тысячу лет, и люди должны быть благодарны Высоким Небесам уже только за одну возможность увидеть вас воочию. Хотя я этого и не заслуживаю, но вы почтили меня своим присутствием, и я буду помнить об этом событии всю мою оставшуюся жизнь…

Внезапно покрасневший Тайсс — Лен несколько секунд молча смотрел на меня, не находя, очевидно, достойных слов для ответа. Затем он зло фыркнул, выдернул руку, резко отвернулся, и пошел к дверям. Уже стоя на пороге, мастер вновь повернулся ко мне, выпалил длинную тираду, после чего выскочил из допросной, оглушительно хлопнув дверью. Переводчик задержался чуть дольше, и то лишь для того, чтоб сказать мне с едва заметной ободряющей улыбкой:

— Господин сказал, что если он еще поговорит с вами хоть пару минут, то навсегда оглохнет и навек сдуреет от услышанных здесь бабских глупостей, а если в дальнейшем его вновь постигнет такое несчастье — вновь встретить вас, то это будет самый несчастливый день в его и без того нелегкой жизни. Он заранее сочувствует тем мужчинам, которым хоть когда-либо придется столкнуться с вами на жизненном пути. Ну, при этом господин добавил еще кое-что, о чем незамужней женщине знать не следует…

Когда же закрылась дверь и за переводчиком, Кеир сказал, обращаясь к главе тайной службы, который за все это время не издал ни звука:

— Ну, что-то он сегодня на удивление быстро утихомирился! Я, если честно, рассчитывал, что наш буян будет выпускать пар не менее часа! Даже прикидывал, что он сегодня сломает под горячую руку… Похоже что вы, Лия, его здорово смутили!

— Скажите, а вы видели это ожерелье? — ни о чем другом я сейчас думать не могла. — Я его действительно так сильно повредила?

— Не знаю, — пожал плечами Кеир, — лично я ничего страшного не заметил. Меня куда больше интересуют ответы на другие вопросы. На те, которые я вам задам. Например…

— Да не стал бы мастер так ругаться, если бы там все было в порядке! Значит, я сделала что-то страшное с этим украшением, такое, что произнести нельзя! Он сказал — веточка справа погнута…

— Я бы на вашем месте куда больше беспокоился не о погнутой веточке на чужом ожерелье, а о собственных делах, которые тоже далеко не блестящи.

— Да при чем здесь мои дела!? Вы его, это ожерелье, воочию видели? Я в этом сомневаюсь! Если бы вы своими глазами видели эту красоту, то не говорили так спокойно о том, что этому совершенству можно нанести хоть какой-то изъян!

— Я видел. Мое мнение: очень красивое и очень дорогое украшение. Но сейчас речь не о нем. Поговорим о вас…

— Да мне не до ваших вопросов! Неужели вы сами не понимаете? Если я действительно так сильно повредила ожерелье, как сказал мастер…

— Хватит кудахтать! — оборвал меня уже Вояр все тем же спокойным, но на этот раз властным голосом. — Если тебя интересует мое мнение, то ничего особенного там не случилось! Видел я это ожерелье, которое тебя так волнует. Второе, впрочем, тоже имел счастье увидеть. Так же, как и малую корону. И даже сам в руках держал все эти вещи. На мой взгляд, там все в порядке. Если что и погнуто, то я этого не заметил. Мастер, конечно, свою работу куда лучше меня знает, но, по моему мнению, если какое повреждение и есть, то оно очень незначительно. Там, в этом ожерелье, мастером сделаны такие интересные переплетения, что, думаю, не каждый ювелир обратит внимание на эту будто бы погнутую веточку. А уж тем более невероятно, чтоб это заметил сторонний человек. К тому же, уверен, Тайсс — Лен давно уже исправил то, что, по его мнению, было повреждено.

— Но ведь мастер…

— Тайсс — Лен, как правило, очень любит преувеличивать. Ну да подобное никого не удивляет. У этого мастера несколько своеобразный характер, к которому надо привыкнуть, и принимать его следует таким, каков он есть. Успокойся. Если бы там было чуть более серьезное повреждение, то ты даже представить себе не можешь, чего могла наслушаться, и сколько бы времени эти крики продолжались! Боюсь, в этом случае дело могло дойти и до рукоприкладства. Он бы не посмотрел, что перед ним женщина… Такое с ним бывало, и не раз. То, что он сейчас тебе сказал, и как при этом себя вел — это, можно сказать, ласковый и тихий задушевный разговор наедине… Так что этот вопрос закрыт, и больше мы к нему не возвращаемся.

Я посмотрела на дознавателей. Ну и люди! Сказать "очень дорого и очень красиво" о таком невероятном сокровище! Интересно, что их может всерьез обеспокоить? Хотя, впрочем, у каждого своя работа… Ладно, спросим про другое…

— Да, господа дознаватели, а почему у вас обоих глаза красные?

— Что? — непритворно удивился Кеир, да и глава тайной службы вопросительно поднял бровь.

— У вас глаза розовые, как у кроликов — усмехнулась я. — Это мне знакомо. Про вас ничего не могу сказать точно, а у меня такое бывает от постоянного недосыпа. Что, так много работы?

— Надо же, заметила! — хмыкнул Кеир. — А говорят, видишь плохо… Какими же им еще быть? По твоей милости мы уже который день спим всего по паре часов! Да, задала ты нам задачку со многими неизвестными… Который день по твоим следам идем! Взять бы вас уже должны были не раз… Но вам, то есть вам троим, тебе и тем двоим парням, везло. Очень везло…

— Я вас не совсем понимаю.

— Ну что ж, тогда насчет вашего везения я тебе кое-что поясню — отложил в сторону бумаги Вояр. — В принципе, это против моих правил, но то, что мы сейчас расследуем, тоже несколько отличается от других дел. Скажем так: ты явилась первопричиной того, отчего у нас сегодня глаза, как ты сказала, похожие на глаза кроликов.

— Извините, у меня это, про глаза, случайно вырвалось…

— Конечно, кто бы сомневался… Так вот, я сейчас кое — что тебе расскажу. Но и взамен попрошу полную откровенность. Это не условие, а просьба. Просто нам надо знать всю правду, без недомолвок, чтоб сократить время на расследование, избавить тайную службу от ненужных действий… Да, и нам позволит поспать лишний час. Чтоб глаза приобрели нормальный цвет. Так вот, насчет вашего везения… Начнем с пропажи драгоценностей. Нас вызвали в дом князя не сразу после того, как, скажем так, обнаружили следы твоей разрушительной деятельности в комнате герцога, а спустя несколько часов. До того времени и князь, и семья герцога Стиньеде пытались найти тебя своими силами. У князя имеются кое-какие связи… В общем, они подключили все свои возможности, оббегали все гостиницы и постоялые дворы, везде сообщали твои приметы, за помощь в поимке пообещали хорошую награду. Кстати, напрасно они вхолостую потеряли столько времени, и ничего не сообщили нам. Искать тоже надо уметь. Хотя насчет потери времени — это еще как сказать… Тебя по приметам узнал хозяин постоялого двора "Серый кот". И этот болван, вместо того, чтоб немедля сообщить в тайную стражу о твоем появлении, как это положено и как это он обязан был сделать, решил подзаработать, клюнул на обещанную князем награду. Можно подумать, он малые деньги имеет от своего постоялого двора! Ну, с ним уже состоялся отдельный разговор, который он запомнит надолго… Этот дурак решил действовать сам. По его указу насыпали тебе снотворного в пиво и мясо…

— Так вот почему пиво было горькое! — вырвалось у меня. — А хозяин мог бы и не расходовать понапрасну дорогой порошок. Пиво я вообще не люблю, а уж тем более горькое, а от мяса в такую жару тошно становится!

— Я так и подумал. В общем, оттуда ты ушла. Несколько шумновато, говоря по чести. И мальчишки, что на улице постоянно пасутся, за вами не проследили. Ты им очень много заплатила, они на радостях за конфетами побежали… Дети, что с них взять… Короче, вы ушли без следов. Вопрос: где вас теперь искать? Один из вариантов — проследить ваш путь в столицу. Ты родом из Большого Двора, а приезжие оттуда в столицу попадают обычно через Восточные ворота. Оттуда и начали поиски, тем более что ты сама сказала родне, когда именно приехала в город. Дежурившие в тот день стражники тебя хорошо запомнили, а вот спутников твоих даже не заметили. Правда, они не только тебя, но и рубашку твою описали во всех деталях. А что, неплохой отвлекающий маневр… Кстати, для сведения: там парочка стражников еще до нас искали тебя по всем постоялым дворам. Парни они холостые, а ты уж очень им глянулась. Переживали, что никак не могут отыскать девушку с необычными глазами… Ты тогда, при въезде в город, что, — ехидно усмехнулся Вояр, — ты пуговицы на своей рубашке до пояса расстегнула? Не отпирайся: вон, мужики все эти пуговицы на твоей рубашке пересчитали, и даже сказали где у тебя на груди треугольная родинка находится…

— Чего еще можно ожидать от мужчин! — пробурчала я, поневоле наливаясь краской. Ведь та родинка находилась у… А, неважно, где. — Интересно, вы что обо мне думаете? За кого принимаете? Там вполне хватило трех — четырех расстегнутых пуговиц, чтоб сразу клюнули ваши стражнички. Они в те дни от жары, толчеи и шума настолько обалдели, что рады были отвлечься хоть ненадолго. Служивым так хотелось языками потрепать, что они напрочь забыли об окружающих. Кажется, вези кто на соседней телеге вурдалака из северных лесов, и то бы стражники внимания не обратили!

— Пожалуй, так и есть. Людей не хватает. Да и устают они от бесконечного мелькания лиц, а тут перед их глазами появляется этакая красотка с явным желанием пофлиртовать… Ну, мужики и дали слабину… Непростительно, конечно, но в чем-то их понять можно… Так вот, всех, кого можно, мы мобилизовали на ваши поиски. Прочесали еще раз гостиницы и постоялые дома, перетрясли всех, кто жилье сдает. Облавы и обыски провели по домам, по улицам, по злачным местам. Без толку. Вам и тут повезло. Охранника, что к лекарке Элсет был приставлен, в другое место направили, оттого и получилось так, что твоих примет вовремя ему не сообщили. Что ж, подобное случается. Он о приметах подозреваемых только утром узнал, и сразу по ним тебя вспомнил. Взяли мы лекарку, но о вас она ничего не сказала. Ну, да мы и без ее помощи вас вычислили. Пошли по ее постоянным клиентам: один из возможных вариантов — она должна была вас направить к тому, кого хорошо знала, в ком была уверена. К Райсе, вашей хозяйке, мы пришли, когда только — только начался дождь. Но немного опоздали. Думаю, мы с вами разминулись всего на несколько минут. А искать ваши следы в такой ливень — пустое занятие. Оставалось надеяться или на то, что вы где-либо случайно засветитесь, либо, что наиболее вероятно, появитесь во дворце. Стражи и снаружи и внутри дворца поставили предостаточно. Жаль, что вам и тут удалось проскочить почти незаметно.

— Почти?

— Конечно! Неужели ты думаешь, что мне не сообщили о вашем появлении во дворце? Правда, чуть поздновато…

— Но почему же тогда нам позволили дойти до зала?

— А вот это уже, извини, тебя не касается… Так, вкратце я тебе рассказал, как мы вас искали. А теперь, милочка, жду полной откровенности от тебя. Давай рассказывай еще раз все по-новой, причем вплоть до мельчайших подробностей. Желательно, с точными деталями: кто, что, когда и где сказал.

— Да я вам уже почти что дважды обо всем рассказала!

— Ничего, мы послушаем еще разок. Для нас дело привычное — слушать одну и ту же историю по нескольку раз. Начинай. Но без того унылого подвывания, от которого даже тебя клонит в сон. Если надеешься, что таким образом сумеешь усыпить наши подозрения, или что нам надоест тебя слушать, то в таком случае даже не знаю, что сказать насчет такой детской выходки. Через подобные шалости подозреваемых любой дознаватель проходит еще в самом начале своей работы.

Вдохнув, я снова начала свой рассказ с того момента, когда увидела караван невольников в нашем поселке. Не знаю точно, сколько времени заняло мое повествование, могу лишь с уверенностью сказать, что немало. Я даже устала говорить, и рассчитывала, что после того, как я им все расскажу, меня отправят обратно, в застенок. Но, как выяснилось, я сильно ошибалась.

— Я, кажется, просил о полной откровенности, — все тем же спокойным тоном заговорил Вояр — но ее так и не дождался. Неужели ты всерьез считаешь, что я не могу отличить правду от лжи или умолчания? Я просто своей старой шкурой чувствую, когда меня пытаются обмануть или запутать. Допросов и дознаний за свою жизнь я провел столько, что тебе и не снилось. Да и куда тебе в умении лгать до наших придворных — ты по сравнению с некоторыми из них дитя малое и неразумное! Вот там, действительно, такие сказочники встречаются, что тебе до них дорасти надо! Настолько умело мешают правду с ложью, что не сразу распутаешь!.. Так что твои более чем неуклюжие попытки скрыть от меня истину ничего, кроме насмешки, вызвать не могут! У твоих приятелей в этом смысле голова работает куда лучше!

— Не понимаю, что вам не нравится?

— Начнем с того, что все вы трое о чем-то дружно молчите. Есть кое-что такое, чего я не могу понять. А если точнее, то меня интересуют некоторые мелкие подробности, на которые никто из вас троих не дает вразумительного ответа. Итак, прежде всего меня интересует, для чего ты на пути в Стольград с… э — э - э с Даном на одном из привалов ходила в лес?

— А вы откуда…

— Допросили всех обозников, с которыми вы прибыли в столицу. Так что не делай большие глаза, и не надо молоть вздор насчет будто бы состоявшегося у вас пошлого свидания наедине под елкой.

— Почему пошлого? Неужели вы читаете, что на меня уже не может обратить внимание молодой парень?

— Надо объяснять прописные истины? Хорошо. Прежде всего, женщина никогда не станет так наглядно демонстрировать при всех свои отношения с малознакомым человеком, особенно если она не стремиться выскочить за него замуж, тем более что он значительно моложе ее. А ты еще далеко не в том возрасте, и отнюдь не той внешности, когда отчаявшиеся бабы сломя голову кидаются за первым попавшимся сопляком. Если бы внезапно у тебя возникло страстное желание подышать хвойным воздухом на пару с кем-нибудь из мужчин, то пригласила бы кого другого, постарше. Если бы ты направилась в лесок с… Веном, то я бы нисколько не удивился, и не обратил особого внимания на этот факт. Этот тип, я имею в виду графа Эрмидоре, известен еще и тем, что старается не пропускать ни одного мало-мальски шевелящегося существа женского пола, плюс ко всему безмерно обаятелен, так что задурить голову деревенской девке для него ничего не стоит. Но, э-э-э… Дан… Хорошо, я назову его принц Домнион. Так вот, он считается крайне выдержанным юношей, с разумной головой на плечах, очень осторожный и разборчивый в связях. Свидание под елочкой с едва знакомой ему простолюдинкой… Не вписывается в общую картину. Одно из двух: или это не принц Домнион, а другой человек, очень похожий на него, или же у вас в пути произошло нечто, выходящее за рамки… О внезапно вспыхнувшей взаимной страсти историй придумывать не стоит. Со мной такие шутки не пройдут. Снятие нервного напряжения после освобождения из рабского каравана здесь тоже не очень обосновано — на подобное свидание куда охотнее побежал бы э-э-э… Вен, но вот как раз с ним-то ты и не бегала в лес дышать воздухом свободы…. Нет, тут должно быть нечто другое. Чего молчишь?

— Вот у ребят о причине и спросите!

— Спросил. Тоже мелют невесть что и вразнобой. Сейчас каждый из них безвылазно сидит в отведенной ему комнате, и ни с кем, кроме дознавателей, не встречается. Вы не договорились заранее промеж собой, что можно сказать об этой истории, не так ли? Ай-яй-яй, упущение с вашей стороны. Очевидно, решили, что на такую мелочь никто не обратит особого внимания.

А ведь действительно, об этом мы не подумали. Даже в голову никому из нас не пришло… Кто ж знал, что дознаватель такой въедливый окажется? Хотя Вен об этом предупреждал…

— Знаешь, что еще интересно? Почему твои спутники так усиленно тебя защищают? Высокородные горой стоят за простолюдинку. Чуть ли не в ущерб себе. Это, конечно, благородно, но не совсем соответствует некоторым вещам. Благодарность за вызволение из рабского каравана? Да, несомненно, это чувство тоже присутствует. Но должно быть что-то еще, не менее значимое.

— Послушайте, зачем вы цепляетесь к ерунде, не стоящей внимания…

— Закатай рукава у рубашки — внезапно скомандовал Вояр.

— Что?!

— Видишь ли, наш придворный врач, осмотревший э-э-э… предполагаемого принца, отметил в своем отчете такую немаловажную деталь: наряду с великим множеством заживающих ран, у молодого человека наличествует на руке длинный глубокий шрам, очень грубый, также заживающий, и также полученный недавно. Кстати, тебе, наверное, будет интересно знать, что в том караване рабов, откуда, по вашим словам, и сбежали э-э-э… граф и предполагаемый принц, на следующий же день вспыхнула эпидемия серой лихорадки.

— И что с ними со всеми стало? Я имею в виду тех, кто был в караване?

— Человек пять умерло, остальные сидят в карантине. И побудут там не меньше месяца, а то и дольше. С больными, конечно, никто возиться не станет… Выживут — их счастье. Ну, а что касается оставшихся… С ними, как раз, все понятно. Если владелец каравана не найдется (а скорее всего, так оно и будет, иначе он будет признан виновным в том, что по его вине в нашей стране появилось тяжелое заболевание, и ему придется уплатить в казну громадный штраф, в несколько раз превышающий стоимость всего каравана), то, в таком случае, по закону нашей страны, выжившие люди получают свободу. Но это так, к сведению… Руки!

Тянуть время и дальше было бесполезно. Да и зачем? Он и так все правильно рассчитал… Оба дознавателя нисколько не удивились, увидев на моей руке длинный заживающий шрам. Лишь Кеир удовлетворенно кивнул головой: этого, дескать, он и ожидал. Раз у Дана шрам на правой руке, то у меня он должен находиться на левой — все по правилам переклада…

— Между прочим, это не запрещено… — попыталась хоть что-то сказать я в свое оправдание.

— Дело не в том, запрещено это, или нет. Почему правду из тебя приходится тащить чуть ли не клещами? Неужели на этот простой вопрос сложно было ответить честно и сразу? Здесь тебя пока что никто в незаконных действиях не обвиняет, тем более что в этом случае была не твоя инициатива, а просьба спутников…

— Никто из них меня ни о чем не просил! Просто когда выяснилось, что один из них болен, мы были уже в пути. Ну и что нам было делать? Хвататься за голову и жаловаться направо и налево? А толку? Я решила помочь ему сама, без просьб и принуждений. Дан даже не знал, зачем я его в лес веду! Для него самого многое из того, что позже произошло, оказалось неожиданным! А почему я об этом молчу? Неужели вам самим непонятно? Прежде всего, чтоб лишних вопросов не задавали, а еще… Вы что, всерьез считаете, что молодой женщине нравится показывать окружающим свою руку, изуродованную двумя шрамами? К вашему сведению, мне и самой не доставляет никакого удовольствия смотреть на эти грубые рубцы! Это вы, мужики, полученными шрамами на теле гордитесь, а для женщин это беда бедная!

Дознаватели переглянулись. Во взгляде каждого из них читалось — ну, бабы!.. Кажется, такое простое объяснение никому из следователей не пришло в голову.

— А первый шрам, когда получила?

— Это было давно.

— Вижу. Шраму лет пятнадцать? Или чуть больше?

— Вроде того.

— Тебе тогда сколько было от роду? Опять молчишь? Да, ты права в одном: переклад болезни с одного человека на другого разрешен, хотя особо не поощряется. Но вот только по закону переклад можно делать на человека не ранее чем по достижении ему двадцати лет, причем с его полного согласия. Переклад на ребенка категорически запрещен, причем за подобное полагается более чем серьезное наказание. Вряд ли кто бы пошел на такое нарушение закона, кроме твоих родных. Если не ошибаюсь, у красавицы княгини Айберте на руке также имеется глубокий шрам, который она уже много лет бесполезно пытается разгладить. Откуда знаю? Должность такая… Интересно, а с чего это твоя родня тебя настолько не жалела? Я бы еще понял, если б у вас была многодетная семья, а ты была бы калекой, или полной уродиной, которой решено пожертвовать ради блага той, на которую в будущем всей родней возлагаются большие надежды. Такое, к сожалению, водится… Но, на мой взгляд, внешне ты ничуть не уступаешь прекрасной княгине, да и в семье у вас детей было немного. Всего три одинаково красивые девочки, даже очень красивые, на которых любо-дорого поглядеть… Все три умные, здоровые, без каких-либо отклонений. Такими детьми обычно гордятся, надеются на то, что в будущем они принесут семье достаток, а не пускают, как никому не нужный хлам, на запретные обряды. Так почему же выбор пал на тебя? Молчишь? А вот мне эта история с перекладом не дает покоя. Ваша семья в твоем родном поселке считается одной из самых состоятельных, и заплатить за переклад, возникни в том нужда, у вас всегда была возможность. Переклад — штука опасная, и при его проведении умирают очень многие из тех, кто берет на себя чужую болезнь. Оно и понятно: переклад, как правило, делается с тяжелых заболеваний, часто смертельных, и тот, на кого делают переклад, прекрасно знает, чем он рискует. Но это взрослые люди, и они прекрасно осознают, на что идут ради денег, или же ради жизни своих родных. А в вашей семье… Концы с концами не вяжутся. В чем дело?

— Не понимаю, о чем вы…

— Не обижайся, но у меня создается впечатление, что родные относились к тебе как к безнадежно испорченному платью, которое уже не имеет смысла жалеть. Я прав? Что произошло?

— Перестаньте!

— А ты срываешься. Значит, в чем-то я прав.

Несколько мгновений я молчала — сказать было нечего. Умен мужик, ничего не скажешь. Такой не отступится, докопается до истины… Только вот отчего-то больно от его выводов… И еще я всерьез стала опасаться: дойдет до него, как пить дать дойдет, что я — эрбат!

— Этот переклад… Это было давно, так что не стоит ворошить прошлое. Да и не было там ничего такого, что бы могло привлечь ваше внимание. Обычная жизнь простой семьи…

— Опять врешь. Ну да вопрос не только в том. Мне еще очень хотелось знать, где ты научилась так ловко шеи мужикам свертывать?

— Это случайность, с тем бородатым на лестнице…

— Слушай, я устал, и эти глупости слушать не желаю. Кто такой Клещ — в этом вопросе тебя соседи по застенку должны были просветить, и не сомневаюсь, что они это сделали, причем во всех подробностях. Лихой убийца, которого ловили и не могли поймать многие годы, и который умел убивать не хуже, чем ты вышивать. Видел твои работы. Мне понравилось. Высокое мастерство. Но с чего это вышивальщица, пусть даже и очень хорошая, оказалась куда более ловкой, чем мои стражники?

— Я же говорю, случайность… Такие странности случаются…

— Ох, ты никак не хочешь понимать простых вещей… Иди не желаешь понимать. Это не мелочи и не случайности. Как раз наоборот. И ответ на этот вопрос интересует всю нашу тайную стражу. Прости, но в какой-то степени это даже обидно: мы, стража, целенаправленно ловили Клеща не один год, столько сил угробили, стольких потеряли — и все без толку. У некоторых из моих людей к нему свои счеты накопились, причем немалые… И вдруг этот ловкач, многие годы умело уходивший от лучших стражников, погибает от руки какой-то простой вышивальщицы, деревенской девки! Полная несообразность! Такого просто не может быть. Все мужики в недоумении. Кстати, и я тоже. С чего это ты сумела его опознать, и умело завалить, да еще и при этом и живой остаться, а? Клещ был мастак и в маскировке, и в умении таиться. А уж как внешность себе умел менять!.. В том непревзойденным мастером был! Враг отменный! Вон, умудрился даже во дворец проникнуть, и никто его ни в чем не заподозрил, а ведь там, в охране, далеко не простофили стояли. Так как же ты умудрилась его опознать? Предупреждаю сразу: на этот вопрос я намерен получить ответ в любом случае. И потом, судя по показаниям очевидцев, ты действовала более чем профессионально, без единого лишнего движения, очень умело и жестко. Оттого и с Клещом у тебя все получилось… Как мне сказали видевшие вашу схватку стражники, подобной отточенностью движений могут похвастаться очень немногие даже из личной охраны Правителя. Такое достигается лишь годами долгих и упорных тренировок…

— Такое случается в минуту опасности…

— Хватит! — отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи, дознаватель. — Придумай хоть что — то более умное, а то талдычишь одно и тоже, слушать надоело.

— А вы не слушайте! — не очень умно огрызнулась я.

— Да я такую чушь и не слушаю, пропускаю мимо ушей. Но очень хочется услышать от тебя честный ответ на заданные мной вопросы.

— Я и отвечаю…

— Пока что услышанному от тебя объяснению можно дать только одно определение — бред сивой кобылы.

— Можно бы и повежливей…

— С твоей стороны тоже можно быть почестней!

Я пожала плечами. Что тут скажешь?

— Что, ничего подходящего в голову в голову не лезет? Да, тут надо хорошенько подумать, что можно сказать, хоть отдаленно похожее на правду… Ладно, давай дальше. Я осмотрел тела тех убитых бандитов, что были доставлены в столицу с вашим обозом…

— А их разве еще не похоронили? — вырвалось у меня.

— Представь, нет! Все еще на леднике лежат. Просто сейчас идет такая маета с ожидаемым обручением и свадьбой, столько проблем с охраной приехавших гостей, столько хлопот без конца и края, что до убитых разбойников пока ни у кого руки ну никак не доходят! Вот и затянули с погребением. На мое счастье. Так вот, у двоих из семи погибших бандитов шеи тоже свернуты. Сходным образом.

— А я здесь при чем?

— Думаю, милочка, как раз ты и здесь свою лапочку приложила. Я прочитал отчет того офицера, что привез тела убитых в Стольград. Он тоже нашел в истории о ночной схватке между обозниками и бандитами пару мелких несообразностей. Там, правда, один недотепа — обозник считает, что это он завалил нескольких разбойников своей дубиной. Даже показал офицеру, как он это сделал. На твое счастье никто из его разинь — попутчиков не обратил внимание на то, что шеи убитых не разбиты дубиной, а свернуты… Твоих рук дело?

— Вы о чем?

— Теперь начинаешь дурочкой прикидываться? Очередная глупость. Еще вопрос: почему ты так свою родню не любишь? Конечно, эти слова не относится к твоей младшей сестре Дае. Эту, как мне сказали, ты всегда готова защищать. Речь о княгине Айберте. Ты же против семьи своей сестры Эйринн пошла, если можно так выразиться. Не могла не знать, какие у них могут быть неприятности после того, как ты нанесла им свой визит э — э - э… невежливости. Сейчас имя князя и княгини Айберте у всех на слуху, причем с далеко не лестными эпитетами. Что-то с родственными узами у вас в семье слабовато. Твоя тетушка, госпожа Тайанна, утверждает, что твой поступок — это лютая зависть никому не нужной старой девы к великому счастью двоюродной сестры. Ну, тут твою тетку заметно заносит: может, ты и не замужем до сей поры, но называть тебя никому не нужной я бы не стал. Так за что же такое пренебрежение? А может, твой поступок — это месть за нечто такое, о чем другим неизвестно? Или здесь вовсе другая причина? Ответь честно, почему ты согласилась пойти на такой риск: поставить помощь чужим, по сути, людям, выше интересов своей семьи?

— Боюсь, мой ответ покажется вам слишком высокопарным. Дело в том, что… Не знаю, как выразиться правильно! В общем… Если мои спутники рассказали мне правду о том, что произошло с ними — а я им верю, то будет страшно, если сбудутся планы колдунов Нерга. Надо попытаться их остановить. И тут уже не так важно, заденут последствия моего поступка кого из членов моей семьи, или нет. Как вы выразились, здесь семейные узы ставятся во вторую очередь.

— Что ж, весьма благородно. Но здесь, кроме высоких материй, должно присутствовать еще нечто, более значительное. И куда более простое.

— Бывает такое, что иногда чужие люди оказываются ближе родственников по крови…

— Значит, семейный конфликт. Знакомое дело… Спрашивать тебя, в чем именно дело, бесполезно, так? Я правильно понимаю твое молчание? Да, семейные дрязги — это такое щекотливое дело, что не знаешь, как к нему и приступить! Там сколько людей, столько и мнений. Ох, еще и в этом разбираться!..

— Послушайте, это наши семейные проблемы и не стоит посторонним в них влезать!

— Э, нет, дорогуша, влезать в чужие проблемы — как раз моя работа! Сегодня вернулись люди, которых я послал в Большой Двор, чтоб они собрали сведения о тебе.

— Зачем?!

— Чтоб знать, с кем имею дело. Так вот, то, что я узнал о тебе, никак не совпадет с тем, с чем я столкнулся. Тихая, работящая, любящая, беззаветно заботящаяся о семье, трогательно ухаживающая за больной матерью, лишний раз не выходящая за порог дома… Воплощенная в жизнь мечта подавляющего большинства мужчин, желающих иметь красивую, надежную и верную жену. Единственное, что выпадает из этой благостной картинки, так это побитый тобой муж сестры. Но, как сказали мои люди, судя по всему, он тебя сам довел до предела, вот ты и не сдержалась. На подобный факт можно было бы не обратить внимания, он не выпадает из общей схемы. Однако твое поведение по дороге в столицу и в Стольграде, да и здесь тоже… Милочка, люди за короткое время так не меняются. Притворяться годами в своем поселке ты тоже не могла. Сейчас я будто с другим человеком беседую. В чем дело, а? Тебя по дороге не подменили?

— Интересно, как ваши люди успели за такой короткий срок съездить туда и назад? Мы добирались до столицы куда дольше.

— Это обоз идет куда дольше, а всадники добираются много быстрей. Вообще-то я послал людей в твой поселок еще в тот же день, когда ты бесцеремонно выгребла все ценное из тайника герцога Стиньеде. Но это так, к слову… Верховые гнали туда и назад. Должен сказать, что в целом отзывы о тебе в поселке были самые благожелательные. За небольшими исключениями. И тем не менее… Видишь ли, я тебя не понимаю. А если я не понимаю человека, то считаю его потенциально опасным.

— А ваши люди ничего не сказали про сестрицу? Что они ей там наговорили про меня? Я представляю, как она, бедная, расстроилась, узнав, что вы собираете сведения обо мне!

— Да ничего с твоей дорогой сестрицей не произошло! И с чего ты взяла, что она будет расстраиваться, услышав, что у тебя появились какие-то беды? Поговорили мои люди и с твоей сестрой, и с ее мужем. Меньше всего ей сейчас есть дело до твоих забот! Ругает она тебя, почем зря, да вокруг своего побитого мужа скачет. Тоже, говорят, внешностью парень удался на славу. С мозгами и воспитанием, правда, дела у него куда хуже обстоят. Мои люди сказали: твоя сестра — настоящая красавица. Посмотришь на нее — душа радуется, да вот вцепилась в этого самовлюбленного козла, и больше никого вокруг не замечает. Ну, такое недоразумение иногда случается. Особенно с женщинами. Тебя она видеть не хочет, слышать ничего о тебе не желает, а заодно и поносит тебя на чем свет стоит: нос ее милому ты все же свернула набок, красоту его редкую попортила. Вот этого она тебе простить никак не может. Ведуньи сейчас в поселке нет, нанесенный ущерб на лице муженька поправить некому. А что касается тебя… В поселке мои люди сказали, что будто бы тот обоз, на котором ты в столицу добиралась, по дороге на банду разбойников напоролся. Теперь, дескать, стражники разбираются, кто есть кто из тех, что в обозе после нападения выжить умудрился. В принципе, они сказали правду, так что в поселке о тебе говорят сочувственно — не везет, мол, девке ни в чем!.. Но ты речь в сторону не уводи. Отвечай на мой вопрос: каким образом ты сумела расправиться с Клещом?

— Мне нечего вам ответить! Люди разные бывают, и мало ли что с ними происходит! И вообще: вы со мной говорите так, будто не рады смерти Клеща!

— Как раз наоборот! Мало того, что ты, очевидно, спасла множество людей от смерти, так еще и избавила меня от немалой головной боли. Этот Клещ давно был для нашей службы, как торчащий в сапоге гвоздь… Так вот, поделись — как это у тебя получилось? Извини, профессиональный интерес.

— Не знаю. Случайность.

— Ну-ну… Так, значит, правду говорить ты мне по-прежнему не хочешь? Я правильно понял твой ответ? И еще раз спрашивать тебя о том, как ты Клеща опознала, бесполезно? Так?

— Я и сама не могу сказать, как это случилось…

Вояр встал из-за стола и прошелся по комнате. Я невольно отметила про себя, что двигался этот невзрачный человек тихо, неслышно. Пройдя несколько раз из угла в угол, он снова сел за стол, и все так же равнодушно посмотрел на меня.

— Знаешь, милочка, не буду скрывать: мне запретили применять по отношению к себе любые жесткие меры воздействия. Как раз наоборот: при допросах велено с тебя, красавица, чуть ли не пылинки сдувать. Так что инквизиторы исключены… Что ж, иногда дознание ведется и в таких условиях. Но я и без этого могу тебя разговорить. Не сочти за похвальбу, но это не составит ни малейшего труда. Способов для того имеется великое множество. Просто ты еще не знаешь, что такое настоящий допрос, пусть даже без жестких мер воздействия. Бывает, и инквизиторы не нужны — поднажмешь, где надо, и так люди говорить начинают, своей волей, без физической боли. Достаточно и душевной. Например, привезли бы мы сюда твою сестру, слегка надавили на нее, и запела б ты у меня без остановки. И при этом трепала бы языком с такой скоростью, что писец едва успевал записывать твои словоизлияния… Вот только сестры твоей у меня под руками нет, не давал я указания доставить ее в столицу, а снова посылать людей, чтоб привезли девушку сюда, некогда. Увы, но на это у меня просто-напросто нет времени. Правитель дал очень сжатые сроки. Но будь у меня время и возможность, то ты, милочка, мне бы все рассказала уже сегодня до конца дня, не сомневайся. Время, время — мне его всегда не хватает!.. И говорить мне с тобой больше некогда. Так что придется использовать другие методы, также действенные, но куда более неприятные, чтоб узнать то, что я твердо намерен выяснить еще сегодня. А единственное, что мне требуется — это чтоб ты правдиво и без недомолвок ответила на мои вопросы. Притом мне бы очень хотелось, чтоб ты сделала это добровольно. Прежде всего, это важно для тебя. Давай я попробую задать тебе еще раз все те же вопросы, и в этот раз ожидаю искренних ответов. Пойми — я тебе не враг. Во всяком случае, пока. Я обещаю, что не буду использовать тебе во вред то, что ты мне расскажешь. Итак, прежде всего, ответь, как ты сумела опознать Клеща и свернуть ему шею?

— Я уже сказала — это была случайность. Почему вы не хотите мне поверить?

— Почему? То, что ты пытаешься мне внушить — полная ерунда, не стоящая ни внимания, ни того, чтоб к ней прислушивались. Я плохо верю в случайности. А уж тем более, в такие. И мелочей у меня нет. Ты не представляешь, как они, эти мелочи, иногда бывают важны. А твои отговорки просто смешны, даже не можешь придумать толкового объяснения своим поступкам. Ну, так что, будешь говорить?

— Мне нечего добавить. И я уже все сказала.

— Хорошо, тогда я пойду тебе навстречу. Облегчу, так сказать, возможность признания. Тебе ни о чем не говорит тот факт, что рана на руке принца еще только заживает, а на твоей руке она уже покрылась молодой кожей… Такое впечатление, что вы получили раны в разное время. Странно, не правда ли? Слишком быстрое восстановление для обычного человека… Не случилось ли с тобой в прошлом чего-то такого, о чем ты боишься говорить, а? Я имею в виду нечто из запретных обрядов… Не буду скрывать: я всерьез подозреваю, что над тобой в свое время был произведен некий запретный ритуал… Что скажешь?

— Ничего — а у самой сердце екнуло. Ничего не скажешь, в верном направлении у мужика голова работает, — Ну, а то, что у меня раны быстро заживают, так в том нет ничего необычного. Все люди разные…

В допросной на несколько долгих секунд повисло молчание. Дознаватели переглянулись между собой, и Кеир чуть заметно развел руками — ничего, мол, здесь не поделаешь. Уперлась баба, не желает говорить.

— Ладно — устало откинулся Вояр на спинку стула. — Твое дело. Ты мне ничего не сказала, и не пояснила… Ровным счетом ничего. Значит, дальнейший разговор не имеет смысла. Побережем мое время. И ты считаешь, что я оставлю неразгаданной эту загадку? Это даже не глупость, а полная наивность. Больше уговаривать тебя я не стану. Не захотела ты нам жизнь облегчить. Жаль. Но я и так узнаю все, что ты скрываешь, самое позднее, за пару дней, но в таком случае вся ответственность за последствия ляжет на твои плечи.

Когда меня уходили, Вояр еще раз окликнул меня.

— Даю последнюю возможность сказать правду.

И тут снова душа предка во мне голос подала. Дескать, можно ему все сказать, и нужно. Расскажи ему все о себе, этому человеку можно и нужно доверять… Ага, объявился не ко времени, пращур дорогой! Где ж ты раньше был? И, можно подумать, ты не знаешь, что есть вещи, о которых стоит промолчать! Пусть Вояр и глава тайной стражи, и власть у него в руках имеется немалая, но если выяснится, что я — эрбат, да еще и с подсаженной мне душой давно умершего человека, то скрывать подобное открытие не станет даже он. Слишком непредсказуемыми могут быть последствия. Предок умолк, бросив напоследок: " Напрасно…".

— Я уже все сказала, и больше мне добавить нечего.

— Что ж, тогда в дальнейшем не обижайся ни на что. Ты сама подтолкнула меня к иным действиям, куда более суровым и неприятным, и теперь уже я буду поступать так, как сочту нужным…

Пока меня вели назад, в застенок, я снова и снова перебирала в голове наш разговор. Да, лихо он со мной разобрался! А по его внешности и не скажешь, что этот человек выделяется из толпы. Обычный, невзрачный, ничем не примечательный человек. Рядом с тобой пойдет — не заметишь и не запомнишь! Честно говоря, очень неприятны его последние слова, а такие, как этот Вояр, словами зря не бросаются. Можно не сомневаться: он догадывается, какой обряд был поведен надо мной, и кто я на самом деле… Что там еще о нем ребята говорили? Нечто вроде того, что особой щепетильностью начальник тайной стражи не отличается… Невесело. Что же такое он задумал?

Я до того была погружена в свои мысли, что, оказавшись в застенке, не сразу поняла, что меня отвели в другой закуток. Ничего не понимаю: здесь в соседних закутках сидят не женщины, а мужчины… Отчего мне выделили камеру на мужской половине? Что за непорядок?! Ничего не понимаю…

Не сразу поняла, отчего у меня возникло ощущение чужого, тяжелого взгляда. Будто холодок пробежал по коже… Что-то знакомое. Не так давно уже ощущала нечто подобное, только не могу вспомнить, когда именно… Повернувшись, почувствовала, как мое сердце предательски ухнуло невесть куда. Ой, а этот откуда здесь взялся?! Из того закутка, что расположен как раз напротив меня, через неширокий проход, по которому ходили стражники, на меня смотрел Кисс, тот самый хозяин невольничьего каравана, откуда мы с Маридой умудрились увести двоих ребят…

— Ну, здравствуй, змеиная царица — недобро обронил он, по-прежнему не сводя с меня тяжелого взгляда своих до странности светлых глаз. — Наконец-то мы с тобой свиделись, красотка синеглазая…

Глава 13

Я сидела, прижавшись спиной к стене, и уткнув лицо в колени. Все, больше таиться не имеет смысла… Я сама себя выдала. Вон, даже заключенные в соседних камерах недовольно гудят, требуют убрать от них эрбата, или же им на расправу отдать, чтоб покончить с этим мерзким исчадием раз и навсегда… Враждебные, ненавидящие взгляды еще недавно благожелательно настроенных по отношению ко мне людей… Ох, Вояр, ты можешь говорить, что хочешь, а это твоих рук дело! Ты, дрянь такая, конечно, давал какие-то намеки, что некоторые ответы на свои вопросы можешь получить уже сегодня, но мне даже в голову придти не могло, что ты можешь пойти на такое… Вот дерьмо!

Да, мне с самого начала следовало быть более внимательной и осторожной. Должна была понять, что появление Кисса рядом с моим закутком — это всего лишь первая ласточка из немалой стаи ожидающих меня неприятностей. Почему это меня не насторожило? Так нет же, вместо того, чтоб осознать простую вещь: этот тип для того и переведен сюда, чтоб постоянно злить меня и напоминать о возможных проблемах, которых я от него могу дождаться в избытке! - так нет, я умудрилась при виде его растеряться, и заговорила с ним так, будто мы расстались в поселке чуть ли не лучшими друзьями.

— Кисс?! — ахнула я, увидев его. — Ты? Вот уж кого не ждала, не гадала увидеть! Ты-то, как здесь оказался?

— Тебя искал, цыпа — чуть дрожащим от бешенства голосом прошипел тот. — И, с благословения Темных Небес, отыскал. Правда, добраться до тебя пока не могу. Ну, да это дело поправимое!

— Я тебя серьезно спрашиваю!

— Да я тебе серьезно и отвечаю. Серьезней некуда. Очень мне захотелось встретиться с той красоткой, из-за которой у меня все полетело к… В общем, всю дорогу до Стольграда меня грела одна мечта — с тобой свидеться, и поговорить по душам. Как я жаждал нашей встречи, милая!

А вот мне с тобой, дружок, встречаться совсем не хочется! Да и судя по твоему голосу, дорогуша, если сейчас между нами не окажется решеток, то ничего хорошего от встречи наедине меня не ждет. Хотя лицо у него довольно спокойное, насколько это возможно в застенке, но прутья решетки сжимает так, что костяшки пальцев побелели. Не знаю отчего, но в присутствии этого мужчины я чувствую себя…. ну, неуютно, что-ли. Не хочу его видеть, а может, просто побаиваюсь в глубине души. Хотя я и знаю, что отобьюсь от него, если нам придется схватиться, но, тем не менее, не хотелось бы мне связываться с этим типом. Ну не нравишься ты мне, мужик, совсем не нравишься! А твой наглый взгляд меня вообще выбивает из колеи и злит настолько, что очень хочется нагрубить ему первой!

— Хорошо, если тебе от этого будет легче, тогда, считай, что ты меня напугал! Но пока расскажи, как тебя-то поймали?

— Меня, цыпа, даже не ловили — криво усмехнулся Кисс. — Стыдно признаться, но меня взяли прямо у городских ворот. Попался, как сопливый, неопытный мальчишка. Попросили с коня сойти — дорожные сумки, мол, проверить надо. А дальше все пошло по давно накатанной колее… Я после дороги расслабился, злой был и уставший, контроль над собой и окружающими потерял, вот и лопухнулся, как… Самое смешное и нелепое в том, что эти фокусы, при помощи которых меня взяли, предназначены для зеленых фраеров, а я на них попался, как последний лох! Даже не знаю, как правильней себя назвать за подобный кретинизм! Все мозги, как видно, по дороге растряс! Таким разиней я не был с детства! После встречи с тобой, цыпа, у меня все идет наперекосяк… Похоже, удачу ты у меня умыкнула. Так что со вчерашнего дня я отдыхаю на государственных харчах. Ну, и как я уже говорил, все это время мечтаю о встрече с тобой!

— А я думала, тебя сегодня схватили…

— Нет, цыпа, вчера.

— И где же ты был эти сутки?

— В другом месте прохлаждался, куда темней и хуже этого — в подземном застенке. Тут, к твоему сведению, имеется немало очень неприятных тайных уголков, в которые лучше не попадать. В одном из таких милых мест я с дознавателем долго беседовал. Он, кстати, цыпа, тобой очень интересовался. Там же, в подземном застенке, мне и посидеть довелось. А сегодня вдруг, ни с того, ни с сего, перевели меня сюда, по соседству с тобой, радость ты моя ненаглядная. Так что, считай, мы с тобой свиделись, как я того и ожидал. Правда, несколько не так, как бы мне того хотелось, моя милая змеиная царица.

— Как ты меня назвал?

— Змеиная царица. Правда, запамятовал, как ее по-настоящему зовут. Может, ты напомнишь? Похоже, вы с ней в родстве состоите…

— Ну, Кисс, ты даешь! — заржали из соседних закутков. — Красотку этак обозвать! Хотя и верно — все бабы змеи! И все, как одна, ядовитые!

— Она меня прекрасно поняла. Ведь так, цыпа?

— Отстань! И хватит молоть чушь!

— Да, хорошо ты тогда меня кинула! И я, как пацан, купился! А уж такой чистый и невинный взгляд у тебя был тогда, на вашем деревенском постоялом дворе, горел таким праведным гневом и любовью к сирым и обездоленным, что я ему сдуру поверил, размяк… Артистка ты у нас отменная, сумел оценить достоверность игры на собственной шкуре… Что ж, век живи, век учись…

— Ты его проживи вначале, этот век!

— Проживу, сколько отмеряно. Но вот ты, как только я до тебя доберусь… В общем, когда мы встретимся без этих решеток, или просто окажемся рядом… Цыпа, я сверну тебе башку. Это не угроза, просто я предупреждаю тебя, чтоб и ты начала отмерять положенный тебе срок жизни на этом свете.

— Давай, Кисс, пугай красотку! Может, в дальнейшем посговорчивей будет — засмеялись уже с другой стороны.

Негромко переругиваться на потеху соседей нам пришлось недолго. Пришли стражники, загремели ключами, и увели в другие клетушки заключенных из закутков справа и слева от моей камеры. С чего это меня оставляют одну, без людей по соседству? От неприятных предчувствий сжало сердце. Поневоле вспомнились слова Вояра о том, что правду обо мне он может узнать и иным способом… Вон, и Кисс замолчал, с интересом наблюдает за дальнейшим развитием событий…

Долго ждать не пришлось. Гомон, ругань стражников, звон оружия… По коридору вели заключенного, высокого, крепкого, совсем молодого мужчину, причем оружие у стражников, окруживших этого мужчину, было наготове. Чувствовалось: ворохнись парень, или сделай хоть шаг в сторону — враз зарубят, без раздумий и колебаний. Да и поглядывали тюремщики на этого человека мало того, что зло, так еще и с плохо скрываемой ненавистью. Чем это он перед ними так провинился? Что, этот мужчина тоже кто-то вроде Клеща? Иначе с чего бы стражникам на него так зло глядеть? Мужчину втолкнули в закуток справа от меня, и быстро заперли за ним дверь.

Но, вместо того, чтобы уйти, стражники остались возле камеры с запертым в ней человеком. Подошло еще несколько тюремщиков… И у всех теперь, после того, как за парнем закрылась дверь в камеру, оказались донельзя довольные лица. Судя по их донельзя пакостным усмешкам, парню в соседской клетушке сейчас придется несладко…

К несчастью, я оказалась права. Вначале стражники просто дразнили человека, будто сами подзадоривали себя на дальнейшие неправедные действия… Бедный парень, как мне кажется, не понимал ничего из того, что ему с насмешками и оскорблениями бросали тюремщики. Пытался им что-то сказать на чужом языке. Так он не из нашей страны…

А потом началось нечто такое, отчего во мне стала подниматься безотчетная волна ненависти. Длинными пиками и копьями тюремщики стали тыкать в парня, пытаясь если не убить его, то причинить нешуточную боль. Самое страшное в том, что запертого в клетку человека они ударяли не тупыми концами копий, а острыми наконечниками. Это у них что, развлечение? Игра такая? Если так, то придумана она лишь для полных идиотов! Не похоже, что стражники из их числа…Скорее всего то, что я сейчас вижу — это обычное издевательство над тем, кто не может ответить тюремщикам так, как они того заслуживают. Совсем как тот теткин домоправитель… Но почему они так накинулись на этого заключенного? Стражники будто мстили парню за тот страх, который только что испытывали перед ним. Мужчина растерянно прижался к стене, в тщетной попытке спрятаться от своих мучителей. Правда, напрасно… На стражников напал азарт, они как бы соревновались между собой в том, кто точнее попадет в пленника, кто причинит ему больше боли, кто нанесет глубже рану… И это у них успешно получалось. На одежде парня стали появляться расползающиеся пятна крови, что только подстегнуло стражников к дальнейшим атакам.

— Ну, что? — довольно ухмыльнулся один из мучителей. — Не нравится? Ничего, скулить меньше будешь, на воздух проситься.

— Что вы делаете? — не выдержала я. — Заняться больше нечем?

— А ты бы, девка, не орала понапрасну — хищно осклабился один из тюремщиков. — И отойди от решетки подальше, а не то схватит тебя такой за руки — выдерет их запросто!

— Да вы же его убьете, мерзавцы!

— Нашла, кого жалеть! Это ж эрбат!

— Что? — растерянно спросила я.

— Что слышала! Иначе, думаешь, с чего это мы с ним так себя ведем? Неделю уж здесь сидит, придурок иноземный, с тех пор, как его поймали. Надоел до того, что видеть эту рожу не хочется! Не может он, видишь ли, тут сидеть, на волю просится…

У меня в памяти мгновенно всплыл вечер в домике Райсы, голос Даян"…приходила тетушка Кей. Сказала, что в городе поймали эрбата. Уже второго на этой неделе…". Значит, речь шла об этом мужчине. Здоровый, крепкий парень… Немногим старше двадцати лет… Судя по рукам, по коже на лице, по крепким мускулам, выделяющимся под легкой рубашкой — кузнец. Смуглый, темные волосы, немного коротковатые ноги, чуть раскосые глаза… Похоже, он уроженец той же южной страны, откуда родом и великий мастер Тасс — Лен…

— Перестаньте! — чуть ли в голос закричала я. — Вы же его убьете!

— А ему и так подыхать…

— Он же человек! Такой же, как все мы!

— Он — эрбат Ты что, ни разу не видела, что они выделывают, когда не в себе бывают? Ну, сейчас поглядишь! Да отойди же ты, наконец, от решетки! Он тебя прибьет, если дотянется, а нам потом ответ перед начальством держать!

— Остановитесь! Вы сами с ума посходили! — закричала я, но меня не слушали. Судя по всему, тюремщиков охватило нечто, похожее на чувство опьянения кровью у охотников, забивающих пойманную ими дичь. Стражники чуть ли не на спор пытались дотянуться своими острыми пиками до прижавшегося к стене заключенного, а уворачиваться от раздирающего тело и больно жалящего наконечника у парня не всегда получалось. Да и кололи они бедного не в шутку, а всерьез. Казалось, я наяву вижу один из своих ночных кошмаров. На моих глазах острый конец копья пробивал, светлую одежду пленника, погружался в живое тело… Выходящий из раны блестящий металл, и яркая кровь, иногда просто окрашивающая эту рану, а иногда выходящая из нее крохотными толчками… Крики боли заключенного и гоготанье стражников… Одежда пленника краснела все больше и больше… Когда же кончится это издевательство?! Пресветлые Небеса, или же все те великие боги, в которых верят на родине этого несчастного парня! Молю: сделайте так, чтоб его мучения прекратились!

И вдруг… Это случилось как-то сразу. Парень внезапно остановился, перестал метаться по крохотному огороженному пространству, по его телу пробежала мгновенная дрожь… А еще через секунду он обвел нас глазами, и от этого взгляда меня пробил ужас. На секунду замолчали даже стражники. Казалось, в один миг парень в клетке будто немного изменился внешне, с его лица исчезли испуг и растерянность. На их место пришли ярость и ненависть, и еще непонятная сила, ощущаемая даже на расстоянии. Такое чувство, что рядом с тобой внезапно появился смертельно опасный зверь, к которому опасно даже приближение. Теперь перед нами стоял сильный, уверенный в себе человек, презирающий всех, кто стоял по ту сторону прутьев. Но глаза… В них было страшно смотреть. При одном взгляде на них меня ощутимо стала бить дрожь… Черная радужка заполнила весь глаз, не оставив даже полоски белка. Казалось, на смуглом лице молодого лица зияют два бездонных провала, из которых ощутимо веет ужасом и смертью. Еще мгновение оглушающей тишины… И вдруг, издавая утробное рычание, парень метнулся к стражникам. Те, хотя и стояли по ту сторону решетки, шарахнулись в сторону… Да, будь толстые прутья решетки не так хорошо вмурованы в камень, стражникам пришлось бы плохо. Даже очень плохо. И неудивительно, если учесть, что мужчине несколькими рывками удалось немного раздвинуть прутья решетки…

Очевидно, поняв, что прутья решетки ему не выломать, парень стал трясти запертую дверь. От сильных ударов запертая дверь в камеру несчастного заходила ходуном. Он тряс ее так, что, казалось, готов выдрать намертво впаянные в камень прутья… Это не было безумием в прямом смысле этого слова. Происходящее куда больше напоминало ярость дикого зверя, обманом загнанного в клетку, и всеми силами рвущегося на свободу. Но кроме желания вырваться на волю здесь присутствовало и нечто иное, куда более страшное — жажда убивать тех, кто стоит на его пути. Причем не просто убивать, а рвать, калечить… И все это смешивалось с ненавистью, всепоглощающей, бешенной, хлещущей, как бурный горный поток… Так вот как все это происходит, так начинается безумие эрбата…

Перед моими глазами все поплыло, меня ощутимо заколотило. "Держись, иначе пропадешь вместе с ним…". Да знаю я это! Знаю, но не могу сдержаться… А пленник метался по клетке, как загнанный зверь в клетке. Причем, как страшный и опасный зверь, от которого следует держаться как можно дальше. Схватив тяжеленную деревянную лежанку, он легко швырнул ее об стену, отчего она разлетелась на отдельные доски. И все эти рассыпавшиеся доски он измочалил за несколько минут, с невероятной силой и страшным грохотом разбивая их как об стену, так и о решетки своей клетушки. Острые щепки разлетались во все стороны, дрожали прутья решетки…Смотреть на это было и страшно, и притягательно. Прямо перед нашими глазами билась и страдала невероятная сила, пробудившаяся в обычном человеке, и рвущаяся наружу…

И тут, отшвырнув в сторону расхвостанный обломок доски, которым он только что бил об стену, человек невероятным прыжком с места вновь оказался подле запертой двери в его камеру. Вцепившись в нее, парень снова стал трясти ее с такой дикой мощью, что через несколько бесконечно долгих мгновений произошло невероятное: со звоном лопнула одна из железных петель, на которых и держалась дверь. С десяток тюремщиков, столпившиеся у решетки на небольшом расстоянии (чтоб оттуда до них нельзя было дотянуться, и до того наблюдавшие за происходящим со смесью восторга и ужаса), от увиденного струхнули всерьез. Ведь если случится невероятное, и заключенный выломает дверь и вырвется наружу, то последствия предугадать несложно: эрбат разорвет любого, что окажется на его пути…

Я видела, как в израненное тело человека с лихорадочной скоростью стали впиваться мечи, клинки, пики… Втыкаются, выдергиваются, и снова впиваются в окровавленную плоть… Не знаю, осталось ли у бедняги на теле хотя бы одно не израненное место… Испуг подстегнул силы стражников и увеличил их злость. Теперь они стремились не просто ранить человека, а убить его, не допустить того, чтоб он вырвался наружу… Но заключенный, казалось, не замечал ничего, яростно продолжая выламывать дверь… Лопнула еще одна петля, и висящая на последней петле дверь заходила ходуном от мощных рывков парня. Еще немного усилий с его стороны — и стражникам надо бежать отсюда со всех ног, и счастлив будет тот, кто сумеет унести ноги от смертельно разъяренного ими же человека…

Не знаю, кто из стражников успел сбегать и принести сюда это страшное оружие… Хотя вполне может оказаться и так, что они его заранее доставили сюда и держали неподалеку. На всякий случай… Просто я вдруг увидела, как в окровавленного парня вонзается огромное копье, или как там оно называется… Хотя нет, неверно… Назвать копьем этот ужас было никак нельзя. Заточенный чуть ли не до состояния бритвы огромный стальной наконечник более чем в локоть длиной на тяжеленном толстом древке… Да и швырнули его с немалой силой — страх и у тюремщиков сил добавил! На моих глазах острый конец наконечника вышел у парня из спины… Да таким оружием дикого быка с первого раза можно завалить, не то что человека! А заключенный только вздрогнул, отступил на пару шагов назад, взялся обеими руками за толстое древко, и (я просто не могла поверить своим глазам!), сломал его у основания стального наконечника… Отшвырнув обломанный кусок дерева в сторону, он снова шагнул к решетке, и невероятно сильным рывком выдрал дверь…

Трудно сказать, что было бы дальше, но парень вдруг замер на месте. Оглушительно загремела выпавшая из его рук железная дверь… Несколько неверных шагов в сторону, и он вцепился окровавленными пальцами в решетку, разделяющую наши с ним камеры. Еще пара шагов на подгибающихся ногах, и его слабеющие пальцы вцепились в мои руки, которыми я держалась за железные прутья решетки. Его лицо оказалось напротив моего лица, и несколько секунд мы смотрели друг на друга. Глаза парня снова стали обычными глазами человека, только вот в них плескалось целое море обиды, непонимания, всепрощения… Приступ прошел, и он стал приходить в себя. Мало того, что приступ вымотал из парня все силы, так вдобавок на беднягу начала наваливаться страшная боль от нанесенных ему жутких ран. Невероятно, но он даже попытался мне улыбнуться… "Лайсле…" — прошептали его израненные губы, и он медленно стал оседать на пол, не отпуская слабеющих рук от решеток камеры.

Когда тело парня упало на пол, он был уже мертв. Встав на колени подле него я увидела, как из его темных глаз ушла последняя искорка жизни, как он замер на полу камеры изломанной, нелепой, окровавленной куклой… Возбужденно шумели стражники, кричали заключенные… Какие они все стали храбрые!.. Еще совсем недавно от страха орали! Можно подумать, одержали победу в честном бою…Ненавижу! Меня от захлестывающего бешенства и злости трясло так, что чувствовалось: еще чуть-чуть, и я сорвусь и поведу себя точно так же, как только что погибший парень…

— Что он сказал мне перед смертью? — спросила я у предка. — Отвечай, или об этом я спрошу у стражников!

Тот помолчал, затем с неохотой произнес:

— Во время приступов эрбаты чувствуют таких же, как они сами, и никогда не причинят друг другу вреда… Он назвал тебя лайсле — сестренка…

Все завертелось перед моими глазами, стало меняться, проваливаться в черную дыру страшного чужого мира… Я резко поднялась с грязного пола… Отчетливо услышала, как один из стражников испуганно кричит, указывая на меня…

Когда же я пришла в себя, то поняла, что без сил лежу на полу в своем закутке. Все вокруг было усыпано щепками и обломками древесины — это все, что осталось от моей лежанки. Кое — где виднелись крохотные осколки разбитой чуть ли не в пыль керамической обеденной миски. Дверь в мою камеру тоже была немного погнута — видимо, и я пыталась выломать ее… Что ж, погибший парень в этом преуспел куда больше. Его камера, кстати, была уже пуста: кровью был залит весь пол, а вот тела уже не было…Унесли… С трудом скосив глаза на пол в своем закутке, я с вялым удивлением отметила, что на нем нет ни капли крови. Тело у меня было как налитое свинцом, я не могла шевельнуть даже пальцем, но ни одной раны на нем, кажется, не было. Саднящие, ободранные пальцы в расчет брать не стоило… Ничего не понимаю… Интересно, за что мне стражниками дана такая милость — жизнь? Парнишку — соседа никто не жалел…

За прутьями решетки слышались злые голоса стражников. Однако чей-то властный голос в корне пресекал их любые попытки проявления недовольства. А ведь я уже раньше слышала этот голос… Заскрипела открываемая дверь… Кеир, помощник главы тайной стражи. А, так вот чей это был голос… Кстати, как здесь оказался Кеир? Или… Неужели он все это время находился где-то неподалеку, и смерть соседа была им заранее подготовлена? Похоже на то… Тогда почему они так страшно поступили с этим молодым парнем? Зачем? С какой целью? Если только для того, чтоб прояснить свои подозрения — эрбат я, или нет… Ну, для уточнения этого вопроса достаточно было еще там, в допросной, посмотреть мои виски, а не устраивать бойню на глазах десятков людей! Неужели все это преследовало только одну цель: посмотреть на то, как я поведу себя при виде погибающего эрбата? Нет, этого не может быть! Люди не так жестоки! Или им нужен был громкий скандал? Для чего? Какие-то дворцовые интриги? Не понимаю… Мне постоянно вспоминались слова Вояра о том, что вся ответственность за мое молчание ляжет на мою же совесть…

Между тем Кеир, ступая по усыпанному щепками полу, подошел ко мне, присел, и сильными пальцами повернул мою голову набок. Взъерошил мои короткие волосы… Если бы могла, то я бы застонала… Там же шестиугольный шрам, несмываемое клеймо эрбата… Кеир тем временем повернул мою голову в другую сторону, и снова провел пальцами по волосам… Сейчас он не улыбался своей доброй улыбкой. Это, скорее, взгляд человека, получившего ответ на вопрос, который ему был известен и без подтверждения. Встал, не оглядываясь вышел из камеры… Я услышала, как в замке снова поворачивается ключ.

Снова раздался властный голос Кеира, отдававший какие-то распоряжения. Глухое недовольное ворчание уходящих стражников… Так, судя по всему меня, кажется, никто сию секунду убивать не собирается. Ну, спасибо и на этом… Снова Кеир с кем-то заговорил, куда спокойней и дружелюбней. Похоже, ему отвечает Кисс… Да ну вас всех!

Не знаю, сколько прошло времени до того, когда ко мне стал возвращаться силы, и я сумела доползти до стены, и, опираясь на нее, сесть там. До меня доносились голоса заключенных, которые требовали вышвырнуть отсюда эрбата… Да, бывшее еще совсем недавно благожелательное отношение окружающих ко мне растаяло, будто дым… Стражники лениво отбрехивались: мол, как только прикажет начальство, так они тянуть не будут, живо очистят камеру — им тоже эрбата в камере держать не с руки…

Люди в закутках угомонились не скоро. Еще бы — такая новость! Есть о чем поговорить, что пообсуждать… Не каждый день такое увидишь и услышишь! Тишина в застенке установилась лишь глубокой ночью, не раньше. Я по-прежнему сидела, уткнувшись лицом в колени. Мне было даже страшно представить о том, что я вытворяла, пока была в беспамятстве! А про то, как я при этом выглядела… О нет, хотя бы об этом думать не стоит, а не то мне станет еще хуже, хотя хуже, кажется, уже некуда!

Может, прав был Дан, когда просил меня не ходить вместе с ними во дворец? Не знаю… Все одно прятаться от тайной стражи мне было негде, а без моих слов рассказ ребят о произошедшем с ними по дороге в Стольград был бы неполным. Ладно, не стоит отчаиваться, посмотрим, что будет дальше… А вот мальчишку — соседа, того, что убили прямо на моих глазах — вот его жалко до слез… Ведь есть у него где-то родные, близкие, кто-то же его любил, заботился о нем…

О чем я думаю? — с внезапной злостью подумалось мне — какие у него могут быть родные, какая любовь?! Сделать из крепкого, здорового парня раба своей семьи, существо, которому, даже несмотря на его отменное здоровье и доброе отношение ко всем, живущим на этом свете, в лучшем случае отмерено не более тридцати лет безрадостной жизни? Скоты! Как можно так поступить со своими близкими, родными людьми?! Кровная родня называется… А если бы с ними кто поступил так же, как они с этим несчастным парнем? Они что, ни во что не ставят человеческую жизнь? Или в той далекой стране, откуда был родом этот парнишка, превращать своих детей в баттов считается в порядке вещей? Эх, видели бы они, эти родственники, с чьего желания он стал таким, видели бы они, как страшно погибают те, кто по их воле становятся эрбатами! Наверняка, кое — кто бы призадумался, стоит ли губить своего ребенка…

Впрочем, стоит признать, что здесь я неправа. На родине этого парня подобные сцены убийства эрбатов наверняка видели сотни раз, и все равно это вряд ли останавливает людей в стремлении облегчить себе жизнь за счет других, пусть даже родных. Привыкли за века использовать семейных рабов, и, очевидно, это считается у них естественным и правильным. Безотказные и бесплатные рабочие руки ценятся куда выше возможных страданий человека в будущем… Каждый надеется, что превращенный в батта таким навсегда и останется, что минует их чаша сия: увидеть, как на твоих глазах спокойный и безответный человек превращается в эрбата, теряя при этом разум, превращаясь в дикого зверя…

Мои родные — тому наглядный пример. Ни одной из двух эгоисток — ни бабке, ни тетке, даже в голову не пришло, что когда-то в будущем я могу стать эрбатом! Надеялись на вечно тихую, исполнительную, молчаливую домашнюю рабыню, навек избавившую их от многих хлопот. У одной в голове была вроде бы благородная цель — обеспечить заботу о больной дочери на всю оставшуюся той жизнь, а другой даже в мыслях не нужны были немалые заботы о семье сестры — там ведь только старые, малые да больные; проку от них нет никакого, но жить спокойно не дадут, свяжут по рукам и ногам… А в общем, говоря проще — ни одной из них не хотелось менять свою привычную, налаженную жизнь. Вот и нашли наилучший выход из положения, родственнички любимые — взвалить работу по уходу за больными и ответственность за их будущее на кого-то другого, пусть даже этот кто-то ребенок, родной по крови! Ведь даже в одной комнате с больной матушкой для постоянного ухода за ней, с девяти лет жила я, а не бабушка, хотя она очень любила мою мать. Это — лишние заботы. А может, бабушка просто берегла свои небольшие силы? Не знаю… Но хотя бы сиделку они могли нанять!.. А что такое жить в одной комнате с тяжело больным человеком, когда ночью от ее стонов просыпаешься каждые четверть часа и бежишь к ней — это может понять только тот, кто подобное пережил сам. А потом, ни свет, ни заря надо вскакивать, бежать по хозяйству, да работать с шитьем… Наверное, оттого я и вспоминаю свое детство как бесконечное желание сна, изматывающую работу и смертельную усталость, когда уже ничего не хочется! А еще вечное недовольство бабушки и тетки, их раздражение, упреки, унижение и ругань… Что ж, все правильно: именно так положено держаться с баттами, чтоб из воли родных не выходили. Ну, и кто они после этого?.. Ладно, про них пока думать не буду, а не то меня снова, не приведи того Пресветлые Небеса, подхватит темная волна и понесет неизвестно куда…

Я до того была погружена в свои мысли, что вздрогнула от неожиданности, услышав негромкий голос Кисса:

— Слышь, цыпа, все забываю тебя спросить: как твое имя?

Надо же — заговорил! Послать его, может, куда подальше? Но голос у Кисса нормальный, не грубый, так и мне в ответ хамить не стоит.

— Как меня звать — об этом тебе еще в поселке сказали.

— Да, сказали, что тебя звать Лия. А полное имя у тебя какое? Лиян или Льяна?

— Называй, как хочешь. Мне без разницы.

— И все же?

— Отстань! — огрызнулась я. — Сказала же: называй тем именем, какое тебе больше нравится! Мне лично все равно, как ты будешь ко мне обращаться.

— Я привык разговаривать с женщинами, зная не только их сокращенное имя, но и полное.

— Можешь со мной не вообще разговаривать. Это вряд ли интересно тебе, да и мне сейчас как-то не до бесед.

— Как угодно…

Прошла ночь, наступило утро, медленно тянулся день… Меня никуда не вызывали, ко мне никто не приходил. Интересно, почему? А должны бы… Уверена, там, наверху, что-то варится в вечном котле дворцовых интриг, и меня вполне могут добавить к этому вареву как одну из острых приправ… Только вот какую, интересно?

А пока все делают вид, что меня не замечают. Стражники, то и дело проходившие мимо, бросали, правда, иногда пару не очень любезных фраз, но без особых грубостей.

К вечеру мне до смерти надоело сидеть на месте без движения, да и усыпавшие пол моей камеры щепки, оставшиеся от разбитой деревянной лежанки, следовало убрать. В соседней камере, где вчера погиб парнишка, порядок уже навели, а у меня, конечно, никто и не подумал заняться уборкой. Даже в то время, когда какой-то заключенный, под присмотром стражников, выносил оттуда обломки дерева, то старался не подходить близко к решетке, разделяющей наши камеры. Боится…

Ни веника, ни совка мне, конечно, не дали… Ну да это не беда! Из усыпающих пол обломков древесины выбрала тот, что побольше, и с его помощью, как совком, сгребла весь мусор, устилающий пол моей камеры, в одну довольно большую кучу. Там же, среди валяющихся под ногами деревяшек самой разной длины отыскалась парочка очень острых и длинных то ли щепок, то ли обломков, оставшихся от моей разбитой лежанки. Отложила их в сторону, а потом, когда закончила убираться, воткнула эти обломки сверху в общую кучу собранного мусора. Причем сделала так, чтоб их острые, как ножи, кончики были глубоко погружены в собранные куски дерева, а вытащить эти обломки из кучи можно было сразу. Среди общего вороха мелкой древесины их на первый взгляд не отличить от прочих щепок. Зачем я их отложила? На всякий случай. Недоверчивая я стала в последнее время, а может, излишне подозрительная. Пусть острые щепочки лежат под руками, мне все спокойней будет: все же какое — никакое, а оружие под руками имеется.

А секунду мне стало смешно: я ли об этом рассуждаю, тихая домашняя женщина, которая в поселке самостоятельно не могла даже зарезать курицу? В последнее время на моей душе скопилось немало грехов, связанных как раз с тем, о чем я раньше даже помыслить не могла… А может, идею запастись оружием мне предок подсказал? Хотя нет, сама до такого додумалась. Притих предок что-то после моего приступа, голоса не подает…

Вроде простая работа — навести порядок на крохотном пятачке, а тем не менее, она помогла мне успокоиться и придти в себя. Огляделась по сторонам. Так, в соседних от меня камерах по-прежнему никого нет, а сосед напротив — Кисс сидит, прислонившись к стене и закрыв глаза. Дремлет он, что-ли? Если так, то хорошо, хотя бы не злит и с разговорами не пристает. Стражники косятся, но ничего не говорят — тоже неплохо, из себя не выводят. Может, лежанку у них новую попросить? Не на куче же щепок мне спать! Так ведь побоятся дать мне другую…

— Никак ты, цыпа, успокоилась? — внезапно подал голос Кисс. — Вижу, порядок стала наводить? Хозяйственная ты у нас женщина, как я погляжу…

— А я — то надеялась, что ты спишь — вздохнула я, поворачиваясь к нему. Он как сидел, так и сидит, но не дремлет, а смотрит на меня своими необычно светлыми глазами. Нет, чтоб поспал часиков десять, так не спится ему, злыдню! — Напрасно, как видно, рассчитывала, что не услышу твой голос. Да, а с чего это ты со мной разговаривать вздумал? Бери пример со своих соседей — молчат, прямо как воды в рот набрали!

— Была охота языком понапрасну молоть… — пробурчали откуда-то сбоку. — Да было бы с кем! Видали мы таких!.. Ежели тебе что не по нутру покажется — все решетки свернешь, а до нас, грешных, доберешься!..

— Цыпа, ты мне так и не назвала свое полное имя. Лия… Знаешь, оно мне не очень нравится, звучит несколько простовато. Мое обращение — цыпа, не нравится тебе. Ну, так как — же прикажете к вам обращаться, змеиная царица?

— Почему ты меня так называешь?

— Я тебя просто узнал тогда, ночью, на болоте… И не надо отпираться, что это была не ты.

— Нет, — покачала я головой, смиряясь с неизбежным. — Это полное вранье. Признаю: тогда, ночью, на болоте, пугала вас именно я, но узнать меня ты никак не мог. И отпираться я не собираюсь.

— Похвальная искренность! Не ожидал… Впрочем, — продолжал Кисс, — если говорить честно, то и мне стоит покаяться: тогда, ночью, у болота, и я тебя узнал не сразу. Признаюсь со стыдом, что первоначально, увидев нечто, выползающее и тумана, я струхнул вместе со всеми. Уж очень неожиданно и быстро все произошло. И рассуждать здраво о том, что случилось, сумел не сразу, а лишь после того, как прошел первый страх. Тогда-то и понял, что нас умело провели… А что касается тебя… В роли змеиной царицы выступала ты. Надо же, не побоялась! И развлекалась при этом, думаю, от души. Я еще тогда, на постоялом дворе, обратил внимание, что ты не очень хорошо видишь: то и дело прищуриваешь глаза. И та страхолюдина, что вылезла из болота, поступала точно так же… Именно на подобных мелочах люди обычно и засыпаются! А если коротко — я тебя просто узнал, почувствовал твое присутствие… Увы, не сразу. И потом… Я, хвала Сеургу, с этой тварью (я имею в виду настоящую царицу змей) никогда не встречался, да и никому из моих знакомых не выпало такое счастье, но, тем не менее… Не шло от тебя той волны ужаса, что, по слухам, всегда сопровождает появление царицы! Страх, испуг, растерянность — эти чувства присутствовали в полной мере, не спорю, но ужаса не было. И еще одно: здесь, на холодных северных болотах, змеиной царице делать нечего. Эти ваши болота и сейчас не назвать теплым местом; зимой же, в холода, как тебе самой прекрасно известно, они промерзают чуть ли не до дна. А змеиная царица, как утверждается, обитает лишь в самых жарких и влажных местах южных стран, и совершенно не выносит не то что холодной, а даже прохладной погоды. Да и никак не добраться ей сюда, за высокие горы, из тех немыслимо далеких жарких мест! Видишь, как все просто, стоит лишь немного подумать.

— Да уж, — развела я руками, — все мы крепки задним умом.

— В общем, я хотел было вернуться в ваш поселок поутру, с тобой по душам потолковать. Но люди были всерьез напуганы, стали выходить из повиновения. Мы сразу после вашего ухода снялись с места ночлега, и чуть ли не бегом отмахали по дороге большое расстояние. Все стремились убежать подальше от того места, где ты нас осчастливила своим появлением… Остановились лишь поутру, когда дорога отошла от края болот на приличное расстояние. Там еще небольшая деревушка имеется… У нее еще название какое-то растительное, все с тем же болотом связанное…

— Серые Мхи. Между прочим, такой мох растет не только на болоте, но и в лесу…

— Да мне без разницы, где он там у вас прорастает! Пусть хоть на камнях укореняется, хоть по речке плавает… Кстати, местные жители, когда мы им рассказали о ночной встрече на болоте, только посмеялись. Посоветовали пить поменьше: на трезвую голову, дескать, не спутаете местных болотниц с какими-то там иноземными змеюками! Таким разиней и обманутым идиотом я себя давненько не чувствовал! В том поселке мы устроили привал, и вот тогда выяснилось, что больны несколько человек. Серая лихорадка… Мои люди, и те, что шли в караване — все чуть не взбунтовались, пришлось порядок наводить… Признаю: шумновато было… Местные поняли, в чем дело, дымом сигнал в соседние поселки дали. Прискакали конные стражники вначале из одной вашей деревушки, затем из другой… В общем, в этих Серых Мхах путь нашего каравана завершился. Не могу сказать, что благополучно. Во всяком случае, для меня.

— А ты сам как умудрился здесь оказаться? Карантин так быстро закончиться не мог…

— Удрал через несколько дней. Тоже мне, невыполнимая задача… Я ж сказал, цыпа, что разговор к тебе появился. Особенность у меня такая: не выношу, когда бабы из меня длинноухого осла делают, да еще и посмеиваются при этом! За подобные вещи расплачиваться надо, да так, чтоб другим неповадно было впредь со мной столь пакостные шутки шутить. И в этих случаях мне становится без разницы, кем именно является тот человек, с которого надо ответ за содеянное требовать без всякой жалости… К несчастью для меня, в поселке тебя, цыпа, уже не было. Вот и пришлось, дорогая, на твои поиски пойти, в долгий путь отправиться. Давненько я так далеко за девками не бегал. Да только вот пошла полоса неудач, и в столице мне опять не повезло!.. Но ничего, цыпа, у нас с тобой расчет еще впереди…

— Погоди! Ты в наш поселок заезжал? С людьми разговаривал? Мою сестрицу видел? Как она там живет? У нее все в порядке?

Кисс усмехнулся, чуть скривив в неприятной усмешке свои тонкие губы.

— Меня всегда занимал вопрос: отчего это красивые бабы всегда вешаются на шею пустобрехам, и не обращают внимания на хороших мужиков? Цыпа, просвети! Вы с сестрой в этом смысле очень похожи друг на друга: обе красотки, и обе безмозглые. Вот тебе и весь ответ.

— Неужели так сложно ответить на простой вопрос: как она живет? Как у нее дела? Я же волнуюсь за нее!

— Сама прекрасно знаешь, или хотя бы догадываешься, как могут обстоять дела у избалованной и безголовой девицы, которая настолько влюблена в смазливую внешность полного ничтожества, что без раздумий променяла родную и преданную сестру на этого тупого дебила. Ничего хорошего там нет, и быть не может. Твоя сестра осыпает мужа деньгами, все его прихоти исполняет, а тот и рад выламываться перед ней, жалуясь на неисчислимые страдания, будто бы полученные им от тебя. Его сломанный нос для нее куда важнее, чем ты со своими заботами о ней. Хотя твоя сестра редкая красотка, да вот вцепилась обеими руками невесть в какую дрянь, и ничего понимать не хочет! Похоже, это у вас семейное — красота и отсутствие мозгов. Я просто поговорил с людьми в поселке, много чего узнал… Больше мне о твоей сестре сказать нечего, да ты и сама это понимаешь. А может, еще кем поинтересуешься? Всегда рад сообщить, что знаю…

В голосе Кисса звучали издевательские нотки. Вольгастра имеет в виду, не иначе. Конечно, мне очень хочется узнать все последние новости о его нынешнем житье, но только не от этого… И уж тем более не здесь, где так много чужих ушей! Вон, притихли все соседи по застенку, молча сидят по своим закуткам, наш разговор слушают.

— Спасибо, не надо.

— Ну, нет, так нет. Было бы предложено…

— Я тебя хотела спросить о другом, — вспомнилось мне. — Как там себя чувствует тот желтолицый? Его еще змеи покусали…

— Покусали? Однако, какое преуменьшение! Ты, очевидно, хотела сказать — искусали? Как это ни странно звучит, но он выжил. Уже наследующий день в себя пришел. Недельки через две — три будет, как новенький! Хотя здесь нет ничего необычного или странного. Как я понял, он — из служителей храма Сета, или Великого Змея, очень почитаемого в Нерге божества. Этот парень — один из тех, кого родители с младенчества отдают на служение в этот самый храм. Там эти дети живут и воспитываются в вере и почитании Сета, Великого Змея. А таким с детства прививают как стойкость к змеиным ядам, так и способность к магической защите и атаке. Съян-Ти-Фа….

— Что?

— Это его имя. Видел я кое — что из того, на что он способен. Да, умело вы его вывели из игры, а иначе… Мне вот только одно неясно: у тебя уже заранее ловкий приятель был припасен, или это работа вашей ведуньи? Склоняюсь ко второму варианту. Недаром, когда я вновь приехал в ваш поселок, ее там уже не было, даже след простыл. Успела смотаться, как и ты! Будь Съян-Ти-Фа здоров, ничего бы у вас не вышло! Он нас еще у болота, до твоего появления перед нами, предупредил, чтоб были настороже; почуял рядом постороннее присутствие, но не смог определиться, кто именно за нами наблюдает, и откуда. Насчет болота он, правда, не подумал, знаток темных наук! Дело в том, что сам он родом из засушливых пустынных мест, а оттого к лесам и заболоченной местности испытывает заметную неприязнь. И потом, на всех картах это болото обозначено как непроходимая трясина. А ему, умнику, следовало бы подумать, что тайные тропки могут быть и там…

— О них известно далеко не всем.

— С тобой и он дурака свалял, по — иному не скажешь! Так, между делом, сообщил мне еще в вашем поселке, когда ты подошла к нам на постоялом дворе, что не заметил в тебе ничего магического и опасного: дескать, ты самая обычная деревенская баба, страдающая излишком слюнявой мягкотелости… Сейчас, думаю, его мнение о тебе в корне поменялось! Единственное, правда, о чем он пожалел при нашей с тобой первой встрече, еще тогда, на постоялом дворе, так это о том, что ты находишься не в его любимом Нерге: по его мнению, ты, красотка, вполне подходишь для праздничного жертвенного камня во славу Великого Сета! Гордись! Считай, что из его уст это звучит как изысканный комплимент и высокая оценка твоей внешности. У них там, в Нерге, на подобное жертвоприношение отбор из рабынь идет еще тот! Чуть ли не все время, что проходит от одного праздника до другого, жрецы специально отбирают самых красивых рабынь, или же покупают хорошеньких девушек у небогатых людей, причем в таком случае платят золотом, не скупясь. Считается: чем красивей женщина, приносимая в жертву, тем благосклонней и снисходительней будет к ним Великий Сет. Так что в тех местах понятие " подходит для жертвенного камня" означает, что женщина очень красива, причем настолько, что вполне может понравится даже их великой гадюке…

— Кому? Какой гадюке?

— Как, разве ты не знаешь? — ухмыльнулся Кисс. — Великий Сет означает Великий Змей, главное тамошнее божество. При каждом храме в Нерге живет по нескольку змей, причем такой величины, что тебе и не снилось! Хотя… Ты ж вроде им сродни? Тем вечером вас было не различить. Я, во всяком случае, особой разницы не заметил. Что ж ты своих родственников так плохо знаешь?

— Однако!.. Ну и приятеля ты себе в дорогу подобрал!..

— Я никого не подбирал! Даже идти никуда не собирался, а уж тем более сопровождать караван с рабами… Просто так получилось, совершенно неожиданно… Съян-Ти-Фа по договоренности присоединился к нам в дороге. С парочкой рабов, которых он сам должен был доставить по назначению. Вначале я не придал этому особого значения, но позже мне стало казаться, что и караван-то был собран только ради этих двоих…

— Ты же хозяин каравана, а говоришь так, будто и представления не имеешь, кого и куда вел!

— Я не хозяин, а простой наемник! Хозяина я не знаю.

— Простой, ага, как же! Простому наемнику не доверят караван, это понятно даже мне!

— Ты права. Я не просто наемник, а человек с хорошей репутацией. Тот, кому раньше доверяли! Сейчас, боюсь, уже нет…

— Нет, это надо же такое придумать: наемник с хорошей репутацией! Самому не смешно?

— А ты не ёрничай! Из-за тебя, кстати, она, эта самая репутация, сильно пошатнулась, если, конечно, еще не рухнула окончательно! Да, впрочем, ты же ничего не знаешь о том мире, в котором живут многие простые люди, отнюдь не относящиеся к элите общества, или к тем благонравным и крепким хозяевам, из которых происходишь ты сама! Я должен был провести караван в нужное место согласно устного договора, и сдать его на руки другому человеку. Вот и все! Проще говоря, доставить от продавца купленное имущество хозяину. А что имею сейчас? Побег двух рабов, вспышка лихорадки среди вверенных мне людей, да еще и в чужой стране, и, вдобавок ко всему, если в ближайшее время не объявится настоящий хозяин (а, скорей всего, так оно и будет), и не уплатит большой штраф, то все рабы в караване получат свободу. Я, говоря языком сутяг, не выполнил взятых на себя обязательств, и тот, кому в действительности принадлежит караван, потерпит огромные убытки. У нас за такие вещи расплачиваются не только деньгами и репутацией — могут и жизнь потребовать. И никого не волнует, что это не я приобретал на рынке этих рабов, и что я не имею никакого отношения к их отбору для каравана. Отвечать за последствия придется именно мне.

— Зато люди получат свободу! Они больше не рабы!

— Ты ничего не понимаешь ни в людях, ни в жизни, так что не имеешь права судить о некоторых вещах, исходя из ваших глухих деревенских нравов и правил! Почти половина из тех, кто находится в караване — рабы далеко не в первом поколении! Знаешь, как таким трудно жить на воле, невероятно сложно приспособиться к ней, самостоятельно принимать решения… В их предков веками вбивались понятия покорности, верности своему господину, беспрекословное выполнение приказов…

— Хорошо бы об этом спросить у них самих: нужна им свобода, или нет! Думаю, у них другое мнение по этому вопросу!

— Цыпа, не зли меня еще больше! Я же не спрашиваю у тебя, кем были те парни, которых ты умыкнула из каравана!

— Если ты такой проницательный, то сам, наверное, догадался, что эти ребята были далеко не простолюдины! И что они не рабы, а пленные — этого ты не заметить тоже не мог!

— Что я думал, и о чем догадывался — это, цыпа, мое дело! В этом грязном и злом мире происходит много такого, о чем лучше не знать, и не забивать себе голову чужими проблемами! Крепче спать будешь! Пусть свои беды разгребают и разрешают те, кто в них попадает. Если человек сильный — он выкарабкается, а если нет… Слабаки некому не нужны! Всех все одно не спасешь, да и благодарности от других не дождешься! Доброе дело не останется безнаказанным — слышала такую поговорку? Ты в каком мире жила, цыпа? Судя по твоим натруженным сверх всякой меры рукам, тоже хорошего видела мало. Тебя, как мы все недавно видели, родственники тоже не пощадили! Эрбатом человека делают не чужие люди, а близкие по крови! Думать надо о своих неприятностях, а не о чужих, и беспокоиться о том, как отвести возможную беду от себя, а не от чужого человека. Каждому из нас надо делать все, чтоб они, эти беды, посещали тебя как можно реже! Повторяю: в первую очередь каждый должен заботится о себе! Так что не надо мне доказывать с пеной у рта мою низость работорговца и свое душевное благородство спасительницы человечества! Меня от таких слов выворачивает, если не сказать хуже!

— То, что ты сказал — пустые оправдания собственным неблаговидным поступкам! Знаешь, отчего в мире так много зла?

— Просвети, а то мне, убогому, это неизвестно!

— Я не буду говорить о том, что в основе любых преступлений лежит жадность, ложь, желание получить власть любой ценой, непонимание людьми друг друга… Не меньшие беды происходят еще и оттого, что такие, как ты, не желают замечать несправедливости вокруг себя, а если ее и видят, то проходят мимо — не наше, мол, это дело! Меня не касается — и хорошо! И, наверное, тебе приятно чувствовать себя сильным среди слабых, пусть даже слабые — это те, кто лишен всего в этой несчастливой жизни! Главное — показать свою силу, свою значимость! Ты же самоуверенный в своем праве человек, и что тебе до чужих горестей! Знаешь, есть сила, которая притягивает к себе, а есть такая, которая отталкивает. Так вот, ты именно из тех, к чьей силе не чувствуешь ни малейшего притяжения! Те двое из твоего каравана, которые бежали… Они тоже не святые, но никому из них не придет в голову заняться работорговлей или переступить через те понятия добра и порядочности, которые должны быть заложены в душе каждого человека!

— Ну, их просто судьба мордой о колено как следует хрястнуть не успела. Или же стоящую цену за тот или иной неблаговидный поступок им пока еще не предложили…

— Не спорю, в жизни случается разное. Иногда и себя ломать приходится. Но всегда надо оставаться человеком! А в твоем караване люди были низведены до положения животных! А теперь ты и сам попал в клетку. Не поверю, что тебе это нравится!

— Кисс, я ж те говорил о том, что все бабы — змеи! — снова засмеялись сбоку. — Хвост, может, не у каждой имеется, но укусить может любая! Да, и не орите вы оба так громко друг на друга! Не дома на кухне находитесь, отношения выясняя…

— Да пускай себе шумят! — отозвались с другой стороны. — Все веселей сидеть! Слушаю их — ну, прям как мы с ныне покойной женой по вечерам цапались, да будет ей земля сушеными листьями! Так же, бывало, с ерунды начнем и все обиды переберем, что у кого в душе накопилось! До битья посуды, да кидания горшков друг в друга дело доходило… Потом, правда, мирились… Любо — дорого вспомнить!.. Вы ребята, продолжайте! Только потише. А не то стража вам сейчас рты позатыкает! Тоже стоят, уши развесили, ваши умные разговоры слушают, грамотеи, мать вашу!..

Я посмотрела в коридор. И действительно, несколько стражников находились неподалеку. Меня, что-ли, сторожат, чтоб в случае чего прибить, как того парнишку?

— Слыхала, что народ говорит? — ухмыльнулся Кисс. — И я с ними полностью согласен. Ни от кого из вас, баб длинноязыких, ничего хорошего ждать не приходится. Насмотрелся я на таких кривляк, как ты! Может, из сотни баб парочка хороших женщин и найдется, но все остальные продадут тебя с потрохами, как только грошовую выгоду почуют. Но при этом красивыми словами прикрываются, да еще чуть ли не святых мучениц из себя строят! Ты, цыпа, кстати, тоже из их числа.

— Значит, это ты не с теми женщинами связывался!

— С разными бабами дело имел, дорогуша, но добрым словом вспомнить почти некого. Почти все вы одинаковы… Если мужик уходит из ваших рук, то на все пойдете, лишь бы ему жизнь испортить!

— Ты о чем? Опыт какой печальный уже имеешь?

— Я говорю о нас с тобой, сокровище мое! Боюсь, мы оба в этой жизни успели набить себе хороших шишек… В том числе и при общении с противоположным полом. Так, цыпа?

— Слушай, давай не будем перепираться, и вспоминать прошлое! Здесь не место и не время! Да и не доставляет это радости ни тебе, ни мне. Не до них сейчас. И уж тем более не стоит вспоминать о своих ошибках! Горькие воспоминания есть у всех.

— Радость моя, уж не ревнуешь ли ты меня к прошлому? Как это трогательно с твоей стороны! Я, кстати, куда более спокойно вспоминаю того недоделанного придурка, из-за которого, как мне сказали, ты лила горькие слезы.

— Запомни: даже если внезапно случится такое, что ты окажешься единственным мужчиной на всей земле, то я и тогда буду обходить тебя десятой дорогой! Чтоб лишний раз не встретиться и настроение себе не испортить!

— А я бы даже тогда нашел тебя, радость моя синеглазая! Но вовсе не для того, чтоб коленопреклоненно и с любовью вручить тебе букет цветов! Ничего хорошего, цыпа, тебя бы при нашей встрече не ожидало. Меня — да, но не тебя. Хотя… Это еще с какой стороны посмотреть…

— Какой слог, какое вдохновение! И это после утверждения, что ты простой наемник!

— Ты, между прочим, тоже разговариваешь совсем не так, как говорят необразованные деревенские бабы!

— Послушав городскую речь и посмотрев на столичные нравы, с уверенностью могу сказать: в провинции люди куда воспитанней и добрей. И не надо считать всех, кто родился не в Стольграде, а в деревнях или поселках, темными и тупыми особями, всю жизнь копающимися в навозе! Отношения между людьми там куда порядочнее и чище, чем в больших городах, где многие не знают даже своих соседей!

— Хм, интересно, где это эрбат мог нахвататься таких ученых слов? Таких, как ты — их же даже читать не учат! Незачем и не для чего. Эрбатам все одно помирать во цвете лет! Кто ж тебя натаскал, а, гуманистка ты наша? Правда, жалость твоя мне боком вылезает…

Кто меня учил? Ну, уж про Мариду я тебе рассказывать никак не стану! Про то, как она во время кратких посещений нашего дома оставляла мне книги, учила писать и считать… Не твое это дело знать то, что не положено! То небольшое время, те краткие мгновения, которые нам с Маридой удавалось вырвать для моего обучения, вначале втайне от бабушки, а потом уже мне самой от нескончаемой череды домашних дел, я всегда вспоминаю с благодарностью и признательностью… Где ты сейчас, Марида?..

— Лучше скажи, кто тебя умным словам научил, охотник за людьми!

— Неужели не ясно? Кого ловил, те и учили! — и без того ехидная улыбка Кисса стала еще противней. — Или же я их учил. Причем старательно. Что баб, что мужиков. И на привале, и в застенке, и в стогу, и в чистом поле. Баб, каюсь, учил с куда большим старанием. Или же у них обучение проходил… Смотря по обстоятельствам, и с какой стороны на это дело посмотреть. И учеником был примерным. Да, цыпа, хочу уточнить: ты, голубушка, где предпочитаешь подобной учебой заниматься? Мне это на будущее знать надо… Я бы даже сказал — жизненно необходимо! У нас с тобой, как ты помнишь, остались неоплаченные счета… Вот на пару и будем изучать что-либо новенькое… Знания, как я слышал, обогащают! Если, конечно, больше копить нечего!

Со всех сторон раздался громкий смех. Как оказалось, наш разговор с Киссом на повышенных тонах слушали все, до кого он доносился. А если принять во внимание, что мужчин в этом застенке находилось куда больше, чем женщин, и то, что Кисс — их товарищ по несчастью, давал отпор бабе да еще и эрбату вдобавок, тогда становится понятно, на чьей стороне были симпатии узников. Усмехались даже стражники. Нашли себе развлечение, охраннички! Хотя тут все одно больше заняться нечем — им простительно, но что позволяет себе этот наглец!..

— Ну, ты и… — у меня не хватало слов. — Ну…

— А ты, цыпа, ничем не лучше меня, хотя усиленно изображаешь из себя чуть ли не спасительницу человечества. Сказать можно все, что угодно, но о людях судят не только по словам, но и по их поступкам. Ты же по отношению ко мне повела себя… В общем, мне не понравилось. Можно даже сказать — я разочарован до глубины души. Получил еще одну кровоточащую рану прямо в сердце, которую надо долго залечивать… А если серьезно, то не стоит тебе сейчас изображать праведный гнев, оскорбленную невинность, и сердито сверкать глазами. Со стороны подобная картина смотрится неплохо, но на меня не действует. Таких насквозь фальшивых кисок в своей жизни я уже насмотрелся предостаточно. Угомонись, и не пыли на пустом месте. Но обещаю: будет еще у тебя возможность свой пыл проявить. Наедине. И с большой пользой… Ты как, цыпа, готова?

Спасибо, конечно, Мариде за воспитание, она много души и сил вложила в меня, но при желании я могу выразиться проще и доходчивее, куда более понятно даже такому хаму. Что я и сделала. Опять был смех, но Кисс лишь разочарованно развел руками:

— Цыпа, ничего нового я не узнал. Все, чем ты хотела меня поразить — это было мной слышано — переслышано сотни раз. Причем в более виртуозном исполнении! Так что давай, начинай по-новой! Время скоротаем…

Я открыла, было, рот, но ничего не сказала. Опять предок проснулся… Понятно… Так вот в чем дело!.. Да, не стоит мне с Киссом связываться! Он специально выводит меня из себя, причем делает это умело, расчетливо и с определенной целью. Видимо, уже опыт имеется… Если я поддамся на его подначки, то снова сорвусь. Этот наглец меня незаметно к новому срыву подводит — хочет унизить, но уже от своего имени, как расплату за сбежавших от него ребят! Надо же, по нашему разговору и не подумаешь, что я опять могу дойти до приступа! Ах, ты, что удумал, драный помоечный кот!..

— Что ж ты, цыпа, притихла? — ехидно продолжал Кисс. — Я так жажду вновь услышать твой поучающий и укоряющий голос! Удиви меня еще разок богатством народного языка! Пока что я не впечатлен твоими знаниями! Скорее разочарован. Ну же, продолжай!

Я сжала руками прутья решетки и постаралась как можно беззаботнее улыбнуться, хотя злиться начала уже всерьез. Вот злой стервец! Все же он меня успел вывести из себя… Надо каким-то образом успокоиться. А не то…

— Ах, Кисс, Кисс… Может, я тоже разочарована. Ты еще в поселке вздумал мне рассказывать сказки о том, что мы с тобой будто бы раньше встречались. Причем так искренне доказывал, что обязательно вспомнишь, где же мы с тобой виделись!.. Что, ничего умнее для знакомства придумать не мог? Парень ты вроде остроумный, а на такие пустые слова женщина обычно не обращает внимания…

— Цыпа, а ты все же ревнивая! Не беспокойся, фантазии у меня хватает, и с женщинами я знакомлюсь по-разному. Кстати, стоило нам от вашего поселка отойти, как я вспомнил, где тебя раньше видел. Вернее, не тебя. Я как-то имел счастье видеть княгиню Айберте. Красивая женщина, но сердце мне не задела. Правда, запомнилась, как нечто особое, в дорогом исполнении и не для нашего брата. На первый взгляд, вы очень схожи между собой. Сразу заметно, что вы по рождению — из одной семьи. Я, помнится, даже удивился задним числом: что может делать родственница столь знатной особы в этом захолустье? Прекрасная Эйринн… Цыпа, и все же — какое же у тебя полное имя? Скажи, не таи…

— Кисс, ты интересуешься моим полным именем… А самого-то звать как? Тебе бы тоже не помешало представиться даме настоящим именем.

— А чем тебя не устраивает имя Кисс?

— Ну, хотя бы тем, что это не имя, а кличка.

— И что из того? Мне нравится.

— А мне — не очень. Полное имя у тебя у самого какое?

— Не помню — отрезал Кисс. — Цыпа, с чего это ты тему сменила?

— Да так… Хочу спросить: ты сам откуда родом?

— Цыпа, я из тех, кого называют перекати — поле. Много нас таких, без роду — племени, по миру бродит, удачу ловит и счастье ищет. В основном — безрезультатно. Так что ничего интересного о себе я сказать не могу. Другое дело — ты!

— Ну, не скромничай! Интересная у тебя внешность…

— Цыпа, я тронут! Искренне тронут! Какие слова! Услада для моего исстрадавшегося сердца! А то — " десятой дорогой обходить буду…"! Продолжай! Я — весь внимание!

— Не те выводы делаешь из моих слов! Просто удивляюсь: по облику ты смахиваешь на жителя нашей страны, хотя в этом я не уверена — слишком светлые волосы… Ты не из Валниена, нашего северного соседа? Но кожа для северянина смугловата… Похоже, всего в тебе намешано… Полукровка? Похоже на то. Но волосы носишь, как кочевник — туго в хвост стянул. У нас так не принято. Зачем так издеваться над своей внешностью? На мой взгляд — очень непривычно и тебе совсем не идет. Думаю, ты и сам это прекрасно знаешь. И без того далеко не красавец писаный, а с этим хвостом на голове…

Тут я впервые за весь разговор ощутила, как своими ничего не значащими словами задела в нем нечто такое, отчего он чуть не вспылил. На какую-то секунду глаза Кисса яростно сощурились, но в следующий миг он овладел собой. Э, да я, кажется, нашла у тебя, котяра, уязвимое место!

— Мне, цыпа, нравятся прически кочевников, как, впрочем, и их одежда и нравы. Что касается твоего недовольства моим видом, то на все вкусы не угодишь, тем более на твои, незыблемо — деревенские. А вот ты зачем остриглась? Мне больше нравятся женщины с красивыми длинными волосами. Неужели пыталась таким образом от меня спрятаться? Думала, я тебя не узнаю? Ай — яй — яй, как недальновидно! Стоило ли идти на такие жертвы? Тебя, цыпа, я опознаю везде и всюду! А что касается твоих волос… Не приведи того Всеблагой, увидит тебя кто из родного захолустья в этаком виде — не переживет позора! Кого в вашей деревне за плохое поведение стригут, не напомнишь? Ну, вслух такое слово называть не принято… Даже в этом милом подвале. И все же повторяю: представь на секунду что может рассказать в родном поселке увидевший тебя в таком виде односельчанин!.. Душа радуется! У меня, во всяком случае!..

— Я не остриглась, а подстриглась. И мне очень нравится, как я сейчас выгляжу — куда лучше, чем тогда, в поселке. Или как в захолустье, как ты его называешь. Моим друзьям, кстати, тоже нравится моя прическа. И стрижка мне к лицу. Так что это свое мнение… Я промолчу, куда именно ты можешь его затолкать. Да, и положа руку на сердце, хочу признаться: меньше всего в жизни меня заботят твои симпатии и привязанности!

— Цыпа, ты убиваешь меня наповал! Так естественно разыгрывать неприязнь! Артистка ты наша… Кстати, сразу спешу тебя предупредить: мне нравятся светловолосые девушки, а к темноволосым всю жизнь относился с прохладцей. Так что советую не рассчитывать на особую привязанность с моей стороны.

— Губу можешь закатать на место. Я терпеть не могу бесцветных парней, так что ты тоже не в моем вкусе!

— Ой ли? А если хорошо подумать?

— Кстати, могу порекомендовать тебе хорошего цирюльника. Берет недорого, но работает на совесть. Даже из тебя красавца сделает, хотя это непросто. И хвост твой нелепый сострижет. А главное — эти дурацкие усы сбреет. Как тебе только в голову пришло отпустить эту жуть на лице? Смотришься с ними, я тебе скажу… Глаза бы мои на тебя не смотрели!

Снова на долю секунды зло сощурились светлые глаза. И вновь непонятная то ли усмешка, то ли улыбка на тонких губах.

— Думается, цыпа, я запал в твое сердце куда глубже, чем бы тебе того хотелось!

— Ну, глупые мысли в пустой башке запретить невозможно! Слишком редко они там появляются! И запомни, наконец: ты мне не нравишься, причем не нравишься настолько, что это даже не обсуждается!

— А вот на эту тему, цыпа, я бы поговорил…

— Мне куда интересней другое. Я так и не дождалась ответа — откуда ты родом? Быстро перевел разговор на иное…

Ответить Кисс не успел. Заскрипели входные двери, послышались резкие голоса. Кто-то из имеющих немалую власть заявился в застенок, отдавая при этом команды раздраженным голосом. Часть стражников, обернувшись на шум, кинулась к дверям, а оставшиеся побежали по проходу между камерами, проверяя, все ли в порядке. Один из них остановился перед нами, и рыкнул скорее для порядка:

— Эй, вы, двое, хватит лаять друг друга! Помолчите хоть немного! Потом доругаетесь!.. — и с видом человека, только что успокоившего растущий бунт, потрусил дальше по коридору.

Так, судя по неутихающей суете у входа, в наш застенок пожаловал некто из весьма высокопоставленных особ. Странно. Здесь им делать ну никак нечего! К тому же, как я поняла, в высших кругах тайную стражу не любили, и лишний раз старались с ней не сталкиваться. Хотя и признавали ее крайнюю необходимость, но по возможности пытались держаться как можно дальше как от сотрудников этой самой службы, так и от тех мест, где она располагалась.

На улице, судя по времени, уже должны быть сумерки. Заходящее солнце бросало последние теплые лучи на летнюю землю. Там сейчас должно быть хорошо и светло, несмотря на позднее время… Стоят чарующие белые ночи… Эх, туда бы сейчас, на волю, под бездонное небо!.. Но я здесь, в застенке… И хотя скудного света, падающего в наш подвал через грязноватые окошки, не хватало для хорошей видимости, но, тем не менее, пока еще можно было без труда различить людей, идущих по проходу между решетками. Правда, я со своим "острым" зрением не могла рассмотреть, кто именно осчастливил нас своим появлением. Да и не знаю я, считай, здесь, в столице, никого. Но, судя по тому, как забегали стражники, к нам заявился вовсе не простой смертный. Очень надеюсь, что он пришел не по мою душу! Кисс, который видел куда лучше меня, первым разглядел пришедших, и, бросив взгляд на меня, пробурчал себе под нос нечто похожее на " Однако…".

Похоже, с надеждами я поторопилась… Но того человека, что, чуть пошатываясь, шел по коридору, я уже где-то видела, причем совсем недавно. Богатая одежда, дорогое оружие, стоящие огромные деньги украшения, чуть брезгливое выражение на молодом обрюзгшем лице… Судя по мешкам под глазами, немного неуверенной походке и тяжелому взгляду мутноватых глаз, воду он пьет только по утрам, причем в немалом количестве. В остальное время предпочитает гораздо более крепкое питье, и вливает его в себя от души. А ведь мужик не старый, похоже, что по возрасту мы с ним одногодки, или вроде того… О, вспомнила! Этот человек стоял за троном Правителя в тот день, когда мы всей компанией внезапно нагрянули на праздник во дворце… Он еще советовал Правителю отправить нас к инквизитору на допрос… Да, точно! Его Правитель называл братом… А и верно, что-то у них в лице есть общее! Только вот подошедший мужчина внешне будет куда смуглей белокожего Правителя, и, в отличие от него, мне совсем не понравился: дорогого зятька чем-то напоминал, хотя, конечно, до красоты разлюбезного супруга Даи ему было немыслимо далеко. Но по ухваткам — один в один, такой же наглый хам! Есть вещи, которые понятны без слов. Сопровождавший его невысокий, жилистый человек выглядел куда трезвее своего спутника, но в целом они дополняли друг друга: оба примерно одного возраста, оба с надменным выражением на отекших лицах, и в то же время злые до предела. На всякий случай я отступила от решетки подальше — мало ли что им в голову взбредет, по пьяной лавочке…

Парочка остановилась перед моей камерой. Ну, и что им от меня надо? Боюсь, ничего хорошего. Посмотрев на меня мутным взглядом несколько секунд, родственник Правителя скомандовал окружающим его стражникам:

— Откройте дверь к этой…

— Мы не имеем права! — вытянувшись, доложил один из стражников, самый старший по чину из присутствующих. — У нас имеется приказ…

— Чей?

— Согласно особого приказа главы тайной службы господина Во…

— Можешь послать этот приказ в отхожее место и использовать его там по прямому назначению. Открывай, я сказал!

— Не имею права, Ваше…

Удар в зубы не дал стражнику закончить обращение, причем этот удар был так силен, что высокий здоровый охранник рухнул на пол, непроизвольно схватившись рукой за разбитое в кровь лицо. Спутник высокопоставленной особы, этот невысокий жилистый человек спокойно потирал руку в тяжелой печатке с острыми железными шипами, и с едва заметной презрительной усмешкой оглядывая всех нас. Да, сильно бьет парень, умело и почти без замаха. А если сюда прибавить еще и страшную перчатку!.. Уже по одному этому хлесткому и жесткому удару можно судить, что у жилистого имеется немалый опыт в усмирении непокорных… А судя по довольному выражению лица, чужая боль доставляет этому типу немало удовольствия…

— Кто еще здесь не имеет права?! — зло оскалил зубы родственник Правителя. — Кто не понял, вбейте в свою тупую башку — все права здесь имею только я! Я! Я! Я! Вы — никто, и звать вас будут так, как я того захочу, и делать будете только то, что я вам прикажу! Всем понятно? Открывайте!..

— Ваше Высочество, к этой женщине нельзя заходить! — чуть ли не застонал другой стражник, с испугом глядя на пришедших. — Она — эрбат!

Высочество… Значит, это принц? Помнится, Правитель назвал его братом. Если так, то это младший брат. Разница в возрасте у них должна быть не менее двадцати лет, а то и побольше. А и верно, я не ошиблась, что-то в них есть общее… Но уж манеры у этого родственничка — хуже не бывает! Никакого сравнения со старшим братом! Да и внешне он очень проигрывает Правителю…

— Не пори херню! — продолжал тем временем рыхловатый. — Ты что, меня за идиота принимаешь? Знаю я, какой это эрбат! Кого обманывать вздумал, дерьмо? Быстро открывай, кретин безмозглый! Не то сегодня же и сам в соседней камере окажешься, где тебе самое место!

— Ваше Высочество, вы, очевидно, нас не поняли! Эта женщина — эрбат! Даже мы к ней не подходим! Господин Вояр в самой категоричной форме запретил любое…

Договорить стражник не успел. Получив от приятеля принца несколько сильнейших ударов в солнечное сплетение, он почти в беспамятстве упал на пол, прижав руки к животу и лихорадочно пытаясь вздохнуть. И опять едва заметная усмешка одного, и пьяный кураж другого.

— Ну, кому из вас еще требуется разъяснение? Тупые скоты! Вы не слышите, что я вам говорю? Может, вам уши почистить? Всем, без исключения? А я могу!.. Зажрались на дармовых харчах, крысы подвальные! Распустились от безнаказанности и вседозволенности! Еще сделайте вид, что мои слова для вас ничего не значат! Ничего, скоро я вас всех порядку научу, вобью в ваши безмозглые головы, кого именно надо слушаться! Обмануть меня хотите? Не на того нарвались, дрянь повизгивающая! И что там вам, шавки, сказал тот шелудивый пес, который стоит во главе ваше паршивой стаи, и пытается укусить — это для меня без разницы! Эти его хреновые приказы на драной бумажонке писаны для других. Понял? Ко мне указания всякой мелкой сволочи не имеют никакого отношения, какой бы чин у трона моего братца эта сволочь не занимала! Всем ясно? Или все еще нет? Кто не понял, тому могу втолковать снова, но на этот раз в ухо!.. Дверь открывайте!

Секундное замешательство — и стражники неохотно двинулись к дверям моей камеры, забрав ключи у лежащего стражника с разбитым лицом. Я их понимаю — приказ приказом, но получить ни за что, ни про что в рыло от пьяного наглеца, который, судя по всему, обладает немалой властью, никому не хочется. Да и вступиться за них сейчас некому: начальство далеко, а родственник Правителя стоит напротив в более чем агрессивном состоянии… И неизвестно, от кого тебе, в конечном счете, больше достанется: от своего начальства, или от этого без меры распоясавшегося хама…

С размаха пнув ногой слишком медленно, по его мнению, отпирающего дверь охранника, милый родственничек Правителя повернулся к стражникам:

— Вы, олухи! Что бы сейчас здесь не происходило — не сметь вмешиваться! Пока я здесь, чтоб никто из этого грязного подвала наружу не смел выходить. И чтоб сюда никого не пускали! Понятно? Путь хоть Правитель заявится, собственной персоной, чтоб его!.. Иначе все у меня завтра же отправитесь в медные забои! Да не охранниками, а сами будете руду ковырять… Вместе со своими сопливыми щенками! И пшли все от этого места подальше! Живо разбежались по углам! Ну, чего встали? Я же сказал — быстро шевелите своими ленивыми задницами!

Еще от Мариды я слыхала, что к детям высокородных родителей приглашают дорогих воспитателей, учителей, знатоков этикета. Такие учителя с раннего детства прививают ребятам хорошие манеры, правила поведения, учат красиво говорить, держаться, вызывать к себе искреннее уважение. Мне трудно судить непредвзято, но, на первый взгляд стороннего человека, учителей этому типу должны были выбирать из самого отъявленного отребья, какое только могли сыскать по гниющим свалкам и вонючим канавам…

Заползшие в мою камеру мужчины заняли собой чуть ли не треть пространства, причем впереди выступал все тот же наглец. Бежать мне от них некуда, да и не размахнешься как следует в моем закутке… Помощи ждать не стоит… Я отступила чуть в сторону, став прямо за кучей щепок от разбитой лежанки. А на рожах у этой парочки были такие улыбки, что по-иному, как похабные, их не назовешь!

— Что ж ты, стерва, надумала лезть в те места, куда таким, как ты, входа нет? Мозги отсохли? Куда сдуру вползти задумала? Что, тоже дворянский титул захотела иметь, как твоя подобранная в глухой дыре сестра? Считай, ты им уже подавилась! Я и не таким шустрым голову к заднице гвоздями приколачивал! — захрипел титулованный молодчик. А запахом пота и какой-то сладковатой дрянью от него несло так, что чувствовалось и за несколько шагов. — Ты в какие игры сунулась? Кому палки в колеса ставишь? Что, серого лотоса обкурилась, дрянь деревенская? Значит, и ответишь сейчас так, как расплачиваются такие не в меру наглые суки! Что, из-под коровьего хвоста сразу в дамки решила прыгнуть? Хрен тебе, а не исполнение желаний! Сейчас ты мне выложишь все то, о чем сегодня вечером Правителю должна была сказать! И подробно! Причем с именами, датами, подробностями!.. И только попробуй утаить хоть какую мелочь! Каждый палец узлом завяжу!.. Ну, чего молчишь?

Отвечать хоть что-то этому омерзительному типу у меня не было ни малейшего желания. Во — первых, я не понимала, что ему от меня нужно, а во — вторых… Этот человек вызывал во мне чувство, близкое к рвотному, и с ним не хотелось не то, что говорить, а не было ни малейшего желания даже смотреть в его сторону. Вот кто меня беспокоил куда больше, так это его приятель. Он все с той же презрительно-омерзительной улыбочкой смотрел на меня, и все так же ласково — мечтательно поглаживал свою перчатку с шипами, а в его глазах было нечто такое грязное и липкое, что на ум приходило желание немедля помыться.

— Ты! — стал выходить из себя рыхловатый мужик. — Что, язык проглотила? Так мы его сейчас достанем, не сомневайся! И сюда никто не придет, напрасно надеешься! Ну что, хорошо они тебя спрятали? Да кому надо на тебя время терять! Придумали фигню для простаков — к бабе соваться нельзя, оттого что она эрбат! Нашли, кого обманывать! Да им меня вокруг пальца никогда не обвести! Хочешь сдохнуть без мук — рассказывай все, что знаешь! И без понуканий! От кого сведения пришли, кто послал, где деньги взяли — в общем, выкладывай все, что хотя бы слышала краем уха. Чего молчишь? Тебя, дуру, законный принц спрашивает!

— Она с нами разговаривать не желает — вышел вперед второй. — Вон, отворачивается… Увы, Ваше Высочество, как это ни прискорбно, но я буду вынужден применить к этой особе небольшое понукание… Ох, и как же я люблю развязывать языки таким упрямицам!.. Да, мой принц, только для небольшого уточнения: сколько ты дашь мне времени для того, чтоб очень нежно и убедительно разговорить эту бабу?

— Чем быстрее, тем лучше.

— А…

— Если будет долго ломаться, то для начала выбей ей один глаз. Будет выламываться дальше — забей ей его в глотку!

— Понятно. Все, как обычно… — шагнул ко мне тот. — Для начала послушаем, как она будет орать… Ох, нравится мне это дело! Ну, стервочка, какой глазик из двух пока еще имеющихся тебе первым выбивать будем? Стесняешься признаться? Бывает… А, положимся на волю проказницы-судьбы! Тебе понравится то, что сейчас произойдет…

Я по-прежнему молчала, прислонившись к решетке между прутьями. Со стороны, наверное, казалось, что женщина смертельно напугана. Недаром у жилистого мужика улыбка стала еще похабней. Еще один шаг — и рука в перчатке с шипами метнулась в мою сторону. Беда этого мерзавца в том, что я уже знала, что он сейчас намеревается сделать: вначале удар перчаткой в живот, затем добавить локтем по согнутой шее, и в довершение — врезать коленом по опущенному лицу, чтоб сломать нос…А уж что должно было произойти дальше — бр — р!… Богатая у тебя выдумка, парень, как я погляжу! Причем этих двух мерзавцев, похоже, нисколько не смущает, что все это будет на глазах людей, сидящих в соседних клетушках. Как видно, до подобных мелочей им нет никакого дела…

Одной мне с этим типом, может, и не правиться, да спасибо предку — подсказал, как надо действовать! Крутануться на ногах, мгновенно отклониться набок, чтоб кулак с железными шипами просвистел мимо, тут же, еще в воздухе, заломить и отвести в сторону эту его летящую руку так, чтоб сильный удар, предназначавшийся мне, пришелся в прутья решетки… И тут же, не дав времени жилистому протереть себе мозги и понять, что произошло, самой ударить его коленом между ног…У меня воображение куда проще, но можно придумать кое — что интересное и здесь! В тот краткий миг, когда он еще не до конца понял, что же такое случилось, но с рычаньем стал поднимать голову, я выхватила из кучи щепок заранее припрятанный там острый обломок деревяшки и с размаха воткнула его в глаз мужика. Ты, голубчик, настолько страстно мечтал оставить меня изуродованной и слепой, что я даю тебе возможность ощутить на собственной шкуре, какое невыразимое удовольствие я должна была получить!.. Что способен натворить с человеком острый обломок дерева — на это я насмотрелась еще в родном поселке…

Раздался животный рев подбитого зверя, и непонятно, чего в нем было больше: боли, бешенства, испуга или растерянности. Даже мне, подспудно ожидающей крика раненого человека, он полоснул по нервам, а что тогда говорить о его высокородном приятеле!.. От растерянности наглый хам окаменел на короткое время. А может, пока еще до конца не осознал того, что именно сейчас произошло на его глазах: в голове мутновато, да и, судя по всему, не привыкли мучители к отпору со стороны жертв… Ладно, хватит крика — надоел, да и орешь ты, мужик, на редкость визгливо…

Но когда вопль оборвался, и мертвое тело со сломанной шеей упало на пол, подмяв под себя перчатку с шипами — вот тогда враз протрезвевший родственничек Правителя кинулся на меня. В его руке оказался длинный и очень тонкий кинжал, от которого я отпрянула с трудом — места в камере было совсем мало. А вот этого оружия мне стоит опасаться всерьез: предок предупредил, что клинок смазан очень сильным ядом — достаточно всего разок слегка поцарапаться… Честно говоря, не ожидала я от этого пьяницы такой стремительности — передвигался он быстро, ловко загоняя меня в угол, и своим длинным кинжалом умудрялся выписывать в воздухе чуть ли не восьмерки… Не знаю, как остальным наукам, но владеть оружием его в свое время обучили неплохо. Чувствуется хорошая школа! Вот оттого-то и я, чтоб (не допусти того Всеблагой!) не получить от него этим клинком хотя бы царапину, вынуждена была отступать и увертываться со всей ловкостью, на которую только была способна. Пара шагов — и я оказалась прижата к холодной стене. Раз, другой… Да, будь мужик трезв или более собран, то, скорей всего, плохо бы мне пришлось… Кинжал, ударяясь о выщербленную стену, высекал из нее искры. Вообще-то в тех местах, куда с силой бил кинжал, должна была оказаться я… Просто пока я успевала уворачиваться… Но это пока… Что же делать? Надолго меня не хватит, а достать этого типа я не могу — вынуждена осторожничать из-за отравленного кинжала… А если…

С превеликим трудом, вновь увернувшись от хищного лезвия, я метнулась все к той же куче обломков, благо до нее не было и двух шагов. Схватив сверху горсть деревяшек, швырнула их прямо в покрасневшее от злости мужское лицо… От растерянности он чуть помедлил, и на секунду — другую зажмурился, прикрыв другой рукой лицо от летящих обломков. Этого мне вполне хватило, чтоб перескочить через наваленные кучей деревяшки, заскочить за спину мужчины и вывернуть ему руку с зажатым в ней отравленным кинжалом так, чтоб он от резкой боли согнулся чуть ли не до земли, а спустя еще миг выпавший из его руки кинжал зазвенел, ударившись об пол камеры. Оттолкнув ногой подальше в сторону отравленное оружие, я прошипела мужику на ухо:

— Утихомирься, придурок! Что, до сей поры не протрезвел после вчерашнего? Или сегодня уже по-новой успел нажраться? Пора бы уже в себя придти! Или дозу большую разом принял? Хватит и того, что ты гонял меня здесь, как зайца! Если будешь продолжать рыпаться, то приляжешь на пол со сломанной шеей рядышком со своим не в меру шустрым приятелем!

— Да как ты смеешь!? — пропыхтел сквозь зубы согнутый. — Дрянь! Отпусти меня, я приказываю! Слышишь! Я кому говорю! Да ты у меня сегодня… нет, сейчас же на колу окажешься! Сам в тебя его вобью! Ах ты!… - и последовавшие за этим слова были такие грязные, каких я в жизни не слышала. И при этом высокородный хам обзывал меня так виртуозно, что окажись рядом пьяный боцман, прошедший огонь и воду — и тот бы из последних сил бросился записывать услышанное, чтоб не забыть этакую благодать…

— Зачем тебя сюда принесло, пьянь высокородная? — заговорила я в полный голос, перебивая поток оскорблений. — Хотя называть тебя таким словом у меня язык не поворачивается! Ты — и обращение "высокородный"… Нелепей может быть только хряк в юбке! Впрочем, не стоит обижать свиней! Они по сравнению с тобой — милые, чистые существа, которых надо любить всей душой.

— Ах, ты!.. — и последовала новая порция грязных сравнений. — Отпусти меня, я тебе приказываю, тварь подзаборная! Да как ты осмелилась поднять руку на царственную особу, стерва! Как освобожусь — сейчас же твой язык отрежу! Или с корнем выдеру!.. Думаешь, тебя кто защитит? Да кому ты нужна!.. Я из тебя сейчас кишки выпущу, и заставлю тебя сожрать их в моем присутствии!

— Мне кажется, что когда ты не зная меры заливаешь глаза, и хочешь, чтоб тебе набили морду, то обычно идешь за этим в другие заведения, более подходящие такому безмозглому пьянице. Там тебе что хочешь, то и отвесят! Могут полной мерой прописать, причем именно по тому месту, которым нарываешься! А с чего ты сюда приперся? Что, новых развлечений на свою задницу захотел? Твой приятель их уже огреб по-полной, как он того и жаждал всей душой!

— Стража! — захрипел мужик, все еще стоящий в той же согнутой позе. — Стража! Чего стоите и глаза таращите, стервецы?! Помогайте! Иначе на колу рядом с этой не каждый второй, а все вместе сидеть будете! Я сказал — все на кол усядетесь, до последнего стражника! Ну, чего стоите? Хотите, чтоб и баб ваших рядышком посадили?

Подбежавшие к камере охранники стояли в полной растерянности, но, что удивительно, никто не рвался кидаться мужику на помощь. Э, да они, похоже, всерьез верят в его угрозы! Может, оттого и не шевелятся? Смысла нет — и так плохо, и этак не лучше…

— И еще мне интересно — на каком мусорном отвале тебя воспитывали? — еще сильнее заломила я руку мужику, отчего он взвыл не своим голосом. — Предполагаю, что твое обучение наукам и изящным искусствам проходило среди каторжников на тех же медных рудниках, куда ты обещал всех отправить, и о которых недавно вспоминал с такой тоской. Хотя, пожалуй, не стоит несправедливо обижать бедных заключенных: по сравнению с тобой там народ куда как более воспитанный и вежливый! Да и прибили бы кайлом на рудниках такого хама в первый же день, не раздумывая ни секунды!.. Кстати, ты мне так и не сказал, что вам обоим от меня было нужно?

— Да я с тебя, сука ты паршивая, сегодня же спущу шкуру! Причем с живой! Сам, лично, драть буду! По полоске!..

— А с чего ты взял, что выйдешь отсюда живым?

— Да ты знаешь, кто я? — прокряхтел родственник Правителя. — Ты на кого руку подняла, дрянь? Я — будущий Правитель! Я должен был стать Правителем этой поганой страны! Я, а не тот слизняк, который сейчас занимает трон! Поняла? И кто ты такая, чтоб соваться в мои дела, зараза такая! Это с рождения должна была быть моя страна, мои владения!.. Здесь все должно принадлежать мне! Вы, нищета, еще будете у меня в ногах валяться, стоит мне лишь пошевелить пальцем! Скоро я сяду на престол, и вы у меня все попляшете!.. А ты, дура… За оскорбление, что ты мне нанесла, дорого заплатишь! Меня так еще никто не унижал, стерва! Ты у меня еще кровавые слезы лить начнешь! Сегодня же пошлю своих людей в твой занюханный поселок, чтоб красного петуха пустили по всем домам! И никто из проживающей там грязной и тупой деревенщины из огня не выскочит, всех назад, в костер перекидают…

Не знаю почему, но я ему сразу поверила — этот обязательно выполнит то, что пообещал. Особенно, если кому-то захочет отплатить за нанесенную обиду, или совершить большую гадость… Как только я его отпущу, он сделает все, чтоб осуществить эту угрозу. Есть такие, кого трудно назвать людьми, и которым от чужой боли и людского горя только лучше становится! Поджечь поселок — да как ему такое в голову могло придти?! Это же наверняка погубить множество людей, а кое — кого и по миру пустить! Кто хоть раз видел полыхающую деревню, тот такое страшное зрелище не забудет до конца жизни! Безумный крик горящих заживо детей, отчаяние женщин, потерявших родных и близких, объятые ужасом люди, мечущиеся среди моря огня… Там же могут оказаться Дая, Вольгастр с женой, и все те простые добрые односельчане, которых я знаю всю свою жизнь… И предок подтвердил: этот может пойти на такое преступление. Он слишком самоуверен и нагл, слишком уверен в собственном превосходстве и безнаказанности…

От растерянности я чуть ослабила хватку, и мужик попытался вырваться. Хотя он и был редкой сволочью, но сопротивлялся до конца. Другой рукой старался как можно более незаметно достать припрятанный в сапоге нож… Правда, от отвешенного мной хорошего пинка у него что-то затрещало в суставах вывернутой руки, и несостоявшийся Правитель заорал благим голосом:

— Ты без остановки будешь проклинать тот день, когда на свет выползла… как смеешь… кровь царственной семьи священна… неприкосновенна… попробуй пролить хоть каплю… за это плаха положена… никто тебя не спасет… я — будущий Правитель… а за смерть моего друга с тебя отдельная плата… всю твою родню по нож пущу, всех вырежу, а тебя на все на это смотреть заставлю…

Да, такой Правитель доведет страну до бунта. Или до ее полного развала. И еще от него идет нешуточная опасность для Даи… Нет, парень, таких скотов, как ты, к власти допускать нельзя! Если он сейчас ведет себя так, то страшно представить, что будет, окажись этот тип на троне! А ведь этот мерзавец всерьез рассчитывает на то, что он водрузит корону на свою хамскую голову! Простите меня за еще один грех, Пресветлые Небеса, но этот человек куда хуже, куда опаснее, куда страшнее, чем давешние разбойники на дороге! Думаю, все это прекрасно понимают, да вот только сделать ничего не могут. Он же сам сказал — кровь царственной семьи священна, неприкосновенна… Наверное, я уже душой очерствела — кто знает! но если такой человек дорвется до власти, то страна в крови захлебнется. Это понятно даже мне, простой деревенской девке…

— Знаешь, что я хочу сказать тебе на прощание, как напутствие перед тем, как ты предстанешь перед небесным судом, который выше всех наших дрязг и суеты? — негромко спросила я родственника Правителя, который продолжал сыпать угрозами. Видно, он уловил в моем спокойном голосе нечто, отчего споткнулся на полуслове. — Благословенна и счастлива та страна, в которой никогда не будет такого Правителя, как ты…

И я отпустила его руку… Мужик дернулся, распрямился, а в следующее мгновение с уже сломанной шеей мешком свалился на холодный пол моей камеры. И наступила тишина. Молчали стоявшие возле моей решетки растерянные стражники, ничего не доносилось из соседних камер…Да я и сама прекрасно понимаю, что только что сделала такое, чего мне никогда не простят…

Не могу точно сказать, сколько длилось безмолвие — может, минуту, может, несколько мгновений… Внезапно загремело по каменному полу выпавшее у из рук одного из охранников короткое копье. Это прозвучало как сигнал к действию. Стражники будто очнулись и принялись наверстывать упущенное: кто-то из них выставил в мою сторону копье, кто-то собрался метнуть в меня нож, а кто-то схватился за меч… Загалдели стражники, зашумели заключенные… А ведь эти доблестные охраннички вполне могут изрубить меня на мелкие кусочки… Или закидать меня стелами и копьями, и дожидаться, пока я не испущу дух… Что ж, это вполне возможно. Бежать мне все одно некуда… Более того, они даже обязаны это сделать! Только что на их глазах спокойно убили одного из членов правящей семьи, а они ничего не предприняли, чтоб этого не произошло! Тут уже дело пошло на то, что им надо спасать собственную шкуру, а не то и с ними с самими такое могут сотворить, что вслух лучше не произносить!..

Не знаю, чем бы все закончилось, но тут раздался громкий голос Кисса, перекрывающий шум и гомон:

— Мужики, не суйте свои головы в петлю, а если вы ее убьете, то именно это с вами и произойдет! Решат, что вы свою вину пытаетесь свалить на эту…

— Да ты что, Кисс? — взвился один из стражников, постарше. — Она ж только что всех нас под виселицу подвела, а ты говоришь — не трогайте!

— Я-то, в отличие от вас, как раз знаю, что говорю, — продолжал Кисс. — Если ее угробите, то отвечать за смерть родственника Правителя придется вам, а не ей. У вас был приказ начальства девку не трогать? Был, и вы его исполнили. Сказано было вами тем двоим дуракам, что в клетку к эрбату заходить нельзя? И это было. Вон, в свидетелях у вас имеется полный застенок, и любой из тех, кто видел и слышал то, что тут происходило, любой подтвердит ваши слова. Вы пытались их не пустить? И за это вас упрекнуть не в чем. К двоим из вас, к избитым парням, которые изо всех сил хотели этих оболтусов задержать, лекаря надо вызывать, не мешкая… Больше того: эти высокородные не только заявились сюда без разрешения, но и вам запретили даже приближаться к камере, куда они вошли, не говоря уже о том, чтоб позволить вам вмешаться или позвать кого на помощь! Что вы в такой ситуации могли сделать? Да ничего! Так что вы, господа хорошие, здесь, считай, не при чем! Единственная ваша вина в том, что дотошно исполняли все распоряжения как от своего начальства, так и от этих высокородных господ. Но тут надо еще разобраться, кто именно виноват в случившемся. На мой взгляд, за то, что произошло, отвечать должна она… Но если вы ее сейчас убьете, то это будет выглядеть так, будто бы вы избавились от нее, пытаетесь что-то скрыть. Вот тогда-то расплачиваться за ее действия придется как раз вам. А вам что, жизнь надоела?

— А ведь Кисс прав — заговорил все тот — же стражник. — С нас в любом случае спрашивать будут, так не лучше ли…

— Конечно, лучше — продолжал Кисс. — Иначе вам придется объясняться, почему вы не убили ее раньше, а только после того, как позволили расправиться с этими… А так у вас есть отмазка: выполняли приказ!.. Впрочем, мужики, решайте сами, как вам поступить. Но я бы на вашем месте хорошо подумал. Попадет вам в любом случае, но вот как именно всыплют, и за что — думайте сами…

— Кисс знает, о чем говорит — сказал другой стражник, помоложе. — Вы же, мужики, и сами догадываетесь, что он хорошо разбирается в этом вопросе… Так и решим…

Не прошло и четверти часа, как все вокруг стало напоминать разворошенный муравейник. Народу набежало столько, что было непонятно, как они все умудряются разместиться в проходе между рядами камер! Спросить бы только, что они все здесь делают — и стражники, и военные, и просто люди в немалых чинах!.. На мой взгляд, все они бесцельно шумели, галдели и таращились на меня, как на какое-то хвостатое заморское чудище. Впрочем, это как раз понятно: не каждый день погибает один из членов правящей семьи, тем более от рук заключенного! Так как же не поглядеть на того (или на ту), кто осмелился пойти на такое неслыханное дело!

Естественно, что остаться без внимания, или без последствий такое никак не может, тем более что перепуганные стражники, стремясь снять со своей шеи как можно больше ожидающих их немалых неприятностей, сразу же кинулись с докладом не только к своему начальству, но и выше… Вот теперь мне приходится выступать в роли главного действующего лица. Вообще-то желания быть в центре событий я никогда не выказывала, но меня об этом и не спрашивали… Единственное, что я могла сделать — так это отойти к стене своей крохотной камеры, чуть подальше от чужих глаз и двух мертвых тел. Мне просто не хотелось стоять рядом с ними…

Вояр, глава тайной стражи, появился чуть позже и менее чем за минуту навел здесь порядок. Лишних людей выставили без долгих разговоров, стражников, тех, что были в застенке, когда сюда заявилась эта парочка погибших хамов — всех увели на допрос, а их место заняли новые, куда более хваткие ребята (как я позже узнала, из личной, очень небольшой гвардии Вояра). Вскоре стали уводить на допрос и тех из заключенных, что могли видеть или слышать хоть что — то из того, что недавно здесь произошло. Но вот что интересно — меня никто не трогал, ни о чем не спрашивал, не тащил на допрос, хотя, кажется, это должны были сделать в первую очередь.

Убитых надо было вынести из моей камеры, а до той поры, пока я находилась там, вместе с ними, входить ко мне никто не хотел. Вот оттого-то меня под усиленным конвоем перевели в другую камеру, чуть ли напротив моей старой, рядом с камерой Кисса. Почему с рядом ним? Дело в том, что иметь в соседней камере эрбата никто из заключенных не желал. Понятно, как рассуждает любой из сидящих здесь: стукнет такому (или такой) невесть что в голову, дотянется до тебя через прутья, разделяющие камеры — и все! А жизнь, какой бы она ни была, терять никому не хочется! Конечно, на желания заключенных охране наплевать, но они же, сидельцы, шуметь начинают, с криками требуют себе другую камеру, подальше от меня! Ну, а шум в застенке — вещь, крайне нежелательная.

Так что освободили рядом с Киссом две камеры подряд, и теперь с одной стороны моим соседом стал Кисс, а камера с другой стороны была свободна — желающих ее занять не находилось. А что касается мнения по этому вопросу самого Кисса, то его, во — первых, не спросили — никто, как видно, не сомневался в том, что он не начнет ругаться или скандалить, во — вторых, его в это время в камере не было — увели на допрос, как и многих из заключенных, а в — третьих, вернувшись поздней ночью с допроса, и увидев, что меня перевели к нему чуть ли не под бок, он ничего не сказал.

Единственное ехидное замечание, которое я чуть позже услышала от него — совет отодвинуть мою лежанку, которая стояла у прутьев, разделяющих наши с ним камеры, к другой стене. Дело в том, то наши лежанки стояли рядом, разгороженные лишь железной решеткой, что вызвало у Кисса желание отправить меня куда подальше от него. А не то, дескать, мало ли что, вдруг возьмет, да и прибьет он меня сегодня же под горячую руку: ночью, да в темноте, да когда никто не видит: это не задача, тем более что давно у него на такое дело руки чешутся… Ну — ну, пусть попробует, жду! Отодвигать лежанку я не стала — тяжелая, да и не хочется показывать этому, с хвостом бесцветных волос, что я его боюсь.

Люди в застенке утихомирились все только поздней ночью, когда после долгих допросов на прежнее место вернули всех заключенных. Вообще-то я людей понимаю. Не каждый день на их глазах эрбат убивает особу королевской крови. Им теперь разговоров и воспоминаний о произошедшем хватит надолго, а у некоторых это станет одним из самых запоминающихся событий в их жизни, о котором они будут рассказывать всем желающим.

Новые стражники порядок поддерживали куда строже, чем прежние. Резко пресекали все ночные разговоры заключенных, и жестко требовали соблюдения тишины и порядка. Кисс — и тот молчал, хотя и не спал, а уж у меня и подавно не было никакого желания с ним общаться. Сон опять не шел, в голову лезла разная чушь…

Интересно, что теперь со мной будет? Ну, то, что ненадолго отдалившаяся было от меня плаха снова вплотную приблизилась к моей голове — это как раз не удивительно. За смерть одного из членов семьи Правителя меня никто не будет гладить по головке. Куда скорее эту самую голову могут снять, и все посчитают это более чем справедливым наказанием. Но, тем не менее, я не чувствовала ни малейших угрызений совести или жалости: не тем людям головы посворачивала, чтоб о них можно было жалеть, или просто вспомнить добрым словом…

Н-да, что не говори, а все же многовато свернутых людских голов успело скопиться на моем счету смертных грехов, за которые мне придется отвечать, когда предстану перед Высоким Небом. Разбойники на дороге, Клещ, сегодняшняя парочка… И это за тот короткий срок, что прошел после моего отъезда из поселка! Закрыв глаза, я вспоминала лица убитых, каждого в отдельности… Ведь любил же их кто-то, и семьи у некоторых наверняка были, все они чего-то хотели от жизни!.. Простите меня, парни, но, к сожалению, так уж складывались обстоятельства: или я — вас, или вы — меня! Пусть уже и поздно думать об этом, но я взмолилась Высокому Небу: несмотря на то, что каждый из тех, кто пал от моей руки, и не являлся образцом достойного человека, но Вы там, у себя, наверху, осудите их не по грехам и совершенным ими поступкам, а по вашему безграничному милосердию… Я знаю: мне тоже придется отвечать за пролитую кровь, когда предстану перед высшими судьями…

Заскрипела входная дверь. Кого там, среди ночи несет? Надеюсь, что хоть эти не по мою душу! Так, кто там? Двое с фонарями едва поспевают за идущим посередине…

— Лия!

— Пресветлые Небеса, Дан! — меня вихрем снесло с лежанки. Перед моей камерой стоял Дан. — Ты как здесь оказался? Почему? И где Вен? Как у вас дела? Я о вас ничего не знаю! Совсем ничего…

— Лия! Наконец-то! Я еле сумел прорваться к тебе! Погоди… Откройте дверь! — скомандовал Дан сопровождающим его стражникам. — Живо!

— Простите! — вытянулся один из стражников. — Но в приказе, который нам доставили от господина начальника тайной стражи, особо подчеркнуто, что говорить с этой женщиной вы можете только через решетку, а открывать дверь в камеру мы не имеем права.

— Я приказываю!

— Еще раз прошу всемилостивейше нас извинить, но мы не можем нарушить ранее полученный приказ от нашего непосредственного начальника. Предыдущей смене, которая осмелилась это сделать, уже грозят большие неприятности. Кроме того, я вынужден напомнить высокородному господину, что время его посещения ограничено.

— Дан, не стоит — остановила я начавшего было сердиться принца. — Он прав. Подумаешь, решетка!.. Лучше не будем терять время — его, похоже, у нас мало… Рассказывай, как у вас дела!

Как выяснилось, Дан и Вен тоже сидели порознь, под домашним арестом, правда, в куда более комфортабельных условиях. Несколько длительных допросов лично у Вояра… Однако, уже к концу третьего дня заключения ребята поняли, что жесткий режим ослабевает. К ним допустили ранее сидящих под стражей друзей, стали появляться верно и преданно глядящие в глаза придворные. Напротив, лже — принцу настолько усилили охрану, что в одиночку он уже не мог передвигаться даже по дворцу, не говоря уже о том, чтоб покидать пределы этого самого дворца, а от общения с ним Правитель и члены его семьи уклонялись, как только могли. Тучи стали сгущаться и над семейкой герцога Стиньеде. Хотя официально герцог по-прежнему участвует в расследовании, но в действительности он не может оказывать на его ход никакого влияния. Ходят слухи, что частенько герцогу под видом важных сведений подсовывали умело состряпанную ложь, и герцог имел неосторожность ей поверить, в результате чего совершил пару неосторожных поступков. Во всяком случае, с какого-то времени семейство Стиньеде стало ощущать себя так, будто они находятся в центре заколдованного круга, за край которого никто не пытается переступить. Чуть позже из Харнлонгра пришли срочные депеши с настоятельной просьбой отложить помолвку, а то и вовсе отменить ее в связи с внезапно открывшимися чрезвычайными обстоятельствами.

Сегодня же по дворцу пронесся слух, будто я вечером собираюсь рассказать Правителю о неких тайнах, касающихся этого дела, и раскрыть все те подробности, о которых ранее будто бы говорить не хотела. После этого у некоторых из заговорщиков стали сдавать нервы… Видно, тогда-то этот хам и отправился в застенок, чтоб заткнуть мне рот. А когда чуть позже выяснилось, что он погиб, и взят под домашний арест герцог Стиньеде, лже-принц попытался бежать, но был схвачен. Сейчас он безвылазно сидит в своей комнате, и под неусыпным надзором стражников.

С Веном все в порядке, уже начинает вовсю очаровывать дам, и это у него получается весьма успешно. А иначе и быть не может: ореол пострадавшего за правду героя придает ему еще больше притягательности в глазах женской половины двора. Ребята уже давно пытаются встретиться со мной, но, увы… Каким им объяснили, до конца следствия об этом даже речи быть не может. Дескать, это как в ваших, так и в ее интересах! Лишь сегодня ночью, после известных мне событий, Дану удалось совершенно непонятным образом выпросить короткое свидание со мной. И меньше всего он ожидал, что увидит меня в тюрьме. Ребята считали, что я нахожусь неподалеку от них… И еще Дан просил меня не беспокоиться: он и Вен сделают все, чтобы вытащить меня отсюда.

— Нет, Дан — покачала я головой, — это не так просто. Скорей всего, вытащить меня отсюда невозможно. Ты, думаю, и сам понимаешь, что убийство одного из членов королевской семьи не может остаться безнаказанным. Насколько мне известно, подобные преступления приравниваются к самым тяжким во всем своде законов. Хотя, на мой взгляд, родственник Правителя был порядочной свиньей. Мне хватило нескольких минут, чтоб понять это. Но знаешь, не хочется обижать подобным сравнением бедных животных…

— Ага, я в курсе несколько своеобразных пристрастий и привычек этого весьма милого молодого человека — усмехнулся Дан. — Наказание семьи, сводный брат Правителя принц Паукейн. Конечно, не стоило бы выражаться в подобном тоне о человеке моего круга, тем более о покойнике, но дерьмо, говорят, было еще то… А его закадычный приятель — это вообще невесть откуда взявшаяся особь с садистскими наклонностями. За то время, пока мы были вместе, я успел неплохо тебя узнать. Догадываюсь, что без причины ты бы никогда не подняла руку на человека.

— Ну, думаю, дело в том, что ты не до конца представляешь себе всех достоинств этих двоих молодых людей…

— Почему же, наслышан… Правитель не раз был вынужден прилюдно делать своему брату нелицеприятные замечания, да и на то, чтоб прикрывать многочисленные грешки ныне покойного принца Паукейна, золота из казны приходилось отсыпать без числа. И пусть на словах все выражают Правителю соболезнование в связи с постигшей его тяжкой утратой, но, на мой взгляд, единодушное мнение двора по этому поводу вполне соответствует поговорке — баба с воза, кобыле легче! Имя принца Паукейна ранее ежедневно упоминалось только в полицейских сводках, и прежде всего в связи с очередными пьяными скандалами и дебошами, причем в своих… более чем своеобразных развлечениях он не обращал внимания ни на возраст, ни на звание, на пол или должность очередной жертвы! Так что отныне жизнь во дворце станет чуть спокойней. Кроме того, произошла интересная вещь: отпал один из кандидатов на престол, пусть он даже был далеко не первый в очереди. Хотя, как говорят, у ныне покойного принца не было сомнений в своем праве быть единственным в той очереди, как, впрочем, он не на миг не усомнился и в том, что все права на трон имеет только он, и никто другой! Да не будем больше вспоминать о нем: помер — и благослови Всеблагой его многогрешную душу! Лучше поговорим о тебе! Конечно, вытащить тебя отсюда будет не так просто, но не все потеряно. Лия, ты, главное, не отчаивайся…

— Уговорил. Да, кстати, что это за разговоры о том, будто я сегодня должна что-то рассказать Правителю? Какая ерунда! Ничего не понимаю! И об этом же мне говорил этот принц Паукейн, тоже требовал какие-то сведения…

— За разъяснениями по этому вопросу надо обращаться к Вояру, начальнику тайной стражи — сказал Дан. — Уверен: все, что произошло — не простое стечение обстоятельств, а результат его умелой подачи… Ну, и головастый же мужик! Я и раньше слышал о нем, как о крайне умном и хватком человеке, умеющим просчитывать самые непростые ситуации, но столкнуться наяву с таким незаурядным умом!.. Впечатляет! За короткое время повернуть немыслимый объем работы!.. Поразительно!

— Я это заметила. На своей шее… Должна сказать, у него весьма интересные методы дознания…

— Думаю, в ближайшие день-два мы все узнаем об этой истории, в которой мы все оказались замешаны помимо нашей воли. Хотя Правителю многое известно уже сегодня. Насколько я знаю, ему о ходе расследования глава тайной стражи докладывает каждый день.

— Господин, время, отпущенное вам на свидание, выходит — заговорил один из стражников с фонарями.

— Оно еще не вышло — через плечо бросил ему Дан. И снова помимо воли я им восхитилась. Это уже был не тот милый мальчишка, которого я знала, а настоящий Правитель, сильный и властный. Молодец! Сколько в его голосе осознания собственной силы и власти!.. Любо — дорого посмотреть.

— Да, а как там обстоят дела с платьем для невесты? Сумел его вручить, или нет?

— Ты не поверишь — сумел! И сделал это в тот же самый день, когда мы все вместе пришли во дворец, и на том же самом празднике! Потом подробно расскажу, как мне все это удалось! Если коротко — я сумел доказать Правителю необходимость такого решения: один из нас двоих, женихов его дочери, настоящий принц, но если пока точно неизвестно, кто именно, а церемония представления уже состоялась, то платье для невесты надо принять от обоих — в случае чего одно из них всегда можно возвратить, а обычай будет соблюден. Так что, считай, и мое знакомство с невестой состоялось согласно обычаям, и все благодаря тебе! А видела бы ты в этот момент рожу подставного принца!.. Да, вот еще что: хочу, чтоб ты знала: то платье, что сшила ты, ей очень понравилось! Как мне передали с ее слов, оно ей приглянулось даже больше, чем то, которое специально для нее изготовили в Харнлонгре. Лия, не устану повторять — у тебя золотые руки!

— Были — улыбнулась я. — Вряд ли я снова буду шить. Нет ни малейшего желания снова браться за иголку с ниткой. Но все равно мне приятно такое услышать. И еще: я рада тебя увидеть!

— Думаешь, я не рад? Чуть ли не со скандалом сюда прорвался! Но, слава Всеблагому, теперь можно будет и Вена успокоить, передать ему, что ты в порядке, а не то от этой неизвестности мы себе просто места не находим! Я сто раз себя отругал, что потащил тебя с нами во дворец!

— Перестань! Никуда ты меня не тащил! Я, если ты помнишь, сама пошла, своей волей! И не думай ни о чем плохом: все идет как надо! Я верю, и знаю — вы мне поможете… И вот что еще хочу тебе сказать — мне очень понравилась твоя невеста! Я тут вспоминала на досуге девушек, стоящих у трона Правителя… Давай угадаю, которая из них твоя невеста, и надеюсь, что не ошибусь! У нее длинные светлые косы. Так? И на том празднике они…

— …были перевиты жемчужными нитями! Угадала! Да, это она. Хочешь, открою страшный секрет? Она мне тоже понравилась! Я раньше видел ее только на портрете, и он был неплох, но в жизни она куда красивее!

— Ой, как хорошо! Нет, я, правда, рада за тебя! Значит, все было не напрасно…

— Господин, время вышло — снова встрял в наш разговор стражник — Простите, но вновь вынужден вам напомнить — вы дали слово…

— Хорошо. Еще минута — и я ухожу! Лия, — снова обратился он ко мне, — тебя тут как, не очень обижают?

— Нет, что ты! Со мной все в порядке, не думай ни о чем плохом! Да, а что там насчет твоей бабушки? О Мариде есть какие — либо известия?

— Нет. Пропала… Только вот куда? Но Вояр обещает искать, и…

Тут взгляд Дана упал на соседнюю камеру, а вернее, на Кисса, который стоял у решетки и с насмешливо — непроницаемым лицом смотрел на нас. О, Темные Небеса, ну почему этому облезлому коту в глубине камеры спокойно не сидится? Не видят его, нахала, и хорошо! Ведь должен понимать, балда, что лицезрение Даном его ехидной физиономии вряд ли обойдется без замечаний! Так нет же, обязательно надо разозлить всех своим появлением?! Увидев его, Дан, и верно, на секунду замолчал, а затем с почти незаметным презрением в голосе протянул:

— Всеблагой, вот это встреча! Кого я вижу! Не ожидал… Рад, весьма рад!

— Ну, это с какой стороны посмотреть! — чуть сощурил свои светлые глаза Кисс. — Если говорить честно, то лично я был бы рад расстаться с вами куда раньше, или же вообще никогда не встречаться.

— Лия, — обратился ко мне Дан, — я распоряжусь, чтоб тебя перевели в другую камеру, подальше от этого…

— Интересно, а с чего это ко мне такое недоверие? — снова подал ехидный голос Кисс. —

Как вы изволите вспомнить, господин Как — Там — Вас, за время нашего совместного путешествия я ни разу не тронул даже пальцем ни одного из вас двоих. Разве не так? Все претензии за кнут и зуботычины — к вашему персональному охраннику, хотя, думается, и след его давным-давно простыл! Вот кого даже змеи не берут, так что уж вам-то до него точно не добраться! А что касается всего остального — так в караване вы оба, вместе с приятелем, находились в таком же положении, что и остальные невольники! Если вам что-то не нравится, то следует помнить, что рабский караван — это не то место, где отдыхают или развлекаются! Если вы сами, еще до того, как попасть под мое крылышко, в чем-то допустили оплошность и прохлопали тех, кто точит зубы на ваше место, то не стоит скидывать вину за свое ротозейство на других. Что касается меня, то я просто честно исполнял свою работу. Так что не стоит обвинять палку, что она больно бьет. Ищите руку, которая держит ее, ту палку…

Дан не успел ответить. Все тот же охранник вмешался в их разговор:

— Господин! Все, свидание окончено! Время вышло. Вы обещали вернуться без задержек. И прошу вас не вступать в разговор с другими заключенными.

— Дан, не беспокойся за меня — заторопилась я. — Иди, и не думай ни о чем плохом… И передай от меня привет Вену!

— Конечно…

Но прежде чем уйти, принц бросил несколько слов Киссу на неизвестном мне языке. Тот, в свою очередь, что-то ему ответил, и Дан, посмотрев на Кисса, как на пустое место, ушел. Я снова осталась одна, в темноте, рядом с самым отвратительным в мире человеком…

Медленно текло время, а мне все не спалось. Нет, надо же такому случиться: раньше у меня постоянно смыкались глаза, и я, как о несбыточной сказке, мечтала о том прекрасном времени, когда смогу спать, сколько захочу… Ну и вот, пожалуйста — лежи, отдыхай, сколько моей душе угодно, а сон не идет! Может, я уже отоспалась за все эти дни, пока сижу здесь, в застенке, а может, еще какая тому причина, да только вот напала на меня бессонница. Ну что же, хоть буду иметь представление, что же это такое…

Время тянулось медленно, в голову, несмотря на успокаивающие слова Дана, лезла разная чушь… Все время вспоминалась сестрица — как она поживает там без меня, со своим бездельником? Он же ей не помощник и не опора! Думаю, несладко ей приходится — на одно хозяйство сил сколько требуется! А она совсем к жизни не приспособлена…Бедная! И меня рядом нет, чтоб ей помочь…

Я уже была готова от жалости к ней начать хлюпать носом, но в этот самый момент чья-то сильная рука сжала мое горло с такой силой, что у меня, казалось, глаза выскочили из орбит. Моя попытка закричать ни к чему не привела — сквозь безжалостно сдавленное горло не проходило ни звука… Не думая ни о чем, я в панике пыталась отодрать чужие пальцы, но напрасно… Сил у того, кто душил меня, было просто немеряно, а его пальцы — те вообще обладали бездушной мощью стальных тисков… С таким же успехом я могла бы разгибать железную подкову… Нет, подкову бы я сумела разогнуть куда быстрее… Перед глазами поплыли цветные круги, сознание стало меркнуть… Уже проваливаясь в беспамятство, успела отстраненно подумать: Кисс, собака такая, это он, больше некому… Выполняет свое обещание…

Глава 14

Я снова сидела в кабинете дознавателя, причем привели меня сюда уже давненько. Только что отсюда ушли Дан и Вен. Они обрушили на меня целый ворох новостей, а я даже порадоваться за них не могла от души. То есть я, конечно, радовалась, но много говорить не могла — все еще немилосердно болело горло, и то и дело перехватывало голос.

Удивляться нечему: тогда, ночью, в камере, Кисс едва не придушил меня. И ведь все бы у него могло получиться: мне даже в голову не пришло, что на человека можно напасть вот так, молча, как хищник из-за угла! Видно, выжидал, пока я усну… И предок отчего-то промолчал! Мог бы и предупредить… А может, дело в другом? Наверное, стоит посмотреть правде в глаза: по всему видно, надоела я ему, предку моему, вот и решил он махнуть на своего потомка рукой — что суждено, то пусть и будет с этой девкой! Если меня не будет, то его душенька снова покой обретет! Стоит ли бранить его за это?..

Когда в ту ночь я через какое-то время очнулась, то первое, что увидела, придя в себя — это светлые глаза соседа, с неподдельным интересом глядящие на меня сквозь прутья решетки. Примерно так же, как уличная шпана смотрит на подбитую ими же собачонку — сдохла или выжила… Он, кажется, желал посмотреть, как я поведу себя после пробуждения. Не знаю, на что именно он рассчитывал — порадоваться, глядя на мой страх при виде его усатой физиономии, или же надеялся еще разок поглазеть на то, какой бывает приступ у эрбата… Думаю, второе вернее… Вот рожа наглая! Впрочем, кто его знает: может, он все рассчитал правильно, и, вполне вероятно, дождался бы еще разок такого незабываемого зрелища, как безумный эрбат, если бы не предок… Наконец-то объявился!..

Но вот чего Кисс точно не ожидал, так это того, что моя рука внезапно метнется сквозь прутья клетки, и схватит за горло его самого, благо, что наши лежанки были рядом, и мне не требовалось тянуться далеко…

— Слушай, ты, котяра драный!.. — наполовину прохрипела, наполовину невнятно просипела я, потому что говорить из-за сильной боли в горле было очень трудно. Вдобавок ко всему голос еще и спазмы постоянно перехватывали. — Если ты еще хоть раз протянешь ко мне свою мерзкую лапу, то я ее сломаю…Или придушу тебя точно так же, как и ты меня… Или же сделаю все, чтоб ты отныне ко мне и близко не сунулся. Знаю, что тебе оторвать можно… В общем, если будешь душить меня во второй раз, то или убивай сразу, или же потом тебе самому придется несладко…

— Учту на будущее… — тоже сдавленно ответил мне Кисс, когда я отпустила его горло. — Только вот спешу тебя обрадовать, радость моя: у меня с тобой, цыпа, все далеко не окончено. Я же предупреждал, что от меня так легко не отделаешься! В следующий раз… Ну, там посмотрю, как сделать так, чтоб ты поняла — не каждого можно безнаказанно вокруг пальца обвести! Придушить тебя сейчас — это слишком просто! Кстати, что ж и ты, цыпа, только что начатое дело на полдороге бросила? Могла бы сжимать пальцы до конца… Я, может, в следующий раз с тобой именно так и поступлю… А может, и нет…

— Добрый ты…

— Можно подумать, ты лучше… Кстати, и ты могла бы сейчас от меня избавиться раз и навсегда, а отпустила… Сжала бы горло посильней…Или на меня рука не поднимается?

— Почему я тебя не придушила? Считай, что это благодарность… Если бы не ты, то стражники меня еще вчера б прибили, сразу же после того, как я этим хамам высокородным шеи свернула… Впрочем, мог бы и не вмешиваться! Сидел бы сейчас спокойно и радовался, что меня на свете нет…

— Э, нет, цыпа! Такого удовольствия — рассчитаться с тобой, другим оставить не могу. Очень хочется самому из тебя душу вытряхнуть… И я это сделаю. Если бы не ты, я бы здесь не оказался…

— А если б не твой караван, то меня бы здесь тоже не было…

Больше в ту ночь мы с ним не разговаривали, а утром я вернулась в мою прежнюю камеру. Я никому ничего не стала говорить — не их это дело…

Зато сегодня наговорилась с ребятами вволю. Правда, и наслушалась от них тоже!.. Когда меня сегодня привели в кабинет к дознавателю, то там я, к своей огромной радости, увидела обоих — и Вена, и Дана. Как оказалось, нам обоим разрешили свидание. Дознаватель оказал нам огромную милость — ушел, оставив нас одних. Когда схлынули первые эмоции, я внимательней рассмотрела ребят. Мои недавние спутники выглядели замечательно: красивые, отдохнувшие, уверенные в себе… Не то, что я… Со стороны, наверное, на меня смотреть тошно. Волосы слипшиеся, одежда грязная, да и выгляжу…. Бр-р… Прошло уже два дня после того, как Кисс едва не задушил меня. Горло по-прежнему болело, да и голос то и дело срывался… Ничего не скажешь — сильные руки у мерзавца! Я пыталась было поднять воротник у рубашки, чтоб скрыть посиневшую шею… Впрочем, могла бы и не стараться понапрасну. Ребята сразу рассмотрели синяки на моей шее и взбеленились так, что я их едва успокоила.

— Кто это сделал?! — кричал Вен — Этот?.. — И дальше последовала довольно точная характеристика Кисса, но данная такими словами, повторить которые я бы не рискнула даже в захудалом кабаке. — Не вздумай отпираться! Сейчас же спущусь вниз, и сам сделаю с ним нечто подобное!.. Нас ему, значит, мало?

— А ты какого… молчишь? — вторил ему Дан. — Почему мне тогда, ночью, ничего не рассказала?! Тебя что, оставили рядом с ним?! Я же потребовал, чтоб тебя пересадили в другую камеру, и как можно дальше от этого козла! И его предупредил, что если он тронет тебя хотя бы пальцем, то на этом свете долго не протянет!

— Да нет же, уже утром меня перевели на мое старое место… Но, парни, успокойтесь, все в порядке! Я с нашим общим знакомым разберусь сама!

— Но…

— Ребята, да ну его к лешему! Слишком много чести будет для Кисса, чтоб вы о нем говорили! Вен, я ж тебе еще на пути в Стольград сказала, что в нашей стране женщины с обидчиками разбираются сами!

— Обидчик обидчику рознь! Одно дело — дать по шаловливой ручонке, а другое — когда ту же руку поднимают на тебя всерьез!

— Вен, давай больше не будем…

— И ты считаешь, что я спокойно снесу то, что он поднял на тебя руку?! Я и за меньшее не спускал кое — кому!..

— Вен, давай договоримся так: если я не сумею поставить его на место, то обращусь за помощью к тебе. Хотя, надеюсь, до этого не дойдет! Но если я попрошу тебя помочь мне — вот тогда делай с этим Киссом что только захочешь!.. И все, хватит говорить по этого облезлого кота! Много чести для него!.. Рассказывайте лучше, как у вас дела. Мне это куда интересней!

Все еще кипящие от злости парни стали выкладывать мне новости. Впрочем, они были хорошие. Как выяснилось, тайная служба за короткое время проделала действительно огромную работу, и вытащила на свет более чем неприглядную историю, если не сказать хуже… Да что там скрывать, надо называть вещи своими именами: Вояр раскрыл заговор, касающийся судьбы двух наших стран. Если бы он, этот заговор, удался, то последствия могли оказаться непредсказуемы. Дан оказался прав в своих предположениях: это дело было состряпано руками колдунов Нерга…

У них давно текли слюни при виде такого немыслимого искуса: две соседние страны, большие, богатые, многолюдные… А главное — именно на границе между ними находился единственный известный переход шириной в несколько верст между непроходимыми горами, разделяющими надвое наш огромный континент, делящими мир на жаркий юг, и прохладный север… Это не просто лакомый кусочек. Если прибрать к рукам обе страны, то это — начало мировой империи! Вначале — Харнлонгр, затем — наша мирная страна, а уж потом, приобретя огромные богатства этих двух завоеванных стран, и взяв под свое влияние все основные торговые пути, можно диктовать свою волю очень многим государствам, постепенно захватывая и их. Это и было той вожделенной целью, к исполнению которой были устремлены все замыслы колдунов Нерга.

Начинать следует, естественно, с захвата Харнлонгра. Да вот беда: завоевать его очень сложно, почти невозможно: мало того, что каждая из этих двух крайне привлекательных для колдунов стран уже достаточно богата для того, чтоб отразить атаки колдунов Нерга, так вдобавок между этими соседними странами существует договор о взаимной военной помощи при нападении. Да и жители этих стран отнюдь не горели желанием надевать на свою свободную шею рабское ярмо колдунов… Кроме того, в случае нападения Нерга на какую — либо из сопредельных с ним стран, а уж тем более на Харнлонгр, на помощь подвергнутой войной стране придут и другие государства. Такое уже случалось не единожды, и каждый раз побитое войско Нерга уползало назад, к себе, зализывать раны. Впрочем, воинственный пыл колдунов и их жажду наживы это не остужало. Как раз наоборот…

Когда многочисленные попытки сместить правящую в Харнлонгре династию Диртере и заменить ее на более покладистую потерпели неудачу, был разработан другой, куда более хитроумный план. Правда, он требовал времен, но что значит десяток — другой лет по сравнению с конечным результатом?! Есть цели, ради достижения которых можно и подождать… Тем более, что новый план был составлен с куда большей перспективой. Единственное, что смущало колдунов, так это глухие сведения о том, что принцу Домниону удалось совершенно непонятным образом заполучить крайне редкий оберег — тарбунг, который и разрушил последствия одного из мощнейших заклинаний на его гибель. Если это действительно так, и у Домниона имеется этот оберег, то предпринимать какие-либо действия против принца бесполезно. Причем, как минимум, бесполезно несколько десятков лет… Но сведения о том были не очень точны — может, есть у принца тарбунг, а может оказаться и так, что это все только пустые разговоры, специально пущенные кем-то для сдерживания неуемных аппетитов Нерга… И колдуны решили рискнуть — стали претворять свой план в действие.

Для начала был подобран молодой человек, сходный по внешности и телосложению с принцем Домнионом, и при помощи магии и особых ритуальных операций доведенный до полного сходства с юным принцем. Одновременно с этим в лже — принца закладывались и закреплялись сведения о жизни королевского дворца в Харнлонгре, о личностях придворных, их слабостях и пристрастиях, о родственных линиях знати, геральдике и многом — многом другом… Ну и, разумеется, самое большое внимание уделялось изучению личности настоящего принца Домниона, его привычкам, вкусам, интересам… Дело было поставлено с размахом. Не тот случай, чтоб можно было позволить себе проколоться на мелочи. Короче, делался двойник — копия, полностью неотличимый от оригинала.

Сообщников себе колдуны сумели найти довольно быстро. Семейка Стиньеде с их неуемными претензиями на престол подходила для этой цели как нельзя лучше. Правда, за свое участие в заговоре герцог выставил Нергу столь немыслимые требования и выторговал для своей семьи такие блага в будущем, на какие в здравом уме и твердой памяти с противоположной договаривающейся стороны не пошел бы ни один трезвомыслящий человек. Но колдуны Нерга упираться не стали и согласились почти со всеми условиями рвущегося к власти герцога. Все одно: при любом раскладе в дальнейшем последнее слово должно было остаться за ними — ведь пообещать на словах можно все, что угодно! Да и подписать лишнюю бумагу не сложно — она все стерпит, а в будущем из нее многие пункты договора могут исчезнуть совершенно непонятным образом, или же быть полностью пересмотрены. Правда, герцогу об этом пока знать не стоило… Ну, а уж после этого оставалось лишь дождаться нужного времени.

План был прост и циничен. По дороге к своей невесте принца должны были подменить на заранее подготовленного двойника, который под именем принца Домниона должен был вступить в брак с дочерью Правителя нашей страны, и вернуться в Харнлонгр уже женатым человеком, где его должны были короновать. Король — молодожен, влюбленный в юную супругу… Подобное может растопить даже суровые сердца. Это должно было объяснить и некоторые возможные несообразности в его поведении: счастливые люди в медовый месяц видят только друг друга, могут не замечать знакомых, допускать извинительные ошибки в разговоре или поведении. Понятно, что отныне молодому королю будет не до лучшего друга Венциана, который к тому времени ему здорово надоест, и в будущем за какой-то незначительный проступок ему предстоит быть навечно удаленным с королевского двора. Ну, а затем его отправят служить в самый опасный гарнизон, причем как можно дальше от столицы, где может произойти все, что угодно.

Что касается настоящего принца, то его должны были доставить в специально приготовленное для него место в одном из самых потаенных уголков нашей страны. Там юного принца должны были сломать как человека, и полностью подчинить воле колдунов Нерга. Вот уж чего другого, а палачей, или безжалостных дознавателей, умеющих низводить человека до состояния животного — такого добра в Нерге всегда хватало в избытке!

Для начала колдунам Нерга от Дана требовался ребенок. Ребенок крови династии Диртере. Ведь это довольно сложно, опасно и неразумно — все время поддерживать маскировку лже-принца. Какими бы умелыми не были колдуны Нерга, но всегда существует опасность, что может найтись кто-то более умелый, более талантливый, более знающий, тот, кто сумеет обойти все наведенные чары; и разберется, что на самом деле представляет собой молодой король.

Оттого был придуман другой ход. Вместе с Даном в рабском караване находилось несколько молоденьких девушек. Все с одинаковыми светло — русыми волосами и голубыми глазами, немного похожие на дочь Правителя, невесту принца. Рассчитывалось, что все они должны будут иметь детей от Дана. Причем они, эти еще не родившиеся дети, уже в утробе матери должны были подвернуться такой магической обработке, чтоб в будущем из них могли вырасти только безжалостные люди с холодным сердцем, ненавидящие весь людской род, но, однако, при том полностью подвластные воле Нерга. Зачем? По той простой причине, что через какое-то время после свадьбы молодая жена лже-принца тоже должна будет ожидать ребенка…

Как уже было сказан, тщательно подготовленный двойник своей маскировкой может обмануть даже придворных магов, но с новорожденным ребенком этот фокус не пройдет. То, что родившийся у молодой королевы ребенок не имеет никакого отношения к династии Диртере, любой из придворных магов определит с первого взгляда. Значит, при родах королевы следовало подменить рожденного ею малыша другим ребенком, заранее подготовленным сыном Дана, причем настоящим сыном. Для этого месяца за два — три до родов все ожидающие детей рабыни должны быть доставлены в столицу Харнлонгра, и спрятаны в одном из домов, принадлежащих семейству Стиньеде. Затем у молодой королевы, которая в один прекрасный день вместе с мужем должна будет посетить этот самый дом, чтоб навестить внезапно прихворнувшего герцога, в гостях должны начаться преждевременные роды, при которых она должна будет умереть. Ну, а остальное просто: распороть живот одной из рабынь (для этого следовало выбрать ту, которая ожидает сына), подменить ее ребенком новорожденное дитя королевы, изобразить скорбь по умершей… Ну, а смерть при родах молодой королевы не даст возможности никому из придворных магов точно определить, ее это сын, или нет. Все чисто, все шито — крыто.

Далее в дело вступала прелестная Лакресса. Она станет верной опорой молодому королю, потерявшему супругу, и после окончания траура по умершей выйти замуж за несчастного вдовца. А чуть позже, после внезапной кончины молодого короля во цвете лет (от двойника следовало было избавиться заранее), Лакресса сама должна была стать королевой и править страной под мудрым руководством своего уважаемого дядюшки вплоть до совершеннолетия юного наследника. За это время она должна будет открыть двери в Харнлонгр миссионерам и проповедникам из Нерга, постепенно передавать все тайные рычаги управления страной в руки опытных советников, также приглашенных из Нерга. Ну, и, как следствие, королева Лакресса должна будет испортить отношения как с нашей страной, так еще с двумя — тремя бывшими верными союзниками, причем разругаться с ними до такой степени, чтоб те разорвали договор о взаимной помощи друг другу при военных нападениях. Харнлонгр должен был остаться один…

Это еще не все. По плану колдунов, оставшиеся дети Дана от нескольких рабынь, после своего взросления, также должны будут потребовать трон Харнлонга для себя. Любой маг мог подтвердить, что в их жилах течет кровь династии Диртере, что они также являются детьми покойного короля Домниона. Страну, недовольную правлением как королевы Лакрессы, так и жестокостью молодого короля, должны были охватить бунты, волнения, восстания; каждый из повзрослевших незаконнорожденных детей рвался бы к власти, пытаясь если не сесть на престол, то хотя бы оторвать от страны кусок земли для себя — это бы колдуны Нерга сумели организовать. А позже вступивший в пору совершеннолетия принц женится на дочери одного из самых влиятельных людей из конклава колдунов Нерга, и для того, чтоб навести порядок в своей бунтующей стране, пригласит в помощь армию того же Нерга. Разумеется, и в дальнейшем этот так называемый правитель был бы послушной игрушкой в руках колдунов, и при без жалости усмиряя тех из своих подданных, которые могли начать высказывать недовольство политикой, проводимой молодым королем… Вот так спокойно, без войны и по обоюдному согласию умные люди и проводят захват чужих территорий.

Что касается нашей страны, то и здесь колдуны Нерга должны были посадить на престол другого Правителя. Нынешний Правитель, его жена, дочь, сын и оба маленьких внука — все они должны были умереть в течение ближайшего времени. На трон должен был сесть принц Паукейн, сводный брат нынешнего Правителя, пьяница и большой любитель дурманящего порошка серого лотоса. И в дальнейшем все должно было идти все по той же старой схеме: миссионеры, проповедники, богатые ростовщики из Нерга, постепенно, при помощи золота подчиняющие себе как верхушку аристократии, так и всю страну своему влиянию. Контролировать же распутного принца Паукейна не составляло ни малейшего труда.

Подмена настоящего принца Домниона на самозванца должна была произойти в замке барона Аорна. Это был старый знакомых герцога Стиньеде, хотя он и не стремился широко афишировать подобное знакомство. Месте они обтяпали немало темных делишек из ряда тех, которые не принято обсуждать при посторонних, и барон был вовсе не против провернуть еще одно. К тому же вышедший из самых низов новоявленный барон жаждал власти и уважения высокородных особ, чего он своим низким происхождением и полным отсутствием культуры при всем своем огромном желании, достичь никак не мог. А участие в заговоре, хотя и было смертельно опасно, но в случае удачи давало ему возможность приблизиться к трону не в качестве мешка с деньгами, а равноправного партнера…Ну, а уж о том, какие радужные перспективы открывало такое положение при дворе — о, об этом даже думать было невыразимо приятно!

Однако все с самого начала пошло не так, как рассчитывали заговорщики. Прежде всего, от прелестной Лакрессы требовалось, чтоб она задержала в своей комнате Вена до той поры, пока место настоящего принца не займет его копия. Увы, Дан все не спал, а Вен, заподозрив что-то, засобирался уходить от милого создания куда раньше того, как заговорщики успели произвести подмену принца. Вена пришлось задерживать силой, и если бы не прелестная Лакресса, то неизвестно, чем бы все закончилось — Вен владел оружием много лучше, чем любой из заговорщиков. Достаточно и того, что при его захвате молодой граф довольно серьезно ранил старого герцога Стиньеде, что в последующем ограничило его передвижение и создало немалые проблемы для участников заговора. Да и при самой подмене принца наделали немало шума… Потом личный врач принца заметил на плече самозванца отсутствие глубокой царапины, которую настоящий принц получил накануне того злополучного вечера, и о которой никто, кроме них двоих, не знал… Сказался больным человек, которого наняли возглавить тот караван рабов, в который должны были доставить захваченного наследника, и вместо себя послал другого… И подлинным ударом для заговорщиков явилось известие о том, что принц и его друг сбежали по дороге…

Дело в том, что колдуны решили пока не убивать Вена, а максимально использовать его в своих целях. Друг принца — это и дополнительный аргумент весомого давления на того же принца, чтоб побыстрее сломать упрямца: понятно, что вначале Дан вряд ли будет послушен. Да и в будущем Вен требовался уже хотя бы для того, чтоб воздействовать, в случае чего, на герцога Стиньеде. Ведь граф — живой свидетель совершения государственного преступления, который всегда может подтвердить живейшее участие в нем семейства достойного герцога — это далеко не пустяки, а постоянно висящий над их головами топор…

На поиски беглецов колдунам пришлось рассекретить и бросить очень многих из имеющихся у нас в стране агентов Нерга, что, без сомнения, привлекло к себе внимание тайной стражи. А похищение сокровищ короны стало тем ударом, который сложно пережить.

Столь тщательно подготовленный заговор оказался на грани провала. Оставалось одно: форсировать события, перестраиваться на ходу и создать такие условия, чтоб брак лже — принца и дочери Правителя состоялся, несмотря ни на какие преграды, и чтоб никому не было дела до таких досадных неувязок, как пропавшая корона. А достичь этого можно было только одним способом — внезапной смертью Правителя. Вообще-то, по первоначальному плану замену Правителя нашей страны своим человеком колдуны намеревались провести несколько позднее, но в свете непредвиденных событий последних дней выбирать не приходилось. За гибелью Правителя должна была последовать определенная неразбериха, восхождение на престол сына погибшего, которому, впрочем, по замыслу колдунов Нерга тоже предстояло не задержаться на нем. Ну, а при возникших в связи со сменой Правителя множестве вопросов и проблем, срочно требующих разрешения, можно было бы очень быстро, скромно, и без необходимых на то атрибутов, наконец-то справить столь долгожданную свадьбу. Всем понятно, что во дворце сейчас не до шумных празднеств, а в союзниках молодой Правитель нуждается. А какой союзник может быть надежнее, чем тот, кто женат на его родной сестре? Правда, принц Домнион по прибытии в столицу допустил несколько весьма неприятных ошибок — ну, да стоит ли об этом вспоминать?!..

Правда, если бы невеста принца внезапно погибла вместе о своей семьей, то и в этом можно было найти рациональное зерно: на трон сядет принц Паукейн, а это тоже неплохо… Если повезет, то и с беглецами бы втихую, под шумок смогли разобраться — ведь нашли б их рано или поздно, тем более что тайная служба, если можно так выразиться, уже висела у них на хвосте. Хотя вмешательство тайной стражи, которая слишком уж активно зашевелилась в последние дни, настораживало. Похоже, что-то сумели накопать работнички головастого Вояра. Знать бы еще, что именно…

Но расчет колдунов не оправдался, им не повезло и здесь. Знаменитый наемный убийца, нанятый за немыслимые деньги, был опознан и сам убит как раз тогда, когда, казалось бы, еще можно было спасти с таким трудом подготовленный заговор. Увы, покушение сорвалось. И вдобавок ко всему сбежавшие принц и граф, неведомо каким путем попавшие в столицу, собственной персоной заявились во дворец, на праздник!.. Засветились не только перед Правителем и придворными, но и перед иноземными послами, которые не упустят момента, чтоб сообщить о подобном казусе в свои государства… Не надо быть гением или великим стратегом, чтоб понять: это — полный провал.

— Так что у колдунов Нерга сейчас одна задача — как можно тщательней замести следы и убрать свидетелей — продолжал Вен. — Результаты расследования уже объявлены, и нам принесены официальные извинения лично от Правителя за все те немалые неприятности, которые мы получили на территории его мирной страны, и им же выражена надежда, что сей прискорбный инцидент не испортит традиционно добрых отношения между нашими дружественными странами. Семейка герцога Стиньеде арестована, равно как и все те, кого тайная служба вашей страны считает в той или иной степени причастными к заговору. На днях тех подданных Харнлонгра, кто имеет отношение к попытке государственного переворота, отправят на родину. Там с ними будут проведены отдельные беседы… Весьма познавательные. Ну, а с жителями вашей страны, с теми, у которых хватило ума или безрассудства принять участие в заговоре — с теми еще будут разбираться. Произведены аресты, и хотя заговор в целом раскрыт, но продолжатся выяснение мелких подробностей. Ну, Вояр докопается до самых незначительных деталей! Так что у нас на данный момент все более или менее хорошо. Кроме того, можешь поздравить Дана: завтра у нашего дорого принца состоится официальная помолвка!

— Дан, поздравляю! — чуть ли не подпрыгнула я. — Видишь, как все хорошо складывается, а ты переживал! Как я рада за тебя! А свадьба когда?

— Точная дата будет объявлена завтра, сразу после обручения. Но тебе я и так скажу: свадьба состоится не позднее, чем через неделю после обручения. Мы и так много времени понапрасну потеряли из-за этой неразберихи! Надо поторапливаться, уже и домой пора возвращаться. Спорить готов, там дел неотложных накопилось выше крыши…

— А как у тебя дела с невестой? Вы с ней объяснились?

— Конечно! Разговор у нас с ней был долгий… И очень хорошо, что мы сумели преодолеть тот неприятный осадок, что остался после сватовства самозванца… Но я тебе об этом позже расскажу, когда ты освободишься!

— Ох, ребятки, что у вас за привычка все откладывать на "потом"!.. Но не будем сейчас ни об этом, ни обо мне. Поговорим о тебе, о Вене… Очень бы хотелось, чтоб все ваши беды остались в прошлом!

— Да, все хорошо, что хорошо кончается! — Дан нахмурился. — У меня, кстати, все далеко не окончено! И прежде всего надо будет выяснить, отчего тайная стража в Харнлонгре прохлопала ушами заговор. Лично у меня это вызывает немало вопросов. Потом следует разбираться с делами, искать бабушку…

— Так Марида еще не нашлась?

— Нет! Как в воду канула! Не знаю, что же такое могло случиться, раз она не подает о себе никакой весточки? Хотя у меня есть одно предположение… Может, она погоню, что по нашим следам оправилась, за собой увела? Не знаю… В общем, ее ищут.

— Н-да… А как дела у Райсы?

— Все вопросы насчет Райсы — это к нашему дорогому Вену — усмехнулся Дан. — Насколько я знаю, он ею уж очень интересуется! Как только нам объявили, что мы оправданы и свободны, только разрешили из дворца Правителя выходить — так, считай, наш дорогой граф Эмидоре каждый день на улицу Столяров мотается. И не лень ему! А то и по два раза на дню там появляется! Даже то, что всюду вынужден ездить с сопровождением — и это его не останавливает. Я так понимаю, он внезапно столярным делом увлекся, не иначе. Не настрогал бы чего лишнего, умелец хренов…

— Нечего зубы скалить — недовольно пробурчал Вен. — Проведать милую женщину, которая тебе очень нравится — в этом нет ничего плохого! Лия, ты его не слушай! Теперь наш дорогой принц почти что жених, и начинает мыслить сугубо практично. Можно — нельзя, хорошо — плохо… А у Райсы все в порядке. Она и Даян — обе передают тебе приветы, ждут в гости сразу же, как только выйдешь отсюда! К несчастью, эта толпа промокших идиотов с оружием, что ввалились в их дом вскоре после нашего ухода, довольно сильно напугала обеих… Ну да слава Всеблагому, что все это теперь закончено…

— Осторожней сейчас тебе надо быть, дубина ты безголовая! Сам это прекрасно должен понимать…

— А что такое? — насторожила я уши.

— Да Правитель в качестве извинения, и чтоб еще больше укрепить родственные связи между нашими соседними странами, предложил графу в жены дочь одного из своих ближайших родственников. Считай, что наш гуляка — красавчик тоже без пяти минут жених. Так что вовсе не исключено, что домой мы оба вернемся уже женатыми людьми.

— Вен! — ахнула я. — Нет, ну надо же!.. А ты сам к этому предложению как относишься?

— Да никак — спокойно пожал тот плечами. — Надо, значит надо. Почему бы и нет? Да и время подошло мне уже семьей обзаводиться. Девушку эту уже видел, нас представили друг другу. Довольно милая. Думаю, мы с ней поладим.

— Как-то ты говоришь об этом…

— Лия, я уже обжигался. Хватит. И к вечной любви я, думается, не склонен. А такие браки, в которых каждому из двоих известно, что он вступает в союз ради определенных интересов, пусть и без большой любви… Во всяком случае, мы честны по отношению друг к другу и прекрасно знаем, что можно ожидать от этой сделки. Если же повезет, и у каждого из нас двоих окажется голова на плечах и желание жить спокойно и без скандалов, то многое станет значительно проще…

— Ну, не знаю… — растерянно пробормотала я. — Сделка… Просто у меня несколько иное представление о семейной жизни.

— Кстати, Лия, — снова вмешался Дан, — должен сказать, что ты произвела на общество очень необычное впечатление. Помимо твоего внешнего сходства с прекрасной княгиней, женщин при дворе очень заинтересовала твоя необычным образом подстриженная голова — очень, говорят, красиво! Не знаю с чего, но внезапно в Стольграде вошли в моду прически с элементами стрижки, как мужские, так и женские! А после того, как с совершенно необычной короткой прической (которая, кстати, оказалась ей очень к лицу!), во дворце появилась престарелая маркиза Вайлте, на новые прически пошло повальное увлечение. Так что считай себя одной и законодательниц новой моды. Естественно, что наш красавчик — граф не стал скрывать имени мастера, и теперь бедняга Мран завален работой по самое не могу… В общем, золотишко течет в его карманы пусть и тонкой, но непрерывной струйкой. Думаю, ему сейчас денежек уже не на маленький домик для дочери хватит, а на куда больший. Вен тут к нему заглянул, так Мран ему чуть в ноги не упал — благодетели, говорит! Век за вас Пресветлые Небеса молить буду!… Мол, после того, как мы его дом посетили, у него дела на лад пошли, говорит, удачу мы ему принесли. Ученики чуть ли не в очередь выстраиваются, другие мастера, те, что его еще недавно и замечать не хотели, сейчас перед ним шапку ломать начинают… Каждый день, утверждает, за наше благополучие свечки в храме Пресветлой Иштр ставит!

— А про лекарку Элсет вам что известно?

— И с ней все в порядке. Ее уж дня три как из застенка выпустили. Хочешь, сказали, здесь оставайся — людей лечи, хочешь — в Харнлонгр езжай или какую другую страну — ни в чем она отказа не получит. Ну, со своей стороны я, по возвращении в Харнлонгр, ей помимо денег дворянский титул дам, чтоб его можно было по наследству передать… Да, и тех парней, гвардейцев, что вместе с нами тогда задержаны были — всех отпустили. Они сейчас, почитай, все в героях ходят — как же, помогли законному наследнику вернуть престол! И я им искренне благодарен, только вот степень благодарности каждому уже дома определю… Тебя бы вот еще отсюда вытащить! Эх, если бы не этот нюхавший без ума и без меры порошок серого лотоса принц Паукейн со свернутой шеей, то все было бы много проще!.. Хотя, скажу тебе, окажись я на месте Правителя, уже за одно только то, что ты избавила его от этого мерзкого типа, дал бы тебе свободу, не раздумывая ни минуты!

— Ну, это ты преувеличиваешь! Они все — же братья…

— Не допусти, Всеблагой, такой беды — иметь подобного брата! — пробурчал Вен. — Даже у вашего весьма выдержанного Правителя то и дело сдавали нервы, когда ему ежедневно докладывали о новых проделках его сводного братца!

Более подробно о погибшем члене монаршей семьи мне поведал Дан. Как оказалось, принц Паукейн — сын от второго брака отца нынешнего Правителя. Тому уже было хорошо за пятьдесят, когда он, овдовев, женился во второй раз из политических интересов на сестре одного из Владетелей южных стран. Молодая, красивая, хитрая женщина довольно быстро сумела подчинить себе стареющего мужчину, умудрилась приобрести немалую власть при дворе. Вскоре пошли разговоры о том, что после рождения сына от второй жены старый Правитель обойдет закон о престолонаследии, и назначит свом преемником именно этого ребенка, а не старшего сына, как это шло издревле. Естественно, никому из подданных подобное не могло понравиться. Более того: надменная холодная чужестранка даже не пыталась завязать теплые или же дружественные отношения ни с кем из придворного окружения, не пыталась учить язык нашей страны. Вместо того она активно стала насаждать при дворе нравы своей далекой родины. Не прошло и года после свадьбы Правителя, как двор оказался чуть ли не расколот на две неравные части: с одной стороны — новая жена Правителя со своими привезенными издалека советниками и приближенными (число которых увеличивалось с каждым днем — молодая правительница хотела видеть вокруг себя только лица людей, напоминающих ей о далекой родине), а с другой — местная аристократия, ненавидящая иностранку лютой ненавистью.

А когда внезапно (предположительно, от отравления, которое, однако, так никогда и не было доказано) скончался старший сын Правителя, то противодействие достигло наивысшей точки. Самое неприятное состояло в том, что, оставаясь в делах государства трезвомыслящим человеком, старый Правитель в решении многих вопросов стал полностью подчиняться воле свой молодой жены. Даже всплакнув на могиле сына, Правитель заявил нечто вроде того, что, дескать, не стоит предаваться унынию: скоро у страны появится новый, юный Правитель, которому он с легким сердцем передаст нелегкие бразды правления, а сам удалиться на покой… О своем втором сыне Правитель и не вспоминал, будто его и на свете не было… Можно представить, с каким настроением выслушали эту новость придворные! Забурлило глухое недовольство…

Неизвестно, чем бы закончилось дело, если бы не разрешивший все трагический случай. Однажды Правитель, страстный любитель охоты, направился в сопровождении немногочисленных придворных на дальние болота, чтоб поохотиться на перелетную птицу. Стояла поздняя осень, последние клинья улетающих птиц тянулись к югу, и Правитель не хотел упустить возможность еще раз порадовать себя любимым увлечением. Хороший солнечный день, прекрасный обед на свежем воздухе, удачная охота — что еще надо мужчине для счастья?!

Но, как частенько случается у нас поздней осенью, тихая теплая погода внезапно сменилась резким холодом, пронизывающим ветром с ледяным дождем и мокрым снегом. Вдобавок ко всему, на обратном пути, проезжая через мелкую речушку, конь Правителя оступился, и вместе со своим всадником упал прямо в застывающую на глазах воду… Хотя вся одежда Правителя тотчас же заледенела на сильнейшем ветру, он категорически отказался о предложения друзей остановиться и обсушиться на любом из постоялых дворов, встречающихся на их пути. Правитель спешил во дворец, к молодой жене… Но, увы: в рано наступившей темноте короткого дня поздней осени охотники сбились с пути, и проплутали под тем же дождем и ветром почти всю ночь. И, как назло, с ними не было лекаря, который раньше постоянно сопровождал Правителя: придворного врача новая жена Правителя за последнее время удалила от мужа, а приставленного ею же к мужу иноземного лекаря в день охоты она отпускать от себя не пожелала. Мол, в ее положении необходим постоянный пригляд врача, а местным "коновалам" она не доверяет, и не может доверить каким-то необразованным туземным лекаришкам свою драгоценную персону…

Ну, и как результат: по возвращении домой Правитель слег в сильнейшем ознобе, а вскоре впал в забытье, и через несколько дней скончался, так и не придя в сознание. Тут уж не смогли помочь ни маги, ни лучшие врачи, слишком поздно допущенные к ложу больного. Молодая жена Правителя все пыталась привести его в чувство хоть на минуту — только чтоб он успел в присутствии свидетелей подписать указ об изменении престолонаследия в пользу ее будущего сына (как выяснилось, у нее уже была заготовлена соответствующая бумага), да только все ее хлопоты оказались без толку. По приказу второго сына старого Правителя женщину не подпускали к постели умирающего, а на ее крики и угрозы не обращали внимания. Ну, а когда новый Правитель после смерти отца взошел на престол, то он разом пресек все попытки многочисленных интриг новоявленной вдовы. Почти все ее немалое окружение вскоре было отправлено домой с богатыми подарками и благодарностями за хорошую службу, но сама вдова предпочла остаться жить в нашей стране, с искренней надеждой, что, мол, мало ли что здесь внезапно может измениться, и ее главной задачей будет — не опоздать…

Сидя в выделенных ей дворцовых покоях, молодой вдове оставалось только горевать об упущенных возможностях. Родившемуся сыну Паукейну она без устали вдалбливала в голову ненависть к нашей неблагодарной стране и понятие о том, что на будто бы принадлежащем ему троне сидит другой, недостойный этой чести человек. Эти слова падали на благодатную почву. Мальчишка и без того рос на редкость скверным, жестоким, и еще в детстве для него не было большей радости, чем убивать кошек и собак, что имели несчастье попасться ему на глаза. Самое неприятное состояло в том, что подобная жестокость поощрялась его матерью, которая считала, что настоящий мужчина должен не ведать жалости. Так, дескать, на ее родине воспитывают подлинных Правителей. А уж нескончаемые разговоры матери о якобы украденном у него престоле еще больше подогревали растущие, как на дрожжах, злые стороны и без того нелегкого характера мальчишки.

Но это, как говорится, были еще цветочки. Когда же он вырос, то стал воплощенным ужасом для окружающих. Любитель мерзких развлечений и завсегдатай самых грязных притонов, стремящийся заводить себе приятелей из самого гнусного отребья, пьяница, картежник, насильник, лжец — вот далеко не полный перечень его выдающихся достоинств, накладывающихся на непреходящую обиду от потери трона. А чуть позже принц чуть ли не в открытую стал принимать запрещенную в стране вещь — порошок серого лотоса, наркотик их далеких жарких стран, от дурманящего сладковатого вкуса которого и без того низменные природные наклонности принца обострились еще больше. Даже его мать, готовая оправдывать любые поступки сына — и та иногда вынуждена была чуть ли не силой учить своего великовозрастного отпрыска уму — разуму, втолковывать этому безголовому тупице, что в своих несколько причудливых развлечениях не стоит перегибать палку и прилюдно пачкать в грязи звание наследного принца. И уж тем более не следует ронять свою репутацию в глазах подданных, ибо никому не ведомо, что с ним будет завтра…

Что касается Правителя, то любые его попытки урезонить распоясавшегося братца или утихомирить неумолкающие претензии его матери отскакивали от этой парочки, как сухой горох от стенки. На все замечания вдова отвечала, что, дескать, бедный мальчик страдает от вопиющей несправедливости, допущенной в отношении его, и чуть ли не в открытую упрекала Правителя в том, что он занимает трон не по праву. Увещевания Правителя, который, не желая ссориться с родственниками своей мачехи, старался не доводить дело до острых конфликтов, не действовали на них ни в малейшей степени, а только лишь вселяли в мать и сына чувство вседозволенности и собственной правоты.

Так что колдунам Нерга, решившим посадить своего человека на престол, более подходящей кандидатуры на роль предполагаемого Правителя, чем принц Паукейн вкупе с его мамашей, было не подобрать! А то, что в глазах людей понятия отъявленного мерзавца и принца Паукейна неразрывно связаны между собой — так подобные мелочи беспокоили колдунов меньше всего! Главное, чтоб будущий Правитель из их воли не входил, а уж для того, чтоб его чем — либо недовольных подданных к ногтю как следует прижать — так для того у колдунов имеется специально обученная армия, которая давненько набралась опыта в подавлении всевозможных волнений…

— Можешь со спокойной совестью считать, что совершила великое благодеяние для своей страны — закончил Дан свой рассказ. — Кроме матери покойного принца, его собутыльников, да еще торговцев дурью, о нем никто плакать не станет. А, извини, забыл: может, подосадуют еще колдуны Нерга… Ну, а его жена, как мне кажется, узнав о смерти горячо любимого супруга, от счастья должна была танцевать без остановки вплоть до его погребения. Да еще и созвать в свой дом самых веселых музыкантов Стольграда.

— У него была жена? И дети?

— Мать сосватала ему невесту, принцессу одного из небольших соседних государств. Бедная девушка должна была проклясть тот день, когда был подписан брачный договор. Мало того, что нежный муж издевался над молоденькой женой с самого первого дня их совместной жизни, так вдобавок ко всему, от бесконечных побоев она потеряла будущего ребенка. Правда, ее мужа это ничуть не расстроило. Достаточно сказать, что менее чем за два года их совместной жизни молодая жена четырежды пыталась покончить жизнь самоубийством! Уже одно это показывает, в каком кошмаре жила бедняжка! Узнав о том, родители девушки были потрясены до такой степени, что едва не разорвали отношения с вашей страной! Правителю пришлось проявить чудеса дипломатии, и в качестве извинения направить разгневанным родителям чуть ли не обоз с золотом и драгоценной пушниной. Так что сегодня свежеиспеченная вдова должна ощущать примерно те же чувства, что и узница, обреченная на безысходное пожизненное заключение и внезапно получившая свободу. К тому же Правитель издал указ, согласно которого ей в полной мере возвращается ее приданое, а вместе с тем к скорбящей вдове переходит подавляющая часть состояния ее покойного мужа. Так что сейчас у юной вдовы свобода, обеспеченная жизнь и более чем радужные перспективы на будущее.

— Что ж, хоть кому-то жить легче стало…

— Да не забивай ты себе голову разной чушью, — усмехнулся Вен. — Тем более что хочу тебе кое — что сказать. Дан приготовил для тебя сюрприз, но что именно — не скажу! Его высочество, как суеверный человек, хотел бы объявить о сюрпризе на своей свадьбе.

— Кстати, ты туда приглашена — добавил Дан.

— Я? А как… Ребята, вы, кажется, забыли одну небольшую мелочь — я же сижу в тюрьме!

— Ну, это, смею надеяться, ненадолго. И не вздумай отказаться от приглашения, тем более что отказа я просто не приму. К тому же я уже заказал, чтоб тебе сшили платье под цвет твоих глаз. И так в поисках ткани нужного цвета перевернули все лавки!

— Но я же…

— Все решаемо. И не расстраивайся ни о чем. Надеюсь, ты не намерена провести в застенках всю оставшуюся жизнь? Мне стыдно говорить тебе такое, но, Лия, постарайся потерпеть там… ну, в застенке, еще несколько дней! Все было бы много проще, если б не принц Паукейн, чтоб его на Темных Небесах вечно из чистилища не выпускали!

— Но там же, на твоей свадьбе, будет вся аристократия двух стран!.. А я…

— А ты имеешь полное право находиться там! Впрочем, об этом ты узнаешь позже!

— А…

— Повторяю: этот вопрос не обсуждается. Больше того: ты будешь в моей свите! Надеюсь, что и последующий за этим сюрприз тебе понравится. Подожди немного!

— Ну, сюрприз будет потом — вмешался Вен. — Сюда мы тоже пришли не с пустыми руками. Нас попросили тебе кое — что передать. Честно признаюсь: от кого иного — могу понять, но от этого человека меньше всего ожидал подобного изъявления чувств!

— Вы о чем? И о ком?

Теперь заулыбался и Дан.

— Мы принесли тебе подарок от одного человека. Узнал, что мы идем к тебе и принес, чтоб передали с рук на руки… Угадай, от кого? — и он положил передо мной золотой браслет, кое — где покрытый драгоценной зеленой эмалью.

Тонкая золотая нить, настолько необычно и прихотливо изогнутая, что больше напоминала затейливую сказочную травинку, которую сорвали на волшебном лугу в небесной стране, и так свернули, чтоб ее можно было носить на руке… Сказочное по своей красоте и простоте изделие! Пусть на этом браслете не было сверкающих камней, но смотрелась эта вещь куда дороже и изысканней, чем, допустим, все то же ожерелье с рубинами, которое Вольгастр купил своей жене… Нашла, с чем сравнивать! О, Высокое Небо, да эти вещи даже рядом поставить нельзя! Лежащее передо мной простенькое с виду изделие говорило о потрясающем мастерстве и совершенном художественном вкусе изготовившего его человека.

— О. Пресветлые Небеса! — ахнула я — Да это же работа… Тайсс — Лен! И вы хотите сказать, что эта безумно красивая вещь — его подарок мне?!

— А то! — развел руками Вен. — Сам удивлен до глубины души! Чтоб наш язва и скрипун хоть кому-то сделал такой подарок!.. На моей памяти подобного чуда еще не случалось! Лия, ты, похоже, насквозь пронзила его суровое сердце! Надеюсь, ты не собираешься сбивать с пути истинного нашего ювелира? Характер у него невыносимый, зато руки золотые!

— Нет, ребята, тут другое… Просто есть на свете люди, таланту которых могут поклоняться даже короли, не то, что я… Ой, Дан, прости!

— Вообще-то ты права, — кинул головой Дан — Говоря по чести, так оно и есть. Есть люди, перед талантом и гением которых не стыдно склонить голову королю.

— И что он вам сказал? Когда просил передать мне этот браслет… Только честно! Я примерно представляю, как он выражается…

— Ну, что он мог сказать… Только без обид, ладно? Общий смысл его высказываний такой: когда у некоторых ранее безголовых дур в пустой башке появляются зачатки разума, то это удивляет даже его, привыкшего к бабской дурости, и заставляет должным образом оценить столь необычное проявление проблесков ума у тупоголовой гусыни. И еще что-то из того, что, дескать, некоторым не понять красоты изделия, если эта вещь дарится как положено, в футляре. Они, ослы такие, предпочитают вытащить украшение из общей кучи железок… Это он о чем?

— Да так… — мне стало смешно. Ох, великий мастер и тут не мог не съязвить! — У нас с ним была небольшая беседа насчет того, где лучше держать украденные драгоценности… Парни, я не могу взять эту вещь!

— Почему?

— Во — первых, я представляю, сколько может стоить такой браслет! Во — вторых, я даже не знаю, что будет со мной через несколько дней, и тащить такую дорогую вещь в застенок…

— Я тебе обещаю, что ты там не засидишься! — оборвал меня Дан. — И никто не посмеет отобрать у тебя этот подарок!

— В — третьих, дарить такую вещь эрбату, который не помнит себя во время приступов, и, которому, возможно, осталось…

— О том, что ты эрбат, уже известно всем. Некоторые новости, знаешь ли, расходятся быстро. Иногда даже скорей, чем нам бы того хотелось. Но, как я понял, в газах мастера это не имеет никакого значения… Так что не вздумай отказаться от подарка, иначе нанесешь ему смертельную обиду. Ты же его видела, и прекрасно понимаешь, что он может вбить себе в голову невесть какую причину твоего отказа принять браслет. Ведь что не говори, пусть Тайсс — Лен и неповторимый ювелир, но при всем том прекрасно понимает, что внешне он далеко не образец мужской красоты! И потом, этот подарок он сделал от чистого сердца.

— Тогда передайте мастеру, что его браслет мне не просто понравился. У меня нет слов, чтоб описать свои чувства! Скажите ему, что такой браслет не стыдно носить даже богине! И еще скажите, что я вечно буду помнить его добрым словом, и что он мне очень понравился…

— Кто именно из двоих? Браслет или мастер?

— Оба — засмеялась я.

— Кстати, на будущее советую тебе держаться как можно дальше от Веергены… — хмыкнул Дан.

— Это еще кто такая?

— Да как тебе сказать… Талантливая ученица, преданная служанка, верная последовательница и кто там еще… В общем, нынешняя подруга мастера Тайсс — Лена. Она за него любому глаза выцарапает не хуже дикой кошки! Были уже случаи, гоняла неосторожных поклонниц… И без того к нам все утро приставала, о тебе расспрашивала. Прямо с лица спала… Мастер, как выяснилось, после встречи с тобой чуть ли не час от зеркала не отходил, все рассматривал свое отражение, да твои глаза сравнивал с сапфирами… А кулаки, между прочим, Веергена уже сжимает!

— Не приведи того Всеблагой, — ехидно добавил Вен, — если она приревнует мастера! В таком случае предупреждаю сразу — береги прическу, а не то Веергена тебе все волосы на голове повыдергивает. Причем драть будет по одной кудре — и парни весело заржали.

— Редкостные сволочи вы, ребята — только и осталось вздохнуть мне, а еще через секунду, не выдержав, я сама присоединилась к их веселому смеху. Ладно, от ревнивой женщины буду держаться подальше, а браслет назад не отдам! Это самая красивая вещь, которую мне дарили, да и вряд ли что подобное подарят в будущем! Ни одна женщина с такой красотой добровольно не расстанется! Да и на руке он сидел, как влитой.

— Вен, — сказала я, когда парни уже собирались уходить. — Видишь ли, не знаю даже, как тебе сказать…В общем, не поверишь: и у меня к тебе есть послание… Правда, не такое, что вы мне принесли. Признаюсь, что о нем я не хотела даже упоминать, но сейчас, думаю, ты должен знать… Все равно ты собираешься жениться…

— Не понял. Ты о чем?

— Вен, вчера вечером у меня была Лакресса…

— Где? В застенке? Она что, сама спустилась к тебе?!

— Да…

Ребята переглянулись, и Вен что-то сказал Дану на своем языке. Тот согласно кивнул головой:

— Верно. Неплохо, видно, ее прижало, раз даже в тюрьму побежала! Лия, расскажи, что ей нужно было от тебя! Любопытно знать, знаешь ли…

Да ничего особо любопытного не было. Просто вчера поздно вечером, когда все уже собирались ложиться спать, внезапно около решетки моей камеры появилась молодая девушка. За ее спиной маячило несколько охранников, на которых девушка косилась с нескрываемым недовольством. Не знаю, по какой причине, хотя внешнего сходства между ними не было никакого, но чем-то она напомнила мне жену Вольгастра: такая же милая, трогательная куколка со светлыми кудряшками и нежным овалом лица. Хрупкое, беззащитное создание, мечта множества мужчин… Возможно, именно от этой показной невинности и кротости она мне сразу не понравилась. Да и смотрела девушка на меня с таким брезгливым видом, как будто я была кем-то вроде бешеной собаки, которую надо вечно держать на цепи, и в запертой клетке.

— Ты — Лия? — все с тем же уже ставшим привычным мне иноземным говором спросила девушка. — Я — Лакресса. Не сомневаюсь, что ты обо мне слышала.

— Какая Лакресса? — немного растерялась я. Вот уж чего никак не ожидала, так того, что могу встретить здесь эту куклу.

— Перестать изображать из себя ничего не понимающую идиотку — сморщила аккуратный носик посетительница. — Тебе должны были рассказать обо мне.

— Если вы — племянница герцога Стиньеде, то да, о вас я наслышана…

— В таком случае, думаю, ты должна понять, что значит для человека моего положения спуститься сюда, в этот ужасный подвал! — повела плечиком Лакресса. — С моей стороны это большая жертва. Цени оказанную тебе честь, если ты в состоянии понять, что это такое. Не буду затягивать наше общение. Оно не доставляет мне ни малейшего удовольствия.

— Тогда зачем вы здесь? — я тоже не смогла скрыть неприязни.

— Мне стало известно, что графу Эрмидоре дали разрешение встретиться с тобой завтра…

— Вот как? Не знала…

— Теперь знаешь. И не смей перебивать меня! Так вот, передай ему, что я пересмотрела наш с ним недавний разговор, тот, который состоялся в Харнлонгре во время водной феерии на празднике Весеннего равноденствия. Я согласна прнять его предложение, которое он сделал мне тогда, еще до этой досадной поездки сюда…

— Я не понимаю…

— От тебя это и не требуется.

— А если он забыл о том разговоре? Или не помнит, о чем шла речь? Все же с того времени утекло немало воды, да и событий произошло немало…

— Не умничай. Тебе это не идет. Он прекрасно помнит, о чем тогда шла речь. Хотя… Передай ему, что я согласна выйти за него замуж и стать графиней Эрмидоре.

— Что?!

— Хватит прикидываться еще более глупой, чем есть на самом деле! Любая дура в состоянии запомнить несколько слов. От тебя требуется только передать ему то, что я сейчас сказала. Надеюсь, хотя бы на это у тебя хватит толку. Все остальное тебя не касается.

— Так он уже делал тебе… вам предложение?

— Разумеется, делал, и не единократно. Как, впрочем, и многие другие. Очень многие.

— Так почему вы не согласились? Граф же очень хороший человек!

— Вообще-то я не обязана тебе отвечать… Но в качестве любезности скажу. Просто у меня в тот момент были несколько иные намерения на будущее. Графу Эрмидоре в них не было места. Но в свете последних событий я, так уж и быть, приму его предложение.

— Ну, голубушка, ты и нахалка! — помимо воли вырвалось у меня.

— Не забывайся, с кем говоришь! — чуть приподняла красиво очерченные бровки девушка. — Советую попридержать свой дерзкий язык. Его ведь и укоротить недолго.

— Нет, ну как тебе… или вам, не знаю даже, как сказать, могла придти в голову такая невероятная мысль, что Вен согласится жениться на женщине, при помощи которой его захватили в плен и только чудом не убили! Не каждый мужчина сможет забыть такое предательство! А что ему пришлось пережить в рабском караване!.. Он же прекрасно знает, что вы… или ты вовсе не была сторонней свидетельницей, а принимала активное участие как в похищении его самого, так и заговоре против Харнлонгра! И, насколько мне известно, именно из ваших милых уст на беднягу было вылито немало клеветы и грязи! Вымазали его имя, как могли… Кажется, вы даже мечтали получить его замок и земли…

— И что с того? — искренне удивилась милая девушка. — Сейчас граф жив и здоров, так что не стоит вспоминать о всяких досадных мелочах, в которых я вынуждена была принимать участие исходя лишь из интересов моей семьи. Я просто выполняла просьбу дядюшки, так стоит ли меня за это упрекать? Глупо и неэтично. И запомни: не твое это дело — давать оценки поступкам высокородных людей! Для этого существует наш круг, круг аристократов с голубой кровью, стоящие выше грязного отродья…

— У меня нет слов! — развела я руками. — Хоть скажите, отчего это Вену делается такое щедрое предложение? Должна же я ответить ему на этот вопрос, если он его задаст.

— Вену… — поморщилась Лакресса. — Фу, как примитивно! Хотя чего иного можно ожидать от простолюдинки? Но, признаю, в чем — то ты права, требуется небольшое разъяснение. Дело в том, что мне уже предложено выйти замуж за маркиза… Впрочем, его имя тебе ничего не скажет. Просто этот жених мне не очень нравится, и оттого я решила принять предложение, которое ранее мне делал граф Эрмидоре. Но так как он не отвечает на мои письма и записки, то я не исключаю, что они до него просто-напросто не доходят. Меня так сторожат! — и Лакресса снова бросила недовольный взгляд на охранников за ее плечом. — Ну, а если граф Эрмидоре все еще немного сердит на меня за то маленькое досадное приключение, которое он испытал по воле моего дядюшки, то я могу простить графу эту невольную вспышку недовольства — мужчина, что с него возьмешь!

— А, так это вы согласны его простить… Ну надо же! Не думаю, что Вен считает произошедшее с ним всего лишь досадным приключением, или небольшим недоразумением. Насколько мне известно, результате вашего предательства ему пришлось несладко…

— Кто ты такая, чтоб судить о том, чего тебе знать не дано? И не стоит раздувать историю по пустяковому поводу.

— Пустяковому?!..

— Конечно. В жизни бывает всякое, подобные недоразумения случаются у многих, а благородный человек может легко забыть об этом забавном инциденте… Впрочем, это не твоего ума дело. Можно подумать, я в чем-то должна оправдываться перед тобой! Не забывай, что ты передо мной в долгу.

— Я?!

— Конечно! Если бы не ты, не твое дерзкое и наглое желание всюду совать свой любопытный нос, то все могло бы быть иначе!.. Так что, будь любезна, употреби все имеющееся у тебя красноречие, но убеди графа принять мое предложение. Надеюсь, этим ты хоть в малой части исправишь нанесенный мне тобою же вред. Неужели сама не понимаешь таких очевидных вещей? Впрочем, куда тебе… Это ведь именно из-за твоих деревенских интриг я вынуждена пересматривать очень многое из того, чего намеревалась достичь в будущем! А внезапные перемены так неприятны, и настолько выводят из себя!.. К тому же эти изменения лично для меня сказались в худшую сторону!..

— Ну, голубушка, — развела я руками, — ну ты и… Знаешь что: поговори с Веном сама, и повтори ему все то, что сказала мне. Если, конечно, он захочет тебя видеть!

— Конечно, захочет! В том у меня нет ни малейших сомнений! Такие девушки, как я, не забываются!

— Не сомневаюсь. Он тебя век помнить будет… До самой смерти в его памяти останешься.

— Оставь свой простонародный сарказм. Меня он не задевает. А что касается графа и его возможных обид… Они быстро забудутся. Даже если не так, я сумею убедить его в этом, стоит лишь нам остаться наедине… Он поймет, что кроме меня ему никто не нужен! А остальное тебя не касается, и в дальнейшем будь любезна довольствоваться тем, что тебе выпало счастье лицезреть наяву некоторых из великих и знатных людей этого мира. Твои деревенские предки от сохи о подобной чести даже мечтать не могли

— Если дела обстоят таким образом, что Вен не хочет и не может тебя забыть, то при чем здесь я?

— Это, конечно, верх нелепости, но до меня донеслись слухи, будто в одном из разговоров граф Эрмидоре утверждал, что относится к тебе с большим уважением! — прелестная Лакресса произнесла это таким тоном, словно Вен прилюдно признался в столь постыдном грехе, о котором страшно даже подумать, не то, что произнести слух. — Ну, у каждого мужчины есть свои гадкие слабости, или дурные наклонности, с которыми приходится мириться, а неразборчивость графа в его связях с женщинами определенного сорта общеизвестна. Так вот, если у тебя хватило ловкости произвести на него нужное впечатление, то у тебя же должно хватить совести помочь мне в той малости, о которой я прошу. Хотя это звучит до странности невероятно: я, наследница одной из знатнейших семей, прошу какую-то грязную крестьянку!.. Ужас! Подобное просто в голове не укладывается! До какой низости я дошла, и все из-за!.. Опускаю то слово, которым тебя надо обозвать — мое воспитание не позволяет произнести это вслух. К твоему сведению, я просто должна приказать тебе сделать то, что мне нужно, а ты обязана выполнить мой приказ без раздумий и лишних слов! А вместо этого я отчего-то распинаюсь перед тобой… Думаю, этого достаточно и дальше продолжать не стоит…

— Пожалуй, да… Последний вопрос: почему вам не нравится нынешний жених? Это не праздное любопытство. Просто я должна знать причину, чтоб доходчиво объяснить… графу.

— Предложенный мне жених уже стар. И не столь знатен, как моя семья, или семья того же графа Эрмидоре. А мезальянс… Что может быть неприятнее для настоящего аристократа, чем неравный брак? — и красавица удалилась под надзором стражников.

— … Вот так мы с ней и побеседовали — закончила я свое повествование. — Вен, где была твоя голова, когда ты делал предложение этой надменной кошке? Конечно, это не мое дело, но советую тебе бежать от этой девицы, как от пожара! Она даже не чувствует за собой никакой вины за то, что сделала, или что хотела сделать! Понимаю теперь, почему она тебе отказала в свое время — зачем ей в мужья граф, если она рассчитывала в будущем стать королевой! Тут она грешила на мезальянс… А то, что для достижения своих интересов ей нужно было стать женой самозванца, человека невесть какого происхождения — это милашку беспокоило меньше всего, и вполне укладывалось в ее мораль! Не спорю: внешне она хорошенькая, многих очаровывает с первого взгляда, но как человек — убивает наповал! Мне, во всяком случае, милая Лакресса совершенно не понравилась! Как говорят купцы: упаковка красивая, а сам товарец — с душком!

— Лия — поднял руку Вен, — не трать слова понапрасну! Я же не полный идиот — понимаю, что ей надо! Думаю, совсем у нее дела плохи, иначе она бы к тебе и близко не подошла! И мне надо совсем не иметь мозгов, чтоб сменять свою нынешнюю невесту на уже единожды предавшего меня человека. К тому же, судя по услышанным мной в последнее время разговорам среди придворных, малышка Лакресса относится к числу тех, что при первой же возможности натянет тебе нос…

— Кстати, а почему это она выходит замуж? И за кого? И почему она на свободе? Я думала, что она арестована вместе с другими заговорщиками! В планах колдунов по завоеванию Харнлонгра ей отводилась далеко не последняя роль!

— Да, — жестко усмехнулся Дан, — как выяснилось, у прелестной Лакрессы амбиции и планы на будущее были такие, что постепенно она задвинула б на задний план даже своего многомудрого дядюшку! На трон девушка рвалась с ничуть не меньшей страстью, чем сам герцог Стиньеде! Я всегда ее считал смазливой, глуповатой, неприятной, но довольно безвредной… А как оказалось, она опасна. Под милой внешностью сидит весьма беспринципная особа. Впредь мне наука — более внимательно оценивать людей вокруг себя. Но ничего, я также намерен преподать ей урок! Вот ты спрашиваешь, почему она не сидит вместе со свом дядюшкой… А зачем? Арестовать столь милое создание и со столь невинным взглядом!.. Да что ты, как можно! Это прелестное существо вызывает умиление в своей очаровательной непосредственности, и многие не верят, что в столь милой головке могли зреть жестокие замыслы. Наказывать такую нежную крошку?! Ни за что! Не каждый мужчина меня поймет, да и я не так жесток! Разумеется, я, значительно урезал ее немалое приданое, и предложил Лакрессе выбор: она или навечно уходит в монастырь Раскаявшихся и там замаливает грехи своей семьи, или же, в противном случае, она может выйти замуж за маркиза Шаппле, человека, оказавшего короне множество неоценимых услуг, и после свадьбы с которым она никогда не должна покидать имения своего супруга. Был, конечно, еще вариант: за участие в заговоре я полностью лишаю ее состояния, не оставляю ей в приданое ни гроша, а точнее, ничего, кроме той одежды, которую она сможет унести в своей дорожной сумке. Тогда она вольна выйти замуж за любого, кто пожелает связать с ней свою жизнь. Правда, тому человеку, а заодно и всей его семье навсегда надо будет забыть дорогу не только в королевский дворец, но даже в столицу… Желающих не нашлось. А так как я был настроен очень серьезно, то из двух оставшихся зол Лакресса выбрала замужество. Ну, это ее выбор, хотя многие в этой ситуации предпочли бы монастырь. Однако, судя по твоим словам, она все еще не смирилась со своим поражением, и всеми силами стремится вернуть потерянное положение… Даже снизошла до разговора с тобой.

— А маркиз Шаппле… Что это за человек? Он настолько жесток и неприятен, что Лакресса решилась попросить помощи у меня?

— Да ты что! — картинно всплеснул руками Дан, изображая из себя безвинно оскобленного человека. — За кого ты меня принимаешь? Как я могу позволить себе дать жестокого мужа такой прелестной девушке, которая к тому же приходится мне дальней родственницей! Как дурно вы думаете обо мне, дорогая! Маркиз Шаппле — весьма достойный человек, всецело преданный королю и престолу, храбрый воин и достаточно состоятельный человек. У него есть всего три недостатка.

— Всего три?

— Конечно! Так, совершеннейшие пустяки, почти не стоящие внимания… Прежде всего, титулом маркиза был пожалован его дед, в прошлом простой мукомол. Пусть титул ему достался за немалую храбрость на поле боя, но, в любом случае, о древности рода жениха в этом браке и речи быть не может. Во — вторых, маркизу на днях исполнилось семьдесят пять лет. Бедняга пятнадцать лет назад овдовел, и с тех пор ищет, но никак не может найти себе достойную супругу. Все сделанные им предложения руки и сердца сразу же отклоняются претендентками под любыми предлогами. А получить такое сокровище, как прелестная Лакресса — о таком счастье он и не мечтал!

— О, Пресветлые Небеса!

— Если ты подразумеваешь, что маркиз несколько… не молод, то пусть это никого не беспокоит. Еще жив его отец, пару лет назад отметивший свое столетие. Кстати, его дед также жив и здоров, а ему, как говорят, приближается аж к ста тридцати годам! Поговаривают, что к ним еще и подружки захаживают… Семейка, правда, грубовата в общении, при дворе им лучше не показываться, чтоб не шокировать всех своими манерами. Дед — мукомол до сей поры не понимает, для чего нужно тратить деньги на учителей и образование, если и без этого можно прекрасно прожить на этом свете. И вообще, в их семье все мужчины славятся как долголетием, так и отменным здоровьем! Ни один из шести детей нынешнего жениха прелестной Лакрессы никогда и ничем не болел. Так что милая Лакресса вдовой станет очень не скоро. Если, конечно, станет ею вообще. Вполне может случится и такое досадное недоразумение, что крепкий, здоровый муж переживет ее, бедняжку…

— Не думаю, что Лакресса будет спокойно дожидаться смерти мужа, безропотно сидя в четырех стенах. Она постарается как можно раньше стать молодой богатой вдовой…

— А вот теперь мы подошли и к третьему, главному недостатку маркиза. При всех своих немалых достоинствах, их семья славится немыслимой скупостью. Скаредность семьи Шаппле доходит до непостижимых пределов. Достаточно сказать, что престарелый отец маркиза ежедневно сам на кухне чистит овощи на обед — чтоб повар не срезал лишнего… В их доме почти нет слуг — в семье Шаппле все делают сами, лишь бы не отдавать на сторону даже мелкой монеты! Одежда носится до тех пор, пока на семейном совете все единогласно не соглашаются, что вместо протертого до дыр платья или расползающегося от старости камзола можно достать из сундука новую одежду… И так далее. Так что милой Лакрессе придется многое осваивать заново, и привыкать к совершенно иной жизни. К тому же брачный контракт по моему приказу составлен более чем жестким образом, и отдельным пунктом в нем указано, что развода в той семье быть не может. В случае смерти мужа Лакресса имеет право или остаться жить в семье Шаппле, или уйти в монастырь Раскаявшихся со всеми деньгами, что принесла в приданое (в чем я сильно сомневаюсь — деньги в этой семье вынести за порог дома никто не позволит. Ее скорее под десяток замков запрут, чем позволят вынести за ворота кошелек с парой монет). Или же после смерти мужа она может выйти замуж за кого пожелает, но в таком случае все ее приданое, вплоть до последней тряпки, останется в семействе Шаппле. Вдобавок ко всему, предполагаемый жених за будущую супругу также должен будет выплатить семье покойного маркиза весьма кругленькую сумму.

— Не знаю… Будь я на месте Лакрессы, то махнула б рукой на приданое, и убежала от такого супруга куда подальше!

— А ты считаешь, что подобное не предусмотрено в брачном контракте? Напрасно. Там много чего учтено… Так, например, если милая Лакресса удерет от дорогого мужа, то все ее приданое должно быть передано семьей Шаппле на благотворительность в монастыри и храмы… Чего-чего, а подобного никто из семейки Шаппле никогда и ни за что не допустит! Ни одно заключение в темнице не сравнится с тем присмотром, что будет осуществлен за милой Лакрессой. Скажем так: за госпожой Шаппле будут следить, как за сундуком с золотом, а уж за денежками в той семейке пригляд лучше, чем за королевской сокровищницей. Не исключаю, что прелестная Лакресса, озверев от такой жизни, попытается сбить с пути истинного кого из мужчин семейки Шаппле, и при его помощи вырваться на свободу. Ну, задурить кое — кому голову у нее, может, и получиться, а вот насчет всего остального… Очень и очень сомневаюсь… Не тот народ…

Уже выходя, парни столкнулись с Вояром, почтительно склонившим голову перед молодыми людьми:

— Надеюсь, Ваше Высочество, у вас нет ко мне замечаний?

— Как сказать… — холодно бросил ему Дан, мельком бросив взгляд на мои синяки на шее — если вас не затруднит, то мне бы хотелось поговорить с вами сегодня вечером, после моей встречи с Правителем.

— Как пожелаете, Ваше Высочество. Я целиком к вашим услугам…

Ребята ушли, и я осталась наедине с главой тайной службы. Что ж, я не рассчитывала, что сегодняшний день обойдется без встречи с кем-либо из моих дознавателей. Ладно, пусть будет Вояр с его равнодушным взглядом, хотя я бы предпочла Кеира с его обаятельной улыбкой.

— Что ж, голубушка, сейчас тебе придется пообщаться со мной. Удивлена, наверное, что тебя несколько дней подряд не выдергивают из камеры на допрос? Особенно если учесть, что ты успела натворить…

— Не без того…

— Для начала хочу сказать, что с тобой хотел бы встретиться еще один человек. Прямо на меня с этой просьбой вышел. Конечно, пока следствие не закончено, подобные встречи нежелательны, но… Только в моем присутствии и всего на несколько минут.

— И кто же это интересно такой, до просьбы которого вы снизошли?

Вместо ответа Вояр открыл дверь:

— Заходите.

Вошел смущающийся лейтенант Дейнрак. Вот уж кого я никак не ожидала увидеть!

— Лейтенант! Вы-то как здесь оказались? Ну надо же, мне никто не сказал, что я могу вас сегодня увидеть.

— Господин лейтенант попросил лично меня о встрече с вами — равнодушно уронил Вояр, усаживаясь за свой стол. — Ваши знакомые не знают о его визите сюда. У вас пять минут.

— Лейтенант! — обратилась я к растерянно переминающемуся с ноги на ногу горцу. — С чего вдруг такая таинственность? Не думаю, что кто-то из наших общих знакомых отказал бы вам в просьбе встретиться со мной!

— Да так… — развел тот руками. — Никак не получалось…

Мне невольно вспомнился наш разговор с Веном на чердаке дома цирюльника. В том разговоре упоминался лейтенант Дейнрак. Помнится, Вен тогда из-за нескольких оброненных мной слов отчего-то испугался за судьбу лейтенанта…

— Впрочем, это неважно! Я рада вас видеть! Надеюсь, у вас все в порядке?

— Да, у меня-то все ладно… Я, это… хотел узнать, как ты… то есть вы… То есть, может, чего надо… Или, может, поговорим…

Я едва не рассмеялась. Бедный парень по-прежнему не мог связать между собой и двух слов, и вдобавок отчаянно краснел при разговоре со мной. Кряжистый человек с сильными руками и некрасивым обветренным лицом был заметно растерян и смущен. И этот его детски — восторженный взгляд, устремленный на меня… Если бы Вольгастр так смотрел… Это что еще за бред в моей голове появился? Нашла, о ком и о чем вспоминать!.. Чем всякую ерунду помнить, лучше с лейтенантом поговорить, и неважно, о чем…

Впрочем, разговором нашу беседу назвать было сложно, потому что говорила в основном я. Да — а, лейтенанта никак не назовешь интересным собеседником. Единственное, на что его хватало, так это вставить слово — другое, и снова смотреть на меня, причем так, что это тронуло бы сердце любой женщины. Было в этом взгляде нечто такое, чему не дать определения, нечто восхищенно — трогательное… Не зная, что ему сказать, я поведала ему о своем знакомстве с Даном и Веном, о том, как мы с ними добирались до столицы, и о настоящей причине нашей с ним встрече на рынке…

Вояр же помалкивал, и лишь по окончании моего повествования негромко изрек:

— Время вышло…

— Но…

— Достопочтенный лейтенант! Если помните, мы договаривались, что ваша встреча с этой дамой продлится не более пяти минут. На деле прошло уже куда больше времени. Думаю, вы правильно оцените мой жест доброй воли. Так что при всем моем уважении лично к вам и к вашей достойной семье я вынужден прервать эту вашу весьма познавательную для меня беседу.

— Я…

— Лейтенант, думаю, вам лучше послушать господина Вояра — вмешалась я. — Иначе он рассердится, и вряд ли вы сумеете попасть ко мне еще раз.

— А это… можно?

— Конечно! — улыбнулась я. Лейтенант своим поведением чем-то напоминал мне влюбленного мальчишку. Милый мужчина с детской душой, несмотря на возраст и внешность…

— Нет, другие посещения будут невозможны, если вы, лейтенант, сию же секунду не уйдете отсюда — снова раздался равнодушный голос Вояра. — Я еще раз напоминаю о том, что время, выделенное вам на посещение, полностью вышло.

Лейтенант встал, и, растерянно переминался с ноги на ногу, не отрывая от меня взгляд. Ладно, Вен, ты уж прости, что я попускаю мимо ушей твою просьбу насчет лейтенанта, но отправить парня за порог я тоже просто так не могу…

— Идите, дорогой — я обняла его. Честно, у меня и в мыслях не было ничего такого: обняла я его просто по-дружески, безо всякой задней мысли. Но вот чего никак не ожидала, так того, что лейтенант в ответ сожмет меня такой силой, что мои бедные косточки чуть не захрустели, и, судя по всему, ни малейшего желания выпускать меня из своих объятий у него не было. Ничего себе силушка у парня!

— Лейтенант, вы меня разочаровываете — снова прозвучал все тот же лишенный чувств голос Вояра. — Я считал вас более ответственным и начинаю сожалеть, что пошел навстречу вашей просьбе.

Когда же за неохотно ушедшим и постоянно оглядывающимся лейтенантом закрылась дверь, Вояр, кивнув мне на стул напротив себя, все так же спокойно произнес:

— Садись. У меня есть к тебе ряд вопросов. Однако для начала должен заметить: ну ты и стерва!

О, Пресветлые Небеса, да что же это такое?! И этот тоже…

— Интересно, с чего это вы такой умный вывод сделали?

— А сама не догадываешься?

— Послушайте, но я, кажется, не давала повода…

— Нет, это ты послушай меня. Уверен, что хоть один из твоих спутников да говорил тебе, чтоб ты держалась подальше от этого парня. На кой ляд ты ему на шею кинулась? Что, скучно стало? Больше развлечься нечем? Дури голову кому другому, но только не ему!

— Да что вы все над ним так трясетесь? Взрослый парень, не невинный мальчик четырнадцати лет, а я вроде не похожа на коварную искусительницу…

— Я расскажу тебе одну историю — голос у Вояра стал жестким, и равнодушия в нем уже не было. Да и с его лица спала вечная маска безразличия. Передо мной был властный, суровый, сильный человек из числа тех, кого ни в коем случае не стоит иметь врагом. — Она, эта история, произошла много лет назад. Вас обоих — ни тебя, ни этого мальчишки-лейтенанта тогда еще на свете и в помине не было. У отца лейтенанта Дейнрака был старший брат, очень достойный молодой человек и храбрый воин, у которого прекрасно складывалась карьера при королевском дворе Харнлонгра, и который по обычаям их страны позже должен был стать наследником рода. Была и искренне любящая его невеста, девушка из уважаемой и богатой семьи, готовилась свадьба… Короче, все у него в этой жизни складывалось хорошо.

И надо же было такому случится, что этот парень умудрился чуть ли не с первого взгляда влюбиться в девицу — эрбата, да еще и рабыню вдобавок! Хозяин постоянно держал ее на цепи, как собаку, и зарабатывал тем, что на потеху толстосумам девицу доводили до приступов безумия… Что парень из рода Дейнрак в ней нашел — непонятно! Тебе поведали о некоторых особенностях мужчин той семьи? Потеряют голову от одной — и все! В общем, у бедного парня все сложилось именно так: никакая другая женщина кроме этой бесцветной тощей девицы ему оказалась не нужна. Ну, про то, как повела себя семья молодого человека, узнав о случившемся, думаю, можно догадаться без труда. Кончилось тем, что парочка, в глупой надежде укрыться от всех, сбежала в нашу страну, прихлопнув на прощание бывшего хозяина рабыни.

Какое-то время им удавалось таиться, но подобное везенье бесконечно продолжаться не могло. Однажды у девицы случился приступ прямо на улице, а ее друга рядом не оказалось. Я тогда только — только надел форму стражника, был еще совсем неопытным зеленым мальчишкой шестнадцати лет, и это был то ли пятый, то ли шестой день моей службы, а эта женщина была первым эрбатом, которого я увидел, и первым человеком, которого мне пришлось добивать прямо на той же улице вместе с оставшимися в живых товарищами. Впав в безумие, она в клочья порвала троих из нашего караула, двое из которых по возрасту были не старше меня. И я никогда не забуду того несчастного парня из рода Дейнрак, ее приятеля, когда он прибежал и увидел, что осталось от его подруги и стражников, которых она убила… Прошли годы, и с той поры я видел вещи и много хуже, и куда страшнее, но ту историю забыть не могу… Может, оттого, что в тот день я впервые убил человека. Пусть даже она была эрбат…

— А что случилось с тем парнем? Ну, с родственником лейтенанта…

— Вначале никого не попускал к ее телу… Он же с мечом прибежал… Естественно, и нам пришлось применять оружие… А что еще оставалось делать?.. Ничего, парень остался жив. Правда, ненадолго… После того, как раны на его теле стали затягиваться, родные увезли его домой. Там он и умер менее чем через год. Просто угас. Не хотел жить, как нам сказали.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Чтоб ты знала: этого лейтенанта, что был здесь, я постараюсь защитить от повторения той давней истории всеми доступными мне средствами. Я, конечно, давно огрубел на своей службе, но есть вещи, которые с годами не забываются. Может, хоть чем-то искуплю свою вину перед тем, другим парнем их рода… Для того и разрешил лейтенанту увидеться с тобой, чтоб посмотреть на его поведение своими глазами и определить, как мне следует поступить дальше в этой ситуации… Нет, ну надо же было именно тебе попасть ему на глаза!..

— Вообще-то это не я ему, а он мне попался на глаза, когда мы искали, с кем бы можно было передать письмо…

— Может, в том нет ничьей вины. Просто судьба… Она иногда любит зло шутить. Или же, как говорится, карты легли таким раскладом… В любом случае я должен вмешаться, пока парень окончательно не свихнулся. Может, если не он, то его семья мне позже спасибо скажет…

— Никогда бы не подумала, что вы можете быть таким…

— Еще скажи, — чуть презрительно усмехнулся Вояр, — сентиментальным дуралеем, любящим трогательные сказки про несчастную любовь. Это полнейшая чушь. Может, в чем другом, но в излишней сентиментальности меня никто не упрекнет. В той работе, которой я занимаюсь уже много лет, любые эмоции только мешают. Сидящий в кресле начальника тайной стражи должен быть холодным и циничным человеком, с трезвой и расчетливой головой. Слюнявые истории и вытирание слез умиления — не для меня.

— Нет, тут другое. Мне и в голову не могло придти, что вы столько лет можете носить в себе чужую боль.

Вояр промолчал. Просто чуть сощурил свои глаза и отвел их в сторону. Сейчас он снова надел на лицо маску безразличия. Да-а, неплохо мужик умеет облик менять!..

— И вот еще… Мне только что пришло в голову… Здесь, в этой комнате, я только что говорила с несколькими людьми… И вы прекрасно знаете, что от эрбата в любую минуту можно ожидать чего угодно. Как говорится, никто не знает, что у него в голове перекосит в следующее мгновение… Отчего же вы позволили нам беседовать наедине? Это же опасно для них… Или… — я огляделась по сторонам. — У вас что, за стенкой где-то меткий стрелок припрятан? И не один? Или там десяток стражников сидит? Так, на всякий случай… Интересно, а вы сами не боитесь разговаривать со мной? Вдруг доведете меня своими вопросами до бешенства, и я на вас накинусь? Сами знаете, чего от эрбата можно ожидать!

— Попробуй — все так же равнодушно уронил Вояр. — Сразу на все только что заданные вопросы ответы получишь.

— Наверное, — продолжала я, — именно из-за той давней истории вы и не любите эрбатов?

— А что, их кто-то любит? Я знаю, что эти несчастные люди не виноваты в том, что стали эрбатами, но тем, кто погиб от их рук, родным и близким умерших от этого ничуть не легче. Да дело даже не в этих бедолагах, которые и без того на этом свете не заживаются. Я ненавижу тех, кто ради своих паршивых, часто сиюминутных интересов, превращает людей невесть во что, кто плодит и без того немалые беды среди человечества. Вот к таким-то у меня как раз жалости нет! Ни в малейшей степени. Превращение человека в эрбата — это, по сути, то же самое убийство, правда, растянутое по времени. Взять хотя бы тебя: и девка красивая, и трудолюбивая, и все при тебе — ан нет! И жить тебе осталось немного, и детей у тебя никогда не будет, и счастья в жизни у тебя почти не было, да и вряд ли будет, и вечной болью у кого в душе остаться можешь, хотя многие парни были бы рады тебя своей женой назвать! А в мои обязанности, помимо прочих, входит еще и необходимость таких, как ты, навечно под замок прятать! И все оттого, что кто-то жизнь себе облегчить захотел! Хотя, по правде говоря, в первую очередь за решетку надо садить тех, кто сделал вас такими!.. Так, все, хватит лирики! Не будем больше ходить вокруг да около, рассказывай правду о себе. Кто с тобой так поступил, когда, где. Обманывать не советую, я и сам кое-что выяснил, так что на этот раз будь любезна — без вранья! Иначе я буду вынужден взяться за второй способ развязывания языка.

— И сколько же их у вас имеется, этих способов, как вы их назвали?

— Ты можешь полностью сломаться уже на третьем. Учти, при этом тебя никто даже пальцем не тронет. Так что давай обойдемся без лишних хлопот, тем более что особых претензий у меня к тебе нет. А заодно расскажи-ка мне еще разок о вашем путешествии сюда, начиная с того момента, как в вашем поселке остановился караван рабов.

— Да сколько можно повторять одно и то же?

— Сколько раз мне понадобится, столько раз и повторишь. Надеюсь, ты никуда особо не торопишься? Камера от тебя никуда не убежит…

Скрывать что-либо мне смысла уже не было. Да и зачем? Вдруг, если решит, что я его обманываю (не допусти того Высокое Небо!), начальник тайной стражи еще что придумает? С меня одного раза, с парнем — эрбатом, хватило, за глаза… Так что я выложила главе тайной стражи все, что знала сама, о чем мне рассказала Марида, и еще раз поведала о нашем пути с ребятами, в этот раз не скрывая ничего. Вояр слушал меня все с тем же равнодушно-безразличным видом. Иногда мне даже казалось, что он меня не слушает, и его мысли бродят непонятно где, очень далеко отсюда.

— Тебе с самого начала не стоило ничего скрывать, — бросил он мне, когда я закончила свой рассказ. — И нас бы избавила от лишней работы, да и…

Я сразу поняла эту его недоговоренность. Тот парнишка — эрбат в соседней камере, которого так жестоко убили…

— Ладно, признаю, тогда я вам сказала не все… Кое-что скрыла. Но мне уже несколько дней не дает покоя вопрос: парня для чего надо было убивать, да еще так безжалостно? Неужели только для того, чтоб я увидела его смерть своими глазами и сорвалась? Если у вас были подозрения, то почему было не сделать куда проще: здесь же, в этой самой допросной, вы вполне могли определить, есть у меня на голове шестиугольные шрамы, или нет. Для чего надо было поднимать шум и заливать кровью весь застенок? Мне что-то плохо верится, что вашей целью было выяснить, являюсь я эрбатом, или нет… Думаю, предположения о том у вас появились много раньше, и вы уже догадывались, кем я являюсь на самом деле! Или… — я внезапно стала кое-что понимать. Предок подсказал. — Или… Вам что, нужен был громкий скандал? Требовалось, чтоб я сорвалась при всех, чтоб позже для подтверждения того у вас была куча свидетелей? Ну, конечно, так оно и есть! Недаром ваш помощник в то время находился неподалеку, дожидался конца действия! А я еще удивлялась, отчего это он так быстро оказался в моей камере!.. Только для чего это все затевалось? Кровь, смерть… Да и не стали бы вы без серьезных на то причин подвергать опасности жизнь своих стражников, да и заключенных тоже — ведь от безумного эрбата можно ожидать чего угодно! Опасно и непредсказуемо… Вон и тот бедный парень, несмотря на все полученные им страшные ранения, все же едва не вырвался из своей камеры… Да и разговоры среди заключенных, на чьих глазах это все происходило, утихнут не скоро… Ради какой цели? Неужели только для того, чтоб появились неопровержимые доказательства: дескать, у князя Айберте, и без того не находящегося в милости у Правителя, со стороны жены имеется родственница — эрбат? Появится причина лишить князя должности, уменьшить его влияние, а то и вовсе удалить со двора? А что, может быть… Хотя… Да нет, вряд ли подобное стоит таких трудов, и не было вашей основной целью… Скорее побочной, дополнительной… Так?

Вояр молчал, все так же равнодушно глядя на меня. Со стороны кажется, что он пропускает все мои слова мимо ушей.

— Ну, конечно же, князь Айберте тут почти не при чем! — я уже не могла остановиться. — Под ним, как говорят, место и так давненько пошатывается, его кресло можно подтолкнуть и иным способом, полегче и попроще… Принц Паукейн! Как я сразу не догадалась! Думаю, грехов на нем накопилось столько, что окажись хоть десятая часть из того, что он натворил, у кого другого, так того бы уже не раз на эшафот отправили! Но кровь монаршей семьи священна… Так, кажется?

Ни на спокойном лице, ни в глазах главы тайной службы не отразилось ничего. Того и гляди, задремлет от моих слов… А я продолжала:

— Конечно! Наверное, и Правитель не хотел обострять отношений с родней своей мачехи — южные страны, другие обычаи, и неизвестно, как они поведут себя, узнав о смерти родственника! А то, что именно этот считающий себя несправедливо обойденным, обозленный на всех человек в первую очередь заинтересует любых заговорщиков — это ясно даже мне! Он пойдет на любые жертвы, примкнет к любому заговору, сделает что угодно, если только это позволит ему взгромоздиться на престол! Такой человек — это же постоянный источник как неприятностей, так и нешуточной опасности… Он как торчащий в сапоге острый гвоздь, не дающий возможности нормально идти. От принца Паукейна надо избавляться тем или иным образом — о том вы думали не раз. Я права? Но он же не какой-то простой стеклодув, который может умереть от больных легких… А избавляться от принца со временем становилось все более и более необходимо, тем более, что он становился все более и более неуправляемым. Но и нежелательные разговоры тоже не нужны… Одно дело, когда Правитель из высокой милости держит возле себя непутевого брата — паршивую овцу в стаде, семейное наказание, и совсем другое дело, когда этого брата по приказу того же Правителя убивают! Здесь требовалось что-то другое, чтоб гибель принца ни у кого не вызывала ни малейшего подозрения… А тут…

Глава тайной стражи по-прежнему не произносил ни звука. А вот я остановить поток слов уже не могла.

— … Всем становится известно, что в застенке сидит женщина — эрбат. Сунуться к ней в камеру, а уж тем более махать там оружием может только ненормальный. Тем более, что день назад рядом был убит другой эрбат. Интересно, что за сведения обо мне вы ему тайком подсунули? Или он "совершенно случайно" подслушал ваш "секретный" разговор с кем-либо из ваших доверенных сотрудников? Например, с тем же Кеиром, вашим помощником… Речь наверняка шла о том, что меня, важную и главную свидетельницу, знающую почти все о заговоре, скрывают в тюрьме, придумав сказку о том, что я эрбат. А на самом деле я такой же человек, как все, ничем не отличаюсь от простых людей… Остальное — смерть соседа по застенку это все было специально подстроено для моего прикрытия. И я будто бы должна в ближайшее время рассказать нечто важное лично Правителю, и это важное касается раскрытия заговора и лично принца Паукейна…

Я не ошибаюсь? Интересно, что вы там такое довели до его сведения, раз вышеупомянутый принц чуть ли не со всех ног кинулся в застенок разбираться со мной? Да еще и друга — садиста с собой прихватил, чтоб я побыстрее разговорилась? Видно, даже своим беспринципным умишком он понимал, что появись неопровержимые доказательства его участия в заговоре, то вряд ли Правитель был бы так же терпелив и добр к нему, как прежде. Иногда и от Правителя требуется проявить жесткость, несмотря на семейные узы, а принц, ввязавшись в заговор, перешел все допустимые границы…

А я-то все голову ломала, отчего этот хам, накурившись в очередной раз какой-то сладковатой пакости, так храбро пошел ко мне в камеру! Кстати, я тогда так и не поняла, что именно он хотел услышать от меня, и что же такое, собственно, ему требовалось… Впрочем, это уже не имеет никакого значения… Правильно! Кто упрекнет Правителя или тайную стражу за головотяпство, если принц в присутствии множества свидетелей, по своему собственному желанию полез в застенок к эрбату, хотя стражники и пытались его удержать, и сами же за то пострадали! Вот и получается, что хотя несчастный принц и погиб от руки эрбата, но только по собственной неосторожности. Да любой скажет, что принц Паукейн во всем виноват сам, и ни Правитель, ни тайная стража здесь совершенно ни при чем! Трагическая случайность, собственное головотяпство… Теперь можно и вытряхнуть наружу все грехи покойного, в том числе и его участие в заговоре насчет свержения с престола собственного брата. Скрывать сведения о том теперь не имеет смысла, все одно Всеблагой уже вынес ему свое наказание…

Ну, однако же, ты и скотина! — почти с восхищением ахнула я. — Одним махом избавил Правителя от очень больших проблем с возможным осуждением младшего брата. Можно сказать, моими руками был снят большой груз с плеч Правителя, при этом, правда, затолкав меня в такое дерьмо!.. Блин, ну я и вляпалась! Вернее, вы меня вляпали, не буду уточнять, во что именно. Хорошо все рассчитали: и характер принца, и его ожидаемое поведение! И мое тоже…

— Ты выражения-то выбирай, — негромко, но с заметным холодом в голосе произнес Вояр. — И за словами следи. Не с приятельницами на лавочке хахалям кости перемываешь.

— Выражения? Да вы меня чуть ли не за руку к плахе подвели, туда же и подтолкнули, и при этом еще требуете, чтоб я слова уважительные подбирала!.. Только вот парнишку — эрбата, того, которого в камере убили по вашему приказу — его что, разве не жаль? Не видели вы его гибели… Стоит ли принц Паукейн таких жертв?

Прежде чем ответить, Вояр молчал несколько долгих секунд. Я уж думала, что он мне ничего не скажет. Но глава тайной стражи заговорил, глядя мне прямо в глаза, и взгляд у него при этом был не менее жесткий, чем час назад, и в нем уже не было и следа недавнего равнодушия. Пусть у него в холодном взгляде бесцветных глаз не было зла, но и доброты в нем тоже не присутствовало:

— В нашей стране, на зависть многим, уже долгие годы царит мир и процветание. Люди могут спокойно жить, растить детей, без страха думать о будущем. А это немало. Льщу себя надеждой, что в том есть и моя заслуга. Поддерживать в стране мир и порядок при весьма немалом числе желающих поживиться за ее счет — это очень и очень непросто. Ты тут сказала о чужой боли… Да в ней можно легко потонуть, если долго сидеть на моем месте! Или сойти с ума от кое-каких проявлений человеческой мерзости и подлости. И не стоит меня упрекать в излишней жестокости — это моя работа, и она не терпит мягкотелости.

Ты заговорила про убитого парня… Я, к твоему сведению, видел и не такое, а кое-что во много раз хуже. Хорошо, представь, что бы с этим парнем произошло, если бы он просидел в тюрьме еще несколько месяцев, медленно угасая. Ты еще не видела, как умирают запертые в неволе эрбаты? Да впрочем, откуда тебе… Твое счастье, что пока миновала тебя чаша сия… Они постоянно задыхаются, им не хватает воздуха, кто-то из них сходит с ума, у кого-то случаются ежедневные приступы безумия… И у всех больные, тоскливые глаза, в которые тяжело смотреть даже ко всему привыкшим стражникам… Длится подобное несколько месяцев, вплоть до их смерти. Да и заключенные их травят, как животных… Это что, лучшая участь? Считаешь, что столь долгая агония для парня была бы лучше? И как прикажешь поступать с такими, как он, как ты? Отпустить эрбатов на все четыре стороны, чтоб они безумствовали и убивали, пусть даже и помимо своей воли? Я прекрасно знаю, что они не виноваты в своей беде, но прочим людям от этого не легче. Извини, но я для того и посажен здесь, на это самое место, чтоб подданные нашего Правителя жили без страха, и могли без опаски ходить по улицам. Тот парень, о котором ты упомянула, хотя бы не испытал мук заключения, с ним покончили довольно быстро… Так что для него, можно сказать, по большому счету прошедшее стало благом, как ни дико для тебя звучат подобные слова. Да и умер он не просто так, а с относительной пользой…

Мое дело, то, чем я занимаюсь уже много лет, часто бывает грязным, причем ты даже не представляешь, до какой степени, случается, от него несет тухлятиной… Но кому-то надо вывозить мусор и чистить отстойники и выгребные ямы. И способы для того имеются самые разные, часто весьма неаппетитные. Кстати, делается это все отнюдь не из желания развлечь и позабавить меня, такого мерзкого и злого человека, а только для блага и благополучия страны, и живущих в ней людей. В том числе и для тех, кто при упоминании о тайной страже морщится и переводит разговор на другое: они, дескать, не желают говорить о тех, кто всюду сует свой длинный нос или копается в чужом грязном белье!.. Правда, если что-то плохое происходит с такими чистоплюями лично, или затрагиваются их интересы, то сразу поднимается крик и визг: куда, мол, смотрит тайная стража, все бока себе отлежала на пуховых перинах, и все они в этой страже бездельники и лодыри, живут за государственные денежки, да при том еще умудряются подозревать невесть в чем честнейших людей!.. И все, мол, лишь для того, чтоб прикрыть собственную лень и беззаботную жизнь!..

Так что не надо в моем присутствии затыкать нос и брезгливо фыркать. Хорошо быть чистюлей и рассуждать о любви к ближнему и высшей справедливости, пока не столкнешься с ложью и предательством, а частенько не только с опасностью для себя или своих близких, но и для престола и страны. А когда в незримую схватку вступают тайные службы двух враждующих стран… О, вот тогда-то с двух сторон схлестывается уже не право, а одно жуткое бесправие!.. Я не спорю: случается, нам в тайной страже приходится делать такое, что узнай подробности о том кто из добропорядочных людей, у них бы пропал дар речи… Признаю: иногда складывается так, что для достижения нужной цели приходится измазаться в дерьме… Прежде чем оказаться здесь, на этом самом месте, я прошел долгий путь от простого стражника, и в той непростой дороге насмотрелся всякого. Знаю одно: бывают в жизни ситуации, когда требуется чем-то или кем-то пожертвовать, особенно если это является наилучшим выходом из сложной ситуации, или если таким образом можно решить давно назревшую проблему. Так что не стоит тебе, милочка, учить меня тому, в чем ты совершенно не разбираешься.

— Все, что вы мне только что сказали, верно, но… Тот несчастный парень, эрбат, убитый у меня на глазах только для того, чтоб вы могли что-то подтвердить или опровергнуть… Для вас люди — фигуры на доске, которыми можно играть в своих интересах, и двигать так, чтоб в любом случае выиграть партию! Только вот потерь мелких фигурок многовато бывает в тех схватках больших людей… Может, для вас это нормально, но я… Я, в отличие от вас, не сумею забыть того бедного парня до конца своих дней, причем вспоминать буду с непреходящим чувством вины…

— И что? Помни, если тебе этого хочется.

— Я знаю только одно. Жестокость всегда порождает только ответную жестокость. Так поступать нельзя. Благими намерениями можно оправдать все, что угодно! И как можно говорить о благополучии и благе для других, если сам пускаешь людей разменной монетой в тайных играх!..

— А я с тобой и не собираюсь спорить. На это у меня нет ни желания, ни времени. Кстати, ты и сама должна прекрасно понимать разницу между тайной стражей и монастырем для благородных девиц. И потом, мы с тобой, милочка, друг другу ничего не докажем — слишком разный взгляд на жизнь…

Уже позже, снова оказавшись в своей камере, я постоянно вспоминала слова Вояра, брошенные мне вслед. Они без остановки крутились у меня в голове:

— Не обижайся, но для тебя было бы лучше, если б и ты быстро погибла здесь же… Как тот парень, которого ты так жалеешь. Не сомневаюсь, что принц Домнион, конечно же, постарается сделать для тебя все, что в его силах, но…Ты не сердись, лучше хорошо обдумай мои слова на трезвую голову. Ради тебя одной нужно посылать в Нерг целый отряд охранников, подвергать множество людей нешуточно опасности, не зная, что ты можешь выкинуть по дороге, пусть даже и сама не желая того… Да и неизвестно, доедешь ли ты туда вообще. Страна колдунов — это не спокойное путешествие в Стольград из твоего поселка, там путь много неприятней и опасней, а отношения между людьми куда суровей и безжалостней. Даже если допустить, что ты благополучно доберешься до места, и в том клятом храме у тебя все сложится удачно, то не забудь, что вам предстоит дорога назад, уже из Нерга, а на темных путях той страны бесследной пропажей никого не удивишь. Я бы не ставил много на благополучный исход этого дела. Бывших эрбатов, снова ставших людьми, я за всю свою жизнь встретил не более десятка. Конечно, надежду терять не стоит, но и пустые мечты ни к чему… Скажешь, жестоко? Зато честно.

Глава 15

Эти слова Вояра сидели у меня в голове, как раскаленный гвоздь… В чем-то он, безусловно, прав, но принять эту его правоту я не могла, да и не хотела. Настроение после долгого разговора с Вояром было, скажем так, не очень… Вот и сейчас, ночью, все спят, а я беспрерывно ворочаюсь с боку на бок на жесткой лежанке. Не спится. Может, все те же слова Вояра тому виной, а может, еще что… Бывает такое, особенно ночью и в темноте, когда к тебе не идет сон: бродят в душе тяжелые мысли, о которых и думать не будешь в течение светлого дня. Отчего-то вспомнились злые слова сестрицы, кинутые ею перед моим отъездом из поселка… Бедная девочка, как она, наверное, сейчас раскаивается в них! И неправду все говорят, что ей до меня нет никакого дела! Конечно, она на меня невольно рассердилась, но это у нее пройдет! Она же очень хорошая, добрая, сказала, не подумав то, о чем говорить не стоило… С кем ошибок не случается? Своего муженька она, конечно, любит, но ближе меня у нее никого нет! Как она там сейчас живет, бедная? Этот ее… все нервы ей вымотает! Нет, надо было все же прибить его перед отъездом! Рано или поздно, но Дая меня бы простила…

А еще интересно было бы знать, как поживает Вольгастр с молодой женой… Просто хочется знать, счастлив ли он, вспоминает ли обо мне хоть иногда… Так, опять я за свое! Ведь приказала же себе об этом не думать! Да хорошо он живет, в любви и согласии с юной супругой, и все у них в полном порядке! Замечательно, прекрасно, лучше всех, а обо мне и думать забыл! Как он тогда от меня отворачивался, ни видеть, ни замечать не хотел! Просто смотрел мимо, как на пустое место… Тьфу ты, может, хватит изводить себя воспоминаниями? Самой-то еще не надоело копаться в прошлом? Все одно изменить уже ничего нельзя!..

Погладила браслет на руке. Сразу стало чуть легче. Все никак насмотреться на эту красоту не могу! И вчера весь день на него любовалась, и сейчас, в темноте, глаз оторвать не в состоянии от этого чуда! Просто не верится, что мне могли подарить такую вещь! Хоть время сейчас и ночное, но кое-что рассмотреть можно даже в темноте. Да и на улице все еще стоят белые ночи, какой-никакой, пусть и слабый, но свет через узкие оконца струится… Снова и снова смотрела на браслет… Да, мастера, создавшего его, Светлые Небеса одарили дивным талантом и умением за десятерых. Не знаю, как это у него получается: вроде все сделано просто, а вещь совершенно неповторима… Сердце радуется от такой красоты…

— Ты, цыпа, как погляжу, весь вечер и всю ночь с чьего-то подарка глаз не сводишь? — послышался негромкий голос Кисса. — Никак, оплату за труды получила? Интересно, кто это настолько высоко тебя оценивает? Дорогая ты у нас женщина, оказывается!

О, Высокое Небо, этому хмырю что надо? Вообще-то мы с ним еще перед вызовом к Вояру в очередной раз здорово разругались, и с тех пор не разговариваем, но этому наглому типу все равно голос подать надо, еще хоть разок меня уколоть! Напрасно, как видно, я рассчитывала, что его сон сморил.

Так получилось, что меня снова вернули в закуток напротив камеры Кисса. Это, разумеется, нарушение — держать женщину на мужской половине, но, как сказали, со мной случай особый. Не желают рядом со мной люди сидеть — и все тут! Что ж, неприятно, конечно, но не смертельно. Переживу. А почему я остаюсь здесь, на старом месте… Дело в том, что Кисс был единственным, кто не возражал против моего соседства. На женской половине после известия, что меня снова собираются поместить среди них, поднялся такой визг и крик, что стражники сами отказались от подобного намерения. Вот и пришлось возвращать меня в мужскую половину подвала… Камеры справа и слева пусты — боятся, и мне сложно осуждать людей за подобное. Так что я нахожусь в гордом одиночестве, но, увы, с постоянным взглядом Кисса из закутка напротив. Этот его надоедливый взгляд меня скоро доконает! Интересно, этот белобрысый хоть иногда спит? Вот и сейчас надоедает…

— Прежде всего, это не твое дело! — зашипела я в ответ на слова Кисса, опуская рукав и скрывая браслет под тонкой тканью. — И чего тебе не спится? Мало того, что днем меня злишь без остановки, так даже ночью от тебя покоя нет! Не можешь спокойно полежать хотя бы недолго? Что, так сложно помолчать? Неужели все еще не понял: ты не относишься к числу тех, чей голос мне бы хотелось слышать постоянно. Даже изредка его слышать не хочу! Или у тебя опять руки чешутся?

— Не спится как раз тебе. До чего довертелась на ровном месте, что даже я проснулся. Что, кавалер из ума не идет? Увы, его голоса здесь нет, так что послушаешь мой.

— Нет, ну до чего же ты мне надоел! Хоть бы отсадили меня от тебя подальше!

— Не пугай меня такими ужасами, радость моя! Не могу я без тебя прожить ни дня, ни ночи! Напропалую мечтаю, как бы еще разок с тобой в соседних камерах оказаться! Опять бы душевно пообщались… Кстати, должен признать: кожа у тебя на шее на редкость нежная…

— О, Пресветлая Иштр! Ты — свидетель этим словам: мало кому удавалось довести меня до белого каления только одним своим видом!

— Ладно, помолчу. Так сказать, проявлю благородство, в отсутствии которого ты меня постоянно упрекаешь. Кстати, красивый у тебя браслет. Я даже руку мастера узнаю. Тайсс — Лен. Не ошибся?

— Хорошее у тебя зрение.

— Не жалуюсь. Значит, это его работа и есть.

— Интересно, откуда у тебя такие познания в ювелирном деле? Неужели среди тех, кого приходилось разыскивать, и ювелиры попадались? Видимо, так оно и было: от жестоких хозяев рабы бегут, а ты, конечно, рад помочь в их поимке! Бедные, вот не повезло им: от одних лап сбежать, в других оказаться! А, нет, слыхала, что такие отморозки, как ты, только со скупщиками краденого дело имеют, а среди той братии в золоте кое-кто хорошо разбирается! Ну, разумеется, там тебя и натаскали!

— Как сказать… На моем жизненном пути разный люд попадался… И с золотом дело иметь тоже приходилось. А этот мастер… Его работы выделяются среди прочих, как… Применительно к тому болоту, около которого ты меня обдурила… Скажем так: как лягушки выделяются среди головастиков, так и его работы ни с чем иным не спутаешь. Ты хоть знаешь, сколько такая безделушка стоит?

— Да сотню таких обормотов, как ты, я бы за один этот браслет отдала без колебаний!

— Это ты лишку хватанула! Но демонстрировать при всех эту побрякушку лишний раз я бы не стал… Повыше на руку надевай…

— А ну, хватит шуметь! — привлеченный нашими голосами, подошел стражник, неприязненно глядя на меня. Это был тот самый нахальный парень, который вздумал было распускать руки. С тех пор на меня все время зверем глядит. — Что, правил не знаете? В карцер захотели?

— Сам говори потише! — спокойно оборвал его Кисс, и стражник, как это ни странно, сразу заткнулся. Вот что меня удивляет, так это совершенно необъяснимый факт: этот облезлый кот у стражников пользуется чем-то, похожим на уважение. Помнится, даже Кеир, когда выходил из моей камеры после гибели мальчишки — эрбата, и тот перебросился с ним несколькими фразами, причем говорил не как с заключенным, а как с равным, по-дружески. А Кисс продолжал — Ладно, помолчим. Цыпа, ты согласна сбавить голос? Расшумелась, понимаешь ли, со своими пробудившимися светлыми чувствами не ко времени! Ну, я-то понимаю, отчего тебе не спится! Все о любви со мной поговорить хочешь, да вот при свете дня стесняешься? Бывает… Вообще-то ты права: именно для разговоров о любви и существуют ночи! Только вот зачем ты ко мне и день и ночь с неприличными беседами пристаешь, цыпа? Дай передохнуть хотя бы часок от своих пылких признаний! Хотя это как раз понятно: все пытаешься высказать мне свое сердечное расположение… Догадываюсь о твоей тоске, но я парень скромный: в присутствии посторонних предпочитаю с женщиной интимных тем не касаться. С этим можно и до утра подождать! Не стоит компрометировать даму в чужих глазах! Так что, цыпа, утихни, не создавай людям беспокойства… Или все же хочешь пожелать мне спокойной ночи, радость моя несказанная?

— Да чтоб тебя кошары всю ночь мучили! — искренне пожелала я ему, отворачиваясь лицом к стене.

— Значит, не хочешь… — хмыкнул Кисс под ехидный смешок стражника. — Между прочим, кошмар кошмару рознь. Боюсь, опять в страшных снах именно ты мне будешь сниться всю ночь, змеиная королева!

Вот козел! Я настолько разозлилась на него, что все остальные мысли, которые не давали мне спать, напрочь вылетели из моей головы. Единственное, о чем я думала, засыпая: когда же, наконец, я избавлюсь от тебя, репей липучий!?.. До чего ты мне надоел, кто бы только об этом знал! Кот ободранный!..

Весь следующий день я невольно, не признаваясь в том даже себе, ждала вечера. Вернее, того времени, когда же, наконец, будет объявлено о том, что помолвка между принцем Харнлонгра и дочерью Правителя состоялась. Все потом на душе поспокойней будет… Как всегда бывает в таких случаях, время ползло медленно. Пресветлые Небеса, сделайте так, чтоб сегодня ничего не сорвалось! Хотя не должно… Заговорщики схвачены, заговор раскрыт, можно вздохнуть спокойно. Если бы еще не эта усатая рожа напротив, да не выводил бы меня из себя этот его постоянный, неотступно следящий за мной взгляд, то жизнь даже в застенке казалась бы сравнительно неплохой.

Опять обед, и снова все та же надоевшая до тошноты слипшаяся каша, или как там называется эта гадость. Впрочем, сегодня, по случаю праздника, в ней появилось нечто похожее на куски вареной рыбы. Пустяк, а приятно, и все же, какое-никакое, а разнообразие в жизни…

— Эй, тут тебе отдельный обед прислали. С праздничного стола! — передо мной стоял тот же стражник, которому я еще не так давно вывернула руку. Но сейчас он держал в руках оплетенную бутыль с вином и огромное деревянное блюдо с наваленной на него изысканной снедью.

— Что? — не поняла я. — Кто прислал?

— Тебе лучше знать, кто и что тебе присылает! — оскалился стражник. — Ты ж у нас особенная, на отдельном положении находишься. Вот и прислали тебе от господ отдельно пожрать. Сказали, от твоих друзей. Никак, прям с кухни Правителя сюда доставили, не то что всем прочим… У всех аж слюна каплет, на такую хавку глядючи…

Н-да, хавка… Большое деревянное блюдо ломилось от груды дивных яств, выглядевших чужеродными в этих грубых стенах. В середине блюда, среди жареных в сметане грибов, мисок с красной и черной икрой, стопки медовых блинов, осетрового балыка, копченого мяса и колбас в чесноке лежала роскошная зажаренная утка, обсыпанная орехами, тмином и еще чем-то необычным… У меня в душе вспыхнула обида. Это что еще за милости с барского стола? Не ожидала от парней такого поступка! Если хотели сделать мне приятное, то надо было пригласить к себе, а не дразнить весь застенок невиданной едой. Большинство из сидящих здесь подобных яств за всю их жизнь не то что не пробовали, а даже и не видели! Неужели парни не понимают, что один только вид человека, уплетающего за обе щеки перед всем застенком эту, для многих сказочной вкусноты снедь, вызовет у всех остальных зло и раздражение?! И я этих людей прекрасно понимаю…

— Кто принес эту… еду?

— А я что, знаю? Слуга какой-то. Хорошо тебя кормят: вон утка с яблоками и орехами какая!.. Да еще с брусничным вареньем! — невольно сглотнул слюну охранник. — Такой на неделю вперед нажраться можно! И винца прислали иноземного. Поди, не то, что у нас по кабакам продают! Господа только такое потребляют! Видал я это вино в лавках. Оно столько стоит, что и подумать страшно…

— Вот пусть они его и дальше потребляют!

— Чего?

— Значит, так: сейчас же вернешь это блюдо со всем… добром, что на него навалено, тому слуге, который все это принес! И вино всучишь ему же! Скажешь, что я велела вернуть назад эту подачку! Пусть то, что там наложено, они едят сами!

— У тебя чего, совсем ум отшибло? Как такое можно отдать назад?! Да и слуга тот, наверное, уже ушел! Он ждать не обязан, пока ты здесь выламываться будешь!

— Тогда догони его! И скажи ему, чтоб эту утку ел тот, кто ее мне послал! И бутылку эту отошли с ним же!

— Да он не возьмет!

— Тогда это блюдо со всем добром в него кинь! И бутылкой по голове добавь!

— Не, точно, ты, девка, не в себе! Как тебе такое в голову пришло: все это — вернуть!? Да хоть мужикам по соседству отдай, все от тебя какой-то прок будет!

— Я сказала — вернешь! Или пусть такую еду присылают всем, кто сидит здесь, в застенке, или пусть свое подношение едят сами. Все, разговор окончен! И только попробуй оставить здесь эту дрянь — растопчу! И передай им, что я в подобных милостынях не нуждаюсь!

Видимо, я выглядела настолько злой, что стражник больше ничего не стал мне говорить, а лишь пожал плечами, не отрывая взгляд от блюда:

— Мне что… Твое дело: не хочешь — не ешь… Господам больше достанется…

Стражник ушел с весьма довольным видом, но под недовольное и завистливое ворчание заключенных, слышавших наш разговор, а меня продолжала душить обида. Это, что-ли, и есть обещанный Даном сюрприз? Если так, то спасибо, тронута такой заботой от души! Хотя Дан говорил о том, что сюрприз ждет меня на его свадьбе, а не на помолвке… Хорошего настроения как не бывало! Интересно, который же из них додумался до такого — прислать мне утку! Молодцы! Они же прекрасно знают, что… Знают… Хм… Утка… Утка… Красивая, жареная утка… А ведь ее, эту самую утку, парни мне бы посылать никак не стали!.. Они же знают, что я ее не выношу… А это может значить только одно… О, Пресветлые Небеса!..

— Эй! — закричала я во весь голос. — Эй, верните того стражника! Того, который только что ушел! Да подойдите же кто-нибудь сюда!

— Что, никак передумала? — съехидничали откуда-то сбоку. — Что, еду вернуть решила? А незачем было с самого начала ломаться!

— Эй! — не обращала я внимания на подковырки. — Эй, пусть тот стражник немедленно вернется! Эй! Остановите того стражника, с большим деревянным блюдом!.. Да ответьте же мне наконец!

— А ну, тихо! — рявкнул один из тех стражников, что возвращались назад с пустым котлом из-под каши, которую только что раздавали на обед заключенным. — Еще мне тут орать вздумала! Когда надо будет, и когда время появится, тогда он к тебе и подойдет!

— Вы не понимаете! Пусть вернется тот стражник, который только что унес блюдо с едой…

— Ишь ты, командовать тут вздумала! А может, еще чего прикажешь сделать?

— Пусть он не дотрагивается до той еды, которую он только что приносил мне… Ни в коем случае! И не относит ее никуда! Все, что принесено на том блюде, есть нельзя! Ни в коем случае!

— И что? Жалко стало? А, передумала отказываться от такого добра! Спервоначалу не надо было выламываться! Теперь посидишь голодом. Эрбатам полезно поголодать — ничего с тобой не случится. Таких, как ты, просто так не угробишь…

— Она передумала! — зло засмеялся кто — то из заключенных. — Теперь они согласны откушать принесенного!

— Послушайте же меня! То, принесено на этом блюде, есть нельзя! — закричала я в отчаянии. — Там яд!

— Это ты через решетку определила? — усмехнулся стражник, поудобнее перехватывая котел.

— Я не шучу! Это правда! Там яд! И скажите ему, чтоб он отставил подальше всю эту еду, и позвал кого из начальства!

— И кого прикажешь звать? Может, кого из генералов кликнуть? Так это мы враз! Говори, кого желаешь видеть! Чем, интересно, мы тебя не устраиваем?

— Перестаньте! Время же уходит! Не приведи того Пресветлые Небеса, вдруг кто попробует эту еду!..

— Да, вот горе какое будет! — и стражники пошли дальше по коридору. Один из них, правда, задержался, чтоб сказать мне с усмешкой. — Пойти проверить, что ли, распробовал кто господскую еду, или нет. Придется с нее пробу снять, пострадать во благо, раз такое дело… А то и верно: вдруг кто туда чего прямо на кухне правителя сыпанул? Или подлил…

— Эй, тебе помощник в этом сложном деле не требуется? — под общий смех раздался чей-то голос. — Мы готовы…

В этот момент раздался полный боли крик человека, а затем в коридор из каморки, где обычно сидели стражники, с трудом выполз человек. Хотя правильнее будет сказать не выполз, а выкатился, схватившись руками за живот и сжавшись от нестерпимой боли в комок…

О, Всеблагой, мои предупреждения запоздали! Этим кричащим человеком был тот самый стражник, который только что приносил мне эту самую еду… Именно тот, котором я еще совсем не так давно вывернула руку, и который с тех пор недовольно косился на меня. Только сейчас от страшной боли, раздирающей его внутренности, он мог лишь кричать, не в силах разогнуться, причем крик не стихал, а становился все громче, все страшнее. Он пугал дикой болью, ввинчивался в уши, терзал нервы… А еще через несколько мгновений изо рта у сжавшегося человека пошла зеленая пена, и одновременно с этим из его ушей потекла кровь — видимо, лопнули барабанные перепонки… Согнутые пальцы со страшной силой рвали на собственном теле куски живой плоти, стремясь добраться до спрятавшейся внутри немыслимой боли…

Загрохотал пустой котел, выпавший из рук стоявшего неподалеку от меня стражника. Последнее, что я помню, проваливаясь в ненавистный мне страшный черный мир, так это был катающийся по грязному полу страшно воющий человек, и полные ужаса глаза второго стражника, с непонятным выражением глядящие на меня…

Когда же я пришла в себя, то все уже было кончено. С трудом приоткрыв глаза, я смотрела на то, что творилось вокруг. Набежавшие стражники толпились рядом с телом умершего товарища, кричали заключенные, дверь, ведущая наружу из подвала, была распахнута настежь… Ой, а ведь отравленный человек не сам умер: из его груди торчит что-то… Кажется, рукоять кинжала… А меня сейчас под горячую руку стражники за смерть своего товарища могут и прибить — шевельнулась в голове ленивая мысль. Пусть я и не виновата напрямую, да только о том никто из охранников думать не будет! Вон как зло на меня смотрят… И я сейчас ничего сделать не могу, ни на что сил нет, даже чтоб пошевелиться — обычное дело после приступа…

Обошлось. Погибшего унесли, заключенных утихомирили, да и я постепенно стала приходить в себя. Ну, похоже, для меня все прошло не так страшно, как в прошлый раз. Хорошо уже то, что я хоть в этот раз ничего не сломала. Даже лежанку не тронула, вон, стоит себе целехонька. Правда, люди опять смотрят на меня так, что страшно становится. Когда смогла собраться с силами, то с трудом забралась на лежанку, и легла там лицом вниз, уткнув лицо в ладони, чтоб хоть ненадолго избавиться от ненавидящих взглядов… Опять чувствовала себя разбитой настолько, и на душе было так паршиво, что не находила слов, которыми можно было описать мое состояние. Уши бы еще заткнуть поплотнее, чтоб не слышать то и дело звучащих возгласов в мой адрес! Так ведь звуки все одно долетают…

Надо обдумать то, что случилось. А впрочем, думай, не думай, понятно одно: только что меня пытались убить. Точнее — отравить. И не стоит понапрасну надеяться, что все прошедшее было случайностью… Интересно, кто мог на такое пойти? Неужто Вояр? Он что, решил сделать доброе дело? Говорил же насчет того, что, по его мнению, мне лучше умереть быстро, чем долго маяться в застенке… Но я бы никак не сказала, что тот стражник скончался быстро и без мук! Как я поняла из беспрестанных разговоров, которыми обменивались заключенные, стражник сам воткнул себе кинжал в сердце, чтоб хоть таким образом прекратить невыносимую боль… Нет, Вояр здесь ни при чем. Он бы так не поступил. Не знаю отчего, но я была уверена: он к произошедшему не имеет отношения. Тогда кто? Дорогу, судя по всему, я перешла многим, так что надо хорошо подумать, кто именно обозлен на меня больше всех…

А ты, предок мой дорогой, порядочный свин! Не мог мне заранее сказать, что в еде намешан яд? Что значит: сама должна догадаться? Да есть она, голова, у меня плечах! Пока есть… Предупредил бы ты меня заранее, то, может, и парня — стражника сумели бы спасти!.. А, понятно; он уже до того, как пришел ко мне, понемногу отведал всего из тех яств, что лежали на блюде…

— Похоже, цыпа, кто-то тебя очень не любит…

О, нет, только не Кисс! Единственное, чего мне сейчас до полного счастья не хватает, так это его ехидных замечаний! Отвечать ему, признаюсь, у меня не было ни сил, ни желания. Но, кажется, этот надоедливый тип в моих ответах не нуждался.

— Слепому понятно, что бедняга траванулся теми роскошными деликатесами, что прислали тебе. Не удержался от искушения отведать необычного подношения. Жаль парня… Но в своей смерти повинен сам. А еще, цыпа, мне будет крайне досадно, если на небеса тебя отправит кто другой, а не я…

— Ну, Кисс, ты и зараза! — с великим трудом выдохнула я.

— Значит, цыпа, в данный момент с тобой все в полном порядке: выжила, и будешь жить дальше, если появились силы ругаться. А, следовательно, надежда поквитаться с тобой, звезда синеглазая, по-прежнему не оставляет мое больное и заждавшееся сердце! И все же, цыпа, будь повнимательней и поосторожней: здесь не твое любимое тихое и глухое болото, в теплой тине которого ты привыкла булькаться и делать все, что твоей душе угодно. В здешних местах водятся звери куда опасней и зубастей, и которые, судя по всему, уже намерены схарчить тебя между делом. Правда, всерьез за тебя они еще не брались…

— Ты откуда знаешь?

— Догадываюсь.

— Лучше признай, что богатый у тебя опыт в таких делах — людей со свету сживать…

— Любовь моя, как ты догадлива!

— Слушай, ну тебе-то что за дело до меня?

— Вот как раз, цыпа, у меня и есть интерес. Может, я и не стою первым в длинной очереди желающих свернуть тебе голову, но и оказаться в той очереди последним и наблюдать со стороны, как с тобой покончит кто другой — этого я тоже не желаю.

Нет, он точно — козел!..

Поздно вечером, сидя все в той же допросной, я снова отвечала на бесконечно задаваемые вопросы, только в этот раз за столом дознавателя был не Вояр, а мило улыбающийся Кеир. Догадываюсь, что эта очаровательная белозубая улыбка для него — как маска, да и улыбается он не от души, а лишь оттого, что ему так положено по должности. Многие понимают, что эта улыбка — всего лишь один из способов расположить к себе тех, кого Кеир допрашивает, побыстрее их разговорить, но все же трудно не поддаться обаянию симпатичного парня. Учат его этому, что-ли?..

— … Все просто — устало объясняла я. — Как это ни странно звучит, но домашняя утка — это единственная еда, которую я не люблю. А если быть более точной, то есть я эту птицу не могу. Даже на дух готовую утку не переношу, причем в любом виде! Не могу объяснить, в чем дело! На мой вкус, есть в ней нечто… не знаю, как сказать… неприятное, что — ли… Стоит ее только попробовать, как у меня начинается что-то похожее на тошноту, да еще и задыхаться начинаю! Марида называла это аллергией. В общем, я не могу проглотить ни кусочка домашней утки. Скажете: такого, мол, не может быть, чтоб кто-то в здравом уме взял бы, да и отказался от хорошо приготовленной птицы! Знаю, но… Ведь ту же утку, но дикую, если приготовлю, то съем с удовольствием, а вот домашнюю… бр-р-р! Матушка утку с яблоками очень любила, и для сестрицы я ее частенько готовила. Правда, свой нос при этом чуть ли не затыкала… Зятек — тот вообще в одиночку мог большую тушеную утку за один присест умять… А сама я до этой еды за обедом даже не дотрагивалась. И ребята… извините, я хотела сказать принц и граф, о том прекрасно знают.

— То есть?..

— Ну, когда мы добирались до Стольграда, то по дороге, на одном из постоялых дворов, как-то раз обозники купили на обед уже готовую птицу, и это были как раз жареные домашние утки. Как меня все в тот день не уговаривали их попробовать, я, тем не менее, на эту утку даже смотреть не стала. Вен… то есть Венциан, потом говорил, что я много теряю, что я не люблю эту птицу и не понимаю ее особого вкуса… Впрочем, у меня и желания нет распознавать этот вкус!.. Так что жареную утку, пусть даже с каким угодно вареньем или под невесть каким соусом они мне прислать ну никак не могли! Разве что если в качестве шутки, что — ли… Только застенок не то место, где шутят. И с вином похожая история. В нашем доме его никогда не держали. Бабушка всегда боялась, что матушка от болезни и отчаяния может к нему пристраститься, и вот оттого ничего крепче ягодного морса у нас на кухне не бывало. Даже домашнего пива не водилось, хотя его варили почти во всех домах поселка. И ребята знают, что я к вину непривычная, да и не отношусь к любителям хмельных напитков. Они бы мне сок послали какой, или фрукты — ягоды из чужих стран, — вот их я очень люблю, а в столице, говорят, их можно купить без сложностей… В общем, если бы ребята мне что и послали в застенок, то только что-либо из необычных заморских фруктов, о которых они мне рассказывали в дороге. Так что, глядя на то, что мне принесли, можно сказать только одно: эту еду мне мог послать только человек, который меня совсем не знает.

— Понятно. Только почему ты решила, что в присланной тебе еде находится яд? То, что человек не знал твоих вкусов — это еще ни о чем не говорит. Мало ли кто мог высказать таким образом свое расположение красивой женщине, тем более сидящей взаперти…

— Ну, прежде всего тот стражник, что принес мне эту, с позволения сказать, еду, прямо сказал, что ее прислали праздничного стола мои знакомые. А кроме все тех — же ребят мне никто ничего передать не может. И потом, они оба побывали в рабском караване и имеют представление о том, как окружающие тебя бедолаги будут чувствовать себя, увидев, что кому-то одному из них несут поесть, обделяя при том остальных, а уж тем более когда приносят такие необычные яства… Есть такое подношение одному — это значит настроить против себя всех сидящих рядом с тобой. Короче: то, что мне принесли, было послано чужим человеком, который пытается прикрыться знакомым мне именем, и в то же время не имеющий представления об отношениях невольников между собой. А это уже говорит кое о чем… И еще: я уже рассказала вашему главе тайной стражи, что у меня… Ну, скажем так, иногда бывает внутренний голос. Он и подсказал мне то, о чем я стала догадываться и сама…

— Ох, не выношу я этих внутренних голосов — откинулся Кеир на спинку стула. — Люблю иметь дела с точными данными, без магии, колдовства и тому подобных вещей…

— Чем богата… — я развела руками.

— Догадываюсь, о чем ты хочешь меня спросить: не имеем ли мы отношения к тому, что произошло сегодня?

— Честно? Очень хочу…

— Однозначно — нет! К этому отравлению тайная стража не имеет ни малейшего отношения. Верить мне, или нет — это решай сама. Хотя Вояр и сказал тебе вчера, о чем думает насчет будущего, но… Видишь ли, если бы у нас была такая цель — избавиться от тебя, то подобную задачу решили бы много проще, тише и незаметней. Ты бы просто-напросто однажды утром не проснулась в своей камере — вот и все. Мало ли что может приключиться с человеком в неволе! Допустим, сердце внезапно прихватило, или еще что-то похожее… Все тихо, неприметно, без следов и малейших подозрений. И уж тем более мы бы никак не допустили того, чтоб при этом погиб наш сотрудник. Такие накладки совершенно недопустимы.

— Какая доброта! Аж слезу прошибает!

— Что, звучит диковато? Я тебе честно говорю: здесь дело не в доброте, а в элементарном расчете. Когда была необходимость в шуме, скандале — его устроили, но в данный момент ничего подобного не требуется. Как раз наоборот: ты нам нужна живой, и, что крайне желательно, здоровой, до окончания следствия.

— Спасибо и на том. Правда, рассуждаете вы о людях, как о неодушевленных предметах в чьих-то играх… Вопрос можно?

— Задать можно, но вот отвечу я на него, или нет — видно будет.

— Этот стражник… Его действительно отравили? Так? Кто и зачем? Я-то знаю, что целью отравителей была я, а не этот недотепа… И что там за яд был такой страшный? Бедный парень так кричал!..

— Тебе про это зачем знать?

— А вы бы не захотели узнать про то, окажись на моем месте? Это вопрос меня просто терзает!.. Больше всего меня поразило то, что бедняга предпочел заколоться сам…

— Да уж… Твое великое счастье, что отказалась от этого подношения. Как выяснилось, ядом там было все сдобрено от души. Не пожалели зелья… Знаешь, есть в дальних южных лесах такое дерево — гайвай. Лично я его видел только на картинках. Ничего особенного, дерево как дерево, умеренно ядовитое, как многое из того, что растет в джунглях. Дымом от тлеющих ветвей и листьев этого дерева жители москитов отгоняют. Но тогда оно, это дерево, зацветает, а это случается раз в три года, то вот тогда с него начинают собирать сок, примерно так же, как у нас по весне заготавливают сок березы. Только вот если у нас березовый сок пьют для укрепления здоровья, то там из собранной с дерева жидкости как раз и добывают тот самый яд… Для этого собранный сок многократно перегоняют в особых сосудах. В итоге из четырех — пяти ведер сока гайвай получают не более двадцати капель этого самого яда, без цвета и запаха, очень стойкого, не разлагающегося и не теряющего своих свойств в течение многих и многих десятилетий, и страшного по своему воздействию на любой живой организм. Одной капли хватит, чтоб отравить с полсотни человек… У полученного яда, кстати, довольно поэтическое название — "слеза гайвай".

— Действительно, очень красивое название для смертельной отравы.

— Это верно. Противоядия от "слезы гайвай" не существует. Этот яд, подмешанный к вину, воде или к пище ничуть не меняет вкуса еды, так что совершенно не заметен. В некоторых странах за пузырек с этим ядом платят бешеные деньги. Однако если можно так выразиться, он не пользуется большой популярностью среди тайных убийц и отравителей, и на это имеется ряд серьезных оснований. Прежде всего, он, этот яд, очень дорог. Это связано как с ограниченностью сырья, так и с весьма долгой и сложной перегонкой. На свете существует множество иных ядов, куда более простых в изготовлении, но не менее эффективных по убойности, и при том стоящих много дешевле. Но основная причина его, скажем так, непопулярности среди э-э-э… людей определенного сорта заключена в том, что после применения такого яда на э-э-э… практике, как сказал бы наш придворный врач, весьма заметны последствия его воздействия на организм человека. Их, эти последствия, ты наблюдала воочию. Замаскировать убийство от применения "слезы гайвай" под смерть от естественных причин невозможно, да это и не требуется. Обычно таким ядом пользуются в том случае, если хотят, чтоб гибель обреченного человека была долгой и мучительной. Кстати, знаешь, за что в некоторых странах так ценится этот яд? Именно за те невероятные по силе муки, которые он вызывает у гибнущего человека. Есть страны, где за самые страшные преступления принято казнить именно таким способом… В тех государствах "слезу гайвай" имеют право закупать на официальном уровне, так сказать, для поддержания общественного порядка. Ничего хуже, чем казнь при помощи этого яда, придумать просто невозможно. Как говорят, те страшные боли, которые чувствуют умирающие от этого яда, несоизмеримы ни с чем; по силе воздействия они превышают все мыслимые пределы, но погибающий человек при этом никогда не теряет сознания, как бы ему того не хотелось, и вынужден в полном сознании пройти через весь этот ад… Недаром наш стражник предпочел оборвать эти боли ударом кинжала… И, между нами говоря, правильно поступил. Дальше бы ему было еще хуже, хотя хуже, кажется, уже некуда. Нередки случаи, когда люди, умирающие от этого яда, своими руками разрывают свое тело, чтоб вырвать внутренности и хотя бы таким образом избавиться от куда более страшной боли, а заодно приблизить блаженную смерть… А действовать отрава начинает не сразу, а минут через пятнадцать — двадцать после приема. Так что ты напрасно шумела у себя в камере, пытаясь привлечь к себе внимание, что-то изменить или остановить… Стражник был уже обречен. Как видно, этот дурачок уже заранее не удержался, и еще до того, как пойти к тебе с этим блюдом, втайне отведал наваленную на него необычную еду, хотя это категорически запрещено. Ну и результат ты видела…

— Кто мог это сделать? У вас уже наверняка есть подозреваемый…

— Может быть и есть… А ты сама что думаешь об этом?

— Думаю, что это не лезет ни в какие ворота: за то короткое время, что прошло с той поры, как я покинула свой поселок, это уже не первый раз, когда мне в той или иной степени приходится сталкиваться с ядом или отравителями! В Большом Дворе ядом пользуются только в двух случаях: или для истребления крыс, или же зимой, когда голодные волки ночами нападают на скот в поселке. Им хоть и подкладывают ядовитую приманку, но очень осторожно, чтоб, не приведи того Всеблагой, она не попалась ни собакам, ни кошкам, ни проезжим людям. Но, по чести говоря, той отравы требуется немного, да и менять ее приходится постоянно: что крысы, что волки — умные создания, и часто приманка с ядом, оставленная для них, остается нетронутой. А тут людей травят, как тех же крыс! В голове не укладывается…

— Да, вот они, наглядные преимущества жизни в тихой глубинке! Тишина, покой, благолепие… И никаких тебе потрясений… Да, от еще что хочу спросить: тебя в камере не обижают? Может, кого из соседей перевести подальше?

Голос с нотками сочувствия, а сам, наверное, посмеивается в глубине души. Уверена: им уже рассказали, что мы с Киссом по каждому, самому пустяковому поводу, грыземся чуть ли не каждый час на потеху всем окружающим. Как начинаем ругаться, так стражники подходят, слушают и ухмыляются… Да и шум в других камерах смолкает, слушают наши перепалки, как давно ожидаемое представление на рыночной площади!.. Много раз я давала себе слово: не буду обращать внимания на этого облезлого кота, и перестану отвечать на его бесконечные подкалывания, но… Все одно — каждый раз сцепимся! Ну не выносим мы с ним друг друга, хоть ты тресни! Но это только наши с Киссом неприязненные отношения, и не стоит в них посвящать всех и каждого.

— Нет, никто не обижает, и у меня все в порядке. Кроме того, разумеется, что этот застенок мне надоел куда хуже горькой редьки!

Вместо ответа Кеир лишь развел руками — извини, мол, здесь я тебе помочь не могу, не в моей это власти. Да я все понимаю…

В этот момент видневшееся в небольшом окошке летнее ночное небо озарилось яркими всполохами переливающихся огней. О, Всеблагой, как необыкновенно красивы даже отблески от украсивших небо разноцветных вспышек!..

— Ой, — ахнула я — что это? Или…

— Да — кивнул Кеир. — Думаю, ты все поняла правильно. Помолвка наконец-то состоялась. А то, что мы видим — это фейерверк в честь жениха и невесты.

— Жаль, что я не могу его увидеть…

— Ну, здесь мы с тобой товарищи по несчастью: мне бы тоже хотелось посмотреть фейерверк вживую, так сказать… Да вот видишь, тоже не судьба. Служба.

— А свадьба когда? Через неделю?

— Нет, через пять дней. Это уж объявлено официально, и ни для кого не секрет.

Еще пять дней, повторяла я про себя, вновь оказавшись в своей камере, мне надо потерпеть еще пять дней… Потом, в день свадьбы, меня обещали вытащить отсюда. Нет сомнений, что так оно и будет. Вопрос лишь в том, каким именно образом я выйду из застенка: свободным человеком, или же отсюда прямиком отправлюсь на плаху? Первое, конечно, предпочтительнее, но второе куда вероятней, что бы там не говорил мне Дан… Он, хотя и станет скоро королем в Харнлонге, но все же в нашей стране имеется свой Правитель, в чьих руках и находится моя судьба.

Правитель… Красивый мужчина, понравившийся мне с первого взгляда… О, Высокие Небеса! Каждый раз при одном только воспоминании о том, как я вела себя с ним на постоялом дворе, у меня возникало непреодолимое желание провалиться сквозь землю, и очутиться как можно дальше отсюда. Да хоть в тех же джунглях, возле дерева гайвай, когда с него добывают ядовитый сок, лишь бы не перед его глазами! Представляю, какое мнение у него сложилось обо мне! Ему, владыке нашей страны, я грубила, кинжалом угрожала, к полу прижимала, да еще и целовать себя заставляла!.. Хотя, кажется, против этих моих двух последних поступков Правитель особо не возражал… А интересно, что он на том постоялом дворе делал? Да ладно, нечего полной дурой прикидываться, и так ясно, что с сердечной подругой втайне от жены встречался. Понятно, что в тот момент он был не в восторге от моего появления… Не то время, и не то место мы выбрали, чтоб письмо передать… Великие Небеса, что за бред мне в голову лезет!? По мне плаха плачет, а я все думаю о том, какое впечатление произвела на мужчину! Но тут уж ничего не поделаешь, мнения о себе перед Правителем не поменяешь…

Только бы мне выйти отсюда, пусть даже и на плаху, хотя, честно говоря, от всей души надеюсь, что до этого не дойдет! Но, во всяком случае, я покину этот подвал тем или иным способом, а не то мне здесь все надоело до того, что, кажется, скоро сама на всех бросаться начну! Тяжело здесь и душно… А главное, давят на меня эти стены со всех сторон, причем с каждым днем все сильней и сильней! Не понимаю, как остальные это выносят… Выход на допросы для меня — как глоток свежего воздуха! Впрочем, мне здесь сидеть тяжело еще и оттого, что все косятся в мою сторону враждебными и злыми взглядами. Особенно после сегодняшнего ужаса… Кто видел, в каких муках умирал охранник, те, конечно же, ему сочувствуют, а меня, естественно, возненавидели еще больше. Я просто читаю во всех взглядах, устремленных на меня, один и тот же вопрос: с чего это эрбат жив, а охранник умер? Пусть стражников здесь и не любят, но в данном случае должно бы быть все наоборот: ведь эрбата же и хотели извести!

А вот интересно, почему многие не спят? Ночь ведь уже, а в застенке все еще стоит шумок от людских голосов, пусть и не такой громкий, какой бывает днем, когда разговоры являются здесь являются единственным развлечением. Народ переговаривается между собой приглушенными голосами… Хотя причина и так понятна: не каждый день на твоих глазах такой страшной смертью умирает человек! Есть тема для обсуждения. Суда по всему, в довольно унылую жизнь застенка я вношу немало разнообразия…

— Как твои дела, цыпа? — ну, то, что этот усатый не спит, меня не удивляет.

— Когда тебя не вижу — замечательно. И делай мне одолжение — не подавай голоса! Время позднее, да и твое нескончаемое ехидство мне лишний раз слышать не хочется.

— Цыпа, послушай доброго совета: пока находишься здесь, ешь только то, что тебе будут накладывать из общего котла, и воду пей только ту, что наливают из общего кувшина. Сразу же объясняю, почему так считаю: попытка отравления обычно одним разом не заканчивается.

Голос Кисса звучал серьезно, и в нем не было уже ставшим привычным для меня легкого издевательства. Похоже, не шутит.

— Интересно знать, откуда у тебя такие познания об отравлениях? Неужто, и с ними дело имел? Широкие у тебя знания, парень, как я погляжу, во всех грязных делах…

Тот мне ничего не сказал в ответ, лишь откинулся на свою лежанку, и закрыл глаза. Ладно, хотя бы умолк. А все же надо бы спросить его, что такое он имел в виду… Но завтра, не сегодня…

Однако на следующий день было не до того. С самого утра меня снова увели из камеры, нона этот раз отвели не на допрос, а в какое-то помещение на заднем дворе, где меня встретила молчаливая пожилая женщина. Где-то я ее уже видела… А, вспомнила: именно она тогда, после удара Клеща, помогла мне придти в себя. Интересно, кто она такая? И что это за помещение? Судя по поставленным на скамьи нескольким ведрам с чистой водой и пологому полу со сливом посередине, это нечто похожее на баню или помывочную. Ой, вот если помыться — так это я бы с великим удовольствием, тем более что за эти последние дни я не раз успела помечтать о бане, чтоб смыть с себя накопившиеся грязь и пот. Правда, тут никто не топил, и нет горячей воды, но это ерунда! Поливая себя из ковшика холодной водой и натираясь мыльным корнем, я чувствовала, что ко мне возвращается уверенность в себе. Что ни говори, а для любой женщины очень важно выглядеть пусть не очень хорошо, то хотя бы опрятно, а я даже боялась представить себе, на кого стала походить в последнее время. Страх смотреть… Как неприятно будет надевать на чистое тело грязную одежду!

Но, как оказалось, пока я мылась, мою одежду унесли постирать, взамен временно оставив холщовую рубаху. Дожидаясь того времени, когда мне ее вернут, я сидела в запертой комнатке рядом с помывочной. Сколько там сидела — не знаю. Все это время я снова и снова рассматривала браслет, подаренный мне мастером… Хоть верьте, хоть нет, но на него можно смотреть бесконечно! Простота линий, и в то же время их изящество, таинственная незаконченность и красота… До чего же он мне нравится, не передать! Спасибо тебе еще и еще раз, великий мастер!

Когда мне принесли одежду, я с удовольствием отметила, что ее успели и постирать, и высушить. Все же очень хорош этот плотный кхитайский шелк, и стоит тех денег, что я за него отдала: я два приступа в этой одежде пережила, разбивала лежанку, царапалась о щепки, и об острые углы, а на шелке нет дырочки, ни выдернутой нитки, ни складочки, ни помятостей! Прямо будто я и не носила раньше эту одежду!

Переодеваясь под суровым взглядом все той же неулыбчивой строгой женщины, никак не ожидала, что она заговорит, обращаясь ко мне:

— Красивая у тебя, девонька, одежда. Ты, как я слышала, вроде вышивальщица? Сама вышивала?

— И шила тоже сама.

— Да-а… У меня самой таланта к рукоделию никакого нет, да вот только не только я, а и те из прачек, что эту твою одежду стирали — все только руками разводили, да во все глаза разглядывали. Красота какая! Сшито замечательно, и цветы прямо как живые! Отменно! Княгине такое надеть не зазорно! Я редко кому говорю подобное, но уж такое мастерство грех не похвалить!

— Спасибо…

— Не за что. И вот тебе гребень, причешись, не лохматой же тебе идти. Хоть и не люблю я стриженых девок, но ты и с короткими волосами выглядишь неплохо… Красивая ты девка, должна признать… Мало того: еще и рукодельница отменная. Да, кое-кому из твоей родни за то, что сотворили с тобой такое, головы бы поотрывать не мешало!

— А куда я должна идти?

— Пока что за мной…

А еще через час я снова оказалась во дворце Правителя, а если точнее, то воочию перед ним самим. Честно: вот уж этого никак не ожидала! Однако когда я в сопровождении все той-же женщины и двух стражников вышла из кареты с плотно закрытыми окнами, то прекрасно поняла, где нахожусь. Впрочем, это понял бы любой. На то он и дворец Правителя, чтоб запоминаться с первого взгляда. Высокое крыльцо, комнаты, переходы… Дверь в комнату с крепкими дубовыми дверями, возле которой стояло несколько вооруженных стражников… Несколько минут томительного ожидания — и меня заводят внутрь.

Сразу поняла, что это рабочий кабинет Правителя. Большая комната со светлыми окнами, через которые льется солнечный свет… Удивительно: никакой особой роскоши, везде строгая, деловая обстановка, длинный шкаф у стены, полки которого почти сплошь завалены книгами и свитками… Правитель, сидящий за большим столом, на котором тоже хватало лежащих бумаг… Какой он все же красивый мужчина, приятно посмотреть!.. О Всеблагой, ну почему я опять не о том думаю?! У баб, точно, ума нет…

В комнате, кроме Правителя, было еще десятка полтора человек. Около половины из них — стражники, а остальные — высокородные, явно приближенные к трону. Это понятно даже мне. Из них, кроме Вена и Дана, я не знала никого. Это куда же я попала, в какое общество? Стоило мне появиться, как все мужчины скосили глаза на меня. Чуть ли не в центре внимания оказалась!

Вен, правда, увидев меня, сделал знак рукой: не бойся, мол, все в порядке, так и должно быть… Уже легче. Еще неподалеку от Правителя, стоя чуть за его спиной, находился Вояр, стоявший все с тем же уже привычным мне спокойно — равнодушным видом, беспристрастно взирая на происходящее. Так, сейчас начнется… Итак, насколько я понимаю, раз меня привезли сюда, то сейчас будет решатся моя судьба. Вообще-то в таких случаях положено волноваться, но мне было не до того. Как раз наоборот. Не было ни малейшего волнения. Просто надоела неопределенность…

Было такое впечатление, что меня ждали. Я взмолилась в глубине души: спасибо какому-то доброму человеку, и пошли ему Высокое Небо счастья и всего самого наилучшего уже за то, что дал мне возможность помыться и привести себя в порядок! Иначе страшно представить, как бы я сейчас выглядела!.. Наверное, была бы похожа на последнюю дворняжку, измазавшуюся в пыли и в грязи, не иначе! Я, когда шла по дворцу, успела краем глаза поглядеть на себя в несколько висящих на стенах зеркал, и, честно говоря, сама себе понравилась. А если принять во внимание, что почти все, что присутствуют здесь, в этой комнате, мужчины!.. Сейчас мне перед ними хотя бы стоять не стыдно, а это уже немало для любой женщины.

Кроме меня, здесь была еще только одна женщина средних лет, невысокая, худощавая, с красивым, но каким-то хищным лицом… А уж зла в ней было столько, что оно чувствовалось даже на расстоянии! Еще когда я едва переступила порог этой комнаты, как она полоснула по мне ненавидящим взглядом и брезгливо отвернулась. И вот что при взгляде на нее, эту особу, бросалось в глаза: хотя она была одета в черные траурные одежды, но, тем не менее, усыпана драгоценностями с головы до ног. На мой взгляд, с трауром подобное не очень вяжется, хотя не мне судить женщину, потерявшую кого-то из родных. Унизанные перстнями пальцы, позванивающие браслеты на руках, золотой пояс с крупными блестящими камнями, сверкающее ожерелье, сияющие холодным блеском тяжелые серьги, бриллиантовые гребни на голове, еще нечто переливающееся на одежде, яркие камни на изящной обуви… Украшений, надетых на ней, вполне хватало, чтоб навек осчастливить половину женщин нашего поселка! А четки, которые она сжимала в холеных пальцах, были из невероятно крупного отборного жемчуга редкостного черного цвета. Красивая вещь, очень дорогая, но мрачноватая…

Чуть узковатые глаза, слишком смуглая для северянки кожа… Она, без сомнений, уроженка южных стран. А судя по манере держаться, по властному голосу, в котором заметно пробивался незнакомый мне иноземный говор, эта женщина занимала высокое положение в нашей стране. Сейчас она просто кипела от злости. Когда я вошла, эта женщина почти кричала, обращаясь к Правителю:

— … Я не только имею право это сделать, но даже обязана была поступить именно так! И мне непонятно, с чего это ты вдруг вздумал выражать свое недовольство по этому поводу! Есть вещи, в которых мне никто не указ! Тем более ты, так называемый Правитель!.. Я просто должна была первой исполнить то, что уже давным-давно обязан был сделать ты!

— А мне кажется, что в моей стране именно я должен решать, когда, кто и как должен поступать! — холода в голосе Правителя было столько, что хватило бы заморозить ведро воды. — Тем более в этом, весьма непростом случае. И не вам, уважаемая, судить о моих обязанностях и вмешиваться в дела моего государства. А уж тем более никто не давал вам права лезть туда, куда вам не положено соваться ни по статусу, ни по положению.

— Твоего государства!.. Ха! В этой стране должен был быть другой Правитель — мой сын! И это должна была быть его страна! Его, а не твоя! Даже сейчас я, как его мать, имею прав на управление этой неблагодарной дикой страной куда больше, чем ты со своими прихлебателями, теми псами, что лижут твои ноги в надежде урвать кусок милостей!

Так вот кто эта женщина — мать принца Паукейна! Тогда мне понятен ее взгляд, полный лютой ненависти… А как же ей иначе глядеть на убийцу ее сына? В этом я ее понимаю… Не знаю, как бы я себя повела на ее месте, хотя, конечно, не приведи того Пресветлые Небеса хоть кому-то испытать подобную потерю, пронзительно-горькую, и остающуюся вечной неизлечимой болью на сердце! Потерять единственного сына — это невыносимо страшно и жестоко… Да пусть бы он даже был не единственный, это не имеет значения — ребенок есть ребенок, пусть и великовозрастный!..

Однако она что-то уж очень разошлась! Все же не на рынке шумит, а во дворце, и это не торговые ряды, а личный кабинет Правителя. Я только что здесь появилась, и то замечаю, что Правитель едва сдерживается. Нужно признать, что у него есть все основания для негодования. Позволять себе такой тон в разговоре с ним, так бесцеремонно себя вести… Для этого нужно быть или полностью уверенной в собственной правоте, или ни во что не ставить собеседника…

— Не стоит испытывать моего терпения — отчеканил Правитель. — Оно не безгранично. Сейчас речь идет не о том, кто и на что имеет право, а о том, что вы, уважаемая, отравили одного из моих стражников и…

О, Пресветлые Небеса! Ну, конечно! У кого еще имеется и такие возможности, и такое страстное поквитаться со мной? Можно было самой давно догадаться!

— При чем здесь эта пыль под ногами? — недоуменно пожала плечами женщина. — Какой-то грязный стражник, блоха, ошметок грязи… Да разве о таких мелочах должен думать настоящий Правитель? Первое, что ты должен был сделать — это предать публичной казни убийцу своего брата, священная кровь которого…

— Я еще раз прошу вас, уважаемая, сбавить голос и соблюдать правила поведения в моем…

— Да тут ничего твоего нет! Все это должно было принадлежать моему сыну, и только ему, а уж никак не тебе! Неужели ты считаешь, что добился своего? Так вот, спешу тебе сказать: я такая же законная правительница, каким являешься ты, каким был мой погибший сын, и поэтому я вправе требовать для себя те же права, что и…

— Я последний раз прошу…

— Ты можешь только просить и ни на что большее не способен! У меня, у женщины, куда больше решительности, твердости и умения следовать обычаям…

— Хватит! — рявкнул Правитель, и женщина споткнулась на полуслове. — Достаточно! Хватит с меня ваших бредней, тем более что мое терпение подошло к концу! Я много чего наслушался от вас за эти годы, и отныне не желаю слышать ничего подобного! Именно это ваше неуемное желание посадить на престол своего сына и привело к его участию в заговоре, и к его смерти! Правда, вы этого никогда не признаете! Слишком страшно осознавать, что это именно вы, его мать, подтолкнули принца Паукейна к желанию заполучить то, что ему не положено! И только мое стремление не вносить разлад в нашу семью, надежда на то, что мой сводный брат перебесится и возьмется за ум, а также искреннее уважение к вашей родне не позволяло мне как положено одернуть излишне распоясавшегося принца. Вернее сказать, вы не позволяли мне это сделать! При малейшей попытке с моей стороны обуздать его дурные наклонности от вас сразу начинались крики о притеснении, зависти и несправедливости! А между тем его постыдное поведение давным-давно позорило и пятнало грязью всю нашу семью! Вместо того, чтоб попытаться исправить, что можно, в его поведении и воспитании, вы стояли горой за своего сына, и оправдывали такие его поступки, которые не простили бы никому другому!

— Это все пустые слова! Ты боялся! Ты до дрожи в коленях боялся моего сына! Пусть твой отец, а мой муж, перед своей смертью и не успел подписать указ о передаче престола моему, в то время еще не рожденному, ребенку, но таким было его страстное намерение! И ты обязан был исполнить это его желание! Твердое следование традициям — незыблемое правило любого Правителя! И ты должен был их неукоснительно исполнить! Я даже была согласна на то, чтоб вы правили вдвоем, вместе решали все вопросы, и делили бы власть поровну! А вместо этого ты задвинул моего сына куда-то на задворки, не допускал его ни до каких государственных дел, вмешивался во все его дела! Ты боялся его ума, авторитета, влияния!.. Хотел оставить трон только для своих отпрысков! Вот мой бедный сын и упал духом, пытаясь найти забвение хоть в чем-то ином… Что ему еще оставалось делать? И как мальчика можно винить за это? Будь твоя воля, его бы уже давно на свете не было! А знаешь, отчего ты ничего не мог ему сделать? Даже пальцем не мог его тронуть? По одной простой причине: моя семья никогда бы не простила смерти своего кровного родственника! Для нас семья — это святое! Никогда в моей родной стране не проливалось даже капли священной крови никого из семей правящих…

— Ну, надо же! — усмехнулся Правитель. Он выглядел куда спокойней кричащей женщины, и оттого его слова воспринимались много серьезней. — Следование традициям, говорите? И даже проповедуете непролитие священной крови правящей семьи? Ни капли, значит… Замечательно! Достойно всяческого подражания! Я, право, впечатлен вашей страстной речью! А вы при этом случайно не забыли никаких мелких деталей? В таком случае, не подскажете ли мне, уважаемая, каким именно образом, и с помощью каких законов, правил и традиций пришел к власти и вступил на престол ваш прадед? А дед? Или ваш достойный отец? Если мне не изменяет память, эти знаменательные события происходили лишь после того, как по приказу каждого из ваших уважаемых родственников в их родной семье были подчистую вырезаны все мужчины, все, без исключения, невзирая на возраст и степень родства. Под нож попадали даже те, кто имеет к вашей семье весьма отдаленное родство. Всем известно, что в вашей стране по обычаям Юга, в момент вступления на трон у Владыки не должно быть не только братьев, но и никакой другой родни мужского пола. Положено убивать даже своих собственных сыновей, можно оставить лишь одного, по выбору, и то для того, чтоб не нарушать престолонаследие… И вы утверждаете, что при том не пролилось не капли крови? Н-да… Как говорит ваш достойный отец: чего там жалеть, бабы других нарожают!.. Так?..

— Да как ты смеешь глумиться над святыми законами моей страны? Они куда справедливей, чем дикарские законы этой холодной страны! Как раз тебе бы, самозваный Правитель, не мешало руководствоваться ими, когда…

— Очень интересное заявление! — усмехнулся Правитель. — Следовательно, если строго соблюдать милые традиции вашей богобоязненной страны, к исполнению которых вы меня столь страстно призываете, то в момент смерти моего отца я должен был приказать сразу же удавить вас, дорогая мачеха, вместе с вашим будущим ребенком, дабы в будущем избежать возможного соперничества. Если не ошибаюсь, именно таким образом поступают в вашей стране с теми женщинами умершего Владыки, которые в момент его смерти ожидают ребенка? Или в этот закон на вашей далекой родине внесли изменения? Надо же, а я и не знал ничего о подобных поправках! А может, о них забыли вы? Тогда хочу освежить вашу память. И еще, как мне кажется, за все эти годы вы так ничего и не узнали о той стране, которой ранее правил мой отец, а теперь правлю я. Так вот, по законам и традициям нашей страны, той, в которой вы так давно живете и законы которой были обязаны принять и соблюдать, престол по наследству переходит к старшему сыну, или же к детям старшего сына. Как раз это незыблемое правило нарушать бы никто не стал. Я разрешил остаться вам обоим в моей стране и в моем дворце просто оттого, что ваш ребенок тоже относился к нашей семье, и, следовательно, являлся моим родственником. Точнее, приходился сводным братом. Я искренне надеялся, что в будущем он будет занимать достойное его рождению положение в нашей стране, встанет на защиту нашей семьи. Увы, насчет него я ошибся. Признаю это с болью в сердце. Ваша прямая вина, уважаемая, в том, что принц Паукейн так и не стал одним из нас, а вырос врагом в семье своего отца. Так что ваши многолетние крики, притязания и необоснованные требования привели к тому…

— Необоснованно на троне сидишь ты! А мой сын…

— Интересно, где бы сейчас был ваш сын, да и вы заодно, если бы я после смерти моего отца отправил вас обоих назад, на жаркую родину, по человеколюбивым обычаям которой вы так сильно тоскуете? Не думаю, что вас бы там встретили с распростертыми объятиями. Все было бы с точностью до наоборот. Проигравших нигде не любят. Домой бы возвратилась просто вдова с ребенком, а не Правительница большой страны с наследным принцем, каковой вас и желали видеть ваши родные. И вдобавок в семье появился бы еще один ребенок мужского пола! Вряд ли он там был нужен. С теми бы, что уже имеются, разобраться… У вашего достойного отца, если я верно помню, имеется пять законных жен, а о количестве наложниц данные и вовсе разнятся. Их то ли сотня, то ли полторы… Хватает, в общем… И почти у всех этих женщин есть дети, причем у многих не по одному ребенку. Во дворце вашего уважаемого отца далеко не столь трепетное отношение друг к другу, а уж тем более к чужим мальчишкам. Там каждая мать старается спасти своего ребенка, всеми возможными способами избавляясь от чужих детей. Недаром из каждой дюжины рожденных во дворце детей Владыки до взросления доживают считанные единицы. А уж какие по этому поводу плетутся интриги!.. Не мне напоминать о том, что внутри вашей семьи признают лишь закон силы, власти и золота. Вы и сами знаете, что в тех, родных вам местах, принц Паукейн вряд ли сумел дожить хотя бы до того времени, когда научился брать в руки оружие…

— Ложь! Ты оставил нас обоих здесь лишь для того, чтоб всегда держать под своим присмотром! Окажись мы вдали от тебя, то со временем мой сын мог бы потребовать для себя трон этой неблагодарной холодной страны! Ты боялся, что эти обоснованные…

— А вот интересно, находясь на вашей дальней родине, кто бы из вас двоих первым стал требовать трон нашей страны: принц Паукейн или вы? Склонен считать, что этим человеком были бы именно вы. И, конечно, внезапно и из ниоткуда отыскались бы свидетели того, что будто бы мой отец перед своей кончиной подписал все необходимые на то бумаги, которые затем куда-то пропали без следа! А что должно было произойти потом? Очередная война, или нечто похожее на это?

— Этого бы не понадобилось! Наши требования и так были законны!

— Вот как? И то, что ваш сын участвовал в заговоре, целью которого было истребление всей моей семьи и передача власти над страной в руки колдунов Нерга — это, по-вашему, лишь подтверждает законность его требований?

— Он не участвовал ни в каком заговоре! Это все подлая ложь!

— Хватит! Все ваши слова звучат особенно лицемерно после того, как мы только что прослушали те факты и неоспоримые доказательства, которые предоставил нам глава моей тайной стражи. Даже вам было нечего возразить на многое из сказанного! Здесь, в этих бумагах, есть очень многое — Правитель кивнул головой на лежащие перед ним на столе исписанные листы. — Показания арестованных заговорщиков, планы их действий, имена агентов Нерга, каналы поступления денег и многое, многое другое…

— Ха! Под пытками можно сказать все, что угодно! Или заставить признаться в том, что всем вам хочется услышать! А он мастер выбивать нужные ему сведения, тот паршивый пес, что и сейчас преданно стоит у тебя за плечом, готовый укусить по твоему приказу…

— Я уже неоднократно просил вас подбирать более уважительные слова, когда говорите о моих подданных. Ни этот грубый тон, ни подобные оскорбления совершенно непозволительны, особенно человеку вашего положения. И здесь не ваша родина. Вот там, действительно, есть такие заплечных дел мастера по выбиванию нужных сведений, что всем прочим остается только руками развести… У нас же многие из арестованных и без пыток выкладывали все, что знают, выторговывая себе жизнь и смягчение участи. Должен сказать, что непосредственно против вас нет прямых улик, одни косвенные, хотя их количество превышает все допустимые пределы! Но рискну предположить, что самостоятельно, без вашего благословения и всесторонней поддержки, принц Паукейн не стал бы ввязываться в подобные противозаконные игры. Он был слишком труслив, слишком подвержен вашему влиянию и полон жалости к себе, обиженному и оскорбленному еще с рождения… Да и ленив был сверх всякой меры. Привык, что горячие угли из костра для него всегда вытащит кто-то другой, а он останется в стороне. Уже по одной этой причине ваш сын никогда не смог бы перейти к решительным действиям. Вот приказать кому-то сделать мерзость, и с удовольствием наблюдать за тем, как над людьми глумятся его прихлебатели — это как раз было в характере принца Паукейна…

— Не смей издеваться над памятью моего сына!

— Да какие там издевательства… Будь его воля, он бы по-прежнему просиживал дни и ночи напролет по кабакам и харчевням, водил компанию с самыми грязными представителями городского дна, ввязывался в бесконечные драки и скандалы, курил порошок серого лотоса да рассказывал собутыльникам о несовершенстве и несправедливости этого мира… Вот в этом он был мастак! Ни на что другое мой сводный брат был, увы, неспособен! Другое дело вы, уважаемая. О, вот вы вовсю пытались отвоевать для принца место на престоле, опираясь при этом на те правила подковерных схваток, среди которых выросли и к которым привыкли на своей далекой родине, и их же пытались привить и здесь. Вы даже старались пользоваться теми же методами избавления от врагов и недоброжелателей. У меня есть немало оснований полагать, что за последние десять лет внезапная смерть нескольких человек при моем дворе тоже произошла не без вашего участия. Яд, правда, там был использован несколько иной, не тот, которым вы воспользовались недавно…

— Где доказательства? Их нет, и никогда не будет! А без серьезных доказательств ваши слова, да еще произнесенные публично, я расцениваю как личное оскорбление, причем далеко не первое! А при наглом обыске моих апартаментов твоими паршивыми шакалами, — женщина ненавидяще посмотрела на Вояра, — так вот, при том обыске кроме пузырька со "слезой гайвай" и ничего не значащих бумаг не было обнаружено совершенно ничего противозаконного. Так, мелочи, не стоящие внимания… Но своими словами ты оскорбляешь не только меня и память моего сына, но рискуешь вызвать гнев моей семьи! Кровь убитого…

— Ну, насчет ничего не значащих бумаг вы не правы — с ними сейчас работают, и, должен сказать, что расшифровка некоторых документов, изъятых из ваших апартаментов, вызывает мой неподдельный интерес. У вас очень обширная корреспонденция, уважаемая, да и круг интересов более чем… разнопланов. А привычки уничтожать переписку у вас нет. Многовато ее скопилось за эти годы, бумаги в трех тайниках еле уместились… Надеетесь, что на будущее сгодится, как возможные козыри в придворных играх? Да, вы истинная интриганка! А вот что касается крови убитого, и гнева вашей семьи… Вы не уточните, как поступают в вашей стране с теми пойманными заговорщиками, вина которых доказана? Пусть даже и косвенными уликами? Насколько мне известно, трое из семи ваших братьев были казнены вашим уважаемым отцом именно за попытки организовать нечто, похожее на заговор, направленный на свержение его власти. Не напомните мне дальнейшую судьбу их семей? Ну, тогда я вновь вынужден заполнить пробелы в вашей памяти. Мальчики были казнены вместе с их отцами, а девочки и женщины, независимо от их возраста проданы (не буду уточнять, куда именно — это слишком страшно и непристойно), а все имущество ваших казненных братьев поступило в личное распоряжение вашего почтенного отца. Строгие у вас нравы, без жалости истребляете под корень не только своих врагов, или тех, кого относите к таковым, и при этом не смотрите на то, что это могут оказаться ваши ближайшие кровные родственники… Как там у вас говорят: только один конь может подойти к кормушке первым… Правильно? Так что, узнав об участии принца Паукейна в заговоре, на вашей родине его никто жалеть не станет. Вас, кстати, тоже.

— Да как ты осмеливаешься…

— Еще раз повторяю: проигравших нигде не любят, и это утверждение в полной мере относится и к вам, и к вашему погибшему сыну. И уж тем более в своей родной семье вы не дождетесь ни от кого из них сочувствия и поддержки. Да и какая там родня!.. Свою родину вы покинули около тридцати лет назад, так что сейчас там вас мало кто помнит. Самое большее, на что вы можете рассчитывать дома, представ перед глазами Владыки, своего отца, так это то, что вам попеняют на недостаточно проявленную ловкость, а затем отвернутся с презрением. Или же просто избавятся от неудачницы. Но, скорей всего, вы будете влачить жалкое существование в одной из задних комнат дворца вашего уважаемого отца, и надеяться на то, что вас оттуда не выкинут на улицу за малейшую провинность. В той отдаленной части дворца много крохотных комнатенок без окон, в которых из милости доживают свой век те женщины из семьи Владыки, у которых нет ни семьи, ни детей. Их существование сводится к бесконечным сварам между собой, и борьбой за право отвоевать себе комнатку побольше. Сомневаюсь, что вас устроит подобная жизнь. Так не лучше ли вам, наконец, успокоиться? Здесь, несмотря ни на что, у вас есть и почет, и уважение, и немалое состояние.

— А власть захватил ты!

— Повторяю вам еще раз: власть ко мне перешла по праву наследования. И мне уже порядком надоели ваши дерзкие выходки!.. Да, и вот еще что: посол вашей страны, которому мы вручили копии допросных листов и некоторых документов, касающихся заговора и вашего участия в нем, внимательно ознакомился с их содержанием и просил передать, что отныне ваша судьба — в моих руках. Он отсылает полученные копии своему Владыке, и я очень сомневаюсь, что, изучив их, ваш почтенный отец, славящийся своим крутым нравом, станет просить о великой милости для вас, уважаемая.

— Посол!.. Этому тупоголовому ослу можно втолковать все, что угодно! Не знаю, чем руководствовался мой отец, присылая сюда это ничтожество!

— Правители любых стран к попыткам переворота и к тем, кто принимает в них активное участие, относятся совершенно одинаково. А что касается вашего погибшего сына…

— Прежде всего, это был твой сводный брат! Если бы ты в свое время согласился разделить с ним трон, то все могло бы сложиться по-иному!

— Да, правильно: в таком случае вы попытались бы избавиться от меня гораздо раньше. Уж куда проще: один Правитель внезапно умирает, другой занимает трон по праву, причем правит уже единолично… Не стоит считать других глупей себя! А знаете, мне очень интересно: что сказал бы ваш достойный отец, подойди к нему с таким предложением — разделить власть, хоть вы, хоть кто-то из его сыновей? Или (выйди вы в свое время замуж за одного из тамошних Владык и живи на том же благословенном Юге, о котором вы постоянно вспоминаете с такой тоской и гордостью), как думаете, что было бы, обратись вы с такой просьбой — разделить власть, к своему Владыке? Молчите? Тогда я вам отвечу: с таким предложением к Владыке можно пойти лишь в том случае, если вам надоела жизнь, а покончить с ней самостоятельно нет сил… Хотя в таком случае способ самоубийства можно выбрать много проще и безболезненней. С вашего старшего брата живьем содрали кожу только за то, что он всего лишь осмелился неудачно, хотя и безобидно, пошутить на эту тему в присутствии вашего почтенного отца…

— Моего сына тоже убили! И сделали это по твоему приказу!

— Побойтесь гнева Небес, когда говорите подобную чушь! Мне тоже жаль, что принц погиб. Очень бы хотелось с ним пообщаться. Причем наедине, и без вашего навязчивого присутствия. Не сомневаюсь, что узнал бы много нового и весьма интересного, о чем бы он даже не обмолвился при вас, и о чем вы никогда не расскажете… Да и тайная стража, уверен, сумела вытряхнула б из него немало такого, что могло бы удивить даже меня! Но принца нет, погиб, причем произошло это по его собственной глупости. Это должны понимать даже вы. Недаром в нарушение всех правил ведения следствия я позволил вам и послу вашей родной страны присутствовать на допросах стражников и заключенных, свидетелей этого ужасного происшествия, и самим задавать им вопросы…

— Меня ты ни в чем не убедил! Это был хорошо разыгранный спектакль по убийству моего сына!

— Даже посол вашей страны придерживается другого мнения. Вы же просто не хотите признавать очевидного. И вот еще что: вы меня тоже не убедили в собственной непричастности к заговору против моей страны и Харнлонгра. Я считаю вас в равной степени виновной в том, что произошло…

— Понимаете ли вы, что мой род прерывается? Увы, никудышная безвольная тряпка, которую я по несчастью выбрала в жены моему бедному сыну, даже не сумела родить ему наследника! Эта неблагодарная девка — его жена, должна была стоять здесь же, рядом со мной, и требовать возмездия и справедливости! Вместо этого она запустила свои жадные лапы в деньги моего сына, и намерена пуститься в веселье и разврат! И мне непонятно ваше потакание капризам этой потаскухи!..

— А почему вас это удивляет? Что касается жены вашего сына, молодой вдовы… По какой причине отсутствуют дети у вашего сына — о том, думаю, прекрасно осведомлены все без исключения обитатели дворца. Вы и сами прекрасно знаете, как жестоко принц обращался со своей бедной женой! Мне до сих пор стыдно, что я ничего не мог поделать в той ужасной ситуации. И внука у вас нет только по вине вашего собственного сына, у которого была очень милая привычка — избивать свою беременную жену каждый раз, как только у него было плохое настроение. Впрочем, никакого другого настроения у него и не бывало…

— Скажите, какая неженка! Я все больше и больше поражаюсь тому, насколько в здешних местах родители не умеют воспитывать детей! Особенно дочерей, которые в замужестве не желают подчиняться воле супруга. В моей родной стране…

— Вы, насколько я знаю, в ответ на жалобы и просьбы о помощи со стороны невестки велели сыну лишь еще строже держаться с молодой женой, что он и исполнял с превеликим удовольствием. Когда юная девушка, еще совсем недавно веселая и жизнерадостная, в здравом уме (вернее, от безысходности и отчаяния потеряв оный) совершает несколько попыток самоубийства, не в силах выносить жизнь со своим мужем — о чем это может говорить? Во всяком случае, о любви, взаимопонимании и семейном счастье здесь и речи нет. Так отчего же ей сейчас проливать по нему слезы?

— Как ты намерен казнить эту мерзавку? — не отвечая Правителю, женщина брезгливо ткнула рукой в мою сторону. — Уж раз тебе так хочется изображать из себя справедливого Правителя, который вершит возмездие согласно законам, то и казнь этой негодяйки должна быть проведена при огромном скоплении народа. Я настаиваю на безотлагательной казни, причем требую предоставить мне право самой выбрать способ смерти для этой дряни. И эта смерть будет такой, чтоб все содрогнулись…

— А с чего вы взяли, что я намерен ее казнить? — усмехнулся Правитель.

— Как… — женщина растерялась. — Уж не хотите ли вы сказать, что собираетесь оставить в живых эту тварь? Ее, убийцу вашего сводного брата?! Да даже твой народ будет возмущен, если ты не дашь свершиться справедливости!

— Народ, как мне кажется, ничуть не расстроен смертью принца Паукейна. Вот его приятели — забулдыги, эти и верно, находятся в великой тоске. Так же, как и торговцы дурью — те тоже подсчитывают ожидающие их убытки… А что касается моего возможного помилования… И что в этом странного? Да, за смерть особы королевской крови положена смерть, но… Она, эта женщина, помогла раскрыть заговор, направленный против двух соседних стран, спасла меня и моих близких от неминуемой смерти, если бы заговор удался. А вспомним происшествие на лестнице, когда она опознала убийцу, который сумел пробраться во дворец с тем страшным и ядовитым существом! Уже только за один этот поступок она заслуживает помилования и награды. Страшно представить, к каким жертвам могло привести появление этого… создания в зале, где в тот момент была собрана большая часть знати нашей страны! Думаете, никто из присутствующих там, узнав о происшедшем, не оценил этого должным образом? Ошибаетесь. Кстати, вы мне так и не ответили, куда это вы с принцем Паукейном удалились из зала, когда… Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения. Главное: то ядовитое существо было вовремя перехвачено на лестнице. К тому же я намерен прислушаться к просьбе жениха моей дочери, принца Домниона, который настаивает на помиловании этой женщины за оказанные ею услуги по спасению его жизни. Впрочем, не только его…

— Ты не сделаешь этого! Не посмеешь!

— Почему? Или вы считаете, что благодарность за спасение наших жизней должна быть иной? Тем более что за участие в заговоре и связь с врагами короны принц Паукейн вполне заслуживал смерти. Попытка свержения законного Правителя и покушение на него и членов его семьи во всех странах расценивается совершенно одинаково. И карается тоже одинаково. Смертной казнью. И мне жаль, что вы в своем ослеплении не поняли этого ранее. Я хочу, чтоб все знали, что я смогу простить даже убийцу своего брата, если выяснится, что убитый мечтал сесть на мое место, или связался с теми, кто участвовал в заговоре против страны и трона.

— Интересно, что скажут на такое решение короли других стран?

— В этом вопросе поддержат единогласно. И вы сами это прекрасно знаете. В любой из стран выявленные и пойманные заговорщики наказываются одинаково — смертью. Разница только в способе этой самой казни. А что касается помилования этой женщины, то и этот мой шаг всюду будет расценено правильно. Как благодарность за спасение жизни Правителя. И мое решение вдвойне, если не втройне, будет разделено на том благословенном юге, откуда вы родом. Как раз именно там сочтут необходимым наградить за помощь, и при том не смогут понять внезапно проявленной милости к преступнику, покушающемуся на корону, или же сочтут это слабостью или безволием Правителя.

— Я настаиваю на казни этой… твари! И вновь требую, чтоб она была публичной, жестокой и…

— Как поступить с этой женщиной, я решу сам, без учета вашего мнения. Отныне из-за преступных действий вашего сына, а заодно и ваших, вы потеряли право вмешиваться в принятие моих решений. Советую вам подумать о своей дальнейшей судьбе.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я должна покинуть дворец?! Какая наглость! Ни за что!

— Наглостью следует назвать ваше поведение и ваши поступки. Сегодня я делаю скидку на ваше нынешнее состояние, обусловленное смертью сына, но далее, повторяю это в последний раз, подобное терпеть не намерен. Никогда. А уж тем более я не собираюсь жить в одном доме с отравительницей.

— Не стоит раздувать из мухи слона. Ты прекрасно знаешь, отчего я пошла на этот шаг! Но отродья Бездны оберегают эту дрянь… — и женщина вновь ненавидяще посмотрела на меня.

— Это никоим образом не оправдывает ваш поступок. По вашей вине страшной смертью погиб человек, и только по счастливой случайности жертв не стало много больше…

— Человек! Так сказать о каком-то ничтожном стражнике! Да какое значение имеет смерть незаметного паршивого человечишки? Нет, ты никогда не станешь подлинным Правителем! Настоящий Правитель никогда не будет думать о червях под ногами…

— Люди — не черви! В моей стране человеческая жизнь ценится куда выше, и к людям относятся с куда большим уважением, чем на вашей родине. Впрочем, достаточно слов, тем более, что вы не хотите меня понимать… Пока что я предлагаю вам самой выбрать место своего дальнейшего проживания. Вы можете или вернуться на свою горячо любимую родину, о которой так тоскуете, или же поселиться в одном из отдаленных от столицы поместий моей страны, и проживать там со всем возможным комфортом и почестями, соответствующими вашему званию. Но, в таком случае, вы обязаны будете раз и навсегда забыть о своих бесконечных интригах. Если они будут продолжаться, то вам предстоит замаливать грехи в монастыре Раскаявшихся.

— Да как ты осмеливаешься предлагать мне подобное! Никогда, ты слышишь, никогда я не покину свой дворец! Он принадлежит мне так же, как и…

— Вообще-то это мой дворец — от того, как были сказаны эти слова, у меня в испуге екнуло сердце. — И моя страна. И в данный момент ваша жизнь также находится в моих руках.

— Неужели ты считаешь, что я поверю в твои угрозы? Я — дочь великого Владыки! И что бы ты ни говорил, какое бы бумажонки ему не посылал, Владыка всегда будет стоять за меня горой! И ты прекрасно знаешь, на что способен мой отец в гневе! Если считаешь, что государственные интересы он поставит выше оскорбления, нанесенного тобой его дочери, то ты совсем не знаешь настоящих южных Владык! Стоит мне только написать своему отцу о твоих подлых намерениях в отношении меня — и вы в тот же момент перестанете быть союзниками! Тебе что, нужна война с Югом?

— Не напомните ли мне, уважаемая, сколько на сегодняшний день лет вашему почтенному отцу? Если не ошибаюсь, его возраст приближается к восьмидесяти годам. Не спорю, по меркам южных стран ваш отец невероятно долго удерживает власть в своих руках, по-прежнему очень умен и крайне деятелен, но, увы, быстротекущие года куда сильнее любого из нас. Всем известно, что в последнее время здоровье Владыки серьезно ухудшилось. На вашей родине сейчас начинается чуть ли открытая свара между желающими сесть на трон после возможной смерти вашего достопочтенного отца. А если учесть, сколько сил и здоровья он тратит на то, чтоб сохранить свою власть, то любому понятно, что ему сейчас ну никак не до вас, вместе с вашими бедами и жалобами, в которых большей частью виноваты вы сами. Интересно: а вы сами помните, сколько дочерей имеется у вашего отца от его пяти законных жен? Причем я имею ввиду лишь тех из его дочерей, что еще живы? Их что-то около полутора десятков, или вроде того… И разве сейчас, во время почти беспрерывно идущих покушений на власть вашего достопочтенного отца, ему есть дело до одной из этих дочерей? Вы не оправдали его надежд, и больше не интересны великому Владыке. Я, как возможный союзник, для него куда важнее.

— Да как ты осмеливаешься…

— Знаете, после смерти моего царственного отца, а вашего мужа, дабы сохранить о нем светлую память и должное почитание, мне меньше всего хотелось портить отношения с матерью моего будущего сводного брата, так же как и с самим братом. Очевидно, мое доброе отношении к вам вы приняли за нерешительность и мягкотелость, и именно оттуда и проистекают многие беды… Не будем сейчас вспоминать о взаимных претензиях друг к другу — их за эти годы накопилось немало. Однако сейчас вы полностью перешли грань дозволенного. Так что даю вам три дня на раздумья о своей будущей судьбе и принятия решения о месте вашего дальнейшего проживания. С этой минуты можете начинать собирать свои вещи. Все! — Правитель поднял руку, предупреждая готовую просто — таки взорваться от злости женщину. — Разговор окончен. Больше ничего как от вас, так и про вас я слышать не желаю. Крики, шум, проклятия и прочие шумовые эффекты вам сейчас не помогут. Я принял решение, и пересматривать его не намерен. Если же вы откажетесь покинуть мой дворец добровольно, то я своим указом отошлю вас в монастырь Раскаявшихся, тем более что именно туда, на мой взгляд, вам следовало отправиться лет двадцать пять назад. Кто знает: может, тогда и принц Паукейн, оказавшись с детства на воспитании других людей и не находясь постоянно под вашим тлетворным влиянием, вырос бы хорошим, уважаемым человеком, достойным своего высокого звания. А теперь я попрошу вас удалиться отсюда, и до принятия вами окончательного решения о своей дальнейшей судьбе не покидать своих апартаментов.

Пошипев нечто на незнакомом мне языке, женщина в бешенстве рванула четки. Оборвалась нить, черные жемчужины посыпались, и, как живые, заскакали по гладкому полу. На секунду задержав на мне взгляд, полный ненависти, мать принца Паукейна, не владея собой, выскочила из комнаты.

— Подберите жемчуг — бросил Правитель, и двое стражников бросились собирать крупные жемчужины, отливающие дивным матовым светом. — Отнесите казначею рассыпанные четки, и передайте ему, что я велел оформить их для немедленной передачи в казну.

— Простите, Ваше Величество, но если…

— Она ничего не скажет, особенно после того, что осмелилась бросить мне перед уходом отсюда. Это чересчур даже для нее… На ее родине за такие слова без жалости убивают! Так что этот жемчуг сейчас уже не принадлежит ей, и ему самое место в казне. Мой покойный отец в свое время за эти четки отдал целый двухпалубный корабль…

Когда за стражниками закрылась дверь, Правитель осмотрел на меня.

— Теперь вы. Подойдите поближе.

Я сделала несколько шагов, и оказалась почти напротив Правителя. Нас разделял только стол. И хотя голос и взгляд Правителя был, как и прежде, суров и холоден, но я готова была спорить, что он сердит на кого угодно, только не на меня.

— Так, что тут скажешь… — глаза Правителя неулыбчиво смотрели на меня. — Я ознакомился с вашим делом. Весьма неприятная история, и, прежде всего для вас. Надеюсь, вы знаете законы нашей страны, и должны представлять возможные последствия лично для вас. Однако прежде чем вынести окончательное решение о вашей судьбе, мне бы хотелось получить еще кое — какие дополнительные сведения. Позовите сюда князя Айберте и его родственницу.

Снова открылась дверь. Я скосила глаза и увидела, что в кабинет вошли двое: муж Эри и тетушка Тай. Если на лице князя было написано только раздражение, то, в противоположность ему, вид у тетушки был не столь бодрый. Да оно и понятно: чует кошка…

— Князь Айберте, — заговорил Правитель — Вы, как мне передали, уже несколько дней безуспешно пытаетесь попасть ко мне на личную беседу. Прошу меня правильно понять, я все эти дни был очень занят. Можете излагать ваше дело.

Муж Эри заговорил недовольным голосом, в котором были заметны сердитые нотки:

— Наш разговор должен быть приватным. Мне хотелось бы побеседовать с вами наедине. Существуют вещи, о которых посторонним знать не стоит.

— Князь, у меня совершенно нет свободного времени — холодно обронил Правитель. — Если вас не устаивает чем — либо данный момент, то я должен вам сказать, что в ближайшие дни я по-прежнему буду очень занят и вряд ли смогу выкроить свободное время для приватных бесед с кем бы то ни было. Так что я вас внимательно слушаю. Моя единственная просьба — излагайте то, что вы собирались мне сказать, как можно короче. У меня на сегодняшний день намечено рассмотреть еще немало дел.

— И, тем не менее, я настаиваю на разговоре без свидетелей.

— Да что вы, князь! К чему такие тайны? Тут, считайте, все свои. И о чем таком, не предназначенном для чужих ушей, вы хотели поговорить со мной наедине? Уж не о том ли, что внезапно выяснилось, будто родственница вашей жены — эрбат? Ну, князь, что за непонятная стеснительность: разве это хоть для кого-то из присутствующих является секретом? Есть вещи, о которых известно даже последнему бродяге. Сегодня о том, что одна из ваших родственниц по линии жены оказалась эрбатом, судачат в каждой харчевне! Сейчас, пожалуй, во всей столице не найти того, кто не знает о том, что в семье вашей прелестной жены ни во что не ставят законы нашей страны!

— Ваше Величество! — князь побагровел, и сдерживался с заметным трудом — Я не заслужил ни подобного обращения, ни подобных слов, там более, с вашей стороны. Поверьте, и для меня новость о существовании этой женщины явилась…

— Чем-то похожим на гром среди ясного неба! Понимаю. Соболезную. Это действительно весьма неприятно. Только не могу понять, как такое могло случиться — при вступлении в брак не поинтересоваться тем, что собой представляют родственники вашей будущей жены! Насколько я понял, вы даже не знали о существовании многих из них. Впрочем, простите, я не подумал о том, что любовь — страшная сила, захлестывающая волной… Жаль, не помню, как там дальше поется о неземной страсти у наших придворных поэтов. Так невольно и пожалеешь, что не очень увлекаешься поэзией… Вы даже придумали сказку о существовании невероятно древних аристократических корней в семействе вашей жены…

— Ваше Величество!..

— Разве я неправ? Впрочем, это не мои проблемы, каждый живет так, как ему нравится, или как он может… Моя же задача в том, чтоб решить, как следует поступить с вашей новоявленной родственницей, и как наказать виновных в совершенном преступлении. В нашей стране, как вы все прекрасно знаете, превращение человека в батта приравнивается к самым тяжким нарушениям закона и карается весьма жестко. А уж если батт переродился в эрбата…

— Хочу уверить Ваше Величество в том, что ни я, ни моя жена ничего не знали о том, что произошло в семействе этой… — князь кивнул в мою сторону, подыскивая нужное слово — это дальней родственницы…

— Как, разве двоюродная сестра жены — дальняя родня? — удивленно приподнял бровь Правитель. — Надо же, а моя жена считает свою кузину одной из самых ближайших родственниц! Надо бы ей сказать, как сильно она ошибалась все эти годы! Ох, женщины, женщины, вечно они все путают…

— Ваше Величество — заскрипел зубами князь, с заметным трудом сдерживаясь, чтоб не вспылить, — что бы вы ни говорили, но эта женщина, которая сейчас стоит перед вами, не приходится родной сестрой моей жене! И сейчас речь идет о том, чтоб смыть с честного имени моей прекрасной жены все нелепые домыслы о том, что будто бы она, или ее мать могут иметь хоть какое-то отношение к тому, что произошло с этой… бесцеремонной особой. Увы, по несчастью эта… женщина все же находится в весьма дальних родственных отношениях с семьей моей жены.

— Все же в дальних… Хотя, глядя на эту женщину, такого не скажешь.

— Мне нет никакого дела до того, похожа эта… гнусная особа на мою жену, или нет. Я ее не знаю, и впредь знать не желаю.

— Ну, князь, не стоит говорить так сурово о своей родственнице. Не заметить удивительное внешнее сходство между вашей женой и этой женщиной может только слепой… Ну да речь не о том. Так, говорите, необходимость очистить имя княгини Айберте от клеветы стоит для вас на первом месте? Похвально. А вот меня куда больше интересует, кто именно из родственников вашей очаровательной жены прибег к помощи колдунов Нерга для проведения в моей стране запретного обряда. Вот за это я намерен потребовать строго ответа с виновных.

— К сожалению, Ваше Величество, обе виновные в этом уже умерли.

— Вот как? И кто же это был?

— Мать и бабушка этой женщины.

Как? При чем тут матушка? Что за ерунда?! И как него язык не отсохнет говорить такое?!

— Откуда вам это известно? — Правитель, кажется, нисколько не удивился услышанному.

— Должен признаться, что и сам узнал об этой весьма неприятной истории всего лишь несколько дней назад. Надеюсь, вы понимаете, Ваше Величество, каким ударом явилось для меня это известие. Ни я, и моя жена — мы ничего не знали о том, что когда-то, очень давно, произошло в семье этой женщины! А для моей бедной жены новость об этой непонятной истории явилась сильнейшим потрясением! Не говоря уже о том, как ее мучает и травмирует нездоровая шумиха, поднявшаяся после того…

— Сейчас речь идет не о душевном состоянии вашей очаровательной супруги. Меня интересует нечто иное: откуда вам стало известно о том, что, по вашему выражению, когда-то, очень давно, произошло в семье этой женщины?

— От меня, Ваше Величество…

Ага, вот и тетка в разговор вступила! А она хорошо держится — отметила она про себя. На лицо, конечно, бледновата, но непохоже, что собирается прилюдно каяться. Правитель же обронил:

— Объяснитесь.

Трагически вздохнув, тетка начала свой рассказ. По ее словам выходило, что о произошедшем со мной она узнала в день смерти своей матери, моей бабушки. Дескать именно тогда, перед своей кончиной, ее мать покаялась в совершенном ею грехе по отношению к родной внучке. Когда, мол, в их семью пришла беда и бабке стало известно, что одна из ее любимых дочерей навек будет прикована к постели, то от горя и отчаяния что мать, что дочь не знали, как поступать и что делать… Ни о чем ином и думать не могли, лишь о том беспокоились, как будут жить дальше. И вот однажды темной зимней ночью к ним в дом постучался незнакомый человек, поросился переночевать. Бабка и впустила его по незнанию да по доброте душевной. Узнав о постигшем семью горе, тот посочувствовал и внезапно предложил свою помощь. Сказал, что жалеет их, и оттого может помочь. Сделает так, что старшая внучка будет верно и преданно заботиться о больной матери, вплоть до ее смерти. И еще этот пришлый человек говорил, что ничего, кроме добра, это не принесет, да и семье жить легче станет. Дескать, в той стране, откуда он родом, подобный обряд веками делается почти в каждой семье, и считается вполне обычным и добрым делом…

Поколебались женщины, да по глупости и наивности согласились. В тех далеких местах, где проживала ее мать, привыкли людям доверять, тем более что там раньше и не слыхивали о таком обряде. Потом уж, через какое-то время, они узнали, на какую страшную участь тот чужой человек обрек их ребенка, да уж поздно было. Плакали обе, волосы на своих головах рвали, да только поделать уже ничего не могли. На одно только у них надежда оставалась, и об одном Пресветлые Небеса молили: раз так сложилось, то пусть девочка навсегда батом останется, и (не допусти того Всеблагой!), пусть она никогда не превратиться в эрбата.

Так вот, когда узнала тетка о том, что произошло, то в ужас пришла, и призадумалась, как же ей поступить. Да и матушка моя слезно умоляла ее молчать, не губить всех… Узнай стража про запрещенный обряд, ток в тот же час увезли бы невесть куда и мать, и дочь, да и младшей девочке в поселке плохо бы пришлось. Вот оттого-то тетка долго не знала, что ей делать и как поступить, но, в конце концов, все же решила никому и ничего не рассказывать. Не стоило, конечно, этого делать, сейчас — то она это понимает… Только вот родная кровь — не вода, да и до слез жалко ей было всех: что сестру больную, что девочек неразумных! Вот и решила она положиться на волю Пресветлых Небес, надеясь, что не обойдут они своей добротой и милостью семью сестры, не допустят, чтоб еще страшнее стала судьба бедной девочки… Только от жалости к ней и молчала. Наверное, не стоило ей того делать и так поступать, но не приведи Всеблагой хоть кому — то предстать перед таким выбором… Так и взяла тетка грех молчания на свою душу. Даже ее прекрасная дочь — и та не знала ничего об этой истории… Не та это вещь, которой гордиться можно…

— У вас все? — спросил Правитель тетку, когда та закончила свой душещипательный рассказ, полный долгих повествований о своих душеных метаниях.

— Да… — и тетка с видом раскаявшейся грешницы понурила голову.

— Что скажете вы? — Правитель посмотрел на князя Айберте.

— Я могу лишь повторить то, что уже говорил ранее: узнав об этой истории, я был потрясен до глубины души. Поверьте: то, что я узнал, явилось для меня полной неожиданностью…

— Для меня тоже. Я ожидал куда более честного ответа на свой вопрос от вашей родственницы.

— Ваше Величество!.. — невероятно, но в голосе князя Айберте явно присутствовали угрожающие нотки.

— Видите ли, — продолжал Правитель, не обращая внимания на слова князя, — видите ли, дело в том, что у меня имеются несколько иные сведения о том, что произошло много лет назад. Госпожа Тайанна, вы не желаете дополнить свой донельзя трогательный рассказ какими — либо подробностями?

— Нет — не колеблясь ни секунды, ответила тетка. — Я честно поведала то, о чем перед смертью рассказала моя мать. Больше к сказанному мне добавить нечего. Если же моя бедная племянница, которую, к сожалению, уже нельзя назвать нормальным человеком, утверждает нечто иное, то вам следует сделать скидку на состояние ее больного разума и…

— Достаточно — оборвал ее Правитель. — Господин Вояр, теперь попрошу вас ознакомить нас с результатами своего расследования по этому делу. Я имею в виду лишь ту его часть, которая касается непосредственно госпожи Лианы. Прошу излагать покороче, самую суть.

Ой, а тетка-то почти незаметно вздрогнула! И князь Айберте непроизвольно и с заметным недовольством покосился в ее сторону… Впрочем, его можно понять: находиться здесь в роли ответчика никому не по душе. Знахарка Элсет, помнится, говорила, что Правитель с некоторых пор втайне не выносит князя. А что, похоже на то. Легкая издевка в голосе Правителя и его преувеличенная вежливость вкупе с показным сочувствием весьма неприятны любому человеку, и вдвойне тяжело переносятся князем, особенно если учесть тяжелый характер мужа Эри и то, что Правитель ранее считался его другом. А еще, на мой взгляд стороннего человека, и тетка, и князь — они оба побаиваются Вояра, этого невзрачного тихого человека. И взгляды, которые они бросили в сторону главы тайной стражи, никак не назовешь дружескими.

Вояр же, сохраняя на лице все тот же отстраненный вид, подошел ближе к Правителю и взял с его стола несколько листов бумаги.

— Строго выполняя порученный мне и моей службе…

— Короче.

— Слушаюсь. Еще присутствуя при первом допросе женщины по имени Лиана (или Лия, как она предпочитает себя называть), я обратил внимание на некоторые несообразности в ее показаниях, не поддающиеся логическому объяснению. В этом нет ничего необычного, большинство из задержанных на допросах пытаются скрыть те или иные факты, или же дать им неверное толкование. В таких случаях нашей задачей в последующем является нахождение истины… Так вот, при дальнейшем расследовании этого дела часть из несообразностей в показаниях госпожи Лианы получила разъяснение, но, к сожалению, только часть. До определенного момента в своих показаниях госпожа Лиана довольно откровенно отвечала на поставленные перед ней вопросы. Однако кое — что весьма существенное в тех же показаниях она скрывала, или же просто не желала отвечать на поставленные перед ней вопросы, и разговорить ее не было никакой возможности.

Если учесть, что ее… спутники по путешествию в Стольград (я имею в виду присутствующих здесь же многоуважаемых Домниона Карстерия Диртере и графа Эрмидоре) также отказывались правдиво отвечать на некоторые из вопросов, касающихся личности вышеупомянутой дамы, то было вполне логично предположить, что они знают, но скрывают нечто, представляющее немалую опасность непосредственно для этой женщины. Причем она, эта опасность, должна быть нешуточной, раз ее… спутники предпочитают не распространяться ни с кем по этому поводу. У меня возникло четыре возможных предположения, касающиеся как их поведения, так и умолчания. При проверке наиболее вероятного из этих предположений выяснилось, что моя основная версия верна: эта женщина является эрбатом, то есть человеком с измененной психикой, возникшей в результате проведенного над ней запрещенного обряда. Хочу еще раз отметить, что подобное действо могло произойти только с разрешения и прямого попустительства членов ее семьи. В нынешнее время в своем состоянии эта женщина — эрбат представляет собой немалую опасность для окружающих. Трагический случай с принцем Паукейном — тому лишнее подтверждение…

— Не отвлекайтесь.

— Слушаюсь. На основании сведений, полученных из поселка, где ранее проживала упомянутая женщина, я прикинул, когда именно по времени мог быть проведен тот обряд, и приказал поднять архивы тайной стражи за тот период. Освежил их в памяти, так сказать… Поискать, конечно, пришлось — Вояр постучал согнутым пальцем по одной из бумаг, — и вот, кое-что удалось найти… Первое, что я хотел бы вам показать — это письмо неустановленного жителя нашей страны. Увы, того, кто его отправил, мы так и не нашли. Вот это письмо — Вояр показал лист серой бумаги, покрытый крупным неаккуратным почерком, каким обычно пишут не очень грамотные люди. — Так вот, написавший это письмо утверждал, что оказался невольным свидетелем разговора, который касался случая проведения в нашей стране запретного обряда. В письме приведены столь точные и подробные детали, что отмахнутся или не обратить внимания на это послание было невозможно…

Марида! Ее рук дело! Она, помнится, сказала мне, что написала письмо насчет того колдуна, что провел надо мной запретный обряд, и направила это письмо в столицу через своих людей. Упоминала и о том, что не знает дальнейшей судьбы своего послания…

— …По указанным в письме приметам были предприняты поиски человека, предположительно совершившего запретный обряд. В результате он был найден и опознан. Им оказался Канн — Хисс Д'Рейурр, лекарь и торговец травами, уроженец Нерга, до того уже дважды посещавший нашу страну с торговыми целями. Но при попытке ареста Д'Рейурр оказал ожесточенное сопротивление, в ходе которого погибли четверо стражников, маг и сотрудник тайной стражи, непосредственно проводивший поиск и расследование, начатое по этому письму. Подозреваемый оказался колдуном и, так сказать, хотел наглядно продемонстрировать свои познания в темном колдовстве в отношении тех, кто был послан для его ареста. По счастью, среди тех имелся опытный маг, увы, также погибший при том аресте, но, тем не менее, сумевший противостоять колдуну… К великому сожалению, живым Д'Рейурра взять не удалось.

Однако удачей следует считать уже то, что (по инициативе того сотрудника, что производил расследование и который погиб при задержании Д'Рейурра) задержание подозреваемого проходило не в помещении, и даже не в городе, а вне стен Стольграда. Точнее, попытка задержания происходила на одной из объездных дорог, в безлюдной местности, и в то время, когда колдун возвращался в столицу после одной из своих многочисленных поездок в провинцию. Эта похвальная предусмотрительность позволила уменьшить количество возможных жертв с нашей стороны. При обыске тела погибшего колдуна, а также его комнаты на постоялом дворе, были обнаружены неопровержимые доказательства, прямо указывающие на то, что Канн — Хисс Д'Рейурр являлся эмиссаром Нерга, и находился в нашей стране со специальным заданием, о котором мне бы сейчас не стоит распространяться.

Теперь то, что касается непосредственно нашего дела. Я бы хотел зачитать здесь отрывок из письма, которое было найдено при погибшем Д'Рейурре, и которое он не успел отправить по назначению…

Вояр взял со стола еще несколько листов бумаги, убористо покрытых неведомыми мне крючковатыми письменами и, помедлив несколько секунд, отыскивая в письме нужное место, стал читать все тем же невыразительным голосом:

"… И вот что еще я хотел бы сказать тебе, друг мой. Помнишь тот наш горячий спор за чашей доброго старого мистралийского вина? Мы говорили о развитии некоторых из теорий нашего достопочтенного учителя К'Paт — Дела, да навечно останется его образ в памяти избранных. Да — да, я имею в виду именно тот разговор, который произошел у нас с тобой в праздничный Грозовой вечер, за пару дней до моего отъезда сюда, в эту страну невежественных дикарей. Тогда мы с тобой несколько разошлись в оценке возможностей практического применения одного из методов теории нашего достопочтенного учителя, и твои аргументы были весьма основательны, хотя и несколько язвительны. Возможно, в этом виноват последний кувшин вина, тот самый, десятилетней выдержки. Он явно был лишним, и оттого наш спор принял излишне острые формы, а твоя извечная язвительность несколько вышла за свои привычные пределы.

Формально ты был прав, однако безоговорочно принять те истины я по-прежнему не могу, да и не хочу, хотя возразить на многие из твоих доводов в тот момент мне было нечего. Все же согласись, что эта теория — одна из тех научных истин, которые просто не разработаны в должной степени, но в дальнейшем могут иметь под собой очень неплохую перспективу применения (хотя с подобным утверждением ты категорически не согласен). Подобные теории так и не внедряются в практику, как бы это положено, только из-за внезапной смерти их основателя и разработчика. А ведь разработай ее, эту теорию, в должной степени, и кто знает? может, это могло бы стать одним из перспективных направлений в развитии науки, хотя многие из наших твердолобых членов конклава никак не желают этого понимать.

В общем, тот разговор, как ты любишь выражаться в таких случаях, меня зацепил. А еще больше мне хотелось доказать всем, (и прежде всего тебе, мой вечно сомневающийся друг), что наследием так рано ушедшего учителя не стоит пренебрегать, и что кое — какие его разработки во многом несут в себе немалые возможности. И я стал размышлять, благо для этого у меня были все возможности: долгая унылая дорога, большое количество свободного времени, тупые скоты — слуги, не способные без приказа поднять глаза от земли и не умеющие ни думать, ни говорить. Так что, дабы не скатиться до их состояния, я принялся тренировать свой ум. Кое-что для разрешения одного из положений той теории у меня стало прорисовываться еще до перевала, но окончательное решение было просчитано уже здесь, в этом дремучем холодном краю. И мне оставалось только бессильно сжимать кулаки, понимая, что проверить правильность своих расчетов на практике здесь, в этой ограниченной неумной стране сложно, почти невозможно. А чего иного можно ожидать от дикарей, не понимающих красоты и тонкости науки!? Даже выкладки теории я не могу доверить бумаге, все приходится держать в голове — мало ли что!.. Умом понимаю: вначале надо вернуться назад, в нашу старую добрую лабораторию, к нашим верным книгам и бумагам, все еще раз проверить и просчитать, отобрать нужное количество подопытного материала, но…

Но, но, но!.. Ты же меня знаешь — я не мог успокоиться. Так хотелось проверить выкладки на практике! А ждать возвращения в Нерг мне казалось нестерпимо долгим сроком! К тому же, стоило мне представить мытарства по выбиванию нужного количества материала для опытов, как становилось тягостно на душе! Тебе тоже хорошо знакомо нытье нашего куратора в связи с постоянным сокращением выделяемых нам подопытных экземпляров — дескать, имеющихся рабов уже не хватает на строительстве, в шахтах и на полях, их приток со стороны постоянно сокращается, и оттого необходимо более эффективно использовать имеющиеся ресурсы, и так далее…

В общем, ты будешь ругаться, но мне удалось провести три эксперимента. Да знаю я, что при моей миссии ни в коем случае нельзя этим заниматься! Слишком велика возможность засветиться перед тайной стражей, но существует нечто, что выше логики и моих сил! Страсть исследователя будоражит не слабей хорошей дозы серого лотоса! Так что я не удержался, но ты — то меня всегда поймешь! Хотя, как и все, будешь долго ворчать и по своей вечной привычке язвить насчет того, что не стоит лишний раз понапрасну рисковать, тем более, что я послан в эту страну с иным заданием, но в глубине души, друг мой, знаю, согласишься с принятым мной решением.

Два подопытных сопляка после проведенного эксперимента, увы, отбраковались, да я на них особо и не рассчитывал — дохлые паршивцы, и без того уже до предела заморенные запахом выделываемых кож в домашней мастерской, и от которых их жлоб — папаша был только рад избавится. А вот третий экземпляр выжил, хотя я и проводил обряд по самым жестким критериям. Весьма сносный экземпляр, надо отметить. Плохо, правда, что по третьей степени, да тут уж ничего не поделаешь. Главное, положено начало…

Дело, правда, оказалось более трудоемким, чем простое проведение обряда эценбат, но и результат оправдывает себя. Кодовая фраза — и эрбат никогда не выйдет из повиновения (а уж кодовую фразу, друг мой, тебе ни за что не угадать! Просто ее, эту фразу, в пику тебе, я взял такую, чтоб ее никто не мог высчитать! Ты же знаешь — иногда и я люблю пошутить!). Хотя, признаюсь, кое-какие моменты в окончательном итоге меня все же смутили… Результат получился не совсем тот, на который я рассчитывал. Дело в том, что я применил несколько иной подход, отличный от того, по которому работал наш учитель. Правда, может, это простая случайность, или же, не исключаю, нечто пошло несколько не так, как я того ожидал… Кое-что не то, или не так… Возможно, просчитывая в уме, я в чем-то допустил ошибку, или же все дело в неких дополнительных функциях, заложенных в формулу уже по моей инициативе для получения более интересных результатов… Но после дополнительных исследований мы с тобой разберемся, что из этих функций можно оставить, в какие следует отсечь… В общем, в этом надо разбираться и еще раз разбираться! Когда буду возвращаться домой, то для продолжения исследований экземпляр, естественно, заберу с собой, и, думаю, с его родственниками особых проблем не возникнет — отдадут, никуда не денутся, а до их недовольства или возможных претензий мне нет никакого дела.

Хочешь посмеяться? У нас с одной из родственниц нашего подопытного кролика (у той, что на меня и вышла с предложением провести обряд эценбата над отпрыском ее сестры), была устная договоренность: по прошествии определенного времени я могу забрать экземпляр себе, но не ранее оговоренных сроков, о которых она изволит мне сообщить дополнительно. Там все было связано с тем, что в семье экземпляра кто-то все никак помереть не мог, и я должен был верно и безропотно ожидать, когда же наступит это давно ожидаемое событие. Может, через год, а может, через десять или пятнадцать лет… Лишь только тогда я смогу забрать себе этого несчастного бедного зверька. А до того момента я не должен никому говорить о нашем соглашении, дабы у нее, у бедняжки, не возникло неприятностей: дескать, страшно представить, что случиться, если кто узнает, что это именно она была инициатором проведения обряда над юной соплёй!

Как тебе это нравится? Ограниченные дикари, воображающие себя умниками! Надо будет рассказать об этом кому-либо из наших в Темной лаборатории как веселый анекдот. Ага, эта идиотка, очевидно, вообразила, что я намерен годами ожидать, когда она осчастливит меня своим разрешением забрать то, что и так отныне принадлежит мне согласно нашего с ней договора! Но почему бы мне ни пообещать такую чушь, если этой бабе так хотелось услышать нечто подобное?! Да, пожалуйста, почему бы и нет?! В тот момент для меня было главным получить объект для опыта. Другое дело, что ни у кого из нормальных людей даже не возникнет в голове такой дурной мысли — исполнить столь нелепое обещание! Здесь, я частенько вспоминаю и пользуюсь одним из твоих самых любимых выражений: верх глупости умного человека — сдержать слово, данное аборигенам.

Так что, друг мой, должен с радостью сказать тебе: по моем возвращении домой нам с тобой предстоит работа по развитию теории достопочтенного учителя, хотя, уверен, сейчас ты со свойственным тебе немалым скептицизмом относишься к тому, что здесь написано. Ну, а я считаю, что наш спор, начавшийся в Грозовой вечер, еще далеко не окончен, и до полной и окончательной истины мы с тобой еще не добрались…

Что же касается нашего подопытного зверька… Считай, это мой подарок тебе за подталкивание мысли в нужном направлении. Надеюсь, он продержится у тебя на несколько более продолжительный срок, чем те обычные звереныши, с которыми ты так любишь развлекаться в свободное время. Что ни говори, а исследования у тебя, как у настоящего ученого, всегда стоят на первом месте, так что экземпляр, надеюсь, вначале ты изучишь в нашей Темной лаборатории, а уж потом пустишь по привычному тебе пути. Не понимаю, правда, чем они, эти недоразвитые сопляки обоего пола, тебя настолько привлекают? То — ли дело молодые, здоровые, крепкие невольницы!.. Впрочем, это дело вкуса. Зная твою простительную слабость к весьма юным, но, увы, слишком быстро дохнущим в твоем доме щенятам, должен заметить, что тот экземпляр, что я намерен привезти, тебе также должен понравиться…".

— К сожалению, — продолжал Вояр, откладывая в сторону исписанный лист, — письмо было не окончено и не подписано, так что имени адресата мы не знаем. Однако, судя по содержанию этого послания, было понятно, что у нас в стране было проведено несколько запретных обрядов. Предпринятое расследование выявило ту семью, в которой родители позволили подвергнуть своих детей обряду эценбат, после которого оба мальчика умерли. С ними поступили в соответствии с законами нашей страны, а подобное нарушение закона карается смертью виновных, и передачей всего имеющегося у них имущества в казну. Что же касается… экземпляра, упомянутого в письме, то его поиски ни к чему не привели. Эта история произошла примерно восемнадцать лет назад, а в то время я еще не был главой тайной стражи, и в подробности расследования этого дела был не посвящен. Как я понял из отчета нашего сотрудника, в то время занимающегося поисками, — Вояр взял со стола еще лист бумаги, — он несколько поверхностно исследовал письмо, и принял за основу две, как ему казалось, непреложные истины: во — первых, что речь идет о ребенке мужского пола, и во — вторых, раз обряд сделан по третьей степени, то отца и матери у ребенка не имеется. Увы, я считаю, что оба допуска были неверны в своей основе, что и явилось основной причиной неудачи в…

— Достаточно — оборвал его Правитель. — Итак, госпожа Тайанна, что вы теперь скажете?

У тетки во время чтения письма на лице не дрогнул ни один мускул. Вот это выдержка! Даже ее голос оставался спокойным.

— Мы услышали очень неприятную историю. Но почему вы задаете мне подобный вопрос? Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, или к моей несчастной племяннице?

— Мне кажется, имеет самое непосредственное отношение. Спрошу прямо: вы были той женщиной, которая отдала свою племянницу одному из колдунов Нерга для проведения обряда эценбат?

— Само это предположение я считаю оскорбительным — встрял в разговор князь Айберте.

— Я спрашиваю не вас — одернул его Правитель. — Или ваша уважаемая теща не знает, что мне ответить? А может, она просто боится сказать мне правду?

— Вы, государь, не имеете права ни говорить со мной подобным тоном, ни строить в отношении моих родных столь гнусные предположения! На основании чего вы устроили здесь этот допрос?! Из-за нескольких невнятных слов, выдернутых из старого письма, которые могут быть отнесены на кого угодно! — побагровел князь. Э, да у него в и без того неприятном голосе начинают проскальзывать взбешенные нотки! Того и гляди, кулаки вперед выставит! Помнится, еще Вен говорил о том, что у князя довольно тяжелый характер. Заметно… Да-а, не позавидуешь Эри — иметь столь раздражительного мужа!.. А князь все больше и больше повышал голос. — Это слишком! Я пошел вам навстречу, не возражал против прихода сюда, но всему есть предел! Обвинять члена моей семьи… Кое — кто в тайной страже окончательно распоясался от вашего излишнего попустительства и вседозволенности!..

— Пока я никого не обвиняю. Только хочу получить ответ на интересующий меня вопрос. Так что ваше похвальное стремление горой стоять за близких людей в данный момент мне весьма мешает принять правильное решение. Именно поэтому, князь, я попрошу вас помолчать. Итак, госпожа Тайанна я жду от вас ответа на свой вопрос.

— Ответ ясен и без моих слов! — тетка с искренним недоумением развела руками. Я могу повторить лишь то, о чем только что пытался сказать мой зять: я не имею ни малейшего отношения к тому, что написано в этом письме. И потом: мне также непонятно, с чего это господин Вояр решил, что отрывок из непонятного послания относится ко мне, или к дочери моей несчастной сестры?

— Вы отрицаете?

— Разумеется! Недопустима уже одна только мысль о том, что я могу пойти на подобное преступление!

— Ваши слова можно очень легко проверить. Надеюсь, против этого вы не будете возражать?

— Вы мне не доверяете? — в голосе тетки была искренняя боль ложно обвиненного человека.

— Вам не доверяю я — вмешался в разговор Вояр. — Извините, но я привык отметать все возможности допущения ошибки только после доскональной проверки.

— Надеюсь, моего слова вам будет достаточно? — процедил князь, не глядя на Вояра.

— Увы, нет.

— Мне это не нравится! — с угрозой произнес князь Айберте. — Я не привык, чтоб сомневались в моих словах! Тем более какой-то… В этот раз глава тайной стражи взял на себя слишком много! Вновь вынужден заметить, Ваше Величество, что при вашем прямом попустительстве этот… человек наглеет сверх всякой меры. Вы, Вояр, делаете оскорбительный для меня вывод, опираясь на невнятное, рассыпающееся от старости письмо!..

— Князь, — снова заговорил Правитель. — Надеюсь, ваша родственница сама в состоянии дать мне ответ на простой вопрос: она не будет возражать, если мы здесь же проверим ее слова о непричастности к тому, что написано в этом старом письме? Если же подозрения не подтвердятся, то все разрешится само собой. Госпожа Тайанна, я жду ваш ответ.

— Если это поможет доказать мою невиновность…

Вояр бросил взгляд на одного из присутствующих. Невысокий пожилой человек, хотя и одетый, как житель нашей страны, но, однако, в чьей внешности несложно было узнать уроженца Кхитая, уже давненько сверлил меня взглядом. Сейчас он сделал несколько шагов к Правителю.

— Это Файнн — Тьенн, один из моих придворных магов — продолжал Правитель. — Он из тех, кто имеет немалые познания в отношении обряда эценбат. Итак, господин Файнн — Тьенн, вы слышали, о чем идет речь?

— Да. Насколько я понял, требуется моя помощь в определении, участвовала или нет одна из присутствующих женщин в обряде эценбата, проведенного много лет назад над другой женщиной, присутствующей здесь же. В этом нет ничего сложного. Имеется несколько очень простых способов определения…

— Давайте тот, что самый быстрый по времени.

— Он довольно неприятен для слуха.

— Это не имеет значения.

— Тогда дамам придется немного потерпеть. Это, кстати, один из самых надежных способов. Кровь, знаете ли, обмануть невозможно…

Из кармана маг вытащил крохотную стеклянную чашку и длинную иглу. Заранее, видно, припас. Тут и думать нечего — Вояр его уже заранее предупредил, что придется поработать…

Длиной иглой Файнн — Тьенн ловко уколол мой палец, и несколько капель крови из маленькой ранки упали в чашку. Затем маг подошел к тетке. Она, было, заколебалась, но затем, под недобрым взглядом князя, протянула свою руку, чуть поморщившись, когда и ей укололи палец.

Чашку с нашей кровью на донышке маг поставил на стол, бросил туда какой-то белый порошок, забормотал нечто непонятное… Все затаили дыхание. Несколько мгновений ничего не происходило, и вдруг в чашке вспыхнуло почти бесцветное пламя. Несколько секунд — и оно пропало… Одновременно с этим раздался короткий звук, резкий и очень неприятный, будто некто, находящийся рядом, провел куском железа по стеклу. Я, как впрочем, и все, находящиеся в кабинете Правителя, непроизвольно передернула плечами. А Файнн — Тьенн взял чашку, с любопытством заглянул в нее, провел пальцем по внутренней стенке чашки и со вздохом удовлетворения отставил ее в сторону…

— Все ясно, — обратился маг к Правителю. — В этом случае не может быть ни малейших сомнений. Крайне неприятный звук, который мы все только что слышали, бывает лишь в том случае, когда кровь эрбата смешивается с кровью того человека, кто непосредственно давал свою кровь для проведения обряда. Кроме того, вы все видели, каким пламенем горела кровь. Пламя было почти незаметно. Это указывает на то, что обряд был проведен по третьей степени. Если бы присутствовала первая степень, то цвет пламени был бы яркий, с красными вкраплениями. Второй степени соответствует бледный желтый цвет, а третья степень…

— Понятно — перебил его Правитель. — Госпожа Тайанна, вы мне солгали. У вас была возможность сказать мне правду, но вы ею не воспользовались. И напрасно. Больше я лично от вас ничего слышать не желаю. Отныне вы будете изливать душу уже господину Вояру, или его подчиненным, а он уже передаст мне то, что вы поведаете ему.

Тетка, стоявшая с помертвевшим лицом, пыталась что-то сказать, но слова застревали у нее в горле. С трудом она выдохнула:

— Это… это недоразумение. Или ваш маг ошибся…

— Что? — оскорблено взвыл Файнн — Тьенн — Спросите любого из моих коллег — и они подтвердят мои слова! И посмотрите на осадок в чашке! Его же там совсем нет, что лишь подтверждает мои слова — третья степень, иначе бы хоть что-то, да осталось на стенках чаши! Да я сейчас же могу здесь, при вас, провести еще одну проверку, уже иным способом! Если вам для подтверждения моих слов мало одного опыта, то я в состоянии провести с десяток иных тестов, но, ручаюсь, что каждый раз результат будет один и тот же! Я давно занимаюсь этой проблемой, и…

— Достаточно! — это снова Правитель. — Госпожа Тайанна, не стоит ломать перед нами комедию. Я за сегодняшний день наслушался более чем достаточно самых разных выступлений, так что избавьте меня от еще одного! Господин Вояр, приказываю вам задержать эту женщину. К завтрашнему утру жду от вас подробный доклад допроса госпожи Тайанны. На его основании я буду решать ее дальнейшую судьбу.

— Слушаюсь — почтительно склонил голову Вояр.

— Князь! Надеюсь на вас… — единственное, что успела сказала тетка, когда ее выводили за дверь два стражника.

— Ваше Величество! — в голосе князя Айберте смешались растерянность и немалый гнев. — Это… это заговор против меня.

— Перестаньте — отмахнулся от него, как от надоедливой мухи, Правитель — Причем тут заговор против вас? Просто-напросто ваша теща много лет тому назад совершила преступление, надеясь, что никто о нем не узнает! И вы сами должны это прекрасно понимать. А если нет… В таком случае мне искренне жаль, что чахнет еще недавно столь отточенный ум!

— Ваше Величество! Даже вам я не позволю…

— Хватит, князь! Мы с вами не на базаре! Похоже, вы нахватались дурных манер от своей жены! И я прошу вас не забываться, когда говорите со мной. Хотя в чем-то я понимаю ваше поведение: вы сами мне только что сказали, какое сильное потрясение испытали при известии о том, что одна из родственниц вашей жены — эрбат. А такие душевные травмы следует лечить, хотя это и занимает долгое время. Суета столицы и ее не слишком здоровый воздух не способствует быстрому излечению расшатанных нервов. Думаю, вам следует отдохнуть годик — другой. Для этого прекрасно подойдет ваше чудное имение около Радужных гор. Изумительное место! Насколько мне помнится, там у вас имеется весьма неплохой винный погреб с замечательными сортами вин. Тонкие вина прекрасно помогут успокоить ваши несколько расшатанные нервы, об этом вам скажет любой врач. Разумеется, вы будете там находиться не в одиночестве, а вместе с вашим милым семейством. Да и вряд ли кто бы решился оставлять в столице столь ослепительную супругу.

— Как, я должен покинуть столицу?! За что?!

— Князь, вам необходим отдых. И прошу вас больше не поднимать этот вопрос. Я принял решение и пересматривать его не намерен.

— Моя служба при дворе…

— Для нас ваше драгоценное здоровье важней всего. Неужели вы считаете, что я настолько бесчувственен, что готов пожертвовать вами ради службы? При дворе вас пока что заменят, а на будущее… Там будет видно.

— Но моя жена… Она так привязана к матери! Ей будет крайне сложно обходиться без нее!..

— Князь, вы отменный семьянин, и, думаю, сумеете доходчиво объяснить свое жене, что произошло.

— Но я вовсе не хочу оставлять столицу! И мне непонятен и неприятен этот разговор!.. Я не заслужил ни такого отношения к себе, ни подобных оскорбительных намеков на мое, будто бы слабое, здоровье…

— Князь, я принял решение — и вы должны принять его. Без разговоров.

— Хорошо. Тогда я прошу вас о личном одолжении: отпустите мою тещу, и я увезу ее в одно из своих отдаленных имений, где она и будет жить, никогда не возвращаясь в столицу. Прошу вас правильно понять: арест госпожи Тайанны — это удар лично по мне, по моей репутации! Неужели какая-то деревенская девка…

— Ну, дорогой князь, стоит ли так пренебрежительно отзываться о своей новой родственнице? Пусть даже она вам родня только по линии жены… Князь, вы, очевидно, не хотите понимать того, что ваша теща когда-то совершила тяжкое нарушение закона. Или же считаете, что правила и законы нашей страны писаны не для вас? Тогда, князь, вам тем более следует пересмотреть свое нынешнее отношение к государственным делам. Недаром до меня то и дело доходят слухи о некоторых непорядках в вашем ведомстве. В любом случае, мое предположение верно: вам нужен отдых.

— Это что, отставка?

— Полноте, князь! Это просто моя искренняя забота о вашем здоровье, и ничего больше! Я же не обращаю внимания на то, что в вашем доме останавливался один из главных заговорщиков, герцог Стиньеде, с которым, по слухам, вы были довольно дружны. И не считаю, что у вас были какие-либо догадки о готовящемся заговоре, хотя господин Вояр считает иначе. Я просто прошу вас отдохнуть пару-тройку лет от столичного шума и излишней суеты…

— А…

— Кстати, зная привязанность вашей жены к своей семье, я не буду возражать, если она посетит в застенке и мать, и свою родственницу. Пусть даже ваша супруга и считает ее весьма дальней родней.

— Что? Моя жена должна посетить застенок?! Для чего? Ей там совершенно нечего делать! Я категорически против!

— Князь, вы меня неправильно поняли. Вы же всегда твердили мне о редкой душевной связи внутри вашей семьи, и я не считаю возможным отказать вашей милой супруге в разрешении проведать своих родственников. Она же посетит в застенок не просто так, а с благой целью — увидеть родню, которая так нуждается в ее участии, поддержке и утешении! Тем более что вашей жене перед отъездом и долгой разлукой просто необходимо навестить свою мать, о дочерней любви и привязанности к которой мы столько слышали! Неизвестно, когда они встретятся в будущем, да и встретятся ли вообще?.. Что же касается лично госпожи Тайанны, то должен повторить: вопрос о ее судьбе будет решаться отдельно. В любом случае все зависит от того, что еще раскопает об этой истории господин Вояр. В нашей стране участие в обряде эценбата, как вы знаете, приравнивается к обвинению в убийстве. Так что делайте вывод сами. Думаю, вашей милой супруге пора начинать обходиться без поддержки своей любящей матери.

— Значит, вы меня выгоняете? Из-за нелепых подозрений и ничем не обоснованных слухов? Или вы просто решили избавиться от меня? Такова ваша благодарность за многолетнюю службу во благо нашей страны? А может, это месть за ту давнюю историю с вашей кузиной? — прошипел князь, уже не сдерживаясь. — Вы так и не можете успокоиться, хотя прошли годы…

— Князь, еще одно слово, и я прикажу вывести вас отсюда! — в голосе Правителя снова появился лед. — Приказываю вам замолчать! Ни слова более! Да, еще раз убеждаюсь, насколько я прав: нервы у вас заметно расшатаны, и вы совершенно не в состоянии держать в руках ни себя, ни свои эмоции, ни свой язык! Надеюсь, самое большее через три дня вы отправитесь в свое имение поправлять весьма заметно пошатнувшееся здоровье. Дольше вам в столице задерживаться не стоит. А так как сейчас у меня более чем достаточно срочных дел, требующих немедленного разрешения, то выделять время для отдельного прощания с вами у меня нет ни малейшей возможности. Но я о вас не забуду. Мне доложат, когда ваше здоровье пойдет на поправку. Хотя при ваших столь сильно расшатанных нервах это, похоже, произойдет не скоро. Для этой цели я попрошу господина Вояра о выделении особых людей, готовых на многое ради сбережения вашего бесценного здоровья. Они проследят за тем, чтоб в вашем имении возле Радужных гор вас лишний раз никто не беспокоил. Так что, князь, до свидания. Желаю вам счастливого пути.

Когда за взбешенным князем Айберте захлопнулась дверь, Правитель снова обратился ко мне.

— Теперь насчет вас. Господин Вояр, насколько я помню, в том письме убитого колдуна, которое вы нам недавно зачитали, речь шла о некоем К'Рат — Деле… Вы можете ответить на вопрос: кто это такой, и что за ритуал был проведен над госпожой Лианой?

— К сожалению, Ваше Величество, я не смогу в полной мере осветить этот вопрос. Увы: все сведения, что относятся к запретным наукам колдунов Нерга, большей частью поступают к нам лишь отрывками, причем часто они, эти данные, противоречат друг другу…

— Господин Вояр, мне об этом прекрасно известно. Давайте одни факты.

— Подробный доклад по этому делу для вас, Ваше Величество, мною будет подготовлен через несколько дней. Ну, если коротко… Достоверно я могу утверждать немногое. К`Рат — Дел являлся одним из членов конклава колдунов Нерга, что уже характеризует его как опасного человека. Там слабых магов, или тех, кто не обладает должным влиянием, просто не держат. Ну, а тех, кто проявляет к людям излишнюю, с их точки зрения, гуманность, тамошние колдуны считают ущербными… Это просто к слову… Так вот, К'Рат — Дел был одним из тех, кто, помимо служения в храмах, занимался разработками новых способов ведения военных действий. Имел немало теоретических работ в этой сфере, о которых нам, к сожалению, совершенно ничего не известно. Единственное, что удалось раскопать, так это то, что его работы были встречены большинством членов конклава весьма прохладно. Причина неизвестна. Конклав хорошо умеет хранить свои тайны. Те крохи знаний о личности К'Рат — Дела, что нам удалось собрать, говорят о нем, как о жестком, суровом человеке, не склонном к излишним эмоциями. Воспитал около десятка учеников. Он умер немногим более тридцати лет назад, вернее, погиб в результате некоего несчастного случая, о котором я, опять-таки, ничего не знаю. Что касается личности самого Канн — Хисс Д'Рейурра, того колдуна, кто произвел обряд над госпожой Лианой, то о нем также почти ничего не известно. Имеются отрывочные сведения о том, что он имел некие труды по медицине, считался очень неплохим врачом и был крайне замкнутым человеком…

— Вновь прошу вас — ближе к делу.

— Разумеется… Что касается самого ритуала, совершенного им над госпожой Лианой… Ну, эценбат — он и есть эценбат со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями. Очевидно, в данном рассматриваемом случае, в ритуал были введены определенные изменения, но какие конкретно, и что именно они выражаются — на это я ответить не могу. Во всяком случае, наблюдая за госпожой Лианой, и анализируя ее поведение, я могу отметить, что иногда у нее проявляются некие способности, выходящие за грань возможностей как обычного человека, так и эрбата… Конечно, можно передать госпожу Лиану нашим придворным магам. Возможно, после определенных исследований они сумеют ответить на этот вопрос. Но если вы позволите высказать мое мнение по этому поводу, то я бы не советовал привлекать к этому делу излишнего внимания, и не заниматься разработкой и изучением этого вопроса. Неизвестно, чем для нас могут закончиться подобные исследования. Лучше их и не начинать. Мои рекомендации по этому вопросу таковы: я бы посоветовал полную изоляцию госпожи Лианы, причем местом ее дальнейшего обитания не обязательно должен быть застенок. Можно придумать нечто иное, но под строжайшим надзором, и при сохранении строжайшей тайны…

— Достаточно, господин Вояр! Благодарю вас. Вы, как обычно, на высоте… Уважаемая госпожа Лиана! Решая вопрос по вашему делу, а заодно и вашу судьбу, я нахожусь в несколько затруднительном положении. С одной стороны, строго следуя букве закона, а также взвешенным рекомендациям господина Вояра, я должен незамедлительно вас изолировать, так как эрбат на свободе представляет собой немалую опасность. Кроме того, вы обвиняетесь в убийстве принца Паукейна. Тяжелое обвинение. Вместе с тем я не могу не признать вашу неоценимую помощь в раскрытии заговора, как против нашей страны, так и против нашего доброго соседа Харнлонгра. Также следует отметить ваше искреннее и верное, хотя иногда и нарушающее правила, участие в судьбе его высочества принца Домниона и графа Эмидоре.

Результаты проведенного расследования показали, что смерть принца Паукейна не следует рассматривать однозначно. Уже доказано участие в заговоре принца Паукейна, так что я склонен считать его смерть не убийством, а возмездием. Хотя вы и пролили кровь царственной особы и создали этим определенные сложности в следствии, но, вместе с тем я вынужден признать, что вы оказали немалую услугу престолу. Помимо того, я должен учитывать и неоднократные просьбы жениха моей дочери, принца Домниона, о помиловании и смягчении вашей участи. Признаю: его просьбы имеют под собой все основания.

Итак, я объявляю свое решение: Я снимаю с вас обвинение в убийстве принца Паукейна, и по этому делу подписываю вам помилование и полное прощение. Существуют вещи, стоящие выше моих личных интересов. Хотя принц и пал от вашей руки, но в данном случае это не является преступлением. Я еще раз, при всех, повторяю то, что недавно сказал его матери: я не собираюсь прощать никого из тех, кто осмелиться принять участие в заговоре против страны и трона. Пусть даже речь идет об аристократах с трижды голубой кровью, или о членах правящей семьи. Так что вынужден повториться: я считаю гибель принца Паукейна возмездием за его дела.

Более того: я иду навстречу просьбам принца Домниона. Он просил освободить вас и отдать под его защиту и покровительство. Не возражаю. Хотя вы и являетесь эрбатом, я не вижу достаточно серьезных оснований отказать принцу в этой просьбе. Но с одной оговоркой: вы поступаете под его ответственность не ранее дня свадьбы моей дочери. Прошу понять меня правильно: это просто одна из мер предосторожности, которая, надеюсь, вами будет расценена верно. До того дня вы будете по-прежнему находиться в месте своего нынешнего пребывания. Это не наказание, а просто разумная предосторожность, подтвержденная многолетним печальным опытом. После окончания праздничных торжеств вы уедете вместе со свитой принца в Харнлонгр. В дальнейшем я надеюсь, что Всеблагой не оставит вашу судьбу своей милостью.

И хочу, чтоб вы знали еще одно: я всегда буду искренне рад вновь увидеть вас, если вам удастся вернуть себе, скажем так, свое прежнее состояние. Надеюсь, в Харнлонгре у вас все сложится хорошо. Со своей стороны я попрошу свои службы оказывать вам всестороннюю помощь.

Я посмотрела на улыбающихся Вена и Дана. Что ж, если отбросить в сторону всю словесную шелуху, то станет понятно: меня помиловали, но просят уехать подальше из страны. На всякий случай. Мало ли что может произойти, так не лучше ли подстраховаться? Все же от эрбата лучше держаться подальше. А до того, во избежание неприятностей, меня подержат под надзором, все под тем же замком. Ну, а потом ответственность за меня пусть несет Дан. Он просил Правителя о моем помиловании, так вот теперь пусть помогает мне, и увозит подальше отсюда. Если снова стану нормальным человеком, сумею снять с себя последствия обряда и не буду больше эрбатом — милости просим домой, а если нет… Ну, слово "если" для меня исключено. Если… Тогда я просто не вернусь назад. Никогда.

Глава 16

Настроение было — хуже некуда. Лучше бы Эри сюда не приходила! И зачем Правитель потребовал, чтоб она пришла сюда? Эта встреча, как выяснилось, не была нужна ни одной из нас. Впрочем, я не совсем права: все же мне хотелось увидеть Эри, чтоб попытаться поговорить, хоть как-то объясниться… Увиделись… Зачем? И вообще, мне это стало надоедать — быть игрушкой в чьих-то непонятных играх!

Еще вчера все, казалось бы, складывалось хорошо, не ожидалось никаких проблем! После того, как Правитель вынес свое решение о моей судьбе, я успела переговорить и с Даном, и с Веном. Мы ненадолго отошли в сторону, и нам дали время пообщаться. Ребята были рады за меня, все складывалось так удачно! Они успели поделиться со мной своими планами, в том числе и о том, что после свадьбы я вместе с ними поеду в Харнлонгр, а там Дан выделит мне отряд охраны для поездки в Нерг… Все будет хорошо, надо только немного подождать! Ну, это не проблема: я ждала и дольше…

И было еще одно. Ну, бабы есть бабы… Еще разговаривая с Веном и Даном, я случайно подняла глаза на Правителя. Он как раз беседовал с каким-то мужчиной, судя по выправке, военным в немалых чинах, и, казалось, был полностью поглощен тем, что ему говорили. На несколько мгновений наши взгляды — мой и Правителя, встретились. Делайте со мной, что хотите, но я уверена, что его глаза смеялись. Не будь здесь столько народу, он бы заулыбался и сам. Сохраняя на лице внимание к разговору с военным, Правитель потер пальцем свою шею с левой стороны. Ой, да у него же там небольшая царапина! А ведь именно в том самом месте, там, в комнате на постоялом дворе, я к его шее кинжал прижимала! О, Пресветлые Небеса, когда же я его кинжалом поцарапать успела? Видно, в какой-то момент нажала посильнее… А ведь он на меня за то ничуть не сердится! Скорее, его забавляет вся эта ситуация… Вот сейчас смотрит на меня, и как бы спрашивает: ну, что скажешь в свое оправдание? Мне осталось лишь чуть заметно развести руками — извини, мол, виновата, сказать нечего… Надо же, Правитель не удержался, улыбнулся, и глаза в сторону отвел… Мне тоже стало смешно: Правитель, человек в возрасте, ответственности на нем немеряно, а иногда ведет себя, как мальчишка! Верно говорят, что у каждого мужчины в глубине души живет подросток — озорник. Хорошо еще, что наш обмен взглядами длился всего несколько секунд, и никто ничего не заметил.

Даже вернувшись в свою камеру, я не утратила хорошего настроения. У меня было так светло на душе, что даже на Кисса я не обращала внимания. Удивительно, но он в тот день не доставал меня своими бесконечными придирками. Лишь покосился в мою сторону со своей лежанки, но ни слова не сказал. Уже легче!

И вообще, все замечательно: мне здесь, в этих стенах, надо потерпеть еще несколько дней заточения, а потом я выйду отсюда. Ничего нет страшного, подожду! Потом снова будет небо над головой и надежда на доброе будущее… С легким сердцем я уснула, и мне снились светлые, легкие сны, каких я не видела с самого детства.

Под утро, ни свет, ни заря, меня разбудил шум и гомон. Как оказалось, часть заключенных выводили из камер. С вещами. А куда их уводили — это я поняла из отрывочных слов стражников. Освобождают камеры. Приказ: перед королевской свадьбой очистить тюрьмы от тех заключенных, над которыми уже был суд, и кому на данный момент уже вынесли приговор. Требуется, чтоб в столице присутствовало как можно меньше тех, от кого можно ожидать нарушений законности. На всякий случай. Осужденных вывозят в места назначенного отбывания наказания, на рудники, в шахты, на лесоразработки… Проще говоря, на каторгу.

Когда их выводили, я стояла у решетки и смотрела на своих соседей, многих из которых знала лишь по голосам. Почти все проходящие косились на меня с любопытством, многие с сочувствием, и лишь немногие зло и неприязненно. Я на них не сердилась: к эрбатам у людей отношение, мягко говоря, неважное. Тем не менее, чуть ли не каждый из уходящих людей мне что-то говорил, и в основном это были добрые слова прощания, и, более того — совет надеяться на лучшее… Если честно, не ожидала услышать такое от соседей по застенку. Думала, они думают обо мне хуже… Как могла, тепло прощалась с ними. Впрочем, без сальных шуточек дело тоже не обошлось. Ну, я на людей не сердилась — они же не со зла, просто некоторые не могут по-иному. Со своей лежанки встал и Кисс, тоже, как и я, стоял у своей решетки, кивал и бледно улыбался тем из уходящих, кого знал. Но как только за последним из заключенных захлопнулась дверь, Кисс все так же молча, не говоря мне ни слова, чуть ли не рухнул на лежанку. Да что с ним такое? Нездоров он, что-ли?

Уже к завтраку пустовала почти половина камер. Стало много тише. Да и из оставшихся в застенке людей большую часть должны были отправить на места отбытия наказания будущей ночью — всех за один день отослать не смогли. К завтрашнему утру в камерах должны были остаться лишь те, следствие по делу которых было еще не завершено, или те, чья участь еще была не решена. Но с ними судьи будут разбираться позже, после окончания свадебных торжеств.

Видно, оттого и Кисс остался в своей камере. Интересно, с чего это он второй день помалкивает, с лежанки не встает, не говорит ни слова. До тарелки с кашей не дотронулся, воду, правда, пьет без остановки. Может, заболел? Ага, как же, заболеет такой! Мерзость очередную, поди, готовит на мою шею…

Именно тогда и пришла Эри. Я только присела на лежанку, как услышала возбужденные голоса стражников, а затем, как сказочное видение, в коридоре появилась Эри. Честно говоря, вначале я ее не узнала. Да и неудивительно: я ждала кого угодно, но только не ее, что бы там не говорил Правитель о том, что Эри должна навестить нас.

В первую секунду, увидев ее, я онемела, и подумала: что нужно здесь, в застенке, этой необычной женщине, сказочному видению? Цветок в темном подвале… А через мгновение меня, как вихрем, снесло с лежанки. Схватилась за прутья решетки, я смотрела на удивительную картину. По коридору шла, нет, плыла восхитительно красивая женщина в нежно — голубом шелковом платье, прекрасно сидящем на ее точеном теле. Она скользила между камерами с такой брезгливо-высокомерной миной на лице, будто ее под страхом смерти загнали в грязный свиной хлев, и она вынуждена подчиняться неизбежному злу — пребыванию в этом омерзительном месте. Не знаю, как ей это удавалось, но создавалось впечатление, что голубые бархатные туфельки Эри ступали по полу, загаженному навозными кучами. Да и смотрела она и на таращившихся на нее в восхищении стражников, и на растерянных заключенных в камерах так, будто они были этими самыми свиньями. Я могу ее понять… Мало того, что они с мужем попали в немилость к Правителю, так еще и ее мать арестована. Может, тоже где-то неподалеку сидит, в одной из камер… Конечно, Эри заметно рассержена и расстроена, оттого и не в настроении…

Встав напротив моей камеры, Эри сквозь прутья решетки смотрела на меня, чуть презрительно скосив левый уголок красиво очерченных губ. Надо же, эта привычка у нее с детства так и осталась… Я в полной растерянности смотрела на стоящую передо мной красавицу. Как ей идет эта необычная прическа, с множеством завитых локонов! Гладкая кожа, удивительные по изяществу украшения, незыблемая уверенность в своей неувядающей красоте… Хороша, слов нет, до чего хороша!

— Эри! Как я рада видеть тебя! Знаю, ты сердишься на меня, и у тебя для этого есть все снования, но я хотела объяснить тебе…

— Эйринн.

— Что?

— Мое имя — Эйринн — хорошо поставленным, красивым голосом с незнакомыми мне властными интонациями отчеканила Эри.

— Хорошо, пусть будет Эйринн…

— Пусть будет, говоришь?! Благодарю уже за то, что у тебя хватило ума всего лишь со второго раза запомнить мое имя. Какое счастье! Надо бы запомнить, на что у тебя памяти хватает! Но в данный момент меня интересует другое — отрезала Эри. — Неужели тебе трудно было спокойно помереть в своем занюханном поселке? Почему на месте не сиделось? Для чего тебе нужно было приезжать в Стольград и портить мне жизнь?

— Эри…

— Эйринн!

— Прости, Эйринн! Я вовсе не хотела ничего дурного! И я не хотела беды ни тебе, ни твоей семье… Я отдаю себе отчет в том, что вошла в твой дом не с добром. Также понимаю, что простых слов извинения будет недостаточно. Согласна — у тебя есть все основания обижаться на меня! Не знаю, как бы я повела себя, оказавшись на твоем месте… Дело даже не в нас двоих, а в интересах нашей страны, как ни высоко это звучит…

— Запомни: на моем месте тебе никогда не оказаться! И какое дело тебе может быть до интересов нашего государства? Ты что о себе вообразила, курица безмозглая? Это мысли не по тебе, и не для тебя. Твое место там, в лесной глухомани, откуда ты вздумала было высунуться. Тебе положено сидеть на грядке с огурцами, а твои интересы должны заключаться лишь в том, как правильно засолить их на зиму. А что происходит за плетнем огорода — таких, как ты, должно волновать меньше всего! И уж тем более соваться туда, где подобным тебе и близко не положено находиться — наглость несусветная! В грязи жила, в ней и сдохнешь. И я буду ежечасно молиться, чтоб это произошло как можно раньше.

— Конечно, ты вряд ли простишь меня, за то, что я сделала, но мне очень хочется, чтоб ты знала: к сожалению, в то время, у вас в доме, по-иному я поступить не могла. Я понимаю, это не оправдание, да и глупо с моей стороны оправдываться в том, что я сделала, но…

— Могу узнать — о каком именно времени, и о каком именно поступке ты говоришь? Когда покинула свой глухой поселок? Или когда снюхалась с врагами моего мужа? Или когда змеей проползла в мой дом, чтоб опозорить нас, испортить нам жизнь? Гордись, в этом ты преуспела! Да ты хоть знаешь, что из-за твоих интриг мы вынуждены оставить столицу? Нас отправляют в ссылку! И кто знает, сколько она продлится? Все, чего я добилась за эти годы — уважение, положение в обществе, знатное имя — все разбилось вдрызг именно из-за тебя! Ты своими куриными мозгами можешь понять, что это значит?! Да, впрочем, куда тебе! И кому я это говорю?! Ты же все то время, что находилась в столице, вела себя как корова в посудной лавке — все перевернула и разбила! Еще вздумала с лицемерным видом извиняться, психопатка ты тупая! И ты не вошла в мой дом, а вползла туда ядовитой гадиной, пользуясь нашим отдаленным сходством, отравляя мою жизнь… И кто тебе дал право рассказывать направо и налево о нашем отдаленном родстве?! Знай я в свое время, что у тебя хватит ума сделать такое, то лучше бы я заранее твой поганый язык выдрала… О, Всеблагой, как же я тебя ненавижу! Сама бы убила! Если бы между нами не было этой решетки!..

— Эри…

— Эйринн!..

— Да, конечно, Эйринн… Кстати, почему ты говоришь, что Большой Двор — это мой глухой поселок? Ты тоже родилась там…

— Заткнись!

— Понимаю… Знаю: в том, что сейчас происходит с твоей семьей, есть немалая часть моей вины…

— Немалая?! Ну, ты и нахалка! Да это именно ты, ты во всех моих бедах виновата!.. По твоей милости мое имя сейчас смешивают с грязью все, кому не лень! Всякая дрянь считает своим долгом с ухмылкой пройтись как по мне, так и по моей семье! Нам дали отставку от двора! И все это произошло от твоей непомерной тупости и зависти, деревенщина! Что, так хотелось выслужится перед Правителем? Или зависть заела? Ты сумела меня укусить, нашла слабое место! Как же тебе не дает покоя мой княжеский титул! Наверное, с того времени, как я вышла замуж, ты только о том и думала, как бы мне посильней досадить!

— Выслушай же меня! Просто я хочу тебе рассказать, что именно и как произошло…

— Нет, послушай меня ты! Знаешь, отчего я здесь? Уж не думаешь ли ты, что я по собственному желанию пришла сюда, в этот подземный гадючник с отбросами? Да если бы не приказ Правителя!.. В любом другом случае ты бы меня здесь никогда не увидела! А знаешь, почему он послал меня сюда, в эту тюремную грязь? Только для того, чтоб напомнить мне, где мое место! Чтоб намекнуть, где любой из нас может оказаться! Он все еще не простил того, что его кузину отверг мой муж, причем сделал это чуть ли не перед свадьбой! А если вдуматься, то это смешно… Твой женишок тоже отставку дал, и также незадолго до того, как ты размечталась о том, что побежишь с ним к алтарю! Вернее, не дал, а даже говорить с тобой о разрыве помолвки не захотел. Просто отшвырнул в сторону, как использованную тряпку. Ну, и как тебе ощущения? Надеюсь, незабываемые? Оттого-то ты и взъелась на меня, на ту, которую любят! Желчью исходишь от зависти и мечтаешь лишь о том, как бы внести раскол в мою семью!

— Знаешь, Эри…

— Эйринн!

— Да, разумеется, Эйринн… Ты и сестрица — по характеру вы очень схожи между собой. Сейчас ты очень расстроена, рассержена, оттого и кричишь, совсем, как она. Я не сержусь на твои слова, тем более что они в чем-то справедливы, и ты имеешь полное право так со мной разговаривать. Но когда остынешь, успокоишься, то будешь сожалеть о том, что наговорила многое и того, о чем бы никогда не сказала, если…

— Не смей сравнивать меня невесть с кем! А уж тем более со своей безмозглой сестрой! Была б она чуть поумней, то на пару со своим никчемным муженьком перед твоим отъездом из поселка дала бы тебе по башке посильнее, да в болотную трясину тебя б отправила. Глубину до дна измерить… И у нее б лишние деньги появились, и ты бы мне жизнь не портила!

— Пресветлое Небо, что ты несешь?! Хотя… Уже по этим словам я могу догадываться, насколько ты выведена из себя! Еще раз прошу: выслушай, что я хочу тебе сказать! Конечно, мои извинения сейчас много не значат, особенно в твоих глазах, и от них тебе не станет легче…

— Мне стало бы много легче, если б ты сдохла много лет тому назад — отчеканила Эри. — Меня с детства раздражало, как нас еще соплячками путали, различали лишь по глазам! Хорошее уже то, что, взрослея, мы стали все больше и больше стали разниться между собой. Да и не удивительно! Кто я, и кто ты! Твоя судьба — всю жизнь в грязи копаться! Так вот и сидела бы там, в невесть каком поселке, с огорода не вылезая, тем более, что эта судьба тебя вполне устраивала! Нет, тебе покоя моя счастливая и знатная жизнь не давала! Только оттого ты и пошла против меня! Признайся — ты мне всегда завидовала! И у мамаши моей, у дуры старой, хватило ума оставить тебя в деревне одну, без присмотра… Как можно было поступить так глупо — не понимаю! Оставить батта одного, на произвол судьбы, хотя за ним, за ненормальным, глаз да глаз нужен! И вот, дождались!.. Ну, а мне-то теперь что делать прикажешь, особенно после всех твоих подлостей, на которые ты не поскупилась? В глухой дыре умирать?

— Я с себя, разумеется, вины не снимаю, но почему ты решила, будто одна лишь я виновата в том, что вашу семью отсылают из Стольграда? Мне кажется, не будь у Правителя на то серьезных оснований, вас бы никто…

— Нечего перекладывать на других свою вину!

— Погоди, успокойся… Возможно, я сейчас скажу глупость, или ты рассердишься на мои слова, сочтешь их ерундой, не стоящей внимания… Да, я виновата, я тебя подвела… Но не со зла! Уж раз так сложилось, то постарайся найти хоть что-то хорошее в том, что произошло. Отдохнешь в своем далеком имении от забот, от вечной суеты… Пусть вы уедете из столицы на год-другой, но ты будешь не одна. С семьей, с мужем, с детьми… Быть вдвоем с любимым человеком — разве это плохо? Мне кажется, и он будет рад побыть вместе с тобой, с дочками… Как говорят: вся семья вместе, так и душа на месте. И потом, ты сможешь порадовать мужа рождением сына, наследника…

— Да, ты права: твоя дурная голова не может придумать ничего умного! Меня уже мутит от твоих простонародных поговорок! Нашла, чем успокоить! Нести такой бред может только такая глухая деревенщина, как ты! А если мне нравится эта столичная суета? Чтоб ты знала: я ненавижу деревню, эту грязь, пыль, тоску! Тебе, чувствуется, о жизни нашей семьи уже наплели с три короба! Дети, семья… А может, ты мне еще каждый год рожать прикажешь? Надо же такое посоветовать — завести десятка два сопляков! Дура ограниченная! На большее у тебя фантазии не хватает? Да куда тебе, ты же слаще морковки ничего не едала! По твоему, мне что, троих детей мало? И с этими-то едва фигуру не испортила! А если опять девка? И, главное, все три дочери — и внешностью, и характером в отца уродились! На меня ни одна не похожа!.. — тут Эри споткнулась, чувствуя, что в запале сказала лишнее.

— Зачем ты так, Эри? Дети — это дар Небес…

— Которого у тебя, по счастью, никогда не будет.

— Эри…

— Эйринн!

— Эйринн, это жестоко. И я в этом не виновата…

— Да кто бы ни был в том виноват — так тебе и надо! И это более чем справедливо, что ты так и сгинешь, не оставишь после себя никого и ничего!

— Ты не имеешь никакого права попрекать меня этим! — мой голос предательски дрогнул. Эри била в самое больное место…

— Я имею право на многое из того, что тебе и не снилось! А вот ты на допросах в тайной страже тоже набралась наглости и осмелилась наговорить много такого, о чем должна была молчать до гробовой доски! Например, зачем сказала о том, что с меня на тебя делали переклад болезни? Одно доброе дело сделала, и о том надо было тайной страже доложить! Все Вояру выложила, ничего не утаила! Стерва!

Так, и эта туда же! Может, в чем-то она и права… Мое посещение дома князя Эри никак не может считать радостным событием. Все же я поступила с ней не очень красиво — с этим не поспоришь, как бы я не оправдывала это теми или иными вынужденными обстоятельствами!.. Но, тем не менее, я не узнавала свою двоюродную сестру. Как с чужим человеком разговариваю! Да похоже, так оно и есть…

— Насчет тетушки… Вот за нее я прощения не прошу. Она виновата…

— Конечно, виновата! — зло усмехнулась Эри. — Тут я не спорю. Дело надо доделывать до конца. Это она не от великого ума оставила батта в деревне, не позаботившись о том, что с ним будет дальше! На "авось" понадеялась! Кто ж такие дела на самотек пускает? Надо было после смерти твоей мамаши увезти тебя от людей подальше, куда-нибудь в лесную глухомань, где зима десять месяцев в году, чтоб жила ты там в какой охотничьей избушке, с мужиком-бирюком на пару, носа из леса не высовывая. Да еще надо было бы приказать ему, чтоб на цепи тебя держал, да работой загружал до упора… А до мамашиной головы такое простое решение не дошло… Вот и результат — сама в застенке, мы — в опале. Одна ты хорошая, дрянь… Ну, мамаша пусть теперь сама выкручивается, как может! На мою помощь ей рассчитывать не стоит! Она виновата чуть ли не больше всех!..

— Эри…

— Эйринн! Ты что, совсем безмозглая?! Не можешь запомнить самых простых вещей! Оттого и не могла себе найти хорошего мужика! Тебя даже плохой бросил… Впрочем, что я говорю: кому нужен эрбат? Пусть даже о том, что ты эрбат, никто и не догадывался! А все одно никому была не нужна! Вот именно из-за того ты и хотела разрушить мою судьбу. Признайся хоть сейчас: же всю жизнь мне завидовала, начиная с юности. Моей красоте, удачливости, тому, что меня все любят, а тебя лишь терпят!

— Не говори ерунды.

— Нет, это правда. А уж тому, что я вышла замуж так удачно, что тебе и не снилось — о, от этого ты, думаю, ночами не спала! Зубами от злости скрипела да на желчь исходила…

— Ночами я не спала оттого, что с девяти лет весь дом, и все хозяйство легло на мои плечи. И спать мне просто не давали, работать заставляли…

— У меня сейчас слезы от жалости потекут.

— Ты, мне кажется, догадывалась, что со мной что-то не то… Ходить к нам перестала…

— А что мне у вас было делать? Бабкино ворчанье слушать? Или стоны твоей больной мамаши? А, может, бесконечный скулеж вечно всем недовольной Даи? И ты постоянно снуешь по дому, со своей скорбной физиономией… А насчет того, догадывалась я о чем, или нет — так это отношения к делу не имеет!

— Кстати, ты помнишь Гайлиндера? Своего бывшего жениха?

— Ах, так вот, в чем дело! — протянула Эри. Несколько секунд она молчала, а затем у нее зло вырвалось! — Та — ак! Теперь все понятно!..

— Что тебе понятно?

— Скажите, какое постоянство! Надо же, не ожидала! А впрочем… Ну, если тебе больше не о чем думать, то только и остается, как вспоминать несостоявшуюся любовь, обмусоливая ее, как старую заплесневелую конфету. Думаешь, я не видела, как ты на него, на Гайлиндера, смотришь? Как голодная кошка на кусок мяса! Неужели ты считаешь, что никто не видел, с какой тоской ты провожаешь его взглядом, или с какой завистью смотришь на нас, когда мы вдвоем попадались тебе навстречу? Ты ж готова была, как приблудная собака, хвостом от счастья махать, стоило лишь ему тебе улыбнуться! Я тогда неплохо позабавилась, наблюдая за тобой… Уж не считаешь ли ты, что была нужна ему? Ничего более глупого и нелепого я в жизни не слышала! Он любил только меня, меня, меня одну! Бедный парень даже не посмотрел в твою сторону, когда я вышла замуж за князя. Бросился за мной в столицу… Дурачок, решил, что меня насильно выдали замуж…

Эри замолчала. Может, жалела, что, разгорячившись, снова сказала лишнее, или же просто не хотела вспоминать о своем бывшем женихе. А может, тут было нечто иное, о чем никому знать не положено… Но тут не выдержала уже я. Гайлиндер, моя первая несостоявшаяся любовь… Странная вещь: меня Эри может бранить и оскорблять сколько угодно, и я промолчу — все же кое в чем она права, и я заслуживаю такого отношения к себе, но Гайлиндер!.. Говорить так об этом погибшем парне, о моих светлых чувствах к нему — это все равно, что грязными сапогами ступать по чистому снегу…

— А что было дальше? Он тебя нашел?

— Не твое дело — отрезала Эри. — Главное, что ты ему и даром была не нужна.

— Так вы с ним в Стольграде виделись, или нет?

— Ох, как тебя любопытство разбирает!.. Так вот: это не твоего ума дело!

— Ты знаешь, что он погиб?

— Представь — знаю.

— Твой муж имеет к этому отношение? — я и не поняла, как у меня вырвались эти слова.

— А может, тебя еще что интересует? Более интимное. Давай, спрашивай, не стесняйся! Ну, что умолкла? А, неужто я задела тебя за самое сокровенное? Интересно, все старые девы такие? Или у эрбатов в этом смысле существует особый сдвиг?

— Погоди! — теперь уже и я повысила голос. — Я спрашиваю не о том! Ты не думаешь, что он мог погибнуть из-за тебя?

— Не понимаю твоего вопроса — холодно сказала Эри. — Он погиб по собственной глупости. И при чем тут мой муж? А если даже я, как ты говоришь, была тому виной… Неужели такая женщина, как я, того не стоит? Мужчины ради меня готовы на что угодно. А вот ты никому из них не нужна, как бы ни старалась… Зато Гайлиндер… В общем, ни тебе, ни какой другой нахалке он не достался.

— Что?! — я думала, что ослышалась.

— Ты прекрасно поняла, что я имею в виду. Он погиб, любя только меня одну. Что, неприятно такое слушать?

— Эри, ты же все еще его любишь!..

— Да что ты заладила невесть что? Бубнишь одно и то же! Лучше подумай о себе На мой взгляд это куда интересней. Оставайся с мыслью, что ради тебя никто даже пальцем не пошевелит. Думаешь, в Ханлонгре помогут? Ага, уже разбежались! У принца Домниона и без тебя проблем на родине выше крыши: тут и на глазах худеющая казна, и постоянные набеги на границах, и вечно недовольное дворянство… Ему только еще тебя для полного счастья не хватает!.. Доверять клятвам и обещаниям королей могут только такие деревенские валенки, как ты! Впрочем, так тебе и надо — в итоге оказаться у разбитого горшка!.. Ну, все, я пробыла у тебя достаточно времени, чтоб мой визит сюда не сочли отмашкой от приказа Правителя. Увы, мне еще любимую мамочку посетить нужно, высказать ей свою дочернюю любовь… К сожалению, мою бесценную мамулю поместили в другом месте, так что мне еще раз придется спускаться в очередной грязный хлев… Очень надеюсь, что ты сдохнешь куда раньше того времени, что тебе был отмерен по желанию моей мамаши. Жаль, что не смогу лично присутствовать при этом очень радостном для меня событии. Ничего, я верю, что вернусь в столицу через год — другой. Князь все сделает, чтоб приблизить это время. Связи у него хорошие… Я скоро вернусь в Стольград, муж постарается, чтоб мы не задержались в этой дыре, куда нас ссылают… Впрочем, тебе этого не понять.

— Вот я слушаю тебя, и мне кажется, что ты не любишь князя. Ты уважаешь его ум, оборотистость, положение, титул… Тебе с ним удобно. Думаю, вы даже живете неплохо, тем более, если учесть, как он тебя любит. Но вот любви, тех чувств, что были к Гайлиндеру, с твоей стороны и близко нет…

— Да с чего ты так завелась? Думаешь, все, что имею, мне все далось легко и просто? Ошибаешься! Здесь, в столице, ничего не дается бесплатно! Да ты даже представить себе не можешь, сколько мне пришлось положить сил, трудов, на что пойти, чем пожертвовать, чтобы добиться своего нынешнего высокого положения! Гайлиндер… Конечно, жаль… Но у меня была цель, и я ее добилась, и неважно, какими путями! Все шло так хорошо, так замечательно!.. В вдруг, как кирпич на голову, сваливаешься ты — и все, все летит насмарку! А на будущее я мечтала… Впрочем, кому я это говорю!..

— Эри…

— Эйринн!..

— Эйринн, ты счастлива?

— А ты как думаешь? Я осуществила свою самую заветную мечту, ту, что лелеяла с детства. Как мне хотелось вырваться из того дремучего угла, где я имела несчастье родиться! На все была готова ради нее, своей цели! И мне все удалось! Только не говори мне, что ты мне не завидуешь — ни за что не поверю! И никто не поверит! Уехать из нашей захолустной дыры и оказаться в столице, женой одного из самых влиятельных и богатых людей страны!.. Мою красоту возносят поэты, я считаюсь образцом совершенства! У моих ног лежат все мужчины, меня обожает муж!.. Кому еще так везет? Тебе такая удача и во сне привидеться не могла!

— А как же Гайлиндер? И я не могу отделаться от впечатления, что ты как будто оправдываешься перед собой, и пытаешься доказать, что не сделала ошибку много лет назад.

— Ты опять за свое? Запомни: только сильный человек откидывает со своего пути все то лишнее, что может помешать ему добиться цели, как бы он не ценил в прошлом это… лишнее! Только ты, сентиментальная дура, будешь хныкать и распускать сопли там, где нужно проявить твердость! Ну, и где ты в итоге оказалась? Именно там, где самое место паразиткам, мешающим жить нормальным людям…

— Эйринн… Судя по твоим словам, ты все еще не забыла Гайлиндера. Больше того: тебе его не хватает, забыть его ты тоже не можешь, и тебя это гнетет… А может, ты просто и сама не хочешь забывать то счастливое время? Он же любил тебя, да и ты его тоже, что бы ты себе и мне не говорила! Если у вас было настоящее чувство, то такую любовь из памяти просто так не выбросишь…

— Ты точно ненормальная! Как тебе подобная чушь в голову пришла?

— Деньги, богатство, титул, положение в обществе — это, конечно, хорошо. Ты к этому стремилась, и ты все это получила. Но что-то иное, очень важное, в твоей жизни исчезло безвозвратно! С одной стороны — у тебя есть все, а с другой — ты потеряла нечто, чему нет названия, и без чего жизнь не может быть полной… Это ты не знаешь, а я своими глазами видела, как сильно изменился Гайлиндер после того, как ты внезапно решила выйти замуж за князя. А ведь ты по-прежнему любишь своего бывшего жениха! Ревнуешь даже к его памяти…

— А вот это не твое собачье дело! — взвилась Эри. — Поняла?! Эрбат долбанный… Оставь свое мнение при себе. Оно никого не интересует!.. Однако, что-то я с тобой заговорилась. Пора уходить из этого клоповника. Хотя тебе, вообще-то, это место вполне походит. За решеткой ты смотришься неплохо! Я бы даже сказала, ты очень хорошо вписываешься в окружающий интерьер. Мне бы очень хотелось в тот день, когда я вернусь в столицу, придти и плюнуть на твою могилу. Увы, не получится. Таких сумасшедших, как ты, закапывают среди мусора и отбросов общества, в общих ямах. Так что, к счастью, ты сгинешь без следа… А за сим прощай, дорогая бывшая сестрица Лиана, надеюсь, что мы с тобой больше никогда в жизни не увидимся

— Прощай, Эйринн. — Невероятно, но мне внезапно стало все равно, что думает обо мне Эйринн. Даже чувство собственной вины перед ней пропало. В душе стало копиться нечто другое, не имеющее названия… Только б не сорваться! Вот радости Эри будет!.. — Мне тоже тебе больше сказать нечего. Да, по чести говоря, и не хочется.

— Ты еще сделай вид, что оскорблена, дорогая сестрица Лиана. Постой — постой, неужели тебя так задели мои слова о Гайлиндере? Ах, какие мы впечатлительные! Ах, как у нас потаенные чувства взбаламутились! Ах, не надо было трогать святое!.. Ну, дорогуша, пойми хоть сейчас — этот кусок был не по тебе! Так что нечего было и мечтать хотя бы разок откусить от того, до чего тебе никогда не дотянуться… Знай свое место.

— Я разочарована, Эйринн. И ты даже представить себе не можешь, до какой степени…

— Что ж, все это ерунда, не стоящая внимания… Кстати, хорошо уже то, что ты наконец-то запомнила, как меня звать…

— Мы с тобой, кажется, уже попрощались.

— Да, пожалуй. Прекрасно понимаешь, что мне с самого начала не о чем было говорить с такой отверженной, как ты.

— Выход вон там.

— Где выход — о том я и без тебя прекрасно знаю, на плохую память не жалуюсь. Радует лишь то, что ты через эту дверь вряд ли сумеешь выйти наружу. Сомневаюсь, что тебя отпустят… Очень и очень сомневаюсь. Таких убогих, как ты, обычно держат в цепях, и уж никак не выпускают из заточения.

— Не помню, пожелала я тебе счастливого пути, или нет…

— Милая Лиана, вот еще что я хочу сказать тебе на прощание: что бы ты ни говорила, что бы ни делала, какие бы услуги и кому бы ни оказывала, но ты навсегда останешься в глазах окружающих чужой, с незримым клеймом на лице. Проще говоря, ты являешься одной из тех, кого люди вынуждены терпеть, но стараются не замечать. По возможности. На таких ущербных, как ты, всегда будут смотреть с брезгливостью, а за спиной у тебя всегда будут раздаваться перешептывания и смешки. Эрбат, псих, ненормальный человечишка…

— Там, у входных дверей, глубокая выбоина в полу. Не споткнись, когда будешь выходить. Было бы досадно испачкать о грязный пол такое дорогое платье…

Уже сделав несколько шагов по коридору, Эри снова повернулась ко мне.

— Да, и вот еще что, дорогая Лиана. Ты вовсе не такая красивая, как мне сказали. Обычная деревенская девка, с морщинами и начинающая седеть. Фу! Таких увядающих баб, вроде тебя, полно на каждом углу. Я, как и прежде, внешне куда лучше тебя. И прими добрый совет: прячь свои корявые руки. На них смотреть противно.

Интересно, кто из нас двоих большая стерва? Жаль, что через прутья решетки я не могу ничем запустить ей вслед. А как этого хочется, прямо руки чешутся! Для такого дела не пожалела бы единственную обеденную миску! Глядя на спину победно удаляющейся Эри, я думала о том, что она и приходила-то сюда только ради этих последних слов. Хотела побольней лягнуть меня на прощанье. Что ж, она имеет на это основание…

И подготовилась к визиту неплохо. Тут и красивая, тщательно сделанная прическа, и умело положенная на лицо косметика, и дорогущее роскошное платье под цвет ее глаз, и затейливые украшения из бирюзы такого же редкостного оттенка… Знаю такую бирюзу из дальней Вейдии — по цене она идет немногим дешевле изумрудов. И это все было надето только для того, чтоб проведать бедных родственников в "клоповнике"? Ну — ну, может, кто сочтет это нормальным, но только не я. Похоже на то, дорогая кузина Эри, что ты перед посещением застенка около зеркала времени провела не меньше, чем перед приемом во дворце Правителя. И для чего? Неужто только для того, чтоб удостовериться, что она по-прежнему первая красавица Стольграда? Скажите, кто-то и что-то ей про меня сказал… Ну, Эри, у меня нет слов! Похоже, ты не выносишь даже намека на то, что некто может оказаться красивей тебя! Все мысли только о том, чтоб не отыскалась соперница по красоте… Что, больше заняться нечем? Лучше б подумала лишний раз о Гайлиндере…

Гайлиндер… Бедный парень, моя первая безответная любовь, самое теплое и нежное воспоминание моей безрадостной юности… Ты что-то знаешь о его судьбе и его гибели, Эри, и тоже не можешь забыть о той самой счастливой весне в твоей жизни… А ведь ты любила его, Эри, не сомневаюсь, что любила! Как же яростно ты вспыхнула при одном напоминании о нем! Похоже, несмотря на прошедшие годы и на долгий брак с князем, этот парень тоже остался у тебя в душе тем ярким светом, который ты держишь в тайном уголке своей памяти, за плотно закрытыми дверями, и до которого не позволяешь никому дотрагиваться. Хранишь воспоминания о нем и дорожишь ими… И ревнуешь Гайлиндера даже сейчас, спустя столько лет, и тебе невыносима одна только мысль о том, что рядом с ним могла оказаться другая девушка…

Ах, Эри, зачем, ну зачем ты его бросила?! Всем было понятно, что вы оба любили друг друга! Не знаю, стоит ли твоя нынешняя богатая жизнь того простого светлого счастья, когда вы с ним вдвоем светлыми весенними вечерами сидели на старенькой лавочке в цветущем вишневом саду, мечтали о будущем, и никто больше вам был не нужен… Не думаю, что с князем ты хоть раз была так безмятежно счастлива! Пусть Гайлиндер был небогат, но есть на свете нечто, ценимое людьми не меньше золота… И у тебя, Эри, в жизни все складывается вовсе не хорошо, как ты пытаешься это всем показать.

У меня же и сейчас, спустя столько лет, вновь кольнуло сердце при воспоминании о том, уже таком давнем времени, о своих горьких слезах, что я тихонько вытирала, глядя на вас, и надеялась, что никто не увидит моих покрасневших глаз… Завидовать такому счастью, что пришло к Эри и Гайлиндеру, было просто нехорошо и некрасиво. Глядя на них, можно только радоваться столь сильному чувству, и надеяться на то, что и у тебя в жизни будет если не такое, то хоть нечто похожее… И эта счастливая, радостная улыбка красивого парня… И Вольгастр улыбался похоже… Блин, ты-то, Вольгастр, тут с какого бока затесался? Вечно не вовремя на ум приходишь!..

— Эй, цыпа!

О, нет, только не Кисс! Сейчас только его ехидных замечаний мне еще не хватало! Надо же, объявился! Еще немного помолчать не мог? Я о нем даже позабыть успела. Спал бы себе спокойно и дальше! Наверное, его разбудил наш с Эри разговор. Вон, даже на лежанке присел. Лежать, видно, надоело. Сейчас выдаст что — нибудь язвительное насчет нашего с Эри разговора…

— Цыпа! Чего молчишь?

— Чего тебе? — мой голос никак нельзя было назвать любезным.

— Я так понял, что это была твоя кузина. Да уж, семейка у вас… Сразу видно, что вы родственники. Обе такие оторвы, что дальше ехать некуда.

— Помолчи, а?

— Рад бы, но меня очень интересует ответ на один вопрос. Даже, можно сказать, гложет… Только что эта надменная фифа назвала тебя Лиана. Это что, твое полное имя?

— Да.

— А почему тогда тебя называют Лия? Уменьшительное от имени Лиана, если мне не изменяет память, не Лия, а Лиа.

— Тебе-то какая разница?

— И все же?

— Мне больше нравится имя Лия. Только вот тебе до всего этого какое дело?

— Да, вообще-то, никакого… Просто хотел знать твое полное имя…

— Вот теперь знаешь. Что дальше?

— Ничего…

И хорошо. Может, хоть сейчас замолчит. Увы, его молчание длилось недолго. Не прошло и минуты, как он снова заговорил:

— Эй, цыпа! Лиана — это что, плющ?

— Чего? — меньше всего я ожидала услышать нечто подобное. Он что, решил в очередной раз посмеяться надо мной?

— Я всерьез спрашиваю. Знаешь, Лиана — это очень редкое имя. Его нечасто даже аристократкам дают, а чтоб так называли простолюдинку!.. Во всяком случае, женщин с таким именем я еще не встречал.

— И что с того?

— Да как сказать… Знаешь, как-то судьба закинула меня в южные леса. По сути, это были непроходимые страшноватые джунгли. Кое-где дорогу в тех зарослях нам проходилось прорубать — иначе было и шагу не сделать… Многие из растущих там деревьев были оплетены лианами, а с других деревьев они, эти самые лианы, свешивались… Вот я и думаю: это растение — лиана, его можно назвать плющом, или нет? Да сейчас речь не о тебе, а об этом растении…

Он что, издевается? Или фантазия кончилась, умнее ничего придумать не мог? Да нет, взгляд серьезный, не похоже, что шутит. Может, это он спросонья? Или заболел? А может, бредит? Впрочем, от него всего можно ожидать. Ладно, попробуем ответить без грубости.

— Не знаю. Но раз, говоришь, обвиваются вокруг деревьев… Значит, можно. Наверное, лиану можно назвать плющом. А может, и нет… Скорее всего, нет. Может, лиана — это просто кустарник, а может, еще что-нибудь… В общем, вопрос не ко мне. И вообще, что за чушь ты спрашиваешь?!

— Понятно. — Кисс снова прилег на лежанку, и я услышала, как он выдохнул — Нырок, ну ты и сукин сын…

О чем это он? А, замолк, и хорошо! Только бы больше ничего не говорил. Мне и без него есть о чем подумать. Ну, Эри!.. Пришла, всю душу мне перебаламутила… Теперь быстро не успокоишься…

Отчего-то мне в ту ночь не спалось. Сердце будто что-то предчувствовало… Во всяком случае, когда посреди ночи раздался шум, я не удивилась. Помнила, о чем вчера говорили стражники: сегодняшней ночью должны отправить на каторгу последних осужденных из числа тех, кого не успели отправить вчера. Голоса стражников, выкликающих имена, лязг открываемых замков, скрип дверей, ругань заключенных… Все, как вчерашней ночью…

Распахнулось узкое окошко на решетке, через которую мне каждый день подавали еду.

— Вытягивай руки!

— Что? — в растерянности от услышанного я удивленно уставилась на стражника, стоящего за моей решеткой и держащего в руках пару ручных кандалов.

— Тебя — на отправку! В сопроводительных бумагах сказано: ты отправляешься сегодня, вместе со всеми, и в кандалах! Да мы б тебя все одно по-другому и не выпустили… Руки давай!

— Это какая-то ошибка! Меня не могут отправить! Правитель…

— У нас тоже приказ за его подписью, где четко и ясно указано, кого и куда отправить! Не просто так людей сдаем, а поименно! Давай руки, не тяни время…

— Да послушайте же…

— Если чего не так, то в дороге старшему из сопровождающих объяснишь! Мы люди маленькие! С каждым отдельно разбираться не будем! Долго я еще стоять буду?

— Но…

— Слушай, девка, хватит разговоры разговаривать! Вас еще вон сколько осталось! А время меж тем идет!.. Сказано — на отправку, так хошь — шуми, хошь — не шуми, а все одно отправят, нравится это тебе, или нет! Мы — народ служивый, подневольный. У нас приказ, и мы его исполняем. Так что давай руки. Без кандалов тебя все одно из камеры не выпустят. Так в приказе сказано. А будешь шуметь — таким мы кандалы и на ноги надеваем.

Только этого мне еще не хватало — кандалов на ноги! Ладно, пусть будут закованными только руки… Ничего не понимаю… А ощущения очень неприятные, когда на твоих запястьях защелкивается холодное железо. Да и тяжелые они, эти железки, как оказалось! И все-таки, что случилось? Вон, и Кисса вывели из его камеры, и у него тоже кандалы на руках. Странно, над ним же еще суда не было…

На выходе заключенным связывали руки, оставляя большую петлю, а потом соединяли всех через эти петли на один толстый просмоленный канат, примерно так же, как рыбешку насаживают на кукан. Да, так в дороге вряд ли убежишь! Самое интересное в том, что в кандалах были только я и Кисс; всех остальных связали простой веревкой. За что, интересно, нам такая честь?

По пустынным улицам ночного города, в сопровождении стражников, растянувшись длинной цепью, колонна заключенных шла к гавани. Все еще не закончилось время белых ночей, и на улицах было светло. Редкие прохожие, попадавшиеся на нашем пути, останавливались, и провожали нашу колонну любопытными взглядами. Да и в тех домах, что были на нашем пути, кое-кто из местных жителей, услышав шум на улице, выглядывали в окна. В общем, зрителей хватало. Некоторые даже покрикивают нечто нелюбезное… А смотрят прямо как на зверье какое! Ну да, развлечение себе нашли! Хотя обывателей понять можно: не каждый день подобное зрелище увидишь — душегубов пойманных на каторгу отправляют! Так, мол, им, злодеям, и надо — не будут разбойничать! Без них в столице куда спокойней будет, а не то развелось всякой дряни, скоро по улицам не пройти будет!.. Лезет и лезет в столицу всякая грязь…

Жадно глядящей толпы по обоим сторонам дороги не было — и то хорошо! Но все равно неприятно… Так и вспомнишь поговорку — от тюрьмы, да от сумы не зарекайся… Непонятно — что случилось? Что произошло? Мне же Правитель дал помилование! Тогда отчего я здесь, среди тех, кого гонят на каторгу? Да еще и в кандалах? Еще раз осмотрелась. Да, так оно и есть: кроме меня и Кисса железа ни на кого не было надето. Пока что я ничего не понимаю…

Я еще в застенке слыхала, что нас должны отвести на пристань. Есть в столице такая, где и торговцы товары разгружают, и там же находится пункт сбора и отправки заключенных. Именно там осужденных грузят на корабли и отправляют туда, где, по определению суда, они должны отбывать наказание. Но это тех, кто признан виновным, а меня же помиловали! Через пару дней и вовсе должны были выпустить! Наверняка что-то в бумагах напутали, раззявы, не иначе! Впрочем, гадать не имеет смысла. Кричать и доказывать ошибочность моего присутствия здесь сейчас, по дороге на пристань, тоже не имеет смысла. Меня просто никто не станет слушать. Ладно, подождем, может быть там, при посадке на корабль, эта ошибка разъяснится сама собой. Хотя не знаю…

Во всяком случае, я покинула каменные стены тюрьмы, в которых было так тяжело, и здесь, на воздухе, мне хотя бы куда легче дышится. Только вот тучи на небе снова собираются, и ветерок дует весьма не слабый, но это все такие мелочи! Вон, и дождик мелкий стал накрапывать… Главное — я снова могу видеть небо над головой! Как же это, оказывается, хорошо! Если б еще не эти кандалы на руках, то жизнь вообще была бы прекрасна. Ничего, с этим недоразумением, с тем, что меня отправляют на каторгу, я разберусь чуть позже…

До пристани мы добирались долго, часа полтора, не меньше. К тому времени мелкий дождик стал превращаться в сильный дождь. Неприятно…

Показалась река, потянулись портовые склады, прибавилось людей на пути. Нужная нам пристать находилась чуть ли не рядом с городскими воротами. Как я слышала по дороге, эта пристань, по слухам, одно из самых старых мест в Стольграде. В смысле — чуть ли не с нее и город начинали строить. Теперь она, видимо, пользуется только для торговых судов. А для иностранных послов, да знатных людей имеется другая пристань, поновее, понарядней, да ближе к центру города.

Сейчас около одного из причалов находились несколько кораблей, и еще несколько стояли в отдалении. Вроде, тяжело гружены, вон как в воде глубоко сидят… Наверное, ждут своей очереди под разгрузку. Ну да, они встанут здесь сразу же, как только очередные корабли освободят место у причала. Около одного из длинных причалов, далеко уходящих по реке, туда, куда заворачивала колонна заключенных, стояло два корабля. Одно из судов — совсем небольшое на вид. Такие суденышки легко могут проходить даже по небольшим протокам. Это даже не корабль, а, скорее, яхта богатого купца. Второй корабль был куда больше, шире и вместительнее первого — серьезное торговое судно, способное вместить в свои объемистые трюмы многое. Или многих. Именно к этому большому кораблю и направлялась колонна осужденных. Ну, он, понятно, предназначен для людей. Для нас.

Выстроившись цепочкой и подгоняемые стражниками, люди по сходням заходили на корабль. А дальше все просто: при входе ты называешь свое имя, которое тут же отмечают в списке прибывших, тебя отцепляют от каната, и ты спускаешься в трюм, к остальным, где и будешь находиться до того времени, пока нас всех не доставят до места отбытия наказания. Да и не было ни у кого желания долго стоять на воздухе — от широкой реки холодный ветер дул еще сильнее. Правда, постепенно движение стало замедляться. Ну да, конечно, формальности при погрузке… Проверяют число заключенных и сверяются со списками….

За тем, как заключенные входили на борт, наблюдало несколько офицеров. Хорошо, сделаем попытку прояснить ситуацию.

— Имя? — отрывисто спросил стражник, когда подошла моя очередь.

— Лиана. Господин офицер, произошло недоразумение. Меня должны были освободить…

— Это говорит каждый второй помимо каждого первого — пробурчал стражник, ища глазами мое имя в списке. — Где же она…

— Эту женщину забираю я — сказал один из офицеров, худощавый человек с необычно темными волосами. — Не трудитесь искать ее имя в своих бумагах. Оно находится в моем списке. Так же, как и имя того мужчины.

Я обернулась. Кисс… Он стоял как раз за мной. Ничего не понимаю!

— Все, — продолжал черноволосый. — Этих двоих согласно выданного мне распоряжения я забираю на свой корабль. Так, все, я отобрал всех тех, кто значился в моем сопроводительном документе, и ухожу. А вы продолжайте погрузку.

— Секунду, — вмешался один из офицеров, совсем еще молодой парень. Похоже, именно он руководил отправкой этапа. — Попрошу вас сдать один из ваших списков с именами взятых вами заключенных.

— Позже сдам начальству. Лично! — и черноволосый повернулся, собираясь уходить.

— Я настаиваю — это снова молодой офицер. — Вы же знаете правила не хуже любого из нас: я должен сдать в канцелярию тайной стражи поименный список всех отправленных мной заключенных. В данный момент вы, согласно имеющегося у вас дополнительного приказа, забрали восемь человек. Как положено в таких случаях, у вас должно быть два списка с именами этих заключенных. Один вы берете с собой, другой обязаны сдать мне. Попрошу предоставить в мое распоряжение как копию приказа, так и один из ваших списков на этих заключенных. Иначе получится весьма неприятная история — среди отправленных на этом корабле не будет хватать восьми человек.

— Я же сказал, что сам отдам списки, куда положено — черноволосый шагнул было в сторону.

— Тогда прошу вернуть назад взятых вами заключенных. Все восемь человек.

— Лейтенант, вы что — оглохли? Я же ясно вам дал понять, что сам, лично, доставлю сопроводительные документы на этих осужденных…

— А я вновь вынужден вам напомнить, что без соответствующих бумаг и приказа не имею права отдать заключенных.

— Вы забываетесь! Не стоит так рьяно проявлять служебное рвение. Вам не так давно дали офицерский чин. Не боитесь его лишиться?

— Я всего лишь строго следую обычной инструкции, и ничего более.

— А если я их не отдам?

— В таком случае я также вынужден буду следовать все той же инструкции. Повторяю: при отсутствии сопроводительных документов я забираю у вас заключенных, и…

— Господин офицер, — вмешалась я, — произошла какая-то ошибка! Меня не должны были никуда отправлять! Пожалуйста, сообщите господину Вояру, или господину Кеиру…

— Молчать! — рявкнул на меня черноволосый, и снова повернулся к молодому офицеру. — Лейтенант, должен вам сказать — вы позволяете себе лишнее! Не боитесь, что ваш, только что полученный чин, может быть снят с вас?

— В свою очередь, я вынужден заметить, что это именно вы допускаете возможность нарушения общей инструкции! Там четко сказано: при отсутствии у меня на руках нужных документов я не имею права, да впрочем, и не позволю забрать этих людей. Более того, я попрошу вас немедленно вернуть тех, кого вы уже успели забрать.

— Не круто ли берете?

— Только в пределах своих полномочий, не более того.

— А не рано ли вам становиться буквоедом? — в голосе черноволосого офицера были заметны презрительные нотки. — Вы совсем молоды, а цепляетесь за бумаги, как выживший из ума стряпчий. Впрочем, если мне не изменяет память, вы как раз и происходите из подобной семьи… Я же вам понятно сказал: бумаги на заключенных сдам сам. Или вы ни во что не ставите слово настоящего аристократа?

Лицо молодого офицера не изменилось, но вот его голос стал заметно суше.

— Мы тратим слишком много времени попусту. Еще раз повторяю: или вы отдаете мне бумаги на всех без исключения забранных вами людей, или же стражники вернут их всех на корабль.

— А я вам, кажется, недавно уже разъяснил, что те, кого я забираю — это особые заключенные, виновные в государственной измене, и оттого они должны и перевозиться, и содержаться отдельно от остальных. Так что даже вы должны понимать, отчего сведения об их именах и месте заключения не должны получать огласки. Исходя из подобных интересов, я и намерен лично сдать в канцелярию тайной стражи сопроводительные документы на этих заключенных. Ну, лейтенант, что вы такой непонятливый?

— Допускаю, что я слишком строго следую приказам. Но, тем не менее, настаиваю на своих требованиях. Именно я несу ответственность за отправку всех заключенных, так что ваши слова не имеют для меня никакого веса. Кроме того, вынужден указать, что из-за ваших непонятных проволочек понапрасну теряется немало времени, и задерживается как погрузка заключенных, так, не исключаю, что может сдвинуться и время отплытия. Вина за то целиком ляжет на вас.

— Господин офицер, — снова вмешалась я в их спор — Видите ли, я и этот человек, что стоит за моей спиной — мы не должны здесь находиться! Меня Правитель оправдал, а над этим человеком суда еще не было. По его делу все еще ведется следствие! Попрошу вас как можно быстрее сообщить лично господину Вояру… Он лично вел мое дело и…

— Погодите… — перебил меня молодой лейтенант. — Как, вы сказали, ваше имя?

— Лиана, и я…

— Скажите, вы имеете отношение к некой истории, недавно произошедшей во дворце Правителя?

— Да.

— Пожалуй, вы правы. Я снимаю вас с этапа и отправлю назад в тюрьму для выяснения…

— Хорошо — перебил меня черноволосый, протягивая молодому офицеру два плотных листа бумаги. — Вот приказ для тайной стражи, и один из поименных списков на всех тех заключенных, которых я у вас забираю. Вы правы в одном — не будем терять понапрасну время. Но должен вам сказать, что подобное самоуправство вам с рук не сойдет! Увы, но я должен поторапливаться, и это же советую сделать вам. Нам обоим надо постараться отойти до дождя.

Мои дальнейшие попытки сказать хоть что-то ни к чему не привели. И Кисса, и меня — нас чуть ли не волоком и без разговоров доставили на то маленькое судно, что стояло подле большого корабля. Я ранее думала, что это яхта богатого купца… Когда нас стаскивали в трюм, я краем глаза успела увидеть, как убирают сходни. Очевидно, здесь ожидали только прибытия нашей парочки. Интересно, у кого это возникла такая острая нужда в нашем присутствии? Чуть позже, находясь в одном из крохотных отсеков маленького трюма, я поняла, что наш кораблик шустро скользит по воде. Да, на борту с отплытием тянуть не стали… Еще бы выяснить, куда именно мы направляемся…

Я подергала скованными руками… Тот отсек, куда нас затолкали вдвоем с Киссом, был совсем невелик: не то что прилечь — присесть негде. Как видно, здесь и до нас перевозили людей — ведь не просто так в низкий потолок отсека были вбиты железные кольца, к которым нас и пристегнули за все те же кандалы. За то короткое время, когда охранник возился с кольцами, я успела рассмотреть место нашего с Киссом временного обитания. Хотя было бы чего рассматривать! В пустой клетушке было всего-то пара шагов в длину, и столько же в ширину. Не разгуляешься. Тут и одному места мало, а уж вдвоем!.. Даже присесть у нас не получиться. Можно только стоять, прислонившись к стене. Хорошо уже хотя бы то, что скованные кандалами кисти рук находились на уровне лица, а не выше, но постепенно они стали затекать. Да и ноги устают…

Но хуже всего была темнота. Наш отсек — это помещение в грузовом трюме, без окошек и щелей. И тишина, только плеск воды за бортом, да изредка доносятся приглушенные звуки шагов, обрывки слов да шум дождя… И еще качка. Не знаю, сколько прошло времени, но постепенно мне становилось все хуже: к горлу подкатывала тошнота, на душе было совсем муторно… Говорят, некоторых людей так укачивает чуть ли не до смерти… Слышала, что это называется морской болезнью. До чего же мерзкое состояние! Отвлечься бы как, вдруг полегче станет…

Может, с Киссом поговорить? Странно, мой спутник за все то время, что прошло с тех пор, когда нас вывели из застенка, не произнес ни звука. В любом ином случае я подобному могла бы только порадоваться, но сейчас… Самой, может, растормошить его?

А за бортом все шумел, не переставая, сильный дождь. Звуки от ударов тугих струй по дереву доносились даже в наш темный отсек. Ветер на реке поднимался такой силы, что мне поневоле вспомнилась та непогода, что была в тот вечер, когда мы ушли из доброго дома Райсы… Я так и не расспросила подробно ребят во время наших встреч, у нее сейчас обстоят дела? Как чувствует себя Даян? И как живет сестрица Дая со своим муженьком? Хоть бы у нее все было хорошо, молю об этом Пресветлые Небеса! Бедная моя девочка… А у Вольгастра с молодой женой все ли ладно?.. Ой, видно меня здорово укачало, раз вспомнилось то, о чем думать не стоит! Ничего, летом такая ветреная погода долго не простоит… День от силы…

И еще: не имею представления, сколько времени прошло с тех пор, когда корабль отошел от причала — в темноте время течет совершенно иначе. Мне кажется, что мы стоим здесь со скованными руками же давным — давно, скоро ноги держать не будут… Может, уже и день на исходе…

— Кисс, ты чего молчишь? — все же первой не выдержала я.

— Просто не хочу разговаривать — негромко и неохотно ответил Кисс после длительной паузы. Ну, наконец-то сказал хоть что-то, а не то я уже начала подумывать о том, не отсох ли у парня язык.

— Объясни мне, темному человеку: что происходит? Молчишь? Я понимаю, что ты не знаешь того, что произошло, и отчего мы здесь! Ну, хотя бы скажи, что предполагаешь? Ведь какие-то мысли по этому поводу у тебя должны быть! Почему не отвечаешь? Слушай, с тобой ничего не случилось? Ну, скажи хоть что — нибудь! Прямо как воды в рот набрал!..

— Как бы нам воды в рот в прямом смысле не залили… И желательно, чтоб при этом ее выше головы не было… Вон ее сколько за бортом, водицы чистой!.. Вот тебе и весь ответ.

— Объясни подробнее… На тебя, судя по всему, меланхолия напала.

— На это есть все основания… Ты сама разве не понимаешь таких простых вещей? Мы с тобой, помимо нашей воли, оказались втянуты в серьезные игры больших людей, правящих этим миром. Ну, а последствия таких игр для некоторых пешек общеизвестны… Обычно их одним щелчком сбивают с доски. В общем, невесело… Проще говоря, ни на что хорошее нам с тобой рассчитывать не стоит…

Кисс замолчал, а у меня пропало даже малейшее желание разговаривать с ним. Все одно ничего хорошего от него не услышишь. Тоже мне, пророк! Мрачный он все последние дни, замкнутый…

За бортом, судя по все усиливающейся качке, начиналась непогода. Впрочем, неверно. Непогода началась давно, но сейчас суденышко мотало просто безбожно. Ветер дул все сильнее, а наш корабль, судя по всему, даже и не думал приставать к берегу, чтоб переждать непогоду. Всеблагой — это же опасно: в такую погоду легкому судну оставаться на открытой воде! Как бы чего не случилось… Вон нас как в трюме мотает! У меня иногда даже сердце от страха замирало! Впрочем, вполне может оказаться так, что как раз подобные суденышки в такую погоду без проблем могут ходить по воде — ведь в судоходстве я совсем не разбираюсь.

И еще: от постоянной качки кандалы стали натирать запястья. Если так дело пойдет и дальше, то к завтрашнему дню железные кольца собьют наши распухшие руки чуть ли не до костей…

Места в отсеке было настолько мало, что мы с Киссом стояли чуть ли не вплотную друг к другу. Иногда, при сильных порывах ветра, судно настолько наклонялось, что мы чуть ли не падали друг на друга. Дверь была заперта, доски в отсеке подогнаны плотно, и воздух сюда почти не проникал. Постепенно становилось все жарче, да и дышалось тяжеловато. Я чувствовала себя сравнительно неплохо, а вот Киссу явно стало не хватать воздуха. И дышать он стал тяжело, с хрипами…

В борт корабля ударила высокая волна, отчего он сильно накренился. Я вновь чуть было не рухнула на Кисса, и на краткий миг мои ладони прижались к его голове. Мне хватило и этого.

— Кисс, — ахнула я, — да у тебя жар! И тебя трясет в ознобе!

— Цыпа, — попытался он съехидничать, — какого ты, однако, о себе высокого мнения… Уж не думаешь ли ты, что рядом с тобой я испытываю страстный подъем чувств? Так вот: не дождешься. И не стоит тебе хватать меня руками… А вдруг это мне неприятно?

— Не пытайся зубоскалить! Это у тебя плохо получается. Мне кажется, ты заболел…

— Я здоров. Это тебе кажется невесть что… Наверное, от качки…

— Хорошо бы, если мне это только показалось… Постой спокойно, не дергайся!

— А я сказал — не дотрагивайся до меня!

— Ага, ты это говоришь после того, как мы с тобой в этой каморке чуть ли не терлись друг о друга невесть сколько времени? С чего вдруг ты стал таким недотрогой? Насколько мне помнится, ты же сам еще не так давно руки распускал! У меня синяки на шее после общения с тобой до сих пор не прошли. Но не бойся, я тебя пока душить не собираюсь, хотя стоило бы! Так что стой спокойно, и не сопи раздраженно… Все равно тебе деться некуда!

Как сумела, скованными руками дотянулась до его лба, и, преодолевая слабую попытку меня оттолкнуть, на ощупь пробежала пальцами по сухим, обметанным жаром губам, по мокрой шее… И еще Кисса мелко-мелко потряхивало… Я не ошиблась — это был озноб больного человека. Теперь хотя бы понятно, отчего так сильно изменилось его поведение за последние несколько дней. Болезнь брала свое… Как же я не заметила раньше, еще в застенке, что он заболел? Всегда считала, что сразу различаю недомогания у людей: пока сестрица росла, к ней, к бедной, липли все без исключения болячки и хвори, какие только могут быть у ребенка, так что за ней был нужен глаз да глаз… И лечить Даю приходилось тоже мне, делала все так, как мне советовала Марида… А это что?.. О Небо! На шее Кисса, сзади, чуть ниже основания черепа, мои пальцы наткнулись на тонкую полоску воспаленной кожи, идущую вдоль линии волос, и покрытую крохотными лопающимися пузырьками…

— Кисс, да у тебя же серая лихорадка!

— У тебя что, глаза, как у кошки? Как я заметил, ты и на свету не всегда различаешь и то, что находится прямо перед тобой, а тут… Как можно хоть что-то рассмотреть в темноте? И с чего ты взяла…

— Ну, чтоб это понять — для этого не надо быть семи пядей во лбу! Ты сам сказал, что у вас в караване вспыхнула эпидемия серая лихорадка. Видимо, и тебя задело… Зачем ты только из карантина удрал? Еще там, в Серых Мхах? В тех местах, может, тебя хоть чем-либо, да полечили бы! А здесь, в этой комнатушке, у нас даже воды нет! Ох, а ведь при твоем состоянии пить бы тебе надо! Самое лучшее — клюквенный или брусничный морс, да вот только где его сейчас взять?! Наверное, только о том и думаешь, как бы хоть глоток воды получить? Так?

— Вроде того… Но, все же, может быть, я просто простудился, или нечто похожее, а ты сразу панику сеешь…

Что тут скажешь!? Каждый, даже самый сильный человек, в глубине души может надеяться наивно, как ребенок, что случившееся у него заболевание не так страшно, а схожие внешние признаки опасной болезни — это простое совпадение, и не более того…

— Видишь ли, еще в поселке, в нашем доме именно я всегда лечила заболевших, так что глаз на болезни у меня наметан. С тобой, правда, я несколько промахнулась, но тут уж обстоятельства виноваты… Ты болен, причем серьезно, и лихорадит тебя уже несколько дней. Так? Когда ты понял, что заболел? Дня три — четыре назад, не меньше? Что молчишь? Там-то, еще в застенке, почему никому ничего не сказал? Дурень, там бы тебя лечить стали!..

— Потому и не сказал, что смысла не было. Если это серая лихорадка (а именно об этом бы первым делом и подумали), то… В Стольграде как заболевших, так и с подозрениями на лихую болезнь — всех без разбора свозят в карантинный барак, а там уж кому как повезет… И, кстати, из него так просто не выйдешь. А если откровенно, то я все же надеялся, что это обычная простуда, только очень сильная…

— Надежду на то, что у тебя простуда, оставь, как сладкий сон! Тут дело обстоит куда хуже. И вот еще что… Давай посчитаем: от того момента, как человек заразился, и до начала заболевания проходит от пяти дней до двух седьмиц. Тут многое зависит от крепости человека, от состояния его здоровья… Точного срока нет, можно посчитать только приблизительно. Так… Кисс, я вообще не понимаю, как ты умудрился дойти до пристани, и не свалился по дороге? И почему стражники не обратили внимания на то, что ты ноги еле переставляешь? Хотя это как раз вполне объяснимо: когда человека отправляют на каторгу, от него не стоит ожидать бега вприпрыжку… Если считать по времени, и по тому, сколько сил ты потратил… Кисс, ты же скоро в беспамятство впадешь!..

— Догадываюсь… А чего ты за себя не беспокоишься? Неужели не боишься заразу подцепить? Ты же почти наверняка ее подхватила от меня…

— Не боюсь. Я уже переболела серой лихорадкой.

— Повезло тебе… Пить очень хочется… Все во рту пересохло…

— Представляю, каково тебе… Может, кого из команды корабля позвать?

— Зачем?

— Ну…

— Вот именно — ну… Если поймут, что я болен, то разговор будет короткий: ножом по горлу — и за борт! А могут и тебя отправить вслед за мной. Серая лихорадка — заразная болезнь…

— Как ты думаешь — куда нас везут? И долго ли мы еще будем плыть?

— На судах не плавают, а ходят…

— Не придирайся к словам! Прекрасно понял, о чем я спрашиваю!

— Думаю, сейчас мы все узнаем. Ответят тебе на многие вопросы. Или на часть из них…

И действительно, у дверей послышались шаги, звуки голосов, заскрипели отодвигаемые запоры… Распахнулась дверь. На пороге стояло несколько человек, один из которых держал в руках зажженный фонарь, показавшийся мне удивительно ярким. Видимо, удовлетворенный тем, что увидел, он сказал нечто своим спутникам, причем сказано было на уже привычном для моего слуха гортанном языке Харнлонгра, а затем отступил в сторону. Когда на лицо шагнувшего на его место невысокого полноватого мужчины упал свет фонаря, то у меня от удивления чуть не открылся рот. Передо мной собственной персоной стоял герцог Стиньеде! Как он здесь оказался?! В первую секунду я не поверила своим глазам: мне же Вояр недавно говорил о том, что герцог сидит под строжайшим арестом, и в ближайшее время под усиленной охраной его собираются отправить в Харнлонгр! Вот это удар! Да, без сомнения: тот, кто сейчас стоит передо мной — герцог Стиньеде, главный заговорщик Харнлонгра, чуть ли не личный враг Дана! Правда, по сравнению с нашей прошлой встречей герцог малость похудел, да и на лицо вовсе не напоминал того доброго, всепрощающего дядюшку. Может, оттого, что, судя по зеленоватому цвету лица, он тоже маялся от морской болезни…

— …. - невольно вырвалось у меня.

— Что, не ожидала, милая? — злорадно поинтересовался герцог. Чувствуется, ему давно хотелось это произнести. Наверное, долго готовился к моменту этого короткого торжества.

— Ну, чирьи и нарывы тоже вылезают именно тогда, когда их меньше всего ожидаешь… — искренне сказала я, приходя в себя от неожиданности.

— Хамка. Впрочем, от скотов трудно ожидать чего — либо иного. И какая тут у вас, должен заметить, стоит вонь — презрительно сморщил нос герцог.

Ой, а ведь от Кисса идет стойкий запах болезни! Да и вид у него соответствующий… Хоть бы они не поняли, что он нездоров! Иначе разбираться не будут, сразу отправят за борт — тут, как говорится, без сомнений, за правильным ответом к бабке не ходи… Пусть этот облезлый кот мне не друг, и я его не выношу, но в данный момент он мой товарищ по несчастью. А то, что у Кисса вид больного человека — это понятно и без врачей! Надо отвлечь внимание этих людей, и, если получится, перевести все внимание на себя, чтоб им не до Кисса стало! Вспомним нахалку Лакрессу, и как бы она сейчас повела себя, что бы стала говорить. Только наглости следует припустить побольше…

— Ах, герцог, я также вынуждена заметить, что вы выбрали для своей прогулки не самое лучшее судно — я болтала без остановки, причем слова лились будто сами по себе, без всяких усилий с моей стороны. — К тому же у меня просто не укладывается в голове: как вы могли поместить даму в эту душегубку?.. А вдруг я здесь задохнусь? Что за ужасное отношение к очаровательной женщине? Герцог, у вас нет сердца, зато имеется дурной вкус и полное отсутствие воспитания! Кстати, этот тесный уголок вам ничего не напоминает? Размерами он немногим шире того памятного шкафа в доме весьма любезного князя Айберте, где вы хранили чужие драгоценности вместе с некой тряпочкой… На ней еще, помнится, какой-то хомячок был вышит… Помнится, довольно забавный зверек. Это что, бестактный намек, или вы пытаетесь таким невежливым образом высказать мне свое недовольство? Герцог, стоит ли сердиться на даму из-за таких пустяков, как пропажа нескольких безделушек?! Подобное проявление низменных чувств вас совершенно не красит!

— Ну, как, племянник, убедился? Я же тебе говорил, что это еще та стерва? — повернулся герцог к человеку, стоящему за его плечом. Молодой мужчина примерно моих лет, ростом повыше дядюшки. Его можно было бы назвать симпатичным, если б не брезгливо — надменное выражение лица. Так, значит, и племянник герцога здесь… Ничего не понимаю! Я слышала, что и он был под арестом…

— О, да вы всей семьей по реке путешествуете? Какое неожиданное известие! Не скажу, что приятное для меня. Тем не менее, можно только позавидовать крепости ваших семейных уз! А я думала, что вас обоих уже в Харнлонгр отправили! Причем под усиленной охраной, и в намордниках! Чтоб по дороге не кусались… Слухи доносятся, что на родине специально для вас новую плаху ставят! Я так понимаю, что у вас обоих это последний совместный вояж перед посещением этой новостройки? Все это так трогательно, что у меня от умиления слезы на глаза наворачиваются! Кстати, прелестная Лакресса не с вами? Мы с ней на днях весьма мило пообщались…

— Ты!.. — сорвался из-за плеча дядюшки племянник. — В том, что мою бедную сестру выдали замуж за старого сквалыгу, и увезли невесть в какую даль — целиком твоя вина!

— Спокойно, не унижайся до разговора с этой… — остановил вспылившего было племянника герцог. — У нас еще будет время и возможность пообщаться со скверной бабой. Как только мы окажемся на месте, тогда же она ответит за многое… И на многие вопросы тоже. Обещаю тебе, что она не раз горько раскается в том, что вздумала мешаться у нас под ногами. А нашу девочку мы вернем, не сомневайся.

— А, так ваша прелестная племянница уже замужем? Что ж, вам, герцог, одной заботой меньше! Искренне поздравляю с завидной партией. От души рада за нее! Любящий, заботливый, экономный супруг… И чем вы недовольны, понять не могу? Законный муж куда лучше полагающегося ей застенка, где вашей милой племяннице самое место…

— Замолчи, дрянь!

— Фу, как вы обращаетесь к даме! Что за тон!.. Я снова задаюсь вопросом: где ваше аристократическое воспитание? И еще, герцог, — продолжала я, — меня терзает любопытство — как вам далось вырваться из тюрьмы? Да еще и оказаться здесь?

— А еще что тебе интересно?

— Ну, много чего… Кстати, зачем я вам понадобилась? Или вы без спутницы, лишь в скучном мужском обществе, не можете путешествовать? Экий вы проказник, однако!

— Друзья, милая, у меня всюду полно друзей, на чью помощь я всегда могу рассчитывать! Это ты не с теми дружить вздумала, не на тех лошадей поставила.

— Фу, герцог, как плохо вы обо мне думаете! Я порядочная женщина, и азартными играми не увлекаюсь!

— Отвечать тебе придется, как проигравшей…

— Дорогой герцог, окажите мне любезность…

— Если это в моих силах, милая…

— Да так, ерунда, женское любопытство… Все же ответьте: зачем нас притащили на это жуткое суденышко? Для чего мы вам нужны? Вы даже не сразу отошли от причала, ждали, пока нас не доставят на борт, рисковали понапрасну… Хотя каждому, окажись он на вашем месте, следует бежать со всех ног, сломя голову! Чтоб не поймали. Спорить готова: вас уже хватились, ищут. Нас, думаю, тоже…

— Все узнаешь в свое время, милая. Обещаю, узнаешь! Я не жалею тех, кто становится на моем пути. А твои приятели о подобных особенностях моего характера могли бы предупредить тебя заранее. Что ж, придется тебе ответить за свои проделки, причем расплачиваться за содеянное будешь так, чтоб другим впредь неповадно было срывать мои планы. Погоди, вот только прибудем на место!..

— Сколько же мне осталось ждать того самого заветного момента? И, если не секрет, что это за место такое, куда вы так стремитесь?

Герцог беззаботно улыбнулся, однако в его глазах не было и тени улыбки. Холодные и расчетливые глаза жестокого и безжалостного человека, любителя цифр и рискованных игр. Человек, которому испортили выигрышную, казалось бы, партию… Добрым и любящим дядюшкой здесь и не пахло. С нашей последней встречи он даже внешне изменился: немного постарел, обострились черты лица, приобрели какой-то хищный оттенок. Вначале я считала, что это просто бегающие тени от покачивающегося фонаря его так изменили… Но, чем дольше я всматривалась в лицо герцога, тем больше убеждалась, что темнота и тени здесь ни при чем. Как выяснилось, у милейшего герцога очень неприятная внешность. Трудно сказать, что у него в лице не так, но присутствует там нечто такое, что делает его просто отталкивающим. Или это заключение на него так повлияло? Вроде все по-прежнему, но в его мягких чертах появилось нечто гадливое, на которое неприятно смотреть… Как на ядовитую ящерицу с холодным, немигающим взглядом. Или все это мне только кажется?

— Что, неопределенность действует на нервы? — ухмыльнулся герцог, заметив, как пытливо я его разглядываю. — Потерпи, скоро все узнаешь. Ожидание подхлестывает чувства, а заодно их обостряет… То — то я вижу, что ты с меня глаз не сводишь!

— Дядюшка, можешь рассчитывать на мою бескорыстную помощь при дознании этой девки — насмешливо процедил племянник герцога. — Хотя я и не являюсь большим любителем подобных зрелищ, но существуют такие вещи, которые прощать нельзя. Особенно столь беспардонным бабам…

— Конечно, дорогой мой, в этом вопросе всецело полагаюсь на тебя… А что это наш второй пленник помалкивает? И видок у него, вам скажу… Краше в гроб кладут!

Свет фонаря упал на Кисса. Действительно, выглядит он плохо. Даже очень плохо. Хорошо еще, что на ногах держится. Надо срочно что-то предпринять, отвлечь внимание пришедших от Кисса, а не то они сразу поймут, в чем дело…

— Мужики пошли… — как можно презрительнее процедила я. — Только ветерок подул, так сразу укачивает вас всех до тошноты, смотреть противно! Морская болезнь у этого типа, видите ли!.. По его словам, он, того и гляди, помрет… Кстати, зачем вы этого… погонщика рабов рядом со мной посадили? За это время он до того надоел своими оханьями, руганью да угрозами в мой адрес, что я скоро сама на всех кидаться начну!

— Вы оба, милая, ненужные свидетели. Когда уходишь из гостей, не стоит оставлять за собой разный мусор, который может скомпрометировать тебя в чужих глазах… Все в соответствии с правилами хорошего поведения, о которых ты столь ревностно печешься. Ничего, на месте с каждым из вас отдельно разберемся… Пока же пообщайтесь между собой. Вот ты укоряешь меня в бессердечии, а я тебе спутника на время водной прогулки предоставил, и все только для того, чтоб не скучала в одиночестве! Надеюсь, вы хорошо проводите время? Он, как мне передали, еще в застенке у нашего общего знакомого Вояра тебе пытался свои нежные чувства выразить, правда, несколько своеобразным способом. Говорят, чуть не придушил… Как я его понимаю! Да, кстати, с ним, с этим твоим бывшим сокамерником — с ним все в порядке? Вон, молчит, голоса не подает…

— Да с кем сейчас, при такой качке, может быть все в порядке? До чего хреново — слов нет! Все на привидений похожи… О, герцог, с прискорбием должна отметить, что и вы сейчас не выглядите настолько хорошо, не таким добреньким и всепрощающим, как при нашей первой встрече. Наверное, все дело в том, что вы сильно тоскуете по тем краскам и пудре, что остались в доме князя Айберте? Просветите меня — на кой ляд вы ими вообще пользуетесь? Первые в жизни встречаю мужика, увлекающегося бабскими мазилками! Или… Блин! У вас же, без нанесения на лицо тех красок, что лежали на столике в комнате, совсем другая внешность! Ну, не скажешь, что совсем другая, но такое впечатление, будто облик у вас совершенно иной! Без тех красок на вашем лице нет ни мягкости, ни доброты, и наружу выглядывает тот малоприятный тип, каким вы являетесь на самом деле! Я бы даже сказала, отвратительный тип, от которого хочется держаться как можно дальше! Герцог, да вы просто-напросто рисуете себе добрую внешность!.. То есть не рисуете, а подрисовываете…

— Умная девочка! — скривил губы герцог. — Только с чего ты вдруг так резко манеру разговора сменила? То усиленно пыталась из себя светскую даму изобразить, а сейчас вылезает обычная хамоватая деревенская баба…

— Герцог, неужто вы не хотите мне отвечать? Неужели стесняетесь сказать правду даме? Ах, герцог, вы еще и робки по натуре! Да не стесняйтесь, здесь почти все свои…

— Милая, а ведь я и верно, грешен — занимаюсь подобной чушью! — развел руками герцог. — Если честно, то надоели мне все эти бабские краски до того, что видеть их не хочется! Самому неприятно, а куда денешься?! Выхода другого нет. Не располагаю я к себе людей со своей обычной внешностью! Ничего не поделаешь, таким уродился! Знаешь, сколько мне в свое время пришлось повозиться, сколько и каких красок перепробовать, какое количество мастеров — цирюльников призвать, чтоб получился и внешне располагающий к себе добрейший милашка, и чтоб краски на лице были незаметны? Зато результат впечатляет! Такой душка на меня смотрит из зеркала, что и сам удивляюсь! Беда только в том, что этим раскрашиваем приходится заниматься каждое утро, да и в течение дня поддерживать на лице эту маску! Хлопот многовато, да и утомляет…

— Бедный страдалец! И к чему такие заботы? Попросили бы помощи у ваших приятелей из Нерга! Те бы живо из вас красавца писаного сделали! Хотя это не выход. Думаю, любой хороший маг понял бы, с чего это вы вдруг настолько преобразились. Опасно. Человек, водящий дружбу с колдунами Нерга… Когда бы пошли слухи о том, что колдуны Нерга причастны к волшебным изменениям вашей внешности, то подобные разговоры лично для вас принесли бы только вред. Неприятности там, ненужные разговоры, ущерб репутации… Нерг не может нести добро, а краски на вашем лице расцениваются как безобидные чудачества стареющего человека, всеми силами старающегося продлить молодость… Так?

— Правильно рассуждаешь. Не стоит понапрасну рисковать, если есть куда более простые пути.

— Милый герцог, должна сказать вам правду: рисуй вы себе милую внешность, не рисуй, а красавца из вас, увы, не сделать! Поверьте мне, как женщине: вас даже колдуны Нерга не сумеют сделать неотразимым! Наверное, и бесконечные интриги плетете именно оттого, что с молодости пытались заменить отсутствие привлекательности значимостью и властью? Правильно? Что, своей семьи нет? Ни жены, ни детей? Одни племянники? Понятно, вам же было не до того, чтоб обзаводиться своими наследниками! Или боялись продешевить? Все никак не могли выбрать для себя достойную невесту, знатную, богатую и влиятельную? Да и зачем вам нужна была женщина вашего круга, если вы мечтали об ином: как в итоге своих интриг появится возможность сместить правящую династию, самому заползти на престол Харнлонгра, и жениться на наследной принцессе одного из соседних государств? Выстроенная в мечтах юношеская сказка: корона на голове, дети — принцы и принцессы, толпы преданно глядящих придворных… Похоже, дорогуша, у вас вся жизнь, и все силы ушли в борьбу за исполнение свей несбыточной мечты — заскочить на трон и намертво вцепиться в него зубами! Тогда неудивительно, что у вас, милый герцог, кроме грез о престоле, никакой иной цели в жизни не было! А что в итоге? Оказались у разбитого корыта? Власть у вас имеется, и немалая, денег тоже хватает, а вот насчет всего остального…Упустили вы, герцог, свое время! Сами понимаете: из того, к чему вы так страстно стремились, уже ничего и никогда не сбудется! Всю жизнь занимались лишь тем, что роняли слюни, глядя на чужой трон, который никогда не будет вашим. Понятно, что вам, ущемленному судьбой, только и оставалось, что с умилением рассматривать косо вышитого хомячка на линялой тряпочке, прижимать этот лоскут старой ткани к груди, и мечтать о том, как бы прицепить на свою невзрачную голову чужую корону…

Пожалуй, стоит признать — меня несколько занесло… Или же у герцога нервы были вовсе не такие крепкие, как он пытался изобразить. Зато у него оказался крепкий кулак, который с размаха врезался в мое солнечное сплетение…

Глава 17

Так, Кисс прав: нам надо что-то делать! Проще говоря, следует уходить отсюда как можно быстрее! Одна надежда — на то, что Кисс сумеет справиться с замками кандалов! Не напрасно же он почти все шпильки из моих волос повытаскивал! Оказывается, мой так не кстати заболевший сокамерник еще и мастер в замках ковыряться! Надо же, сколько у человека скрытых достоинств! Правда, свое немалое желание съехидничать по этому поводу я благоразумно попридержала — еще разозлится не ко времени… Следует ему сказать спасибо уже за то, что, несмотря на свое лихорадочное состояние, он не падает духом. Свои кандалы он уже снял, сейчас возится с моими…Не знаю, как Кисс хоть что-то умудряется рассмотреть в той кромешной темноте, что стоит в нашем отсеке, ковыряется в замках кандалов только на слух, да на ощупь… Вон, слышу, еще одна моя шпилька выпала из его ослабевших пальцев на пол… Совсем, видно, мужика силы покидают… Вез слов вытащила из волос еще одну шпильку, сунула в его подрагивающие пальцы. Долгонько он с моими кандалами возится, со своими железками управился гораздо быстрее. Или это мне только кажется? Да нет, вряд ли… Руки у Кисса трясутся все сильнее, и жаром от него так и пышет. Хоть бы продержался еще недолгое время, не свалился бы в беспамятстве! Хорошо хоть, что наше суденышко крутит не так сильно. Судя по всему, ветер понемногу стихает…

— Готово…

Молодец, справился! А голос у Кисса хриплый, просто как карканье ворона… Совсем, видно, у него в горле пересохло. Даже я начинаю мечтать о глотке воды, во рту как песком обсыпано, а уж терзающую больного человека жажду я даже отдаленно не могу себе представить. За все то время, что мы находимся на этом суденышке, нам не то что поесть — попить ни разу не приносили. Впрочем, не до еды, водички бы немного, чтоб хоть сухие губы смочить…

Растерла затекшие руки со сбитыми в кровь запястьями от кандалов… Снова отозвалось болью в солнечном сплетении. Кулак у низенького герцога оказался весьма увесистым, да и приложил он меня от всей души… Хорошо, видно, я его своими словами задела, в больное место попала! Оттого он меня и ударил, не выдержал…

Ох, и разозлила же я его тогда! До немалой ярости довела, в бешенстве закричал герцог на меня, и в запале кой о чем проговорился… Но хорошо уже то, что тогда все про Кисса забыли, да и у него самого хватило ума отступить на полшага назад, прямо к борту, не особо показываясь на глаза нашим гостям. В общем, в запале про него все позабыли. Когда же за незваными посетителями захлопнулась дверь, Кисс негромко сказал:

— Не стоило так рисковать.

— Что? — не поняла я, едва переводя дыхание от боли в солнечном сплетении.

— Для того, чтоб они не догадались о моей болезни, ты отвлекла на себя их внимание… Умно, но рискованно… И очень опасно. Под горячую руку тебя вполне могли прибить… К тому же ты их оскорбила. Герцог этого никогда не забудет… Ни один из мужчин не простит таких слов в свой адрес…

— Отстань — выдохнула я, стараясь дышать не очень сильно.

— Если бы не ты… Думаю, я бы уже ползал по дну с увесистым грузом на ногах… Они же не дураки, вполне могли догадаться, в чем дело. Похоже, я должен сказать тебе спасибо… Хотя мне это и не нравится…

— Переживу без твоей благодарности.

— Надо отсюда выбираться.

— Ничего не имею против. Только скажи, как…

— Шпильку давай.

— Что?

— Мне нужны твои шпильки из волос.

— Да ты, никак, решил распустить свой жалкий хвост, и поменять прическу? На мой взгляд, это несколько не ко времени…

— Не надо язвить. Сейчас не до шуток, да и чувствую я себя далеко не лучшим образом…

Хоть бы на ногах удержаться… Так что не будем попусту терять время…

Я благоразумно умолкла. Как выяснилось, не напрасно. Не знаю, как именно, но от кандалов мы освободились. Начало положено…

— Кисс, если ты так лихо умеешь в замках ковыряться, то почему раньше не попытался их снять?

— Ты считаешь, это так просто? В темноте и без инструментов, почти голыми руками? Да к тому же скованными? Просто я решил рискнуть — все одно терять нечего… Хорошо уже то, что эти замки довольно простые, и кто-то не так давно их смазал… Мне повезло, что в своем нынешнем состоянии сумел с ними управиться… Очень повезло…

Теперь нам предстояло решить, как выбраться из этого отсека. Снаружи он закрывался на тяжелый засов, так что здесь не поможет никакая шпилька. Дверь тоже была крепкая, изготовлена из тяжелого дерева, плотно прилегала к косяку. Пока ее выбьешь, с тебя семь потов сойдет, да и сюда, на шум и грохот сбегутся все, кто только есть на суденышке. Кричать о том, что одному из нас будто бы плохо, и колотить в дверь ногами в надежде, что на наш призыв откликнется некто сердобольный, тоже не имеет смысла. Откроют ли дверь — это еще вопрос! А даже если и откроют, то еще неизвестно, сколько именно человек подойдет выяснять, что же такое с нами стряслось. Пусть даже я сумею справиться с несколькими людьми, но вот Кисс мне вряд ли сумеет помочь в случае чего…

— Что дальше будем делать? Из этого чулана так просто не выбраться…

— Это не чулан, а отсек.

— Хорошо, отсек. Что, все же попробуем дверь выбить?

— Это лишнее. Посторонись… Переборка справа… Приложи к ней руки… Вот сюда… Чувствуешь?

— Ничего не чувствую. Стена как стена…

— Стена… Сухопутный ты человек! Это называется переборка. В середине у нее что? Потрогай пальцами…

— Обычные доски А разве нет?

— Ох, женщины… — даже сейчас в голосе Кисса проскользнула насмешка. — Переборки на кораблях делают из целиковых досок, а здесь?.. Не обратила внимания? Впрочем, откуда тебе знать о таких вещах… А вот я подобную несуразность отметил про себя еще когда нас приковывали… Тогда посветлей было… Эта переборка состоит из двух плотно подогнанных друг к другу щитов. Вот здесь место их стыка… Поведи пальцами… Чувствуешь? Между ними идет как бы шов…

— Ну и что?

— Хочется надеяться, что я не ошибаюсь… К сожалению, тебе придется все делать самой. Увы, помощник из меня сейчас никакой… Давай становись поближе… Вот сюда, к этой части переборки, что у борта… Упирайся в эту переборку спиной, и как можно сильней дави на нее… Еще сильней! И еще! Если я прав, то для нас это единственный путь к спасению…

Как хорошо звучит, почти как музыка — путь к спасению! Правда, не понимаю: он что, рассчитывает, что эту переборку выломать сумею? Хотя, ради такой цели — спасения, можно и расстараться… Я изо всех имеющихся у меня сил навалилась на переборку… Но ничего не произошло…

— Попробуй еще раз… Только постарайся, приложи все силы, все, какие только у тебя есть…

Ладно! Встала поудобнее, перевела дух и снова навалилась на переборку… Ничего… Как стояла эта стенка, так и стоит… Неужели Кисс всерьез надеется, что я сумею свернуть эту стенку, или как там она правильно называется… Как же, сломаешь здесь хоть что-то, как бы не так! В этом отсеке все сделано на совесть! И зачем я эту стенку подпираю?.. Но при моем последнем усилии половина переборки внезапно чуть подалась назад, пусть и совсем немного, на расстояние, всего лишь чуть большее толщины своих досок… Все равно, от неожиданности я чуть не упала…

— Это что такое?

— Обычная хитрость на некоторых кораблях… — Кисс неожиданно легко отодвинул в сторону подавшуюся часть стены, причем та отъехала почти бесшумно, открыв соседний отсек. — То, что ты видишь — запасной проход между двумя помещениями. Чаще такие секреты делают на купеческих кораблях еще при постройке этого самого судна. На всякий случай… Правда, среди моряков подобные вещи вовсе не приветствуются. Как раз наоборот… Но ничего не поделаешь: купцы — народ своеобразный, во всем свой расчет имеют…

— А ты откуда обо всем этом знаешь?

— Просто знаю…

— Тогда почему нас поместили в этот отсек, когда из него есть еще один выход? Это просто неразумно!

— Мы с тобой не знаем, чей это корабль. Может, его наняли всего на один — два рейса… Хотя, если судить по вделанным в потолок железным кольцам, скованных пленников здесь перевозят не так и редко… Не знаю, но скорей всего, раздвигающаяся переборка сделана на всякий случай… Согласись, далеко не каждый из тех, кто находится на корабле, знает о подобных хитростях…

В примыкающем к нам отсеке (в том, который соединяла наполовину открытая переборка), никого не было; сам он был побольше нашего, и в нем было чуть посветлей, можно было кое-что рассмотреть. Пусто, лишь в одном углу лежали свернутые веревки, куски парусины, деревянные ведра. Дверь в этот отсек была также закрыта снаружи, но, подойдя к ней, мы поняли, что она закрыта на простой накидывающийся крючок. Открыть его не составит никакого труда, тем более, что зазор между дверью и косяком был весьма приличный. И снаружи было тихо…

Надо уходить, пока у нас имеется такая возможность. Поставили на место отодвинутую часть переборки, снова разгородив отсеки. Да, кто-то из мастеров хорошо сделал свою работу: не зная о подобной хитрости, ни за что не догадаешься, что переборка с секретом, настолько плотно подогнаны друг к другу две половины одной стены! Конечно, вскоре нас хватятся, но, очень надеюсь, хотя бы не сразу поймут, куда мы подевались, потратят время на наши поиски…

Подобранной с пола узкой щепкой приподняли крючок на двери, выглянули в коридор…

Повезло, за дверью никого не было. Еще несколько шагов по узкому коридору, ступени наверх — и мы оказались на палубе…

После темноты отсеков даже тусклый рассвет раннего утра показался нестерпимо ярким. Раннее утро… Замечательно, это значит, что почти вся команда спит! Именно оттого на корабле и тихо, и людей на своем пути мы пока что не встретили. Неплохо…

Так, прикинем: вчера примерно в это же самое время мы отошли от пристани в Стольграде. Значит, мы с Киссом провели целый день в трюме этого корабля взаперти, стоя, без сна и воды… Я-то сравнительно неплохо себя чувствую, а вот как Кисс все еще на ногах держится — это вне моего понимания! Любой лекарь скажет, что он уже должен давно свалиться, причем в тяжелом горячечном бреду! Вон его как на свежем воздухе затрясло, зубы застучали… Вообще-то я его понимаю: после жаркого и душного трюма утренний воздух на палубе показался ему чуть ли не промозглым осенним холодом. Прошу, потерпи еще немного, котяра усатый…

Поднявшийся еще вчера ветер стихал, дождя тоже уже не было. Хотя тяжелые дождевые тучи все еще покрывали небо, но и они начинали понемногу уходить с небосвода, вслед за исчезающим ветром. Да и сам ветер над рекой уже не был таким резким и столь прохладным, как вчера, а куда больше походил на обычный теплый летний ветер, пусть и все еще довольно сильный. На краю неба, там, где всходило солнце, стала появляться узкая полоска яркого голубого неба… Все правильно, летом, до появления первых желтых листьев на березе, в наших краях не бывает долгих периодов непогоды. Пара дождливых дней — и снова всех радует солнце и блаженное тепло. Вот и сейчас: после вчерашнего дождя и ветра непогода отступает, и короткое северное лето вновь входит в свои права…

Как оказалось, наше судно шло по неширокой речке. Видимо, свернули сюда с большой воды. То-то я обратила внимание еще внизу, что качка куда меньше стала! Берега по обеим сторонам речки сплошь были покрыты высокими деревьями и густыми зарослями, вплотную подходящими к самой воде. Конечно, такие высокие деревья на неширокой речке неплохо гасят ветер и волну… Такие речки вполне могут смениться еще более узкими протоками, а там начинаются отмели, броды, речка обмельчает, корабль, естественно, не сможет идти дальше, и остановится… Интересно, что герцогу здесь делать? Все же не его вотчина. А чужая страна, да и места здесь, судя по берегам, глухие… Впрочем, переживу и без ответа на этот вопрос — вряд ли он нас может порадовать. И следует поторапливаться, пока еще есть шанс уйти…

Но на палубе мы были не одни. Впереди, на носу, кто-то разговаривал. Судя по голосам, беседующих было двое. Видимо, кормщик, и еще кто из команды… Голоса спокойные, значит, нас не заметили. Конечно, двое возможных свидетелей хуже, чем один, но для нас сравнительно неплохо — есть шанс уйти незаметно, пока люди заняты беседой… Еще несколько шагов — и мы на корме… Кисс остановил меня, когда я хотела прыгнуть в воду — будет слишком шумно, привлечем внимание тех, кто сейчас находится на палубе…

— Обними меня со спины… А лучше, обхвати покрепче… И прижмись посильнее… Быстрее! И дыхание задержи…

Как только я исполнила это его непонятное приказание, тесно прижавшись к его пропитавшейся потом одежде, так в ту же секунду совершенно непонятным для меня образом Кисс умудрился не спрыгнуть в воду, а как бы соскользнуть в ее чуть ли не по борту корабля, причем вместе со мной, и почти беззвучно уйдя под воду! Попроси меня кто повторить подобный фокус — ни за что не получится! В лучшем случае плюхнусь, подняв во все стороны веер из брызг. Да и сама вода в первые мгновения обожгла нас холодом. Все бы ничего, да вот Кисс, когда я разжала свои сцепленные руки, пошел на дно, не делая никаких попыток выплыть. Хорошо еще, что я успела схватить его за волосы (вернее, за все тот же нелепый хвост), а не то ищи его потом на дне!.. Когда мы (как мне показалось, через немыслимо долгое время!) вынырнули на поверхность, то я увидела, как корабль все так же спокойно уходит о нас, и на нем не слышно было не суеты, ни громких голосов… Кажется, нам повезло, и мы сумели улизнуть незаметно, не привлекая к себе внимания. Пока, милый герцог, прощай, счастливого пути, и очень надеюсь, что больше мы с тобой никогда не увидимся!

Только вот что с Киссом? Совсем неподвижен, не подает признаков жизни… Если б я его не поддерживала, давно бы пошел ко дну. Он что, без сознания? Похоже на то… Надеюсь, хотя бы жив. Впрочем, некогда разбираться, надо побыстрее плыть к берегу. Речка, хоть и неширокая, но, судя по тому, насколько мы ушли под воду, она довольно глубокая, да и течение у нее медленным никак не назовешь. Пришлось, по-прежнему придерживая на плаву безвольное тело Кисса одной рукой, другой рукой пытаться грести к тому берегу, что был поближе. Правда, довольно сильное течение на середине реки никак не давало мне возможности хоть немного вырваться из подхватившего нас потока воды. Да и все еще неподвижный Кисс весьма ощутимо тянул на дно, так что все силы у меня уходили на только на то, чтоб нам обоим удержаться на плаву. Впрочем, спасибо Всеблагому, Кисс все же приоткрыл глаза, слабо зашевелил руками…

— Кисс, давай, помогай… К берегу надо…

— Холодно… Руки не шевелятся…

— Соберись с силами… Немного осталось…

Пара гребков, и вода потеплела, затем снова холодная струя, правда, чуть потеплей, чем была та вода, куда мы нырнули с корабля, потом снова холодная… Так вот оно что: прыгнув с корабля, мы случайно попали в то место, где под водой бьют холодные подземные источники. Неудивительно, что и без того трясущегося от болезни Кисса едва холодом не сковало настолько, что он чуть не утонул… Одно хорошо: так воды наглотались, что жажда пропала.

Опасаясь, как бы нас не заметил кто — либо внимательный с палубы уходящего корабля, мы плыли на спине, выставив над водой только лица. Хорошо уже то, что речка была неширокая, а чуть погодя прибрежные кусты и вовсе скрыли нас от случайного взгляда с корабля. Повезло и в том, что место на берегу, куда мы, наконец, выбрались, было твердым, каменистым, покрытым редкой колючей травой. Хорошо, в случае чего следов не останется — помимо воли отметила я про себя… И идти по такой земле легче. Вот только Кисс…

Стоило только нам добраться до берега, как у него, похоже, отказали последние силы. Парень даже не мог полностью выбраться из воды. Так и лежал, наполовину на берегу, наполовину в воде, дрожа всем телом и тяжело дыша. Чувствовалось, что человек отдал все, что только мог… Помимо воли, мне его стало жаль, да только вот жалости сейчас не место.

— Кисс, прошу, давай уйдем от реки!

— Иди…

— Кисс, очнись! Давай отойдем хоть немного… Если останемся здесь, а нас будут искать, то найдут сразу!

— Хорошо… Сейчас, вот только минутку полежу…

— Какая там минута! А если нас уже хватились? Вставай! Пока нас никто не видит, отойдем от берега хоть немного! Смотри, какой здесь лес — в нем можно затаиться без труда! Пожалуйста, милый, хороший, вставай… Сделай еще усилие! Или хотя бы несколько шагов! Отойдем от реки хоть недалеко — в лесу и полежишь, отдохнешь…

С трудом, пошатываясь и дважды упав, Кисс поднялся. Его трясло так, что даже мне было страшно смотреть. Не удивлюсь, если сейчас у него перед глазами все дрожит и расплывается! Да, далеко мы с ним не уйдем… Хотя бы за ближайшими кустами суметь укрыться, с берега уйти… Впрочем, проявлять сочувствие сейчас не место и уж никак не время! Я схватила его за руку и чуть ли не силой потащила за собой. Он шел, еле переставляя ноги, и, хотя его глаза были открыты, не думаю, что он видел хоть что-то вокруг… А если б не моя рука, то он в тот же миг осел бы на землю, а поднять его на ноги еще раз я уже вряд ли сумею…

Мне приходилось быть внимательной вдвойне. Чуть отойдя от берега, мы оказались в настоящем дремучем лесу. Н-да, похоже, если здесь люди и бывают, то крайне редко. В таких местах одно зверье гуляет. Высоченные деревья, бурелом… Под ногами — сплошные заросли из невысоких кустиков брусничника и черники, скрывающие неглубокие ямы и торчащие из земли корни… Кто бывал в таком лесу, тот знает, как трудно там бывает пройти в кое — каких местах даже здоровому человеку, а уж оказаться в тех местах с больным!.. Ступать нам приходилось очень осторожно, чтоб не споткнуться и не упасть. Я и без того старалась идти лишь там, где, казалось, земля была поровнее, и мечтала только о том, чтоб Кисс продержался на ногах как можно дольше…

Сил у Кисса хватило шагов на сорок. Несмотря на все мои старания, он все же умудрился споткнуться о торчащий из земли небольшой корень, но бедняге хватило и этого…. Кисс рухнул на землю чуть ли не с вздохом облегчения. Его глаза закатились, и он потерял сознание. Я опустилась рядом, понимая: все, привал, дальше этот парень уже не ходок…

Раньше я несколько раз видела, как ведут себя заболевшие лихорадкой, когда их болезнь доходит до высшей точки. Тогда у людей начинается приступ. Марида, помнится, называла его кризисом. То, что человека трясет, и что он бредит наяву — это не так страшно, и обычное дело для заболевшего серой лихорадкой. Здесь вопрос в другом: придет в себя человек после такого приступа — значит, пошел на поправку, а если нет… Ну, если нет, то оно и означает — нет… Недаром серую лихорадку считают очень опасной болезнью. Вот, дождалась: Кисс начал что-то говорить. Слова бессвязные, непонятные… Только бы он не умер! Хоть я этого усатого и не выношу, но он мой товарищ по несчастью, и без него я бы не сумела уйти с корабля… Да и одной здесь, в лесу, оставаться не хочется…

Я только сейчас сообразила, что и мне холодно — мокрая одежда не давала тепла. Ну да, пока шли от реки, на подобное не обращали внимания, но сейчас… Впрочем, мой шелк быстро высохнет, а вот одежда Кисса, пусть даже она сделана из тонкой кожи… Потрогала его лоб… Лучше бы я этого не делала! Горячий, как раскаленная печка… Невероятно, но даже рубашка на нем уже почти сухая. Пожалуй, не стоит его раздевать. Вылила воду из сапог: все какое-то занятие… Насобирала багула, натерлась его пахучим соком от вездесущих комаров сама, да и на Кисса листьев багула не пожалела…

Снова огляделась кругом, уже внимательнее. Да, первое впечатление оказалось правильным — здесь самая настоящая глушь. Тишина, только голоса птиц, да поскрипывание высоких деревьев под все еще сильным ветром. Еще иногда доносится шум бегущей воды в реке — мы от нее отошли совсем недалеко. Но это уже неважно: высокие прибрежные кусты и стоящие чуть ли не сплошной стеной деревья надежно скрывают нас от чужого взгляда. С реки нас ни за что не разглядеть — уже хорошо…А еще вечный комариный звон… И запахи леса… Кто не знает, что это такое, тот здорово обделен жизнью! И какое счастье вдыхать их, эти пьянящие запахи трав, деревьев, листьев, особенно остро ощутимые после духоты и спертого воздуха корабельного отсека!

Еще радует то, что хотя мы и находимся рядом с рекой, но с нее нас рассмотреть невозможно — вокруг слишком густой древостой. Упавшие там и сям замшелые стволы, образующие кое-где настоящие завалы, вывороченные из земли корни больших деревьев — все это давало хорошую возможность надежно спрятаться, даже если преследователи будут проходить совсем близко от нас. А лес тут смешанный: ель да лиственные деревья, примерно такой же, какой был подле моего поселка. Правда, там лес был вовсе не такой дикий, исхожен жителями окрестных деревень вдоль и поперек. Здесь же он совсем не тронут человеком… А уж деревьев вокруг навалено!.. Бурелом, он и есть бурелом. Не знаю, бывает ли здесь кто из людей здесь, но следов человека я не заметила. Место тут совершенно необитаемое…

Кисс продолжал бредить. Вслушивалась в его бессвязные слова… Больше половины из того, что он говорит, я не понимаю. Интересно, сколько языков он знает? Я, конечно, не знаток, но и то уловила, по меньшей мере, три разных иноземных наречия. Может, их было и больше, да мне было как-то не до того, чтоб заниматься их подсчетом. Оторвав от его одежды кусок ткани, несколько раз спускалась к реке, и затем прикладывала мокрую тряпку к его лбу. Правда, надолго этого не хватало — влага быстро высыхала на горячем лице Кисса.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, час, а может, и больше… Только вдруг горячечный голос Кисса оборвался на полуслове. Хотя его продолжала бить дрожь, его тело вытянулось, пальцы на руках скрючились и не хотели разжиматься… Не стоит себя обманывать, Кисс вряд ли поправиться. Я уже видела в поселке пару раз нечто подобное… Обычно это было предвестником того, что человеку уже не жить… Как сказала бы Марида, здесь сделать уже ничего нельзя. Ну, почти ничего…

О, Пресветлые Небеса, как мне поступить? Не надо быть прорицательницей, чтоб понять: Кисс, как говорят у нас в поселке, отходит… Вопрос: что мне сейчас делать? Легче всего махнуть рукой — он мне не брат, не друг, не родственник, на его усатую физиономию мне лишний раз даже смотреть не хочется! Предоставить решать его жизнь и судьбу Высоким Небесам? С одной стороны, это самое правильное решение — положиться на волю Пресветлых Небес. А с другой стороны… Если бы не Кисс, то меня стражники еще б в застенке прибили, когда я голову принцу Паукейну свернула… И совсем недавно, на судне… Без его помощи мне бы оттуда никогда не выбраться. Ох, были бы у меня под рукой хоть какие из нужных трав!.. Хотя не стоит себя обманывать — с серой лихорадкой они справляются не всегда… Да что сейчас думать о травах, которых нет! У меня и без того времени запасе осталось совсем немного.

Как не хочется, Всеблагой, как же мне не хочется вновь делать переклад! Почему это опять на мою голову?! Я что, подряжалась чужие жизни спасать?! Да зачем мне все это нужно?! Но глядя на тело человека, которого била дрожь, на его потрескавшиеся губы и скрюченные руки, я осознавала, что мне надо что-то предпринять, причем с этим следует поторапливаться. Кисс в себя уже не придет… Пусть мы с ним не друзья, и, очевидно, никогда ими не будем, да и не нужен мне такой приятель, но оставлять человека умирать, осознавая, что могу попытаться его спасти, я точно не могу…

Ладно… Но за переклад надо платить, и платить немало. А у нас карманы пустые. У меня, во всяком случае. Что у меня имеется в наличии? Ну, браслет я никому не отдам, пусть на это никто не рассчитывает, да и не видно его под длинным рукавом. Мой ненаглядный браслет и на судне не заметили, когда нас приковывали — я его еще в тюрьме надела высоко на руку, чуть ли не под самый локоть. Правда, у меня есть серьги. Еще в Стольграде, когда мы собрались идти во дворец Правителя, Дан настойчиво уговаривал меня взять себе хоть что-то из груды драгоценностей, любое, что мне понравится, на выбор. Ему, видите ли, хотелось сделать мне хотя бы небольшой подарок! Я, хоть и стеснялась, но там, конечно, покопалась, и приглядела себе сережки из тех, что внешне были поскромней. Они хоть и выглядели простенько, но бриллианты в них были очень даже немаленькие. Больше я ничего брать не стала, как ребята меня не уговаривали взять себе еще хоть что — либо. Уж очень все там было яркое, броское, красивое, затейливое… Такое не про мою честь. Кстати, тогда же я нашла в той груде золота еще и с десяток украшений, изготовленных великим мастером Тайсс — Леном. Изделия были — само совершенство! Естественно, мне даже в голову не пришло взять себе хоть что-либо из этих изумительных вещей. Как бы хорошо я не относилась к Дану, но позволить себе забрать у него одно из этих произведений искусства я не могу. Рука не поднимется лишить хозяина изделий такой красоты и ценности…

Так вот, они, эти выбранные сережки все еще были при мне. Их и в тюрьме не тронули. Впрочем, пусть бы попробовали!.. Эх, усмехнулась я про себя, знала бы, что у меня появится такая нужда, то, как новогодняя елка, навешала бы на себя из той кучи золота все, что только можно, причем именно из того, что блестит поярче… Так что сережки — это единственное, что я могу дать от себя как плату за переклад.

Теперь посмотрим, Кисс, что у тебя имеется, чем ты богат… Хотя, после тюрьмы с обысками, сомневаюсь, что при тебе может отыскаться что — либо ценное.

Вот тут я ошиблась. В кармане Кисса помимо всякого мелкого хлама вроде непонятных стекляшек и прочей ерунды нашелся кошель с деньгами. Интересно, почему его еще в тюрьме не отобрали? По идее, стражники должны были это сделать сразу же, как только его схватили у городских ворот… А впрочем, мне остается только порадоваться подобным непоняткам. В довольно туго набитом кошеле оказалось десятка полтора золотых монет, по горсти же серебряных и медных, пара каких-то недорогих золотых побрякушек. Золото забрала, а все остальное ссыпала назад — ни серебро, ни медь здесь не годятся. Только все равно, этого золота, что я выгребла, маловато для платы за переклад…

Я еще в застенке обратила внимание крепкий шнурок на шее Кисса. А на шее люди обычно носят или что-то очень ценное, или оберег… Так, поглядим… Сняла с мокрой шеи Кисса небольшой кожаный мешочек. Тяжелый… Очень надеюсь, там находится нечто такое, чем можно заплатить за переклад.

Однако… Меньше всего я ожидала увидеть такое! Из мешочка на мою ладонь выпали две деревянные фигурки. Донн-ди, старинный оберег, который родители вешают на шею подрастающим детям. Старый обычай, пришедший с прадедовских времен. Однако у нас редко можно встретить человека, который носит при себе донн-ди. Так получилось, он не очень привился, этот северный оберег, в нашей стране… А вот в Валниене, в стране, примыкающей к нам с севера, такой оберег вешают на шею почти каждому ребенку. Этот обычай у них держится крепко. Считается, что он силой родительской любви и заботы оберегает детей всю их последующую жизнь. Из себя оберег представляет две небольшие человеческие фигурки, выточенные из дерева, и полые внутри, причем одна из фигурок — длинная и узкая, а другая — низенькая и широкая. Обычно внутрь фигурок заливается наговоренный родителями воск, или что еще из того, что отец и мать пожелают дать своим детям, как благословение на жизнь. После этого фигурки скрепляются между собой, и носятся постоянно в таких вот кожаных мешочках, как у Кисса. Однако редко у кого фигурки доживают до взросления того, кому их изготавливали родители. Все мы люди, и можем сами не желая того обронить, поломать, невесть где потерять фигурку… А если постоянно носить деревянные фигурки при себе, то они рано или поздно, но повредятся… Именно потому донн-ди редко можно встретить у взрослого человека. Фигурки, если можно так выразиться, просто не доживают до того времени, как их владелец войдет в возраст. Возможно, именно поэтому к подобным оберегам, находящимся при своем владельце долгие годы, и отношение других людей было чуть ли не опасливое: обидь владельца такой фигурки, и неизвестно, что за подобное произойдет уже с тобой… Падет на твою голову родительская кара, оберегающая обиженного человека с детства — и тогда уже обидчику мало не покажется! Это не просто слова для острастки: примеров тому было — не счесть!.. Чужие фигурки донн-ди даже просто брать в руки решался далеко не каждый, пусть даже к темной магии они не имели никакого отношения…

Именно оттого, думаю, и сумел сохраниться у Кисса его оберег, несмотря на его далеко не всегда праведную жизнь. А что, верно, и у него когда-то были родители, хотя думать об этом было весьма непривычно…Хотя, почему — были? Может, и сейчас где есть, живут, непутевого сына домой поджидают, надеются, что защитит их пропащего великовозрастного непутевого дитятку старый оберег… Вот и лежат передо мной две старые, обколоченные деревяшки, с давно обсыпавшейся краской и почти полностью затертой позолотой. Никогда не думала, что Кисс может быть настолько привержен древним обычаям. Хотя, как я слыхивала, при его-то профессии это как раз неудивительно. Такие ловцы удачи, как он, всегда цепляются за обереги и талисманы… Значит, Кисс родом из Валниена, как я и предположила однажды. Конечно, неплохо, то он помнит о своем детстве и бережет память о родном доме, но гораздо хуже то, что здесь мне взять нечего…

Снова надела шнурок с оберегами на его шею. Ну, парень, смотри: выживешь — твое счастье, а если нет — придется мне закапывать тебя в мох вместе с твоими старыми деревяшками, родительским оберегом…

Итак, что мы имеем? Немного… Горстка золотых монет, сережки с бриллиантами, да несколько золотых украшений… В другое время и при других обстоятельствах мне бы даже в голову не пришло делать переклад с такой небольшой платой. Все одно не согласятся… Здесь требуется нечто очень дорогое, уникальное, вроде тех камней, которыми я заплатила за прошлый переклад. Откажут, как пить дать, откажут, да еще и обидятся вдобавок! Но попытаться все же стоит. Если ничего не получится, то позже хотя бы совесть не так глодать станет, буду знать, что сегодня я сделала все, что могла…

Плохо, что ели подходящей рядом нет. Конечно, здесь полно деревьев, но такой, какая нужна для вызова, на глаза не попадалось. Нет, если немного поискать, то она, конечно, найдется, только вот как дотащить туда Кисса по этому бурелому? Пусть он и не двух метров в рост, и не сказать, чтоб полный, но, тем не менее, весит немало. Да и тащить его куда-то у меня не было ни сил, ни желания. Так что мне пришлось уложить беспамятного парня возле двух росших рядом елей, благо они находились рядом с нами. Он даже не пошевелился… Надеюсь, такое нарушение не очень помешает вызову. Хотя, кто знает…

Достала из кармана своих брюк платок. Усмехнулась — надо же, пригодился… Думала, он так и пролежит там без надобности… Еще когда я шила эту свою одежду, предназначенную для второго дня моей несостоявшейся свадьбы, тогда же приготовила и этот платок. Многие розыгрыши и шутки на свадьбах основаны на том, что у молодой жены крадут платок, а новоиспеченный муж его выкупает, или же сама хозяйка-разиня пытается его отыскать. Я в свое время ни труда, ни сил не пожалела, расшила платок так, чтоб его с любой стороны можно было носить… Интересно, а у Вольгастра на второй день свадьбы тоже весело было? Помнится, сестрица говорила, что пришла туда не вовремя и шуметь стала, когда у них пир горой был… Да что я все не о том думаю?! Давно пора весь ненужный мусор из головы выкинуть раз и навсегда!

Расстелила на земле платок, положила на него небогатую плату… Мало, ой мало! Ну да все одно, думай, не думай, а большего все одно взять неоткуда…

На всякий случай разорвала на бинты его рубашку. Кто знает, а вдруг пригодится? Скажите пожалуйста, тонкий батист из Хайдипура! Знаменитая шелковистая ткань без рисунка с почти незаметным радужным отливом… Помнится, работать с такой тканью для меня было одним удовольствием. Тонкая, легкая, прочная, в шитье ложиться прекрасно… Кто-то из высокородных заказчиков несколько раз привозил такой батист, причем каждый раз ткани было, как говорится, в обрез… А уж сколько стоит такой батист — о том я промолчу! Такие дорогущие рубашки только высокородным по чину да по карману, а уж никак не простому наемнику. Тоже мне, модник нашелся! Наверное, снял с кого дорогую рубашку, или из краденого купил… Однако, с какими изысканными замашками у нас бандиты пошли! Прямо на диво! Лучше бы с пяток лишних золотых монет себе в кошель положил. Как бы они сейчас пригодились!..

Вздохнула еще раз, примиряясь с неизбежным. Встала на колени рядом с застывшим на земле Киссом, я принялась за вызов.

— Леший — батюшка, кикимора — матушка, к вашей помощи…

Не знаю, как долго я повторяла свой вызов. В прошлый раз, когда потребовалась помощь Дану, все прошло куда быстрее… Сейчас, в утреннем лесу, наполненном свежестью, шорохами, скрипами деревьев, голосами птиц мой голос казался громким и чужеродным. Последние темные облака уходили с голубого неба, и яркое летнее солнце залило еще недавно темный лес своим радостным светом. Вот уже и тени на земле немного сместились, и мой голос охрип, а ответа я так и не получила. Кисс тоже признаков жизни не подает… Высокое Небо, хоть бы он не умер! И остановиться, чтоб перевести дух, когда делаешь вызов, никак нельзя, иначе только хуже сделаешь и себе, и больному. Не любят здешние обитатели, когда их без дела тревожишь, у них свой мир, свои правила…Плохо будет, если они так и не отзовутся! Ну, где же вы?..

Несмотря на долгое ожидание, раздавшийся над моим ухом скрипучий старушечий голос все же стал для меня немного неожиданным:

— Чего расшумелась? Разоралась, понимаешь, как оглашенная, на весь лес, даже на том берегу слышно…

— Ой, наконец-то! — обрадовано выдохнула я.

— Ну — ну… Надо же! Нечасто при нашем появлении так радуются…

— Простите за беспокойство! Только не потревожила бы я вас, не случись у нас крайняя нужда! Парень заболел…

— Заболел… Ну, ты, девка, хватанула! Да он уж, считай, помер. Хорошо, если еще с полчаса протянет.

— Я переклада прошу.

— Жених он, что — ли, твой?

— Еще чего! Упаси судьба от этакого счастья! Не про меня добрый молодец!..

— Ой ли? Тогда чего зазря на свою шею болезнь кличешь?

— Да будь он здоров — обходили бы мы друг друга за семь верст! Оба друг друга терпеть не можем! Только сегодня он меня спас. Не хочу быть неблагодарной.

— Ох ты, слова какие! Только мне до ваших непоняток дела нет. Найдешь себе другого ухажера, не хуже этого. На кой он тебе сдался?

— Да не мой это ухажер! В другое время я бы сама его в три шеи погнала! Но он сделал все, чтобы спасти мне жизнь…

— Спас — радуйся.

— Зато сам умирает…

— Ну, а мне-то до всего этого какое дело?

— Прошу, помоги…

— Хм! Неужто так кавалер хорош, что жить без него не можешь?

— Говорю же — не мой это мужчина!

— Ври дальше! Нет, у баб точно ума нет, лишний раз в том убеждаюсь. Ради своего мужика согласны даже себя уродовать! Вот за мать родную далеко не каждая на такое пойдет, а за добра молодца — и жизни своей не жалко! Слышь, он хоть это оценит?

— Боюсь, оценит… В очередной раз сцепимся, как кошка с собакой!

— А сама помереть не боишься? Ты на парня получше погляди, так и до тебя, до бестолковой, это дойдет! Разуй глаза, если слепая! Разве он жилец на этом свете? Ты лучше представь, что с тобой будет, если переклад сделаем!.. Сама помрешь, заместо него…

— Надеюсь, обойдется.

— Надеется она… Дура!

— Помогите…

— Ага, уже разбежалась… Мне что, больше заняться нечем?

— Помогите…

— И все-таки это твой кавалер! Меня не обманешь! Я вас, людишек, насквозь вижу. Только за своего мужика бабы так просят. Ничего, парней на твой век хватит. Я тебе уж сказала — другого найдешь. Здорового.

— Помогите…

— А зачем? Мне-то с того какой интерес?

— Я же не даром, не просто так…

— Еще бы ты нас в шутку позвала!

— Девка, когда переклад просят, то плату хорошую несут — вмешался в наш разговор ехидный мужской голос. Так, и леший здесь же… Хорошо, так и должно быть. — Маловато предлагаешь за труды. Зря только нас отвлекла. Рассержусь ведь…

— У меня больше ничего нет…

— Ври дальше! — снова старушечий голос. — И кавалер не ее, и с собой у нее больше ничего нет… Послушай тебя, так ты у нас сирая, несчастная, обездоленная, хоть сказки сочиняй о твоей горькой судьбе! Ты с кем хитрить вздумала, девка? Я людей насквозь вижу! Есть у вас обоих еще кое-что, и по цене немалое… Но я не жадная. Ты мне браслет положи — тогда, может, в цене сойдемся. Остальное не возьму, даже если предлагать будешь. Я сегодня добрая, да и не надо нам того, что у вас припрятано.

— Что? — я растерялась настолько, что не могла понять, о чем таком другом она говорит? Что у нас еще есть? Ничего больше нет…

— Али оглохла? Я говорю, мало платишь за переклад. Может, его еще задарма сделать прикажешь? Ох, и жадные же вы, люди!

— Хозяйка болотная, ты что? — снова вмешался мужской голос. — Продешевить хочешь? За эту мелочь… Сережки, правда, хороши…

— Сама знаю, что мало прошу! Но браслет!.. Я его как увидела — обмерла! Хочу себя побаловать… Ты только погляди, хозяин лесной, как она руку с браслетом к себе жмет? Думает, я ничего не вижу… Никак, спрятать хотела? А говоришь, больше ничего у вас нет!

И как она браслет под рукавом углядела? Вот кикимора!.. Не отдам!

— Это… это подарок одного человека… Память…

— Да мне до того дела нет. Никак, бывший хахаль подарил? Ничего, он для тебя снова расстарается, если хорошенько попросишь…

— Но… Это все, что у меня есть…

— А мне большего и не надо. Ну, долго ли еще молчать будешь?

— Великий мастер мне его подарил…

— Так я не слепая. Вижу, что с любовью сделано.

— Я… я…

— Да чего ты ее уговариваешь? — снова голос лешего. — То орала на весь лес, нас призывая, а сейчас вдруг уперлась рогом в землю! Юлит, как лиса в ловушке! Хочет и на елку сесть, и не уколоться, а так не бывает. Ну, вы, бабы, и стервы: у нее мужик загибается, ему чуть ли не считанные минуты жить осталось, а она в побрякушку чуть ли не зубами вцепилась! Пошли отсель, хозяюшка болотная, нечего нам здесь делать. Не велика и плата была с самого начала!

— И верно, пошли!

— Погодите! — вырвалось у меня. Что ж я делаю?! Что жалеть вздумала? — Прости меня, хозяин лесной, прости и ты, хозяюшка болотная! Виновата я перед вами, спорить вздумала! Душевно прошу — не сердитесь! Сглупила я! Вместо того, чтоб вам с благодарностью в ноги поклониться, выламываться стала! Я ж дура — баба, что с меня взять? Кто же из нас, девок безголовых, над украшениями не трясется?! Конечно, забирайте браслет, тут и разговоров нет!

— Ну, не знаю… — протянул старушечий голос — Не люблю я, когда передо мной этак-то капризничают…

— Хозяюшка, ты посмотри на эту красоту! — негнущимися пальцами я стянула браслет с руки, и он сверкающей золотой травинкой упал расстеленный платок. — Ну, разве браслет не хорош?! Второго такого на свете не отыщется… Вы хоть раз такое чудо видели? Не откажи в моей просьбе, прости меня за глупые слова, и спаси парня… Это же просто браслет, а там жизнь человека!..

— Ломаешься много… Не люблю таких.

— Ты во всем права, хозяюшка болотная… Нечего мне в свое оправдание сказать… Виновата я перед тобой…

Еще Марида говорила: нельзя с ними спорить, или говорить что поперек, если у тебя самой силы ведовской нет… Они же не люди, рассуждают по-иному, одно ошибочное слово — и все, поминай, как звали! Да и обидятся всерьез… Что мне тогда делать? Кроме себя самой, винить некого — жадничать вздумала, с подарком мастера не хотела расставаться… Долгонько мне еще пришлось уговаривать лесных жителей и каяться самой, пока те не соизволили сменить гнев на милость…

— Ладно, уважим, раз так просишь… Но уговор — коли помрешь, то по своей вине! Мы тебя предупреждали, и в последствиях не виноваты! Руки давай… А это еще что такое? У тебя уже был переклад?

— Дважды…

— То — то ты такая храбрая! Ты что, перекладами себе на жизнь зарабатываешь? Совсем у некоторых людишек ума нет… Вон, один из шрамов совсем свежий! Э, девка, сейчас не тот случай, когда все легко да гладко пройдет! Ну да ничего, коли выживешь, то впредь тебе наука будет, как глупостями заниматься! Нашла себе занятие — чужие болезни на себя цеплять!

И действительно: было очень больно… Много хуже и куда больней, чем в прошлый раз, когда мне делали переклад с Дана. И браслет было настолько жалко, что я даже боялась о нем думать, чтоб не разреветься… Впрочем, пусти я слезу, они бы решили, что это я от боли плачу…

Когда все закончилось, я, вытирая слезы, с трудом перевязала располосованную руку по-прежнему беспамятного Кисса, кое-как управилась со своей… Тонкий батист никак не подходил для таких перевязки таких глубоких ран. Тоже мне, модник выискался, — раздраженно подумалось мне, — лучше бы ты рубаху из простого льна носил; оно и дешевле, и долговечней, и в перевязке куда надежней… Не по чину выряжаешься, бандит с большой дороги! Умудрился заболеть такой редкой гадостью, подцепил ее в своем караване рабов, дохляк облезлый, а мне сейчас за тебя отдувайся! За что, ну за что это все на мою шею?!.. Живут же некоторые без забот и проблем, так почему у меня все не как у людей? То одно, то другое… Главное — браслет жалко… Ой, как жалко!

Наверное, болезнь уже начала брать свое, или же я просто не выдержала, много чего в душе накопилось, только внезапно слезы хлынули у меня градом. Упав на землю неподалеку от все еще неподвижно лежащего Кисса, я разревелась чуть ли не в голос, уткнувшись лицом в мягкий зеленый мох. На меня разом нахлынуло все: и несчастная одинокая жизнь, и жгучая боль в располосованной руке, и полная неизвестность в своей будущей судьбе, и потеря самого красивого на свете браслета, к которому я уже прикипела душой…

Даже не заметила, как провалилась в глубокий сон, а проснулась оттого, что мне было невероятно холодно. Прямо как в морозную зиму стоять без теплой одежды на пронизывающем ветру… Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал, а руки и ноги сводило судорогой настолько, что они меня почти не слушались. Какая все же это отвратительная болезнь — серая лихорадка!..

А что это Кисс лежит такой неподвижный? Попыталась встать — и не смогла, ноги не держали. Перед глазами все плыло, голова болела так сильно, будто по ней ударили чем-то тяжелым, в ушах стоял звон… С трудом подползла к Киссу, с опаской приложила руку к его лбу. В первое мгновение у меня замерло сердце — показалось, что он умер, настолько холодным был его лоб. Но в следующий миг Кисс что-то забормотал и повернулся ко мне спиной, а чуть позже до меня донеслось его ровное, спокойное дыхание. Да у него просто нет жара, поняла я, он поправляется и сейчас спит крепким сном выздоравливающего человека. Хорошо, очень хорошо… Просто замечательно! Все получилось! Значит, не напрасно я браслет отдала… Сейчас мне тоже надо поспать, а не то глаза закрываются сами собой…

Когда я проснулась в следующий раз, то солнце уже клонилось к закату. Вернее, не проснулась, а меня разбудили, довольно бесцеремонно тряхнув за плечо. Кисс… Ну, хоть с этим бесцветным котом все в порядке. Насколько я могла рассмотреть сквозь расплывающиеся пятна перед глазами, он выглядел вполне здоровым, правда, несколько недоумевающим, а в его светлых глазах вновь появился все тот же наглый блеск, который раньше меня настолько выводил из себя.

— Эй, цыпа, просыпайся!

— Чего тебе?

— Цыпа, мы тут давно?

— С тех пор, как на берег выбрались.

— Это я еще худо — бедно помню, а вот что дальше было — провал в памяти. Погоди… Это вчера было?

— Сегодня, рано утром.

— Да? Ну надо же… Не ожидал… Думал, времени куда больше прошло. Слушай, а где это я так руку поранил? На сучок напоролся?

— Вроде того…

— Болит, зараза, спасу нет!

— Потерпишь…

— Тебе легко говорить! Хорошо еще, что мою рубаху догадалась использовать на перевязку. Рана глубокая?

— И длинная…

— Кстати, цыпа, ты с чего такая красная? На солнце перележала, или в речке застудилась?

— Отстань…

— Как женщины не любят, когда им указывают на недостатки внешности! Ладно, не расстраивайся, пройдет… Цыпа, ты не поверишь, но я, кажется, поправился!

— Рада за тебя…

— Нет, ну надо же! Представляешь, болезни как не бывало! Просто не верится!

— Представляю…

— Скажи кому — не поверят! Такого просто не может быть! Будто и не болел! Надо же — серая лихорадка прошла без следа! А я почти не сомневался, что концы отдам. Так и в чудеса уверовать недолго! А есть-то как хочется! Со страшной силой!..

— А я хочу спать…

— Хватит дрыхнуть, цыпа. Вставай.

— Зачем?

— То есть как это — зачем? Сама понимать должна. Надо съестное отыскать, да от реки подальше отойти.

— Иди… Только оставь меня в покое.

— Ну, цыпа… Не стоит тебе меня так бояться. Должна была еще на судне заметить, какой я добрый и отзывчивый. Между прочим, могла бы быть и поласковей со своим спасителем!

— Спаситель, ты куда-то собирался? Вот и иди, не мельтеши перед глазами…

— Цыпа, а вот грубить мне не стоит — в голосе Кисса появились угрожающие нотки. — Запомни, я этого не люблю. Хотя у меня и есть привычка потакать женщинам, но твои капризы выносить не собираюсь. Вставай, я сказал!

— Не кричи. Голова болит…

— У тебя сейчас еще что-нибудь заболит, если так и будешь валяться, изображая из себя слабое существо — неприятно усмехнулся Кисс. — И жалеть тебя я не собираюсь. Неужели самой не ясно: нам надо уйти отсюда подальше, а заодно отыскать хоть нечто, годящееся в пищу. Здесь тебе не родная деревня с полными закромами, и не рынок в Стольграде, где едой все прилавки завалены. В местах, подобных этому, надежда только на себя, да еще на того, кто рядом с тобой. Если понадобиться, ты у меня встаешь и пойдешь, а то и побежишь, и мне нет дела до того, эрбат ты, или нет. Так что вставай, и чтоб я больше не видел твоих капризов и выламываний!

— Я же тебе сказала — можешь идти. А мне дай спокойно полежать…

— Цыпа, ты меня опять злишь. Поверь, этого делать не стоит. Я прекрасно помню, как ты провела меня в прошлый раз. Дважды со мной такие игры не проходят. Полежать она возжаждала… Подождешь, ничего с тобой не случится. Сейчас ты у меня встанешь и пойдешь. Вот ночью, если хорошо позовешь, может и составлю тебе компанию…

— Скотина…

— Я сказал — вставай!

— А я сказала — оставь меня в покое! О, Высокое Небо, как же ты мне надоел!

— Можно подумать, ты мне не надоела! И что ты за человек такой? Вечно тебе все надо испортить! Даже мое хорошее настроение!

— У меня тоже при виде тебя от хорошего настроения и следа не осталось! В общем, иди куда хочешь. Но без меня…

— Без тебя? Замечательно! — светлые глаза Кисса чуть сузились. — Только, если помнишь, цыпа, у нас с тобой кой-какие неоплаченные счета остались? Так что не зли меня больше, а не то останешься здесь. Только в таком случае свою больную голову от земли уже никогда не сумеешь оторвать. Я, чтоб ты знала, головы умею откручивать ничуть не хуже тебя.

— Слушай, не зуди над ухом… И без тебя до того хреново, что дальше некуда…

— Нет, послушаешь меня ты…

Кисс схватил меня сильной рукой за шею. Пыталась было отодрать его пальцы от своего горла — бесполезно. Да и сил на это у меня почти не было. Не хотелось даже шевелиться… Опять, что-ли, убивать будет? — лениво шевельнулась мысль в моей голове. Да пожалуйста, мне все одно скоро будет так плохо, что белый свет станет не мил, причем настолько, что самой жить не захочется. Однако судя по тому, как ловко и умело он сжимает мою шею, парень поправился полностью… Зачем только браслет отдала?..

Лишь дождавшись, пока я не стала хватать воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, Кисс отпустил мою шею.

— Ну как, цыпа, в голове прояснилось? Думаю, даже до тебя наконец-то дошло, что я не шучу. Больше уговаривать не стану. В следующий раз… Его не будет. Я доведу дело до конца. Или ты предпочитаешь нечто иное?

— Что предпочитаю, говоришь? Ладно, скажу… Там, на берегу, в том месте, где мы с тобой из реки выбрались… Там у кустов россыпь камней… Они издали заметны. Такие белые, круглые, тяжелые…

— При чем тут камни?

— Знаешь, Кисс — я собрала все свои последние силы, только чтоб мой голос не дрожал и звучал если не спокойно, то хотя бы без дрожи — знаешь, мне так надоели твои вечные угрозы, и заодно твоя наглая усатая морда, которую я уже видеть не могу, что предпочитаю получить одним из этих камней по голове, чем хоть когда-то в будущем вновь общаться с тобой. Только сделай одолжение: сумей ударить этим камнем один раз, но так, чтоб навсегда. Понял? Надеюсь, на это у тебя здоровья хватит? Все, проваливай отсюда куда подальше, исчезни с глаз моих, и делай, что хочешь!

Закрыла глаза и снова, как в омут, провалилась в блаженное забытье. Только саднила в душе жалость от потери браслета… Последнее, что я запомнила, это была холодная ладонь Кисса на своем лбу, и затем до меня, будто сквозь слой ваты, донесся его удивленно — растерянный голос:

— Цыпа, да у тебя жар!

Снова пришла в себя только поздним вечером. В лесу было темно. Солнце уже зашло, хотя неподалеку, на реке, должно быть, еще совсем светло… Это здесь, среди высоких деревьев, темнота брала свое, и в лесу уже было почти ничего не видно… Я лежала на подстилке из веток, укрытая курткой Кисса. Надо же, какая забота!.. Интересно, с чего это его внезапно на доброту пробило? Самого, правда, рядом не было. Наверное, отошел куда… По лесу направился на прогулку, не иначе. Ну да, таким драным котам только в темноте и гулять! Их время… Хоть бы вообще больше никогда не пришел, котяра оживший… Так ведь скоро вернется.

Мне было настолько плохо, что хуже, кажется, в жизни не бывало. И как холодно вокруг!.. Я понимала, что сегодняшней ночью мне придется плохо. Даже очень плохо… Как тогда, в случае с Даном, надо каким-то образом пережить эту ночь, с рассветом мне станет много легче. Но постоянно видеть всю эту ночь ухмыляющегося Кисса, да еще допустить, чтоб он слышал мой бред — этого я не желаю ни за что! Хватит с меня лицезрения этой бесцветной физиономии! Насмотрелась!..

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я сумела встать и, пошатываясь, пойти вглубь леса. Куда именно — не знаю, да какая разница! Главное — уйти как можно дальше, забиться в нору поглубже, чтоб меня никто не нашел, и дали спокойно помереть… Больше ничего не хочу! Я брела, ничего не видя вокруг, спотыкаясь, падая, снова вставала, шла, натыкаясь на деревья, снова падала и поднималась… Наконец, после очередного падения поняла, что не могу больше сделать ни одного шага, и закрыла глаза, отметив краем сознания, что умудрилась упасть около невесть каким образом вздыбленных корней…

Сознание ко мне возвращалось мучительно долго. Постепенно я начала слышать стук дятла о твердую древесину, легкое поскрипывание деревьев на ветру… Когда раскрыла глаза, то увидела высоко над собой яркое голубое небо. Да и вокруг было совсем светло… Что, уже утро? Рядом с тем местом, где я лежала, был огромный выворотень. Видно, здесь когда-то повалило старую сосну, и ночью, зацепившись за ее торчащие во все стороны корни, я и упала… Тело было как разбитое, голова кружилась… Надеюсь, у меня ночью был только приступ лихорадки, а не очередное безумие эрбата…Только его мне еще не хватало до полного счастья! Но, кажется, меня больше не трясло, и холода не было. И чувствовала я себя много лучше, хотя полностью здоровой себя все еще не ощущала. Неужто обошлось? Чуть позже сообразила, что опять лежу на куче недавно наломанного лапника, и опять накрыта все той же курткой Кисса. А вот он и сам сидит рядом, спиной прислонился к здоровенной сосне, глаза закрыл. Спит… Как он сумел меня найти? — вяло подумалось мне. Никак не должен был отыскать… А чем это так вкусно пахнет? У меня в желудке забурчало так, что, кажется, этот звук было слышно до реки… Запах — с ума сойти!…И маленький костер рядом с нами… Откуда здесь огонь?

Не иначе, как почувствовав мой взгляд, Кисс открыл глаза и посмотрел на меня. Удивительно, но отчего-то он радостно, и в то же время сконфужено улыбнулся:

— Проснулась? Ну, как ты? Слышишь меня?

— Кисс, когда же я, наконец, от тебя избавлюсь? — простонала я, откидывая в сторону его куртку. — Пристал, как банный лист сам знаешь к какому месту…

— Фу, раз ругаться стала, значит, на поправку пошла! — как ни странно, в голосе Кисса мне послышалось облегчение.

— А ты откуда появился? Видно, напрасно я надеялась, что больше никогда тебя не увижу!

— Ну, я вовсе не так плох, как ты обо мне думаешь…

— Ты мне так и не ответил, как умудрился меня найти?

— Как, как… Просто искал.

— Надо было от тебя еще дальше в лес уйти…

— Да уж куда дальше! Мне и так пришлось побегать, разыскивая тебя… Думал — все, не найду…Еле рассвета дождался, с трудом нашел тебя по следам!

— В этом я не особо нуждалась!.. Фу, а багулом здесь как пахнет!

— Да уж, если бы не багул, то заели бы нас кровососы. Комарья тут, скажу я тебе!.. Просто царство мошки и прочей летающей дряни! Хорошо еще, что в багуле недостатка нет. Его тут неподалеку — целые заросли. Вот мне и пришлось чуть ли не четырежды в день и самому багулом натираться, и тебя постоянно поддерживать в столь же пахучем состоянии… Послушай, давай заключим договор о ненападении!

— Что? Интересно, какую очередную пакость ты задумал?

— Нет, я говорю всерьез, без шуток. Вспомни: там, на корабле, когда нам удалось бежать, мы же не скандалили между собой. Видишь ли, нам вдвоем и сейчас надо тем или иным образом выбираться отсюда. Но я пока не представляю, где именно мы находимся, и куда нам идти. Если мы с тобой снова будем ругаться так же, как прежде, то я вовсе не уверен, что мы благополучно доберемся до обитаемых мест. Видишь ли, я тут прикинул: при таком сильном попутном ветре, какой был в тот день, корабль мог уйти довольно далеко… Куда дальше, чем я предполагал первоначально…

Хм… В том, что говорил Кисс, была определенная правота. Правда, признавать это вслух я не хотела, поэтому произнесла нечто совсем иное, примиряющее:

— А чем это так вкусно пахнет?

— Я зайца добыл — заторопился Кисс. — Вот, в глине запек. Попробуй, тебе должно понравиться!

— В глине? Надо же… Только вот как ты сумел поймать несчастное животное?

— Ну, для этого существуют руки и смекалка.

— А костер откуда взялся? Где огонь сумел добыть?

— Все та же смекалка, плюс опыт долгой жизни бродяги…

Запеченный в глине заяц оказался потрясающе вкусным, и мы вдвоем умяли его в два счета. Или Кисс умел хорошо готовить, или же я просто оголодала до невозможности.

О, Высокое Небо, хорошо-то как! Ясное небо, хорошее настроение, я поправляюсь — что еще для счастья надо? Только еще выздороветь окончательно… Мне на глаза попались две заячьих шкурки. Содранные по всем правилам, они сохли в тени.

— Кисс, ты что, двух зайцев поймал?

— Да. Но каюсь, одного вчера съел, не выдержал. Второго приберег…

— Как — вчера? Ты, парень, похоже, совсем запутался! Или ты бедного зайца в темноте сырым проглотил? Похоже, что с тобой, парень, опасно находиться рядом! Особенно когда ты голодный.

— Нет, путаешься как раз ты. Думаешь, вчера сознание потеряла? Ошибаешься. Три дня назад… Сегодня четвертый. Считай сама, сколько бредила…

— Ничего себе! — ахнула я. Обычно, если взрослый человек выживает после переклада, то на следующий день он уже приходит в себя. А у меня, если верить словам Кисса, пошел уже четвертый… Мне невольно вспомнился, казалось бы, забытый разговор с Маридой. Помнится, тогда она мне говорила, что подобное долгое беспамятство того, на кого делают переклад, бывает лишь в том случае, когда умирающего человека вытаскивают чуть ли не из-за кромки…

— И тем не менее это так. Кстати, Лиа, почему ты мне ничего не сказала?

— Как ты меня назвал? Лиа? С чего это вдруг? Меня звать Лия…

— Нет, Лиа, — покачал головой Кисс. — Это ты называешь себя неверно. Я тебе уже говорил, что уменьшительное от Лианы — Лиа, а не Лия.

— Мне не нравится.

— А мне наоборот, очень нравится. Имя Лиа куда лучше, чем Лия. И чего ты головой мотаешь? Не согласна? Лиана…Ладно, придумаем что — либо другое… Ну, если родители дали тебе имя растения, то и я тебя могу называть… например, Ромашкой. Когда мы впервые встретились, на тебе как раз было платье с вышитыми на нем ромашками…

— Глупее ничего придумать не мог?

— Значит, не нравится… Что там еще на болотах растет, не напомнишь? Кувшинки там, или лилии…

— Интересно, на каком именно болоте ты видел лилии или кувшинки? Чтоб ты знал, они могут расти только в проточной воде.

— А и верно, не подумал… Тогда что там еще есть? Ряска? Осока? Хм, а такое имя тебе вполне подходит!..

— Перестань!

— Опять, значит, не нравится…Может, все же не будешь возражать против имени Лиа? Кажется я понял, что имя Лиа нравится мне больше Осоки… И звучит лучше.

— Да называй как хочешь… — махнула я рукой. — Хотя я предпочитаю свое обычное имя — Лия. Но переговорить тебя невозможно.

— Тебя звать не Лия, а Лиана. Или, если сокращенно, Лиа.

— Я уже тебе сказала — называй, как хочешь.

— Так все же почему ты мне ничего не рассказала?

— О чем?

— Вот только не надо прикидываться непонимающей! Уже насмотрелся, как ловко ты это делаешь. Видишь ли, я тоже не сразу понял, в чем дело.

— Объясни, что тебе не ясно?

— Я имею в виду свое чуть ли не воскрешение из мертвых. Вначале посчитал, что выздоровел сам по себе. Потом, когда первая радость спала, до меня стало кое-что доходить. А точнее, стал понимать, что с моей поправкой не все так просто. Я-то знаю как приходят в себя люди после серой лихорадки. Выздоравливают медленно и тяжело. А у того меня и близко не было. Просто сразу проснулся здоровым. Лиа, почему ты так поступила?

— Как именно? Ты о чем спрашиваешь? Почему я ушла?

— И об этом тоже…

— Знаешь, стоит нам с тобой остаться вдвоем, как мы непременно сцепимся друг с другом… До сих пор не понимаю, как мы еще не убили друг друга!

— Не без того — усмехнулся Кисс. — Но я спрашиваю тебя вовсе не о том. Так что не уводи разговор в сторону…

Как оказалось, вначале Кисс, глядя на меня, решил, что я простудилась. И хотя до того он уже успел на меня очень крепко разозлиться, но решил, что мое нежелание трогаться с места — обычный каприз больного человека. Правда, когда вернувшись после недолгой отлучки на реку, он не нашел меня на месте, то вдобавок здорово растерялся и испугался. Отыскать меня он сумел только под утро, когда стало рассветать… Как он меня нашел? Сказал, что по следам, да еще чувствовал, куда надо идти… Оказывается, я прошла от реки довольно далеко в глубь леса. Лишь найдя меня, Кисс заметил, что не только его, но и моя рука перевязана лоскутами из его рубашки. Я уже была в глубоком беспамятстве, только бредила…

Чуть позже, вслушиваясь в мои бессвязные речи, и, так сказать, расставляя кое-что из услышанного по местам, Кисс стал о многом догадываться, в том числе и о причине своего внезапного выздоровления. Вначале он обратил внимание на то, что лоскутами из его рубашки перевязаны и моя рука, и его… Однако окончательно он удостоверился в том, что произошло, лишь тогда, когда обнаружил, что у меня нет ни браслета, ни сережек, а из его кошелька исчезло все золото…

— Я из тех, кто в этой жизни повидал многое. Когда сопоставил между собой кое-какие факты, то многое стало понятным. Ты сделала переклад. Знаешь, Лиа, я никак не ожидал от тебя такого! Совсем не ожидал… О перекладах я, конечно, слышал, и даже как-то довелось общаться с одним из тех, на кого его делали… Так что имею представление, что это такое. В общем, должен признаться, ты меня удивила. У меня сложилось о тебе несколько иное представление…

— Не поделишься — какое именно?

— Кстати, у тебя на руке три шрама. Не знаю, понравится это тебе, или нет, но я вынужден был перебинтовывать твою руку. Во — первых, повязка сбилась, а во — вторых мне надо было удостовериться в своих подозрениях… Так вот, один из шрамов совсем старый. Я тут вспомнил кое-что, в том числе и твой разговор в тюрьме с княгиней Айберте. Если ты помнишь, я при нем присутствовал… Она и была тем человеком, с которого на тебя впервые делали переклад?

— Тебе-то что за дело?

— Лиа, я просто спрашиваю. Не надо встречать мой вопрос в штыки. Возможно, нам с тобой не один день придется провести вместе, пока не выберемся к человеческому жилью. Я просто хотел бы знать о тебе чуть больше, так что мой вопрос пусть тебя не обижает. Конечно, если тебе это неприятно, то можешь не отвечать. Просто я понимаю, что судя по времени, когда ты получила этот шрам… Похоже, когда на тебя делали первый переклад, ты в то время была еще совсем ребенком! Мой жизненный опыт подсказывает мне, что это случается лишь в том случае, когда родители или хотят заработать подобным образом, или стремятся избавиться от ненужного ребенка, или же поступают так, если в родне имеется некто другой, более ценимый человек, благо и здоровье которого ставится куда выше…

— Похоже, ты не очень хорошо думаешь о людях…

— У меня для этого есть все основания, в том числе и куда больший жизненный опыт, чем у тебя. Итак? Как всегда, будешь отмалчиваться, или уводить разговор в сторону?

— Ну, деньги в том, в первом случае, были ни при чем. Хотя в целом, насчет первого переклада, ты прав… Его делали с… Это была моя… В общем, нынешняя княгиня Айберте.

Не знаю, отчего у меня вырвались эти слова. Сами собой, помимо моей воли. Не поверите, но мне отчего-то не хотелось вспоминать об Эйринн, и дело тут было не в моем чувстве вины перед ней. Малышку Эри в детстве и юности я вспоминаю без вражды и с потаенной грустью, но Эйринн… В чем дело? Неужели только в растревоженных воспоминаниях о Гайлиндере? Или оттого, что я никак не могу отделаться от мысли, что гибель Гайлиндера отчасти лежит на князе Айберте, а Эйринн, зная о том, тем не менее молчит о произошедшем? Или же здесь иная причина? Интересно, как бы я повела себя, если б вдруг стало известно, что я, пусть и помимо своей воли, но сопричастна к смерти любимого человека, того же Вольгастра? Ой, нет, такого греха на своей душе иметь не желаю ни за что на свете! Пусть Вольгастр живет, пусть у него все сложится хорошо, пусть его дальше по жизни ведут Пресветлые Небеса, а моя пока еще так и не прошедшая обида… Конечно, та рана на душе все еще кровоточит, но время постепенно должно залечить многое…

— А второй шрам на твоей руке? — не отставал Кисс. — Он же совсем свежий! Хотя у эрбатов и быстро затягиваются раны, но, тем не менее, ты его получила совсем недавно. Хотя мог бы и не спрашивать, ответ на этот вопрос лежит на поверхности… Скажи, ради кого из этих двоих ты пошла на такой риск?

— С чего ты решил…

— Раз у нас в караване вспыхнула серая лихорадка, то будет вполне очевидно предположить, что кто-то из этой сбежавшей парочки мог заболеть. Или оба, или, что более вероятно, один. Видишь ли, почти заживший шрам у тебя на руке только один, а что касается все тех же наших с тобой общих знакомых, то они оба живы и здоровы. Так который из них заболел в дороге?

— Тебе-то до всего до этого какое дело?

— Лиа, ты опять, как ёжик, иголки вперед выставляешь. Зачем? Не стоит. Неужели так сложно ответить на простой вопрос? Не думаю, что это тщательно хранимая государственная тайна.

— Хорошо — пожала я плечами. — В этом нет секрета. Заболел тот, что помоложе.

— Помоложе… — усмехнулся Кисс. — Можешь сказать прямо — принц Домнион. Кто именно была та парочка, что сбежала вместе с тобой — о том я узнал в Стольграде… Надо же, в какую знатную компанию мне посчастливилось затесаться! Княгиня и принц… Интересно, что они пообещали тебе за переклад? Наверняка клялись золотом осыпать, не иначе! Тут мне стоит призадуматься, чем я с тобой расплачиваться буду…

— Ты, кот ободранный!.. — несколькими словами он снова сумел вывести меня из себя. — Да пошел ты знаешь куда? Я перед тобой отчитываться не обязана! И от тебя мне ничего не надо! Век бы тебя не видеть!..

— Всеблагой, какие чувства!.. Я так понимаю, что хотя бы должен сказать тебе спасибо за все то, что ты сделала ради меня…

— Знаешь, я прекрасно проживу без твоей благодарности! Вот уж в чем — чем, а в ней я нуждаюсь меньше всего.

— И все же, отчего ты так поступила? Я имею в виду мое необычное выздоровление…

— Да уж никак не ради страстной любви к твоей ехидной улыбке!

— А если серьезно?

— Отстань…

— Не могу это сделать, пока не получу ответ на свой вопрос. Интересно знать: ради чего женщины совершают подобные поступки? Раз о высоких чувствах здесь речь не идет, то должна быть другая причина. Все же это меня касается, а не чужого дяди.

— Считай, что в моей голове тогда что-то перекосило не в ту сторону. У обозленных баб подобные заскоки случаются. Такой ответ тебя устроит?

— Вполне. А сейчас поведай мне честно, как на духу: неужели тебе ради меня любимый браслет не жалко было отдавать? Помню, ты с него глаз не сводила… Да, а все же интересно: кто тебе этот браслет подарил? Этой подробностью ты со мной не поделилась…

— Кисс, и я тебе также отвечаю, как на духу: таких козлов, как ты, я еще не встречала! И зачем я с тобой откровенничать стала?

— Лиа, ты опять начинаешь? А как же договор о ненападении?

— Я его не подписывала!

— Зато было устное соглашение.

— Это оттого, что ты прикинулся передо мной раскаявшимся и заботливым, а на самом деле каким язвой был, таким облезлым котом и остался! Надо же такое придумать: договор о ненападении!.. А кто меня подкалывает без остановки?

— Знаешь ли, дорогая моя спасительница, ты тоже не очень напоминаешь милую домашнюю кошечку с бантиком, которую хочется жалеть, и о которой следует беспокоиться!

— Можно подумать, мне твоя забота нужна! Век бы тебя не видеть, кошмар ходячий!

— Вот с этим я полностью согласен, хотя здесь и требуется уточнение, кто из нас двоих и есть тот самый ходячий кошмар… Не увидели бы мы друг друга — все бы у нас было много проще! Всю-то жизнь у меня из-за вас, баб проклятущих, сплошные проблемы! Ведь сто раз зарекался уже с вами связываться!.. Не понимаю, как так получилось, что Темные Небеса подкинули тебя на моем пути?! С того дня, как мы с тобой встретились, у меня в жизни идут одни неприятности! Знал бы, что тебя встречу, обошел бы ваш поселок десятой дорогой!

— Вот это верно! Как я с этим согласна! Десятая дорога мимо нашего поселка — это как раз те самые болота, которые тебе настолько понравились! Не думаю, что ты бы из них сумел выбраться, окажись в тех местах!.. И не стоит тебе на жизнь жаловаться! У меня, знаешь ли, после встречи с тобой, вернее, с твоим караваном рабов, тоже в жизни произошли немалые изменения. И тоже далеко не в лучшую сторону!..

Весь остаток дня мы с ним то ругались без остановки, совсем как тогда, в застенке Стольграда, то снова пытались вступать в мирные переговоры. Пресветлые Небеса, ну почему мне в спутники не попался некто с более покладистым и уступчивым характером? В чем я перед вами так провинилась? Ведь полно же нормальных мужиков на свете! Отчего так получилось, что в этом лесу я оказалась чуть ли не с самым отвратительным человеком из всех, кого только встречала? А о своем браслете я старалась не вспоминать, потому что каждый раз мне в голову приходила одна и та же мысль: зачем я так сглупила?! И было бы ради кого…

И все же следует признать: Кисс бездельником не был, и времени даром не терял. Насобирал сухого валежника для костра, совершенно непонятным мне образом умудрился добыть еще одного зайца, которого быстро освежевал, и к вечеру снова запек его в глине, причем, не смотря на мои возражения, чуть ли не силой заставил меня съесть большую часть этой невероятной вкуснятины. Несколько раз отлучался: оказывается, он умудрился найти неподалеку от нас почти скрытый в небольшой влажной ложбинке крохотный родничок, с тонюсенькой струей, не толще нитки. Он установил там некое подобие сосуда, свернутого из содранной с дерева коры, в котором и собиралась чистая холодная вода, которую он приносил мне по первой же просьбе. От реки, как оказалось, в ту ночь я ушла на довольно приличное расстояние, так что ходить за водой на реку смысла не было. Все равно воду не донесешь, да и небезопасно ходить одному, без оружия, в этих диких местах.

Пока что Кисс, надо отдать ему должное, пытался ухаживать за мной, как сиделка за больным человеком, что для меня было непривычным. Что ж, не будь у Кисса такой невыносимый характер, то я бы даже была тронута подобной заботой.

От нечего делать я наблюдала за Киссом. Свою куртку он отдал мне, и сейчас ходил с обнаженным торсом. Понятно, ведь его рубашка пошла на перевязки, курткой была укрыта я… Хорошо, что неподалеку отсюда были заросли багула, и Кисс постоянно натирался листьями этого растения. А не то заели бы его комары, как пить дать, заели… Правда, и мне пришлось натирать ему спину багулом, но только там, куда он не смог дотянуться рукой. Жилистое, сильное, тренированное тело… Вот только шрамов на нем в избытке. Хотя если учесть, какая у него жизнь, то становится понятно, что получены они, эти шрамы, не просто так…

Но вот когда я впервые увидела его обнаженную спину, то оторопела. Вся спина Кисса была покрыта множеством тонких белых полосок, следами давно заживших ран. Да и толстых рубцов там тоже хватало. Такое бывает лишь после избиения плеткой с чем-то твердым на кончике хлыста, или же от удара бичом. Что тот, что другой обычно рассекают человеческое тело чуть ли не до кости. Судя по неровным краям шрамов, на кончике того хлыста вдобавок к тяжелому наконечнику было еще нечто вроде шипа… Смотрится устрашающе даже сейчас, спустя многие годы — сплошные бугры и шрамы. Просто невозможно представить себе, как выглядела человеческая спина после того наказания… Должно быть, это было одно сплошное месиво, одна рваная рана… Судя по всему, в свое время некто превратил спину Кисса в сплошные лохмотья…

— Кисс, откуда у тебя эти шрамы на спине?

— Поцарапался — отрезал парень.

— Это ж как надо постараться, чтоб получить такие, с позволения сказать, царапины…

— Ах, цыпа, — ехидно заявил мне Кисс. — Тебе не понять, что можно получить в порыве великой любовной страсти. Некоторые милые с виду киски иногда оказываются похлеще тигриц. Не знаешь, как вырваться из их когтистых лапок, когда… И на кой ляд я пытаюсь втолковать тебе то, что очевидно любому нормальному человеку? Ничего не пропишешь: этого не понять лишь тем, у кого в жилах течет холодная кровь лягушки. Или змеи. Или зеленая кровь кого-то из тех хладнокровных, что обитают в мокром болоте у твоей деревни… Так что помалкивай, натирай мне спину, завидуй, и не приставай с глупыми вопросами!..

Ну, и разве после этого он не козел?!

К ночи похолодало. Все правильно. Если судить по примерным срокам времен года, то в ближайшие день — два погода будет довольно прохладной для середины лета, а потом снова придет тепло. Обычно такое в наших местах знаменует окончание белых ночей. Жаль… Значит, лето уже перевалило за свою середину… Хоть бы завтра опять дождь не пошел! Небо, еще днем такое голубое, постепенно затягивали серые облака, снова поднимался ветер, пусть и не очень сильный, но несущий довольно холодный для летнего дня ветерок. В лесу, правда, ветер почти не чувствовался, но в моей шелковой одежде все же было прохладно. Хорошо еще, что меня пока спасала куртка Кисса. Надеюсь, завтра я уже окончательно поправлюсь, и можно будет уйти отсюда, попытаться найти человеческое жилье. Темнеет… Особенно это заметно здесь, в лесу. Высокие раскидистые кромки деревьев почти не пропускают вечерний свет… Скоро будет совсем темно… Спать пора, да и глаза чуть ли не слипаются.

Рядом со мной бухнулась новая куча наломанного лапника. Кисс с невозмутимым видом укладывал лапник на земле, вплотную с тем местом, где лежала я.

— Ты что делаешь?

— Разве не ясно? Спать собираюсь. Не на голую же землю мне ложиться прикажешь!

— Ты что, здесь спать собрался? Рядом со мной? Ты в своем уме? Да я тебя…

— А чего тебе не нравится? Вон как похолодало, а горящий костер на ночь оставлять не стоит. Могут заметить… Да и потом, чтоб огонь поддерживать, надо всю ночь не спать. Извини, но я устал. Перед завтрашней дорогой надо бы выспаться. И заодно подумай: у нас с тобой на двоих только одна куртка, а у меня, как ты знаешь, даже рубашки нет. Ты же сама, только для того, чтоб без остановки любоваться моим прекрасным телом, единственную рубашку разодрала на лоскуты. А я, чтоб ты знала, человек теплолюбивый, и больше всего на свете не выношу холод. Вдруг ночью замерзну? Или меня комары съедят? Чем, интересно, мне укрываться прикажешь? Заячьими шкурками? Да и спать рядом с кем-то живым куда теплее, чем одному, это даже ты должна понимать. Особенно если учесть, что ты, Лиа, еще не совсем здорова, так что сама должна соображать — простужаться тебе нельзя ни в коем случае. Здесь все же лес, а не твоя любимая избушка с теплой печкой.

— Ты, похоже, окончательно обнаглел! Несешь невесть что! А ну, быстро отодвигайся подальше! Что, другого места рядом нет?

— Ну, дорогая, не стоит изображать из себя недотрогу вкупе со святой непорочностью! Насколько мне помнится, у тебя уже имелся жених, причем не из числа робких и невинных мальчиков, преданно собирающих цветочки на лугу для предмета своей платонической страсти, а обычный парень вместе со всеми вытекающими отсюда последствиями. Да и на пути в столицу ты была не одна, а постоянно крутилась среди мужиков. Спали вы тоже, думаю, не по правилу: там расположились мальчики, а здесь девочки…

— А вот это уже не твое дело!

— Знаешь, мне становится все более интересно: что именно ты воображаешь о себе, и что конкретно думаешь обо мне, а? К твоему сведению, в бабах у меня недостатка никогда не было, причем это не я бегал за ними, а они за мной. Проходу, можно сказать, не давали… Так что приставать к тебе я не собираюсь. Привычки такой нет. Да и зачем? Надо быть совсем без головы, чтоб связываться с эрбатом. Оторвешь еще что ценное в порыве пламенной страсти…

— Козел! Кот драный!

— Ты определись точно, как меня называть, и не путай без остановки двух ни в чем не повинных животных, так не похожих друг на друга — милого козлика и очаровательного котика… Хотя котик мне как-то ближе, роднее по духу…

— А если я такая опасная, то какого… ты тут спать собираешься? Да еще и рядом со мной?

— Ответ, как мне кажется, понятен любому. Ты же сама меня раздела и лишила любимой рубашки! Я, конечно, тронут таким вниманием к своей скромной персоне, но, тем не менее, мерзнуть не желаю ни в ком случае. В общем, хватит болтать! Я ложусь спать, а ты поступай, как хочешь. Но далеко уходить не советую — погода портится. А если уйдешь и простудишься, то предупреждаю: вновь лечить тебя у меня нет ни малейшего желания. Если же ты все еще не поняла, то вынужден повторить снова: вдвоем спать теплей. Кстати, подруга, предупреждаю сразу: на что-то большее не рассчитывай. Я тебе уже не раз говорил: ты не в моем вкусе. Мне, чтоб ты наконец запомнила, нравятся светленькие девушки с длинными волосами и кротким характером, а не такие наполовину стриженные темноволосые нахалки, как ты. Так что не цепляйся больше ко мне. И не жужжи беспрестанно над ухом, как надоедливая муха. Не знаю, как у тебя, а лично у меня глаза просто закрываются.

Не слушая моих возражений, Кисс бухнулся на лапник и повернулся ко мне спиной, наполовину стащив с меня наброшенную куртку. А вот это дудки! Просто из вредности я стала тянуть куртку на себя, а Кисс не давал… Хорошо еще, что хоть здесь у нас до серьезной ругани дело не дошло! В общем, все кончилось тем, что, едва не разодрав пополам бедную куртку, мы оба осознали комичность ситуации, и, помимо нашей воли, рассмеялись, а после постарались в очередной раз вспомнить про договор о ненападении. Хочешь, не хочешь, а пришлось ложиться поближе друг к другу, спина к спине, и укрываться одной курткой на двоих. Кисс уснул быстро, я еще долго лежала без сна, вспоминая события недавних дней…

И проснулась я очень рано, по многолетней привычке. Дома, в Большом Дворе, я именно в это время обычно просыпалась и начинала заниматься хозяйством. Для отдыха и восстановления сил мне вполне хватало этих коротких часов сна. Может, пора вставать? Зачем залеживаться, время ведь идет впустую… Высокое Небо, о чем я думаю? Надо же! Раньше, живя в поселке, у меня частенько случалось такое, что я не спала по две ночи подряд, занимаясь срочной работой, или домашним хозяйством — и ничего, считалось, что так и должно быть! Как я тогда мечтала, что наступит такое блаженное время, когда я смогу спать сколько мне захочется, и никто меня будить не будет! А сейчас — лежи, сколько твоей душе угодно, и никто не станет попрекать тебя бездельем… Так ведь не спится! Если вдуматься, то не жизнь у меня сейчас, а одно удовольствие!.. Так чего же мне не хватает? Куда меня тянет идти, вместо того, чтоб спокойно отдыхать?.. Да дело даже не в том: просто я знала, что ни за что не променяю свою нынешнюю взбалмошную жизнь с неизвестностью в завтрашнем дне на прежнюю жизнь, спокойную и безрадостную.

Увы, мои вчерашние опасения сбылись: было довольно прохладно, небо затянули тучи, и в лесу было совсем темно. Наш небольшой костер погас еще ночью. Жаль, теплый огонек сейчас бы очень пригодился. Оказывается, во сне я прижалась к Киссу, обняла его одной рукой, и даже моя голова лежала у него на плече… Ох, видел бы меня сейчас мой бывший жених!.. Хотя нет, пусть лучше не видит, и ничего больше обо мне не знает. От увиденного зрелища, без сомнений, Вольгастр сразу же разозлится до предела, пусть даже мы с ним теперь стали совершенно чужими людьми. Парень был довольно ревнивый, помнится, подозревал меня разом чуть ли во всех смертных грехах. Хотя, как оказалось, у него и без меня всегда были, да и сейчас имеется та, что укладывает свою голову на его плечо… Так что живи, мой бывший ненаглядный жених, своей жизнью — все одно я с этим уже смирилась, и влезать между тобой и твоей юной женой не собираюсь. И пошли вам Высокое Небо счастья и здоровых детей. А что касается меня, то я уж как-нибудь, худо — бедно, но попытаюсь еще какое-то время побарахтаться в своей нескладной судьбе, где тебе, Вольгастр, с некоторых пор тоже нет места… Так, с чего это мне всякая чушь в голову лезет? От пересыпа, не иначе…

— Подруга, ты чего вертишься? — раздался недовольный голос Кисса.

— Выспалась. А вот тебе отчего не спится?

— С чего это ты взяла, что у меня сна нет? Есть. Правда, он у меня очень чуткий. Просто шкурой чувствую, если где есть какой непорядок… Ты проснулась ни свет, ни заря, ну и я, естественно, тоже…

— Вставать будем?

— Да ты что! В такую рань? Зачем? Ноги ломать в темноте? По сути, сейчас еще ночь. Может, два часа ночи, может, три… Спи давай, сил набирайся после болезни, нечего болтать попусту. Пойдем, когда рассветет. Впереди долгий день… Нам по лесу топать и топать. Причем по бурелому, а не по ровным улочкам твоего поселка…

— Я привыкла спать мало…

— Отвыкай — сонно пробурчал Кисс, и сильной рукой прижал меня к себе. — Холодно… А так теплее… Что за погода? Середина лета, а холодина, как осенью… И вообще, не дергайся, спи, и не мешай мне. Ох уж мне эти твои деревенские привычки — вставать раньше петухов с курицами, и будить всех… Одни беды с тобой, плющ ты мой болотный…

Он снова ровно задышал, мгновенно засыпая. Вообще-то, за подобное обращение надо бы разок-другой хорошенько пнуть этого бесцеремонного типа… Причем от души. Но, на его счастье, шевелиться, а уж тем более вылезать из-под теплой, нагретой куртки — нет, сейчас подобное выше моих сил! Ладно, потом выскажу этому наглому коту в его усатую физиономию все, что я о нем думаю… А пока прислушиваясь к спокойному, размеренному дыханию Кисса, чувствуя ровное тепло, исходящее от его тела, я и сама не заметила, как заснула, и сон мой, как это ни странно, был спокойным и светлым…

Глава 18

Мы уже шестой день шли по лесу. Надо признать, что занесло нас в самую настоящую глушь из тех, какую себе не сразу представишь. Смесь болота с густым лесом. Первые пару дней, когда летняя погода сменилась несколько более холодной, чем обычно, мы мерзли, но потом, как и ожидалось, холод сменился привычным для этого времени теплом. Если б не вездесущие комары, то все было бы просто замечательно! А вот они нас доводили! Их тут были даже не тучи, а целые полчища. Если б не багул, то страшно представить, как бы мы выглядели. Приходилось натираться соком этого растения чуть ли не на каждом привале, но и этой защиты нам хватало ненадолго.

А в остальном все было хорошо. Я поправилась, раны на руках у меня и у Кисса понемногу заживали, у нас была свобода — что еще человеку для счастья надо?! Ну, может, не человеку, а эрбату… Самое удивительное: мне нравилось идти по этому то ли лесу, то ли болоту. Свобода, нетронутая первозданная красота вокруг — все это меня по-настоящему радовало, а то, что постоянно есть хочется… Ну, счастье не бывает полным. В крайнем случае, можно есть траву.

Во всяком случае, здесь, в лесу, я чувствовала себя куда лучше и счастливей, чем в шумной столице, заполненной людьми. А что лес вокруг дремучий — так что с того? Меня нисколько не угнетали высокие деревья и бурелом. Ну и что с того, что вокруг нехоженые места, и мы не имеем представления, куда выйдем? Зато здесь видно небо над головой, я могу идти куда хочу, и при том чувствовать себя свободной. И вдобавок все вокруг красиво своеобразной чистой красотой, пусть даже кого-то и приводит в отчаяние нехоженый лес с наваленными тут и там деревьями. В этом лесу можно дышать полной грудью, причем делать это с удовольствием, и знать, что рано или поздно — но мы куда-то придем, а к хорошему, или к худому — в том будем после разбираться…

Что еще человеку для счастья надо? Вернее, не человеку, а эрбату? В принципе, мне, кроме свободы и независимости, сейчас больше ничего и не требуется. Дороги — это так хорошо! Как там говорил Дан? "Слово эрбат в переводе с древнего языка означает пленник дорог"… Так, кажется. Не знаю, как Кисса, а меня не очень расстраивало то, что мы оказались здесь, в отдаленном углу леса. Зато свобода, и можно не опасаться косого взгляда в свою сторону. Рано или поздно, но мы должны выйти или к людям, или на какую-либо тропинку, ведущую к человеческому жилью…

Вот Киссу приходилось хуже. Первое время окружающий лес подавлял и угнетал его, но постепенно все встало на свои места. По большому счету, Кисса можно понять: чуть ли не постоянное чмоканье воды под ногами, поваленные замшелые деревья, через которые надо перелезать, комариные укусы, торчащие из земли корни, скрытые мхом ямки… Подобное может вывести из себя даже куда более спокойных людей. Хорошо, что у моего спутника хватило душеных сил преодолеть все это.

Было решено: к реке спускаться не будем. Хотя это и был самый лучший выход, но мало ли что… Кисс предложил пойти лесом, на восход солнца. Он непонятным мне образом умудрялся ориентироваться в этой чащобе. Так что куда нам следует идти — в этом вопросе я целиком полагалась на мнение Кисса.

Тем не менее было очевидно, что места, где мы оказались помимо нашей воли, совсем не обжиты людьми. Или же что люди здесь очень давно не показывались. Это было понятно даже мне, хотя окружающий нас лес казался мне чуть ли не книгой за семью печатями. Кисс уже на третий день нашего пребывания в этом лесу сказал мне, что за все дни блужданий он ни разу не видел следов человека. То есть люди здесь, наверное, иногда бывают, но никак не скажешь, что они заглядывают сюда часто. Во всяком случае, создавалось такое впечатление, что лес остался нетронутым с древних времен. Ни старых кострищ, ни ловушек на животных, никаких тропок, кроме звериных… Настоящая глухомань, совсем не обжитая людьми. Конечно, если бы рядом не было Кисса, то, признаю: мне одной отсюда никогда не суметь выбраться.

Первые дни мы с ним по-прежнему то и дело ссорились по каждой мелочи, цеплялись друг к другу по всякому пустяку. Однако постепенно стали смягчать разговоры, перестали затрагивать неприятные темы. Понемногу сглаживались шероховатости в наших неприязненных отношениях. Кисс меньше язвил, да и я лишний раз старалась придерживать язык. Мы были похожи на бывших врагов, волей судьбы вынужденных существовать вместе. Эти самые бывшие враги приглядывались друг к другу, но не переступали определенную черту в своих отношениях. Почему? Чтоб в будущем не иметь друг перед другом никаких обязательств. И потом: если у мужика есть голова на плечах, то связываться с эрбатом он не станет ни за что на свете.

Кроме того, нам была понятна простая истина: чтоб выбраться отсюда, нам надо откинуть прочь все прошлые обиды и постараться понять друг друга. Не знаю, получалось это у нас, или нет, но ругались мы куда меньше, чем прежде.

Густой лес с высокими деревьями, где временами было сложно пройти, не повредив ноги, постепенно стал меняться. Бурелом то и дело перебивался невесть какими болотинами с густым кустарником, которые нам приходилось долго обходить. Вскоре мы заметили, что на нашем пути появляется все больше и больше сырых мест. Про полчища комаров и прочую летающую дрянь, в несметном количестве обитающую в этих сырых местах я уже не говорю — от них просто не было житья. Располагаясь на ночь мы вынуждены были, несмотря ни на что, раскладывать костер, причем жечь приходилось ветки и сырую древесину, чтоб дымом отгонять вездесущих комаров. Обычно костер тлел всю ночь, разгоняя не только до смерти надоевших комаров, но и то и дело попадающихся на нашем пути зверей.

Для меня было с самого начала нашего пути по лесу было весьма любопытно увидеть, как для появления огня Кисс пользуется странным стеклышком, выпуклым с обеих сторон. Я это стеклышко видела у него и раньше, когда обшаривала карманы в тщетной попытке отыскать в них хоть нечто из того, чем можно заплатить за переклад. Тогда оно, это стеклышко, не привлекло моего внимания. Так, обычная ненужная безделушка, которые многие таскают с собой по привычке, или непонятной забывчивости. У Кисса тогда тоже в карманах отыскалось немало непонятных и ненужных вещиц, не представляющих из себя, на мой взгляд, ни малейшей ценности. Как оказалось, я была неправа в отношении того, что многие мужчины таскают в карманах никому не нужный мусор. В солнечные вечера именно при помощи этого стеклышка Кисс зажигал огонь.

А когда небо было затянуто тучами, или солнце уже ушло с небосвода, то он умудрялся высекать огонь при помощи двух совсем небольших темных камешков, размерами не превышающих ногтя большого пальца. В моем родном поселке тоже пользуются камнями для высекания огня, да вот только по размеру они куда больше этих крохотулек, да и не сразу с них, бывает, сумеешь зажечь огонь. А тут поднесешь два камешка друг к другу, чиркнешь один о другой — и готово, вылетает огненная искра! Как позже рассказал мне Кисс, такими стеклышками и камнями пользуются жители дальних пустынь. Правда, если такие выпуклые стеклышки (их Кисс называл линзами) можно купить на многих южных базарах, то вот те небольшие камешки для высекания огня, что имеются у него — это, как оказалось, редкость, и стоят такие камушки весьма дорого. Но зато они безотказны в любое время года и в любую погоду.

Но гораздо хуже комаров было другое. Еще не пришло время грибов, да и ягод на нашем пути отчего-то попадалось совсем немного. Несколько раз мы набредали на земляничники, да еще кое-где на болотистых местах росла морошка. Ягоды — это, конечно, неплохо, хотя на их сбор мы и тратили немало времени, но желудок требовал чего-то посущественней. Если бы не Кисс, то кроме все тех же ягод, да еще кислицы, я б ничего не отыскала. Пару раз на болотинах он умудрялся добывать уток, выкапывал на сырых болотах длинные корни ползучих растений, в лесу умудрился добыть глухаря… Еще несколько раз, когда мы останавливались на ночевку, он уходил, а когда возвращался, то приносил с собой непонятное, хотя в готовом виде довольно вкусное мясо. На мой вопрос — что же это такое? он лишь насмешливо посоветовал мне не интересоваться этим вопросом, а не то, мол, есть не буду. Я благоразумно умолкла, и в дальнейшем снова спрашивать что же такое мы все же едим, не решалась…

Что еще явилось для меня весьма неожиданным, так это то, что Кисс сам, лично, готовил все добытое им на костре, не допуская меня до этого, казалось бы, женского, дела. Отдыхай — отрезал он тоном, не терпящим возражений. Я, дескать, к дорогам и долгой ходьбе человек привычный, а ты нет. Вот и береги силы, восстанавливай их после болезни… Вначале я терялась — как же так? а потом привыкла, тем более, что Кисс управлялся с приготовлением еды не хуже любого повара. И готовил хорошо, хотя каждый раз и подтрунивал беззлобно над собой — за вкус, мол, не ручаюсь, но горячо сделаю… Причем он успевал все: и управиться у костра, и отыскать воду, и нарубить лапника на ночь.

В определенном смысле он, конечно, был прав: я просто валилась с ног от усталости, особенно в первые дни. Засыпала сразу же, стоило мне только прилечь, причем это случалось даже днем, на коротких привалах, когда мы останавливались передохнуть. В таких случаях Киссу приходилось долго расталкивать меня, чтоб идти дальше. На ночевках я уже без разговоров придвигалась поближе к своему спутнику, укладывала голову ему на плечо и моментально засыпала. Через несколько дней я втянулась в нелегкую дорогу по лесу, и перестала так уставать. Стало находиться время и появляться силы для разговоров. Поздними вечерами, сидя у дымного костра, Кисс рассказывал о тех дальних, неведомых мне странах, куда его заносила жизнь, о людях, с которыми его сводила судьба. Рассказчиком он оказался замечательным, причем слушая его веселые, немного ехидные (как же без того!) повествования, я впервые за многие дни смеялась от души. А ночами я привыкла спать, прижавшись к нему. Так было теплее да и спокойнее…

Правда, ни о себе, ни о каких подробностях из своей прошлой жизни в этих повествованиях он не касался. Когда я все же спросила его, откуда он родом, Кисс сделал вид, что ничего не слышал. Больше я его про то не спрашивала, да и он не очень интересовался моей жизнью. Этот вопрос — наше прошлое, мы оба старательно обходили, и вообще старались не вспоминать ничего из того, что с нами было до того момента, пока мы не ступили на палубу маленького корабля в Стольграде… Не скажу, что с тех пор мы с ним стали друзьями, но и прежней неприязни у нас уже не было.

За эти дни Кисс зарос светлой бородой, и получилось так, что его неприятные усы, которые мне настолько не нравились, незаметно растворились среди густой растительности. Удивительно, но когда узкая нитка усов перестала выделяться на его лице, мой спутник стал выглядеть куда более привлекательно, и больше не вызывал у меня такой откровенной неприязни. Не знаю, зачем он вообще себе отпустил эту дурацкую растительность на своем лице? Я на одном из привалов не выдержала, и спросила его об этом. Как и следовало ожидать, в ответ на мои слова из Кисса полезли насмешки:

— Лиа, ну наконец-то ты призналась в том, что именно в моей прекрасной внешности растопило твое суровое сердце!

— Я просто хотела сказать тебе, что без своих нелепых усов ты смотришься куда более симпатичным — пожала я плечами. — И даже красивым. И зачем только ты их отрастил, эти неприятные полоски? Они же тебе совершенно не идут, и более того — очень портят твое лицо. Думаю, ты и сам это знаешь.

— Приятно слышать, что ты все же заметила мою красоту, пусть даже и с заметным опозданием! А не то я уже начал опасаться, что у тебя катастрофически портится вкус.

— Кисс, хватит молоть вздор! Я так и знала, что ты невесть каким образом передернешь мои слова! Да ты и сам не можешь не знать того, что эти так называемые усы очень меняют твое лицо, причем худшую сторону. Без них у тебя совсем иная внешность, куда более мягкая и добрая… И, как выясняется, без этих… усов у тебя куда более привлекательное лицо…

— А вот мне куда больше нравится моя внешность с так нелюбимыми тебе усами!

— Мне же кажется, что ты их отпустил специально, только чтоб изменить свое лицо, причем сделать его как можно более невзрачным и неприятным. Или же ты умышленно меняешь свою внешность, чтоб она стала абсолютно несхожей с кем-то… Узкая полоска усов подходила для этого как нельзя лучше. Что, старые грешки покоя не дают? Иного объяснения тому, что красивый мужчина по непонятной причине портит свое лицо невесть какой растительностью, я не вижу.

— Лиа, не выдумывай невесть какой чуши. Придумываешь себе невесть что. Но все равно ты полила бальзамом мою исстрадавшуюся душу — почти что призналась в любви!

— Кисс! Тебе всегда надо переиначивать мои слова? Я вовсе не то имела в виду!

— Продолжай, о плющ моего сердца!

— Лучше бы я тебе ничего не говорила! И все равно: без своих дурацких усов ты мне нравишься куда больше…

— Учту на будущее…

На того человека мы наткнулись ближе к вечеру шестого дня нашего вынужденного путешествия по лесу. Я вначале даже не поняла, отчего это шедший впереди меня Кисс внезапно остановился. Наверное, я бы даже налетела на него, если бы Кисс не удержал меня своей сильной рукой. И хотя я не видела его лица, но, тем не менее сразу поняла: здесь что-то не так… Опасность. Даже на хищных зверей, до того несколько раз встреченных нами на лесном пути, Кисс реагировал несколько иначе. Более спокойно, и в то же время агрессивно, что-ли… А тут несколько мгновений Кисс стоял, не шевелясь, затем неслышно пошел вперед, жестом приказав мне спрятаться за стоявшее рядом высокое дерево. Я послушно шагнула на указанное место, хотя не поняла, в чем дело. Вроде тихо, ничего подозрительного…Все так же чуть шумели и поскрипывали высокие деревья под ветром… Никаких посторонних звуков, и чужих запахов тоже нет. Вокруг все тот же лес, и тот же покой… В чем дело? А ведь Кисс встревожился не на шутку… Прошла минута, другая… Тишина, и Кисс не возвращается. Может, мне не стоило так безропотно слушаться своего спутника? Вдруг в эту секунду ему помощь нужна, а я тут стою, невесть чего выжидаю… А время, меж тем, все идет и идет…

Хотя я ожидала его возвращения, тем не менее Кисс умудрился появиться передо мной неожиданно и почти беззвучно. Нет, это же надо уметь так тихо ходить!.. Правда, его лицо мне не понравилось. Хотя он и не показывал вида, но когда с человеком проводишь какое-то время, то поневоле начинаешь отмечать про себя малейшие оттенки его настроения. Вот и сейчас было заметно, что Кисс не на шутку встревожен.

— Пошли — бросил он мне.

— В чем дело?

— Сама увидишь…

Несколько шагов вперед — и я замерла от неожиданности. Прямо перед нами, прижавшись обнаженной спиной к шершавому стволу старой сосны и устремив вдаль остекленевший взгляд, неподвижно стоял человек. Мало того, что на нем, кроме коротких истрепанных штанов, не было другой одежды, так еще, вдобавок ко всему, он был бос. Босиком в лесу?! Причем, судя по израненным и сбитым в кровь ногам, долго пробирался по бурелому… Да-а… Вон, колени разбиты, даже два ногтя на пальцах одной ноги сорваны… Не понимаю… Ведь чем-то можно было ноги обмотать, хоть теми же обрывками одежды, чтоб они меньше страдали! Пусть сейчас и лето, но все же вокруг нас дремучий лес, где под ногами колючие ветки, шишки, торчащие корни, обломки древесины, а не мощеные улицы Стольграда. Но еще больше меня удивил неестественно белый цвет его кожи. Вернее сказать, мертвенно — белый… Можно подумать, у него под кожей не кровь, а снег… Не знаю отчего, но смотреть на этого человека было неприятно…

— Он что, умер?

— Да. И похоже, не сегодня. Но и не скажу, что давно…

— Но если так… Когда это случилось? И почему он тогда стоит на ногах, отчего не упал на землю? Что с ним произошло? Откуда он здесь взялся, да еще почти без одежды? Может, здесь поблизости еще есть такие же, как он? И…

— Лиа, слишком много вопросов. Хотя на некоторые, думаю, можно ответить и сейчас…

Кисс подошел к неподвижно стоящему человеку, и дотронулся до него рукой. В ту же самую секунду человек, как подкошенный, рухнул на землю, лицом вниз. От неожиданности я шарахнулась в сторону. Кисс же, наклонившись над упавшим, негромко выругался. Похоже, подтвердились какие-то его неприятные подозрения…

— Кисс, объясни, в чем дело! Я ничего не понимаю!

— Зато я многое понимаю… Ты когда-нибудь слышала такое слово — стъеппойъя?

— Нет. К тому же такое слово с первого раза я и выговорить не сумею…

— Да, о некоторых вещах лучше не знать… Кое в чем я тебе даже завидую, вернее, не тебе лично, а твоему неведению… Стъеппойъя — это одно из тех наказаний, которые так любят колдуны Нерга.

— О, Высокие Небеса!

— Небеса тут ни при чем. То, что ты видишь — дело рук человеческих. Если, конечно, их, этих черных магов, можно назвать людьми… Знаешь, когда колдуны Нерга желают наказать кого-то из людей, то у них для этого имеется немало самых разных способов, часто абсолютно бесчеловечных. Одно из тех жестоких наказаний мы видим сейчас. Стъеппойъя… Человека полностью обездвиживают; но не лишают сознания, и в таком состоянии оставляют стоять неподвижно. Заколдованный таким образом человек все понимает, все чувствует — и боль, и усталость, голод и жажду, но не в состоянии пошевелить даже пальцем. И так неподвижно стоять на одном месте он может долго, днями и неделями, пока не умрет от голода и жажды, причем все так же неподвижно он будет стоять даже после своей смерти. Тело умершего падает на землю только от прикосновения к нему кого-то живого, и неважно, кто это будет — птица, зверь или человек. Падение мертвого тела может вызвать даже ползущий по умершему крупный жук, или случайно севшая бабочка.

— У меня в голове не укладывается…

— В Нерге есть некое развлечение: в праздники на аренах выставляют такие вот обездвиженные тела на аренах, и специально привезенные для этого хищные звери терзают этих людей заживо на глазах как у зрителей, так и у тех бедолаг, кто обречен быть выставленным на эту же арену чуть позже, на замену уже растерзанным…Ужас! Только представь себе состояние, страх и боль человека, которого заживо едят звери, а он ничего не может сделать!.. Я много раз пытался представить себе, что должны чувствовать те обездвиженные бедняги, которые видят, как звери терзают их товарищей по несчастью, и при всем том они знают, что через короткое время такая — же судьба ждет и их… Поверь: лучше погибнуть до того, и неважно, каким образом ты это сделаешь! Обычно теми несчастными, кого подвергают стъеппойъе, бывают или осужденные, или же те, кого их хозяева приговорили к мучительной смерти за некие прегрешения. Если даже растерзанный, потерявший часть своей плоти и внутренностей, залитый кровью человек все еще стоит на ногах — значит, несмотря ни на что, он все еще жив, над ним можно издеваться дальше, а как только падает — все, умер, не сомневайся. Можно смело ставить рядом другого несчастного… Так и этот человек, будучи уже мертвым, стоял до тех пор, пока я к нему не прикоснулся…

— Значит, это было совсем недавно?

— Не исключено.

— А почему он такой…

— Неестественно — белый? Сама могла бы догадаться. Посмотри, он же почти без одежды. Внимательней всмотрись в его кожу. Видишь?

— Ой…

— Да. Думаю, мы не ошибаемся. Этот парень был жив до того времени, пока из него комары не выпили всю кровь, всю, до последней капли. С той поры он так и стоял здесь.

— Отдать живого человека на съедение комарам… У меня в голове такое не укладывается!.. Погоди… Откуда здесь, в этой глуши, могут взяться колдуны Нерга?

— Хороший вопрос. Кто бы мне на него ответил… Может быть и такое, что здесь находятся не сами колдуны, а кто-то из тех, кто владеет этой темной наукой.

— Но это же опасно и просто неразумно — оставлять в лесу человека, убитого таким образом. А если на него наткнутся случайно забредшие сюда люди?

— Ну, кроме нас с тобой здесь людей не видно. Во всяком случае, пока… Да и не каждый из увидевших этого парня поймет, в чем тут дело… Кроме того, рано или поздно, но на умершего набрел бы зверь, или задела случайная птица. Одно прикосновение живого — и давно погибший человек падает на землю, а мертвое тело в лесу долго не пролежит… Если даже случится такое, что на его кости наткнутся другие люди, то решат, что это один из тех несчастных, что гибнут в лесу по собственной неосторожности или по трагической случайности.

— И все же это очень опрометчиво с их стороны. Мало ли кто может забрести в эти забытые места…

— Согласен. И подобная беспечность того, кто это сделал, мне очень не нравится. Слишком попахивает презрительным высокомерием колдунов Нерга… Очевидно одно: мы с тобой забрели в опасное место.

— Согласна… Бедный парень! За что его так страшно наказали?

— А ты не поняла? — нехорошо усмехнулся Кисс, и перевернул погибшего лицом вверх. — Посмотри на него повнимательней. Узнаешь? Вижу, что нет… Лиа, это никуда не годится — в твои годы иметь такую плохую зрительную память! А ну, вспоминай!

Почему это у меня плохая память? Да я любой рисунок запоминаю с первого взгляда, а сложные узоры, или там необычные плетения в память просто врезаются! Могу вспомнить любую вышивку пятнадцатилетней давности, и при том неважно, сама я над ней работала, или видела у кого! А вот лица людей — с этим, и верно, дела у меня обстоят много хуже… Обычно мне нужно несколько раз встретить человека, чтоб запомнить его лицо. А чего там вспоминать? Все люди похожи друг на друга… И этого парня я не знаю. Кажется… Обычное молодое лицо, спокойное и застывшее, очень темные волосы… Хм, волосы… Очень темные волосы…

— Это же он забрал нас на свой корабль! Ну там, в Стольграде!

— Совершенно верно. Именно этот парень выдернул нас с этапа. Помнится, он еще не хотел отдавать какие-то бумаги лейтенанту, отвечающему за доставку и погрузку заключенных. Они из-за этого чуть не поссорились… Интересно: за что его так наказали?

— Кисс, меня уже давно мучает один вопрос. На том корабле, откуда мы сбежали, был герцог Стиньеде…

— Ну, не только он один. Помнишь, на погрузке заключенных был спор между этим погибшим парнем, и лейтенантом, отвечающим за этап… Так вот, течь шла о каком-то списке из восьми человек…

— Мы тоже входили в это число…

— Правильно. Мы с тобой тоже имеем отношение к… Ну, в общем, к тому, что едва не произошло среди великих мира сего. Заговор там у них намечался, или же нечто похожее на то… Спорить готов на что угодно, что эти восемь, нет, без нас шесть человек из того самого списка имеют то или иное отношение ко всей этой запутанной истории с попыткой подмены настоящего принца Харнлонгра на самозванца. А кто-то, в свою очередь, сумел освободить арестованных из застенка, и вывезти их на том корабле, где находились и мы… Дерзко, ничего не скажешь! Риск, конечно, был немалый… Но у них получилось.

— У кого это? Ты сказал "у них получилось…".

— Понятно, что оставшиеся в столице заговорщики сейчас лихорадочно прячут концы в воду. Видно, Вояр выкорчевал не все корни. Что-то он пропустил или недосмотрел… Надо же! Не ожидал, что Вояра сумеют обвести вокруг пальца… Такие матерые волки, как он, ошибок обычно не допускают. Впрочем, никто из нас не совершенен. Может, вовремя нужные сведения до него не успели дойти, или он попросту что-то проглядел… В общем, для нас с тобой это уже не имеет никакого значения.

— Кисс, ты знаешь Вояра?

— Да кто же его не знает?

— Ты как думаешь: он не приложил руку к этой истории? Я имею в виду освобождение герцога Стиньеде и прочих…

— Однозначно — нет! — Кисс говорил твердо и обдуманно. Видно, уже не раз прокручивал эту мысль в голове. Как, впрочем, и я… — Даже если учесть, что ему вдруг пришла в голову очень сложная многоходовая комбинация, на которые он великий мастак… Все равно — нет. Из его рук ушла слишком крупная рыба, которую в будущем надо долго и с великим трудом вылавливать снова, и нет никакой гарантии, что это получится. К тому же там слишком высокие ставки и слишком большой риск… Так что выкинь эту мысль из головы. Скорее всего, Вояр, говоря проще, попросту где-то лопухнулся или что-то проглядел… Конечно, мужик он на редкость умный, и голова у него работает на зависть очень и очень многим, но все же при всем том он обычный человек, и может ошибаться, как и любой из нас. Или же в его ведомстве произошла утечка… Кстати, это вероятнее всего. Ох, не хотел бы я оказаться рядом с Вояром, когда он узнает, что восемь арестованных пропали невесть куда! Да еще из числа тех, кого подозревают в заговоре!..

— Кисс, откуда ты настолько хорошо знаешь Вояра, что можешь предугадывать его поступки? Знаю, наше прошлое мы не вспоминаем, но все же… Так говорить о главе тайной стражи может только человек, который его очень хорошо знает… Разве я неправа?

Если честно, то я не рассчитывала, что Кисс мне ответит. За эти дни, что мы шли по лесу, я поняла, что он может говорить о многом, но при этом не касаться главного, умеет ловко уводить разговор в сторону… Но за все время он так ничего и не поведал о себе. Даже если вспомнить его многочисленные рассказы о странах, где он побывал, все равно неясно, когда это было и что же он там делал… Молчание затягивалось, но все же я дождалась ответа:

— Очень хорошо Вояра никто не знает. Это он умеет очень неплохо просчитывать людей и их поступки… Что касается меня… Я когда-то служил под его началом…

— Где? В тайной страже?!

— А почему тебя это удивляет?

— Ты — и тайная стража! Не может быть! Погоди… Тогда как ты оказался во главе каравана рабов? По заданию Вояра?

— Подруга, не выдумывай ерунды! Нечего рисовать в своем воображении невесть что, тем более, что к реальной жизни это не имеет ни малейшего отношения! Любите вы, девки, романтические истории с благородным героем, который отважно борется со злом среди отпетых негодяев!.. А у меня все было просто и приземлено. Из тайной стражи… В общем, сам я ушел оттуда, или меня с позором выгнали — сейчас это не имеет никакого значения. Так получилось, что моя служба в тайной страже осталась в прошлом, и показываться в вашей стране мне не стоило ни в коем случае… Все! На эту тему разговоры закончены.

Невероятно! Так вот почему стражники в застенке обращались к Киссу с некоторым уважением! То-то они послушались его, когда он остановил их после того, как я свернула шею принцу Паукейну… Да и с Кеиром, помощником Вояра, они, помнится, обменялись довольно дружескими словами… Кое-что становится понятным… Хотя не все. Интересно, что же такое произошло с Киссом, раз он о том не хочет даже вспоминать?

— Я все думаю, — продолжал тем временем Кисс, — за что же они обошлись так жестоко с этим парнем? Неужели за наш побег? Да нет, вряд ли только за это. Тут должна быть еще причина… Обычно верными союзниками так не раскидываются…

— Постой… Раз этот человек здесь, значит…

— Значит, нам надо как можно быстрее уносить отсюда ноги! Еще не хватало того, чтоб нас обнаружили! Если окажется, что мы случайно забрались в те места, куда нас везли на том паршивом судне… Этого нам еще только не хватало! Все, пошли отсюда!

— Погоди! А как же этот человек? Мы что, так и оставим его лежать здесь? Может, хоть в мох закопаем, а то не по-людски оставлять его лежать здесь, на съеденье зверью…

— Не вздумай! А вдруг кто из тех, кто его приговорил, вздумает придти на это место? Мало ли что им в голову взбредет, тем, кто поставил здесь умирать этого парня! В том, что умерший упал, не ничего удивительного. Может, белка хвостом задела… А если он будет в мох закопан… Вот тогда жди погони. Мы с тобой и без того натопали здесь, как слоны в джунглях. Хороший следопыт найдет нас в два счета…

В ту ночь мы не разжигали огонь. От того места, где нашли погибшего человека, мы шли долго, чуть ли не до полуночи, стремясь пройти как можно дальше. Остановились только когда в лесу стало совсем темно. Мы вдвоем наломали огромную гору лапника, и умудрились забраться на ночевку внутрь этой колючей горы. Правда, спать, когда на тебя навалена великая куча колючих веток, несколько неудобно, хотя проклятые комары умудрялись доставать нас и там, но в куда меньшем количестве. Ночь прошла спокойно, и утром, при свете яркого солнца мне показалось, что мы ушли от опасности. Не уверена, спал ли Кисс ночью. Судя по усталым глазам, глаз он не смыкал. С утра пораньше парень был насторожен по-прежнему, но постепенно и он немного отошел после вчерашнего, тем более, что внешне опасности не было никакой.

И день был дивный, прямо как на заказ. Вдобавок густой лес постепенно сменился прекрасным сосновым бором, наполненным светом, с прозрачным воздухом, пахнущим хвоей, и то и дело мелькающими в зелени деревьев на редкость шумными белками. Только вот они, эти белки, они были на редкость недружелюбны. Несколько раз эти пушистые разбойницы бросали в нас шишки. И чем это мы вам так не глянулись? Мне, во всяком случае, эти маленькие вредные создания очень нравились.

Идти здесь, по чистой земле — одно удовольствие! Ни малейшего ветерка, тепло, но той удушающей жары, что была еще недавно, уже нет… Как хорошо! При таком ярком солнце на чистом безоблачном небе все вчерашние опасения отошли на задний план, и настроение было такое, что хоть пой. А вчерашняя встреча… Так это было вчера, а сегодня совсем другой день! Все казалось веселым и счастливым, хотелось смеяться в полный голос, не думать ни о чем плохом и просто радоваться жизни. Свое приподнятое настроение я сумела передать даже настороженному Киссу, который с утра был мрачнее тучи. Кажется, даже у него отлегло с души, он то и дело улыбался, и совсем не язвил. Сейчас он куда больше напоминал обычного поселкового парня, который просто радуется солнечному дню.

К полудню мы подошли к краю громадного оврага. Впрочем, это, скорее, был не овраг, а огромная лощина, лежащая внизу, будто на дне невероятно большой чаши, край которой терялся где-то вдалеке. Удивительное место: казалось, будто невероятный великан одним ударом вмял часть земли вниз. Как же здесь высоко! Отвесные, как скалы, крутые стены оврага, состоящие, казалось, из гладкого камня, лишь кое — где поросшие редким кустарником, еще больше подчеркивали сходство с огромной чашей… Казалось, встань на краю этой чаши, над обрывом, раскинь руки — и можешь взлететь…

Все, привал… Мы присели отдохнуть. Вернее, присела я, а Кисс, блаженно вытянувшись, лег на землю, сплошь покрытую голубыми мхами. Я же, сидя на краю оврага возле корней могучей старой сосны, смотрела на потрясающую красоту, созданную Великими Небесами. С высоты, залитое ярким летним солнцем, передо мной лежало бескрайнее зеленое море из ели и сосны, пока еще не тронутое грубой человеческой рукой. Хвоей и разогретой смолой здесь пахло особенно сильно и приятно. Наверное, теплый ветерок снизу приносит… Казалось, нырни туда, в эту первозданную зеленую чистоту, и уже никто и никогда не сумеет тебя отыскать… Может, Кисс пойдет туда? А почему бы и нет…

— Кисс, ты только посмотри, какая красота! И как высоко!..

— Есть такое дело… Только ты бы лучше отошла от края. Мало ли что…

— Перестань, Кисс! Как здесь потрясающе красиво… Дух захватывает от этого зрелища! Я просто не могу глаз оторвать от того, что находится перед моими глазами! Неужто тебе все равно? Наверное, это одно из самых красивых на земле… Знаешь, мне сейчас пришло в голову: нам следовало проделать весь этот путь уже только затем, чтоб увидеть такое!.. Да ты только посмотри!.. Ну, встань же, оторвись от земли!

Кисс, лежа на голубом мху и покусывая травинку, лишь покосился в мою сторону. Мой восторг его, кажется, лишь забавлял.

— Да, красиво, не спорю. Только мне в своей жизни посчастливилось наблюдать и иные, не менее необычные красоты. Потрясающих мест на земле не так уж и мало. Ты их просто не видела, и не представляешь себе ни многообразия мира, ни его чудес… Я же человек более практичный, и, глядя на эту долину, кажется, определился, где мы находимся. Это место, куда ты смотришь с таким восхищением, называется Серый Дол.

— Почему серый? Здесь же все вокруг зеленое…

— Не знаю. У любого названия есть под собой какое-то основание…

— Да оставим его в покое, это название! Ты сказал, что определился с местом, где мы находимся… Откуда?

— Я тебе уже не раз говорил — у меня за плечами долгая жизнь бродяги. Кроме того, должен тебе напомнить: чтоб провести караван рабов, надо иметь представление о местности, через которую идешь… Да ладно, не морщись при воспоминании о том караване! Дело прошлое. Так вот, в здешних местах я никогда не был, но карты многих мест вашей страны изучал не раз, а зрительная память, в отличие от тебя, у меня неплохая. В целом я представляю себе вашу страну, и по этому огромному оврагу вполне могу сделать привязку на местности… Если коротко: места тут глухие, почти не обжитые. Ну, это мы с тобой уже наблюдали наяву. Должен сказать, что нас увезли довольно далеко от столицы. Я несколько раз прикидывал про себя, на какое расстояние мог уйти корабль, на котором нас держали… Получается, я довольно значительно ошибся в своих первоначальных расчетах. Тот сильный ветер, что поднялся в день отправки этапа, судя по всему, значительно увеличил скорость судна. А может, и без магии, водной или воздушной, ускоряющей ход корабля, здесь не обошлось. Впрочем, тут и гадать нечего — явно не обошлось. Иначе бы нам за сутки от Стольграда так далеко ни за что не оказаться…

— Мы настолько далеко от столицы?

— Да, далековато… Смотри сама: Стольград стоит на широкой, полноводной реке Шерла. Ну, ее, думаю, ты представляешь… Много выше по течению в нее впадает река Сарана, которая, в свою очередь, образуется из двух притоков — рек Студеной и Серовки. Вот между этими двумя реками, но ближе к Серовке, и находится Серый Дол, на который ты в данный момент и смотришь в таком восторге.

— Хорошая у тебя память…

— Да, на память я не жалуюсь… Но вот что меня злит: эти места на картах у меня в памяти особо не отложились, да и при их нанесении на карты были допущены довольно грубые ошибки. Об этом картографы делали соответствующие приписки. И потом, я эту глушь особо и не запоминал… Как выяснилось, напрасно… Вот сейчас и прикидываю, куда нам отсюда лучше пойти, чтоб выйти к обжитым местам… Да отойди ты от края, я сказал! Навернуться отсюда вниз ничего не стоит! Особенно тебе. А мне потом доставай оттуда твои несчастные кости…

— А туда, вниз, мы спускаться будем?

— Нет.

— Жаль… Там красиво…

— Когда смотришь верху — действительно красиво. А под деревьями тот же лес, что и здесь. Там нам делать нечего. Да и Серый Дол тянется довольно далеко, причем там все те же почти необжитые места. Если я правильно сориентировался, нам с тобой отсюда надо идти немного правее…

— Кисс, а что там за тропа? Неподалеку от нас… Вон там, видишь, просвет между деревьями… По ней что, звери ходят? Там будто вытоптано…

— Где? — приподнялся на локтях Кисс, а в следующую секунду его ленивой расслабленности как не бывало. Махнув мне рукой — сиди, мол, пока, он вскочил, и своим неслышным шагом пошел к указанному месту. Не прошло и минуты, как он вернулся назад.

— Пошли отсюда. Немедленно! — он схватил меня за руку и чуть ли не бегом направился прочь от обрыва.

— Что случилось? — уже на ходу спросил я его.

— Я — полный идиот, вот что случилось! Не заметить того, что находится буквально под своим носом!.. Нет, я точно сдурел! Лиа, да ступай ты потише! Шума от тебя — на весь лес!

— Что такое ты там увидел?

— Здесь может быть опасно — вот что я там рассмотрел. Мы с тобой умудрились остановиться совсем близко от того места, где в лощину спускаются олени и лоси. Как оказалось, рядом с местом нашего привала имеется удобный спуск вниз. Впрочем, здесь ходят не только животные. Я видел след человека. Было бы удивительно, если б неподалеку от такого места никогда не показывались люди. Пусть даже это настоящая глухомань. Хорошая охота здесь должна быть круглый год — живности в этих местах навалом, а некоторым охотникам плевать на то, когда можно бить животных, а когда нет… С одной стороны люди — это хорошо, мы же сами к человеческому жилью шли несколько дней. Да вот только мне на ум то и дело приходит вчерашний парень… Пока у меня не будет твердой уверенности в том, что перед нами не враги, я здешним к людям и близко не подойду…

Надо же… А ведь, казалось бы, что может быть опасного в этом залитом ярким солнцем сосновом бору, с восхитительными серо — голубыми мхами под ногами и веселым пением птиц в вышине? Но раз Кисс так считает…

Мы прошли совсем немного вниз по склону, когда во мне вновь проснулся все тот же голос, о котором я не вспоминала все эти дни. И в тот миг мне стало ясно, что сейчас должно произойти… Мы как раз проходили мимо высокого густого кустарника, неведомым образом выросшего в этом сосновом лесу… Нет! С быстротой молнии я толкнула Кисса в сторону, и мы с ним покатились чуть ли не кувырком по крутому склону. А в то место, где Кисс находился миг назад, мерзко дзинькнув, воткнулась стрела. Краем глаза я заметила, как из кустарника выскочили два человека, и оба с луками в руках… Люди, как того и опасался Кисс…

Но нам, безоружным, некогда было рассматривать, кто именно стрелял в нас. Вскочив на ноги, мы изо всех сил кинулись прочь, причем бежали не по-прямой, а как бы зигзагами, кидаясь из стороны в сторону. Так преследователям целиться сложнее… Ох, так и подосадуешь на то, отчего здесь такой чистый лес — лишь высокие сосны и мхи под ногами, да еще залитые ярким солнечным светом… В любое другое время я бы порадовалась такой красоте, но только не сейчас! Нас здесь заметно издалека, мы для преследователей — как на ладони… Поневоле вспомнишь добрым словом тот бурелом, где мы бродили еще не так давно! Укрыться там можно было в два счета! Хотя это еще как сказать: по бурелому мы бы так шустро не побегали, живо бы все ноги переломали…

Стрелки от нас не отставали. Пусть они больше не пускали стрел в нашу сторону, но, стоило оглянуться, как мы неизменно видели мелькающие между деревьев фигуры преследующих нас людей. Впрочем, нашим преследователям тоже не спрятаться… В другое время можно было бы остановиться, попытаться поговорить с ними, но, похоже, без оружия в руках с этими стрелками в переговоры лучше не вступать. Судя по тому, с какой настойчивостью нас преследуют эти люди, встреча с ними для нас двоих ничем хорошим закончится не может. Простые охотники в лесу так себя не ведут. Не знаю, кто они такие, эти наши преследователи, но для нас лучше будет уйти от них как можно быстрее и как можно дальше! Не зря же они стрелу в Кисса кинули! Еще плохо то, что эти люди знают местность, а вот мы даже представления не имеем, куда нам надо бежать!

— Лиа, не отставай! — на ходу бросил мне Кисс. — Мы бежали с ним рядом, причем он по-прежнему чуть ли не тащил меня за руку. — Постарайся еще немного продержаться! Еще чуть-чуть… Мы сумеем от них оторваться! Смотри: там, чуть ниже, начинают появляться березы, а дальше пойдут и ели вперемежку с осинником… Там нас отыскать будет куда сложнее…

Снова сосны, начинающийся мелкий кустарник… Оглянувшись, никого не заметила за нами… Неужели они отстали, или просто решили прекратить преследование? Хорошо, если так, да вот только мне отчего-то в это плохо верится! Не для того они за нами бежали… Еще немного поднажать… Снова глянулась — преследователей не видно. Уже неплохо… Может, там, дальше, будет полегче спрятаться в случае чего… И в этот миг опять дал знать о себе все тот же живущий во мне человек…

— Кисс, стой! — закричала я, падая на землю, и при этом дернула его к себе за удерживающую меня руку, причем рванула ее, эту руку, по направлению к себе изо всех сил. Естественно, от этого неожиданного рывка Кисс потерял равновесие, споткнулся, сделал шаг назад, в мою сторону, и в тот же момент земля ушла из-под наших ног. Раздался треск, и мы с ним провалились в какую-то глубокую яму. Из нас двоих мне досталось меньше — я упала на Кисса, который рухнул на дно этой самой ямы. Н-да, тут можно сказать одно: повезло мне, и не повезло бедному парню…

Несколько долгих секунд я неподвижно лежала, со страхом прислушиваясь к своим ощущениям… Но, спасибо всем Светлым богам, кажется, у меня все в порядке, ничего не сломано. Так, теперь можно и осмотреться, определиться в том, куда же мы попали… Понятно что яма, причем, следует отметить, довольно широкая и глубокая. Выше моего роста, а посередине и у двух противоположных сторон ямы вкопано в землю несколько длинных, заостренных сверху кольев, испачканных чем-то темным, похожим на засохшую кровь… Мы упали как раз рядом с одной из этих страшных жердин. Да-а, не рвани я к себе Кисса, еще шаг вперед — и висеть бы ему на одном из этих кольев…

— Кисс, ты живой? — затрясла я парня.

— Кажется, да… — открыл он глаза. — О, великий Ниомор, голова… Похоже, ударился, когда падал… Все еще цветные круги перед глазами… Ты как?

— Со мной все в порядке. А куда это мы провалились?

— То есть как это — куда? Это обычная ловчая яма… Выкапывается в том месте, где часто ходят звери, и укрывается сверху ветками и травой…

— Обычная? Как бы не так! — я с трудом встала, потрогала острые колья. Да, я не ошиблась — на нем точно потеки засохшей крови… — А эти заостренные жерди? До сей поры я не слыхала, чтоб на дно ловчих ям вкапывали колья! В моем поселке ни один охотник на подобное не пойдет! Дикость какая! Подумай сам, что будет, если в такую яму человек свалится? Ведь если где и ставятся ловчие ямы, то, по правилам, рядом с тем местом по обе стороны такой ловушки привязываются красные или желтые лоскутки… Для безопасности людей. Это даже я знаю! И вот чего я никогда не слыхивала, так того, что в ловчих ямах колья вкапывали! В моем поселке за такую ловчую яму виновника наказали бы прилюдно, причем так, чтоб и другим на будущее неповадно было…

— Знаю…

— Попадись мне тот, кто эти колья вкопал, мало ему не покажется!.. И с чего это они такое непотребство придумали?

— Почему это ты вдруг решила, что подобное придумали местные охотники? Такие ловчие ямы делают в большинстве южных стран, и в тамошних местах никто не считает этот способ ловли неправильным. Другие обычаи, другие правила охоты… Похоже, что эту яму сооружал некто из жителей тех жарких мест, или по его указке. Ох, нога…

— Что такое?

— Не знаю… Надеюсь, что не перелом…

У меня упало сердце. С переломами у меня были связаны одни из самых неприятных воспоминаний в жизни, о которых хочется забыть… Но дело не в воспоминаниях. Сломанная нога — сейчас, в нашем нынешнем положении, это почти катастрофа…

— Погоди, посмотрю твою ногу…

Без разговоров, не слушая протестов, обнажила его ногу и пробежалась по ней пальцами… Пресветлые Небеса, не знаю как вас и благодарить! Фу — у, ну, это поправимо…

— Кисс, у тебя вывих. Правда, вывих серьезный… Но это не страшно, я с таким уже сталкивалась… Придется тебе немного потерпеть… Готов?

От моего короткого рывка Кисс лишь скрипнул зубами, а потом чуть облегченно перевел дыхание.

— Ну, как сейчас?

— Не знаю… Вроде, полегче…

— Пошевели пальцами… Ага, вот так… Ногу согни… Теперь снова распрями… Ничего, до свадьбы заживет. Перебинтовать бы тебе сейчас ногу потуже, да нечем… И хорошо бы на больное место приложить тесто, сделанное из муки и уксуса… Оно боль снимает. Только вот где его здесь взять!..

— Ну, это уже наши заботы — раздался сверху мужской голос. — Мы и перебинтуем, и перетянем, где надо…

— А заодно и уксусом потрем, если сочтем нужным… — добавил второй голос, помоложе.

Над краем ямы склонились двое — те, что преследовали нас в лесу. Сейчас я рассмотрела их получше. Один молодой, лет двадцати, с веселыми глазами, а второй был старше его чуть ли не вдвое. Физиономии у обоих были донельзя довольные. Как же, дичь попалась в ловушку! Молодой продолжал:

— Ну что, попались? Шустры вы бегать, однако! Вот и добегались… Ничего, у нас в гостях отдохнете! Мы гостям завсегда рады, особливо если учесть, что дальше они никуда не уйдут. И ведь надо же: живехонькие, и почти здоровехонькие! Повезло вам! Хотя это еще как сказать… Вы кто такие?

— А вы? — подал голос Кисс. — Нам тоже интересно, кто вы, откуда и отчего это вздумали игру в догонялки по лесу устраивать…

— Отвечай, когда тебя спрашивают! А не то стрелу пущу…

— Мы заблудились…

— Заблудились они! — заржал молодой, да и тот, что постарше, усмехнулся в бороду. — Ну вот и мы оттого стреляли, что добрые люди здесь обычно не ходят… Одни заблудшие…

— Помогите нам выбраться отсюда — вмешалась в разговор я.

— А зачем?

— То есть как это зачем? Парни, хватит валять дурака! Вам, может, и весело, а нам ничуть не смешно! Мало того, что мы в этой яме чуть шеи себе не посворачивали и на колья не налетели, так вы еще и издеваетесь!

— Я ж те сказал, — обернулся молодой к своему соседу, — сказал, что они в яму попадутся! А ты сомневался! Спор есть спор, с тебя три серебряные монеты… Слышь, девка, тебя, может, и вытащим! Если, конечно, хорошо попросишь…

— А в рыло?.. — поинтересовался Кисс.

— Ох, а зверюшка в ловушке еще пытается хвост распушить — довольно продолжал молодой. — Да на кой вы нам оба нужны? Девка еще туда — сюда сгодится, а ты, белобрысый, нам и даром не нужен…

— Парни, хватит молоть вздор — не дала я ответить Киссу. — А ты, вместо того, чтоб насмехаться, лучше б помог нам выбраться отсюда.

— Вылезай сама, коли охота…

— Значит, так — вступил в разговор второй преследователь. — Сейчас я скину в яму веревку и ты, девка, крепко свяжешь своему мужику руки и ноги. А мы проследим, чтоб ты при том слабину не дала. Все поняла?

— Зачем?

— Затем что я так сказал.

— Нет, я понимаю: вы нас не знаете, и опасаетесь незнакомых людей, не знаете, чего от них можно ожидать… Но мы же на вас не нападали, а как раз наоборот — пытались уйти от вас… Стреляли — то в нас как раз вы. Так для чего здесь нужна веревка?

— Уж больно вы ребята шустрые…

— При чем тут это… Вы же сейчас слышали, о чем я и мой товарищ в этой яме говорили между собой, во всяком случае, должны были услышать последние слова… Так что о том, что у парня вывихнута нога — о том должны знать. Он сейчас все одно бежать не сможет, так что веревка не нужна. Мы и так пойдем с вами куда скажете, только помогите выбраться из этой ямы с кольями…

Надо постараться, каким-то образом заболтать этих охотников, отвлечь их внимание, притупить бдительность… Надеюсь, они не считают двух уставших, невесть откуда взявшихся людей серьезными противниками. Я прикидывала про себя: пока мы находимся в этой яме — у нас против них шансов нет, а вот на земле… Двое нас против этой пары, пусть даже у них в руках оружие — силы примерно равны. Если же у Кисса руки будут связаны — вот тогда не повоюешь…

— Что, не нравится в яме сидеть?

— А что, разве это кому-то может понравится? Послушайте, парни, — продолжала я, — послушайте, мы же вам ничего плохого не сделали. Только хотели убежать, так в том вы сами виноваты. Не мы же в вас первые стрелу кинули! Интересно, как бы вы себя повели, окажись на нашем месте? Встретиться в незнакомом месте с теми, кто в тебя стрелу мечет, а потом еще и преследует… Понятно, что мы испугались! Думаю, окажись вы на нашем месте, тоже вряд ли бы стояли пнями, подняв руки кверху!.. Наверное, как и мы, постарались бы спрятаться, или убраться с чужих глаз куда подальше… Да и оружия у нас нет, сами видите… Так что не стоит никого вязать. Неужели вам самим не ясно, что сейчас, когда отхлынул первый страх, мы рады, что встретили вас! Наконец-то до людей добрели! Мы и так еле ноги таскаем от бесконечных блужданий по лесу…

— Так, значит, вязать его ты не собираешься, — подвел итог моим словам мужчина постарше. — Ладно. Можно и без веревки обойтись. Тогда вот что, — обратился он к молодому парню, — ты вот что сделай: одну стрелу засади ему в плечо, а другую в ногу… Чтоб по дороге не сбежал, продырявленный! Ничего, захочет жить, поскачет за нами и на одной ноге, а коли нет… Ну, на нет и суда нет!.. Да гляди, хоть сейчас не промажь, как давеча!

Молодой парень ухмыльнулся, вскинул лук, и на его донельзя довольной роже расплылась улыбка.

— И то верно: надо, так и на одной доскачет… Не, бегом добежит! Ну что, шустрик, выбирай, в какую руку желаешь стрелу получить? Я сегодня добрый, так что пользуйся моей добротой, зверюшка!

— Вы что, с ума посходили? — закричала я. — Да как же так можно?..

— А ты, дура, заткнись! — благожелательно посоветовал мне парень, по-прежнему целясь в Кисса. — Орать будешь под ближайшим кустиком, когда я тебя из ямы вытащу. Вот тогда вопи хоть того громче, ничего против иметь не буду! Мне даже нравится, когда девки орут. Эй, белобрысый, че молчишь? Так как, определился, в какое место тебе стрелу засадить?

— Когда я выберусь отсюда, — спокойный голос Кисса заставил меня вздрогнуть, — тогда я тебе эти слова вобью прямо в глотку. Вместе с зубами.

— Ух ты, какие мы страшные! Бить меня он собрался! Страшно-то как, аж до коликов в пузе! Значит, так и определимся: подстрелить требуется правую руку и хромую ногу. Правильно? Или ты левша? Тогда левое плечико вперед выстави… Не, вроде правую руку тебе вырубить надо… Эй, ты, в яме, готов к моему подарку? Хочешь, покажу тебе, как я точно в цель попадаю? Ткни пальцем, куда тебе стрелу воткнуть… Порадуешься за меня, за то, как я хорошо стрелять умею, может, потом и сам метко стрелять поучишься… Да не сомневайся: даже подстреленный в двух местах ты сумеешь добраться до нужного места раньше нас. Как бы еще не обогнал! Тем более, что мы с твоей девкой по дороге то и дело останавливаться будем, все здешние места ей обскажем, а заодно и покажем что и как…

Вот скот! Молодой, да из ранних… Он что, собирается гонять нас по яме, как мышей в ловушке? Развлечение себе нашел, придурок… Как же не покуражиться над пойманными людьми, не показать свою, пусть и минутную, власть! Не выношу таких наглецов! Сама их прибить готова… В душе опять стало подниматься нечто, не имеющее названия, причем это заполняло меня до предела… Остается надеяться лишь на то, что все, сказанное парнем — это просто глупая бравада, и он не спустит стрелу…

— Че, страшно? — продолжал куражиться парень. — А и верно: меня бояться надо…

— Долго еще языком впустую молоть будешь? — недовольно проворчал второй. — Даже мне слушать надоело…

— А и то верно. Делу — время… — и парень спустил тетиву.

Не знаю, как сказать правильно, но в тот самый миг время для меня будто остановилось. Наверное, всему виной та злость, которую вызвал у меня тот молодой парень, а может здесь было и что другое… Время будто замедлило свой ход, а мои движения приобрели невероятную быстроту. Я увидела, как стрела медленно поплыла по воздуху навстречу Киссу, причем двигалась она настолько неторопливо, что мне не составило никакого труда сбить ее в воздухе ребром ладони по древку… Краем глаза заметила, как разломанная стрела воткнулась в землю где-то в стороне…

Несколько секунд стояла тишина, потом парень наверху удивленно хмыкнул.

— Во дает! Ну надо же, как девка жить хочет! Или боится, что я ее белобрысому чего не то отстрелю? Ну, второй раз у тебя, девка, такое не получится! Или сумеешь повторить?

Когда в сторону отлетела и вторая выпущенная стрела, мужик постарше пытался остановить разошедшегося парня.

— Погоди! Хватит переводить стрелы, в расход не по делу пускать! Не простая это девка! Не может обычный человек этак-то…

Но парень попустил все его слова мимо ушей. На него напало нечто, похожее на азарт. Третью стрелу я тоже отбила, но чувствовала, что долго не продержусь — сорвусь… Неизвестно, чем бы кончилось дело, если б я не задела ногой торчащий из земли обрывок корня, и не упала на землю. И тут мне на глаза попался камень. Округлый, тяжелый, как раз умещающийся в руку… Он лежал у основания одного из кольев. Видно, когда их вкапывали в землю, то для большей надежности их укрепляли камнями…

Раздумывать было некогда, тем более что камень так удобно лег мне в руку… Я как наяву представила себе полет этого камня, и то, как он врезается в лоб наглого парня… Вставать было некогда, и, не целясь, я швырнула этот камень в наглого стрелка, причем сделала это лежа на земле, без особого размаха. Но все произошло именно так, как я того и хотела: камень с непонятной мне самой силой вылетел из моей руки и с неприятным стуком врезался прямо в лоб вошедшего в веселый раж парня. При этом выпущенная им четвертая стрела ушла в сторону… А сам стрелок, выронив лук и схватившись за голову, упал на землю, скрывшись с наших глаз.

Его товарищ оказался умнее. Увидев, что произошло с парнем, он в тот же миг скрылся с наших глаз, а спустя еще несколько мгновений мы услышали звук охотничьего рога. Зовет подмогу… Что ж, этого и следовало ожидать. Надо срочно выбираться отсюда!.. Как бы отвечая нашим мыслям, сверху донесся голос второго мужика, который из предосторожности не показывался нам на глаза.

— Эй, вы, там, в яме которые! Предупреждаю: подстрелю любого, кто будет вылезать! Хоть в одного из вас двоих, да попаду! Так что для вас будет лучше сидеть там тихо и не высовываться!

— Кисс, что делать будем? Попытаемся выбраться?

— Увы, — зло сощурил тот свои светлые глаза. — Тут мы почти ничего не можем сделать. Правда, если я все же выберусь отсюда и сумею добраться до этого стрелка…

— До того он успеет утыкать тебя стрелами. Да и я одна по лесу не ходок…

— Попытаться стоит. Все одно я сейчас быстро идти не смогу. Может, хоть ты скроешься… Надо же мне было подвернуть ногу!..

— Радуйся уже тому, что не сломал… Без тебя я все одно никуда не пойду. Да и не для того мы столько брели по лесу, чтоб сейчас бросать друг друга.

— Кстати, Лиа, ты меня снова удивила Даже я не ожидал от тебя такой ловкости. Отбивать стрелы щитом — обычное дело, но чтоб подобное проделывали руками… Это, скажу тебе, нечто… Откуда у тебя такие необычные способности?

— Не задавай глупых вопросов. Ты и сам знаешь ответ.

— Нет, это не так. Эрбаты, конечно, могут многое, но пока еще я не слыхивал, что они в состоянии проделывать такие штуки… В своей жизни мне довелось встретить нескольких эрбатов. Их способности, скажем так, несколько специфичные и известные всем, проявлялись лишь во время приступов, и уходили после того, как приступ заканчивался. Но там все сводится к невосприимчивости к боли, невероятной силе, потрясающей живучести… Находясь в здравом уме ловить стрелы эрбаты не могут. Да и во время приступов вряд ли этим будут заниматься: они же тогда себя не помнят… А про удар камнем мне и сказать нечего… Я видел, как ты это сделала: ни единого лишнего движения, невероятная сила и точность… Такое впечатление, что это наработано годами тренировок… Лиа, что с тобой сделали?

— Отстань…

— Опять… Ладно, об этом поговорим потом… Сейчас, пока у нас есть время, давай стрелы соберем, те, которые в нас этот обалдуй кидал.

— Зачем?

— Лиа, у каждой стрелы имеется острый наконечник… У нас же никакого оружия нет. А без него нам, судя по всему, придется несладко. Надо хоть на стрелы поглядеть — вдруг сгодятся! Вспомни застенок в Стольграде и ту острую щепку, с помощью которой ты там довольно успешно воевала… Я еще тогда отметил странности в твоем поведении — необычную ловкость и умение давать должный отпор… Это несколько не вязалось с обликом простой крестьянской девушки, крайне редко выходившей из своего дома, и виртуозно умеющей владеть только иголкой и ниткой…

— А ты откуда знал про то, как я жила в Большом Дворе?

— Я ж тебе говорил: когда из тех Серых Мхов сбежал, где наш караван остался, то сразу в твой поселок кинулся. Очень мне хотелось с тобой душевно пообщаться… Тебя там уже не было, так что я с твоими односельчанами побеседовал, много чего интересного о тебе узнал…

— Понятно… Интересно, что тебе в поселке обо мне наговорили?.. Значит, так: главное — выбраться отсюда. Со всем остальным определимся чуть позже…

Стрелы долго искать не пришлось, яма была не такая большая, чтоб они в ней могли затеряться. Из трех стрел нам годилась лишь одна, с железным наконечником. Этот наконечник Кисс, отломив от древка, спрятал под стельку своего сапога. Даже если нас начнут обыскивать, может, не будут заставлять снимать обувь: Кисс все одно не может идти нормально, заметно прихрамывает из-за вывихнутой ноги…

А вот наконечники двух других стрел были сделаны из тонкой рыбьей кости, да еще и с зазубринами по краям… Нет, мало этому парню — весельчаку от меня досталось! Так бы вторым камнем ему по дурной башке и добавила! Надо же, чем стрелять в живых людей удумал! Подобный наконечник из раны просто так не вытащишь, зазубрины не дадут, да и почти наверняка, попав в тело, тонкая кость сломается. Такие наконечники из рыбьей кости считаются даже опаснее железных: входят глубоко, а из тела их надо вырезать вместе с мясом, иначе… Если коротко, то нагноение, воспаление, смерть… И нам прятать такой наконечник нет смысла. Слишком тонкий и хрупкий, легко разломается. Но ничего, нам грех жаловаться: хоть один, да прибрали в укромное место… А тот парень, которому от меня досталось, испытывал явную слабость к пакостным шуткам! Даже на том железном наконечнике, припрятанном Киссом, были сделаны небольшие острые насечки. Такой тоже фиг из раны достанешь… А интересно, откуда у меня такие познания насчет ран и наконечников?..

Вроде минутное дело — спрятать отломанный наконечник в сапог, но мы едва успели. Послышались голоса. Как видно, подмога подоспела, и мужик взахлеб выкладывал им про то, что здесь произошло. Не знаю, что уж он там им говорил — я особо не прислушивалась, только подошедшие вели себя куда серьезнее того парня. Без лишних разговоров нам в яму скинули толстую веревку с навязанными на ней узлами, и велели выбираться по одному, и при этом не совершать лишних движений, а не то им нас жалеть не за что.

Первым наверх выбрался Кисс, а за ним и я. Так, трое вновь подошедших, лежащий без движения с окровавленной головой весельчак, и все тот же мужик средних лет, при виде меня вскинувший лук… Киссу уже скрутили руки за спиной, и один из пришедших без разговоров стал и мне связывать веревкой руки.

Я прикинула: что бы ни говорил о нас мужик с луком подошедшим, эта только что объявившаяся троица не ожидает от нас особой опасности. В их глазах мы обычные люди, смертельно усталые от блужданий по лесу и попавшие в ловушку, которым случайно удалось ранить одного из их товарищей. Невольно я стала соображать, что можно сделать в нашей ситуации: подсечка под ноги, удар локтем — и тот, кто вязал мне руки, падает в яму… Уклониться от стрелы, которую выпустит все тот же испуганный мужик я, пожалуй, успею… Кувырок в сторону Кисса, захват ногами одного из подошедших к нему… Если даже все тот же мужик с луком успеет пустить вторую стрелу, я смогу прикрыться сбитым мной человеком… Кисса разиней не назовешь, он, думаю, не растеряется, сумеет вывести из дела третьего… В принципе, мы с ним вполне должны управиться до того, как мужик с луком приладит очередную стрелу… Ну, с тем, кого я столкнула в яму — ну, его можно будет допросить чуть позже…

А что дальше? Что бы Кисс не говорил о своей ноге, но вывих у него довольно серьезный, и, если за нами пошлют погоню, то, скорей всего, легко уйти от нее мы не сможем… А в том, что ее обязательно пошлют — в том сомнений нет, и догнавшие с нами церемониться не станут. И оставлять после себя трупы тоже не хочется. Мы же не знаем, что это за люди, кто они такие? Откуда пришли и что им надо?.. Вдруг это они считают нас врагами, а на самом деле это не так? Все может быть… Говорят они, во всяком случае, на нашем языке… Надо бы разобраться, не стоит делать неблагоприятный вывод обо всех на основании "дружеского" общения с той парой стрелков, которые загнали нас в эту яму… Пожалуй, не разобравшись, не стоит начинать бучу. Мало ли что…

Кстати, а откуда у меня такие ухватки, и с чего это я вздумала планировать рисунок боя? Высокое Небо, слова-то я, оказывается, какие знаю!.. Надо же: рисунок боя!.. Ладно, об этом подумаю чуть позже… А пока, глядя на Кисса, я чуть заметно качнула головой из стороны в сторону — не шумим, попробуем положиться на судьбу. Он в ответ на секунду прикрыл глаза — понял… А мне невольно вспомнилась Элсет, как тогда по приезде в Стольград я изображала безмозглую девицу в ее маленьком домике… Интересно, где сейчас лекарка, что с ней?.. Кажется, я опять не о том думаю…

Идти нам пришлось довольно долго. Во всяком случае, мне так показалось. Вначале мы поднялись вверх по склону, туда, откуда еще совсем недавно сбежали, а затем стали спускаться в ту огромную прекрасную лощину, в то бескрайнее и безмятежное море зелени, которым я еще недавно так восхищалась. И удобный спуск вниз располагался как раз неподалеку от того места, где мы присели на отдых…

Кисс был прав: в лощине, под деревьями местность ничем не отличалась от той, что была наверху. Все те же прекрасные голубые мхи под ногами, и так же светит солнце сквозь ветви деревьев, мелькают шустрые белки среди сплошной зелени… Правда, целебным хвойным запахом здесь было пропитано, кажется, все, на что падал глаз! Да-а, сюда бы людей на лечение присылать, особенно солдат, выздоравливающих после ранений, иди ослабленных детей после тяжелых болезней — враз бы поправились… Пресветлые Небеса, что за идеи мне в голову приходят?..

Кисс, хотя и держался, но под конец пути еле шел. Не знаю, поняли это наши охранники, или нет, а я просто ощущала, что он еле передвигал ноги. Ну, с бедным парнем все понятно: вывих у него серьезный, да еще запрятанный в стельке наконечник… Бедняга! Если ногу по-прежнему сильно напрягать, то выздоровление для него может затянуться надолго.

Вывих… Не знаю отчего, но мне снова вспомнилась старая история. Сестрице Дае тогда было лет семь, а мне четырнадцать. Я в тот зимний день недостаточно хорошо почистила крыльцо от снега, и сестрица, выходя из дома, поскользнулась и упала, причем упала неудачно — вывихнула кисть руки. Тогда бабушка в наказание прижала кисть уже моей руки к раскаленной заслонке у печки, чтоб я поняла, как больно сестрице… Ожог был очень глубоким, дошло до заражении крови… Если бы не Марида, то не знаю, что бы со мной было…Тогда я впервые увидела, как осмотрев мою руку, ведунья отвесила бабушке оплеуху. Самое удивительное в том, что бабушка ничего не сказала ей в ответ… Правда, после ухода Мариды бабушка все равно оттаскала меня за косы… Большой шрам от ожога на левой кисти руки и вывих — оба этих понятия сплелись в моей памяти… Нашла, то вспоминать! Что, больше думать не о чем? Лучше бы определилась, к кому же мы попали…

Все это время нас вели под присмотром два человека, еще двое тащили раненого парня. Не сказать, что они бережливо или внимательно отнеслись к своему товарищу, все еще находящемуся без сознания. Привязали его, как подстреленного кабана, за руки — ноги к длинной жерди, да так и тащили, не обращая внимания на то, что его окровавленная голова мотается из стороны в сторону. Да, от такого "щадящего" способа доставки раненого здоровья у того заметно поубавится… Ну да я все равно ничего не знаю ни о ком из этих людей, ни об отношениях между ними. Хотя, если судить по тому, каким способом они несут своего беспамятного товарища, то большой дружбой, или простой человеческой привязанностью здесь и не пахнет…

Наконец-то дошли до места, хотя это даже селеньем не назовешь. Просто несколько деревянных домиков, стоящих между деревьями. По привычке отмечаю: дома совсем новые, срублены недавно. Я, конечно, могу и ошибаться, но, судя по внешнему виду и по кое-каким мелким деталям, этим постройкам нет и нескольких лет… На зимовье охотников тоже не походит, хотя, судя по вытоптанной земле, кострищам и поленницам дров люди здесь живут постоянно. Кто-то выглянул из окна одного из домов, в другом доме тоже смотрят в окно, а кроме этого… Пустовато здесь, и отчего-то неприятно, несмотря на солнечный день. Холодом веет, а еще неприязнью…

Без лишних разговоров наши стражи отодвинули тяжелый засов на доме без окон, больше похожем на амбар, и втолкнули нас внутрь. Когда за нами захлопнулась дверь, я огляделась. Так, нужно отметить, что тот, кто складывал эту избу, работал на совесть. Все здесь сделано основательно, не разворотишь… Из недостатков можно отметить разве что только редкие щели на покатой крыше, тоже сложенной из бревен. Сквозь эти щели пробивались лучики солнечного света, позволяющие рассмотреть темное пространство внутри дома. Хотя особо смотреть тут было не на что. Пусто. Один угол амбара завален свежим сеном, да еще запах, показывающий, что здесь постоянно бывают люди…

Кисс добрел до сена и чуть ли не рухнул в эту душистую кучу.

— Фу, наконец-то!.. Думал, еще немного — и упаду! До ноги, кажется, не дотронуться…

— Полностью разделяю это мнение — я села рядом с ним. — Это тот случай, когда я с тобой не собираюсь спорить, и во всем соглашаюсь. Сама еле дошла, не знаю, и отчего. Наверное, мы с тобой просто устали от блужданий по лесу, и наши силы на исходе. А тут все же какой-никакой, а отдых. Особенно после встречи с этими… охотничками…. Как думаешь, кто эти люди? Ну, те, к кому мы попали?

— Могу только предположить, но вывод меня не радует… Да и обстановка вокруг не вызывает у меня особого оптимизма. Вряд ли здесь обитают наши друзья. Да и твоя наивная вера в порядочность людей и в любовь к ближнему здесь, боюсь, не покатит… Погоди, сейчас осмотримся, может, сообразим что к чему…

— Я и не предполагаю, что у людей нет недостатков. Хотя, говоря по правде, мне совсем не весело от той неопределенности, в которой мы оказались… Нам бы от веревок освободится, да только не знаю, как…

— Это, думаю, можно попытаться сделать… Эй, пацаны, — чуть повысил голос Кисс, — пацаны, идите сюда! Сюда, я сказал! Развяжите нас!

— Кисс, что с тобой? — я даже испугалась. — Пресветлые Небеса, ты к кому обращаешься? Здесь же, кроме нас, никого нет!

— Ошибаешься. Пацаны, вылезайте из угла! И ты, в сене который, тоже! Не бойтесь! Видите же, что у нас руки связаны…

— Да мы и не боимся — раздался мальчишеский голос из темного угла, а затем оттуда вышли две невысокие щуплые фигурки. В ту же секунду сено неподалеку от нас зашевелилось, и из него на свет выбрался еще один мальчишка. Трое оборванных, замызганных ребятишек лет восьми — десяти, внешне ничем не отличимые от тех бесприютных детей, каких, к сожалению, немало бродит по дорогам, или прячется по развалинам и темным углам. Бездомные мальчишки из тех, кого судьба не баловала с рождения. Голодные, вечно готовые к отпору, встречающие в штыки любого, кто не относится к их миру, и живущие своей обособленной стайкой, часто с волчьими нравами… Еще я поняла, что несмотря на браваду и привычную настороженность, мальчишки смертельно перепуганы. И все же их неприязнь к чужакам брала свое. Один из ребятишек, как видно, являющийся лидером в этой троице, полувраждебно — полувопросительно спросил нас:

— Мы — это мы… Не ваше дело! А вот вы кто такие?

— Ты, пацан, не наглей! — резко оборвал его Кисс.

— Че — е?.. — начал было мальчишка, но Кисс перебил его. Я не поняла, что такое он говорил им дальше: со стороны послушай — вроде и слова все знакомые, а между ними нет ни связи, ни смысла. Я, во всяком случае, повторить подобное не могу. Что-то вроде того, что не надо нести пургу, про сорванную крышу и тому подобную чушь… Вдобавок эта бессмыслица была пересыпана весьма крепкими выражениями, причем, скажем так, более чем образными… Я, конечно, живя в поселке, привыкла к подобным высказываниям, и тем не менее… Ужас! И это — при детях?!.. У Кисса что, совсем головы на плечах нет?!

Но, в отличие от меня, ребятишки от непонятных слов Кисса сразу изменились, радостно и облегченно заулыбались, будто родню встретили, что-то возбужденно загалдели. Правда, веревки с нас снимать не стали… Кисс, немного послушав мальчишек, возбужденно тарахтящих ему нечто непонятное в три голоса, перебил их словесный поток на полуслове:

— Так, парни, а теперь все то, что вы только что мне рассказали, повторите на нормальном языке и с самого начала. Девушку зовут Лиа и она не из наших… Так что из того, что вы мне только что рассказали, она ничего не поняла.

— Она ж баба, зачем ей знать о том, чего… — начал было бойкий парнишка, и опять Кисс его оборвал.

— А затем, что мы все здесь находимся в одном котле. Или в одной заднице. Выбирайте, какое слово вам больше нравится…

Как видно, это подействовало, и мальчишка принялся рассказывать. Его чумазые приятели то и дело вставляли в его речь те дополнения, которые, по их мнению, мальчишка пропускал в своем повествовании. История была одновременно и простой, и жутковатой…

Была обычная ватага уличных мальчишек, без родства и крыши над головой, обитающих на задворках Стольграда. Таких несчастных парнишек, с малых лет обделенных судьбой, немало собирается по большим городам. Так легче и выжить, и добыть себе пропитание. Да и от бед враждебного мира большая стая защитит надежнее… В тот день пятеро ребятишек из ватаги отправились в порт. С утра ватага разбредается кто куда, а к вечеру ее обитатели собираются на свое обычное место и притаскивают в общий котел то, что сумели добыть. Моряки и рыбаки нередко подкидывали таким мальчишкам что-либо из еды, или же просили сделать простую работу за мелкую монетку. Поэтому ни у кого из пятерки не возникло ни малейших подозрений, когда моряк с крохотного суденышка призывно махнул им рукой — идите сюда, нужно вытащить из трюма за пару медных монет несколько тяжелых корзин. Он, дескать, руку вчера поранил (и верно — замотанная в бинты рука мужчины висела на перевязи), а хозяин груза должен подойти с минуты на минуту. Даже монеты дал вперед, чтоб они поторапливались, время понапрасну не теряли. Обычная просьба, мальчишек частенько просили о подобном. Те, не думая ни о чем плохом, сунулись в трюм… В общем, когда очнулись, то оказалось, что судно давно в пути. Потом их привезли невесть куда, выгрузили на заросшем берегу безымянной речки, долго гнали по лесу, пока не привели сюда и не заперли в этот амбар…

— Погодите! — перебил их Кисс. — Вы сказали, что вас было пятеро. Тогда где еще двое? Сбежали?

— Не, не сбежали… — голос у парнишки дрогнул. — Их колдун сгубил…

То, что мальчишки рассказывали дальше, просто не укладывалось в голове. Еще когда они впервые пришли в себя на судне, то самый бойкий и задиристый из них по кличке Гусак, стал кричать в полный голос, колотить в дверь и требовать, чтоб их немедленно выпустили, а не то он, дескать, всем, кто ему попадется, глаза выцарапает, или что хуже того сделает, да так, что всем плохо придется! Ну, тот парнишка, говорят, всегда шумел здорово, кличку свою полностью оправдывал… Вскоре его и увели, и больше мальчишки своего товарища не видели. Лишь ночью до них несколько раз доносился его крик, полный боли… Тот моряк с перевязанной рукой, что заманил их на корабль, когда утром принес им поесть, на вопрос о том, когда вернется Гусак, отвел взгляд в сторону и пробурчал нечто похожее на "никогда"…

Уже позже, когда они шли по лесу, попытался удрать еще один мальчишка, самый отчаянный и бесшабашный во всей ватаге. Оттого и кличку носил — Штырь, что ершистый был, вечно всех шпынял, да и спуску никому не давал. Он, в отличие от своих товарищей, когда-то жил в деревне, и оттого не боялся скрыться в лесу. Только не получилось у него уйти, сам же вернулся назад, своими ногами, да не своей волей. Впрочем, не только Штырь уйти не сумел… Стоило любому из мальчишек отстать от группы людей, или хотя бы чуть отойти в сторону, как неведомая сила наливала неподъемной тяжестью ноги, не давая сделать ни шага прочь. Но Штырь все равно не успокоился, попытался напасть на колдуна, да только ничего у него не вышло…

— На какого колдуна?

— Так ведь мы же вам о нем и рассказываем! — удивился мальчишка. — Неужели не ясно?

Как оказалось, с корабля на том берегу сошло, кроме них, еще трое. Какой-то колдун с двумя спутниками… Этого человека все вокруг боялись, относились к нему со страхом и уважением. И корабль был нанят лишь для того, чтоб доставить в лес этого колдуна — про то даже мальчишки поняли. В лесу, на отлогом песчаном берегу полузаросшей речной протоки их встречал какой-то парень, причем у него уже заранее был приготовлен для колдуна невысокий мохнатый конь, заранее осёдланный. (Знаю таких лошадей, — отстраненно подумалось мне. — Действительно, есть такая порода. Многие из тех, кто держит таких лошадок, не могут ими нахвалиться. И выносливые то они, и крепкие. Главное — по лесу замечательно ходят, и чуть ли не одной хвоей кормиться могут…). Колдун был единственным из всех, кто ехал до этого места верхом. Остальные шли пешком весь путь от реки до Серого Дола, нравилось им это, или нет…

Так вот, Штырь после неудавшегося побега умудрился утащить нож у одного из взрослых. Несмотря на юные годы, мальчишка уже без промаха умел метать ножи, частенько (причем не всегда праведным путем) подрабатывая этим на улицах Стольграда. Увы, в этот раз у Штыря ничего не получилось. Позже он сказал мальчишкам, что и прицелился как надо, и нож в колдуна метнул правильно, в том у него нет ни малейших сомнений! Да вот только брошенный им нож пролетел далеко в стороне от намеченной цели, прямо как отвел его кто-то… Но мальчишка на этом не успокоился. Позже, на привале, он вновь пытался удрать, вскочив на коня, как только с него слез всадник. И хотя Штырь славился еще и тем, что почти с любым животным сразу мог найти общий язык, но вот с этим конем справиться не сумел. Конь с места не сдвинулся, зато мальчишку скинул… Колдун, наблюдая за бесполезными попытками Штыря, лишь зло ухмылялся, забавляясь от увиденного. Единственное, что он при этом произнес, было что-то вроде того, что ты, мол, у меня вторым будешь…

О том, что произошло с мальчишкой после того, как они прибыли сюда, в Серый Дол, ребята вспоминали с содроганием. Вечером Штыря увели. А утром следующего дня, когда его втолкнули в амбар, мальчишки еле узнали друга. Это был не прежний отчаянный парень с шальным взглядом, а едва переставляющий ноги высохший старик с мутными глазами, из которых беспрерывно текли слезы. Забившись в угол, он так ничего и не рассказал своим друзьям из того, что с ним произошло, как те его не расспрашивали. А через час он умер. Единственное, что он сказал ребятам перед смертью — берегитесь колдуна, и бегите отсюда, если сможете… Я вот не сумел…

Его маленькое высохшее тело охранники сожгли на костре. Как сказали мальчишки, им показалось, что даже взрослым мужикам было не по себе… А ребятишки с тех пор так трясутся, что ни спать, ни есть не могут, боятся, что колдун придет и за ними. Они настолько запуганы, что даже наши веревки не решились снять. Боятся, как бы за то их не отвели на расправу к колдуну…

— А какой он из себя, этот колдун? — немного помолчав, спросил Кисс.

— Да никакой… Обычный. И ростом с тебя будет. Только ты посветлее кожей будешь, а он смуглый. И волосы у него темные. В общем, колдун… Страшный.

— Исчерпывающая характеристика… Лиа, что скажешь?

— Не знаю… А ты сам что думаешь?

— Насчет умерших мальчишек… Слыхивал я о таких вещах. Если мальчишки сами не обманываются, и ничего не путают… Хотя это вряд ли, они же все видели своими глазами. Да-а, то, с чем они столкнулись — мерзость еще та, и относится к самым… В общем, это черная магия. Для поддержания своих жизненных сил, или для продления молодости колдун забирает чужую жизнь, желательно молодую. Знаешь, что меня смущает? Две мальчишеские жизни за столь короткий срок — это слишком много.

— То есть ты считаешь, что здесь не один колдун?

— Не знаю. Мальчишки говорят только про одного… Парни, вы не могли что-то упустить?

Но те в ответ лишь презрительно фыркнули. Значит, уверены в своих словах. Плохо… Наверное, я совершила ошибку: тогда, у ловчей ямы, все же надо было постараться уйти, пусть даже с боем… Не исключаю, что мы сумели бы оторваться от преследователей, пусти кто за нами погоню… Да какой смысл теперь о том думать?

— Кисс, что делать будем?

Ответить он не успел. Заскрипела дверь, и в амбар заглянул один из тех людей, кто привел нас сюда.

— Эй, девка, иди за мной. Зовут…

— Руки развяжите — сказала я, не двигаясь с места. — Затекли…

— Прикажут — развяжем. А пока — не велено.

— А если я никуда не пойду со связанными руками?

— Тогда побежишь. Ты, как говорят, из тех, кому руки распутывать не стоит.

— Лиа, — Кисс встал, — Лиа, я с тобой…

— Сиди, где сидишь! — повысил голос мужик. — Насчет тебя нам ничего не сказано. Так что помалкивай и жизни радуйся. А не то…

— А иначе что?

— Че, за бабу свою беспокоишься? Правильно, есть за что трястись…

— Вы оба, хватит! — встала и я. — Почему бы и не сходить в гости, раз хозяева зовут? Тем более так любезно и настойчиво…

— Но, Лиа…

— Кисс, не беспокойся за меня. Все будет в порядке.

— Лиа…

— Кисс, — тихо сказала я, делая вид, что одергиваю сзади одежду — Кисс, пока меня не будет, разговори мальчишек, узнай все подробнее, все мелкие детали: путь до реки, сколько людей находится в этом поселке… Не может быть, чтоб ребятишки в щели не наблюдали… В общем, выясни все подробности какие только сможешь. Надо попытаться уйти отсюда… Причем в самое ближайшее время.

Глава 19

Идти нам, как выяснилось, было всего ничего: несколько шагов до одного из домов неподалеку от нашего амбара. Двое встреченных мужчин проводили меня долгими взглядами. Это понятно. В таких местах, находящихся на отшибе и в отдалении от людей (пусть природа здесь будет хоть и того красивей), для здоровья побыть неплохо, и душой можно отдохнуть, но вот само житье день за днем — тоска смертная, особенно если заняться нечем. Есть, конечно, любители пожить в одиночестве, вдали от всех, но таких оригиналов немного. Любой человек стремится к переменам, к новому… А здесь время здесь течет медленно, и любое, самое незначительное событие воспринимается с интересом, служит поводом для долгих разговоров. Так что наше появление здесь должно стать главной темой для обсуждения.

В большой комнате, куда меня привели, находилось несколько мужчин, но первым, кто мне бросился в глаза, был герцог Стиньеде. От неожиданности я чуть не споткнулась на ровном месте. Откуда он здесь взялся? Или именно сюда нас с Киссом и везли на том корабле, откуда мы удрали? Если так, то получается, что мы сами, своими ногами пришли именно туда, откуда пытались сбежать? Да, судьба выкидывает интересные повороты… Зато по счастливому лицу герцога Стиньеде расплылась довольная улыбка.

— Милая, как же я рад тебя видеть!

— Вы?! Здесь?!

— Ну конечно! Где же мне еще быть? А вот что касается тебя, милая… Стоило ли покидать корабль с такой удобной каютой только лишь для того, чтоб бежать за мной посуху, по ужасным кочкам и сырой болотине? Что ни говори, а я никогда не понимал некоторых женских поступков!

— Герцог, — искренне вырвалось у меня, — ваш прилипчивый образ преследует меня повсюду, и наяву и в кошмарах… Увы, наяву вы мне являетесь даже чаще.

— Положительно, милая, ты ко мне неравнодушна! Проявлять такую настойчивость в желании свидеться!.. Я приятно удивлен и, право, тронут! Ей-богу, тронут до глубины души! Не знаю, что и думать по этому поводу… Но какая ты, однако, проказница! Без объяснения бросить меня в дороге, и свалиться на мою бедную шею именно тогда, когда я меньше всего ожидал твоего появления, милая! О, женщины, женщины, похитительницы сердец…

— Дорогой герцог, хотите правду, только правду и ничего, кроме правды? Если честно, то я меньше всего ожидала увидеть вас хоть когда-то, а уж тем более здесь! От всей души надеялась, что наше расставание будет вечным, и следующая встреча состоится не ранее, чем на Небесах… Надо же было так ошибиться! Любезнейший герцог, вы мне напоминаете тот репейник, который по осени цепляется за одежду. Как его не счищай, он все равно пристанет. Пусть и к другому месту…

— Ну, милая, не стоит так смущаться! Твое настойчивое желание увидеть меня говорит лучше любых слов! Хотя я и не люблю излишне навязчивых женщин, но для тебя готов сделать исключение…

Герцог говорил еще что-то, но я его не слушала. Не до того. Не знаю, как это сказать, но я всей своей сущностью ощущала немалую опасность, исходящую от одного из находящихся здесь мужчин. И дело здесь не в герцоге, хотя и остальные из присутствующих ко мне особо добрых чувств не питали: они-то как раз испытывали ко мне острейшую неприязнь.

А главное та чужая душа, что жила внутри меня… Впервые за все годы я чувствовала как тот, кого подсадили в меня, стал просто захлебываться ненавистью. Больше того, я внезапно поняла, что, как мне объясняла Марида, наши души — моя и чужая, та, что живет во мне, что они навечно, намертво спаяны между собой, что мы с ней — единое целое, нерасторжимое и неразрывное, и что я могу многое… Очень многое. Невероятно многое. Просто раньше я о том не знала… И еще я поняла, что со мной тогда, много лет назад, сделал тот колдун, когда превращал меня в батта. Это было как вспышка, как озарение, как будто я прочла о том в книге, где все, что произошло со мной, было объяснено и разложено по полочкам… Мне нужно было какое-то время, чтоб понять это, и осознать в полной мере. Хорошо, что герцог все еще что-то говорит, блещет остроумием, дает мне возможность немного придти в себя, а то хоть в обморок падай, чтоб время выиграть… Впрочем, обморок — сейчас это для меня лишком большая роскошь… Однако, ну ни хрена себе, что тогда сделал со мной тот колдун! А ты, предок дорогой, что ж молчал, мог бы и раньше сказать, подготовить меня к тому, что-ли… Ну, мужики, бить вас некому! Предок, между прочим, это и к тебе относится!

Который же из находящихся здесь мужчин и есть тот самый колдун, о котором говорили мальчишки? Бегло окинув взглядом всех, остановилась на одном. Пусть ни одеждой, ни ростом, не внешностью этот мужчина ничем не выделялся из остальных, но что-то заставляло меня смотреть только на него. Он, единственный из всех присутствующих, сидел за столом. Он? Он… Спокойное лицо, чуть заметная насмешка на тонких губах, небольшая заинтересованность в черных глазах… Этот человек был во много раз опаснее всех, кто был в этой комнате, всех вместе взятых…

Эх, плохо, что у меня руки связны! Но ничего, кое-что можно сделать и со связанными руками… Так, кроме допроса, который мне здесь намерены учинить, что им еще от меня надо? Хотя это понятно. Тоже мне, секрет… Что надо от молодой бабы мужикам, страдающим от тоски, безделья и отсутствия женского общества? Да к тому же в большинстве своем бесконечно злым на меня… Похоже, они считают именно меня виновницей своих бед. Дураки! Не стоит перекладывать вину за собственные ошибки на других.

Вон, обступают меня со всех сторон… Как видно, для начала решили припугнуть хорошенько, а может, и душу себе отвести… Так, вас здесь, в этой комнате, семь человек, вместе с колдуном… Ну, дорогой предок, нам с тобой надо будет немного повоевать…

— Дорогой герцог, — перебила я коротышку на полуслове, — герцог, не представите ли даме присутствующее здесь изысканное общество? С вами, разумеется, общаться очень мило, но оставить без внимания такое количество весьма привлекательных мужчин я ну никак не могу себе позволить.

— Милая, должен сказать, что для тебя это слишком большая честь. Как бы ты себя не вела, кем бы себя ни считала, но была, есть и будешь грязной крестьянкой из вшивого болотного поселка. Высокородные, по воле судьбы оказавшиеся в этом скромном жилище…

— Герцог, заговорщик недоделанный, умолкни — оборвала я его уже без всякого почтения. — Все, находящиеся здесь, прекрасно знают кто есть кто, так что не будем источать пустую любезность. Вместо того, чтоб молоть чушь, в которой вы большой дока, лучше бы сняли с дамы веревки. Право, герцог, этим бы вы произвели на меня куда большее впечатление…

— Ну, милая, зато ты на меня уже произвела нужное впечатление.

— Приятно слышать…

— Ты, дорогая, не из тех людей, кого можно держать без веревок. Так что мы с тобой сейчас мило потолкуем…

— Герцог, что нужно вам, и вашим приятелям, так это… Ну, вслух об этом я говорить не буду. Ответ на ваших лицах, простите, почти что написан крупными буквами. Причем навозом… Свежим. Он воняет сильней. А теперь о том, что вы получите…

Не оглядываясь, с силой ударила ногой назад… Там один самоуверенный лопух позволил себе подойти ко мне слишком близко, за что и поплатился. Я не промахнулась, и сзади кто-то взвыл от нешуточной боли. Для полной уверенности добавим еще разок…Так, один вне игры, не стоит и оглядываться, время понапрасну терять. Прыжок с места вперед, удар обоими ногами в грудь того, кто стоял рядом с герцогом, кувырок через голову, подсечка под ноги третьему и, уже вскакивая, добавить ему же ногой по шее… Ничего, не смертельно. Так, второй готов. Перекат на спину, захватить ногами поднятую для удара ногу противника… Рывок — и высокий мужчина, нелепо взмахнув руками, падает на спину, приложившись при том головой об пол… Ничего с ним страшного не случилось, живой, только вот в этой самой голове у него сейчас звон стоит, да и в глазах долго двоиться будет. Небольшое сотрясение мозга — переживешь, в свое время Дану пришлось хуже… Так, третий готов…

Еще кувырок через голову и удар ногами в живот племянника герцога, а вторым ударом откинуть его в сторону… Ладно, не хрипи, не так сильно я тебя достала. Убивать тебя я не хочу, а если что и отбила ненароком — уж извини, сам виноват! Нечего было в свое время дядю слушаться, а сейчас вообще не фиг топтаться посреди избы!..

Уклониться от летящего ножа… Умельцы, мать вашу, кто ж так нож бросает?! Совсем, что-ли, в том толку нет? Тогда нечего понапрасну раскидываться добром!.. Сейчас все одно делать нечего, учились бы ножи бросать — все какое-то занятие, а то свободного времени у вас столько, что не знаете, чем заняться от тоски… Нож о стену ударился и отлетел чуть в сторону. Прекрасно! Еще один кувырок, подхватить нож связанными за спиной руками… Вот тут едва осечка не вышла: руки от веревок настолько затекли, что нож едва не выронила! Ладно, как-нибудь удержу, пусть даже он только для вида у меня в руках будет: все одно мужикам в опаску, подумают лишний раз, стоит ли им на меня налетать… Вскочив на ноги, чуть ли не прислонилась к стене. Ладно, спина у меня прикрыта, хотя бы оттуда можно не опасаться нападения…

Все это произошло очень быстро, в течение нескольких ударов сердца. Понятно, что ни один из присутствующих здесь мужиков не ожидал ничего подобного от обычной, казалось бы, бабы, да еще и со спутанными за спиной руками. Оттого сейчас и возникла пауза, только слышалась ругань и стоны лежащих на полу. Так, подсчитаем: сейчас на своих ногах осталось четверо. Тот, которому попало первым, стонет, скорчившись на полу и схватившись за низ живота, второй с трудом встает с пола, держась за шею, а третий все еще хрипит, хватая ртом воздух. Насчет племянника дорогого герцога я и вовсе промолчу… Оставшиеся мужики стоят в полной растерянности…

Не знаю, что бы произошло дальше, но тут заговорил сидящий за столом мужчина.

— Неплохо… — в его голосе слышалась насмешка. — Резво, весьма резво… Чем-то напоминает северный стиль боя, столь любимый в кхитайской провинции Цинай. Именно там водятся подобные любители размахивать руками и ногами перед зрителями, и работают они в основном на публику… Оставьте нас.

— Но, — пришел в себя герцог. — Она же…

— Я, кажется, понятно сказал — оставьте нас одних.

— А я бы вас попросил — это вмешался в разговор один из находящихся в избе мужчин, — я бы попросил говорить с нами в ином тоне. Здесь присутствуют…

— Все — вон! — причем сказано было так, что замолчал даже герцог, а его издающий слабый писк племянник чуть не прикусил язык. Оставшиеся на ногах двинулись к выходу, не забыв прихватить с собой все еще постанывающих приятелей.

— Руки развяжите — попросила я.

— Вначале брось на пол нож. Это приказ.

Что ж, можно и бросить. Вернее, выронить, все равно я его едва удерживаю в почти негнущихся пальцах. Правда, нож все же, для пущей надежности, может, стоит отправить под лавку, что находится неподалеку от меня? Но намерение свое выполнить не успела. Один из тех, кто направлялся было к двери, по кивку мужчины подхватил с пола брошенный мной нож и разрезал веревки на моих руках. Ох, беда, руки затекли до того, что кажутся чужими! Принялась растирать кисти рук. Пальцы совсем ничего не чувствуют… Как я ими умудрялась нож подхватить да еще и держать его — ума не приложу!

— Разрешаю сесть. Вон там.

— Какая доброта! — усмехнулась я, присаживаясь на лавку у противоположной стены. — Повторю только что сказанное милейшим герцогом, как он, там бишь, выразился: тронута, душевно тронута!

— Не дерзи. И сердить меня не стоит. Я и без того нахожусь несколько не в том настроении, когда со мной можно шутить, причем мое неважное душевное состояние возникло отчасти и по твоей вине. А когда у меня скверное настроение, то кое — кому может быть плохо, и что характерно, прежде всего плохо может быть друзьям того, кто меня рассердил. Это касается прежде всего тебя и твоего дружка. Так что советую замолчать. По-настоящему еще ни тебя, ни твоего приятеля пока что не трогали, оттого ты и позволяешь себе лишнее. Но это дело исправимое, тем более наказать вас обоих есть за что, а наказание я пока что отменять не намерен. Как раз наоборот. Поэтому не стоит тебе сейчас выламываться ни передо мной, ни перед кем-либо иным. Хотя лично меня подобное пока еще только забавляет. Уж не считаешь ли ты себя круче всех эрбатов?

— А разве я считаю? Мне в голову такая мысль даже не приходила.

— Уже неплохо, раз знаешь, где можно остановится, и на каком месте тебе следует находиться.

— И какое же у меня место?

— Пока что ты можешь попасть на место тех, кому укорачивают язык за излишнюю дерзость и режут ремни со спины за пустое самомнение…

Вот даже как!.. Продолжая растирать руки, рассматривала колдуна. Мальчишки правильно описали внешность колдуна: среднего роста, смугловат, темные глаза, в черных волосах нет ни единого седого волоса. А если судить по правильным, своеобразным чертам лица, то я бы сказала, что он родом с дальнего юга, внешне чем-то походит на мать принца Паукейна. Возраст… Трудно сказать однозначно. Немногим старше меня. Ему где-то от тридцати до тридцати пяти лет. Холен, надменен, самолюбив… Презрительная улыбка, беспредельная самоуверенность в собственной значимости и силе. Возможно, у него есть для этого все основания… На первый взгляд — обычный мужчина, не красавец, но довольно интересный внешне, и совсем не страшный. Но, тем не менее, неприятный до омерзения! И глаза… Так смотрят столетние старцы, ненавидящие чужую молодость и этот светлый мир. Есть такие, которым возраст вместо мудрости и знания прожитых лет дает лишь злость, досаду за неудачно прожитую жизнь и неприязнь к всему новому. Даже его белозубая улыбка мне, непонятно почему, напоминала волчий оскал… Не знаю, как правильно сказать, но лично меня этот человек чем-то отталкивал до такой степени, что не хотелось даже находиться рядом с ним. А еще больше не хотелось находиться под его холодным изучающим взглядом. Такими глазами смотрят на неведомую букашку, которую не хотят выкидывать или давить ногой, а намереваются, забавы ради, прихватить с собой, чтоб показать эту диковинку друзьям — приятелям…

— Вы кто такой?

— Разве самой не ясно? Пошевели мозгами, если они у тебя есть. Или все растеряла, гуляя по лесу?

— Почему же, догадываюсь кто вы такой… Колдун. И, похоже, самый главный из находящихся здесь людей…

— Колдун… — его губы искривила презрительная улыбка. — О, Великий Сет! Это все равно, что назвать дракона большой ящерицей! И как ты сказала? Из находящихся здесь людей? Надо же такое сморозить!.. Ну да что от вас взять, людишки с куцым умом!.. Чем больше я с вами общаюсь, тем больше у меня копиться оснований вас презирать.

— Что вам от меня надо?

— Вопрос поставлен неправильно. Это я в настоящий момент прикидываю, сгодишься ты мне, или нет. Должен признать, пока что от тебя мне одни убытки. Мало того, что днем одному из моих людей голову проломила, так еще и здесь побоище устроила. Мужики к ней, можно сказать, с самыми добрыми намерениями, а ты к ним без всякой симпатии! Ай — яй — яй, дорогуша, как ты нелюбезна!

— Надеюсь, тот парень, которому я в голову камнем попала, пришел в себя? Простите, но он первый напал на нас! Должна же я была как-то защищаться от летящих стрел!

— Кто? А, этот… Ерунда. Сдох.

— Вы имеете в виду того парня, которому я в голову камнем попала? Он что, умер? О, Пресветлые Небеса! Я не хотела…

— При чем здесь ты? Я ему сам голову свернул, в назидание другим, чтоб знали: я растяп не прощаю. Мои приказы надо выполнять так, как я сказал, а иначе всем следует пенять только на себя. Это же полной мере относится и к тебе. Я сказал — ты сделала, и иных вариантов здесь нет и быть не может.

— Очевидно, я не поняла… Тот, погибший парень… Он что, чувствовал себя настолько плохо, что его уже не было смысла лечить, или…

— Уж не думаешь ли ты, что я буду тратить свои знания и силы на то, чтоб лечить дающих себя ранить глупых ишаков? Зачем мне это надо? Я, спасибо за то Великому Сету, излишками человеколюбия не обременен. К тому же раненый — это обуза, которая мне не нужна.

— Жестоко. А вы не боитесь, что насмотревшись на то, как вы обращаетесь с людьми, отсюда убегут все, кто в состоянии ходить?

— Нет, не боюсь. Такого хлама, как паршивые людишки, почти всегда в избытке. А если им еще хорошо платить, то никто из вас никуда не денется, как бы вас при том не тыкали мордой в дерьмо. За жалкую кучку золота будете служить, как послушные собаки. А чтоб эти скоты знали, кому служат, и что с ними будет за ослушание, время от времени требуется проводить небольшие акции послушания Очень полезная вещь. В общем, тебе, думаю, все понятно и можно не продолжать. Еще что тебя интересует, любопытная ты моя?

— Что это за место? Кто эти люди, что только что ушли отсюда? Для чего нас в Стольграде вытащили с этапа? И это по вашему приказу нас включили в число отправляемых? Так? Думаю, если бы не вы, то мы бы по-прежнему находились в столице. Тем более что лично мне Правитель дал свободу… Наше появление на этапе, а затем на том маленьком судне — это ваших рук дело…

— Какая любознательность! Какой широкий диапазон вопросов! Надо же, какие у нас эрбаты умные пошли! Куда умней деревяшки… Разумеется, я приложил руку к тому, чтоб вы оказались на том судне. Не привык спускать тем, кто мне мешает, или прощать тому, у кого хватило ума встать на моем пути. Это, знаешь ли, создает тебе плохую репутацию в глазах окружающих.

— И только ради того, чтоб не дать спуску обидчикам, или не подмочить свою репутацию, вы пошли на такой риск — вытащить нас из тюрьмы, причем чуть ли не на виду у всех? Ерунда. Для этого вовсе не требовалось прибегать к таким сложностям. Подождали б немного, до той поры, пока, допустим, меня не выпустят из заточения (это и так должно было произойти со дня на день), а потом… Да мало ли что может приключиться с неопытным провинциалом на шумных улицах Стольграда!.. Там всегда можно найти человека, который может тихо и без следов расправиться с неугодными…

— Если бы все было так просто!.. В общем, так: что мне надо — это мое дело. Узнаешь потом, и то лишь в том случае, если я того захочу. Твое дело — исполнять мои приказы, а остальное тебе знать не положено.

— Я все перебираю в уме: куда бы тебя послать, хмырь болотный, по какому именно адресу и на какую букву… В последнее время я вращалась в не совсем изысканном обществе и узнала так много непристойных слов, что сразу не могу выбрать нужное…

— Предупреждаю: я не привык к хамству со стороны своего имущества. Первый раз прощаю, а в следующий раз будешь наказана.

— Что — о?

— К сожалению, с тобой особый случай. Любому другому с рук не сошло бы даже куда меньшее оскорбление. Увы, но к своей великой досаде я вынужден сдерживать свои чувства: ты мне нужна. Пока. Не исключено, что за подобные грубые слова в мой адрес тебе потребуется сделать маленькое внушение, после которого любые нахалки, как правило, умнеют с первого раза… Вообще-то ты и так принадлежишь мне.

— Это с какого перепуга? Похоже, здешний хвойный воздух вам слишком сильно голову задурманил. Видения пошли…

— Надо будет в ближайшие часы именно из твоей головы все лишние видения выбить. Остается только определить нужный способ. Это, думаю, можно устроить без проблем. А заодно кое-что пояснить твоей неумной башке, пока еще она сидит на плечах, а не валяется под деревьями. Видишь ли, чтоб ты больше не задавала мне вопросов, поняла очевидное и перестала дерзить… Поясняю: я просто забрал себе то, что мой погибший друг Канн — Хисс Д'Рейурр много лет назад подарил мне. То есть тебя. Для того-то тебя, как ты выражаешься, и выдернули с этапа. Я, знаешь ли, не привык разбрасываться своим имуществом, тем более что речь идет о последнем подарке моего доброго старого друга… Как это не досадно, но я вынужден буду потратить толику своего драгоценного времени для того, чтоб растолковать тебе простейшие вещи.

— Вы о чем говорите?

А у самой в голове встала сцена: Вояр, читающий письмо погибшего колдуна, в котором тот описывает приятелю свой удачу насчет проведенного им обряда эценбат в нашей стране… А проведен тот обряд был надо мной, и в том обряде было еще нечто иное, отличное от обычного обряда, нечто новое, придуманное колдуном по дороге в нашу страну…

— Ты прекрасно догадываешься, что я говорю, и о чем именно идет речь. Не стоит прикидываться передо мной идиоткой без толики мозгов. Этот ваш Вояр умудрился раскопать весьма давнюю историю. Должен в очередной раз признать, что он хваткий и сообразительный мужик, не в пример многим ослам, трущимся у подножия престола вашей дикой страны… Жаль, что он не с нами. Я уважаю сильных противников, их приятно побеждать. Ну, у нас с ним давно идет заочная дуэль с переменным успехом. Хотя, говоря по чести, мне бы следовало сказать вашей главной ищейке спасибо уже за то, что он сумел прояснить некоторые подробности гибели моего лучшего друга, благослови Великий Сет его вечно ищущую душу. Какого талантливого ученого умудрились убить ваши недоумки!.. При одной мысли о том я готов, не раздумывая, пустить по нож сотню — другую — пятую поганых людишек!.. Так вот: то недописанное письмо, что Вояр читал вашему Правителю — оно предназначалось мне.

— Но… Откуда вы узнали о том письме? И о том, что там было написано?

Ответом был лишь насмешливый взгляд.

— А сама как думаешь?

— Тут и думать нечего — с досадой махнула рукой. — Там, у Правителя, был кто-то из ваших людей…

— Правильно. Нечего и глупые вопросы задавать, впустую сотрясать воздух, если знаешь ответ. Конечно, у Правителя был кое-кто из моих людей. Над миром властвует лишь тот, кто знает больше других. Короче, искренне советую убрать подальше свой пустой гонор, и покрепче прижать задранный было хвост к ногам. Иначе мне придется провести с тобой небольшую учебу на тему послушания и полной покорности. А учить я умею, поверь мне на слово.

— Неужели вы всерьез рассчитываете на то, что я, или кто иной поверит той сказке, что колдун, написавший письмо, и убитый много лет назад, был вашим другом? Действительно, людей вы держите за недоумков. И напрасно. Думаете, что никто, кроме вас, считать не умеет? Доказывать, что это письмо предназначалось вам, просто несерьезно.

— Интересно, почему?

— Прежде всего, в том письме говорится о погибшем учителе, разработавшем какие — то теории в вашей темной науке. Как там его звали, этого учителя… А, вспомнила: К'Рат — Дел. Вояр говорил, что этот человек умер более тридцати лет назад. Да, не спорю, Вояр упоминал и о том, что у этого человека были ученики. Но даже я догадываюсь: для того, чтоб правильно и умело воспитать ученика, передать ему свои знания, опыт, умение — на все это нужны долгие и долгие годы обучения. Двумя — тремя годами здесь никак не обойдешься. Речь идет, по меньшей мере, о десятилетии, а то и не об одном… То есть не надо быть семи пядей во лбу, чтоб просчитать очевидное: даже самым молодым ученикам К'Рат — Дела, в самом лучшем случае, сейчас должно быть около шестидесяти лет. Вам же при всем желании можно дать не более тридцати пяти, и то с большой натяжкой. Скорее, вам лет тридцать, или на год — два больше. Вы, наверное, и родились-то как раз в те годы, когда погиб К'Рат — Дел. Так что быть тем адресатом вы никак не можете.

— Вот даже как? Что ж, приятно слышать такое о своей внешности… Значит, мои труды в этом направлении не пропадают даром.

— Я не знаю кто вы такой, как вас звать и что вам от меня надо. Но догадываюсь, что вы привели меня сюда со связанными руками и поставили перед толпой мужиков только для того, чтоб посмотреть, каким образом я поведу себя в этой ситуации, что буду делать в ответ на грозящую мне опасность. Изучаете, так сказать, как подопытного зверька… А знаете, отчего вы мне разрешили сесть? Просто лавка находится на пару шагов дальше от того места, где я недавно стояла, и допрыгнуть отсюда до вас из сидячего положения в случае чего мне будет куда сложнее. Далековато, да и вас будет лишняя доля секунды, чтоб попытаться меня остановить. В этой ситуации не имеет особого значения, связаны у меня руки, или развязаны…

— Попридержи язык. Я начинаю терять терпение. Или это уже ты начинаешь испытывать меня?

— Кстати, я тут подумала, и получается слишком много совпадений… По всему выходит, что вы являетесь главной фигурой в неудачной попытке заговора. Случайно, не вы ли были тем человеком, который пытался организовать подмену принца Домниона двойником? Похоже, власть у вас немалая — вон, даже герцог Стиньеде слушается. Стоп, стоп… Значит вы и есть именно тот, кто организовал заговор против наших стран и стоял во главе его? И именно вы похищали Дана… Попытка замены династий… Вернее вы только осуществляли то, что задумал ваш Нерг?

— Медленно соображаешь. И почему это я всего лишь пытался? Дело было поставлено неплохо. Я, как ты понимаешь, действовал отнюдь не в гордом одиночестве. Такие более чем очевидные вещи должны раньше доходить до каждого, у кого имеется хоть малая толика мозгов. Но это если внимательно всматриваться. А так, глядя со стороны, любой несведущий человек признает, что к этой истории я не имею никакого отношения. Во главе заговора стоял этот старый раздолбай, герцог Стиньеде, с которого и должен быть весь спрос. А я — никто. Ну, участвовал по мелочи, по ошибке… Так сколько нас таких, невольных участников, не знающих, куда их втянули?..

— Это вы называете "по мелочи"? Указывал тем, кто участвовал в заговоре, что им надо делать, давал деньги, организовывал нужные связи, дергал за ниточки, наказывал, если что-то шло не так, как задумывалось…

— Правильно — довольно усмехнулся мужчина. — И все это было. Но вдумайся: кто такой я? Так, незаметный серый человек за глухой стенкой, о котором почти никто не знает. Пусть даже заговор провалился, но какие ко мне могут быть претензии? Во всем виноват старый герцог со своей невероятной манией величия, а при чем здесь Нерг? Абсолютно ни при чем! Бедный, несчастный, многократно оклеветанный Нерг! Правда, на этот неудавшийся заговор нами было угрохано столько денег — даже вспоминать не хочется! И, следует признать, в целом замысел был неплох. Увы, но с кандидатурой герцога на престол мы, похоже, промахнулись. Надо было искать кого помоложе, более ловкого и ухватистого, а не ставить на этого старого скользкого налима, звездное время которого, судя по всему, осталось в прошлом. И потом, неизвестно, чем бы закончилось наше дело, если бы не ты. Известная всем истина: песчинка, попавшая в хорошо отлаженный часовой механизм, может наделать немало бед. Ты — наглядный пример этой прописной истины.

— Значит, именно сюда, в это самое место, и должны были доставить Вена и Дана?

— Вот именно. Должны были, но не довели. Вот олухи! А ведь все было так хорошо просчитано! Ни на кого из вас, паршивых людишек, ни в чем нельзя положиться! Ничего, позже ты у меня еще посидишь на раскаленных сковородках, и не раз проклянешь тот миг, когда вздумала влезать в чужие игры больших людей.

— Так выходит, эти мужчины, что были здесь недавно…

— Такие же неудачники, раздолбаи — заговорщики, как и старый осел Стиньеде. Вернее, те из неудачников, кому удалось уйти от тайной стражи.

— В их числе и те, которых вы сумели вытащить из тюрьмы вместе с герцогом Стиньеде, и отправили сюда на том же судне?

— Естественно. Надо постараться собрать осколки от разбитой чашки. Вот я и собрал тех, кто в ожидаемом спектакле со сменой династии должен был играть основные роли. Может эти неудачники сгодятся в будущем хоть на что-то полезное… Да и у вашего Вояра будет поменьше лишних болтливых языков, которые ему невесть что могут наплести. И потом, забрать из-под носа у Вояра, чуть ли не прямо из тюрьмы таких заговорщиков!.. Давненько Вояр от меня такой плюхи не получал! Он поймет, от кого ему послан сюрприз…

— Вначале ответьте мне на вопрос — я с трудом сдерживала клокочущую во мне ярость. — Что же такое сотворил со мной тот колдун, ваш приятель, если вы снисходите до разговора со мной? Что вам от меня надо?

— Имущество вопросов не задает. Я и так оказал тебе слишком большую любезность, снизойдя до разговора с подопытным животным.

— Вот даже как…

— Естественно. Если у меня появится такое странное желание, то я могу поговорить со своим верным мечом, или с кинжалом, даже с колбами и ретортами в лаборатории, но унижаться до долгой беседы с любым из вас — это уже чересчур даже для меня.

— С кем это — из вас?

— Ты — имущество, причем такое же, как, допустим, тот стул, на котором я сижу. Ах, извини, ошибся! Стул — это ближе к мужчинам, а ты, баба, можешь считаться, в лучшем случае, табуреткой. И знай: если бы не мой интерес к кое-каким подробностям, то б я тебя давно в ближайшем муравейнике живой закопал.

— И, тем не менее, я бы хотела получить ответ на свои вопросы.

— Ну, мне и самому интересно, что именно мой друг сделал с тем обрядом! В этом надо еще разбираться, многое уточнять. Он был большим умницей, мой так не вовремя погибший друг… А тебе лишнего знать не надо. Как ты говоришь — тот колдун… Запомни: отныне и навсегда я желаю и требую, чтоб в любом разговоре ты называла его по — другому, а именно — достопочтенный Канн — Хисс Д'Рейурр. Так же ты должна называть и моего учителя — достопочтенный К'Рат — Дел. Только так, и не иначе. И заруби себе на носу, на лбу, или на руке — не знаю, где для тебя более удобно: Канн — Хисс Д'Рейурр был для меня не приятелем, а другом, память о котором я чту. Так что слово "приятель" по отношению к нему ты должна забыть. Приятель может быть у тебя, и то лишь в случае, если я позволю завести нечто подобное, но на это тебе рассчитывать не стоит. Во всяком случае, пока. Меня же отныне ты должна называть господин или хозяин — позволительны оба эти слова. Хамство или дерзость по отношению хоть к кому-то из нас, естественно, недопустимы даже в мыслях. Повторять тебе все это во второй раз я не намерен. Надеюсь, все понятно?

— Желать вы можете многое. У меня, знаете ли, тоже есть о чем мечтать, только вот с исполнением желаний дело туго обстоит… Мне непонятно другое: с чего это я должна делать то, что вы только что сказали? Написал ему приятель в письме… Да пусть он вам пишет все, что угодно! Мало ли что и кому может придти в голову! Это его дело, а у меня своя жизнь, в которой я не желаю не иметь никаких дел ни с одним из вас двоих! И вообще: моим мнением по этому поводу кто-то из вас двоих поинтересовался? Я не вещь, а свободный человек, и вовсе не собираюсь исполнять неведомые капризы давно умершего человека, тем более того, кто сделал из меня батта… Вы оба засуньте свои желания знаете куда? Попадись мне в руки сейчас тот ваш приятель, не знаю, что бы с ним сделала!

— С чего, значит, ты должна делать то, что тебе приказано…

В ту же секунду мое сердце словно со страшной силой сжали ледяные пальцы, а еще через мгновение я не смогла дышать, без сил хватая ртом воздух, который не проходил вглубь горла. Это длилось бесконечно долго, а потом давление ослабло. На несколько коротких секунд я сумела перевести дух, а потом пальцы вновь сжались на моем бедном сердце. Казалось, оно вот-вот лопнет от того, с какой невероятной силой его безжалостно давили стальные тиски, одновременно с этим вонзая в мое тело сотни раскаленных иголок. Боль была такой сильной, что мне казалось, будто через них в меня течет ручей из жидкого огня, причем в эту бурлящую струю без остановки вливаются все новые и новые струйки, не оставляя в покое самой крохотной клеточки тела… Однажды в детстве я случайно обожглась каплей раскаленного свинца, и хорошо запомнила ту жгучую непреходящую боль. Но то, что я испытывала сейчас — это было хуже, куда хуже, хуже во много раз… Я уже была не человеком, а сгустком всепоглощающей боли. Вокруг головы будто крутился раскаленный обруч, без остановки сжимающий мою голову все сильнее и сильнее. Это даже не боль, это нечто немыслимое и куда более страшнее…Не в силах человека вынести такое…

У меня было только одно желание — чтоб прекратились эти немыслимые страдания, раздирающие на части, не позволяющие думать ни о чем ином… Только бы избавиться от этих мучений! В голову змеей проскользнула чужая мысль, и беспрерывно, настойчиво внушала мне одно: зачем так мучаться, так страдать? Для чего это надо, и кому? Упрямство — это глупость, и может рассердить господина! Ведь терпеть такую боль — вне человеческих сил! Для этого и всего-то требуется упасть на колени перед сидящим человеком и назвать его своим господином… Это далеко не самая большая цена за избавление… Разве это сложно — преклонить колен и покориться сильному, умному владыке, который лучше знает, что мне надо? Не стоит понапрасну сердить его, лучше проявить покорность… Разве это так сложно сделать?..

Не знаю, может быть я бы так и поступила — все одно в голове крутилась только одна эта мысль, если б не тот, другой, живший вместе с моей душой. Прогоняя из моей головы чужую благостную мысль о покорности и верном служении, он дал мне понять: если сейчас я хоть единожды поддамся колдуну, проявлю слабость, то, считай, это уже останется навсегда. Через эту просьбу на меня будет наложена печать покорности, и снять ее очень сложно, почти невозможно. Сейчас я могу противостоять ему, а через ту печать колдун навсегда может сломать меня тем или иным способом, сумеет закабалить как меня и мое сознание, так и ту душу, что живет во мне, превратить нас обоих в свое послушное оружие… Ведь именно этого колдун и добивается, тем более что он имеет представление, каким образом этого можно добиться…

Ах, вот, значит, как! Ладно, — озверела я, — попробуем и мы дать ответ… Не знаю, как именно это получилось, но пока мое бедное тело сжималось и изгибалось от невыносимой боли, мысленно я рванулась в сознание к колдуну, как в открытую дверь чужого дома, причем моему бешенству не было предела. Казалось, я тоже, даже не вошла, а вбежала в его тело, и в его разум, и колдун это понял. Теперь растерялся и удивился уже он сам, и промедлил с ответом какую-то секунду, но мне хватило и этого. Тут главное — кто кого опередит, а я вовсе не собиралась терять свое случайное преимущество! Нет уж, голубь, сейчас будет мой ход! Я и сама чувствовала биение чужого темного сердца, и тоже мысленно протянула к нему руку, с ненавистью сжимая пальцы на пульсирующем, горячем, влажном, при этом, опять-таки мысленно, с невероятной силой отбивая другой рукой спешащего на помощь колдуна…

Не знаю, сколько именно времени продолжалась наша схватка — мгновение или минута, но внезапно нас как бы отшвырнуло назад, каждого в свое тело. Скорее, это было больше похоже на то, когда каждый из нас выкидывает из своего дома влетевшего туда без приглашения постороннего, причем делает это без особых церемоний. Такое впечатление, будто мы покидаем общее место схватки, и при том каждый захлопывает за собой дверь собственного дома, крепко — накрепко запирая ее от чужого вторжения, а заодно закрывая ставнями все окна от проникновения извне… Самое интересное в том, что мой предок непонятным образом на прощание, перед уходом, сумел отвесить колдуну увесистого "леща". Молодец!

Какое-то время мы с колдуном молча и растерянно взирали друг на друга: я, мокрая от пота, и он, с бисеринками влаги на лбу… Как два озадаченных борца после внезапной схватки, сами не ожидающие такого результата. Неужели я его сумела достать?! Невероятно! Этого не может быть! Хотя почему не может? Еще как может, оказывается… Не могу сказать точно, что я чувствовала в эту минуту — недоумение, радость или торжество… Но вот от колдуна, все так же сидящего за своим столом, волной шло бешенство и злость пополам с немалой долей удивления, хотя он и не показывал этого внешне. Каждый из опасения перед другим боялся сделать лишнее движение.

— Вот даже как? — наконец бросил мне он. — Имущество еще старается взбрыкнуть? Цену себе набиваешь? Учти — только что ты совершила немалую ошибку. Напрасно ты так поступила, напрасно…

— Напрасно ваш приятель в свое время согласился на предложение моей тетки сделать из меня батта! — я тоже стала приходить в себя.

— Ну, это дело прошлое, и нечего об этом вспоминать, тем более со злостью. Ох, людишки безголовые! Обижаться за подобный дар вместо того, чтоб возблагодарить Великого Сета за возможность возвыситься над другими!.. У тебя точно ума нет!

— Я, знаете ли, не отношусь к числу тех людей, которые любят власть. Как раз наоборот, предпочитаю тихую и спокойную жизнь. Благодарить… За что?

— Хотя бы за то, нахалка, что мой друг ради эксперимента (хотя лично я считаю, что это было ошибкой) вложил в тебя, дуру неблагодарную, часть своего таланта и умения, хотя ты была не достойна даже целовать пыль у его ног! Уже за одно это ты должна падать на колени при каждом упоминании его имени! Он дал тебе возможность подняться над такими же серыми мышами, как ты…

— А также за то, что по его воле мне на этом свете жить осталось всего ничего? За свою погубленную судьбу? Я уже сказала вам, что не отношусь к числу тех, кому нужно от жизни получить очень и очень многое!

— А ты что хочешь, все получить бесплатно, просто так? Такого не бывает. В обмен на кое-какие способности ты получила нечто такое, что могло бы дать тебе такие возможности, о которых мечтают многие!

— Мне всего этого было не надо!

— Да кому интересно твое мнение? И какое нам до него дело? Сиди тихо со своим мнением, смотри преданным взглядом, помалкивай в тряпочку и без рассуждений исполняй то, что тебе приказывают! Нет, ну надо же: она пытается осуждать тех, о ком недостойна даже думать!.. Тупость, узость мышления, и ничего более. Правильно говорят умные люди, что за последнее время людишки стали излишне много себе позволять, и слишком высоко о себе думать. Давно пора укоротить распоясавшееся быдло!.. Да, а вот за то, что ты попыталась сейчас сделать… Ну, любому понятно, что за это тебе придется ответить.

— Хватит угрожать! Надоело слушать! Кстати, вы мне так и не сказали, что именно сделал со мной тот колдун, ваш дружок?

— Что именно? Не знаю, знакомо ли в вашей дикой стране такие умные слова, как прогресс в науке, эксперимент… Впрочем, как я это уже сказал, лично для тебя это не важно, а вот в результатах проведенного опыта надо еще разбираться. Это же в письме отметил и мой погибший друг… А ты пока пошла вон, но не думай, что только что произошедшее здесь так просто сойдет тебе с рук. Я и за меньшие грехи с ослушников шкуру спускал. До костей. И соль туда засыпал. Причем целыми кристаллами. Так что жди…

— Этими же самыми словами вы пугали и Вена с Даном…

— Пошла вон, я сказал!..

Когда я в сопровождении все тех же охранников выходила из дома колдуна, то рядом с крыльцом толпилось уже немало народа. Как я понимаю, здесь ждали именно меня. Чтоб поглядеть. Десятка полтора мужчин самого разного возраста и обличия, причем мое появление было встречено смесью любопытства и острой неприязни, почти ненависти. Ну, я их в какой-то степени даже могу понять: вместо небольшого приятного развлечения они получили нежданный отпор, причем со стороны девки… К тому же им хотелось посмотреть на женщину, которая своим нежданным вмешательством разрушила все их планы на будущее. Да, будь их воля, мне бы сейчас пришлось невесело… Убили бы, в лучшем случае!

Более внимательно посмотрела на находящихся здесь людей, на всякий случай запоминая их лица. Так, в памяти отпечатались все, теперь не забуду… Судя по одежде и манере держаться, здесь находились в основном высокородные, а также те, кто служил в армии в немалых чинах. Теперь я понимаю неприязнь этих людей ко мне. Понятное дело, что для них положение, в котором они сейчас находятся, хуже горькой редьки. Подумайте сами: оказаться здесь, в глухом лесу, вдали от своей привычной жизни, и при том ничего не ведая ни о своих близких, ни о своем потерянном достатке, да еще и не зная, что их самих ждет дальше! Да и свалившееся на них свободное время, которое им здесь совершенно некуда деть, и беспрестанно одолевающие от нечего делать тяжкие думы!.. Тут, в отдалении от человеческого жилья, и пойти некуда, и нечем заняться, а их прежняя жизнь, уверена, была не в пример насыщенней и интересней! Перебирают, наверное, в голове, все свои ошибки… Ничего, ребятки, это вам на пользу: поразмыслите-ка на досуге, благо время позволяет, стоило ли вам ввязываться во всю эту историю. Впредь наука, пусть и горькая… Впрочем, таким уже ничего не докажешь! Будут винить кого угодно и что угодно, но только не себя.

А, вот и милый герцог со своим вечно недовольным племянником! Надеюсь, деятельная натура герцога отдохнет от вечной суеты и интриг в этих всеми забытых местах… Хотела было помахать милейшему герцогу рукой, да отложила это дело. Не хочется… Да и все вы, толпящиеся здесь, недоделанные заговорщики!.. Чего еще вам в жизни не хватало? Еще более высокого положения? Острых ощущений? Набитых кошельков? Ну, вот вы их, и получили полной мерой! Правда, из-за раскрытого заговора и потерять вам пришлось немало. Ох ты, смотрят на меня, как на своего смертельного врага! Хотя для некоторых из них я именно таковой и являюсь. Знаете что, парни? Вы сами должны были думать головой, а не другим местом, когда ввязывались в столь рискованное дело, как участие в заговоре, где цель — смена правящей династии, причем не только в Харнлонгре, но и в нашей стране. И не стоит валить на кого-то вашу неудачу, делать из меня козла отпущения, а точнее, козу. Вы сами решения принимали, вам и ответ держать. А то, что кое-кто из вас оказался в этом лесу в полной неясности о своем будущем… Так вы, ребята, знали, на что шли. В любом случае кто-то должен был проиграть…

— Ну, как ты? — первое, о чем спросил меня Кисс, когда я снова оказалась в амбаре. — Что им от тебя было нужно?

— Ничего хорошего… Вы, парни, как вижу, в мое отсутствие Киссу руки развязали. Правильно. Молодцы. Не надо бояться, и не надо делать то, что вам приказывает охрана — все одно это нам не поможет… Кисс, лучше еще раз мне свою ногу покажи. Посмотрю, что с ней… Может, вскорости уходить отсюда придется, так надо поглядеть, сможешь ли ты быстро идти…

— Лиа, не тяни, рассказывай…

Осматривая ногу Кисса, я вкратце поведала ему и заодно жадно слушающим меня мальчишкам то, что считала нужным сказать. Рассказала о том, что мы с Киссом умудрились придти именно туда, в то самое место, куда нас и везли на корабле, о встрече с графом Эпиньеде, и о том, что видела колдуна. Этого с них пока хватит…

Кажется, Кисс понял, что я сказала ему далеко не все, но говорить о том ничего не стал. Вместо этого кивнул в сторону кучи сена:

— Пока тебя не было, нам поесть принесли. Мы твою долю оставили… Вон, на сене лежит.

Надо же, свежий хлеб и солонина! В нашем нынешнем положении — прямо королевский стол! Как же давно я свежего хлеба не ела! А у мальчишек глаза голодные… Не думаю, что на всех принесли гору еды. Скорее так, червячка заморить… Отломила себе половину хлеба, а остаток вместе с мясом отодвинула детям.

— Этого мне хватит. Надо о фигуре заботиться, а то нравиться никому не буду…

Уговаривать никого не пришлось. Небольшие кусочки хлеба с солониной мальчишки проглотили разом. Бедные голодные дети… Кажется, попади каждому из них втрое большая порция, то исчезла бы с той же скоростью. Но вот что мне понравилось: вначале мальчишки честно поделили выделенное им на три примерно равные части, а лишь потом взялись за еду. Сейчас я их рассмотрела более внимательно. То, что двое из них родные братья, сразу видно по одинаковым вихрастым рыжеватым головам, острым подбородкам и серо — зеленым глазам. Одному из них лет десять, другой на год — другой помладше. А вот третий из них, маленький, худенький, был и самым слабым, и самым младшим, лет семи, никак не старше. Этот мальчик мне глянулся больше всех. Голубоглазый, русоволосый, с кудрявыми волосами и чистой улыбкой… Светловолосый малыш задел в моей душе самую потаенную струну — раньше, еще будучи невестой Вольгастра, я втайне мечтала, что мы с ним будем иметь именно такого сына, как этот маленький мальчик, и сейчас мое сердце помимо воли потянулось к нему. Не отдавая в том отчета, взяла ребенка на руки, и прижалась щекой к его спутанным волосам. И он доверчиво прильнул ко мне… Нет, делайте со мной что хотите, а этого мальчика я никому не отдам!

Пока мальчишки ели, Кисс с гордым видом положил передо мной нечто непонятное, чему я не могла дать название. Внешне это больше походило на обломок палки, на который был косо насажен острый наконечник стрелы с небольшими насечками по краям. Хм, нечто смешное и нелепое…

— Лиа, как тебе это нравится?

— Ну, не знаю, что и сказать… Недоразумение какое-то…

— Где ты видишь недоразумение? — всерьез обиделся Кисс. — Это, чтоб ты знала, на сегодня наше единственное оружие!

— Так, говоришь, это… изделие называется оружие? — я едва не рассмеялась. — Да, от такой жути любой до заикания напугается!.. Ладно, Кисс, не сердись: просто я от разговора с колдуном еще не отошла…

Оказывается, пока меня не было, Кисс вытащил из сапога припрятанный там наконечник от стрелы, и вместе с мальчишками сумел приладить этот наконечник к обломку найденной в амбаре палки. Посмотришь со стороны на это творение — только руками разведешь, но, тем не менее, в руку деревяшку брать довольно удобно. Конечно, нечего и думать о том, что этим так называемым оружием можно сражаться, но на один удар его, пожалуй, хватит.

Чуть позже, всей компанией расположившись на сене, я слушала то, что мне рассказывали Кисс и мальчишки. Двое из них, Толмач и Лис, действительно были братьями. Тот, что постарше — Толмач, отличался невероятной способностью к изучению чужих языков. Стоило ему несколько дней пообщаться с кем-то из чужаков, прибывших из дальних стран, как он мог неплохо разговаривать с ними на их же языке, причем выученного языка он уже никогда не забывал. На мой вопрос, сколькими же языками он владеет, мальчишка с гордостью показал мне десять пальцев, а затем еще шесть. Шестнадцать! И это в его-то возрасте! Невероятно! На мое растерянное замечание, что, дескать, я, кроме нашего, не знаю ни одного, мальчишка лишь пожал плечами: а чего тут сложного? Это же, дескать, проще простого, надо только захотеть… И, тем не менее, ему было приятно мое искреннее удивление и восхищение. Талант я уважаю во всех его проявлениях, а уж тем более такой!..

А его брат, Лис… Ну, стоило только посмотреть на его плутоватую мордашку, как становилось понятно, что этого парня на мякине не проведешь, хитрован еще тот, причем любую ложь с твоей стороны он улавливал сразу. Братья были из числа тех, кого называют самой последней нищетой, обитающей в трущобах Стольграда, и выросли они, можно сказать, прямо на улице. Старший из них, Толмач, еще кое-как помнит крики и ругань вечно пьяных родителей, однажды пропавших невесть куда. Он же воспитывал, как умел, и младшего брата, оставшегося на его руках…

А вот третий, так понравившийся мне малыш, носил трогательную кличку Зяблик. Его весной этого года выгнал из дома отчим, поселившийся у них сразу же после внезапной смерти отца мальчика. А что же мать? — не поняла я. Мать, как выяснилось, ничего не сказала, просто отвернулась, сделав вид, что это ее не касается… Первое время ребенок скитался по соседям, пытаясь поговорить с матерью — ведь для него все произошедшее явилось огромным потрясением. А потом, после того, как осуждаемый всеми в округе отчим подстерег его и чуть не убил, Зяблик убежал и прибился к ватаге бездомных ребятишек. Надо же ему было где-то жить, и хотя бы изредка что-то есть… Ватага приняла к себе паренька, пусть даже среди стаи беспризорных мальчишек он был самым слабым и неумелым. Нет, подумалось мне, убить мало таких жестоких что мамашу, что отчима! Ох, попадитесь вы мне оба под горячую руку, не знаю, что с вами обоими сделаю!..

Сено было мягким, душистым, и Зяблик, сидя возле меня, задремал. Я прилегла на сено, прижав к себе так понравившегося мне ребенка, отметив про себя, что Толмач и Лис тоже пристроились поближе к Киссу, а вскоре все они дружно засопели носами. Ну да, конечно, мальчишки же говорили, что от испуга они почти не спали ночами. Вот оттого-то сейчас, оказавшись, как им кажется, в относительной безопасности, задремали около своих возможных защитников. Ох, если бы еще знать этим самим защитникам, как суметь унести отсюда ноги вместе с головой… А пока я гладила светлую головку доверчиво прильнувшего ко мне Зяблика и никак не могла взять в толк, как и из-за чего можно выгнать из дома ребенка, да еще такого славного!? Тихонько погладила волосы Зяблика, прижалась своей щекой к его нежной щечке… Какой чудный мальчик! Бедный, перепуганный, уставший малыш! Братья куда более привычны к жизни на улице, а этому домашнему ребенку, внезапно оказавшемуся вне родных стен, сейчас приходится тяжелее всех…

— Из тебя, наверное, получилась бы хорошая мать…

Кисс не спал, и без улыбки смотрел на меня. Говорит тихо, чуть ли не шепотом… Интересно, с чего это он вздумал делать подобные замечания? Или опять язвит по своей вечной привычке? Не думаю, что это комплимент…

— Может быть… Только, боюсь, этого никогда не будет…

— Ребята заснули. Может, пока они нас не слышат, расскажешь мне то, что утаила? Ты нам поведала лишь кое — что из недавно произошедшего, причем далеко не все…

— Интересно, с чего ты так решил?

— Когда проводишь с человеком какое-то время, то подобные вещи замечаешь сразу. А мы с тобой общаемся уже давненько…

— Ты тоже о себе ничего не рассказываешь.

— Я — другое дело. Как и эти ребята, с раннего детства не имею ни семьи, ни крыши над головой. Короче говоря, бродяга. Вот потому эти двое братьев ко мне и тянутся, чуют товарища по несчастью, родственную душу, так сказать. А тебе ближе другой ребенок, выросший в семье и нуждающийся в защите…

— Кисс, почему ты оказался во главе каравана рабов? И отчего ушел из тайной стражи?

— Отчего, почему… Долгая история, и не очень интересная. Давай об этом пока не будем. Если захочешь, расскажу позже…

— А почему не сейчас? Чем тебя не устраивает это время? Светлые Небеса, как мне надоели эти вечные "потом"!..

— Сейчас, как мне кажется, не совсем подходящее время для долгих разговоров.

— И все же? Подходящего времени, возможно, придется ждать очень и очень долго… Если вообще дождемся…

— И все же сейчас не время для откровений. Ну, если в общих чертах… Я, находясь на службе у Вояра, если можно так выразиться, распустил руки. Проще говоря, встретив некоторых людей из тех, кого знал раньше, я сорвался, и этим… некоторым от меня хорошо досталось. Наверное, даже излишне хорошо… А может, и нет. Но сделанного назад не воротишь. Хотя не знаю, как бы я себя повел, вновь оказавшись в той ситуации… Может, все происходящее сейчас — это мне наказание за то, что поднял руку на… Ну, это тебе неинтересно. А дальше… Видишь ли, существуют такие ситуации, где не спасет даже Вояр.

— Э, парень, похоже, здесь замешана женщина… Никак, любовная история?

— Нечто похожее — жестко отрезал Кисс. — Только, думаю, это вовсе не то, что ты себе представляешь… В общем, из Стольграда мне пришлось удирать со всех ног и перейти, скажем так, на вольные хлеба…

— И когда это случилось?

— Почти три года назад.

— А как — же…

— Ты опять насчет каравана? И что ты так привязалась к этому? Любопытство гложет? Что ж, если тебе это так интересно… В этом тоже нет ничего достойного. Короче, не так давно я проигрался в кости одному оборотистому малому. Сейчас, обдумывая на трезвую голову все произошедшее, я считаю, что те кости были не простые, а с секретом, и мой проигрыш был далеко не случаен. Я человек не азартный, и всегда могу остановиться, особенно если вижу, что игра складывается не в мою пользу. К тому же с тем оборотистым малым связываться — себе дороже, и обычно я стараюсь держаться подальше от тех, в чьих руках имеются и большие деньги и, и немалое влияние. А тот человек был как паз из таких… В другое время и в другом месте со мной такой номер никогда бы не прошел, но в тот вечер я крепко выпил, и был не один, а с… Ну, это уже детали. Однако следует признать что она, эта девица, меня неплохо отвлекала, и в то же время умело заводила… И ведь знал же я, что она не из последних мастериц в раскрутке мужиков, и в основном для того ее и держат, да вот не сдержался!.. Просто не ожидал от нее ничего подобного. Не те у нас с ней были отношения, чтоб я мог заподозрить ее в нечестности по отношению ко мне, или то, что она участвует в чужой игре против меня… Впрочем, в том, что произошло, не стоит особо винить других. Самому надо иметь голову на плечах. Ведь если вдуматься: какие у меня к этой девице могут быть претензии? Особенно если учесть с кем именно я играл, и что игра шла по-крупному, а окружающие никак не походили на кротких обитателей монастыря для благородных девиц. Пролетел я тогда неплохо…

— Насколько неплохо?

— Более чем достаточно. Что ж, случается и такое, а я всегда честно расплачивался за проигрыш. И здесь было бы все в порядке, да вот только сумма была уж очень большая, да и выигравший требовал, чтоб я с ним расплатился как можно скорей — деньги ему, видишь ли, срочно нужны! Ну, это так, отмашка, которую всерьез принять невозможно: у этого типа за его весьма долгую и более чем неправедную жизнь золота накоплено столько, что при желании он может одолжить Правителю деньжонок на покупку небольшого государства. Большую часть долга я ему отдал, но вот насчет оставшихся денег… Обычно мне доверяют, и я никак не ожидал, что тот мужик упрется: дескать, знать ничего не знаю, плати немедля и без разговоров, причем настроен этот тип был весьма решительно! А мои знакомые все, как один, только руками разводили — сами на мели! Я не знал, что мне делать, у кого разжиться деньгами… И вдруг через пару дней он, мой кредитор, сменил гнев на милость. Призвал к себе, и лежа в кровати, постанывая и чуть ли не умирая, пообещал счесть мой долг погашенным, если я возьмусь провести караван рабов до места назначения. Он, видишь ли, лично взялся за одну работу для старого друга исключительно из уважения к тому, да внезапно занемог, а отказаться от того заказа у него уже нет никакой возможности, и кому доверить караван — не знает. Надежных людей у него мало, а те, что есть, сейчас заняты другими делами. Меня же, мол, знает как честного и обязательного человека, который его не обманет…

— Однако, Кисс, какие ты слова о себе знаешь! Наверное, свои достоинства так приятно перечислять!..

— Лиа, не надо ехидничать. Просто пытаюсь объяснить тебе, а заодно прояснить лишний раз и себе, как я втравился в эту историю. Ох, Угорь, ну, паразит!..

— Угорь — это…

— Это тот, кому я проигрался. Думаю, подобного прохвоста ты в жизни не встречала! Ловкий и скользкий, зараза, вполне оправдывает свою кличку! За жабры не ухватишь! Все одно выскользнет… И ведь как лихо прижал меня — или плати немедля, или отработай. Я, дурак, и согласился. Вернее, пришлось согласиться, и это несмотря на то, что в вашей стране я до сего дня нахожусь в розыске. Выхода другого не было, хотя и чувствовал, что в этой истории многое не вяжется между собой.

— Что именно?

— Видишь ли, я еще тогда заподозрил неладное. Многовато я был должен, в сумме это составляло куда больше того, сколько стоит провод каравана, а Угорь — не тот человек, что привык терять деньги. Он-то как раз лишней монеты из рук не выпустит! И его слова о нежелании подводить старого приятеля могут только насмешить того, кто знает Угря. Да он любого своего закадычного друга — товарища в случае необходимости сдаст с потрохами, или продаст за хорошие деньги, будь у него такая возможность! Это еще тот пройдоха, который опасность чует даже не шкурой, а всеми своими внутренностями, и очень заботится об их сохранности. А уж нюх на опасность у него такой, какой никому другому и не снился! Он может даже отказаться от выгоднейшего, казалось бы, дела, если чувствует, что может заглотать вместе с наживкой и крючок, который, в случае чего, выдернет часть его желудка вместе с содержимым. Не иначе, кто-то ему или умело прищемил хвост, или заплатил столько, что Угорь не смог отказаться, но, тем не менее, поразмыслив, все же постарался оказаться в стороне от всей этой истории. Готов биться об заклад, что он еще тогда подумал, кого можно послать вместо себя! Как видно, его выбор пал на меня, а как сделать, чтоб я не отказался — это придумать не так и сложно. Мой проигрыш — его рук дело! Есть у меня для того кое — какие факты, да только что теперь об этом думать!

— А потом?

— Потом… Когда я принимал рабов, то указаний и обязанностей мне надавали столько, будто я разведчиков по вражеской территории должен был провезти. Несколько дней в какой-то глухой дыре весь караван ждал, пока не привезли этих двоих… Ну, что это не простые землепашцы, а аристократы до мозга костей — это я понял сразу. Да только какое мне дело до того, кому эти парни поперек горла встали?

— Мог бы поинтересоваться.

— Зачем? В выяснения отношений между высокородными мира сего встревать не желаю. Голубая кровь, белая кость… А я рылом не вышел, чтоб соваться в их разборки.

— Ты за что-то очень не любишь аристократов…

— Им от моей нелюбви ни холодно, ни жарко. К тому же за ними двумя парнями пригляд был еще тот! Если быть честным перед собой, то следует признать, что тогда, в застенке, ты сказала правду: я прекрасно догадывался, что это не простые рабы, но, извини, вмешиваться не собирался. Это не мое дело, что и у кого происходит в жизни, и от кого именно хотят избавиться! Думаешь, у них был один охранник, этот желтолицый Съян-Ти-Фа? Как бы не так! Каждое утро появлялся еще один человек, изображающий из себя охранника, и незаметно следил за ними. К вечеру он, правда, исчезал, и уже Съян-Ти-Фа до рассвета с этой парочки глаз не спускал. Да я еще каждый вечер почтовых голубей выпускал с донесениями, что за день в караване произошло — на этот счет у меня были строжайшие инструкции… Кстати, в тот день, когда мы пришли в ваш поселок, второго охранника отчего-то не было, впервые за все это время. Ну, а остальное ты знаешь…

— В общем, да…

— И надо же такому случиться, что одним из этих двух парней оказался Домнион, наследный принц Харнлонгра… А я и не знал, кого веду… Всеблагой, ну за что?! Почему на его месте не оказался кто другой, пусть бы даже это был принц из любой другой страны, но только не из Харнлонгра!..

— Ты говоришь так, будто знал раньше или его самого, или кого-то из его родных.

— Да я его раньше и в глаза не видел! Откуда? Кто он, и кто я… А вот что касается его семьи… Скажем так: когда-то, много лет тому назад, один мой близкий родственник (назовем его так) подсунул хорошую подлянку правящей в Харнлонгре династии. С одной стороны я не имею к той давней истории никакого отношения, а с другой стороны… Да и этот его друг-приятель, сиятельный граф… Всеблагой! Лишний раз подтверждаются слова священников: все в этом мире взаимосвязано между собой, в том числе как наши поступки, так и поступки наших родных…

— Ты о чем?

— Так, о своем. К тебе это не имеет никакого отношения — и Кисс резко оборвал разговор. Мне кажется, он пожалел о вырвавшихся у него словах. Вместо того он лишь вздохнул — Ох, Угорь, Угорь, втравил ты меня в историю! Получилось так, что я оказался чуть ли не личным врагом принца Домниона, вдобавок ко всему втянут в государственный заговор, и за пределами этой долины мне светит весьма вероятная возможность или провести остаток своих дней, прячась по темным углам, или же вкалывая на каторге с кайлом в руках, или же я вполне могу остаться без головы! Все варианты одинаково непривлекательны… Чтоб я еще хоть раз в жизни взял в руки кости!

— К сожалению, благие намерения всегда посещают нас несколько не вовремя… Да только об этом думать сейчас некогда. У ребят что полезное узнал?

— Нет. Дорогу до реки они не запомнили, что, впрочем, и неудивительно — мальчишки до этого времени никогда не покидали город. Сквозь щели в крыше ничего не разглядишь, а стены сложены на совесть. Подкоп под стену тоже не сделаешь — нечем, а голыми руками много не накопаешь. Дверь снаружи закрывается не на замок, а на тяжелый засов, так что никакие шпильки — отмычки здесь не помогут. Поесть мальчишкам приносят дважды в день, причем охранник заглядывает сюда не в одиночку, а, как минимум, вдвоем. Просто открывают дверь, бросают еду на землю, и, не говоря ни слова, закрывают дверь. К тому же эти охранники постоянно с оружием. Так что вырваться отсюда через дверь тоже не получится.

— Невесело… Что ты предлагаешь? Ждать?

— Ни в коем случае! У меня как раз иное на уме — как можно быстрее уйти из этих более чем гостеприимных мест.

— У тебя есть по этому поводу какие — нибудь предложения?

— Нет… К великому сожалению. Перебираю в голове варианты — и все без толку… Знаешь что? Пока есть время, расскажи мне то, что утаила из своего повествования о встрече с колдуном. Сейчас не тот момент, чтоб скрывать друг от друга нечто важное…

— Коротко, в двух словах, здесь не уложиться…

— Лиа, тогда просто расскажи о себе. Только, пожалуйста, искренне и, по возможности, правдиво.

— Однако, запросы у тебя… Только вот зачем тебе знать обо мне? Не думаю, что сейчас стоит забивать голову моими бедами.

— Мне кажется, у нас с тобой с некоторых пор одни проблемы, и решать их следует сообща.

— Не скажи… Видишь ли, наши с тобой… неприятности несколько разнятся…

— Лиа, мы с тобой, вольно или невольно, но вляпались в одну историю, которая еще неизвестно чем может закончиться для каждого из нас. Так что не стоит делить неприятности на свои и чужие. Я, как и ты, не имею представления, сумеем ли мы благополучно уйти отсюда. Если же нет… Просто хочется немного больше знать о человеке, с которым меня свела судьба. И еще не помешает знать, что ты скрываешь от меня… У нас с тобой друг к другу накопилось немало вопросов.

— Для чего тебе нужно знать лишнее? Ты, кстати, тоже не очень стремишься рассказывать мне о своем прошлом.

— Видишь ли, во многом из прошлого… В общем, там мне нечем гордиться. Но в целом ты права. Если я прошу правды от тебя, то должен рассказать и о себе. Давай договоримся так: сейчас я временно как бы отхожу на второй план, а потом, если все будет благополучно, отвечу на все твои вопросы. А ты… Пока есть время, расскажи о себе, про то, что с тобой произошло. Я был у вас в поселке, разыскивая тебя, так что кое — что о тебе знаю. Или же думаю, что знаю.

А почему бы и не рассказать Киссу о том, что со мной произошло? Что я теряю? Тем более, что при этой мысли я не чувствую протеста со стороны предка. Он, правда, тоже настороже, но отчего-то не опасается Кисса. Ладно, котяра, мой невольный друг — приятель, если предок не возражает, то можно и рассказать. Тем более, что ты, судя по всему, прав: скрывать что — либо друг от друга нам уже не стоит.

Я начала было вкратце рассказывать о себе, но мое короткое и сухое повествование постепенно стало обрастать подробностями. Не знаю, как так получилось, но я рассказала Киссу и о своем детстве, и о безрадостной юности, и о Мариде, и о многом, многом другом. Не утаила и того, что у меня произошло при разговоре с колдуном. Рассказ получился долгим…

— Да — а, не ожидал… Лиа, но как же так получилось, что ты ничего не знала о своих… не знаю даже, как их назвать… Способностях, что ли!

— Видишь ли, о том, что именно со мной в детстве сделал тот колдун, я сама поняла лишь сегодня, и лишь в тот момент, когда предок встретился с… В общем, мне все стало понятно, когда предок, живущий во мне, увидел нынешнего колдуна. Ох, как он разозлился! Скрывать что — либо предку уже не имело смысла, да и незачем. Вернее, я не просто поняла, а сразу узнала обо всем, как будто мне дали еще одну память, и я все вспомнила… У меня просто зла не хватает на всех вас, мужиков! Ну неужели нельзя было рассказать мне обо всем раньше!? Зачем тянуть до конца, надеясь на то, что " а вдруг обойдется"!.. Предок, слышишь? Между прочим, о тебе речь…

— Я уже давно заметил, как женщины любят ругать мужчин! К чему угодно рады придраться, лишь бы дать им очередную трепку! И ты — не исключение. Причем для вас, девки, не имеет значения, кто это такой: первый встречный, или трехсотлетний предок, который ей только что здорово помог!

— Ох уж эта мне ваша мужская солидарность!

— Передай тому парню, своему предку, что я ему сочувствую от всей души! Мало того, что он, бедняга, оказался в этом мире, так ему пришлось еще обнаружить, что обитает в столь неприятной и вредной особе! Да еще и женского пола!

— Кисс, я снова готова тебя убить! Причем немедленно!

— Ну, это удовольствие мы отложим на потом. Сейчас есть куда более важные дела. А того парня, чья душа живет в тебе, я понимаю. Мало того, что ему не дают покоя, так еще всеми силами пытаются заставить участвовать в чуждых ему делах!.. Кстати, нечего тебе его ругать! Он, этот предок, между прочим, оттого и помалкивал, не говорил тебе ничего, чтоб тебя же не беспокоить лишний раз. Мне кажется, он защищал тебя на свой лад, оберегал от неприятностей, не хотел загружать лишними заботами, так что и тебе не стоит лишний раз обижать бедного парня не по делу! Ну, сказал бы он тебе… И что дальше? Как бы ты себя чувствовала? Лишние знания не всегда приносят пользу.

— Ты что, не понимаешь? Да знай я раньше о том, что со мной сделали…

— И что бы это изменило? Ничего…

— Кто знает…

— Но я так и не понял, для чего все это было нужно… Я имею в виду то, что сделал с тобой тот колдун… как там его звали?

— Канн — Хисс Д'Рейурр. Я это проклятое имя никогда не забуду! Видишь ли, мне еще Марида рассказывала, что колдуны Нерга всеми возможными способами стараются изменить свою армию, сделать ее более сильной…

— Удивила! Да кто ж не знает прописных истин? Подобными вещами занимаются в каждой стране, и исключений здесь нет и быть не может. Любое государство без защищающей ее армии долго не потянет. А что касается Нерга… У них армия, хотя и сильная, но, в основном, наемная, причем служат в ней люди из самых разных стран. И пусть там принимают только умелых солдат, а все же чужеземные наемники, как бы хорошо они не оплачивались — это не всегда лучшие воины. У подобных солдат на первом месте обычно находятся не интересы страны, на службе которой они состоят, а собственная жизнь и золото. Подобное сочетание не всегда приносит победу в бою. Нужны люди, которые воюют не только за деньги. Есть еще такие понятия, как справедливость, долг, честь…

— А еще есть страх и боязнь ошибиться или не выполнить приказ, полное и безоговорочное подчинение, которое может подстегивать не хуже плетки… Да, я согласна: каждый из Правителей стремится укрепить свою армию, усилить ее мощь, но вот только способы, которые они для этого применяют, уж очень разнятся. Марида говорила, что колдуны Нерга давно мечтают по иному использовать баттов и эрбатов, причем уже не в хозяйстве, а в армии. Да вот незадача: воины из них никакие. Ведь что такое армия? Это, прежде всего, дисциплина, подчинение и беспрекословное выполнение приказов, а разве можно ожидать подобного от тех, чье сознание может измениться в любой момент? Батты, конечно, послушны, исполнительны, постараются сделать все, что им прикажут… Но в то же время слабохарактерны и робки по натуре, слишком подвержены любому влиянию извне. Так что хороших воинов из них никогда не выйдет. Их всех в первом же бою могут положить, как стадо баранов. Вдобавок ко всему отмечено множество случаев, когда батты в процессе сурового обучения, а то и прямо на поле боя становились эрбатами, а там, как ты понимаешь, последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Создавать же отряд из эрбатов не рискнет никто из тех, у кого имеется голова на плечах. Они совершенно неуправляемы. Тех, кого вечно тянут к себе дороги, и кто не желает никому подчиняться, в суровых армейских рядах не удержит никакая сила, кроме их собственного добровольного желания! Ну, а заставить эрбата служить в армии невозможно. Их можно понять: зачем служить, загонять себя в жесткие рамки, если жизнь им и так отмерена лишь до тридцати лет? Кроме того, они в любую минуту могут сорваться и натворить немало бед… В общем, это не те люди, на которых можно положиться на службе, или в бою.

Однако, если вдуматься, то нужно признать: если бы не приступы безумия и желание независимости и свободы, то эрбаты были бы прекрасными воинами. Отчаянно — храбрые, с быстро заживающими ранами, не боящиеся смерти и риска… Без сомнения: они положат свою жизнь, но выполнят приказ. Только вот приказам они подчиняться не желают…

Вот именно с целью каким-то образом изменить сознание что баттов, что эрбатов, в Нерге долгое время велись исследования, да вот только результаты этих исследований были, говоря коротко, никакие. В конце концов на этой задаче не сказать, чтоб поставили крест, но и серьезных разработок больше не вели. Направление было признано бесперспективным. Последним, кто серьезно занимался этим вопросом, был некий К'Рат — Дел, один из членов конклава колдунов. Но он, как и многие из конклава, особо не распространялся о результатах своих исследований до их завершения, так что его наработки в этом направлении стали известны лишь после смерти К'Рат — Дела. Впрочем, они, эти результаты, особо никого не заинтересовали. Дескать, в них нет ничего нового, все предельно просто и нечто подобное уже было опробовано множество раз, да вот только результат никого не удовлетворил…

В общем, только спустя многие годы один из учеников покойного колдуна решился повторить последние идеи своего учителя, внеся, правда, в них некоторые изменения со своей стороны. Суть в том, чтоб при совершении обряда эценбат связать, или, вернее, спаять вместе две души, живого человека, и кого-то из уже погибших воинов, сделать из них одно… существо, что — ли. А затем через одну из душ воздействовать на другую, заставлять их, если можно так выразиться, работать вместе. То есть, чужая душа должна управлять эрбатом. По их расчетам, подсаженная душа должна следить за душой живого человека, гасить все возможные недовольства, не давать развиваться приступам безумия в то время, когда батт станет эрбатом, снять их извечную тягу к дорогам… Короче, чужая душа должна в корне пресекать все те поступки, которые могут не понравиться хозяину эрбата, и в то же самое время не лишать эрбата возможности определенной самостоятельности в принятии решений. А при любых опасностях на первое место должно выходить уже сознание воина, его ухватки, мастерство… Если эксперимент окажется удачным, то у Нерга будет прекрасная возможность многократно увеличить свою армию. Баттов в южных странах хватает с избытком, ну, а душ погибших воинов из-за кромки, в случае необходимости, можно натаскать сколько угодно…

По замыслу этого так называемого ученого, подобные эрбаты могут быть использованы куда более эффективно. Новые перспективы, и все такое прочее для развития темных наук… Все для славы Нерга, и его величия, в том числе и для более полного использования, как выражаются колдуны, человеческого материала. И служить они будут не за деньги, а за страх. Командовать плененными душами — это как раз во вкусе колдунов Нерга. Правда, не знаю, каким именно образом можно подчинить себе эти бедные души… Там имеется нечто вроде кодовой фразы, после которой подсаженная душа переходит в полное подчинение колдуну, начинает жестко контролировать эрбата… Точнее не скажу. Просто не знаю…

Наверное, у Канн — Хисс Д'Рейурра была просчитана подобная возможность, как и вероятность того, что результат эксперимента не выйдет из-под его контроля. Иначе бы он не решился на столь рискованный опыт в чужой стране, где подобные обряды запрещены, причем категорически. Что же касается проведенного колдуном обряда, или как его там назвать… Они, эти спаянные души, моя и предка… Они отныне неразрывны до момента смерти эрбата. Так что я — наглядный пример этого самого эксперимента. Опытный образец, так сказать. Ведь именно во время проведения обряда эценбат колдун непонятным образом сумел вытащить из-за кромки душу давно погибшего воина, и намертво связал ее с моей душой, передав таким образом и мне все чужие знания и умения. Кстати, и своих знаний он мне добавил, не знаю, правда, для чего именно. Правда, и все те негативные стороны, что присущи эрбату, остались при мне… Не все получилось у колдуна так, как задумывалось.

Не имею никакого представления и о том, как и что он, этот колдун, намеревался делать дальше. На этот вопрос у меня нет ответа. Что было в голове Канн — Хисс Д'Рейурра, теперь не ответит никто. Его, спасибо за то Пресветлым Небесам, тайная стража нашей страны сумела отправить на высший суд… Надеюсь, он получит свое на Темных Небесах! Жаль, что это не произошло несколько раньше! Знаю только, что через чужую душу он хотел контролировать мою, управлять ею, превратить в подобие послушного оружия в своих руках… Или в чужих… Или нечто вроде того.

И надо же случиться такому: призванная из-за кромки душа воина, как это ни удивительно, казалась одним из моих очень, очень давних предков, о котором я раньше и слыхом не слыхивала: все же он жил несколько сотен лет назад, причем воевал в основном за пределами нашей страны! А может, этот выбор колдуном был сделан не случайно… Впрочем, вынуждена повториться еще раз: теперь этого уже не узнать. Наверняка могу утверждать лишь одно: сам этот хреновый экспериментатор признавал, что результат у него получился несколько иной, не тот, на который он рассчитывал. Не имею представления, какие именно изменения в обряд эценбата внес тот проклятый колдун, Канн — Хисс Д'Рейурр, и что у него пошло не так…

Сейчас я знаю лишь то, что могу многое, причем оно, это многое, относится прежде всего к тому, что знал и умел мой предок, тот давно погибший воин. А кроме того, я уже говорила: не знаю, как так получилось, но я, кажется, стала обладать какими — знаниями и умениями того колдуна, Канн — Хисса Д'Рейурра… Специально он вложил их в меня, или это произошло случайно — и этого я не знаю! Да нет, Кисс, тебе не стоит делать такое удивленное лицо! Я обладаю далеко не всеми знаниями убитого колдуна, но кое — что из того, что он знал, как выяснилось, стало доступно и мне! Представь себе мое потрясение, когда я это поняла! Хотя, если признаться честно, то в полной мере я пока что не осознала всего того, что случилось… Помнишь, как я сегодня отбивала летящие стрелы? А позже, при разговоре с колдуном почувствовала, что способна схватиться даже с ним… Но вот того, что я могу войти в сознание колдуна — не представляла! Это произошло случайно, и, следует признать, что в той схватке мне просто повезло. Он не ожидал от меня ничего подобного, и только по той причине я сумела дать ему отпор. В следующий раз он этого не допустит… Так что, боюсь, ничего хорошего нас здесь не ждет…

— Ясно — Кисс помолчал какое-то время. — Вернее, многое мне еще не ясно, но кое-что становится на свое место. Кстати, должен сказать, что она, та душа твоего давно погибшего предка… Признай, что тот парень особо не вмешивался в твою жизнь, и жить тебе не мешал.

— Да, верно. Марида тогда с ним сумела каким-то образом договориться… Мой предок считает, что каждый из нас должен сам строить свою судьбу, без чужого вмешательства, а также без оглядки и надежды на него, давно погибшего человека. То, что было раньше — про то он может мне рассказать, а вот насчет настоящего… В этом он мне частенько отказывает, считает, что я сама должна решать свою судьбу. Иногда все же помогает… Правда, один раз, на пути в Стольград, когда на нас напали разбойники, он не выдержал и сам вступил в схватку. Со стороны любому покажется, что сражаюсь я. А это он воевал, своим умением, опытом, пусть и моими руками, моим телом… Тут уж ничего не поделаешь: на то он и воин, чтоб не спускать врагам! Я тогда чувствовала и вела себя как… В общем, это была не я, а некто другой, живущий во мне и вступивший в схватку при помощи меня, причем я полностью подчинялась ему. Кукла — марионетка… Видел, как воины мечами орудуют? Так и он, мой предок, может владеть мной, моим телом, и в схватки вступаю не я, а он… В этот момент мое сознание отходит куда-то в сторону, и я становлюсь полностью управляемой, причем делаю все необычайно умело… Предок, если можно так выразиться, вспоминает свою молодость и весь свой многолетний воинский опыт. Не скажу, что мне это нравится.

— Понимаю.

— Но знаешь, будь на то воля предка, то он бы никогда не дал мне знать о себе. И еще ему не нравятся те знания, которые заложил в меня Канн — Хисс Д'Рейурр Именно по этой причине предок очень долгое время скрывал их от меня. Именно по его воле я о них ничего не знала, и даже не подозревала об этих знаниях! Понятия не имела, на что способна… Та короткая схватка с разбойниками по дороге в Стольград — не в счет. Так же, как и милая встреча в застенке с принцем Паукейном, и с Клещом на лестнице… Хотя, должна признать, постепенно предок начинает проникать в мои мысли и в сознание, так что многие из моих поступков и мыслей продиктованы им. Правда, надо отдать должное, почти всегда он предоставляет мне полную свободу выбора, и старается не говорить мне того, чего я, по его мнению, не должна знать… Если бы не сегодняшние чрезвычайные обстоятельства, то я бы и дальше жила в блаженном неведении о многом…

— Кстати, как его звать? Не помешало бы нам представиться друг другу — хмыкнул Кисс. — Парень вроде неплохой, и на тебя, спасибо Всеблагому, не похож нисколько. Готов поспорить, что мы с ним куда быстрей найдем общий язык, чем с тобой…

— Мерзавец ты, Кисс, — уже привычно вздохнула я. — Ничего хорошего от тебя не услышишь…

— Зато я обаятельный! — весело оскалил зубы Кисс. — Думаю, даже ты признаешь это в глубине души… Ладно, не скрипи зубами: на время оставим в покое мою темную личность вместе с моим темным прошлым… Так как звать твоего предка? Надеюсь, это не секрет?

— Для тебя — нет. Его звали Койен. И он просит передать, что тоже рад знакомству с тобой, Дариан.

— Что? Как ты меня назвала? — после короткой паузы спросил Кисс непонятным голосом.

— Не я, а Койен. Он сказал, что ты ему тоже нравишься, и назвал тебя этим именем. Дариан… Кстати, красивое имя, и оно мне нравится куда больше, чем эта твоя кошачья кличка — Кисс!

— Меня звать Кисс! — неожиданно враждебно отрезал мой спутник. — Только так, и никак иначе! А никакого Дариана я не знаю, и знать не хочу!..

— Хорошо, — не стала спорить я, хотя меня несколько удивило его поведение. — Пусть будет Кисс. Так мне даже привычнее… Хотя именем Дариан обычно называют лишь высокородных…

— Ну, имя Лиана — это тоже не для простолюдинов. Но ты же предпочитаешь, чтоб тебя называли Лия! Хотя правильней называть тебя Лиа…

— Ну, Лиана и Лия — эти два имени все — же схожи между собой, хотя и не очень. Но Дариан и Кисс…

— Просто наши родители соригинальничали, что твои, что мои, назвали деток невесть как… Так что забудь это имя — Дариан. Меня звать Кисс. И больше этого вопроса мы не касаемся. Договорились?

— Да пожалуйста! Впрочем, нам сейчас есть о чем подумать, причем о куда более важном, чем о том, кого и как звать… Наверное, сейчас уже вечереет…

— Похоже на то…Может, попробовать вздремнуть?

— Поспать бы нам не помешало — согласилась я. — Только вот пока это делать не стоит. Мало ли что может произойти…

— А вы, парни, открывайте глаза, — скомандовал Кисс. — Хватит притворяться, что спите! Вон, даже дышать чуть ли не перестали, так внимательно нас слушаете, боитесь пропустить хоть слово…

Братья, и верно, уже давненько слушали наш разговор, хотя все это время старательно изображали из себя крепко спящих людей. Я не вмешивалась — просто не знала, как мальчишки поведут себя узнав, что я эрбат. Но, как ни странно, это их не испугало. Больше того — они уставились на меня с повышенным интересом.

— А ты правда эрбат? Не, ну надо же! Настоящий эрбат! Ты чего, и правда с ума сходишь? И убить тогда можешь? Мы эрбатов не видали, но много о них слыхали… Лиа, ты на самом деле человека голыми руками можешь порвать, как цыпленка?

— Поверь мне на слово — вздохнула я, — в этом нет ничего хорошего. Вам бы лучше держаться от меня подальше. Мало ли что… И со стороны приступ безумия эрбата смотрится просто отвратительно.

— А я бы поглядел…

— А я, дитятко, в отличие от тебя, льщу себя надеждой, что Высокое Небо не допустит, чтоб вы увидели это мерзкое зрелище!.. Кстати: вы давно не спите? Много слышали?

— Давно — не стал отпираться Толмач, хотя Лис неопределенно пожал плечами. — А вы оба, между прочим, сами не больно-то таитесь! Чуть ли не в полный голос орете друг на друга… Совсем как наши папка с мамкой!

— Тихо ты! — шикнула я на мальчишку. — Не видишь разве, Зяблик спит! В отличие от вас, пустозвонов! — я снова легонько погладила по голове ровно посапывающего малыша.

— Ну-ну! Мне указываешь, а сами шумите — в голосе Толмача отчетливо пробивались ревнивые нотки. Ах, ребята, ребята… Конечно, дети, лишенные родительской ласки, всегда тянутся к любому проявлению любви, и мое, столь явное предпочтение Зяблика среди них не могло остаться незамеченным. Все же я женщина, в их глазах олицетворяю подобие матери…

— А, птенец… — теперь уже Лис присоединился к старшему брату. — Ну, пусть поспит. Все одно, слабый он, Зяблик, ему на улице не выжить. Да и здесь тоже…

— Высокое Небо, что ты говоришь?!

— Лис знает, что говорит — Толмач вздохнул совсем как взрослый человек. — Мы уже насмотрелись на тех, кто прибивается к ватаге. С первого взгляда определяем, кто и сколько протянуть может… Лис в том вообще не ошибается Вот Зяблик зиму в ватаге не переживет.

— С чего ты это взял?

— У меня опыт. Я уж, знаешь, сколько в жизни видел? С первого взгляда могу определить, кто и на что годится, и от кого будет какой толк. Да и не умеет Зяблик ничего из того, что каждому из нас требуется для выживания. Он, Зяблик, из домашних, не приспособлен для жизни на улице. Тут нужно зубы иметь, характер крепкий, или ловкость какую, а у него ничего этого нет.

— И вы, догадываясь о том, тем не менее взяли его в свою ватагу?

— Конечно. Жалко его… Не помирать же ему под телегой, в одиночестве…

У меня перехватило горло. Обездоленные дети оказываются куда более добрыми к другим, чем взрослые, безжалостно отказывающиеся от своих же детей… Вздохнула с болью в сердце:

— Хорошие вы, ребята, добрые… Жизнь вас только с детства обидела ни за что, ни про что… Как бы мне хотелось, чтоб Светлые Небеса взяли вас под свою защиту!..

— А кому этого не хочется… Нам бы папку с мамкой найти… Да только этого никогда не будет. Поди, давно померли где, или головы по пьяной лавочке им проломили… Папка, ка выпьет, так дурак — дураком становится! Вечно в драку лезет…

— Погодите, парни — снова вмешался в наш разговор Кисс. — Разговоры об этом мы отложим на потом. Если сможем уйти отсюда… Лиа, этот колдун… Не думаю, что из Нерга сюда прислали бы неумелого колдунишку. Наверное, он силен. Ты ничего не можешь сделать в этой ситуации?

— Не знаю даже, что тебе сказать. Во всяком случае, один раз схлестнуться с ним я сумела. А сейчас… Знаешь, все это время, прошедшее после нашей с ним встречи, я будто мысленно держу прозрачную перегородку между ним и мной, или же словно окружила себя стеклянной стеной, через которую не даю ему пробиться ко мне… Убей, не знаю, как это у меня получается! Сейчас я — будто слепая, двигаюсь на ощупь, и боюсь сделать хоть один неверный шаг. Ох, как бы мне сейчас надо поговорить с Маридой! Она б сумела мне помочь, или хотя бы объяснила кое — что из того, что мне так надо знать в этих колдовских знаниях!..

— Да уж, эта мне твоя Марида… — протянул Кисс. — В отношении нее у меня нет такого обожания, как у тебя. Такие старые ведьмы…

— Кисс, не хами! Марида — ведунья, и очень хороший человек. Я ей жизнью обязана!

— И многими неприятностями тоже. Это же она втравила тебя в эту историю!..

— А что ей еще оставалось делать? Любой на ее месте поступил бы так — же! Не спорю: кое в чем она использовала меня втемную, но так уж сложились обстоятельства. У нее просто не было иного выхода!

— У твоей сестры тоже не было выхода, когда она тебя из дома выгоняла?

— Не говори о том, чего не знаешь! Дая хорошая девочка! Просто она очень любит своего никчемного мужа, и рассердилась на меня за трепку, что я устроила ее разлюбезному! Но это у нее пройдет, и она меня простит! Это же я ее расстроила при своем отъезде, хотя у меня это вышло случайно!.. Надеюсь, что она на меня больше не сердится…

— А я считаю иначе. Зла она на тебя до невозможности…

— Что? О, Высокое Небо!.. Почему? Впрочем, это как раз понятно — муженек подзуживает без остановки. Или… Кисс, хватит скалить зубы! Ты что-то сделал или сказал моей сестре, когда был в нашем поселке?

— Лиа, только не сердись! Понимаешь, когда я разыскивал тебя, то зашел в ваш дом…

— И что?.. — у меня упало сердце от дурных предчувствий.

— Видишь ли, твоя сестра… На редкость красивая девица, но и дура тоже редкостная!

— Кисс! Перестань!

— А ты чего кричишь? Мы с ней немного поговорили о тебе. Она и без того была очень сердита на тебя, а тут в наш с ней разговор вмешался ее муж, тот еще огурец… Овощ недозрелый! В общем, к концу нашей с ним общей беседы о тебе я не выдержал, и тоже разок дал ему в зубы, причем сделал это с особым удовольствием. За что именно выбил ему пару зубов — не спрашивай. Он это заслужил. Железно. Правда, сестра твоя мне за эти вылетевшие зубы мне чуть глаза не выцарапала! В настоящую истерику впала, и налетела на меня, как разъяренная кошка! Но беда в том, что этот сосунок, корчащий из себя первого парня на деревне, хорошенько получив от меня в морду, взвыл на весь поселок, что, дескать, правильно тебя жених бросил — по его мнению, ты за спиной у своего парня со мной втайне любовь крутила, наставляла бывшему кавалеру рога, перед всеми другими прикидываясь недотрогой. А я и не отрицал… Просто был злой в то время. Вот твоя сестра сдуру и решила, что ее муж сказал правду: я и есть твой тайный ухажер, и что пересчитал ее любимому супругу зубы именно из-за тебя. А точнее, из-за ревности…

— Пресветлая Иштр! — ахнула я. — Кисс, ну ты… ну…

— Знаю, виноват! — развел руками Кисс не только без малейшего чувства вины, а даже с каким-то злорадством. — Весьма и весьма виноват! Каюсь! Если получиться, то со временем обещаю исправиться. Но уж раз так вышло…

— Что теперь обо мне в поселке подумают, а?!

— А тебе не все равно?

— Представь себе, нет! Мне не все равно, что обо мне подумают! Кисс, зараза такая, встреча с тобой — одно из самых горестных событий в моей жизни!

— Можно подумать, для меня наша встреча обернулась чем-то иным… Да выкинь ты свой Большой Двор из головы! Что, беспокоиться больше не о чем? Или тревожишься о том, что о тебе этот подумает, ну, как его… Надо же, забыл, как там звать этого твоего бывшего, или кем он там тебе приходился? Ну того, на букву "В" имя у которого? Я имею в виду новоиспеченного супруга, который на свою молодую жену все еще наглядеться не может… Лиа, в свете последних событий я, того и гляди, действительно начну ревновать!

— Кисс, я тебя, точно, когда-нибудь пришибу!

— А кто такой "в"? — встрял в разговор Лис. — Лия, это хахаль твой бывший, что — ли? Вы с ним что, вдрабадан распазгались? Оттого ты к Киссу и ушла?

— Давай, Лиа, ответь ребенку — хмыкнул Кисс. — Молодое поколение интересуется твоей личной жизнью…

Кисс со своей противной улыбкой и мелкими колкостями опять умудрился довести меня несколькими словами чуть ли не до белого каления. Врезать бы им от души! Я настолько ясно, ощутимо представила себе, как именно, и с каким удовольствием отвешиваю что Киссу, что Лису хорошие затрещины, что ничуть не удивилась, когда у них обоих заметно дернулись головы.

— Что это? — растерянно схватился за голову Лис, да и Кисс растерянно потер рукой затылок.

— Это, мои дорогие, вам от меня. Ну как, понравилось? Будете еще язык высовывать?

— Рука у тебя… — пробурчал Кисс. — Прямо в ушах зазвенело! Уж и сказать ничего нельзя! Еще раз убеждаюсь в том, как ты умеешь испортить человеку настроение… А заодно и синяк посадить…

— У, здорово! — завистливо выдохнул Лис, все еще потирая затылок. — Клёво! Мне бы так!.. Лия, поучи, как ты это делаешь! Умей я такое, я бы… А этот колдун… Он может так?

— Думаю, он может много больше, и куда сильнее…

— Лиа, я…

— Погоди! — подняла я руку. — Ах ты… Все как в поговорке: помяни темного, и он тут как тут… К нам идут.

— Колдун?

— А то кто же еще?

— Дождались… — уронил Кисс, и быстро сунул обломок дерева с прикрепленным к нему наконечником себе за голенище сапога.

Да уж, дождались… Заскрипел отворяемый засов, дверь распахнулась, и добрый солнечный свет осветил полутемный амбар, и нас, сидящих на сене, и только что проснувшегося Зяблика, в испуге протирающего свои заспанные глаза… Чуть ли не по нервам ударил резкий голос от дверей:

— Встать!

Глава 20

Поколебавшись секунду, я подчинилась. Что ж, по мелочам можно и уступить… Хотя, может, и не стоит? Да и мелочи ли это?.. Ладно, поглядим, что будет дальше.

Так, восемь вооруженных людей и колдун вместе с ними. Ну да, куда же без него… Он, как главное действующее лицо, в центре, а остальные — по сторонам. А стражи для нас, двоих уставших взрослых и троих испуганных мальчишек, пожалуй, многовато будет, да и не стоит пока поводить дело до открытой схватки. В данный момент мы проиграем… А колдун что, всех имеющихся у него в наличии охранников с собой прихватил? Или это акция устрашения? Высокое Небо, что еще за слова такие у меня в голове появились?.. Да понятно, что это не мои мысли, а Койена. Самое плохое в том, что сейчас мне не добраться до колдуна… Впрочем, ему до меня — тоже. Невидимые перегородки между нами мы оба поставили такие, что ни мне, ни ему их не пробить. Во всяком случае, пока…

Прижимая к себе ничего не понимающего Зяблика, я поднялась с сена, и встала рядом с Киссом, к которому тоже жались притихшие ребятишки. Но долго быть вместе у нас не получилось. По знаку колдуна нас без разговоров грубо растащили в разные стороны, и крепко привязали к толстому брусу, на манер коновязи прибитому вдоль одной из стен амбара. Н-да, судя по толщине бруса к нему разъяренных медведей надо привязывать, не иначе! Или эрбатов, вроде меня: такой брус даже из нас, бедолаг, никому не свернуть, каким бы сильным приступ безумия не был… Наши руки завели за этот самый брус и плотно к нему прикрутили. Э, да мы так вообще без рук можем остаться!

Не знаю, как мальчишек, но меня и Кисса к этому обтесанному бревну веревками привязали старательно: лишний раз не пошевелишься! Да и веревок не пожалели, чуть ли не в кокон каждого закрутили. Неужели опасаются, что мы сумеем освободиться? Да такого количества веревок, которое намотали на каждого из нас, вполне хватило бы для того, чтоб накрепко связать дюжину разъяренных быков! Потом, еще разок проверив наложенные на нас путы, все охранники, за исключением одного, вышли из амбара, прикрыв за собой дверь. Единственный оставшийся страж еще раз обшарил нас, и, естественно, обнаружил в сапоге Кисса припрятанный там обломок. Как и следовало ожидать, найденный кусок дерева полетел на землю, нам под ноги, а Кисс получил короткий, но сильный удар в зубы. Колдун же, увидев вытащенный из сапога Кисса предмет, лишь в очередной раз насмешливо скривил губы. Ну, а охранник, убедившись, что мы больше ничем не можем досадить его хозяину, встал рядом с дверями, поглядывает и на нас, и на то, что творится за дверями амбара. Охраняет, как верный пес…

— Та-ак, — протянул колдун, прохаживаясь напротив нас — а сейчас мы с вами поговорим. Для начала, дорогуша, нам с тобой надо побеседовать. Прояснить ситуацию, так сказать. В прошлый раз разговор у нас не заладился. Надеюсь, мои новые друзья, за веревки вы на меня не в обиде? Это так, небольшой знак внимания с моей стороны к незваным гостям. У меня есть небольшое опасение: заявись я к вам один, без вооруженной охраны — и еще неизвестно, как бы вы себя повели. Особенно ты, моя дорогая… Все мечтаешь о том, как бы расправиться со мной? Как банально! Дорогуша, ты далеко не единственная на этом свете, кто мечтает свести со мной счеты. Но, видишь ли, меня сложно убить. Ранить… Да, можно, а вот чтоб убить меня — о, для этого надо постараться, и подобное вам вряд ли по силам. Я прекрасно умею излечивать у себя даже тяжелые ранения…

— Если вы такой неуязвимый, то отчего же нас к этому бревну привязали так, что и не пошевелиться? Или все же опасение имеете?

— Неужели не ясно? Вы, молодые люди, можете начать грубить, а я этого не люблю. Бестактность считаю полным отсутствием воспитания и одним из самых больших недостатков, каким только может обладать человек. С прискорбием должен отметить, что не увидел у вас никакого уважения к хозяевам здешних мест. Ну да чего иного можно ожидать от хамов? Поэтому, мои дорогие, вы сами должны понять: по-иному с вами обращаться нельзя, уж очень вы особи беспокойные! Так что постойте некоторое время крепко привязанными и неподвижными. Подобное весьма способствует прояснению ума и тренировке тела…

— Вы здесь не хозяин! Скорее приблудное существо, мечтающее стать владельцем здешних мест… — я не хотела показывать колдуну, что заметно побаиваюсь его. — По счастью, у вас не получается наложить лапу на чужие земли.

— Дорогуша, это лишь вопрос времени.

— Вообще-то воспитанным хозяевам, или называющим себя таковыми, не помешало бы представиться гостям. В нашу предыдущую беседу вы не сочли нужным назвать свое имя…

— Да? А ведь действительно… Следует признать, что здесь ты права. Небольшое упущение с моей стороны. Одного слова "господин" при обращении ко мне, будет, пожалуй, недостаточно. Можешь называть меня достопочтенный господин Адж — Гру Д'Жоор…

— Блин, язык сломаешь…

— Это тебе только кажется. Научишься выговаривать без запинки уже к концу нашего с тобой разговора.

— Можно подумать, оно мне надо…

— Еще как понадобиться! Может, подведем итоги? Хотелось бы мне с тобой, дрянь такая, поговорить наедине, по душам, но в присутствии твоего кавалера, пожалуй, наш разговор будет много лучше, куда интересней и познавательней, а заодно придаст ему определенную пикантность. Не выношу пресную пищу во всех ее видах… Так вот, хочется, чтоб вы оба знали, что вас ждет, и в какую именно историю вы влезли по причине полного отсутствия мозгов. В связи с этим должен сказать, что я намереваюсь провести для вас, парочки законченных идиотов, небольшой урок повиновения. Проще говоря, собираюсь показать, как я наказываю тех, кто имел глупость меня рассердить. Правда он (я имею в виду ожидаемый урок), должен целиком относиться к этой грязной девке, но и остальным поглядеть не помешает. В качестве общего развития… А если говорить совсем откровенно, то признаюсь: не думаю, что оно, это самое развитие, понадобиться хоть одному из вас в дальнейшем. Просто сейчас будет небольшая демонстрация того, что вас ждет в будущем…

— У меня вопрос — подал голос Кисс. — Хотя вы, возможно, не пожелаете отвечать. Но я никак не могу взять в толк, зачем вы убили того парня, что выдернул нас с этапа?

— О, так вы на него нарвались? И только на одного? Жаль. Если бы постарались, да лучше пошарили в округе, то встретили бы еще кое-кого из ваших знакомых. Надеюсь, мой светловолосый друг, вы помните беднягу Съян-Ти-Фа? Того, кто проворонил в возглавляемом вами караване рабов своих подопечных? Да и ты, моя дорогая, должна помнить желтокожего человека, из-под носа у которого имела наглость умыкнуть двоих пленников.

— А его-то за что убили? — снова подал голос Кисс. — Вроде, был верным охранником в караване…

— За провал нашего дела. Я ошибок не прощаю, тем более таких!.. Этот хвастун Съян-Ти-Фа, поступивший ко мне с хорошими рекомендациями, при выполнении порученного ему важнейшего задания проявил непростительную беспечность, и вдобавок показал себя полной бездарностью. Тщательно проработанная операция сорвалась по нескольким причинам, в том числе и по его немалой вине. Кретин! Он еще посмел оправдываться!.. А второй, тот, что забрал вас на свой корабль… У него хватило ума оставить в чужих руках те документы, по которым он забирал моих людей из тюрьмы и с этапа, хотя ему было строго-настрого приказано забрать с собой все сопроводительные бумаги! А он?! Причем, олух такой, умудрился оставить все бумаги, все, до единой! Болван! Лучше бы он там свою голову прозевал — все бы проку больше было! Из-за этих отданных им документов Вояр со своими ищейками сумел вынюхать немало. Да вы хоть имеете представление, что это значит — оставить в чужих руках такие улики? По ним умный человек сумеет отследить всех тех, кто причастен к изготовлению этих бумаг. И не только… К моему великому сожалению Вояра идиотом никто не назовет! Он, так сказать, прошел по всей цепочке, и из-за этих оставленных этим высокородным олухом жалких листов бумаги спалилось несколько надежнейших людей в Стольграде! А, между тем, я и сам находился в доме одного из тех, кто был задействован в той цепочке. Более того, с досадой вынужден признать: когда туда нагрянула тайная стража, то мне самому с трудом удалось вырваться, причем пришлось уходить не просто так, а с боем! Самое плохое в том, что меня при том довольно серьезно подранили!.. И тут уже не имеет значения, кем именно был тот виноватый, из-за ротозейства которого я пострадал, и из какой он там происходит семьи, будь она хоть и того знатней!.. Меня не интересуют оправдания людишек, проваливших дело! Мне интересен только конечный результат, а он оказался весьма плачевен! И ты еще спрашиваешь, в чем состояла вина того человека, которого вы встретили?! Так что я считаю, что у этих двоих, по совершенным им проступкам, была слишком легкая смерть!

— Легкая? — не выдержала я. — Да вы хоть представляете себе, что это такое? Комары из живого человека выпили всю кровь, а он не мог даже пошевелиться, хотя прекрасно чувствовал все их укусы, и понимал, как из него медленно уходит жизнь…

— Верно, я хоть немного развлекся, отвел душу, так сказать. Охота на человеческое существо — довольно интересное занятие. Правда, в Нерге она проходит куда веселей, с множеством разнообразных деталей, придающих остроту и особый интерес… А здесь — так себе, весьма посредственное развлечение. Но за неимением лучшего… Дал каждому из них возможность бежать, и час форы. Даже позволил предполагаемой дичи для приличия кое-что надеть на себя, хотя это уже переходит все допустимые пределы либерализма. В Нерге бы они у меня бежали голые, без единой нитки на теле! Тот офицер был слабак, долго орал что-то насчет порядочности и долга, а также своего знатного рода и офицерской чести! Кретин! Можно подумать, мне есть до этого хоть какое-то дело! А Съян-Ти-Фа пытался изобразить передо мной своими слабенькими силенками нечто из того, чему его когда-то обучали в храме Сета… Бездарный осел! Лучше б раньше свои познания применял, когда требовалось не дать сбежать пленным… И тот, и другой закончили одинаково. Впрочем, что аристократы, что простолюдины — все дохнут без особых различий меж собой. Ну, да с паршивой овцы хоть шерсти клок! И оставшимся наука, чтоб впредь знали, что бывает с ослушниками.

— А где та пожилая женщина, деревенская ведунья, которую вы захватили?

Я была вовсе не уверена в том, что Марида находится в их руках. Выстрелила наугад, так сказать. Но ведь где-то она должна была находиться!

— Надо же, старая женщина!.. — презрительно скривил губы колдун. — Скажи прямо — бывшая королева Харнлонгра. Еще сделай вид, что этого не знала.

— Узнала не так давно, когда мне о том сказали…

— Старая женщина… Старая дрянь! Мы-то думали, что она давно сдохла невесть где в изгнании, а эта древняя развалина сумела затаиться от нас, причем умудрилась сделать так, что ее уже никто не брал в расчет! Откинутая в сторону разыгранная карта… Да-а, это ж какую силу воли надо иметь, чтоб согласиться добровольно пересесть с золоченого трона на грязную лавку в глухом темном углу, много лет притворяться простой деревенской колдуньей, лечить вонючие раны грязных крестьян и пользовать золотушных сопляков, и при том безостановочно лелея планы возвращения и мести! И все же старая гадюка и здесь не промахнулась! Даже в изгнании сумела вырастить себе верную помощницу, не посмотрев на то, что выбранная ею — батт. А может, именно оттого и остановила свой выбор на тебе. И ведь знала, собака старая, что при том сильно рискует! Готов поставить годовой доход с бирюзовых рудников в Эшпуре против помятого старого светильника, что она и была автором того самого неподписанного письма, по которому тайная стража нашла моего друга. Высчитала, нашла и сумела убрать… Нанести нашему делу такой удар!

— Значит, у нее имелись для этого все основания.

— А хоть бы и так! Колдунов она, видишь ли, ненавидит! Вот старая сволочь! И ведь как умудрилась спрятаться: чуть ли не в центре соседней страны, на самом пересечении оживленных дорогах, и в то же время особо не замечаемая никем, в ничем не примечательной глухой лесной избушке… Ловко. Все правильно: кто же на таких старых ведьм внимание обращает?! Даже если она кому из проезжающих на глаза и попадется, то каждый норовит эти самые глаза в сторону отвести, да забыть поскорей о встреченной старухе — мало ли что местной ведьме в голову придет!? А если кому-то из тех, кто раньше видел старую королеву Харнлонгра, при взгляде на местную ведьму покажется, что внешне эти две женщины схожи между собой, то и это ничего не значит — мало ли похожих людей на свете?! Хотя мы ее всюду искали, но никак не ожидали встретить изгнанную королеву в облике немытой деревенской ведуньи, и живущую чуть ли не у всех на виду! И потом, с той поры когда она покинула Харнлонгр, (причем, надо признать, не по своей воле), прошло немало лет. Думали, ее или давно уже на свете лет, или же сама на себя руки наложила. А меж тем она затаилась, как змея перед броском… Еще одно подтверждение древней истины: не считай врага убитым до тех пор, пока тебе не принесут его голову. Эта ошибка стоила нам дорого…

— А нечего было прикладывать свои руки к тому, чтоб лишить бедную женщину трона!

— Бедную… У этой бедной старушки характер за все эти годы ничуть не изменился: какой сукой была, такой и осталась! Разве что стала еще более злопамятной. Нет, надо было тогда, много лет назад, постараться, и отправить ее вслед за муженьком! Ни в коем случае нельзя оставлять в живых столь опасных противников! Лучше от них избавляться раз и навсегда. Очень простое решение всех проблем: отправить неугодного на небеса — и все дела! Быстро, удобно, надежно…

— Рада, что у вас тогда, много лет назад, этого не получилось.

— Задача была иной. Нам в то время было необходимо дискредитировать правящую династию Харнлонгра, да и всю состоятельную родню старой грымзы прижать к ногтю. Хотели посадить на трон иную семью, куда более склонную к компромиссам и более послушную. Только потому и раздули громкое дело по обвинению старой королевы в кровопролитных занятиях черной магией. Однако с горечью должен признать: у нас все получилось далеко не так, как задумывалось. В общем, отправить на костер эту старую плесень не вышло, хотя ее сыночку (папаше нынешнего сопливого правителя Харнлонгра — принца Домниона), в то время пришлось потратить немало сил и средств, чтоб очистить правящую династию от обвинений. И перехватить свергнутую королеву по дороге к границе у нас тоже не выгорело… Так и ускользнула она от нас, совсем как рыба в мутной воде. А потом эта гадюка затаилась до поры, до времени…

— Как вы сумели ее поймать?

— Что, интересно? Пытаешься внести некую ясность для себя? Что ж, не вижу оснований, почему бы тебя и не просветить по этому вопросу. Все равно ты уже никому не проговоришься. Видишь ли, на нашей милой парочке так не во время порхнувших пташек на всякий случай были поставлены метки поиска, причем очень целенаправленные, и в то же время неявные, чтоб их случайно не заметил кто знающий со стороны. На случай побега по этим меткам удравших всегда можно найти, отследить их путь. Так вот, эта старая карга умудрилась их увидеть и снять, только вот погасить не сумела. Ну, да это ей не в упрек: метки особые, старухе с ними не совладать. Она это понимала, и, вместо того, чтоб утопить метки в болоте, прихватила их с собой, и повела нас в другую сторону, не в ту, куда вы направились. Отвлекла внимание на себя, так сказать. Мы, конечно, направили погоню вслед за убежавшими, да вот только те недоумки, что были направлены на это дело, вместо того чтоб раскинуть мозгами и сообразить, куда скорей всего направятся беглые, побежали, как тупое стадо баранов, вслед за метками. Ох, как же вам повезло! Меня в тот момент рядом не было, а не то ни один из вас — ни ты, ни те двое никогда бы не ушли! А так… Упустили вас… Правда, старую грымзу мы все же прихватили, хотя она увела нас чуть ли не на другой край страны! Но, увы, схватили ее слишком поздно. Тогда вы уже в Стольграде были, да еще и все ловушки на пути сумели обойти, где вас ждали. А ведь как мы вас ловили!..

— Значит, со стороны Мариды все жертвы были не напрасны!

— Ее б саму в жертву принести не мешало… Увы, но при поисках беглецов мы, считай, всю тайную агентуру на ноги поставили, и этим ее в конце концов ее засветили… Да, если посчитать итоги, то в результате всего мы нанесли себе такой урон, что даже подумать страшно! Подавляющая часть наших многолетних трудов по насаждению агентуры в вашей стране пошла прахом! Знаешь, в чем была наша главная ошибка? Мы искали двух беглых, или же двух одиноких всадников, а уж никак не молодую бабу с возницей и охранником, да еще и едущих в общем обозе! Тобой они прикрылись довольно умно. Мне поздно все обстоятельства дела доложили, иначе бы я знал, кого и где искать! Неплохо зная эту старую интриганку могу предположить, что тот скандал, в результате которого тебя выставили из дома, был задуман и исполнен ею! У тебя просто-напросто не оставалось иного выхода, кроме как уехать, и помочь добраться до Стольграда ее внуку с приятелем. Что ж, неплохой отвлекающий маневр. Да, у старых лисиц есть чему поучиться!..

— Марида не могла… — начала было я, но умолкла. А почему это не могла? Из хорошего отношения ко мне? Но тут дело шло о ее внуке, о ее родной стране, о троне… После общения с Вояром возможным я считаю многое. И потом: кто их знает, этих высокородных? Вполне может оказаться и так, что колдун прав в своем предположении, и Марида действительно немного подтолкнула тот скандал с сестрицей, пусть даже при том и не желая мне ничего плохого. Что-то уж очень лихо односельчане спровадили меня в путь — дорогу. Обычно так не делается. А тут и сундуки притащили, как по команде, и чуть ли не всей толпой гудели, одобряя мой отъезд… Думай, не думай, а когда идут такие игры, и на кону жизнь внука старой королевы и судьба двух стран, то тут уж не до сантиментов… Ну, ведьма старая, встретимся — спрошу! Ох, спрошу!..

— Это ты отказаться не могла, ослица пустоголовая! — ехидно бросил мне колдун. — Да и ты, мужлан!.. — теперь колдун обращался уже к Киссу. — Ты оказался полным дерьмом! Проворонить двух рабов, проглядеть серую лихорадку во вверенном тебе караване!.. Согласен, заболевших рабов приобретал не ты, но в данный момент это уже не имеет значения. Ответственность на тебе. Хотя, как сказать… В общем, за свои дела и за свои ошибки ответят все. Нет, это же надо такому случиться: прекрасный замысел, который разработали лучшие умы Нерга, погубила людская жадность и глупость! Причем по мелочам! Один решил сберечь для себя пару монет, и накупил самых дешевых рабов на рынке, не поинтересовавшись их здоровьем; второй, притворившись больным, послал вместо себя вести караван другого человека; третий… А, нет смысла перечислять все косяки и ляпы, допущенные теми людьми, которых привлекли к этому делу! Ох, будь мы в Нерге, каждый из вас расплатился бы за свои ошибки так, как и положено отвечать за подобные упущения! Там, при должном наказании, взрослые воины плачут в полный голос, как дети, и, ползая на коленях, умоляют их добить… — в голосе колдуна появились мечтательные нотки. — К моему великому сожалению, здесь, в этой отсталой дикой стране, как я уже сказал, надо соблюдать видимость гуманизма. Так что можешь считать, червяк бесцветный, что тебе невероятно повезло: я тебя всего лишь медведю на прокорм пущу, или же сам поохочусь на тебя — душу отведу, если у меня появится такое желание, или же использую тебя в несколько ином смысле… Тут все зависит от имеющегося в наличии свободного времени и моего настроения…

— Где сейчас Марида? — перебила я не в меру разговорившегося колдуна.

— То есть как это — где? На пути в Нерг, разумеется. Дорога туда все же не близкая, так что прибудет туда старая ведьма не так скоро, как бы мне того хотелось. Однако не скажу, что она направляется туда по своей охоте. Как раз наоборот. Ничего, доставят туда эту старую дрянь по тем же горным тропкам, по которым должны были отправить в Нерг ее внука на пару с его приятелем… Проку от старой хрычовки, конечно, немного, но при должном нажиме кое-что можно выдавить и из нее. К тому же какой-никакой, а еще один фактор давления на молодого короля Харнлонгра, Домниона… правда, не помню которого по счету.

— Но я так и не поняла, зачем вы пошли на такой риск, как вытаскивать нас двоих из тюрьмы?! Ладно, про себя я поняла — личные счеты и все такое прочее… А вот мой спутник? Вы с ним и позже вполне могли расправиться…

— То есть как это — зачем? — кажется, колдун был искренне удивлен. — Мы все одно забирали из тюрьмы своих людей, так отчего бы ни прихватить еще парочку ослов, имеющих отношение к этому делу? Тем более что лично к тебе у меня свой интерес, сугубо профессиональный… И потом, уж не думаете ли вы оба, что я вот так просто, за здорово живешь, прощу ваши деяния, или закрою на них глаза?

— Какие такие деяния?

— Ротозейство одного и беспардонное вмешательство в мои дела другой? Эти не ваши игры, и вам они не по плечу, так на кой ляд вы в них полезли? Нет, за свои ошибки вам придется заплатить лично мне. Иначе и быть не может. Это не в моем характере, да и не в правилах Нерга. Не дать должный ответ за подобные встревание в те дела, которые вас не касаются — это проявить неуважение к себе самому. Виновных надо наказывать сразу же, иначе это оказывает расслабляющее действие на остальных. Правда, сейчас я немного успокоился, так сказать, пытаюсь примириться с провалом… Но вот если б ты, дрянь такая, попалась мне в руки тот момент, когда я понял, что некто посторонний применил запретную магию у дома князя Айберте…

— Погодите… Откуда вы знаете, что мы… Случайно, не вы были тем самым врачом, который каждый день посещал милого герцога? Впрочем, судя по вашей улыбке, так оно и было… Именно там, в доме князя Айберте, вы указания давали, заговором руководили, за ниточки дергали своих послушных исполнителей? Я не ошибаюсь? О Небо… В доме мужа моей сестры и был центр заговора… Кстати, как мне передавали, все слуги в доме вас боялись…

— Правильно делали. Н-да… Следовало бы душку — герцога, этого старого кретина, вывести из игры еще тогда. Сжать два пальца на горле — и ищейки тайной стражи стали бы разыскивать тебя не за простое ограбление, а за ограбление с убийством высокопоставленного гостя — мечтательно сузил глаза колдун. — Попробуй отмыться от такого обвинения!.. За всю жизнь не получится оправдаться, как ни старайся! Да вот беда: на герцоге было слишком много завязано, на нем сходилось все нити… Считай, он был главной фигурой в готовящемся заговоре! Во всяком случае, старый осел считал себя таковым. Нам бы, еще в Нерге, при первоначальном планировании операции, следовало заранее разработать запасной вариант с возможной заменой этой дутой фигуры на другую, куда более шуструю… Ну да чего нет, того нет…

— Еще вопрос — не знаю, как у меня это вырвалось. — Скажите, князя Айберте вы на чем подловили?

— То есть?

— Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб понять: муж моей кузины тоже заляпан по самые уши во всей этой истории с сорвавшимся заговором. Абы у кого глава заговорщиков ни за что бы ни остановился. Тут надо быть полностью уверенным в человеке, в том, что даже заподозрив нечто противозаконное, он будет молчать. А иначе мало ли что может произойти…

— Как же, помню, ты с женой князя находишься в родстве. И это, к несчастью, явилось для нас весьма неприятным сюрпризом…

— Так на чем же вы прихватили князя Айберте? На истории с отрядом, погибшим лет семь назад в Харнлонгре? С тем, который сожгли ваши колдуны?

— Однако, какие у тебя познания… Ну, об этом мы побеседуем в иное время, когда у меня появится нужное настроение, а ты будешь более покладистой.

— Послушайте, я могу в какой-то мере понять ваши действия в отношении нас. Мы взрослые люди, сколько-то пожили… А зачем вы мальчишек захватили? Это же дети! И вы уже убили двоих из них. Зачем?

— Я их не убил, а использовал по назначению. Все из-за полученной мной в Стольграде раны, дорогуша. Эти никому не нужные сопляки обладают одним крайне ценным даром — молодостью и здоровьем. В общем, тем, что крайне необходимо любому из нас, а лично мне особенно. Их жизнь — это же поистине бесценное средство для поправки здоровья! После полученной от тайной стражи довольно серьезной раны срочно требуется подлечиться. Вы же берете с собой в дорогу самые необходимые лекарства, чтоб при необходимости они всегда были под рукой? И я поступаю сходным образом. Правда, постоянно таскать с собой нару — тройку щенков не имеет смысла. Забот не оберешься. Да и зачем, если таким добром при необходимости можно разжиться без особых хлопот? Для того мне и нужны были эти подзаборные паршивцы. Должен же я был поправить здоровье, залечить полученные раны! Да и нервы не помешало бы успокоить…

— Что?! — тут мне стало по-настоящему страшно.

— А в чем дело, дорогуша? — насмешливо — издевательским тоном спросил меня колдун. — С чего это у тебя глаза вот-вот выскочат из глазниц, а? И что же здесь тебя удивляет? Между прочим, это прекрасный способ лечения, надежный, быстрый и довольно универсальный. Излечивает почти все болезни, вплоть до самых тяжелых заболеваний. И, кстати, неплохо омолаживает организм. Правда, сопляков на это дело уходит немало, но зато и конечный результат оправдывает себя! Ты же сама отметила, что я прекрасно выгляжу, несмотря на свой возраст. Чтоб ты знала, я куда старше того, чем выгляжу внешне. Увы, но годы так скоротечны, и мне уже… В общем, много больше того, чем ты предполагала. Но признай, что выглядеть чуть ли не втрое моложе своего возраста дано далеко не каждому. Конечно, для того надо приложить немало сил, да и зверенышей на это дело уходит, скажу я тебе!.. Ну, да для себя, любимого, можно и постараться! Чтоб ты знала: подобные сеансы омоложения я провожу частенько, тем более, что недостатка в исходном материале для этого нет.

— Вы… вы забираете их жизни?! Детей?! И все это только для того, чтоб продлить свою молодость и сохранить здоровье?

— Дорогуша, повторяю, не стоит тебе делать такие большие глаза. Уж не думаешь ли ты, что их никчемные жизни ценнее, чем моя? Такое предположение просто оскорбительно. Я просто беру для себя то, что мне в данный момент необходимо для лечения или поддержания сил, и не более того. Ты же не рыдаешь над горькой судьбой барана, когда ешь его мясо? Или скажи еще, что от жалости все к тому же барашку не можешь носить шубу, сшитую из его меха!.. Так и здесь не стоит изображать ужас и скорбь! Какие же вы, людишки, лицемеры! Когда вам хочется есть, вы забиваете себе животное. Когда мне требуется подправить свое здоровье, я беру щенка, и принципиальной разницы между вашими потребностями и моими я не вижу никакой.

— А вам не кажется, что эти сравнения несколько несовместимы? — снова встрял в разговор Кисс. — Говорить о людях, как о животных…

— А разве это не так? Вы, людишки, тупые существа, по сути своей и есть одно большое стадо. Способны только спать, жрать и размножаться, и на что большее не годитесь. Любому стаду нужен пастух и хозяин, который использует находящихся в стаде животных так, как сочтет нужным. Впрочем, я согласен с одной небольшой поправкой: людишки, в отличие скота на четырех ногах, способны еще и работать там, где животные могут не справиться. Так вот и старайтесь, трудитесь во славу Нерга! А мы, как рачительные хозяева, обеспечим вам, тупому стаду, все самое необходимое: направление, куда надо идти и где пастись, плетку за непослушание, и миску с похлебкой за прилежание и хорошее поведение…

— Мне как-то довелось слышать разглагольствования проповедника из Нерга, — продолжал Кисс. — Тот проповедник обещал рай земной в каждой из тех стран, что перейдет под власть колдунов. А уж тем людям, кто добровольно переселиться в Нерг на постоянное житье — о, у тех, по словам все тех же проповедников, там будет не жизнь, а сказка! И землю то им бесплатно дадут, и жилье предоставят, и деньжонок на первое время подкинут, а все плохое, что говорят о Нерге — вранье, и больше ничего! Придумано, дескать, теми Правителями, которые боятся, что узнав о таком счастливом житье — бытье народ в Нерг со всех стран хлынет, свои страны побросает… Язык у таких проповедников подвешен хорошо, да и воздействуют они весьма умело на слушающих их остолопов. Думаю, что во время своих проповедей они применяют магию, придающую убедительность их словам, и гипнотизирующая людей. Так? Разговоры об этом идут уже давно… Давно пора призадуматься всем без исключения Правителям и запретить вход во все страны этих так называемых проповедников!.. Бед такие краснобаи приносят немало! Один мой приятель наслушался их нескончаемых сказок о счастливой жизни в дальней теплой стране! Не знаю, что именно у него в башке перекосило, да вот только хватило у парня ума вместе с семьей в Нерг на жительство перебраться, как мы его не отговаривали от подобной глупости. Единственное, что с тех пор нам о нем известно, так лишь то, что позже видели его гребцом на галерах, причем не одного, а вместе с двенадцатилетним сыном. Оба были скованы, оба в цепях, и спины у обоих были сплошь расписаны плеткой…

— Все правильно — усмехнулся колдун. — Так и должно быть. Верх глупости, которую может допустить умный человек — так это сдержать слово, данное аборигенам.

Где-то я уже слышала это выражение… Или нечто похожее на это… А, вспомнила: когда Вояр читал Правителю письмо колдуна, убитого много лет назад, там были процитированы эти самые слова…

— Я именно о том вам и говорю — с легким презрением в голосе продолжал колдун. — Животные на четырех ногах бегут за кормом, а двуногие ленивые людишки — за обещаниями легкой и сладкой жизни. Что ж делать, рабов в Нерг надо заманивать всеми возможными способами, а проповедники свое дело знают неплохо. Каждый из них проходит особое обучение… А между тем, в последнее время потребность Нерга в рабах становится все острей. Паршивки — рабыни идут на все, лишь бы не рожать детей, приток людей со стороны постоянно сокращается, а те людишки, что поступают на невольничьи рынки, в последнее время как-то измельчали. Вырождается народишко… Рабов же требуется все больше в шахтах и каменоломнях, на полях и на строительстве… Да и для потребностей науки ежегодная нужда в исходном людском материале составляет тысячи и тысячи единиц! Изнеженный народец при проведении опытов дохнет без числа, прямо как навозные мухи зимой…

— Жаль, что я не могу стереть ваш трижды проклятый Нерг с лица земли! — скрипнул зубами Кисс. — Как она терпит вас, кровососов, не понимаю!

— Ну, с тобой, ничтожество, все более или менее ясно. Знаешь, в чем разница между мной и вами? Примерно такая же, как между кинжалом из нахипурской стали и этим невесть как держащимся наконечником на корявом обрубке дерева, который валяется у тебя под ногами. Подобное убожество, состряпанное своими руками, позволяю оставить при тебе, и можешь любоваться им сколько хочешь. Разрешаю даже попытаться им кого-то поковырять, если, конечно, ты сумеешь это сделать подобной козявкой. Детских игрушек я не боюсь… Все, хватит разговоров впустую! И чтоб больше я от тебя ни звука не слышал, а иначе в тот же миг без языка останешься! Только пикни еще разок — и сию же секунду у тебя его изо рта вырежут и при тебе собаке скормят!

— Еще вопрос — поторопилась я вмешаться в их разговор, пока Кисс ничего не успел произнести в ответ колдуну. — А что такое делал в нашей стране Канн — Хисс Д'Рейурр, ваш приятель? Для чего он вообще сюда заявился? Сидел бы в Нерге, в своей лаборатории…

— Да, Нерг, милый жаркий край, куда вечно стремятся наши сердца… Ах, если бы можно было целиком посвятить себя науке, разгадке ее сладких тайн, постоянным опытам и исследованиям, изучениям древних книг!.. Никто из людишек не знает, да и не дано вам понять того, какое это счастье — сидеть за толстыми фолиантами, или с чернильницей и пером над стопкой чистых листов бумаги, полностью отдаваясь любимому занятию — развитию науки во славу великого Нерга! Но каждый из нас, верных сынов Великого Сета, считает своим первейшим долгом преданно служить своей стране не только полученными знаниями, но и несколько в иной плоскости приближать момент великого торжества — господства Нерга над всем миром! Чтоб ты знала: мой покойный друг, дорогуша, был одним из тех, кто создавал сеть преданных агентов Великого Нерга в вашей холодной и дикой стране. Кстати, с полученным заданием он справлялся неплохо.

— Я это заметила. Причем на собственной шкуре…

— Что же касается конкретно тебя… Ты, дрянь такая, являешь собой еще один наглядный пример того, отчего не следует ставить научные опыты за пределами Нерга! Это категорически запрещено, а подобные запреты всегда имеют под собой веские основания. В истории уже были некие сходные прецеденты… Но во многом я понимаю моего покойного друга… Что ж, хотя Канн — Хисс Д'Рейурр и дорого заплатил за свою ошибку, но, тем не менее, следует признать: определенного результата в своих разработках он добился. Так что я считаю своим долгом перед памятью моего друга доставить тебя в Нерг для дальнейшего изучения, причем сделать это надо как можно быстрей. Тем более что дорога туда не близкая, а возраст у тебя уже вплотную приближается к тому времени, когда нам следует поторапливаться с серией опытов. А не то еще сдохнешь до того, как мы успеем провести самые необходимые исследования…

— Неужели вы считаете, что я буду покорно следовать вашим приказам?

Колдун самодовольно рассмеялся. Кажется, мой вопрос его только позабавил.

— Подобное пустое самомнение можно услышать только от тупоумных людишек, непонятно по каким причинам вообразивших себя равными нам. Ту защиту, что ты поставила вокруг себя, сама, по своему собственному добровольному желанию, снимешь завтра же. Сейчас объясню, почему… Если же ты вздумаешь упрямиться по-прежнему… В любом случае я сумею пробить твою защиту в ближайшие день — два, а чуть позже вообще просто сотру ее в порошок. Дело в том, что я прекрасно помню направления, стиль и методы работы моего так рано погибшего друга, имею представления как о его знаниях, привычках и методах исследований, так и о его наработках и результатах опытов. В Нерге же сохранились и многие из его бумаг. Но это будет чуть позже. А сейчас мне надо проанализировать, какие именно знания заложил в тебя мой друг… Так что немного логического труда — и вскоре ты не сможешь больше устраивать со мной схватки, даже мысли такой не допустишь. В определенном смысле, до того момента, как ты окажешься в Нерге, у меня связаны руки — желательно, чтоб туда ты попала как можно более целой, с неповрежденными конечностями и целыми внутренними органами. Только оттого, как это ни досадно, я вынужден отложить настоящее наказание на некоторое время. Все же ты — единичный экземпляр, который надо временно поберечь. А уж по прибытии на место, в наших лабораториях великого Нерга, тебя разложат по кусочкам, причем можешь не сомневаться — лично я приму в том самое активное участие! Кстати, а ну-ка, скажи, как меня звать?

— Пошел ты знаешь куда, Адж — Гру Д'Жоор!..

— Вот, — довольно ухмыльнулся колдун, — а еще недавно утверждала, что мое имя выговорить не сумеешь! Но все равно: маленькое внушение ты получишь сейчас. Так, ерунда, совершеннейший пустяк, и то лишь для того, чтоб имела представление, что тебя ждет за малейшее неповиновение, и почему ты отныне будешь добровольно выполнять все мои приказы.

Колдун встал напротив нас, и с презрением оглядел меня, связанного Кисса, и примотанных к крепкому брусу перепуганных мальчишек. И еще у него во взгляде было нечто такое грязное, противоестественное, что у меня от неприятных предчувствий похолодело внутри.

— Не бойся, я тебя сейчас даже пальцем не трону. Баба ты, возможно, и смазливая, но не в моем вкусе. Старовата, да и предпочтения у меня несколько иные.

— Мне еще раз повторить, куда тебе надо идти, рожа холеная?

— Дерзишь. Что ж, спервоначалу такое бывает у многих. Правда, подобное быстро слетает без остатка. Завтра же будешь у меня в ногах ползать, не смея оторвать взгляд от грязной земли. А знаешь, почему? Потому, что в противном случае я здесь же, на твоих глазах, начну разбираться с твоими товарищами. Начну с твоего дружка. Уже успела снюхаться с ним? И без моего согласия, без разрешении своего хозяина… Это нарушение, за которое надо наказывать…

По знаку колдуна один из охранников подошел к Киссу, и несколько раз сильно, с оттяжкой, ударил его по почкам. После чего, как ни в чем небывало, охранник снова занял свое место у двери.

— Это так, для сведения. Не люблю, когда без разрешения трогают мое имущество…

— Я — не ваше имущество, и никогда им не буду!

— Эти слова — обычное заблуждение тупой индюшки. Так вот дорогуша, завтра я начну с твоего дружка. Если ты сама, добровольно, не снимешь свою защиту, то по моему приказу твоего приятеля начнут резать на куски прямо на твоих глазах. Там много чего можно охватить: нос, глаза, язык, руки — ноги… В общем, я найду, чего отрезать…

— Пугаешь?

— Просто обрисовываю ожидающие тебя перспективы, в которых за непослушание тебя ничего хорошего не ждет. Так вот, наказание за то, что ты осмелилась сделать по собственной недоразвитости, будет состоять из нескольких этапов. Прежде всего, душевную боль я тебе обеспечу уже сегодня. До утра в себя приходить будешь. А дальше поговорим насчет боли телесной… Тут у некоторых из тех, кто пришел со мной — он кивнул головой в сторону дверей, — было желание пообщаться с тобой наедине. Что ж, дело неплохое, но я решил, что подобное… воспитание отложу на утро. Они за ночь больше зла накопят, все тебе припомнят, и придумают, как можно отомстить… Так что обиженные тобой мужики навестят тебя, моя дорогая, завтра, и, очень на то надеюсь, душу себе отведут. С приятным времяпрепровождением здесь туго, так что развлечение с тобой внесет некое разнообразие в их скучную жизнь. Думаю, ты по своей деревенской серости пока еще не представляешь себе, на что способны два десятка злых мужиков, причем у большинства из которых есть все основания для недовольства именно тобой, моя дорогая. Так что кое-кто из них постарается отыграться за свои неприятности на тебе, частичной виновнице их бед. Ничего не имею против. Пусть пофантазируют, немного скинут душевное напряжение, благо у них для этого есть и время, и настроение. И только попробуй хоть что-то сделать этим мужикам! Малейшая попытка воздействия на них — и этих сопливых мальчишек, что находятся здесь, начнут резать на твоих глазах. Я лично буду наблюдать за процессом твоего… наказания, и сам подправлю, если что у них пойдет не так. Уродовать тебя я им, конечно, не позволю, но в грязь они тебя втопчут основательно. Сама себя грязью почувствуешь, причем не просто грязью, а смешанной пополам с вонючим дерьмом и навозом. Так что с нетерпением жди рассвета… Впрочем, кто знает, может, тебе подобное даже понравится… Ну, а потом наступит очередь твоего приятеля и оставшихся щенков.

— Скот! — это было единственное, что я смогла выдавить из себя через сведенные ненавистью губы.

— Что, деток пожалела? Это понятно: такие великовозрастные дуры, как ты, весьма сентиментальны и слезливы. Чего иного можно ожидать от самок — эрбатов, которые не могут иметь потомства? И запомни, что сдохнут они, эти сопляки весьма неприятно как для себя, так и для тебя, а я, со своей стороны, сделаю все, чтоб их смерть протекала у тебя на глазах. Ощущения получишь незабываемые. Надолго воспоминаний хватит. Хочу, чтоб ты знала, какие последствия будет иметь каждое из твоих непослушаний, или желание надерзить мне, или же попытка ослушаться моего приказа. В таком случае перед тобой каждый раз будет разворачиваться одно и то же… Что именно? Сейчас увидишь. И в будущем подобное будет происходить с каждым из тех, к кому ты будешь испытывать хоть малейшую привязанность или дружеские чувства. Если и это не поможет сбить с тебя хотя бы внешнюю спесь, то я прикажу доставить сюда кое — кого из тех, кого ты знала в своей прежней, деревенской жизни, и все повторится по-новой… Так что находись в приятном предвкушении до утра. Кроме того, я приготовил тебе немало сюрпризов. Но это будет потом. А сейчас я покажу тебе, каким образом я сохраняю свою молодость и здоровье, тем более, что к этому вопросу ты проявляла неподдельный интерес… И заодно знай, как из-за твоего неповиновения будут подыхать такие вот сопляки…

Он подошел к замершим от страха мальчишкам. Несколько долгих секунд он с мерзкой улыбкой рассматривал почти не дышащих от ужаса детей, а затем его палец уперся в сторону постаравшегося сжаться в комок Зяблика.

— Ты!

То, что произошло дальше, я не могла представить себе самых ужасных снах. Ничего более отвратительного и омерзительного я жизни своей не видела! Хотя, думаю, не я одна… Но видеть такие непотребства недопустимо ни в коем случае! Никакая нормальная психика подобного не выдержит! Пусть наш поселок и находится в глубинке, но некоторые страшные слухи долетают и до него. Нет, я, конечно, и раньше слышала про то, что на свете существуют и садисты, и извращенцы, но чтоб все это сочеталось в одном лице, и применялось в отношении маленького ребенка!.. Тех немыслимых извращений и мук, что вытворял с несчастным малышом мерзкий колдун, описать словами просто невозможно… Да и не надо! Ах ты, скот!.. Хотя при чем тут бедные животные? Им подобного и в голову не придет, а если бы вдруг и пришло, то другие животные при том его просто-напросто загрызут, чтоб своим присутствием не позорил стаю благородных животных! Такое с подобными себе может вытворять только человек, причем из тех, кого уже нельзя назвать человеком. Ну да, колдуны же не считают людей равными себе. Мы для них являемся чем-то вроде скота, только чуть более разумного… Грязная фантазия колдуна была настолько неуемна, а крики истязаемого Зяблика настолько страшны, что от отвратительного зрелища, разворачивающегося перед моими глазами, я едва не сошла с ума! Лучше бы он меня убил, чем заставлял смотреть на такое! Колдун понимал, что может по-настоящему причинить мне боль! И самое невероятное состояло в том, что я никак не могла потерять сознание! На меня напало безумие, я рвалась, кричала, умоляла, осыпала проклятиями колдуна, но все видела, все понимала… Можно сколько угодно закрывать глаза и твердить себе, что подобного на свете просто не может быть, и это просто кошмар наяву, но крики и слезы терзаемого Зяблика жгли меня, как огнем, ввинчивались в мои уши с таким чувством, будто туда заливали расплавленное железо… От чувства собственного бессилия изменить хоть что-то, или же невозможности помочь несчастному мальчику мне было еще хуже!

Не знаю, когда я провалилась в столь ожидаемое мною забытье… Но до того я успела увидеть и услышать почти все… Но чем видеть и слышать такое, лучше родиться слепым и глухим!

И в себя я пришла быстро. Как я поняла, за колдуном только — только закрылась дверь, и снаружи чуть слышно скрипел задвигаемый засов. Сквозь медленно расплывающиеся пятна перед глазами я пыталась увидеть, что сейчас твориться вокруг меня… В душе росла надежда, что все, виденное мной до обморока — это просто кошмар из того темного мира, к которому я уже стала привыкать…

Хотя на улице был уже вечер, но, тем не менее, заходящее солнце своими лучами пробивалось сквозь редкие щели в крыше амбара, и этот неяркий свет давал возможность рассмотреть то, что творится внутри. С трудом повернув голову, я увидела, что насмерть перепуганные мальчишки беззвучно плачут, а Кисс чуть ли не насквозь прокусил себе нижнюю губу. Мы все по-прежнему были крепко привязаны к брусу. Да уж, веревок они не пожалели… Каждого из нас чуть ли не сплошь в веревки замотали: и захочешь — не выберешься.

Где же Зяблик? Заставила себя посмотреть прямо, туда, где еще минуту назад стоял колдун. Напротив нас лежало обнаженное тельце, обтянутое сухой кожей. Да нет, не тельце. Это куда больше напоминало древний высохший скелетик, на котором по непонятной причине оказалась старая серая кожа. Нет, то, что сейчас лежит на полу, не может быть чудесным маленьким мальчиком с ясными глазами! Это труп давным — давно умершего древнего старичка, который по недоразумению природы оказался очень маленького роста! Вон, у него даже волосы на голове совсем седые, а у Зяблика были светлые кудряшки… Как бы отвечая на мой вопрос, раздался лишенный эмоций голос Кисса:

— Некоторые из темных магов считают, что жизнь и молодость из жертвы лучше и быстрей можно высосать в том случае, если тот человек мучается…

За эти дни я успела немного изучить Кисса, его привычки и поведение. Такой голос у него бывает лишь в том случае, когда он взбешен, и сдерживается из последних сил…

— Это… Зяблик?

— Да. Вернее, то, что осталось от него после того, как колдун забрал себе его жизнь. В очередной раз подправил свое здоровье и продлил молодость за чужой счет…

— Это по моей вине… Это я виновата… Но за что он с ним так?!

— Не казни себя. Думаю, колдун так же поступал и многими другими… Просто нам было наглядно показано то, что этот… извращенец делает за закрытыми дверями. Мне кажется, что у него за плечами не одна сотня таким образом загубленных жизней… И детских, и взрослых…

— Что? — я не узнала звуки, вылетающие из собственного горла. Это был хриплый сдавленный рык, а не мой голос…

— Лиа, я в своей жизни слышал немало разговоров о колдунах… Думаю, во много раз больше, чем доносилось до тебя. Одно время меня это интересовало… И многое из услышанного подтверждалось… Видишь ли, любой, будь он хоть трижды колдун, с годами стареет. Законы жизни и смерти одинаковы для всех. Понятно, что каждому из нас хочется долгие и долгие годы оставаться молодым, красивым, здоровым… Способов продления молодости совсем немного, и почти все они, скажем так, противоречат естественным законам жизни…

— Не понимаю… Или же просто не хочу понимать…

— Видишь ли, то, что мы сейчас видели, не особо поощряется даже в Нерге. Продлять свою молодость и поправлять здоровье подобным образом не так уж безопасно и для самого колдуна. Это как особая форма наркотика: привыкаешь к постоянным подпиткам жизненных сил со стороны, и с годами обходиться без них становится просто невозможным. Да и организм привыкает к постоянным вливаниям посторонних сил, и начинает требовать для себя все новые и новые жизни. Колдун как бы привязывается к источнику молодости и определенным способом попадает в зависимость от своего стремления вечно оставаться молодым и здоровым, полным сил. Он пойдет на все, лишь бы раздобыть себе очередную партию молодых жизней и в очередной раз укрепить свое здоровье. Тут есть еще одна особенность: чем старше такой колдун становится годами, тем больше и больше ему требуется чужих жизней для поддержания своей молодости и силы… Без постоянного жизненного притока со стороны тот, кто находится на подобной подпитке, может очень быстро постареть. Я уже сказал: природу не обманешь, она возьмет свое, как бы ты ни старался. И, по сути, это такая же зависимость, как и у любителей серого лотоса! Только те не могут жить без порошка, а эти — без чужих жизней. Вдобавок ко всему такие… способы продления здоровья и молодости накладывают определенный отпечаток на психику того, кто этим занимается — высасывает чужие жизни. Ты сама видела, насколько обесценивается в их глазах человек…

Про это, Кисс, мог и не говорить! Мне и так многое понятно, без твоих пояснений… То, что сейчас скопилось в моей душе, нельзя было назвать просто злостью. Слишком слабое название того, что я испытывала… Это было всепоглощающая, давящая, захлестывающая ненависть, равной которой я не знала никогда в жизни! Когда-то я испытывала нечто отдаленно похожее: это произошло еще в моем родном поселке, когда впервые поучила зятька скалкой… Именно тогда у меня что-то сломалось в душе, и я перестала быть баттом… Но по сравнению с моей нынешней ненавистью то давнее чувство даже рядом встать не может! Во мне просто плескалось море ненависти, отчаяния, яростной злобы… Отдаленно, краем сознания я понимала: если все это выльется в приступ, то он будет страшен, и неизвестно сколько продлиться по времени…

Так, значит, Адж — Гру Д'Жоор, — в бешенстве подумала я, — значит, ты уверен, что отныне я у тебя в руках? Думаешь, что все знаешь о людях, считаешь их кем-то вроде безответного скота, которым можно пользоваться по своему желанию? Считаешь, если людей еще и припугнуть, то они в дальнейшем и не пикнут, кто бы и что бы с ними не творил? Да, долгие годы общения с теми беззащитными, кого ты безбоязненно убивал, создали у тебя обманчивое впечатление обо всех людях! А напрасно… Ты слишком презираешь нас, и слишком высокого мнения о себе, чтоб принимать большинство из людей всерьез. Зря. Излишнее самомнение погубило многих, и ты — не исключение… Дерьмо такое, в моем случае ты упустил кое-что из виду! Я тоже многое знаю о тебе, и обладаю некоторыми познаниями из тех наук, что вложил в меня твой приятель, и кое-какими умениями… Не знаю, правда, зачем он это сделал, экспериментатор недоделанный! Помнится, хотел что-то доказать Адж — Гру Д'Жоору, или же у него в отношении меня были совершенно иные планы… Впрочем, ответ на этот вопрос уже не столь важен! Пока предок скрывал от меня эти самые возможности, колдун мог одержать надо мной верх, но не сейчас!..

В любом случае, главное — успеть до приступа!.. Успеть, успеть…

— Кисс, — все тем же хриплым голосом сказала я, — Кисс, у тебя под ногами лежит то самое оружие с наконечником, которое ты сделал… Я до него не могу дотянуться… Подтолкни его ко мне…

Надо отдать Киссу должное: он не стал задавать мне никаких вопросов. С трудом дотянувшись ногой до куска дерева с косо сидящим наконечником, он несильным, но точным ударом отправил его в мою сторону. Мне оставалось лишь придержать ногой направленную ко мне деревяшку, и подтолкнуть к себе как можно ближе. Вот так, пожалуй, будет в самый раз… Сколько времени я трачу напрасно! Быстрей, быстрей, иначе опоздаю… Чувствую, приступ уже близок…

Сосредоточилась на своей ненависти, стала собирать ее так же, как хозяйка на кухне собирает в кучу рассыпанную по полу муку. Будто скребком прошлась по душе, сгребая все то, что там саднило, нарывало, болело, ненавидело… Надо же, а этой дряни набирается немало! Как много, оказывается, с годами у меня в душе накопилось грязи, причем весьма мерзкой… Беспрерывно находила и добавляла к ядовитой куче все новые и новые крохи негативных чувств (а интересно, что это такое? Я и слов-то таких раньше не знала…)… Собрала из окружающего меня пространства разлитый в воздухе страх, боль, зло, тем более что этого добра здесь было в избытке… Да еще и из накатывающего на меня черного мира я стала вытягивать ненависть чуть ли не беспрерывно текущим ручьем, благо там жестокости и ненависти были целые моря…

Так, все, собрала достаточно, да и тянуть больше не стоит. И без того слишком затянула время, могу не успеть… Всю собранную в душе и притянутую со стороны грязь слила воедино. Сжала ее, скатала в шар… Потом аккуратно, стараясь не промахнуться, отправила эту собранную гадость на тот наконечник стрелы, что лежал у моих ног.

Со стороны подобное, надо думать, выглядело необычно. Неизвестно откуда взявшаяся капля неприятного красноватого цвета медленно, немного светясь и зависая в воздухе, опускается вниз. Когда же она коснулась железного наконечника то, в отличие от капли дождя, не стекла вниз, а будто бы растворилась в металле, словно в воде. На мгновение после того железный наконечник стал светиться обжигающе — красным, будто лежал раскаленным на наковальне кузнеца. Затем, опять — таки, на какой-то краткий миг, преобразился: превратился из раскаленного в искристо — прозрачный, будто целиком выточенный из горного хрусталя. А спустя еще секунду сияние погасло, и перед нами лежало все то же довольно нелепое оружие с косо сидящим шероховатым наконечником, сделанным или в шутку, или по ошибке…

Спасибо вам, Пресветлые Небеса, я успела! И прежде чем провалиться в уже привычный мне черный мир, я на всякий случай оттолкнула ногой все ту же деревяшку с криво сидящим наконечником подальше от себя. Мало ли что может случиться, а к этой вещи лишний раз лучше не прикасаться…

Когда я вынырнула из своего сумрачного мира, то, судя по всему, за дверями амбара была уже глубокая ночь. Я была разбита до такого состояния, что с трудом смогла приоткрыть глаза. Даже пошевелиться сил нет… Темно, хоть глаз коли… Хочется надеяться, что это просто ночь, и я не ослепла от приступа — я слыхала, у эрбатов такое иногда случается… И еще надеюсь, что парни здесь, и их никуда не увели. И как тихо вокруг… Боюсь даже спрашивать, есть ли кто рядом… А вдруг всех увели от меня, и я осталась одна? Но Кисс совершенно непонятным образом понял, что я пришла в себя.

— Лиа, ты как? С тобой все в порядке?

— Если бы…

— И все же? Как чувствуешь себя?

— Спасибо, хреново… Впрочем и вам, думаю, ничуть не лучше…

На душе было так скверно, что и не высказать. Просто жить не хочется… И продолжающееся онемение во всем теле… Как ни старалась, я не смогла пошевелить руками. Бедные мои руки, второй раз за сутки затекают до такого состояния, что, того и гляди, отвалятся…

— Что, рук не ощущаешь? Понимаю… У нас то же самое… Как видно, здешние охранники специально так прикручивают людей, чтоб пленники больше мучались…

— Кисс, я долго… отсутствовала?

— Не соврать бы… Пожалуй, часа три, не меньше.

Долго… Впрочем, я и сама чувствовала, что приступ у меня был на редкость сильный. Все тело как разбитое, голова гудит как колокол… Боюсь представить, что б со мной случилось, если бы я не слила из себя большую часть заполняющей меня дряни…

— Парни, вы… — я все еще говорила с трудом. Самочувствие было такое, что хоть кричи, да вот только на подобное сил не было… — Парни, вы погодите немного, пока я в себя не приду. Ну, а потом придумаем, как отсюда ноги унести…

— Только ноги? Вообще-то я еще кое-что ценю в своем организме — ну, Кисс не может без того, чтоб не съязвить даже здесь. Хотя, скорей всего, он пытается таким образом шутить, подбодрить и успокоить нас хоть немного…

— Уговорил… Попытаемся унести отсюда ноги вместе со всем остальным…

Мне понадобилось, наверное, часа полтора, пока я более или менее не пришла в себя. Тошнота, слабость и головная боль отступили не сразу. Эх, так и вспомнишь Райсу с ее травяным отваром… Вот от него мне бы сразу полегчало! Чего бы только я сейчас не отдала за кружку того травяного чая, который мне после приступа приготовила Райса!.. Но чего нет, того нет, да и нечего делать Райсе здесь, в этих опасных местах. Да и вообще, пошлите ей, Великие Небеса, такую судьбу, чтоб дороги сюда она никогда не узнала!

— Парни, как у вас дела? — не нашла ничего умнее спросить я, когда поняла, что в состоянии мыслить. Конечно, это глупый вопрос: и без того понятно, что сейчас ничего хорошего у них сейчас быть просто не может. Но парням надо знать, что я более или менее пришла в норму. А мальчишки молодцы, не ноют и не скулят, хотя, уверена, им очень страшно, особенно после того, как колдун показал ребятам то, что их ожидает в ближайшем будущем…

— Я рук не чувствую… — подал голос один из мальчишек. — Больно… И устал…

— Понимаю… Но, парни, у меня к вам только одна просьба — потерпите. Ладно? Так, а теперь давайте обдумаем самый интересный для нас вопрос — как убраться отсюда. У вас есть какие мысли по этому поводу?

— Нет — вздохнул Кисс. — Пока ты была в… обмороке, мы с ребятами уже поговорили на эту тему. Со всех сторон, можно сказать, обмозговали, как бы покинуть наших любезных хозяев. Но, увы, нас так скрутили веревками, что мы одни, без посторонней помощи, сделать ничего не сможем. Да и тебя тоже прикрутили к брусу так, что не пошевелиться…

— Это верно. Значит, как я понимаю, сейчас для нас главное — освободиться от веревок, и выйти из этого амбара.

— Правильно понимаешь — в голосе Кисса снова появилась насмешка. — Все дело уперлось в два пустяка: скинуть с себя веревки и открыть засов у амбара. Есть идеи по этому поводу?

— Не без того… Вот что: помолчите сейчас все немного, хорошо?

Так, прежде всего надо осмотреться, узнать, что творится за стенами нашего амбара. Давай, предок, помогай, подскажи, что именно сейчас, в нашей ситуации, сделал бы все тот же проклятый Канн — Хисс Д'Рейурр, вечно гореть ему на Темных небесах? Ведь заложил же этот колдун в меня при том обряде эценбата часть своих знаний! Вон как хорошо с той каплей получилось…

Ага, спасибо, ясно… Ладно, так и поступим. Надо же, оказывается, это несложно: похоже на то, будто в толстой книге открылась нужная страница, где все подробно описано… Сосредоточилась, попыталась исполнить то, о чем там сказано…

Секундная задержка, а потом я словно вышла из своего тела, и уже как бы сверху, с высоты, наблюдала за всеми, находящимися в амбаре. Да и видеть в темноте стала куда лучше. Итак, что же мы имеем? Прежде всего, перед глазами находится мое тело, безвольно обвисшее на веревках… Кисс, смотрящий в мою сторону, измученные мальчишки… Нет, на себя лучше не глядеть — все одно ничего хорошего нет в этой опущенной голове и обмякшем теле! А уж вид у меня!.. Тьфу, на себя глядеть не хочется! Лучше посмотрю, что творится за дверями.

А там темнота, покой, тишина, только иногда раздаются непривычные для слуха звуки ночного леса. Впрочем, почему непривычные? За последние дни я привыкла к лесным шорохам, скрипам и непонятным голосам обитателей леса. Что же касается поселка… Сейчас почти все люди, находящиеся в этих домишках, спят. Света нет ни в одной из тех изб, что стоят здесь, как нет в них и бодрствующих обитателей. Не сказать, правда, что сон у всех спокойный и безмятежный. Хм, интересно: такое впечатление, что многие для того, чтоб уснуть, приняли некое снадобье, причем все с тем же тяжелым сладковатым запахом. Порошок серого лотоса, что-ли? Точно, он и есть. Что, душа не на месте, нервы сдают? Тоже мне, нашли, чем успокоиться, заговорщики недоделанные! Лучше бы с покаянной головой назад вернулись — здесь, на мой взгляд, немногим лучше, чем в той же тюрьме, или в ссылке… Или же им просто подмешивают этот порошок в еду? Да нет, вряд — ли: он все же серый лотос вовсе не безвкусен, и может испортить любую еду. Серый лотос имеет и своеобразный вкус, да и запах соответствующий. А впрочем, не мое это дело — указывать вам, мужики, что принимать и как поступать. Считаете, что подобным образом лучше забыться хоть на время — ваше право, только вот привыкнуть к этой дряни проще простого, а как отвыкать будете? Хм, а откуда это я знаю, какой вкус у порошка серого лотоса?

Вот и тот дом, куда меня водили. Ага, значит в нем колдун и обитает. Чувствуется его присутствие… Вот здесь надо быть очень осторожной. Аккуратно, чуть ли не на ощупь, крохотными шажками, я приближалась к сознанию колдуна, боясь ее задеть даже краем. Хорошо уже то, что моя невидимая защита по-прежнему крепка, в ней нет прорех… Значит, предок помог мне ее удержать, или же я сама, даже в бессознательном состоянии умудрилась ее поддерживать. Напрасно колдун бахвалился, что сумеет стереть мою защиту. А может, и не напрасно… Осторожно походила вокруг, замаскировавшись чуть ли не под зверька, вглядываясь в сон и мысли колдуна… Пусть не все, но понятно многое… Ну и свинья!

Так, а сейчас посмотрим на тех, кто не спит. Да, есть такие, несколько человек в разных сторонах поселка. Как видно, дозорные только что сменились. Два человека уходят, а двое других, пришедшие им на смену, занимают их места…

— Лиа…

От звуков моего имени, произнесенного, как мне показалось, на весь поселок, я вздрогнула и в тот же миг снова оказалась все в том же амбаре. Тут все без изменений, и мы по-прежнему крепко привязаны к толстому брусу.

— Лиа, ты чего молчишь?

— Я кому сказала, чтоб меня не отвлекали? — зашипела я, донельзя рассерженная тем, что меня оторвали от важного дела. — Неужели так сложно подержать рот закрытым хотя бы несколько минут?

— Да я… — это, кажется, Толмач. Похоже, немного оторопел от моего раздраженного голоса. — Да я… Я просто подумал — время идет, а ты все молчишь и молчишь… Решил, что ты, может, уснула… Или случилось с тобой что худое… А у меня руки болят…

Великие Небеса, с чего это я на него набросилась? Это же ребенок, к тому же смертельно уставший и донельзя перепуганный. И его руки, безжалостно заведенные за толстый брус, и накрепко примотанные к нему, действительно должны онеметь. Ну, окликнул меня мальчишка — и что с того? а мне в ответ зачем на него орать? Еще не хватало того, чтоб знания злого колдуна стали забивать мои чувства!

— Ладно, парень, не обращай на меня внимания. Я просто еще от приступа не отошла, вот и рычу на всех. Извини… Как я поняла, у вас пока еще не появилось никаких мыслей насчет того, как нам покинуть излишне гостеприимного хозяина.

— А тебе в голову ничего не пришло? — с надеждой спросил один из мальчишек. — Вон сколько времени голоса не подавала! Не придумала, как нам слинять отсюда?

— Слинять, говоришь? — на мгновение мне стало смешно. — Ну, попытаться стоит… Сейчас глубокая ночь, и кроме нас, да еще нескольких часовых, все спят. Так что, как ты выражаешься, нам сейчас линять — самое время.

— Погоди, Лиа — это уже Кисс вмешался — Ты что придумала?

— Как обычно — ничего хорошего.

— Я сейчас наблюдал за тобой… Такое впечатление, что здесь было только твое тело, а душа блуждала в ином месте…

— Ты, похоже, даже в темноте видишь, как настоящий кисс — камышовый кот. Они, как я слышала, видят ночью не хуже, чем днем. А если говорить без шуток, то ты прав. Я окрестности осматривала…

— Ну и как там, снаружи? — не понимаю, всерьез Кисс меня спрашивает, или издевается по своей извечной привычке.

— Почти все спят. Колдун тоже. Так что сейчас самое время… линять. Бдят лишь двое караульных по разным сторонам поселка. Точнее, просто время убивают. Один из них, кстати, находится неподалеку от этого самого амбара. Попытаюсь делать так, чтоб он нас развязал.

— Он? Каким образом?

— Боюсь сказать: вдруг у меня ничего не получится? А вы, парни, не обижайтесь, но еще раз очень прошу вас — помолчите. Не говорите ничего, чтоб меня не сбить с толку. Я ведь, считайте, первый раз в жизни пытаюсь сделать одну… В общем, пока для меня нежелателен любой посторонний звук. Ребята, я знаю, что вам сейчас действительно тяжело, но вы уж потерпите еще немного. Что бы здесь не происходило — постарайтесь молчать. Договорились?

— Да ладно, чего там…

Так, сосредоточиться и вновь выйти за пределы сарая… Снова оказалась рядом все с тем же караульным, что находился неподалеку от нас. Довольно молодой смуглый мужчина в приметной зеленой куртке, какие часто носят наемники. По внешнему виду — житель юга. Да и в куртку кутается, словно ему холодно в такую теплую ночь. Легонько коснулась его сознания… Никакой магии, обычный человек, да еще, к тому же, довольно легко внушаемый. Повезло… Мне, разумеется. Ладно, поехали…

Тихонько стала проникать в его мысли… Это оказалось очень просто, куда проще того, на что я рассчитывала. Мужчина не ожидал никакой опасности, был расслаблен. Да и как часовой, судя по всему, он больше вынуждено коротал отведенное ему на дежурство время, чем всерьез опасался хоть кого-то в здешних местах. Да и думы у него были соответствующие, насквозь понятные:

"… Тоска, маета… И занесло же меня сюда!.. Уж лучше в сражении участвовать, чем здесь от комарья отмахиваться! Заели, кровососы! Нет, ну надо же, как жизнь повернулась!.. Так и вспомнишь добрым словом прошлое, прежнюю свободу… Хоть бы война какая приключилась, или небольшая заварушка… Там хоть вволю погулять можно, и никто тебе не указ, кроме командира, но и его, в случае чего, можно не опасаться… Вон, всего лишь год назад как весело было в песках! Жарко, конечно — кто ж спорит? но и в карманах во время войны всегда найдется чему заваляться. Раньше… Да, были времена! Как только в большие селения попадали, так постоянно гуляли от души. И, между прочим, нормальная жизнь была, не хуже, чем у всех прочих! А в этих местах только медведи водятся…

И кто знал, что женой того дворянина, со всем семейством возвращающимся из города в свое имение, окажется одна из родных сестер самого Владетеля?! То — то и охраны у дворянина с собой, считай, почти не было: знали, господа знатные, что нечего им опасаться! При виде того важного господина простолюдины на колени падали, оттого, как видно, высокородный и привык к мысли, что его никто даже пальцем не тронет. В тех местах люди просто так, одни, без охраны, не ездят, а при этих была всего-то пара телохранителей. Оно и понятно: за нападение на родственников Владетеля — смерть, причем такая страшная!.. Это чтоб другим впредь наука была — знать, на кого нельзя руку поднимать! Любой, у кого есть хоть немного мозгов, должен это понимать. А у нас, у наемников, ума не хватило сообразить, отчего такой богатый человек на охрану не расщедрился… Вот и не срослось, хотя раньше такие штуки проходили без сучка — задоринки! Все вроде сделали, как положено, умело изобразили нападение шайки разбойников на мирных путешественников… И ушли вовсе не с пустыми руками… Богат был, толстопуз высокородный, ох и богат!

Кто ж мог продумать, что один пацаненок из семейства выживет, да еще и сумеет до жилья добраться, а там все их личины подробно опишет? И память у него оказалась — будь здоров! Недоглядели они, ох, недоглядели! А все оттого, что не всех раненых добили… Когда стража пришла арестовывать братву, то парни из отряда еще вовсю в трактире гуляли, но, к сожалению, спустить все добро убитого дворянина не успели… Да и никто бы не сумел — много ценного у высокородного было! А когда тебя прихватывают с поличным, да еще и обвиняют в смерти родственников Владыки!..

Что весь отряд ожидало, и какая именно смерть — о том даже сейчас, по истечении немалого времени, помыслить страшно! А уж что они чувствовали тогда, в яме с нечистотами, где их содержали между допросами — словами не описать!..

Так что когда на тебя внезапно сваливается счастливая возможность выбраться из этой вонючей ямы и избежать плахи, при условии, если согласишься перейти под вечное и безропотное служение колдуну…Тут выбор очевиден — жить всем хочется! Правда, в случае, если колдун на тебя рассердится, или помрет, или, не приведи того Темные Небеса, ты сам сделаешь что не так, то вернут тебя назад, вначале все в ту же сточную яму, а после прямо к заждавшемуся палачу…

А во всем Медный виноват! Ему же велено было все проверить, и добить раненых, если таковые окажутся! А этот придурок, без сомнений, вместо того, чтоб делом заняться, карманы убитых обшаривал, надеялся найти хоть что-то из того, что другие проглядели. Конечно, взрослых оглядел тщательно — в том можно не сомневаться, а на малолеток внимания не обратил… Вот тупой ишак!..

Теперь сижу здесь и радуюсь тому, что рядом только комары, а не чан с кипящим маслом, куда медленно опускали насаженного на кол Чурбана, или разворошенный термитник, куда кинули Ветряка с подрезанными жилами на ногах… Хотя это еще как сказать! Вон, вчера одного подраненного колдун сам, лично… Нет, лучше не вспоминать, а не то мороз по коже! Адж — Гру Д'Жоор, конечно, человек могущественный и властный, но прощать не умеет. Не выходит у меня из памяти, как принесли вчера раненого… И что? Колдун только глянул, скривился, а потом от парня, пусть и раненого, одни сухие кости остались. Конечно, Свист был еще тот стервец, но оказаться на его месте… Только не это!"…

Э, — невольно подумалось мне, — да ты, Адж — Гру Д'Жоор, хватаешь себе каждый огонек человеческой жизни, какой только можешь добыть! Прямо как пьяница не может пройти мимо стакана с вином, и не выпить, так и ты забираешь себе все людские жизни, какие только можешь присвоить! Все молодость свою продлеваешь, и здоровье укрепляешь? Понятно теперь, отчего колдуну никак не дать его настоящего возраста. Чем ты там гордишься? Что выглядишь, как сказал, втрое моложе своих лет? Сколько же ты для того людей сгубил? Думаю, что не очень ошибусь, если предположу, что по сравнению с тем, сколько народу ты извел для поддержания собственной молодости, кровавые деяния тигра — людоеда выглядят как вполне терпимые шалости большой киски! Нет, об этом лучше не думать!.. А, кстати, откуда мне в голову пришла мысль о тигре? Я ж его в жизни не видела, даже картинки с его изображением мне на глаза никогда не попадались…

А вот с тобой, мужик — караульщик, мне все ясно, как стало понятно и то, кого колдун берет себе в услужение. Таким за защитой от содеянного кроме как у колдуна все одно обратиться некуда, до конца будут стоять за своего хозяина. Договориться с подобными типами никак не получиться. Да оно и понятно: колдун — их единственная защита. Не будет колдуна — и их на родине ждет лютая смерть. Что ж, придется действовать по-другому, тем более, что с ним мне, в некотором роде, повезло: этот охранник относился к числу тех, кто легко поддается влиянию извне…

Исподволь я стала внушать изнывающему от скуки часовому: до утра еще далеко, на душе тоскливо, надоело все… Надо бы сходить в амбар, поглядеть, как там пленники, да и самому развеяться… Он, как часовой, имеет на это полное право. Более того: он просто обязан это сделать: сходить и проверить, все ли там в порядке. Мало ли что… В конце концов, надо же ему чем-то заняться, не все же время под кустами лежать, комаров кормить… Да и баба там тоже имеется… Все одно на утро колдун мужикам развлечение пообещал!.. Ничего не измениться, если он туда сейчас заглянет, а не утром, да и баба все одно не проговорится, особенно если ей пригрозить как следует… Главное, чтоб никто не увидел, если он с поста исчезнет ненадолго… Вернее, не исчезнет, а просто отлучится на время, и не абы так уйдет, а по делам… Пленных проверить…

Некоторое время охранник колебался, но мое настойчивое нашептывание взяло верх над осторожностью и опаской. Дело кончилось тем, что мужчина, воровато оглянувшись, направился к амбару. А чуть позже чуть слышно заскрипел отворяемый засов — смазан он был неплохо, на совесть…

Я услышала, как вошедший негромко выругался — темно, ничего не видно! Однако ко мне он подошел безошибочно, вытащил нож и стал перерезать мои веревки. Не могу сказать, что с этим он справился быстро. Веревки были мало того, что крепкие и довольно толстые, так еще и накручено их на меня было в излишке. Поэтому, несмотря на острый нож, времени на то, чтоб освободить меня от пут, ушло немало. Впрочем, к той поре, когда была перерезана последняя просмоленная веревка, мужчина уже полностью попал под мою волю, и оттого он без малейших возражений отправился освобождать от пут и остальных.

Ой, а руки у меня как затекли! И эта острая боль, стоит лишь немного ими пошевелить… Видимо, когда у меня был приступ, я очень сильно рвалась из опутывающих меня веревок… Руки из плечевых суставов я, может, и не вырвала, но, тем не менее, они болят до того, что хоть кричи… Хоть бы отпустило поскорей…

Глаза привыкли к темноте и я видела, как Кисс, который уже растер свои затекшие руки, отобрал у безвольного охранника нож, а затем, ловко обшарив его, вытащил еще пару коротких кинжалов, нунчаки и метательные звезды. Запасливый парень этот охранник, как я погляжу. Оставь такого без внимания — не обрадуешься! Сейчас Кисс негромко расспрашивал его об этом лесном поселении, о людях, живущих здесь, о дороге отсюда, а охранник покорно отвечает… Молодец, Кисс, все правильно. Меня же сейчас куда больше беспокоит другое: что же такое случилось с моими бедными руками? Никак не отходят, едва могу пошевелить пальцами…

И тут я допустила ошибку. Или головотяпство. Не знаю, как правильно назвать собственное недомыслие. А может, у меня просто не хватило умения или опыта… В общем, я так отвлеклась на проблемы со своими почти неподвижными руками, что непроизвольно ослабила влияние на охранника, и даже не заметила этого. Он же постепенно стал приходить в себя, и понял — дело нечисто. Парень был ушлый, и сообразил, что ему надо как можно быстрее выйти из того нелепого положения, в котором он оказался помимо своей воли. Думается, он был неплохим воином, ловким и сообразительным — в ином случае колдун не взял бы его к себе в услужение. Поэтому, немного придя в себя, охранник понял: ему одному со всеми нами не справиться, и кричать тоже не стоит. Здесь важно другое — снова запереть нас в амбаре, а с остальным пусть хозяин разбирается… Если все удастся, то даже героем можно прослыть…

Внезапно казавшийся безвольным охранник бросился к дверям. Парень все верно рассчитал: пока мы не поняли, что послушный человек пришел в себя — он должен выскочить, успеть задвинуть засов, чтоб мы не вырвались, поднять шум… Хорошо, что Кисс был куда внимательней и расторопней меня. Он хищным котом прыгнул вслед убегающему и сбил его с ног. Хрипя, мужчины покатились по полу, причем Кисс изо всех сил пытался сдавливать горло наемника, чтоб тот не смог закричать. К сожалению, это у Кисса получалось плохо — руки у него затекли немногим меньше, чем у меня, и владеть ими он мог далеко не в полной мере. Увы, но нормальное кровообращение в них пока еще не восстановилось… А между тем охранник оказался ухватистым и ловким, и вдобавок ко всему быстро понял, что у противника после тугих веревок пока еще нет силы и недостаточно ловкости, и в этой схватке он, охранник, сумеет одержать верх. Снова входить в сознание человека и вновь брать его под контроль у меня не было времени. Ругнувшись про себя, я кинулась на выручку Киссу.

Охранник не считает меня серьезным противником — по его мнению, бабы опасаться не стоит. Опасное заблуждение, хотя будь тому свидетелями Темные Небеса, кое в чем он прав — у меня же руки почти не шевелятся! Ладно, не задача… Удар ногой по напряженной шее охранника, добавить ему же по позвоночнику… Вот зараза, чувствую — удар недостаточно сильный, в ногах тоже пока еще прежней силы нет! Охранник оглушен, травмирован, но жив… Плохо… Тогда добавим еще один, контрольный удар, но уже по виску человека…

Как оказалось, бить ногой я умею. Можно не сомневаться: голова у охранника проломлена на совесть, если здесь уместно такое слово. Плохо только, что все это видели мальчишки… Впрочем, они сейчас не в том состоянии, чтоб от ужаса и горя хвататься за голову, и взывать к моему человеколюбию. Или плакать о чьей-то рано загубленной жизни. Думаю, в своей короткой беспризорной жизни им уже довелось видеть сцены не менее отвратительные, а если учесть, что сейчас речь идет о спасении уже наших жизней… И для мальчишек невыносима одна только мысль о том, что они могут повторить страшную судьбу Зяблика…

И все же, блин, ну, оказывается, я и садистка! В моей душе ничего не ворохнулось, когда я убивала человека!.. Но если жить хочешь, пойдешь на многое, а разговоры про всеобщую любовь и гуманизм лучше вести на сытый желудок и находясь в безопасном месте… Великие Небеса, я что, слова Вояра решила вспомнить?

Когда обмякшее тело охранника упало на пол, сама без сил опустилась рядом. Совсем расклеилась, ноги не держат…

— Спасибо, Лиа, — прохрипел Кисс, — помогла… Здоровый, лось…

— Ты сам как?

— Ну, по сравнению с этим парнем… В другое время я бы с ним справился куда легче, но сейчас, боюсь, он бы меня мог заломать… Руки как чужие, не отошли еще…

— Лиа, а как ты сделала, чтоб он нас развязал? — Лис, кажется, пришел в себя быстрей брата.

— Судя по этому вопросу, Лис, ты, как говорят в моем поселке, уже оклемался — невольно усмехнулась я.

— Вроде того… Так чего ты с ним сделала? — любопытство глодало Лиса куда сильнее чувства опасности.

— Ничего особенного. Просто приказала развязать… Правда, это получилось у меня не очень… Сам видишь, если бы не Кисс, то еще неизвестно, чем бы все закончилось…

— А куда мы идем сейчас?

— Вы с Киссом уходите в лес, а я остаюсь Мне очень хочется еще раз пообщаться с колдуном. Наша с ним весьма познавательная беседа осталась незаконченной.

— С ума сошла? — поинтересовался Кисс, еще раз обшаривая тело охранника. — Нам надо немедленно уходить отсюда! И не поодиночке, а всем вместе!

— Хорошо, давай договоримся так. Ты с мальчишками ждешь меня в лесу. Если я не прихожу в условленное место, то ты выводишь ребят из леса…

— Лия, не обижайся, но похоже, что последний приступ здорово повлиял на твои мозги, причем далеко не в лучшую сторону. Плетешь невесть что!

— Не начинай очередную свару!

— А ты чушь не пори! С чего это тебе в голову пришло, что я послушно побегу в лес, бросив тебя здесь? Вместе пришли сюда, вместе отсюда и уйдем.

— Кисс, мальчишки совсем не знают леса. Если с нами случится что худое, то они или заблудятся, или их схватит погоня, которую наверняка пустят по следу…

— Ага, а ты, значит, считаешь, что за несколько дней блужданий по бурелому стала опытным следопытом? Так следует понимать твои слова? Да если тебе предок не поможет, то ты, как и прежде, среди трех сосен заблудишься! Найдет она нас в лесу… Как бы нам самим тебя искать не пришлось!

— Кисс, — вздохнула я, пытаясь втолковать ему прописные истины, — как ты не понимаешь, нельзя нам оставлять за своей спиной живого колдуна. Он, без сомнений, пошлет за нами погоню сразу же, как только обнаружат наш побег. Местности мы не знаем, как отсюда выйти — тоже не особо представляем. Там, где мы спускались в эту лощину, наверняка стоит охрана… В общем, уйти мы не сможем. Здесь всем распоряжается колдун, все под его властью, нравится это остальным обитателям, или нет… А если не будет колдуна, то многим станет не до нас, будут думать лишь о том, как бы самим унести отсюда ноги, причем поскорей… Уводи мальчишек, а если у меня дело выгорит, то я вас найду.

— Ты? — Кисс фыркнул, не скрывая. — Да уж, единственное, что ты можешь найти — так это неприятности на собственную шею. Вот в этом ты непревзойденный мастер, не спорю. Надо же такое придумать — она нас найдет! И с чего ты решила, что сумеешь справиться с колдуном?

— Сейчас — сумею. Он уверен, что сумел хорошо припугнуть нас, и поэтому спокоен, даже доволен, заметно ослабил свою защиту и оттого уязвим. Больше того. Он сделал то, что позволяет себе довольно редко: накурился серого лотоса, и в данный момент находится в блаженном забытье. А уж какие непотребства ему грезятся в наркотическом тумане — словами не описать! Я краешком глаза поглядела, так меня чуть не стошнило! Так что… Толмач, не трогай эту штуку! Ни в коем случае! Отравишься!

Хорошо, что увидела. Пока мы с Киссом шипели друг на друга, Толмач хотел было поднять с земли ту самую палку с косо сидящим наконечником.

— А чего? — испуганно отдернул руку мальчишка.

— Понимаешь, я слила сюда всю гадость, что накопилась во мне за многие годы, да еще добавила ненависть, охватившую меня после смерти Зяблика… Еще из воздуха кое-чего натаскала… В общем, не прикасайся к этой вещи. Считай, что она ядовитая.

— А зачем тебе эта штука?

— Колдуна возьмет далеко не каждое оружие. А эта, как ты ее назвал, штука, думаю, сможет его достать. Видишь ли, на колдуна с простым оружием не пойдешь. Тут требуется, чтоб оно было изготовлено из особой, чистой стали, или же, чтоб в том оружии была немалая примесь серебра. Или же надо иметь такую… штуку…

— А чего в ней такого особенного?

— Если мы будем долго находиться рядом с этой… палкой, то она сумеет отравить даже нас. Это не магия. Просто зло ядовито, и оно может убивать не хуже стали… И эта вещь сумеет достать даже колдуна.

— Ну, ты, цыпа, разошлась! — снова вмешался Кисс. — Шумишь, указываешь, все подряд ядом поливаешь… Короче, так: мы уходим отсюда только все вместе, и других вариантов быть не может.

Минут через десять мы все, крадучись, вышли из амбара. Кисс в приметной зеленой куртке убитого, в его рубахе и в его же косынке, скрывающей светлые волосы, шел открыто, не таясь. Часовой обходит дозором вверенную ему территорию — в том нет ничего необычного, вряд ли привлечет внимание… Перед уходом Кисс еще раз обыскал мертвого охранника. Нашел кое-какую припрятанную мелочь, в основном золото и дорогие побрякушки, но в целом — ничего из того, что могло бы нам пригодиться…

За воротами амбара — темнота. Хотя сейчас и лето, но белые ночи уже закончились, да и сплошь растущие высокие деревья никак не добавляют света. Здесь даже летом, в ночное время из-за сплошных крон деревьев настолько темно, что особо можно не опасаться того, что нас могут увидеть. Еще хорошо то, что до дома колдуна добираться всего ничего: соседнее строение — и мы на месте.

Мальчишки были рядом. Отойти от нас хотя бы ненадолго, или же спрятаться в лесу они отказались наотрез, и твердили лишь одно: мы с вами, никуда не уйдем, будем все вместе! Да и Кисс не особо настаивал на их уходе, говорил: решайте, пацаны, сами, что делать… Переспорить троих я, конечно, не сумела. Численное преимущество взяло верх. В результате мне пришлось махнуть рукой — поступайте вы, как хотите, если на вас уговоры не действуют! Впрочем, в определенном смысле я понимаю мальчишек: в их глазах мы олицетворяем защитников, и остаться без нас в незнакомом месте, особенно после страшной смерти Зяблика, они просто не могут. Ну, как хотят… Хотя, парни, нашли вы себе защитников! Им как бы им самим без головы не остаться…

Перед уходом я взяла на руки сухонькое тельце Зяблика, положила его на кучу сена и прочитала над ним короткую молитву. Прости, милый мой мальчик, что обещала тебя защитить, но не смогла этого сделать… Вина на мне…

Взятыми у Кисса камушками подожгла сено. Не хочу, чтоб тело Зяблика топтали грубыми ногами… Убитого охранника оставила без внимания: туда тебе и дорога, знал, к кому в услужение идешь…

Выходя, задвинула засов у амбара. Скоро внутри разгорится… Ничего, минут пять — семь в запасе у нас есть. Сено сухое, бревна амбара тоже, так что первое время гореть будет без дыма и запаха, так что постороннего внимания привлечь не должно, тем более, что сейчас все вокруг спят, у амбара нет окон, да бревна в стенах проконопачены на совесть… Сразу и не поймут, что пожар…

У дома колдуна еще раз осмотрелась… Так, колдун преспокойно дрыхнет в своей комнате. А вот охранник его — тот не спит. Сидит в первой комнате, бдит, охраняет покой хозяина. Что ж, колдун знает, кого брать себе в услужение. Его нынешний охранник: сильный, ловкий человек, умелый воин — мне с ним не совладать. Особенно сейчас. Впрочем, я и не собираюсь вступать с ним в схватку. Нет ни сил, ни желания, тем более, что все можно сделать куда проще и легче. И грубее…

Легонько коснулась сознания охранника, чуть усилила нажим, и на всякий случай добавила еще немного… Долго ждать не пришлось. Заскрипела дверь и охранник почти что вылетел из дома, а затем бегом направился за угол дома. Понимаю тебя, парень: что, сил нет терпеть? Да, судя по всему здорово тебе, голубь, живот прихватило… Хочешь, скажу правду? Это я постаралась…

Охранник даже не понял, откуда к нему пришла смерть. А если бы даже и понял, то в тот момент сделать ничего не мог. Когда сидишь на корточках с жуткой резью в животе и со спущенными штанами — то, увы: ты, в определенной степени, беззащитен, и в этот неприятный момент боец из тебя никакой, будь ты хоть трижды более умелый воин. Извини, конечно, и за неприятную ситуацию, и за отнюдь не геройскую смерть, но у нас нет другого выхода. Ну, да тут уж ничего не поделаешь: ты тоже, парень, до того, как здесь оказался, замарался кровью по самые уши, причем та кровь была не из разряда той, что проливают в честном бою. Ты, дорогой, был личным телохранителем некоего высокопоставленного господина, и по его приказам резал людей, как скотину на бойне. Так сказать, держал всю округу в страхе, и боялись тебя в то время не меньше, чем его, господина твоего. Что ж, свои владения все расширяют по-разному, в том числе и такими неправедными путями, как смерть состоятельных соседей и бесследное исчезновение как членов их семей, так и возможных свидетелей. Правда, все тот же господин попытался от тебя избавиться, когда счел, что ты стал знать слишком много о его неприглядных делишках… Так что в отношении тебя, мужик, душа у меня болеть не будет. Пусть даже у тебя, как и у того охранника, что в амбаре остался, в определенный момент другого выбора не оставалось, кроме как пойти к колдуну в услужение…

Осторожно вошли в избу колдуна, тем более, что охранник, выскакивая, дверь за собой не запер, а лишь прикрыл. Ну, это понятно — не до того ему было… В руке я несла все ту же самую палку с косо сидящим наконечником. Правда, еще в амбаре для безопасности я обмотала рукоятку палки непонятного вида платком, найденным в кармане убитого охранника. Кисс назвал этот платок банданой. Да как не назови, а на какое-то, пусть и недолгое, время, этот платок поможет мне безбоязненно держать отравленный обломок палки… К этой штуке (я имею в виду изделие Кисса), голыми руками лучше не прикасаться. Говоря в переносном смысле, этот обломок не менее опасен, чем если б он насквозь был пропитан ядом… Конечно, у меня имелся и еще один кинжал из тех, что Кисс отобрал у убитого охранника, но сейчас я куда больше полагалась на кособокое изделие Кисса и мальчишек…

Я снова оказалась в той самой комнате, где была вчера. Все то же: стол, лавки, несколько стульев… Но здесь мне делать нечего: как раз наоборот, меня куда больше интересовала другая, соседняя комната, туда, где находились личные покои колдуна, и куда особо никого не пускали. Ничего, я простолюдинка, за этикетом особо не слежу — могу заявиться в гости незваной и без приглашения. Сюрпризом, так сказать… Махнув рукой — не мешайте и отойдите подальше! мальчишкам, которые как привязанные, следовали за нами, я направилась в комнату колдуна.

Хотя петли на тяжелой двери были хорошо смазаны и при распахивании не скрипнули, но стоило мне очутиться на пороге его комнаты, как колдун открыл глаза. Все же он был опытным, битым волком, шкурой ощущающим опасность. Может, он что почувствовал, или же еще перед сном поставил небольшое охранное заклинание — кто знает? Скорей всего, так оно и было: что ни говори, а колдун находился не в своем родном Нерге, и, как бы не складывались у него дела, все одно он должен был принять какие-то меры предосторожности. И я, лопух такой, не удосужилась просмотреть наличие сигнальных заклинаний! Ни опыта, ни умения у меня пока еще нет, а может на подобные вещи пока еще просто не хватает толку… Во всяком случае, невероятным образом Адж — Гру Д'Жоор сумел почти мгновенно пробудиться даже после дозы серого лотоса, и мгновенно сообразил: творится что-то не то. Я, в свою очередь, тоже поняла: фактор внезапности утерян, и теперь победит тот из нас, кто первым успеет ударить…

Кисс и мальчишки застыли на месте нелепыми статуями. Колдун отчего-то решил вначале обездвижить их. Наверное, спросонья посчитал их не менее опасными, чем я, или же просто захотел обезопасить себя от лишних врагов… Именно в этом была его ошибка и мое спасение. И тут повторилось то, что произошло со мной вчера, в той самой яме, куда мы с Киссом свалились, убегая от настигающих нас людей. В миг опасности время будто замедлило свой бег, а мои движения приобрели невероятную быстроту. Только тогда, в яме, я обивалась ладонью от летящих стрел, а сейчас все с той же невероятной точностью и быстротой сумела одним движением кисти умело послать нелепый обломок палки с косо сидящим наконечником в поднимающегося на кровати колдуна…

Мне казалось, что короткая деревяшка необычайно медленно плывет по воздуху, вращаясь вокруг себя… Милая, хорошая, попади в него, в этого мерзавца, пожалуйста, попади! И хотя я видела, что Адж — Гру Д'Жоор к тому времени успел поставить возле себя дополнительный защитный полог, однако, как это не удивительно, посланный мной обломок не только без какого либо труда пробил эту защиту, но и очень точно, почти полностью, с довольно неприятным звуком вошел в правый глаз колдуна.

Дальнейшее по времени не заняло и двух ударов сердца. Одной рукой колдун ухватился за правую сторону лица, а другой рукой вцепился за один из двух железных набалдашников, находящихся в изголовье его кровати. Спустя мгновение раздался короткий железный скрип, и прямо на моих глазах кровать колдуна вместе с частью пола как бы провалилась внутрь, в подпол, а выехавший в тот же миг откуда-то сбоку деревянный щит закрыл от нас образовавшийся квадратный проем в полу. Все. И ни щели в полу, ни зазубрины… Ушел колдун…

С первого взгляда ни за что не догадаешься, что здесь может быть какой-то секрет! Хорошо щит подогнан, до сидящего в подполе не добраться, тем более с голыми руками… Да, чтоб вытащить оттуда колдуна, надо доски пола разбирать, не иначе! Что ж, за час — другой, если будем трудиться в поте лица, может, и управимся… Ага, можно подумать, что находящийся внизу колдун будет спокойно этого дожидаться! Я от злости чуть не взвыла в полный голос! Живой там колдун, или нет — это другой вопрос, но сейчас он ушел от нас!

Однако хорошо уже то, что в тот миг, когда в глаз колдуна вонзился наконечник, спало наложенное им заклятие недвижимости, и Кисс с мальчишками пришли в себя.

— Видели, что произошло?

— Да уж… — потряс головой Кисс, и мальчишки эхом повторили за ним:

— Да — а - а…

— Что это было? — растерянно спросил я.

— Ты его достала — вот что было!

— Он ушел от нас… Сумел уйти… Я его не убила…

— Хитер, колдун… — жестко усмехнулся Кисс. — В свое время он, или кто иной, не менее осторожный, предусмотрительно позаботился о возможности отхода, если вдруг появится опасность. Видно, когда строили этот поселок, здесь поработал хороший механик. Не удивлюсь, если там, внизу, имеется запасной проход в некое укромное местечко, находящееся за пределами этого небольшого поселка…

Да, согласна: о своей безопасности колдун подсуетился заранее. А ведь он жив, я это чувствую. Ох, беда — не добраться нам до него. Перехитрил…

— Нам тоже надо уходить — продолжал Кисс. — Причем следует поторапливаться. Обратила внимание, каким именно колдун ускользнул от нас? Схватился за железную шишку на спинке кровати. Между прочим, тех набалдашников на спинке кровати было, как ты помнишь, пара. Уверен: при помощи второго можно снова поднять кровать на прежнее место! Так что вывод делай сама…

Кисс прав — надо уходить. Причем делать это надо как можно скорей, пока колдун не очухался и не поднял шум. Правда, мне бы очень хотелось надеяться, что наконечник вошел куда глубже того, что я предполагала. Тогда бы многим нашим неприятностям наступил конец… Но рассчитывать на это не стоит, а следует как можно быстрей, как я того и хотела, унести отсюда ноги. Но не могу я так просто уйти отсюда, не могу…

Схватила погасший светильник и выплеснула масло из него на пол, на стены…

— Кисс, дай мне свои камни для разжигания огня!

— Погоди немного! Дай мне минуту, не больше. Карту поищу, или бумаги прихвачу…

— Какие еще бумаги?

— Вон те, что на столе лежат… Согласись — вряд ли это литературные изыски о красоте здешней природы, читаемые перед сном для успокоения нервов! А главное — карту местности надо поискать, чтоб знать, куда нам идти. Не за что не поверю, что ее здесь нет!..

— Верно… Кисс, у тебя — минута, самое большее — две! И надо бежать, а не то можем не успеть…

— Договорились! Парни, обшаривайте стол и сундук, только без шума. Вон, на сундуке лежит дорожная сумка. Складывайте в нее то, что сочтете нужным. Задача понятна?

— Ясен пень…

Через несколько минут мы уходили. Вернее, убегали, причем парни тащили собой ту самую большую холщовую сумку, о которой им говорил Кисс. Не знаю, что они туда накидали, но весила она немало, да и набита невесть чем была под завязку. Я же до ухода успела облить из найденной большой бутыли с маслом для светильников весь пол, и часть стен. Перед тем, как закрыть дверь, высекла огонь. Запылало сразу… Это тебе, Адж — Гру Д'Жоор, и за Зяблика, и за все погубленные тобой жизни!

Уже выбегая из дома, подперла двери валяющейся неподалеку палкой, чтоб колдун не смог выйти… Хотя, если он жив, или все еще находится в подполе, то, поднявшись оттуда, сумеет выбраться и через окно… Надо было ставни внутри потуже закрыть! Как-то я упустила это из виду… А дымком все же потянуло… Это из амбара — там, как видно, уже хорошо разгорается. Да и здесь, в доме колдуна, не пройдет и минуты, как стекла от жара трескаться начнут… Тут уж даже колдун, если он жив, не сумеет погасить огонь — масло для светильников горит долго и его так просто не затушишь…

Хорошо, что до леса бежать недолго. Хотя чего тут бежать: проскочили два дома — и мы уже в лесу, а там уж дали ходу!.. Надо как можно быстрей и как можно дальше уйти от этого лесного поселка, или как он там называется…

Глава 21

Против моих ожиданий, Кисс не повел нас к тому выходу из лощины, по которому мы спускались сюда. Как раз наоборот — он направился вглубь лощины, в то самое зеленое море, которым я еще вчера восхищалась, глядя на него сверху… Правильно. Не стоит вновь нарываться на засаду, которая находится возле спуска в лощину. Один раз мы уже на нее напоролись, и с весьма неприятными последствиями… Идти туда не стоит тем более, что искать нас прежде всего начнут именно в том направлении.

Причем сказать, что Кисс нас повел — это неверно. Скорее, он нас погнал. В кромешной темноте он и сам шел быстро, и беспрестанно подгонял нас, не давая передохнуть и постоянно оглядываясь на ходу… Впрочем, мы и сами не очень рвались перевести дух или просто полежать на мягком мху. Главное сейчас — уйти как можно дальше от поселка!

Сколько времени мы шли — не знаю, но постепенно темном лесу стало светлеть. Кажется, наступает утро… Только вот Зяблик, чудесный мальчик со светлыми кудряшками, уже никогда не увидит рассвета…

И еще одно я знала твердо: больше живой в руки колдуна я не дамся. Сделаю все, чтоб только этого не произошло…

Хорошо, что у убитых охранников мы забрали оружие. Теперь у каждого из нас, включая мальчишек, с собой было хоть что-то из того, чем можно обороняться. С оружием поспокойнее, от слуг колдуна, в случае чего можно попытаться отбиться, хотя против самого колдуна проку от этого оружия совсем немного.

Между собой мы почти не говорили. Не до того… Не было особого желания, да и силы стоит поберечь. Единственное, о чем нас то и дело предупреждал Кисс, так о поваленных деревьях, встречающихся на нашем пути, или о ямах и рытвинах… Похоже, что этот парень целиком оправдывал свое прозвище — видел в темноте, как кот…

Вдобавок ко всему каждый из нас по очереди тащил тяжелую сумку. И что же парни там, в доме колдуна, в нее натолкали? И без того веса в ней немало, а от усталости сумка кажется еще более неподъемной… Надеюсь, не просто так пупок надрываем, таская с собой эту тяжесть! Ну, если позже выяснится, что там находится какая-нибудь дрянь вроде золота, то отныне парни будут таскать эту сумку сами!

Когда же Кисс дал нам минуту роздыха, то мы все просто попадали на землю без сил. Впрочем, никто не жаловался, что ему тяжело. Мы все понимали, что уходим от смерти, так что сейчас не до скулежа насчет заболевших ног или жалоб на сильную усталость. Передохнув не больше минуты Кисс ловко, как настоящий лесной кот, полез на высокое дерево, растущее возле места нашего отдыха. Надо же, на что он, оказывается, еще способен… А вот лично я в данный момент в состоянии лишь лежать, ни о чем не думая… Только вот саднило в душе от боли и тоски, а еще безостановочно грызло чувство вины перед Зябликом и свербело глухое недовольство собой…

А мальчишки — молодцы! За все то время, пока мы чуть ли не бежали по лесу, ни один из парнишек не пожаловался на усталость, не попросил остановиться передохнуть, хотя они тоже едва держатся на ногах.

Чуть позже спустившийся с дерева Кисс рассказал нам, что сверху видел красноватый свет в том направлении, откуда мы пришли. Значит, там горит. Хорошо, просто замечательно! Понятно, что до той поры, пока пожар не потушат, оставшимся в поселке будет не до погони за нами. И еще надеюсь, что у находящихся там людей хватит толку загасить огонь. Лето в это году стоит довольно сухое, дождей выпало немного, и если пожар пойдет дальше, то придется несладко и тем, кто остался в поселке, и нам тоже… Впрочем, тут, кажется, Светлые Боги решили нам помочь: рассветное небо просто на глазах затягивалось темными дождевыми облаками…

После недолгого отдыха Кисс снова погнал нас по лесу. Я его понимаю: мало того, что нам следовало уйти как можно дальше от излишне гостеприимного лесного поселка, так еще бы неплохо найти место, где можно укрыться от надвигающегося дождя. Может, он и будет по-летнему недолгим, но, тем не менее, судя по темному цвету облаков, весьма сильным. Что ж, в нашем нынешнем положении дождь — это то, что требуется. И хотелось бы, чтоб он, этот дождь, был посильнее. Смоет все следы, да и под дождем нас вряд ли пойдут искать… Только вот мокнуть не хочется.

Нам повезло и на этот раз. Когда наутро я от усталости уже еле передвигала ноги, да и мальчишки держались из последних сил, Кисс остановился.

— Давайте сюда… Кажется, нам посчастливилось, попалось подходящее место…

Несколько старых поваленных деревьев, причудливо упавших одно на другое так, что образуют как бы небольшой шалаш с узким входом. Полусгнившие стволы, сплошь покрытые слоем мха и старых осыпавшихся иголок… Вон, сверху эти упавшие деревья уже зеленым мхом покрылись… Со стороны выглядит как небольшой пригорок, каких немало в чащобе. Если не заметить узкую щель входа, то никому в голову не придет, что здесь можно укрыться. Если б не Кисс, то, думаю, и мы бы проскочили это место, не обратив никакого внимания на то, что внутри, кажется, можно довольно безопасно передохнуть. В который раз замечаю, что у Кисса, в отличие от нас, глаз наметан…

В таких тайных уголках обычно любят прятаться лесные обитатели, которые вряд ли обрадуются незваным гостям. Как бы не оказалось там кого из тех, от кого нам придется удирать из последних сил… Впрочем, сейчас мы вряд ли сможем убежать даже от враждебно поднявшего иголки ежика…

Кисс заглянул внутрь узкого входа, пошевелил там поднятой с земли длинной веткой, а затем махнул нам рукой — забирайтесь. Дважды повторять приглашение ему не пришлось. Я на четвереньках забралась в шалаш первой, за мной заползли мальчишки, а уж потом — Кисс. Внутри низко, на земле был все тот же вездесущий мох, усыпанный старой слежавшейся хвоей. Сухо, хотя и темновато. Что удивительно — не ощущается никакого звериного запаха! Но главное — места, чтоб разместиться, пусть даже лежа и вплотную, хватило нам всем. Впрочем, привередничать никто не стал. Для нас это место — царский подарок, дарованный Небесами, особенно если учесть, насколько мы сейчас вымотались. Все настолько устали, что уснули почти сразу, прижавшись друг к другу…

Когда я открыла глаза, то в первый момент не могла понять, где мы находимся, и отчего так темно… Потом вспомнила. Что сказать… Хотя мы и лежим под трухлявыми деревьями, которые могут проломиться в любой момент, все же, по сравнению с гостеприимством колдуна здесь, можно сказать, спокойно и безопасно. Интересно, какое сейчас время суток, и сколько времени мы здесь находимся? Рядом посапывали мальчишки… Тишина… Что ж, одно можно сказать наверняка: пока нас не нашли. Уже неплохо…

— Проснулась?

Ну да, это, конечно, Кисс. Он что, караулил нас все это время?

— Кисс, — негромко спросила я, — Кисс, а ты сам поспал хоть немного?

— Вынужден покаяться — да. Хотя у меня были самые благородные намерения — бдеть и не смыкать глаз, пока вы спите. Честно говоря, прилагал для этого все усилия. Но усталость оказалась сильнее. Увы, не выдержал. Глаза сами собой закрылись после того, как услышал ваше дружное сопение носами…

— Темновато…

— Ну так ведь мы, считай, в землянке… К тому же уже вечер…

— Как вечер? Мы что, проспали весь день?

— Да. Как видно, почувствовали себя в относительной безопасности, вот и отключились. Вдобавок усталость после пережитого, да и держались мы после общения с колдуном только на желании убраться как можно дальше от него… Конечно, следовало бы оставить хоть одного из нас на дежурство, но… Признаю: с моей стороны подобное недопустимо, но не стоит уж очень сильно ругать себя. Мы все были в таком состоянии, что без отдыха просто бы не выдержали…

— Согласна. Я тоже думала: еще немного — и свалюсь! Ты когда проснулся?

— Я не сам проснулся Меня разбудил какой-то зверек. Забавный, немного похож на сурка… Чуть не ткнул своей мордочкой мне в лицо. Я от неожиданности едва на месте не подскочил! Так и не сплю с тех пор, вслушиваюсь в окружающий мир. Тишина, только деревья шумят… Дождь дважды шел… Один раз — сильный, а второй раз — так, немного покапало… Но, судя по всему, дождь шел и все то время, пока мы спали. В любом случае, наши следы должны быть смыты водой. Так что даже если в поселке кого и пустили в погоню, то найти нас им будет весьма затруднительно.

Уже неплохо. Надо бы выбраться наружу, оглядеться. Но тут рядом со мной раздалось:

— Пить хочется…

— А у меня живот от голода подвело…

О, ребята проснулись. Видно их разбудили наши голоса. Что ж, и верно, всем пора просыпаться…

С водой вопрос решился просто. Стоило нам только выползти наружу, как мы наткнулись на ямку, наполненную темноватой водой. И пусть эта вода отдавала торфом, но, тем не менее, жажду она утолила. Зато голод дал знать о себе еще сильнее. Да, было бы неплохо раздобыть хоть что-то годное на еду, хотя, говоря по чести, не знаю, что для этого можно сделать. К тому же все вокруг настолько пропитано водой, что даже ступать на мох лишний раз не хочется.

— Лиа — это Кисс. Сидит у самого входа в наше укрытие, и разбирает ту самую холщовую сумку, что мы все по очереди тащили от дома колдуна. — Лиа, ты как думаешь — здесь яда нет? Это можно есть?

Кисс держал в руках непонятные коричневые плитки, каждая величиной с ладонь взрослого человека, да и толщиной не меньше чем в пару пальцев.

— Это что такое?

— Не знаю, но по внешнему виду очень напоминает пемкан. Это такая еда, которую жители юга частенько берут с собой в дальнюю дорогу. Да и у путешественников во всех странах пемкан пользуется немалым спросом. Полезно, питательно, много места не занимает, и в то же время подобные продукты могут храниться очень долго. Я к подобным продуктам отношусь с большим уважением. Меня когда-то, еще в детстве, такие плитки пемкана здорово выручили.

Интересно… Взяла одну плитку в руки. Давай, Койен, помогай, определяй, что там, в этой плитке, намешано? Так, перемолотые орехи, жир, изюм, курага, сушеное мясо, мед, еще какие-то травки… Все спрессовано и хорошо высушено, но ничего вредного нет… На всякий случай забрала все остальные плитки, а их и было-то всего с десяток, проверила и их тоже…

— Все это вполне можно есть. Где взяли?

— Выгребли у колдуна из сундука. Я их как увидел, так и решил, что это пемкан, а если так, то он нам в дороге всегда пригодится. Все же колдун запасливый человек, заботящийся о своем здоровье, так что во время долгих путешествий он абы что есть не будет. Есть люди, которые всегда имеют при себе запас здоровой еды, не вредящий их драгоценному организму… Еще у него в сундуке было немало одежды, да только нам без надобности лишнюю тяжесть тащить. Кое-какие бумаги взяли, на всякий случай золото прихватили… Так, говоришь, это можно есть?

— Без опаски.

— Тогда каждому — по одной штуке. Остальное — на потом…

Мальчишки с удовольствием стали грызть коричневые плитки. Я тоже с опаской попробовала одну… А ничего, неплохо, вполне можно есть. Вкус, правда, для меня несколько непривычный, да и плитка твердовата, ну да это уже неважно. Голод, как говорится, не тетка, и если очень хочется есть, то сгрызешь все. А мальчишки — те вообще хрустят плитками так, что трещит за ушами! Хоть бы зубы свои пожалели, да куда там!.. Что интересно: пемкан, и верно, сытная еда. Одна плитка — и голода как не бывало!

А это еще что такое? Кисс развернул перед нами большой кусок выделанной кожи, разрисованный красками разного цвета, и исчерченный линиями.

— Вот она, карта, которую мы искали. Правда, здесь изображена только ваша страна, но зато очень подробно. Любо-дорого поглядеть. Такие карты у знающих людей идут чуть ли не на вес золота. Как видно, к ее изготовлению привлекли хорошего мастера. Правда, названия здесь сделаны на языке Нерга, но разобрать, что и как изображено, можно без труда. Все же не зря мы рисковали, время теряли, разыскивая эту карту…

— Кисс, ты сказал — ваша страна… А сам ты откуда родом?

— Не отсюда.

— И все же?

— Я родился очень далеко от этих мест… Ребята, вы раньше карты видели?

Мальчишки сунулись было к куску кожи, и разочарованно засопели — ничего не поняли! Да и я в первую минуту тоже немногим отличалась от них, глядя на какие — то кружочки, штрихи, неровные пятна… Потом до меня стало доходить, что обозначают все эти знаки на жестковатом куске кожи. Койен подсказал… А и верно — карта замечательная! Койена, во всяком случае, она очень заинтересовала. Ничего, одернула я предка, подождешь, потом посмотришь… Кисс тем временем уткнулся в карту, а мы, догрызая жесткие плитки пемкана, терпеливо ждали, что же он нам скажет.

— Так, понятно… Угу… Ага… Смотрите — его палец уткнулся в почти правильный овал на карте, закрашенный чуть более темно-зеленой краской, чем окружающий его фон. — Мы находимся здесь, в этой ложбине. Попали мы сюда вот отсюда — палец Кисса сместился чуть к востоку. — Именно здесь находится тот самый спуск в Серый Дол, по которому все мы попали сюда. Я так понимаю, что это самое удобное место и для того, чтоб спуститься в долину, и для того, чтоб выбраться из нее. Ну, в то место нам путь заказан. Увы, но там засада, на которую мы с Лиа уже разок напоролись. Второй раз не сглупим… Здесь на карте отмечена еще пара выходов из этой долины. Вот здесь и здесь… Но будь я на месте преследователей, то именно туда и направил бы людей, чтоб перехватить нас. Значит, и туда нам идти не стоит. Что из этого следует? А следует то простое решение, что надо искать другой путь. Смотрите дальше… Вот здесь. Я предлагаю пойти сюда, на противоположный конец долины. Видишь, на карте чуть иной цвет, да и линия, показывающая границы Серого Дола, в том месте обозначена чуть более тонко… Думаю, склоны там не такие крутые. Если в том месте мы сумеем подняться наверх, тогда нам предстоит не более дня пути до небольшого селения…

— Хорошо бы…

— Да. Оказывается, Лиа, нам с тобой оставалась всего пара дневных переходов, и мы вышли бы к людям. Кроме того, между этой долиной и селением, смотрите, вот тут и тут, находятся два зимовья. Во всяком случае, я таковыми считаю одинокие дома посреди леса. Вот, точки на карте… Не знаю, постоянно ли живут ли в них люди, но зимовье рядом с долиной говорит о многом. Готов заключить пари, что без имеющегося спуска сюда, в долину, пусть и не обозначенного на карте, здесь не обошлось. Иначе бы зимовье просто не стали ставить. Видимо, тамошние охотники могут каким-то образом спускаться сюда, вниз, за зверьем. А тот факт, что этот спуск не обозначен на карте… Ну, так составители карты тоже не могут все знать. Главное — это наш шанс выбраться отсюда. В общем, я предлагаю направиться именно туда, на противоположный край долины…

— Лично я не возражаю.

— Мы тоже… Лиа, — встрял в разговор Толмач, — Лиа, ты как думаешь?.. Колдун… Он умер?

Судя по тому, с каким напряжением смотрели на меня мальчишки, этот вопрос занимал их давно. У меня, к великому сожалению, в отличие от них, сомнений в ответе не было…

— Нет. Не тешьте себя понапрасну пустыми надеждами. Он, конечно, ранен, но выжил. У этого типа нахватано столько чужих жизненных сил, что так просто с ним не справиться. Тут требуется нечто куда более мощное, чем мои слабые силенки и пока что весьма неумелые способности…

— А может он все же умер? — без особой надежды продолжал допытываться Толмач. — Ты ж ему прямо в глаз попала… Когда у нас в Стольграде Вихру в глаз ножом заехали, то он долго мучался, но…

— Да жив колдун, не сомневайся. Этот мерзавец, хотя и находился под действием серого лотоса, но, тем не менее, прекрасно понял, зачем мы к нему заявились. Сообразительный и умный… Успел скрыться от нас. Видел, как лихо он от нас ушел? Верно и то, что рана у него серьезная. В том у меня сомнений нет, как в том, что не будь у колдуна пробит глаз, нам бы так легко, как ты выражаешься, слинять бы не удалось.

— Я тоже так считаю, — совсем по — взрослому вздохнул Лис. — Говорю Толмачу, что не надо попусту надеяться, а он все одно и то же талдычит: вдруг помер, да, может, все-таки помер…Нет, ушел от нас колдун! Раненый, а сообразил, за что хвататься, чтоб выжить… Я такие штуки враз просекаю!

— Сообразительный ты парень, Лис — усмехнулся Кисс. — Не понимаю, как это тебя сумели в Стольграде захватить, раз ты такой глазастый?

— А я с самого начала не хотел на это судно заходить! Сказал же пацанам, что у мужика на будто бы сломанной руке, да еще и висящей на перевязи слишком хорошо шевелятся пальцы. И совсем незадолго до нас там еще пацаны крутились, из другой ватаги. Тех парней много было, человек десять, а то и больше. Отчего же их на то судно не позвали? Они всей оравой корзины из трюма сумели бы перетаскать куда быстрей! Сейчас я понимаю, что тех ребят слишком много было, и кого-то из пацанов эти, на судне, вполне могли упустить… Решили не рисковать. И взгляд у того мужика мне не понравился… Пацаны к моим словам обычно прислушиваются, я редко ошибаюсь. Если говорю — нельзя, значит, не идут. Да только в тот раз не послушались меня парни, сказали, что все это ерунда… Вот нас теперь только двое и осталось…

— Да — вздохнула я, — Понимаю тебя… Но ты не виноват.

— Лиа, а как ты умудрилась в колдуна попасть? — как видно, этот вопрос давно интересовал любопытного парнишку. — Вон, Штырь, несмотря на возраст, уж на что был мастер по бросанию ножей, а промахнулся…

— Ножом Штыря и я бы не попала. Над колдуном почти все время стоит особый полог, незаметный для окружающих, и отводящий от колдуна любое оружие.

— А как же тогда ты в него попала этим… ну, наконечником?

— Я имела в виду, что полог отводит от колдуна то оружие, в котором нет или особой магической зарядки, или же большой примеси чистого серебра. Адж — Гру Д'Жоор еще в поселке проговорился, что его в Стольграде ранили. Как видно, среди пытающихся его задержать был опытный маг, иначе бы колдун остался целехонек. Очевидно, кто-то из знающих людей сумел пробить или же на некоторое время снять его защитный полог. Кстати, постоянная поддержка этого полога вытягивает немало сил даже у довольно сильного колдуна. Думаю, как бы не храбрился наш общий знакомый, а в том, какие именно чувства питают к нему люди, он не обманывается. Опаску к окружающим его колдун имеет всегда. И он прекрасно представляет отношение к нему подчиненных или зависящих от него людей, многие из которых вынуждены подчиняться колдуну помимо своего желания. Будь их воля — не топтать бы землицу нашему общему знакомому… Впрочем, если учесть, сколько чужих жизней сожрал Адж — Гру Д'Жоор, то для него подобный расход сил на поддержание защиты не является заметной потерей. Видишь ли, то, чем был напитан этот… в общем, ваше изделие… Ладно, назовем это ножиком. Понимаешь, эта пакость может разбить защитный полог колдуна с такой же легкостью, как камень пробивает тонкое стекло. То, что я закачала в ножик, очень опасно, и в то же время в нем нет ничего магического. Может, оттого наконечник с такой легкостью и смог прожечь защитный полог колдуна… Зло — оно разрушает все, к чему прикасается. И ненависть, разъедающая не хуже сильной кислоты…

— Чего, чего?

— Кислоты… Хм, убей — не знаю, что это такое! И откуда оно, это слово, в моей памяти всплыло — не понимаю!.. Да, так насчет колдуна… Конечно, я нанесла ему серьезную рану. Подобное ранение любого человека убило бы сразу. Человека, а не этого… Наконечник вошел нашему общему знакомому в глаз полностью, а то, чем он наполнен, должно было отравить колдуна не хуже очень сильного яда. Помнишь, я запрещала вам даже дотрагиваться до этого… изделия? Но, думаю, Адж — Гру Д'Жоора так просто не возьмешь. К тому же чужих жизней и здоровья у него нахапано столько, что хватит на исцеление не от одной такой раны… Да и как колдун он, думаю, далеко не из последних. В общем, этот стервец исхитрился, сумел остаться в живых, а мы с вами приобрели смертельного врага. Хотя, по большому счету, для нас это не имеет значения: попав к нему в лапы, мы и так были обречены…

— Бр — р… — передернул плечами Толмач. — А и верно… Кисс, мы сейчас пойдем? Ну, это, искать выход отсюда…

— Нет, утром — покачал головой Кисс.

— Почему? Надо поскорей уходить…

— Правильно, уходить, а не бежать, сломя голову. Мы же проспали почти весь день… Скоро начнет темнеть, а ходить по лесу ночью без крайней нужды не стоит. Шею себе можно свернуть без труда. Нам и так неслыханно повезло, что никто ничего не сломал, ни вывихнул и не растянул сегодняшней ночью, когда мы убегали из поселка. В темноте, по незнакомому лесу, не зная, какие ямы или рытвины могут оказаться на пути… Но у нас просто выхода другого не было, пришлось рисковать. И ведь обошлось! Не знаю, как Светлых Богов благодарить за такую милость! Думаю, кого-то из нас хранят Высокие Небеса. Но второй раз судьбу испытывать не стоит. Согласен: мы здесь — как в большой мышеловке. Только в отличие от попавших в банку мышей, у нас больше шансов выбраться наружу.

— Но ведь нас же ищут! Может, поторопимся?.. А на тот, противоположный конец долины, колдун может послать людей?

— Почему же нет? Он все может…

— Тогда, наверное, и нам не стоит сидеть на месте?

— В том, что ищут, причем усиленно — в том не сомневаюсь. Но здесь тоже не все так просто. Вначале им было не до нас. Пожар тушили, колдуна спасали, рассвета дожидались… Каждый понимает, что беглецов в темноте искать бесполезно. Так что погоню за нами должны были пустить лишь утром, а в то время дождь пошел, причем довольно сильный, и продолжался он почти весь день. Так что сейчас вряд ли кто найдет наши следы. Не думаю, что у них есть настолько хорошие следопыты. Сейчас для наших преследователей самое правильное решение — поставить засады там, где есть выходы из долины, тем более, что, судя по карте, таких мест совсем немного.

— А сколько?

— Те имеющиеся отсюда выходы, что обозначены на карте, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я, окажись на месте преследователей, поступил бы именно так — поставил засады на самых уязвимых точках. Но и здесь есть свои тонкости. Далеко не каждого высокородного можно отправить на такое, с их точки зрения, недостойное занятие, как сидеть в засаде, или ловить сбежавших пленников. Многим дворянская спесь не позволит снизойти до такого дела, как исполнять обязанности стражника. А слуги колдуна, привезенные им из Нерга… Будь здесь десятка четыре хорошо обученных охранников — вот тогда нам всерьез следовало бы опасаться погони. А тут, в этой глухомани, как я понял, в основном отсиживаются неудавшиеся заговорщики. Может, как военноначальники или стратеги они чего и стоят, но я бы не рассчитывал на них, как на хороших бойцов. К тому же часть этих людей к армии не имеет никакого отношения. Проще говоря, здесь немало с сугубо гражданского народа. Может, до того, как они оказались в долине, у них были и деньги, и власть, но военное умение есть не у каждого. А личной охраны у колдуна, тех, на кого он может полностью положиться, не более десяти — пятнадцати человек. При нынешнем положении вещей это совсем немного. Не то количество, с которым можно прочесывать лощину, или хотя бы выставить посты на всех выходах из лощины. Думается, сейчас в том наполовину сожженном поселке, идет полный разброд, так что разбрасываться верными людьми, особенно в нынешней ситуации, просто опасно. К тому же сейчас колдун ранен, ослаблен, уязвим, так что отпускать от себя надежных охранников без крайней нужды не станет. Чревато… А нам такой расклад только на пользу.

— Ты как считаешь, за какое время мы дойдем до… — опять вмешался Лис. Любознательный парнишка. — В общем, туда, до противоположного края…

— Ну, долина не такая уж большая. Думаю, завра к вечеру дойдем… Так что сегодня еще немного отдохнем, а вот завтра, с утра пораньше, с новыми силами отправимся в путь — дорогу… Надеюсь, к тому времени немного подсохнет…

И то верно. После сегодняшнего дождя влагой было пропитано все: мох, кустики черники и брусники под ногами, с веток деревьев без остановки стекали капли воды… Так что, вымокнув, мы снова собрались заползать в свое укрытие. Правда, немного задержались. Кисс вновь занялся разборкой содержимого сумки, которую в доме колдуна набивали всем, что попадалось под руку и тем, что считали нужным…

Присела рядышком, с любопытством наблюдая за тем, как Кисс потрошит сумку. Так, что там… Помятые и кое-где даже порванные листы бумаги, испещренные непонятными письменами… Их Кисс, аккуратно сложив в стопку, отправил на дно сумки.

— Потом отдадим, куда надо, — ответил он на мой безмолвный вопрос. — Вряд ли колдун хранил в своем сундуке трогательные поэмы о вечной любви. Не тот человек…

Правильно. Думаю, Вояру будет очень интересно ознакомиться с содержимым этих потрепанных листов. Не исключаю, что он найдет там нечто новенькое, и весьма интересное, что может его заинтересовать… Кстати, а с чего это я думаю о Вояре и о его интересах? Он не очень-то обо мне заботился, да еще и подставил весьма умело… Хотя тут я не совсем права. Вояр один из тех, кто борется с такими, как Адж — Гру Д'Жоор, а значит, эти бумаги обязательно должны дойти до начальника тайной стражи.

Интересно, в этом мешочке что? Блин, так и знала, что золото! Хотя Кисс об этом мне уже говорил. И опять империалы! Десятка два… Да еще с полсотни обычных золотых монет… Тяжесть такая! Тащи их, живот надрывай… А в другом мешочке, как и следовало ожидать, хорошо ограненные камни. Опять бриллианты, и снова их чуть ли не пригоршня! Сколько же их к нам в страну привезли?! Да что у них там, в Нерге, не знают, куда драгоценные камни деть, раз их чуть ли не мешочками меряют?! Впрочем, все правильно: бриллианты легки, не занимают много места, что особенно ценно в дороге, и их всегда можно превратить в тяжелое золото…

Наугад взяла несколько камешков. Особенно хорош один: крохотный шарик, состоящий, кажется, из одних сверкающих граней. Это ж сколько труда надо затратить, чтоб получилось такое чудо?! Или эта совсем маленькая блестящая пластинка с множеством незаметных глазу граней по бокам!.. Да и остальные камни не хуже Эх, их бы в руки великому мастеру Тайсс — Лену! Какое немыслимое совершенство он мог бы создать из этих маленьких сверкающих капелек, на огранку которых ушло невесть сколько труда, сил и терпенья!.. Бриллианты ярко переливались даже в неярком вечернем свете, приковывая к себе взгляд, зачаровывая дивным сиянием…

— Ребята, вы только посмотрите, какая красота!

Крохотные камешки, лежащие на моей ладони, ловили свет заходящего солнца и переливались всеми цветами радуги. Впрочем, мальчишек они не очень заинтересовали.

— Парни этим камням предпочти бы нечто более основательное: хлеб или оружие — это уже сказал Кисс, даже не взглянув на удивительную игру света на крохотных гранях, не заметных обычному глазу. — И мне тоже не очень понятен твой восторг. Это просто блестящие камни.

— Камни? Да это же не просто камни. Это удивительно красивые ограненные камни. Это бриллианты!

— Хм, — пробурчал Кисс, — интересно, откуда крестьянка разбирается в дорогих камнях? Похоже, и здесь без той старой ведьмы, твоей приятельницы, не обошлось. Натаскала она тебя и в этом…

Как это — откуда? Наша семья всегда была не из бедных, кое-какие дорогие украшения имелись, причем их, тех украшений, было не так и мало. Но, конечно, больше всего о дорогих камнях мне поведал наш поселковый ювелир. Именно он частенько приносил в наш дом разные украшения на продажу, рассказывал много и интересно о драгоценностях немалой цены, учил отличать подделку от настоящего камня. А иногда и просто так заходил, приносил забавные вещицы, просто разговаривал с нами. Мне нравилось, когда этот человек приходил в наш дом: матушка отвлекалась, да и сестрица обычно подходила, в разговор вступала, причем разговоры с ювелиром занимали и ее. Наш поселковый ювелир очень любил свое дело и так интересно говорил о камнях, о том, где их добывают и с какими сложностями, что его даже сестрица с удовольствием слушала, а матушка — та и вовсе ждала его прихода, а его захватывающие рассказы о редких камнях и вовсе слушала как сказки. Да и украшений мы у него приобретали немало. Матушке все развлечение, а сестрице каждая новика — в радость…

— Кисс, не начинай, как говорит Толмач, пылить на ровном месте. И не надо считать меня полной дурой, не способной отличить драгоценный камень от дробленой щебенки. Да, не спорю, Марида меня кое-чему научила, но к дорогим камням эта ее учеба не имеет ни малейшего отношения. Мой поселок нельзя назвать небольшим, и какая-никакая, а ювелирная лавка в нем имеется. И хозяин той лавки — очень хороший человек и много чего мне поведал о камнях…

— Как же, видел я этого хорошего человека. И даже общался с ним. Я ж в ту вашу задрипанную поселковую лавку заглядывал, когда тебя разыскивал. Мне тогда деньги были нужны на дорогу, одну вещицу хозяину той лавки продал. Меня тот, как ты его назвала, хороший человек, тогда ободрал как липку! Куда там бандитам с большой дороги до этого прощелыги!

— Ну, тут я ничего возразить не могу: он с того и живет, что скупает по дешевке и продает дорого.

— Заметил.

— А то, что эти камни такие красивые — этого ты замечать не хочешь?

— Что касается этих бриллиантов, которыми ты так восхищаешься… Я их ненавижу! — в голосе Кисса, когда он произносил эти слова, было нечто, позволяющее в это поверить. Интересно, что же такое в прошлом у тебя, парень, произошло из-за этих камней, если даже сейчас ты не в состоянии скрыть своих чувств? И спрашивать про то бесполезно — все одно не ответит.

— Но почему?

— Они холодные. И от них слишком много зла.

— Зло идет не от камней, а от людей, которым эти камни нужны. Напрасно ты бриллианты не любишь. Они такие красивые! И все же хорошо, что мы забрали из дома колдуна эти камни. Дело даже не в их цене, хотя стоят они, я вам скажу!.. Просто жаль, если бы столько трудов гранильщиков было потрачено впустую. Сгорели бы они, эти камни, в том пожаре… Кисс, а ты слышал: говорят, бриллианты горят в огне…

— Да. При сильном огне они могут сгореть. Причем подчистую.

В голосе Кисса было нечто очень похожее на "отстань, это мне совсем неинтересно, и говорить о том я не желаю!". Что-то у него настроение упало, когда я о драгоценных камнях заговорила. Еще раз посмотрела на горстку сверкающих камней на своей ладони. Красиво, слов нет, но сейчас мне не до них. Так что нечего тратить время на то, чтоб впустую разглядывать эти камни, тем более, что здесь, никому, кроме меня, они неинтересны. Высыпая бриллианты назад, в мешочек, подумало: лучше бы здесь вместо всей этой тяжести оказалась пара лишних плиток пемкана. Или коврига хлеба… А то понапрасну таскаем по лесу столько лишнего, а сил у нас не так и много! Да и Кисс прихрамывает…

— Кисс, как твоя нога?

— Ничего…

— В каком смысле — ничего?

— В том смысле, что до утра пройдет.

— Понятно. Показывай ногу!

— Лиа, какая забота! Как видно, твое холодное жестокое сердце тает при виде моей несчастной, усталой, больной ноги!

— Я сказала — показывай ногу, а не болтай попусту! Давай — давай, не стоит изображать из себя робкое и стеснительное существо. Подобное тебе не совершенно идет. Вот так-то будет лучше… Угу… Все ясно… Да, не везет тебе с рубахами, парень! Прежняя ушла на перевязку, и эту ждет та же участь.

— Бедная рубашка! Только вчера ее надел… Лиа, как же ты любишь смотреть на мой обнаженный торс! Я, право, даже смущаюсь! На любые выдумки пойдешь, лишь бы оставить меня без одежды! Все больше убеждаюсь, что ты ко мне неравнодушна! А ведь я, как ты только что заметила, человек крайне робкий и стеснительный, даже теряюсь от такой бестактности и излишней настойчивости со стороны дамы! То и гляди краснеть начну… А вдруг ты еще чего запросишь? Я же не смогу отказать женщине в таком пустяке…

— Хватит зубоскалить! Снимай рубаху, я сказала! Сейчас ребята ее разорвут на бинты — надо твою ногу перетянуть как можно туже. А чтоб снять боль — тут требуется особое растирание.

— Лиа, отстань! На мне и так все заживет, как на собаке!

— Уж скорее, как на кошке… Долго я еще буду ждать, когда ты соизволишь снять рубаху?

— Всеблагой, столь откровенные притязания — да еще при детях?! Милая Лиа, я просто-таки потрясен вашими дерзкими требованиями! Мне тяжело представить, что сказали бы твои односельчане, увидев, с каким трудом я вынужден отбиваться от твоих домогательств!

— Кисс, не валяй дурака и не спорь со мной хотя бы сейчас! И не надо утверждать, что у тебя все в порядке. Если это действительно так, то я сама в том легко могу убедиться… Нам завтра еще идти и идти, и оттого необходимо, чтоб мы все были здоровы. Конечно, не приведи того Высокое Небо, но вдруг опять бежать придется? Твоя больная нога вряд и тебе в этом поспособствует. Так что потерпишь… Ты можешь меня хоть раз послушаться? Раздевайся, я сказала!

— Смотрите, пацаны, на что мы, мужчины, идем ради желания женщин — вздохнул Кисс, снимая с себя рубаху, и отдавая ее хихикающим мальчишкам. — Сказано было — раздевайся, вот и подчиняюсь! А может, еще что попросишь снять? Я бы не возражал… Вы, ребята, смотрите на это безобразие во все глаза и мотайте увиденное на ус! В будущем никогда не будьте столь уступчивы с милыми девицами! И запомните: потакание женским капризам ни к чему хорошему привести не может! Останетесь голыми, несчастными, раздетыми, разутыми и бесприютными! Придется снять с себя даже последнюю рубашку. Я тому являюсь наглядным примером…

— Кисс, помолчи хоть немного и делай то, что тебе говорят. А вы, парни, перестаньте посмеиваться! Спелись втроем против одной слабой женщины… Обормоты! Лучше смотрите внимательно за тем, что я сейчас буду делать. Учитесь, как именно надо растирать ногу, чтоб снять боль. Кто знает: может, вам в жизни подобное пригодится… Кисс, я жду!

— Как, мне еще и штаны снимать? Лиа, такая настойчивость все больше и больше меня смущает! Сейчас краснеть начну! Признайся: что мне еще с себя снять требуется?

— Штанину закатай, охламон!

— Вот с этого все и начинается… Сначала закатай, потом сними…

Как я и предполагала, нога у Кисса распухла. Ему б отдохнуть пару дней, никуда не двигаясь с места… Тогда все наладится само собой. А так… Как бы он ее не перетрудил, ведь в таком случае он потом просто не сможет идти! Что ж, Койен, на тебя одна надежда: подсказывай, каким образом можно так растереть ногу Кисса, чтоб ему полегчало. Он же тебе нравится, только не знаю, почему… Ладно, ладно, не ворчи, потом поговорим… Так что, говоришь, надо сделать? Ага, понятно! Сейчас именно так и сделаем ему растирание, а затем туго перебинтуем. Потом отдохнет котяра до утра, и, надеюсь, ему идти будет полегче.

Перед тем, как снова забраться в наше укрытие, я на всякий случай поставила несколько охранных заклинаний. Надо же было вспоминать то, что когда-то знал и умел ныне покойный Канн — Хисс Д'Рейурр. Возможно, эти заклинания были неумелыми и простенькими, и нам не стоило лишний раз беспокоиться попусту, но тут такой случай, когда лучше перебдить, чем недобдить.

Удивительно, но вновь забравшись в свою нору и прижавшись друг к другу, мы снова заснули, и благополучно проспали всю ночь.

Мы вышли рано утром, когда только-только рассвело, и просыпающееся солнце заглянуло в спящий лес, осветив его своим добрым светом. Хорошо, что завтрак не занял много времени — плитки пемкана все мы жевали на ходу, идя цепочкой за Киссом. Да уж, вчерашний дождь не пожалел воды для леса! Сырость под ногами, влага на деревьях, бесконечно стекающие с веток капли воды… Неприятные ощущения. Но небо было ясное, и день обещал быть теплым. Но это будет позже, а пока, ступая по мокрому мху, мы вымокли до нитки. Но лучше быть мокрым, но свободным, чем сухим попасть в лапы к колдуну.

Плохо и то, что за нами на сыром мху оставались следы, да еще на кустиках черники и брусники была заметна сбитая влага… Увы, тут уж ничего не поделаешь. Будем надеяться, что среди возможных преследователей нет опытных охотников, или же помечтаем о том, что наступающий день будет достаточно жарким, чтоб быстро высушить следы как вчерашнего дождя, так и от нашей сегодняшней ходьбы.

Впрочем, в этом нам повезло. Наступающий день был теплым, но не жарким, да еще и с легким ветерком вдобавок. К полудню солнце высушило влагу на деревьях, а позже постепенно подсохла и наша одежда. Кисс шел, почти не прихрамывая, и это уже радовало. Предок не подавал никаких сигналов опасности, да и в лесу я не замечала ничего такого, что могло б привлечь наше опасливое внимание.

Ближе к вечеру мы прошли немалое расстояние, причем Кисс вновь гнал нас по лесу без всякой жалости. С утра были долгие переходы и краткие остановки на отдых. Однако ко второй половине дня переходы становились все короче, а время для отдыха — все длиннее. Радует, что мы сумели так хорошо отдохнуть вчера, и с утра направились в путь со свежими силами. Все правильно: пока есть силы — надо полностью выкладываться, а позже сменить тактику ходьбы… Дорогой предок, я и так знаю, что это твои мысли, но ты хотя бы объясни мне, что означает это слово — тактика?

За весь день мы, спасибо за то Пресветлым Небесам, не встретили в лесу ни одного человека и ничто из окружающего не показывало никакой опасности. Вроде все обычно, все спокойно. Тишина, голоса птиц, да небольшой шум деревьев… Даже Кисс, который напряженно вслушивался в звуки леса и постоянно внимательно осматривался — и тот не замечал ничего подозрительного.

День давно перевалил за свою половину, когда Кисс в очередной раз махнул нам рукой — отдыхайте. Мы попадали на землю, и я с удовольствием растянулась на все тех же чудесных серо — голубых мхах, придающих и без того необычно красивому лесу дополнительные чистоту и свет. Высокое Небо, как хорошо! Еще бы поесть — вот тогда все было бы просто замечательно! У нас пемкана должно было остаться пара плиток, или около того… Как же есть хочется! Ничего, потерплю: уж если мальчишки помалкивают, то мне уж и подавно не следует громко глотать слюну! Интересно, сколько мы прошли за сегодняшний день? Думаю, немало. Вон, Кисс опять достал карту и уткнулся в нее носом…

— Тихо! — внезапно даже для себя прошептала я. — Слышите?

— Что такое? — одними губами прошептал Кисс.

— Не знаю… Но предок велел быть настороже.

Ой, неужели люди? Сейчас ни на что другое не подумаешь… Иначе с чего это Койен приказал быть наготове? Вроде все тихо, никаких подозрительных звуков…

Впрочем, очень скоро все разъяснилось. Неподалеку от нас показался козленок. Ну надо же! Обычно лесные козы с козлятами живут в других местах, там, где много листьев и травы, а уж никак не мха и хвои. И, кстати, где его мать? Лесные козлята редко уходят от своей матери, да и та, как правило, никогда не покидает своих детей. Значит, неподалеку люди…

А ведь дело в другом! Козленок тяжело шел на трех ногах, подволакивая за собой четвертую. Она у бедняги была ранена. Кто ж его так? Звери или люди? Раз матери рядом нет, то похоже, что люди. Звери бы первым делом козленка задрали. Да и рану бедное животное получило совсем недавно…

Увидев нас, козленок шарахнулся в сторону и попытался бежать. Правда, подобное у него получалось не очень хорошо. Ну, быстрым бегом от нас это подпрыгивание назвать было никак невозможно — все же полученное недавно ранение давало о себе знать. Хотя еще как сказать… Несмотря на рану, сил у козленка оставалось немало…

— За ним! — скомандовала я, и ребята, подхватив сумку, кинулись вслед за ковыляющим козленком. Правда, для чего и зачем — не знаю! Предок велел… Хотя, следуя логике, нам бы следовало держаться от бедного животного как можно дальше — вдруг охотники идут по следу? А кто может охотиться в этих местах — о том я предпочитала не думать.

Кажется, нам снова повезло. Это был наш последний привал для отдыха, и вскоре мы должны были подойти к краю лощины. Как видно, нас там поджидают. Правда, от скуки кто-то из сидящих в засаде решил поохотиться, время скоротать… На свою беду коза с козленком забрели в те места, попались людям на глаза… Если в засаде сидят высокородные, да еще и гражданские, то для некоторых из этих людей подобное нарушение в порядке вещей: решили развлечь себя небольшой охотой. Настоящие охранники никак не могли позволить себе такое нарушение. Н-да, дисциплина них, скажу я вам…

Козленок ранен и перепуган, оттого и бежит туда, где он сумеет укрыться, спастись. Я слышала о том, что зверь поведет человека к своим тайным тропкам лишь в самом крайнем случае, если он ранен и сам, своей шкурой чует нешуточную опасность и пытается спастись, не оглядываясь на тех, кто идет вслед за ним. Впрочем, нет! Зверь чует товарища по несчастью…

Даже подраненный, козленок двигался быстрее нас. За ним нам пришлось чуть ли не бежать, причем лесной обитатель и не думал останавливаться. Мы, конечно, поспевали за ним чуть ли не из последних сил, но чего нам это стоило! Стало сбиваться дыхание, пот заливал глаза, сердце билось, как сумасшедшее… Козленок, милый, ну хоть немного сбавь темп! Куда ж тебя несет, зверюшка мелкая?! И с чего это предок настолько к тебе привязался? Между прочим, еще немного такого бега — и мы окажемся на последнем издыхании!

Между тем козленок привел нас к самому краю долины, а точнее, к высокой отвесной стене, уходящей ввысь и вдаль, как справа, так и слева, и к которой чуть ли не вплотную подступали сосны. Почти гладкая каменная стена без выступов и шероховатостей, делавшая невозможным выход из лощины. Такое впечатление, кто-то словно опустил вглубь земли это место — Серый Дол, скрыв его подальше от людей, и сделав стены долины крутыми, недоступными для людей. Прямо как своеобразная мышеловка, только очень большая по размеру… Даже вершины растущих здесь деревьев были куда ниже края обрыва, отрезающие Серый Дол от остального мира. Там, наверху, была свобода, возможность скрыться, уйти от колдуна… Всего лишь пару дней назад я сама смотрела сверху на лежащее передо мной зеленое море, и мечтала оказаться внизу. А сейчас с куда еще большим желанием хотела бы покинуть это место, оказавшееся, несмотря на всю свою красоту, таким недобрым… Только вот как бы того не хотелось, мы никак не сможем подняться по этой каменной отвесной стене. И крыльев у нас нет, чтоб взлететь…

Но козленок, в отличие от нас, не стал останавливаться. Он подошел к краю отвесно поднимающейся стены и медленно, очень осторожно ступил на нее, а затем стал подниматься все выше и выше… В первую секунду у меня от удивления чуть не отрылся рот, а затем до меня стало доходить: ведь козленок идет не прямо, а наискосок, по, казалось бы, прямой каменной стене! Это может значить только одно: там имеется узкая тропка, ведущая наверх! А так как она, эта тропка, совсем незаметна взгляду, то, выходит, этой дорожкой пользуются лишь звери, причем звери небольшие, и людям она, эта тропка, неизвестна… Козленок воспользовался ею в минуту опасности, уходя от преследователей. Мы, как завороженные, глядели за тем, как козленок медленно поднимается по совершенно отвесной стене. Такое впечатление, что он поднимается, ступая по ровной стене…

В отличие от нас Кисс не стал попусту разевать рот. Он пошел вслед за козленком, бросив нам через плечо:

— Идите за мной. Порядок такой: вначале я, за мной идут ребята, Лиа замыкает. Только ступайте очень осторожно, след в след. Кто сорвется, тот, думаю, костей не соберет, а спуститься за его бренным телом мы просто-напросто не сможем. Так что рот не разевать, вниз не смотреть, по сторонам без нужды не глазеть, держаться за любые шероховатости в скале и быть внимательным при каждом шаге. Лиа, прежде всего это относится к тебе…

Проглотив ответ, крутящийся на языке, я направилась след за мальчишками. Вначале казалось, что мы совершаем глупость. Почти незаметные выбоинки в скале, где умещалась лишь часть ступни, или же чуть выступающие каменные выступы… Да, здесь, по почти отвесной стене, мог пройти только не очень крупный зверь, и при том должен быть очень осторожен. То, по чему мы шли, сложно было назвать даже узкой горной тропкой. Это было, скорее, случайное сочетание торчащих камней, глубоких трещин в стене с чем-то отдаленно похожим на узкую дорожку. Такое впечатление, будто отвесный склон снизу доверху пересекала косая линия, почти не заметная обычному глазу. Кое-где эта так называемая тропа не превышала ширину стопы, и идти по ней следовало более чем осторожно, а иначе…

Мы так и двигались, очень аккуратно ступая, и при том держась обеими руками за крохотные выступы в почти гладкой стене. Ой, и когда же эта бесконечная тропа закончится? В паре мест дорожку заменяли жесткие корни, невесть каким образом торчащие из стены, а в некоторых местах вместо тропки были совсем небольшие каменные выступы, с которых едва не соскальзывала нога… Ох, в этом месте только козы скакать могут, да и то с большой опаской, а как тут человеку пройти?! Ни назад, ни в сторону никто из нас старался не смотреть — кто знает, вдруг сердце захолонет? Но об этом лучше не думать, и тогда все покажется не таким уж и страшным…

Так, половина пути пройдена, и еще часть, и еще… Руки, правда, трясутся от постоянного напряжения, да ноги начитают уставать. Хорошо еще, что не соскальзывают с камней… Кажется, Кисс уже выбрался наверх, а за ним и мальчишки… Уже легче… Несколько осторожных шагов по почти отвесной стене — и сильные руки Кисса вытащили меня на ровную поверхность. Все, мы выбрались! Если честно, то не ожидала, что все сложится так хорошо. Ведь даже вниз смотреть — и то страшно! Это ж на какую высоту мы сумели вскарабкаться!.. Расскажи кому, да покажи — не поверит! И правильно сделает: мне самой не верится, что мы сумели преодолеть такое расстояние по, казалось бы, совершенно ровной стене. Кажется, что подобное под силу только цирковым акробатам! Теперь отсюда — ходу, и как можно быстрей! Потом отдохнем… Кстати, козленка нигде не видно. Как видно, убежал. Спасибо тебе, мой хороший, и пусть Пресветлые Небеса даруют тебе скорейшее исцеление!

Я бросила прощальный взгляд на долину. Все же какая она красивая, если смотреть на нее сверху! Красивая, таинственная, притягивающая к себе, и по-прежнему одуряющая запахом хвои и сосновой смолы… Как досадно, что в столь чудном месте сейчас обитают такие люди, как колдун со своими приспешниками! Очень надеюсь, что надолго они там не задержаться… И еще я поняла, отчего это место называется Серый Дол. Сейчас небо над нами снова стали затягивать темные тучи, и лес внизу приобрел совершенно необычный серебристо-серый оттенок. Немного напоминает отблеск жемчуга вечерней порой… А все равно красиво, красиво и немного загадочно…

Потом мы долго шли по лесу, стремясь до темноты уйти как можно дальше от Серого Дола. Причем мы так торопились, что почти не отдыхали. Причина понятна: чем дальше к ночи мы окажемся от обитающих в долине людей, тем лучше…

На первом же коротком привале Кисс вновь достал карту, и снова уткнулся в нее.

— Значит, так, — сказал он после минутного молчания. — Смотрите. Вышли мы, как я считаю, вот здесь. Кстати, это не так далеко от того места, куда мы первоначально направлялись. И на карте не обозначено, что здесь имеется выход из долины. Как я понял, то, по чему мы карабкались — звериная тропа, но звери ею пользуются лишь изредка, и то лишь в том случае, когда нет иного выхода. Да и пройти по ней, по этой тропе, могут далеко не все. Лиа, я даже не спрашиваю, откуда тебе стало известно, что нам надо идти за раненым козленком. Он, бедняга, просто стремился выбраться из опасного места, и поэтому не обращал внимания на нас, своих преследователей. А, може, т чувствовал в нас товарищей по несчастью… В другое время и в другой ситуации у нас бы такое не получилось. Опять предок помог? Передай ему мою искреннюю признательность.

— Койен говорит, что всегда рад помочь.

— Этот парень мне тоже нравится… Ладно, давайте поговорим о другом. Как я понимаю, вот здесь, где-то с полдня пути отсюда, находится небольшое селение. Попробуем дойти до него. Правда, сегодня у нас это вряд ли получиться. Все же не ближний путь… Нам хотя бы добраться до одного из зимовий, разбросанных в лесу, а там уж там, на месте, поглядим… Все же от зимовья до поселка поближе. Думаю, если поднажмем, то вот до этого дома — палец Кисса уткнулся в карту, — вот до него сумеем добраться до темноты. Хорошо бы пересидеть там ночь, да только это уж как получиться. Все же меня несколько смущает то, как сравнительно недалеко от Серого Дола находятся и зимовья, и это поселение. Люди, живущие там, не могут не знать о пришлых в долине, но, тем не менее, помалкивают. А это не дело. Хотя тут могут быть разные причины… В общем, идем туда. К ночи должны дойти. На месте разберемся…

Мы шли вслед за Киссом, а лес округ нас постепенно менялся. Исчезли серо — голубые мхи под ногами, то и дело среди сосен стали появляться ели, а затем и вовсе пошли осины и березы вперемежку с елями. Совсем как у моего родного поселка…

Почти совсем стемнело, когда мы подошли к лесному ручью, протекавшему возле лесной поляны, на которой стояли большой дом и сарай, а вот огорода не было. Что ж, судя по всему, это и есть зимовье. Чуть пахнуло добрым запахом человеческого жилья. Значит, хозяева здесь, и сегодня топили печь, готовили еду. Обычное дело: люди одной большой семьей живут в селении, а сюда по очереди наезжают в течение всего года. Добывают пушнину, мясо, грибы — ягоды… В общем, с леса живут. Все здесь добротное, основательное, крепкое Чувствовалось, что в этом лесном доме обитают рачительные хозяева. Знаю я таких лесных жителей, проживающих в дальних селениях и на заимках: для них появление чужого человека — это всегда событие, о котором они долго вспоминают. Надеюсь, их не очень испугает наше появление чуть ли не посередине ночи.

Между тем я чувствовала непонятную тревогу, хотя внешне все вроде бы в порядке. Почти нет ветра, в воздухе чуть пахнет чем-то знакомым, удивительно приятным. Будто липа цветет… И вокруг тихо… А вот это как раз и странно. В таких местах у хозяев обязательно должны быть собаки, причем не одна, а, по меньшей мере, пара, причем умело натасканных и с хорошим нюхом. Хотя бы одна из них нас должна была уже не раз учуять, и подать голос. Непорядок. Так быть не должно… Кисс, кажется, подумал о том же. Мы стоим в тени деревьев уже минут пять, не так далеко от дома, и за все это время хоть бы одна собака взбрехнула…

Это еще что такое? Из дома донесся грохот, как если бы там уронили на пол нечто тяжелое. Стол, например… Спустя несколько мгновений в доме распахнулась дверь. Оттуда кто-то выскочил и изо всех сил припустил в нашу сторону. Судя по движениям и небольшому росту — подросток, почти ребенок. Еще через миг на крыльцо дома выскочил еще один человек, вскинул руку… Свист летящего ножа… У бежавшего подломились ноги, и он, сделав пару неуверенных шагов, упал неподалеку от нас. Тут все понятно: из спины у мальчишки торчит рукоятка ножа… Да, на семейные свары и выяснение отношений это не похоже…

А тем временем человек, бросивший нож, одним легким движением перепрыгнул через перила крыльца и, ловко подкидывая в руке еще один нож, направился к упавшему… Я поневоле отмечала его пружинящую походку и то, как красиво подбрасываемый им нож выписывает в воздухе затейливые восьмерки и круги… Опасный противник. Но подойдя к лежащему на земле мальчишке, мужчина сунул нож в сапог. Как видно, не почувствовал опасности… А зря.

Наклонившийся над лежащим мальчишкой человек внезапно ощутил сталь клинка у своего горла, и услышал спокойный мужской голос:

— Лучше тебе не шевелиться. И не дергаться лишний раз. Оружия сейчас у тебя в руках нет, достать его ты не успеешь — я тебя раньше уложу…

— Ты кто? — а голос у человека спокойный. Значит, владеет собой. Это плохо… Между прочим, он, хотя и говорит на нашем языке, но по выговору сразу слышно — чужак.

— Догадайся. Хотя, думаю, ты уже понял, кто я. Лучше ответь мне на вопрос: кто такой ты, и что здесь делаешь? Для чего мальчишку убил?

— Почему это — убил? Жив парень, только подранен. Да ты погляди сам, убедись…

Я невольно перевела взгляд на лежащего мальчишку… Хорошо что Кисс, в отличие от меня, не попался на эту детскую хитрость. Что у них произошло дальше, я не разглядела. Короткая возня — и мужчина медленно осел на землю, так и не выпустив из рук невесть откуда взявшегося стилета… Кисс презрительно скривил губы:

— На такие детские уловки не каждый уличный мальчишка купится — и он вытер свой нож об одежду лежащего человека. — Судя по всему, ты, приятель, совсем как твой хозяин, держишь нас за тупоумных ослов…

— Кисс, ты его…

— К сожалению. Парень был излишне шустрый, а я не сдержался. Ненавижу тех, кто поднимает руку на детей.

Кисс перевернул лежащего мужчину лицом вверх.

— Узнаешь?

Внимательно вгляделась в смуглое лицо… А ведь я его уже видела! Он был рядом с колдуном, когда тот заявился в амбар, там, внизу, в долине. Тогда еще Зяблик был жив…

— Узнаю.

— Я его тоже узнал. Он оттуда, из лесного поселка. Интересно… Жаль, конечно, что так получилось… Все одно: от него мы бы вряд ли сумели добиться ответов, да и правды он нам все одно б не сказал. Хоть в одном не обманул — Кисс присел возле лежащего мальчишки. — Парень — то действительно еще жив!

Я тоже наклонилась к мальчишке, лежащему на земле. А он, и верно, жив… Правда, без сознания.

— Значит так, ребята — продолжал тем временем Кисс. — Ты, Толмач, и ты, Лис. Вы остаетесь с раненым парнем. Он жив, так что оставляю его на ваше попечение. Приглядывайте за пацаном, но нож из его спины не вздумайте доставать. А заодно сумку нашу берегите. Обыщите убитого, может, отыщете что интересное… И следите за тем, что творится вокруг, да по сторонам поглядывайте. Если заметите какую опасность — уходите в лес. Сами должны понимать: в случае чего вы этому раненому парню пока помочь не сможете. А мы с Лиа в гости заглянем, с хозяевами познакомимся. Не помещает узнать, что там и как… Задача ясна?

— Чего тут непонятного…

Дверь в дом была приоткрыта. Уже неплохо. В темных сенях я на всякий случай прихватила лежащую там пестик-колотушку. Вещь в хозяйстве незаменимая, авось и мне пригодиться…

В отличие от входных дверей петли на той двери, что ведут из сеней в избу, пронзительно заскрипели. Хозяева бестолковые… Они что, петли на ней совсем не смазывают? А впрочем, спохватилась я, это же как раз одна из широко известных всем мер предосторожности у тех, кто долгое время почти что в одиночку живет в лесу. Мало ли кто в неурочное время незаметно попытается забраться нежданным-незваным в дом, а в таких местах не каждому гостю радоваться стоит. Вот и сейчас скрип несмазанных петель нас выдал. Во всяком случае высокий мужчина, стоящий посреди комнаты спиной к двери, стал поворачиваться к нам со словами:

— Ну что же ты так долго… — и замолк на полуслове, а еще через миг он сам рухнул на пол, получив сильнейший удар по лбу от летящей в него колотушки. Можно радоваться — раньше я не знала за собой таких талантов: неплохо у меня получаются броски на расстояние! Следует признать, что мужчина попытался было отпрянуть в сторону и схватиться за оружие, но не успел.

Согласна: удар колотушкой не вписывается в правила честных поединков, да вот только я не знаток тонкостей благородных схваток, и в то же время не любитель хвататься за ножи. К тому же, на мой провинциальный взгляд, не следует пускать в ход оружие там, где неприятелю достаточно заехать по лбу, причем желательно сделать подобное как можно более основательно. Хотя врезать тебе, мужик, можно было бы и посильней: на полу, неподалеку от рухнувшего мужика, сидели два связанных мальчишки, лет восьми — десяти, оба с заткнутыми ртами…

Пока я распутывала перепуганных мальчишек, Кисс быстро проверил вторую комнату дома, осмотрел сарай, кладовые… Он вновь вошел в дом, когда, освободив от веревок детей, я накладывала последние путы все еще лежавшего без сознания пленника.

— Как этот?

— Пока без сознания. Я, пока его связывала, всматривалась в лицо… Этого я там, внизу, не видела. И с виду он ничем не отличается от жителей нашей страны.

— Ну, в том поселке мы видели не всех. А пришли они сюда, без сомнений, за детьми. Колдун послал, не иначе… Значит, в одном можно не сомневаться: жив, мерзавец…

— Что там, снаружи?

— В сарае старик… Убит точным ударом ножа в сердце. И у собаки горло перерезано. Чего-то подобного я и ожидал.

— Дедушка… — всхлипнул один из мальчишек, тот, что постарше. — Они…

— Погоди реветь! — оборвал его Кисс. — Плакать будешь потом, когда все закончится. А сейчас скажи: сколько их было? Ну, тех., кто напал на вас.

— Двое. Один — вон лежит. А второй… Он за Анром кинулся… За моим братом…

— Они вам что-нибудь сказали?

— Только чтоб мы не кричали. А не то, дескать, зарежут…

— Понятно. Кроме вашего деда, здесь еще взрослые имеются? Отец там, старший брат или дядя…

— Батя с дядькой и Серном…

— С кем?

— С нашим старшим братом. Только они давно ушли Еще днем. На пасеку…

— Какая здесь может быть пасека?

— А такая! Неподалеку отсюда есть липовая роща. Знаешь, какой там мед? Нигде такого не найдешь, хоть полсвета обойди! К нам за этим медом даже купцы приезжают, для знатных господ в Стольграде закупают…

Теперь мне стало понятно, откуда доносился тот сладкий запах. Немалая по размеру, видать, роща, раз даже здесь, в отдалении, пахнет цветущей липой, хотя основное время цветения уже должно пройти. А уж рядом с этой рощей в нынешнее время далеко не каждый может находиться — от столь сильного одуряющего запаха и в обморок упасть несложно. А мальчишка продолжал:

— Она, эта роща, наша… То есть нашей семьи. Еще прапрадед здесь землю купил, мед добывал. Липы в здешних местах очень хорошо растут. А сколько меда дают!.. Просто немеряно! Вот предки и подсаживали каждый год в этих местах саженцы липы. Сейчас там уже целая роща, а все одно — каждый год подсаживаем новые деревца… У нас в семье так заведено: как кто рождается, так сразу дерево и садят. И мое дерево там есть, и для моих братьев деревья посажены… Там, в роще, у нас знаешь сколько ульев поставлено?

— Далеко отсюда эта роща?

— Версты две.

— Что ж вас одних оставили?

— Не одних, а с дедом. И потом мы уже не маленькие. Да и кого здесь можно опасаться? Пришлые люди, почитай, здесь не ходят, а зверье летом сытое. Кто ж знал что эти придут?!.. Да, а вы-то кто такие? — спохватился мальчишка.

— Ваши друзья по несчастью. Тоже спасаемся от таких вот… Когда взрослые собирались вернуться с пасеки?

— Наверное, завтра…

— До деревни вашей как добираетесь?

— А чего тут добираться? Мы ж постоянно ездим туда — сюда. Дорогу, конечно, не протоптали, но отсюда до деревни даже на телеге добраться можно. Ой, а вы что, уйти хотите? — у мальчишки дрогнул голос.

— Не бойтесь. Мы вас одних не бросим. Не для того здесь оказались…

Из дальнейших расспросов мы не узнали ничего нового, скорее это было повторение уже сказанного. Мальчишки держались изо всех сил, хотя тот, что помладше, то и дело вытирал слезы. По их словам, взрослые еще утром ушли на пасеку, но вернуться должны только завтра. У них еще какие-то свои дела по хозяйству. (Тоже мне, умники, будто непонятно: они мясо вялить собрались. Забили, поди, какое животное, хотя сейчас для этого совсем не время…). Дети помладше остались с дедом. Им тоже работа нашлась. В этих местах бездельников не любят… А вечером, когда уже все спать собирались, собака залаяла, причем судя по ее голосу, лаяла она на человека. Здесь, хоть кругом и дремучий лес, но мало ли кто может забраться? Вот дед и вышел посмотреть, на кого Чирок голос подает. А вскоре эти ввалились… Вначале никто из находящихся в доме детей ничего не понял. Потом стало понятно: их собираются куда-то увести. Старшему из мальчишек удалось выскочить из дома… Остальное мы знаем.

Чуть позже Кисс вышел из дома и принес раненого паренька в дом, а заодно привел и Толмача с Лисом. Хорошо, хоть с этими ребятишками ничего не случилось в наше отсутствие. А раненый мальчишка уже пришел в себя, застонал, пытается нам что-то сказать. Бедный ребенок, ему же не больше тринадцати лет, а вся спина кровью залита… Когда Кисс бережно положил его на широкую лавку, лицом вниз, парнишка пришел в себя, застонал, приоткрыв глаза:

— Вы кто? — а голос у него слабый, хриплый, булькающий… Плохо. Очень плохо. Обычно так говорят, если в легкие попала жидкость…

— Лежи, лежи, не шевелись — успокаивающе заговорил Кисс. — У тебя в спине нож… Хорошо бегаешь, да плохо убегаешь.

— Думал, сумею уйти… Батю бы позвал, дядьку… Эти… Они деда убили…

— Я его видел. Глаза ему закрыл.

— А мои братья…. С ними что?

— Да в порядке они. Вон, в углу сидят, подойти боятся. В спине у тебя торчит нож такой величины, что смотреть страшно. А ты молодец, терпишь! Погоди, сейчас тебе наша девушка поможет. Лиа, у нас одна надежда — на тебя!

Кисс, можно подумать, что я — лекарь! Верно, я в своем поселке всегда лечила домашних, но не все болезни подряд, а лишь те недуги, которыми может маяться любой человек: порезы, вывихи, простуды… Еще за больными ухаживать могу, от заразных болезней пользовать, и еще кое — что умею… Но вот нож в спине… Койен, предок дорогой, на тебя одна надежда! Погляди, чего там у парня, чем ему можно помочь?.. Койен!..

О, Небо, почему ты мне ничего не сказал раньше?! Оказывается, я и лечить могу чуть ли не все болезни?! А как, каким образом?.. Ага, понятно… А это я и сама вижу… Как, и это тоже я умею? Надо же… Ну что ж, здесь все ясно. Мысленно прошлась еще раз по телу мальчишки, заглянула внутрь раны, глазами прошлась по лезвию ножа… Просканировала все… О, Небо, а это слово что значит? Смысл понимаю, а вот подобрать нужные слова, и объяснить, что они означают — не могу… Предок, ну, а эти знания по медицине ты от меня для чего утаивал? Ведь раньше ты, предок дорогой, приоткрыл мне всего лишь краешек этого умения…

Даже не знаю, что и сказать этой сволочи Канн — Хисс Д'Рейурру! Оказывается, кое за что его не мешало бы и поблагодарить! Как я поняла, в меня заложены знания по лечению болезней, причем не простые знания. Я видела раненого парнишку как бы изнутри. Вот по венам и артериям течет кровь, а здесь она проникла внутрь — глубокое кровоизлияние. А вот это плохо — задето легкое, пусть и не очень сильно… М-м, разрыв мышц, и тут связки повреждены…

Я читала человека, как книгу, видела все его раны и болезни, и знала, как можно их залечить. Внезапно выяснилось, что во мне заложен просто невероятный объем знаний и умений по лечению. Канн — Хисс Д'Рейурр, скотина такая, да ты же был великим врачом, чудным целителем! Сколько же ты знал, сколько умел!.. Лечил почти все болезни, но при том и без меры калечил людей во время своих бесчисленных опытов… Ученый — Потрошитель, по иному тебя не назовешь. Почему ты предпочитал делать людям вред вместо того, чтоб нести им здоровье, или подвергать их столь любимым тобой темным обрядам? Ты же мог со своими знаниями сделать немало добра, а вместо того предпочитал нести зло.

Жаль, что обладая такими знаниями, в свое время я не смогла вылечить матушку. Как мне сказал предок, эти знания могли придти ко мне лишь тогда, когда я из батта превратилась в эрбата. Койен их и так слишком долго сдерживал…

Что ж, несмотря ни на что, я должна сказать спасибо хотя бы за один настоящий подарок: ты, колдун из Нерга, убитый много лет тому назад, хоть и был редкостный гад, но для каких-то своих непонятных целей заложил в меня часть своих знаний по медицине и умение по лечению и пользованию самых разных недугов. А я об этом не знала и даже не догадывалась о своих возможностях… Койен, предок мой дорогой, хватит таить и закрывать от меня то, о чем я должна иметь полную ясность. Не сердись, то будет лучше, если ты перестанешь лишний раз оберегать меня от того, что, на твой взгляд, может принести мне лишние беды и хлопоты…

Ох, отвлеклась я не по делу, пора уже раненым парнишкой заняться.

— Ну, что сказать насчет раны… — пауза немного затянулась. — Хорошего немного, да еще и большая кровопотеря. Задето легкое, и времени после ранения прошло немало. Надо срочно что-то предпринять, а не то парень может захлебнуться своей же кровью… Плохо другое: если вытащим нож, то из той раны на спине может хлынуть кровь… Так что это нужно делать как можно более аккуратно. Некоторым вещам меня Марида учила, да и, как выяснилось, кое-какие чужие знания и у меня тоже имеются… Придется тебе, парнишка мой дорогой, немного потерпеть…

— А мне и не больно…

Понятно. Шок. Это плохо. Блин, я раньше и слова-то такого "шок" не знала… Но мальчишка вновь потерял сознание, когда я вынимала из его спины нож, хотя перед тем и постаралась максимально обезболить эту операцию. Да и крови из раны пошло немало… Что там положено делать дальше? Затворить кровь, прижечь, провести обеззараживание, пустить на заживление края разреза, запустить процесс регенерации тканей, начать выгонять жидкость из легких… Про себя взмолилась: Святые Небеса, не дурите мне голову такими непонятными словами! Вроде и понимаю, что они означают, но сами слова уж больно непривычные! Чужие знания в моей бедной головушке!.. К этому же еще привыкнуть надо…

Как работать с ранами — в этом, как выяснилось, у меня были и знания, и опыт. Руки, не зависимо от тела, сами делали все необходимое, да и остальное пошло без сучка-задоринки. Да и Койен в своей прошлой жизни с подобными вещами частенько сталкивался, так что лечение парнишки у нас пошло на лад. Теперь мне еще кое к чему привыкать надо…

Кисс тем временем разорвал на ленты пару найденных чистых рубах, и этими лоскутами мы с ним перевязали мальчишку, все еще находящегося в бессознательном состоянии, а затем Кисс перенес ребенка на кровать. А еще раз мысленно прошлась по ране… Вроде все в порядке, хотя есть внутренние кровоизлияния. С этим надо будет еще поработать… А пока я погрузила мальчишку в сон. Сейчас для бедного парня сон — лучшее лекарство.

— Ну, как он?

Кисс интересуется. Да и все остальные четверо мальчишек подошли поближе, смотрят во все глаза. Любопытно им…

— Точно не знаю. Он потерял много крови. И лезвие у ножа было грязное. Похоже, убийца чистил его, втыкая в землю. Так что… Ребята, в доме вода есть?

— Вон, полное ведро…

— Хорошо. А клюква или брусника у вас имеется? Или травы какие? Сейчас вашему брату пить надо побольше, и не просто воду, а брусничные или клюквенные морсы. Или же отвары целебных трав.

— Есть. Только травы в сарайке. Там же, в яме, и туески с прошлогодними клюквой и брусникой — и мальчишка снова захлюпал носам.

Понятно. В сарайке лежит убитый дед, Идти туда страшно. Да пожалуй, и не стоит сейчас никому из нас отсюда выходить в эту темноту за окнами. На всякий случай…

— Ну что ж… — вступил в разговор Кисс. — На всякий случай будем держаться все вместе, и никому не стоит покидать дом. Даже на короткое время. Одному из нас надо сидеть возле раненого, давать ему пить. Пусть даже это будет простая вода. Ближе к утру поглядим, что с вашим братом… Как вы сказали его звать? Арн?

— Ага…

— Хорошо — согласно кивнул головой Кисс. — Доживем до утра, тогда и решим, что будем делать. А сейчас вы меня не отвлекайте.

Своей неслышной мягкой походкой Кисс подошел к связанному мужику и присел возле него на корточки.

— Хватит притворяться, открывай глаза. Ты давно пришел в себя, наши разговоры слушаешь. У тебя веки подрагивают.

— У меня не веки дрожат, а голова раскалывается — похрипел пленник, раскрыв глаза. А по выговору он родом из нашей страны. В голосе ни малейшего оттенка чужой речи. — Должен сказать: рука у твоей подружки…

— Она мне не подружка.

— Да мне по фигу, кто там она тебе Для вас обоих будет лучше, если вы меня сейчас же развяжете и отпустите…

— Отпустим, не сомневайся. Отправим прямо к твоему другу-приятелю на Темные Небеса, где вам обоим самое место. Пойдешь вслед за ним. Если поторопишься, то как раз успеешь догнать товарища на той тропинке, что ведет в самое пекло…

— Не повезло, выходит, мужику… Ну, туда ему и дорога. Гад был еще тот… Развяжи меня, я сказал! Иначе вам же хуже будет!

— Да уж не хуже, чем тебе сейчас. Вы зачем сюда пришли? Для чего руку на людей подняли?

— Может, мы медку захотели! Здесь знатный мед. Советую попробовать. На сладенькое иногда любого потягивает — нагло ухмыльнулся мужик. Судя по всему, он уже пришел в себя.

— Я тебе пока еще добром советую мне рассказать…

— А я тебе тоже сейчас кое-что посоветую. Развяжи меня и отдай пацанов. Хотя бы этих двух, которых мы сейчас забрать хотели. Третьего можешь себе оставить — он все одно сейчас не ходок. И на тех двоих, с которыми вы сбежали, я тоже не претендую. Согласен? Тогда мы миром разойдемся. Думаешь, мы одни сюда пришли? Как же, держи карман шире! Нас ждут в условленном месте. Мы не придем туда с пацанами, то те, кто нас ждет — они придут сюда. И что с вами, голубчиками, сделают — догадываетесь. Так не лучше ли нам с вами разойтись миром и по-доброму? Вы идете своей дорогой, а я — своей. Ну, а язык за зубами можете держать как вы, так и я. Мне тоже лишние разговоры ни к чему… Так что давайте договариваться.

Кисс, чуть сощурив свои светлые глаза, посмотрел на испуганно сжавшихся детей, а затем перевел взгляд на довольно улыбающегося пленника и коротко, но сильно ударил его в челюсть. Глядя на разбитые губы связанного человека, он заговорил с едва слышной насмешкой в голосе:

— Это за то, что ты считаешь меня полным лохом, и за то, что пугаешь детей. Я, к твоему сведению, и сам иногда картами балуюсь и хорошо знаю, что такое блеф. Никто вас неподалеку не ждет, и на подмогу вам сюда никто не заявится. Там, внизу, у твоего хозяина осталось не так много преданных слуг, да и те большей частью сейчас при нем неотлучно сидят. Опасается раненый колдун, что среди тамошнего народишка бунт с недовольством пойдет. Кто ж знал, что так дело повернется? Те из заговорщиков, кто сейчас вынужден обитать в том лесном поселке, и без того находятся далеко не в лучшем расположении духа после провала заговора, а уж после нашего побега среди них должно зреть настоящее недовольство. Люди могут и из повиновения выйти, так? Особенно если учесть, что всесильный колдун, как оказалось, не так уж и неуязвим. Как оказалось, достать можно и его… Так что не до того ему сейчас, чтоб преданными слугами раскидываться. И вас-то двоих послал от себя, скрепя сердце. Выхода у него просто не было.

— С чего это ты решил?

— Да с того, что детишки требуются вашему хозяину — кровососу, чтоб раны залечить и в прежнюю силу войти. А высокородных на такое дело, как отлавливание детей по окрестным селениям, не отправишь. Тут дворянская честь замешана и все такое прочее… Чтоб ребятишек на смерть красть — для этого надо что-то в душе иметь… Или же, наоборот, не иметь… Для подобных дел нужны отморозки, ни во что не ставящие человеческую жизнь. То есть такие, как вы. А за своих преданных слуг колдун сейчас мертвой хваткой держаться будет. Вот только ранен ваш хозяин, здоровье ему надо срочно поправить, оттого и направил вас за детьми. Ты еще скажи, что не знаешь, для чего ему мальчишки понадобились!.. Так что вы пришли сюда только вдвоем, и помощи вам ждать неоткуда.

— На твоем месте я б не был в том столь уверен.

— Я уверен в другом: всем нам, сидящим в этом доме, сегодня особо опасаться нечего.

— Даже если мы не вернемся?

— Даже если вы не вернетесь назад, в Серый Дол, колдун вряд ли пошлет кого на ваши поиски. Не такие вы незаменимые. Ты ж его знаешь не хуже меня, а куда лучше. Он скот ценит куда выше людей. Спишет вас в расход, и уйдет, не оглядываясь…

— Да, успел тебя натаскать Вояр на своей службе…

— При чем тут Вояр? Здесь и так все понятно. Тут не надо быть семи пядей во лбу… Будь я на месте вашего хозяина, то не медля рвал бы отсюда когти. Думаю, именно оттого он и послал вас за детишками, что решил напоследок не таиться. Ведь раньше он не трогал никого из местных, живущих неподалеку от Серого Дола, так? Это только свинья пачкает в своем углу… Сейчас, когда в поселке случился пожар, он сам ранен, а среди неудачливых заговорщиков зреет недовольство, колдуну уже нет смысла блюсти нейтралитет. Отсюда надо уходить, и поскорее. К тому же среди арестованных в столице имеются и те, что знают как об этом поселке, так и о его обитателях. А дознаватели у Вояра толковые, и инквизиторы умелые… Так что через какое-то время в этих местах стоит ожидать появления тайной стражи… Так что не лучше ли тебе рассказать то, что мне интересно.

— А хоть бы и так! — пленник облизнул разбитые губы. — Скажу я тебе что, или не скажу — все едино. Ты меня убьешь. А если даже отпустишь одного, без пацанов, то меня колдун грохнет. Вместо них мою жизнь высосет. От него не скрыться. Так что смерть со мной рядом ходит, что так, что этак. Да я уж и привык к мысли, что от нее не уйти. И боли я тоже не боюсь. Колдун постарался, сделал так, что нам, его слугам, пытки не страшны. Так что хоть режьте меня — все одно ничего не узнаете. Могу все выдержать. Так что давай договариваться. Догадываюсь, что эта твоя… кто она там тебе? может определить, врет человек, или нет. Так что у нас все будет без обмана. Я честно отвечу на все ваши вопросы, а вы меня отпускаете и отдаете двух пацанят. Они ж вам никто. Таких недорослей на свете — пруд пруди! И мне жизнь облегчите, и вам дорога будет легче и проще. А заодно будете знать, куда идти дальше. Все у нас будет без обмана. Договорились?

— Значит, боли ты не боишься? Хорошо. Просто замечательно! Только, чтоб ты знал, моя подружка, как ты ее назвал, может снять заклятие обезболивания. Лиа, это сложно?

— Погоди… — я мысленно прошлась по лежащему на земле человеку. Хм… Адж — Гру Д'Жоор, иногда тебя нельзя назвать умным человеком. Излишнее высокомерие погубило многих, и ты, похоже, не являешься исключением. Это же до какой степени надо презирать людей, чтоб почти не брать в расчет ни их умения, ни их возможностей! Заклинание обезболивания, не спорю, эффектное, но совсем простенькое. Его ж можно мгновенно и без особых сложностей как поставить, так и снять! Да, недруг мой Адж — Гру Д'Жоор, ты, судя по всему, своих слуг и охранников держал на коротком поводке. Если что не так, то в один момент можно снять обезболивание и наказать провинившегося, да так, что мало тому не покажется! До тебя, недруг мой, разве не доходит, что подобные заклинания и другие маги могут как поставить, так и снять? Оттого и пролетаешь ты на мелочах, Адж — Гру Д'Жоор…

— Готово — я постаралась сказать это как можно более равнодушно. — Тоже мне, задачка! Теперь ты, дружок, боль почувствуешь в полной мере.

— Чего хорошего можно ожидать от бабы? Тем более от такой… Конечно, вы можете меня зарезать. Или избить. Или всего ножиком истыкать… Вам от этого что, легче станет? Давайте договариваться…

— Нет, я тебя бить не буду — усмехнулся Кисс. — Можно поступить по-другому. Самое позднее, завтра с утра здесь объявятся родственники этих мальчишек. Знаешь, что они с тобой сделают, если узнают, что их отец убит, а один из детей ранен? Законы тут свои, лесные, далекие от цивилизации… И нравы простые Вряд ли кто повезет тебя на праведный суд в столицу. Таких привычек местные жители не имеют. Думаю, ты догадываешься, как в здешних местах поступают с убийцами стариков и детей. Так что даже я тебе не завидую.

— Ну, тебе лучше знать, как поступают с теми, кто поднял руку на родителей. В частности, на отца… Что вздрогнул? Я тебя сразу признал. Жаль, что там, внизу, ты мне на глаза не попался… Думал, волосы прилизал, в хвост их убрал — и никто тебя не узнает? Как же… Это ты меня не знаешь, а я тебя и раньше в Стольграде видел, запомнил, пусть даже с тех пор и времени прошло немало. Ты приметный был, с наглой мордой, довольный жизнью и уверенный в себе, постоянно девками окруженный. Что, кончились золотые времена? Между прочим, сейчас ты тоже в розыске, и тоже по плохой статье, так что не стоит тебе угрожать мне. На одной жердочке стоим. Твоя подружка знает, в чем тебя обвиняют? Нет? Оно и понятно. Я б на твоем месте тоже про то помалкивал. Там нечем гордиться. Многие от тебя отвернутся, если правду узнают. Так что мы с тобой на равных, и нам обоим одинаково жить хочется. В общем, повторяю: давай договариваться. Ты мне — этих двух мальчишек, за которыми мы пришли, а я тебе — сведения, какие тебя интересуют. После чего мы мирно расходимся, каждый остается при своем интересе и идет своей дорогой, забывая о нашей встрече. И друг о друге тоже. Что, по рукам?

— Нет — покачал головой Кисс. — По рукам у нас с тобой быть не может. С теми, кто служит колдунам Нерга, я не договариваюсь.

— Скажите, какой чистоплюй! — оскалился мужик. — Ах да, ведь некоторые тут считают себя невесть кем! А когда папашку своего благоверного с братцем младшим едва на тот свет не отправил — ты тогда о чем думал? Уж не о том ли, как в случае их смерти состояние себе отсудить? Попытка убийства — это тебе не морковку с грядки упереть! Что, не вышло грохнуть родственничков? А папашка-то твой с той поры так и не ходит. Только на кресле с колесиками ездит. Оттого и пришлось тебе в свое время из столицы, бежать, не оглядываясь. И если так колдунов не любишь, то отчего же согласился караван рабов возглавить, который собрали по их указке? Ответить нечего? И после всего этого ты пытаешься доказать свое превосходство надо мной? Ну-ну… На публику работаешь? Только мы сейчас не на выступлении спорщиков, и аплодировать тебе никто не собирается. Давай договариваться. Что бы ты о себе не думал, но мы с тобой парни одного пошиба, и друг другу помогать должны. И подружиться бы нам не помешало. Неизвестно, как жизнь в дальнейшем повернется. Может, еще друг дружке понадобимся мало ли по какой надобности…

— Да, мы все под волей Небес ходим… А ведь и я тебя, кажется, признал, хотя до сегодняшнего дня и в глаза не видел. Приметы вспомнил в розыскных листах. Кличка у тебя Четырёхпалый, правильно? На левой ноге у тебя не пять пальцев, как у всех, а четыре. Верно? И ищут тебя, несостоявшийся друг мой, за ночные грабежи да поджоги. Долго от твоей банды люди плакали. И жертвы свои ты не жалел, свидетелей не оставлял. Помнится, почти всю вашу банду накрыли, а ты все же сумел уйти, убив двух охранников. Молодые были парни, неопытные, оттого и купились на твои байки, травить которые ты великий мастер. Что, иначе как к колдуну в услужение, некуда было пойти? Еще бы, крови на тебе столько, что о том лучше не думать.

— Хорошая у тебя память.

— До сегодняшнего дня не жаловался. Так вот, договор у нас с тобой может быть только один: ты мне сейчас, как на духу, выкладываешь все, что знаешь и о колдуне, и о его людях, и еще об очень и очень многом. Взамен я обещаю, что не отдам тебя родственникам убитого вами старика. А это, поверь, непросто. Доставлю тебя в Стольград хоть и связанного, но живого.

— Э, да ты, никак, под крылышко к Вояру решил вернуться? А чтоб он за тебя перед Правителем похлопотал, в клювике решил меня притащить?

— Ты не ответил

— Да, в Стольграде тебя давненько ждут. Прямо все жданки прождали. Чтоб в позорной клетке в другую страну отправить, туда, где твой папашка обитает. Не сомневайся: твои родственнички ой как рады будут тебя увидеть. Только в той самой позорной клетке! Да, а за родню тебя они все одно не считают, как ни старайся!..

— Так что скажешь на мое предложение? Я жду ответа.

— Нет и еще раз нет! Я тебе уже сказал, что мне надо — свобода и пара пацанов.

— Как знаешь. Дважды предлагать не буду — и Кисс без особого почтения оттащил связанного пленника к стене. — Был у тебя шанс спасти свою шкуру, да ты им не воспользовался. Что ж, вольному воля… Советую подумать до утра о своих грехах, если, конечно, у тебя хватит времени их всех перечислить. Завтра тебе не до того будет…

— Можно подумать, у тебя грехов меньше… Что, не признает тебя родной папашка? Да он никогда и не признает! Думаешь, сумеешь ему что-то доказать? Насмешил! Да у него таких, как ты, по всем городам и весям…

— Заткнись!

— А может, все же послушаешь меня? Ты же можешь своего папашку к ногтю прижать и состояние его получить. Для этого тебе всего-то надо пойти к колдуну, да поговорить с ним, покаяться и обещать верно служить. Хозяин может очень многое. За колдунами стоит такая сила, что тебе и не снилось! Рано или поздно, но им все покорятся! А ты… Признайся колдуну, кто ты есть на самом деле — и он тебя простит. Неужели тебе не хочется рассчитаться со всеми? Не верю! Подчинишься — и все твои желания исполнятся! Тот же папашка поневоле тебе на шею кинется, потерянным сынком назовет… Да и родственники мамашки внезапно припомнят, что имеется у них еще кто-то из близкой родни, о котором они по ошибке забыли… Конечно, хозяин сейчас зол на тебя — подлянку вы нам подкинули неплохую. Почти весь поселок сгорел, а это тянет за собой столько неприятностей… Но, в конечном итоге, все исправимо. Представь, что…

— Заткнись, я сказал…

Услышав, как Кисс произнес эти слова, я поняла — все, мне пора вмешаться. Еще немного, и Кисс за себя не отвечает…

— Знаешь что, Кисс? — перебила я его. — Хватит впустую воздух сотрясать. Раз этот тип хорошего отношения к себе не понимает, то будем действовать по-другому. Не стоило тебе тратить лишних слов на уговоры. Теперь, если он захочет поговорить, то лучше пусть беседует не с тобой, а со мной, тем более, что язык у него подвешен неплохо. Люблю, когда со мной общаются словоохотливые парни, тем более такие разговорчивые. Вот сейчас я и послушаю сказки для взрослых, может, узнаю что интересное. Будь добр, Кисс, отойди в сторонку. Теперь моя очередь беседовать с этим упрямым мальчонкой. Впрочем, зачем мне с ним говорить? Я и так все узнаю…

Я присела возле нашего пленника и с любопытством посмотрела на него. Нахал и наглец, уверенный в том, что сможет выкрутиться из любой беды, а заодно обвести вокруг пальца каждого второго, не считая каждого первого. Меня он всерьез не принимает. Говорили ему про бабу с какими-то там способностями, да он не очень поверил в эти рассказы. Баба, она есть баба, все они, в общем-то, по большому счету только для одного и годны… Сейчас его куда больше занимает моя истрепавшаяся рубашка, где в паре больших прорех виднеется голое тело. Глазками туда так и залезает, кобель…

Ну, давай, Койен, помогай… Ну, что еще на этого человека колдун навел — это мы снимем без труда, тем более, что ничего особо сложного там нет. Ерунда, обычные меры предосторожности, и ничего более. Все это так, шелуха, поставленная для верности, страха и подчинения. Снимается легко. А сейчас счистим лишние слои информации… А вот теперь посмотрим. Без малейшей жалости прошлась по памяти нашего пленника, покопалась в его сознании, поворошила прошлое… Угу… Ну ты и хмырь! Мало того, что душегуб, так еще и вымогатель! Кисс прав: такого, как ты, лучше не выпускать. Потом всю жизнь будет шантажировать тебя этим поступком, пугать да деньги тянуть за молчание… А жаль: мужик умный, с толковой головой на плечах…

— Значит, так — заговорила я, с насмешкой глядя на связанного человека, — Мы были правы. Колдун жив. Если говорить точнее — выжил, к моему величайшему сожалению. Ну, такую сволочь быстро не угробишь. У него, как у кошки, не одна жизнь. Но, тем не менее, ядовитого дыма наш общий друг наглотался до предела, да и обгорел неплохо. Следует признать, что некоторые из этих ожогов очень страшные, вплоть до обугливания… Любой из обычных людей с такими ранами не дотянул бы и до утра… А этот… Знаешь, Кисс, что меня радует? Отчего я готова прыгать от радости? Оказывается, наш наконечник полностью выжег колдуну глаз. Да — да, не огонь, а именно наконечник лишил колдуна зрения на левый глаз! Не зря вы, парни, эту штуку изладили, а я туда всякое дерьмо закачала. Как я поняла, даже с высоким колдовским искусством нашего общего знакомого восстановить глаз после попадания в него этого наконечника у Адж — Гру Д'Жоора никак не получится. Впрочем, подобное не выйдет ни у кого из конклава колдунов. Это же и предок подтверждает.

— Приятно слышать — усмехнулся Кисс.

— А уж про то, как страстно колдун желает встретиться с нами, чтоб рассчитаться за содеянное в должной мере — о том я даже не говорю! И так понятно, что отныне это будет самой заветной мечтой всей его жизни. Но сейчас для него главное — восстановить силы и здоровье. Конечно, на это у него есть умение, но для наиболее эффективного лечения требуется подпитка со стороны… Именно потому колдун и послал своих… слуг за детишками. Известно, что в этой избушке не только взрослые круглый год живут, но они же и своих ребятишек постоянно привозят. Вот колдун и велел этим — я кивнула в сторону связанного пленника, — велел здесь забрать столько детей, сколько смогут. Но, как минимум, от них требовалось доставить двоих. А чтоб у местных насчет пропажи детей вопросов не возникло — дом перед уходом должны были подпалить. При помощи огня хорошо прятать концы в воду… У них и бутылка с ламповым маслом с собой была принесена. Вон, в углу стоит… Да, и вот еще. Твой знакомый нам зубы заговаривает, а сам тем временем веревки перерезает.

— Что? — Кисс подскочил к лежащему, и еще раз хорошенько врезав ему по зубам, одним пинком перевернул нашего пленника на живот. Веревки на его руках кое-где заметно лохматились…

— Ох, Лиа, Лиа… Ты его обыскала, когда связывала?

— А надо было? Я думала, успеем…

— Смотри, к чему такая забывчивость приводит — и Кисс показал мне чуть ли не на треть перерезанные путы на руках у пленника.

— Чем это он?

— Впрочем, ты не виновата. За подобными вещами я и сам должен был приглядеть… Спрашиваешь, чем этот парень перерезал веревки? Вот этим…

Повертела в пальцах монету из белого металла с непонятным изображением. Раньше я таких денег не видела. Чуть вытянутый диск, который удобно держать в руке. Судя по всему, эта монета из иного государства. Но привлекала она не этим: большая часть чуть вытянутого кругляша была сточена с одной стороны до состояния острой бритвы. Такой безделушкой, да при наличии времени, можно перерезать даже толстую веревку. Но где он ее прятал? Когда я связывала мужчину, в его пальцах ничего не было, это я хорошо помню. Может, где в одежде была припрятана? Да нет. Такая монета быстро прорежет любую ткань. Мой взгляд упал на кожаные браслеты, перетягивающие запястья мужчины. Я их заметила, когда связывала нашего пленника. Видела, но не обратила внимания. Мало ли кто и чего на руках носит? Тем более, что эти… наручи внешне очень напоминали кожаные ленты, которыми в Большом Дворе многие мужчины перетягивали свои запястья во время тяжелых работ.

— Правильно, — усмехнулся Кисс, проследив за моим взглядом. — Соображаешь… Пацаны, принесите мне еще веревку. И покрепче, а не то наш гость отчего-то желает покинуть этот гостеприимный дом, а мы, как временно исполняющие обязанности добрых хозяев, не можем позволить ему подобное. А ты, парень, ловкач! Не врали розыскные листы. Нам, значит, зубы заговариваешь, а сам, между тем, на отрыв идешь?

— Можно подумать, ты бы действовал иначе, окажись на моем месте! — процедил сквозь зубы пленник.

— Э, нет, парень, на твоем месте я бы не оказался. По мне лучше в застенке сдохнуть, чем колдуну служить!

Пока Кисс снова скручивал веревкой брыкающегося мужчину, я рассматривала кожаные браслеты, которые Кисс срезал с запястий пленника. В каждой из этих кожаных полосок было по паре небольших внутренних карманчиков, в каждом из которых находилось еще по столь же хитро обточенной монете.

— Кисс, что это? Я имею в виду, что это за монета?

— На языке людей определенного круга это называется биса. Если можно так выразиться, биса — предмет широчайшего применения. Чаще всего ею пользуются карманники. Кошельки и карманы у разинь вроде тебя режет — только держись! Впрочем, не одни карманники любят такие милые безделушки. Чтоб ты знала: это монета северного государства Нейрестрим. Именно там подобные монеты имеют хождение, хотя очень высоко не ценятся. Зато их в должной мере оценили те, кого в тайной страже называют преступниками. Не знаю, что именно нейрестримские мастера при их изготовлении в металл добавляют, да только в результате монеты из северной стали обладают необычной твердостью. Чтоб так сточить край только у одной монеты, сил и времени надо приложить ой как немало! Но и результат впечатляющий. После стачивании такие монеты легко режут что ткань, что кожу, что просмоленные веревки… Куда до нее бритве! В умелых руках биса может стать страшным оружием…

— Что, годится глотки резать?

— Не только. Тот же Клещ, упокой Темные Небеса его многогрешную душу, бисами пользовался просто виртуозно. Мне рассказывали, что при помощи подобных монет он как-то в многолюдной таверне расправился с заказчиком, не желающим платить ему за выполненную работу. Всего лишь за несколько мгновений Клещ умудрился отправить около десятка остро заточенных бис в того, кто решил надуть его при расчете. По такой вот монете жмоту — заказчику попало в каждый глаз, одна вонзилась в переносицу, а остальные перерезали горло… Клещ как бы сказал: подавись, мол, своими деньгами и запомни, с кем вздумал шутки шутить. Самое интересное в том, что никто из посетителей таверны ничего особо и не заметил. Лишь позже пара подвыпивших посетителей вспомнили, что видели неприметного мужика, судя по всему мертвецки пьяного, посылающего щелчками монеты куда-то в сторону. Подобное зрелище не привлекло внимания никого из тех, кто был рядом. На то и таверна, чтоб подвыпившие посетители душу себе отводили так, как хотят. Правда, когда чуть позже спохватились, то Клеща уже и след давным-давно простыл…

— Да уж, Кисс, отхватил ты себе подружку, или кем там она тебе приходится… — снова подал голос наш пленник. — По мне, так не приведи Всеблагой такого счастья! Лучше заводить себе бабу попроще и понадежнее, чем невесть что такое, не зная, что она выкинет в следующий момент! Рисковый ты парень, как я погляжу. Не боишься, что эта девка под горячую голову тебе враз что открутит, и не заметит того? От такой всего можно ожидать! Да на кой она тебе сдалась? Ни один мужик с такой связываться не будет. Разве девок нормальных мало? Что, и тут решил выделиться? А твоя приятельница знает, как колдун мечтает с ней еще разок повидаться? Золотом с головы до ног любого осыплет, кто ее к нему приведет… Подумай…

— Ага — согласилась я. — Не сомневаюсь — колдун свое слово сдержит. Только вначале он растопит то золото, а затем вольет Киссу в глотку. Так? Впрочем, вру: он обещал при встрече залить ему туда раскаленный свинец? Правильно?

Пленник промолчал, лишь отвел взгляд в сторону.

— Вижу, не ошиблась… Кисс, что бы этот болтун сейчас не плел и что б не обещал, нам стоит выбросить из головы даже предположение о том, будто бы колдун простит хоть кого-то из нас. Да ни за какие блага на этом свете! Мало того, что его столь тщательно лелеемой внешности нанесен непоправимый урон, так еще и репутация колдуна значительно упала в глазах людей! Оказывается, он далеко не всемогущ! Такое унижение перед теми, кого он считает ниже себя, не прощается… Так? Молчит наш гость, нечего возразить… Ты, Четырехпалый, хоть и сволочь, а мужик умный. Стараешься вбить между нами клин, посеять страх, семена раздора… Жаль, что такой толковый человек служит злу. Мне правда жаль, причем искренне… Ребята, тут где — то были кляпы, которыми этот парень вам рот затыкал. Будьте так добры, подайте мне их. Ничего нового от этого типа мы услышать уже не сможем, а сам он в ближайшее вряд ли утихомирится, так что тишину и ночной покой нам придется создавать самим. Пусть Четырехпалый с заткнутым ртом посидит, раз слов не понимает…

Глава 22

В небольшом лесном поселении, насчитывающим не более трех десятков дворов, мы проживали уже вторую седмицу, и, не боюсь признаться, все еще были главной новостью всех ее жителей. Каждый вечер к маленькому домику, где мы жили у одинокой старушки, собирались, считай, все обитатели деревеньки. Наше появление здесь стало основной темой для обсуждения на долгое время. Приезжали даже жители из соседских деревушек, слушали наши рассказы, качали головами. Мне столь пристальное внимание стало уже порядком надоедать, хотя, признаю, у местных для того имеются все основания…

Тогда, на заимке, Кисс оказался прав: больше никто из обитателей Серого Дола в домике не объявился. Правда, раненый мальчишка ночью то и дело постанывал во сне, а связанный пленник несколько раз начинал довольно шумно возился в углу, пугая остальных детей. Ну, больного ребенка я успокаивала, да и остальных парнишек тоже, а со слугой колдуна Кисс отныне не церемонился — проверял целостность связывающих того пут и в очередной раз от всей души давал Четырехпалому в зубы, после чего связанный пленник сразу стихал. Только вот что нам делать с этим мужиком дальше? Не отпускать же его на все четыре стороны под честное слово…

Утром все разрешилось само собой. На двух небольших телегах приехали родственники мальчишек. Это были двое кряжистых, здоровых мужиков, детей того старика, которого убили слуги колдуна. Один из мужчин, тот, что постарше, приходился отцом ребятишкам. Второй, лет тридцати — их дядей. Третьим был молодой крепкий парнишка с такими увесистыми кулаками, каких я еще в жизни не видела. С собой они привезли фляги с медом и копченое мясо. Ну, мне и без того было понятно, чем они в лесу занимались. На обитателей таких отдаленных селений я насмотрелась еще в родном поселке. Немногословные, молчаливые селяне, редко выезжающие из своих угодий, да и то позволяющие себе это лишь в пору межсезонья, когда нет полевых работ, а у лесного зверья пока еще не закончилась линька Для таких людей даже Большой Двор был чем-то вроде многолюдного города с непривычно — чуждыми отношениями и бесконечным людским шумом.

Мальчишки, увидев родных, сразу почувствовали облегчение и поняли, что наконец-то могут дать волю давно сдерживаемым чувствам. Глотая слезы, они рассказали, как вчера вечером на заимку заявились двое незнакомых людей, убили деда, а их самих связали и хотели увести неизвестно куда… Хорошо, что чуть позже на заимку пришли еще люди и спасли их…

Как приехавшие повели себя, узнав о вчерашнем происшествии — о том, думаю, можно не говорить. Понятно и без слов, особенно если учесть, какие суровые нравы до сей поры царят в этих отдаленных местах. Здесь все подчиняется законам, издавна установленных еще предками, а по тем правилам тех, кто поднимает руку на беззащитных детей и стариков ничего хорошего ждать не должно… У людей, живущих в глухомани, одна надежда — на себя, и на заветы стариков. И еще у них своя справедливость, несколько отличающаяся от городской… В этих местах никто не будет дожидаться стражников, чтоб вершить праведный суд согласно уголовным уложениям…

Судя по взглядам, которые бросали вновь прибывшие на связанного человека, было понятно, что ему придется плохо. Это же понял и наш пленник. Понял и испугался. Он пытался что-то показать знаками Киссу, но тот лишь отрицательно покачал головой из стороны в сторону — поздно. Еще недавно ты отказался пойти нам навстречу, так что сейчас, парень, извини… Если бы ты был с нами честен, я бы попытался спасти тебя. Но, увы, вчера ты сам отказался от моего предложения, так что сегодня уже я не буду встревать между тобой и местными жителями…

Так оно и произошло. Выслушав рассказ всхлипывающих мальчишек, мужики без долгих разговоров подхватили связанного пленника, вытащили его из избы и направились вглубь леса. Тот брыкался, понимал, что ему может грозить…

Пока ждали возвращения ушедших, я, не говоря никому, просмотрела изнутри своих спутников. Киссу ногу подлечила. У него, и верно, было сильное растяжение. Как он шел, да при этом еще и умудрялся почти не прихрамывать — не понимаю! Заодно успокоила у парня и расшалившиеся нервы. Оказывается, в душе у Кисса крутился самый настоящий вихрь из непонятных чувств, эмоций, злости… А по внешнему виду и не подумаешь, что моего спутника хоть что-то беспокоит. Вдобавок ко всему у него еще и почки побаливают — в том амбаре, где мы стояли связанными, тот охранник колдуна умело к ним приложился… Это я сейчас налажу.

И у Лиса не все ладно — зубы болят, причем уже давненько. И ведь не сказал ничего, терпит! Еще у него глубоко в руке большая заноза сидит, нарывает…Сейчас подправим. Но хуже всех дела обстоят у Толмача — у бедного мальчишки голова болит, и причина для этого серьезная. Давление у парнишки высокое, и с сердцем перебои… И это в его годы! Рановато проблемы с сердцем у ребенка начались… Хотя если учесть, какой была его жизнь с младенчества… Да и все произошедшее с нами в последние дни здоровья ему прибавить не могло. Ничего, милый, подожди, полежи; с тобой дело посерьезней будет, повозиться мне придется дольше, и вылечить тебя одним разом не получится. Тут нужен комплекс лечения из нескольких сеансов. Сейчас проведем первый, а остальные — в течение нескольких последующих дней… О, Пресветлые Небеса, я и сама чувствую себя странно и от своих новых знаний, и, от своих, еще во многом далеко не известных, возможностей…

Когда хозяева лесной замки спустя пару часов вернулись из леса, пленника с ними же не было. Мы не стали спрашивать, куда он подевался — понятно и без слов… Как я уже отметила, в здешних местах вопросы справедливости решаются по-старинке, и вмешиваться в подобное пришлым людям не стоит. Да им и не позволят… Такое вмешательство ни к чему хорошему привести не может как для одной, так и для другой стороны. В чужой монастырь со своим указом не ходят. Кстати: вместе с нашим связанным пленником исчезло и все еще лежавшее у ручья и тело убитого Киссом человека. Понятно: обоих в одну могилу уложили…

Настал наше время отвечать на вопросы. Но мы попросили хозяев заимки доставить нас в деревню — там, мол, и поговорим, но сейчас в первую очередь раненого парнишку надо как можно быстрее доставить домой, да и о погибшем позаботиться не помешает. Мужики без дальнейших разговоров сняли с телег поклажу и уложили на одну раненого парнишку, а на вторую — убитого старика, и направились домой. Удивительно: оказывается, отсюда до их родной деревни можно было добраться на телеге. Не сказать, что путь по лесу был гладким, да и раненого растрясло на ухабах и торчащих из земли корнях, но все же от заимки начиналось некое подобие дороги, пусть даже ею, этой дорогой, пользовались нечасто.

Раненого парнишку я погрузила в сон — так ему легче перенести дорогу. Все же когда наезжали на торчащие из земли корни, или телега тряслась на многочисленных ухабах, раненый постанывал. Я шла рядом с ним — при такой ране больного без пригляда оставлять не стоит.

То и дело ловила на себе взгляды мужчин, хозяев заимки. Впрочем, отец раненого парнишки куда больше внимания уделял сыну и следил за лошадью, чтоб она шла по наиболее ровным местам. А вот старший сын хозяина пятнадцати лет от роду и дядька мальчишек, заросший густой бородой по самые глаза мрачный мужик по имени Свар — взгляды этой пары я ловила на себе постоянно. Правда, мальчишка смотрел на меня с любопытством, а вот этот дядька… Как мне показалось, его тяжелый взгляд сопровождает меня без остановки. Что, неужто подозревает меня в чем-то? Правда, стоило мне, в свою очередь, глянуть на него, как тот сразу отводил глаза. Видно, я ему совсем не понравилась. Ну, это их дело, а я не очень нуждаюсь в чьих-то симпатиях…

До небольшой деревни, где жили хозяева заимки, мы добрались ближе к вечеру. Путь все же был неблизкий, да и раненого следовало везти аккуратно, что не растрясло. Ну да ладно, мы люди, к дорогам привычные, хотя, когда впереди нам по пути стали попадаться обработанные участки земли и скошенные делянки, мы обрадовались: кажется, наш одинокий путь по лесу закончен. А чуть позже показалась и деревня.

В таких небольших деревушках, оторванных от населенных мест, любые, даже самые незначительные новости облетают живущих с быстротой молнии. Не прошло и нескольких минут после нашего появления, как нас окружила толпа людей, которые глядели не только на своих односельчан, но и с не меньшим интересом на нас. Я их понимаю: появление незнакомцев, да еще по столь печальному поводу!.. По моим прикидкам, будут обсуждать до зимы, а то и дольше…

Ох, какой гвалт поднялся при нашем появлении! Тут и слезы родных по убитому родственнику, и причитания матери над раненым мальчишкой, и жгучее любопытство жителей деревушки при появлении незнакомцев… В общем, хватало всего, хотя, на мой взгляд, людей куда больше смерти односельчанина заинтересовало наше появление.

Объявившийся староста, крепкий мужик с умными глазами, велел женщинам взять хлопоты над раненым и убитым на себя, а нас повел к себе в дом, куда вслед за ним потянулись мужчины и молодые парни из тех, кому уже исполнилось шестнадцать лет. Всех интересовало, что именно произошло в лесу, и кто мы такие.

В отдаленных деревнях народ обычно немногословен. Не с кем тут долго лясы точить. Здешние обитатели не были исключением из правил. Слушали нас внимательно, не перебивали. В разговоре со здешними людьми надо быть осторожным. Таких на мякине не проведешь, если что — сразу поймают на лжи.

Сказали мы им полуправду. Вернее, говорил Кисс, причем очень убедительно, а от меня требовалось лишь согласно кивать головой, подтверждая сказанное им. В нужных местах встревали и Лис с Толмачом, и тоже мотали вихрастыми головами — дескать, все правильно, именно так все оно и было…

В пересказе история выглядела так: захватили нас в Стольграде злые люди, за наше освобождение выкуп с родных хотели потребовать, да что-то у похитителей вышло не так, как задумывалось спервоначалу. Оттого и привезли нас в эти места. Думается, не для благого дела… Как оказалось, там, внизу, в долине есть небольшой поселок, где проживает невесть кто, и куда захваченных людей привозят. Туда же доставили как нас, так и украденных в Стольграде мальчишек. И проговорились, мол, случайно тамошние охранники, что какой-то иноземный колдун в той долине с недавних пор обитает, над людьми страшные обряды творит, и именно для того ему отовсюду выкраденных людишек привозят. А уж что он над пленными делает!.. Мы сами видели, как он одного ребенка насмерть замучил… На счастье, нам удалось оттуда сбежать: в поселке пожар начался, и в общей суматохе мы улизнули, и двоих оставшихся в живых ребятишек с собой прихватили. Сумели и из долины выбраться. Пару дней по лесу блуждали, хотели до человеческого жилья добраться. Да только ж надо было такому случиться: стоило нам до людей дойти, как выяснилось, что и там уже слуги колдуна объявились. Как мы поняли, они за детьми пришли. Тому колдуну, что в долине обитает, вновь для его темных дел детские жизни понадобились… Мы спрятались, и увидели, как слуги колдуна прямо на наших глазах убегающего от них парнишку ранили… Ну, а с остальным все просто: одного из разбойников мы убили, а другой… И так все понятно.

Следует сказать, что староста оказался человеком, не привыкшим впустую тратить слова. Выслушав нас, он очень серьезно отнесся к тому, что услышал. Он тут же, с сегодняшнего вечера решил отныне выставлять посты вдоль деревни, назначил ночные дежурства, и велел отозвать с полей всех, кто трудился вне деревни. Больше того: он временно запретил жителям ходить в лес, и даже по вечерам выходить из своих изб. Дескать, береженого и Небеса оберегают. Никто из присутствующих не возражал. Чувствуется, что в здешних местах власть у старосты была немалая.

Впрочем, власть властью, а в таких дальних местах до сей поры все важные вопросы жители решают сообща, и услышанное от нас им очень не понравилось. Как мы поняли из их слов, местные жители уже лет пять не спускаются вниз, в Серый Дол, хотя раньше долина была одним из любимых мест зимнее охоты для очень и очень многих. Пришлые люди, невесть откуда взявшиеся в долине, встречают местных с оружием, и далеко не всегда подобные встречи заканчивались благополучно для обеих сторон. Те из жителей деревни, что пытались было отстоять свои охотничьи угодья, или же хотели договориться с чужаками, случалось, и вовсе пропадали бесследно. Многочисленные жалобы и просьбы жителей окрестных деревушек, отправляемые ими в столицу, оставались без ответа. Уходили, как в пустоту.

Постепенно Серый Дол стал считаться плохим местом. Люди перестали спускаться в столь любимую прежде долину, и не просто с опаской обходили ее, но старались даже не ходить в ту сторону. Между обитателями Серого Дола и местными жителями установился как бы негласный договор: одни не идут в долину, а другие не трогают живущих окрест. Сейчас, как видно, этот договор оказался нарушен…

— А вы сами кто такие будете? — спросил, помолчав, староста. — Вы ж пока своих имен нам так и не назвали, да и званий тоже. А одежда на вас, меж тем, хоть и потрепанная, да дорогая. Из высокородных, может, раз деньги за вас хотели получить? Вот ты, девка, из каких?

— Не знаю, что и сказать… Я родственница княгини Айберте. Дальняя родня. Очень дальняя. Но сама я не из аристократов. А звать меня Лиана…

— Она лекарка — перебил меня Кисс. — И неплохая. Вон как раненого пацана подлечила!.. Меня же звать Дар, и я ее жених. Званий тоже не имею. Простой охранник.

— Что ж так плохо охранял, раз вас отловили, как цыплят, и увезли неизвестно куда?

— Ну, — ухмыльнулся Кисс, — ну, тут надо знать, когда именно, где и кого ловить. Говорю же — я охранник, в кармане у меня пустовато, а она все же родственница княгини, пусть и дальняя, да и как лекарка ценится. В общем, невеста не для простого парня. Вот и подумайте сами: кому из высокородных такой зять нужен, у которого за душой ни двора, ни кола? Думаете, для нее уже никакого жениха не присмотрели? Как бы не так! Нашлись господа с набитой мошной. А я… Ее семья была против меня. Оттого и встречались мы с ней тайком, чтоб про то никто не знал, да и свидания наши проходили по дальним местам, где из знакомых никто не ходит… Вот там-то нас в горячий момент и прихватили, причем нагрянули лиходеи именно тогда, когда нам с ней не до осторожностей было… Ну вы ж взрослые люди, понимаете!

Имей я сейчас такую возможность, то убила б тебя, Кисс, не задумываясь! Ты на что намекаешь, морда усатая?! Впрочем, чего тут непонятного? Вон, у мужиков на лицах появились понимающие ухмылки…

— Кисс!.. — зашипела я, не находя нужных слов.

— Не обращайте внимания, — похлопал меня по плечу жестом собственника Кисс. — Стесняется девка… Это она, когда сердится, называет меня диким котом. Что с бабы возьмешь? А когда в настроении, то кличет котиком… Верно, любовь моя? Ладно, ладно, не хмурься, кисонька! И хватит тебе тут сидеть, слушать мужские разговоры. Не женское это дело. Иди лучше к бабонькам, договорись с ними насчет горячей воды. Баньку, конечно, сейчас топить не к месту и не ко времени, но помыться нам всем не помешает. Да, может и одежду какую приобретешь — мы все так пообтрепались, что смотреть страшно, а денег немного у нас еще осталось. Я их еще в Стольграде сумел припрятать… Все, пошла отсюда, киса!

С трудом оторвав взгляд от стоящего у печи тяжелого ухвата, который мечтала разбить о спину Кисса, я выскочила из дома, заработав перед тем еще и шлепок по заднице от этого облезлого кота. Ну, ты дождешься у меня, зараза бледная! Точно лапы тебе обломаю, все, до единой, не убежишь! Погоди немного, сегодня же поймаю тебя, прибью до смерти, оживлю и еще раз убью!.. Это ж надо такое придумать, да еще и посторонним людям свои похабные выдумки преподнести с весьма довольным видом!.. Мы с ним!.. Хотя, если вдуматься, подобное объяснение нашего пленения снимало много вопросов…

В баню я пошла в последнюю очередь. К тому времени помытые и переодевшиеся в пусть не новую, но чистую одежду мальчишки уже вернулись в дом, а вот Кисса, шагнувшего в избу, я в первый момент не узнала. Шагнула было мимо, а потом застыла в полной растерянности, глядя на него во все глаза…

Кисс сбрил свою светлую поросль на лице, и впервые за время нашего знакомства он не убрал волосы в привычный мне длинный хвост. Как видно, ждал, когда влажные волосы высохнут после мытья. Сейчас чистые, не стянутые шнурком волосы Кисса стояли вокруг его головы необычным ореолом, сами собой укладываясь в прическу столь дивной красоты, какую в состоянии создать только самый опытный цирюльник. В этой прическе непонятным образом сочетались между собой волны прихотливо изогнутых локонов, роскошных кудрей, красивых завитков… Это было не просто красиво — это было восхитительно! В жизни своей я ни у кого не видела столь необычных волос, которые куда больше подходят не парню, а прекрасной девушке. И, как оказалось, эти его волосы длины немалой, на спине доходят Киссу чуть ли не до лопаток. Хороши, ох, хороши! На такую красоту не насмотришься… Но почему он их прячет? Любая девушка, имей она такие волосы, холила бы их и лелеяла, а уж гордилась бы ими как!.. Далеко не каждой женщине, умелой в укладывании волос, под силу создать себе подобную прическу, даже при большом желании и умении. Да и цвет волос у Кисса, казалось, немного поменялся. Теперь они не были прежними бесцветными паклями, а куда больше напоминали вытеребленный лен, только не серый, а светлый…

Да и внешне Кисс изменился. Не скажу, что в один миг он стал писаным красавцем, но не обратить внимание на такого мужчину было невозможно. Прежде невзрачное лицо Кисса приобрело аристократическую изысканность, неуловимую привлекательность, притягивающую куда больше классической красоты. Поставь сейчас рядом с ним красавца Вена или дорогого муженька сестрицы — и внешне Кисс ничуть им не проиграет.

Во всяком случае при виде нового облика Кисса из моей головы вылетели все мысли о том, как бы устроить ему хорошую выволочку за недавний разговор в доме старосты.

— Кисс, — ахнула я, — у меня нет слов! Не поверишь, но я тебя в первый момент не узнала! Едва мимо не прошла… Какие у тебя, оказывается, красивые волосы! Глаз не оторвать!

— Что, нравится? — непонятно усмехнулся Кисс.

— Конечно! Для чего ты такую красоту прячешь? Такие чудные волосы… Роскошь… Эй, ты что делать собрался? — зашумела я, увидев в его руках тот кожаный шнурок, которым он стягивал свои волосы. — Не вздумай! Зачем? Распущенные волосы тебе очень к лицу, не то что твой смешной хвост… Можно подумать, ты сам этого не понимаешь! Правда, мне не понятно, как можно столько волос стянуть в один жалкий пучок!

— Ты еще скажи, что таким я тебе больше нравлюсь…

— Таким ты больше нравишься всем без исключения.

Не знаю отчего, но Кисса мои слова заметно рассердили. Зло сощурив глаза, он пошел дальше, пробурчав довольно громко что-то вроде "Все бабы — дуры!". С чего это он, интересно, так завелся? Но волосы в привычный хвост все же убирать не стал…

На следующий день после нашего появления жители деревушки решили спуститься в долину, чтоб по-своему разобраться с чужаками. И без того долго копившееся недовольство обитателями долины прорвалось после известия о гибели односельчанина. Заодно люди сами хотели лишний раз удостовериться в том, что же такое происходит в Сером Доле. Причем идти туда пожелали все, даже древние старики. Остановить этот поход мы не смогли — крестьяне не имели представления, насколько опасен живущий в долине колдун, этот самый Адж — Гру Д'Жоор. Никакие наши уговоры и предупреждения не подействовали. Более того: староста послал за подмогой в соседние деревушки, и оттуда заявилось не менее трех десятков мужиков, вооруженных вилами, топорами и рогатинами.

Я их как увидела, чуть не застонала. Тоже мне, нашли грозное воинство! Смех один, а не вояки. Как работникам или охотникам им, может, цены нет, но ведь воевать — это тоже работа, отнюдь не простая, и не тоже из легких. Воинское искусство надо постигать так же, как и всякое другое! Не всегда можно переть с рогатиной наперевес, полагаясь лишь на свою силу. Да колдун таких неумех одним пальцем по земле размажет! Наши попытки разъяснить опасность, исходящую от колдуна, ни к чему не привели. У здешних людей были свои понятия о справедливости и расплате, так что наших слов увещевания селяне слушать не стали.

Мое желание пойти с ними вызвало у людей лишь насмешливые улыбки. Мол, не бабское это дело — воевать. Сиди, сказали, в деревне, да хозяйством занимайся — самое лучшее занятие для девки, а с нами пойдет твой жених! Вот ему, дескать, самое место воевать!.. Переубедить их не было никакой возможности. Все рвались в бой. Киссу с трудом удалось уговорить остаться в деревне хотя бы с десяток мужчин для охраны оставшихся в деревне жителей — мало ли что может приключиться, пока мужики воевать будут…

Я бы, конечно, махнула рукой на чужое мнение, и все одно пошла б со всеми в долину, да предок не посоветовал. Не бойся, говорит, пусть себе идут, ничего плохого с ними не случится. Только оттого и осталась. И Кисс перед уходом предупредил: в случае чего он надеется не на десяток оставленных деревне едва передвигающихся дедушек, а на меня. Если случится что худое, то и предок поможет, подскажет, что надо делать. В отличие от меня он, дескать, парень хороший… Нет, Кисс, рано или поздно я все — же найду дрын потяжелее и обломаю его об твою спину!

Мужчины вернулись из Серого Дола к вечеру пятого дня. Как выяснилось, в том лесном поселке уже никого нет. Впрочем, ни у кого их них язык не поворачивался называть поселком пару случайно уцелевших домов в долине. По словам Кисса, разоренный поселок производил весьма угнетающее впечатление. Сгоревшие остовы домов, пятна кострищ, следы торопливого ухода… Надо же: из пяти — шести изб и двух амбаров осталось лишь два дома. Они стояли в отдалении от прочих, оттого и не пострадали от пожара. Все остальное сгорело без остатка. Хорошо, как видно, полыхало, раз огонь перекинулся на соседние строения, хотя ветра в ту ночь не было. Понятно, почему люди покинули это пепелище. Можно смело считать, что поселка больше нет, а значит никому из его обитателей оставаться здесь нет смысла, да и нечего делать в этой глуши тем, кто привык к совсем иной жизни. Раз мы сумели уйти, то место, как сказал Кисс, уже засвечено. Оставшиеся в поселке рассудили правильно: пленники, сбежавшие от колдуна, не относятся к числу тех, кто прощает, так что рано или поздно, но они приведут сюда других людей…

Заметно было, что живущие здесь торопились покинуть эти негостеприимные места. Люди, судя по всему, уходили отсюда в спешке, и не очень заботились о том, что увидят здесь те, кто заглянет в эти места после них. В уцелевших домах остался лишь неизбежный мусор, да старый хлам, брошенный за ненадобностью. Можно смело считать — тайная база погибла, во всяком случае быстро ее не восстановить. Да и смысла в том нет. В Стольграде прошли аресты, и, не сомневаюсь, что кое-кто из заговорщиков знает о существовании этого места, о тайном гнезде, свитом колдунами Нерга в Сером Доле. Насколько я знаю Вояра, он вытряхнет из арестованных все, что им известно. Мы с Киссом однажды поговорили о Вояре; Кисс знал его неплохо и отзывался об этом человеке с большим уважением. Как я поняла, это при моих допросах глава тайной стражи не переступал определенной черты, но в случае необходимости он без колебаний кличет инквизиторов. И еще: Вояр никогда не отступится от допрашиваемого, пока не получит правдивые ответы на все интересующие его вопросы. А ложь он, по словам Кисса, ощущает не хуже любого ведуна. Ну, это мне хорошо знакомо…

Еще Кисс сказал мне, что на том пепелище, где сгорело тело Зяблика, он посадил маленький росток клена. Невесть каким путем занесенное в долину семечко непонятным образом сумело прорасти в тонкий стебелек длиной с ладонь. К сожалению, хотя он, этот тонкий росток, был вырван из земли и почти затоптан чьими-то грубыми ногами, но, тем не менее, все еще боролся за жизнь, и не хотел умирать. Кисс посадил это крохотное деревце именно на то место, куда несколько дней назад мы положили тельце Зяблика. Пусть это будет памятью о маленьком загубленном ребенке… Не знаю, можно ли в это верить, но Кисс утверждал, что перед его уходом из долины крохотное деревце помахало ему листочком…

Вернувшиеся в деревню из Серого Дола мужики ходили довольные. Я их понимаю: уже несколько лет они, опасаясь чужаков, не спускались в долину, а там, как нам сказали, зимой всегда было прекрасная охота. И зверья в тех местах полно… Пусть дело обошлось без схватки с пришлыми, но, тем не менее, люди чувствовали себя победителями и в деревне царило приподнятое настроение.

Наши мальчишки — Лис и Толмач, за эти дни быстро освоились с местной ребятней, можно сказать, сдружились, вместе носились по улицам, ползали по деревьям. И знали они много из того, чего можно было порассказать деревенским ребятишкам, до сей поры никогда не покидавшим свой поселок. Вот ребятки и пугали местных пацанят страшными рассказами про дальние города, где на улицах царит разбой и грабежи…Лис и Толмач умудрялись еще и приврать от души. Я не вмешивалась: дети любят страшилки. Но плохо то, что часть из этих рассказов — правда.

А уж какими героями они выглядели в глазах местной детворы! Ведь что мы рассказывали про наш побег из долины: дескать, один из мальчишек сумел выпутаться из веревок, освободил остальных и мы бежали, подпалив перед уходом дом и сарай. Вот Лис с Толмачом и купались в лучах славы. В принципе, мы не соврали, а то, что в своем рассказе опустили кое — какие мелочи, так на это не стоит заострять внимание местных жителей.

Обоим мальчишкам нравилось в деревне. Дети есть дети, они всегда найдут между собой общий язык, причем куда быстрее, чем взрослые. К тому же мальчишки всегда были в курсе всех деревенских новостей, что в этих местах немаловажно.

Поселили нас у одинокой старушки. Муж у нее давно умер, дочь с внуками живет далеко, к матери приезжает только зимой, а по приезде все уговаривает мать к себе на жительство переехать. Да та все не соглашалась: зачем мне на старости лет уезжать из своего дома? Здесь я всю жизнь прожила, здесь свой век и доживать буду. Уж лучше вы ко мне приезжайте…

Нам она обрадовалась, как родным. А уж когда я избавила ее от бельма на глазу — радости у нее вообще не было предела. Всю нашу неразлучную четверку она поселила в единственной комнатке (что породило в деревушке лишние разговоры, что, впрочем, меня нисколько не волновало), а сама переехала жить на кухоньку.

Здесь же, в поселке, мы купили себе новую одежду, пусть простую и не новую, но чистую и крепкую. На это нам хватило того серебра, что остались в кошеле у Кисса. Золотые монеты, прихваченные нами у колдуна, мы решили пока никому не показывать На всякий случай. Нашу старую одежду я постирала, зашила и убрала. А чтоб ни у кого из жителей деревни не возникло желания посмотреть, что же такое мы притащили в сумке, я наложила на нее заклятие невидимости. Так и стояла под лавкой наша сумка, не видимая никому, кроме нас.

Лис и Толмач разболтали в поселке, что я могу лечить. Да и не только они. Тот же Кисс с самого начала сказал местным, что будто бы я умею лечить. Я возражать не стала, тем более что сама каждый день заходила справляться о здоровье к раненому парнишке, к Арну. Он, спасибо за то Пресветлым Небесам, поправлялся на удивление быстро. Я сама мысленно разводила руками, глядя на его чуть ли не на глазах затягивающуюся рану на спине. Все это лишь увеличивало славу обо мне, как о лекарке, и, естественно, ко мне повалил народ со своими болячками, которые с годами копятся у каждого. Как я поняла, ведуньи поблизости нет, а та, что имеется в округе, живет далековато даже по местным меркам. Лекарки неподалеку тоже не наблюдается, и оттого в каждом доме люди лечатся сами по еще прадедовским советам. Но, хоть ты и считаешь себя здоровым, а все же как не показаться оказавшейся в поселке лекарке?

Под тем или иным предлогом, но ко мне заглянули почти все жители деревушки. Спасибо Высокому Небу, тяжелых больных в поселке не оказалось. Приходили старики, матери приносили грудных детей. Народ тут, как оказалось, проживал на редкость здоровый. Так, спины поправила, застарелые травмы подлечила, некоторым детишкам помогла от хвори избавиться.

А вот что касается меня…Честно скажу, отношение жителей деревни ко мне было далеко не однозначным. Лекарка — это хорошо, но вот что касается личной жизни… Прежде всего, по местным меркам считается так: если женщина в мои годы все еще не замужем, то подобный непорядок всегда имеет под собой серьезные основания. Толковые бабы, мол, всегда при муже оказываются. А эта (то есть я) одинокая оттого, что, дескать, или характер у девки плохой, или поведение негодное, или еще какая основательная причина имеется, по какой ее женихи обошли. И мои подстриженные волосы в глазах местных жителей лишний раз подтверждали это мнение — путные бабы не стригутся! Слова Кисса про то, что некто из моих родственников состоит в родстве с князьями здесь не имели никакого значения. Для селян было куда важнее то, что одинокая девка долгое время шлялась невесть где с молодым парнем, причем их отношения (в том числе и по словам того же парня, ее кавалера), с точки зрения деревенской морали совсем не подходят для молодых людей, еще не вступивших в брак. Для холостого парня подобные гулянки вполне нормальны, но вот девке ничего, кроме дурной славы, они не принесут. Так что мне уже не раз приходилось делать укорот чьим-то шаловливым ручонкам. Но главное не в том…

Кисс — вот кто стал главным героем в деревушке. Не знаю, чем это объяснить, но после того, как он по моей просьбе сбрил бороду и усы, а заодно и перестал прятать свои необыкновенные волосы, то даже я то и дело ловила себя на том, что помимо воли любуюсь своим, казалось бы, давным-давно хорошо знакомым спутником. Больше того: Кисс будто стал излучать непонятное обаяние, притягивать к себе взор любого, кто хоть раз его видел. Как это у него получалось — не знаю. Я невольно сравнивала его с Гайлиндером, моей первой любовью, и вынуждена была признать, что Кисс в своем нынешнем обличье умудряется располагать к себе людей не хуже, чем тот парень, столь рано и безвременно погибший. Что же касается Вольгастра, моего бывшего жениха… Ну, о сравнении с ним даже речи быть не может: Вольгастр был просто человек с располагающей улыбкой, и не более того. А Гайлиндер… Человек, несущий в себе свет, который согревает душу даже спустя годы. Что же касается Кисса…

Я его просто не узнавала. Это был все тот же человек, и в то же время совсем иной. Весте с распущенными волосами в парне появилось непонятное, пленяющее обаяние, притягивающее людей и заставляющее женщин терять голову. Летели, как бабочки на огонь. То, как он смотрел на женщин, как говорил с ними — все создавало у каждой из них уверенность, что она и есть именно та единственная и неповторимая, которую этот парень искал долгие годы. Как это ни странно, но раньше я никогда не замечала в своем спутнике таких талантов. Казалось бы, обычный парень, ничем не выделяющийся из прочих, и надо же!.. Хотя иногда у меня складывалось впечатление, что Кисс делает все, чтоб хоть немного позлить меня.

Лис, который, кажется, черпал новости прямо из воздуха, фыркнув, сообщил нам, что на Кисса положили глаз все местные бабы, что холостые, что замужние. Тоже, дескать, от зеркала не отходят, лучшие наряды из сундуков достают… Совсем бабы сдурели! Ладно, девки — это я еще могу понять, но отчего за парнем бегут мамаши, у которых имеется уже по нескольку детишек? И верно: стоило нашему красавчику показаться на улице, как в тот же миг возле него оказывались несколько особ женского пола, с обожанием смотрящие на него, и недружелюбно косящиеся друг на друга. Смех, болтовня, фривольные шуточки, орешки — семечки…

Не скажу, что подобное пришлось по вкусу местным парням. Да и кому понравится, если твоя невеста, сестра или, не приведи того, жена! потеряв голову, чуть ли не бежит за пришлым мужиком, невесть откуда взявшимся красавцем, тем более, как я поняла, замужние бабоньки были вовсе не прочь гульнуть с пришлым красавцем, а Кисс был парень совсем не промах…

В результате я вызывала всеобщее недовольство: мужики с раздражением косились на меня за то, что не могу урезонить жениха, а женщины дружно ненавидели по той простой причине, что, по их мнению, мне удалось захомутать такого парня. Интересно, отчего это на меня вечно шишки валятся со всех сторон?

Вначале подобное здорово выводило меня из себя, но чуть позже вынуждена была признать: я не имею никакого права сердиться на Кисса. У него имеется своя голова на плечах, должен знать, что делает. И потом… У парня своя жизнь, в корне отличная от моей, и, в любом случае, вскоре мы с ним должны будем расстаться. Меня ждет своя дорога, у него должен быть свой путь. Незачем нам привязываться друг к другу, да и не стоит этого делать. Все одно ни к чему хорошему это привезти не может. Да и какое я имею право проявлять недовольство? Я ж ему никто, и никогда никем не буду… Разные у нас судьбы.

Иногда, глядя на бесконечный женский хоровод округ Кисса, мне вспоминались слова Четырехпалого, того самого бандита, захваченного на заимке. Что он там сказал, обращаясь к Киссу? "Думал, волосы убрал, так тебя и узнать нельзя?". А ведь и верно: без этих роскошных волос внешность Кисса менялась разительным образом. Что же такое Кисс натворил, раз его ищут, а он скрывается, стараясь стать как можно более незаметным? И спрашивать бесполезно — не ответит… А меня, несмотря ни на что, все же грыз интерес интересно: отчего он прячет такие прекрасные волосы, столь удивительную красоту. Без своего смешного хвоста внешность Кисса менялась волшебным образом, причем в лучшую сторону, и не понимать этого парень не может. Да еще и эти дурацкие ниточки усов, которые были на его лице в нашу с ним первую встречу, и придающие ему неприятный вид!.. Хорошо, что сейчас он их сбрил…

Все равно: складывается впечатление, будто он в пику кому-то пытается стать не похожим на себя самого. Уверена: здесь причина в чем-то ином, и дело не только в розыскных листах. Любой из нас, неважно, молодой он или старый, печется о своей внешности, и в этом нет ничего плохого. Казалось бы, парню надо только радоваться столь роскошному подарку судьбы — красивой внешности, а он непонятно отчего усиленно старается спрятать этот дар, чуть ли не уродуя самого себя! Этому должна быть серьезная причина, пока что скрытая от меня… На нечто подобное еще Четырехпалый намекал, да я его не очень слушала… И зря.

Нам бы уже давненько следовало покинуть деревеньку, да вот только как? Вначале я считала, что мы уйдем отсюда, как только из Серого Дола вернется Кисс. Но нас очень настойчиво уговаривали погостить еще денек, потом еще один… А через несколько дней староста вообще предложил нам остаться жить в деревушке. Дескать, дом вам поставим, хозяйством обзаведетесь, на земле осядете… Мне стало смешно. Старосту я видела насквозь. Его сын, даром что женат, а с меня глаз не сводил, да и не он один — холостяков в деревушке хватало. Так почему бы ни попытаться уговорить девку остаться здесь? К тому же иметь в деревне свою лекарку — дело почетное и необходимое.

Но главное — Кисс. Всем было известно, что старосте дочь проела всю плешь, требуя каким угодно способом уговорить Кисса остаться в поселке. Втрескалась в него, дуреха, по уши, и не старалась это скрыть. Впрочем, как уже сказала, эти чувства испытывала не она одна. Как я уже говорила, Кисс за короткое время непонятным образом сумел очаровать чуть ли не всех, живущих в деревушке. Женщины, те, считай, чуть ли не все поголовно сходили по нему с ума, и, что самое невероятное, даже мужчины от этого не становились его врагами. Нет, они, разумеется, были отнюдь не в восторге оттого, что все разговоры в поселке вертятся вокруг этого пришлого парня, но Кисс настолько хорошо умел обезоруживать самого сердитого собеседника своей неповторимой улыбкой, что даже у очень рассерженных людей пропадало желание ссориться. Стоило парню показаться на улице, как деревенские девки чуть ли не хвостом бежали за ним. Помани он любую пальцем в сторону сеновала — с пяток девок враз бы посчитали, что зовут именно ее, самую желанную и прекрасную. Толпой бы кинулись, расталкивая всех на своем пути… А нравы в здешних местах строгие — после того жениться надо, не отвертишься. Кисс про то прекрасно знал, и определенную черту не переходил. Правда, девок это не останавливало. Они постоянно паслись у нашего забора, находили малейшую причину, чтоб зайти в дом, где мы проживали, хотя в гости к себе мы особо никого не приглашали.

Каким бы хорошим не было наше нынешнее житье, но, тем не менее, надо было покидать гостеприимную деревушку. И мне, признаюсь, снова хотелось, как говорится, пуститься в путь — дорогу. Мне трудно долго жить на одном месте, хочется куда-то идти, причем неважно, куда именно. Допустим, куда глядят глаза. Эрбат, пленник дорог…

Проще всего уйти пешком, но нам все же хотелось отправиться в путь на повозке. Так и легче, и удобнее. Правда, сейчас, в горячую летнюю пору, ни у кого из местных не было никакого желания уезжать из деревни на несколько дней, пусть даже и не просто так, а за плату. Самый покос, каждый день дорог, не до нас… Староста все просил нас подождать. Дескать, как только занепогодит, он сам отвезет нас в соседнюю деревню.

Не знаю, сколько бы мы еще прожили в этой деревушке, если б не поняли, что надолго здесь задерживаться не стоит. Пока мы раздумывали, как нам отсюда удобнее уехать, едва не случилось беда. И опять по моей вине. Я едва всех не загубила…

И главное, началось все с пустяка. Среди всех лиц женского пола, что увивались вокруг Кисса, была одна молодая вдовушка по имени Сая. Маленькая, худенькая, ничем особо не примечательная, но хваткая!.. Может, она и была неплохим человеком, но ее отношение ко мне было совершенно невыносимым. Все дело в том, что меня эта тощая особа крепко не взлюбила. Очень крепко. О причине догадаться несложно. Как видно, она с первого взгляда на Кисса глаз положила, и твердо решила, что нашла себе будущего мужа. Мой спутник ей настолько понравился, что эта курица в тот же день дала отставку своему нынешнему ухажеру — вдовцу. При своей весьма заурядной внешности вдовушка обладала (по местным меркам) неплохим хозяйством, что, как она считала, делает ее просто неотразимой в мужских глазах.

Ну, то, что она Киссу проходу не давала, чуть ли не вешалась на шею и постоянно к себе в гости на чаек зазывала — это меня не волновало. Взрослый мужик, сам должен решить, как ему поступить, тем более, что немного зная Кисса, я понимала: вдовушка его не только не привлекает, а наоборот, все больше и больше раздражает своей бесцеремонностью и назойливостью. Меня же она невзлюбила, что вполне естественно при таких-то пламенных чувствах к Киссу! А мое равнодушие к ее словесным уколам и откровенной неприязни — подобное вдовушку просто бесило.

Но вот то, что эта особа постоянно пыталась очернить меня как в глазах людей, так и перед Киссом — вот это выводило меня из себя все больше и больше, и в глубине души копило досаду. Умением ловко сплетать между собой правду и ложь Сая так напоминала соседушку в моем родном поселке, что хоть родными сестрами их считай! При желании бабоньки могут наплести такого, что мужчинам и не снилось.

Когда же к этому делу подключилась еще и ее мамаша, желающая заполучить нового мужа для своей ненаглядной доченьки — вот тогда я порой сдерживалась уже с великим трудом. А вы бы долго вытерпели ехидные улыбки, невесть за что получаемые многозначительные усмешки, намеки на нечто весьма неприятное? Честно говоря, я старалась не обращать на все это внимания довольно долго, терпела, сколько могла, но оно, мое терпение, как оказалось, не бесконечно…

Тот день вообще был очень хлопотным. Из соседних деревень сюда понаехало немало людей. Все вроде бы заявились не просто так, а с желанием проведать дорогую родню, которых давно не видали, и по которой стосковались, да только все это было не совсем так. Всем понятно: в страду, без крайней нужды, никто со своего хозяйства срываться не станет, как бы у них не обострялись родственные чувства. На самом деле люди ехали ко мне, как к лекарке, за помощью. За пару седмиц, как рассказал все тот же Лис, в округе обо мне уже говорили примерно такое: баба, мол, стриженая и непутевая, хотя и красивая, за свои услуги денег не берет, но зато лечит чуть ли не все болезни.

С моей точки зрении, ничего особо жуткого со здоровьем у приехавших не было. У кого флюс щеку раздул до того, что непривычно было смотреть, у кого радикулит спину согнул, а кто с заболевшими ребятишками нагрянул… Повозиться с больными мне, конечно, пришлось.

Как я поняла, в тот вечер в деревушке еще и праздник намечался, нечто вроде шумного веселья. И повод был: чужаки из Серого Дола ушли, долина снова свободна для людей. Как подобное не отметить? Я не большой любитель до шумных развлечений — просто с молодости не привыкла к ним. В Большом Дворе у меня даже мысли такой не возникало — хоть когда-то, пусть даже вечером, оторваться от работы и идти на гулянку. Дома всегда было в избытке домашних хлопот. Я бы и сейчас никуда не пошла, но и сидеть одной в четырех стенах не было ни малейшего желания. Уж лучше со всеми.

Уж было почти собралась, как на пороге комнаты объявился тот самый дядька подраненного парнишки, Арна. Этот мужик нам с заимки помог добраться, и еще меня злил его постоянный взгляд — всю дорогу этот мрачный человек косился в мою сторону… Мне уже было известно, что того мужика в деревушке люди меж собой называли бирюком. В лесу он проводил времени куда больше, чем дома. И человек вовсе не старый — тридцати еще не было, только что бородой зарос, что твой леший. Бывают такие люди, которые куда лучше себя чувствуют в одиночестве, чем с кем-либо. Оттого, как видно, он и ходил до сей поры холостяком, хотя желающие охомутать его были. Правда, сейчас, как мне сказали, он отчего-то в деревушке подзадержался. Может, наконец-то приглядел себе кого на радость старой матери, которая уж и не чаяла, что у сына может появиться зазноба.

Я, когда встречала этого заросшего бородой мужика по имени Свар в доме Арна, или на улице — всегда чувствовала себя несколько скованной. Чем-то смущал меня его тяжелый взгляд. Нет, он смотрел на меня не зло, а как-то… непонятно, другого слова не подберу. Правда, мне этот Свар за все время не сказал ни слова. И вот пришел. Что ему надо? И с чего это он вдруг сюда заявился? Заболел? Ничего подобного. Я и так вижу, что мужик на редкость здоров. Может, что с раной у парнишки? Не должно быть. Когда утром к мальчишке заглядывала, там дело шло на поправку.

— Случилось что? С Арном?

— Чего? А, не, там все в порядке. Я сам…

— Ну, парень, — улыбнулась я, — тебе самому у меня делать нечего. У тебя, дорогой отшельник, здоровья столько, что просто удивительно. И завидно. На пятерых хватит. Легко до ста лет доживешь, и самой страшной болезнью у тебя будет небольшой насморк. Как говорят в таких случаях, на тебе пахать можно. В общем, лечить, друг мой, тебе нечего.

— Не, я не затем — мужик уставился на пол, не находя нужных слов. Потом, решившись, оторвал взгляд от чисто выскобленных досок и стал глядеть на стену. — Я тут к тебе все присматривался. Баба ты хозяйственная, детей любишь и вообще…А я до сей поры холостой, и человек вовсе не бедный…

— Ну, сегодня холостой, а завтра женатый. Девок в округе не счесть.

— Да дело не в девках, пропади они все пропадом! Дело в тебе — мужик сел на лавку и впервые прямо посмотрел на меня. Удивительно, но под его взглядом я смутилась. Так смотрят любящие… — Жениться я давно мог, да все не до того было. Да, как считал, без разницы, кого за себя брать. Думал, все одинаковы… А как тебя там, в лесу, на заимке впервые увидел… Я даже не знал, что на свете такие красивые девки есть. Прямо как разом околдовали меня. Хоть верь, хоть нет, а не идешь ты у меня из головы. Куда бы ни пошел, что б ни делал — постоянно перед глазами стоишь… Все из рук валится, как только хоть мельком мне на глаза покажешься… Я почти всю жизнь в лесу прожил, люблю его куда больше деревни, но сейчас и он мне стал не мил. А все оттого, что тебя там нет… Даже идти туда не хочется. Боюсь, вернусь в деревню — а тебя уже здесь нет. Даже подумать о том страшно… Шла бы ты за меня…

Меньше всего я ожидала услышать подобное, да еще от этого человека. А я-то считала, что он меня недолюбливает… Но не скажу, что мне было неприятно услышать подобное.

— Спасибо на добром слове, только…

— Только что? Мужик у тебя уже имеется? И что с того? Было бы удивительно, если б у такой красивой девки, как ты, никого до сей поры не было. Не спорю, он парень видный, куда мне до него! Как заячьей шкурке до соболиной… Беда в том, что с ним ты никогда покоя знать не будешь, а я… Я одну тебя всю жизнь любить буду. Ты не смейся: я человек простой и красиво говорить не умею, но в твои глаза вечно смотреть готов. Таких глаз, как у тебя, я в жизни не видал, да и не хочу их видеть ни у кого другого…

Вот тут я по-настоящему растерялась. Что мне ответить на твои слова, парень? Сказать, что от таких, как я, тебе надо держаться как можно дальше? Что во время приступа я не помню даже себя, не понимаю, что делаю, и могу легко убить любого, кто покажется мне на глаза? Что жизни мне еще отмерено немногим более двух лет? Что с такой, как я, семью создать невозможно? Нет, ничего подобного я сказать не могу. Ох, парень, парень… Уж лучше считай меня злой стервой, задурившей тебе голову по ошибке или по мимолетному капризу…

Но ответить ему я не успела. Мужик не стал дожидаться моего ответа. Он встал с лавки, и вышел из комнаты, сказав мне на прощание:

— Ты, это, не торопись с ответом. Так, с налету, не говори ничего. Знаю, что я тебе не пара: вон, в родне у тебя даже князья имеются… Ты подумай хорошо. Я и мальчишек ваших себе оставлю, заместо отца им буду. И тебя в обиду никому не дам. Ты только все обдумай…

Он ушел, а я в растерянности смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Вдруг вспомнился бывший жених. Надо же, а я про него уж сколько дней не вспоминала… Ах, Вольгастр, Вольгастр, ну почему ты мне никогда не говорил похожих слов?! Вроде этот мрачный и угрюмый парень сказал немного, но важно не это… Тут главное — что сказано и как. В свое время у нас с тобой, Вольгастр, все было много проще. Само собой подразумевалось: раз зовешь замуж, значит, любишь. А те простые, но такие искренние слова, какие только что произнес мужчина по имени Свар, дано услышать далеко не каждой. О них можно только мечтать. Такое признание до конца жизни не забудет ни одна женщина, и даже в самую тяжкую минуту будет вспоминать о них с теплом и добром в сердце…

В тот вечер, как и в несколько предыдущих, почти все население поселка собралось неподалеку от дома, где мы проживали. Подошли все, кто только мог, в том числе и люди из соседних деревень, приехавшие сюда ко мне, для лечения. Завтра с самого раннего утра они разъедутся по своим домам, и снова с головой уйдут в работу, но в сегодняшний вечер они собрались на праздник. Это понятно: один день отдыха в тяжелую летнюю пору выпадает не всегда. К тому же и праздник намечается. Вон, уже и столы из дома старосты начинают выносить на улицу и угощение на них ставят…

Как обычно, почти все женское население деревушки отиралось возле Кисса. Даже приехавшие издалека бабоньки с него глаз не сводили. Ко всему этому я относилась спокойно. Вертитесь, коли охота, и если больше заняться нечем… Ну, и Сая, вдовушка прилипчивая, конечно же, здесь. Куда ж без нее…

— Дар, не хотите ли молочка? — медовым голоском, да еще и с придыханием, прошуршала вдовица.

— А почему бы и нет? — Кисс, как всегда, был обезоруживающе — обаятелен. — Молоко у вас… Нет слов, до чего славное! Густое, и с запахом трав…

— Еще бы! У меня ж коровы — лучшие в округе! Да и молоко тоже! Сейчас принесу — и демонстративно задев меня плечом, вдовушка удалилась.

Скажите, молока она ему принесет, мымра тощая! Смотри, не споткнись по дороге, когда бежать будешь!.. Чуть ли не бегом за молоком кинулась, а тем временем оставшиеся бабоньки Кисса чуть ли не облепили. Можно подумать, что во всей деревне, кроме Кисса, других холостых парней нет! Да их, этих молодцов, тут не меньше десятка ходит, тихой злобой наливается… Их можно понять: с тех пор, как в деревушке появился этот парень с необычными волосами, все остальные представители мужского пола в женских глазах отошли невесть куда… Очень далеко, в общем.

Однако что-то долго этой тощей нет. Впрочем, вон идет, чуть ли не вприпрыжку скачет, только, вот диво! не один горшок молока тащит, а два. Неужели считает, что одного большого горшка с молоком Киссу будет мало? Так он вроде не такой проглот… И горшки уж очень большие; как она их только удерживает? А уж до чего довольнешенька — аж сияет от избытка чувств! Что это с ней?

Гордо вручив Киссу один из горшков с молоком, Сая сахарным голосом спросила:

— Может, кто еще молочка хочет? — и в следующее мгновение мне на голову хлынуло молоко вместе с чем-то живым, извивающимся…

Раздался дикий визг окружающих женщин… Все, стоявшие возле меня, кинулись в стороны, и я оказалась сидящей в середине пустого пространства, облитая молоком, да еще и с несколькими извивающимися ужами на коленях и с одним свисающим с головы…

Я выросла в деревне, и, естественно неплохо знаю обычаи и традиции нашей страны. Как, впрочем, и глупые розыгрыши, все еще имеющие хождение в народе. Вообще-то обычаем подобное назвать было нельзя. Если только тупой шуткой. То, что сейчас сотворила вдовушка, было одним из довольно известных приемов в бабской войне из-за парней. Сама я при таких разборках никогда не присутствовала, но от сестрицы про подобные пакости слыхала не раз. Только вот в то молоко, которое ревнивая девка выливает на соперницу, обычно кладут лягушек или жаб, но уж никак не ужей. Это уже полнейший перехлест, не входящий ни в какие правила…

Здесь требуется небольшое разъяснение: подобное обливание молоком с лягушками является чем-то вроде выяснения отношений между двумя соперницами. То есть одна из женщин как бы заявляет свои права на чужого парня, просит его оставить прежнюю подругу и отныне встречаться уже только с ней. Впрочем, этим рискованным делом — поливанием молоком с лягушками враждующие девки обычно не увлекаются. Тут есть одна тонкость: если кавалер, из-за которого поднялся весь тарарам, встанет на сторону обиженной, то предметом насмешек для всей деревни на долгий срок становится та, что вздумала покуситься на чужого парня. И еще было важно, как в дальнейшем поведет себя кавалер, по вине которого сцепились между собой две девки. Нередко случалось, что он открещивался от обоих, и тогда насмешкам подвергались уже обе незадачливые девицы. А деревня подобные проколы помнит даже спустя долгие годы. Бывает, даже древним бабулькам безжалостно припоминают такие вот ошибки юности…

Я ругнулась про себя: сама виновата, должна была обратить внимание на то, что один из горшков плотно закрыт крышкой. Обычно горшки со свежим молоком прикрывают чистым лоскутом светлой ткани… Куда хуже другое: я почувствовала, как от неожиданности внутри меня вспыхнул гадкий огонек приближающегося безумия… Надо бы срочно притушить его, да вот только боюсь, как бы эмоции не взяли верх над доводами рассудка…

Змей я ненавижу всей душой. Раньше еще и боялась. Это осталось у меня с детства, когда от укуса красной болотной гадюки умерла моя лучшая подружка. Бедняжке в ту пору и семи лет от роду не исполнилось. Мы с ней тогда, в светлый и теплый осенний день пошли за брусникой. Тот год вообще был урожайный на эти кисло — сладкие ягоды, такие вкусные и полезные для здоровья, особенно в наши долгие северные зимы. Я никогда не забуду, как мы с ней, весело болтая и скидывая в туески красные огоньки ягод брусники, подошли к небольшому пригорку со сплошь усыпанными спелыми ягодами кустикам, и обе одновременно протянули руки к растущим там ягодам. Внезапно из тех кустиков молнией метнулась красная с разводами лента, увенчанная раскрытым ртом с ядовитыми зубами, и впилась в детскую руку… Почему-то из нас двоих своей жертвой гадюка выбрала мою подружку… Именно с той поры и поселился у меня в душе подспудный страх перед тонкими извивающимися телами. И еще очень долгое время спокойно смотреть на них я просто не могла…

Но сегодня все было не так. Сейчас я больше не боялась змей, тем более, что в молоке были не ядовитые гадюки, а простые безобидные ужи. Но все равно: вдовушке так поступать не стоило. И мне надо было немедля что-то предпринять в ответ. Подобное нельзя оставлять просто так. Еще хорошо, что предметом этой, с позволения сказать, шутки, оказалась я. А если бы на моем месте оказался человек со слабыми нервами или больным сердцем? В таком случае жертве на всю жизнь обеспечен испуг с заиканием, или же у человека с более слабым здоровьем просто-напросто может не выдержать сердце…

И ведь не лень дуре было их ловить! Хотя вряд ли она сама этих змей отлавливала. Скорей, попросила кого. Наверное, детишек соседских уговорила, или еще кому что пообещала, если притащат ей несколько ужей… С нее станется. Оттого и сейчас подзадержалась, когда за молоком побежала. Пакость свою готовила… Да уж, везет мне на встречи со змеями. Да уж, вылей мне кто на голову горшок молока вперемежку с ужами еще месяц назад, я б кричала от ужаса не своим голосом, да и руки от пережитого страха тряслись бы не один день.

Ладно. Тебе, дорогуша, я отвечу. Иначе деревенские меня не поймут, да и поучить тебя уму-разуму совсем не помешает. Хотя если у кого в таком возрасте, как у вдовушки, ума нет, то в будущем он уже вряд ли появится.

Я стряхнула с головы извивающегося ужонка, и еще парочку успела ухватить на своих коленях. Еще двое уползли, но мне было достаточно и тех, что я сумела поймать. Спокойно встала, подошла к довольно улыбающейся вдовушке. Она, правда, что-то уловила в моих глазах, и счастливая улыбка сползла с ее лица. Поняв, что ее не ожидает ничего хорошего, вдовушка попыталась было отбежать в сторону, подальше от меня. Ага, как же… И двух шагов не сделала, встала на месте, как вкопанная. Стоит, от растерянности глазами хлопает, не понимает, в чем дело… Ничего, потерпишь, обезножила я тебя всего на несколько мгновений. Мне этого времени вполне хватит на то, чтоб высказаться, а тебе подобное надолго запомнится…

Подойдя к растерянной вдовушке, до которой стало доходить, что все идет не так, как бы ей того хотелось, я, смахивая с лица капли молока, произнесла как можно спокойнее:

— Извини, отдаривать тебя нечем. Слишком необычное подношение, а я не привыкла получать подарки просто так, не оставляя хоть что-то взамен. И еще: меня, знаешь ли, с детства учили не принимать ничего от неприятных людей, а ты как раз входишь в их число… Так что забирай назад, что принесла — и без дальнейших разговоров засунула за шиворот наконец-то испугавшейся вдовушке всех ужей, что извивались в моей руке.

Уже направляясь к дому, я услышала истошный визг за своей спиной. Орет так, что слышно, думаю, даже в Сером Доле. Я даже не представляла, что можно настолько дико визжать. Уши закладывает, того и гляди барабанные перепонки лопнут. Отошло, значит, онемение у бабы. Хоть бы ее удар не хватил… Да нет, все будет в порядке, хотя ума у глупой бабы, увы, так и не прибавится… Извини за неожиданность, дорогая, но я не отношусь к любителям гадких шуток или мерзких розыгрышей.

Ладно, смыть с себя молоко я всегда успею. Сейчас, присев на лавочку у дома, я с неподдельным интересом смотрела на то, что творится на моих глазах, хотя все происходящее можно описать одним словом — бедлам. Ничего не соображающая от ужаса вдовица, визжащие ей в тон девицы, оханье женщин, не знающих, кому сочувствовать, гогот парней, помогающих бедной вдовушке вытряхнуть из одежды извивающихся змей…

Все это продолжалось до тех пор, пока немного очухавшаяся вдовушка вновь не обрела возможность говорить, и пока не увидела меня. Вновь кинуться на меня она, конечно, остереглась, даже близко не подходила, держалась на расстоянии, но наслушалась я про себя от нее такого и в таких выражениях, что во мне вновь забурлила черная злоба, которую я недавно с трудом сумела обуздать…

Надо сдержаться, твердила я себе, сдержаться… Если не выдержу, разойдусь, то всем будет плохо. Да и люди, находящиеся здесь, ни в чем не виноваты. Может, эта дурная баба поорет и успокоится…

Хотя все плохо Она-то, может, и успокоится, а вот со мной дела обстоят куда хуже. Огонек ярости в душе разгорался все сильнее, и справиться с ним уже не было никакой возможности… Надо немедленно спрятаться от людей. Опрометью кинулась в дом.

Слышала, как Кисс кричит "Лиа!", но оборачиваться не стала. Быстрее в дом, забиться бы в какой темный угол, или в щель поглубже… А лучше найти иглу подлиннее и поострее. У хозяйки где-то были вязальные спицы… Куда она их засунула? И что это я не позаботилась пораньше о том, чтоб обзавестись длинной иглой? Совсем расслабилась от спокойной жизни… Хоть бы что острое отыскать! Может, еще успею до приступа…

Заскочивший вслед за мной в комнату Кисс все понял сразу.

— Лиа…

— Дай стилет — сквозь зубы процедила я. — Он у тебя…

— Зачем?

— Давай сюда… Быстрее!..

Длинный тонкий стилет был оружием слуги колдуна, ранившего Арна у лесной заимки. Киссу очень понравился этот изящный четырехгранник, прекрасное старинное изделие с необычайно крепкой и, в то же время, гибкой сталью. Чего стоили одни лишь удивительные по красоте накладки на рукояти стилета!.. А как удобно он лежал в руке!..

Но сейчас мне было не до разглядывания простых и в то же время совершенных линий… Успеть, успеть… Выхватив оружие из рук Кисса и рванув ткань рубашки на своем плече, я прикинула: так, мне надо ударить себя сюда же, в плечо… Вернее, чуть пониже…

Когда сознание вновь вернулось ко мне, то оказалось, что я лежу на кровати, причем не только связанная веревкой по рукам и ногам, но и привязанная этими же веревками к кровати. Это что еще такое? Или… И темно вокруг, ничего не видно…

— Ты как, немного пришла в себя?

— Кисс… — фу, Кисс здесь, рядом. Как хорошо… — Что тут произошло? Ну, пока я не в себе была…

— Много чего. Ты успела ослабить приступ, но не конца. Хорошо, что я заранее веревки припас. Так, на всякий случай. Как чувствовал… Вот он, этот случай, как нарочно и подвернулся. Еще повезло, что успел тебе руки — ноги скрутить, а заодно и к кровати тебя привязать. Впрочем, ты и сама пыталась сдерживаться, насколько могла, хотя уже ничего не соображала… Но руки ко мне потягивала, просила тебя связать, и не выпускать из дома. Иначе бы кое — кому не поздоровилось… Погоди, сейчас я эти путы разрежу… Опять у тебя руки затекли…

— А почему так темно? Я тебя еле вижу…

— Лис ставни закрыл.

— Зачем?

— Чтоб никто в окно не заглянул. — Кисс снимал с меня веревки. А они успели глубоко врезаться в тело… Видно, меня сильно трясло… — Ты хоть и успела себя ранить, но поздновато… В общем, как ты поняла, приступ у тебя все же был. Пусть и не такой сильный, как обычно бывает у эрбатов. Не знаю, как сказать…

— Я что, кричала?

— Вроде того. А если говорить точнее, орала. Что-то непонятное, и на чужом языке. Я, во всяком случае, ничего не понял.

— Ты не ничего не путаешь? Какой еще язык? Я, кроме нашего, не знаю ни одного…

— Не путаю. Ты говорила невесть что и рвалась бежать… Чуть кровать не разломала. Оттого мне и пришлось послать Лиса закрыть ставни и никого к ним не подпускать, чтоб не увидели ничего лишнего. Прибегали тут к нам местные выяснять, как у нас дела обстоят. Вот и пришлось к помощи Лиса прибегать… Он парень умный, знает, что сказать. Кстати, обиженная тобой особа еще долго не могла успокоиться, а уж шума подняла на всю деревню!

— Неплохо бы уточнить, кто из нас двоих кого обидел… Я имею в виду вдовушку и себя… А где наш второй парень?

— Толмач стоит у входа в комнату и тоже никому не дает войти.

— Непонятно, как это получается у мальчишки — никого не пускать? Тот же староста, если подойдет, отодвинет его в сторону без слов…

На лице Кисса опять появилась ехидная улыбка, которую я не выносила. Чувствую: сейчас вновь услышу какую — нибудь пакость из разряда тех, которых лучше не знать….

— Ах, цыпа, цыпа, ну какая же ты недогадливая! Мне даже иногда нравятся твои глупо — наивные высказывания. Ну, раз до самой не доходит… Мальчишки сказали примерно следующее: обождите, не мешайте, они отношения меду собой выясняют, просим не отвлекать и не подглядывать… Слышите, мол, как общаются наедине — того и гляди пол провалится… В общем, пока они (то есть мы с тобой) не помирятся окончательно, то не выйдут. А ты, цыпа, вела себя несколько, скажем так, шумновато, кричала без умолку и кровать под тобой чуть ли не ходуном ходила… Так что должна понимать сама: ни на что иное, кроме как на выяснение наших с тобой близких отношений, местные и подумать не могли.

— Высокое Небо! И мальчишки все это сказали деревенским?..

— А что нужно было говорить? Может, то, что у тебя приступ? Думаю, даже здесь знают, что означает слово эрбат. И я наших парней ничего такого говорить не заставлял. Сами сообразили. Выросшие на улице дети заметно отличаются от домашних, да и знают они куда больше того, что следует знать ребятам их возрасте.

— Кисс, где бы мы с тобой не оказались, и что бы ни делали, ты каждый раз умудряешься выставить меня невесть кем в глазах окружающих…

— Ничего не поделаешь, раз так складываются обстоятельства. Хотя, согласен, доля правды в твоих словах имеется. Во всяком случае замуж за себя в этой деревне сейчас тебя вряд ли кто возьмет. Репутация, дорогая моя, отныне у тебя уже несколько не та, что была вначале твоего появления в этих местах. Подкачала…

— Это я как — нибудь переживу… Блин, второй раз одно и то же…

— О, так у тебя уже было нечто подобное? Поделись, когда же ты впервые попала в подобную историю с потерей своего доброго имени? Случайно, не по дороге в Стольград из твоего поселка?

— Кисс, отстань…

— Ну, раз тебе не впервой терять репутацию, то будем считать, что ничего особо страшного не произошло.

— Кисс, ну какая же ты…

— Обаятельная сволочь? Согласен! Подтверждаю и не возражаю… Ты идти можешь?

— Куда?

— К речке.

— Топиться?

— Утопишь тебя, как же… Увы — ехидно хмыкнул он, — увы, подобное остается моей несбыточной мечтой… Догадываюсь, как тебе сейчас хочется искупаться. В себя придти…

— Да. И заодно неплохо бы смыть с себя остатки молока.

— То же самое не помешает сделать и мне. Я ведь тоже когда увидел, что на твою многострадальную голову внезапно свалилась куча твоих ползучих родственников, то от неожиданности все молоко из своего горшка пролил. И тоже на себя. В общем, и мне не помешает окунуться в воду…

— Еще бы хорошо попить отвара из трав…

— Это отложим на потом. Не все удовольствия сразу.

Встать на ноги я смогла, пусть и не с первой попытки. Но вот идти была в состоянии, лишь только держась одной рукой за руку Кисса, а второй попеременно то за одного, то за другого мальчишку. Чем-то это напомнило тот самый первый, по-настоящему сильный приступ, прихвативший меня на улицах Стольграда. Тогда мне на помощь пришел Вен. Теперь вот Кисс и ребятишки…

Уж не знаю, что там деревенские подумали насчет меня, когда видели, что я еле переставляю ноги. Понятно, что могло придти им в головы… А то, что в деревне никто не спал — в том можно не сомневаться. Нынешние события будут обсуждать, по меньшей мере, до следующего года, а то и дольше… И то, что сейчас вид у меня такой измотанный и усталый, что краше в гроб кладут — это, без сомнения, тоже отметили. Выводы тоже сделали…

Эх, Сая, ну какая же ты дура! Ведь теперь не только поселку, но и по округе разнесется эта история, и все будут знать, что пришлый парень из нас двоих предпочел не тебя, вдовица с богатым приданым… Не знаю, дорогуша, когда тебе эту историю перестанут поминать, но, думаю, и к твоей старости местные не успокоятся — некоторые вещи в деревне помнят вечно.

Что касается меня… Хорошо уже то, что деревушка была небольшая, и до речки нам было идти всего ничего. Но мне хватило и этого. Как я доплелась до речки — трудно сказать. Еле доползла.

— Значит, так, — сказал Кисс, скинув свои сапоги и сдернув мои. — Показываю хороший способ стирки одежды, многократно проверенный мной в разных жизненных обстоятельствах — и схватив меня на руки, он легко бросился в воду, подняв тучу брызг. Нечего и сомневаться в том, что мальчишки с визгом последовали за ним…

Глубокой ночью, когда мы, сидя в своей избушке собирались в путь-дорогу, к нам пожаловал староста. Впрочем, я и без того знала: он должен появиться. Не может такое скандальное происшествие остаться просто так, без его внимания и присмотра.

Войдя, он сразу же бросил взгляд на сохнущую на печи одежду, и на нас, сидящих кружком на полу и с удовольствием прихлебывающих горячий травяной чай с медом.

— Что ж такое, скоро утро, а вы еще не спите? — преувеличено бодро начал он. — Дар, я чего пришел… Хотел днем позвать тебя на…

— Нет, спасибо — Кисс не стал дослушивать. — Благодарим за гостеприимство, загостились мы у вас. С рассветом уходим. Пора гостям незваным и честь знать.

— Да с чего бы это вам…

— Насчет причины можешь не спрашивать. Сам знаешь, что сегодня произошло.

— Остались бы вы у нас, а? — без особой на то надежды вздохнул староста. — Понимаю: дура-баба устроила тут невесть что… Слыхал и то, что она говорила по твою девку…. Ну, Сая, взгреть бы тебя хорошенько вожжой по том самому месту, на котором сидят!.. Да только что с нее, с дуры безголовой, возьмешь? А я хороших людей не хотел бы отпускать. Ты — парень толковый, да и девка твоя, как лекарка, далеко не из последних. Зачем вам уходить? В нашей деревне будет вам спокойное житье, покой и уважение. Дом вам поможем поставить, пацаны при деле будут… Абы кому остаться я бы и предлагать не стал…

— Спасибо на добром слове, только мы уже решили: уходим с утра. И дело не только в том, что кое — кто тут у вас потчует гостей молоком со змеями. Это неумно уже само по себе…

— Да я ее…

— Дело в другом. Просто там, в Стольграде, у каждого из нас есть свои дела, большей частью недоделанные. Так что извини, но остаться мы не можем. И так злоупотребили вашим гостеприимством. Нам к себе возвращаться надо, да и в Стольграде не помешает рассказать кому надо, какие у вас в Сером Доле непонятные дела творились. Еще бы не худо выяснить, отчего ваши жалобы до столицы не доходят.

— Да я понимаю… Только как вы пойдете? Пешком, что — ли? У нас сейчас даже лошади свободой нет! Как до места добираться будете? Или, думаете, подвезет вас кто из приезжих, что завтра домой возвращаются, в свои деревни? Так и без вас на телегах сесть некуда… Вон сколько народу понаехало! Обождите еще недельку — другую, поможем…

— А чем плохо идти пешком? — пожал плечами Кисс. — Да и до соседней деревни не более пятнадцати верст. Дойдем, и даже не успеем утомиться.

— Жаль, что вы от нас уходите…

Мы покидали деревеньку когда едва стало рассветать. Что про наш уход знали все жители — в том можно не сомневаться. Староста рассказал. Думаю, не одна девица уронила горькую слезу, вспоминая о красивом парне, уходящем из этих мест… Во всяком случае, наша хозяйка была очень расстроена. За то время, то мы прожили в ее доме, старушка успела привязаться к нам, несмотря на то, что наше появление принесло ей немало проблем и хлопот. Чего стоят одни только больные и хворые, постоянно стучащиеся в дверь ее дома. Бедную женщину, кажется, даже не очень порадовал десяток золотых монет, которые Кисс дал ей перед нашим уходом как благодарность за гостеприимство. Хотя она и пыталась нам улыбаться, тем не менее на ее глазах блестели слезы…

Что же касается моей обидчицы… Эх, Сая, Сая, я тебе заранее не завидую. Долго еще тебе придется ходить по деревушке под насмешливыми взглядами односельчан. Да и девицы местные тебе не простят содеянного: многие из них в глубине души надеялись на то, что Кисс выберет именно их, а ты вылезла вперед всех… Вот и получила, правда, не то, на что рассчитывала. И гости приезжие эту историю далеко разнесут… Извини, дорогая, но во всем вини себя одну — незачем пытаться унизить другого, да еще при таком стечении народа…

Свар ждал меня у калитки. Я знала, что увижу его. Интересно, давно он здесь стоит? И почему в дом не зашел? Что ж, надо хотя бы попрощаться с парнем.

— Лиа…

— Мы уходим, Свар. Я рада, действительно рада, что перед уходом увидела тебя. Ты хороший парень, и твое вчерашнее предложение… Веришь, или нет, но мне было очень приятно его услышать. Спасибо тебе за все то, что ты вчера сказал мне. Видишь ли, бывают слова, которые женщины помнят всю жизнь.

— Я хотел…

— Свар, не надо ничего говорить. Ты и сам понимаешь: остаться здесь я не могу.

— Оттого, что Сая — моя родственница?

А ведь и верно: вдовушка приходится двоюродной сестрой Свару. Ох уж эти небольшие деревни, где каждый кому-то родственник!..

— Дело даже не в ней. Дело во мне…

— Ты не знаешь всего. Это я поймал тех ужей, что Сая сунула в горшок…

— Что?!

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но мне в голову не могло придти, что она задумала такую гадость! Когда я ее спросил, для чего ей в хозяйстве понадобились ужи, Сая ответила, что, мол, потом объяснит. Пошутить, мол, хочет… А я больше спрашивать не стал… И ведь она прекрасно знала, что ты мне по сердцу!.. Никогда ей этого не прощу! И себе тоже…

— Перестань. Здесь нет никакой твоей вины. Просто так сложились обстоятельства.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Ты вырос здесь, в лесу, и любишь его куда больше людей. Здесь твоя жизнь. Без леса тебе придется очень тяжело. Да и если что с тобой произойдет в дороге, то я себе этого никогда не прощу.

— Останься…

— Это невозможно. И потом, из меня выйдет плохая жена.

— Нет! Лучше тебя не найти!..

— Свар, не говори так! — не поверите, но у меня от таких слов сжалось сердце. — Я скажу тебе правду, которую говорить тяжело и непросто, и о которой знают немногие. Дело не в тебе, и не в Сае, хотя у нас с ней мира все одно никогда не будет… Суть в том, что мне отмерен очень короткий жизненный путь, и, если ничего не изменится, то мне осталось чуть более двух лет жизни. И, боюсь, я ничего не смогу сделать для того, чтоб этого не случилось, будь я хоть трижды лекаркой… В поселке, оттуда я родом, в таких случаях говорят: не стоит завешивать чужой век… Я не хочу никому портить будущее, и уж тем более такому славному парню, как ты!

— Это неправда! То, что ты сказала про себя…

— Увы, правда. Такими вещами не шутят… Свар, тебе нужна хорошая жена, крепкая семья, здоровые дети. Я знаю — все это у тебя будет. Но с другой девушкой. Так что, прости, но я должна уйти. Так будет лучше для всех. Но я никогда не забуду тебя, и эти воспоминания будут одними из самых светлых в моей жизни…

Уже когда деревенька скрылась из вида за высокими деревьями, Кисс произнес с непонятным то — ли сочувствием, то — ли досадой:

— Бедный парень. Здорово он к тебе присох…

— С чего ты так решил?

— Да он ко мне подходил вчера. Поговорить… Иногда я удивляюсь, как вы, бабы, умудряетесь так лихо сбить нас с пути истинного.

— Ты про Свара?

— И про него тоже…

Свар, — подумалось мне, — Свар, я знаю — ты еще будешь счастлив. Я буду молить о том Великие Небеса. Во всяком случае, от себя я сделала для того все, на что способна в силу своих новых способностей: поставила тебя на волну удачи, и постаралась оградить от будущих бед. Не знаю, что из всего этого получится, но Койен, кажется, моим поступком остался доволен…

Не знаю, как другие, а я, отправляясь в путь, чувствовала себя просто замечательно. Дороги — это так хорошо! Тот скандал в деревне — может, он случился к лучшему? Все одно мне к тому времени уже надоело сидеть в поселке, хотелось куда-то идти, увидеть нечто иное… Н — да, эрбат, пленник дорог…

Хороший солнечный день, надежные спутники, дорога под ногами — что еще надо для счастья? Хотя, положа руку на сердце, следует признать, что для счастья человеку надо нечто иное, но лично мне пока хватало и дороги…

Глава 23

В том большом поселке мы оказались на седьмой день пути. До того, еще в самом начале путешествия, мы сумели втридорога купить в одной из деревушек лошадь с телегой (а в страду по-иному не получится), и теперь передвигались с куда большими удобствами. Кроме того, теперь мы смотрелись как самая обычная семья, возвращающаяся из поездки домой. Тогда же, деревушке, Кисс прикинул расстояние по карте, и заявил, что дорога до Стольграда у нас займет не менее трех седмиц. И хорошо. Не знаю, как всех остальных, а меня это вполне устраивало. Дорога под ногами, небо над головой и свобода… Это необычное состояние души, когда знаешь, что ничем не обременена в этой жизни и вольна идти, куда глядят глаза… Кто хоть раз попробовал это всепоглощающее и пьянящее чувство свободы, тому очень сложно вернуться к прежней спокойной и размеренной жизни.

Я, правда, спросила Кисса, отчего он не хочет обратиться за помощью к стражникам в любом из больших поселков, встречающихся на нашем пути. Нам бы помогли добраться до Стольграда, причем под охраной. Но Кисс лишь отрицательно покачал головой — будет лучше, если мы постараемся добраться незаметно. Ведь пропадали же где-то на пути в Стольград жалобы, посылаемые туда жителями деревень возле Серого Дола.

Что ж, до столицы можно добираться и самим, тем более, что к этому располагали и погода, и спокойный путь. Мне нравилась дорога, нравилось смотреть на мир вокруг себя, смотреть на небо над своей головой, любоваться медленно плывущими облаками. Не знаю, как другие, а я чувствовала себя такой счастливой, какой не была уже давно.

И еще… Очень бы мне хотелось знать, какие у меня еще имеются способности. Например, одна из них, открывшаяся мне в пути, и одновременно и пугала и радовала. Помнится, раньше я частенько досадовала, что не знаю ни одного из языков чужих стран. Все же раньше я жила в придорожном поселке, где почти каждый, кроме нашего, знал по три-четыре иноземных языка. Сестрица — и та на двух чужих языках изъяснялась, а я… Ну, все одно в поселке я редко выходила за ворота родного дома, так что само собой считалось — зачем мне знать слова чужой речи? Все одно без толку… И без того с годами я постепенно забыла те иноземные слова, что учила ранее, когда еще с другими ребятишками по улице бегала.

Но это было раньше. Дело в том, что сейчас я могла понимать то, о чем говорят между собой люди из чужих стран. Говорить ни на одном из тех языков я по-прежнему не могла, но сами разговоры хорошо понимала. Когда впервые поняла, что обладаю еще и таким умением, то испугалась. Сколько можно?!

Однако чуть позже подобное мне даже понравилось. Интересно: вслушиваешься в разговор на чужом языке, который тебе вначале кажется сплошной тарабарщиной… Потом начинаешь улавливать отдельные знакомые слова, которые чуть позже начинают складываться в фразы, и ты понимаешь их смысл, улавливаешь содержание разговора, тонкости речи, нюансы в беседе… Правда, здесь было одно "но": понимать-то я понимала, но вот говорить на том языке… Увы! Но, как сказал мне Толмач, не стоит напрягаться по этому поводу. Понимаешь — и ладно, не в беседы же тебе с ними вступать!

Более того: я даже читать могла на иноземном языке! Причем все шло по тому же правилу: вначале на листе значились непонятные закорючки, затем сквозь них проглядывали знакомые слова, а спустя короткое время можно прочитать все, что написано… Однако заставь меня написать на бумаге хоть несколько слов на языке той страны — и подобное у меня вряд ли получится.

Но если бы на этом закончились мои открытия!.. Скажи кому — не поверят, и тем не менее это действительно произошло: уже дважды я сумела самостоятельно справиться со своими приступами! Ну, может, и не сама, а с помощью предка. Оказывается, ничего особо сложного в этом нет. Тут главное — не упустить нужный момент…

Первый раз, когда на меня внезапно на дороге стали наползать черные волны безумия, я по совету предка применила все ту же, уже однажды проверенную мной защиту: вновь окружила себя прозрачной стеной, не видимой никем их окружающих. Находясь за ее надежным укрытием, я видела, как бессильно бьются о ту прозрачную стену холодные черные волны ненависти, не в силах пробить ее, и в бессильной злобе откатываются назад, в свой страшный и темный мир. Правда, тогда я от радости чуть поторопилась снять защиту: последняя из уходящих волн все же достала меня, пусть даже только краем… Но приступа, как такового, я избежала: так, потрясло меня немного, словно при сильном ознобе…

В следующий раз, когда во мне вновь без причины забурлила все та же черная злоба, я не стала прятаться от нее за прозрачной стеной. Поступила по-другому: направила всю эту черную волну прямо на землю, чтоб не достигая меня она исчезла там безвозвратно. И я с превеликим удовольствием наблюдала за тем, как холодная грязь входит в землю, и остается в ней… Но тут я перестаралась: подчистую слила все, что ко мне пришло извне, все, до последней капли… Потом долго чувствовала сильную слабость, с трудом собирала силы. Как объяснил Койен, не стоит так поступать — отдавать все земле. Я перестаралась, вместе с темной волной слила и часть своих жизненных сил… В следующий раз стоит быть более внимательной. Кроме того, выясняется, можно взять себе немного новых сил из этой холодной волны. Если сделать это осторожно, как сказал предок, дозировано, то ничего, кроме пользы, не произойдет. Более того, появятся новые возможности… Какие? Разные…

Кисс, узнав о том, лишь покачал головой: о подобном он никогда не слыхивал… Я попыталась ему объяснить все так, как сумела. Находись в центре большого костра — и ты горишь, а будь рядом — согреешься, и даже пищу на нем приготовишь… Так и у меня: не совладаешь с приступом — плохо тебе придется, а погасишь его, возьмешь себе небольшую часть этой силы — и у тебя появятся новые возможности! Я понимаю недоумение Кисса: постоянно находиться рядом с человеком и не иметь представления о том, что от него можно ожидать в очередной момент!.. Ох, Канн-Хисс Д'Рейурр, знать бы мне, что ж за обряд такой ты надо мной произвел? И что такое ты в тот обряд добавил? Верно, я — эрбат, но какой-то неправильный эрбат…

Наверное, именно оттого, что чувство опасности притупилось, я позволила себе так непозволительно расслабиться, и не почувствовала опасности, когда ближе к вечеру седьмого дня нашего пути мы оказались в большом поселке, который внешне очень напомнил родной Большой Двор. Такое же пересечение дорог, несколько постоялых дворов, даже дома жителей стоят чуть ли не в таком же порядке, как у меня дома. Очень захотелось переночевать под крышей, а не на улице, тем более, что на небо набежали облака и стал накрапывать дождик. Пусть и небольшой, а все одно находиться под ним не хочется.

Для ночлега из всех постоялых дворов поселка мы выбрали самый большой и шумный, под названием "Жареный карась". Двухэтажное здание с большим обеденным залом на первом этаже, и множеством крохотных комнаток для проезжающих на втором. Здесь так много постояльцев (причем некоторые из них с туго набитой мошной), что на нас, бедную крестьянскую семью, никто не обратит особого внимания.

Сняв маленькую комнатку для ночевки и отдав телегу с лошадью шустрым конюхам, мы направились в обеденный зал. Несмотря на множество проезжающих и почти полностью занятые столы, внутри чисто, а жареной рыбой пахнет настолько вкусно, что в наших пустых животах громко забурчало.

С трудом удалось найти свободный стол в углу зала. Надо отдать должное здешним поварам: готовили они отменно, да и прислуга у хозяев была вышколена как надо. Может еще и по этой причине здесь было так много людей: те, кому приходится часто ездить по белу свету, запоминают места, где их привечают, и хорошо потчуют.

Кисс и мальчишки уплели чуть ли не по целой курице с пшенкой, а я расправилась с огромным куском жареного судака. Ой, ну до чего же вкусно!

— Не знаю, парни, — пропыхтела я, — вы как хотите, а я закажу себе еще кусок рыбки. В меня, кажется, еще немного влезет. Пусть мне потом будет хуже. Давно такой вкуснятины не ела…

— И нам тоже еще курицы… — догрызал куриное крылышко Толмач.

— Парни, вы не лопнете? И куда в вас столько добра входит? Худущие все…

— А в тебя?

— Сравнили! У меня была взята только рыба, а каждый из вас навернул по горшку каши и почти по целой курице! У вас же животы заболят!

— Заболят — ты сама же нас и полечишь! — Толмач с завистью поглядел на брата, доедающего куриную грудку. — И вообще, мы едим про запас, чтоб отложилось, где надо!.. Сама же говоришь — мы слишком тощие! Ну, Лиа, ну, пожалуйста, закажи нам еще по паре куриных ножек!.. А если живот заболит… Ради хорошего дела можно и пострадать!

Ожидая, когда нам принесут заказ, мы сидели и болтали о всякой ерунде, и весело смеялись над шутками Кисса. После дня езды по тряской дороге всегда хорошо посидеть просто так, ничего не делая, никуда не торопясь. Сейчас еще перекусим, потом отдыхать — и с утра снова в путь. На душе было легко, и ни о чем плохом не хотелось думать.

Внезапно Кисс смолк на полуслове и с неподдельным интересом уставился мне за спину. И шум в зале будто бы стал потише, и я услышала, как постукивают по деревянному полу женские каблучки. Даже мальчишки с интересом уставились мне за спину.

Обернувшись, я увидела молодую женщину, направляющуюся к нам. Полупрозрачные одеяния, куда более подходящие для дворца Владыки, чем для простого постоялого двора, почти не скрывали, а только подчеркивали потрясающую фигуру незнакомки, ее изумительно тонкую талию, чувственные изгибы тела и длинные стройные ноги. А то, какой легкой волнующей походкой она скользила между столами, выдавало в ней человека, главное занятие которого — танцы. Легкий звон множества браслетов, одуряющий запах духов, волной разливающийся впереди женщины… Да, женщина с таким телом сведет с ума кого угодно!

В этом зале при дорожной гостинице, заполненном в основном простыми людьми в дорожных одеждах, незнакомка выглядела примерно так же, как смотрелась бы райская птица, залети она по недоразумению в простой курятник. Проще говоря, дама здесь была чужеродным телом, хотя и крайне привлекательным. Не сомневаюсь, что многим работягам при виде столь роскошного видения стало не до еды, тем более, что вместе с запахом духов женщина просто излучала пленительную чувственность, ценимую куда больше красоты… Да что говорить о мужиках! Вон, мальчишки, еще совсем сопливые, а и то смотрят на девицу, открыв рты. Что ж, порадуемся хотя бы тому, что с ориентацией у пацанят все в порядке. Хотя кто бы мне объяснил, что означает это слово…

А тем временем женщина, царственно пронеся себя по залу под взгляды обалдевших посетителей, забывших при виде сказочной незнакомки про еду, и подойдя (вернее, подплыв) к нашему столу, без разговоров, не стесняясь нашего присутствия, впилась в губы Кисса таким страстным поцелуем, будто вся ее жизнь до сего момента была посвящена лишь ожиданию этой встречи. От столь неожиданного зрелища несколько сидящих неподалеку мужчин даже подавились… И неудивительно: судя по всему, бабонька решила угробить парня, надежно перекрыв ему доступ воздуха. Что ж, если это пламенное приветствие будет продолжаться более трех минут, мне придется вмешаться. Все же смерть от удушья одна из самых неприятных…

— Кисс, милый, как же я соскучилась! — промурлыкала женщина нежным, воркующим голосом, оторвавшись, наконец, от губ моего спутника. — Какое счастье — вновь увидеть тебя, сердце мое!

— Гури! — Кисс выглядел спокойным, только чуть удивленным, хотя в его голосе появились опасные бархатные нотки. Э, да ему, кажется, вовсе не обрадовала эта встреча, и тем более она не доставила ему никакого удовольствия. — Вот уж кого меньше всего ожидал увидеть в этих местах, так это тебя. Ты же у нас птица совсем иного полета, и на такие простые лужайки обычно не опускаешься. Предпочитаешь куда более зеленые пастбища….

— Кисс, а ты все такой же красавчик! — продолжала мурлыкать девица, перебирая волосы парня одной рукой в тяжелых золотых перстнях, а другой поглаживая по его щеке. — Я случайно увидела тебя в окне. Какой сюрприз! И как ты оказался в этих тоскливых местах, забытых всеми богами? И с кем? С друзьями, или с новой подружкой? Обязательно познакомь меня с ними. Только вот где они? Вышли? — и девица с преувеличенным вниманием оглядела зал. — Не вижу здесь никого хоть мало-мальски подходящего для тебя…

— Гури, — усмехнулся Кисс, — ты вроде никогда раньше не жаловалась на зрение.

— Я и сейчас вижу лишь то, что хочу видеть — и девица вновь прилипла к губам Кисса. У меня же появилось страстное желание пнуть этой бесцеремонной особе по тому роскошному месту, откуда росли ее точеные ноги. Увы, пришлось сдержаться: эта так называемая дама, как видно, была знакома с Киссом и раньше, и, судя по всему, знала его не как простого друга…

— Гури, — чуть усмехнулся Кисс, вновь отрываясь от губ женщины, — Гури, ты мне так и не ответила, что здесь делаешь? И с чего вдруг решила уехать из Дарибала? И с кем? Неужели нашла, наконец, себе достойного человека?

Так она из Дарибала… Теперь многое становится ясным. Дарибал — страна, лежащая хотя и с нашей стороны от горной гряды, разделяющей Север и Юг, но чуть южнее нашего государства. У нас даже граница общая, да и язык, на которых говорят в обеих странах, почти не различается меж собой. Говорят, что климат там чуть теплее нашего, да и нравы куда проще тех, что царят в нашей стране…

— Ах, милый, да кто же может заменить тебя? — продолжала журчать наглая особа. — Но Небеса, кажется, услышали мольбы бедной девушки, и сегодняшнюю ночь я проведу не одна в холодной и одинокой постели…

— Даже так? Ты уже кого-то себе приглядела?

— Милый, никто на целом свете не может сравниться с тобой!

— Ну, Гури, не стоит обижать всех без исключения мужчин. Не сомневаюсь, что кто — либо из нескольких десятков твоих вечных поклонников, которых ты почтила своей милостью, оказался лучше меня.

Несмотря на обволакивающий голос Кисса и его милую улыбку, обращенную к женщине, было понятно: он настороже, и опасается подвоха. Парень чем-то всерьез обеспокоен, раздосадован и скрывает настороженность за легким флиртом.

А я тем временем рассматривала женщину. Фигура у нее, конечно, безупречна, и, кажется, что при таком прекрасном теле столь же совершенным должно быть лицо. Но вот именно на лицо эта особа, как говорится, не вышла. Ее нельзя было назвать даже привлекательной. А если говорить начистоту, то следует признать: девица была просто-напросто некрасива. Грубые черты, тяжелый подбородок, маленькие невыразительные глаза… Положение не спасает даже толстый слой умело положенной краски, хотя основные недостатки внешности девица все же умудряется спрятать при помощи все тех же дорогих красок и даже превратить заметные огрехи грубого лица в своеобразные достоинства. Вон, даже излишне большой рот смотрится весьма своеобразно, не уродуя, а придавая внешности некоторую пикантность. Хотя кого будет интересовать лицо женщины с такой несравненной фигурой и со столь пленяющим голосом?!

— Милый, как приятно слышать, что ты меня ревнуешь! — продолжала женщина. — А что до остальных… Ты же прекрасно знаешь, что по-настоящему я люблю только тебя! Все остальное так, несерьезно… Надо же на что-то жить бедной девушке!

Тем временем хозяин постоялого двора, лично принесший нам заказ, только что слюни не ронял, глядя на роскошный бюст дамы, едва прикрытый полупрозрачной тканью. Можно подумать что он первый раз в жизни видит полуголую бабу!

— Рыба, фу!.. — сморщила нос незваная гостья, брезгливо глядя на мою тарелку. — Кисс, я бы хотела предложить тебе нечто иное, куда более изысканное. Приглашаю тебя к себе. Здесь, в этой дыре, я сняла комнатку на ночь…

— Извини, но ты же слышала: я здесь не один.

— Так ты все же с другом? — девица упорно делала вид, что не замечает никого из нас, сидящих напротив. — Рада буду познакомиться с ним…

— Гури, ты начинаешь переигрывать — в мягком голосе Кисса появился оттенок насмешки.

— Кисс, но действительно не заметила, что с тобой кто-то есть. Или… Ты хочешь сказать, что эта многодетная мамаша — твоя новая временная подружка? — уделила мне часть своего мимолетного внимания чаровница. — Оригинально! Хотя… Если ты решил взять с собой эту… замученную жизнью мамашу всего лишь на несколько дней, то… Что ж, на короткое время сойдет и она. В том случае, конечно, если больше выбирать не из чего.

Умная женщина всегда найдет, как и чем доказать свое превосходство над соперницей. Гури владела этим искусством в совершенстве. Я пока решила промолчать — не знаю, что это за особа и какую игру она ведет.

— Гури, — мило улыбнулся Кисс, — дорогая моя, когда ты так говоришь, то кому-то остро завидуешь. И я тебя понимаю: сам, когда впервые увидел эту девушку, то был сражен наповал. Ты же понимаешь: некоторых женщин мужчины хотели бы видеть подле себя всю жизнь.

— Вот даже как… О, Святые боги, какие все же выдумщики некоторые из, казалось бы, взрослых мужчин! Впрочем, всем нужны сказки, даже большим мальчикам. Не буду разбивать твои трогательные заблуждения…

— Э, Гури, да ты задета куда больше, чем мне показалось вначале…

Нахалка и бровью не повела. Вместо того она еще раз прилипла губами к губам Кисса, а затем, прошептав что-то на ухо Киссу, собралась уходить. Но перед тем она кинула насмешливый взгляд на тарелку с рыбой, стоящую на столе, и с сочувствием поглядела на меня. "Ну и горазда же ты жрать! Растолстеть не боишься?" — говорил ее взгляд. Вместо ответа я пододвинула поближе к себе тарелку и насадив на вилку кусок рыбы поаппетитней, с удовольствием отправила его себе в рот. "Свое мнение можешь оставить при себе!".

Девица, в ответ одарив меня полупрезрительно — полусочувственным взглядом, отправилась прочь, сопровождаемая восхищенным гулом и присвистыванием мужчин, сидящих в зале.

— Кисс, кто это? — спросила я, когда покачивающая роскошными бедрами фигура скрылась за дверью.

Кисс не ответил. Я была права: произошедшая встреча ничуть его не обрадовала. Как раз наоборот. Посидев и помолчав с минуту, парень резко встал из-за стола:

— Пошли к себе! Там поговорим…

Оказавшись в нашей крохотной комнатке, Кисс с силой ударил кулаком по столу.

— Твою мать! Твою, задери ее Нерг, мать!..

— Кисс, что случилось?

— Хотелось бы сказать, что ничего… О, Ниоморг, как же ты умудряешься перехлестнуть людские дороги между собой!

— Кисс, ты можешь, наконец, сказать, в чем дело? Что стряслось? И кто эта наглая особа?

— С вами, надеюсь, ничего плохого не произойдет. А вот я… Нет, ну надо же такому случиться! Вот уж кого никак не ожидал увидеть, и уж тем более здесь! Иногда в жизни происходят невероятные совпадения… Спрашиваешь, кто такая Гури? Это… Помнишь, я тебе рассказывал как умудрился очень неплохо пролететь при игре в кости? Именно для того, чтоб расплатиться за тот проигрыш, мне и пришлось соглашаться на то, чтоб провести по вашей стране тот самый караван рабов, будь он неладен!.. Я, кажется, говорил о том, что в той игре рядом со мной сидела одна девица?

— Да, ты еще сказал, что она тебя умело подталкивала к продолжению игры, и не давала выйти из нее.

— Все так. Этой девицей и была Гури. Но она — мелкая сошка, которая, тем не менее, вертит мужиками, как хочет. Ты и сама видела, как на нее западают почти все, у кого есть глаза. Что она за человек? Ну, если коротко… Внешний блеск — и обычная склочная баба внутри.

— Что она тебе сказала?

— Звала к себе. Последняя дверь с той стороны по коридору направо… Но, зная ее, могу утверждать: скоро Гури сама заявится сюда. Очевидно, по приказу.

— Кто ей мог приказать?

— Только ее непосредственный хозяин — тот самый Угорь, подписавший меня на эту неприятность. Тот, кому я проигрался… Так вот, Гури от него — никуда. Она никогда не покидает своего хозяина, а если и уезжает, то лишь по его поручению и ненадолго. Но какие у нее могут быть дела в этих местах? Здесь не большой город, и тут вряд ли живут очень богатые люди, ради кого стоило рискнуть бросить хозяина. Раз она здесь, то и Угорь должен быть неподалеку. Только вот что он-то что здесь делает? У меня в голове не укладывается, что он мог оказаться здесь, в этом захолустье, на затрапезном постоялом дворе, особенно если учесть его любовь к роскоши… Обычно из Дерибала Угорь — ни ногой. Это не тот человек, который любит путешествовать, да и возраст со здоровьем в последнее время у него уже далеко не те, что были раньше. Тут может быть только два ответа: или у него наклевывается столь выгодное дело, что он лично решил принять в том самое непосредственное участие… Но это маловероятно. Куда ближе другое: на него сейчас свалились такие крупные неприятности, что он вынужден уносить ноги из Дерибала. Понимаешь, что из всего этого следует?

— Не совсем. Ну, уносит ноги Угорь из Дерибала — и пусть себе несет их подальше…

— Лиа, — чуть усмехнулся Кисс, — Лиа, сразу видно, что ты не знаешь правил игры. Раз Гури спустилась ко мне, то подобное может означать лишь одно: Угорь желает со мной поговорить, и очень сомневаюсь, что этот разговор лично мне пойдет на пользу. Я же не довел караван до места назначения, то есть не выполнил своих обязательств! Во — первых, мой долг возрос многократно, а во — вторых, я подвел Угря… В том мире подобные вещи так просто не спускаются…

— То есть, эта девица спустилась в зал не по своей воле?

— Ну, — чуть усмехнулся Кисс, — с полной уверенностью я бы не стал утверждать подобное… Но сейчас речь идет о другом. Я, как мы только вселились сюда, проверил окно и дверь. Они крепкие, но, в случае чего, долго не выдержат. Например, дверь вылетит от пары хороших пинков…

— Ты о чем?

— Просто просматриваю все варианты.

— Какие там варианты? Может, нам просто сейчас же уехать отсюда?

— Куда? Да и зачем? Гури явилась не просто так. Я уже тебе сказал, что без приказа Угря она с места не сдвинется. Значит, он уже знает, что я здесь. Оттого ее и послал… Так что ни уходить, ни уезжать лично мне нет смысла. Все равно догонят. А проливать кровь… Ну, это для нас вообще гиблое дело, да и не могу я так…

— Ты сказал — догонят. Кто?

— Угорь без охраны никуда не ходит, и уж тем более, не ездит. Да я и не поеду никуда. Прости, но долг положено платить, и тут уже не имеет значения, отчего он возник — от игры в карты или в кости. Не заплатить за проигрыш — опозориться. Это долг чести, а я до сей поры с ним не рассчитался. Так что подобное не обсуждается.

Ох, сказала бы я тебе сейчас! О чести и долге говорить вздумал, приятель этой кобылицы Гури! Ну да не до нее сейчас…

— Это не беда. У нас же есть чем расплатиться! Надо просто вернуть ему деньги за твой проигрыш и…

— Все не так просто. Дело не в деньгах, и они далеко не всегда решают все проблемы.

— Поясни.

— Я не выполнил работу, а за это мне, боюсь, придется расплачиваться несколько по-иному. Видишь ли, Лиа, в том мире, где я обитал последние годы, есть свои законы и понятия. Одно из них гласит, что за невыполнение обязательств или за серьезные ошибки иногда приходится расплачиваться своей шкурой. Даже если я отдам ему долг, он вправе потребовать кое — что еще. Мою жизнь. Повторяю: я пообещал покрыть свой долг, доведя караван до места назначения, и не сделал этого.

— У Угря с собой много охраны?

— Самое большее человек десять. Большее количество людей будет привлекать к себе излишнее внимание. К тому же с ним постоянно несколько женщин — Гури и еще несколько девиц, которых он использует для помощи в обстряпывании своих делишек…

— Да с десятком людей мы сумеем управиться!

— Лиа, ты меня не поняла. Я не собираюсь бежать. Меньше всего хочется, чтоб обо мне говорили как о человеке, скрывающемся от долгов. И уж тем более, от проигрышей… В общем, в эту историю тебя попрошу не вмешиваться. Будь я один, то попытался бы с этим разобраться, но вы… Сейчас меня куда больше беспокоит другое: если меня не будет, то как вы доберетесь до Стольграда? Да и тебе стоит опасаться того, чтоб вас не убрали, как опасных свидетелей.

— Кто?

— Люди Угря. Или ты думаешь, что он позовет меня к себе для того, чтоб сыграть партию в шахматы? Так что, если со мной что случится, тебе надо надеяться на наших мальчишек. Кое в чем они соображают куда лучше тебя…

— Но должен же быть какой-то выход!

— Хотелось бы!.. Но я его не вижу.

В дверь постучали. На пороге, источая резкий запах незнакомых цветов, стояла Гури. Ну конечно, кто еще мог к нам так бесцеремонно припереться?!

— Кисс, — промурлыкала она, — Кисс, я заждалась.

— Ты или Угорь? — почти с теми же интонациями в голосе спросил ее Кисс.

— Ах, милый, ну что тебе здесь делать? — будто бы не слышала вопроса наглая девка. — К тому же здесь пахнет неизвестно чем. По-моему, крепко несет той тухлой рыбой, что недавно уплетала твоя… спутница. Похоже, что эта твоя… соседка еще с ужина прихватила из зала и принесла сюда свою тарелку с той самой недоеденной рыбой.

— Гури, ты забываешься, — в бархатном голосе Кисса будто скрипнула невесть откуда взявшаяся полоска стали.

— Да, милый, — покорно прильнула к нему всем тело Гури. — Пусть так… Как скажешь, любовь моя. Я так соскучилась!.. Ты же знаешь: верная Гури всегда рада выполнять любую твою просьбу, мое сокровище…

Сильна баба, поневоле отметила я про себя. Такая, и верно, мимоходом может задурить голову любому, и не заметить того. Увы, но подобного обхождения с мужчинами мне не дано.

— Лия, я пошел — Кисс повернулся ко мне. — И не спорь! Не выходите отсюда никуда. Надеюсь, скоро вернусь.

Интересно, с чего это он вдруг назвал меня Лия? Сам же все время по — иному, как Лиа, не называл. Непонятно… И что мне делать? Послушаться, и ждать Кисса здесь? Боюсь, ничем хорошим мое бездействие не кончится.

Когда за Киссом и бросившей на меня насмешливо — презрительный взгляд девицей (что, мол, с тебя, с деревенщины, взять?!), закрылась дверь, я повернулась к мальчишкам:

— Толмачь, закрой рот и вытри губы. Молод еще на раздетых баб глядеть…

— А чего, клевая телка… Ой, чего дерешься? Уж и сказать ничего нельзя! Сама же Кисса с ней отпустила, а мне за что-то подзатыльник отвесила…

— Телка, говоришь? — внезапно мне стало смешно. — Вообще-то не спорю, ты ее назвал правильно… Но речь не об этой самой Гури. Меня интересует другое — что нам делать? Лис, что скажешь?

— Я бы его одного не отпускал.

— Согласна. Умница. Можно сказать, читаешь мои мысли. Толмачь, учись у младшего брата. Смотри, какой он сообразительный парень! А у тебя с таких-то юных лет лишь одни девки на уме!

— И что в этом плохого? Ой, а по заднице-то за что?..

— Чтоб не отвлекался на то, что тебе пока по возрасту не положено! Тащи сюда сумку, юный обормот!

— Вот-вот, маленькое безвинное создание все обидеть норовят — пробурчал Толмач, доставая из-под кровати старую сумку. — И это вместо того, чтоб раскаяться и погладить его по жестоко избитой головке…

В последнее время я стала замечать, что мальчишки вольно или невольно, но копируют манеру поведения Кисса, его немного язвительное и насмешливое отношение к окружающим. Тоже мне, охламоны, нашли себе достойный пример для подражания!

Предок, хоть ты подскажи, как именно мне следует поступить! Кисс тут вздумал благородство разыгрывать. Не может он, видишь ли, бежать! Рассчитаться за проигрыш необходимо, а не то иначе на нем, на коте облезлом, долг чести висеть будет!.. А нас одних оставлять — это правильно? Ну, Койен, скажи, что тут можно сделать? Чего — чего? Да зачем мне знать про то, что некто кого-то м где-то там заказал?!.. Хотя…

Покопавшись в сумке, нашла мешочек с бриллиантами. Что ж, за эти камни я, пожалуй, должна быть благодарна тебе, Адж — Гру Д'Жоор. Сколько бы Кисс не задолжал Угрю, какой бы долг на нем не висел, все одно это не больше, чем стоят бриллианты в этом черном мешочке.

— Лиа, но ведь Кисс просил нас сидеть здесь…

— Верно. Но мы с ним насчет этого позже разберемся. Надеюсь, обойдется без рукоприкладства… Парни, у вас одна задача: сберечь те бумаги, что находятся в сумке. Если в эту комнату кто начнет ломиться…

— Ну, на то окно есть… Да ничего с нами не случится, выкатимся отсюда, как колобки!

— Если же мы не вернемся… В таком случае делайте что хотите, но доберитесь до Стольграда, и там отдайте эти бумаги начальнику тайной стражи Вояру. Понятно?

— Кому — у?! Да ты что?! Говорят, он страшный…

— Ну, парни, вам ли, пережившим встречу с колдуном, бояться Вояра? Он нормальный человек, правда, и к нему без особой нужды под руку лучше не соваться… Чревато. Тем не менее, поверьте мне на слово: кто бы и что о Вояре не говорил, вам его опасаться не стоит. В общем, если мы не вернемся, то у вас одна дорога — к нему. Понятно?

— Не вчера из яйца проклюнулись…

Вот поросята! Ладно, втык за такие разговоры они от меня потом получат…

В длинном коридоре никого не было. Правда, доносился шум голосов снизу, из общего зала. Вечер, люди отдыхают… Я бы тоже отдохнула, да вот только сейчас не до того.

Так, Кисс говорил о последней двери по коридору направо. Ну, если учесть, что наша комнатка находилась чуть ли не на середине коридора, то понятно, куда идти. Если не ошибаюсь, то мне нужна вон та дверь, чуть более темная, чем остальные…

Но стоило мне, подойдя к нужной двери, поднять руку, чтоб постучать, как за моей спиной скрипнула дверь и чей-то грубый мужской голос поинтересовался:

— Те че надо?

— Простите? — повернулась я. Ну, тут все понятно. Если за той дверью, куда я собиралась войти, и обитает тот самый Угорь, то его охрана должна находиться или в соседней комнате, или же напротив. Не удивлюсь, если охранники сидят и тут, и там. Глядя на туповатую рожу амбала, выглядывающего из дверей, было ясно: этот долго разговаривать не станет. Дали ему приказ охранять, он и охраняет…

— Че ты тут делаешь? — продолжал тот. — Пошла вон, мы девок не вызывали.

— Зачем нам чужие девки, если свои имеются… — это уже другой мужской голос. Я не ошиблась — охранники Угря были и в соседней комнате. Из дверей рядом с нужной мне комнаткой высовывался еще один парень, помоложе и понаглей. Похотливо оглядев меня, он продолжал — Впрочем, ко мне можешь заглянуть. Пару медяшек заработаешь.

— Что так дешево ценишь? — усмехнулась я.

— Ну, если хорошо постараешься, то, может, и на серебряную монету наскребешь — хохотнул парень. — Нас, скучающих мужиков, тут хватает…

— Вот за пару медяшек и развлекайтесь друг с другом — посоветовала я излишне веселому парню. — Сам же сказал: вас там в избытке, и все одно больше заняться нечем.

— Отойди от дверей, я сказал! — рявкнул парень, враз перестав улыбаться. — И заткнись! Впрочем, раз сама нарываешься…

Он выскочил в коридор и попытался схватить меня за руку. Ага, как же, можно подумать, что я не ожидала от него чего-то подобного! Как раз наоборот: именно на то и рассчитывала. А дальше все просто: чуть отклониться в сторону, резко завести протянутую ко мне руку парня ему же за спину так, чтоб он согнулся от боли… Не глядя, ударить локтем второй руки подскочившего амбала, оттолкнуть его ногой в сторону, и затем с силой направить согнувшегося парня прямо в открывающуюся дверь комнаты Угря… Дальше надо действовать нахрапом…

— Господин Угорь, — заявила я оскорбленным тоном, заходя в комнату вслед за влетевшим туда кубарем наглым парнем, — господин Угорь, вынуждена вам пожаловаться. У вас совершенно невоспитанные охранники. Пристают, хамят, распускают руки и бесцеремонно пытаются затащить к себе в комнату слабых и беззащитных женщин…

Сама тем временем огляделась. Так, в середине комнатки стоит Кисс, и, кроме него, здесь еще трое мужчин и Гури. Это помимо того болвана, которого я сюда втолкнула… Так, тут и думать нечего: Угорь — самый пожилой из находящихся здесь мужчин, и единственный, кто сидит в широком кресле с множеством подушек. Не знаю, кто ему дал эту кличку, но, без сомнения, те люди попали в точку. Длинный, несуразно узкий, худой, с круглыми бесцветными глазами мужчина и в самом деле чем-то напоминал эту рыбу. Ну, а то, что двое крепких парней рядом с ним — охранники, это без пояснений ясно любому.

Тем временем влетевший в комнату и оскорбленный до глубины души парень вскочил с пола и, шипя нечто непонятное, пошел на меня, выхватив откуда-то нож. Глаза у него были просто бешеные. Как видно, таким образом его давненько не унижали, тем более при хозяине. Ко мне бросился Кисс, пытаясь встать на пути парня… Однако я его опередила. Вновь качнуться в сторону, отвести руку с ножом, удар коленом под ребра… Хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба, парень вновь упал на пол…

— А ну, все быстро успокоились — раздался голос пожилого мужчины. — Развели тут, понимаешь, невесть какие игрища… Щипок, — обратился мужчина к пытающемуся встать с пола парню, — Щипок, я тебе сколько раз говорил, чтоб ты свою прыть по бабам поубавил? Вот и доскакался, кобелек недоделанный. И еще: я тебя что, учить должен, как надо охранять? Ты, когда за оружие хватаешься, то башкой думай, какой противник стоит напротив тебя, а не сразу за нож цепляйся. Считаю, что тебе еще мало досталось. Ну, да это дело поправимое…

— Щипка можно понять, — проворковала Гури. — Он любит баб, которые дороже медяшки не идут.

— Ага, — согласилась я. — Насколько я поняла, он и тебе выше не давал.

— Значит, так, — продолжал мужчина, не обращая внимания на нашу перепалку с Гури — Щипок, сейчас же убери подальше свою цапалку и не надо передо мной пыхтеть попусту. Раньше надо было не зевать. А сейчас иди отсюда. Понятно, что дама пришла не к тебе.

Кинув на меня убийственный взгляд, парень по кличке Щипок сумел подняться с пола и, пошатываясь, прошел мимо, к дверям, намеренно толкнув меня. Ладно, по мелочам не будем обострять…

— Кстати, я так и не понял, о каких именно беззащитных женщинах шла речь? — продолжал Угорь.

— Как это — о каких? Обо мне, разумеется — пожала я плечами. — Неужели не понятно?

— А, так беззащитная женщина — это вы? Н — да, похоже на то… — согласился мужчина. — Вас, как я заметил, обидеть может любой. Кисс, это, случайно, не та женщина, которая в Стольграде… Впрочем, мне и так все понятно.

— Ты зачем сюда пришла? — повернулся ко мне Кисс, и, судя по голосу, он был здорово рассержен. Он уже стоял рядом со мной, плечо к плечу… Подбежал, когда Щипок стал подниматься с пола. Защитник, блин…

— Милый, за тобой не присмотри — сразу же удерешь — промурлыкала я не хуже Гури. — Ищи тебя потом незнамо где! А я человек привязчивый… И потом, этот ужасный парень стал говорить мне такие гадости!.. Вот после этого и оставляй меня одну!.. И вообще, Кисс, милый, мне так тоскливо без тебя! Ты даже не представляешь! — и я страстно обняла Кисса, шепнув ему на ухо: " Помалкивай! Я знаю, что делаю. И следи, чтоб к нам сзади не подошли!".

— Кисс, отправь эту толстую бабу назад, в ту конуру, где она только что сидела — подала голос Гури. Кажется, девица пришла в не очень хорошее настроение после моих слов. — Пусть там в одиночестве доедает тухлую рыбу, оставшуюся у нее после ужина. Как я видела, она заказала себе не одну тарелку с этой недожаренной дрянью, и наворачивала эту гадость за обе щеки. Все одно у этой бабы нет не то что фигуры, а даже ее подобия, и уже никогда не будет!

О, Гури, спасибо тебе! А я все голову ломала, как мне разговор с Угрем обезопасить. Просто не знала, как с такими людьми положено разговаривать. Нужен какой-то отвлекающий маневр, чтоб то и дело уводил прочь от основной беседы. А бабские свары — это как раз то, что здесь подходит как нельзя лучше! Редкий мужчина выдержит грызню девок меж собой, постарается сократить разговор, чтоб только не слышать женских разборок. Ну, Гури, держись! Ты сама виновата, не я первая стала нападать…

— А я могу не беспокоиться о своей фигуре — как можно более равнодушно ответила я. — Мне, дорогуша, подобное ограничение не требуется — я и так мужчинам нравлюсь. Это некоторым из присутствующих надо за собой ежеминутно следить, боясь проглотить лишнюю крошку. Что, на одних отварах с ягодами сидеть приходится? Понимаю: с твоей комплекцией, дорогуша, опасно даже прибавление пары лишних фунтов. А уж если съешь полную тарелку рыбы!.. Боюсь, оплывешь, превратишься в бабищу столь необъятных размеров, что в раскрытую дверь не пройдешь. Сможешь только протиснуться.

— Ах ты!.. — и выставив вперед руки с растопыренными пальцами Гури шагнула было ко мне, но ее остановил голос сидящего за столом.

— Дамы, дамы!.. Это что еще за галдеж? Я не люблю шума, тем более ближе к ночи. Подобные беседы на повышенных тонах выводят из себя и мешают заснуть. Кстати, незваная гостья, вы так и не назвали нам свое имя. Хотя дама и не должна это делать первой. Кисс, я тебя не узнаю: ты до сей минуты так и не представил нам свою удивительно милую подружку. Раньше ты был куда более вежлив.

— Ее зовут Лия — неохотно произнес Кисс.

— Совершенно верно. Меня звать Лия. А в остальном… Думаю, Гури вам меня уже описала. Правда, рискну предположить, что в ее описании я выгляжу несколько иначе. Толстая, старая, некрасивая… Наверное, она перед этим на себя в зеркало посмотрела и описывала вам свое изображение.

— Да как у тебя… — зашипела было Гури, вновь пытаясь шагнуть ко мне, и опять остановилась под взглядом своего хозяина.

— Что ж, — чуть усмехнулся Угорь, — описание слов Гури довольно верное. Но не точное. Наш общий друг Кисс славится тем, что каждый раз, на зависть всем, умудряется подцепить себе настоящую красотку. Что ж, вкус у тебя по-прежнему неплохой. Кисс, это, я так понимаю, очередная подружка?

— Подобранная им из придорожной канавы — это уже Гури.

— После того, как ему надоело вылавливать тебя из сточной ямы — не осталась я в долгу.

— Дамы! — повысил голос Угорь. — Может, позволите мне вставить хотя бы одно слово? Кисс, я не понял, что здесь делает твоя новая подружка? Что ей надо, и по кому праву она суется в наш разговор? Честно говоря, мне это не нравится.

— Мне тоже… — начал было Кисс, но я закрыла ладонью его рот. Надо каким-то образом успокоить парня, а то, чувствую, он начинает психовать. Вот-вот вмешается в наш разговор, причем в весьма категоричной форме, и я его понимаю. Неприятно стоять и слушать, как кто-то другой пытается влезть в твои проблемы, а ты сам вынужден стоять рядом и слушать чужие речи. Кисс, потерпи, я знаю, что делаю!

— Можно, я за него отвечу? Знаете, он все равно толком не сумеет ничего объяснить!

— Да, попрошу вас объяснить, дорогая, отчего ты влетела сюда с таким шумом? Не стоит понапрасну волновать старого человека, больше всего мечтающего о тишине и покое.

— У меня, господин Угорь, к вам имеется сугубо деловое предложение.

— Приятно слышать, что кто-то еще беспокоит меня по делам. Хотя и теряюсь в догадках, что именно вы можете предложить. Я старый человек, и единственное, что меня беспокоит в данный момент — так только будущая жизнь, в которой меня грозит поймать в свои сети нужда и бедность. Увы, но наш жестокий мир безжалостен к бедным старикам.

— Ну, не стоит так плохо думать ни о себе, ни о мире. В ней есть и прекрасные моменты.

— Приятно слышать мнение еще не разочаровавшегося в жизни человека… Итак, о чем идет речь?

— Видите ли, эта ваша Гуря…

У одного их мужчин, стоявших за спиной Угря, на лице появилась мимолетная улыбка, да и у самого Угря насмешливо дернулся край губ. Дело в том, что этим словом — гуря в некоторых странах называют старых женщин, переставших следить за собой. Неудивительно, что услышав подобное искажение своего имени, девица вышла из себя

— Меня зовут Гури!

— Да? А я как назвала? Хотя это не имеет особого значения… О, ты, Гуря, извини, Гури, сбила меня с мысли… Я что-то хотела сказать…Вспомнила! Насколько мне известно, у вас с моим приятелем есть некие неоплаченные счета. Какой-то долг, не знаю, правда, за что: то ли в карты проигрался, то ли в кости, то ли еще во что-то… Впрочем, это без разницы.

— Согласен.

— В общем, если коротко: я знаю о проигрыше Кисса и принесла его долг. Неоплаченные долги, знаете ли, очень вредят нервам. Да и вам ближе к старости жить будет чуть полегче.

— Довольно необычное заявление, не лишенное, однако, определенного интереса. А ты знаешь, сколько он должен? — поинтересовался Угорь.

— Честно? Нет. Даже представления о том не имею. Но, думаю, этого должно хватить за глаза — и я, вытащила из кармана маленький мешочек. Развязала его и положила перед Угрем. — Здесь бриллианты… Думаю, маленький домик с садом стал для вас чуть ближе?

— Интересно — Угорь вытряхнул на свою сухую ладонь часть камней. — Весьма интересно.

— Подделка — скривила губы Гури, не отрывая, тем не менее, взгляд от сверкающих камешков. — Умелая подделка. Фальшивка…

— Поддельные камни обычно вешают на тебя — не удержалась я. — Все одно дороже не стоишь. А я представляю, что будет с тем, кто сунется к господину Угрю с фальшивкой…

— Ты и фальшивых не стоишь! — взорвалась Гури. — Для твоей старой седой головы и речной окатыш — украшение!..

— Если бы я тратила на себя хоть треть той краски, что ты используешь для своих клочьями вылезающих волос…

— А ну, хватит! — Угорь поднял на меня свои бесцветные глаза. — Думаю, милая девушка, ты просто не имеешь представления, сколько раз мне ранее, по молодости моих лет, пытались впаять подделки, и при этом клялись всеми богами, что к фальшивкам это не имеет никакого отношения. Но здесь — он ссыпал камни назад, в мешочек и резко затянул на нем завязки, — здесь, не спорю, камни настоящие. И если речь идет о долге, то согласен в одном: стоимости этих камней вполне хватит на то, чтоб покрыть оставшийся долг вместе с набежавшими процентами. Я не спрашиваю, откуда у вас эти камни. Могу только догадываться. Сложная огранка… Такие мешочки под драгоценные камни изготавливают лишь в одной стране… И от догадок мне становится не по себе… Вы не желаете пояснить, откуда у вас эти камни?

— Скажем так: мы успели забрать их у прежнего хозяина до того, как нас кинулись искать.

— Точнее.

— Видите ли, у нас произошел большой конфликт с одним… весьма мерзким типом. Мы разошлись смертными врагами, прихватив у него кое — что в качестве небольшой компенсации. Не думаю, что он хватится пропажи. Хотите — верьте, хотите — нет… Но это наши с ним разборки, так что спите спокойно. Если у нас и возникнут какие — либо проблемы с бывшим хозяином этих камней, то к ним вы не будете иметь никакого отношения.

— Что ж, я принимаю ваши объяснения. Спокойный сон тоже немаловажен, особенно в мои преклонные годы. Это весомый аргумент… Кстати, твой дружок ничего не имеет против твоего поступка? Что-то он помалкивает, а ты трещишь без умолку….

— Дорогой мой, ты ведь согласен с тем, что я сделала? — повернулась я к Киссу. — Не возражаешь, верно?

— Вообще-то я велел тебе сидеть на месте и не высовываться — зло сказал Кисс. — И уж тем более не вмешиваться в то, что тебя не касается! А насчет камней… Угорь, если ты примешь их в счет погашения моего долга, то я буду только рад.

Так, заговорил — уже хорошо! Пока еще держит себя в руках. А не то я опасалась взрыва эмоций… Как видно, скрепя зубы Кисс согласился с моими правилами игры.

— То есть как это: меня что-то не касается? — снова вмешалась я. — Дорогой мой, меня касается все, что имеет хоть какое-то отношение к тебе!

— А вот его, думаю, вовсе не интересует то, что имеет хоть какое-то отношение к тебе! — подала ехидный голос Гури. — Другое дело, если его интерес будет касаться настоящей женщины… — ее мурлыкающий голос стал чуть ли не призывным.

— Что-то я здесь, кроме себя, других женщин не вижу. Есть, правда, рядом одна крашеная облезлая кошка…

— Пришибу! — позеленела Гури. — Я буду не я, если не пришибу…

— Для вас обоих мои слова что, пустой звук? — Угорь начал сердиться. — Или, может, я сам с собой разговариваю? Устроили тут передо мной свару двух ошалевших кошек…Того и гляди дело до выдранных клочьев шерсти дойдет. А ну, замолчали обе! Надеюсь, я понятно выразился?

— Да…

— Уже легче. Что ж, Кисс, ты нашел себе неплохую подружку. Я, хотя и немолод, но по-прежнему являюсь ценителем женской красоты. Отказать в таком пустяке, как погашение долга, да еще столь привлекательной женщине, я никак не могу.

— Угорь, — вновь встряла Гури, — если эта грязная баба будет проситься к тебе на работу, то сразу предупреждаю: она ни на что не способна! При одном взгляде на нее клиенты разбегутся!..

— У этой девицы что, с головой не все в порядке? — спросила я Угря. — Все мысли, если и заглядывают случайно в ее голову, текут в одном направлении. Ни за что не поверю, что на ее место вы не могли отыскать хоть кого-то поумней! Хотя понимаю, отчего вы ее держите. Из жалости. Выстави такую за порог, так она через месяц в подворотне с голоду сдохнет…

— Хватит вам галдеть! — повысил голос Угорь — Кисс, хоть ты вмешайся! Развел, понимаешь, себе гарем из неуправляемых баб!..

— То есть, если я вас правильно поняла, то мы можем идти? — схватила я Кисса за руку.

— Я этого не сказал — отложил в сторону мешочек Угорь — Мы еще не все обсудили. Ох, молодость, молодость, вечно вы куда-то торопитесь… Кисс, объясни своей излишне шустрой подружке, что у нас из-за тебя большие неприятности.

— Не понимаю… — пожала я плечами.

— Она вообще безголовая — не выдержала Гури.

— Зато ты прекрасно знаешь, кого можно подставить…

— Вы обе утихните или нет? — вновь пришлось повышать голос Угрю. — Ни один вопрос толком решить не даете! Так вот, милая девушка, будет лучше, если я сам тебе кое — что поясню. Лия, твой дружок сорвал нам одно дело, которое, между прочим, уже было неплохо оплачено. Он не довел караван рабов до условленного места. Больше того: он провалил это самое дело. Впрочем, об этом ты должна знать не хуже меня. И теперь нас, как пособников заговорщиков, ищут в трех странах, в Дерибале, В Харнлонгре и в этой стране, да еще и… В общем, он нас сильно подвел. Очень сильно. И что нам теперь делать прикажешь? Неприятности идут сплошной чередой. Оттого-то мне, старому человеку, пришлось бросать налаженное дело и я чуть ли не тайком вынужден пробираться в другое место, что хоть там отыскать кров и покой…

— Вы хотите сказать, что перебираетесь жить в другую страну?

— Предположим. А потери? А разрыв связей? А оставленное имущество? А… Нет смысла перечислять мои убытки. И все из-за того, что твой дружок не справился с пустяковым заданием. С этим как разбираться будем? Отправляться в дальний путь в моем возрасте — это невыносимо! Так хочется тепла, покоя, домашнего уюта, жизни без волнений — и на тебе! Я был вынужден сорваться с насиженного места, отправляться в неизвестность, и все из-за твоего недотепы — приятеля! Как тебе это нравится?

— Кисс — не недотепа! Он прекрасный и надежный человек! А ошибки… Они случаются у всех.

— Он тоже здорово ошибся, когда на каком-то темном углу за медяшку подцепил тебя — снова не выдержала Гури.

— Дорогая Гури, это тебе, чтоб понравится мужчинам, надо раздеться чуть ли не догола и напялить на себя прозрачные тряпки. Иначе никто не клюнет. А мне это не нужно…

— А ну, хватит базара! — ударил рукой по подлокотнику кресла Угорь. Судя по всему, наша с Гури грызня ему порядком надоела. А голос у него может быть очень громким… — Гури, еще раз подашь голос без разрешения — и сразу же вылетишь отсюда. Понятно? Теперь ты… — он тяжело посмотрел на меня. — Раз ты влезла в мужской разговор и не даешь приятелю вставить ни слова… Твое желание защитить дружка я понимаю, но что ты можешь предложить взамен? Ничего! А за те ошибки, что совершил твой хахаль, у нас знаешь что бывает? И еще одно мне не нравится: ты слишком много знаешь…

— Угорь! — ахнула Гури. — Угорь! Я поняла! Она из тех, кто служит в страже, и ее специально для того подослали, чтоб она всех нас загубила на корню…

— У меня нет слов! — развела я руками. — Угорь, теперь даже я не понимаю, как вы такую набитую невесть чем дуру можете держать подле себя? Она же не головой думает, а другим местом, не буду уточнять, каким именно, но весьма удаленным от головы… Да и те редкие мысли, что изредка осеняют ее голову, умными никак не назовешь! Так, грязная пена, плавающая в наполовину высохшем пруду…

— У меня от вас обоих голова кругом идет! — рявкнул Угорь. — Сколько можно говорить, чтоб вы обе успокоились?! Что слов не понимаете?

— Угорь, я ей сейчас глаза выцарапаю!.. — не могла успокоиться Гури.

— Зато мне твои глаза, если они не накрашены в два слоя краски, долго искать придется! Совсем не видны… Но зато эти так называемые глаза расширяются лишь в том случае, если монетку увидят.

— Ах ты, стерва! — взвизгнула оскорбленная девка. — Пришибу!..

— Гури, вон! — заметно, что Угорь стал терять терпение.

— Не уйду! Вначале я ей всю морду расцарапаю! — кинулась ко мне девица.

— Давай, скачи, а не то я заждалась…

Но тут один из охранников по знаку Угря схватил Гури в охапку и, несмотря на ее ругань и сопротивление, вытащил из комнаты. Хлопнула входная дверь, и крики разгневанной Гури стихли.

— Надеюсь, что сейчас мы сможем спокойно поговорить — поудобнее расположился за столом Угорь — Лия, не могу утверждать наверняка, что ты постоянно провоцировала Гури, но очень похоже на то. Ох уж мне эти выяснения отношений из-за всего подряд!.. А что я больше всего не выношу — так это ваши бабские свары промеж собой. Не зря же умные люди предпочитают не иметь с женщинами никаких серьезных дел, и в этом они абсолютно правы. То, что я сейчас видел — лишнее тому подтверждение… Теперь о том, что непосредственно касается нашей проблемы. Так вот, дорогая Лия, твой дружок передо мной в неоплатном долгу, и я не вижу оснований, чтоб просто так отпускать его на все четыре стороны.

— То есть?

— Долга, то бишь проигрыша, на твоем приятеле больше нет. Это верно. Признаю. А вот что будем делать с основной бедой? Ведь что мы имеем на сегодняшний день? За тебя, Кисс, можно только порадоваться: сумел заполучить такую красотку, которая за тебя готова и в огонь, и в воду, и в зубы к Великому Змею… А с чем остаюсь я? Несчастный старик с пустой сумой, сорванный с насиженных мест, мотающийся по свету без угла и приюта…С горечью вынужден признать: все это, Кисс, произошло по твоей вине и из-за того самого каравана… С этим как будем решать вопрос?

— Может, все обстоит не так и плохо?

— Это, милая девушка, решать мне… Извините, голубки, но подобные неприятности надо как-то… урегулировать. Иначе нельзя. Пусть даже в конечном счете это не принесет мне ни медяшки. Только моральное удовлетворение. Иначе я себя не буду уважать.

Охранник, стоящий за спиной Угря, опустил руку на пояс. Можно подумать, я не знаю, что кроме пары ножей на поясе у него в рукавах в особых чехлах еще не менее четырех ножей навешено, и это не считая всякой мелочи вроде кастетов и метательных звезд… И дверь за спиной у нас предательски скрипнула…

— Кисс, сколько их там? — спросила я, не оборачиваясь. — Четверо?

— Да.

Ой, а голос — то у него какой!.. Парень страшно зол и на меня и на себя. Нет, на себя он рассержен куда больше! Зол — на меня. В таком состоянии ему ничего не стоит наломать дров… А насчет слов Угря… Тупому понятно, о каком моральном удовлетворении может идти речь. Ничего, Кисс, выкрутимся, не впервой. Главное — схватки не допустить, а не то мы весь постоялый двор на уши поставим… Теперь надо выкладывать Угрю то, что мне сказал предок перед тем, как я пошла сюда…

— Стоп, Угорь — заговорила я. — Не гони лошадей раньше времени. А если я тебе еще кое — что предложу?

— Что ж, я готов выслушать — Угорь поднял руку, и шагнувший было к нам охранник снова занял место за спиной хозяина, да и вошедшие люди остановились. — Хотя не имею представления, что именно вы можете мне предложить в обмен на ваши жизни.

— Господин Угорь, рискну предположить: вы догадываетесь, кто я такая.

— Догадок много, ясности никакой.

— К вам, без сомнения, доходит множество самых разных сведений. Не сомневаюсь, что у вас имеется немало информаторов, и вы прекрасно осведомлены о многих событиях, что происходят в самых разных странах…

— С горечью должен признать, что золота на подобное у меня уходит немало — согласился Угорь. — Увы, но миром правит тот, кто держит нос по ветру.

— Тогда вы знаете как о смерти Клеща. Вернее, о том, где его убили и кто именно свернул ему голову.

— Хочешь сказать, что этим человеком была ты? — Угорь ничуть не удивился, в отличие от своего охранника, который с неподдельным интересом уставился на меня. Прямо будто нового человека увидел… — Нечто подобное я и предполагал. Кажется, вас обоих, мои молодые друзья, ищет тайная стража? Вместе с вами, если мне не изменяет память, еще кто-то исчез из застенка?

— Да, было нечто похожее…

— И если я верно помню, то эта милая дама… Скажем так, она несколько отличается от остальных женщин. Ах, Кисс, Кисс, рано или поздно, но твое постоянное стремление к оригинальности и к желанию выделится, в том числе и в выборе очередной подружки, не доведет до добра! Однако я не понимаю, какое отношение имеет смерть Клеща к нашему разговору?

— Самое прямое.

— Надеюсь, вы не вздумали меня запугивать? Это, право, бесполезное занятие.

— Вы так считаете? Ну, это личное дело каждого человека… Но вот что меня удивляет, так это ваша черная неблагодарность. И это при вашей широкой информированности!

— Или я что-то не понял, или это откровенная грубость…

— Считайте, как хотите. Только вам необходимо знать одну мелочь: убив Клеща я спасла вашу жизнь. Следующим из того списка, на кого у Клеща был принят заказ, значились вы. Он уже и аванс получил.

— Ложь.

— Увы, нет. Истинная правда. Так что вы — редкий счастливчик. Удача, можно сказать, улыбнулась вам во все зубы, а вы того не цените.

— Что ж, если это действительно правда, то мне только остается порадоваться столь удачному стечению обстоятельств.

— Совершенно верно. Впору не вам с нас, а мне с вас требовать если не награду, то хотя бы комиссионные.

Прикрыв глаза, Угорь долго молчал. Затем, по-прежнему не глядя на нас, он произнес:

— Имя заказчика?

— Э, нет, господин Угорь, все имеет свою цену, в том числе и имя человека.

— Конкретнее.

— Я называю имя заказчика, и вы отпускаете нас, после чего мы мирно расходимся, забыв о взаимных претензиях раз и навсегда. Разве ваша жизнь того не стоит?

— Как сказать… Раз Клещ убит, то мне уже ничто не грозит.

— Я, окажись на вашем месте, не была столь уверена в подобном. Вы твердо знаете, что у Клеща не было достойных и умелых учеников, которые могут продолжать его дело, и которые пожелают кроме уже имеющегося аванса получить и оставшиеся деньги? К тому же заказчик жив и здоров, так что я позволю себе усомниться, что ваша дальнейшая жизнь будет безмятежной и беззаботной. Во всяком случае, ваш вожделенный садик надо будет охранять напролет день и ночь.

Угорь посмотрел на меня тяжелым взглядом. Бр — р, ну и взгляд у мужика! Как у змеи… Холодный, оценивающий, равнодушный, и в то же время ты понимаешь, что этот человек готов без колебаний тебя убить, если только у него возникнет в том нужда. Еще раз подтверждается: внешность обманчива. Сейчас я вижу: такой человек, если ему что-то надо, не остановится ни перед чем. Сильный и жестокий, а возраст и здоровье в этом случае не играет никакой роли…

— Я могу поступить иначе. Сейчас как следует тряхну твоего дружка и…

— И что дальше? Я же не собираюсь неподвижно стоять на месте, рыдать в три ручья и в отчаянии ломать свои руки, взывая к милости Небес. Рискну предположить, что в результате э-э-э… тряски будет шум и гам до небес, ломаная мебель и покалеченные люди. Можно подумать, что единственное, чего вам не хватало в дороге, так это повышенного внимания стражи, походного лазарета с кучей раненых, плюс нескольких заездов на погост с внеплановыми отпеваниями и похоронами… Да и чтоб эта история с ломаной мебелью прошла незаметно и в тишине вам придется выложить немало золота… И отчего вы уверены, что под нажимом я скажу вам правду? Для собственного морального удовлетворения мне будет куда приятней солгать…

Угорь молчал не менее минуты. Потом усмехнулся:

— Хорошо. Договорились. Даю слово. Итак?.. А вы, парни, — обратился он к охранникам, — вы выйдите отсюда. Зайдете, когда позову. Кликну, когда сочту нужным.

— Но… — начал один из охранников.

— Всем выйти, я сказал!

Когда за недовольными охранниками закрылась дверь, Угорь вновь посмотрел на меня.

— Жду.

— Имя заказчика — Хвощ. С посредником от его имени договаривались Щука и Комок. Они же передали заказчику аванс. Встреча произошла в столице Дерибала, на постоялом дворе "Тихая заводь", и незадолго до гибели Клеща, точнее, за шесть дней до того столь приятного для вас момента. Но у Клеща к тому времени уже был принят другой заказ. Очень срочный, опасный, и к тому же крайне важный и денежный. А если совсем откровенно: на попытку убийства Правителя этой страны. Вы ведь в курсе истории с кръярром?

— В общих чертах.

— Так вот, именно из-за того…уже принятого к исполнению заказа сроки выполнения… непосредственно на вас пришлось немного сдвинуть по взаимному согласию посредника и представителей заказчика. Аванс — триста золотых был передан посреднику в коричневом кожаном мешочке. После выполнения заказа Клещ должен был получить еще семьсот. Плюс сто золотых на дорогу и прочие расходы. Посредник молод, на вид ему не более двадцати пяти лет, у основания шеи справа, неподалеку от ключицы, имеется тонкий шрам длиной примерно в палец. Больше никаких особых примет не имеет. Среднего роста, худощавый. Серые глаза, русые волосы. Внешне парень ничем не примечателен, внешность более чем заурядная. Был одет в одежду странствующего монаха. Вы знаете не хуже меня: на кого Клещ получил заказ, тот, можно сказать, уже покойник. Ваша смерть для всех должна была выглядеть как несчастный случай. Если бы не гибель самого Клеща… Судьба, можно сказать, вам благоволит. Вот и посчитайте, сколько времени с тех пор вы землицу топчете. Вам бы следовало не обвинять Кисса, а радоваться, что из-за… неких неприятностей по его, как вы утверждаете, вине, успели уехать из Дерибала. Мало ли что там могло произойти?! Хотя Клеща больше нет на свете, но кто-то же получил аванс…

— Через кого они вышли на посредника?

— Через вышибалу все в той же "Тихой заводи" по кличке Груздь. Хозяин постоялого двора, кстати, в курсе происходящего, сам имеет небольшую, но постоянную долю от подобных сделок. Кстати, он, хотя и делает вид, что тут ни при чем, но к посреднику может вывести. Он уже несколько раз связывался с посредником через того же вышибалу. К хозяину нередко обращаются с просьбами найти ловкого человека на устранение неугодных. Ну, для заказчиков попроще хватает и местных отморозков, а для, скажем так, особых клиентов можно обратиться и к Клещу… Остальное, как мне кажется, ваши заботы.

— Я так понимаю, что кроме этих слов у тебя нет никаких доказательств?

— Чего нет, того нет. Но вы знаете не хуже меня, что в таких договорах, какие сейчас мы ведем с вами, обман недопустим.

— И все же я хотел бы знать, откуда сведения.

— Я просто знаю.

— Это не ответ.

— Хорошо. Вы знаете, что я — эрбат? Вообще то я задала неумный вопрос… Знаете. И раз к вам стекается много сведений, то вы должны иметь представление и о том, что я не совсем обычный эрбат. Скажем так: иногда мне становиться известно то, о чем другие знать не могут. Не спрашивайте, как мне это не удается. Все одно не скажу. Повторяю: я не собираюсь вас обманывать. В данной ситуации куда выгодней играть честно.

Так и тянет сказать Угрю: не сомневайся — сведения точные. Зря, что — ли, мне предок их подсказал и посоветовал использовать как предмет для торговли?! Койен знал, чем можно заинтересовать этого пожилого умного человека.

— Видите ли, молодые люди, я человек недоверчивый — вздохнул Угорь. — Одни слова, без доказательств, меня не устраивают. Может, именно по этой причине мне и удалось прожить столь долго в этом суровом, грешном и жестоком мире. Позвольте провести небольшую проверку, раз я услышал невероятное утверждение про то, что будто бы вам известно многое из того, что не ведомо другим. Дама не возражает?

— Нет.

— Прекрасно. Года два назад я послал одного человека по имени Тийристан за перевал, чтоб он доставил мне одну вещь. С тех пор я ничего не слышал об этом человеке, хотя, как я узнал позже, за перевалом он все же побывал и нужную мне вещь забрал. Где Тийристан сейчас, и что стало с той вещью, за которой он и был отправлен?

Да, Угорь, ты неплохо умеешь извлекать пользу из всего, что слышишь. Одним разом решил проверить и меня, и разрешить давно мучавший тебя вопрос. Койен, предок, на тебя одного надежда: ты что — либо знаешь о судьбе того человека? Сам видишь — нам это необходимо знать. Говорят, что там, за кромкой, тайн нет… В том мире знают все: и хорошее, и плохое, и наши грехи, и наше раскаяние…

Пауза затягивалась. Во взгляде Угря, устремленном на меня, ничего не отражалось. Ни любопытства, ни нетерпения. Ждет… Выдержанный человек, не отнять… А время меж тем идет, складывается в минуты, а предок молчит. И Угорь тоже не произносит ни звука. Сидит спокойно и ждет. Ни в его глазах, ни в лице ничего не отражается. Хотя, может, он лишь внешне спокоен. И Койен что-то медлит с ответом… Что так долго?! Ну, наконец — то! Ага, понятно…

— Ваш Тийристан жив, хотя и не могу утверждать, что здоров. Вы, господин Угорь, немного слукавили в разговоре со мной. На самом деле вы послали его за той вещью не через перевал, а через горную гряду, разделяющую Север и Юг. Туда он шел обычным путем, каким идут почти все, а именно через Переход в горах, объединяющий Харнлонгр и нашу страну. Но вот что касается обратной дороги… За ним была погоня. Вернее, не за ним, а за той книгой, которую он достал, и которую нес вам. Чтоб уйти от преследователей, вашему парню пришлось идти через горы, по тайным тропкам, которые ему были почти неизвестны. На свою беду ваш Тийристан нашел себе проводника из числа тех, что берут деньги, заводят человека невесть куда, обирают до нитки и бросают умирать в горах. Среди тамошних проводников подобные негодяи вовсе не редкость. Как и следовало ожидать, ваш посланник остался один. Правда, у проводника не вышло полностью обобрать его: парень был настороже. Но, тем не менее, оставшись в одиночестве, ваш Тийристан заблудился и попал под снежную лавину. Но парню повезло: его откопали монахи из расположенного неподалеку монастыря. Правда, он слишком долго пробыл под снегом, простудился и частично потерял память. Это вполне излечимо, но в монастыре Святого Формия не признают лечения ни магией, ни ведовством. Там живут люди, верящие в чистоту души и посвятившие свою жизнь служению другим. Так что ваш Тийристан живет в том монастыре с надеждой, что рано или поздно он самостоятельно вспомнит и свое имя, и откуда он пришел в эти горы… Пока же он занимается тем, что помогает монахам но хозяйству, ухаживает за паломниками… Знаете, отчего вы не могли обнаружить этого парня раньше? Просто та магия, к которой прибегали по вашей просьбе, бесполезна в святых местах. Их, этих мест, не так много, но, тем не менее, они существуют. В таких особых, светлых местах поисковая магия не действует. Видите ли, поисковая магия — дело хорошее, хотя хлопотное да и дорогое, особенно если поиск идет на большие расстояния, или если разыскивается какая-то небольшая вещь. Не спорю: с помощью поисковой магии можно отыскать почти все. Почти. В тех редких местах, что защищены властью Светлых Небес, она, эта магия, бессильна. Даже если нужная вещь находится в том самом святом месте. В таком случае поисковая магия просто обтекает то святое место и показывает ищущему, что там нет ничего из того, что его интересует. Примерно как вода в ручье со всех сторон обтекает большой валун, а та вещь, что находится сверху этого камня, остается сухой и нетронутой… То, что находится под охраной Небес, неподвластно магии людей. А монастырь Святого Формия как раз и относится к таким особым местам…

— А книга?

— Книга находится у вашего парня. Точнее, в той крохотной келье, где он живет. Проводник на нее не позарился. Просто не понял ее ценности. В понятиях таких людей книга годится только на растопку. Да и читать тот проводник не умеет, так что книга для него является чем-то вроде непонятной блажи богатых людей. Впрочем, и из живущих в монастыре тоже никто не понял, что представляет собой этот потрепанный толстый том в деревянном футляре. Книга написана на каком-то из древних полузабытых языков. Так? Тийристан тоже не помнит, откуда у него взялся этот фолиант, в котором он сам не понимает ни слова. На данный момент ваша книга лежит в его старой котомке, засунутая под кровать и всеми забытая. А вы напрасно подозревали парня в грязной игре. Судя по всему, это честный человек. Просто в тот раз ему немного не повезло, и не по его вине…

— Учту. Что ж, хоть одно хорошее известие.

— Господин Угорь, если можно, то примите мой добрый совет: сколько бы золота вам не пообещал заказчик, но лучше всего будет отдать эту книгу в один из тех храмов, где имеются глубокие подземные кладовые для хранения сокровищ, и где запоры на тех дверях так просто не откроешь. Есть такие знания, которые лучше не поднимать из забвения, и для которых лучше всего быть вечно хранимыми в церковной тиши. Пусть там и остаются. Гораздо хуже, если они окажутся в нечистоплотных руках.

— Понял. Теперь насчет нашего небольшого дела… Похоже, дама сказала мне правду. Ах, Хвощ, Хвощ… Вот уж от кого не ожидал! Парень толковый, ухватистый, сообразительный, и надо же!.. Похоже, излишне ухватистый и сообразительный. Н — да, у некоторых за душой ничего святого нет… Я бы и сам согласился на то, чтоб лет через десять он занял мое нынешнее место. Помог бы ему в этом непростом деле… Я-то еще радовался: думал, пусть опыта у парня еще маловато, но зато желания ухватить суть имеется сверх меры. Заметно… Безголовая юность, никакого терпения, вечно хочется скакать впереди и быть умней всех, хотя для этого пока еще нет никаких оснований… Торопыги. Такой, значит, у нас получается расклад… Что ж, теперь мне кое — что становится понятным… И, главное, что меня убивает во всей этой истории, так это стандартная цена — тысяча золотых! Я что, дороже не стою? Какое неуважение…

— Нет, там еще сто золотых…

— Как же, помню. На мелкие расходы… И все же, откуда тебе все это известно? Впрочем, ответа я не жду. Что ж, мы с вами разобрались с нашим небольшим дельцем, и отныне задерживать вас, молодые люди, я не могу. Полный расчет — он и есть полный расчет. Ты права: я уважаю честную игру и по возможности сам пытаюсь ее вести. К сожалению, не всегда получается. Но такова наша непростая жизнь. Уговаривать вас остаться и предложить поработать на меня, как я понимаю, бесполезно? И вас не интересует сумма, которую я могу предложить? Нет? Мне искренне жаль. Глупая, неразумная, непрактичная молодежь…

— Не такая уж мы и молодежь…

— Ну, это с вершины какого возраста смотреть. Так что, красавица, забирай своего приятеля. Кисс, твой интерес к красоткам оправдывает себя. Хотя ты парень и рисковый, но связываться с эрбатом, не в обиду будет сказано при твоей подружке, лично я бы поостерегся. Да ты и сам слыхивал, сколько хороших парней от такого ненужного, неразумного риска пострадали ни за что… Впрочем, на то она и молодость, чтоб не думать о последствиях. Кисс, прими на прощание добрый совет от старого человека: уменьшай число баб, с которыми любовь крутишь. Здоровей будешь. И как только ты их выносишь в таком количестве? Бывает, и одна-то до добра не доведет, а когда их столько, что и не сосчитать!..

— Приму к сведению — огрызнулся Кисс.

— Да уж, будь добр, прими… У меня от их кошачьего концерта до сих пор в ушах звенит.

Когда мы выходили из комнаты Угря, он с насмешкой бросил нам в спину:

— Да, вот еще что. Не стоило тебе, красотка, ломать комедию с Гури. Тоже мне, великая хитрость с твоей стороны! Достаточно было просто попросить меня — и я бы выставил прочь бывшую подружку Кисса. Ох, женщины, одни неприятности с вами… И без вас никуда.

По коридору к нашей комнате Кисс шел быстро, чуть ли не таща меня за собой. Похоже, парень все еще зол до невозможности…Во всяком случае, в дверь нашей комнаты он втолкнул меня немногим слабей, чем я недавно вталкивала Щипка в комнату Угря… Сидевшие у окошка мальчишки от неожиданности подскочили на месте.

— Ой, это вы! Ну, как все прошло?

Не отвечая им, Кисс со злостью прижал меня к стене.

— Какого лешего — в ярости зашипел он мне в лицо, — какого лешего ты приперлась туда и вздумала меня позорить перед всеми?! Я же велел тебе сидеть здесь! И не рыпаться! Голоса не подавать! Что теперь обо мне подумают? По-твоему, я не мог за себя постоять? И оттого бабой прикрылся?

— Отпусти, задушишь — прохрипела я. — Я о себе думала, не о тебе…

— Как же, я это заметил! Слова мне не давала сказать! Лезла вперед как солдат на штыки во время атаки!

— А тебе нечего было в свое время связываться с этой лошадью Гури! И кто мне плел без остановки, что ему светленькие девушки нравятся?!.. Эту голую бабу даже слепой блондинкой не назовет! И что ты нашел в этой крашеной страхолюдине? От нее без слоя краски на лице лошади шарахаются!..

— А что ты нашла в своем бывшем женихе? Таких болванов, как он, еще поискать!..

— Зато твоя лахудра Гури сдала тебя Угрю со всеми потрохами!

— Твой бывший тоже был не хуже пиявки! Пользовался тобой, недотепой, как хотел! И нечего лишний раз изображать ревнивую дуру, раз ты такая и есть на самом деле!

— Ах, дуру!.. — и, не сдержавшись, я легонько приложилась коленом меж ног Кисса, а он вдруг, закрыв глаза, стал медленно опускаться на пол. О, Высокое Небо! Я ему что, под горячую руку что — то повредила?

— Ой, Кисс, что с тобой? — я в растерянности склонилась над ним. — Ой, Кисс, милый, что я с тобой сделала? Да ответь же мне!

Вместо ответа я внезапно получила от него подсечку под ноги и уже сама весьма ощутимо грохнулась на пол, зашибив при том спину. Пока я, шипя от боли, подбирала нужные слова, Кисс, приподнявшись на локте, и довольно улыбаясь, заявил мне сочувственным тоном с аристократическим высокомерием:

— Дорогая, вас совсем не держат ноги! И должен заметить, что вы совершенно утратили осторожность! Дать себя поймать на такую смешную уловку! Вам должно быть стыдно, дорогая! Не понимаю, как можно быть такой разиней? Вот что значит надеяться на глупую силу и совсем не думать головой! Впрочем, этот сложный процесс вам, похоже, незнаком. Как видно, разговор с Угрем произвел на вас убийственное впечатление, радость моя! Или вы все еще не можете придти в себя после встречи с прелестной Гури? Хотя как я могу называть вас своей радостью, если вы готовы совершить надо мной, беднягой, самое жестокое насилие, вплоть до лишения меня мужской чести, лишь бы я не достался прекрасной, бесподобной, очаровательной Гури?

Ну не зараза ли он последняя после всего этого?!

Глава 24

— Кисс, а ты не знаешь, кто такой Хвощ?

Мы собирались покинуть постоялый двор с раннего утра. Ночь прошла спокойно, нас никто не побеспокоил. Кисс сказал: если Угорь пообещал, что мы свободны, значит, так оно и есть. В том мире, где вращается Угорь и подобные ему, многое держится именно на том, насколько человек честен с другими насчет выполнения данного им слова. Конечно, бывает всякое, и люди не похожи один на другого, но слово Угря ценится высоко. Но я все равно не спала, несмотря на то, что Койен подтвердил: Угорь сдержит данное обещание и нас никто не тронет. Сейчас, с утра пораньше, мы торопились покинуть это место, оказавшееся не столь спокойным, как нам бы того хотелось…

— Кто такой Хвощ, спрашиваешь? — неприятно улыбнулся Кисс, застегивая куртку. — Вот то-то и оно, что это один из родственников Угря. То ли двоюродный племянник, то ли нечто похожее на то. Дядюшка его к своему делу приучал, с нужными людьми сводил, учил уму — разуму… В общем, готовил преемника из своей семьи. Но, судя по всему, молодому человеку учение пошло не впрок. Или же наоборот… Однако многими нужными связями Хвощ, тем не менее, успел обзавестись. Некоторые его уже рассматривали как преемника Угря. Как видно, племянник решил, что уже умный и знает достаточно для того, чтоб взять дело в свои руки, убрав старого дядюшку с дороги. Ну, естественно, и дело дорогого дяди захапать в свои руки. По-родственному. Кстати, Щука — закадычный друг Хвоща, а вот кто такой Комок — я не знаю. Ну с этим пусть Угорь разбирается. Что касается самого племянника… Пусть он и не является правой рукой своего дядюшки, но в определенных кругах успел набрать немалый веса, да и знает уже немало. Так что Угрю сейчас не позавидуешь…

Когда мы собрались выходить, в дверь постучали. На пороге стояла Гури. Вот только ее сейчас не хватало! Пахнущая дорогими духами, едва прикрытая прозрачной тканью, с тщательно уложенной прической и накрашенная, словно кукла…

— Как, вы уже собрались уезжать? — защебетала она, заходя к нам. — А я, милый, собралась пригласить тебя к себе на завтрак! Ты помнишь наши чудные завтраки?

— За последнее время они как-то подзабылись.

В голосе Кисса не было и следа вчерашнего мурлыканья. Он отвечал вежливо, но в то же время говорил как человек, которому неприятен этот разговор, и который хотел бы закончить его как можно скорее.

— Ах, милый, как плохо на тебя влияет эта женщина!

— Гури, эта женщина, как ты ее назвала, имеет имя, причем красивое имя.

Но нахальную девку так легко было не сломать. Не поведя и бровью, она продолжала:

— Милый, кажется, ты на меня за что-то сердит…

— Это все в прошлом, Гури. Не стоит ворошить ушедшее.

— Может, мы с тобой поговорим? Наедине… Мне хочется многое объяснить тебе — и Гури, подойдя к Киссу, попыталась его обнять. Но тот мягко остановил ее.

— Не стоит, Гури. И потом, мы торопимся. Дела, знаешь ли… Счастья тебе, Гури, и удачи. Рад был увидеться — и Кисс, подхватив сумку, вышел из комнаты. За ним выскочили мальчишки. Я тоже сделала вслед за ними по коридору пару шагов, затем остановилась.

— Вы идите, запрягайте лошадь. Я подойду через несколько минут.

Снова открыло дверь нашей комнаты. Гури сидела за столом, опустив голову и подперев ее руками. Она с надеждой повернулась в сторону открываемой двери, но, видев меня, отвернулась. Кажется, на ее глазах блестели слезы. Сейчас она не выглядела уверенной в себе победительницей. Передо мной сидела обычная уставшая и очень расстроенная женщина, некрасивая и одинокая…

— Что, позлорадствовать заявилась?

— Гури, — сказала я, закрывая дверь, — Гури, ты с Киссом… В общем, слепому понятно, что в недалеком прошлом вы были не чужие друг другу. Как ты могла так с ним поступить?

— Ты это о чем?

— Я имею в виду его проигрыш. Только не говори мне, что к той истории не имеешь никакого отношения. Правду знают все.

— Тебе-то какая печаль?

— Да никакой… Просто Кисс как-то проговорился, что от тебя ничего подобного он не ожидал.

— Правда? — Гури попыталась улыбнуться. — Ну, тогда для меня не все потеряно. Рано или поздно, но он поймет, что по-иному в тех обстоятельствах я поступить не могла. Угорь мне приказал…

— В тех обстоятельствах… А предупредить Кисса ты не могла? Ведь прекрасно знала, что ждет парня в результате проигрыша. Не спроста же Угорь велел тебе довести Кисса до того, чтоб он проигрался в пух и прах! И ты пошла на это, несмотря на то, что хорошо знаешь определенные правила игры, установленные в вашем мире… Ты хоть имеешь представление, что ему потом пришлось пережить?! Да и вчера… Ты приглашала парня вовсе не на любовное свидание, а туда, где его уже ждал Угорь. И вовсе не с чашкой чая…

— Откуда я знала, чем все это в конечном итоге обернется?! Мало ли что у Угря на уме! Можно подумать, ты бы пошла против воли хозяина! Я же не думала…

— И напрасно.

— Мне приказали! Не было иного выхода, кроме как подчиниться…

— Очень удобная отговорка. Я не могла, потому что мне было велено, приказали, заставили, вынудили… Да зачем я втолковываю прописные истины? Ты сама все прекрасно понимаешь! То, что ты сейчас мне говоришь, что пытаешься доказать — это так, отговорки для собственного успокоения. Но если Кисс был тебе настолько дорог, как ты сейчас пытаешься это показать, то почему ты тогда его не защитила? Или же просто не предупредила? Хотя бы совесть была спокойна…

— Между прочим, я сама пострадала от всей этой истории! Мне тоже непросто!.. Вон, и Кисс рассердился…

— И с чего это, интересно? Сама-то как думаешь?

— Нечего мне читать мораль! Интересно, как бы ты поступила, окажись на моем месте? Не подчинишься — и Угорь выставит тебя на улицу. И что я там буду делать? Хотя тебе всего не понять…

— Почему же?

— Ты кто? Обычная деревенская девка не первой молодости, подобранная Киссом непонятно где!..

— Гури, ты меня не моложе. Не ошибусь, если предположу, что мы с тобой одногодки.

— Пусть так. Но все равно: ты — деревенская, а я… Я тебе не ровня. Что я буду делать одна, без Угря, без его помощи и покровительства? Замуж за бедняка идти? Мыть, стирать, готовить? Может, ты мне еще и работать пойти посоветуешь? Ага, как же, уже бегу, спотыкаясь на ходу! Не для того я всеми силами пробивалась наверх, чтоб вернуться назад, в ткацкую мастерскую, где мои мамаша с сестрами горбатятся до сегодняшнего дня! Что я там буду иметь? Кучу скулящих детей и нищенские деньги? Спасибо, такого счастья мне не надо! А Угорь… Он не прощает ослушников. Один раз пойдешь против его воли — выгонит, и назад не возьмет. И что дальше?.. Да, мы были с Киссом вместе како-то время, и он это прекрасно помнит, сколько бы не утверждал обратное! Так что можешь сколь угодно долго смотреть на него своими непонятного цвета глаза, но он вернется ко мне! Должен вернуться! Должен!..

Я уже хотела было уйти, но Гури заговорила вновь, убеждая саму себя:

— Он вернется ко мне. Посердится и вернется… Все одно ему больше пойти некуда… Да, а как тебя звать? Кисс называл тебя Лия… А полное имя у тебя какое? Лиян?

— Допустим.

— Обычное имя. И что Кисс в нем нашел красивого?

— Ему видней…

— Видней… Ну, — зло усмехнулась Гури, — ну, раз тебя звать Лия, то тогда тебе с Киссом ничего не светит. И не надейся понапрасну. Ничего у тебя не выгорит…

— С чего это вдруг ты так решила?

— Все с того же! Тебе про то можно и рассказать, чтоб понапрасну губу не чужих парней не раскатывала. Был у нас с Киссом один общий знакомый, по кличке Нырок. Ну, ты о нем все одно не слыхала…

Нырок, Нырок… Гури, ты не права — я о нем слышала! В памяти возник застенок в Стольграде, Кисс, спрашивающий, верно ли то, что мое полное имя — Лиана… Еще, помнится, получив этому подтверждение, он обозвал какого-то Нырка сукиным сыном…

— … Так вот, — продолжала Гури, — так вот, этот Нырок сам по себе был никудышный паршивый мужичонка, на которого лишний раз и смотреть не хочется, но вот как предсказатель будущего — о, в том он был само совершенство! Лучшего прорицателя я в жизни не встречала! Никогда не ошибался. Если выскажется, неважно кому, насчет дальнейшей жизни того человека — можно не сомневаться, именно так оно все и произойдет, как ни крутись, как не пытайся обмануть судьбу… Правда, иногда говорил непонятно, но потом, по истечении времени, все становилось на свои места… Деньги мог бы зарабатывать несусветные, если бы не одно "но". Беда в том, что будущее открывалось Нырку на краткий миг, причем в то время, когда он уже был мертвецки пьян и вот-вот должен был захрапеть, отсыпаясь. Когда наступало это долгожданное мгновение — вот именно тогда он таращился безумным взглядом на кого-либо из окружающих его людей, предсказывал тому его дальнейшую судьбу, и падал на пол, засыпая еще до той секунды, когда его почти бездыханное тело оказывалось среди грязи и чужой обуви. Бывало и такое, что не договаривал, засыпал на полуслове. Очень многие его и поили до невменяемого состояния лишь для того, чтоб узнать про то, что их ожидает в дальнейшем. Рискованное занятие. Я никогда не хотела знать заранее о своей будущей судьбе. Зачем? Уж лучше так: что будет, то и будет… Кстати, когда Нырок просыпался, то не помнил ничего из своих недавних пьяных высказываний. Потому и кличку такую имел: нырял в сон и хмельное забытье, как в воду…

Гури замолчала. Я ждала. Когда она вновь заговорила, голос у нее был куда спокойнее.

— В тот вечер Нырок опять напился в хлам, и стал приставать ко мне. А я была не одна. С Киссом, естественно. Около нас, как обычно, с десяток дур вертелось. Можно подумать, им больше было заняться нечем! И все на Кисса таращились. Ты же знаешь, какой он красавчик, если распустит свои чудные волосы!.. Так вот, я уже сказала, что Нырок стал тянуть ко мне свои немытые лапы. Как и следовало ожидать, за подобное непотребство Кисс заехал ему в пятак. Ну, Нырок поднялся с пола, высосал из горлышка чуть ли не полбутылки крепкого вина, и, глядя на Кисса, заявляет нечто вроде того: ты, мол, не радуйся, что все бабы на этом свете твои! Встретится тебе одна, имя которой напоминает плющ. Точнее, звать ее именем какого-то растения. На плющ похоже, но не плющ, хотя это и не важно… Она, дескать, с первого взгляда вокруг твоего сердца обовьется так, как вьюн обвивается вокруг дерева, и никуда ты от нее не денешься. А жизнь у вас с ней будет нелегкая и опасная, всегда по краю ходить придется… Как в бурлящем котле, где и враги, и схватки, и войны… Покоя никогда знать не будешь. И еще: выживешь, мол, ты лишь в том случае, если эта баба того пожелает, а она может и не захотеть, чтоб подобное произошло. Тогда пойдешь ты в царство теней, к своей матери… Да и баба эта сама, возможно, недолговечна. Причем она эрбат, хотя сама этого еще не знает. Эта девка из тех, от кого люди стараются держаться как можно дальше, и тебя в свою жизнь впутает так, что мало не покажется. Так вот, сказал Нырок, если не желаешь рисковать понапрасну, не хочешь для себя ранней смерти, то как только встретишь бабу с именем плюща… Короче: чем бы ты ни занимался, что бы ни делал — в тот же миг бросай все и беги от нее со всех ног как можно дальше! Жизнь — она куда дороже, чем все барахло или деньги… Вначале ты еще сможешь от нее уйти, а потом уже нет. После вашей второй встречи ты уже сам кинешься ее искать. Так что если ты так поступишь с самого начала — убежишь от этой бабы после первой же вашей встречи, то вот тогда будешь жить долго, хотя и без особых радостей и не очень счастливо. Обычно, в общем.

Погоди, Гури, погоди! Плющ… Тогда же, в застенке, Кисс спрашивал меня, можно ли назвать лиану плющом… Я, помнится, даже оторопела от такого странного вопроса. Правда, значения этим словам не предала. Решила, что у парня или бред, или очередное желание ехидничать на мой счет. А Кисс, как видно, к предсказаниям вечно пьяного пророка относился более чем серьезно. Иначе с чего ему меня плющом называть? Ерунда какая-то! И потом, лиана — вовсе не плющ. Хотя, с другой стороны, этот так называемый предсказатель подбирал те слова, какие знал… Да еще в пьяном угаре… Тут можно много чего наплести!

— Нырок… Он еще что-то сказал?

— Да, еще нес непонятную чушь про семью, разбитые надежды, мать с отцом… Нечто вроде того, что она его будто бы простила за все нанесенные ей обиды и горести, а он ее нет. Все еще проклинает, хотя во всем виноват только сам… Дескать, это ему наказание от Пресветлой Иштр за нарушенную клятву, и не стоит его жалеть… Беда в том, что я плохо слушала то, что несет Нырок — как назло, отвлеклась совсем ненадолго, на десяток-другой мгновений, но этого мне хватило, чтоб упустить нить разговора. Я многое не поняла, а Кисс, хоть и успел крепко поддать к тому времени, но услышав слова предсказателя, враз протрезвел и прямо с лица спал. А Нырок все продолжал трепать языком. Говорил что-то про то, что он, Кисс, должен исправить грехи отца, о лжи, о каких-то пропавших камнях, которые вечно с ним и принадлежат ему по праву наследования, как и все остальное… Еще плел нечто непонятное, больше похожее на бред. Там были и звезды с сиянием, и снега с перевалами, змеи, пески, невольники и так далее, и тому подобное… Кроме Кисса, который от слов Нырка аж с лица спал, никто ничего не понял. Я до сих пор ругаю себя за то, что не выслушала полностью нашего пьяного предсказателя, а Кисс позже мне объяснять ничего не стал… Нырок же, высказав все, что хотел, вырубился, как это обычно у него происходило в таких случаях, и проспавшись, он уже ничего не помнил. В общем, как всегда. Кисс, правда, еще пытался что-то вытряхнуть из похмельного предсказателя, да куда там!..

— И что было дальше?

— Что было? С той поры Кисс, прежде чем с новой девкой познакомиться, вначале ее имя узнает. Помнится, одно время подкатывалась к нему смазливая шлюшка по кличке Вьюнок. Хвостом за ним вилась, все на глаза парню пыталась попасть. Только ничего у нее не вышло. Кисс при одном ее появлении шарахался, как от патруля стражников.

— А где сейчас Нырок?

— Там, где и положено быть таким олухам. Наплел в пьяном угаре нанюхавшемуся серого лотоса придурку такого… Ну, придурок он и есть придурок: проломил Нырку голову. Причем на раз. Как он потом твердил каждому встречному — поперечному: дескать, если предсказателя убить, то напророченное им не сбудется… Я ж говорю — придурок. Предсказание все одно сбылось меньше, чем через полгода: вздернули голубчика, несмотря на все его ухищрения. Тут все просто. Как не старайся быть осторожным, кого не убирай со своего пути, но казнокрадство в огромных размерах и убийство свидетелей ни к чему иному привести не может…

Гури вновь замолчала. Выговорившись, она заметно успокоилась, приобрела уверенность в себе и с прежней насмешкой посмотрела на меня.

— Поняла, к чему я тут перед тобой распинаюсь?

— Не совсем.

— Чтоб знала: с Киссом тебе ничего не обломится. Разочарование будет горьким. Кисс — парень не злой. Если что пойдет не так — он может и ко мне вернуться. Во всяком случае, я на это надеюсь всерьез. Все же в прошлом нас многое связывает… И в следующий раз я буду куда осторожней и предусмотрительней в своих поступках. Знаешь, почему я спокойна и почему рассказываю тебе про все? У тебя обычное имя, и к тому непонятному плющу ты не имеешь никакого отношения. Так что, надеюсь, Кисс все же вернется ко мне. Да, я сделала то, что не должна была делать, но он меня поймет. Пусть и не сегодня… А я… Кто бы и что бы ни говорил, а девушка должна думать о своем будущем, должна обеспечить свою старость, а для золота нет разницы, каким образом оно попадает в твой кошелек.

— Я так не считаю.

— Перестань!.. Только не надо сейчас изображать передо мной благородство души! Чистоплюйство могут позволить себе лишь те, у кого мошна лопается от золота, а остальные должны крутиться, чтоб выжить! И нищими под старость не остаться!

— Крутиться тоже можно по-разному…

— Да, иногда приходится делать то, чего бы нам делать никак не хотелось. Мы с тобой женщины, должны понять друг друга, хотя ты и порядочная стерва. Давненько мне такие отъявленные курвы не попадались. Уважаю и ненавижу… Понять не могу, отчего ты никого не боишься? Или почти никого. Вроде серый лотос не куришь и не нюхаешь… Есть в тебе нечто такое, что позволяет думать: к жизни у тебя особое отношение. Наверное, именно это и привлекло Кисса.

— А ты внимательная…

— У меня работа такая — понимать людей и раскручивать их, как положено. Или как того Угорь пожелает. И мне нравится этим заниматься, дурить что баб, что мужиков. Особенно мужиков. Я же со всего этого твердую долю имею. С каждой раскрутки. Не скажу, что доля большая, но и малой ее тоже не назовешь. Коплю деньги на будущее: или на приданое, или на старость… Надеяться надо только на себя — мы же не знаем, что с нами дальше приключится! Я получила свою долю, то, что мне положено в таких случаях, и с проигрыша Кисса… Что, удивлена? Хочешь, скажу правду? Дело не только в деньгах. Я еще силы свои хотела испытать лишний раз, проверить, смогу ли обвести вокруг пальца парня, который меня хорошо знает. Даже очень хорошо. Как видишь, я сумела, и, как это ни странно, горжусь этим. Не каждому дано заставить другого человека делать то, что он по собственной воле никогда бы не сделал. Не я такая, а такая жизнь, и по-иному в ней нельзя! Вот ты — другая, и это меня злит… Интересно, с его это я перед тобой разоткровенничалась? Наверное, ты в чем-то права: надо оправдаться хотя бы в чужих глазах за то, как поступила со своим парнем… А сейчас проваливай с глаз моих, и чтоб я тебя больше никогда не видела!

— Да, конечно… Сейчас уйду. Гури, ты извини меня за вчерашнее. Я просто разозлилась на тебя, вот и наговорила много лишнего. И, кстати: фигура у тебя действительно потрясающая. Так что все мои слова — это обычная женская зависть.

— Ну, я тоже не стеснялась — хмыкнула Гури, улыбнувшись уже без всякого ехидства. — Фигура… Да еще и потрясающая… Знала бы ты, чего мне это стоит, каких трудов и ограничений!.. Вот если б можно было добавить к ней еще такое лицо, как у тебя, или хотя бы твои глаза… В таком случае я б давно замуж за какого — нибудь из Правителей вышла! А уж за герцога или графа — вообще без проблем!.. Хм!.. А ты куда большая стерва, чем мне показалось вначале… Повторяю: исчезни с глаз моих, пока я добрая! Со мной подобное размягчение духа случается нечасто… И спасибо, что вчера Щипку врезала — это была моя давняя мечта. Без меры лапы распускает, кобель слюнявый…

Внизу меня уже ждали. Лошадь давно была запряжена, и мальчишки сидели на телеге. В ответ на безмолвный вопрос Кисса я развела руками:

— Извини, в две минуты не уложилась. Мы с ней не ругались, просто поговорили. Так, о всякой бабской ерунде. И, чтоб ты знал, я перед Гури даже извинилась. Все же вчера вечером я ее несколько потрепала. В переносном смысле, разумеется…

Несмотря на утверждение Кисса, что нам нечего ожидать неприятностей, во всяком случае, со стороны ребят Угря, я все же опасалась, не знаю чего. Однако все прошло спокойно. Мы без проблем покинули поселок, и направились дальше, в сторону Стольграда.

Дорога… Верить, или нет — ваше дело, но меня успокаивал уже один только вид этой самой дороги, и совсем неважно, что это было: широкая мощеная дорога, или узкая петляющая тропинка. Главное — идти по ней и знать, что мир — бесконечен, и ты еще можешь многое увидеть в нем. И это только на первый взгляд может показаться, что дорога скучна. Утверждать подобное может лишь тот, кто не ценит то, что его окружает. Или же тот, кто настолько поглощен своими насущными делами, что ему некогда посмотреть по сторонам. Бедняга — он считает, что всегда успеет это сделать… Дорога неповторима. Она притягивает к себе, не отпускает, берет тебя в плен, обещает все новые и новые открытия…

Несколько следующих дней навсегда отложились в моей памяти как время безмятежного и светлого счастья. Летние дни стояли просто золотые, другого слова подобрать сложно. Теплое, но не обжигающее солнце, тихая, почти безветренная погода, чистое небо, покой и прохлада в лесу, звенящий гудением стрекозиных крыльев и треском кузнечиков простор бескрайних полей, залитых ярким солнцем… Ночной костер, испеченные в золе овощи, то и дело встречающиеся на нашем пути обозы, телеги, одинокие путники, случайные, ничего не значащие разговоры с теми людьми, что встречались на нашем пути… Сменяющие друг друга хутора, деревушки, поселения, небольшие города… Тенистые ручьи, неторопливо несущие свои воды реки, отмели, заросшие кувшинками и камышом, пруды, покрытые ряской…

Как все было хорошо! Просто замечательно! Бесконечная лента дороги приносила радость и безмятежность в мою душу! А проблемы… Они никуда не ушли, но решать их будем, когда придет срок. Сейчас у меня была именно та жизнь, о которой я беспрестанно мечтала в последнее время, и которая была мне нужна. Я часами могла наблюдать за тем, как плывут облака по небу, или как жук ползет по траве… Или любоваться росинками на траве, переливающиеся под восходящим солнцем… Светлые Небеса, как же это все красиво! Небо, дорога, свобода, неторопливо катящаяся телега…

Единственное, что нет — нет, да и цапнет в душе, так это понятие того, что закончился еще один день из ограниченного числа тех дней, что мне были отведены. А их, этих дней, осталось не так и много. Плохо, когда ты поневоле считаешь отведенный тебе срок жизни… Но эти мысли я гнала прочь. Не стоит думать о плохом.

Разумеется, мы ехали не просто так. У нас была конечная цель — Стольград, но я боялась признаться самой себе, что пытаюсь оттянуть приезд туда, в большой и шумный город. Кто знает, что нас там ждет? Вдруг опять застенок?

А здесь, в дороге, было просто чудесно! На душе были покой и непонятная мне самой радость. Не могу вспомнить, была ли я хоть когда-то в жизни так счастлива просто оттого, что все еще живу на этом свете, что утром увижу восход, а вечером закат… Говорят, эрбаты остро чувствуют красоту природы. Может, это и так. Я, во всяком случае, не могла не восхищаться той простой красотой нашей северной природы, что видела вокруг себя. Мне не надоедало любоваться ни лентой бесконечной дороги, ни деревьями по обеим сторонам этой дороги, ни тем, как ветер шевелит кроны этих самых деревьев… Этим же чувством полного счастья от меня непонятным образом прониклись как наши мальчишки, так и Кисс. Ребята, выросшие в городе, с интересом изучали открывающийся перед ними мир, а Кисс… Кажется, он разделял мое чувство покоя и удовольствия от нашей нынешней жизни. Понятно, что такое счастье не могло длиться вечно, но мы наслаждались каждым моментом этих светлых дней, дарованных судьбой…

Телегой правили мальчишки, и это занятие им никак не надоедало. С нашей стороны по этому поводу никаких возражений не было. Нравится — и пусть занимаются… А мы с Киссом не столько ехали в телеге, сколько шли рядом с ней. Не знаю как Киссу, а мне нравилось видеть дорогу под ногами. Удивительно, но в последнее время мы с Киссом почти перестали цапаться, к великому разочарованию мальчишек, которым отчего-то нравилось слушать наши прежние препирательства.

По всей видимости, все, кто встречался нам на пути, все принимали нас за семью. Отец, мать, двое детишек… Таких по дорогам ездит немало. Мало ли у кого какие дела!.. Надо признать: если нас и искали, то пока что удача была на нашей стороне.

В тот день мы остановились передохнуть у реки. День недавно перевалил за свою половину, и надо было дать отдохнуть лошади. Лис ненадолго убежал в лес, и вскоре мы услышали его голос, зовущий к себе. Ну что там еще с ним приключилось? Мы прошли всего — то пару десятков шагов, когда увидели Лиса, едва не подпрыгивающего от радости. И неудивительно: мальчишка случайно натолкнулся на поляну, сплошь усыпанную земляникой. Как это местные умудрились проворонить такое богатство, сюда не заглянули? Столь большого количества ягод в одном месте я еще не видела! Чуть ли не сплошной благоухающий красный ковер. Переспевшие темные ягоды уже начинали осыпаться. Тем не менее ягод на полянке было еще столько, что в некоторых местах из-за них не видно листьев.

Не могу сказать точно, сколько времени мы провели на этой благословенной поляне. Может час, может пару часов, но, скорей всего, больше…Только вот когда мы ее, наконец, покинули, то сплошного красного ковра на полянке уже не было. Зато были наши битком набитые желудки…

— Все! — заявила я, падая на сено, которым была изнутри устлана наша телега. — Все! Делайте со мной, что хотите, но идти я не в состоянии. Во мне, наверное, не меньше ведра ягод! Если не больше…

— Присоединяюсь! — бухнулся рядом со мной Кисс. — Лиа, пододвинься, а не то моему набитому животу здесь места не хватает! Разлеглась, здесь, понимаешь… Парни, к вам большая просьба: везите нас, куда хотите, но не трясите. Во избежание больших неприятностей… Все, на землянику я сегодня уже смотреть не могу! Объелся до того, что вот — вот тресну!..

Мальчишки, которые смели ягод ничуть не меньше нашего, передохнуть, тем не менее, не желали. Можно подумать, внутри у них не по одному желудку! И куда только в них столько влезает? Ягод они съели ничуть не меньше нашего. Даже больше. Вот только нам шевелиться не хочется, а Лис бодро взялся за вожжи. Править лошадью ему нравилось даже больше, тем брату.

А Толмач занялся своим любимым делом — ловил бабочек, кузнечиков и стрекоз. Что за занятие для мальчишки — ловить букашек? Но ему нравилось, тем более, что парню не нужны были эти бедные насекомые. Скорее, тут был охотничий интерес. Поймать, рассмотреть и снова выпустить на волю. Из-за его любви ко всему летающему и прыгающему мы не ехали, а плелись по дороге, причем то и дело Лису приходилось останавливаться, поджидать нашего юного любителя букашек. Но мы ничего не имели против. Пусть парень бегает, если ему так нравится рассматривать бабочек, а нам все одно спешить некуда…

— Лиа, а в твоем родном поселке есть такие же ягодные поляны? — спросил меня Кисс.

— Таких богатых на ягоды я не видела. Есть, конечно, земляничные поляны, куда ж без них? но таких, чтоб ягоды на них можно собирать горстями я пока что не встречала. Так, слыхала кое — что от тех, кому повезло натолкнуться на подобные места… Да и в лес я ходила только до того, как мне исполнилось девять лет.

— А что потом?

— Потом… Потом я перестала быть человеком. Стала домашней рабыней. И в лес больше не ходила, впустую время не теряла. Уйти в лес за ягодами или грибами — это потеря нескольких часов, которые могут быть использованы с куда большей пользой для домашних дел, или для выполнения очередного заказа по шитью. За эти несколько часов я успевала вышить или сплести немало. Или что необходимое по хозяйству переделать, белье постирать, за скотиной убрать, еду приготовить, матушке и сестрице очередное растирание сделать… Куда выгодней было покупать те же грибы — ягоды у поселковых детишек: они в наших местах дешевые, а ягоды многие и собирают как раз для того, чтоб проезжим продавать, лишнюю монетку заработать…

Я не стала говорить Киссу о том, что сегодня я впервые за много лет наелась ягод. Впрочем, не только наелась, а и впервые попробовала их за последние годы… Мне невольно вспомнилось, как семнадцать лет назад бабушка впервые купила ягоды у соседских детей. Кстати, этими купленными ягодами тоже была земляника. До того, как и все дети в поселке, в лес за ягодами ходила сама. Но после проведения обряда эценбата мне было запрещено покидать дом и выходить за ворота. Только с бабушкиного разрешения и только за водой на колодец… Тогда, в девятилетнем возрасте, увидев на столе туесок с душистыми ягодами, я не удержалась, и зачерпнула горсточку ягод. Ну, земляника — это настоящее лакомство даже для взрослых, не говоря о детях! Не удержалась, и взяла еще… На пол меня свалил сильнейший удар палкой. Бабушка была в ярости, вернее, от злости она не помнила себя. Наверное, она и до того была не в настроении, а увидев, что я взялась за ягоды, сорвала на мне накопившееся зло… Палка снова и снова опускалась на меня, пока не переломилась. Но этого было мало. Бабушка схватила вожжи и хвостала ими меня так, что синяки от тех ударов не сходили с моего тела не одну седмицу. " Не смей жрать того, что тебе не положено! — твердила она, как заведенная. — Это не тебе! Это для твоих больной матери и сестры! Не тебе, корова, ими пузо ненасытное набивать! Не для тебя их покупали! Всех объесть готова, лишь бы свою утробу ублажить!..". Много чего она мне тогда наговорила, даже сейчас, спустя многие годы, про то вспоминать не хочется. Больно и противно. Однако бабушка добилась, чего хотела: тот жестокий урок мне навсегда врезался в память. С той поры я никогда не ела ягод. Не дотрагивалась даже до тех, что росли в нашем саду. Я кормила ими матушку с сестрицей, а оставшиеся или сушила на зиму, или томила в печке. Зимой они у них шли за милую душу… Высокие Небеса, не стоит ворошить прошлое, тем более, что я там немногое могу вспомнить добрым словом.

Но Кисс что-то уловил в моих словах, и больше ни о чем спрашивать не стал. И хорошо. Только в его взгляде появилась жалость. А вот этого мне не надо. Не привыкла. Лучше я его спрошу про то, что меня давно интересует.

— Кисс, ты как-то сказал, что с ранних лет не имеешь семьи… Сколько тебе было, когда ты остался один?

— Это имеет какое-то значение? — голос парня вновь изменился, стал чуть более сухим и холодным.

— Просто хочется немного больше знать о человеке, с которым меня свела судьба.

— Как интересно звучит: свела судьба…

— Кисс, ты опять начинаешь уводить разговор в сторону. Я спросила без всякой задней мысли…

— Ну, если без мысли… С семи лет.

— А что тогда произошло? Как ты потерял семью?

— Семья… Ну, ее, как таковой, и не существовало… А дом… Как выяснилось, у меня его никогда не было.

— А родственники? У тебя есть хоть кто-то из родни? Братья или сестры…

— У меня? — Кисс неприятно усмехнулся. — У таких, как я, никого нет.

— Кисс, я видела у тебя оберег. Фигурки донн — ди. Старенькие. Судя по всему, они находятся у тебя с детства. Этот оберег от родителей получил? Они у тебя живы?

Кисс какое — то время молчал. Я думала, он мне уже не ответит, но ошиблась.

— Донн — ди дала мне мать. Она была самым лучшим человеком на свете.

— Была… Она умерла?

— Нет. Ее убили.

— Когда?

— Давно.

— Где?

— Далеко отсюда.

— Кто?

Кисс замолчал. Закрыл глаза, делает вид, что задремал. Если молчит, то лучше сменить тему разговора. Только вот о чем его спросить? А молчание тяжелое, не хочется ему отвечать на мой вопрос… Ох, Кисс, отчего ты не хочешь мне ничего рассказывать ни о себе, ни о своих родных? Все, что я о тебе знаю — это отрывочные редкие сведения, говорящие совсем немного. Если что и рассказываешь охотно, то только о тех странах, где бывал раньше, куда тебя забрасывала судьба…

Конечно, при большом желании можно войти в сознание Кисса, покопаться там… Только вот делать этого я не хочу, и вообще считаю, что заходить в мысли стороннего человека можно лишь в случае крайней необходимости, или же по его разрешению. Иначе это будет похоже на то, как если бы к тебе в дом без приглашения заявился незнакомец и бесцеремонно начал копаться в твоих вещах, отбирая для себя то, что ему интересно…

— Смотрите! — раздался голос Толмача. Мальчишка бежал к нам, держа в руке большую стрекозу. — Вы только посмотрите, какая здоровенная! И какая красивая!..

Стрекоза, и верно, была хороша. Величиной с большую мужскую ладонь, удивительного ярко — зеленого цвета. Особую красоту стрекозе придавали сверкающие золотые полоски на теле и огромные круглые глаза. Когда мы, вдоволь налюбовавшись на прекрасное создание, отпустили ее на волю, то стрекоза, недовольно гудя, стремглав умчалась прочь.

— Ой, умора! — вдруг рассмеялся Кисс. — А ты заметила: эта бедная стрекоза цветом один в один напоминает тебя… Ну, в ту незабываемую ночь, когда ты выползла из болота в образе змеиной королевы. Тогда, на краю Песчаной Косы, неподалеку от твоего поселка… Точно! Не забыть: перед моими глазами появилось жуткое чудище, большое, ползающее, желто — зеленое!.. Да еще и с глазами навыкате! Правда, от стрекозы глаз не оторвать, а на тебя в тот миг и смотреть не хотелось! Жуть, а не женщина! Некоторые из моих людей потом свои штаны стирали, и никто их за это не осуждал…

Нашел, что вспомнить! Впрочем, хотя бы молчать перестал…

— А мне тоже кое — что на память пришло. Чтоб знал: я тебя тоже видела. Правда, рассмотреть могла немногое, и только то, что просматривалось из кустов у воды. Интересно, с чего тебе на месте не сиделось? Все на дорогу бегал, будто ждал кого-то. Я вначале думала — ты посты поверяешь. Но… Непохоже. И куда бы ты ни ходил, чем бы ни занимался, а все одно на дорогу выскакивал, все там что-то выглядывал. Вот и открой мне секрет: что ты там забыл? Не думаю, что это столь великая тайна, о которой надо помалкивать. Только уговор — не врать.

Меньше всего ожидала, что Кисс смутится. Причем настолько, что у него, как у мальчишки, покраснеют уши.

— Чего — чего… И верно — ждал. Тебя ждал.

— Кисс, я же просила — не врать.

— Я и отвечаю, как на духу… Просто в тот вечер… В какой — то момент мне показалось, что ты пошла вслед за мной. Больше того: я был в том почти уверен. Ты запомнилась мне еще там, на постоялом дворе в вашем поселке. Холодная, отстраненная, неулыбчивая, держащаяся на расстоянии, но с такими необычными глазами!.. Разумеется, увидев тебя, я не был сражен наповал, но у меня отчего-то появилось желание увидеть, как ты улыбаешься. Увы, в тот раз этого счастья так и не дождался. Наш первый разговор… Я тогда отказал тебе в разрешении накормить людей. Не знаю, служит это оправданием, или нет, но еще при отправке каравана мне было категорически запрещено принимать хоть какую — либо помощь со стороны. Оттого я тебе и отказал. Когда ты стала уходить от нашего стола, то мне внезапно захотелось тебя вернуть, или хотя бы еще раз увидеть… Кстати, ты не притворялась и тот наш разговор, действительно, был тебе неприятен. Я еще тогда решил, что после обязательно наведаюсь в ваш поселок. Может, растоплю эту ледышку, то есть тебя… А к вечеру мне вдруг показалось, что ты направилась вслед за караваном. Ерунда, конечно, но в то время я готов был прозакладывать голову, что вот — вот снова увижу девушку с васильковыми глазами…

— И когда же ты решил, что я направилась вслед за тобой?

— К вечеру. Где-то за час — другой до того, как мы встали на ночевку.

Не знаю, что и сказать… Ведь именно в это время мы с Маридой и отправились вслед за караваном. Скорей всего, это простое совпадение…

Наша телега выехала из леса и теперь двигалась по широкому полю, конца и края которого было не видно. Одуряющее пахло донником и клевером, стрекотали кузнечики, по голубому небу плыли редкие белые облака… Все же как невероятно красив наш мир! Жаль, что не у всех есть время и возможность это замечать…

— Кисс, а что ты будешь делать дальше? Как я поняла, ты за что-то объявлен в розыск… Тебя ищут. Не знаю, правда, за что. Так что тебе показываться в Стольграде небезопасно…

— Хватит мне бегать. Может, несколько лет назад это и был единственный правильный выход для меня, но… Но все меняется, и я рискну… В общем, в моих планах нет очередного побега от стражи. Думаю, мне предстоит долгий разговор с Вояром. А дальше… Дальше будет видно. Не хочу ничего загадывать… И мальчишки… Не бросать же их на улице. Надо ребят куда — то пристроить… А что собираешься делать ты?

— К сожалению, у меня нет выбора. Я собираюсь сделать все возможное, чтоб снять с себя последствия обряда эценбат. Как немного мне надо — стать обычным человеком. Или это много?.. Получится снять с себя… это, или нет — о том знают лишь Высокие Небеса. Если все пройдет, как надо — в таком случае я стану самым счастливым человеком на свете. А если же у меня ничего не получится… Ты сам говорил: красивых мест на свете много. Постараюсь увидеть хотя бы те из них, что успею…

— Лиа…

— Кисс. Я все хочу тебя спросить, да как-то не получалось… Когда ты в наш поселок вновь приехал… Ну, когда меня там уже не было… Сестрица… Она тебя как встретила? Сердилась на меня?

— Лиа, я тебе скажу правду — Кисс вытащил изо рта изжеванную травинку и выбросил ее в сторону. — Хоть злись на мои слова, хоть нет… Твоя ненаглядная сестра — законченная эгоистка. Ее не интересует никто, кроме дорогого мужа да собственной драгоценной персоны. Хреновыми воспитателями были твои бабка с матерью… Ну, мать — ладно, это я понимаю: больной человек, грех с нее что — либо требовать. Но в остальном… Обычная история в семьях, где есть батт: один работает, а остальных с детства балуют сверх меры, и те живут, не думая о будущем. Больше того: в тех семьях у многих детей только один вид беспрестанно работающего человека вызывает подспудное чувство собственного превосходства и отвращения к любой работе. А частенько дети в подобных семьях растут с твердым убеждением, что работник — существо куда более низкое, чем они.

— С чего ты это взял?

— Успел насмотреться на подобные истории. Для очень многих, выросших в таких семьях, начать работать — это примерно то же самое, что унизить себя, встать вровень с баттом. Потом, когда такие люди остаются одни, то выясняется, что беспомощны и слабы. А отсюда в дальнейшем идут и раздоры в семьях, и жестокость, и трудности в их дальнейшей жизни. Очень многие из выросших в семьях, где есть батт, способны только потреблять. В общем, твоя милая сестрица — наглядный пример всего этого. Хочешь, скажу, чем все у нее закончится? Очень быстро все ваше немалое хозяйство придет в упадок, деньги разлетятся по ветру, а своя сестрица окажется одна, в пустом и обедневшем доме, обозленная на весь белый свет, не приспособленная ни к жизни, ни к труду. Но это в лучшем случае. Часто вместе с деньгами теряют и дом, и здоровье… И не надо говорить, что я сгущаю краски. Подобные случаи, к сожалению, очень часто заканчиваются одинаково. Не веришь? Для подтверждения моих слов достаточно знать жизнь людей в южных странах, где эценбат по-прежнему распространен. Там подобное происходит сплошь и рядом. Таким жестким образом Небеса наказывают всех, кто позволяет себе иметь эрбата в семье, жить за счет него, идти против законов, установленных Небом и Светлыми богами. Пусть даже за содеянное должны будут расплачиваться их дети и внуки…

— Это несправедливо…

— Это жизнь со своими законами, против которых ни в коем случае не стоит идти.

— И все же, о чем ты поговорил с Даей? Как у меня дома?

— Да ничего хорошего. Для твоей сестры очень многое в этой жизни стало неприятным открытием, в том числе и всем известная истина, что быть хозяйкой в доме — это труд и ответственность. Нанять человека ухаживать за скотиной сразу же после твоего отъезда из поселка — на это у твоей сестрицы ума хватило. Иначе голодные животные и не доеные коровы не дадут спокойно жить. Но вот что творится у вас в доме!.. Описывать не берусь, одно слово — бардак. При мне вновь нанятые женщины пришли, порядок наводить стали, еду готовить… Как я понял, твоя сестра вообще ничего по хозяйству делать не умеет, и никак не может привыкнуть к мысли о том, что само собой в доме ничего не делается. Оказывается, ко всему надо руки приложить!.. Как она дальше будет жить — не имею ни малейшего представления… Но пока я до вашего дома добрался, еще на один скандал в поселке напоролся.

— Опять через дом от нас сосед буянил? Знакомо. С ним такое бывает. Мужик неплохой, но крепче простокваши ему ничего нельзя пить. Как не удержится, хлебнет пива или чего покрепче — все! Дуреет на глазах. И жену, и детей гоняет до той поры, пока из его головы хмель не выветрится. А уж потом они ему прописывают по-полной. Да и правильно. После того он седмиц пять как шелковый ходит. Через какое — то время, правда, все снова повторяется…

— Если бы сосед… — сощурил светлые глаза Кисс. — В доме твоего бывшего грохотало. Причем так сильно, что соседи сбегались. Судя по всему, внутри была еще та гроза с молниями и резкими порывами ветра.

— Пресветлые Небеса! — ахнула я, приподнявшись с сена, на котором до того безмятежно лежала. — Никак, мамаша Вольгастра новую невестку со света сживает? И не хочешь, да поневоле пожалеешь…

— Я бы так не сказал — Кисс все так же благодушно лежал на сене, чуть потягиваясь, как сытый кот, и насмешливо глядя на меня. — Видишь ли, это спорный вопрос — кого в той семье сейчас надо жалеть. Милая детка вовсе не так беззащитна, как это может показаться на первый взгляд. Ангельская мордашка далеко не всегда соответствует кроткому характеру. Согласен: внешне жена твоего бывшего — прелестное и очаровательное создание, но характер у нее не менее крутой, чем у твоей несостоявшейся свекрови. Крошка себя в обиду не даст. Как я понял, они схлестываются не впервые. Дня не проходит без скандала.

— Кто — они?

— Юная супруга и мать твоего благоверного. Извини, небольшая поправка: твоего бывшего благоверного.

— Но как же так… Когда ты вновь появился в нашем поселке… Погоди… Со дня свадьбы тогда прошло сколько времени? Седмица? Или чуть больше?

— Что-то вроде того.

— Но… Так рано… Из-за чего они ссорятся? В чем там дело?

— Ах, цыпа, не стоит так тревожится по поводу чужого мужа. Я же могу начать ревновать.

— Кисс, ты можешь хоть один раз ответить на вопрос без подковырки?

— Что ж, попытаюсь… — неприятно скривил губы Кисс. — В твоем болотном поселке мне, можно сказать, в некотором роде повезло. Я попал на самое интересное место в той трагической сцене, когда деточка, громко рыдая на груди своего любящего мужа, заявила, что отныне жить в одном доме со своей злой свекровью она не желает как сейчас, так и не намерена делать это в будущем. Лучше она, страдалица, сегодня же пешком пойдет назад, в родную деревню, в бедный дом своих несчастных родителей… Вот если ее муж построит ей свой дом, где ее не будет сживать со свету злая баба…

— Погоди… Я не поняла: она что, говорила это при всех? Во всеуслышанье?

— Я же тебе говорю: разборки были устроены при полном стечении народа. Сбежались все, кто только был в поселке. Толпа была еще та! Малышке нравится быть в центре внимания, и тем более выступать в роли несчастной жертвы. В определенном смысле верное поведение, хотя и несколько бестактное. Хотя, поверь, они друг друга стоят: что молодая жена твоего бывшего, что твоя несостоявшаяся свекровь. Характеры у обоих — будь здоров! Друг с другом никогда не уживутся, причем каждая до конца будет гнуть свою линию, другой ни за что не уступит. Так сказать, принцип на принцип… Великим умом милая крошка — юная супруга, может, и не отличается, но зато она весьма ухватиста, и за то, что ей надо, держится крепко. В общем, своего не упустит. Я думаю, это у них только начало. Дальше все пойдет куда как хлеще…

Высокое Небо, что же сейчас творится в доме Вольгастра?! Такой прилюдный скандал — дело непривычное для нашего поселка. Если судить по тому, что рассказал Кисс, получается, что мать и молодая жена Вольгастра не ужились друг с другом. Вот дуры, причем обе полные дуры, прости меня Пресветлая Иштр! У одной ума еще нет, а у второй уже нет!

Нет, я, конечно, не отрицаю: во всех семьях могут происходить как ссоры, так и свары, соседи ругаются из-за земли или конфликтуют между собой по другим причинам… Самое обычное дело в каждом из поселений — бабская ругань, или же, бывает, поддатый родитель под горячую руку семью гоняет… Да мало ли что может произойти между людьми! Жизнь есть жизнь, да и характеры у всех разные, так что конфликтов не избежать, как ни старайся.

Но в поселке было одно неписаное правило: семейные дрязги между родителями и детьми должны решаться внутри дома, и на весь белый свет их нельзя выносить ни в коем случае. На то она и семья: там, внутри нее, и поссорятся, и помирятся, потом снова поцапаются, а затем вновь в семье мир да лад! так что привлекать к семейным конфликтам излишнее внимание посторонних не стоит. Конечно, о произошедшей ссоре узнают все (поселок не настолько велик, чтоб в нем можно было что-то скрыть) но это, как бы сказать помягче, считается внутрисемейным делом, которое где появилось, там и должно утихнуть. Невестка может пожаловаться подружкам на придирчивую свекровь, а свекровь, в свою очередь, любопытным соседкам на неумеху — невестку, но, опять — таки, выяснять отношения между собой эти две женщины должны внутри дома, за закрытыми дверями, пусть даже отголоски их разговоров на повышенных тонах слышны на улице. А вот публичный скандал при всех… На моей памяти в поселке подобного не было ни разу. Это, как бы сказала Марида, считается правилом самого дурного тона.

— Они что, так громко шумели?

— Громко — это мягко сказано. Там на стороне молодой жены выступали два ее весьма пожилых родственника, которых она оставила при себе на некоторое время. Сказала, пусть, дескать, пока поживут рядом с ней в достатке и тепле — все одно у них нет ни своей семьи, ни дома, ни денег, а у Вольгастра всего в достатке. Так сказать, защитники и союзники. Эти два боевых дедули чуть ли не за грудки родственников твоего бывшего хватали, свою родственницу — благодетельницу защищая. В драку лезли, как молодые петушки, хотя на деле у обоих давно последние перья повылазили. Вместе с мозгами…

Пресветлые Небеса, какой стыд! И, судя по всему, сейчас хуже всего приходится Вольгастру: мечется возле жены и матери, как меж двух огней…

— Как же ты сразу умудрился разобрался, кто из них есть кто?

— Цыпа, я же не сразу в твой дом направился, как снова в вашем поселке объявился. Хотя и злой был до невозможности. Можно подумать я знал, где именно ты живешь! В таких делах вначале надо выяснить, что и как… В общем, для начала я обошел пару постоялых дворов. Разговорить сельчан несложно. Выяснил много нового и интересного. Вашу семейку обсуждали на все лады. Главная и незатухающая новость, которую не устают перемалывать. Там же я узнал как о твоем отъезде, так и о последних событиях в поселке. Если коротко: Дая не получила от твоего бывшего жениха ни медяшки отступных. Он в храме Пресвятой Иштр при всех громогласно заявил: клянется именем Богини, что, дескать, тебе ничего не должен. Мол, несмотря на разговоры в поселке, вы с ним давно в расчете, и он не намерен второй раз платить за сомнительное удовольствие быть твоим женихом…

— Он не мог так сказать!

— Это уже тебе решать, мог твой бывший сказать такое, или нет.

— Дурак, какой — же он дурак! — простонала я. Вольгастр — ты что, с ума сошел? Дать ложную клятву именем Пресветлой Иштр — хуже ничего быть не может! Пресвятая не выносила ложь, и строго карала за ложные клятвы, произносимые от ее имени. Недаром скандалы в его семье стали расти, как снежный ком зимой! Если мой бывший жених пошел на такое, значит, совсем плохи его денежные дела! И Дая, по всей видимости, тоже здесь свою часть в это дело внесла: довела парня своими денежными требованиями… Я же просила ее отстать от Вольгастра! Неужели так сложно выполнить мою просьбу? Тем более, что лично мне от него ничего не надо! Опять Дая думает лишь о себе, о своих интересах! Неужто ей непонятно: единственное, что мне надо от Вольгастра — это не вспоминать о нем никогда. Даже изредка… Чтоб он навсегда исчез из моей памяти, стерся, как рисунок на прибрежном песке, смытый набежавшей речной волной… И все равно: что бы ни было, а давать ложную клятву Вольгастру не следовало ни в коем случае! Теперь жди неприятностей и молись, чтоб святая не наказала тебя уж очень больно. Пожалуй, и мне стоит попросить о том же добрую богиню…

— Если бы он один был дурак! — продолжал тем временем Кисс. — Муженек Даи, которого ты так пламенно любишь, в том же храме подтвердил эти слова твоего бывшего. По его словам, цыпа, ты самолично все денежки с Вольгастра получила, и с собой в Стольград увезла. Даже описал, в каком из сундуков эти деньги лежали…

Зятек, паразит!.. Чтоб тебя!.. На кой ты полез в эту историю? Гадость мне решил сделать в отместку? Олух, другого слова не подберешь! Вот этого мне нисколько не жаль. Сам себе судьбу поломал, придурок! Пресветлая Иштр, этого дурака на твой суд отдаю без всякой жалости.

— Тут, как мне сказали, не стерпела твоя сестра Дая, — не останавливал повествование Кисс. — Там же, в храме, она поклялась, что Вольгастр — лгун и негодяй, и что он хитростью заставил участвовать в этом жестоком обмане ее бедного, несчастного, больного мужа. Ругань, как мне сказали, там была неописуемая! Даже священник не мог унять разошедшихся сверх меры прихожан. Так что сейчас в твоем поселке народ ждет, кого же из этой троицы Иштр накажет за обман…

— Она тебе понравилась? Жена Вольгастра?

— А почему бы и нет? — пожал плечами Кисс. — Молоденькая, хорошенькая, свеженькая… А главное — светленькая, как раз по моему вкусу! Кому ж из нормальных мужиков такая милашка не глянется? Только я бы этой малышке палец лишний раз протягивать не стал. Может оттяпать куда как выше… Девочка, похоже, наголодалась в детстве — это я шкурой чувствую, сам из таких… Оттого за свалившийся достаток она будет держаться изо всех сил. И характер у крошки далеко не шелковый. Мамашу твоего бывшего переплюнет, дай срок. От этой детки просто так не уйдешь. Во всяком случае, дорогой супруг, он же твой бывший жених, в тот же день исполнил ее слезную просьбу. Когда на следующий день рано утром я покидал ваш поселок, то мне навстречу попала артель строителей. Как я понял, ваш староста выделил твоему бывшему приличный кусок земли под отдельное жилье, и сейчас молодому мужу надо успеть до холодов поставить дом…

— Неужели Вольгастр пойдет на такую глупость — рассориться с родителями? Пресветлая Иштр, какой стыд!

— Цыпа, ты забываешь одну очень простую истину — ночная кукушка всегда дневную перекукует. Слышала о таком?

Вольгастр, Вольгастр… Разве ты не понимаешь: внезапно вызванные строители да еще и срочный заказ… То есть за работу им должны заплатить если не тройную, то, как минимум, двойную цену. Они же обдерут тебя, как липку! И как же ты должен любить жену, если решился уйти из родного дома и жить отдельно… Дело даже не в твоей матери, милый. Просто согласно нашим обычаям один из сыновей должен остаться жить (пусть и своей семьей), но вместе с родителями, чтоб быть им опорой в старости. В вашей семье ты единственный сын (я не считаю трех твоих сестер), и, значит, в любом случае не должен был покидать родительский дом… Не знаю, что и сказать…

— Ничего, — ухмыльнулся Кисс, будто прочитав мои мысли. — Не страшно. Пусть мужик решает свои проблемы, надеясь только на собственные силы. Некоторым это полезно. Не все время жизнь людей гладит по головке.

Кисс, и откуда ты все знаешь? Иногда мне кажется, что разбираешься в людях куда лучше меня. О, предок дорогой, а ты с чего это вдруг голос подаешь, и заявляешь мне, что Кисс во всем прав? Молчал, молчал, и вдруг выдал!.. Я понимаю, что этот светловолосый парень тебе отчего-то нравится, но тебе не стоит говорить мне, будто я всеми возможными силами цепляюсь за прошлое, и боюсь его потерять. Хотя, может, ты и прав…

— Если тебе интересно мое мнение насчет твоего бывшего — Кисс посмотрел мне в глаза и заговорил серьезно, без насмешки в голосе. — Мы с ним перекинулись несколькими фразами, коротко поговорили. Видишь ли, он все еще не понимает той простой истины, что необходимо ценить и беречь то хорошее, что нам дарит судьба. Нельзя терять то, что мы любим и что у нас есть на сегодня, в призрачной надежде на то, что где-то там, за поворотом, нас ждет нечто куда более значимое и лучшее. Конечно, без надежды жить нельзя, но не стоит безоглядно откидывать в сторону светлое и надежное, что было в твоей жизни, и пребывать в глупой уверенности, что всегда сможешь вернуть потерянное, да еще и с лихвой. Я-то знаю, что это такое — иметь хотя бы крохи счастья, а твой бывший принимает все, что ему так щедро отсыпала судьба, как нечто само собой разумеющееся. Таскаться по бабам, когда тебя дома ждет такая любящая, преданная и очень красивая невеста!.. Тут надо или вовсе не иметь головы на плечах, или быть полностью уверенным, что любые неприятности всегда обойдут тебя стороной. А бесконечно подобное продолжаться не может. Он еще не принял своей головой того понятия, что не всегда жизнь подкидывает нам только хорошее, и рано или поздно, но мы получаем не то, на что рассчитывали и к чему привыкли… Но это до него дойдет не сейчас, а много позже. Все! Больше о твоем бывшем я говорить не хочу ни сейчас, ни в будущем.

— Тогда ответь на другой вопрос. Что же такое сказал мой дорогой зятек? Мне хочется знать, за что именно ты выбил ему пару зубов…

Ответить Кисс не успел. Телега остановилась, и раздался голос Лиса:

— Стражники!

И точно: нас догоняло десятка полтора конных стражников. Командир, ехавший впереди, махнул нам рукой — стойте! Хм, и что нам делать? Бежать? А смысл? На телеге от конных не умчишься, пеших догонят куда быстрей… Да и Толмач отстал от нас со своими бабочками… Не бросать же парня. Делать нечего, надо подчиниться. Все же конные, не пешие, с ними справиться куда сложней. Да и не хочется лезть попусту на рожон. А там видно будет. Может, стражники проедут мимо, не обратят на нас особого внимания…

Увы, не вышло. Подъехавшие конники кольцом окружили нашу телегу.

— Привет, Кисс — сказал командир, довольно молодой мужчина. — Узнал меня? Я Ортон. Мы с тобой, если припомнишь, раньше были знакомы. Должен сказать, вас, милую парочку, просто обыскались. Мы, бедняги, можно сказать, с ног сбились. Еле нашли вас, пташек…

Оглядев стражников, Кисс повернулся ко мне.

— Все, приплыли.

— А может, приехали?

— Что, есть разница?

— Да никакой…

Глава 25

— Господин Вояр, должна вам сказать искренне и от всей души: вы меня своими вопросами уже задолбали!

— Однако, милочка, должен с прискорбием отметить, что у тебя за довольно короткий срок значительно испортился лексикон! — Вояр откинулся на стуле, и с едва заметной усмешкой в глазах посмотрел на меня — Помнится, еще не так давно ты была куда более вежлива. Мальчишки и бродячая жизнь внесли свою долю в расширение познаний в языке?

— Можно подумать, у вас в застенке рядом со мной сидели воспитатели из монастыря Благородных Девиц! — огрызнулась я. — Для обучения меня хорошим манерам, вежливости и общению с высокородными… К сожалению, там был несколько иной круг общения.

— Оно и заметно. Итак, продолжим…

— Сколько можно?! Сколько раз я должна повторять одно и то же? И зачем? Да я уже раз пять вам все рассказала!

— Да с чего это пять раз? Дважды ты поведала свою захватывающую историю моему помощнику Кеиру, один раз лично мне. Или у меня с математикой плохо, или ты считать не умеешь… Я тебе уже как-то сказал: сколько мне понадобиться, столько и будешь рассказывать про то, что мне надо знать.

Вояр сидел напротив меня, все такой же спокойный и равнодушный. Кто не знает главу тайной стражи, тот никогда не посчитает его опасным человеком. И напрасно… Ладно, делать нечего, придется в очередной раз рассказывать о том, что с нами произошло…

Мы уже четвертый день находились в Стольграде. Вернее, в застенке, правда, куда более светлом и комфортабельном (надо же, какие я слова знаю!). Но все с теми же решетками, и с не меньшей охраной.

Доставили нас в столицу те стражники, что и арестовали в дороге. Впрочем, мы и не пытались бежать. Зачем? Предок сигнала опасности не подавал, а нам все одно надо было попасть в Стольград, передать Вояру бумаги, захваченные у колдуна. А со стражниками мы добрались до места куда быстрей. К тому же под охраной и безопасности. Правда, была в том и плохая сторона — постоянный надзор и отсутствие свободы… Вот это мне не нравилось больше всего. Наш конвой усилили еще в дороге. Везли под охраной, как сундуки с золотом.

А уж как нас в Стольграде встретили!.. Как давно ожидаемых гостей, которых уже и не надеялись увидеть. В большом, ничем не примечательном доме за высоким глухим забором к каждому из нас приставили по паре охранников, и увели кого куда. Чуть позже я узнала, что нас доставили именно в то здание, где и размещалась тайная стража вместе со всем своим руководством.

Ох уж мне эти дознаватели в тайной страже! Мой давешний знакомее Кеир, увидев меня, аж расплылся в счастливой улыбке! Со стороны глянь, и можно подумать, что он наконец-то встретил давно потерянную родственницу, о встрече с которой мечтал дни и ночи! Только вот после той встречи нас ждал не чай с пирогами, а наглухо закрытая комната.

Дальше все пошло по накатанной дорожке: Кеир с его располагающей белозубой улыбкой, бесконечные допросы до позднего вечера, а с утра все начиналось сначала. За эти несколько дней он меня чуть ли не выпотрошил. Пришлось вспомнить все, вплоть до цвета стен в доме колдуна. Настолько надоело повторять одно и то же, что готова была послать всех подальше!.. Вот и сейчас, мы с Вояром беседуем (если, конечно, это можно назвать разговором) часа четыре, не меньше… И откуда у мужика только силы берутся, а вместе с тем и немалое терпение?

— Ну и как, много я от вас утаила?

— Судя по всему, в пределах разумного.

— Да уж, научена горьким опытом… Господин Вояр, я может, просто так поговорим? — неожиданно даже для себя спросила я.

— Не понял.

— Я все эти дни честно отвечала на все ваши вопросы. Неужели вам сложно ответить на несколько моих?

— Поговорить… Интересно. Давненько мне не предлагали подобной формы общения… Ну, и что именно тебя интересует?

— Не хотите говорить, то хотя бы ответьте мне на несколько вопросов. Мне, знаете ли, тоже хочется кое — что знать, и тоже кое на что у меня нет ответа. А не то ваш Кеир очень мило улыбается, но ни на один мой вопрос не отвечает.

— Что ж, — неопределенно пожал плечами Вояр, — что ж, попробуем… Итак?..

— Когда меня пытались отравить… Ну, тогда еще стражник погиб, попробовав присланную утку… Откуда вы узнали, что ее послала та женщина…

— Вдова старого Правителя? Она с самого начала и была основной подозреваемой. Месть за сына. Кроме того, в их стране казнить кровных врагов при помощи яда "слеза гайвай" является чем-то вроде благородной традиции. У нас же этот яд крайне трудно достать даже за очень большие деньги. Ввоз "слезы гайвай" ведет к таким неприятностям, что о них страшно даже подумать даже контрабандистам, готовым, кажется, за хорошие деньги доставить что угодно. Понятно, откуда у вдовы мог взяться пузырек с тем ядом — только с далекой родины. И эта утка с яблоками… Она, в отличие от тебя, у этой надменной бабы являлась самым любимым блюдом. Лично для нее птицу готовили чуть ли не ежедневно, а то и по два раза на дню… Да и все остальное из того, что тебе было прислано, подбиралось по ее вкусам. Так что вывод сделать очень просто. Отравителя, вернее, отравительницу, долго искать не пришлось.

— А Серый Дол? Как заговорщики сумели там обосноваться, да еще и жить в тех местах довольно долгий срок? Несколько лет, как минимум. Я говорила с тамошними жителями…

— Вот это уже неприятный для меня вопрос. Считаю, тут есть и часть вины тайной стражи. Где-то мы не досмотрели. Видишь ли, в свое время старый Правитель подарил Серый Дол своей молодой жене вместе с несколькими другими землями. После его смерти у вдовы оказались немалые земельные угодья. Ранее Старый Правитель был в тех местах несколько раз на охоте и, как говорят, ему очень нравилось то отдаленное место. Хотел построить в той долине для себя охотничий дом. А его вдова ненавидит леса. Она сама родом из тех краев, где густых лесов нет и в помине. Будь ее воля, она бы и у нас все вырубила под корень… Так что в Сером Доле она никогда не бывала, и, что самое интересное, нам было запрещено появляться в тех местах. Увы, но мы были вынуждены подчиниться. Оттого и проворонили базу врагов Правителя, которую эта рвущаяся к трону баба разрешила создать в тех местах. Вот что меня крайне интересует, так это ответ на вопрос: почему ни слухи с тех мест насчет появления чужаков, ни письменные жалобы от жителей до нас не доходили… Сейчас разбираюсь, кто именно во всем этом виноват, и где те письма застревали.

Если откровенно… Я с самого начала предполагал, что база заговорщиков, если она существует, должна находится на земле, принадлежащий бывшей Правительнице, да вот только где именно его следует искать? У вдовы, как я уже сказал, было немало земельных угодий, располагавшихся в самых разных местах страны. Без знаний точного места расположения базы заговорщиков искать ее можно очень и очень долго.

Когда я на допросах арестованных узнал про Серый Дол, то направил туда отряд стражников. Увы, как мне доложили: сейчас на том месте одни головешки, людей нет. Мои люди производят осмотр местности, хотя не считаю, что они сумеют найти хоть что-то нужное.

— А как сумели вытащить из тюрьмы герцога Стиньеде и его приятелей?

— Тут, увы, сыграла свою роль суматоха перед свадьбой дочери Правителя, а заодно и наше желание освободить камеры от заключенных. Когда многое делается второпях и на скорую руку, то можно ждать немало неприятных сюрпризов. Вот мы их и огребли. И знаешь, кто принял в том самое непосредственное участие? Все та же старая… идиотка.

— Мать принца Паукейна?

— Кто же еще!.. Даже я не рассчитывал, что эта интриганка пойдет на столь опрометчивый шаг! Обычно в своих действиях она была куда более осторожна. Оттого мы так долго и не могли прихватить ее на чем-то серьезном. Как видно, на нее разом повлияло многое: и смерть сына, и то, что в один момент рухнули все ее планы, лелеемые много лет, и то, что ты получила прощение от Правителя, и то, что сын останется неотомщенным… Последнее, как мне кажется, и было для нее самым невыносимым. Баба в тот момент не сумела все хорошенько обдумать на трезвую голову, и действовала под влиянием чувств. К тому же ей очень хотелось хоть каким-то образом отомстить Правителю, или же попытаться оставить за собой последнее слово… У нее, как я ранее и подозревал, имелся дубликат королевской печати. Мне и до того несколько раз попадались бумаги, которые не исходили от Правителя но, тем не менее, были скреплены подлинной печатью. Но доказать в то время, что эти бумаги вышли от жены старого Правителя, не смогли. Не было у нас таких полномочий, как обыск в ее личных апартаментах. Все же не торговку на рынке подозревали… Вот по приказу этой сдуревшей от злости бабы люди Адж — Гру Д'Жоора и изготовили приказ о будто бы переводе главных заговорщиков в другое место содержания, внесли твое имя в списки отправляемых на каторгу, и в то же самое время и об изъятии тебя с этапа. Позже она хотела почитаться с тобой лично. Правда, у меня имеются все основания считать, что тебя она бы не получила… На наше счастье человек, отвечающий за отправку заключенных, оказался с головой на плечах. Он, хотя и выполнил письменное распоряжение, но без наличия у него документов, касающиеся изъятия нескольких осужденных, собирался вернуть заключенных назад. К тому же ты привлекла его излишнее внимание своими разговорами. Пришлось им оставить в руках отвечающего поддельные документы, тем более, что офицер, отвечающий за отправку, стал подозревать — дело неладно… Кстати, отправив этап, он сразу же обратился к нам со своими подозрениями. Лопухнулся в одном, исправился в другом. Хотя не стоит строго судить этого молодого человека. Документы, по которым забрали и заговорщиков, и вас двоих, были, считай, подлинные. Ну, а остальное для нас было уже привычным делом…

— А где она сейчас?

— Мать принца Паукейна? В монастыре Раскаявшихся. После того, как выяснилась ее весьма неблаговидная роль в побеге заговорщиков, Правитель в наказание отобрал у нее все земли и замки, а заодно и подавляющую часть имущества. Кстати говоря, он имеет на это полное право по закону. С заговорщиками не церемонятся ни в одной стране. А эта… несостоявшаяся Правительница, устроив побег заговорщикам, окончательно потеряла чувство меры. Как следствие, Правитель отправил вдову отца в монастырь замаливать немалые грехи как свои, так и ее многогрешного сына.

— Представляю, как она себя вела при этом!..

— Не представляешь. Это надо было видеть. Узнав о приказе Правителя, вдова еще больше обозлилась, хотя больше, кажется, уже некуда. За долгие годы она привыкла как к свому высокому положению во дворце, так и к безнаказанности и к более чем обеспеченной жизни. Несостоявшаяся Правительница была уверена, что никто и никогда не посмеет тронуть ни ее лично, ни немалого состояния, подаренного ей мужем. Разочарование было жестоким.

— Оттуда, из монастыря Раскаявшихся, можно сбежать?

— Сомневаюсь. Во — первых, она под строгим наблюдением, почти в изоляции. Тот монастырь пусть и не является тюрьмой в прямом смысле, но порядки там очень суровые. Во — вторых, у нее с собой не так много золота, а чтоб вести оттуда тайную переписку — для этого надо при себе иметь немало тугих кошельков. К тому же с ее властным, нетерпимым характером она вряд ли в тех местах сумеет отыскать надежных людей. И потом, куда ей, бывшей Правительнице, бежать? На свою родину? Без денег и власти она там никому не нужна. Посол ее родной страны, когда мы предоставили ему доказательства ее непосредственного участия в побеге заговорщиков, не удержался, и на языке своей родины обозвал ее… Мягко выражаясь, полной дурой, и выразил надежду (уже на нашем языке), что на добрые отношения между двумя странами не окажут влияния, как он сказал, неразумные поступки выжившей из ума женщины.

— Но нельзя исключать попытки ее побега в Нерг…

— Вот именно, попытки. Если у нее это получится. Что ж, согласен: там ее могут принять. Но, опять — таки, скорее как возмутителя спокойствия в нашей стране, чем реальную силу, на которую можно опираться. Впрочем, колдунам сгодится и это… А если учесть, как она рвется покинуть тот монастырь… Бабоньку ни в коем случае нельзя выпускать из-под жесткого присмотра. Если же не уследим… То, в этом случае, пусть Высокое Небо будет ей судьей…

Понятно, что у тебя на уме, Вояр, — подумалось мне. Пока что бывшая Правительница может кричать, устраивать скандалы, выводить из себя окружающих… Какое-то время вы потерпите, но о буйном поведении заключенной станет всем известно. А потом, когда вдовушка все же вздумает совершить побег, и даже кое — что для этого подготовит, то что с ней произойдет дальше? Не думаю, что нечто из ряда вон выходящее. Скорей, все будет до неприличия просто: веревка оборвется или часовой случайно выстрелит… Оно и понятно: такие скандальные бабы обычно ничего не могут сделать как следует! Жуткий ты человек, Вояр, но возразить тебе нечего…

— А те заговорщики, что отсиживались в Сером Доле…

— Некоторых взяли, кое — кто ушел. В числе ускользнувших был и старый герцог с племянником, и твой новый друг Адж — Гру Д'Жоор. Умеешь ты заводить себе врагов.

— Неприятно…

— Согласен.

— Как вы намерены поступить с нами?

— С тобой и Киссом вопрос пока что еще окончательно не решен. А вот за мальчишек тебе отдельное спасибо. Забираю обеих.

— Куда? В тайную стражу? За что?

— Чего ты испугалась? — усмехнулся Вояр. — Ну, не стоит рисовать себе невесть какие ужасы. Рядом с тобой в застенке им делать нечего. Я часто удивляюсь капризам Всеблагого, и то, как он одаривает людей по своем выбору. Надо же: в семье обитателей с самого низа городского дна сумели уродиться такие толковые парнишки! Старшего из пацанов отправляю к переводчикам. У парня редкий талант к языкам, на ходу ими овладевает. Буквально на лету хватает все, даже самые сложные диалекты. Старейший из моих толмачей, поговорив с ним, только руками разводит. Подобного таланта у моих переводчиков давненько не встречалось. Таких умниц мы ищем по всем закоулкам страны, а этот, можно сказать, сам нашелся. Выучат его читать-писать, и всему остальному тоже… А второго определяю к себе. Сообразительный парнишка. У него имеется нужная для сыска жилка, ее надо развивать дальше. Есть ум и наблюдательность. Остальное придет с годами. Толковых дознавателей следует учить с детства, натаскивать, как собак на дичь. У меня сейчас на обучении въедливых парнишек его возраста десятка полтора имеется, и все они далеко не дураки. Я их специально отбираю. Многие из этих ребят такие же, как и Лис: ни кола, ни двора, подобранные с улицы… Ничего, в таком возрасте дети быстро находят между собой общий язык. Постепенно подрастут, и тогда уже определяется, кто и на что годен.

— Да вы что!.. Разве для этого мы с ними…

— Помолчи — обрезал меня Вояр. — Что, не нравится? Извини, но я тебе уже как-то говорил, что сидящий на моем месте должен быть жестким человеком, старающимся извлечь выгоду из любой ситуации. Мальчишки мне подходят, и я забираю их себе. Вернее, в свою службу. Они, в отличие от тебя, меня поняли правильно. Толковые парни, к тому же смертельно ненавидящие колдунов — от такого ценного приобретения я отказываться не намерен. А что тебе не по вкусу? Или ты считаешь, что на улице им будет лучше? Мои люди выяснили насчет родителей мальчишек. Ничего интересного, все до неприличия просто: пьяная драка, поножовщина, общая могила… Обычная судьба подавляющего большинства пьяниц. Так что у парней небольшой выбор — или улица, или служба. Они выбрали второе.

— И все же…

— Я принял решение, и обсуждать его не намерен. Еще вопросы?

Подосадовала про себя. Спорить с Вояром и доказывать ему свое мнение бесполезно. Хотя в чем то он, возможно, и прав… Хорошо, спрошу его о другом.

— Кисс… Почему его несколько лет назад объявили в розыск?

— Про то пусть он тебе сам расскажет. Еще вопросы?

— Вы не знаете, как моя сестрица живет?

— Которая именно? Княгиня Айберте с мужем и детьми по указу Правителя отправлена на проживание в одно из дальних имений. Пусть там всей семьей отдохнут от столичной жизни пару — тройку лет, хотя им этот деревенский отдых нужен примерно так же, как собаке необходима пятая нога. Мать княгини, а твою тетку, Правитель тоже направил в монастырь Раскаявшихся. Пусть покается, если сумеет. Правда, условия жизни там у нее будут куда менее комфортные, чем у жены старого Правителя. Ее имущество отобрали в казну, так что в кармане у твоей тетки сейчас ничего нет. А без денег в том монастыре ой как невесело! Тут уж пусть пеняет на свою дочь: та наотрез отказалась помогать матери хоть медяшкой. Очень княгиня разгневана на мать… Что же касается твоей второй сестры, Даи… Ее муженек усиленно проматывает те деньги, что еще остались, а твоя сестрица как потакала ему во всем, так и продолжает это делать. Еще вопросы?

— Кто был тот парень — эрбат, которого убили на моих глазах в застенке?

— Хм… А для чего тебе это надо знать?

— Как это зачем? Хочется знать поподробнее о своем товарище по несчастью. Я же должна иметь представление, кого именно вы не пожалели для того, чтоб заставить меня, скажем так, проявить свою подлинную сущность.

— И только?

— А разве это недостаточно серьезная причина?

— Ну, если тебе так хочется копаться в своей душе… Парень вместе с родными приехал к нам из Узабила. Есть такая стана на Юге, чтоб ты знала. Тамошние умельцы изготавливают очень неплохие клинки, хотя на мой вкус, их изделия частенько грешат излишне вычурными украшательствами. Так вот, тот парень как раз и происходил из семьи оружейников. Между прочим, довольно известной и уважаемой в Узабиле. Оружие из-под рук этого парня выходило — на диво. И вдруг такое!.. Всем известно, что в нашу страну заказан вход как баттам, так и эрбатам, да вот только всегда находятся такие безголовые олухи, что эти правила нарушают. Вот также было и с этим парнем. И на кой ляд родственники его с собой потащили? Как они нам потом объясняли: посчитали, дескать, что в дороге всем без него туго придется! Он же у них за всех работал, заменял собой сразу нескольких человек — и конюха, и охранника, и слугу и много еще кого! Кто ж, мол, мог подумать, что парень ни с того, ни с сего сорвется?! Хорошо еще, что первый срыв произошел на глазах того, кто понял, в чем тут дело. Так мы и взяли парня тихо и без проблем…

— И потом его стражники убили по вашему приказу. А его родные? Что они сказали?

— Да они были рады — радешеньки, что их отпустили без наказания, и без штрафа, который положен за ввоз в нашу страну батта. Помчались домой без оглядки. Мы же имели право за ввоз в нашу страну батта полностью изъять их товар в казну. Как мне сказали: единственное, что по-настоящему вызывало досаду родственников парня, так это понятие того, что до обычных тридцати лет, отведенных эрбату на жизнь, он не дотянул целых шести. То есть они на целых шесть лет раньше, чем рассчитывали, лишились пары очень и очень умелых рук Это ж в какой убыток родня попала!..

— А как звали того парня?

— Ну, а это тебе для чего знать?

— Надо. Только не надо говорить, что не помните. Вы, как я заметила, ничего не забываете. Не тот вы человек…

— Мне стоит расценивать это как неприкрытую лесть? — чуть скривил губы Вояр.

— Скорее как истинную правду. Иногда кое — что лучше вычеркивать из памяти.

— Ладно — пожал плечами Вояр. — Почему бы и не сказать? Это не является тайной. Парня звали Бахор, и ему было двадцать четыре года. И что, от этого знания тебе стало легче?

— Нет…

— Тогда нечего забивать себе голову лишними знаниями. И не стоит пускать передо мной жалостливые сопли, и пытаться вякнуть о всеобщей любви между людьми. Не поможет. Парень все одно был обречен. И тут уже не так и важно, как его звали, из какой он семьи, что он любил и кто любил его. Ты только один раз видела эрбата в приступе безумия, и то он никого не убил, а мне много раз приходилось отскребать от стен и брусчатки кровавые ошметки от тех бедолаг, кому выпало несчастье оказаться на пути у обезумевшего эрбата… Еще что тебя интересует?

— Дан и Вен… То есть я хотела сказать принц Домнион и граф Венциан…

— Оба уже женатые люди. Остепенившиеся, так сказать. Оба вот — вот должны прибыть в Харнлонгр. Еще?

— Когда меня отпустят, чтоб я могла поехать в Нерг?

— Поехать… Это слово совершенно не подходит, когда идет речь о Нерге. Туда просто так не ездят. Что касается твоего вопроса… Мое мнение по этому вопросу не изменилось. В Нерге тебе нечего делать.

— Я тоже остаюсь при своем мнении. И оно тоже не поменялось.

— Твое мнение… — поморщился Вояр. — Ты, милочка, не представляешь, что у нас творилось после твоего исчезновения из застенка. Я получил заслуженный нагоняй от Правителя, наслушался возмущений от принца с графом… Они не просто кипели гневом, а булькали им, как вода в кипящем котле!.. Вновь слышать подобное мне бы не хотелось. То, что ты жива и здорова, это, конечно, замечательно, но…

— Что "но"? Вы можете говорить все, что сочтете нужным, прекрасно понимая при том, что у меня нет иного выхода кроме того… В общем, чтоб направиться в Нерг!

— Это ты никак не можешь понять, что от Нерга тебе следует держаться как можно дальше. Наш общий знакомый Адж — Гру Д'Жоор все же сумел ускользнуть от тайной стражи. Спешу порадовать: о тебе скоро будет известно в Нерге. А может, там уже знают о некоей девице, которая может представлять для них немалый интерес. Не знаю, стоит ли говорить о совершенно очевидных вещах…

— О чем именно?

— Например, о том, что тебя уже наверняка ждут в том Храме Двух Змей. И вовсе не для того, чтоб поговорить о видах на будущий урожай. Они же понимают: чтоб снять последствия эценбата у тебя все одно нет иного выхода, кроме как объявиться в том храме. Так что будет тебе там и торжественная встреча, и соответствующий прием, и все такое прочее… Комитет по встрече, думаю, уже подобран. Можешь не сомневаться: твое долгожданное появление не проворонят. А в лапах колдунов, как ты сама знаешь, тебя ничего хорошего не ждет.

— Я все же надеюсь…

— На авось? Я бы не стал много ставить на лошадь с таким именем.

— Других коней у меня нет.

— Своего Медка забери.

— Он здесь? В Стольграде?

— Где ж еще? Правда, граф Эрмидоре, оставляя Медка здесь, чуть не рыдал. Расставаться с ним никак не хотел. Но и взять с собой не мог: велел вернуть хозяйке, то бишь тебе, как только найдешься. Дескать, ты ему дала Медка только на время, и граф верит, что ты вернешься… Так и стоят этот необычный конь в конюшнях Правителя, тебя дожидался, хотя многие на него зуб точат. У кого душа стерпит, когда такой добрый конь без дела пропадает!

— И я могу его забрать?

— Пожалуйста. Как только мы с тобой закончим нашу познавательную беседу и как только ты выйдешь отсюда. Я велел Медка доставить сюда, к воротам. Будешь уходить — заберешь.

— Ну, и когда же состоится это долгожданное событие?

— Сегодня. Как только мы с тобой закончим наш милый разговор, и как только ты поймешь, что тебе не стоит покидать пределов нашей страны.

— По почему?

— Могут быть нежелательные последствия. Если, не приведи того Всеблагой, в том же Нерге ты попадешь в лаборатории колдунов, то они выжмут из тебя все, выяснят, что с тобой происходило в жизни, все, до последнего момента. Могут прочесть и правильную формулу изменений, внесенных в тот обряд эценбата, что был сотворен над тобой. А эти знания могут дать в руки Нерга очередной козырь. Вряд ли это принесет пользу людям. Так что должна понимать и сама: некоторым нежелательно высовывать нос за пределы нашей страны. Будь моя воля, я б тебя даже из застенка не выпустил. Подобное лучше извести на корню. Так куда надежней и спокойней.

— Догадываюсь.

— Да ни о чем ты не догадываешься! Вдумайся: что ты представляешь из себя? Эрбат с непонятными возможностями!.. Что ты можешь выкинуть в дальнейшем, что от тебя можно ожидать — непонятно. Вон, выясняется, что у тебя имеются немалые знания по медицине и лечению. Дело хорошее, но на что ты еще способна? А если на что-то куда более пакостное? Лично мне это совершенно не нравится. Ты можешь стать нешуточной опасностью для людей. Что ты сейчас за человек, как поведешь себя дальше — не знаю! Наши дворцовые маги передо мной чуть ли не на коленях ползают, упрашивают отдать им тебя для проведения хотя бы небольших исследований! Ага, как же!.. Интересно им, видишь ли!

— Этим-то что надо?

— По сути, то же самое, что колдунам Нерга. Их тоже любопытство гложет — желают твои способности изучить. Надеются, что я им это позволю. Нет уж, не стоит. Эх, отправить бы тебя в какой — либо отдаленный монастырь, или еще куда подальше, чтоб доживала там под надзором последние пару лет из тех, что тебе отведены. Так ведь не станешь там жить, удерешь, и хорошо еще, что при том никто не пострадает и обойдется без жертв.

— И самое лучшее будет состоять в том, что я во время того побега случайно разобью свою голову о камень. Или сверну себе шею… Так?

— Увы, — развел руками Вояр, — увы, о многих вещах можно только мечтать. Чтоб они этак случайно, невзначай претворились в действительность, надо приложить немало усилий.

— Пока я не понимаю, к чему вы ведете…

— Все к тому же: тебя нельзя отпускать в Нерг. Опасно. И не только для тебя.

— Говоря проще, помогать мне вы не станете?

— Дело обстоит несколько иначе. Тут моей воли нет. По личной просьбе принца, или правильней сказать, Правителя Домниона, мне было дано задание выкопать тебя живой и здоровой хоть из-под земли, и в будущем любым путем помочь добраться до Нерга. В свою очередь наш Правитель дал ему в том клятвенное обещание. То есть за все должен отвечать начальник тайной стражи, то бишь я. И вот что мне теперь делать прикажешь? Я, конечно, могу формально спровадить тебя с охраной в Харнлонгр, а что дальше? Пусть тамошний Правитель, твой приятель Домнион дает тебе с собой хоть войско, хоть армию, но до вожделенного храма ты добраться не сумеешь. Схватят тебя сразу же, как только пересечешь границу между Нергом и Харнлонгром. Или просто пройти не дадут. Сама вернешься. На это я готов голову прозакладывать. Извини, но мой многолетний опыт подсказывает мне, что у тебя нет и одного шанса.

— Господин Вояр, мы с вами встречались всего несколько раз, но мне хватило и этого, чтоб понять: просто так, без причины, вы не делаете ничего. Вот и сейчас вы бы не говорили мне ничего этого, если б у вас уже не было неких планов в отношении меня. Причем именно начет моей поездки в Нерг… Я права? Что вы задумали? И пугаете меня всяческими страстями в своих целях…

Мы с Вояром какое-то время смотрели друг на друга. А я ведь не ошиблась! Ну, начальник тайной стражи, ты и жук!.. Хотя об этом мне было известно и раньше.

— Интересное течение мысли.

— Да при чем здесь какое-то там течение! Я повторяю: вы со мной не говорили бы так, если б сами уже давным — давно уже не просчитали свой план. И своего времени на меня столько бы не тратили. Спорить готова: вы собираетесь провернуть какое-то дело по вашему ведомству. Правитель дал вам задание помочь мне добраться до Нерга. Пусть вам не нравится этот приказ, но в другое время вы бы выполнили это распоряжение без разговоров, пусть и с недовольством. Вместо того вы пытаетесь рассказать мне о трудностях пути и невозможности моей поездки в Нерг. Что, наш разговор должен закончится чем-то вроде "уж так и быть, помогу, но при определенных условиях…"? Так? И времени своего вы на меня столько бы не тратили. Что-то вы задумали, причем опять — таки со мной в качестве главного действующего лица. Пусть я не на вашей службе, но вы, тем не менее, не отказываетесь от возможности использовать меня в своих целях.

— В этом есть нечто плохое?

— Смотря с какой стороны посмотреть. Почему бы вам прямо не сказать мне, что же за очередная гениальная идея пришла вам в голову?

— Да с какой стороны не смотри, но я буду действовать так, как считаю нужным — тон у Вояра снова стал жестким. — Ты права: я пытаюсь совместить два дела. Одно из них — твое желание посетить Нерг, точнее, Храм Двух Змей. Признаюсь: для этого мне выделены немалые деньги. Сразу предупреждаю: это дело — посещение храма, на мой взгляд, почти безнадежно.

— Почти.

— Полностью безнадежно. Но раз ты уперлась на своем, твердишь, что тебе это так надо…

— Мне это необходимо.

— Согласен. Так вот, у меня есть еще одно дело, по моему мнению, куда более важное. Речь идет о бывшей королеве Харнлонгра, которую ты знаешь под именем Марида. Ее, как ты знаешь, захватили в плен, и сейчас она находится в Нерге.

— Что о ней известно?

— Немного.

— Что колдунам от нее надо? Она вряд ли много знает…

— Видишь ли, дело даже не в тех сведениях, что известны старой королеве. Она давно лишилась трона, хотя кое — чем умело пользовалась до последнего времени. И у нее до сей поры имеется определенное влияние на молодого Правителя Харнлонгра. Оставить в плену родственницу Правителя не следует ни коем случае. В определенной степени это может быть расценено как слабость власти в Харнлонгре. Пусть даже речь идет об изгнанной королеве. Хотя она лишилась власти при весьма… некрасивых обстоятельствах, но, тем не менее, надо сделать все, чтоб вытащить родственницу Правителя Харнлонгра из лап колдунов.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что место, где держат старую королеву и Храм Двух Змей находятся сравнительно недалеко друг от друга.

— Насколько недалеко?

— Ну, в этом мире все относительно.

— И все же я вас не совсем поняла. То вы мне твердите, что меня следует держать под замком (и хорошо еще, если не в цепях), а то вдруг сами же посылаете меня в Нерг, причем с далеко не простым заданием.

— Я хочу, как ты уже и сама догадалась, объединить эти два дела. Ты неплохо знаешь старую королеву и, в случае чего, сумеешь приять правильное решение. В свою очередь и она, если ты сумеешь ее вытащить, поможет тебе.

— И только из-за того вы хотите соединить в одно две совершенно разных цели?

— Не только. Правитель дал мне задание — сделать все, чтоб освободить старую королеву, кровную бабушку своего нового зятя. Не следует допустить даже малейшей возможности шантажа или магии на крови. Держат ее, думается, под особым контролем, и пробиться к ней сможет далеко не каждый. А тебе все одно в Нерг надо. Так что…

— То есть вы не хотите губить своих людей? А посылая меня в Нерг, вы собираетесь одним выстрелом убить двух зайцев: и меня по приказу Правителя в Нерг отправить, чтоб храм Двух Змей посетила, и одновременно просьбу Правителя Домниона выполнить. Перед обоими Правителями вы чисты, как стеклышко — досконально исполнили то, что вам приказали. А так как шансов выполнить и то и другое, да еще при этом вернуться назад живыми и здоровыми почти нет, то не лучше ли послать в Нерг именно меня? Эрбат с глаз… Вы бы, конечно, меня куда подальше упрятали, но приказ Правителя… Так?

— Считай, как пожелаешь.

— Нет, я, разумеется, понимаю, и полностью согласна с вами: Мариду надо оттуда вытаскивать. Но почему именно я? В Харнлонгре, насколько мне известно, тоже имеется тайная стража.

— Она, понятно, имеется — поморщился, как от пригоршни кислой клюквы Вояр. — Как же без нее. Кое в чем, признаю, очень даже неплохая, а во многом… Один заговор против короны они уже профукали. Хотя, надо признать, в той истории мы тоже оказались не на высоте. Не сумели вовремя связать кое-какие концы… Короче, Правители решили, что эту операцию лучше провести нам, точнее, тайной страже нашей страны. Причина простая: от нас подобного не ждут.

Ах, Вояр, Вояр… Не хочешь ты рисковать своими людьми, или, вернее сказать, почти никем из них.

— Интересно, как вы собираетесь вытаскивать Мариду невесть откуда? Понятно, что она там сидит не под одним замком. До нее еще надо суметь каким-то образом добраться…

— Вот ты и будешь ее оттуда вытаскивать. Старая королева — женщина очень недоверчивая, и просто так незнакомому человеку не доверится, пусть он хоть поклянется, что пришел именно за ней. Колдуны способны на любые провокации, в том числе и на самые изощренные. Ну, а про то старой королеве хорошо известно… Так что, кроме тебя, достойных кандидатов у меня нет. К тому же учитывая твои дружеские отношения с принцем Домнионом ты вряд ли откажешь ему в помощи. В общем, голубушка, я вынужден целиком полагаться на тебя. А заодно, если получится со старой королевой, то, может, и свои надобности разрешишь.

— Я вас правильно поняла: вы сами не верите в то, что в Нерге у нас все удачно сложится? Все эти ваши слова — так, обычный набор слов…

— Человек всегда надеется на лучшее.

— На иных условиях, как я поняла, мне ничего не светит?

— Что за выражения? Раньше ты выражалась более тактично. Впрочем, мне не стоит тратить лишних слов: ты и так согласна, без дальнейших слов. Я прав?

— Конечно, согласна. И вы об этом знали с самого начала.

— Предполагал. Все знает лишь Всеблагой, а мы просто люди. Я, разумеется, постараюсь разработать операцию таким образом, чтоб ты смогла и старую королеву освободить, и Храм Двух Змей посетить, хотя к нему я бы тебе не советовал даже близко подходить. Но план, пусть даже тщательно проработанный, и его реальное воплощение в жизнь — это слишком разные вещи. Могут быть варианты, причем самые разные. Не скрою — дело очень рискованное.

— Да что вы говорите? А я и не знала! Думала, вы мне предлагаете легкую увеселительную прогулку в теплые края!..

— Опять дерзишь?

— А вы думаете, я вам на шею от радости кинусь?

— Я думаю, что если бы ты узнала перед самым отъездом, что твоя разлюбезная Марида находится в Нерге в руках колдунов, то сама, уже по своей инициативе, сменила бы маршрут поездки, причем так, чтоб у тебя была хотя бы возможность освободить старую королеву. Я просто был куда более честен с тобой, и сразу выложил карты на стол. Ну, — Вояр чуть усмехнулся, — ну, почти сразу. Впрочем, кому я это говорю, и кого уговариваю? У таких, как ты, риск сидит в крови. Я тебя взял себе на заметку еще тогда, когда ты осчастливила своим появлением дом князя Айберте. Наглость, расчет, выдержка… Недаром тебя никто и ни в чем не заподозрил. Да и от стражи ты уходила неплохо. Я подумал тогда: ловкая девка. Решил: если за тобой нет уж очень больших грехов или тяжких статей, то заберу тебя к себе, в свою службу.

— Что?

— Да, ты не ослышалась. Ухватистых и умелых баб не так много, как мне бы того хотелось, и за долгие годы работы в тайной страже я научился понимать, годится мне этот человек, или нет. Потому и проверял тебя со всей дотошностью. Увы, в результате расследования меня ждало разочарование. Эрбат на службе… Об этом невозможно даже думать. Я всерьез разозлился. Да не на тебя, а на твою родню! С одной стороны, твое поведение становилось вполне объяснимым, а с другой… В общем, окажись ты нормальным человеком, я бы ни за что не отказался от сотрудничества с тобой. Есть в тебе нечто, что вполне соответствует требованиям, которые я предъявляю своим работникам.

— А сейчас вы изменили решение…

— Нет. Не изменил. Просто с того времени произошло много чего. И вот что я отметил: у тебя, милочка, хорошая выживаемость. Ты умудрилась вывернуться из довольно сложных ситуаций, и при том остаться живой и здоровой. Это немало. Так что при твоей поездке в Нерг я частично надеюсь на удачу, что пока что сопутствовала тебе. Кто знает, вдруг тебе и верно удастся вытащить старую королеву…

— В Нерг я направлюсь одна?

— Нет. Твоих спутников я тебе представлю чуть позже, через пару дней. Заодно и с планом ознакомлю. Надо торопиться. Не тот случай, когда допустимы промедления.

— Это вы про Мариду?

— Разумеется. Правителя сейчас в столице нет, так что все решения по этому вопросу я уполномочен принимать лично. Еще вопросы?

Есть у меня вопрос, как не быть. Давно он мене покоя не давал. В другое время я бы никогда его не задала, но сейчас…

— Вояр, вы, наверное, не ответите… Не знаю, как выразиться… Скажите, Правитель на меня очень сердит? Ну, за то, как я себя вела с ним на постоялом дворе… Тогда я просила его передать вам письмо Дана. Вы, конечно, знаете про ту историю… Я не знала, что это… Думала, что говорю с главным егерем! В общем, тогда все нехорошо получилось…

Тот с чуть заметной усмешкой посмотрел на меня.

— Я все гадал, когда ты меня об этом спросишь. В том, что касается мужиков, вы, бабы, довольно предсказуемы. И тут уже неважно, о ком именно идет речь: о простом пастухе или о Правителе большой страны… А сама как думаешь, в обиде на тебя Правитель, или нет?

— Если честно, то не знаю, на что и думать. Когда я удирала с постоялого двора, то он был очень зол. Но когда я увидела его позже, то, как мне показалось, Правитель уже не так сердит…

Вояр усмехнулся чуть ли не в открытую:

— Что, страшно стало?

— Да нет. Просто…

— Просто не хочется, чтоб он о тебе плохо думал? Ох, бабы, все вы одинаковы: сначала набедокурите, а потом начинаете интересоваться, не сердится ли на вас тот, которому сами же и напакостили…

— Значит, сердится…

— Слушай, девка, я вот слушаю тебя, и мысленно только руками развожу. Вроде не уродина и не полная дура…

— Спасибо и на том!

— … да и по возрасту давно уже не дите малое, — продолжал Вояр, не обращая на мои слова никакого внимания, — не в глухом монастыре росла, да и жених какой — никакой у тебя был, а в некоторых вопросах любая сопливая девчонка лет десяти соображает куда лучше тебя.

— Вы к чему?

— Ну, не спорю: вначале Правитель был очень сердит — Вояр говорил так, будто и не слушал моих слов. — А кому понравится, если какая-то нахалка вваливается к тебе без приглашения и начинает тыкать ножиком? Потом-то он, правда, поостыл. Сейчас, как мне кажется, он даже с улыбкой вспоминает о том случае. Ну, это как раз понятно. Далеко не каждый нормальный мужчина на его месте станет сердиться, если на нем разляжется красивая женщина, пусть даже не ради того, чего бы ему хотелось в тот момент…

— Я не хотела ничего плохого…

— Вообще-то о плохом никто не говорит. Неужели самой не смешно вспомнить?

— Ну, есть немного…

— Ну, тогда нечего спрашивать о том, что понятно самой. Еще вопросы?

— Мне вот что еще хотелось бы узнать: сколько человек поедет со мной в Нерг? — перевела я разговор на другое. Не хватало еще, чтоб Вояр заметил, как у меня краснеют уши.

— Правильно. Лучше поговорить о деле. Вместе с тобой в Нерг направятся несколько человек.

— Зачем?

— А ты что, рассчитывала добраться до Нерга в гордом одиночестве? Пора выбросить из головы мысли о том, будто ты способна на нечто подобное. Отправиться туда ты, разумеется, можешь, но вот насчет сего остального… В Нерге есть некая особенность: чужестранцам — одиночкам там делать нечего. Они просто теряются в этой стране. Растворяются без остатка. Те же, кто отправятся с тобой… Все они, или, вернее, почти все из них тебе уже знакомы. Но одного ты уже неплохо знаешь.

— Это Кисс? Верно?

— Он и сам не возражал против подобного путешествия. И потом, это будет одним из условий его возвращения на службу. Что же касается остальных… Ну, ты их почти всех уже видела.

— То есть?

— Все узнаешь в свое время.

— И все же, скажите, за что Кисса выгнали со службы, и даже в розыск объявили? Он мне не сказал…

— Повторяю — пусть он сам тебе и рассказывает. Если захочет. Там далеко все не так однозначно, как может показаться на первый взгляд. Еще вопросы?

— Хм… Я, Нерг, спутники… Интересно, кому из них вы дадите указание отправить меня на Небо, если в Нерге мы окажемся в безвыходном положении? Наверное, подобный указ вы дадите всем без исключения. Я, окажись на вашем месте, поступила бы именно так.

— Приятно иметь дело с человеком, который в состоянии трезво оценить ситуацию. И все же я куда больше надеюсь на твое благоразумие, чем на указание и инструкции. Как сама понимаешь, если ты окажешься в плен у колдунов, то…

— Об остальном вы мне уже сказали.

— Тогда все.

— В каком смысле — все?

— Вечер вопросов и ответов закончен. Можешь идти. Через пару дней жду здесь тебя вместе с Киссом. Причем с самого утра. Вернее, ждать буду не я, а Кеир, чья улыбка тебе так нравится. Операция отдана в его руки.

— Вы меня отпускаете?

— Не отпускаю, а выпускаю. Как уже сказал — на время. Ну, а пока можешь иди отсюда.

— Куда?

— Например, можешь снова нагрянуть к своей подружке Райсе.

— То есть, со мной могут уйти как ребятишки, так и Кисс?

— Это уж как мальчишки пожелают. Что же касается Кисса… У меня есть одно условие твоего освобождения. Отныне куда бы ты ни пошла, Кисс должен находится рядом с тобой.

— Зачем?

— Дорогая, похоже, что вы с ним неплохо спелись. Увы, но при всем моем желании держать тебя взаперти… В общем, позволить подобное я не могу. Приказ Правителя. Но и разрешить эрбату ходить в одиночестве по городу — увольте, подобного я тоже никак не могу допустить, что бы ты мне не говорила о том, что начинаешь брать под контроль свои приступы. Это слишком невероятно, хотя, говоря по чести, именно эта новость и разрешила все мои сомнения относительно того, как следует поступить с тобой. А раз Кисс, несмотря на ваше довольно долгое время общения, все еще жив, то, думаю, сумеет справиться в том случае если, не приведи того Высокое Небо, у тебя вдруг начнется приступ. Если это произойдет в присутствии свидетелей, то никто не будет разбираться, кто ты такая, и всем будет до фонаря, находишься под защитой тайной стражи, или нет. Стражники просто прибьют тебя, и я буду вынужден согласиться с их действиями, и признаю их правильными.

— Вот вам радость будет! Заботой меньше…

— Была бы радость, я б с тобой сейчас об этом не говорил… Так что Кисс будет постоянно при тебе, особенно когда ты надумаешь выйти из дома своей приятельницы. На другие условия я не согласен.

— А…

— А если тебе, красавица, не нравится ходить повсюду с Киссом, то до вашего отъезда во избежание возможных неприятностей мне придется держать тебя под замком.

— Да, особого выбора вы мне не оставляете. Только как же быть с розыскными листами на Кисса?

— Я временно приостановил их действие. Очень надеюсь, Кисс не наделает глупостей. Не стану скрывать: парню было сказано, что пока у него только одно задание — следить за тобой и останавливать твои приступы. Хотя, как я понял из твоих слов, частенько ты и сама можешь взять их под контроль. Ну, или же Кисс пусть следит за этим, и делает, что может. Как я понял, это у него неплохо получается, раз тебе еще никто голову не свернул. Знать бы еще, что именно он для этого делает. Не поделишься подробностями? Мне, как мужчине, интересно.

— Что еще за намеки?

— Какие там намеки… Это факт. Так что исчезни с глаз моих, головная боль. Знал бы кто посторонний, сколько из-за тебя хлопот и забот сваливается на мою бедную голову, то он бы мне еще посочувствовал!

— Тогда я ухожу.

— Давай, проваливай. Только не очень далеко На улицу Столяров, например… А мне дай хоть дух перевести. После общения с тобой отдых требуется.

Надо же, Вояр еще и шутить умеет… Но готова поспорить на что угодно: без незримого пригляда с его стороны мы не останемся. Да ладно, пусть, нам все одно скрывать нечего.

Я даже не ожидала, что за несколько дней успею так соскучиться и по Киссу, и по мальчишкам. Правда, Кисс выглядел усталым и осунувшимся, зато наши мальчишки были веселыми и трещали без умолку, рассказывая о себе. Можно подумать, их не под замком держали, а сюда в гости приглашали. Как оказалось, Вояр уже лично поговорил с ними, чем мальчишки невероятно гордились, как и тем, что отныне их судьбы будут связаны с тайной стражей. Тоже мне, нашли себе занятие! Это мне понятно, что тайная стража вовсе не романтика, а тяжелый, зачастую нудный труд, но детям этого пока не понять. Ладно, очень скоро подобное дойдет и до них…

Но вот Медок… Увидев его, я чуть ли не с визгом кинулась ему на шею, прижалась к его теплой шкуре. Хороший мой, ты — единственное, что осталось у меня от прежней жизни. Совсем мало я тебе внимания уделяла, да еще и Вену на время отдала, а ты, похоже, и не сердишься на меня. Прости меня за нашу вынужденную разлуку. Все, больше я тебя не оставлю. Вон ты у меня какой умный и красивый! Кисс — и тот перестал хмуриться, улыбается, глядя на тебя…

Вот так, держа на поводу Медка, мы и направились к Райсе. Я и не сомневалась, что она будет рада принять у себя нежданных гостей. Впрочем, если бы не Кисс и не мальчишки, хорошо знавшие все улочки Стольграда, то я бы долго плутала в поисках нужной улицы. Так и не научилась ориентироваться в большом городе… Впрочем, сейчас здесь можно ходить сколь угодно долго, не опасаясь того, что тебя опознают и арестуют.

Так, никуда не торопясь, мы дошли до нужного места. Вот и улица Столяров, и утопающий в зелени домик Райсы. Хм, а тут изменения. Новая крыша, сам домик недавно подкрашен, да и забор с воротами подновлены…

Даян, сидевшая на крыльце с пяльцами в руках, оторвала взгляд от вышивки и посмотрела на входящих в ворота людей. В первый момент она не узнала меня, затем ее глаза расширились от удивления, и в тот же миг издала ее радостный крик:

— Мама! Иди сюда! Лия вернулась! И Медка с собой привела!

Выбежавшей на крыльцо Райсе осталось лишь с улыбкой развести руками:

— Лия, наконец-то! А я уж не знала, на что и подумать! Задержалась ты невесть где, подруженька…

— Хозяйка, — улыбнулась я, — принимай гостей. Я, как ты видишь, опять не одна заявилась. И снова с мужиками…

Поздним вечером, чистые и сытые, после долгих рассказов о наших злоключениях, мальчишки и Кисс удалились наверх, в бывшую комнату Вена с Даном, и мы остались внизу втроем. Райса, Даян и я. Кстати, мои сундуки, те, что я привезла в Стольград, так и стояли наверху. Покопавшись в них, я отыскала одежду и для Кисса, и для ребятишек. Вздохнув, отложила в сторону платья. За последнее время я от них совсем отвыкла. Вот штаны и рубашки при нынешней жизни подходят мне куда больше.

Я даже не думала, что буду так несказанно рада вновь увидеть Райсу. От нее я не стала скрывать ничего. Она всегда внимательно выслушает и поймет. Так что я ей поведала обо всем, что произошло со мной с того самого вчера, как я покинула ее дом. Рассказала и о своих новых способностях. Не знаю, поверила в то Райса, или нет. Я, окажись на ее месте, ни за что бы не поверила. Сказать можно многое…

— Райса, тут я подумала… как ты отнесешься к тому, если я попробую помочь Даян? Вдруг сумею оставить ее на ноги?

— Хорошо бы, — вздохнула Райса — Верю, ты и верно, много можешь… Да вот только, знаешь ли, Вен привозил сюда лучших врачей. Все они только с сожалением руками разводили…

— То есть, ты против моего предложения?

— Нет, разумеется, нет! Хочешь попытаться помочь — спасибо! Если у тебя что получится, то я буду просто счастлива! Но, если говорить правду, не хочется понапрасну обольщаться…

— Хорошо. Даян, ты слышала? Сиди спокойно и не дергайся. И перестань хихикать!

— Ой, Лия, у тебя такой серьезный вид! — фыркнула Даян. — Как у одного из лекарей, которого Вен привел! Тот дядька с таким умным видом ходил, и непонятные слова говорил…

Ладно, Даян, улыбайся. Это куда лучше, чем сидеть с мрачным видом, как делают многие в твоем положении. Хотя их можно понять, и не всегда стоит осуждать…

Мысленно просканировала худенькое тело Даян… Здесь все хорошо, здесь тоже, а вот здесь начинаются спайки… А здесь много хуже… А тут вообще… Похоже, надо пускать в рост нервные окончания. И вот здесь тоже плохо… Как следствие, атрофия мышц… Бесспорно, очень тяжелый случай. Пожалуй, здесь как лекари иноземные, так и наши бабки — лекарки были правы. Даян вряд ли сумеет самостоятельно встать на ноги…

Так, что тут можно сделать? Даже не знаю, как приступить к делу. Причем я далеко не уверена в благополучном исходе, но… Попытаться все же стоит. Все одно хуже не будет. Организм у Даян сам по себе крепкий, да и Райса немало сделала для поддержания здоровья дочери. Ладно, приступим. Правда, при этом лечении своих жизненных сил в ребенка надо будет перекачать немало, а иначе ничего не выйдет… Одна атрофия чего стоит!.. Ладно, приступим…

Когда спустя какое-то время Кисс заглянул на кухню, то перед его глазами предстала наша троица, чуть ли не в голос рыдающая на разные голоса. Плачущая от радости Райса, впервые увидевшая, как ее дочь самостоятельно сделала шаг на подгибающихся ногах… Даян, с перепуга ревущую чуть ли не громче всех нас… И я, полностью вымотавшаяся и отдавшая Даян при лечении столько своих сил, что оставшихся не хватало даже на то, чтоб поднять руку и вытереть катящиеся по лицу слезы…

Едва стало рассветать, как Райса, которая так и не смогла заснуть в эту ночь, пришла ко мне в комнатку:

— Даян только недавно заснула. Она растеряна, и в то же время рада. Никак не может свыкнуться с мыслью, что теперь она ничем не отличается от остальных детей. Столько лет не ходить, и вдруг!.. Лия, я… Я не знаю, как мне отблагодарить тебя! Всю ночь думала… Не знаю, за какие заслуги Пресветлая Иштр послала мне тебя…

— Ну, вообще-то у меня по поводу твоих заслуг другое мнение… Райса, я скоро уеду. Наверное, надолго. Возможно, и навсегда. Так что, очень хочется надеяться, что Даян позже вспомнит меня добрым словом.

— Лия…

— К сожалению, с Даян не все так просто. Она сейчас перепугана. Девочка столько лет не могла ходить, ко многому привыкла, и внезапно такое… Надо многое менять в своей жизни. Ей придется учиться ходить, преодолевать собственный страх, многое познавать заново… А ведь ей и страшно, и сказывается сила привычки считать себя не такой, как остальные… В общем, у тебя с ней будет еще очень много хлопот…

— Всем бы такие хлопоты… Это радость, о которой я мечтала долгие годы.

— Наверное… Райса, я вот о чем хотела бы тебя попросить: оставь у себя мальчишек. Пожалуйста. Пусть пока поживут тебя, а дальше видно будет… Они парни неплохие, только вот росли на улице, одни, без отца и матери. И никого из родни у них тоже нет. Так что на тебя одна надежда…

— О чем речь? Конечно, пусть остаются! И мне веселей, и у Даян друзья появятся. Сама понимаешь: какие — никакие, а мужики в доме… Я в свое время уже троих парней вырастила, так что и с этими справлюсь…

Утром у нас царила праздничная атмосфера. Даян по-прежнему боялась даже привстать на ноги и наотрез отказывалась это делать, но, главное, перестала плакать. Наверное, мальчишек стесняется. Впрочем, их-то ничуть не удивило выздоровление Даян. Они уже не раз видели, как я лечу людей, и не находили в том ничего необычного. Ну, лечит и лечит, что с того?..

— Райса, — вспомнилось мне, — все хотела у тебя узнать, как там Мран поживает? Тот, у которого мы с парнями отсиживались, когда в дождь от тебя ушли?

— У него, спасибо за то Всеблагому, дела в гору пошли. Такое не часто случается: за короткий срок сумел восстановить свое высокое звание мастера, и все у него ладно. Чуть ли не в первые мастера вышел. Теперь Мран с семьей не бедствует. Наоборот.

— Надо бы посетить мужика. Проведать, да и мальчишек подстричь бы не мешало. Надеюсь, что сейчас при моем появлении он в обморок падать не будет. Так что вот, детушки дорогие, — обратилась я к мальчишкам, — собирайтесь. А то обросли до того, что вам скоро косы можно будет заплетать.

— А зачем нас стричь? — чуть ли не взвыл Толмачь. — Я и раньше не стригся, и сейчас не хочу! У Кисса тоже вон какие длинные волосы, но ты его к цирюльнику не гонишь!

— Правильно — согласилась я. — Только у Кисса красивые волосы, а у вас лохмы, которые торчат в разные стороны. Так что пойдем и из вас делать красавцев.

— А может, не надо? — вздохнул и Лис. — Мы ж обычные парни. Лучше все одно не станем.

— Станете. И запомните, что вы мне нужны не только для стрижки. Если мастер опять перепугается при виде меня, то поможете беднягу в себя привести.

По счастью, этого не понадобилось. Мран, увидев меня, и не подумал терять сознание. Наоборот. Я никак не ожидала от него такой искренней радости при встрече.

— Заглянула! Хорошо! Рад-то я как! А говорили, что ты пропала!

— Кто говорил?

— Как это — кто? Граф Венциан. Он ко мне приезжал пару раз. Когда был последний раз, то очень переживал, что с тобой так получилось. И я его понимал, мне тоже было неприятно. Хорошая ты девка, хоть и не повезло тебе в жизни. И надо же: у меня в доме был принц Харнлонгра! Будет что внукам рассказать… А ведь мне вы удачу принесли! С того дня, как вы здесь появились, мои дела наладились. После того, как вы от меня ушли, а я за всех вас каждый день свечки ставил, на удачу да за здоровье. Как видно, помогло. Пойдем, с женой познакомлю, с дочерью. Я им про вас рассказал… А похудела-то как!..

— Зато ты, мастер, вроде бы поправился. Вон, даже брюшко появилось…

— Не только брюшко. У меня многое иное появилось…

И верно. За то недолгое время, что мы не виделись, старый дом Мрана преобразился не меньше, чем дом Райсы. Новый забор, новая крыша, ухоженный двор… Кроме того, Мран уже умудрился купить соседний дом, переоборудовать его в мастерскую, и теперь приезжающих к нему клиентов Мран с учениками и подмастерьями принимал там. Правда, сам он обычно выезжал на дом только к самым богатым и уважаем людям Стольграда. В любом случае следует отметить, что жизнь у мастера — цирюльника стала налаживаться.

Работы у него, правда, прибавилось, но на подобное он, понятно, не жаловался. Наоборот, рад был. Оно и понятно: после нескольких лет чуть ли не забвения о нем не просто вспомнили, а стали вновь числить чуть ли не одним из лучших цирюльников Стольграда. Дела пошли на лад, от заказчиков отбоя не было, в том числе и от высокородных. Прежние мастера, что уж было подзабыли Мрана, теперь при встрече с ним чуть ли не шапку ломали, от желающих пойти к нему в ученики отбоя не было… И для семьи дочери мастер уже присмотрел большой дом неподалеку, на той седмице должны были купчую оформить… В общем, за старого мастера можно было только порадоваться.

Подстричь лохматые головы мальчишек Мран взялся сам, не доверяя это дело никому из своих многочисленных учеников. Не знаю, как это получается у мастера, только ребята после стрижки вовсе не выглядели пацанами своих лет. Может, дело не в стрижке, а в глазах, которые перестали завешивать нестриженные волосы. Симпатичные ребятишки с глазами взрослых людей… И все это только лишний раз подчеркивала простая стрижка. Нет, все же у Мрана действительно золотые руки! Недаром, как мне сказали, нередко случается и такое, что карет и носилок перед его мастерской места свободного нет. Да мальчишкам очень понравились то, как они стали выглядеть. Во всяком случае, от зеркала было просто не отогнать ни одного, ни другого. Все вертели головами во все стороны, рассматривая себя со всех сторон. Нет слов — дети…

— Лия, может чуть подстрижем и твои волосы? — поинтересовался мастер после того, как я закончила выражать ему свой восторг насчет мальчишек.

— Не стоит — подал голос Кисс, до того с улыбкой поглядывающий на мальчишек. — Ей с длинными волосами лучше. Мне, во всяком случае, так кажется.

— Ну, вам, как кавалеру, видней…

Я хотела было возмутиться, но промолчала. Ладно, в подобных мелочах пусть будет так, как считает Кисс.

— Кстати, молодой человек, — продолжал Мран, — кстати, я тут все смотрел на вас… Скажите, вы не родственник графа Д'Диаманте?

— Что? Я? С чего вы это взяли? — в голосе Киса явственно слышались нотки удивления.

— Простите, но ваши волосы…

— Что такое с ними?

— Знаете, я лишь однажды встречал человека с такими роскошными волосами, как у вас. Это и был тот самый граф…

— Среди моих родственников нет столь знатных особ — отрезал Кисс. — До подобной чести я как-то не сподобился.

Посидев еще немного и поболтав со старым мастером, мы стали собираться. Хорошо у Мрана, но надо и уходить. Пора, как говорится, и честь знать, да и у хозяина работы полным-полно. К нему подмастерья заглядывают, люди подъезжают, да и родня мастера, что бы он нам не говорил, на меня косится с испугом.

Перед самым уходом, когда парни вышли на улицу, мастер задержал меня на пороге.

— Лия, я просто хотел бы спросить насчет вашего спутника… Он действительно не имеет никакого отношения к графу Д'Диаманте?

— Во всяком случае мне об этом ничего не известно. А кто он, этот граф? И почему вы решили, что мой знакомый имеет какое-то отношение к этому аристократу?

— Просто я несколько лет назад видел графа Д'Диаманте. Правда, видел этого господина всего однажды, но мне хватило и этого. Вернее, не только мне. Его запомнили и мои товарищи, такие же цирюльники, как и я сам. А причиной этому как раз и были совершенно удивительные волосы того господина. Это не просто волосы, это настоящее украшение!.. Нечто непостижимое! Нам, тем, кто постоянно имеет дело с бритвой и ножницами, запоминаются необычные люди. Вернее, их прически…Ведь именно из-за его столь необычных волос я этого человека — графа Д'Диаманте, и запомнил.

— И когда вы видели того человека? Ну, графа…

— Несколько лет назад. Тогда женился старший сын Правителя, и по этому поводу в Стольграде проходили большие праздники. Понятно, что понаехало немало гостей. Так вот, среди приглашенных и был тот самый граф… Знаешь, когда я его увидел? По улице, ведущей к дворцу Правителя, проезжал большой иноземный кортеж, и этот человек, граф Д'Диаманте, привлекал к себе всеобщее внимание. Мало того, что граф сам по себе красавец — мужчина, и несмотря на возраст все еще на диво хорош, так у него еще имеются еще и потрясающие по красоте волосы!.. Они сами собой укладывались в немыслимую по красоте прическу, причем руки цирюльника к этой укладке не прикладывалось. Совершеннейшее сочетание! Мы с друзьями позже не раз обсуждали это… Подобную прическу, разумеется, можем соорудить и мы, только для этого понадобиться очень много времени, и еще больше труда. Любому понятно, что в том долгом пути до Стольграда, какой только что преодолел тот иноземный кортеж, никто не будет тратить немалое время на цирюльника. Да и не до того в дороге, среди колес, пыли и грязи… И потом, мы с друзьями можем отличить то, что нам в дар щедро даровано Небесами от того, что сотворено руками человека. Так вот, у вашего спутника такие же волосы, как у того высокородного господина. Правда, у графа волосы были темные, наполовину седые, а у вашего друга — светлые, но в остальном — один в один. Да и внешне, как мне кажется, ваш приятель и тот аристократ чем-то схожи между собой… У графа очень запоминающаяся внешность.

— А что вы еще о нем слышали? Об этом графе?

— Ну, об этом человеке тогда немало говорили… Не понимаю, по какой причине, но многие из высокородных его недолюбливают. Более того: избегают общения с ним. И слухи об этом господине идут не очень хорошие… Обычная людская зависть, наверное. Я слышал, что граф — вдовец, но мужчина с такой внешностью никогда не будет обделен вниманием женщин, будь ему по возрасту хоть и того больше…

— Граф сюда приехал один? Или с кем-то из своих родственников? Ну там с женой, или с сыном…

— Да, вроде как с ним сын был, но, как видно, тот парень уродился не в отца. Во всяком случае, ни у кого другого мы не видели столь роскошной и неповторимой шевелюры. В отличие от отца сын графа ни у кого в памяти не отложился.

— А сколько ему лет, тому графу?

— Он уже немолод. Ему за семьдесят, или около того, но, тем не менее, он относится к числу тех людей, кому возраст не помеха. Наоборот, возраст придавал ему некую… изюминку. Очень, очень запоминающийся господин, и производит крайне приятное впечатление.

— Откуда он родом, этот граф?

— Из Таристана. Есть такая страна на Юге. А здесь с этим графом была связана очень неприятная история. Мы все его очень жалели…

— Какая история?

— Как же!.. Кошмар, что с ним произошло, по-иному не назвать! Точно не скажу, все же с той поры прошло несколько лет. Правда, до нас донеслись только слухи, но многие цирюльники вхожи к высокородным и знают немало. Улавливают слухи, сплетни, обрывки разговоров… Люди же не дураки, могут понять что к чему… Так вот, графа кто-то сильно избил, можно сказать, чуть ли не до смерти.

— Даже так…

— Ну да! Причем избиение было настолько жестоким, что у графа отнялись ноги! Приехал в нашу страну человек на своих двоих, а увезли его отсюда на носилках, чуть живого! Говорят, он и сейчас все еще не ходит. Жаль, что подобное несчастье произошло с таким красивым мужчиной! Не знаю, кем был тот человек, что позволил себе подобную дикость. Разные слухи бродили; говорили что это сделал или дальний родственник, или называющий себя таковым, или вообще кто-то приблудный, желающий втереться в родню… Причем произошло все это во дворце Правителя! Представляете, какой там из-за этого был скандал?!

— А что было дальше с тем человеком, что избил графа?

— Точно не знаю. Но, говорят, сбежал…

Граф Д'Диаманте… А ведь я уже когда-то слышала это имя, причем оно было упомянуто как-то не очень хорошо, и воспоминания о том оставили некий неприятный осадок в разговоре… Так, так, так… Когда же это произошло… Вспомнила! Это было в первый день моего приезда в Стольград вместе с Даном и Веном. Верно, разговор происходил поздней ночью, в домике Райсы… Тогда еще с нами была лекарка Элсет. Я рассказала о замужестве Эри, и Вен усомнился в том, что Эри вступила в брак с князем по большой любви. Он тогда сказал еще-то вроде того, что князь Айберте — это не граф Д'Диаманте, одно появление которого лишает дам рассудка… Помнится, Дан, при упоминании этого имени резко одернул друга… Но и Вен, в свою очередь, был смущен этой оговоркой, и извинялся за неосторожно оброненное имя…

Ничего не понимаю!

Глава 26

Домой к Райсе мы вернулись во второй половине дня, нагруженные покупками. До того мы долго ходили по лавкам, рынка и магазинчикам, приобретали мальчишкам одежду на зиму. Парнишки останутся здесь, и нам следует заранее позаботиться о том, чтоб у Райсы с ними было немного меньше забот хотя бы насчет их одежды.

Мы уже поговорили с Райсой насчет ребят. Она была совсем не против оставить их у себя.

— Пусть живут — сказала она. — Им лучше, и нам с дочкой веселей. Я уже троих парней вырастила, так что еще с двумя как-нибудь управлюсь. А места в доме на всех хватит.

К сегодняшнему дню Даян, кажется, немного успокоилась. Она больше не плакала, но вставать на ноги хотя бы ненадолго все еще отказывалась наотрез. Ей было страшно. Девочку можно понять: столько лет мечтать о том, что будешь как все соседские дети, привыкнуть передвигаться в коляске — и вдруг все это может осуществиться наяву! А вдруг все это окажется неправдой… Тогда уж лучше потянуть это время, пока не наступит разочарование… И сейчас ей все казалось настолько непривычным, она чувствовала себя, как говориться, не в своей тарелке. Ну, Райса, тебе еще предстоит немало труда, чтоб преодолеть страхи и боязнь Даян, суметь убедить ее ходить самостоятельно. Не сомневаюсь — Райса сумеет это сделать.

Я до последнего оттягивала неприятный миг. Нравится мне это, или нет, но надо было сообщить матери Зяблика о гибели ее сына. Нам предстоял тяжелый разговор. И еще мне хотелось посмотреть в глаза женщине, не вставшей на защиту своего ребенка.

К нужному дому нас вели Лис и Толмач. Позади остались шумные столичные улицы, пошли места победней и потише. Я бы, без сомнения, в очередной раз запуталась в переплетениях улиц и переулков, но мальчишки уверенно вели нас в нужном направлении.

Как я поняла, раньше Зяблик жил в Рябиновке. Уже по названию чувствовалось, что когда-то здесь было полным-полно рябин. Впрочем, в здешних местах их и сейчас хватает. Взгляд постоянно натыкался на деревья с начинающими краснеть гроздьями. Хорошо здесь, во всяком случае мне нравится. Тихое место, где можно спокойно жить, растить детей… Почти у каждого дома стоит скамейка, где по вечерам усаживаются люди, куда приходят соседи обсудить последние новости. Невысокие дома с маленькими садами и огородами, куры, гуляющие вдоль палисадника… Вон, даже пара поросят копается в траве… На какие-то мгновения мне даже показалось, что я вновь оказалась в своем родном поселке.

Дело к вечеру, старики сидят на лавочках у ворот, играют дети, люди после работы идут по своим домам… Район находится ближе к окраине Стольграда. Живущих здесь людей богатеями не назовешь, но и на голытьбу никак не тянут. Как я поняла из пояснений мальчишек, здесь в основном жили отставные солдаты, мелкие лавочники, ремесленники, мастеровые…

— Вот дом Зяблика — остановился Толмач.

— Ты уверен?

— Спрашиваешь! — обиженно фыркнул мальчишка. — Конечно, уверен! Нас Зяблик сюда пару раз приводил, издали свой дом показывал. Так что я это место запомнил.

— Приводил, значит…

— А то!.. Правда, тогда стояли мы куда дальше отсюда, вон там, у тех кустов. Ближе к дому Зяблик подходить боялся. Говорит, если отчим его увидит, то убьет… Вот его, отчима, Зяблик очень боялся.

— Нам еще тогда Зяблик говорил, что когда его отец был жив, то к тем двум березам, что растут у них во дворе, в хорошую погоду привязывали гамак, и они там качались — добавил Лис. — А еще на скамейке, что стоит у ворот возле их дома, верхняя доска сломалась. Отец Зяблика как раз собирался ее починять, когда у него сердце прихватило… Так подле этой скамейки он и умер внезапно…

Понятно… Крепкий дом, правда, не очень ухоженный. Я привычно отмечала: не помешало бы забор подправить, облупившуюся краску обновить, да и ставень на одном из окон висит на одной петле… Отчим Зяблика, что, этого всего не замечает? Чем же, интересно, таким важным он занимается, если у него руки до хозяйства не доходят?..

Мы заранее договорились, что разговаривать с матерью Зяблика буду я, а Кисс и ребята постоят рядом, по возможности не вмешиваясь в нашу беседу. И я обещала сдерживаться в этом разговоре, не допускать крика и шума. Кисс, правда, услышав подобное, лишь ехидно ухмыльнулся, но ничего говорить не стал. Но и без того было понятно, что он имел в виду: ну-ну, мол, поглядим на твои обещания…

Поколебавшись, я вошла в ворота. Парни вошли вслед за мной. И мне вновь на мгновение показалось, что я нахожусь в своем поселке: там у некоторых небогатых людей были такие же маленькие дворики с гуляющими по траве курами… И у нас так же у сарая до середины вкапывали в землю деревянные бочки для воды…

Совсем молодой мужчина, сидящий у дома на скамейке с кувшином пива и связкой вяленой рыбы… Вполне довольный жизнью парень с холеными усиками на упитанной морде. Одет в дорогую одежду, а его новенькие сапоги из тонкой кожи стоят не меньше, чем зарабатывает за месяц работы хороший гончар. Отчего-то у меня с первого взгляда создалось впечатление, что этот мужик — типичный захребетник. Неужели парень с пивом и есть отчим Зяблика? Надо же, я представляла себе мужчину постарше. А этот парень слишком молод, да и рановато в его возрасте проявлять такую жестокость к детям. Хотя, если судить по его наглой самоуверенной физиономии, то следует признать — от такого можно ожидать чего угодно.

Мужик, в свою очередь, посмотрев на меня и покосившись на стоящих за моей спиной Кисса и мальчишек, поинтересовался без особого интереса:

— Чего надо?

— Надо бы с хозяевами поговорить — сказала я.

— Ну, я хозяин и есть — отхлебнул из кружки мужик. — И зачем я вам понадобился?

— Мне бы хотелось с хозяйкой поговорить. Она дома?

— А где же ей быть? Здесь где-то вандалается. Эй, — повысил голос парень, — эй, жена, тут тебя спрашивают.

На крыльцо вышла женщина, вытирающая мокрые руки полотенцем. Худая, с невыразительным лицом, на вид куда старше своего так называемого мужа. Она недовольно уставилась на нас: что, мол, пришли, я вас не знаю и не звала… Неужели это и есть мать милого Зяблика, чудесного кудрявого малыша?

— Вы кто такие? И что вам надо?

— Вообще-то мы к вам — шагнула я навстречу женщине. — Я насчет вашего сына…

— Какого сына? — взвилась женщина. — Ничего не знаю! Мой бездельник давно убежал куда-то из дома, и с той поры глаз не кажет! Где шляется, с кем — не знаю! Если он что у вас украл, то я за то не в ответе!

— Сбежал, говорите? А может, вы его выгнали?

— Это он вам такое сказал? Врет! Никто его не гнал! Сам сбежал!

— Слышь, краля, — сунул мужик себе в рот полоску вяленой рыбы, — слышь, ты чего у нас позабыла?

— Что позабыла? — повернулась я к нему — Да вот хочу тебя спросить: это ты ребенка из дома выгнал?

— Слышь, краля, пасть захлопни, а не то я сейчас и тебя отсюда выгоню. Вместе с твоим мужиком и с твоим выводком.

— Что вам здесь надо? — стала повышать голос женщина.

— Я пришла к вам с плохой вестью. Понимаю, вам, как матери, страшно будет услышать подобное, но… Ваш сын погиб. Его убили.

Лицо у женщины дрогнуло. Как бы сознание не потеряла от подобной вести… Но помолчав немного, женщина произнесла тихим голосом:

— Нет…

— К сожалению, это горькая правда.

— Погиб… Если это правда… Что ж, значит так угодно было Высоким Небесам.

— Ты что, глухая? Или не поняла? — теперь уже я повысила голос. — Твой сын погиб! Его убили!

— Я слышала. И я не глухая. Теперь буду знать… Если это все, что вы хотели мне сказать, то уходите.

— Эй, вы, потише там орите — вмешался мужик, сдирая чешую с рыбы. — Дайте спокойно посидеть. Охота нашла глотку драть — идите за ворота!

— Вы что, не хотите даже узнать, как погиб ваш сын? — я старалась не обращать внимания на этого человека. — И где это случилось?

— Ты чего развопилась? — мужик снова налил себе в кружку пива из кувшина. — Не твой ведь парень помер. Вон их каждый год сколько на небо уходит… Одним больше…

— Что?

— Что слышала! Разоралась, как оглашенная! Заняться больше нечем?

— Я сказала, что сын этой женщины умер… И в том, что произошло с ребенком, есть немалая доля вашей вины! — я чувствовала, что до этих людей не доходят мои слова, и злость начинает потихоньку разгораться во мне пока еще тихим огоньком… Вон, и Кисс, хотя не произнес ни слова, а начинает тревожно поглядывать на меня.

— Тоже мне, беда великая! Этот щенок на меня все время волчонком глядел, по папаше слезы проливал, да жрал в три горла!

— Прежде всего это человек, а не щенок!

— Конечно, не щенок — согласился парень, обсасывая оторванный рыбий плавник. — Из щенка можно собаку выкормить, на цепь посадить, и она дом сторожить будет. А от этого дармоеда какой прок? Один убыток. Только скулил постоянно, да соседям на меня жаловался, плел невесть что, а те и рады насчет меня свои языки почесать! Это что, ничего не значит? Интересуешься, с чего я его за ворота выставил? Да на кой он, шкет мелкий, мне нужен? Это даже его мамаша поняла, и со мной согласна была. Полностью. Вот и вытолкал его, сопляка этого, в три шеи. Кому он сгодится, тот пусть его, засранца, себе и подбирает. А раз он помер, так это даже лучше — отныне и забот нет. И с чего это ты устроила тут вопли на всю Рябиновку? За своими семейными лучше приглядывай. Я ж не спрашиваю у тебя, краля, отчего твои выпоротки ни на тебя, ни на твоего мужика нисколько не похожи. Нагуляла, поди, невесть от кого, а мужу наплела басен с три короба! Он, дурак такой, уши и развесил… Слышь, мужик, поинтересуйся у своей бабы, отчего это ваши сопляки в проезжего молодца удались, а не на тебя мордой смахивают!

— Что? — я уже с трудом сдерживалась. — Что ты сказал?

— А что, разве не так? Что, правда глаза колет? — мужик довольно ухмыльнулся. — А насчет того засранца, что сбежал, да помер где-то… Слышь, краля, если ты такая жалостливая, то дай денег — поминки по нему справим. Погуляем! — и мужик снова взялся за кувшин.

Чувствуя, как на меня наползает с трудом сдерживаемая волна холодного бешенства, и с трудом отодвинув ее в сторону, я шагнула к скамейке, вырвала из рук мужика кувшин и с силой опустила на его голову это изделие местных гончаров. Затем схватила растерявшегося мужика за отвороты мокрой рубахи и рывком сорвала его со скамейки.

— Погуляем, говоришь?! — зашипела я, глядя в растерянное лицо мужика. — Как бы у тебя эта гулянка поперек горла не встала! Это же ты, ты ребенка из дома выгнал! Если б не ты, дерьмо, то он был бы жив!

— Убивают! — внезапно завопила до того молчащая женщина, и, сбежав с крыльца, вцепилась в меня. — Отпусти его, слышишь!

Ах, вот даже как! Я почти что отшвырнула в сторону растерянного мужика и повернулась к женщине. Баба была в ярости. Только вот скорби о погибшем сыне у нее было не заметно. Куда больше беспокойства о молодом муже…

— Ты что, не поняла? У тебя сына убили, а тебе до того что, и дела нет?!

— А это не твое дело! Убирайся отсюда!

— Не волнуйся, уберусь, ни за что здесь не останусь! Только вначале ответь мне, почему ты не защитила своего сына от своего так называемого мужа?

— Не твое дело! Ты пришла, сказала что хотела — и ладно! А теперь вам пора и честь знать. Вон отсюда!

— Я тебе уже сказала — уйду, не беспокойся! — я сдерживалась, хотя от такого разговора волна темной злобы снова стала подступать ко мне. — Только вначале ответь, отчего ты сына на этого кобеля паршивого променяла?

— Чего, самой не ясно? — взвизгнула баба. — Допрашивать она меня вздумала! Я, может, не могу жить одна! Да и не хочу! Ты себе вон какого парня отхватила, а мне что, нельзя? Вон он у меня какой красавец писаный, не хуже твоего!

— Сравнила волка с крысой! Да на кой тебе этот поганец сдался? У тебя был сын, ты понимаешь — сын, а ты сменяла его на этого…

— Не твое дело, поняла? Мужиков на всех не хватает! То война, то мор, то еще что!.. Мне что, одной оставаться? Хватит, нажилась уже с больным мужем! Сколько лет его болячки лечила, аж до сей поры с души воротит!.. Во как надоело! Убирай за ним, ухаживай, следи!.. Теперь для себя пожить хочу! Что, не имею права?

— Как хочешь, так и живи! Это не мое дело! Но я тебя, дрянь, спрашиваю: как ты могла ребенка из дома выгнать?

— Мой сын, как хочу, так и воспитываю! Ты меня не учи, а лучше за своими короедами смотри. И за мужем приглядывай, а не то уведут! А детей себе я еще нарожаю! Ну, помер парень, ну, жалко, только вот тебе до всего этого не может быть никакого дела! И пошли все со двора, жалельщики! Вон, и ворота не закрыты! Давайте, идите отсель!

— Нарожаю, говоришь… И не мое, значит, дело… — я, с трудом сдерживаясь, шагнула к женщине, и та, что-то разглядев на моем лице, испуганно отступила назад. — Ладно. Согласна. Не мое. Только вот это тебе от меня на память — и я отвесила бабе такую оплеуху, что та чуть ли не кубарем покатилась по земле, взвыв при этом дурным голосом. Интересно, чего в этом вое больше: испуга, обиды или жалости к себе?

Так, а где же второй, это индюк неощипанный, муженек молодой? Надо же, какой герой — за пивную кружку схватился! Больше того: попытался было швырнуть ее в меня, храбрец этакий! Вот только с перепуга он не сумел размахнуться, как положено, и тяжелая глиняная кружка пролетела далеко в стороне от моей головы.

— О, вот уж о тебе-то, милок, я точно не забуду! — подошла к старающемуся отползти в сторону мужику и за шиворот подняла его на ноги. — Постараюсь, чтоб и ты меня крепко запомнил. Навсегда. Так что прими лично от меня. На долгую память — и я несколько раз с силой врезала ему коленом между ног. Честно скажу: жалеть его я не стала. Во всяком случае, помнить кое о чем он будет всю оставшуюся жизнь, причем о многом мужику придется вспоминать с тоской… Надеюсь, Зяблик ничего не имел бы против такого моего поступка…

— А теперь послушайте меня вы оба — сказала я, глядя на подвывающую бабу и ее молодого мужа, который лежал согнувшись на земле и не мог даже вздохнуть. — Запомните: отныне ни у одного из вас не будет детей. Никогда. Если сумеете отмолить ваш грех, который вы совершили в отношении ребенка, если смилостивится Пресветлая Иштр над вашими грешными душами — что ж, ваше счастье, может, дети у вас когда и будут, а так… Не достойны вы иметь детей ни сейчас, ни в будущем.

— Я не виновата — всхлипнула женщина. — Это он выгнал…

— А ты не возражала. Слова поперек ему не сказала. Знаешь: мужики приходят и уходят, а наши дети остаются с нами. Но тебя отныне это касаться не должно. Твой ребенок, чудесный мальчик умер, а других тебе уже не дождаться… Ты, так называемая мамаша, даже не поинтересовалась, что же с твоим сыном произошло…

В этот момент заскрипели плохо смазанные петли на воротах, и на двор вошли несколько человек. Как видно, их привлекли шум и крики. Судя по всему — соседи. Конечно, в таком тихом месте любой семейный скандал становится общим достоянием. Естественно, как же тут не пойти с разборками. Мало ли что…

— Ну, что тут опять у вас происходит? — заговорил седой мужчина. — Отчего опять шумите? Соседка, почему у вас каждый день крики?

— Помогите, убивают! — снова взвыла женщина. Как видно, появление соседей придало ей храбрости. — Это она, это все она! Вот эта сумасшедшая баба меня чуть не убила! И моего мужа тоже! Глядите, люди добрые, что она со мной сделала! Вы только посмотрите! — тут женщина отняла руку от левой стороны лица, и продемонстрировала всем кровоподтек, набухающий на глазах и отчетливо наливающийся багровым цветом. — И мужа моего чуть не убила! А ведь пыталась!..

Но вопреки призыву женщины соседи не собирались сломя голову бросаться ей на подмогу. Больше того: никто не накинулся на меня с вопросами. Люди просто стояли, ожидая объяснений. Что ж, можно и сказать.

— Мы пришли к ней, к этой… бабе, хотели сказать, что у нее сын погиб. А ей хоть бы хны. Вот я и не сдержалась…

— Как погиб? — ахнула одна из подошедших женщин. — Где? Когда это случилось?

— Недавно. А что случилось, и как произошло — про то вам лучше не знать. Крепче спать будете. Вы, если я правильно поняла, соседи этих… Так что же вы в свое время ребенку не помогли, а? — и не слушая ответа я прошла к воротам, мимо стоящих людей. Кисс и мальчишки, которые за все это время не произнесли ни слова, последовали за мной. Надо поскорей уйти отсюда, а не то сорвусь…

Я шла, почти бежала, стремясь как можно быстрее уйти отсюда, из тех мест, где выкинули из памяти славного малыша… Кисс и мальчишки шли за мной, ничего не говоря. И что тут скажешь? Шла, и ругала себя: зачем, ну зачем я сюда приходила, на что надеялась?! Неужели на то, что мать и отчим Зяблика раскаются в содеянном? Если так, то я совсем не знаю людей. Так, главное для меня сейчас — не натворить глупостей…

— Погодите — раздался за нашими спинами женский голос. — Да постойте же!

Нас догоняла женщина, та самая, что спрашивала, как погиб Зяблик. А этой что надо? Я сейчас далеко не в добром настроении и отнюдь не в том состоянии духа, чтоб выслушивать чьи-то запоздалые объяснения.

— Постойте… — женщина запыхалась, догоняя нас. — Скажите, что с ним случилось? Как он погиб?

— Кто?

— Карон.

— Не знаю такого — отрезала я.

— Зяблик как-то сказал, что его зовут Карон — подал голос Лис.

— Зяблик… — губы женщины тронула улыбка, а из глаз покатились слезы. — А что, и верно… Похож…

— Я не поняла, что вам от нас надо? Говорить о… Зяблике ни с кем из вас я не хочу.

— Не уходите! Я знаю, слова тут не помогут, но… Видите ли, когда мальчика выгнали из родного дома, то он, в основном, жил у меня. Если б не этот оглоед, его отчим… У меня все одно своих детишек пятеро, а младшенький — тот и вовсе был с Кароном одного возраста. И Карон… Он такой хороший ребенок, добрый, ласковый…

— Был.

— Что? А, да, конечно… Был… Карон как пропал, так мои детки его все ищут. Где только не бывали, да все без толку! Надеялись, что вдруг он домой вернется… Мы даже к стражникам обращались за помощью, да только все напрасно… Если б Карона отыскали, то я бы его у себя оставила. Такой ребенок хороший, а с моим младшеньким они вообще были не разлей вода! Как я сыну скажу, что Карон умер? Он же его каждый день ждет… Вот беда какая!

— Если дело обстояло так, как вы говорите, то отчего же вы раньше ребенка у себя не оставили?

— Так он все время к матери рвался — любил ее… Не могла я его удержать. Вот его этот… В общем, чуть не убил. Вот Карон и сбежал. Испугался, видно, здорово…

— Убить такую мать надо… А отчима — тем более!

— Мать Карона… Даже не знаю, что с бабой в последнее время произошло! И сынок-то у нее был долгожданный, долго они с мужем ребенка вымаливали. Только вот как умер у нее муж, так баба и задурила. Все твердила, что не хочет оставаться без мужа… А всегда найдутся желающие обзавестись домиком в столице, особенно если у самих в кармане пусто. Да и денежки у вдовы водились… Вот и приглядела она себе этого молодого кобеля, даже сына на него променяла! Одно слово, что муж! Мало того, что этот так называемый муж значительно моложе ее, так он еще и подружку на стороне имеет, чуть ли не в открытую к ней ходит! А эта безголовая клуша все терпит, и лишь одно твердит: зато я при муже, не в пример вам!.. Да по мне так уж лучше одной жить, чем с тем, кого она к себе в дом привела!..

Не знаю отчего, но мне вдруг вспомнилась сестрица. Она тоже готова была отдать все ради своего мужа, никчемного человечишки… Но сестрицу я оправдывала: любовь у девки к молодцу-красавцу, а тут… Нет, о чем таком я думаю?! Да их даже рядом нельзя поставить, сестрицу и эту женщину!.. Или все же можно?.. Пресветлые Небеса, не допустите, чтоб с сестрицей произошло нечто подобное! Ведь она у меня совсем неразумная, несмотря на свой возраст! Прав был Кисс, когда говорил, что в семьях, где есть батт, многие дети вырастают совсем неприспособленными к жизни…

— …И за Кароном мы бы, соседи, приглядели — продолжала женщина. — Тут, считай, все старожилы, хорошо знаем друг друга. У меня Карон и жил, когда его из дома прогнали. Да только однажды муженек новоявленный парнишку вечером подстерег и убить хотел. Как видно Карон сильно испугался — иначе бы не убежал. Мы, соседи, чуть ли не всем скопом ходили к матери Карона, стыдили ее, да только все без толку. Молодой муж для нее весь свет застил… Мы и с ним пытались говорить, да куда там! Лишь усмехался да твердил: мой дом, что хочу, то и делаю! Вы, мол, мне не указ… Что мы могли сделать? Ничего…

— А ваш муж как к Зяблику относился? Он соглашался его оставить?

— Нет у меня мужа. Погиб. Младшенький-то у меня родился чуть ли не через полгода после смерти мужа. Оттого я и назвала сына так же, как его отца звали — Свиар. А насчет Карона… Я ведь как считала: где пятеро, там и шестому место отыщется. Скажите хотя бы, когда мальчик погиб… Я не просто так спрашиваю: хочу знать, когда за его душеньку свечки в храме ставить, как поминать…

Мне стало неудобно. И с чего я накинулась на женщину? Похоже, известие о гибели Зяблика ее действительно расстроило. В отличие от так называемой мамаши…

Удивительно, но злоба, до того все еще бурлившая во мне, от покаянных слов женщины стала понемногу гаснуть. Интересно… Подобное также стоит запомнить на будущее…

Более внимательно посмотрела на женщину. Светловолосая голубоглазая женщина среднего роста… Обычная внешность уроженки нашей страны. Сорока лет ей, пожалуй, еще нет, но судя по натруженным рукам работать ей приходилось немало.

— Так, говоришь, пятеро у тебя? — примирительным тоном спросила я.

— Да. Три сына, две дочки. Старший уже большой, тоже хочет в армию пойти, как его отец, но я не пускаю. Хватит с меня одного погибшего…

— Муж у вас как погиб?

— На войне, в Харнлонгре. Он в армии нашего Правителя служил. Вот и послали их туда, за горы, для помощи в войне против Нерга. Ну, а там их колдуны и сожгли.

— Как сожгли?

— Не знаю. Говорю же: колдуны Нерга к тому свою руку приложили. Тогда много людей погибло. Отряд, в котором муж был, считай, полностью сгинул. Такие вот дела…

— Погодите… Когда, вы сказали, это случилось? — у меня от неприятных предчувствий забилось сердце.

— Лет шесть назад, или вроде того… Я ж говорю, что через полгода после гибели мужа у меня младшенький родился. Свиар так и не узнал, что у него еще один сынок имеется. Даже не знаю, где моего мужа похоронили…

— А что вам позже сказали? Ну, насчет гибели мужа?

— Да что они могут сказать? — вздохнула женщина. — Колдуны, говорят, внезапно объявились, а командир отряда, мол, неопытный был… А Свиар его, этого командира, всегда хвалил. Парень, говорил, хоть и из высокородных, а солдаты готовы были за ним хоть куда…

— Скажите, а муж вам не говорил, как его, того командира, звали?

— Говорил, да только я не помню. Сколько лет с той поры прошло… Знаю только, что он был княжеского рода, и что погиб вместе со всеми. Тоже сгорел заживо…

У меня упало сердце. Таких совпадений не бывает. Их просто не должно быть! Да что же это такое! Вспомнился рассказ Вена про то, как Гайлиндер погиб вместе со своим отрядом в Харнлонгре. Он тоже сгорел заживо… И по времени вполне подходит… О Высокое Небо! Нежели речь идет о Гайлиндере, и о его гибели? Как могли Небеса так скрестить наши пути?!

— А вас как звать? — спросил женщину Кисс.

— Можно и без вы… Я ж не из высокородных. А звать меня Кир. Кирен.

— Кирен, вот, возьми! — судорожно выгребла из кошеля все золото, что там было. — Возьми, не отказывайся. Поминки справь по Зяблику.

— И свечи в храме за него ставь весь год — Кисс тоже протянул женщине горсть золота. — Сделай все, как положено, и Пресветлая Иштр не обойдет тебя своей милостью.

— Да вы что! — ахнула женщина. — Этих денег хватит ставить свечи на много лет вперед! Я не могу взять столько денег!

— Кирен, вы вот что сделайте — вздохнул Кисс. — Как положено по обычаю, ставьте поминальные свечи в храме за парнишку год. А на оставшиеся деньги купите что-либо своим детям. Ну, как на память о Зяблике, что — ли…

— А вы сами отчего не сходите в храм? Заказали бы заупокойную молитву…

— Не могу — покачала я головой. — Я обещала его защитить, и не сумела…

— Иногда мы не виноваты в том, что не можем выполнить обещанное.

— Знаю, только мне от этого ничуть не легче.

— Понимаю. Я вон тоже своим детям говорила, что их отец вернется, да вот не получилось. И Свиар, когда в Харнлонгр с отрядом уходил, тоже нам всем обещал, что вернется…

— Кирен, дело еще и в другом. Не знаю, как примет мои молитвы Пресветлая Иштр: чужой крови на моих руках скопилось изрядно… Вам не страшно такое слышать?

— Нет — покачала головой Кирен. — Мне отчего-то кажется, что вы не из простых людей… К страже, должно быть, какое-то отношение имеете, а там свои дела творятся, о которых другим лучше не знать. Я уже насмотрелась на таких… Проживает у нас в Рябиновке несколько стариков из тех, что по молодости служили в тайной страже. Внешне вроде обычные люди, но поговоришь с ними… Отличаются они от прочих… Вы хоть скажите, как вас звать? От чьего имени свечи ставить?

— От своего… пожал плечами Кисс. — А наши имена… Лиана и Дариан.

— Так вы из высокородных?

— С чего это вы так решили?

— Имена такие…

— Обычные имена. А ребятишек зовут…

— Мы сами за Зяблика свечи ставить будем — перебил меня Толмач.

— Да, конечно…

— И все же, кто вы такие? — не удержалась Кирен. — Из каких будете? Уж простите бабу, то уж очень вы не похожи на тех, с кем я привыкла общаться… И держитесь по-иному, и ведете себя как-то не так… Я вначале думала, что вы из высокородных, а если вы утверждаете, что это не так…

— То не знаете, что и думать? — улыбнулся Кисс. — Ладно. Открою секрет. Таких, как мы, называют пленниками дорог.

— Да ну вас! — чуть улыбнувшись, махнула рукой женщина. — И все же вы или из стражи, или же те, кого ловцами удачи называют. Мне о таких покойный муж рассказывал…

— Правильно вам муж рассказывал. И вы все правильно поняли…

Рябиновка осталась далеко позади, и мы вышли на берег реки. Мне никак не хотелось возвращаться назад, в шумный и людный город. Тут потише, хотя на реке хватает самых разных суденышек, от рыбацких лодок до тяжело груженых кораблей. Уплыть бы на одном из них как можно дальше, но нельзя…

Удивительно: тут сравнительно тихо, а чуть дальше, начинаются пристани для торговых судов, там вовсю кипит жизнь…

У меня было тяжело на душе, а если точнее, то мне было плохо. Лучше бы я не ходила к матери Зяблика! И рассказ Кирен о погибшем муже всколыхнул многое из, казалось бы, давно забытого. Наверное оттого я не находила себе места…

— Лиа, что случилось? — Кисс, как обычно, был очень наблюдателен. — Ты как узнала о муже Кирен, просто с лица спала…

— Я…Я не знаю, что и подумать…Такие совпадения в жизни просто так случаться не могут…

И я рассказала Кису и мальчишкам про то, о чем никогда не говорила раньше: об Эри, о Гайлиндере, про то, какой это был замечательный человек, и о том, что с ним произошло. Поведала и о том, что рассказал мне Вен о причине возможной гибели отряда, о его подозрениях насчет князе Айберте… Наверное, мой рассказ был излишне эмоциональным, но я просто не могла сдерживаться! Слишком много накопилось у меня в душе и требовало выхода хотя бы таким путем…

Против моих ожиданий, Кисс к услышанному отнесся на удивление спокойно. Чуть помолчав, сказал:

— Понятно… Ну, в жизни случается многое из того, во что сложно поверить. Кстати, ты же сама рассказывала мне о том, что когда-то по просьбе той самой старой ведьмы (которую ты так любишь) изготовила тарбунг…

— А, то кружево…

— Ладно, пусть будет кружево. Я слышал от знающих людей, что настоящий тарбунг перехлестывает людские жизни так, как считает нужным. Это переплетение нитей хотя и является оберегом, но, тем не менее, как-то связано со Светлыми Богами, которые через него влияют на многое в нашей жизни так, как считают нужным. Так что в твоем рассказе я не нахожу ничего удивительного. От тарбунга можно ожидать куда большего…

— Уж куда больше! С меня хватит и того, с чем я уже столкнулась.

— Э, не говори! Если правда хоть часть из того, что говорят о тарбунге, то он способен на такие переплетения человеческих судеб, что мы не состоянии даже представить себе! Впрочем, я, кажется, уже начинаю представлять…

— Ты о чем?

— Да так, о своем… Не обращай внимания.

— И все же?

— Так ты считаешь, что муж Кирен был одним из тех солдат, что служили в отряде, которым командовал тот парень, Гайлиндер? — ну вот, Кисс опять не ответил на мой вопрос, перевел разговор на другое.

— Да, очень похоже на то. И по временным срокам вполне подходит. Вен сказал, что это произошло лет шесть — семь назад…

— Я слышал о той истории. В то время я еще служил в тайной страже. Не поверишь, но я даже помню того парня, Гайлиндера. Видел его несколько раз. Правда знакомы мы с ним не были. Помнится, что это был, и верно, располагающий к себе человек. Точно не скажу, но по приказу Вояра, кажется, проводили расследование по поводу этой крайне неприглядной истории, связанной с гибелью отряда. Как видно, ничего не нашли. Или просто не за что было уцепиться…

— Одно дело, если ты просто слышишь историю о гибели какого-то отряда. Но к этой истории у каждого из нас будет совсем иное отношение, если сталкиваешься с людьми, каким-то образом причастными ко всему этому… Четыре сотни погибших, сгоревших заживо… Ужасно!

— Согласен. И ты все время думаешь, что князь Айберте имеет какое-то отношение ко всей этой истории?

— Вообще-то так считал Вен. Но когда я вспоминаю кое-какие детали, вроде того, что герцог Стиньеде жил в доме князя, да и наш с тобой общий друг (чтоб он сдох!) Канн-Хисс Д'Рейурр там его частенько навещал… А это очень осторожные люди, и к человеку, в котором не уверены или которого крепко не держат в своих руках… В общем, туда они не сунутся. Но в таком случае сам собой напрашивается вывод: на чем-то они должны были крепко подловить князя! И история с погибшим отрядом сюда вписывается как нельзя лучше.

— Лиа, это не доказано. В противном случае, можешь мне поверить, князь бы не отделался простым удалением со двора, пусть даже для поправки внезапно ухудшившегося здоровья. Ему прописали бы несколько иные… рецепты.

— Но четыре сотни погибших!..

— Не стоит обвинять кого бы то ни было без серьезных доказательств.

— Ты прав…

— Лиа, а что ты будешь делать дальше? — встрял в наш разговор Лис.

— Мне бы и самой не помешало знать, что… Ребята, скоро я должна буду уехать.

— Куда?

— В Нерг. Сами знаете, зачем… Храм мне там один посетить очень хочется… Правда, опасение имею: как бы мне там по шее не накостыляли! А то и еще что похуже сделали…

— Мы с тобой!

— Нет — покачала я головой. — Ни за что. Остаетесь здесь. Вы же слышали наш разговор с Райсой!

— Но…

— И никаких "но". И дело не только во мне или в моих желаниях. Я просто не хочу подвергать вас обоих нешуточной опасности. Как сказал мне Вояр: Нерг — не место для прогулок.

— Можно подумать мы с тобой все это время просто так прошвыривались!

— Нет, конечно! Я о таком и не говорю. Если честно, то я бы и сама рада с вами никогда не расставаться, но… Понимаете, дело касается другого человека, старой женщины, ради которой, возможно, придется рисковать. Вояр предупреждал меня, и в этом он, бесспорно, прав: эта поездка очень опасна. Более того, есть немалая вероятность того, что я, или Кисс, или мы оба можем не вернуться. И мне бы очень не хотелось в трудную минуту (не приведи того Высокое Небо!) делать выбор между вашими жизнями и чьей-то другой… Так что выводы делайте сами. Это не мои капризы, а насущная необходимость. А вы… Ну, вам есть чем заняться. Вояр вас к делу пристроил.

— Там скучно — вздохнул Толмач. — Все тексты непонятные… И учиться заставляют! Вон, и Лис со своими пацанами уже успел подраться!

— Они задираются — обиженно пробурчал Лис. — Можно подумать, что я дурнее их…

— Ничего не поделаешь, ребятки — вздохнула я. — После вольной жизни первое время вам обоим придется нелегко. Увы, но без обучения тут никак не обойтись. Вы воочию видели, на что способны колдуны, и знаете, во что они могут превратить и мир, и людей, если с ними не бороться. Конечно, вам сейчас будет тяжеловато. Иногда будет появляться желание махнуть на все рукой и вернуться к прежним друзьям, но… Подрастете, сами поймете, что вас для того и взяли с малолетства в тайную стражу, чтоб этим кровососам давать отпор. Кому-то все одно надо быть среди тех, кто охраняет не только нашу страну, но и многих других от посягательств Нерга. Так что какое-то время вам придется потерпеть, притереться к новой жизни. А потом втянетесь…

— А Кисс, между прочим, едет с тобой…

— Еду, к моему великому несчастью — ухмыльнулся Кисс. — Причем делаю это не только по приказу Вояра. Увы, но это насущная необходимость! Вы ж, парни, знаете, что произойдет, если у нашей девушки в нужный момент не окажется меня под руками. Она сразу же начнет грызть кого-то другого, а тот другой может не оказаться таким терпеливым и всепрощающим, как я! Догадываетесь, чем дело может кончиться? Дальше соседнего городишки она не уедет, да и там от нее все разбегутся. Так что придется мне, несчастному, в очередной раз пожертвовать своей молодостью, а заодно и здоровьем, чтоб служить громоотводом и утихомиривать это наказание, невесть за какие грехи свалившееся на мою многострадальную шею.

— Кисс, — привычно вздохнула я, — Кисс, какой же ты…

— Помню, мерзавец — согласился Кисс. — Парни, не напомните мне, как там она нас еще обзывает?

— Тут список составлять надо — заулыбался Толмач. — Только вот какой же он будет длинный!..

— И с нехорошими словами! — оскалил зубы Лис. — Кисс, бедный, как ты ее выносишь — не понимаю!

— Спасибо, ребята, за понимание! — проникновенно произнес Кисс. — Как хорошо, что у меня хоть изредка находятся единомышленники, понимающие мою и без того нелегкую жизнь!

— Вот, посмотри, котяра несчастный, — развела я руками. — Испортил парней за такой короткий срок! Ведь еще недавно были нормальные дети, а что теперь? Между прочим, с тебя дурной пример берут!

— Ну, с этим утверждением еще не помешает разобраться, с кого конкретно и какой именно дурной пример берут несчастные детишки. О, Высокое Небо! — закатил глаза Кисс в порыве благочестия. — Прости этой неразумной все ее заблуждения!

— Великие заблуждения — поправил его Лис.

— Присоединяюсь к общему мнению пострадавших — хихикнул Толмач.

— Вы, негодяи! — разозлилась я. — Опять втроем на одну? Сейчас выломаю хворостину и пойду учить вас, как надо слушаться старших и не повторять чужие глупости!

— Так, уже и до рукоприкладства дело дошло! — вздохнул Толмач.

— А мне страшно даже представить, что нас ждет дальше! — поддержал брата Лис.

— Да я вас!..

Через минуту мы смеялись, когда я, сделав вид, что пытаюсь отмутузить мальчишек, сама оказалась лежащей на земле, а парнишки, подзуживаемые Киссом, не давали мне встать, опрокидывая назад. Конечно, мне ничего не стоило раскидать всех по сторонам, встать и задать парням хорошую трепку, но зачем?

Мне предстоял путь в Нерг, и неизвестно, что со мной будет дальше. Возможно, потом я уже никогда не увижу ни этих детей, ни этого берега с зеленой травой, ни этой реки… Так что я пыталась не упустить ничего из этих кратких мгновений простого счастья. Ведь, по сути, именно ради таких светлых минут мы и живем…

Снегами своими морозы укроют

Дома и сады, черепичные крыши,

Метель под окном беззаботно провоет…

А мы лишь одною надеждою дышим —

На лето, на то, что все будет в порядке,

Что солнце к зениту не склонится скоро,

Что мир приберег напоследок загадку,

Что силу содержит всего одно слово.

Пусть небо сверкает полуночной краской,

А пыль придорожная вьется столбами,

И шепотом вереск нашепчет нам сказку

Про то, как враги лучше станут друзьями,

Про верность и честь уходящих на битву,

Про страсть и любовь, что доводят до гроба…

Смелей прошепчи напоследок молитву,

И в путь. Нас давно ожидает дорога.

Content

Корнилова Веда Эрбат. Пленники дорог

Веда Корнилова (Людмила Корнилова и Наталья Корнилова) Эрбат. Пленники дорог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26