Евгения Доброва

Угодья Мальдорора

Роман в новеллах

Домашняя ретирада, или вступление

В день рождения позвонил папа: «Пора умнеть! Тебе уже двадцать восемь. Я вложил в тебя сто тридцать одну тысячу долларов». Сюда он заплюсовал квартиру, подержанный «фиат пунто» и почему-то компьютер с ЖК-монитором. Образование я получила бесплатное; медицинскими услугами также в основном пользовалась государственными.

Ох-ох-ох. В доказательство своего поумнения могу привести кроссворд из журнала «Наука и жизнь». Первый в моей жизни полностью разгаданный кроссворд с картинками.

До двадцати восьми мне этого не удавалось.

Может, просто кроссворды стали другие?

Причем последним неотвеченным вопросом в головоломке довольно долго оставался следующий: «Наступление — атака, разведка — рекогносцировка, подкрепление — сикурс, отступление — …». И понятно, что или на ре … будет начинаться, или на де …, типа демарша, но не демарш. То есть нужно взять словарь иностранных слов да посмотреть. А если подумать? Ре … ре …

И всего-то меня с толку сбило, что слово ретирада я знаю в другом смысле — в архитектурном. А это в Петровскую эпоху… сортир.

Хотя, если рассудить, глаголы обосраться и отступить по смыслу в чем-то близки.

Я прекрасно понимаю, что я большая засранка и отступница в одном лице. Ничтоже сумняшеся, я делаю маму, папу, бабушку, родственников и друзей героями своей галиматьи. Я поселяю их на страницах, таких уязвимых и смешных. А ведь они еще живы! Этого делать нельзя. А я делаю. Боже мой, что я потом им скажу?!

Угодья Мальдорора

Однажды я услышала довольно странное суждение: «Лотреамона звали «дитя Монтевидео». А ты — дитя поселка Лесная Дорога». Forest Road Settlement, как мы писали в школе. Были недавно с мужем на Новый год: тьма египетская, узкая дорожка в колдобинах и на половину территории стройка жилого комплекса «Медведь-холдинг». Таксист в лесу под елкой останавливается и говорит: «Выходим, ребята. Дальше не поеду. Пешочком дойдете».

А Лесная Дорога восьмидесятых — маленький научный городок, двенадцать домов в лесу, километр до остановки, километр за хлебом. Раз в неделю в клуб привозят кино. Контингент: сотрудники выведенного в тридцатые годы из Москвы института инженерной геологии и их дети, то есть в основном отпрыски людей, имеющих ту или иную ученую степень. Во дворах чуть ли не до драк спорили, у чьего отца больше изобретательских медалей ВДНХ.

Сколько раз было писано про жуть загородных поселков… Сам по себе поселок есть нечто уродливое: и не деревня, где натуральное хозяйство, вишневые сады и огороды с курятниками, и не город, где кино, магазины и цивилизация. Полудеревня, недогород. С детства так в голове и засело.

В сельской школе, куда я ходила, классы были небольшими: например, наш «А» состоял из шестнадцати человек. К моменту вручения аттестатов народа осталось меньше. Учителя химии Руслана Руслановича Алаева нашли повешенным в гараже в день зарплаты. Через две недели после смерти химика его любимый ученик Пашка Плотников отравился грибами. Он пожарил их прямо в лесу, на костре. Пока добрался до дома, было уже поздно. Главаря нашего класса Сашку Лифшица в драке зарезал ножом сосед Армен, на год младше. Первую красавицу Шишкову сбила насмерть машина на трассе. Та же участь постигла еще одного одноклассника, Генку Морозова. Правда, пожить он успел: в последних классах у него уже была жена — если жена — и ребенок.

Генка был последним, кто уплыл от нас на траурной гондоле. Больше никого в эти жернова не закрутило. Дальше судьба сложились у всех по-разному. Моя лучшая школьная подруга Танька Капустнова получила свой первый опыт в пятнадцать лет с солдатом срочной службы, водителем единственного на всю ближайшую часть автобуса КАВЗ, деревенским парнем Сенькой Барсуковым, а попросту Барсуком.

Первый бабник и похабник, невероятно харизматичный человек Барсук завлек ее светло-русыми кудрями и песнями под гитару:

Дым костра создает уют,

Его окружают мои портянки,

Сброшен лифчик твой голубой

И смешные твои трусишки.

Вскоре он отслужил и уехал к жене; Капустнова страдала несоразмерно. А вот ее старшая сестра нисколько не страдала — и принесла в подоле от того же призыва.

Борька Тунцов прославился тем, что в ранней молодости сделал мамой Ленку Безручкину, а своего отцовства не признал. Нет, говорит, это не я. А беби сидит в колясочке — точная копия, одно лицо. Ирония судьбы.

Отдельной истории заслуживает Владик Макашов. Я знала его с детского сада. Тихий и безобидный мальчик, к тому же невысокого роста. В четвертом классе Владика невзлюбила учительница русского языка и литературы Казетта Борисовна. Казетта была маньяком. Очевидно, не простив Господу Богу ошибки в своем собственном имени (у Гюго — а кто бы сомневался, что ее назвали в честь героини Les Miserables, — черным по белому написано: Козетта, да!), она решила искоренить все ошибки на свете. И круто за нас взялась.

(Кстати, подобный курьез я наблюдала потом в институте, где русскому учила старушка по фамилии Сёмушкина, все сокрушавшаяся, что ее неправильно записали в паспорт: надо бы Сёмужкина, от «семга»! Только Семушкина была добрая, а Казетта злая.)

Владик Макашов получал самые плохие оценки по русскому языку. Я сознательно не говорю «знал хуже всех» — нет, он просто был избранным. На нем Казетта отводила душу. Ему было одиннадцать лет, ей около сорока, и она осыпала его проклятиями.

— Встать! Ты у меня кровью харкать будешь! — орала Казетта, нависая над ним как кобра. Черные глаза горели. Хорошо заметные усики над верхней губой вставали дыбом.

Владик молчал. А что он мог сказать? Мы все молчали. Происходило что-то запредельное. Было ли нам страшно? Нет. Мы понимали, что жертва — Владик.

Натешившись вволю, Казетта бросала:

— Самостоятельная работа. Страница сто двадцать семь, упражнение двести пятнадцать, — открывала окно и, облокотившись о высокий подоконник, закуривала.

Все это изо дня в день продолжалось в течение года, а может, и больше.

Я поражаюсь, как он вообще остался невредим. Случаи в школе бывали: мальчику Алеше Снегиреву из параллельного класса учитель физики сломал руку. Ударил огромной, как портновский метр, линейкой, дабы тот не вертелся за партой.

Владику повезло: мама перевела его в другую школу, в соседний населенный пункт. Больше часа езды, но это был уже город, город! Ах, вот если бы меня кто перевел в другую школу… А лучше вообще к другим родителям!

Владик Макашов преуспел больше всех остальных. Он стал оперным певцом, окончил академию Гнесиных и победил в «Лучших тенорах России». Где он сейчас? Правильно, за границей. В Париже.

Еще был школьный гений Сережа Карпухин, но его классе в девятом-десятом забрали в интернат для одаренных детей при МГУ — у Сережи умерла мама, а больше никого не было.

И еще кто-то был. И еще. И была я.

Вы слышите меня, Бодлер с Лотреамоном?! Песни Мальдорора продолжают звучать в наших мертвопокровных лесах, начинающихся за линией высоковольтки и чахлых огородов.

«Детей тут растить хорошо, — сказала как-то мама подруге. — Лес. Чистый воздух. А земляники у нас сколько!..»

Сделай паузу

Первое предательство в моей жизни совершила бабушка Героида.

В подготовительной группе детского сада мама записала меня на музыку. Помимо покровительства восторженному детскому побуждению («хочу в космос а la Терешкова, в балет а la Плисецкая, на сцену а la Пугачева» — о великой пианистке Юдиной я тогда еще не знала) причина была и в ее собственных переживаниях: в детстве маме страстно хотелось научиться играть на пианино, да не сложилось. Невоплощенная мечта, эта болезненная фрустрация транслировалась на меня, единственного в тот момент ребенка; итак, я пошла на музыку — и втянулась.

Дело происходило в Лесной Дороге, где родители работали в геологическом институте, а я ходила в садик. Поселок этот действительно был окружен лесами и состоял из институтских корпусов, полигона геологической экспедиции, продмага, амбулатории, двух общежитий, квартала бревенчатых бараков под названием Шанхай, неторопливой стройки на отшибе — институт вот уже несколько лет строил жилые дома — и наконец, Дома культуры. К великому огорчению моих детских лет, жили мы не в самом поселке, где столько всего интересного (островерхая водонапорная башня, деревянные солнечные часы), а тремя километрами дальше по трассе, в деревне со скучным названием Безродново: один на всех колодец-журавль, угольные сараи — у соседей еще и хлев, — овчарка в каждом дворе, за заборами чахлые яблоневые сады, дымки из труб вьются, палисадники с колючим терновником… Чехов А. П., дальше можно и не описывать.

Дом культуры, а попросту клуб поселка Лесная Дорога, где проходили мои музыкальные занятия, занимал двухэтажное, сталинской постройки здание с большим зеркальным холлом и разветвленными коридорами. По периметру геологи посадили березовую рощицу. За клубом простиралось бесконечное поле ржи и сливалось с линией горизонта; синими островками в нем цвели васильки. И вот окруженный всей этой благодатью ДК принял меня в свои прохладные, пахнущие театром недра.

Учительницу музыки звали Венера Альбертовна. Молодая, но очень строгая, — говорили про нее. На первом же занятии музычка показала мне три ноты: до, ре, ми — и научила перебирать их в определенном порядке. За этим увлекательным занятием я и была застигнута мамой, когда она пришла забрать меня с урока.

— Играет! — воскликнула мама. — Боже мой, играет!

Венера Альбертовна сухо улыбнулась.

— Пальцы еще слабоваты. Сколько ей, шесть?

Венера нравилась мне, и, несмотря на это, я ее боялась. В моем представлении она была прекрасная и ужасная, я где-то подцепила эту фразу, наверное, от папы, он увлекался в то время французским символизмом, и сразу соотнесла ее с Венерой. Меня приводили в восхищение наманикюренные руки в кружеве манжет, безупречные белоснежные блузки, длинные черные локоны, коралловая помада. Такой нарядной женщины я раньше никогда не видела. Венера со всеми своими дамскими штучками вызывала у меня жгучий девчоночий интерес.

— Почему ее как планету зовут? — после музыки, по пути домой, я приставала к маме с глупыми вопросами.

— Не только как планету, — отвечала мама. — В Древнем Риме это была богиня любви. Как Люба по-русски.

— А Рим это где?

— В Италии.

— Она что, итальянка?

— Татарка.

— Почему тогда Венера?

— Откуда же я знаю, почему. — Маме начали надоедать эти разговоры. — Родители так назвали.

С таким планетарным, нет, даже так — космическим именем она представлялась мне сверхчеловеком, недосягаемым божеством, ангелом неземным. Она и впрямь была очень красива. Самыми красивыми, по моему разумению, у нее были ногти — длинные, розовые и блестящие. Поразительно, но она умудрялась играть, совершенно не цокая по клавишам, — даже далекая от музыки мама подмечала это как признак Венериного мастерства.

Фамилия у нее была Хбрисова, и, если отбросить, что «харъс» по-татарски земледелец, останется «хбрис», а по-гречески это значит «прелесть»; последняя трактовка куда больше подходила Венере.

Самыми интересными были уроки, где мы разучивали иностранные слова: легато, нон легато, стаккато; форте, меццо форте, фортиссимо… Я слушала во все уши и старалась запомнить их до единого.

— Адажио — медленно, аллегро — быстро, анданте — тоже медленно, но быстрее, чем адажио. Виваче быстрее, чем аллегро, а престо быстрее, чем виваче. Есть еще ларго и ленто — это очень медленно. Запомнила?

— Да.

— Повтори.

Я повторила.

— Венера Альбертовна, расскажите еще.

— Хватит пока, это сначала выучи. Где твоя мама, уже две минуты четвертого.

— Не знаю… — Мама, всегда такая пунктуальная, сегодня и впрямь запаздывала.

— Ладно, давай поиграю тебе Шопена.

Я созерцала, как острый носок лакированной туфли-лодочки нежно нажимает педаль, будто гладит ее. Музыка кружилась по классу, отражаясь от зеркальной стены — по воскресеньям музыкальная аудитория служила залом для бальных танцев, — овевала небольшой гипсовый бюст дедушки Ильича, стекала по контурам глиняной амфоры с вечно увядшим букетом… Я наслаждалась стройной ритмичной мелодией; с замиранием сердца смотрела на летающие по клавиатуре руки Венеры Альбертовны, на ее прекрасное вдохновенное лицо…

На последних тактах в класс вбежала запыхавшаяся мама.

— Извините, сгущенку в институте давали. И вам баночку взяла.

— Не беспокойтесь, мы тут как раз с Восьмой прелюдией Шопена познакомились, — Венера тонко и презрительно улыбнулась, однако подарок приняла.

— Спасибо, что подождали, — не сбавляя темпа, мама собрала нотные тетради в картонную папку с красивой голубой завязкой, нахлобучила мне панамку, подтянула колготки, и мы пошли.

На площади у института я увидела Таньку Кочерыжку. Вообще-то фамилия моей подруги была Капустнова. Беленькая, коротко стриженная и кучерявая Танькина голова и впрямь напоминала кочан, или, как говорила бабушка, вилок капусты. К тому же, видимо, подсознательно следуя законам гармонии, мать одевала Кочерыжку в светло-зеленые платья; в своих салатовых нарядах рослая, худая и гибкая Танька одновременно напоминала гусеницу-капустницу. Так что фамилия Капустнова ей подходила со всех сторон. Это безупречное единство образа и фамилии послужило причиной того, что наша подготовительная группа дразнила ее не Капустой — что было бы вовсе не обидно, — а Кочерыжкой.

Мальчикам она нравилась: подравшись из-за права танцевать с ней в паре танец кузнечиков, Колян Елисеев чуть не выколол глаз Борьке Тунцову — отверткой, он стащил ее у завхоза дяди Сережи, — на глазах у всей детской площадки.

Колян промахнулся, попал на сантиметр левее, чуть ниже виска. Воспитательнице сделалось дурно, ее увезли на «скорой». Группа на несколько дней перешла под опеку дяди Сережи. Что и говорить, девочкам хорошо жилось в эти деньки — а мальчикам не очень, ибо дядя Сережа, опасаясь повторения дуэли и прочих шалостей, держал мужскую половину группы в ежовых рукавицах и по первой провинности ставил в угол на полчаса, а то и на целый час.

— Скорей бы Ильинична вышла! Пятнадцать человек, как с ними справишься, — жаловался нянечке дядя Сережа. — Бандиты!

— Устрой сквозное проветривание, — советовала та.

Но общение с девочками, судя по количеству затеваемых завхозом ролевых игр типа «красавица и чудовище», «три девицы под окном» и «дочки-матери», где он играл папу, доставляло ему видимое удовольствие. Особой благосклонностью дяди Сережи пользовалась пухлая красавица Лена Безручкина по прозвищу Подушка. Он совал ей наши общие, взятые с кухни конфеты — Безручкина, добрая душа, потом раздавала их всем желающим — и один раз даже немножко поносил на руках, но Подушка визжала, и пришлось ее отпустить. «Ну и дура, дядя Сережа добрый», — откомментировала Подушкино поведение Кочерыжка.

Размышляя о Подушке, я всегда мучилась вопросом: если она такая красивая, то почему у нее такая дурацкая фамилия? Безручкина! Была бы хоть Безрукова. Понятно, у кого-то из ее предков не было руки — так объяснила мама, — но зачем же насмехаться над человеком? Потом, когда я подрасту, дедушка Николай, отсидевший десятку по пятьдесят восьмой статье в Дубровлаге, в красках расскажет, кто такие «Безручкины» и «Ручкины», — но пока я об этом еще не знаю.

После случая с отверткой Танька долго колебалась, с кем теперь дружить — дружба между мальчиком и девочкой обозначалась у нас словом гулять, — с героем-раненым или героем-пикадором, и в конце концов выбрала Борьку, надолго отмеченного куском грязно-серого лейкопластыря: сработал бабский инстинкт утешить жертву. Я с ней была не согласна: я бы выбрала победителя, Коляна. Но я уже понимала, что любовь дело тонкое, и со своим уставом в чужой монастырь не лезла.

Ожидая старшую сестру, стоящую в очереди за колбасой, Танька расчертила на асфальте довольно кривую таблицу и, приспособив обломок кирпича под биту, скакала по классикам.

— С музыки? — спросила Танька.

— Ага.

— Что сейчас проходишь?

— «Буковинскую песенку».

— А я ее еще весной проходила! — похвасталась Танька. — Сейчас двадцать пятый этюд разбираю.

Мне до двадцать пятого этюда было еще, по выражению папы, срать не досрать. Я искренне позавидовала Таньке. Надо же, как она меня обогнала, подумала я. Надо, черт возьми, поднажать. Тоже, кстати, папино словечко.

Я поднажала и через два месяца сравнялась с Кочерыжкой, и даже шла теперь на пару пьес впереди.

Венера моих стараний не оценила — она оставалась такой же равнодушно-невозмутимой. Зато мама, радуясь прогрессу в учебе, подарила сборник детских музыкальных кроссвордов. Подглядывая на последней странице ответы, я через неделю выучила всех членов «Могучей кучки» и могла без запинки перечислить оперы и балеты Чайковского, названия которых состояли из одного слова.

Я занималась музыкой уже около года. И все было хорошо до тех пор, пока не пришла пора изучать паузы. Проблема заключалась в следующем. Я никак не могла понять, как их нужно играть. Я знала, что пауза — это стоп, остановка. То есть я в это время не играю. Поэтому, когда доходила до паузы в нотах, я останавливалась. Я просто не знала, что делать дальше: сидела и ждала, что скажет Венера Альбертовна.

— Раз-и, два-и, три-и, четыре-и, — отстукивала Венера ручкой по краю клавиатуры, неизменно попадая на фа пятой октавы. У нее была красивая серебряная перьевая ручка, которую она хранила в маленьком черном футлярчике с бархатным красным нутром.

— Слушай меня: раз-и, два-и, три-и, четыре-и…

Я слушала звук ударов пластмассы о кость — пианино в поселковом ДК было старым, с костяной клавиатурой, кто-то из жителей отдал его в клуб за ненадобностью. Все мои мысли словно прокалывались этим мерно цокающим стилом; я сидела как вкопанная.

— Ну играй же! Нет, давай сначала. Раз-и, два-и…

Я начинала пьесу сначала, но на первой же паузе история повторялась. Венера вслух отсчитывала ее длительность; ее ручка уже отбивала новый такт, но я не трогалась с места. Я смотрела в ноты как баран на новые ворота; еще немного, и от взгляда на странице образовалась бы дыра.

Если бы Венера сказала: «Пауза — это нота, которую ты не играешь; длительности пауз такие же, как длительности нот», — я бы все поняла. Но она этого не сказала. С надменной прямой спиной она сидела одесную от меня и упорно выстукивала ритм.

— Еще раз сначала.

Я начинала снова и снова, доходила до кирпичика на нотоносце — и руки зависали над клавиатурой. «Играй!» — говорила измученная Венера, и я продолжала — когда до окончания паузы, а когда сильно позже, — короче, сразу же после Венериных слов. А вовсе не так, как написано в нотах.

«Зачем она считает? — думала я. — Это же пустота, там ничего нет!» То, что пауза имеет начало, я понимала. Но я не понимала, что она имеет и конец.

Будто завороженная, я сидела и смотрела на метроном Венериной ручки. Я видела все словно в замедленном темпе, как под гипнозом, силилась стряхнуть оцепенение — и не могла. Голос Венеры плыл где-то под потолком, огибал тяжелые бархатные портьеры, навивался вокруг бронзовых светильников, таял и вновь набирал силу. Тонкие губы смыкались и размыкались, но я не разбирала слов.

— Раз-и, два-и, — цедила Венера сквозь зубы. Огромные дикие глаза смотрели на меня из-под соболиных бровей. В какой-то момент я поняла, что мне страшно.

Моя мучительница напоминала Снежную Королеву из сборника «Сказки зарубежных писателей». Художник изобразил ее высокой, с красивым, но злым лицом. Облаченная в белую мантию и усыпанную самоцветами корону, властным движением руки вздымала она сонмы колючих искристых снежинок… Бр-р-р…

— Ладно, на сегодня хватит. — Венера выводила в дневнике жирную двойку.

Ждать помощи было неоткуда: ни бабушка, ни папа, ни мама в музыке не разбирались и ничем мне помочь не могли. Я оставалась один на один со своей бедой.

Катавасия с паузами продолжалась уже третью неделю. В то время с музыки меня забирала бабушка Героида: скоро я должна была пойти в первый класс, и бабушку выписали с Украины в помощницы по отдаванию ребенка в школу, ибо вся ее многолетняя трудовая биография состояла из одного нехитрого пункта: учитель младших классов.

Дома бабушку чаще всего звали просто по имени: увесистое и монументальное, прямо-таки олимпийское, оно поглощало и отчество, и семейный статус: никто не округлял Героиду до «бабы Геры», «бабы Раи» или «бабы Иды» — в отличие от ее родной сестры бабы Воли, Револьды, существа, не в пример Героиде, нежного и деликатного.

Главным достоинством Героиды была ее прическа — огромный, едва ли не размером с голову пучок. Сей исполинский фризур удерживался на шестнадцати шпильках, об этом знали все, это была семейная гордость. Поседев, бабушкины волосы приобрели желтовато-серый оттенок, отчего пучок стал напоминать осиное гнездо. А если долго смотреть со стороны затылка, голова превращалась в кренящуюся над худыми плечами восьмерку-бесконечность, поставленную на попб, — такой поэтический образ родится у меня в пятом классе, когда мы будем проходить эту восьмерку по математике. А маме казалось, что головы у Героиды две: когда она за глаза ругалась на бабушку, всегда называла ее Гидрой Двухголовой.

— Героида у нас педагог — вот пусть приедет с ребенком помочь. Супом накормит, уроки проверит. А мне в сентябре диссертацию защищать, — сказала мама тем летом. Так что не черти ее принесли, а папина телеграмма.

Когда после очередного урока с паузами Героида заглянула в класс, Венера Альбертовна высказала ей свое видение ситуации.

— Думаю, вам лучше прекратить занятия, — устало сказала она, доставая из сумочки пачку анальгина. — Шестой урок сидим на одном и том же. Бьюсь, бьюсь с ней — а толку ноль… Ничего не усваивает. Нет у ребенка способностей к музыке… Да мне просто денег ваших жалко!

Я удивилась: Венера говорила обо мне в такой форме, как если бы меня не было в комнате. Но я была.

Мы с бабушкой вышли на крыльцо. Стояли последние недели лета, у главного входа цвели хризантемы и золотые шары. Я вдруг почувствовала какое-то странное возмущение воздуха, эфир сделался плотным и в то же время дрожащим, словно предгрозовым, хотя ландшафты Лесной Дороги заливал ровный ленивый вечерний свет.

— Скоро гроза будет, — подумала я вслух.

Героида, ни слова не говоря, взяла меня за руку и повела к автобусной остановке.

Дома она передала родителям Венерин вердикт. Я помню этот вечер как фотографию. Семья сидит за круглым столом, прерывисто тарахтит холодильник, ходят часы. Переливаясь при свете бра, за стеклом серванта мерцают минералы — они у нас везде, даже на кухне. Мама с папой только что вернулись с работы и еще не успели переодеться в домашнее. Из-за их деловых костюмов — папа при галстуке, мама в темном твидовом жакете, застегнутом на все пуговицы, — чувствуется некая торжественность.

— Почему в дневнике три двойки? Что у тебя не получается? — обращается папа ко мне. Бабушка поправляет на носу очки, смотрит осуждающе и строго.

— Паузы не понимаю, — мямлю я.

— Что я говорила, — восклицает Героида. — Она не понимает! Вот и Венера Альбертовна считает, что лучше прекратить занятия.

Папа вытягивает из пачки сигарету и прикуривает.

— А кроме этой Альбертовны там, в клубе, нет, что ли, никого? — интересуется он. — Может, найти ей другого учителя?

— Паша, сынок, послушай. — Все ясно, ситуация безнадежная. — Мы платим большие деньги. И преподаватель от них отказывается. О чем это говорит?

— Может, пусть еще немного походит? — вмешивается мама; разумеется, она предпринимает попытку отстоять мои интересы — а заодно и собственную фрустрированную мечту.

— По пятнадцать рублей псу под хвост! — Героида неумолима. Она решительно настроена сэкономить эти пятнадцать рэ в месяц в пользу семейного бюджета. — Я узнавала, в клубе есть бесплатный кружок рисования, — добавляет она. — Я разве против, чтоб ребенок развивался?

— Мамуля права, — подводит итоги сходки папа. — Мала она еще для этого. Пускай лучше рисует. Там Истомин ведет, хороший мужик. Ну ее, эту музыку… Столько нервов… Подрастет, а там посмотрим.

Музицирование мое прекратилось. Я могла бы сказать, что я была в отчаянии, но я не была. Я была в шоке.

Бабушка, почему ты так поступила со мной? Почему приняла сторону чужой недоброй тетки? Которая сама не может объяснить и ставит за это двойки. О Героида, роковая Гидра моего детства!

У местного художника Истомина я посетила ровно одно занятие, на котором рисовали деревья: мэтр сразу уличил новенькую в том, что крона заштрихована целиком, без прорисовки ветвей и листвы, — и пожурил за леность. Новенькая решила, что ей там делать нечего.

В деревне Безродново, нашем тогдашнем прибежище, родители снимали полдома. Дом этот был скорее хибарой: когда шел дождь, на кухне, у печки, протекала крыша и мама подставляла зеленый эмалированный таз. Моя кровать-раскладушка стояла за печкой, и я лежала и часами слушала мерный крап домашней капели. Мне нравился этот звук; маму же он выводил из себя — а лето выдалось дождливым.

— Все, хватит, — сказала она. — Завтра едем в Гороховку клеить объявления про квартиру.

Нам повезло, квартира сразу нашлась, и даже в хорошем квартале. Гороховка была настоящим городом. С магазинами «Спорт» и «Букинист», «Детским миром», рынком, бассейном, парком культуры, зубным кабинетом… стоп, стоп, стоп. Отмотаем назад. Рынком, бассейном, парком культуры… Там я пошла в первый класс, и в школе меня сразу же отобрали в секцию художественной гимнастики. Она была бесплатная. Также меня отобрали в хор.

— Спой ля-а-а, — сказала на прослушивании хормейстер и взяла на рояле ля первой октавы.

Я спела.

— А теперь чуть повыше: ля-а-а…

Но это была си.

Я спела:

— Си-и-и…

Хормейстерша удивилась.

— А ну давай дальше.

И мы спели с ней до, ре — и так дошли до соль второй октавы.

— Ты где-нибудь занималась? — спросила хормейстерша, и я рассказала свою досадную историю. Хормейстерша вздохнула, написала родителям записку и велела ее передать.

Разумеется, я не удержалась и по дороге домой развернула сложенный вчетверо листок. «Уважаемые родители! — говорилось в записке. — Ваша дочь имеет хороший слух и вокальные данные. Приглашаю ее в школьную хоровую студию и рекомендую дополнительно развивать музыкальные способности ребенка. Руководитель ст. «Кантилена» Е. Григорьева».

Вокальные данные! Я едва не подпрыгнула до потолка. Точнее сказать, до неба, ибо дело было в школьном дворе. Теперь ни Венера, ни Героида мне не указ, а за свои успехи я выпрошу у мамы новые кроссовки.

Весь первый класс я пела в хоре и ходила на гимнастику. Но ни певицы, ни гимнастки из меня не получилось. Прошел год, геологический институт наконец-то достроил дома в Лесной Дороге, родителям дали квартиру рядом с работой, и меня перевели в новую школу поближе к дому. А там таких кружков уже не было.

Я упросила маму снова записать меня на музыку, благо в ДК устроилась еще одна женщина-музработник, а Героида в то время отсутствовала и помешать моим устремлениям не могла.

— Господь с тобой, иди, — сказала мама, и я возобновила занятия.

Моей новой учительницей оказалась веселая пышноволосая тетка; она не имела привычки стучать ручкой по клавишам, а ее ногти всегда были образцово подстрижены и не отвлекали девчачьего внимания мерцанием и блеском перламутра. К тому же, в отличие от жгуче-черной Венеры-Одиллии, она была сахарной блондинкой-Одеттой. Совсем нестрашной.

Возможно, у новой музычки было больше педагогического таланта, а может, лучше подвешен язык — короче, что такое паузы, она объяснила в два счета. У нее-то я в результате и доучусь до джазовых пьес Бриля и додекафонных Шенберга, но все это будет гораздо позже, а пока мне суждено несколько лет играть гаммы и хохотать на уроках с доброй Одеттой.

Иногда в коридорах ДК я встречала Венеру Альбертовну и, опустив в пол глаза, буркала: «Здрась…». Она кивала в ответ, не замедляя шага, проходила мимо и никогда ни о чем не спрашивала.

Однажды мы с мамой встретили ее на автобусной остановке. Мы ехали в Гороховку, в загс, регистрировать новорожденного брата. Бывшая мучительница — я узнала ее издалека по синей шляпке с вуалью — стояла в обнимку с мужчиной.

— Смотри, мам, Венера Альбертовна. А кто это с ней?

Молодой, а волосы с проседью. Лицо обветренное, и цвет какой-то странный, кофе с молоком. В углу тонких губ сигарета, он так и курил, не вынимая ее изо рта, и только прищуривался на дым, прямо как дедушка. Да это же «Мальборо»! — вон из нагрудного кармана торчит пачка. Я сразу узнала красные зубцы — такое сокровище было у Коляна, он поменялся с Владиком Макашовым на перочинный ножик. Узкие брюки отутюжены — мне бы научиться так стрелки наводить. Остроносые фирменные туфли на ранту, тоже тщательно надраенные, я заметила, были ему велики.

— Знакомый, наверное. — Мужа у Венеры не было, а мама старалась не врать даже в воспитательных целях.

Парень тяжело, мрачно взглянул в нашу сторону и ловко сплюнул сквозь зубы. Венера отвернулась.

— Давай-ка мы за остановкой постоим, там ветра меньше, — сказала мама и уже из укрытия язвительно прошипела: — Ишь ты, ковбой! «Мальборо» курит!

В это время подошел автобус.

— Наш, гороховский. Ой, как хорошо.

Мы влезли, а Венера и ее знакомый остались.

— Сидел парень-то, — мама задумчиво глядела на удаляющуюся остановку. — Красивая она, да?

— Где сидел, мам? В тюрьме?

— На диете, — усмехнулась мама и воскликнула: — Смотри, лошадь белая пасется!

— Где?

— Во-он, у опушки.

— Не вижу…

— Все, проехали уже. На обратном пути посмотришь.

По дороге я думала о том парне и о жизни вообще. Мамин папа, дедушка Николай, тоже сидел «на диете», похудел за десять лет на тридцать шесть килограммов. Мама рассказывала, как отправляла ему в посылках сахар и топленое масло — только маминым рафинадом дедушка и выжил. Когда я родилась, его дубровлаговский друг дядя Толя стал моим крестным. А вот брата не будут крестить: Героида с папой против. И именин у него, значит, не будет. Мне-то дядя Толя каждый год дарит платья, кукол, раскраски…

В загсе мы оказались единственными посетителями. Прошли в просторный кабинет, мама протянула регистраторше справку из роддома, та взяла с полки папку-скоросшиватель и достала чистые бланки.

— У вас мальчик? Поздравляю. Как назвали?

— Владимиром.

— Четвертый за сегодня, — сказала регистраторша.

— У нас первый, — ответила мама.

Получив темно-зеленую, пахнущую новыми деньгами корочку свидетельства о рождении, мы вернулись на маленькую площадь с доской почета и голубыми елями. Было около шести вечера, магазины еще работали.

Весь первый этаж соседней с загсом пятиэтажки занимало районное сельпо, «Промтовары». Мне очень захотелось заглянуть туда и хотя бы одним глазком посмотреть, что продается в отделе для детей, раз уж мы здесь.

— Давай зайдем, — потянула я маму за рукав. — На минуточку! Пожалуйста!

Но мама, сославшись на то, что пора кормить грудного ребенка, решительно повернула в сторону остановки.

Всякий раз, когда я прохожу мимо вывески «Промтовары», мое сердце обливается кровью — не дает покоя история с джинсами. Прошлым летом в гороховское сельпо завезли детские джинсы, классические темно-синие «пять карманов» с желто-рыжей отстрочкой, мэйд ин Индия, под названием «Авис». Таньке Капустновой сразу же купили такие, и она целыми днями торчала на улице, демонстрируя двору обновку.

В то лето мы жили с папой одни, мама уехала в геологическую экспедицию. Я уговорила отца съездить в Гороховку за «пятью карманами»; он согласился. Но Господу Богу было угодно лишить невинное дитя этих джинсов, ибо произошло следующее.

Накануне намеченной поездки ко мне заходила Танька — теперь она жила со мной в одном подъезде, — и мы долго играли в детское лото. А утром папа объявил, что пропали все деньги.

— Водишь тут всяких! — сказал он. — Все! Осталась без джинсов.

Какой ужас, неужели Кочерыжка нашла и украла наши сбережения?! И когда она только успела, мы же весь вечер просидели за столом.

Ночью я не могла заснуть и всеми мыслимыми и немыслимыми способами убивала Таньку.

Я изобретала хитроумную ловушку, которая крепилась над входной дверью Танькиной квартиры и срабатывала, как только та переступала порог.

Я выходила к пойманной, наложившей от страха в штаны Кочерыжке из недр ее спальни, прекрасная и беспощадная, облаченная в красно-золотую тунику римского легионера.

Я шла босиком по залитому солнцем паркету, приближалась к ловушке с добычей, — и сносила ей кочан дедушкиной острой косой, и после варила из него щи!

Затем я представляла Кочерыжку в летающем гробу — в Дом культуры Лесной Дороги только что привозили кинофильм «Вий» Константина Ершова, — я, как Хома Брут, стояла в центре некоего сценического пространства, но не боялась, нет: я дирижировала летающим гробом с синюшным разлагающимся трупом. Мсье Жиль де Рэ и мсье Гильотен, без сомнения, признали бы во мне родственную душу.

Я расфантазировалась до дрожи — в прямом смысле слова, у меня даже подскочила температура, картины кочерыжкиной смерти сменялись, как в калейдоскопе, одна ужаснее другой, я чувствовала запах крови, сопротивление и трепет пронзаемого тела, слышала крики и стоны… В таком горячечном, полуобморочном состоянии я встретила лучи восходящего солнца — и тут же забылась здоровым, сытым, богатырским сном. Это был первый в моей жизни опыт сочинительства и режиссуры.

Через неделю деньги нашлись — папа их просто куда-то засунул. Какое счастье, что у него хватило ума извиниться и об этом сказать, — иначе бы я потом всю жизнь покупала и покупала себе джинсы. В сельпо мы, конечно, поехали, в тот же день, — но там, увы, нас ждали пустые полки. И я продолжала ходить в своей красно-синей клетчатой юбке-шотландке с огромным неотстирывающимся пятном от клея «Суперцемент» на подоле.

Чтобы загладить эту историю, папа подарил мне магнитофон, переносной кассетный «Романтик», с оказией купив его у соседа по гаражам. Стоит ли говорить, как я обрадовалась: такая взрослая штука была только у двух парней из нашего поселка — я часто видела, как они с дружбанами собирались на скамейках у клуба и развлекались тем, что, усадив на колени по котлетке-восьмикласснице, врубали на полную катушку «Модерн Токинг», курили «Приму», лузгали семечки и пили спирт, который канистрами продавался из-под полы в институтских лабораториях.

Доставшийся мне в результате перипетии магнитофон был почти новым, в нем не работала только одна кнопка: «пауза».

Если бы я была старше, я бы всерьез задумалась над тем, что такое карма.

Впрочем, что касается магнитофона, — для воспроизведения это было не важно.

Стоял погожий сентябрь восемьдесят шестого года, когда Лесную Дорогу взбудоражило из ряда вон выходящее событие.

Венеру Альбертовну Харисову нашли мертвой у собственного подъезда. Она жила на девятом и выпала из окна. Поговаривали, сбросил любовник. Для детей, разумеется, выдвигалась другая версия: мыла окна.

В тот день я вернулась с продленки в приподнятом настроении, потому что заняла первое место на конкурсе вязания крючком и получила ценный приз — кубик Рубика. Бросив в прихожей портфель, я побежала на кухню хвастаться боевыми заслугами. Но разговор свернул совсем в другую сторону.

— Венера-то ваша, — слыхала? — из окна выпала. Насмерть разбилась… — сказала, вращая ручку мясорубки, мама. Она только что пришла с прогулки с братом и теперь, уложив его спать, спешно крутила котлеты. — Вчера похоронили. Их прямо так, сидя хоронят… Без гроба.

— Кого «их»? — не поняла я.

— Мусульман. И ведь совсем молодая была… Красавица… — мама вздохнула: ее явно расстроило это печальное происшествие.

— Без гроба? — поразилась я. — Как это без гроба?

— Завернут в простыню — и хоронят. Уроки все сделала? — мама вдруг спохватилась, что сказала что-то не то.

Уроки я сделала все.

— Я погуляю, мам, — сказала я.

— Поешь сначала.

— Я в школе обедала.

— Ладно, иди.

И я понеслась на первый этаж к Кочерыжке. Перед глазами стояло Венерино лицо. И ее руки с жемчужно-розовым маникюром. И зубы клавиш, и нотная рябь на пюпитре. «Урок окончен», — говорит Венера, и крышка рояля захлопывается, словно крышка гроба. Потом картинка сменилась, я увидела мужчину в раме автобусной остановки, пачку «Мальборо» в нагрудном кармане, ботинки не по размеру, лютый взгляд и тяжелую руку на Венериной талии… От этих мыслей стало так жутко, что к кнопке звонка я тянулась, как к спасительному кругу. Танька была дома.

— Про Венеру знаешь? — с порога выпалила я.

— Ага, — сказала Танька. Еще бы ей не знать, она так и продолжала заниматься у Альбертовны, и теперь ее переводили в нашу группу. — Папа говорит, ее сбросили. Думаешь, сбросили? — Кочерыжка явно скучала, и ей хотелось посплетничать, тем более такое событие.

— Не знаю, — сказала я, и вдруг меня осенило: — Слушай, а давай играть в похороны! В мусульманские!

— А как это? — У Таньки загорелись глаза.

— Их закапывают сидя, — выдала я с видом знатока. — Ты что, не знаешь: Венеру Альбертовну тоже сидя похоронили. Мне мама сказала.

— Почему сидя? — удивилась в свою очередь Танька.

— Положено так. И без гроба. Завернут в простыню — и хоронят.

Таньке затея понравилась; мы вернулись ко мне, вытащили из-под раскладушки коробку с игрушками, высыпали ее содержимое на ковер и устроили кастинг.

Больше всего на роль Венеры подходила резиновая голышка Альбина.

В одном рассказе французского писателя Барбе д’Оревийи есть прелестный пассаж, где автор называет свою героиню черноволосой блондинкой — ибо на самом-то деле масть определяется не по волосам, а начиная с оттенка кожи и заканчивая манерами поведения.

Я ничего не знала об этом писателе, когда в четыре года получила от дяди Толи в подарок миниатюрную немецкую куколку — щекастую мулатку со жгуче-черными кудрями. Я назвала ее Альбиной. А ведь если перевести это имя на русский, получится что-то вроде Светлянки, от словаalba — рассвет. Конфликт формы и содержания — сказали бы датские структуралисты. Но ведь и сама Венера Ужасная была таким же перевертышем, как моя чернявая Светлянка. Что любопытно, еще одна Альбина моего детства бегала во дворе длинного пятиэтажного дома бабушки Героиды. Как и положено гарной украинской дивчине, она была оливковой смуглянкой, с волосами темными, как полтавская ночь.

Определившись с «Венерой», мы вытащили из гардероба стопку крахмальных носовых платков и выбрали самый большой — это саван; затем я слазила под раскладушку и вытащила из тайника жестянку с монпансье — после устроим поминки.

— Еще совок нужен, — напомнила Танька.

— Лопатка для цветов пойдет?

— Пойдет.

— Мам, можно я возьму садовую лопатку, мы секретики делаем, — крикнула я в сторону кухни.

— Только не сломайте! — донеслось в ответ сквозь грохот кастрюль и шум бегущей воды.

Мы сложили в сумку для сменки куклу Альбину, лопатку, носовой платок, монпансье, вышли во двор, для пущей таинственности дождались, когда начнет темнеть, и в сумерках отправились за гаражи, на пустырь. Если бы мы не излазили здесь каждую корягу, каждую железяку — место, выбранное для ритуальной затеи, могло бы показаться жутким. Но мы знали поселковский пустырь как свои пять пальцев и чувствовали себя вполне уверенно.

— Венера, слышишь, ты умерла! — сказала я кукле. — Ты мусульманка. Сейчас мы тебя похороним, по-мусульмански.

Танька тем временем вырыла ямку. Мы сидели в глубокой канаве, и нас никто не видел.

— Ты мучила нас своими дурацкими паузами. Зачем ты ставила двойки, дура! Вот тебе за это, вот, вот, вот!!! — И я, несмотря на торжественность ситуации, в сердцах отлупила покойную по пластмассовой попе.

— Рукой не очень больно, — вдруг сообразила Кочерыжка. — Давай хворостиной!

Мы огляделись вокруг в поисках чего-нибудь подходящего. Хвороста на пустыре не было, зато в двух шагах от нас из земли торчал зигзаг медной проволоки.

— Нашла! — крикнула Танька.

Мы потянули за проволочный хвост. Он сидел в земле неглубоко и быстро поддался.

— Медная, — одобрительно сказала Кочерыжка.

— Давай скрутим вдвое, — предложила я.

— Втрое, — поправила она.

Ну, держись, Венера!

Вообще-то истязание «покойной» в наш план не входило — это случилось как-то само собой. Мы просто отдались вдохновенному, упоительному экспромту, и «Альбертовна» получила по полной программе.

Я сделала скрутку, примеряясь, подбросила ее пару раз на ладони — и ударила что было сил.

«У-ить!» — свистнула плеть.

— Здорово! — сказала я. — Послушай, как свистит!

И принялась стегать нашу жертву по заднице, по голове, по спине, по рукам и ногам… Я покрывала ее тело ударами, не пропуская ни одного сантиметра. Только сейчас я почувствовала, как на самом деле зла на Венеру.

— Ты ж! моя! Ты ж! моя! Перепё! ло! чка! — приговаривала я, ритмично приземляя хлыст на задницу куклы. На примере этой дурацкой песенки Венера всегда объясняла новеньким ноты — никто не избежал такого посвящения в музыкальное искусство.

— Дай я! — визжала Танька.

Кочерыжку, хоть она и была любимой ученицей Венеры, тоже захватил процесс возмездия. Я уступила розгу подруге, но тут же пожалела об этом, ибо руки мои, как говорится, чесались.

— Давай разломим проволоку, а, Тань?

Танька наметила середину и стала сгибать и разгибать в этом месте пруток. Проволока была нетолстой, и Кочерыжке легко удалось ее разломить. Таким образом орудий у нас стало два.

«У-у-ить! у-ить!» — свистели, рассекая воздух, плетки. Мы разошлись не на шутку. Казалось, еще немного — и кукла разлетится на куски. Но Альбина, моя боевая подруга, была крепкая штучка, она и не такое сносила.

— А помнишь, за длинные ногти мне пару влепила! А у самой какие были! — выкрикивала пункты обвинения Танька. — А Безручкиной чуть палец не сломала, когда учила стаккато играть! А Борькиной маме что сказала? «В этом поселке больше медведей, чем ушей!» Теперь ты за это ответишь!

— «Ваш ребенок ничего не усваивает», — подхватила гнусавым голосом я, изображая музычку. — Ребенок! Не усваивает! Червей теперь учи, что такое паузы!

И тут мне вспомнилось самое страшное ругательство бабушки Героиды:

— А, твою мать! Ядрит твою мать!!!

— Да ладно тебе, хватит, — заметив, что я начала как-то нехорошо возбуждаться, сказала Кочерыжка. — Давай закапывать. Мне домой пора, искать будут.

— Нет, не хватит! — Меня было не остановить. — С оттяжкой еще не били.

— Это как?

— Сейчас покажу…

Наступил ответственный момент. Я вытерла вспотевшие ладони о подол, поправила заколку в волосах и закатала рукава ковбойки. Бить с оттяжкой — это вам не контрольную на последней парте списать, это искусство.

— А по жопе, а по жопе, а по жопе, — приговаривала я, выгибая скрутку, как тетиву, для придания дополнительного ускорения. — В-вот тебе!

Но, видимо, я не рассчитала траекторию — удар сорвался и пришелся по колену, да так, что проволока рассекла кожу.

— Уй-я-а!

— Смотри, у тебя кровь. Надо подорожник приложить.

Я осмотрела ногу. Ранка была небольшая, так, царапина, да и не больно вовсе. Танька сбегала за листом подорожника и, лизнув его, как почтовую марку, прилепила мне на коленку. Это была кульминация. Мы вдруг почувствовали, как сильно устали.

В небе всходила луна. Ветер едва колыхал душистые стебли полыни. За гаражами брехала прикормленная сторожем дворняга Ветка. Мы завернули «Венеру» в носовой платок, посадили ее в ямку, присыпали глинистой землицей и забросали опавшей листвой. Помолчали. На место захоронения Танька кинула смятую пачку от «Явы»: будет примета. Завтра мы найдем по ней нашу могилку и вызволим мою любимую Альбину.

Но это завтра. А пока спи спокойно, дорогая Венера. Сделай паузу, скушай «Твикс». Никто не будет считать тебе «раз-и, два-и…». Теперь твоя пауза длится вечно.

Вот что скажу я из времени, где я гораздо старше тебя.

Ведьмины огни

Мне нравился Сашка Лифшиц, сорвиголова из нашего класса. В своем увлечении я была не одинока, по Сашке вздыхали многие, он был личность, дрался со старшеклассниками, пререкался с учителями, а однажды даже обозвал географичку Геосинклиналью, за что его условно исключили на неделю из школы. Геосинклиналь в тот день долго ревела в учительской и причитала: ну что, ну что я им сделала? А всего-то и сделала, что ей очень это нравилось словечко и она замучила нас примерами того, какие бывают геосинклинали, — вот Лифшиц и пресек безобразие.

Один раз его показали по телевизору. Спортшкола, куда Сашка ходил на самбо, выиграла конкурс на участие в передаче «Веселые старты», и делегация в составе двенадцати юношей младшего возраста отправилась биться за честь поселка Лесная Дорога.

Капитаном команды выбрали Лифшица. Его звездный час пробил в пятнадцать ноль-ноль по первой программе. Вот он несется с эстафетной палочкой к финишу… Смотрите, его догоняет соперник!.. Осталось всего двадцать метров… Давай, Лифчик, жми!!! Десять метров… Пять… Ур-ра!!!

Стоит ли говорить, домой он вернулся героем Олимпа, недосягаемым небожителем.

Начался новый учебный год, мы перешли в шестой. Когда, отстояв торжественную линейку с поднятием флага и долгим вручением грамот, наш класс дружным роем влетел в кабинет, оказалось, что место рядом с Лифшицем свободно: его соседа по парте Владика Макашова перевели в другую школу.

До звонка оставалось несколько минут. Все расселись по местам, один Лифшиц вальяжно прогуливался между рядами и накручивал на кулак тряпку для мела. Еще мгновение, и она полетит кому-нибудь в лицо и точно достигнет цели. Класс, затаив дыхание, следил за движениями Сашки.

— Будешь со мной сидеть? — вдруг спросил Лифшиц, остановившись около меня, — я сидела на камчатке со своей подругой Танькой Капустновой.

От неожиданности я вздрогнула.

Лифшиц! сам! предлагает мне сидеть с ним за одной партой!

Я посмотрела на подругу. Она сделала круглые глаза.

— Я пересяду, Тань? — спросила я, плохо скрывая восторг.

— Иди, мне чего, — поджала губы Танька.

Я быстро схватила тетрадки, запихала в портфель, выбралась из-за парты, и, о чудо, Лифшиц взял меня за руку и повел к своему столу.

— Жених и невеста, жених и невеста! — дурачась, выкрикнул Борька Тунцов и присвистнул.

Сашка остановился, посмотрел на Борьку, как на идиота, и презрительно бросил в пространство:

— Я у нее буду списывать.

При этом он не отпустил моей руки.

— Я тоже буду! Давай ее сюда, Лифчик! — мгновенно оценил выгоду рокировки Колян Елисеев, который сидел перед Сашкой.

Так я оказалась за одной партой с Лифшицем. Но наслаждаться статусом избранницы короля пришлось недолго.

Вернувшись из школы, я бросилась к зеркалу. Боже, какая мымра. Может, постричься? Сделать каре? Сэссон? Аврору? А если просто челку покороче?

— А ну стой. Дай косу переплету, — заметив мои камлания у трюмо, велела бабушка. Она отчаянно следила за внешним видом ребенка. Сама того не желая, я всегда побеждала в неделях аккуратности, в отличие от Таньки с ее неподстриженными ногтями, взъерошенной челкой, сбившимся набок галстуком и хронически отсутствующей пуговицей на левой манжете.

Что за мучение все эти бантики! Мне всегда хотелось короткую стрижку. В одно детсадовское лето, поддавшись на уговоры, мама меня все-таки подстригла, и я наслаждалась неведомым доселе ощущением легкости. А когда играли в Марью Моревну, прекрасную королевну, вопрос с длинными волосами решался элементарно: прицепила прыгалки — вот тебе и косы.

Пока бабушка приводила мою прическу в порядок, я рассматривала себя в трех зеркальных створках и думала о красоте. Вот почему у меня ресницы светлые и короткие, а у Таньки черные и густые, притом что она блондинка? А ямочки на щеках, чего в них папа нашел? И кто выдумал эту глупость, что девочка без веснушек все равно что солнце без лучей? Летом обязательно их выведу, знаю как, соком петрушки, в журнале «Здоровье» видела рецепт.

— Нет, вы только посмотрите на эту фифу, сама себе глазки строит! Математику сделала? А русский?

— Мам! Я же только что пришла.

— И сразу к зеркалу. Вся в тетю Надю. И что только из тебя вырастет…

— В актрисы, небось, запишется, в телевизоре будет скакать, — проворчала бабушка. — Та еще профурсетка.

Я так не думала. В отличие от бабушки, я не была уверена в своих чарах. По всему, Лифшиц должен был выбрать не меня, а Таньку: она красивая. К тому же почти отличница, подумаешь, четверка по физре, ерунда. А я — что я, детсад, бантики да веснушки. Кочерыжку вон за одни ресницы замуж возьмут.

Я числилась редактором классной стенгазеты и была обязана выпускать листок, приуроченный к сбору макулатуры. За три дня до мероприятия я осталась после уроков, получила от завхоза скатанный в рулон лист ватмана, трафареты, фломастеры, гуашь и, разложив все это хозяйство на большом учительском столе, уселась за царское место творить. Итак, в левом верхнем углу красным фломастером напишу объявление про поощрительный приз — билеты в Театр кукол. Это традиция — каждый год победителей награждают спектаклем. Затем надо нарисовать картинки: спасенные от вырубки березки, перевязанные стопки тетрадей, книг, газет… Дальше в ход пойдут лозунги, их наша русичка (и по совместительству классная) Казетта Борисовна приготовила на отдельном листочке.

Когда я взяла эту бумажку, то увидела, что там нет самого главного.

— А девиз?

— Сочини что-нибудь сама, мне на планерку надо. Или место оставь, — сказала Казетта и убежала, цокая каблуками.

Лозунги были такие:

Берегите лес, это наше богатство.

Красна изба пирогами, а Россия лесами.

1 т макулатуры спасает от вырубки 20 деревьев.

Наш класс уже занимал первое место в прошлом году. Еще бы, тогда Танькин отец подогнал целый рафик использованных перфокарт. Но сейчас он был в отпуске и ничем нам помочь не мог.

С капустновскими перфокартами случилась история. Когда макулатуру приготовили к отправке, то есть упаковали и перевязали, на задний двор подъехал «сто тридцатый» с прицепом. Пачки всегда грузили мальчишки, а мы, девочки, просто стояли рядом и смотрели. Сбрасывая давление, ЗИЛ фыркал и шипел тормозными колодками. Подходить к нему было страшно: казалось, машина неожиданно тронется и задавит — или взорвется от натуги.

Добросить связку до самой кабины невозможно, поэтому пацаны организовали переброску в два этапа. Лифшиц со своим неразлучным, как Санчо Панса при Дон Кихоте, спутником Генкой Морозовым, Игорек Агафонов и Дима Васильев залезли в кузов, длинный, метров шесть или семь, а Борька Тунцов и Серега Карпухин остались внизу. Нижние кидали пачки стоящим у заднего борта, а те перебрасывали их к кабине, откуда макулатура аккуратно укладывалась ряд за рядом.

— Готово! — крикнул Морозов, пристроив последнюю пачку.

Водитель поддал газу. Машина рванула вперед. Мы услышали скрежет и ахнули: прицеп, клюнув носом, неуклюже плюхнулся на передние колеса — разорвалась сцепка. От удара несколько пачек перелетели через кабину за борт, прямо в лужу. Грузовик проехал еще несколько метров, прежде чем водила понял, что произошло. Он выпрыгнул из кабины, взглянул на оборвавшееся крепление, хлопнул себя по бедру и заорал:

— А, пионеры, мать их за ногу! Сгружай половину! За театр соревнуются, п… индюшата!

Все ошарашенно смотрели на водилу.

— Что стоим как вкопанные? Разгружай, сказал. Завтра еще раз приеду.

Мальчишки нехотя принялись разгружать фургон. Настроение было отвратительным. Полдня старались, и на тебе. Билеты все равно кому-нибудь дадут, их уже купили, но кураж пропал напрочь. Кое-как парни сгрузили часть стопок с фургона. Водила, ругаясь на чем свет стоит, налаживал сцепку.

— Пионерский привет Сизифу от грузчиков второго звена, — процедил сквозь зубы Лифчик и спрыгнул на землю.

— Угу, передам, — в тон ему ответил водила и хлопнул дверью кабины. ЗИЛ тронулся, подняв облако пыли, и скрылся из виду за поворотом.

И вот теперь мы должны повторить этот подвиг, но уже без поддержки Танькиного папы. Надо постараться. Я обмакнула кисть в банку с красной гуашью и обвела намеченное простым карандашом:

Так держать! Не сойдем с Рубикона!

Я не очень хорошо представляла, что такое Рубикон, но звучало красиво. Идем дальше.

Лес — наше богатство, сохраним его детям.

Хм, каким еще детям? а мы кто? Впрочем, я не особо раздумывала над абсурдностью воззвания — цитаты дала Казетта. Такое писали в прошлом году, напишем и в этом. И наконец, классика жанра:

То березка, то рябина,

Куст ракиты над рекой…

Край родной, навек любимый,

Где найдешь еще такой?

Лозунги я написала за каких-нибудь десять минут. Оставался девиз. Я долго мусолила кончик карандаша и мучительно соображала, пока не вывела следующее:

Газеты старые свои

Тащили все, как муравьи.

Здорово! По-моему, здорово!

Подумав, внизу приписала имя и фамилию. А кто сочинил про рябинку и прочее, я не знала, поэтому оставила цитаты так, без подписи. Вот и все. Готово. Я сложила трафареты и краски в коробку и отнесла в хозблок.

За девиз я получила пятерку.

— Ты сама сочинила? — спросила Казетта Борисовна, указывая на заголовок стенгазеты.

— Сама.

— Молодец! Настоящие стихи. Теперь наш класс точно выиграет.

После этих слов Сашка с Коляном переглянулись.

— В гробу видал эту макулатуру, — совершенно не боясь быть услышанным, сказал Лифшиц. — Только тренировку пропущу.

В пятницу школа действительно напоминала муравейник. Со всего поселка сюда стекались мамы и папы, дяди и тети, бабушки и дедушки со связками книг и авоськами старых газет. Не приведи Господь, дите в погоне за билетами надорвется — сами донесем! Никто не имел права прийти на уроки без вязанки, ведь на крыльце стояла директриса Нонна Павловна и, прищурив недреманное око, кивком приветствовала каждого входящего.

После занятий сбор продолжился. Разбившись на бригады, мы должны были ходить по квартирам и спрашивать у хозяев, нет ли бумажного говнеца. Уроков по такому случаю не задавали.

Акция длилась до вечера; в субботу было взвешивание, подсчет собранных килограммов и сортировка, в воскресенье за макулатурой приходила машина, а в понедельник на утренней линейке объявляли победителей.

Собранный утиль хранился за школой в небольшом деревянном загончике. За ним никто не присматривал, и мы всегда приходили в субботу на задний двор, проникали в щель под воротами и допоздна копались в залежах книг в поисках интересненького.

В этот раз нас собралось четверо: я, Танька, Борька Тунцов, Дима Васильев. Лифшиц не пошел, у него была тренировка по самбо. Мы без труда влезли в загончик и начали раскопки. Первый трофей попался Борьке — журнал с иностранными спортивными автомобилями. Диме тоже повезло, но меньше: сборник шахматных задач и альманах «Катера и яхты». «Дети капитана Гранта» без первых сорока восьми страниц достались Кочерыжке. Издание «ЖЗЛ» о маршале Баграмяне мальчишки решили читать вдвоем. А я уже отчаялась найти что-либо ценное, как вдруг увидела, что в стопку старых газет затесался одинокий томик в синем переплете.

Я потянула за корешок и вытащила небольшую невзрачную книжицу. «В. В. Поляков. Неведомое рядом» — было написано на обложке, и ниже, убористым шрифтом: «Библиотечка атеиста». Перелистывая страницы, я приметила название одной из глав: «Огни на болотах и кладбищах». Интересно… Я начала читать прямо с этого места и так увлеклась, что забросила поиски. Я сидела на кипе старых газет и при свете тусклого дворового фонаря вникала в суть таинственного явления, именуемого блуждающие, или ведьмины, огни.

Поверье о них зародилось в Муромском уезде Владимирской губернии. Заблудившийся путник видит в лесу огонек, идет на него — и попадает в трясину: ведьма заманила. Огни эти очень красивы: белые и голубые, они то собираются в столб или в шар, то пляшут в воздухе подобно языкам костра. Встречаются такие огни и на кладбищах: в древности думали, это души умерших возносятся на небеса.

Ничего себе. Поежившись, я продолжила чтение, но дальше было уже не так интересно: никакого чуда здесь нет, писал В. В. Поляков, всего лишь горит фосфористый водород. Образуется он при гниении отмерших организмов. Фосфорные соединения, входящие в состав трупов животных и человека, под действием грунтовых вод разлагаются с образованием фосфористого водорода. При рыхлой насыпи над могилой или небольшом слое воды в болоте газ, выйдя на поверхность, воспламеняется от паров жидкого фосфористого водорода. Вот и все дела.

— Эй, ты идешь? Ау! — Я так увлеклась, что не сразу услышала Танькин голос. — Полдесятого, мне пора.

Я завернула ценную находку в потрепанный номер «Пионерской правды» и поспешила к дому. Ночью, с фонариком под одеялом, я дочитала главу про огни до конца и решила во что бы то ни стало увидеть это таинственное голубое сияние. Кладбища я любила, в основном из-за запаха, едва уловимого сладко-землистого духа сырой грибницы, чулана и бульонных пенок, мгновенно впитывающегося в пасхальные кладбищенские конфеты. Но не хотелось на ночь глядя отправляться в чисто поле, там и не спрячешься, если что.

Оставались болота.

Болота в наших лесах были — далеко, за стрельбищем, но все-таки до них можно дойти пешком. Одна я ни в жизнь не решилась бы на такое опасное путешествие. А вдруг это все-таки не фосфор?

Сашка! — подумала я. Вот кто пойдет со мной. Действительно, кто же еще. Надо позвать за компанию Лифшица. Ему я могу довериться безоговорочно.

Я еле дождалась понедельника и на большой перемене подошла к своему герою. Он стоял в рекреации у окна и объяснял Морозову теорему синусов.

— У меня к тебе разговор, — я постаралась придать голосу как можно больше загадочности.

— Ну.

— Ты слышал про ведьмины огни?

— Слышал, вранье это все, — ответил Сашка.

— Не вранье, у меня книжка есть, — сказала я и протянула Лифшицу «Неведомое рядом». — Посмотри. Сорок шестая страница.

Сашка взял вещдок и молча сунул в портфель.

Во вторник он пришел в школу раньше обычного, уселся за парту и многозначительно посмотрел на меня.

— А ты их видела?

— Кого? — я сделала вид, что уже забыла наш разговор.

— Огни.

— Не видела.

— Сомневаюсь, что они вообще существуют.

— Давай сходим посмотрим.

— А если их нет?

— Вернемся обратно. А пока будем ждать, устроим привал. Костер разведем. Слабо со мной сходить на болота? Сегодня? После уроков? Слабо?

— Не-сла-бо, — произнес Лифчик. — Только не сегодня, а завтра, а то у меня вечером тренировка. И вообще сначала надо подготовиться.

После уроков мы снова заговорили о походе. Сашка возьмет спички, перочинный ножик, компас, фонарь, а я намажу бутерброды и утащу из холодильника бутылку лимонада. Еще понадобятся котелок, заварка и кружки — сделаем чай на привале.

Это было не первое мое авантюрное путешествие. Летом с Танькой мы ездили на великах купаться на карьеры. Далеко, километров за десять от дома. Картина открывалась грандиозная: песчаные отвалы, сине-черная ледяная вода, товарняки на узких перешейках…

— У тебя есть дома марганцовка? — спросил Лифшиц.

— Есть, а зачем?

— Геологи всегда берут марганцовку. С ней можно пить любую воду, даже из болота.

— Не буду я пить из болота! Лучше простой воды побольше наберем.

— На всякий случай возьми.

— Хорошо.

— И сапоги резиновые не забудь, — напомнил Сашка.

— У меня их нет, — растерялась я.

— Как же ты пойдешь? Промокнешь, там сыро.

— Возьму две пары ботинок.

— Я тоже не люблю все эти сапоги. В кроссовках пойду, — решил Лифшиц.

— Дэту брать?

— Холодно уже для комаров. Ты лучше подумай, мы ничего не забыли?

— Салфетки.

— Салфетки! Ты еще фартук возьми. Вот бабы!

Пока я собиралась в дорогу, меня мучил вопрос: брать или не брать с собой крестик? Хоть книжка была атеистической, а я уже три года как ходила в пионерках, для полного спокойствия чего-то не хватало. Поколебавшись, я вынула из шкатулки крестильный крест и сунула его в карман ковбойки.

Как и условились, мы встретились после обеда у детской площадки.

Сашка посмотрел на часы — было два сорок пять.

— Рановато идем, — сказал он. — Будем на месте часа через три, а темнеет сейчас в восемь. Придется подождать.

— Здесь?

— Там посидим, у костра. Ты же хотела привал.

Лес начинался сразу за школой. Мы пошли по одной из просек, разделявших лесной массив на квадраты. Ближе к опушке он был лиственным, светлым, а чем дальше от дома, тем сильнее менялась картина, и километрах в трех, за высоковольтной линией начинался уже темный бор, дремучий и мертвопокровный — без подлеска, один мох под ногами, — изрытый вдобавок блиндажами и землянками. Но пока в просветы листвы светило солнце и со всех сторон доносились птичьи голоса.

— А знаешь, почему поют птички? Они свили здесь гнездо и не хотят, чтобы другие его заняли.

— Какое гнездо, сейчас осень. Это они нас прогоняют.

Лес завораживал. Под ногами шуршали бурые листья. Чтобы было легче идти, я выбрала палку покрепче и приспособила ее под посох. Сашка от посоха отказался, он шел и громко насвистывал мелодию из «Шербурских зонтиков» — их только что показали в нашем клубе.

— Тебе кино понравилось?

— Не-а… глупое какое-то, — ответил Сашка.

— А чего свистишь?

— Так просто. Привязалось.

Довольно быстро мы добрались до небольшого лесного оврага под названием Лисьи Горки. Никто точно не знал, какого он происхождения, одни считали, это огромная воронка со времен войны, другие говорили, раньше здесь была усадьба с прудом (и правда, иногда среди леса вдруг попадались грядки с одичалой клубникой).

— Тут есть одно грибное место, давай посмотрим, — предложил Сашка. — Времени полно. Может, белые найдем.

Белых на Сашкином месте не оказалось, вернее, прямо перед нами их кто-то собрал — во мху белели свежие срезы. Обидно. Сашка даже свистеть перестал.

— Может, в березняке поищем?

— Не-а, они только тут, под этой вывороченной сосной. Ой, смотри, бледная поганка, — Сашка указал на небольшой молочно-белый, словно фарфоровый гриб. — Можно с сыроежкой перепутать: съешь и умрешь.

— Серьезно? — Я присела на корточки, чтобы лучше разглядеть бледную поганку. Гриб как гриб, красивый даже. Пелеринка под шляпкой, ножка тонкая.

— Она из луковицы растет, видишь, — Сашка указал мыском ботинка, — а сыроежка сразу из земли.

— А если просто сорвать? — спросила я.

Сашка посмотрел на меня, потом на поганку и на мгновение задумался.

— Тоже умрешь, — сказал он, впрочем, не вполне уверенно. — Через руки.

И добавил:

— Пойдем?

За Лисьими Горками мы свернули с просеки на узкую, почти незаметную тропинку. Продираясь сквозь бурелом и заросли бересклета, мы шли дальше на северо-запад. По дороге Сашка рассказывал о животных и травах. На это он был мастер, даже письма в передачи о природе писал от имени пенсионеров — развлекался.

— Видишь, олень грыз, — ствол молодой осинки основательно обглодали в метре от земли. — Они привередливые: если один кору сожрал, второй уже не подойдет.

— Откуда ты знаешь?

— Читал.

— А это что, дикий чеснок?

— Осока. Берешь так, — Сашка выдернул стебель из устья, — и эту мягкую белую сердцевину можно есть.

Он покусал соломинку.

— Вкусно?

— Ну… средне. А это папоротник.

Я тронула порыжевшую ветку-опахало с изящным завитком на конце.

— А эти штуки я ела.

— Они же ядовитые!

— Ну, может, не эти… как же его… орляк. Мамка с папкой жарили. Наверное, то что надо собрали — геологи все-таки. Никто не отравился. Ой, а это что за гриб на дереве?

— Это не гриб, нарост. Попала какая-то дрянь в ранку, и стало вырабатываться много волокон — как защита.

— А чага — то же самое?

— Чага? Нет. Здесь дерево справилось с инфекцией, а там не смогло.

— Как думаешь, звери здесь есть?

— Осенью проще всего на кого-нибудь нарваться. Например, на мишу… Но если сныкаешься, то не тронет.

— На дерево?

— Можно за дерево. Или в кусты. И молча сидеть, пока не уйдет.

— Они же вечером спят.

— Мишки вообще не спят. Они зимой отсыпаются.

— А если кабан?

— Громко орешь и идешь на него — сразу убежит. А вот и они… звери… где-то рядом… Осторожно, не наступи!

Прямо на тропинке лежала кучка.

— Чьи это какашки, оленьи?

— Это был лось молодой.

— Похоже на черносливины…

— Лучший калифорнийский чернослив. Хочешь попробовать?

— Да ну тебя! Фу! — Я пихнула Сашку локтем.

— Слышала когда-нибудь, как олени свистят?

— Нет. Видела, как гадят.

— Ха-ха! А свистят они коротко так. Фьить. Фьить. Смотри, вот это вороний глаз. У него ягоды бывают. Некоторые их кушают, а потом в туалет бегают. Очень сильное слабительное, можно вообще коньки отбросить. Там много серомона, приводит к летальному исходу. Когда идешь в лес, всегда надо знать, чем можно питаться. Заячья капуста, например, съедобная, типа щавеля, только помногу лучше не есть.

— Почему?

— Да тоже пронесет. Но если чем-то отравишься, то надо, наоборот, съесть побольше.

— Саш, — спросила я, — тебе не страшно?

— В смысле?

— Здесь, в лесу.

— Смеешься?

— Ладно, расскажи еще что-нибудь.

— Люцеферия есть растение. Съешь такую штуку и через полтора часа коньки двинешь: там синильная кислота в очень большом количестве — в одной шишечке около четырех граммов. Она, собака, вкусная, такой, знаешь, у нее аромат, на кокос похож.

— Ты что, пробовал?!

— Попробовал.

— Она же смертельная.

— Выплюнул сразу, — ухмыльнулся Лифчик, — видишь, живой.

— А мой папа мухоморы ел, — вспомнила я.

— Красные?

— Нет. Серые. Жемчужные. В подлеске нашем собирал.

— Шаманы тоже мухоморы едят, — отозвался Сашка, — а потом с духами разговаривают. Твой папа не разговаривал?

— Кто ж его знает, он лег на диван и уснул, — ответила я, а сама подумала: надо будет папика-то расспросить, ага.

— Мухоморы что! Вот есть в лесу одно растение, на Руси называли блядолют. Такой кустик, напоминает мать-и-мачеху, там тоже ягодка, большая, розовенькая, похожа на морошку, и в ней огромное содержание мышьяка. Скушаешь, сразу первые симптомы отравления: глаза краснеют, сопли текут, мандраж, холодный пот — а потом происходит заворот кишок, и готов.

— А почему блядолют?

— Б…дей им кормили, чтоб те сдохли. Давно, при царе…

— А это что за цветок?

— Обычный лютик луговой. Можешь сорвать, не бойся.

Вот такие беседы вели мы с Лифчиком по дороге. Слышала бы наша ботаничка! Ну хоть разок бы послушала. А то скажет: «А сейчас, ребята, Саша объяснит вам новую тему. Я приду через десять минут, посидите тихо, хорошо?» — и сваливает на пол-урока к библиотекарше чаи гонять.

Мы пересекли лужок, углубились в лес и вышли к Черному ручью, окруженному зарослями молодых елочек. Это была половина пути. За ручьем обогнули военное стрельбище и двинулись в направлении железнодорожной станции. Километра через три-четыре начинались болота. В позапрошлом году мы с мамой однажды ходили туда за клюквой, а заодно и калины набрали по дороге. Я только собиралась рассказать об этом Лифчику, как вдруг послышался далекий звон колокола.

— Тс-с… слышишь?

— Ага…

— Это с Поповки, там церковь есть, — предположила я.

— Поповка в другой стороне, — ответил Сашка.

Мы прислушались, но звон больше не повторился. Нам стало не по себе.

— Показалось, наверное, — пробормотал Сашка.

— Не показалось, я точно слышала.

Мы еще немного постояли и помолчали. Тишина, только ветви скрипят от ветра.

— Из-за туманов такое бывает — кажется, что слышно отсюда, а источник звука совсем в другой стороне.

Успокоившись, мы двинулись дальше. Да и был ли на самом деле этот звон?

Как и предсказывал Лифшиц, на болота мы добрались задолго до темноты. Самыми большими были Клюквенное и Моховое. Поразмыслив, мы взяли левее, на Клюквенное, — туда лучше тропинка. Через каких-то пятнадцать минут оно раскинулось перед нами как поле — только вместо колосьев заросли камышей.

— Знаешь, чем камыш от рогоза отличается?

— Чем?

— У рогоза такие шишки сверху, а у камыша — нет. Их путают часто.

— Я тоже раньше путала.

— В прошлом году здесь три человека утонули. Вот прямо тут, в этом болоте, — Сашка указал на его середину, где торчал одинокий остов почерневшей мертвой ели.

— А зачем они туда поперлись?

— Клюквы много на островке. До этой коряги вообще-то можно пройти, здесь брод есть, просто знать надо. Мы туда не полезем, на берегу посидим. Время… без пяти шесть. Я уже есть хочу.

— Я тоже.

— Сейчас костер разведем. Вон там, — Сашка махнул рукой в сторону небольшого сухого пригорка. — Пошли хвороста наберем на растопку.

Пока костер разгорался, мы разложили на большом пне провизию: бутерброды с тушенкой, фляжку с водой, два яблока и четыре конфеты «Коровка». Что-то я забыла… Ах, да, «Буратино».

— Хочешь лимонада?

— На обратную дорогу оставь.

Несмотря на влагу, пень, на котором мы разместились, был широким и крепким, без парши, — скорее всего, дерево просто сломал ураган, а кто-то обтесал у корней для привала. Мы перекусили, собрали еще веток, развернулись к трясине и стали смотреть…

Постепенно стемнело. Болотные огни мы караулили часа полтора — но так ничего и не произошло. Ни огонечка, ни искорки. Темно и тихо: только треск прогорающих сучьев.

— Долго еще ждать будем? — спросила я Лифчика.

— Минут двадцать посидим и пойдем.

— Холодно.

Ни слова не говоря, Сашка притянул меня к себе и обнял. Я подумала — вот, первый раз я обнимаюсь с мальчиком. Что я чувствую? Немного сосет под ложечкой, будто хочется есть. И жар — он нарастал изнутри, разливаясь из-за диафрагмы.

— Ты раньше когда-нибудь обнимался?

— С девчонкой? Нет, никогда…

Врет, подумала я сладко и положила голову ему на плечо. Мы еще долго сидели так, глядя на пламя костра, на мертвую плешь болота, надломленный остов ели на островке, черные прутья кустов. Начал накрапывать дождь, мелкий, будто сквозь решето.

— Пошли, что ли, — наконец сказал Сашка. — Нет никаких огней. Я же говорил, вранье.

Он зажег фонарь, и мрак подступил ближе, сдвинулся, охватил нас кольцом. Осторожно переступая с кочки на кочку, мы выбрались на тропинку и повернули в сторону дома. Дождь разошелся и с каждой минутой лил все сильнее. Мои ботинки на тонкой подошве основательно промокли. «А вот и не заболею!» — думала я с мрачным задором. Это была уже вторая пара, первую я промочила в сыром мху по пути сюда.

Фонарик, который вначале светил ярким лучом, теперь давал едва различимый ореол.

— Я выключу, батарейка садится, — сказал Сашка, но вместо этого осветил меня слабеющим лучом с головы до ног.

— Шнурок сейчас развяжется. Поправь.

Я глянула на ноги — узел завязан, но не крепко.

— И так дойду, — у меня не было сил наклониться.

— А если нам придется от кого-то убегать? — с этими словами Сашка присел на корточки и принялся перешнуровывать мой ботинок.

— Дай, я сама.

— Стой, не дергайся.

— Никуда я уже не убегу: устала, — вздохнула я.

— Значит, будем драться, — сказал Сашка.

Я успокоилась: это он умел, и еще как.

Мы миновали стрельбище и теперь шли по широкой продольной просеке. Дождь прекратился. Небо очистилось от туч, дорогу озарила луна. Вдруг Сашка остановился и замер, прислушиваясь.

— Тихо! Тут кто-то есть.

В кустах раздался оглушительный хруст. Из темноты на нас шагнул солдат. За ним еще один, пониже ростом и, видать, помладше.

— Опа! — сказал высокий, раскинув руки. — А ну иди сюда, птенчик. А ты давай, вали, пока живой.

Я инстинктивно попятилась.

— Держи ее!

Но второй не бросился на меня, нет, — он остался стоять, где стоял. Похоже, он и сам не ожидал такого поворота.

Ветер донес удушливую волну перегара.

Дальше события разворачивались стремительно. Лифшиц бросился на старшего, с налета толкнул и поставил подножку. Служивый упал, ударившись виском о корень. Я поняла это по стуку. Убился! — подумала я. Младший бросился его поднимать. Старший что-то промычал и грязно выругался. Живой!

— Бежим! — крикнул Сашка, и мы понеслись со всех ног.

— Догоню — у-убью, суки! — набирая обороты, доносилась вслед нецензурная брань.

Все произошло так быстро — я даже испугаться не успела. Мы летели, как на олимпийском забеге, не разбирая дороги, по лужам, по корням, по грязи. Сердце ухало в горле, в боку кололо, под ребра больно била бутылка лимонада, которую я сдуру положила во внутренний карман. Погони, кажется, не было.

— Что я говорил! — на бегу повторял Лифчик. — Шнурки надо завязывать! Поняла теперь?

— Больше не могу, бок болит, — взмолилась я. — Они за нами не побежали. Давай пойдем быстрым шагом.

— А если догонят? До фермы немного осталось, туда уже не сунутся. Там люди.

— Не могу-у…

— Руку давай. — Я протянула руку, и Лифшиц потащил меня за собой.

Последний километр дался непросто. На околице, как подкошенная, я рухнула прямо в траву. Сашка чувствовал себя куда лучше, пробежка почти не сказалась на нем, вот что значит спортсмен. Нисколько не стесняясь, он расстегнул мою куртку, вытащил из-за пазухи «Буратино», открыл перочинным ножом и жадно стал пить.

— Хорошо, что оставили.

— Я тоже хочу.

— Надо идти, — сказал Сашка. — Теперь уже недалеко.

— Может, здесь переночуем, у тети Лиды?

— Меня мать убьет.

— Меня, наверно, тоже… Пошли.

— Не говори никому про солдат, — попросил Сашка.

— Это беглые были?

— Да нет, эти в самоволку ушли. От них вином воняло — у беглых откуда вино? Они овощи на огородах воруют, грибы собирают в лесу, — Сашка замолк, а потом стал насвистывать мелодию из «Шербурских зонтиков».

Беглецы часто нарушали покой Лесной Дороги: вокруг находилось несколько гарнизонов. В прошлом году на поляну за школой даже вертолет прилетал — ловили трех рядовых. Они были вооружены, и нас до вечера не выпускали из класса. От нечего делать мы прилипли к окну и по перемещению фигур на опушке пытались угадать ход событий. Но на боевик было мало похоже: ни выстрелов, ни погони. Зажатые в кольцо оцепления солдаты сдались, и вертолет улетел.

От фермы до дома рукой подать — километра два, но мне казалось, что мы идем уже целую вечность — идем, идем и никак не дойдем. Но вот лес стал редеть, сквозь просветы между стволами показались огни, послышался лай собак. Мы приближались к поселку. Там нас уже искали.

— Вот они! — раздался чей-то голос.

Навстречу двигалась группа людей. Фонари разрезали тьму. Я различила папу с бабушкой и поняла, что мне капец.

— Где вы были?!

— Гуляли.

— Время час ночи! Где гуляли? В лесу?

— За школой. Мы книжки смотрели…

— Какие книжки?

— Макулатуру.

— Макулатуру в воскресенье увезли! Не ври, вас видели, как вы из леса выходили, — и папа пребольно влепил подзатыльник. — Домой придем, ты у меня попляшешь!

— Все! Никакого театра! Никакого дня рождения! Никаких гостей! Мала еще с парнями по лесам шляться! — подливала масла в огонь бабушка Героида.

— Еще раз вместе увижу, выдеру как сидорову козу! — пообещал папа. — Распишу как бог черепаху! А к парню у меня отдельный разговор.

— Н-ну? — с вызовом сказал Лифшиц.

Но тут подскочила его мама, схватила Сашку за руку и потащила прочь со двора.

— Пусти!

— Пойдем-пойдем-пойдем.

Я успела удивиться тому, что моего супермена так запросто взяли и увели, словно карапуза.

— Они, между прочим, за одной партой сидят, — вдруг вспомнила Героида. У меня упало сердце. — Завтра же скажу, чтоб рассадили. У, сволочь! Завел девочку в лес на ночь глядя. Что вы там делали? — снова накинулась она на меня.

— Огни смотреть ходили, — пролепетала я.

— Какие еще огни?

— Ведьмины…

— Что значит — ведьмины?!

— Так в книжке было написано.

— Я тебе покажу огни! Отвечай, чем вы там занимались?

— Ничем…

— Целовались?

— Нет… — сказала я, а сама подумала: напрасно мы не поцеловались… хотя бы разочек… Эх, счастье было так близко.

— Точно?

— Точно, — вздохнула я.

— Смотри у меня! — смягчившись, все же пригрозила бабушка.

Назавтра нас рассадили. К Лифшицу сел ботаник Карпухин, а меня вернули на заднюю парту к Таньке.

Два дня я ходила и ныла — почему мне нельзя с ним дружить? Не такой уж он и плохой, первое место привез с «Веселых стартов». И по математике у него пятерка… и по ботанике…

И тут бабушка произнесла непонятную странную фразу:

— Потому что мы антисемиты!

— А что это значит? — спросила я.

— Это значит, мы против евреев, — отчеканила бабушка.

Кто такие евреи, я знала.

«Ну что же ты, Сашка… — с сожалением думала я. — Был бы хотя бы цыганом…» И тут мне в голову пришла спасительная мысль: а Клейманы?! Наши соседи сверху, с пятого этажа, родственники известного актера Гафта? Бабушка, когда приезжала, с ними очень дружила. Фамилия соседей произносилась по десять раз на дню, и всегда с большим пиететом: «а вот Клейманы…», «а у Клейманов…» и тэ дэ.

Я думала об этом целый день.

— Баба, — спросила я вечером, — ты говоришь, что с Лифшицем нельзя дружить. А как же Клейманы?

— Что «Клейманы»? — рассердилась почему-то Героида. — Спать иди! Ишь, умная, — Клейманы! Клейманы достойные люди, а этот бандит ничему путному тебя не научит.

Ночью, в постели, я тихо и горько плакала в подушку и подсчитывала количество лет, через которые Героида уж точно умрет.

Но она еще поживет. Потом, когда мне исполнится шестнадцать, она пришлет на день рождения открытку с заснеженными березками и будет просить прощения за все, но я оставлю послание без ответа, потому что к тому моменту прощение во мне еще не созреет.

И тогда она больше не напишет ни слова.

Бледная поганка

Она, конечно, не пустит. Но я все равно поупрашиваю. Хоть нервы помотаю ей своим нытьем.

— Можно, ну ба-а…

— Нет, нельзя.

— На один часик! Пожалуйста!

— Нет, и не проси.

Сашка Лифшиц, одно только имя которого было теперь для меня табу, пригласил в субботу на день рождения. И я очень хотела туда пойти.

— Ба, я ненадолго! Ну почему нельзя?

— По кочану. Сама потом спасибо скажешь.

Бабушка Героида смотрела в упор. Взгляд ледяной, пронзительный. Я видела все прожилки глазных яблок, все красные сосуды на белках. Как же я ненавижу тебя, подумала я. Ярость подкатила тяжелым шаром к диафрагме и стукнула в грудь изнутри. Гнев замедлил время, обострил внимание до предела. Я вдруг увидела все предметы в мельчайших подробностях. Я видела все, всю вселенную, до пятнышка на обоях, до дохлой жирной мухи между оконных рам. «Сама спасибо скажешь»… Спасибо? Да я тебя убью! Когда вырасту.

Я шарахнула дверью так, что с косяка отлетела чешуйка краски. В комнате бросилась ничком на кровать и закрыла лицо руками.

В классе была мода на анкеты — вирус залетел из параллельного шестого «Б». Хозяйка опросника писала в общей тетради вопросы «твоя любимая песня?», «какие мальчики тебе нравятся?», «кем ты хочешь стать», «твоя мечта?» и так далее, а потом всем по очереди давала ее заполнять. В промежутках между ответами подружек вписывались куплеты из песен, толкования снов, акростихи, анаграммы, приклеивались открытки с зайцами и медвежатами художника Зарубина…

Я сидела и заполняла анкету Таньки Капустновой, тщательно вырисовывая перьевой ручкой хвостики букв. Я очень старалась — Танька моя лучшая подруга как-никак. Я увлеклась каллиграфией и не замечала, что Героида, подкравшись, словно тать, со спины, стоит и смотрит мне через плечо.

— И сидит и пишет свою галиматью! Лучше бы посуду помыла!

Я вздрогнула. Моя мечта… Моя мечта — чтоб ты сдохла, мрачно подумала я.

— Сейчас помою, — сказала я и поплелась на кухню.

Вот если бы Героиды не существовало! Эта сладкая мысль вдруг овладела сознанием. Бабушка была злом моей жизни. Неизбежным, как дождь или снег, как смена времен года. Мы не выбираем бабушек. С этим можно только смириться.

А если не смириться? Вот если бы ее не было! Никто не указывал бы, с кем дружить. Я могла бы встречаться с Сашкой и гулять хоть допоздна. Не пришлось бы каждый день утюжить школьную форму. Мыть тарелки с обратной стороны. Делать по утрам зарядку. Спать с открытой форточкой. Носить панталоны.

Никто больше не называл бы меня «сударыня» — терпеть не могу это слово. Никто не кхекал бы ночью за стенкой. В квартире наконец-то перестало бы вонять гнилыми зубами. Я спокойно красила бы ресницы. Завела бы хомячка или крысу. Сколько влезет, смотрела бы телевизор. А главное, меня бы никто не кон-тро-ли-ро-вал!

Так нет, приставили цербера. Мать Тереза! Сильвестр в юбке! И вообще, это не ее дом! Приехала со своей Украины и командует, Шарик-в-гостях-у-Барбоса.

Скорей бы она убралась восвояси, эта чертова бабка!

Но что-то она не спешит нас покидать. Совсем даже не собирается. Живет уже девятый месяц, и сколько еще пробудет, неизвестно. Папа, видите ли, ее подкармливает. Продуктов ей там, у себя, не хватает. Да я тебя так сейчас подкормлю! Так подкормлю!

В моей голове вспух и вознесся атомный гриб. Имя ему было — бледная поганка. Я помнила то место, где мы обнаружили ее с Лифшицем во время позавчерашнего похода в лес. На Лисьих Горках, во мху, под старой поваленной сосной…

Героида очень любила жареные грибы. В холодильнике как раз стояло только что собранное лукошко опят. Завтра она приготовит их — сначала отварит, а потом кинет на сковородку и обжарит с луком в сметане. Потом съест. И умрет. Потому что я подложу ей подарочек. Бледную поганку. Угощу ее, как тайная полиция — старца Распутина.

Я все продумала. Завтра пятница, родители будут на работе, а Героида дома. После школы я сбегаю в лес за поганкой. Но сперва попрошу Капустнову, чтобы она позвонила мне ровно в четыре. Раздастся звонок. А там как будто это Героиду. Я ее позову. Как минимум полминуты она будет алокать в пустоту. А потом Танька нажмет отбой. За это время блюдо будет приправлено мелко-мелко искрошенной поганкой. Пожалуй, хватит одной шляпки — а то вдруг ножка жесткая и станет заметно.

Таньке скажу, что хочу разыграть бабушку. Якобы после родительского собрания в нее влюбился наш старикашка завхоз и теперь звонит и дышит в трубку, во маразматик старый!

Героида вернется на кухню, выложит грибы со сковородки на блюдо и позовет меня обедать. Я в это время буду сидеть, запершись в туалете, и громко хрюкать водой из клизмы, изображая расстройство желудка. После чего пошуршу бумажкой, смою несуществующий понос, пошумлю водой из крана, выйду и объявлю Героиде:

— Что-то меня прихватило… Ба, я попозже поем. Пойду полежу.

И она сядет за стол одна. И это будет последняя ее трапеза. Я вызову, конечно, ей «скорую», отчего ж не вызвать. Когда станет совсем плохо. Врачи приедут самое раннее через час, из райцентра в наш поселок быстрее никогда не добирались, проверено электроникой. И все получится. Если я смогу найти поганку.

Я долго думала о том, что будет со мной, когда она умрет по-настоящему. Как я себя буду чувствовать? Станет ли меня мучить совесть? Я думала две ночи напролет и все-таки решила ее убить. По правде. Но сделать это так, чтобы никто меня не заподозрил.

Я взвешивала все за и против. Огорчение папы. Облегчение мамы. Похоронные расходы. Она будет «груз 200». Я знала, что это такое. Мама говорит, летать самолетом накладно. Это значит, мне не купят новые коньки. Папа обещал к зиме. Ну и бог с ними. Бог с ними, с коньками.

И вот день настал. Я волновалась, но не сильно. После уроков, не заходя домой, я с ранцем за плечами и мешком со сменкой в руке отправилась на Лисьи Горки за поганкой. Я дошла по просеке до лесного озерца и взяла левее, ориентируясь на молодые березки. Вот и вывороченная сосна. Наклонилась, раздвинула траву… где же? Неужели ошиблась? Нет, все-таки здесь. Наверное, ближе к корням.

Вот она, беленькая! Я боялась, что не найду ее, но она сидела ровно на том же месте, даже еще подросла. Чтобы не прикасаться к поганке, я обернула ножку чайной фольгой из-под «Байхового № 2» и потянула. Послышался легкий чпок, и грибок оказался у меня в руке. Я положила его в пакетик, предварительно проверенный на отсутствие дырок путем надувания, крепко-накрепко завязала и сунула в карман. Откинула волосы со лба и вытерла вспотевшие ладони. Уф! Все-таки мандраж у меня был.

Около дома я встретила Кочерыжку, она шла с факультатива по математике.

— Звонить? — спросила Танька. — Как договаривались?

— Ага, — ответила я. — Ровно в четыре.

Героида соблюдала режим, и у меня все шло как по маслу.

В 14:00 она налила в кастрюлю воды и поставила ее на огонь. Пока вода закипала, Героида почистила грибы и бросила их в кипяток.

Теперь она убавит газ и полежит с газеткой полтора часа. За это время сделаю на завтра математику и, если получится, упражнение по английскому.

В 15:30 Героида вернулась на кухню, сняла кастрюлю с плиты и откинула грибы на дуршлаг. Поставила разогреваться сковородку. Плеснула туда подсолнечного масла и, вывалив содержимое дуршлага, бухнула сверху три ложки сметаны. Посолила. Перемешала. Накрыла крышкой.

Я наблюдала ее действия, сидя за кухонным столом над раскрытым учебником «инглиша». От волнения я качала под столом ногой и задевала об стену.

— Не ботай! — сказала бабушка. — Посидеть нормально не можешь?

По радио началась передача «Сатира и юмор» — актеры читали постановку «Золотого теленка». Героида вытерла руки о фартук. Прибавила звук. Засучила рукава и принялась мыть дуршлаг и кастрюлю.

Танька не подвела — ровно в 16:00 раздался звонок. Я сняла трубку, спросила Капустнову: «Вам кого?» — и, выждав секунд пять, крикнула: «Баба, тебя!»

Героида устремилась к телефону, а я на кухню. Раз! — поганка отправляется на сковороду. Два-с! — поджарка тщательно перемешивается.

Получилось!

Из кухни я проскользнула в туалет и в изнеможении плюхнулась на крышку унитаза. Похоже, сейчас и впрямь случится то, что я собралась имитировать. Внутри похолодело. Я чувствовала себя так, словно из меня выкачали воздух. Словно осталась одна оболочка, без хребта, без каркаса, и она рассыплется прахом через секунду. Мама мия, неужели это конец! — думала я, цыкая водой из бабушкиной литровой клизмы в унитаз. Ш-шух! — спустила воду. С мочалкой и дустовым мылом вымыла руки. Вернулась на кухню, села на свою табуретку.

— Ты что такая бледная? — взглянув на меня, спросила Героида.

— Пронесло. И голова болит, — буркнула я.

— Может, в школе отравилась?

— Наверное…

— Иди полежи пока. Сейчас чаю принесу. С лимоном. Если отравление, надо много пить, литра три, не меньше.

— Оставь мою порцию, я вечером съем, — сказала я на случай, чтобы грибы не достались кому-то еще, вдруг гости придут.

Походкой умирающего лебедя я ушла к себе в комнату, разобрала постель и легла. Через стену было слышно, как Героида хлопочет на кухне — наливает в чайник воду и ставит его на плиту. Через пять минут он засвистел. Еще через две Героида принесла на подносе граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике, сахарницу и кружочки лимона на блюдце.

Я отхлебнула. Мне и вправду было нехорошо.

— Как выпьешь, зови, еще принесу, — сказала Героида и ушла обратно на кухню.

Я сделала второй глоток. Пить совершенно не хотелось. Я грела руки о стекло и разглядывала глухаря на подстаканнике. Радиопьеса закончилась, теперь в квартире было тихо. Я лежала на боку и прислушивалась. С кухни доносились шорохи. Вот Героида передвигает чашки на столе. Вот она села на табуретку. Сложила газету. Наконец послышался легкий стук ножа и вилки о фарфор. Ест! Она ест!!! Скоро все кончится.

Героида съела грибы, помыла за собой тарелку и заглянула в мою комнату.

— Ну как ты?

— Вроде получше.

Она была совершенно нормальная. Наверное, еще не подействовало. И — она ничего не заметила. Это хорошо. Я взяла с тумбочки журнал «Костер» и попыталась вчитаться в повесть про девочку и собаку «Заходи, Чанга, в гости!». Но строчки плясали перед глазами, текст совершенно не шел. Я отложила журнал. Ожидание становилось мучительным. Попробовала склонять в уме английские глаголы, но постоянно сбивалась и начинала заново. На букве F — fall, fell, fallen — я почувствовала, что у меня слипаются глаза, что сейчас просто не выдержу всего этого — и отключусь, засну. «И засну…» — повторила я про себя и обрадовалась: а это мысль! Усну и проснусь, когда все уже кончится. И не придется вызывать «скорую помощь», потому что я сплю, — я же ничего не знаю!

А мама с папой? — вдруг встрепенулась я, но тут же успокоилась: даже если предположить, что они придут раньше, чем я проснусь, и будут голодные до полусмерти, ну кто сядет лопать грибы в сметане, когда в доме труп?

Я облегченно вздохнула и поплыла в сон. Он обволакивал облаком, мягким и тугим, как вата. В нем было спокойно, тепло, пусто и звонко.

Выплывая из дремы, я услышала голоса. Один принадлежал Героиде. Один маме. И один был чужой, мужской. «Милиционер!!» — в ужасе подумала я и приоткрыла глаза. Электронный будильник на столе показывал 23:48. У изголовья кровати сидел врач и считал мой пульс. Рядом стояли мама и Героида.

— У нее днем был понос, а потом температура поднялась. Последний раз час назад мерили — тридцать девять и девять. Я дала чай с лимоном, она сразу уснула и все это время спала.

— Почему?! — воскликнула я вслух и окончательно проснулась.

— Выпей морсика, — сказала мама, — сейчас тебе укольчик сделают, и станет легче.

Я ошалело таращилась на Героиду. Я не верила своим глазам. Как это так? Она же должна у-ме-реть! А вместо этого поправляет мне подушки и протягивает стакан смородинового морса.

И я его беру. Я принимаю стакан у нее из рук.

Потом я долго болела и долго думала над этой историей. Почему Героида не отправилась на тот свет, так и осталось загадкой. Единственное объяснение, которое я смогла найти, — вместо поганки на том же месте успела вырасти обычная съедобная сыроежка.

Наверное, так оно и было.

Да, забыла сказать — несколько раз Сашка меня навещал. Ему разрешили. Нам разрешили, если точнее. Он объяснял пройденный материал и приносил букеты из кленовых листьев. Самый крупный, пламенно-рыжий, я храню до сих пор.

И это все неправда…

В раннем детстве я плохо отличала живое от неживого — до тех пор, пока не произошла история с Хрюшей. В тот вечер была особенно интересная передача, показали мультик про попугая Рому, а в самом конце, на прощание, Хрюша сказал: «Дорогие мальчики и девочки! Присылайте нам свои рисунки. Мы с тетей Таней читаем все ваши письма. Да, тетя Таня?» — «Да, присылайте, ребята, — подтвердила она. — С нетерпением ждем от вас веселые картинки».

Я очень любила Хрюшу. Я попросила у мамы чистые перфокарты и села рисовать. Я нарисовала его самого, и Степашку, и Филю, и тетю Таню. Бордовым карандашом. Сверху я написала слова. Хрюша. Мама. ЭСССР.

Маме понравилось.

— Завтра пойдем в магазин и по пути отошлем, — сказала она.

Почтовый ящик был в двух минутах ходьбы от дома, между колодцем и продовольственным магазином. Мама подсадила меня, чтобы я кинула письмо в щель, но толстый конверт никак не пролезал, и тогда она сказала: дай я, — и сама пропихнула послание в ящик.

Все лето я ждала ответа, а он не приходил.

— А когда Хрюша письмо пришлет? — спрашивала я маму.

— Скоро уже, потерпи.

Из детского сада мама забирала меня на велосипеде. Я залезала на багажник, обмотанный старым войлоком, хваталась за мамины бока, и по обочине шоссе мы ехали три километра до дома. Больше ни за кем на велике не приезжали, и мне все завидовали.

— А меня, меня прокатите! — увидев маму в воротах, кричали дети, и она, если было время, сажала всех по очереди на багажник и делала круг по детской площадке.

В тот день мама привела меня раньше всех, наспех раздела и убежала. Я зашла в игровую, достала со стеллажа коробку с игрушками и вытащила за хобот слона Борю. Вслед за ним на пол вывалилась обезьянка Чита.

— Вставай, лежебока! А то без завтрака останешься. Мне через пятнадцать минут на работу.

— Встаю, встаю, — пропищала Чита.

— На завтрак у нас… бананы. С яичницей. Нет, с пшенной кашей.

— Не хочу я кашу, сама такое ешь.

— Не спорь со старшими! Не будешь слушаться, сдам на пятидневку!

— Не обижай Читу, — вступился слон Боря, — обезьяны пшенку не едят. Дай лучше побольше бананов. А мне…

Я задумалась, что больше всего любят слоны, но тут к нам подошел Колян Елисеев.

— А мой папа мотоцикл купил! — с ходу деловито сообщил он. — Сегодня приедет за мной, вот увидишь.

Слоны моментально вылетели у меня из головы. Это был серьезный удар по авторитету, но так просто сдавать позиции я не собиралась. Я подумала и придумала вот что:

— А мой папа машину скоро купит. «Москвич».

— А у моего дедушки — заграничная! В гараже. «Виллис» называется. Военная.

Это была правда, папа один раз ходил помогать чинить елисеевский «виллис».

— А мне зато Хрюша письмо пришлет! Из передачи! — выложила я последний козырь.

— Кто, Хрюша? — засмеялся Колян. — Ничего он тебе не пришлет. Он невзаправдашний.

— Взаправдашний.

— Не веришь — спроси у мамы.

…Вечером, когда мама привезла меня домой, у нас состоялось объяснение.

— Мамочка! Ты говорила, что Хрюша живой! Мы же письмо посылали! Я рисовала, а ты в почтовый ящик бросала! Почему ты сразу не сказала, что это неправда!!

— Там же актеры. Твое письмо получила актриса.

— Но я писала Хрюше! Я думала, он настоящий!!

— Ты что, решила, в телевизор живую свинью с собакой посадили? Глупенькая, это же куклы!

— И Хрюша?!

— И Хрюша кукла.

— Живая?

— Куклы — это игрушки, они неживые. Люди — живые.

— Но он разговаривает!

— Потому что это передача. Там дяди и тети сидят под столом и говорят за него. И за Степашку, и за Филю.

— Почему?! Почему ты сказала тогда, что он живой, а теперь говоришь, что кукла?!

Весь мир перевернулся. Откуда было мне знать, как устроен телевизор и что свиньи не разговаривают.

Когда я на секунду прекратила рев, чтобы вздохнуть, то услышала, как папа на кухне моет посуду и тихонько напевает под нос:

Там под столом

Сидит актер,

И это все неправда.

Тирлим-бом-бом,

Тирлим-бом-бом,

И это все неправда…

Меня захлестнуло отчаяние, такое горькое, что я даже перестала реветь. Я слушала громыханье кастрюль и веселый мотивчик — папин голос уже перешел в свист, к которому добавилось ритмичное притопывание.

Тут со мной случилось нечто вроде обморока, и очнулась я только тогда, когда о зубы стукнулась ложка с валерьянкой.

— Ну все, все. Хватит переживать. Успокойся. Хочешь, мозаику сложим? Или порисуем вместе. Через двадцать минут уже Хрюшу твоего покажут…

— Не хочу-у-у!..

В тот вечер я впервые не стала смотреть «Спокойной ночи, малыши!», а на следующий день в саду случилось ужасное: со мной перестали разговаривать игрушки. Они онемели. Теперь я могла только сама говорить за них, как тот актер под столом, — они мне уже не отвечали.

Софья Перовская

В глазах была какая-то упорная непреклонность…

Е. Ковальская. Из воспоминаний о Перовской

Всякий раз, когда мама обижала меня, я ставила на обоях крестик: обида — крестик; еще обида — еще крестик. Квартира была съемная, чужая, но я не понимала таких вещей: обида распирала изнутри, как воздушный шар, и, чтобы не лопнуть от злости, я концентрировала ее почти до точки, до маленькой черной метки — и предавала бумаге. То есть обоям.

Мама обнаружила граффити, когда они уже растянулись на полстены. Недолго думая, она дала мне затрещину. Отревевшись, я подошла к стене и незаметно поставила еще один крестик.

На следующий день мама принесла с работы чертежный ластик, мягкий с одной стороны и жесткий с другой, и попыталась оттереть стену, но с обоев начала облезать краска. Мама, увидев, что стало только хуже, обругала меня неблагодарной скотиной и бросила это занятие.

— Чтоб этого больше не повторялось! Будешь серьезно наказана. Еще раз увижу, выпорю, не посмотрю, что родная дочь!

Плюс два крестика. За скотину и за выпорю. Я была непреклонна.

Родители ничего не могли со мной поделать. Уговоры не действовали. Угрозы тем более. Как только я получала тычок за новые сантиметры настенной росписи, я тихо отсиживалась в своем углу и шла ставить причитающуюся черную метку. Борьба продолжалась довольно долго. Моя линия Маннергейма обогнула комнату по периметру и уперлась в дверной косяк. Я начала второй уровень. Теперь я ставила крестики уже не черным, а фиолетовым карандашом. Это не значило ничего, просто я так решила.

Фиолетовые крестики окончательно допекли маму.

— Засранка! У меня нет денег на новые обои! — Она в сердцах схватила со стола портфель и огрела меня пониже спины. Замок оказался не застегнут, и на пол посыпались тетрадки, раскатились карандаши.

Мама взглянула на развалившийся пенал, и я поняла, что она сейчас скажет.

— С сегодняшнего дня ручки и карандаши по выдаче. В школу и на два часа, пока уроки делаешь.

Так мой любимый заграничный пенал, зависть всего первого «А», отправился в секретер под замок. Это стоило о-очень большого крестика. Или трех маленьких.

Я уже знала, чем их поставить. Я расчесала ссадину на коленке и нарисовала пальцем две перекрещивающиеся багровые линии. Получилось красиво. Очень даже красиво, прямо ух как здорово.

С этого дня я стала раздирать болячки и чертила крестики кровью. Я рисовала сразу два икса: по делу и за вскрытую ранку. Это было не местью, но летописью, хроникой, конспектом того билета, по которому я когда-нибудь подробно отвечу — повзрослев или просто набравшись сил.

И тут мама испугалась.

— Ты уже большая. Неужели ты не понимаешь, что хорошие дети так не поступают?

— Хорошие мамы тоже, — возразила я.

— Что «тоже»? Что? — взорвалась мама и повела меня к психиатру.

Мы приехали в новый район под названием Автогенный. Долго шли мимо заводских заборов, вдоль выпростанных из земли байпасов. Была ранняя весна, в проталинах проклюнулись ярко-желтые хохолки мать-и-мачехи. Я нагнулась, сорвала самый большой — насколько вообще эти ростки можно было назвать большими — и так и заявилась с ним в поликлинику.

Дождавшись очереди, мы вошли в кабинет. На полу лежал мягкий зеленый ковер, с подоконника на посетителей взирали Крокодил Гена с Чебурашкой, Три Поросенка, Кот Леопольд и Карлсон. В углу за столом сидел дядька в голубом халате и что-то писал.

Честно говоря, врачей я побаивалась. Но у психиатра были такие здоровские игрушки! Это внушало доверие. Да и халат не белый. Может, он и не совсем врач? Я рассмотрела его повнимательнее. С бородой и в больших квадратных очках, дядька напоминал доброго Космонавта из мультфильма «Тайна третьей планеты», а этот мультик я любила. Короче, психиатр мне понравился.

— Заходите, присаживайтесь. Первый раз? Как фамилия?

Мама назвала.

— Головных болей, обмороков нет?

— Нет.

— Тэк-с. Посмотрим.

Дядька осмотрел меня, постукал по коленкам молоточком.

— Нормально. А теперь встань ровно, закрой глаза и вытяни руки вперед. Цветочек пока положи.

— Давай подержу, — сказала мама.

Но я, помедлив, подошла к врачу и вручила первоцвет ему.

— Это мне? Спасибо! Давай-ка все-таки мы закроем глаза и вытянем руки вперед. Ладонями вниз. Тэк-с. А теперь достань правой рукой до кончика носа. Молодец. Можешь открыть глаза. Ты поиграй пока, а мы тут с мамой поговорим. — Дядька повернулся к окну. — Кого тебе дать? Карлсона?

— Крокодила Гену, — попросила я.

Он бережно взял с подоконника игрушку и протянул ее мне. Крокодил был новенький, будто только что из магазина. Я понюхала хвост — вкусно пахло свежей пластмассой.

— Что у вас стряслось?

Мама рассказывала нашу историю и утирала глаза платочком. Утром я видела, как она рьяно наглаживает, прямо-таки надраивает его утюгом. Врач что-то писал в тонюсенькую тетрадочку.

— Вот, посмотрите, — и мама показала ему мои расчесы. — Уже думала ей пяльцы с мулине купить, пусть вышивает свои крестики. Насчет иголок боюсь… У нас один мальчик в классе проглотил иголку…

— Не люблю я эти нитки, — вставила я.

Врач задумчиво покрутил в пальцах цветок. Потом отложил его в сторону и снял с подставки перьевую ручку.

— Тэк-с, это все детали. А на что именно она обижается?

— Она читать мне на ночь не дает, свет выключает, — вновь подала голос я. Впрочем, это было меньшее из зол, так как я уже давно приспособилась читать с фонариком под одеялом.

— Помолчи, тебя никто не спрашивает, — цыкнула мама.

— Тэк-с. А еще?

— За плохие отметки ругаем.

— По какому предмету? — оживился психиатр.

— По чистописанию. Ручку не так держит. Буквы все в раскоряку.

— «Не так» — это как?

Мама взяла со стола карандаш и показала врачу:

— Ручка должна смотреть в плечо. А она ее держит в обратную сторону. Три единицы уже принесла.

— За почерк не ругать, — сказал врач. — Сейчас вам охранную грамоту выпишу на то, куда ручка может смотреть. Держите. Отдадите учительнице. — Он подышал на штамп и приземлил его на заключение. — Дальше.

— Старшим грубит.

— Это манера поведения. Вы мне случаи рассказывайте, пожалуйста.

— Вчера пришла вся по уши в мазуте.

— Я в лужу с велика упала. Там камень был на дороге.

— Ясно. Еще.

— Она не купила собаку, — заверещала я. — Обещала и не купила.

— Мы живем на съемной квартире. Только собаки еще не хватало! — начала оправдываться мама.

— Но ты обещала!

— Ты прекрасно понимаешь, что мы не можем сейчас заводить собаку. Папа тоже хочет спаниеля, и тоже терпит. Вот переедем на новую квартиру и возьмем у тети Гали щенка.

— Никогда не обещайте детям того, чего, возможно, не сделаете в ближайшее время, — сказал дядька. — То, что для нас «не успеешь оглянуться», для них целая вечность. Вспомните себя в детстве. Неужели не помните?

— Да помню я… — отозвалась мама.

Мы разговаривали еще долго. Целый час, а может быть, и все два.

— Не вижу патологий, — заключил наконец психиатр. — Рефлексы в порядке, а аутоагрессия реактивная. Сегодня же купите ей цветных карандашей.

— Да есть карандаши, мы просто прячем.

— Что спрятали, про то забудьте, пусть там и лежат. А ей, пожалуйста, купите новых. Хороших. Да. Это очень важно. И по возможности отправьте ребенка на десять дней развеяться — к бабушке, в санаторий, на турбазу… Сейчас я вам освобождение от школы выпишу. Вот, возьмите. Если что, зайдете ко мне через месяц.

— Спасибо.

— Чуть не забыл. Мариванна! — крикнул врач в сторону смежной комнатушки. — Мне тут цветы подарили. Найдется у нас что-нибудь под вазу?

Тут он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы не могли бы на минутку выйти? — попросил он маму, а когда она скрылась за дверью, наклонился ко мне и тихо сказал:

— Хорош мамку пугать. Поняла? А то крестиком вышивать придется. Ну, беги, Софья Перовская.

На обратном пути, когда мы шли мимо байпасов, я подбежала к проталине и сорвала еще одну мать-и-мачеху. Смешно отставив руку в сторону, мама обходила по кромке весеннюю грязь. Я догнала ее, вложила в ладонь стебелек.

— Ты прости меня за собаку, — сказала она.

Когда я был девочкой

Кроме Лёсика Снегирева, во дворе никого больше не было. С помощью куска фанеры и палки он рихтовал зубцы на башне снежной крепости. Бастион начали строить только вчера, так что работы еще предстояло много. Увидев меня, Лёсик махнул рукой, подзывая, и крикнул:

— Дашь завтра контрольную списать? А я тебе тайну за это открою.

— Какую еще тайну? — Лёсик был большим выдумщиком, и его басням я не очень доверяла.

— Ну… один секрет. Никому только не говори. Дай слово, что не скажешь.

— Слишком много условий, — ответила я строго, но потом все-таки снизошла: — Ладно, выкладывай.

— Ну, значит…

Лёсик замолк и стал сосредоточенно колупать палкой снег.

— Чего молчишь, говори.

— Когда я родился, я сначала был девочкой, — сказал он наконец.

— Так не бывает.

— Бывает, — настаивал Лёсик. — Я же был.

— И писал как девочка? — Посмотрим, как он будет выкручиваться.

— Если по правде, — Лёсик задумался, — я не помню. Я же маленький был совсем.

— С чего ты вообще взял, что был девочкой? Тебе, может, приснилось. Чем докажешь?

— Я был, — вздохнул Лёсик. — Я точно знаю.

— А почему перестал?

— Заболел, наверное, — тихо сказал Лёсик, — а когда поправился, то сразу мальчиком стал.

— И что ты делал, когда был девочкой? — разговор становился все интереснее.

— То же самое… Гулял… играл…

— Во что? — спросила я.

Лёсик наморщил лоб.

— В дочки-матери, — сказал он не очень уверенно.

— С кем?

— Один, — ответил Лёсик. — Сам с собой.

— Хорошо, а как тебя звали?

Лёсик отвел глаза. Было ясно, что он не знает. Он думал.

— Лёся, — нашелся он в конце концов.

— А танцевать ты умел? — Я все пыталась его подловить, но пока никак не получалось.

— Я и сейчас умею, — обиделся Лёсик, — я в клуб на хореографию хожу.

— Ну и кем лучше быть? — спросила я самое главное.

— Девочкой лучше, — шепотом сказал Лёсик. — Ты только никому не говори. А то это уже второй секрет.

— Лёсик, — сказала я, — хочешь, поиграем, что ты девочка? Я буду звать тебя Лёся. А все будут думать, что это сокращение от Лёсика. Как, знаешь, Шура — Шурик. Хочешь?

— Да ну тебя! — отмахнулся Лёсик.

Но я не унималась. С тех пор, когда мы встречались во дворе, я звала его, как девчонку. «Лёся! — орала я на весь двор. — На тарзанку пойдешь? А на каток?»

Самым поразительным было то, что он ни капли не смущался. Не понимает, что я его подкалываю? Странный он, этот Лёсик. Не как все. Училки в один голос твердят, что он фантазер, витает в облаках и путает правду с кривдой.

Рядом с крепостью мы слепили большого снеговика, а потом решили построить «Летучий голландец». За пару дней днище было готово, оставались мачта и парус.

— Читал такую книжку — «Алые паруса»? — спросила я Лёсика. — Помнишь, про что там?

— Про то, как девушка на берегу принца ждет. И вот он наконец приплывает, он капитан, и на корабле у него алые паруса. Мы тоже можем такие сделать. Мне мамка кусок свеклы дала снеговикам щеки красить. Можно и парус заодно.

— У «Летучего голландца» парус должен быть черным, — возразила я. — Это пиратский корабль.

— А пусть будет считаться, что свекла черная, — придумал Лёсик.

Мы долепили корабль, Лёсик достал из кармана завернутую в целлофан половинку свеклы, разломил ее надвое, дал кусочек мне, и мы принялись натирать парус с обеих сторон. Получилось неплохо.

— Может, это все-таки «Алые паруса»? — предположил Лёсик.

— А кто тогда Ассоль? Я? А ты капитан Грей?

— Давай наоборот, так интереснее.

— Да ну!

— Увидишь.

— Хорошо, ты Ассоль, — согласилась я.

Ассоль встретила на берегу своего принца, он спас ее, забрал на корабль, и они поженились. Играть, как они поженились, было интереснее всего. Капитан Грей оторвал от земли Ассоль — благо худосочный Лёсик и в зимнем пальто был легче капитана Грея килограмма на три — и понес на руках в загс, который находился в снежной крепости. Там они расписались палочкой на снегу и пошли собирать шишки к праздничному застолью, это были будто бы бочки рома, а заодно и закуска, но тут на балкон вышла Лёсикова мама и закричала:

— Сына! Домой!

— Завтра отпразднуем, — пообещала Ассоль и, высыпав из карманов шишки, помчалась к подъезду.

Двустволка

Старуха Мартыниха жила на первом этаже в подъезде, крайнем к лесу. Во дворе ее дома, пятиэтажки из силикатного кирпича, стояли столики с лавочками. Их было целых шесть, не пожалели досок, сделали на субботнике. Несмотря на сухой закон, за дальним столом, как раз напротив Мартынихина балкона, по вечерам пили, сопровождая возлияния картежной игрой, — техники и научные сотрудники геологического института вдохновенно проводили часы досуга. Особенно часто заседала компания геофизика Жорки Резника — для нас дяди Жоры. Достать спирт в научном поселке было несложно: в лабораториях его использовали для протирания аппаратуры.

Днем, в рабочие часы, столики тоже не пустовали — оккупировало младое племя. На выщербленной, неровной светло-зеленой столешнице разворачивались фантичные баталии.

Меня лично интересовали не только фантики. Я решила стать серьезным коллекционером. В нашем классе многие что-нибудь собирали: девчонки — открытки с зайцами и переливающиеся карманные календари, мальчишки — марки. Последнее увлечение обрастало дворовым фольклором. Была, например, двусмысленная загадка: чтобы спереди погладить, нужно сзади полизать. Отгадка: почтовая марка.

А я надумала собрать коллекцию заграничных этикеток. Черные ромбики от апельсинов с желтым словом «Maroc» были самой легкой позицией. Этого добра везде завались — у Таньки Капустновой вообще весь холодильник ими облеплен. Далее шли красные треугольнички с долек сыра «Виола». Этикетка тушенки «Великая китайская стена». Распластанные коробки от бульонных кубиков «Кнорр» и сигарет «Герцеговина Флор». Лейбл от папиных джинсов «Фар Вест», привезенных из поездки в Болгарию. Бандероль от гаванской сигары. Наклейка от венгерской охотничьей колбасы. Ярлычок от дедушкиного румынского плаща. Эмблема с упаковки крема «Габи» со слоненком. Обертка от магнитофонной кассеты «Агфа». Боковинки коробок от маминых туфель «Цебо» с фирменным знаком — лодочкой на высокой шпильке.

Я отрывала, отдирала, отлепляла и наклеивала их в тетрадку. Конфетные обертки и вкладыши от жвачек тоже принимались в коллекцию — на нашей дворовой бирже они были не менее ценной валютой.

Однажды мама застала меня за вырезанием товарного знака словенской фармацевтической фабрики «КРКА» с тюбика бабушкиного гидрокортизона.

— Что ты делаешь? — ужаснулась она. — Зачем?

— В альбом заграничных этикеток, — ответила я.

— Не занимайся ерундой! — в сердцах сказала мама.

Я думала, она отберет у меня ножницы. Но она не отобрала. Да и как она могла покуситься на мой атлас мира, самую точную из экономических карт, изданных когда-либо в Советском Союзе.

Когда мы увлекались игрой и слишком громко орали, Мартыниха высовывалась с балкона:

— Черти бешеные! К батькам в гаражи идите. Люди с работы пришли, отдыхают…

Никаких людей, пришедших с работы, у Мартынихи не было — она сочинила эту кричалку сто лет назад и всякий раз к ней прибегала. В четыре часа никто в поселке со службы не возвращался, разве что семья дворников управлялась с делами, да почтальон, да учителя, те, кто на продленке не подрабатывали и кружков не вели. Но учителя жили в другом доме.

А Мартыниха все орала, вдохновенно. Остановить ее было невозможно. Старуху несло. Разогнавшись, она теряла контроль. Она голосила сиреной и после того, как мы меняли локацию — играть под ее вокализы было тем еще удовольствием.

Мы шли на веранду у школы. Там дощатый пол и деревянные лавки — узкие, но все равно подходящие для того, чтобы класть на них фант и со всей дури хлопать ладонью. Перевернется — у тебя его выиграли. Нет — выиграл ты, бери из чужой пачки, что сердцу милее.

Вечерами, когда дальний столик населяли взрослые, Мартыниха буйствовала нечасто: дядя Жора, верховодивший у картежников, однажды запустил в нее пустым бутыльком из-под спирта. Старуха сама доигралась — орала на всю улицу: «Обрезальщик херов!» На «обрезальщика» Резник обиделся. Сосуд разбился о стену в десяти сантиметрах от Мартынихиной головы — аккурат в том месте, где красовалась каллиграфическая надпись углем: «Улыбок тебе, дед Макар» — фразу полагалось читать наоборот, это знал каждый школьник. С меткостью у Резника было все в порядке — в тире выбивал десять из десяти. Он в нее и не целился. Так, пугал.

Старуха взвизгнула, как на заклании, и влетела обратно в квартиру.

— Милицию вызову! Козел! Жидок недорезанный! — верещала Мартыниха из-за занавески.

— Зови! Телефон провести? — крикнул в ее сторону связист Ерохин.

Телефонов в Мартынихином подъезде не было, все это прекрасно знали.

— И без телефона справлюсь!

— Кричи, бабка, громче. Может, и докричишься, — поддержал заведующий химлабораторией по кличке Шестиглазый — у него были очки с двойными линзами.

Ближайший пункт охраны порядка находился в двадцати километрах от Лесной Дороги, в райцентре. Я только пару раз в жизни видела светло-серый уазик — сейчас и когда нашего учителя химии нашли повешенным в гараже и опера целый день собирали показания.

Больше Мартыниха в присутствии Резника не высовывалась и не тревожила игроков вплоть до злополучной свадьбы. Собственно, Жориковой.

Жорик женился. Невеста прибыла в наши края издалека — с Украины, из города Скадовска. Ее отцу не подходил тамошний климат, и они поменялись на Подмосковье. Таких случаев, чтобы кто-то менял Черное море на нашу Лесную Дорогу, еще не случалось, поэтому Тамара и ее отец слыли в поселке этакой диковиной. Дед получал пенсию, а она устроилась фельдшером в амбулаторию и подрабатывала частным образом на уколах. «Легкая рука», — говорили про нее и звали к простуженным и недужным.

Уколы Тамара делала небольно, это правда. Или, скажем, не так больно, как процедурная медсестра Люба. И не так унизительно. Самое неприятное в лечении у Любы заключалось даже не в тяжелой руке, а в том, что в вечернее время она принимала на дому и процедуру регулярно лицезрел ее сын, мальчик на два класса старше меня. Все происходило в однокомнатной квартире, но медичка даже не говорила: «Костик, выйди на кухню». Костик продолжал сидеть за столом и возиться с радиодеталями — Люба находила это в порядке вещей. Приходилось спускать портки прямо на глазах у симпатичного, между прочим, парня, потенциального, может быть, кавалера, который, увидев меня в таком позорном ракурсе, конечно же никогда кавалером не станет. Даже голову в мою сторону не повернет.

Мне было невыносимо стыдно. Если бы присказки воплощались в жизнь и можно было на самом деле провалиться сквозь землю, я оказалась бы ниже самой глубокой шахты Донбасса.

Амбулатория, где теперь трудилась Тамара, открывала врата в рай прогульщика. Там выдавались справки о болезни, двух видов: ОРВИ и ОРЗ — и освобождения на десять дней от физкультуры. Чтобы получить заветную бумажку, достаточно было пожаловаться на головную боль, похлюпать носом, предварительно понюхав канцелярский клей, и предъявить градусник, натертый о колено.

Термометрами заведовала Люба: выносила из процедурной в коридор в майонезной банке и раздавала больным. Она никогда не следила, держишь ты градусник под мышкой или трешь о штаны, как эбонитовую палочку.

— Гм-м… Горло спокойное, — говорила Тамара, но все равно оставляла дома на несколько дней: — Посачкуешь недельку.

Однажды Танька Капустнова откусила кончик термометра. У Таньки была привычка грызть ручку, когда она задумывалась. Напротив банкеток для ожидания в коридоре висели стенгазеты. Вирусы и микоплазмы. Бациллы и спирохеты. Трихомонады и лямблии. Палочка Коха и реакция Вассермана. Нарисованные плохими фломастерами эллипсы и овалы в чашке Петри — роение смертоносных микробов. «Вымою и съем!» — сообщал кособокий Степашка с плаката, держа в лапах большую, едва не с него самого размером, оранжевую морковку. «Муха села — есть нельзя». Перечеркнутое крест-накрест яблоко.

Танька смотрела, смотрела на настенную агитацию — и вдруг куснула градусник с тупого конца. Она и сама не поняла, что произошло.

Стекло с легким хрустом треснуло, раскрошилось в зубах. Танька с круглыми от ужаса глазами стала выплевывать осколки. Разбитый градусник она машинально положила на край кушетки. На клеенчатое сиденье побежали серебристые шарики. Они были очень красивые, как бусины, блестели и переливались.

Танька кинулась собирать, но шарики делились надвое, натрое, разбегались из-под пальцев и крошечными горошинками утекали на пол.

От фельдшера вышла тетка с флюсом и, ничего не видя перед собой, побрела к выходу.

— Следующий! — донеслось из кабинета.

Очередь была Танькина, но она словно окаменела, застыла, как истукан, и не двигалась с места.

— Нет, что ли, никого?

Тамара выглянула в коридор и увидела бледную Таньку над россыпью ртутных горошин.

— Не трогай, — оценила она ситуацию. — В сторонку отойди.

Танька на ватных ногах пересела на соседний диванчик. Тамара толкнулась в дверь к медсестре:

— Люба, грушу мне, срочно.

— Большую, маленькую? — Медсестра не видела ЧП и не поняла зачем.

— Маленькую давай, выбрасывать все равно.

Тамара склонилась над кушеткой и с помощью резиновой груши стала собирать ртуть. Раз — и шарик, втянутый хоботком, исчезал. Очень ловко. Через несколько минут на сиденье не осталось ни капли. Она заглянула под диванчик и поймала еще несколько убежавших горошин.

— А в мое детство ртутью играли, да, — сказала Люба. — Представляете, у одного мальчика во дворе был такой стеклянный лоток типа противня и банка с ртутью. Мы выливали туда ртуть и гоняли палочками, будто это хоккей. А потом обратно заливали.

— Дозвонись Цареву, попроси, чтобы утилизировать помог. Завтра вместе с анализами передадим. И осколки, Люб, еще нужно собрать. Следующий-то кто? — закончив с устранением последствий, спросила Тамара.

И Танька поплелась в кабинет.

На свадьбы и похороны у нас собирался весь поселок. В просторном институтском буфете-столовой сдвигали столы в большое каре. Со склада химлаборатории приносили неофициально отпущенную начальством канистру спирта; в буфете скупались сардельки, голубцы, солянка, морская капуста и кабачковая икра; плюс каждый приносил снедь из дома — кто лука пучок, кто кило яблок. На стол метались банки маринованных грибов, земляничного варенья, рябинового вина и прочих даров подмосковной природы. По договоренности буфет предоставлял посуду — тарелки, стаканы, бокалы для сока, алюминиевые вилки, — а также разносчицу и судомойку.

Начиналось застолье. Сначала чинно, когда все друг к другу по имени-отчеству: Георгий Вениаминович, Илья Ильич, Софья Львовна… церемонно чокались, после каждой рюмки закусывали капусткой, грибочком… Крики «горько!» или вздохи «земля ему пухом…» — все по протоколу.

Спустя время пирушка раскочегаривалась, спирт в лабораториях был дурной, и закончиться мероприятие могло чем угодно, если бы не директор буфета, который вдруг возникал, как гора, из дверей своего кабинета, смежного с залом, и бархатным баритоном просил:

— Господа. Через десять минут закрываемся. Марья Сергеевна поможет собрать, что осталось.

За обстановкой директор следил и глупостей не допускал даже в зачатке. Белокурая буфетчица начинала сновать как мышка и ловко складывала в коробки для пирожных недоеденный провиант, успевая даже сортировать: куски хлеба — отдельно; колбаса, сардельки, сосиски — отдельно; зелень, овощи — отдельно.

С директором никто не спорил и не торговался за время — от институтских продуктовых заказов зависело питание семьи, а давали их по спискам. А может, обращение «господа» так действовало. «Товарищи» он никогда не говорил. Только — «господа». И бархатный проникновенный баритон.

Кто сам, кто под руки — люди покидали столовую. Толпа перетекала в жилой квартал, во двор крайней пятиэтажки. Туда, где стояли шесть столиков.

Свадьба перебралась за столики в половине десятого вечера. Не то чтобы поздно, но и не рано — пять часов продержались в буфете, удивительно даже, зная Жориков темперамент и силу сопротивления сухому закону. Соседи вынесли из дома стулья и еще пару столов. Молодоженам выдали хрустальные бокалы, а остальным раздали стаканы и стопки — что набралось.

Гости расселись, распаковали Марьины коробки, выставили припасенный резерв — вишневку, рябиновку, несмеяновку. Шестиглазый сгонял за гитарой, а папа Борьки Тунцова достал со шкафа аккордеон.

Поселок приготовился гулять.

— За жениха и невесту! Добро пожаловать, Тамара, к нам в Лесную Дорогу. Мы тут почти как семья. Пусть и тебе хорошо живется на новом месте, с Жоркой. Детей пусть бог пошлет. Школу какую построили. И поскорее, через два года в новых домах квартиры будут давать.

— Разнополых, слышь, Жор, разнополых. На комнату больше получится.

Народ засмеялся. Тамара поднялась с бокалом в руке. Она была очень красивая — я разглядела ее еще по пути в буфет. Гипюровое платье, длинные кружевные перчатки — как в театре. Струящаяся фата. Искусственный цветок на лифе — из ткани, пропитанной сахаром, наша бабушка умела мастерить такие.

— Спасибо, дорогие. Как бог даст, а вырастить — вырастим хоть троих.

— Радость, иди-ка сюда, — Жорка чмокнул ее в щеку.

— Горько! — закричали гости. — Начинайте! А то без квартиры останетесь.

— Сейчаз! Во, видал! — Резник показал конфигурацию из трех пальцев. — Не дождешься, зритель. — И обнял невесту за плечи.

Тамара поежилась.

— Холодно тебе?

Жорка сбегал домой и принес брезентовую штормовку — серо-зеленую непродуваемую куртку с ромбом-эмблемой на рукаве: буровая вышка и надпись «Мингео РСФСР». Тамара набросила ее на плечи, прямо поверх свадебного платья.

— Том, спой нам, а? — попросил Жорка. — Знаете, как она поет? Умереть не встать. Спой эту, грустную… про соловья.

— Да перестань. Такую песню — в такой день петь. Под нее только плакать.

— Спой, Том. Пожалуйста.

Это была любимая песня невесты. Я слышала ее много раз, когда ходила на уколы. Тамара всегда напевала «и-и-тёх-тёх… вить-тёх-тёх-тёх…», вонзая в ягодицу иглу, — отвлекала так, видимо.

— Ой, пристал — не отстанет, — согласилась она и взяла высоко:

Ой, у гаю при Дунаю

Соловей щебече,

Вин свою сю пташину

До гнездечка кличе…

— Красивая мелодия, — сказал дядя Толя Тунцов. — Ну, а теперь нашу, геологическую. Поправил ремень на плече, растянул меха…

Мамонт спит, храпит собака,

Спит свирепый белемнит.

Шестижопая кусака

Тоже спит.

Бдыть!

После каждого «бдыть!» он встряхивал головой, отбрасывая на лоб отросшую челку.

— Толь, там не так поется.

— Так, — мотнул челкой Тунцов, не переставая играть.

— Пусть моя еще споет, — не унимался Жорик. — Толь, знаешь эту, хохлацкую… «В саду гуляла, квитки сбирала я…»

— Опять жалобную, — поморщилась Тамара.

— Знаешь?

— Подберем, какие проблемы, — сказал дядя Толя.

И Тамара пошла на второй круг.

— Ишь, распелась! Нашел голосистую! Людям спать надо! Одиннадцать часов! — послышался вдруг истошный Мартынихин голос.

Старуха стояла на балконе в ночной рубашке и в мелких самодельных бигуди. Кто-то из гостей засмеялся.

— Что ты сказала, коза? — Жоркина рука потянулась к пустой бутылке.

— Что слышал, то и сказала. В Скадовск езжайте горланить! У меня давление сто шестьдесят на сто. Ишь, певица нашлась. Песнехорка гребаная!

— Еще одно слово, мать, и я тебя вот этими руками придушу. И петь будем на твоих поминках.

— Это мы еще посмотрим, на чьих поминках.

— Прикуси язык, лярва! — Сжимая в руке метательный снаряд, Жорка медленно поднялся из-за стола.

— Жора, не надо! У нее ружье!

И в этот момент все увидели, что с балкона на них смотрит двустволка.

— А ну убери! — крикнул Жорка.

— Да я тебя, ирода, сейчас кончу! — Старуха сделала короткое движение рукой. За бортиком балкона не было видно, что она делает. Похоже, потянула за спусковые скобы.

Один раз Резник уже заглядывал смерти в глаза. За полярным кругом, в устье Оби, шли полевые работы — изыскания под трассу газопровода. Жорка был помощником начальника отряда. Перед выходными геологи скинулись по рублю и отправили его за водкой — алкоголем приторговывали баржи, стоящие на рейде.

Жорка оттолкнулся от берега, завел мотор, прошел немного — и заглох. Дергал-дергал пускач — бесполезно, не заводится. Из ничего поднялся ветер, пошел снег с дождем. Лодку понесло в море. А тут еще и волна. Жорка сразу сел на весла, чтобы держать лодку носом к ней: если ударит в борт — перевернет. Лодка плоскодонная, казанка, а волна на мелководье короткая и высокая, в отличие от пологой морской.

Не дождавшись Резника ко времени, экспедиция вызвала на поиски вертолет. Но из-за штормовой погоды он мог летать от силы часа полтора и возвращался назад.

Резник греб трое суток. Стер руки почти до костей, хоть и надел полиэтиленовые пакеты. Потерял ориентацию и счет времени — думал только о том, чтобы держать лодку носом к волне. Жорку вынесло на Северный морской путь, когда свои уже перестали искать, и там его подобрал сухогруз. После рейса за водкой к гребцу приклеилось прозвище Тур Хейердал. Хотя история напоминает больше о лягушке, которая сбила масло из молока.

— Ты, бабка, это брось, — глухо сказал Резник. — Что мы тебе такого сделали?

— Порешу, как свиней! — не унималась Мартыниха. — Чтоб вы сдохли, поганые!

Две женщины, сидевшие с краю, вскочили, хотели бежать.

— Ста-ять! Всем стоять! На место!

Дамы, бледные как полотно, опустились на скамью. Мартыниха вошла в опасное пике. Дальше могло случиться что угодно.

— Сейчас, когда я буду кричать, — тихо сказал Жорка невесте, — юркнешь под стол. Одним движением. Быстро. И сгруппируешься. Поняла? Фатой не зацепись.

— Убери, и мы уйдем! Слышишь? Убери, и уйдем.

Тамара соскользнула под стол.

— Никуда ты, щенок, не уйдешь. Разбежался! — Мартыниха хохотала аки дьявол. — А что это красавица наша там потеряла? Да я тебя из-под земли достану, голубка. — Старуха поводила двустволкой туда-сюда, как указательным пальцем.

Люди не сводили глаз с ружья.

— «Иж-12», — сплюнул сквозь зубы дядя Толя.

— Сам вижу, не маленький, — огрызнулся Жорка.

— Деда еёного, знаю я эту пушку. На глухаря вместе ходили. Бьет на сто метров.

До балкона было гораздо меньше.

— А дед где?

— В санаторий уехал.

— Вот вляпались…

Дед Мартынов действительно проходил курс лечения в бронхо-легочном санатории: пятнадцать лет назад он заработал хроническую пневмонию. Тогда, в середине весны, старик возвращался с работы, из геологоразведочной экспедиции. Дорога вела мимо длинного пруда на задах поселка. Летом в нем купались, а зимой ходили по льду до деревни, срезая расстояние.

Лед еще лежал, но уже был непрочным. Это не остановило братьев Казачкиных, решивших сходить через пруд на конюшню и поклянчить, чтобы дали покататься на смирной кобыле Ладошке — каждый школьник поселка Лесная Дорога хотя бы раз в жизни посидел в ее седле. Не прошли братья и трети пути, как побежала трещина, еще одна — и они дружно плюхнулись в воду. Казачкиным повезло: Мартынов заметил их практически сразу. Попробовав ногою крепость льда, он ступил на тропинку и пошел, а ближе к полынье пополз.

Он вытащил братьев, подождал, пока доберутся до берега, и двинулся вслед. Казачкиных лед удержал, а под ним все-таки провалился. Пруд был неглубоким, взрослому по шею. Мартынов стоял на дне. Драповое пальто намокло, стало тяжелым. Он попробовал выбраться, но не смог. Пытался обламывать локтем края у полыньи — не получилось, не хватало размаха.

Час пришлось простоять деду в проруби, пока не приехали пожарные и не кинули лестницу. Потом два месяца болел: рассказывали, вся спина почернела. Его наградили медалью «За спасение утопающих» и раз в год предоставляли курсовку в санаторий. Там он и пребывал во время Жоркиной свадьбы.

«Зря спасал, — говорила потом Мартыниха. — Оба уголовниками стали: один карманник, другой за разбой сел».

— Жор, я в лес — и бегу звонить, — сказал связист Ерохин. — Я быстро. Она не успеет.

— По тебе, может, и не успеет. Пальнет по столам. Не видишь — безумная.

— И что ты предлагаешь?

— Ждать, пока ей не надоест. Не провоцировать. Сядь! — повторил он, увидев, как связист дернулся с места.

— За свою шкуру я сам отвечаю.

— Сиди, у нас бабы!

— У меня жена беременная.

— У меня тоже. Чтоб ты знал. Видишь, вон, на прицеле.

Мартыниха действительно целилась в светлое пятно под столом. Она сошла с ума, она рехнулась. Ее надо забалтывать — или лучше молчать? Непонятно. Старая карга утратила последние крохи рассудка. Как глупо умереть из-за чокнутой в день собственной свадьбы.

Женщины сидели как каменные. Вцепившись в край столешницы, они молчали, и только пожилая дворничиха бормотала: «Господи-господи, помилуй… господи-господи…» Все смотрели в одну точку. На дула двустволки. А дула — на них.

Одно за другим гасли окна — люди выключали свет, чтобы было видно, что происходит во дворе. Тут и там колыхались шторы, просматривались силуэты. Все звуки мира сосредоточились в одном — надтреснутом голосе Мартынихи, летящем над палисадником, клумбами, песочницей, зарослями сирени, каруселью, столиками, свадьбой…

— Смотрите! Тихо, ребята…

За спиной у Мартынихи метнулись тени. Она вдруг завалилась набок, взвыла; ружье упало в палисадник — но не выстрелило. Как оказалось, оно вообще не было заряжено.

— Пронесло… Я уже с мамой прощался. Надо же… надо же… — Жорка вытер пот со лба.

Тамару вытащили из-под стола. В темноте казалось, что с земли поднимают большую куклу в белом.

— Вы как знаете, а я выпью, — сказал Жорка и потянулся к стакану. Рука его тряслась.

Мы так и не узнали, кто из поселковских вызвал милицию. Наряд подъехал к дому с другой стороны, оперативники забрались через окно в квартиру соседей, прошли оттуда в подъезд, тихо вскрыли Мартынихину дверь, подкрались к балкону — и в секунду скрутили старуху.

С неделю крайний столик пустовал — даже в фантики днем не играли, — а потом снова принял компанию картежников. Старуха Мартыниха больше не угрожала. Она надолго исчезла в больнице — и вернулась тихим понурым растением, боязливым и социально не опасным: аминазин сделал дело.

Жорик с Тамарой жили счастливо. Ее эта история не выбила из седла — как известно, у врачей вообще крепкие нервы. Весной у них родились разнополые близнецы, и через год их впервые повезли на Черное море.

А старика Мартынова тогда оштрафовали. Потому что по правилам ружье должно храниться в оружейном шкафу под замком.

Пятачок

Пятакова была круглой отличницей. Смешно звучит, но она действительно получала одни пятаки. Звезда нашего класса, девочка Дороти, лучшая в городе. Вдобавок она, как и положено прилежным девочкам пай, ходила в музыкальную школу — играла на скрипке. Каждый день после уроков, в одно и то же время, ее можно было увидеть на остановке с футляром в руках. Стоит, ждет автобуса — дождь ли, снег… Мечта, а не девочка. Наши мамы как сговорились — постоянно ставили Пятакову в пример: «а вот Ляля все успевает», «Лялечка ни одной тройки в дневнике не принесла»…

Интересно, каково дружить с отличницей? Все-таки человек избранный, не такой, как все. Не всех еще к себе и допускает. Задерет нос до неба и идет с уроков одна.

Я не набивалась к ней в подруги; однако чем-то я ее заинтересовала. Несколько раз Пятакова давала читать свои книги из серии «Библиотека пионера»; мы вместе гуляли, когда не было компании, состояли в одной КВН-команде. Можно сказать, дружили — но еще не совсем.

В конце второй четверти, за неделю до Нового года, мы решили сходить на каток — его заливали за школой, на месте футбольного поля. Лед там был ровный и всегда хорошо расчищенный — по вечерам специально приезжал трактор.

Надо сказать, каталась я неплохо. Очень даже хорошо каталась, хоть в ДЮСШ записывайся, — повороты, ласточки, задний ход… Пятакова тоже любила коньки, старший брат пристрастил; словом, и здесь она была сильной соперницей.

От тротуара к катку вела узкая тропка. Мы шли по ней гуськом, я впереди, Пятакова сзади. Так и вышли на лед: я первая, она вторая. Я сняла защитные чехлы с полозьев и, хорошо оттолкнувшись, покатилась, держа их в руках.

— А-а! — послышалось за спиной.

Я обернулась. Пятакова сидела на льду у хоккейных ворот и держалась за локоть.

— Ты чего?

— Я руку сломала, — заревела она. — Домой пойду…

Я помогла ей встать.

— Больно?

— Угу…

— У тебя ушиб, наверное. Синяк. Подожди, может, еще пройдет, — сказала я, увидев, что она собирается уходить.

— Нет, я домой…

— А я еще покатаюсь, ладно?

Пятакова, ничего не ответив, побрела по тропинке к домам. Левую руку она прижимала правой к себе.

В понедельник я пришла в школу позже обычного: в доме отключили свет, провозилась с завтраком в темноте. Девчачий коллектив стоял плотным кольцом вокруг Пятаковой, а она возбужденно что-то рассказывала. Рука у нее была в гипсе.

Заметив меня, девчонки странно покосились. Явно недружелюбно. Я приблизилась к стайке. Пятакова, бросив испепеляющий взгляд, замолчала и села за парту.

В обед ко мне подошла Танька Капустнова.

— Здорово ты вчера Пятакову толкнула.

— Я?!

— Она всем рассказывает, как ты ее на катке.

— Я тебя не толкала! — закричала я Пятаковой. — Ты сама грохнулась! Не помнишь, что ли? Ты вообще шла сзади меня!

— Толкала! — зло и так уверенно сказала Пятакова, что я даже засомневалась: а вдруг действительно каким-то непостижимым образом я все-таки толкнула ее?

— Пихнула меня специально. Не ври. У меня перелом. На рентген вчера ездили. Я играть теперь не могу.

— Не пихала я… честное пионерское… — настаивала я, все больше изумляясь ее уверенности.

Она зачем-то сочинила мне вину. Хуже того, она и сама уже верила в эту историю. Верила крепко. Я видела, что она как-бы-не-врет. Она действительно считает, что я ее толкнула. И это меня поражало больше всего.

Но как?! Пятакова шла в трех метрах позади!

Общественное мнение было на ее стороне. Лялечке поверили. Вот Пятакова. Вот рука. Вот гипс. Вот рентген.

Я все ходила и думала: зачем? зачем? Я же ничего тебе не сделала, дура, сволочь. Даже пальцем к тебе не прикоснулась…

На Новый год папа приготовил невиданное блюдо — поросенка в хрене.

— Ползарплаты, — хвастался он шурину за столом. — На рынок ездил в Гороховку.

Поросенок лежал на парадном подносе с ажурной каймой, румяный и ароматный. Небольшой совсем, размером с кота. Я почему-то думала, что поросята больше.

— О, в духовке как загорел, — похвалила мама.

В глаза поросенку папа вложил по клюквине, и от этого взгляд его казался осмысленным: наф-наф смотрел на гостей с хитрецой и слегка удивленно. Задорно торчал из стожков салата аккуратный маленький пятачок, а сзади завивался хвостик.

— Видите, хвост крючком. Специально выбирал, — сказал папа. — Свинью еще правильно зарезать надо. Животные, они чуют смерть, боятся. Испуганное мясо хуже и вообще вредное. Поросенка перед смертью надо обмануть, чтобы он не понял ничего. За ушком почесать, погладить. Тогда у него от удовольствия хвостик завивается. И в этот момент нужно резать.

Я потрогала пальцем упругий хрящик.

— Куда в тарелку руками! — одернула мама. — Чего тебе, ножку или шейку?

— Пятачок, — сказала я.

— Он жесткий, ты есть не станешь.

— А я хочу.

— Мы тебе его оставим, а пока пусть побудет, а то вся красота нарушится.

— Ладно, — согласилась я. — Тогда шейку.

Никогда не думала, что мясо может быть таким вкусным. Я съела два куска и теперь тянулась за третьим.

— Смотри, оценила, — прокомментировал папа.

Когда от наф-нафа осталась одна голова, папа вспомнил про обещание и спросил, собираюсь ли я жевать пятачок.

— Завтра съем.

Мама засмеялась.

— Правильно, зачем гастрономическое впечатление портить.

Папа взял нож, пару раз провел лезвием по мусату, чтобы стало острее, точным движением отсек пятачок и положил его в хрустальную розетку для варенья.

— На, убери в холодильник.

Я открыла тяжелую дверцу ЗИЛа и втиснула добычу между банками и кульками.

Первого января родители спали долго. В двенадцать дверь в их комнату все еще была закрыта. Я сидела на кухне, пила чай и разгадывала кроссворды в «Пионерской правде». «Кабан, свинья, боров, …» Надо было подобрать синоним на букву «х». «Хряк», — вписала я и вспомнила про пятачок. Как он там поживает? Я заглянула в холодильник. За ночь пятачок потемнел, подсох. Есть такое совершенно не хотелось. Похоже, я вчера погорячилась. В унитаз, что ли, смыть? А вдруг не утонет и будет болтаться, как сигарета? Выслушивай потом родительские насмешки. Лучше в форточку. Я подставила табуретку, открыла фрамугу, кинула прощальный взгляд на рыльце…

И вдруг меня озарило. Я слезла с табуретки, завернула пятачок в фольгу от чая и спрятала в дальний угол морозилки, завалив пакетами с замороженными на зиму грибами.

Каникулы промелькнули как день. Одиннадцатого января мы снова сидели за партами, пытаясь вспомнить, что проходили две недели назад.

— В голове моей опилки — не беда!.. — распевала Лидка Бубенку.

Разумеется, материал помнила одна Пятакова.

— Лялька, выручай, поднимай сразу руку, — попросил Сашка Лифшиц.

Против его харизмы Пятакова устоять не могла. Когда математичка спросила, кто помнит решение примера, она вызвалась к доске.

— Как всегда, одна Ляля. А остальные что? Лодырничали на каникулах?

— Я еще помню, — ответил Лифшиц. — Спросите меня, Зинаида Захаровна.

— Ну иди, боец, — усмехнулась она. — Доску пополам поделите.

В конце урока в двух образцово-показательных дневниках красовались пятерки. Надо сказать, один из них, Лялечкин, вообще был шедевром каллиграфического искусства — шедевром, набитым исключительно пятаками. Четверок ей не ставили в принципе. Даже по английскому, хотя надо бы. Пятакова очень гордилась своим дневничком — на переменах она часто его перелистывала, любовно, словно дневник был живой.

После математики все пошли завтракать, в кабинете остались только мы с Тунцовым: он поел дома, а я терпеть не могла столовские омлеты.

— Тут у меня талисман на хорошую успеваемость. Не закладывай, Борь, — попросила я и направилась к парте Пятаковой.

Когда, вернувшись, она взяла в руки книгу учета великих побед, воздух сотрясся от истошного визга.

— А-а-а! — верещала Лялечка.

Лифшиц с интересом обернулся посмотреть, что случилось.

Между страницами дневника лежал черный сморщенный свиной пятачок.

Яйцо пашот

Вот уже третий месяц на уроках труда мы проходили кулинарию. Наша трудовичка Олимпия Петровна Погосад была не совсем обычной училкой. Она пыталась преподавать с творческим уклоном.

Возраст Олимпии Петровны приближался годам к девяноста. Эдакая махонькая сухонькая старушенция, увешанная потемневшими серебряными брошами и кулонами. Про броши она говорила: «Эту малую парюру подарила мне Крупская». Мы уже знали, что парюра — от слова «пара», комплект из двух или трех одинаковых украшений, а малая — потому что бывает и большая. В довершение всего Олимпия Петровна стриглась под мальчика и носила большие стрекозьи очки.

Три четверти века назад она жила в Петрограде и училась в Институте благородных девиц, а теперь вот учила нас. Каким ветром ее занесло в преподавательский состав средней школы № 1 поселка Лесная Дорога, остается загадкой. Многие, особенно наша классная ведьма Казетта Борисовна, в открытую посмеивались над ней, но Погосад была незлая, никогда не ставила двоек и троек, и мы, девочки, ее любили. Она платила той же монетой, превращая уроки в увлекательные путешествия по монастырской кухне, царским пирам и погребам Елены Молоховец.

Свой курс Олимпия Петровна начала с сервировки. Мы сервировали парты алюминиевыми ложками и вилками из школьного буфета, а вместо ножей таскали из дома вязальные спицы. По мере усложнения заданий, когда приборов стало не хватать, Олимпия Петровна велела вырезбть их из картона. Тарелки, чашки и бокалы мы тоже заменяли картонными кругляшками. На сервировку я извела все имевшиеся дома обувные коробки. Берешь в руки «вилку», а по черенку надпись: «сапоги мужские зимние, размер 45, полнота 8».

Подслеповатая Погосад таких мелочей не замечала. Она вообще старалась видеть только хорошее. Уроки труда были единственной точкой во времени и пространстве, где мы ощущали себя не тупицами-троечницами, а превращались во фрейлин. Спасибо Господу Богу и причудам судьбы, забросившим ее в наш подмосковный поселок.

«С левой стороны от тарелок располагают соответствующие ножам вилки — столовую, рыбную, закусочную, — диктовала Олимпия Петровна из маленького потрепанного блокнотика. — Расстояние между приборами должно составлять немного меньше одного сантиметра, равно как и расстояние между тарелкой и приборами. Концы ручек приборов, так же как и тарелки, должны отстоять от края стола на два сантиметра».

Мы записывали эти хитрые премудрости слово в слово и подчеркивали важные места красным карандашом. Однажды бабушка заглянула в мою тетрадку, ухмыльнулась и сказала: ну-ну.

— Может, в жизни пригодится, — заступилась за конспекты мама.

— Дай-то Бог, — вздохнула бабушка. — Дай-то Бог.

На уроках труда все делились по парам, так легче было работать. Разумеется, моей напарницей стала закадычная подружка Танька Капустнова.

Когда мы достигли вершин сервировки, пришло время кулинарить и Олимпия Петровна допустила нас до плиты. В качестве разминки она задала творческую домашнюю работу: взять из поваренной книги любой рецепт и приготовить по нему блюдо, а оценку пусть родители поставят.

Легко сказать, любой рецепт. Шел 1989 год. Сахар и крупу мы покупали по талонам. В свободной продаже в сельпо был только хлеб, кулинарный жир, панировочные сухари и березовый сок — трехлитровыми банками, как боеснарядами, продавщицы заставили все прилавки. Изредка родителям давали на работе заказы или завозили полуфабрикаты в буфет. За яйцами, творогом и молоком ходили в соседнюю деревню. Вот и весь рацион.

Этого Олимпия Петровна как-то не учла. Или просто забыла, какой сейчас год на дворе. Что же нам делать… Мы уселись с Танькой у нее на кухне и стали размышлять.

— У мамки есть книжка с рецептами, большая такая. Вот она. — Танька ловко подцепила корешок и выудила с полки толстенный том, обернутый в голубую клеенку. — Посмотрим, что ли…

Издание оказалось очень старым. Ветхие, промасленные страницы едва не рассыпались в руках. О, там было много разных рецептов. Но осетрина паровая, студень из стерляди, поросенок холодный с хреном, крем-паштет из зелени с дичью, бульон с саго, суп-пюре из спаржи, крабы, запеченные в молочном соусе, тельное из рыбы и даже чихиртма из баранины нам не годились.

— М-да… Хорошенькое дело стерлядь. Ты вообще хоть раз в жизни пробовала что-нибудь из этого, а Тань?

— Не-а.

— Я тоже.

Мы долистали поваренную книгу почти до конца — впереди оставалась только глава «Блюда для больных ожирением, сахарным диабетом», — как вдруг глаза у Таньки засияли.

— Идея! Гляди: яйца пашот.

Действительно, отличная мысль. Для пашот почти ничего не надо — кроме соли, специй, воды и, собственно, самих яиц, — а рецепт очень простой.

В небольшую кастрюлю налить пол-литра воды и, как только закипит, добавить соль и специи, например перец молотый или горошком, лаврушку, гвоздику. Аккуратно выпустить яйца в кипящую воду и варить две минуты. Снять кастрюлю с огня, накрыть крышкой и оставить яйца ненадолго в горячей воде. Сразу же подать к столу.

Нас это устраивало. Мы вымыли яйцо и набрали кастрюльку воды, приготовили соль, перец, лаврушку. Гвоздики в хозяйстве не оказалось, но мы решили, что это не так уж и важно.

— Что ж, приступим. — Танька тюкнула яйцо ножом. С первого раза скорлупа не разбилась, только треснула.

— Сильнее бей, не бойся.

Танька занесла нож, подумала секунду, прицелилась и тюкнула еще раз. Яйцо растеклось у нее в руке, соскользнуло в кастрюльку, булькнуло и ушло на дно.

— Мы воду вскипятить забыли! — вдруг хлопнула по лбу Танька. — Надо было в кипяток разбивать. Какая же я дура!

— Больше нет яиц?

— Это последнее.

— Ладно, — сказала я. — Что мы теряем? Давай так варить. Может, еще получится.

Танька зажгла конфорку крошечной плиты «Лысьва», поставила наше сомнительное творение на огонь и накрыла крышкой кастрюлю. Через пять минут вода закипела. Мы заглянули под крышку. В кастрюльке весело бурлила пена, сбиваясь в мелкие белесые хлопья. Как будто там вымыли с мылом очень грязного человека.

Пробовать такое не хотелось. Мы молча смотрели на белую пену. И тут на кухню вошла Танькина мама.

Она взглянула на поваренную книгу, разложенную посреди стола. Потом на кипящую кастрюлю. Потом на нас.

— Девочки, что это? — спросила она, заглянув в кастрюльку. — Татьяна?!

— Яйцо пашот, — пролепетала Танька.

— По труду задавали, — ввернула я, чтобы разделить с подругой фиаско.

— Как ты сказала — пашот? И как вам это блюдо? Уже попробовали?

— Нет, — мрачно сказала Танька.

И тут Танькина мама начала смеяться. Неудержимо и взахлеб.

— Это смолянка ваша выдумала? Совсем бабка сбрендила. Хотела бы я посмотреть, что у нее сегодня на ужин.

— Овсянка, наверное. Она ее любит, говорит, королевское блюдо.

— Так, — мама вытерла слезы, — все ясно. А теперь будем делать, что я скажу. Под мойкой был лоток из-под гуляша… — Танька покорно полезла под раковину. — Нашла? Да нет, левее. За мусорным ведром. Давай его сюда.

Венгерский гуляш иногда давали в заказах, и наши мамы собирали пустые лотки под рассаду. Покопавшись, Танька выудила кюветку из кучи домашнего хлама. Галина Сергеевна сняла кастрюлю с плиты.

— Держи крепче. Двумя руками.

И она перелила наше варево в пластиковый судок.

— Забирайте свой деликатес. Что стоите, дуйте во двор, пока бабушка не увидела.

— Зачем? — не поняла Танька. Я-то уже догадалась, в чем дело, но ждала, что скажет Танькина мама.

— Мурке отдашь. О, мама мия, Санта Мария! — Галина Сергеевна обхватила голову руками.

— Галя, потише! — донеслось из-за стенки.

Насчет бабушки Галина Сергеевна совершенно права — старуха Капустниха скора на расправу. Но сейчас она в соседней комнате смотрела по телевизору «Сельский час» и была неопасна.

— Я понесу, — взяв судок, объявила Танька, — а ты двери будешь открывать.

Галина Сергеевна никак не могла успокоиться. Она задыхалась от смеха.

— Мам! У тебя что, невроз?

Тут я с любопытством взглянула на Танькину маму — в поселке давно поговаривали, что дамы Капустновы страдают неврозами — вроде бы даже однажды это закончилось «скорой помощью».

— У меня смехоз.

Мы двинулись к выходу, но тут Танька вспомнила самое главное.

— Мам, а ты что нам поставишь?

— В смысле?

— Олимпия Петровна сказала, чтобы родители сами оценки поставили.

— Конечно, пятерки, — сказала Галина Сергеевна. — Какой может быть разговор. Всего одно яйцо угробили. Хорошо, печенку в морозилке не нашли. Я два часа за ней в буфете стояла.

— Может, лучше четверки? — Танька была очень честной, ее всегда мучила совесть.

— Шестерки, — сказала Галина Сергеевна. — А ну бегом отсюда, «Сельский час» через две минуты закончится.

Взяв драгоценный деликатес, мы вышли во двор. В глаза ударило солнце, а в ноздри запах едкого дыма — соседские мальчишки жгли старые шины у гаражей.

Мурка жила в подвале нашего дома. Она была ничья, и все ее подкармливали. Между рам слухового оконца всегда стояли консервные банки с размоченным в молоке хлебным мякишем. Оконце находилось прямо под балконом вредного деда Прокопыча, и поэтому мы, изо всех сил стараясь не шуметь, осторожно пробрались через палисадник, присели на корточки и поставили блюдо на землю.

— Кис-кис-кис! Мура, Мурочка! А что мы тебе принесли! Ты только попробуй!

Из оконца тянуло холодом, влажно пахло подвалом.

Мурки не было. Мы подождали еще пару минут и пошли.

— Гуляет где-то.

— Вечером съест, — утешила я подругу. — Знаешь, как они любят яйца!

— Ага, — сказала Танька. — Особенно пашот.

Она хотела еще что-то добавить, но замолчала. Из второго подъезда вышли наши одноклассницы Безручкина и Бубенко. Безручкина держала в руках судок из-под венгерского гуляша. Бубенко оглянулась по сторонам, приложила палец к губам, и они прямо сквозь заросли спиреи и шиповника полезли под окна к Прокопычу.

Грабли

Наша любимая Погосад ушла из школы, когда мы окончили шестой. В следующем учебном году ее сменила Вера Семеновна Полозова, и уроки труда превратились в избиение младенцев. Сказать, что Вера Семеновна была вредной — это еще ничего не сказать.

Ножницы забыла? Два. Сантиметр не принесла? Два. Выкройку не скопировала? Два. — У меня миллиметровки нет! Она нигде не продается. — Надо было у кого-нибудь занять. А что нитку такую длинную сделала? Нитка должна быть до локтя. Не больше. Тридцать сантиметров. Глаза еще молодые, повдеваете почаще, ничего.

Лидка Бубенко выразительно глянула на нее поверх очков. Полозова не заметила, у нее у самой минус шесть. Она достала из ридикюля вышитый фиалками платок, высморкалась и продолжила воспитание:

— Одна девочка не убирала иголки в игольницу, иголка упала на пол, девочка на нее нечаянно наступила…

— …и ей отрезали ногу! — зловещим шепотом подсказала Бубенко с первой парты.

— …началась гангрена, и ей отрезали ногу. Вот прямо по колено. Потому что иголки надо сразу на место втыкать.

Авторитета такие разговоры добавляли мало. Полозиха бесила всех — здесь класс был единодушен как никогда. Бубенко подсовывала ей в прическу свалявшиеся с грязью обрывки ниток, когда та склонялась над плитой. Капустнова на перемене выжимала мокрую меловую тряпку в сапоги. Безручкина выливала в цветы пузырьки машинного масла.

Иногда Вера Семеновна пыталась поговорить с нами за жизнь. Но, даже налаживая контакт, она вечно на что-то жаловалась.

— Купила зятю в военторге рубашку. Такая, в целлофановом конверте запечатана, а размер на воротнике указан. Зять первый раз надел, вечером приходит с работы — гляжу, а рубашка вся перекошенная. Я и так, и эдак расправляю. Что такое… Сними, говорю. Рукава друг с другом сложила — один сорок восьмого размера, другой пятьдесят четвертого. Выпорола рукава, обрезала по лекалу который больше — и вшила обратно. Не пропадать же добру. Вот какие сейчас швеи. Такие же неумехи, как вы, еще похлеще.

Или следующее моралите:

— Стою вчера на остановке, жду автобуса. Подходят молодые женщина с мужчиной. Муж и жена, наверное. Ругаются. Вернее, она ругается. Ка-а-ак матом на него понесет! Батюшки-светы! На всю остановку. А парень воспитанный, молодец. Ничего не говорит на улице, молчит. И правильно. Он ей дома все скажет. Ой, как он ей все ска-а-ажет! — И Полозиха потерла руки, воображая, что же он там сделает с этой девицей.

Однажды мне потребовалась помощь Веры Семеновны. Реальная помощь. На заднем школьном дворе, у теплиц, был разбит опытный участок. Выращивалось там что-то неприхотливое: репа, свекла, турнепс — и зачем-то гречиха.

Погожей весенней пятницей Полозиха пригнала нас на делянку и раздала грабли.

— Распределитесь в ряд, чтобы каждой по грядке, — велела она.

Грядки были разными: одни размокшие, другие, на взгорке, наоборот, сухие, как камень. Да еще и неодинаковой длины. Я приметила лучшую и помчалась ее занимать. Но эту же грядку выбрала и Пятакова. Мы прибежали одновременно.

— Моя! — закричали обе в голос.

Никто не хотел уступать: дело принципа. Особенно для меня, после той истории на катке.

И вдруг Пятакова вскинула грабли. Она бы ударила меня, прямо по лицу зубцами, если бы я не успела в ту же секунду вскинуть свои. Грабли скрестились как шпаги.

Весили мы с Пятаковой одинаково, по пятьдесят два килограмма. Но у нее была более выигрышная позиция: она была выше и давила сверху. Если бы я отступила или ослабила руку хоть на мгновение, я бы огребла. В прямом значении этого слова.

Я держала оборону из последних сил. Баланс был опасным: то ближе к моему лицу смещались зубья, то к ее. Земля под ногами проскальзывала, мы кренились вперед-назад.

Полозиха остолбенела. Она замерла как изваяние и с испугом смотрела на нас. И только спустя минуту крикнула:

— Девочки! — и схватила Пятакову за плечи.

А может, мне показалось, что через минуту. Как известно, в непростые моменты жизни время течет совсем по-другому.

У Погосад могло такое случиться на уроке? Ни в жизни. Она излучала настолько плотный, физически ощутимый фон доброты, что в нем угасали любые раздоры. А теперь… Самым нелюбимым уроком стали у меня эти труды.

Фронтовичка

Школа отмечала Девятое мая. В этот день Полозова пришла на урок нарядная. На планках нового кримпленового пиджака красовались ордена, звенели медали.

— Сегодня у меня памятный день, — сказала она, когда мы расселись. — Война-то когда началась, я совсем молодая была. Девчонка, девятнадцать лет. Как раз накануне выпускной прошел в педучилище. Танцевали в парке до утра, на лодках катались. Пришла домой, в деревню, едва живая. А на следующий день объявляют: война! Радио не у каждого было, председатель собрал всех жителей в клубе и включил. Из динамиков Молотов: «Внимание! Внимание! Правительственное сообщение…» И все бабы реветь… Знаете, как бабы в деревнях ревут? О-о-о… Воем воют. У всех мужья, сыновья. Так мне страшно стало тогда.

Мужчины сразу побежали к сельсовету, на фронт записываться. Многие добровольцами ушли, почти все… А мы с подругой решили пойти в радистки — активисток на курсы набирали в Горький. Долго мы туда ехали на подводе, целый день… Добрались наконец. С утра до вечера морзянку изучали, а по выходным маршировали по городу. Песню строевую пели: «Ты пришла уверенно и просто в круг солдатской жизни фронтовой, девушка в шинели не по росту, боевой товарищ дорогой…»

Отучилась и попала я под Ленинград, на Волховский фронт. При штабе служили, километрах в семи от передовой. В землянках жили, с печками такими железными из бочек.

Радиостанция круглые сутки должна работать, поэтому дежурили по двое. Два часа отсидишь — и меняешься. Сообщения — сплошные цифры. Только шифровками шло. Никто не знал, что именно передаем. Потом специальный отдел все это в тексты переводил. Немцы нас постоянно бомбили, в батальоне даже примета была: пришли радисты — будут бомбить… Но как-то мы снарядов не боялись: чему быть, того ни миновать.

Все в судьбу верили. А как в нее не верить? Столько случаев разных было на фронте. Служил у нас Бугров, старший сержант. Предсказывать умел. К нему многие ходили, хочется же про родственников узнать. Командиры его не трогали. Наверное, думали: пусть бойцам моральная поддержка… Приходит однажды к нему моя напарница и просит: «Федь, погадай». Он говорит: «Руку покажи». Смотрит на ладонь, долго так, пристально… Потом на свою смотрит… Потом опять на ее… «Мы, — говорит, — с тобой одним днем повязаны. Я умру, а ты нет. В трех метрах от смерти пройдешь». Спокойно произнес, ни один мускул не дрогнул. Закурил и вышел из землянки. Уж на что война страх притупляет — а помню, жутковато стало нам тогда. Это весной случилось, а той же осенью Бугров погиб. На мину наступил. Были такие, нажимного действия. Как раз на задание отправили вместе с той девушкой.

Вера Семеновна замолчала, задумалась. Вспоминала, видимо, далекую осень.

— А она? — не выдержала Бубенко.

— А она жива осталась. Сзади шла, отстала портянку перемотать. Ну, ранило, конечно. Ногу задело. Хорошо, не кость — мягкие ткани. В медсанбате за три недели поправилась. «Все, — говорит, — у меня теперь охранная грамота от судьбы. Ничего со мной не случится, хоть в атаку беги».

Я сидела и не верила своим ушам. Радисткой, которая отстала поправить портянку, была моя двоюродная бабушка Револьда. Я слышала эту историю миллион раз. Сходилось все: радиополк, Волховский фронт, фамилия сержанта…

Я подняла руку, чтобы сказать, — и тут же ее опустила. Нет, дорогая. Я не хочу, чтобы ты прикасалась к моей семье. Я ничего не скажу. Ты не узнаешь, что в доме № 2, в квартире 44 гостит сейчас твоя однополчанка. Не заслужила.

Жидкое и твердое

— На первую смену в «Росинку» поедешь, — объявила мама. — Я на тебя путевку получила в профкоме. Там ваших много будет, двадцать восемь мест выделили на институт. Справку только нужно взять из школы.

Я обрадовалась: компания, здорово! Целую неделю гладила и складывала в чемодан ковбойки, шорты, платья, зашивала дырочки на гольфах, собирала писчие принадлежности, сортировала заколки и бусы — короче, жила предвкушением праздника. Еще бы, мы даже ездили два раза в «Детский мир» — у меня не оказалось панамки, чешек и купальника.

За сборами мы с мамой забыли о справке и спохватились в самый последний момент. И вот в конце мая я отправилась ее добывать. Школьная медсестра Татьяна Гавриловна по прозвищу Рупь-Двадцать — одна нога у нее была короче другой — обычно работала до обеда. Я решительно толкнула дверь с красным крестом и чуть не заехала ей по лбу.

— Ой! Простите!

— Тебе чего?

— Справка в лагерь нужна.

— Анализы принесла?

— Какие?

— Жидкие и твердые, — сострила Рупь-Двадцать.

— А завтра можно? — никаких анализов у меня с собой не было: маму не предупредили.

— Я сегодня последний день принимаю. Завтра инвентаризация начинается.

— А что же делать?

— Не знаю. Раньше надо было думать.

Рупь-Двадцать вообще была противная тетка. Когда девочки просили временное освобождение от физкультуры, она голосом следователя говорила: «Показывай!» — и только после того, как несчастная снимала трусы и предъявляла окровавленную ватку, садилась и вписывала в бланк число.

В растерянности я вышла из кабинета и побрела в учительскую звонить маме.

— А ты ей скажи: «Мы вас отблагодарим». А я потом что-нибудь придумаю, — велела она.

Терять было нечего. Платья, заколки и новый купальник томились в чемодане. Я снова толкнула тяжелую дверь и просунула голову в медкабинет.

— Татьяна Гавриловна! Мама говорит, мы вас отблагодарим.

— Господи, да где вас всех носило… — проворчала медичка и снизошла: — Ладно, приноси свои анализы завтра к девяти.

В восемь утра все было готово. В смысле, подготовлено. Спичечный коробок и баночка из-под детского питания красовались на полочке в ванной. Оставалось только придумать тару — не в руках же их нести. Я пошарила по хозяйственным шкафчикам и нашла коробку из-под финских ликерных конфет. Маленькая, но высокая, как раз по размеру. То что надо.

— Заходи. — Рупь-Двадцать была уже на месте.

Я прошла в кабинет и поставила яркую коробку на стол. Рупь-Двадцать вытащила из пачки лист, дохнула на кругляшок печати:

— На, держи. Все равно все здоровые как лошади.

— Спасибо.

Неожиданно зазвонил телефон. Медичка сняла трубку и принялась болтать с подругой. «А мне тут конфеты…» — услышала я и стала пятиться к двери. Рупь-Двадцать неуклюже, одной рукой, открывала коробку. Наконец клапан поддался. Медичка заглянула внутрь — и лицо ее скривилось, словно она проглотила дохлую мышь.

«Что же в лагере будет, если еще до заезда такие истории», — думала я по дороге домой, помирая от смеха.

Чернильные конфеты

У меня в тумбочке хранился мешочек конфет. Именно что мешочек, маленький, шелковый, одна сторона голубая, другая зеленая. Маме на работе достались обрезки шелковой ткани — из нее шили кармашки для хранения минералов, а она взяла и настрочила таких же для домашних нужд.

Как-то в родительский день она принесла карамельки — мою любимую «Клубнику со сливками». В лагере нам давали сладкое, на полдник, обычно печенье или творожную запеканку с повидлом, но этого было мало, растущий организм требовал глюкозы постоянно.

Примерно в середине смены я заметила, что конфеты из мешочка стали пропадать. Причем худел он со странной закономерностью: исчезало ровно по две штуки за ночь. Было двадцать две — стало двадцать. Было шестнадцать — стало четырнадцать и так далее.

Не то чтобы я тряслась над конфетами — подумаешь, карамель, — интересно, кто ворует. И, главное, зачем. Так, что ли, нельзя попросить? Я бы дала.

Сколько ни пыталась я подкараулить вора — а сплю очень чутко, — так никого и не разоблачила. Чудеса. За завтраком рассказала про загадочное исчезновение Лидке Бубенко. Вообще-то я хотела поехать в лагерь с Танькой Капустновой, но ее отправили к тетке на юг, и мы договорились с Лидкой.

— А ты накачай конфеты чернилами, — посоветовала она.

— Где я их возьму?

— Где-где, из стержня.

— Из стержня не пойдут, густые слишком. Надо из банки которые.

— У тебя дома есть такие?

— Есть.

— Давай завтра сходим.

Пионерский лагерь находился всего в километре от нашего поселка. В свободное время — а наступало оно у нас после четырех, между полдником и ужином, — мы пролезали под высоким бетонным забором и сматывались домой попить чайку. Или просто бродили в лесу за территорией. Самым волнующим было ощущение, что тебя не засекли.

— Хорошо, чернила мы возьмем. А шприц?

— В санчасти свистнем.

Это была здравая идея. Лидкина мама, будучи медиком, устроилась на лето в лагерь — поближе к ребенку. Ее забота распространялась и на меня. Каждое утро она приходила в столовую с баллончиком каметона и, отозвав нас в сторонку, делала антивирусную ингаляцию, которую называла странным словом «превенция».

Лидкина мама вообще любила выражаться. Однажды мы дежурили в столовой на раздаче, и Лидка положила ей маловато свеклы с чесноком — плохо зачерпнулось.

— Что это за ректальный плевок! — возмутилась та.

Медработники вообще циники — такого, бывает, на вызовах насмотришься… Вот, например, последняя история с Мартынихой. Спасаясь от головной боли, старуха налепила себе на темечко, прямо на волосы, перцовый пластырь; а потом, конечно, не могла снять — дергала и стонала. Его и отстричь-то проблема — я вспомнила, как закатала брату в шевелюру жвачку и как потом мучилась с ножницами бабушка.

Диалоги у Бубенко бывали блестящие. Однажды за ужином Лидка уронила галету и наклонилась, чтобы достать.

— Дочь, не подбирай с пола!

— Микробов придумали производители мыла.

— А дизентерию — инфекционисты. А кариес — зубные врачи.

Бороться с Лидкиной матерью было невозможно.

— Ат-ткрываем рот, молодежь, — говорила она и нацеливала в гортань баллончик с ментоловой гадостью. — Молодец. Теперь ты.

В эту минуту мы походили на несчастных голодных птенцов, разинувших клювы и ждущих от матери червячка. Впрочем, каметон был гаже любого червяка.

— Ну мы же не хотим болеть, правда? — приговаривала Лидкина мама, глядя, как мы кривимся.

Из-за таких вот превенций я не особенно любила пионерские лагеря. Но меня туда все равно отправляли. Одним ребенком в доме меньше — и то отдых.

Где принуждение — там и протест. Надо сказать, мы с Лидкой были далеко не самыми послушными в отряде. Мы прятались от зарядки, линеек и строевой подготовки. Мы прогуливали веселые старты и кружок художественной самодеятельности. Посыпали мальчишкам волосы зубным порошком — благородная седина, красота! Запирались вдвоем в туалетной кабинке и громко имитировали определенные звуки, когда кто-то заходил в соседнюю. Так что проделка с чернилами была еще пустяком.

На следующий день мы сходили в поселок и принесли пузырек фиолетовых чернил. Осталось раздобыть шприц. Мы сидели на скамейке у главного корпуса и обдумывали детали.

— Отмоем потом хорошенько, — сказала Лидка. — Чернила к стеклу и стали не пристают.

— Это же нестерильно! Вдруг твоя мама сделает кому-нибудь укол? Бах — и заражение крови…

— Мы в автоклав положим, на кипячение. Все микробы убьются.

— Не надо его вообще возвращать. Выкинем, и все. Одним больше, одним меньше…

— А как мы без мамки в кабинет попадем?

— Можно вызвать ее к кому-нибудь. Сердюкову попросим, чтобы в обморок грохнулась.

— Она дверь за собой закроет.

— Закроет, — согласилась я. — Надо прийти к ней вдвоем. Я отвлеку, а ты стибришь. Знаешь, где шприцы лежат?

— Знаю. Только там всего одна комната, мамка все равно увидит.

— Тогда надо, чтобы она на время вышла.

— Пробки вырубим! — сообразила Лидка. — Я в кабинет зайду, а ты рубильник переключишь в коридоре. Она пойдет к щитку смотреть, в чем дело, а я в это время возьму.

— Найдешь в темноте?

— Да чего там искать…

Назавтра у нас был козырный десятимиллиметровый шприц. Операцией «чернила» мы занялись на пожарной лестнице клуба. Игла легко протыкала нагретые на солнце карамельки. В каждую умещалось по капле. Лидка ловко вливала начинку, словно крем в эклер из корнетика. Раз, и готово. Следующая. Следующая. Даже руки не испачкала.

— Ловко ты!

— Знаешь, я сколько подушек переколола…

Мы завернули «Клубнику со сливками» обратно в фантики, сложили в мешочек и пошли выкидывать шприц в контейнер для мусора.

Отряд готовился ко сну. Мы стояли у рукомойников и чистили зубы. Мне выдали в лагерь гадкую горько-соленую пасту «Поморин», а у Лидки был зубной порошок — ее мама настаивала, что он полезнее.

Лидка макала щетку в коробочку и орудовала ею во рту с каким-то особенным рвением.

— Не дави так сильно, эмаль сотрешь.

Бубенко что-то промычала в ответ.

— Волосатая головка за щеку заходит ловко! — В дверном проеме показалась рыжая голова. Елисеев. Показал язык и убежал. Лидка выскочила за ним в коридор и отправила вслед мощный меловой плевок.

Все, кто это видел, засмеялись. Бубенко сняла с батареи тряпку и вытерла загаженный пол, чтобы не подставлять Свету, нашу вожатую, — после отбоя она всегда заходила. Заглянет в палату:

— Девочки, кому надо — подмываться! Пойдемте, я вас отведу.

С постелей встают человека четыре. Самые аккуратные и чистоплотные девочки берут полотенца, мыло и бредут за ней в душ.

Света у нас хорошая. Спокойная, разрешает болтать в тихий час, а на ночь иногда, под настроение, рассказывает страшные истории.

— Две девочки из старшего отряда решили вызвать пиковую даму. Ну, знаете, два зеркала напротив, свечи горят… где они их взяли, из дома, что ли, привезли… «Пиковая дама, пиковая дама, появись…» А она взяла и появилась. Одна девочка — в обморок, на «скорой помощи» увезли. Так что вы поаккуратнее с этим.

— А про бродячую статую? Расскажи, Свет!

— А это бред сивой кобылы. Ну как она пойдет, она же каменная.

— А Юлька видела.

— Что она видела?

— Как статуя шла по аллее, а потом свернула к столовой.

— Очки пусть получше протрет. Вот глупость — бояться того, чего нет. И так опасностей полно в жизни.

Да, с вожатой нам повезло. Вон в третьем отряде хромая Маргарита — явно с садистскими наклонностями. Просто замучила всех своими разводками. Это она в «Артеке» набралась. Своим элитарным вожатским прошлым Маргарита хвастается часто. Однажды мы слышали, как она рассказывала Свете про лагерь-мечту советского пионера.

— Представляешь, прошлым летом у нас ребенок в море утонул. Вожатая два дня бегала по пляжу как безумная и выла.

— Ужас какой. Прямо выла?

— Как собака. А что бы ты делала на ее месте…

— Не знаю. Это случилось бы не в мою смену, — ответила Света.

К детям у Маргариты был особый подход.

— Сейчас, — сказала она своим в день приезда, — мы будем играть в игру «кошечки». Сперва каждый говорит, как его зовут. Стоп, стоп, давайте по порядку. Ваня, Сергей, Полина, Наташа… Замечательно. Встаем в круг на четвереньки. Встаем-встаем, ковер чистый, вчера пылесосили. Соединяем большие пальцы рук. Кладем на пол. Теперь соединяем указательные пальцы с пальцами соседа. Да, вот так. И задаем по кругу вопрос. Полина, ты начинаешь. Говоришь: «Коля, ты знаешь, как играть в кошечек?» Коля должен ответить: «Нет, Полина, не знаю», — а затем задать тот же вопрос следующему: «Ваня, ты знаешь, как играть в кошечек?» Кто перепутает имя, выбывает.

Когда вопрос вернулся к Полине, Маргарита посмотрела на всех, как на дураков:

— Никто не знает? А фиг ли вы тут раком встали?

Вечером она каллиграфическим почерком записала в журнал: «Проведено знакомство членов отряда в игровой форме».

Еще одна прекрасная игра была у Маргариты:

— Кладем ладони на стену. Каждому я задаю по вопросу, по очереди. Если ответ «да», шаг вверх на одну ладонь. Если «нет» — вниз. У кого через десять минут руки выше всех, тот победил. Поехали.

Она достала из кармана песочные часы и поставила на журнальный столик.

— Витя, ты любишь читать?

Шаг вверх.

— Марина, тебе вопрос. Знаешь, кто такой Гомер?

Шаг вверх. И понеслось:

— Ты умеешь плавать? Ты любишь манную кашу? Ты помнишь формулу дискриминанта?

По ходу игры вопросы становились каверзнее.

— Ты любишь вязать? — спрашивала Маргарита какого-нибудь мальчика. — Ты можешь выпить пузырек касторки? Ты мучаешь животных? Ты ругаешься матом? Ты целовался с девочкой?

Когда все смотрят, даже если «да», все равно «нет» ответишь.

И наконец коронное:

— Ты идиот? — вопрос достается вихрастому пацану с царапиной во всю щеку. Время почти истекло, остаются секунды… Если не скажет «да», он проиграет. Парень колеблется, но все же отступает на шаг.

— Нет? А ты? Тоже нет? А что же вы тогда на стенку все лезете?!

Господи, как хорошо, что нам досталась Света…

В ту ночь я твердо решила не спать, но все равно уснула, вырубилась на пятнадцать минут — сразу проверила по часам, — а две конфеты исчезли. Мистика. Домовой, что ли, ест? Я верила в домовых. Не то что верила — знала, они существуют.

Когда отряды выстроились на утреннюю линейку, мы с Лидкой стали внимательно осматривать физиономии. В нашем отряде все чисто. И в четвертом, и в третьем… Пятый, шестой… Никого.

Ага! Вот они стоят, голубчики. Кого угодно ожидала я увидеть в чернилах, но только не этих двух карапузов. Восьмой отряд, первоклашки. Маленькие, щуплые, рост метр с кепкой… Малышовый корпус находился на отшибе, у самого забора. Как эти дохлики пробирались ко мне каждую ночь через весь — немаленький — лагерь? Не боясь ни пиковую даму, ни бродячую статую? Откуда они вообще узнали про конфеты? Увидели мешочек на родительском дне? Загадка…

— Видала? — кивнула Лидка. — Надо бы уши надрать.

— Не надо, не трогай. Пускай живут. Люблю храбрецов.

Мертвые головы

«Расскажи мне сказку!» — «…Как волк насрал в коляску!» Отвечая на мои приставания, папа все время призывал в помощь волков. «Где мама?» — спрашивала я. «Волки какать на ней уехали», — отвечал папа. А сейчас мне требовалась история на ночь, и не какой-нибудь пересказанный наспех Драгунский, а Очень Страшная История.

— Ну пап!

— Не папкай, видишь, я занят. Спи давай.

— Расскажи что-нибудь…

— Завтра мама тебе расскажет.

— Ну про отрезанную голову…

— Про отрезанную голову я тебе уже десять раз рассказывал.

— Расскажи одиннадцатый.

— Ночью приснится. — Это просто реплика по сценарию. Сплю я хорошо, и папа это знает.

— Ты обещал. Я кол по математике исправила.

— Точно исправила? — переспрашивает папа, сменив гнев на милость.

— С тебя голова.

— Ладно, одолела… Двадцать минут, не больше. — Папа плотно притворяет дверь — мама такие истории не любит, брезгует — и присаживается на краешек моей раскладушки.

Сеанс начинается.

Что может быть заманчивее отрезанной головы? У нас это разменная монета: когда папа проигрывает спор или выполняет условие договора, он всегда рассчитывается такой историей. Я знаю их все наизусть.

Первая дедова.

— В юности дед учился в Пензе в железнодорожном техникуме и по выходным ездил домой — на поезде час от города, станция Симанчино, а оттуда десять километров пешком до деревни. В тот день он возвращался вместе с однокурсником. Чтобы не брать билеты, поехали на крыше товарного состава — так многие делали. И было у них, железнодорожников, особым шиком встать и постоять на крыше на полном ходу. Поезд трясет, все — кто сидит, кто лежит… страшно… Дед постоял минуту, повыпендривался, сел. Теперь однокурсника очередь. Состав разогнался, хорошо идет. Парень руки в стороны раскинул: ничего не боюсь! Поля, леса проносятся, ветер в лицо… А над путями провод. Как раз ЛЭП проезжали, а какая тогда ЛЭП, вольт 200–300, — короче, провод над путями был. Как лезвием голову срезало! — зловеще заключил папа.

— А дед?

— А что — дед? Кому нужны лишние проблемы? Спрыгнул да пешком пошел. И все остальные врассыпную, чтобы свидетелями не быть. Тогда же не разбирались, сажали всех, мало ли там чего…

— Машиниста посадили?

— А я думаю, может, этот и не доехал, скатился. Машинист будет останавливаться, что ли? Он и не видел.

— Может, и видел.

— Да как он увидит, ты что? Никак не увидишь. Там семь-восемь вагонов.

— А как они залезали?

— Я не спрашивал…

Вторая голова досталась от прадеда. Пензенская губерния, глухомань, далекий колхоз…

— Возвращались косцы с сенокоса — в косоворотках, соломенных шляпах, с косами на плече… — папа показывает, как держат косу: вот так, — солнце садится, кузнечики стрекочут, сеном пахнет… Благодать. Идут гуськом, тропинка узкая среди полей. Впереди ручей, через него мостик. Тот парень, что первым шел, ступил на доски, смотрит: в тени рыба стоит. Я так думаю, что голавль. Щука вряд ли будет стоять на жаре. Тогда рыбы навалом было, не то что сейчас. В каждом ручейке водилась… Решил оглушить ее с мостика древком — до воды-то недалеко. Коса как сделана, знаешь? Не знаешь. У нее палка вверху толстая, а книзу утончается, чтобы легче работать. Примерился, замахнулся… Раз! — и покатилась, покатилась голова в ручей… И вода вся красная. Бабы орут… Хорошо бы в фильме каком-нибудь снять.

В наше время про отрезанные головы много разговоров было. Этот случай мне дядя Леня рассказывал, но я ему не верю. Не похоже на правду. Ехал он на поезде, опять же из Пензы, до Каменки. Он не на крыше ехал — в плацкарте, как порядочный взрослый человек.

Мужик рядом с ним сидел. И чем-то ему не понравился. Странный… Смотрел, может, не так. Вышел он покурить в тамбур…

— Мужик?

— Мужик. А рядом с Ленькой чемодан его лежал. Вагон почти пустой, поблизости никого. Ленька вообще любопытный! Филипповы все такие: представляешь, какая бабка любопытная, — а Ленька любопытнее раз в пятьдесят, наверное. Я, говорит, не удержался и поднял крышку чемодана. Он не застегнут был. А там голова отрезанная лежала. Я захлопнул — и бежать.

— Куда?

— В другой вагон.

— Но ведь билет на это место.

— Ну и что. Можно было и постоять где-нибудь. С этим страшно ехать рядом.

— Защелкнут должен быть такой чемодан!

— Может, и был закрыт, а он его открыл, но тогда это уже как воровство. Скорее всего Ленька упростил: «Не лазил я в чемодан, только крышку приподнял…» Да и вообще не верю я в эту историю. Думаю, врет Ленька.

На этом семейные легенды заканчиваются, дальше — исторические факты в популярном изложении, но они не менее захватывающие. Поскольку папа у нас педант, мы движемся в хронологическом порядке. Отправная точка — Средневековье.

— Когда казнили витальеров — так называли пиратов Балтийского моря, за то что снабжали продовольствием осажденный датчанами Стокгольм, — датская королева спросила у главаря о последнем желании. «Помилуйте тех, мимо кого успею пробежать, когда мне отсекут голову». Королева расхохоталась, выслушав этот бред, однако пообещала исполнить последнюю волю.

По уговору, расстояние между смертниками равнялось восьми шагам. Осужденных выстроили в ряд. Главарь опустился на колени перед плахой. Меч просвистел в воздухе. Голова пирата упала на помост, а тело вскочило на ноги и на глазах у королевы промчалось мимо приговоренных. Миновав последнего из них, оно остановилось и рухнуло на землю. Королева сдержала слово и помиловала команду. Штертебеккер его звали, того пирата.

— На штекер похоже.

— Тогда еще слов таких не знали. Это бывает — даже умирая, тело умирает не полностью. Я сам однажды убедился. Принес с рынка живого карпа: аквариумы у них такие там большие, знаешь… Все собирался живую рыбу попробовать и вот наконец купил. При мне его поймали, выпотрошили, отрезали голову и дали в пакете. А я голодный был, решил сразу пожарить. Положил тушку на разделочную доску, только хотел разделать на куски — а он как прыгнет! прямо на меня! и бился у плинтуса минуты три, всю пыль на полу собрал. Я чуть палец тогда не оттяпал. С тех пор живую рыбу не беру.

Вообще, дочь, знай: родина отрезанных голов — революционная Франция. Исторический факт: одна просвещенная дама, Шарлотта Корде, убила кинжалом революционера Марата. Трибунал приговорил ее к гильотине. Когда на глазах у многотысячной толпы палач Самсон поднял за волосы отрубленную голову Шарлотты и влепил ей пощечину, она покраснела от возмущения. Это видели все. Палача даже должности за это лишили, он закон нарушил — наказывать, не унижая. Корде ведь была аристократка.

Следующая остановка — Китай начала двадцатого века. Далекая Поднебесная империя. Восстание китайских боксеров. Я слушаю, затаив дыхание.

— Ну, ты знаешь, никакие они не боксеры, — говорит папа и спохватывается: — В каком ты у меня классе? Вы, наверное, еще не проходили. Так слушай. Не боксеры они никакие, просто эмблема была — сжатый кулак. Повстанцы решили изгнать из Китая всех иноверцев. И русских тоже, да, туда съехалось к тому времени много русских, особенно из Сибири. Наши миссии даже успели обратить в православие часть местного населения. Представь себе: русские начали крестить китайцев, а куда это годится… вот и докрестились.

Боксеры головы всем отсекали, такой был прием. Всех наших дипломатов обезглавили. В Россию только головы потом и привезли. На Пятницком кладбище есть одна такая могила, на надгробии высечено: «Здесь погребена голова инженера Верховского, казненного китайцами-боксерами в Маньчжурии».

— А дальше?

— Союзники послали в Китай войска. Императорский двор бежал, но вскоре принял условия победителей. Война была окончена, боксеров отловили, судили и казнили.

— Наверное, им тоже бошки посносили.

— Кровожадная ты у меня, однако.

Последняя история — про собаку профессора Брюхоненко.

— Помнишь, мы к дяде Жене на проспект Мира в гости ездили? — Папа всегда ее так начинает.

— Помню.

— В его доме раньше жил известный физиолог Брюхоненко, а у него в кабинете — собачья голова. Она даже гостей кусала.

— Она лаяла?

— Нет, лаять она не могла — горла не было. Только пасть разевала. Но моргала, облизывалась, нюхала, фыркала, водила ушами… Он опыты делал по оживлению, про его метод даже фильм американцы сняли, в сороковых годах, специально приезжали. Голова недолго жила, несколько дней, но все равно это было неслыханно, сенсация в науке.

Профессор изобрел специальный аппарат, к которому она крепилась, — искусственные легкие и сердце. На кнопочку нажмешь, и шестеренки вертятся, кровь гоняют, и воздух насосом туда-сюда, вдох-выдох. Изящный такой приборчик, деталей много, все блестит, красота! Потом на базе него создали аппарат искусственного кровообращения, им до сих пор в больницах пользуются. А Брюхоненко наградили Ленинской премией. Посмертно, правда.

На этих словах в комнату заглядывает мама, постукивает по запястью: время! Папа недовольно морщит лоб, поднимает указательный палец — погоди, мол. Мама многозначительно крутит у виска.

— А про габалу я тебе расскажу, когда вырастешь. Сейчас все равно не поймешь, — вставая с раскладушки, заканчивает папа.

— Что такое габала?

— Голова, которую после смерти непременно отрежут. Для магических ритуалов. Все, спи давай.

Поздравительная открытка

В конце шестого класса — из которого благодаря реформе мы перескочили сразу в восьмой — у нас случилось ЧП: отличника Лифшица оставили на второй год. То есть не совсем на второй год, а на переэкзаменовку по алгебре. Математичка Зинаида Захаровна, его негласный покровитель, ушла в декрет, и мы попали в руки крайне нелюбезной дамы с фамилией, похожей на собачью кличку, — Брекс. Брекс Лариса Евгеньевна. Модная прическа «мелкий бес», нос крючком, подбородок на полкулака вперед. Не дай Бог, ночью во сне приснится.

Близился конец третьей, самой ответственной четверти, и новая алгебраиня, отучив нас всего неделю, дала итоговую контрольную. Чтобы сидящие рядом не списывали друг у друга, задание состояло из двух вариантов. Лифшиц быстро решил свой и спросил, можно ли идти.

— Ну иди, спринтёр, — ответила Брекс, — посмотрим, что ты там нарешал.

Когда она раздала тетради после проверки, Сашка не поверил своим глазам. Четыре. Как это возможно? Она что, не понимает, кто я? У меня, победителя районных олимпиад, — четыре? Да я знаю предмет лучше ее самой! Это немыслимо, это оскорбительно. Она не проверяла, просто поставила оценку от балды.

Возмущение Лифчика можно было понять — по итогам контрольной выставлялась оценка за четверть. Он взял ручку и написал на парте девять огромных букв: «Брекс — сука». Потом схватил портфель и выбежал из класса.

На следующий день Лифшица вызвали к директору.

— Нонна Павловна, она сама виновата. У меня все правильно было, можете проверить.

— Извинись и вымой парту.

— Не буду извиняться. И отмывает пусть сама.

— Пока не попросишь прощения, к урокам не допущу.

— И пожалуйста.

— Посмотрим, что мать скажет, — директриса сняла трубку телефона, заглянула в личное дело и стала набирать номер.

Через час перепуганная Лифчикова мамаша прибежала в учительскую, нашла Брекс и с извинениями сунула конверт с деньгами. Потом отыскала в библиотеке сына и за шкирку притащила налаживать отношения. Унизительную сцену наблюдал весь класс.

— Извньти, — выдавил из себя Лифчик и вернулся за парту.

— У тебя просто сошелся ответ, — сказала Брексиха. — А решил ты неправильно.

С тех пор Сашка стал получать по алгебре двойки и тройки — первых, причем, было больше. Когда в конце мая Брекс объявила четвертные оценки, у него получилось два балла.

— Осенью будешь пересдавать, — не скрывала удовлетворения математичка.

Все лето Лифчик повторял материал, готовился — хотя чего готовиться, он и так знал предмет лучше всех. И вот день икс настал. Экзамен снова принимала Брексиха: откуда в сельской школе взять другого учителя? Сашку посадили одного в кабинет и выдали листочек с заданием. Брекс надзирала за ним с соседней парты, покачивая туфлей и ухмыляясь. Удав и кролик. Мы подглядывали в замочную скважину.

Неожиданно в коридоре показался химик, подошел к кабинету и постучал.

— Лариса Евгеньевна, вас к телефону. Который в учительской, красный.

— Побудете две минуты вместо меня, Руслан Русланович? — попросила Брекс.

Когда она убежала, химик подошел к Лифшицу и взял его тетрадь.

— Ну что, герой? Дай проверю на всякий случай. Все правильно. Абсолютная пятерка.

— Все равно не поставит.

— Не поставит, — согласился химик.

Так и было.

— Поздравляю, Лифшиц, три, — сказала Брекс на следующем уроке.

— Ты у меня еще попляшешь, — тихо сказал Сашка. Никто, кроме меня и Генки Морозова, не услышал.

— Сань, есть идея, — на перемене Морозов отвел Лифчика в сторону и зашептал ему на ухо.

— Вдвоем не справимся. Нужен кто-то еще.

И они подошли к Прохоренко. Прохор надежный пацан, на него всегда можно положиться.

Ко Дню учителя было принято делать подарки. В этом году мальчишки решили выпилить всем деревянные рамки для фотографий, а девочки — соорудить по икебане. В клубе только что открылся модный кружок, куда записалась едва не половина поселка. Дамская половина, разумеется. Благодаря новому увлечению опушка леса моментально очистилась от коряг и опавших веток, а из хозяйственного магазина исчезла алюминиевая фольга. И вот вечерами в школе шуршали, строгали, выпиливали…

Лифшиц, Морозов и Прохоренко тоже готовились к празднику. Только подарок у них был особенный. Прямо скажем, нетривиальный подарок, и предназначался он Ларисе Евгеньевне Брекс.

Лифшиц, Морозов и Прохоренко делали гроб. Кроме шуток — настоящий гроб из березовых досок.

Раздобыть материалы оказалось проще простого: в школе была подсобка с распилочным материалом, и, пока энтузиасты фрезеровали рамки, она вообще не закрывалась — бери не хочу. Вопрос, где расположиться, тоже легко разрешился.

— Давайте в кабинете труда, — предложил сначала Прохоренко.

— Витек, с ума сошел — в школе?

— А что?

— У нас в гараже можно сделать, — сообразил Лифшиц. — Батя все равно в командировке.

В тот же вечер троица собралась в условленном месте. Набросали чертеж, разметили, распилили по нему доски. На ночь будущий гроб спрятали на антресоли, задвинув связками старых журналов.

— Как его пронесем?

— На машине, мне батя ключи оставил.

— А в класс?

— Через окно.

— Надо промерить высоту фрамуги.

— Завтра измерю, — сказал Морозов.

— Геныч, как ты думаешь, какой у нее рост?

— Как у мамки моей примерно. Метр шестьдесят — шестьдесят пять. Только Брексиха сильно толще.

— Да, в такую ширину ее жопа не влезет. — Лифчик рассуждал так, будто на самом деле собрался хоронить математичку.

Мальчишки работали воодушевленно, и к празднику подарок был готов.

— Открытку еще надо купить, — озарило Лифчика.

— Какую? — не понял Генка.

— «С Днем учителя!».

— Саня у нас мозгунчик, — Прохоренко похлопал его по плечу.

На почте пахло сургучом и канцелярским клеем. Начальница отделения Феликсовна сидела за приемным окошком и проштамповывала конверты.

— У вас есть «С Днем учителя!» открытки? — голос у Прохора был просто ангельский.

— Ой, точно! Скоро праздник, а я совсем забыла, надо на видное место поставить, — спохватилась Феликсовна и полезла в коробку с почтовым товаром. — Вот, с хризантемами пойдет?

— Пойдет.

— Молодцы какие мальчики. Вам сколько?

— Одну.

— Всего?

— Ага. Любимой учительнице.

Лифчик заплатил за хризантемы, и столярная бригада покинула отделение связи.

После уроков Сашка зашел в кабинет математики: приоткрыл нижнюю фрамугу и задернул тяжелые шторы — Брексиха обожала показывать учебные диафильмы и специально выпросила у завхоза ткань поплотнее. Учителя уже веселились на банкете — из столовой долетали звуки идиотского фокстрота с бодрой партией духовых. Сашку никто не заметил.

Вечером троица собралась в гаражах. Лифшиц завел «четверку» и оставил прогреваться. Отец давно разрешил ему ездить до магазина — ГАИ в наших краях отродясь не встречалось.

— Загружаем?

Он открыл заднюю дверь, и Морозов с Прохором засунули гроб в салон.

— Готово.

«Четверка» медленно выехала из гаража.

— Геныч, уроки выучил на завтра? — спросил Лифчик.

— Сань, ты чего, какие уроки…

— А по-моему, надо литру повторить. «Вот идет солдат. Под мышкою детский гроб несет, детинушка. На глаза его суровые слезы выжала кручинушка…» — Лифчик декламировал, как заправский актер. Прохоренко с Морозовым даже не заржали, пока он читал. — Некрасов, Николай Алексеевич. Великий русский поэт. А вы неучи.

— Мужики, а если окно закрыли?

— Придется пойти и открыть изнутри.

До школы было метров двести. Кабинет алгебры и геометрии находился на первом этаже, в дальнем конце здания. С этой стороны оно практически не освещалось — окна выходили в лес и на учительские огороды.

— Подсадите.

Лифшиц подтянулся на локте, толкнул раму. Открыто, отлично. Дарители достали гроб, поставили вплотную к стене. Сашка сказал, что отгонит «четверку» назад и вернется.

— А мы? Так и будем здесь торчать?

— Ладно, садитесь в машину, никто наш подарок не стащит.

Вернувшись, троица действовала по плану. Лифшиц влез в кабинет и зафиксировал фрамугу с помощью стула. Прохоренко с Морозовым взяли гроб и подали одним концом в окно.

— Тише, не грохай.

Подарок скрылся в классе. Через пару секунд высунулась Лифчикова голова.

— Геныч, залезай, помоги. Тяжелый, зараза.

Морозов ухватился за карниз, подтянулся, забросил ногу и перевалился через подоконник. Прохоренко последовал его примеру.

В кабинете было темно. На учительском столе возвышался непонятный предмет. Огромный мерцающий кокон венчали ветвистые рога, они покачивались и шуршали от дуновения ветра.

— А это что за НЛО?

— Икебана, не видишь…

Лифшиц с Морозовым пронесли гроб по кабинету и разместили прямо перед доской. Прохоренко стоял на стреме.

— Чуть не забыл, — Сашка вынул из кармана открытку с букетом хризантем и золотой надписью «С Днем учителя!» и водрузил на гроб, зацепив сгибом за край.

— Все, айда.

— Следов нет? Может, вытереть? — Морозов схватил в углу швабру и стал елозить ею по полу, выводя восьмерки.

— Сухо на улице, — ответил Лифшиц. — Пошли.

Математика была первым уроком. Все стояли в рекреации и ждали, пока Брексиха откроет класс. С утра она обычно немного опаздывала. Наконец раздалось неторопливое цоканье каблуков, и в коридоре показалась математичка. Она шла, зажав под мышкой журнал и размахивая деревянной гирькой брелока. Не гирька, настоящий бульник — чтобы не потерять. Ничего не подозревая, деловито отперла дверь — и замерла на месте.

— Что это значит?! — закричала Брексиха, и взгляд ее упал на открытку. — Ну, спасибо…

Разъяренная, она выскочила из класса, как гоночный болид.

Никто ничего не понимал. Все испуганно стояли у гроба и не садились. Я подумала, как вкусно пахнет свежестругаными досками.

Через минуту математичка прибежала вместе с директрисой.

— Вот! — завопила она. — Полюбуйтесь!

— Кто это сделал? — недобро спросила Нонна Павловна.

В классе стояла тишина. Гро. Бо. Вая.

— Еще раз спрашиваю — кто?

Молчание.

— Ладно, вы у меня еще попляшете. Мы разберемся, Лариса Евгеньевна, не переживайте. — Директриса взяла под локоть пунцовую от гнева Брексиху и вывела ее в рекреацию.

— Учишь, учишь их… Подонки… — донесся из коридора не то вскрик, не то всхлип.

Вскоре дверь отворилась вновь, и в класс зашли завхоз с военруком. Они взяли гроб с двух сторон и понесли к выходу. Как яркий осенний лист, с борта спланировала на пол открытка. Они посмотрели и, ей-богу, не вру, усмехнулись. Оба. Едва заметно, в усы.

— Вы далеко не уносите. Может, понадобится еще, — съязвил Елисеев.

Первого урока так и не было. Следующие прошли по расписанию, а в конце дня нас снова навестила директриса. Она вошла в кабинет и демонстративно заперла за собой дверь.

— Никто не выйдет, пока я не узнаю. Хоть трое суток будете сидеть. Ну? Я жду.

Приготовлений Лифшица и Ко никто не видел, а подозревать можно было любого, потому что Брексиху недолюбливали все.

Нонна Павловна сверлила нас глазами — каждого по очереди. Сканировала, полагаясь на свой многолетний опыт и педагогическое чутье.

— Из-за виноватых будет заперт весь класс.

— Мне на хор надо, — возмутилась Бубенко.

— А мне на скрипку, — заныла Пятакова.

— А мне к врачу…

— А мне сестру из сада забирать…

— Никто никуда не пойдет. Последний раз предупреждаю — лучше по-хорошему признайтесь.

Ответа снова не последовало. Морозов мял бумажку, Лифшиц отрешенно смотрел в окно, Прохоренко колупал угол парты…

— Не хотим сознаваться? Хорошо. Будем по одному. — Директриса взяла со стола журнал.

— Агафонов!

Игоряша Агафонов, увалень и тормоз, поднялся из-за парты и хлопал коровьими ресницами.

— Ты это сделал?

— Не я…

— А кто?

— Не знаю…

Директриса пристально смотрела на Игоряшу. Агафонов выглядел жалко: он чуть не плакал, но в то же время казался испуганно-изумленным, словно не понимая до конца, что происходит.

— Сядь. Безручкина! Нет? Бубинко!

— Бубенку! — Лидка терпеть не могла, когда неправильно произносили ее фамилию.

— Я тебя об этом не спрашиваю, Бубенко! — заорала директриса. — Ты это сделала?

— Как вы себе это представляете? Я вообще пилить не умею.

— Не пререкайся со старшими! Знаешь, кто это сделал?

— Не знаю, Нонна Пална.

— Точно? — директриса, наверное, пыталась вспомнить в этот момент какой-нибудь фильм про гестапо.

— Правда, не знаю. Не знаю я! — в сердцах сказала Лидка.

— Васильев! — выкрикнула директриса по списку.

Через час опрос был закончен. Никто не сознался. Директрису это, с одной стороны, взбесило, а с другой — утомило.

— Я все равно выясню, — пообещала она, направляясь к выходу. — А пока все наказаны!

Дверь осталась открытой. Бубенко первой схватила портфель и понеслась, едва не сбив на лестнице с ног директрису, — она и так сильно опаздывала на хор. За Лидкой поднялись остальные.

В понедельник на доске объявлений появился свежий приказ: «Ученикам 8 «А» класса — далее шел список фамилий — объявляю строгий выговор с занесением в личное дело и приказываю условно исключить их из средней школы № 1 поселка Лесная Дорога сроком с 8 по 10 октября 1990 года». Число. Печать. Подпись.

— Чего стоите, нет у вас уроков, — сказала гардеробщица. — Забирайте свои куртки, я в столовую ухожу.

Не так уж и плохо — нечаянные каникулы. Кто-то собрался домой, но Лифшиц предложил:

— Айда на турники!

— Ура! — гаркнул Димка Васильев. — Гуляем, пацаны!

Все дружно зашагали на детскую площадку. Никто не откололся от коллектива, даже Бубенко с Пятаковой, которые вполне могли пойти домой и попеть на досуге сольфеджио. Такого единодушия в классе еще не было.

Девчонки забрались с ногами на карусель, будто куры на жердочку, и велели Тунцову раскрутить ее до предела, а сами визжали как ненормальные. Агафонов оседлал качели, Лифшиц с Морозовым на счет подтягивались на турнике, Васильев, Прохоренко и Карпухин играли в сифу чьей-то перчаткой… Все словно забыли, по какому поводу нет уроков.

Мимо прошли военрук с библиотекаршей — относили старые газеты на макулатурный склад.

— Бесятся, черти, — сказал военрук. — Слышали, уроки у них отменили.

— День учителя празднуют, — тонко улыбнувшись, ответила библиотекарша.

Директриса так ничего и не добилась своими дознаниями. А Брексиха ушла. Сначала на больничный, потом перевелась в Гороховку — и ездила теперь на работу на двух автобусах.

Финита ля комедия? Не совсем. На выпускном вечере, уже с аттестатом в руках, Прохоренко признался.

— Знаете, однажды я не ответил вам на вопрос, — сказал он директрисе. — Так вот, гроб тогда сделали мы с Лифшицем и Морозовым.

— Господи, какие жестокие дети… Как вы вообще до такого додумались…

— Это к Сашке с Генкой, — ответил Прохоренко.

И директриса замолчала, потому что ни Лифшица, ни Морозова не было в живых: год спустя Сашку зарезали в собственном дворе, а Генку сбил пьяный водитель на трассе. Слепое колесо фортуны.

На рояле играет дождь

Мои самые ранние детские воспоминания неразрывно связаны с кладбищем. Ничего странного в этом нет: единственная дорога, по которой можно было гулять с коляской, вела именно туда. В отличие от остальных она была покрыта асфальтом, и родителям волей-неволей приходилось катить меня в сторону погоста.

Прогулки на кладбище я любила: тут не требовалось ходить самой — сидишь, как на троне, в высокой коляске и озираешь мир. Если бы мама решила прогуляться до почты, пришлось бы, выбиваясь из сил, семенить километр за взрослыми. Ах, сколько раз я умоляла идти помедленнее — бесполезно, через минуту они забывались и переходили на привычный темп ходьбы. А тут — везут, как принцессу. Не надо бежать, задыхаясь, хвататься за штанину, клянчить…

Дорога вела через пшеничное поле, прорезала светлый кленовый лесок, забирала левее и выводила на огромное открытое пространство. Взору открывался рокарий надгробий, частокол крестов и обелисков, панцири траурных венков, яркие пятна букетов: сортовые чайные розы соседствовали с фиолетовыми пластмассовыми ромашками; душистые лесные ландыши — с фантастическими голубыми гвоздиками.

Не думая — или не осознавая тогда, — что в земле лежат люди, я воспринимала прогулки на кладбище как праздник.

У некоторых надгробий сидели игрушки: зверушки, пупсы…

— Смотри, собачка, — говорила я маме.

Кладбище меня ничуть не пугало. Скорее, влекло. Много позже Танька Капустнова разделила со мной это пристрастие. Вдвоем мы часто бродили по дорожкам между могил. А где еще гулять? В цирк, театр, зоопарк не пойдешь. Нет у нас таких чудес, даже в райцентре. Двенадцать домов, пятачок у Дома культуры, веранда при школе, лес, кладбище. Тчк.

Сюда свозили хоронить со всего района. Погост простирался не меньше чем на километр и выходил одним концом к Лесной Дороге, а другим — к деревне Безродново, где я жила в раннем детстве, до школы. Обычно мы заходили с дальнего, поселковского конца и сразу направлялись к старым участкам.

Дорожка шла подковой, огибала — обручала — кладбище. Метров через триста мы сворачивали на узкую боковую тропку и проходили мимо могилы с поганками — да-да, есть у нас такая могила, где с ранней весны до поздней осени растут поганки, целое полчище.

— Привет, Поганыч!

Наверняка покойный был злодеем!

Большой белый вазон в греческом стиле. В нем цветочная клумба, как в парке. Здесь покоятся супруги Полонские. Мы полюбовались мраморной ангельской головкой — постамент под ней черный, на его фоне скульптура кажется ослепительной, кипенно-белой. Видно ее издалека.

А это что за прелестное личико? Наташенька Токарева-Ельцова. Восемь лет. На красном граните березки, бабочки. Внизу четверостишие:

Не сгладит время

Твой глубокий след.

Все в мире есть,

Забвенья только нет.

Танька зачитала строчки вслух.

— Хорошие стихи…

— Эпитафия.

А это и не головка вовсе на высокой стеле. Это урна, накрытая траурным покрывалом. Здесь похоронен художник. Так и написано: заслуженный деятель культуры РСФСР. Интересно, что он рисовал?..

Здравствуй, Леночка Колокольцева. Добрый день, Иван Евграфович Азарянский. Как у вас дела? Вижу, вам покрасили ограду. Так гораздо лучше. Голубой вам идет. Я коснулась рукой холодного металла. Так странно, ограждения напоминают детские манежи; пластмассовые цветы — игрушки! — только усиливают сходство.

Еще одна нарядная могила. Вадим Томилин. Участок у него большой, просторнее других. Есть лавочка, даже со спинкой. Здесь мы присаживаемся отдохнуть. Вообще, наши любимые могилы — те, возле которых есть скамейки.

Пространство внутри ограды вымощено черной керамической плиткой, ложе забрано в бортик, посыпано свежим черноземом: на лето кто-то высаживает сюда герани. В головах два остролистных клена. Хорошо сидеть под ними и смотреть, как в небе проплывают облака…

Я сидела и размышляла о смерти. Поразительное дело, никогда, даже от самых горьких обид, мне не хотелось умереть — чтобы родители стояли у гроба и рыдали. Даже понарошку. Никогда не было у меня классических детских фантазий «вот тогда вы поплачете у меня, вот тогда пожалеете…» — ты лежишь в гробу, мертвый, несправедливо обиженный и надменный, а они — мама, папа, бабушка, все взрослые — стоят вокруг и рыдают. Нет, ничего подобного. Я не была уверена, что станут плакать. Поэтому и образы такие в голову не шли. Я вспомнила, как воевала с ненавистной бабушкой Героидой. Мне не хотелось умереть самой, мне хотелось свести в могилу ее…

Запах сырой земли — и еще один, едва уловимый, сладковатый аромат тления, распада — так пахнет вода, в которой долго стояли цветы… Вдалеке слышен стук, ритмичный, металлический — ремонтируют ограду. Иногда ветер доносит запах масляной краски. Мы рассматриваем могилы. Они как люди: есть ухоженные, есть совсем забытые — к концу лета зарастают так, что не видно надгробий. Подходить хочется не ко всем. Некоторые ложа обнесены железным частоколом — настоящие пики, высокие прутья с наконечниками, как у стрел. Другие огорожены цепями на столбцах с железными шарами. Вокруг могилы одного лысого полковника цепь особенно мощная, в руку толщиной.

Лица на фото серьезные, отчаянные — или угрюмые; смотрят пронзительно, как будто спрашивают: ну, что пришел? чего уставился? Веселых или просто улыбчивых мало. Меня всегда удивляло, что заставляет изображать покойных с такими мрачными, скорбными минами. Когда идешь по старому сектору и смотришь на улыбки — а чаще полуулыбки, — невольно думаешь, что раньше люди были добрее.

Там есть один медальон, у которого всегда хочется остановиться. Перед объективом замерла семья — молодой военный, жена в платье с высоким корсетом, дети в матросках. Они сидят на стульях с высокими резными спинками. В кадр попала мебель — письменный стол, книжный шкаф — понятно, что это его кабинет. Обои в трельяжную сетку, на стене большая картина. Если присмотреться, видно: чей-то портрет.

Гравировка мне вообще не нравится. Лица почти все уродливые. У девушки уши слишком низко, у парня косит глаз. Как гравер так умудрился? Но шрифт! Но виньетки! Камнерезы словно соревнуются, воплощая творческие фантазии родственников или собственные, кто во что горазд. Запоминаю всё, чтобы украсить песенник.

Главные достопримечательности нашего кладбища — рояль и склепы. Рояль стоит недалеко от здания конторы, это памятник известной пианистке. Он как настоящий: клавиши, крышка, педали — все с потрясающей точностью высечено из черного мрамора.

Рядом начинается аллея склепов. От первого почти ничего не осталось, одни железные ребра. Соседний как клетка, странное строение из сетки, похожей на дачную рабицу, — чтобы дух в неволе томился. Беспокойный, наверное, был, буйный. Третий склеп напоминает мне летающую тарелку, а Таньке — почерневшую от времени беседку.

Ротонду-НЛО увивает плеть дикой малины. К концу июля на ней созревают ягоды. Они сладкие, словно засахаренные, и слегка пьянящие.

Пробираюсь, срываю одну — и вздрагиваю от хлесткого прикосновения крапивы.

— Ты чего?

— Обожглась.

На коже волдыри. Отчаянно тру локоть.

Танька говорит, в склепах похоронены князья. Теперь не проверишь: имена стерлись от времени.

Меня всегда удивляли искусственные цветы не существующих в природе расцветок: химозно-желтые с красными сполохами тычинок, розовые вырви глаз — видимо, пытались сымитировать пионы, — истерические пунцовые… Вот грозди искусственной сирени — ветви у них ядовито-изумрудные, будто зеленкой покрашены. Их дополняют голубые гвоздики, оранжевые колокольчики, цыплячьего цвета астры.

Цветы — одежда могил, думаю я. Каждый одевает своего покойника как может. Но зачем так ярко? Что за странная мода?.. К чему мертвым это буйство красок? Зачем тащить сюда эту гадость, когда рядом в лесу столько прекрасных цветов: иван-да-марья, смолки, васильки… У нас даже подсолнухи на опушке растут. А так — издевательство одно.

С другой стороны, понятно: это мертвое, неживое. Поэтому и несут сюда. Мертвое к мертвому.

В траве заливается неведомая птица-трещотка. Где-то совсем рядом, но ее не видно.

— Ты веришь в духов?

— Верю, — отвечаю я Таньке и рассказываю, как в детстве ко мне приходил инферн.

Наш дом стоял на самом краю деревни. Вокруг — огородец в браслете кривого забора. У калитки журавль, за калиткой улица без названия, вдоль шоссе. Позади дома лес, слева кукурузное поле.

В доме одна комната и кухня — сразу при входе, стол, стулья и печь, она же стенка, тылом комнату греет. У теплого места в закутке кровати: моя, родительская. Тесно стоят, зазор меньше метра. Из кухни в комнату коридорчик, в проеме вместо двери шторка.

Ночью — с кухни шаги. Тяжелые, будто двести килограммов несут. Медленные. Гулкие. По коридору ко мне идет. Глаз приоткрыла: мама-папа лежат. А он идет!! Ближе, ближе, сейчас завернет в наш закуток. Один шаг остался.

Нет, не могу взглянуть! Натянула на голову одеяло, зажмурилась изо всех сил.

Встал в изножье, стоит, смотрит сверху, высокий. Не вижу, а все чувствуется. Очень страшно. Страшнее потом в жизни не было.

Постоял с минуту и развеялся. Ничего не сделал. Посмотрел, и все… Тут же заснула мертвым сном, как от укола снотворного.

Утром никто не верит: папа в туалет ходил, тебе показалось.

Нет.

Чернильным пятном, сгущением воздуха колыхался в изножье, стоял и смотрел. Не знаю кто…

Идем дальше, пересекаем старый сектор и оказываемся у конторы кладбища. Одноэтажный охристого цвета домик. Маленький тесный двор, посыпанный гравием, — под ногами хрустят легкие, почти невесомые катышки. Мусорные кучи из увядших цветов, выполотой травы, выгоревших старых венков. В будке живет собака. Она добрая.

У сарая лежат заготовки. Глыбы гранита — красный, черный, пестрый. Некоторые с выгравированными веточками, голубками; на многих выбито имя Иванова Ивана Ивановича — образцы кладбищенской каллиграфии.

Схема участков на стенде у крыльца. Перед ним — куча свежего сырого песка, только что из кузова.

Зеленый рукомойник. Ржавый кран, размокший кусок хозяйственного мыла на приступке. Вода через щель стекает в бетонный коллектор.

Брошенная посреди двора тележка катафалка. Ведущее колесо смешно вывернулось вбок, как у детского трехколесного велосипеда.

На стене — красный пожарный короб. Сверху выглядывает змей брезентового рукава и клювы огнетушителей.

Немудреное кладбищенское хозяйство…

Интереснее всего на кладбище после Пасхи. Яйца с могил мы не ели, а вот конфеты… Как устоишь перед «Красной Шапочкой», пусть даже отсыревшей и отдающей… чем? Мертвечиной?

Действительно, чем?

Ну не трупами же.

Тиной, землей.

Я разворачиваю конфету и отправляю в рот.

— Но-но, хватит покойников объедать.

— Я разрешения попросила.

— У кого?

— У духов.

— Здесь семьдесят лет атеистов хоронят — все духи разбежались давно.

Атеизм у нас еще какой. Неистребимый. Через год, когда в школах начнется мода на религию, наша классная дама Казетта Борисовна, не желавшая терять надбавки за дополнительные учебные часы, заменит пятничную политинформацию факультативом «Изучение Библии». И мы будем ходить туда, едва не засыпая после шестого урока, пока однажды Казетта не оговорится и не скажет, повествуя о Всемирном потопе, вместо «Бог» — «Ленин».

А пока еще мы созерцаем звезды на обелисках, вознесенные на тонкой короткой ножке над выкрашенными серебрянкой трапециями. Под звездами спят коммунисты. Им иначе нельзя.

Смешно, но звезды напоминают верхушку новогодней елки. И венки — как из елочной мишуры, только темно-зеленой. Так неуместна, так нелепа — но и трогательна — эта ассоциация с веселым праздником на могиле важного человека…

В глубине кладбища церковь. Стены из красного кирпича, щербатого, замшелого, окна-полукружья, зубчатые наличники, ржавая маковка главного купола, над звонницей еще одна — поменьше. Крестов на них нет. Крыльцо. Массивная двустворчатая дверь, забитая наглухо. Все в запустении.

По дорожке проходит могильщик, парень в растянутом грязном свитере. Синие треники с пузырями, стоптанные, разношенные боты. Можно было бы добавить: в руке лопата — но нет, руки его пусты.

Как мы не заметили тучу? Ливень налетел со страшной, неистовой летней силой. Скорее к роялю, в укрытие! Мы мчимся с ненастьем наперегонки. Ветер треплет кусты, гонит по аллеям еловые лапы, заламывает ветви кленам. Как фантастический воздушный змей, над кладбищем проносится гигантское опахало венка со вздыбленным оперением траурных лент.

Мы сидим на корточках под роялем. В траве разбитая трехлитровая банка — поливали цветы, рядом торчат поросшие мхом кирпичи, жестянка из-под краски, старая резиновая перчатка… Справа от рояля, за соседней оградой, высокий витой, как вензель, крест. Нам видно его изножье. Краска местами облупилась, из-под белого проглядывает голубое. Только бы в крест не попала молния, думаю я, слыша раскаты над головой.

Водяное тремоло по мраморной крышке заглушается арией ветра. На кладбище стремительно темнеет. Вот уже не видно витого креста. Мы как под абажуром — струи стекают с рояля бахромой. Через минуту это уже Ниагара. Траву прибило к земле, дорожки превратились в кашу, а мы просто сидим и, словно зачарованные, слушаем, как на рояле играет дождь.

Я протягиваю руку и снимаю с каменной педали спящую бабочку.

Она сухая.

Операция «Букет»

Первую в жизни финансовую операцию мы с Танькой придумали и осуществили, гуляя по кладбищу. Весна в том году выдалась ранняя. К середине мая погост утопал в цветах, как исполинская клумба. В один погожий солнечный день я окинула взором волнующееся на ветру море тюльпанов, и меня осенило.

— Какая красота, — сказала я Таньке. — А через неделю отцветут. Давай нарвем и продадим?

— Где?

— В Москве, на вокзале. Уйдем с последнего урока и поедем.

— А если они обидятся? — Танька кивнула на надгробия.

— Подумай сама, зачем им цветы? Цветы живым нужны. Мы не в Древнем Египте.

Культ мертвых мы проходили по истории Древнего мира. Гробницы фараонов, загробная жизнь, подземное царство… Там душа живет так же, как здесь: ест, любит, сражается. Если покойника забыть покормить, он поднимется из могилы и будет требовать своего, насылая болезни и засухи.

Однако нарциссы и тюльпаны на могилах не внушали нам священного трепета. Цветы и цветы, ничего особенного.

Единственный раз в жизни я побоялась сорвать цветок в раннем детстве. На высоком солнечном склоне у ручья, усыпанном ромашками и земляникой, за которой я и полезла, одинокий, очень красивый цветок с фиолетово-синими соцветиями мне сказал:

— Если ты меня сорвешь, ты умрешь.

Дело было в деревне, в один из наших походов с мамой и соседкой Люсей за водою на ключик.

Мне стало так страшно — словами не передать. Ужас мешался с изумлением, восхищением, восторгом — одним словом, я пережила катарсис. Задыхаясь от страха, я смотрела на него и не могла отвести глаз. Я познала тогда роковую, убийственную красоту и сохранила это ощущение на всю жизнь.

Вернувшись на берег ручья, я ничего не сказала маме и Люсе, прозрев шестым чувством, что об этом не говорят.

И правильно: наша бесконечно добрая Люся была несохранной, безумной, и кто знает, как бы заворожили ее мои слова.

Потом, повзрослев, я перелистала не один справочник по ядовитым растениям — но так и не нашла того прекрасного и жуткого цветка.

— Думаешь, купят? — Танька погладила бутон махрового тюльпана.

— Конечно. Если дешевле всех будем продавать.

— Если дешевле всех, могут и морду набить.

— Разберемся. Вечером срежем, а днем после школы поедем.

— Завянут за ночь.

— Мы в воду их положим.

— Вот мама удивится-то, — саркастически сказала Танька.

— А мы домой не понесем.

— А куда? В лужу посреди дороги, что ли?

— Здесь рядом болотце есть, — вспомнила я. — Мы как-то череду там рвали, брата купать. Такое не совсем болото — раньше пруд был, есть спуск к воде. У тебя лезвия найдутся?

— Были вроде. Посмотрю.

— Возьми, чтобы стебли не мять. И сумки какие-нибудь нужны.

— Хозяйственные подойдут?

— Авоськи?

— Нет, из ткани. Непрозрачные. Две. Большие.

Двадцать пять отборных букетов переночевали в болоте, а на следующий день были бережно завернуты в полиэтиленовую пленку и упакованы в черные нейлоновые сумки.

Мы прогулялись до следующей остановки, дабы не попасться на глаза односельчанам — донесут родителям тут же, — и благополучно сели на автобус на 72-м километре.

Однажды мы уже удирали без спроса в Москву — на концерт. На набережной перед университетом проходил фестиваль «Рок на теплоходе» — у берега на якорь стало судно, и с палубы выступали Кинчев, Гребенщиков и другие кумиры старшеклассников. Халявный сейшн, ну просто нельзя не пойти. Я долго думала, в чем. Ничего соответствующего формату в гардеробе, на мой взгляд, не было. Разве что странные (скорее ugly, чем strange) светло-зеленые кожаные кеды с белыми шнурками и окольцовками дырок. Я посмотрела на кеды и вспомнила, что у мамы есть совершенно замечательный пиджак букле примерно такого же цвета. Только поярче. Ее любимый, кстати. И вообще самый лучший.

Концерт был днем, мама в это время поливала огурцы на огороде, и я рассчитала, что, если извлеку из гардероба на шесть часов сюртучок, а потом верну обратно, никто ничего не заметит. Тем более что мать на грядках обычно залипала на весь день.

Спинжак был 50-го размера, а я 42-го. Рукава, чтобы не болтались, я подкрутила внутрь и подколола булавками. Примерила, посмотрела на себя в зеркало. Получилось совершенно рок-н-ролльно. Так и горлопанила на набережной и отплясывала твист у кромки воды.

Вернулась я вовремя. Мама еще канифолила грядки. Я открепила булавки, разгладила рукава пиджака и даже почистила его щеточкой. Никто бы ничего не заметил, если бы не уроды репортеры.

Вечером после трудов праведных мама присела к голубому экрану и нажала на кнопочку. Шли новости культурной жизни столицы. Вдруг тетя с микрофоном исчезла, мелькнула река, теплоход, шпиль универа… — и камера дала крупный план с танцующей твист тинейджер-герл в мешкообразном бирюзовом пиджаке.

В первую минуту мама дар речи потеряла. Оператор тем временем успел показать Кинчева, музыкантов, общий план с беснующимися фанатами и опять вернулся к яркому пиджаку.

— Так, — сказала мама. — Паш, где у нас самый толстый ремень?

Нет, про ремень она на самом деле ничего не сказала, потому что в четырнадцать меня уже никто не трогал, после того как на очередное «жопу надеру» я тихо, но твердо ответила «ручку отшибешь» и угрожающе двинулась на маму — а она испугалась. Честно говоря, я уже не помню, что именно она произнесла после той передачи. Наверное, «будешь наказана», что же еще, — и дальше срок в зависимости от ужасности деяния. Неделю будешь наказана. Месяц будешь наказана. Короче, сволочи они, эти журналисты.

Ярославский вокзал напоминал растревоженный улей. Суета, толкотня, все бегут с тележками, рюкзаками — дачный сезон. Мы обошли здание вокруг и увидели цветочниц — они выстроились под табло с расписанием у входа в кассовый зал и дальше, вдоль кооперативных киосков. Мы встали в середину ряда, между дедком с пышной седой бородой и накрашенной пергидрольной бабенцией.

— Вместо бабушки сегодня, помогаем, — на всякий случай сказала я соседям.

Никто не возражал.

— Девочки, сколько стоят ваши цветы? — Женщина сунула деньги, схватила букет и побежала на электричку. И дело пошло.

Тяжело держать руку на весу три часа кряду. Даже если чередовать. И не передохнешь — как тогда товар увидят?

Через некоторое время мы поняли, что лучше пойдут не букеты, а цветы поштучно. Придумали цену: десять копеек за тюльпан и пятнадцать за нарцисс. Брали неплохо, но все равно мы не продали и половины того, что взяли с собой. Оставшиеся цветы мы просто раздарили — не везти же обратно.

Подсчитали выручку. Почти семь рублей на двоих.

— Пойдем в «Московский», — предложила Танька.

В подземном переходе играл баянист. Я удивилась, какая тут хорошая акустика. Звуки летели вверх и вдаль, отражаясь от облицованных кафелем стен. Сразу захотелось что-нибудь спеть. Например, «Увял цветок» Рахманинова. Но это непросто, там сложная партия.

Под марш «Прощание славянки» мы вышли к универмагу.

— Мне подводка для глаз нужна и черная тушь, — сказала я.

— А мне помада и карты. Старая колода врать начала. Ерунда какая-то выходит, вообще ничего не сбывается.

Гадала Танька отменно. Ее бабушка научила — тройное цыганское гадание. Я сама сколько раз обращалась за советом к оракулу божественной колоды. Свидания и любовные разговоры, подарки и встречи, ссоры и предательства, поездки и другие важные события (набор которых, впрочем, был у карт невелик) сбывались с потрясающей точностью. А расклад «вызовут — не вызовут к доске» вообще ни разу не подвел.

— Посидеть на них не пробовала?

— Весь зад отсидела. Врут, и все. Обиделись, может, на что… Да ну их на фиг. Новые куплю.

Колоду карт атласных игральных в тридцать шесть листов мы нашли в галантерейном отделе среди расчесок, мыльниц и пряжи. Там же я купила черный карандаш для век и коробочку туши-«плевалки». Оставалась помада. Капустнова уже с четверть часа нависала над витриной и никак не могла выбрать тон.

— Розовый возьми.

— Какой-то он морковный.

— А если этот?

— Слишком темный.

— Может, бесцветную? Или блеск?

— Ладно, пойдем. Я на улице еще в палатках посмотрю. Или в переходе.

Пока мы глазели на витрины, баянист ушел. Зато появилась цыганка и торговала на его месте косметикой.

— Бери, дочка, хорошая помада, — она сразу разгадала Танькин интерес. — Перламутровую возьми — самая модная. Вот, тебе подойдет.

Она слегка мазнула по запястью. Тон действительно был очень красивый. Теплый оттенок кораллового нежно переливался в электрическом освещении.

— Сколько?

— Полтора рубля.

— У меня столько нет…

— А сколько есть?

Танька пересчитала мелочь, и оказалось рубль десять.

— А у подружки?

— Только двадцать пять копеек. Остальное на дорогу.

— Ладно, давайте что есть.

Цыганка вкрутила помаду в футляр, надела крышечку и протянула Таньке.

— Будем еще торговать? — спросила Капустнова на обратном пути.

— Не знаю… Может, потом как-нибудь. Я еле простояла эти три часа.

В школу Танька пришла с перламутровыми губами. А я со стрелками и густыми кукольными ресницами. Но долго красоваться не пришлось. На первой же перемене нас отловила директриса и повела в туалет умываться.

— Я все равно потом опять накрашусь, — огрызнулась Танька.

— После уроков делайте что хотите.

Однако исполнить угрозу Капустновой не довелось. К концу занятий губы покраснели, распухли…

— Анджела Дэвис! Анджела Дэвис! — изводил ее Елисеев.

Танька с испугом осматривала рот в карманное зеркальце.

— Надо было в магазине покупать… Что ты меня не остановила?

— Ничего, красота требует жертв, известно со времен фараонов. — Я рылась в классной аптечке, отыскивая диазолин.

— Это меня духи наказали. За цветы…

— Зато школьные духи — хранят. Что было бы, не попадись мы директрисе?! — сказала я и протянула ей таблетки.

До доктора Моуди, Месмера и Сведенборга мы тогда еще не доросли.

Сахарная свекла

Семь рублей, вырученные за торговлю кладбищенскими цветами, были нетрудовыми доходами. Вскоре всех нас, старшеклассников, ждал настоящий, официальный, заработок — летняя практика.

Нам сразу объявили, что заплатят, — никто бы просто не явился в такую рань. Нам что, мама Лидки Бубенко справки не напишет? Да хоть всему классу: карантин.

Рано утром к школе приходит автобус: мы едем в колхоз, на свеклу. Перекличка; все в сборе. Мы с Танькой пробираемся на длинное заднее сиденье. С нами Брексиха, бывшая математичка, — больше надзирателем быть некому: отпуска. По дороге расспрашивает об учебе, о жизни. Я вижу: ей действительно интересно. Прямо не узнать нашу бестию, как подменили. Говорю зачем-то:

— За тот год я круглая отличница.

— Правильно. И запомни: это нужно только тебе.

Ну что за морали! Вдруг чувствую себя дурой: зачем ввязалась в глупый разговор… Замолкаю, отворачиваюсь к окну. Брексиха тоже чувствует себя неловко. Это передается остальным.

Капустнова отстукивает ритм сандалетой по ножке переднего сиденья: трам-па-па, трам-па-па.

— Кочерыжка, я тебя сейчас вместо свеклы соберу, — обещает Прохоренко.

— Я тебя самого соберу.

Прохор крутит пальцем у виска — что, мол, с дурочки возьмешь.

— Хорошо, что свекла, — говорит Лифшиц. — Я однажды сено собирал, у меня такая аллергия началась! Из носа течет, слезы, кашель, дышать невозможно… Чуть живой приехал. Ни таблеток с собой не было, ничего.

Мы трясемся в пазике по шоссе, проезжаем деревню за деревней, пока наконец нас не привозят на колхозное поле. Еще совсем рано, половина восьмого. На обочине встречает бригадирша — пухлая тетка в красной косынке, будто с агитплаката; на ногах резиновые сапоги по колено. Я смотрю на свои тряпичные китайские кеды и думаю: елки!

Безручкина вообще в сандалиях на босу ногу. Ногти на ногах у нее накрашены. Красила позавчера, а лак уже начал облупляться. Кооперативный, из галантереи в Гороховке, у меня тоже такой есть. Раньше был мамин, а теперь мой: мама не пользуется плохой косметикой, она у нас элегантная. У них на работе все на этом повернуты. Пудра, помада, лаки хранятся в специальном ящичке стола. Из соседних кабинетов приходят одалживаться в мамин тридцать второй.

— Девочки, можно у вас лак взять бордовый?

— Он загустел.

— Я разбавлю.

Тетя Оля, рыжая грация с фигурой, как песочные часы в процедурной, подчеркнутой расклешенной плиссированной юбкой, уходит с флакончиком в руке. Через несколько минут возвращается.

— Спасибо.

В свои три с половиной года я была очень удивлена этой сценой:

— Почему она сказала спасибо? Она же вам разбавляла. Это вы должны говорить.

— Дурочка, она ведь накрасилась нашим лаком.

Тети Лена, Вера и Магда смеются. Всем коллективом.

Бригадирша показывает фронт работ: отсюда — и во-он до тех цистерн ваш участок. Рукавицы кому надо — в мешке.

Мы с Капустновой выуживаем из огромного пакета по паре нитяных перчаток. Они больше размера на три и уже все в земле.

— Может, ну их?

— Руки сотрешь.

— Обо что? О свеклу?

— Девочки, посмотрите, там поменьше есть.

Расходимся по бороздам; седалище кверху, гряда между ног. Свеклу нужно вытаскивать за ботву и бросать пока прямо на месте. Когда накопится — перетаскать в общую кучу. Это даже не куча, а ровный широкий круг: вершки наружу, корешки внутрь. По мере того как мы продвигаемся от обочины к цистернам, стенки зеленого колодца растут. Завтра за ним приедет трактор с прицепом: ботва — корм скоту, корнеплоды на переработку.

К полудню поясница болит так, что трудно разогнуться. Все чаще кто-нибудь останавливается и подолгу стоит столбом в борозде. А ведь нам еще две недели сюда кататься.

Лифшиц достает из кармана перочинный нож, разрезает свеклину пополам, круговым движением вырезает из сердцевины конус, пробует с ножа. Я тоже съедаю кусочек.

— Невкусная.

— А по-моему, ничего.

— Перерыв полчаса, — объявляет Брексиха.

— Сиськи! Сиськи! — Прохоренко приложил самые крупные свеклины к груди и носится вокруг урожайной кучи.

— Прохоренко!

— Дневник на стол! — передразнивает Прохор.

— Пойдемте от цистерны отойдем, — говорю я. — Аммиаком разит.

— Дышите глубже, проезжаем Сочи. — Лифшиц артистично зажимает нос рукой.

Мы уходим к свекольным колодцам, достаем из сумок бутерброды, термосы с чаем. Еда кажется фантастически вкусной.

После обеда бригаду навещает проверяльщик от колхоза — жирный вредный Фарид. Он смотрит, не пропустили ли мы свеклу в борозде, и, если таковая обнаруживается, выдергивает и относит.

— Карпухин, чего ползешь как черепаха?! Смотри, другие уже где.

Давно заметила, такие люди всегда цепляются к самым слабым. Карпухин и подтянуться толком не может — он у нас больше по наукам специалист; типичный ботаник: плечи узкие, руки-ноги как спички, на носу очки…

Но — главное не сила, а мозги, свидетельствует опыт мировой цивилизации. На следующий день Карпухин приносит нож, срезает самые пышные свекольные хвосты и, пока не видит Фарид, втыкает их в пустую борозду.

Совершенно правдоподобный рядок пропущенной свеклы красуется посреди поля и ждет проверяльщика.

Фарид уже знает, куда идти. Он видит ряд забытых хохолков — и отпускает Карпухину очередные комплименты.

— Чем смотришь, парень? Очки запотели?

Колхозный комиссар со всей силы дергает за ботву — и! — летит задницей в грязь с обрубком в руках.

— Видите, я ничего не пропускал, — вежливо говорит Карпухин.

Класс помирает от смеха, даже Брексиха ухмыляется. Фарид, злой, как черт, встает и, не отряхиваясь, уходит с поля.

Через месяц в бухгалтерии школы мне выдают двадцать рублей. Двадцать штук новеньких хрустящих рубликов. Настоящий капитал. Я выхожу в коридор и нюхаю их. Пахнут они замечательно.

Из пряжи кошмаров, из лоскутов грез

Деньги нужны для того, чтобы их тратить, — это я знаю с детства. В деревне дядья научили меня пантомиме: дедушка денежки заколачивает (тук-тук кулаком о ладошку, как молотком), а бабушка — ф-фуй! (легкое дуновение, словно на одуванчик) — тратит!

Как-как?

Смотри еще раз: заколачивает… тратит… Поняла?

Я показала при первых же гостях, встав на стул, как артистка на сцене. Дедушка рассмеялся, чем подтвердил верность подхода.

Что ж, будем тратить. На заработанные в колхозе деньги я решила купить летний костюм. В гороховском сельпо были такие: длинная юбка и блузка без рукавов, ярко-красного цвета. Тонкий хлопок; может быть, даже батист.

Я стояла в примерочной, смотрела на себя в зеркало и думала: чего-то не хватает. «Гольфы нужны!» — сообразила наконец. Отправилась изучать прилавки. Как по заказу, в магазине оказалась пара моего размера и цвета — киноварь, фламенко, красный мак. Ура!

Продавщица сверила чек и стала заворачивать покупки.

— Не надо. Срежьте, пожалуйста, ярлыки. Прямо в этом пойду.

Мне не терпелось надеть костюм немедленно. Пройтись в обновке по райцентру, зайти в книжный, в «Подарки»… начать новую жизнь…

И я зашагала по улицам, совершенно счастливая.

Но эйфория продлилась недолго. Я уже вернулась из Гороховки и шла по лесной дорожке с автобусной остановки. Навстречу стремительной походкой летел человек. Это же папа! Торопится с обеда в институт. Окинул меня взглядом:

— Ты прямо как палач.

И дальше помчался. А я остановилась как вкопанная.

Я вспомнила, как проходили по литературе «Песню про купца Калашникова». Казетта Борисовна задала выучить наизусть отрывок про казнь:

Во рубахе красной с яркой запонкой,

С большим топором навостренныим,

Руки голые потираючи,

Палач весело похаживает…

Я любила читать стихи с выражением, и все это знали. Вызванная к доске, я стояла и упоенно горланила Лермонтова, вдруг умолкая посреди строки и выдерживая драматические паузы.

— Садись. Умница, пять. Давай дневник.

Сцена молниеносно промелькнула в голове. Я почувствовала, как нелепо выгляжу. Особенно стыдно почему-то стало за красные гольфы. Я свернула с дорожки, спряталась в зарослях ельника, разулась, быстро скатала их с ног и сунула в карман. А потом, не выходя на тропинку, напролом через лес побежала домой.

Сколько тревог моего детства сопряжено с одеждой! Она могла быть связана из пряжи кошмаров, сшита из лоскутов грез, справлена из вериг стыда и отчаяния… Она могла быть и врагом, и союзником, и призом, и наказанием…

О, кусачие шерстяные рейтузы, вязанные в тройную — бледно-розовую, салатовую и сизую — нитку! Цвета эти, прекрасные сами по себе, смешиваясь в лицевых и изнаночных петлях, дают ни с чем не сравнимый оттенок того, что внутри меня. Рейтузы увенчаны валенками, валенки подкованы черными лаковыми копытцами — сегодня сыро. Изнанка у них малиновая и нежная на ощупь. Я почти Серебряное Копытце. Я заберусь на горку и топну, и посыплются самоцветы. Инна Ильинична говорит, я фантазерка. Я рассказываю Коляну Елисееву, что за зеркальной гладью замерзшей лужи живет волшебник. Видишь эту точку? Нет, вон ту, черную. Это он и есть. Просто он заколдован, заморожен во льду. Он превратился в пятнышко, но если захочет, он выйдет. Веришь?

Верю, тихо говорит Колян.

А вот еще один.

Двенадцать детей с копытцами стоят плотным кольцом и считают в ледяной корке черные точки, пока Борька Тунцов не догадывается, что волшебников можно выковыривать, как изюм из сухарей. Нужна острая палочка. Палочки водятся под деревом. Но сейчас под деревом сугробы. Тогда можно пальцем. Наташка, подержи варежки. И мои, я тоже хочу спасать волшебника. И я хочу.

Что вы делаете!

Инна Ильинична, мы спасаем волшебников.

Каких волшебников?!

Они живут во льду.

А ну быстро варежки надели! Где твоя вторая варежка? Хватит мусор выколупывать. Ты что, не видишь, это шелуха от семечек.

Она говорит, это волшебник.

Руки ледяные! Всё, четвертая группа, прогулка окончена. Строимся. Где твоя пара? Да надень ты варежку наконец!

В раздевалке я смотрю на свои ноги. Я смотрю на свои ноги и думаю: это я. Валенки слезают с трудом — пальцы почти не слушаются. Рейтузы похожи на то, что есть внутри меня.

Внутри меня есть рвота. Я с удивлением обнаружила это в больнице — грипп с осложнением на бронхи — после завтрака холодной манной кашей с комками. Сама будешь стирать! — говорит нянечка. Вот тебе мыло, вон раковина.

Боже, это так увлекательно — стирать! Я стираю первый раз в жизни. Самозабвенно, тщательно намыливаю коричневые колготки. В воде они кажутся почти черными. Вода в кране холодная. Тру одну колготину о другую. Долго полощу под струей. Мне завидует Верка из первой палаты. Я уже забыла о том, что внутри меня есть нечто отделимое. Еще кое-что, кроме какашек. Какашки — это, в общем, даже не я. Они появляются в горшке как бы сами собой. Я этого не вижу. Они — где-то сзади. А рвота — она спереди. Тут уже никакого сомнения, что это я.

Рейтузы колются просто немилосердно — хочется расчесывать ноги до пунцовых полос. В пряжу вплетена нитка верблюжьей шерсти, мама добавила ее для тепла. Польза должна преобладать над комфортом. Зато практично. Зато немарко. Зато не промокнешь. Мамино любимое слово в вопросах одежды — зато.

Ну и пускай — зато. Зато у меня есть три вещи, которые я люблю. Белая кроличья шубка, кроссовки и голубое платье с черными кружевами.

Это не так уж и мало, у нас в семье одежда вообще дефицит. А так иногда хочется блеснуть. Вон Танька Капустнова — постоянно появляется в чем-то новом. У нее есть сапоги на молнии — как у взрослой! Сбоку подошвы в кружочке написано: «Заря». И у Безручкиной такие есть, а больше ни у кого. Второй год прошу на день рождения эти сапоги — а в результате здоровенная, с меня ростом, неудобная рыжая кукла (бабушка, чем ты думала!) и конструктор «Юный строитель» из деревянных брусочков. Волшебник, преврати конструктор в сапоги «Заря»!

Реветь или нет? Родители едут в отпуск в Болгарию.

— Веди себя хорошо. Мы привезем тебе кроссовки.

— А сапоги на молнии там есть?

— Не знаю, — говорит мама. — Это в Москве, в «Детском мире» надо искать.

Целый месяц я буду под присмотром бабушки. Не взяли меня в Золотые Пески, дома оставили. Надо, наверное, все-таки немного пореветь.

— Если сейчас же не прекратишь, я ухожу спать к тете Наде.

Бабушка встает с постели, сует ноги в тапки, накидывает поверх ночнушки халат. Пожалуй, не стоило. Подождем кроссовки.

Удивленная, как молниеносно подействовала угроза, бабушка с минуту стоит у двери, потом снимает халат, вешает на крючок, заходит на кухню, возвращается с рюмочкой в руке и вливает мне в рот горький пустырник. После этого снова ложится. Скрипят пружины. За окном лает собака. У соседей тарахтит стиральная машинка. Наконец все стихает.

Через месяц я прихожу в сад в новеньких белых кроссовках.

Вся группа любуется, какие у меня

замечательные,

восхитительные,

ослепительные

заграничные

кра-сот-ки.

Это триумф. Я королева. Сейчас я лопну от счастья.

Еще у меня есть шубка. В деревне многие разводят кроликов; завел и папа. Во дворе, прямо под открытым небом, у нас настоящий крольчатник — клетки из деревянных бочек. В передней стенке — сетчатая дверка, прицеплены поилки, дно устлано опилками. Клетки стоят на брусьях, высоко над землей, и оттого кажутся немного сказочными — на курьих ножках.

— Хочешь посмотреть?

Папа отрывает меня от земли, подносит к бочкам.

Зверьки сидят нахохленные, с прижатыми ушами — холодно. Жуют корм. Пушистые, белые. Есть и крольчата.

Я просовываю сквозь решетку морковку — мама специально дала, даже помыла. Папа крепко держит за подмышки. Я болтаю в воздухе ногами и смотрю, как крольчиха, смешно шевеля щечками, с хрустом грызет подношение.

На мне кроличья шубка, но я никак не соотношу ее с нашими белыми великанами. Шубка — это шубка, кролики — это кролики.

Еще у меня есть кроличья шапочка, но она мне не нравится: завязка врезается в шею, сильно давит подбородок.

А в шубке тепло и удобно.

А платье! Мое прекрасное голубое платье с черными кружевами! Надо сказать, почти все для меня мама на самом деле устраивала для себя. Когда ситуация требовала подарка (день рождения, например), она заранее шла в «Детский мир», выбирала понравившегося медведя или кота и прятала его на полках, заваливая другими игрушками, чтобы никто не купил, — а назавтра приходила со мной и, порывшись, извлекала на свет.

— Посмотри, какой красивый! Палевый! Один был такого цвета. Нравится?

На меня глядел уродливый плюшевый зверь.

— Это не кот…

— Как же не кот, видишь, у него усы.

Но, может быть, это — действительное красиво? Может, это и есть красота, раз мама так говорит?

Она ведет меня за руку к кассе. Я в растерянности. Я чувствую себя обманутой, но нельзя же реветь, когда тебе дарят подарок.

Нет, все-таки он уродливый. Просто она зачем-то хочет его себе.

Но однажды мама сотворила чудо мне. «Какое ты хочешь, чтобы я сшила платье?» — спросила она. Наверное, надо было к новогоднему утреннику, а может, и просто так. Я не думала и секунды. Голубое с черными кружевами, какое же еще!

И… она сшила, как я сказала. Все по-честному. Лазоревый атлас в мельчайший цветочек, юбка солнце-клеш, на подоле и лифе оборки — пышные черные рюши.

Не знаю, что за творческий вихрь на нее налетел, но получилось великолепно. А я познала нечто важное в тот день: чудеса случаются иногда, просто их нужно дождаться. Ради этого мы, наверное, и живем.

Вот за это я ей по-настоящему благодарна.

Книгочеи

На столе лежала распечатка. Стопка машинописных листов, буквы оттиснуты слабо — четвертая или пятая копирка. Les Chants de Maldoror, «Песни Мальдорора», прочитала я заглавие со словарем. Никогда не видела машинок с латинской клавиатурой.

Папа оторвался от текста, чтобы помешать в сковородке. По квартире разлился дурман, упоительный запах жареной картошки с луком.

Я бросала голодные взгляды на плиту и от нетерпения покачивалась на табурете.

— Не готово еще. Возьми какао налей. Вон, в термосе.

В какао плавала большая жирная пенка. Я выловила ее вилкой и повесила на край стакана, как соплю.

— Вот свинтус!

Папа убавил огонь под сковородкой, накрыл ее крышкой и вернул на нос очки: можно успеть прочитать еще пару абзацев.

— Что это? — Я кивнула на бумаги.

— Поэма.

— Французская? — зачем-то спросила я очевидное. Наверное, потому что в Лесной Дороге это было очевидное — невероятное.

— Граф де Лотреамон. Малоизвестный французский символист.

— И ты все понимаешь?!

— Я только начал. Три страницы прочитал.

— Опять на ночь дали? — Неужели он одолеет до утра этот талмуд, да еще на французском?

На редкие книги и перепечатки у папы на работе даже очередь была. Когда она наконец доходила, в родительской комнате до рассвета горела настольная лампа.

— На сколько угодно. Мы с Лаптевым одни французский знаем, а он уже прочитал.

— Дурак он, твой Лаптев.

— Это правда, — усмехнулся папа. — Вот Фолкнера взять, например. Лапоть сказал, что читать невозможно, там предложения на полторы страницы. А я «Авессалом, Авессалом!» прочел на одном дыхании, за неделю. Еще бы Джойса где-нибудь найти…

— Про что там, в «Мальдороре»? — французская распечатка волновала мое воображение.

— Про дьявола. Как он вонзает когти в грудь р-р-ребенка. — Папа, разверзнув пальцы левой руки, хищно потянулся к моему горлу. — Страшно? То-то же. Послушай, как французский звучит.

Он взял наугад листок, начал читать.

— Переведи!

— Молю небеса, чтобы читатель — ожесточившийся и вдохновленный — не сбился с дикого пути… с опасной дороги, ведущей через злое болото… болота… а, вот как: через трясину зла, прельстившись моими страницами, темными и… и полными яда. Если он не устоит… не удержится на краю бездны силой воли и здравого смысла, смертоносные… смертельные испарения этих болот пропитают его душу, как вода пропитывает сахар. Только некоторые могут съесть… вкусить… ага: немногим дозволено вкусить сей плод, не умерев… не… не обрекая себя на погибель… А потому, о робкая душа, остановись, не пытайся проникнуть в глубь неизведанных земель; пока не поздно, направь свои стопы вспять.

Я слушаю, забыв обо всем на свете. Даже умопомрачительный запах картошки исчезает, развеивается, вытесняется из сознания магией слов.

Папа — читатель увлеченный. Литературный гурман. В библиотеку — регулярно, за всеми новинками следит. Вообще, у них в НИИ это модно; номера «Иностранной литературы», прошедшие через десятки рук, затрепаны до того, что просто рассыпаются на части.

Библиотека в поселке неплохая, хоть и маленькая: два смежных зала по пять-шесть стеллажей, один публичный, для свободного доступа, другой — что-то вроде спецхрана: чтобы туда зайти, требуется разрешение библиотекаря. Несколько составленных в ряд столов никогда не пустуют, постоянно кто-то сидит и листает подшивки: женщин интересуют рецепты и мода, то есть «Крестьянка» с «Работницей»; мужчин — «Советский спорт», «Наука и жизнь», «Техника — молодежи». Особым спросом пользуется журнал «За рулем» — даже те, у кого нет и никогда не будет машины, хотят быть причастными к миру автомобилей.

На полках стройными рядами БВЛовская серия классики, собрания сочинений — Пушкин-Лермонтов, Достоевский-Толстой. И дальше — лакомыми кусками, изюмом в куличе — Дюма, Жюль Верн, Джек Лондон, Стивенсон, Майн Рид…

Отдельно — не по алфавиту — фантастика. «Голова профессора Доуэля». «Человек-амфибия». «20 000 лье под водой». «Марсианские хроники». «Гиперболоид инженера Гарина». «Война миров». «Повелитель мух». «Пикник на обочине». «Солярис». «Лезвие бритвы». Библиотекарь увлекается сам и собирает тематическую подборку. Все эти книги уже повалялись возле папиного дивана, погрели свои страницы под фамильным торшером с птицей на абажуре.

Дождь загоняет нас с Танькой в Дом культуры. Нам повезло: библиотека открыта — она работает всего два дня в неделю, по вечерам.

Жужжание лампы дневного света, запах книжной пыли и лимонной герани — на окнах горшки, горшки… Трехлитровая банка с водой — отстаивается от хлора: за цветами хранитель ухаживает трепетно.

Странный он человек, этот Марконий Викторович. Мы, разумеется, зовем его Макароний. Он и правда как макаронина, длинный и белый. Летом по лесу с лыжными палками бегает. Прикормил четырех собак у себя в подъезде. Не здоровается ни с кем, если не на работе. Говорят, у него сын в армии с ума сошел, но это было давно и в другом городе.

Когда Марконий только устроился в библиотеку, папа пояснил:

— В двадцатые годы было модно по изобретателям называть. Вот композитор Эдисон Денисов, например. Помнишь, я у Лаптева пластинку брал. Авангард, полный перфект. Не слушала тогда со мной? Ну, тебе еще рано, не доросла, все равно такую музыку не поймешь.

— Что это не пойму? — возмутилась я. — Мы на музлитре Бартока проходили. И Скрябина. «Прометея», «Поэму экстаза»… Он ноты хотел светом изображать. Даже специальную строчку в партитуре придумал — люче называется.

— Как? — не расслышал папа.

— Люче. Свет по-итальянски. Ладно, рано тебе это знать. Все равно не поймешь.

Уворачиваясь от смачного папиного щелбана, я выскочила в коридор и оперативно заперлась в туалете. Ё-моё, как же звали того композитора? Э… Э… Эйнштейн?

В библиотеке царил покой. Макароний сидел за столом у окна и, щелкая дыроколом, подшивал свежую прессу. Мы с Танькой листали пахнущие сараем журналы. Было уютно в этой небольшой комнате с геранями и аспарагусами, несмотря на моргание и надсадное стрекотание лампы. Я просмотрела последний «Крокодил», прочла несколько фельетонов, разгадала в уме кроссворд…

— Пойдем, что покажу! — вдруг поманила Танька.

— Куда?

— В тот зал. Там книжка есть одна…

Макароний пустил нас в хранилище. Дверцы шкафов не запирались, Танька без труда извлекла темно-коричневый томик в коленкоровом переплете и сразу открыла на нужной странице. «…Задирает юбку и моей рукой гладит себя по паскудной ляжке, вытаскивает груди…» — было написано черным по белому.

— Фига себе…

— Между прочим, Толстой.

— А мой папа по-французски читает. Там тоже такого полно. — Насчет «полно» я, конечно, предположила — не ударять же в грязь лицом.

— Французы, они все про это пишут. Зачем я на английский пошла…

— Можно потом в иняз поступить.

— В иняз готовиться нужно… Где у нас тут подготовишься, у Кильки, что ли, с Казеттой? Они бы сами не поступили.

Я попыталась запомнить строчку наизусть, но поняла, что все равно забуду.

— Выписать надо. Пойду ручку и бумагу попрошу.

В классе соревновались, кто знает больше таких цитат. У Пушкина вот, например. «К кастрату раз пришел скрыпач, он был бедняк, а тот богач. «Смотри, сказал певец безмудый, — мои алмазы, изумруды — я их от скуки разбирал. А! кстати, брат, — он продолжал, — когда тебе бывает скучно, ты что творишь, сказать прошу». В ответ бедняга равнодушно: — Я? я муде себе чешу».

Я стрельнула у Макарония ручку, листок, аккуратно переписала непристойную фразу, и вдруг вспомнила, что собиралась узнать про того французского графа.

— А есть у вас этот… — Я задрала рукав — фамилия была записана чернилами на запястье. — Ло… тре…амон?

— Как?

Я повторила.

— Не слышал про такого, — сказал Макароний и на всякий случай полез в картотеку.

— Французский символист. Поэт. Про дьявола писал.

— Так вам поэзию? — оживился Макароний. — Возьмите Франсуа Вийона, девочки. Он был разбойником, его повесили. Прекрасные стихи.

Библиотекарь принес стремянку и полез на верхние полки.

— Посмотри.

Он дал мне книжку и затем обернулся к Таньке.

— А ты что хочешь?

— Французское. Про дьявола, — как попугай, повторила она.

— Девочки! — удивился Макароний. — Все ваши читают «Костер», «Пионер»…

— …«Мурзилку», «Веселые картинки», — в тон продолжила Танька.

— Ладно, есть у меня кое-что.

Макароний переставил стремянку, снова забрался на самый верх и вытянул небольшую книжку в жестком переплете.

— «Гаспар из тьмы»! — стряхнув с обреза пыль, объявил он торжественно.

— А можно мне еще «Введение в сексологию» Кона? Вон, фиолетовая с зелеными буквами.

— Что-о?! — Макароний чуть со стремянки не свалился.

— А в следующий раз «Мурзилку», — невинным голосом сказала Танька.

— В следующий раз Чехова будешь читать. Но сначала придешь и расскажешь, что поняла, — он кивнул на томик, который она держала в руках, и прибавил не то с укором, не то с уважением: — От-т дети пошли…

Мы вышли из Дома культуры. Дождь так и не перестал, даже полил еще гуще.

— Потом поменяемся, — сказала я на крыльце, и мы, засунув книги под свитера, помчались.

Окрыленные, с добычей за пазухой, мы спешили домой. Мы летели прямо по лужам, не разбирая дороги, и неизвестно, что подстегивало больше: холодный майский ливень или нетерпение сердца, желание скорее отправиться в путешествие по неведомым взрослым мирам, загадочным, опасным — но таким манящим.

Учитель химии

Возвращаться домой после школы не хотелось. Что там делать? Бабка Героида снова приехала в гости, целый день шляется по квартире, вечно что-то моет, протирает, перекладывает с места на место. Или сидит и смотрит свой телик. Один глаз в экран, второй на меня вывернут. Прямо в темечко метит. Контроль. Жалко, что заклятье, как в «Крошечке-Хаврошечке», нельзя сказать: спи, глазок, спи, другой.

Уроки я делала быстро, я как пирожки их пекла (мама об этом сообщала подругам с гордостью). Раз-два, тяп-ляп — за час все готово. Пианино — еще час. А дальше… Куда время девать? Гулять? Без Лифшица скучно, с Танькой неохота. Одной тоже плохо. Тошно.

Я полюбила дежурить после уроков. Я даже менялась с теми, кому было лень. Не бескорыстно, разумеется, нет. За яблоки и бутерброды.

Пока у Казетты болело сердце, классом руководил химик Руслан Русланович Алаев и мы убирали новый порт приписки — кабинет химии. Алаев всегда оставался проверять тетради в школе — так ему было спокойнее. И вот он сидел и правил валентности в соединениях. А я занималась уборкой. Мыла доску, два-три раза, тщательно, чтобы не оставалось разводов, вытирала пыль с подоконников, поливала цветы. Потом наступала очередь полов. Чтобы их помыть, надо поднять стулья на парты, набрать ведро воды, снять с батареи тряпку, намочить, надеть дыркой на черенок швабры, расправить внизу по деревянным плечам. Ать-два, ать-два — как юнга, всем корпусом. Вжик-вжик по проходу. И под партами. И под шкафами. И под батареями, будь они неладны. На этом обязанности дежурного заканчивались.

Я надраивала половицы и думала о Сашке. После того как нас застукали на диване, Лифшиц почти перестал со мной общаться.

— Пошли ко мне видак смотреть? — предложил тогда Лифчик. — Предки на даче. У меня «Розовая пантера» есть и Чак Норрис.

Его отец, профессор, известный минералог, часто ездил за границу на конгрессы и однажды привез электронное чудо с дистанционным пультом. Это был первый видеомагнитофон в поселке, «сони», как помню.

— Пошли, — обрадовалась я.

Видак стоял на почетном месте в родительской комнате. Сашка налил нам по рюмке бренди, поставил кассету и выключил верхний свет. Темнота друг молодежи, сказал он многозначительно. Мы сели на мягкий плюшевый диван и утонули в нем.

Я пришла в модном свитере с асимметричным рисунком — тоже заморский подарок, родители в Югославии купили. У него были широкие, слегка расклешенные рукава. Этим воспользовался Сашка. Надо же, какой мальчик изобретательный — брел, брел и забрел. Рукой в мой рукав. Пробрался выше… выше… левее… Саш, это уже не рука…

Мне было приятно. Но для порядка я сказала:

— А если я тебе в штаны залезу?

— Возьми его в руки, сожми его крепко, он станет упругим и твердым, как репка, — Лифчик чмокнул меня в шею.

— Дурак! — Было б чем огреть, я бы огрела. Хотя не очень-то разбежишься, когда в рукаве чужая рука, и держит тебя за грудь.

— Что ты дергаешься, загадка детская. Снежок.

Мне вдруг стало смешно.

— Лифчик и есть лифчик, — хихикнула я.

— Подходит размер? — Лифшиц сильнее сжал мою грудь.

— Чуть-чуть тесновато.

Ослабил.

— Впрочем, нет. Нормально…

Внезапно включился свет. Мы так увлеклись, что не заметили, как вошла Сашкина мама. Лифчик покраснел и выбежал из родительской комнаты. Мне пришлось выскочить за ним. В коридоре он посмотрел на меня так… так, словно это я залезла при матери ему в трусы, а не он ко мне в рукав свитера. Я развернулась и пошла домой.

— Хочешь чая? — У Руслана был кипятильник. — Давай только закроемся, а то не положено.

Мы зашли в лаборантскую комнатку, где хранилась химическая посуда и реактивы.

— Из дистиллированной воды?

— Из простой, из-под крана. Препараты у меня по выдаче.

— Мы с папой пили из дистиллированной. Он из института приносил.

— Понравилось?

— Очень вкусно. Подсолить только надо немного. И соды щепотку бросить.

Руслан достал из шкафчика круглую жестянку, вынул оттуда пачку заварки, распаковал фольгу, вдохнул аромат чайного листа.

— Попробуй.

Я взяла душистый кубик в руки, понюхала, вернула обратно.

— Любимый сорт. Байховый, грузинский. Как пахнет… Эфирные масла.

Чай был самым обычным, но мне казалось, что пахнет прекрасно.

— Знаешь формулу масла?

— Подсолнечного?

— Например.

Руслан взял мел, подошел к доске и нарисовал что-то невообразимое со многими разветвлениями.

— Ничего себе…

Я вспомнила, как четырех лет от роду подловила маму, когда она рассказывала, что все, что есть в мире жидкого, состоит из воды.

— И масло?! — воскликнула я, увидев бутылку на подоконнике.

— Молодец, — похвалил папа, — соображает голова.

Руслан стоял и улыбался. Узор на доске впечатлял. Никогда я, наверное, не запомню эту формулу масла, да и зачем она мне.

Химик положил мелок обратно в коробку, сполоснул руку, вытер о крошечное полотенце.

— Тебе крепкий?

— Покрепче.

Алаев бросил щепотку, вторую… Заваривал он прямо в химической посуде из тонкого стекла. Я всегда боялась, что мензурка лопнет от перегрева, но у Руслана никогда ничего не лопалось, не разбивалось, не взрывалось и не возгоралось. Однажды, правда, он специально облил руку спиртом и поджег — а потом моментально затушил, обернув полотенцем, — демонстрировал, что горение без кислорода невозможно. Две секунды кисть полыхала как факел. За этот фокус Руслана зауважал даже Елисеев.

— У меня яблоко есть.

— Тащи.

Руслан достал из кармана халата перочинный ножик, разрезал антоновку на четвертинки, выковырял семечки и ловко с двух метров отправил щелбаном в мусорное ведро.

— Не сидится дома?

— Не сидится.

— А погулять?

— Не гуляется.

— А на музыку?

— У меня нет сегодня.

— Ты знаешь, вы такие странные, — думал он вслух, — и детскость… и взрослость… одновременно…

Я томилась за столом, уронив голову на руки, как пес на лапы.

— Можешь почитать, пока я проверяю. Я тебе Драгунского принес. «Он упал на траву». Хорошая повесть.

— Не читается что-то, Руслан Русланович.

— Попробуй, начни. Там про дружбу.

Я сидела и читала Драгунского до вечера, пока Руслан не собрался уходить. До конца оставалось совсем немного.

— Спасибо. Можно, я закладку оставлю?

— Возьми домой, — сказал Руслан. — Дочитаешь, вернешь.

Это было последнее наше чаепитие. Через неделю Алаева нашли повешенным в гараже. От отца ему досталась машина, старый ушастый «запор», и Руслан часто возился с ним после работы. Однажды он не вернулся вовремя домой. Жена всполошилась, пошла в гаражи. Дверка в воротах была не заперта. Жена включила свет и увидела. Руслан висел справа в углу. Он был уже два часа как мертв.

Опера написали — самоубийство. Не может быть! — билась в истерике жена. Я тоже думаю, не может быть. Это как с Маяковским — кому придет в голову стреляться, только что купив новые ботинки? А Руслану в тот день дали зарплату. А еще он собирался с нами в поход.

Деньги. Их при Руслане не оказалось. Это было единственным аргументом, за который могла уцепиться жена. Но следователь сказал: не доказательство. А улик и свидетелей никаких. Никто ничего не видел, не слышал…

Неделю нам заменяли химию математикой, а потом РОНО прислало красавицу Анну Петровну Румянцеву, в которую мужская половина класса влюбилась незамедлительно. Успеваемость по химии не снизилась — мы продолжали получать четверки и пятерки. Классное руководство вернули Казетте. Мыть полы за других в ее кабинете уже не хотелось.

Лифшиц так и не разговаривал со мной после той глупой истории с видаком. Я все думала, может быть, объяснимся, помиримся — но нет. А я бы его простила.

Да, забыла сказать. У меня осталась книга Драгунского. «Он упал на траву». Про дружбу. Я не стала возвращать ее жене Руслана. Хотя, наверное, это неправильно.

Пианино в деревне

Впервые за долгое время открыла, точнее, разверзла свое пианино, высвободив его из-под завала бумаг и бумажечек, пуда кренящихся кип, стопок и стопищ. Смахнув хламье на диван, уселась наконец к инструменту, открыла ноты… Пианино замяукало: оказалось расстроено.

Впрочем, я его не люблю; в жизни своей любила только один инструмент. Когда родители решили научить меня музыке, не думаю, что я отдавала себе отчет, хочу ли этого сама. Но уроки «фоно» давали одно бесспорное преимущество: во время тихого часа в детском саду меня в паре с Танькой Капустновой забирали на занятие — в то время как другие дети спали. К тому же мне нравились итальянские музыкальные термины: аллегро, ларго, анданте … — ими можно было щеголять на прогулке.

Дома пианино у нас не было. После работы мама водила меня к знакомой. Происходило все в деревне Безродново, где родители снимали жилье. Минуя соседский участок с яблоневым садом, сидящую на завалинке сумасшедшую девушку Люсю, единственный на улице кирпичный дом Бобровых и прямо к нему пристроенный хлев — мама покупала у этих людей молоко, — минуя все это, мы приходили к одной хорошей тетке, она вела меня в комнату, откидывала крышку пианино, пододвигала стул, подкладывала на сиденье фолиант, послевоенное «Избранное» Пушкина, а под ноги подставку. Подготовив рабочее место, она удалялась на кухню, где они с матерью час пили чай и болтали.

Я разучивала пьесу Гайдна. Пьеса удавалась; это была легкая детская пьеса. «Как ваши успехи?» — спрашивали мать на работе. «Играет Гайдна». Я очень гордилась. За пианино я садилась, как Людовик Пятнадцатый на тронное место. О, что это был за инструмент! Он пленил мое воображение раз и навсегда. Не уверена, умела ли я читать, во всяком случае, названия не помню. Лет ему было, наверное, сто: навесные латунные канделябры указывали на то, что сделан еще до лампочки Ильича. Резной пюпитр, костяные клавиши и немного плывущий, надтреснутый звук… Короче, это старинное массивное изделие поразило меня, как чудо.

Родители тоже облизывались. Вскоре мы собрались переезжать из Безроднова в город, и к пианино был вызван настройщик.

Мы долго ждали его на автобусной остановке, и вот он приехал. Обычный мужик, в холщовой спецовке и кедах; в руках небольшой сверток: камертон и ключ завернул в газету, даже сумки не взял. Как будто он слесарь, а это пассатижи и отвертки. Настройщик осмотрел пианино, что-то сыграл, потом разобрал инструмент до костей, подкрутил нужные винты, после чего вернул детали на место и вынес вердикт: инструмент редкий и ценный. Но там треснула дека. Можно починить. Это будет стоить восемьсот рублей. Родители, помнится, получали не то сто двадцать, не то сто пятьдесят. Они погрустнели. Но было видно, что им все равно его очень хочется. «Мы позвоним через неделю», — сказали они.

Втроем мы пошли провожать настройщика на остановку. Автобус все не приходил. Родители сели на лавочку. Я чертила палочкой по дорожной пыли. Мужик задумчиво вертел в руках свой сверток, курил и смотрел, как проезжают машины. И тут случилось ужасное. Он как-то странно взглянул на меня — как будто только что заметил — и вдруг сказал:

— А если она бросит заниматься?

Собственно, это все и решило. Так он оставил меня без пианино. Господи Боже, мужик, зачем ты это сказал?! Почему автобус не увез тебя на пять минут раньше!

Мы переехали, пианино осталось в деревне среди коров и комариных туч. Я не бросила музыку. Один раз музыка бросила меня, и это было таким же роком, как явление настройщика, но потом вернулась обратно. Теперь меня водили играть в прокат, за десять копеек в час. Потом в местный клуб — по договоренности с ночной вахтершей. Свой собственный инструмент появился у меня только в четвертом классе. Им оказался довольно нескладный с виду «Аккорд» 1980 года выпуска — мы с матерью купили в комиссионке. Строй держит неплохо, и звук не плывет, и третья педаль. Но отчего-то я его не люблю, так и не полюбила. Почти не играю. Так, если вдруг что-то найдет…

Вот и сегодня — вспомнила пару легких пьес Шумана и закрыла черно-белую пасть отголосков детства до следующего приступа демисезонной хандры.

Ей не идет рыжий…

Лесная Дорога построена на месте бывшего погоста. Поселок основали в тридцатые годы, и больше полувека прошло с тех пор, но потревоженная земля забирала часто. Через жилой массив, разрезая его лучом, пролегала междугородная автотрасса, она рассекала наши дома и дворы, леса и поля — и шампур этот нанизал на себя многие жизни.

Павильоны автобусных остановок по сторонам шоссе соединял подземный переход — вонючая, проссанная, вечно сырая кишка, — но пользовались им только старики. Оглянешься: слева, справа на полкилометра никого нет — я даже не бежала, я шла не спеша. Так делали все. Спускаться вниз было не комильфо, и сколько бы родители ни вдалбливали нам в бошки, сколько бы ни приходил гаишник с лекциями на классный час — не действовало.

На первый урок я опоздала. Проспала. Но оказалось, можно было и не спешить.

Когда я вошла в класс, учителя не было, а все девчонки дружно в голос рыдали.

— Леночка, что случилось? — спросила я.

— Юльку Шишкову задавило, — всхлипнула Безручкина.

— Когда?

— Вчера…

Шишкова была самой красивой и самой модной девчонкой в классе. Мы не дружили, она выбирала только равных себе подруг — Пятакову, Бубенко… Я в эту категорию прекрасных нимф не вписывалась, я тихо любовалась Шишковой со стороны. Кроме школьных дел, я мало что знала о ее жизни. Она рисовала и шила. Учила английский. Играла на гитаре. В марте я хотела позвать ее на день рождения — а вдруг придет? И тут такое.

— Я вообще ее не видел! — кричал водитель КамАЗа. — Не видел я ее! Выскочила прямо под колеса!

С последнего автобуса шли люди, вызвали «скорую», побежали к родителям. Шишкова умерла мгновенно. Наверное, даже ничего не поняла.

За несколько часов до того она покрасилась в рыжий и обрезала челку — давно собиралась сменить имидж и вот наконец это сделала. Надела новую кожаную куртку, и новые сапоги, и новые серьги. Был поздний вечер, но ей не терпелось показаться на люди — вот и пошла в старые дома, чтобы все посмотрели, какая она красивая…

Новую прическу Шишковой увидела вся школа. Из-под прозрачной газовой косынки торчала рыжая челка.

— Ей не идет рыжий, — думала я, стоя у гроба, — кто ее надоумил покраситься…

Раньше я никогда не бывала на похоронах.

Я смотрела.

Интересно все-таки увидеть покойника. Человек-который-нечеловек. А кто он такое? Тело. Те-ло. Понять это просто, принять невозможно.

Лицо Шишковой мне запомнилось фиолетовым. Наверное, ее не стали гримировать тональным кремом, оставили как есть — только губы были подкрашены темной помадой и, как трезубец кленового листа, сверху горела медно-красная прядь.

В могилу полетели пригоршни земли. Рабочие утрамбовали лопатами холмик, поставили портрет, в изголовье легли венки, гвоздики, розы. Мать держали под руки, отец смотрел на нас, одноклассников, с яростью и содроганием. Никто не мог выдержать этот взгляд. Хотелось крикнуть: я не виновата, что это она, а не я! Мы не виноваты, что мы живы! — Нет, вы виноваты, вы! вы все! — говорили его глаза, и это было невыносимо. У матери глаза другие: боль, ужас, отчаяние — но такого укора в них не было. В них можно было смотреть.

Но мы не смотрели.

Юлька была единственным ребенком в семье.

Мы ехали назад в школьном пазике, в том самом, который недавно возил нас на свеклу, и каждый молчал о своем. Сейчас начнутся поминки, потом надо быстро сделать уроки, кто-то вечером пойдет на волейбол, завтра будет новый день и все такое.

Наверное, Шишкова сейчас в раю.

И все-таки ей совершенно не идет рыжий…

Шестнадцатый век

Вслед за Шишковой нас покинул Лифшиц. Я тогда болела корью, валялась с распухшим горлом на диване и думала про ангелов. Ртуть на градуснике переползла отметку тридцать девять. Как интересно. У меня только однажды была такая высокая температура, в четвертом классе. Нет, тогда даже выше — сорок и один. Мама с бабушкой перепугались, что я умру, семь раз вызывали «скорую», но в больницу не сдали. Ангелов и черной трубы я не видела — как лежала на оттоманке в большой комнате, так и осталась. Я и сейчас не вижу. Они есть вообще?

Мысль об ангелах занимала меня все утро, а в обеденный перерыв пришла мама и сказала про Лифчика. Я плохо понимала слова. Я пребывала в экстатическом состоянии, накачанное антибиотиками тело стало невесомым, я была готова взлететь.

— Уби-и-и-ли… — долетало издалека. — Армен заре-е-езал… Насме-е-ерть…

Армен был соседом Лифшица по лестничной клетке, они дружили, ходили в одну группу по самбо.

— А что случилось? — Я приподнялась на локте. Говорить было больно, я с трудом ворочала языком. Перед глазами мельтешило, как в плохо настроенном телевизоре.

— Поссорились. Ножом пырнул, на глазах у всех. Сашка через две минуты умер, даже до телефона добежать не успели.

— Из-за чего… поссорились?

— Не знаю, меня ж там не было. Ты ингаляцию сделала?

— Я вообще вдохнуть не могу. Какая ингаляция, мам?

— Прополощи хотя бы горло коньяком. Вот, выплюнешь в пиалу.

Я бултыхала в гортани «Арарат» и думала, что даже не смогу пойти на похороны. То есть я его больше никогда не увижу. Вообще никогда. Ни-ко-гда. Я сделала большой глоток и поставила пустую рюмку на тумбочку. Откинулась на подушку. Из-за зашторенных окон в комнате стоял полумрак. В темноте мне мерещился Армен с огромным, как сабля, столовым ножом — он слегка подкидывал его на ладони, словно взвешивая или дразня. Я закрыла глаза и снова открыла. За окном качалась ветка рябины, шурша по стеклу.

От алкоголя в горле стало тепло, потом за грудиной, потом во всем теле. Волна горячечного жара захлестнула меня, я отключилась. Мне было так плохо, что я даже не могла до конца осознать происшедшее. Был Сашка — и нет Сашки. Был Сашка — нет Сашки. Был Са…

К вечеру я проснулась. Родители пили в гостиной чай и обсуждали сегодняшнее событие.

— Обычное дело, — сказал отец. — Я когда учился в старших классах, у нас троих парней зарезали и одну девку. Она, правда, легкого поведения была.

— Господи! Ребенок — ребенка!

— Какие же это дети, здоровые лбы. Травы своей накурились…

— Паш, ну откуда у них трава?

— Откуда? А то ты не знаешь. Из части, от азеров.

— Чтоб Лифшица сын курил — не верю.

— А ему и не требовалось курить. Достаточно того, что укуренным был его кореш. Померещилось чего-то, ткнул ножом, и все. Помнишь, в Безроднове мужик через два дома от нас жену топором зарубил? Тоже в состоянии аффекта, от водки, правда.

— Средневековье какое-то, — тихо произнесла мама.

— Так и есть. Ничего с тех пор не изменилось. Человечество не стало ни умнее, ни глупее, ни лучше, ни хуже. Есть ужасное, есть прекрасное. Вот, послушай. Лютневая музыка средних веков. Моя любимая пластинка. Шестнадцатый век, «Зеленые рукава», старинная шотландская баллада. Какая мелодия. Божественно. Мир сложился как он есть уже тогда — дальше только варианты.

Под звуки лютни я снова уснула и во сне увидела их. Лифшиц и Юлька Шишкова летали, как птицы, над лесом, над гаражами, огородами, высоковольткой, геологическим институтом…

Когда я вернулась в школу после болезни, на Сашкином месте рядом с Карпухиным сидел Борька Тунцов, переехавший с дальнего ряда по близорукости. Брешь затянулась. Класс гоготал как ни в чем не бывало. Десять негритят. Отряд не заметил потери бойца. Я переложила в другую руку вдруг ставший тяжелым портфель и прошла на свое место.

Далекий Ленинград

В старших классах я заболела Ленинградом. Откуда взялся этот вирус, каким вихрем занесло в мою голову эти образы, непонятно. То ли бабушкин набор открыток заворожил, то ли фильмов насмотрелась исторических… Оси проспектов, строгие линии улиц, парки, фонтаны, дворцы… Он звал, как мираж, неведомо почему.

Мне страстно хотелось туда попасть — но как это сделать, если я нахожусь в поселке Лесная Дорога и у меня никого в Питере нет?

По пятому каналу телевидения шла молодежная передача «Зебра», очень популярная — смотрела ее вся страна. Ведущие каждый раз призывали: пишите нам письма. Некоторые, самые интересные — или драматические, — они зачитывали с экрана.

Вот оно, решение, такое простое.

«Здравствуйте! Помогите мне, пожалуйста, найти друзей в Ленинграде. Мне пятнадцать лет, учусь в обычной сельской школе, люблю читать, занимаюсь музыкой. Очень хочется познакомиться с интересными людьми из вашего прекрасного города, в котором я никогда не была, но о котором много знаю».

Через месяц в почтовом ящике квартиры 44 дома № 2 поселка Лесная Дорога лежало письмо. Пухлый конверт без обратного адреса — то есть адрес был, но не дом и не улица, а какие-то цифры. Из Питера! — обрадовалась я. Но оказалось, нет.

«Привет, моя незнакомая подруга! Меня зовут Роман. Я нахожусь в колонии общего режима в забытом богом поселке Ныроб на Северном Урале. Мне здесь очень одиноко, я написал в «Зебру», и дали твой адрес. Тебе, конечно, интересно, кто я. Мне двадцать три, я из Свердловска. Учился в радиотехническом техникуме, потом служил в армии. Люблю спорт, особенно футбол. Раньше был капитаном команды.

Скоро освобождаюсь, осталось восемь с половиной месяцев. Очень хочется общаться с нормальными людьми. Не смотри, что я пишу из заключения, просто так получилось, что оказался не в то время и не в том месте.

Расскажи про себя, про друзей. У тебя, наверное, их много. Чем увлекаешься? Кем хочешь стать? Буду рад нашему знакомству и дружбе».

Что это?! А как же Ленинград? Я обалдела, однако взяла ручку, бумагу, конверт…

«Получила твое письмо. Как ты понял по адресу, я живу в Подмосковье. Меня очень интересует Ленинград, поэтому и написала в передачу, чтобы познакомиться с кем-нибудь оттуда. А ответил ты. Так странно все получилось. Я заканчиваю девятый класс. После школы буду поступать на психфак или на филфак. Каких-то особенных увлечений, кроме книг, у меня нет. Друзей тоже почти нет — осталась единственная подруга (был еще друг, но он недавно погиб). Вот… Даже и не знаю, что сказать еще. Ты был когда-нибудь в Ленинграде? Очень красивый город, давно хочу посмотреть. Но пока не получается. Родственников у нас там нет, а денег на гостиницу никто не даст…»

«Честно говоря, я до конца не верил, что ты ответишь. Тем более, раз в «Зебре» все перепутали. Поэтому твое письмо ценно вдвойне. Ужасно, что у тебя погиб друг. Не буду спрашивать, как это случилось, — если захочешь, расскажешь сама. Я знаю, что такое потерять близкого человека. Раньше у меня была девушка. Она меня бросила, написала, не будет ждать, потому что хочется жить сейчас, а не завтрашним днем. А потом сообщили — вышла замуж. Хорошо хоть, сразу узнал. Я уже успел привыкнуть к этой мысли. А если бы вернулся домой, и оказалось… Не знаю, что бы с ними сделал. Хотел написать ««убил бы», но чувствую, нет, не смогу… А так уже простил… кажется…

В Ленинграде я никогда не был. Конечно, видел много раз в журналах и по ящику. Мой дед служил на Ленинградском фронте — водил полуторку по Дороге жизни. У него даже награда есть — орден Славы III степени, про который говорят — самый солдатский орден. Дали за «образцовое выполнение заданий правительства по снабжению города Ленинграда и Ленинградского фронта».

Когда освобожусь, обязательно туда съезжу. Я еще в школе собирался, с классом, на экскурсию, но заболел, а потом армия, а потом — сама понимаешь… Я бы сходил в Эрмитаж, в Кунсткамеру, в Русский музей… А еще есть музей артиллерии и музей блокады…»

Без единой помарки письмо. А почерк, мама дорогая! Буква к букве, аккуратный, как в прописи, — три часа, наверное, выводил. Молодец, мальчик. Садись, пять. Что же написать тебе в ответ?

«Я сижу на кухне, обыкновенной уютной маленькой кухне, в обыкновенной подмосковной квартире. Уже поздно, и все спят, а я пью чай с лимоном и медом и читаю великолепный, захватывающий роман о Петербурге, я читаю о Михайловском замке, об императоре Павле, который, будучи рыцарем — Мальтийский орден, иезуиты, — выстроил замок под цвет перчатки Лопухиной, своей дамы сердца… А вот Нелидова, приносившая всем только несчастье, а вот предательство и убийство… Аннет Гагарина, хозяйка замка, знает о заговоре и молчит; мелькают имена, блестят темной водой петербургские каналы и реки, я перелистываю страницу за страницей…»

«Знаешь, какой я тебя представляю? Мечтательная, но — серьезная и рассудительная. У тебя философский склад ума. Любишь одиночество, терпеть не можешь подчиняться. Независимая. Но в то же время застенчивая и ранимая.

Мне кажется, я даже вижу твою внешность. Ты очень привлекательная. Большие серые глаза с длинными ресницами и светло-русые волосы… Когда улыбаешься, у тебя на щеках ямочки, угадал?

Конечно, ты хочешь знать, за что я сюда попал. Мы шли с дискотеки. Пять человек. Один из наших остановил на улице парня, снял с него часы. Вот, собственно, и все. В тот же вечер взяли за грабеж. Если бы я тогда вступился, меня избили бы свои, у нас это жестко. И каждый из наших думал так же. Теперь все по разным зонам, т. к. соучастников разделяют. Я не очень далеко от родного города, 700 км, повезло, мать на каждое свидание приезжает.

Если бы у меня на улице сняли часы, я не побежал бы в ментовку, как этот дятел, а разбирался бы сам.

Если не знаешь, о чем писать, расскажи мне просто про свою семью. Кто твои родители, братья, сестры… если есть?..»

«Мои родители — старшие научные сотрудники. По специальности гидрогеологи. Вчера вот выволочку устроили за тройку в четверти по географии. Как же так, говорят, единственная слабая оценка — и по такому предмету. Что ты нас позоришь и т. д.

А географ наш Баран Леонидович (ну, так он Иван, конечно), он немножко сдвинутый. Вместо параграфов рассказывает на уроках про снежного человека. Заходит в класс и говорит: тема такая-то — но это вы дома сами разберете. А мы поговорим о загадках природы. Сейчас я приведу вам случай… И погнали! «Я, — говорит, — своими глазами его след видел, на побережье моря Лаптевых. В устье Яны есть брошенный поселок Юэдей, туда были сосланы прибалты, а в 53-м их отпустили, один дед остался, но и его не было в то время. Мы жили в его избе. Был конец июня 1972 года, только-только начал сходить снег. Мы взяли ружье и пошли погонять уток. Отошли от брошенной деревни на километр, а там понижение, снег растаял, и обнажился ил. На нем следы, совсем свежие, — видно утиные лапы, кулики, чайки, лемминги тоже прошли. И через одну из таких обсохших луж — во-от такая человеческая ступня. Это я видел не один, нас трое было. Даже сфотографировали. Якуты пошутить не могли — у них ножка маленькая. И потом, мы только-только приехали, кто там нас будет разыгрывать?»

Как тебе эта история? Хоть книгу про нашего чудика пиши… Вот скажи, почему географы такие странные? Уже третий учитель меняется, и все с приветом…»

«Твоя тройка по географии — это мелочи жизни. Девочка не обязана быть Миклухо-Маклаем. А вообще я думаю, что снежные люди — это остатки неандертальцев. Ну, помнишь: мы от кроманьонцев произошли, а кроманьонцы в свое время сожрали всех неандертальцев как более развитая раса. Неандертальцы были более крупные, но все равно их выбили, съели как дичь. А в труднодоступных местах они сохранились. Скажи это в следующий раз своему Барану, блесни, пусть пятерку поставит.

Пришли мне, пожалуйста, свою фотографию. Я тебе выслать свою не могу, это запрещено».

Сочиняя письма Роману, я вспоминала свою первую учительницу музыки Венеру Альбертовну. Ее возлюбленным был бывший заключенный. Все это знали — и считали чем-то позорным, стыдным: когда парочку встречали на улице, отводили глаза.

А она, наша Снежная Королева, — такая строгая, царственная, надменная — все равно с ним жила…

Вскоре после того как она выпала из окна, парня отправили в мир иной: огнестрельные ранения, не совместимые с жизнью. Когда в бессознательном состоянии его привезли в реанимацию гороховской больницы, главврача посетило несколько визитеров.

— Выживет — умрешь, — говорили одни.

— Умрет — за ним отправишься, — обещали другие.

В больничном сквере даже перестрелка случилась в тот день…

«Знаешь, иногда я мечтаю перед сном. Питер. Белые ночи. Все ходят смотреть, как разводят мосты… гуляют по набережным, любуются на корабли… Вот было бы здорово пройтись по Дворцовой… а потом, мимо Марсова поля, — на канал Грибоедова. Постоять на Театральном мостике перед Спасом-на-Крови… Или в сияющий полдень приехать в Петергофский парк. Там фонтаны: «Шахматная гора», «Большой каскад»… Самый знаменитый — «Самсон, раздирающий пасть льва», в честь победы над шведами. Полтавская битва была в день святого Сампсония, а лев — это часть их герба. А в Царском Селе, где Пушкин в лицее учился, — Камеронова галерея, аллеи с ручными белками, грот Растрелли, готические руины… Пока я знаю это только по альбомам… Тебе интересно?

На Петроградской стороне есть Ботанический сад — старейший в России и один из старейших в мире. Его основал Петр Первый и устроил сначала огород с лекарственными травами, для аптек. А теперь там оранжереи, экзотика. Есть редкое растение «королева ночи», которое цветет всего одну ночь в году. По телевизору показывали — такой крупный кактус, цветки больше человеческой головы.

В моей жизни почти ничего не происходит. Настроение ниже плинтуса. Единственное, что спасает, — музыка. Надеваю наушники и слушаю питерский рок. У меня много пластинок, целая полка. Однажды была на концерте — в Москву приезжали Кинчев с Гребенщиковым. Мы поехали с подругой, без спроса, а потом меня нечаянно по телику показали, потому что была в первом ряду. Любимые прародители такое устроили — лучше бы дома осталась.

А ты, наверное, хорошо знаешь уральский рок. Напиши, какие группы любишь. Не удивлюсь, если «Наутилус Помпилиус» или «Чайф».

P.S. Да, а я совсем не такая!»

«Музыки здесь не положено, только радио в столовой, а раньше я слушал «Кино» и «Алису». Видишь, опять говорим про Питер. Я теперь, как ты, перед сном воображаю, как мы гуляем по Ленинграду.

Представляешь: проходим весь Невский, видим Адмиралтейство, Эрмитаж, ростральные колонны… Приходим в пустынный Ботсад, он уже не работает, но его забыли закрыть. Мы беремся за руки и бежим… бежим… бежим…

Так получается, что я тебя — и себя — придумываю для тех условий, в которые попадаю. А потом спрашиваю себя: «А каков я? и где во всем этом я?»

И в тысячемиллионный раз отвечаю сам себе: «Не знаю…» Для каждого, видимо, свой. Как раз сегодня думал об этом: для кого-то ты хорош (мама), для кого-то плох (дятел с часами), что говорит о том, что тебя объективного не существует.

Вот и тебя для меня нет, а есть то, что я о тебе думаю и соотношу с собой. Так же и ты — во мне ты увидишь только то, что есть в тебе. А иного просто не увидишь… или ошибешься…»

Я ловила себя на том, что жду его писем, как любимую передачу, как выходной, они завораживали, и я никак не могла понять чем. Последнее время я читала их под одеялом — настолько личным, интимным стало наше пространство.

«У меня есть история из жизни. Подруга переписывалась с парнем, которого никогда не видела. Решили встретиться. Он в Москву специально приехал… Встретились и видят — никакой лямур-тужур не получится. Почему не получится? Да просто само собой это как-то видно, и все. И тогда… выросла из этой встречи большая и светлая дружба.

Кстати, давно известно, что переписка развивает невроз и психологическую зависимость: приходит письмо — радуешься, нет письма — огорчаешься…»

«Согласен, что кроме описательной части портрета существует чувственная, и в ней не в последнюю очередь присутствуют ощущения и энергия человека. Сталкивался неоднократно и понял: нет слов, нет мыслей, есть тождественность энергии человеков. И тут сколько угодно можно переписываться, но если энергетический ощущенческий код не совпадет — ничего не будет меж людьми!

P.S. Нарисовал твой портрет. Надеюсь, понравится».

Я развернула листок — и поразилась тому, как точно он срисовал меня с фотографии.

«Сейчас опять развлеку. Сегодня наш географ снова был в ударе. Рассказывал про Тургенева, как тот на Бежином лугу лешачиху встретил, а потом его три дня от страха трясло — в штаны чуть не наложил и никому об этом не сказал. Я говорю: «А вы-то откуда узнали?» — «А эту лешачиху знали крепостные, она жила неподалеку в лесу. Слуга обмолвился — и все… Когда это просочилось в литературу, Тургенев в ярости был. Он же охотник, ничего не боится, — а как вышла эта баба, вся обросшая шерстью!» — «Как же это попало в мемуары?» — «Через Мопассана, — говорит, — они дружили».

Еще была история про грузинского князя. Баран даже газету показывал — «Социалистический Кавказ». С фотографией. Тот князь еще до революции поймал снежную бабу в горах, посадил ее в клетку, и она жила у него. Правда, клетка не запиралась. Он пытался ее приучить к закрытым помещениям, она никак, одежду с себя срывала.

И, значит, родила она от него. Но сразу схватила ребенка и в горный ручей стала макать. Он захлебнулся и умер. Второго — так же. А третьего уже пасли и сразу отобрали. Он вырос. Человек вообще-то получился. Страшный, огромный, невероятной физической силы и очень злой. В одной из драк саблей ему отрубили руку. Но он все равно держал в страхе окрестности. С одной рукой запросто залезал на телеграфный столб, такой был силач. Его следы теряются в начале тридцатых годов. Написано, уехал на великие стройки социализма…

Замечательные у нас педагоги. Училка по ОБЖ помешана на дворянском собрании и реституции. Рассказывает про великих княжон, как те работали в санитарных поездах в первую мировую. Или вот историчка. Подошла к ней сегодня после уроков попросить, чтобы стала моим репетитором, а она смотрит испуганно и говорит: «Я не смогу тебя подготовить, я плохо знаю историю. Тебе нужен оранжевый учебник для поступающих в вузы». Сама! историчка! говорит мне! что плохо знает историю! Оригинальное признание.

Больше ничего интересного не происходило. Ни в школе, ни дома. Прочитала несколько новых книг, просто так, для удовольствия, в основном французскую поэзию. Смотри, как красиво написано:

Дома и залив

Вечерний отлив

Одел гиацинтами пышно,

И теплой волной,

Как дождь золотой,

Лучи он роняет неслышно.

Как будто про Ленинград… На самом деле это Шарль Бодлер, сто тридцать лет назад!

Письмо дойдет к тебе под Новый год, поэтому вот тебе елочка и снежинка, это мой скромный рождественский подарок».

«Слава Богу, праздники закончились. Пели, как придурки, в хоре, это у нас положено, художественная самодеятельность. Я вообще петь не умею, а худрук орет: громче! громче! Я и дома Н. Г. не любил, а здесь вообще палата номер шесть. Не знаю, как у тебя, у меня это черная дыра, ничего хорошего. Всегда в это время болею (а так практически никогда). Или что-то случается. Вчера на лесозаготовках вывихнул руку. Освободили временно от работы. Весь день перечитывал твои письма. Ты всегда сразу отвечаешь. Это труд. В кодексе самурая сказано, чтобы он всегда отвечал письмом на письмо — пусть даже ответ будет длиной в одну строку. Скоро я отблагодарю тебя, мой маленький самурай. Осталось недолго, и ты не забудешь это никогда… Это будет самое прекрасное путешествие. Будем бродить по ночному городу, смотреть, как отражаются огни в темной воде, а потом найдем прогулочный катер, который отвезет нас на острова, и услышим, как перед рассветом поют соловьи. И все дворцы, усадьбы, парки я подарю — тебе… А на следующий день — в рок-клуб на концерт…»

Наше эпистолярное общение продолжалось бы и дальше, если бы в переписку не вмешалась мама. То, что она читает его письма, выяснилось случайно — и совершенно глупым образом. Как всегда, в мое отсутствие она достала их из шкатулки, но на что-то отвлеклась и забыла положить обратно. Благодаря ее рассеянности письма лежали на самом видном месте, на журнальном столике. Прихожу на обед из школы — и вот тебе, пожалуйста.

Я устроила истерику.

— Кто просил это трогать?! Какого черта роешься в моих вещах? Это моя личная жизнь!

— Личная жизнь у нее, видите ли! С зэком из Ныроба!

— С кем хочу, с тем и переписываюсь. Я твои письма никогда не беру, между прочим.

— Мы контролировали…

— Вот спасибо.

— А кто тебя будет спасать? Конечно, он сюда приедет, когда освободится.

— Приедет, и что?

— Ну нельзя же быть такой дурой, — вмешался папа. — Еще и фотографию послала. Да он ее выпросил для сеанса! Они там дро…

— Что ты несешь! — взметнулась мама. — Не говори таких слов при ребенке!

— Она уже не маленькая — вон, в Ленинград собралась!

— Это на память была фотография.

— На память! Нет, деточка моя, в тюрьме с ними делают совсем другое.

Неправда, подумала я. Зачем Роману делать с моей фотографией совсем другое, когда он хочет дружить. Он искренне хотел, я чувствовала это. Но раз дело приняло такой унизительный оборот…

Короче, я перестала ему писать. Не потому что во мне проснулась брезгливость — стало противно, что меня контролировали. Настолько, что я не захотела продолжать переписку даже назло родителям.

Прости, мой узник. Девочка не обязана быть самураем.

Український хлiб

Под утро мне приснился хлеб из детства. В возрасте лет пяти я стояла на маленькой, тесной кухоньке с крашенными зеленой заборной краской стенами и грызла свежую корочку от буханки серого хлеба. Доисторическая чугунная плита, узкий стол, одна ножка короче, под нее подложена дощечка, на стене выгоревшая репродукция — прекрасная «Шоколадница» Лиотара. Полки с соленьями, связки красного лука, веник лаврушки. Значит, я у бабушки. В квартире никого, только попугай без конца говорит: «Гер-рроида! Гер-рроида!» А я стою и ем, и очень вкусно.

Что-то за всем этим было, что-то большее, чем детская память. Наверное, скоро она умрет, подумала я и встала открыть форточку.

Но она не умерла. Она позвонила, в тот же день. И сказала, что плохо себя чувствует. И чтобы мы все собирались и приезжали. Потому что у нее к тому же скоро день рождения. Может быть, вообще последний.

И мы поехали.

Уже из прихожей понятно: в квартире дым коромыслом, полно гостей, суета, сутолока. Как давно я здесь не была. Мебель — на прежних местах, те же гардины, только «тещин язык» из ростка стал мне по плечо. Героида, лежа в постели, дает указания. Тети Надя и Наташа, обе красные, как свекла, режут, чистят, жарят, парят, пекут — в кухне чад, не спасает даже вентилятор. Дядья, давно не видевшие друг друга, бегают за пивом в гастроном — и подолгу стоят с бутылками на лестничной площадке.

— Надо же, как живете: в Москве вонючие утки по талонам, а у вас колбаса мясом пахнет, — говорит папа.

С Западной Украины привезли мою двоюродную сестру, она старше ровно на год. Мы ссоримся, из-за всего, ежечасно. Мамы жалуются папам на переходный возраст, папы обещают взять ремень. Мы расходимся на время по углам, а потом сцепляемся с новой силой. Обычно сестра срывается первая. «Б…дь, курва, проститутка!» — кричит она, мешая польские и русские слова. «Проститутка» в этом ряду звучит смешно.

— Заткнись, панночка-помэрла.

Мы стоим на балконе. Я беру ее за грудки и отрываю от земли. Хоть я и младше, но сильнее. Перила высокие, но я вижу — ей страшно. Ага! То-то, дура.

На шум прибегают взрослые — ветер донес все в открытую форточку. Нас растаскивают. На лицах мам изумление, ужас. Да, мы изрядно подпортили бабушке праздник.

Только однажды мы с сестрой сплотились — ради общего злодеяния, в детсадовском возрасте. Мы написали дедушке на стол, прямо на черный ледерин, предварительно заплевав его подсолнечной шелухой.

Наказания — не последовало: тетя успела все убрать и этим нас конечно же спасла от клюки — дед вполне мог слететь с катушек от гнева (случаи бывали) и покалечить.

А сейчас мы даже находиться рядом не можем, обедать-ужинать ходим по отдельности.

Дни текут, как резиновые, медленно и скучно. Маме не до меня, на ней младший брат, который простужается от каждого сквозняка, капризничает двадцать четыре часа в сутки, не ест, что дают, и не спит, когда надо. Папа занят призраками своего прошлого: постоянно названивает школьным подругам. Тети пытаются уложить бабушку в постель; она, вспомнив очередную кулинарную тонкость, вскакивает и опять прибегает на кухню.

Подарки ждут своего часа в коробках под кроватью. Я знаю — там кофейный сервиз Ленинградского фарфорового завода. Он займет свое место в серванте среди выводка пастушек, балерин, снегурочек, клоунов и прочей романтической ерунды. Когда я приеду сюда в следующий раз — уже в другой жизни, — они будут стоять на полках осиротевшие, одинокие и никому не нужные.

— На, поздравь бабушку! — Мама сует перевязанную атласной лентой коробку.

— Не хочу я…

— Сходи, не развалишься.

— Сама поздравляй.

Поняв, что ничего не добьется, мама оставляет меня в покое.

После застолья я иду в город гулять. Я решаю разыскать тот хлеб из сна и съесть ритуальным съедением. Кажется, он назывался ситный. В Подмосковье такой не пекли, ничего подобного у нас не было. В палатке у трамвайной остановки я мельком видела похожий кирпичик под названием формовой, той же формы, но втрое меньше. Это меня и смутило: непонятно, он или нет.

В других, обычных магазинах в следующие дни ничего не попалось. Но не уезжать же с Украины, так его и не съев.

И я отправилась на центральную площадь в магазин «Український хлiб» — вывеску приметила заранее. В продаже был этот кирпичик, но назывался уже белковый. Не факт, что это то самое лакомство… На всякий случай решила купить. Буханка оказалась совсем маленькой и легко поместилась в карман.

Дома я наконец-то попробовала хлiб. Он! Я съела горбушку с солью — и перенеслась в далекое дошкольное лето.

О, я впервые в городской квартире. Ванна и унитаз, стеллажи с ровными рядами книг, корешки «Советской энциклопедии» в дедовом кабинете, балкон, трель телефона, панорамный вид из окна — это совсем не похоже на наш деревенский дом в Безроднове. В городе есть зоопарк, ЦПКиО и яхт-клуб. На площади Пионеров-героев красуется самолет, в нем показывают мультики. Я выхожу из салона, оступаюсь на трапе и лечу вниз, раздирая коленки… С афиши хохочут Карлсон и Фрекен Бок.

Недалеко от дома колхозный рынок, раз в неделю мы с бабушкой ездим туда за продуктами. Однажды попадаем в давку: трамвая не было минут сорок, мы даже не можем зайти в одни двери. С помощью двух хлопцев Героида утрамбовывает меня в передние и, крикнув: «Выходим у рынка!», — сама протискивается в середину.

Толпой меня оттесняет к окну; я прислоняюсь и начинаю терпеть. Вдруг прямо напротив лица возникает гигантская задница; она колышется в цветастой крепдешиновой материи, как подходящее вздыхающее тесто. Она необъятна, она поглощает собою пространство. Мне становится страшно — еще один трамвайный толчок, и крепдешин прорвется, и вышедшая из берегов стихия задушит. Я представляю, каково это — задохнуться. Сначала закружится голова. Потом потекут слезы. Я перестану видеть. Слышать. Мне никогда больше не купят мороженого…

Надо спасаться. У меня нет верхней пуговицы на платье, и, пока у бабушки не дошли руки до моих нарядов, ее заменяет маленькая английская булавочка. С трудом согнув руки в локтях, я осторожно откалываю оружие от воротника и начинаю тихонько колоть крепдешиновое чудище. Его хозяйка ойкает, оглядывается — но никого не видит: я слишком маленькая. Это приводит ее в замешательство.

Я еще раз повторяю манипуляцию с булавкой. Ягодицы, всколыхнувшись, подтягиваются. Мне удается вздохнуть. Дама пробует развернуться, но народу так много, что протиснуться к выходу или хотя бы встать боком невозможно. И она остается стоять на прежней позиции.

Трамвай подъезжает к остановке. «Тетенька, извини», — до упора вогнав булавочку в натянутый крепдешин, я протискиваюсь между огромных слоновьих ножищ.

На рынке продается чудо. Среди айсбергов творога и овощных боеприпасов — хрустальные шары! В них, переворачиваясь в мерцающих блестках, плавают лебеди. Стоит шар пять рублей. «У меня нет таких денег», — говорит Героида. Имеется в виду — на баловство. «Боже мой, ну что такое пять рублей, — думаю я, — вот мне пять лет, это же так мало!»

Они сказочные, невыразимо прекрасные. Я изо всех сил уговариваю бабушку. Она непреклонна. И мы просто ходим смотреть на эти шары. Да, на базаре я получаю эклер или корзиночку-безе. Это — мне полагается.

Если бы она его купила, тот шар, я была бы немного счастливее, удачливее, — и, кто знает, возможно, моя жизнь вообще повернула бы от этого по-другому.

Воспоминания рассыпаются, крошатся, как хрупкое слоеное тесто. Всю неделю я подбирала эти крошки со дворов, улиц и бульваров. Завтра нам уезжать. Напоследок семья собирается у телевизора. Тети выносят фирменный торт «Муравьиная куча», разливают шиповниковый компот — по-украински узвар. Даже сестра — надутая, насупленная, разговаривающая через губу, — выходит в гостиную.

Я сижу за столом и выковыриваю изюм из оливье. Это мама постаралась: хотела, как вкуснее. Ободок тарелки украшает уже целое ожерелье сушеных ягод. На экране мелькает заставка программы «Время», летит тревожная мелодия Свиридова, появляется диктор — горячие новости. Поглощенная салатом, я не вслушиваюсь, — и вдруг замечаю, что лица у всех становятся напряженными: в Москве путч.

— Паша! — Мама хватается за голову. — Может, не полетим?

— Надо лететь, пока самолеты летают, — решает отец.

— Не было печали, черти накачали, — говорит бабушка. — Все бы им воевать, свергать… Помереть спокойно не дадут.

Мы сидим в аэропорту уже пять часов, а посадку все не объявляют. Мне не страшно, просто любопытно, что нас ждет. Папа без конца выходит курить. Мама кормит брата манной кашей из термобанки, потом вспоминает про меня, дает рубль — купи себе чего-нибудь в буфете… Я выбираю кефир и крутое яйцо. К безе и эклерам я теперь равнодушна.

Наконец, после долгого ожидания, объявляют наш рейс. Я вспоминаю — пока в самолете, надо загадать желание. На небе лучше слышат тех, кто ближе: просьбы не отражаются назад облаками.

Мы взлетаем — и летим над бело-голубыми барханами в лучезарном сиянии ультрафиолета. В просветы видно, как сверкают металлическими нитями реки. Их ртутный блеск завораживает, хочется тронуть металл стеклянной палочкой и, перегородив ему путь, пустить в другом направлении.

Август выдался жарким: леса, опаленные южным солнцем, одеты в золотое и багряное. За ними пластаются покрывала полей, перевитые проволочками дорог муравейники городов…

Мы летим, и перелет словно отсекает от меня бабушку Героиду, оставляет ее где-то там, в прошлом, в иной реальности… в другой стране…

Три помидора

Я все помню. Он сидел на лавочке у моего подъезда с Андрюхой Хайдером. Свое прозвище Хайдер получил из-за шапочки — точно такую же черную вязаную «пидорку» носил американский доктор, которым нам когда-то пропилили все мозги на политинформациях. В середине восьмидесятых его каждый день показывала программа «Время», про него писали газеты и журналы.

— Смотри уже тощий какой, одни глаза. Помрет еще, правда… — вздыхала бабушка.

— Не дадут. За ним весть мир следит.

Тогда в Советском Союзе никто не догадывался, что это перформанс. Откуда нам было знать, что корреспондент Гостелерадио в Вашингтоне придумал шоу и снимал по пять сюжетов на дню, переодевая астрофизика — который вовсе не сидел каждый день у Белого дома — в разные костюмы, чтобы голодовка казалась непрерывной.

Андрюху Хайдера я знала, а его друга нет. Видела парня несколько раз — в библиотеке, на дискотеке, — и все. Я поздоровалась и зашла в подъезд. Пока поднималась на четвертый этаж, подумала: а почему у нас горит окно на кухне, светло ведь еще. Вышла из лифта, нажала кнопку звонка. Никто не отозвался. Странно. Я поискала в карманах ключ, открыла. Шагнула через порог и споткнулась о тело.

Папа лежал на полу, разметав руки. Он был в верхней одежде и в ботах-полуторках. Рядом валялся раскрытый портфель и связка ключей. Я притворила дверь и бросилась вниз, к Андрюхе.

— Парни! — сказала я. — Нужна помощь. Мой папа то ли умер, то ли пьяный. Упал в прихожей. Надо на кровать перетащить.

Они вскочили со скамейки и побежали в квартиру. Папа неподвижно лежал в той же позе. Андрюхин друг склонился над ним и нащупал пульс.

— Дышит! — сказал он. — Значит, пьяный. Точно, пьяный — запах есть. Андрюх, давай за ноги. Куда тащить?

— В ту комнату. Осторожно, угол! Тебя как зовут?

— Богдан его зовут, — ответил Хайдер. — Он, между прочим, давно хотел с тобой познакомиться.

— Ясно. Богдан, руку ему выверни вперед. Ага, вот так.

Папу сгрузили на диван. Он не подавал признаков жизни.

— Активированный уголь есть? Надо, чтобы он его выпил. В смысле, проглотил.

— Где-то был, — я побежала искать аптечку.

Парни разжали папе зубы, я положила в рот таблетку и только хотела влить полстакана воды, как вдруг папа пожевал губами и, не приходя в сознание, с силой выплюнул таблетку прямо Хайдеру в глаз. Как верблюд. Рефлекторно.

— Черт!! — выругался Хайдер.

— Жить будет, точно, — подытожил Богдан. — Надо набок повернуть, а то будет блевать, захлебнется. И тазик принеси. К утру должен прочухаться. Только одного его не надо оставлять, на всякий случай.

— Может, побудете пока со мной? Гребенщикова послушаем. Я картошку на ужин пожарю.

Хайдер отказался, заявил, что не может — мать ушла без ключей, — а Богдан остался караулить папу.

Рано утром папа нас обнаружил. Спящими на моей узкой девичьей кровати. Мы были одеты, мы лежали поверх одеяла, — но папу это не смягчило.

Богдана он спустил с лестницы, вышвырнув вслед его кеды, а мне дал затрещину.

— Это нечестно! — орал Богдан на весь подъезд с первого этажа. Но папа не стал его слушать.

— Ты пьяный был, ты чуть не помер. Мы тебя караулили, — сказала я мрачно.

— Где мои три помидора? — набросился папа. — У меня тут лежали три помидора. Вы что, их съели? Где они?

— Никто не брал твои помидоры. Искать надо лучше. Вон они в миске на подоконнике.

Папа молча крошил помидоры, как на салат. Посолил, поперчил, залил подсолнечным маслом. Сел завтракать. Я, ускользнув из поля его зрения, вышла на балкон.

Богдан сидел на лавочке. Он знал, что я выйду. Он помахал: привет! — покрутил у виска и улыбнулся. Я развела руками и жестом показала, что сейчас спущусь.

Был очень ранний розовый час, даже с собаками еще никто не гулял. Мы сели на край песочницы и стали ждать, когда совсем рассветет. А потом пошли к Богдановой маме, и она накормила нас завтраком.

— Ну и придурок твой папа, — сказал Богдан, — как ты только с ним живешь… Кошмар на улице Вязов… Хочешь, выходи за меня замуж.

— Что, прямо сейчас?

— Когда угодно.

— Я подумаю.

Я говорила совершенно серьезно, и он тоже. Мы так устали за ночь, так не выспались, что просто не было сил на интригу, кокетство и прочие скрытые смыслы.

А может быть, дело не в этом. Богдан вообще был другой, я сразу почувствовала. Это какой-нибудь Хайдер заржал бы и гаркнул: «Шутка!» — а я: «Смотри, дошутишься!» И отвесила бы ему смачный фофан. А он бы в ответ: «Драчливых баб точно замуж не берут!» Или еще какую-нибудь гадость. Да только где он, Хайдер? Спит еще, наверно. Под толстым пуховым одеялом. Ну и пусть себе спит. Помог, сколько смог, и ладно.

Скамейкины дети

Был неприятный, мокрый, промозглый октябрьский день. Моросило. За шиворот попадали холодные тонкие струйки. Мы сидели с Хайдером на детской площадке у Дома культуры, за столиком, похожим на птичью кормушку, и пили дешевое пиво.

Вообще-то школьникам спиртное не продавали, но в продмаге работал старший брат Андрюхи, поэтому нас как своих отоварили без очереди и без лишних слов. На закуску можно было взять печенье, но я не любила «Юбилейное», а Хайдер — шоколадное, и мы решили пить так.

Когда наш рассудок уже порядочно затуманил напиток шведского короля Гамбринуса, мы увидели нечто.

С безлюдной аллеи на нашу площадку свернул пожилой человек и направился к одной из скамеек. Но, не дойдя до нее полуметра, вдруг остановился и присел на корточки. Оперся о верхний край скамеечной спинки, вытянул ноги назад, а руки расправил в локтях, оказавшись таким образом в положении гэтэошника, обреченного на нормативы по отжиманию.

И тут началось самое интересное.

Приняв эту странную позу, гражданин быстро и резко стал выполнять известные телодвижения. Он отжимался, буквально-таки елозя ширинкой по мокрому сиденью.

Мы переглянулись и тихо прыснули. Гражданин нас не замечал.

— Детей!.. скамейке!.. делает!.. — сказала я, подавившись от хохота. Хайдер тюкнулся носом в столик. Но поскольку глазеть на такое интимное дело вроде как неприлично, мы отвернулись и открыли еще по бутылке. Прошло минут пять.

— Смотри! — дернул Хайдер меня за рукав. — Он и этой скамейке решил удружить.

Действительно, человек уже обслуживал следующую. Сумасшедший! Мы захлебнулись от смеха. Мы показывали на него пальцами и многозначительно крутили у виска. Человек медленно передвигался по аллее, переходя от скамейки к скамейке, пока не скрылся из виду. Мы сдали посуду в ларек, взяли еще «Жигулей» и ушли…

И только потом, много позже, я узнала, что таким образом — отжимаясь от стенки, скамьи, перил, садовой оградки — человек может самостоятельно снять приступ астмы.

Ветрянка

Обязательно надо купить эти дивные брючки. Расклешенные, на бедрах, цвет — густая зеленка, бриллиантовое зеленое, как пишут на пузырьках. Все кавалеры будут мои. Главное только, ветрянкой не заболеть. А то в прошлый раз, когда у меня появились такие штаны, с той разницей лишь, что не «левайсы», а «райфл» — мама урвала в командировке, чем очень гордилась, да-да, настоящие итальянские «райфл», — я тут же схватила ветрянку. В ансамбле смотрелось очень эффектно. Тогда, в пятнадцать лет, я ничего не знала о поп-арте и Энди Уорхоле, но, думаю, это было оно.

Натянув чудо-брючки, я разглядывала себя со всех сторон. Все хорошо, но оттенок… не слишком ли ядовит? Какой-то он истошный. Зато внимание привлекает. Нет, будет раздражать.

Помучившись у зеркала, передумала и купила синие. Так что ветрянка мне не грозит. Хотя бы благодаря иммунитету. Та, первая, — школьная, — была драматическая. Она налетела вместе с любовью, наверное, тот же ветер принес. Меня угораздило заболеть сразу после каникул, посреди зимы, хотя погода стояла аномально теплая, плюсовая. Я сразу не поняла, что со мной. Симптомы были странные. На голове набухли шишки, много шишек. Я перепугалась и поехала к другу — Богдан лежал в районной больнице, косил от армии. Вызвала его из палаты. Он вышел на крыльцо, закурил.

— Я чем-то заболела. Серьезным чем-то, не знаю. Шишки на черепе, температура тридцать восемь и пять, все тело болит. Никогда такого не было.

— Зачем же ты приехала больная?

— Тебе сказать. Может, я вообще умру. Может, это СПИД.

— Не умрешь, не бойся. Дурочка. Поезжай домой, врача вызови.

Я попрощалась с Богданом, взглянула на стеклянную табличку «Приемный покой» и пошла на автобусную остановку.

К вечеру температура поднялась еще на градус. Я вся покрылась водянистыми пузырьками, но я этого не видела, потому что лежала с закрытыми глазами и мычала.

Пришла с работы мама, с ходу поставила диагноз, взяла зеленку, обмотала спичку ваткой и расписала меня под хохлому.

— Прямо в тон твоих джинсов, — сказала она. — Хорошо, что Богдан в больнице. А то увидел бы, испугался и убежал.

— Я сегодня у него была. Днем. Навещала.

— Ты его не целовала?

— Нет. Народу было много вокруг. — Вообще-то целоваться с Богданом я любила.

— Может, и не заболеет. Может, еще пронесет. Парень крепкий.

— Это надолго?

— Недели на две. Он когда выписывается?

— Десятого февраля.

— Успеешь поправиться.

Утром пришел врач, открыл справку и велел больше пить. Температуру сбили аспирином. Шишки прошли сами собой. Весь день я читала, смотрела телик или спала, и было мне в общем-то неплохо. Вечером мама подновила хохлому и опять вспомнила про джинсы.

Популярная медицинская энциклопедия досталась нам в наследство от тети. Я взяла с полки том, куда попадала буква «в», и стала изучать свою болезнь.

«Ветрянка, или ветряная оспа, — было сказано в книге, — высокозаразное инфекционное заболевание преимущественно детского возраста, характеризующееся пузырьковой сыпью». Угу, я впала в детство, подумала я. «Возбудитель — вирус из семейства герпесвирусов, во внешней среде нестоек и погибает через несколько минут. Источник ветрянки — больной человек. Передается ветрянка воздушно-капельным путем. Заражение через третьих лиц и предметы, бывшие в употреблении у больного, практически исключается ввиду малой стойкости вируса во внешней среде. После ветрянки развивается стойкая невосприимчивость. Повторные заболевания ветрянкой бывают крайне редко». Что ж, это радует. «Начало болезни острое. Появляется слабость, повышается температура тела до 38 °C, и на коже любого участка тела, в том числе и волосистой части головы, обнаруживается сыпь. Вначале это пятнышки розового или красного цвета, с четкими контурами округлой формы. Через несколько часов на них образуются прозрачные блестящие пузырьки от 1 до 5 мм в диаметре, похожие на капли воды. Через 2–3 дня пузырьки подсыхают и дают плоские поверхностные корочки, которые спустя 6–8 дней отпадают, как правило, не оставляя после себя рубцов». А если не как правило? У Таньки Капустновой остался шрамик над бровью, она болела…

— А ты не расчесывай, — сказала мама. — Не будешь чесать, и все заживет ровно.

«Лечение ветрянки ограничивается постельным режимом на 6–7 дней, молочно-растительной пищей, обильным питьем и гигиеническим уходом. Особое внимание уделяется чистоте постельного и нательного белья. С целью ускорения подсыхания пузырьков рекомендуется смазывать их 10 % раствором марганцовки или бриллиантовым зеленым. Для предотвращения расчесов кожи необходимо следить за регулярной короткой стрижкой ногтей…»

Я захлопнула книгу, втиснула ее обратно в шкаф и посмотрела на свои лиловые перламутровые ногти. Нет, и не уговаривайте, я этот маникюр три месяца растила и полдня делала. Лак был американский, фирмы Wet’n’Wild, в переводе «мокрый и дикий», — мамина сестра привезла из загранки вместе с духами «Беверли-Хиллз». Моим ногтям вся старшая школа завидовала, и средняя тоже, да и младшая бы присоединилась, если понимала бы чего. С таким маникюром из-за какой-то несчастной ветрянки я не расстанусь. Придется себя контролировать.

— Надоела мне эта зеленка, — жаловалась я маме, когда она, обернув ваткой спичку, обновляла крапчатый узор.

— Зеленка надоела? Давай сменим образ.

Мама решила — пусть я у нее буду разноцветная. На следующий день во время обеденного перерыва она сходила в аптеку и принесла небольшой пузырек с надписью «Фукорцин». Лекарство оказалось вязкой, мазучей жидкостью темно-красного цвета. Теперь лицо у меня было в красную крапинку, а руки и туловище, как и прежде, оставались зелеными.

— Посмотрите-ка на нашу королевичну… Вот если бы и Вовка заразился, я бы вас тогда отдельно разукрашивала: тебя зеленым, а его красным, — издевалась мама. — Нет, наоборот: тебя красным, ты же девочка.

Но брат гостил у бабушки, ему мой вирус был не страшен.

Прошла неделя. Я была дома одна, когда в дверь позвонили. «Папа на обед», — подумала я и распахнула створку, не посмотрев в глазок. На пороге стоял Богдан. Получается, его раньше отпустили. Я вспомнила вдруг, что вся красно-зеленая, и в ужасе захлопнула дверь обратно.

Он все понял.

— Открой! — закричал он. — У меня была ветрянка! Была!

Я стояла под дверью и молчала.

— Я все равно не уйду, пока не откроешь.

Он колотил минут пять. Потом я все-таки открыла. Я не выдержала.

— Царевна-Лягушка… Ну что ты, как маленькая. Первый класс, вторая четверть.

В прихожей висело зеркало. Я взглянула на себя, красавицу, и подумала: если сейчас не ушел, будет любить хоть лысую, хоть с усами. Подумала и успокоилась. Мы пошли на кухню, и я напоила его чаем с творожными пирожками, он их обожал. С тех пор и пеку ему эти пирожки, «хозяйские» — мало теста и много начинки. Но это уже из других, из взрослых историй. Как-нибудь расскажу. А сейчас пойду поверчу попой перед Богданом, пусть оценит обновку.

Гори, костер

Недалеко от школы на пустыре останавливается зеленый армейский автобус — чистенький, только из мойки, КАВЗ цвета хаки.

— Барсук приехал! — Танька Капустнова бежит относить на мойку недоеденные макароны с котлетой.

В школе обед, большая перемена. В это время в поселок приезжает почтальон из соседней воинской части — она приписана к нашему индексу.

— Я к вам потом подойду.

Спокойно доедаю второе. Сейчас еще компот разнесут. Обедать в школе я люблю, это не то что завтраки с синим омлетом. Или манка. Жидкая, как чай, в центре плавает желтыш растопленного масла. Фу! Нет, обеды у нас хороши. Борщи, солянка, плов… Гуляш, отбивные… Даже странно, одни и те же люди делают такие отвратительные завтраки и такие вкусные обеды.

Барсук — Танькин кавалер. Сенька Барсуков, служит на 72-м километре в автороте. Веселый, кудрявый, нос картошкой, глаза-бусинки, ему бы в кино у Шукшина сниматься.

Но — какое кино, солдат срочной службы.

В окно я увидела Капустнову, летящую к автобусу. Боже, что это с ней? Она с ума сошла. Неприлично школьнице так бежать к солдату. Танька запрыгнула в кавзик, и дверка закрылась.

— Постыдилась бы! — раздался сзади голос завучихи.

Я составила тарелки одна в одну, водрузила сверху стакан и понесла к окошку приема грязной посуды.

— Тоже к ним пойдешь?

Посмотрела на завучиху спокойно, надменно и холодно, как учил папа, и продефилировала прочь из столовой.

Танька встречалась с Барсуком уже месяца три. На 72-м километре, где стояла воинская часть, жила ее сводная сестра Ирка — у них были разные матери. В то лето мы с Танькой часто, почти каждый день, ходили в военный городок гулять — полчаса пешком или остановка на автобусе. Городок был невелик, еще меньше, чем наша Лесная Дорога, — пять финских домиков, с виду очень уютных, словно игрушечных, со светло-зелеными стенами и высокими четырехскатными крышами. В сосновом бору, на холме… Городок в табакерке.

При каждом доме — палисадник с лавочкой. А в Иркином еще и самодельный мангал — кострище с выложенным из кирпичей очагом. Вечерами тут людно: Ирка дружит со срочниками — после отбоя бойцы ходят в самоволку, — а мы дружим с Иркой. Родители не запрещают ей сидеть у костра с бойцами: сами в части работают. Тем более компания под окнами.

Ускользнуть из части проще простого: под забором с колючей проволокой дырка, небольшая, но достаточная для в меру упитанного человека: кто-то сделал подкоп — скорее всего, даже Иркиной лопатой. Про лаз знают все включая офицеров, но попускают, не желая связываться.

Мои прежние страхи улеглись: увидев, что солдаты — такие же люди, веселые и совсем не озлобленные, у Иркиного костра я совершенно перестала их бояться. Лесная история с погоней теперь казалась невзаправдашной, будто это было не со мной.

Душа компании у нас Барсук, Танькин избранник. Он деревенский, из-под Костромы. Дома у него жена Анфиса, а здесь золотые кудри. Сзади хоть и подстрижены коротко, по уставу, но чуб почти по глаза — скоро дембель.

Кудри вьются у лица,

Люблю Сеню молодца —

про себя поет, вместо «Ваню молодца», — и на Таньку поглядывает. Голос с хрипотцой, глаза голубые, задорные.

В темноте пламя кажется особенно ярким, праздничным. Гитара идет по кругу. На прутьях жарится черный хлеб, мы едим его с солью, вкусно. Иногда Иркина мать выносит на всех миску порезанных яблок или крыжовника. Трещат поленья, от кочерги взлетают нимбы искр, когда кто-то выкатывает испекшуюся картофелину.

После, ночь-заполночь, бойцы провожают. Два километра по трассе, по темной обочине, до первых поселковых фонарей, — и бегом в часть. Самоволка все-таки.

На следующий вечер все опять у костра.

— Я завтра без командира, могу покатать, — соблазняет Барсук. — Вам в Гороховку не надо?

— Что там делать? — кокетничает Танька.

— В магазины сходишь.

— Сдались они… Давай на Красную площадь!

— В Москву мне нельзя, за задницу возьмут.

— Поехали в рыбхоз, — предлагаю я. — Там озеро красивое, церковь…

Мы едем лесом, по грунтовой дороге. Втроем — Сенька за рулем, мы на переднем сиденье. Барсук гонит почем зря, страшновато даже. На ухабах автобус подскакивает, мы держимся за поручень, чтобы не улететь, Барсук горланит неприличные шоферские куплеты на мотив «Крутится-вертится шар голубой»:

Только я новенький КАВЗ получил,

Сразу с получки червонец пропил.

Сел за баранку, нажал я на газ,

Стрелка спидометра ё…ла в глаз.

— Ну, Сень, ты даешь! Сам сочинил? — Я запоминаю слова.

— Ноты народные, слова авторотные. — У Барсука хулиганское настроение.

— Авторвотные.

— Та-ак, кто кого переострит? — Танька хохочет, Барсук слегка притормаживает — впереди огромная лужа.

За последней просекой Сенька сворачивает с дороги, останавливается посреди луговины. Перед нами огромное поле. Вдалеке блестят озера рыбхоза. С дальней стороны их окаймляет лес, левее село — виднеется шатровая церковь с голубой колокольней.

— Подождите, помогу вам выйти.

Сенька выскакивает из кабины, подбегает с нашей стороны, неожиданно подхватывает Таньку на руки, как невесту, — и кружит, и кружит, и кружит на лугу.

Мы бесцельно бродим по луговине. Я собираю цветы. Ромашки величиной с пион, колокольчики, васильки, душистый горошек, звездчатка, белые соцветия тысячелистника, желтые лютики, нежно-розовый клевер. Злаки с черными хохолками срываются плохо. Барсук помогает, я вставляю в букет. А это что? Сухие, немного шершавые стебли с небольшими синими цветками. Цикорий. Редкое в наших краях растение. Лекарственное, надо сорвать. Спрошу потом у мамы, от чего оно. Зверобоя тоже прихвачу немного, в чай.

По этой дороге почти никто не ездит — она упирается в закрытые запасные ворота рыбхоза. Вокруг тишина и какой-то первозданный покой. Ласточки пролетают в двух метрах, бабочки даже не взлетают при приближении. Счастливый, безмятежный летний день…

— А я вам ягод набрал, — Сенька протягивает горсть земляники.

Мы стоим посреди цветущего, нагретого солнцем луга и клюем у него из рук переспелые ягоды.

Так мы и катались на кавзике все лето. Осенью выбираться в военный городок стало труднее: ученье-мученье, не успеешь домашние задания сделать — уже девять вечера. А надо еще и про институт думать.

Иногда Танька ездила к сестре одна, без меня. В конце сентября я заметила, что она какая-то странная. Задумчивая, печальная даже. Словно спит наяву.

— Что с тобой?

И она рассказала. Долго рассказывала, целый вечер. Они сидели в лесу под деревом и целовались. Барсук душил ее в объятьях, прижимал к себе, гладил грудь, попу… И она захотела, сама. Расстегнула ему ремень, они повалились на траву и покатились куда-то, и покатились…

— Тебе понравилось?

— Все так быстро произошло… «Все, — говорит, — Тань, я потек». Так и сказал. Домой прихожу, трусы снимаю — а там!

Капустнова смотрит на меня, а зрачки огромные, как блюдца.

— Может, пронесет еще. Месячные когда были?

— Две недели назад. Прямо перед этим.

— Не бойся. Безопасные дни. Я в «Здоровье» читала. Неделя до и неделя после.

— А вдруг?! У него жена там… Анфиса, блин! — Танька зло сплюнула на землю. — Уедет ведь к ней.

— Откуда ты знаешь? Может, с тобой останется.

— Все равно сначала ехать надо. Чтобы развестись.

Танька и верила и не верила, что Барсук теперь ее. На каждой обеденной перемене она бегала к нему целоваться.

Но однажды, в конце ноября, за рулем кавзика оказался другой солдат.

— А где Барсук?

— Все, отслужил. Домой уехал.

— Когда?!

— В субботу вечером, на попутке. Вместе с Прозапасом они…

С Прозапасом встречалась Ирка. Командирский шофер, разъезжавший на уазике, был еще симпатичнее Барсукова — чернявый и лукавый: на это мазаное медом место командир части лично отбирал красавчика.

— Он тебе привет передавал, Тань.

— Ты в часть едешь?

— Да, только почту получим.

— Отвези меня к сестре.

— Прямо сейчас? Залезай.

На 72-м километре Танька застала сцену. Ирка ревела ревмя, а в зеленом домике городка в табакерке бушевала буря.

— Ты что, презерватив им дать не могла?! — кричал Иркин отец на жену. — Медицинский работник, идит твою мать!

Ирка была в положении.

— Он съездит домой и вернется, — твердила она.

— Конечно! И в загс тебя поведет.

— Да, мы хотим пожениться.

— Так он и побежал, жди! У тебя хоть адрес его есть?

— Телефон…

— Давай сюда. Давай, я сказала!

Мать отобрала у Ирки бумажку и вечером поехала на переговорный пункт.

Прозапас подошел к телефону, сказал, что да, любит Ирку, но надо доделать дома дела — и тогда он вернется за ней.

Но он не приехал.

Не появился и Барсук.

Весной Ирка родила пацана; не доучившись год, бросила техникум и поступила на заочные курсы машинисток — задания приходили по почте, никуда не надо было ездить. Так чадо и росло под треск печатной машинки.

Танька не залетела. Журнал «Здоровье» оказался прав. Всю зиму она горевала: как же так, столько слов, обещаний — и даже не попрощался. О своем опыте она больше никому не рассказала.

Я удивлялась, когда они это успели. Проторчала все лето с компанией у костра — а так и не поняла ничего. Еще было обидно, что ко мне никто даже не лез обниматься.

Ботинки на корочках

На выпускной я пришла в папиных ботинках сорок третьего размера. Ботиночки блеск! Финские, на корочках, то есть на тонкой кожаной подошве. С тупыми, почти квадратными носами и тонюсенькими пижонскими шнурочками. Папа купил корочки на окончание университета, четыре часа в ГУМе в очереди стоял, и очень потом ими гордился.

Зачем я их надела? Возможно, мне хотелось растоптать школу.

Ноги у меня были худенькие, и даже то, что я в расклешенных от колена джинсах, не делало мой внешний вид менее идиотским. Над джинсами висел бирюзовый мамин пиджак, тот самый, что понравился телевизионщикам, когда я удрала на концерт. Именно что висел, болтался, аки на вешалке: он остался настолько же велик, пришлось снова закатывать рукава и фиксировать булавками.

Короче, когда взошла на сцену актового зала сельской школы поселка Лесная Дорога, я выглядела как пугало на делянке. Это меня радовало. Акт вандализма, протеста, куража — да что только ни вкладывала я в этот жест. Как вы все меня достали. Так хотелось отвесить кому-нибудь пендель квадратным носком ботиночка. Я не могла без отвращения смотреть на лица одноклассников. И учителей. Они стаскивали в прошлое. Мне надоело быть маленькой. Я очень устала.

Я долго думала, как выразить свое последнее фи. Решение пришло само собой. Перед выпускным все одноклассницы шили платья. Капустнова кроила какой-то мудреный корсет на шнуровке; Безручкиной мастерила наряд лучшая портниха в поселке Галка Ковтун, — с гагачьим пухом, а то; Пятакова заказала в Гороховке в ателье little black dress и раз в неделю моталась на примерки; а я не хотела вообще никакого наряда, потому что от всех этих воланов и рюшей, розовых лифов и взбитых подолов, пуховых пелерин, перчаток и накладных шиньонов в виде взлохмаченных гениталий меня тошнило. Не-хо-чу.

— Не хочешь — как хочешь, — сказала мама. — Леди с дилижанса, пони олл райт. Хоть голая иди.

И я пошла. Не голая, конечно, но… Короче, пошла я.

Я напихала в носы побольше ваты, чтобы ботинки не болтались на ногах, и в таком виде отправилась получать аттестат зрелости. Школа была недалеко, я добежала до нее довольно быстро, поднялась по ступеням и в холле у раздевалки встретила библиотекаршу.

— Какие интересные ботинки, — сказала она.

Мне показалось, она меня поняла. Вера Петровна была нормальная тетка. Я ее уважала.

— По праздникам ношу.

— Беги скорее в зал, все уже собрались.

— Клоун! Клоун! — заорали сзади.

— За клоуна ответишь! — не оборачиваясь, сказала я и пошла дальше. По голосу вроде Елисеев. Урод. Все уроды.

На вручении нас по очереди вызывали на сцену к накрытому кумачом столу, пожимали руку и дарили гвоздичку. Я взошла под софиты совершенно спокойно. В зале похлопали. Взглянув на меня, директриса обомлела, но речей своих не прервала.

— Аттестат зрелости, — неуместно задорным тоном объявила она, — и грамота за особые успехи по русскому языку вручаются… — директриса назвала мое имя и фамилию. — Молодец! Почти без троек! Желаем счастливого пути во взрослую жизнь. Нелегкую, но интересную. И не забывай нашу школу…

В зале сидели учители-мучители, мамки-няньки, старшие и младшие классы и вообще все кому не лень. Я не смотрела на публику. Я смотрела под ноги. На полу, у самого края сцены, валялась отломанная головка гвоздики.

Когда директриса закончит свою лебединую песню, я сделаю шаг вперед и вдарю по бутону, как по мячу.

«Ты что!!» — заорет директриса.

«Ботинки у меня волшебные, — отвечу я тогда, — сами ногам приказывают, вы уж извините».

А затем откашляюсь и пропою павлином: «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты…».

Я стояла и смотрела, и смотрела, и смотрела на бутон, но так и не сдвинулась с места.

А потом вызвали Елисеева.

После торжественной части класс пошел обмывать аттестаты в школьный буфет, а мы с Капустновой, не заходя домой, отправились на башню. Так называлась местная водокачка, высокий круглый столп из серого силикатного кирпича. Мы и раньше часто забирались туда на крышу по вечерам — смотреть на звезды. Внутрь вела дверка, сразу от нее начиналась лестница. Железная, ржавая, длинная, пролетов, наверное, двадцать. Набойки корочек цокали по ней, как копытца.

— Ой! — У Капустновой застряла шпилька в решетке.

Она спустилась на пару ступенек назад, вызволила туфлю и хотела снова надеть.

— Лучше вообще сними. Давай возьму одну, удобнее будет хвататься.

Капустнова послушалась моего совета и полезла дальше босиком.

— Тебе мои ноги не пахнут?

— Не пахнут.

В каждом городе есть своя башня, размышляла я. В Париже Эйфелева, в Пизе Пизанская… У нас вот — водокачка…

Башня таила страхи. Один раз на самом верху из кармана моей кургузой болоньевой куртки выпал фонарик. Бульк! — далекий всплеск. Упал в бак с водой. Нет больше фонарика. Мне очень страшно, лестница зыбкая, и где-то внизу не видимая в темноте вода. В другой раз — паук. Мы уже спустились обратно и выходили, Борька Тунцов толкнул дверь, на филенку упал дневной свет, и мы узрели его. Он сидел рядом с ручкой. Огромный, сантиметров пять, мохноногий, рыжий, узорчатый. Жуть.

Наконец мы преодолели последний пролет. На крышу вел люк, мы выбрались через него, сели подальше от края. Поселок был как на ладони. Наш дом, мрачные корпуса НИИ, магазин, детский сад, амбулатория. В окнах школьной столовой вспыхивали огни светомузыки — пьянка-гулянка, видать, шла вовсю…

— Куда поступать будешь? — спросила я.

— В этом году не буду. К отцу в кооператив пойду гладильщицей. А ты?

— Не знаю… филфак, психфак, историко-архивный… В Москву куда-нибудь. Не могу здесь больше.

— А мне нравится. Я бы ни за что не уехала.

— Что здесь может нравиться, Тань? В этой глухомани?!

— Друзья… Экология…

— Какая экология, рядом трасса.

— До трассы километр. У меня окна в лес выходят.

Знакомая песня. Где-то я это уже слышала. Да, от мамы. С Капустновой все ясно — она стала клушей еще в школе. Это я хочу вылететь, как шампанская пробка. А они желают землянику собирать. А потом — картошку, а потом — бутылки.

Беседуя с Танькой, я теребила подаренную директрисой гвоздику, и вдруг она распалась на две части: головка оказалась отломленной и насаженной на спичку.

— Смотри. Надо же…

Капустнова подергала свой цветок за макушку, но он оказался нормальным, соцветие держалось крепко.

— Теперь понятно, почему на сцене валялись бутоны. Ты не заметила?

Нет, она не заметила. Танька вообще не придавала значения мелочам.

— Какой теплый вечер.

— Почти как на юге.

Было еще светло. Я смотрела вниз на поселок. Прощай, Лесная Дорога. До свиданья, овраг. Летите, голуби. Вперед, гардемарины. Счастливого рождества, мистер Лоуренс. Хау ду ю ду ю, мистер Браун. С легким паром. Боже, царя храни. Спокойной ночи, малыши. Взвейтесь кострами, синие ночи. Время, вперед. Я люблю тебя, жизнь. Черный ворон, я не твой!

Ольга Воронина

Дерзкие песни

Послесловие… Эдакий десерт после основного блюда. Читатель доволен — конечно, доволен, иначе какой смысл дочитывать до конца непонравившуюся книгу? — но разгон взят, и он готов добраться до последней печатной буковки. Долой фабулу! Пришло время обсуждать идеи, смаковать ситуации, отыскивать автобиографические моменты. Или просто поговорить под кофе и сигару — о прочитанном. Итак…

О новеллах Евгении Добровой, составивших книгу «Угодья Мальдорора», немало писалось и говорилось. И самое простое, напрашивающееся определение: воспоминания о детстве — звучало тоже. Немудрено! На первых же страницах автор буквально подталкивает читателей к такому выводу: «Я прекрасно понимаю, что я большая засранка и отступница в одном лице. Ничтоже сумняшеся, я делаю маму, папу, бабушку, родственников и друзей героями своей галиматьи. Я поселяю их на страницах, таких уязвимых и смешных. А ведь они еще живы! Этого делать нельзя. А я делаю. Боже мой, что я потом им скажу?!» Какой хитрый ход! Давно известно, что самый верный способ завоевать читательское расположение — говорить от первого лица. Автор уже не поучает, не морализирует, он со-беседует. Даже больше: «жалуется». Он мал, как мы, он мерзок, как мы! И пушкинская патетика (не так, как вы — иначе) тут не работает, потому что «на судне» — куда роднее и ближе, чем «на троне славы». (Вспомните хотя бы «Это я, Эдичка» Лимонова или «Записки психопата» Венедикта Ерофеева…) Главная манкость такого стиля повествования — иллюзия правдивости. Как же, человек о себе рассказывает! Но чем «я-проза» отличается от прозы автобиографической? Да всем! «Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая». (А.С. Пушкин. Письмо П.А. Вяземскому.)

Данила Давыдов в статье «Эффект без кунштюков» («Книжное обозрение», 2009, № 6) заметил, что автор играет на довольно проблематичном и даже опасном поле: «…Доброва пишет о становлении личности, о детстве и молодости, постепенно утекающих сквозь пальцы, о свободе и навязанных действиях, о невозможности и необходимости любви. Более того, писательница применяет еще более жесткий модус: она пишет так, что в какой-то момент можно заподозрить сугубый автобиографизм ее письма. <…> Наивный читатель вполне может переспросить автора: ну и как? Как ты тогда вышла из этой ситуации?»

Выходит, каждое «я» — мина на залитом солнцем лугу. Первое же маленькое «я» выставляет пишущего напоказ в самом уязвимом ракурсе! Неужто автору так дорога эта обнажающая «ностальгия по себе»? Нет, конечно. Разве у вас, дорогой читатель, не было своей закадычной Таньки Кочерыжки, хорошей девочки Пятаковой, парня, с которым скрепя сердце «разрешили дружить», мамы и папы, в конце концов? Высший пилотаж «я-прозы» — сделать собственную историю историей каждого читающего. Я узнаю эти угодья, чувствую их родство. А вы?

«Уф, ну вот, кажется, я ни разу не сбился с отеческого тона, и, стало быть, Человеку не к чему будет придраться». (Лотреамон. Песни Мальдорора. Пер. Н. Мавлевич.)

Так кто же она — героиня «Угодий Мальдорора»? «Однажды я услышала довольно странное суждение: «Лотреамона звали «дитя Монтевидео». А ты — дитя поселка Лесная Дорога». Forest Road Settlement, как мы писали в школе». «Угодья Мальдорора» — поселок Лесная Дорога, бестиарий детства, лотреамонова глушь, откуда нужно вылететь, «как шампанская пробка», иначе… Но почему, почему песни Мальдорора зазвучали вдруг в подмосковных мертвопокровных лесах, даже не в обычном поселке, а почти академгородке, где дети до драк спорили, у чьего отца больше изобретательских медалей ВДНХ?

В книге Евгении Добровой «Персоны нон грата и грата» (М., 2008) есть такой пассаж: «У великих писателей топливом — всю жизнь, до смерти — служит счастливое детство. Набоков. Пруст. Мы же — в советское время — были его лишены, и надо искать другое топливо. Наверняка оно где-то есть». От такого решительного «А» до «Б» — рукой подать. Простое и единственное «Б»: не было счастливого детства — пусть топливом будет несчастливое. Так гораздо интереснее… сегодня.

Сравните, скажем, «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева с «Угодьями Мальдорора». Похож ли этот признанный гимн несчастливого детства на книгу, только что прочитанную вами? Похожа ли гипертрофированная почти до абсурда трагедия, где всех жалко и прощение торжествует, на незаметную, тихую драму, где ничего не проходит и лишнее просто отсекается? Нет. К тому же у Санаева главный герой — мальчик, а у Добровой — девочка. Девочка странная, своеобразная, жесткая — трудная. А точнее, непонятная. По ходу повествования девочка взрослеет, но понятнее так и не становится.

Впрочем, «ход повествования» — тоже условность. События в новеллах «Угодий…» не движутся поступательно, ход времени не линеен. Отрывки взрослой жизни, детский сад, старшая и младшая школа — все перемешано, мелькает, как цветные стеклышки в калейдоскопе. Но при этом книга удивительным образом не теряет целостности повествования. Такое вот пунктирное произведение о становлении характера, роман воспитания, пейзаж бытия трудно взрослеющей души. Главная тема — осмысление личности, ищущей границы своего я, равновесие жизни и смерти. Детские переживания — только исток. А в фокусе — внутренний мир молодой женщины, мир странный, мятежный, мистический. Битва пара с крышкой котла: сними крышку — и все, свобода. Прижми крышку — взрыв.

Автор не оглядывается на прошлое и не заглядывает в будущее. Устами своей героини говорит из настоящего, в котором прошлое и будущее слиты воедино, а время как объективно реальная форма движения материи — не существует. И, пожалуй, даже не является координатой движения сознания.

Однако я уклонилась от разговора о «несчастливом детстве»… На первый взгляд тут все чинно и благостно. Полная интеллигентная семья, папа, читающий Лотреамона в оригинале и рассказывающий на ночь истории, мама, способная сшить прекрасное платье, бабушка, уроки музыки, самые аккуратные косички… Но: «обихоженный» ребенок не всегда равно «любимый». Некрасивая — боже-какая-мымра! — хмурая, угнетенная, безгласная. «Мне надоело быть маленькой. Я очень устала…» Так ли идентифицирует себя любимый ребенок? Незначительные обиды — как маленькие крестики на обоях: сначала просто точка на бумаге, а потом черным-черно. Или красно, потому что рано или поздно крестики начинаешь рисовать — кровью. «Обида диктует свое право». (Лотреамон. Песни Мальдорора.)

Нечто похожее — неуловимое — можно прочитать в воспоминаниях Татьяны Бек (замечу в скобках, Доброва была ученицей Татьяны Александровны в Литературном институте): «Лестничный пролет между этажами. Тусклый зимний солнечный свет со двора в окно. Тайные игры. Разоблачают. Наказывают. Лишают елки. Страх, что «все узнают» (— А почему ты в этом году без елки? — ), синяя юбка-плиссе, а верх как матроска, короткие чулки в резинку, сказки братьев Гримм, манная каша с рыбьим жиром, тетя — моя любимая Мика, — с которой мы разучиваем на ненавистном пианино ненавистного Гедике.

А лет двадцать пять спустя мама, искренне изумляясь, спросила не без обиды:

— Откуда у тебя в стихах «ужас детства»?

— Оттуда».

(«Вам в привет».)

В новелле «На рояле играет дождь» наша маленькая героиня «без возраста» говорит: «Поразительное дело, никогда, даже от самых горьких обид, мне не хотелось умереть — чтобы родители стояли у гроба и рыдали. Даже понарошку. Никогда не было у меня классических детских фантазий «вот тогда вы поплачете у меня, вот тогда пожалеете…» — ты лежишь в гробу, мертвый, несправедливо обиженный и надменный, а они — мама, папа, бабушка, все взрослые — стоят вокруг и рыдают. Нет, ничего подобного. Я не была уверена, что станут плакать. Поэтому и образы такие в голову не шли. Я вспомнила, как воевала с ненавистной бабушкой Героидой. Мне не хотелось умереть самой, мне хотелось свести в могилу ее…»

Только любимые дети, точнее, дети, уверенные в том, что они любимы, фантазируют собственную смерть. А потерянные маленькие гордецы фантазируют смерть — чужую. И мстят как умеют.

Смелость авторской позиции Евгении Добровой в том, что этические и моральные категории в книге не являются мерилом, хотя и не отрицаются. Никакие точки над «i» не расставлены. Читатель волен сделать выбор: пожурить (ребенок же…) или вознегодовать (и это — ребенок?!). Или просто допустить, что и такое — возможно.

Пожалуй, самая показательная с точки зрения «моральных разночтений» новелла — «Бледная поганка». Та, где шестиклассница приговорила свою бабушку к высшей мере — отравлению грибом. Единственным, избранным грибом, добытым в заветном месте и хитро добавленным в готовое блюдо. Приговорила на первый взгляд ни за что. Казнь не удалась. «Я ошалело таращилась на Героиду. Я не верила своим глазам. Как это так? Она же должна у-ме-реть! А вместо этого поправляет мне подушки и протягивает стакан смородинового морса. И я его беру. Я принимаю стакан у нее из рук. Потом я долго болела и долго думала над этой историей. Почему Героида не отправилась на тот свет, так и осталось загадкой. Единственное объяснение, которое я смогла найти, — вместо поганки на том же месте выросла обычная съедобная сыроежка. Наверное, так оно и было».

И это — все. Никаких тягостных раздумий, никаких терзаний: простая констатация — не получилось. Читатель негодует: как же так можно, где раскаяние? Чего вообще этой маленькой негодяйке недостает? Откуда такая нездоровая жестокость, такая жажда мести? Что ж, нормальная реакция всякого, кто верит в свое счастливое детство. И выставляет адекватный счет — нелюбимому ребенку.

Вот как характеризует нашу героиню Елена Сафронова: «Безымянная девочка <…> из подмосковного поселка Лесная Дорога являет собой, кажется, модернизированное воплощение всех наихудших качеств и свойств «первого» Мальдорора. Их список богат: отстраненное описание страстей (читай — от хладнокровия до бездушия); гордыня и изгойство; резкие перепады от безжалостности к сострадательности и наоборот (холеризм?); склонность к черному юмору; псевдоинтеллектуализм; полумаргинальность (усиленно культивируемая, условиями жизни не обусловленная); двойная мораль как норма жизни; смесь физиологичности и скрываемой (безуспешно) ненависти к физиологии <…>; мстительность; ведьмачество и патологическая тяга к ритуалам (преимущественно — жестоким); скука ледяного острого ума в «убогом мирке», двигающая носителя оного ума вперед (но вперед ли?); и, как квинтэссенция всего сказанного — неумение любить и нежелание научиться. Ну и букет…» («Дети Ра», 2009, № 5).

Ух ты! Действительно, тот еще букетик! Куда девалась в общем симпатичная (мне) девочка и откуда вдруг возникла ведьмочка («юный Мальдорорчик»), аккумулирующая вокруг себя энергию смерти, энергию, которая убивает ее друзей?

«Погодите, у меня, кажется, встали дыбом волосы, ну, да это пустяки, я пригладил их рукой, и они послушно улеглись». (Лотреамон. Песни Мальдорора.)

Должна отметить, что Елена Сафронова затронула в своей характеристике героини еще один — очень интересный — пласт прозы Евгении Добровой: мистический. Но так ли страшно магическое сознание ребенка, в котором говорят цветы и игрушки; в котором душа «врага» может вдруг переселиться в куклу — для получения «заслуженной» кары? Мои кавычки здесь — просто дань условности взрослого восприятия. (Надеюсь, дорогой читатель, у вас не сложилось впечатления, что «Угодья Мальдорора» — книга для детей?)

Ритуалы в «Угодьях…» — повсюду: это и похороны куклы, «прекрасной и ужасной Венеры», и поиск ведьминых огней, и подаренный учительнице математики гроб, и церемониальное поедание хлiба… Но несут ли они столь мощную (убивающую) отрицательную энергетику? Едва ли.

«Должно быть, люди очень остро ощущают свое несовершенство, коли так строго судят!» (Лотреамон. Песни Мальдорора.)

Разве «Мальдорорчик» желала смерти Венере Альбертовне? Нет и еще раз нет! Идея похоронить куклу «по мусульманскому обычаю» осенила нашу героиню и ее подружку уже после трагической гибели учительницы. Да и истязание «покойной» не входило в их планы: «…это случилось как-то само собой. Мы просто отдались вдохновенному, упоительному экспромту, и «Альбертовна» получила по полной программе». А к подаренному гробу «Мальдорорчик» и вовсе не имела никакого отношения! Ну, не можем же мы предполагать, что все дети поселка Лесная Дорога так или иначе аккумулировали вокруг себя смертоносную неуправляемую энергию? Возможно, эти смерти — всего лишь трагический поворот колеса фортуны. Или причина — в самой земле? «Лесная Дорога построена на месте бывшего погоста. Поселок основали в тридцатые годы, и больше полувека прошло с тех пор, но потревоженная земля забирала часто».

Не спорю, наша безымянная героиня, как и тот, «первый Мальдорор», не заставляет публику рукоплескать своей добродетели, напускной или подлинной. Но она и не посвятила свой талант живописанью наслаждений, которые приносит зло! Она умеет смотреть — и видит красоту мира. Иногда эта красота далеко-далеко, и к ней надо тянуться. Иногда до красоты нужно дорасти. А все остальное — просто болезни роста. И у каждого врача — свой диагноз.

«Гротеск в рассказах не мешает, а вернее — даже усиливает впечатление жизненности. <…> Мистика и абсурд вписываются в не менее абсурдную, странную и все-таки прекрасную жизнь. Мертвые и живые словно бы сосуществуют в одном времени-пространстве, в реальности, похожей на сон.

Таким образом Евгения Доброва продолжает традиции русской литературы, внося в нее собственную интонацию, свой живой голос». (Михаил Царт. Мелочи жизни. «Волга — XXI век», 2009, № 3–4.)

Традиции русской литературы приучили нас любить «лишнего человека» — скучающего эстета Печорина, нигилиста Базарова, черного философа Раскольникова… Разрушительная магия отрицания не менее привлекательна и в современной литературе. Но насколько магично отрицание жизни нашим «полумаргинальным Мальдорорчиком»? Не имеем ли мы дела с психологией — под маской мистики? «Было еще светло. Я смотрела вниз на поселок. Прощай, Лесная Дорога. До свиданья, овраг. Летите, голуби. Вперед, гардемарины. Счастливого рождества, мистер Лоуренс. Хау ду ю ду ю, мистер Браун. С легким паром. Боже, царя храни. Спокойной ночи, малыши. Взвейтесь кострами, синие ночи. Время, вперед. Я люблю тебя, жизнь. Черный ворон, я не твой!» Что это: заклинание не названных напрямую стихий, символистические вехи времени или авто-НЛП героини? Последний выкрик подросткового бунта? Начало нового пути?

Да, дети не бывают беспристрастными. Они часто жестоки. Но их обиды столь же всеобъемлющи, сколь и эфемерны: детская душа еще не закована в броню жизненного опыта, логики и навязанных «знаний о мире». Зато она в той же степени открыта для всего прекрасного и доброго — для смешной и милой старушки-учительницы, для бабочки, спрятавшейся от дождя, даже для трогательной эпитафии на чужой могиле.

Уже взрослый (летами) писатель Евгения Доброва это знает. И она не играет в ребенка. Она пишет психологическую прозу, где каждый, даже самый дикий и нелепый поступок можно обосновать или объяснить. Почему, например, Ляля Пятакова придумала несуществующую вину для нашей героини и сама же в нее поверила? Да потому, что не может хорошая девочка, обреченная отличница, радоваться случайному «подарку судьбы»: рука сломана — скрипки не будет. Звезды не отдыхают! А так хочется!!! И Ляле стыдно. Стыдно настолько, что кто-то другой должен, просто обязан быть виновным. Но не она. Не она! Она не упала — ее толкнули. Правда-правда!

Кстати, сама Евгения Доброва психологическим разбором не занимается, а только ставит вопрос: «Я все ходила и думала: зачем? зачем? Я же ничего тебе не сделала, дура, сволочь. Даже пальцем к тебе не прикоснулась…» Роль психолога, как и судии, оставлена читателю.

Вот и суди, дорогой читатель, — сам! Историй и психологических ребусов в «Угодьях Мальдорора» много, а наш кофе давно остыл, сигары истлели, и толстая книга стала еще толще… На сегодня — достаточно!

«Порой в моих сужденьях может послышаться звон дурацких бубенчиков, порой серьезные материи вдруг обернутся сущею нелепицей (а, впрочем, как говорят философы, отличить смешное от трагичного не так легко, ибо сама жизнь есть не что иное, как некая трагическая комедия, или, если угодно, комическая трагедия)…» (Лотреамон. Песни Мальдорора.)

Content

Евгения Доброва
Угодья Мальдорора
Роман в новеллах

Домашняя ретирада, или вступление

Угодья Мальдорора

Сделай паузу

Ведьмины огни

Бледная поганка

И это все неправда…

Софья Перовская

Когда я был девочкой

Двустволка

Пятачок

Яйцо пашот

Грабли

Фронтовичка

Жидкое и твердое

Чернильные конфеты

Мертвые головы

Поздравительная открытка

На рояле играет дождь

Операция «Букет»

Сахарная свекла

Из пряжи кошмаров, из лоскутов грез

Книгочеи

Учитель химии

Пианино в деревне

Ей не идет рыжий…

Шестнадцатый век

Далекий Ленинград

Український хлiб

Три помидора

Скамейкины дети

Ветрянка

Гори, костер

Ботинки на корочках

Ольга Воронина Дерзкие песни