Койцан Олег Александрович

к чему стермится Ураган?

К чему стремится Ураган?

(Песнь Скорби)

Что в этом мире не мираж?

Ты отыщи!

Что в этом мире вечно?

Лишь Время…

Жизнь остального слишком быстротечна.

………………………………………………

Так душа:

И вспыхнула…

Мгновенье – и угасла…

И обратилась в пепел, словно, былинка в пламени пожарища людского.

(Песнь Погребения)

Воин.

Он остановил коня на краю последней, по эту сторону возможного, плите Старой Каменной Дороги.

Опустив поводья, теперь он отрешенно смотрел вниз. На жесткую мрачность неприступных скал, уступ за уступом растворяющихся в придонной серой мгле. (Скалы … как черные вдовы, тесно обступившие кругом покой, хранящий обугленные останки некогда прекрасной девы.)

Последнее, слабое препятствие к цели.

Да. Меня долго несло сюда.

Сначала как безвольную былинку, легковесную куклу Судьбы, нещадно битую вихрями времени, единственным еще устремлением которой остается не разбиться… уцелеть… выжить – просто выжить.

За тем, когда я ценой жизни единственного друга – существа, ради меня принявшего смерть ДОБРОВОЛЬНО – увидел облик Места, хранящего разгадку назначенного мне судьбой; познал великую Мощь Оружия, врученного мне Роком, и почувствовал свою огромную над ним силу… О-о-о! Тогда уже я стал беспощадным ураганом в гигантском своем могуществе, рвущемся к цели!

К Цели, имя которой, наверно – Покой…

К Цели! Даже если имя ее – Покой!

Но… Вот и конец пути.

Еще и еще я задумчиво обозревал лежащее впереди пространство, в тщетной надежде проникнуть взглядом сквозь, внешне, такую нежную, чуть сероватую дымку, легкую словно вуаль, но, не смотря на это, столь надежно укрывающую границы долины, что даже самое близкое мое окружение казалось в ней плоским, бесцветным, унылым – грубое подобие самого себя. А дальше вниз, где эта серая пелена уплотнялась, обретая силу тумана, все предметы казались странно искаженными, ирреальными – тень тени. И совсем уже внизу, где, вконец истощаясь, гибли последние, блеклые отблески света, все сходило на нет, теряясь в пепельной мгле настолько плотной, что она казалась чем-то осязаемо – твердым, способным нести на себе нелегкий груз.

Здесь.

Здесь, именно на этом цветуще – ласковом когда-то плато, удивляя иноземцев великолепнейшим изяществом своих красот, стройно возвышался огромный город – «Свет Мира» было имя его. Город моего друга.

Именно здесь, пробудившись, впервые открыл глаза Бронзовый Бог. И в страшный тот день, словно от гигантской силы удара, просела земля.

Плато погибло, своей кончиной образовав огромный, курящийся смертью кратер – «Гнездо Бога».

Погибло все.

Труд неисчислимых поколений рассеялся пеплом. Пеплом же стали и люди.

Уцелела их щепоть. Любознательный принц и его легкая, задорная, молодая свита, усмирявшие свое непокорное буйство в неблизких, рискованных странствиях. Да немногие еще жители столицы в силу своих занятий, отлучившиеся за пределы страны: артист, архитектор, врач, наемник, отшельник, торговец, ученый. Больше никого. И те – счастливцы-ли?

Юный наследник, совсем не ведающий о том, что уже стал Монархом. Властитель, щедрые владения которого – лишь долгие годы тяжкого горя и бесплодной ярости проигранных сражений (а рента – костры, костры, костры уносящие искрами в небо тела друзей одно за другим); и обширные века ИНЫХ битв, изнуряющих не тело – душу, в которых главное не сила мускулов и крепость металла, а мощь интеллекта и прочность духа.

Мой друг. Не было больше никого в этом мире способного ТАК понять и принять, отогреть, залечить мои израненные гневом душу и тело. Мой друг, Тебя будут помнить долго. Мир праху твоему, славной урной которому стал весь Мир. Ты мертв, – что же? Цель твоей жизни во мне. А смерть подарила мне знание… И обременила клятвой.

Знание…

Бесконечно раньше нас – истоки легенд о том теряются в неимоверных, насыщенных придонной мутью искажений, глубинах истории – случилось:

Неведомыми Невообразимыми Силами было создано… Нет! – Скорее рождено то загадочное ОРУЖИЕ (и, оружие ли?), что СВОЕЙ волей избрало меня своим Носителем.

Всадник. В раздумии,

его рука сама коснулась ножен, погладила, утвердилась, замерла поверх путаницы-вязи их неземных узоров.

«Благоговение и Ужас» – Божественной работы Оружие. Его образ – тавро, навечно выжженное на моей памяти. Пожизненная метка, болезненно напоминающая, даже утверждающая, мою неестественную, противоречащую самой природе человека, исключительность.

Ножны – четыре устало откинутые крыла попарно светлой и темной бронзы – облекали, окутывали, укрывали стройное тело Меча. Оставляя непосвященному зрителю наивно восторгаться своей поверхностью, обманчивые извивы которой, бесконечно переменчивые (словно легкие всплески хаоса) заманивали взгляд, останавливали его на себе, пленяли, отводя от более важного.

Эфес.

Рукоять была удивительным продолжением ножен. Или это ножны плавно переливались в рукоять? Эфес и ножны – единое целое, и одно проистекало из другого. Это казалось невозможным,.. но это было так.

Эфес. Две длинные, нежно оплетающие одна другую, чешуйчатые шеи, они, к вершине рукояти, плавно разбегались,.. и вновь устремлялись друг к другу, увенчанные искусной работы драконьими главами: изящной, тонких линий, точёной – СЛОВНО ЖЕНСКОЙ – головкой, цвета теплых оттенков меди, ищущей прикоснуться, ласково прильнуть к иной – массивной, угловатой, почти уродливой башке грубой черной бронзы, застывшей в отчаянном, диком порыве к НЕЙ. Они силились соединиться, но их болезненно-видимому стремлению быть вместе, мешало препятствие: маленький, невзрачный, простой белый камушек – единственное инородного материала украшение Оружия.

Таков был Меч, пока он дремал вне дела.

Но Он оживал… В знойном вихре битвы бронза теряла оттенки. Наливалась черным и белым… Красота Его бесконечно ширилась, переходя порог возможного (для человека), и обращалась ужасом непостижимого – для человека. И даже незрячему невыносим тогда был Его облик. И лишь разум Хранителя – избранника Меча – мог устоять перед столь великим потрясением… Ножны. Ножны – они, просыпаясь, разбегались в стороны четырьмя ажурными лепестками. Уплотняясь преображались, обращаясь двумя парами (черный и белый) лучей Его сияющей гарды, и обнажая этим своим движением ослепительное тело Меча, – Его Клинок.

Клинок. В толщину – волос. Тоньше волоса. Плоскость в два измерения – третье терялось, сходило на нет, исчезало... и вновь рождалось бесконечностью, при взгляде в неизмеримые глубины Клинка.

Тьма и свет. Два цвета неистовой первородной чистоты – каждый, безраздельно владея лишь одной, от лезвия и до лезвия, стороной Клинка – вырывались, не смешиваясь, вовне неземным нереальным сиянием…

И главное. Ценой добровольно отданной жизни – и только так – немногие избранники жертвователя обретали… выкупали, выторговывали КРУПИЦУ вечного знания.

Смерть? Достаточно прикасновения к обнаженному Клинку: и светлая Его сторона – обладание любым сокровищем, истинного для этого мира, знания; темная – познаешь самого себя и все принадлежащие тебе радости и печали… Все рождения с начала времен: счастье и горечь, подвиги и преступления, бесчестье и слава, и потери… потери, потери – жестокое знание, и неверное, колеблющееся, не принадлежащее времени; та жизнь? эта? третья? четвертая? – все изорвано, все смешано, и большее рассеяно по ветру клочьями.

Так просто: любая тайна – не тайна, успевай лишь кормить чудовище живыми сердцами. И рос, наливался весом, с каждой новой смертью, тот неприметный белый камушек, в нужде обращаясь маленьким Солнцем, питающим своим жарким светом силы Хранителя.

Пропасть!

Всадник очнулся. Но поздно. Слишком нелегок был путь из глубин памяти в действительность…

Его конь, давно, казалось, уставший сопротивляться, и теперь недоверчиво, но притихший, смирившийся: его конь вдруг испуганно вспрянул, затрепетал, и неистово прыгнул вперед! И рухнул вниз! Вниз, вниз – сквозь тонкий трепет искажений; сквозь туман, оставляя вослед в нем широкую чистую рану… И вонзились в придонную мглу, расплескивая врозь ее вязкие липкие клочья.

Человек. Ослабев от боли в изломанном диким ударом теле, он сумел взять с собой в забытье – предсмертное забытье – единственную подлинную для себя драгоценность. Человек: судорожно сжимая руками эфес Меча, он вывалился из седла. Упал на Мглу, принявшую его тело на себя жестко – как камень, и следом, вдруг, разом смягчившуюся. Теперь уже он не падал – медленно тонул, лениво поглощаемый расступающейся под ним Мглой.

Человек – он боролся!

Он позвал. И услышал ответ. Эхо ответа.

Он приказал. И,

Меч расцвел,

сжигая в ничто своей яростной чистотой ленивое, глупое, медлительное варево Мглы. Та отпрянула, подалась, и вновь сомкнулась под человеком, вышвырнув его невредимого, но нагого наверх, отделив его тело от себя слоем багровой пустоты.

Человек… Он шевельнулся, приходя в себя. И каждое его движение порождало, взращивало кровавое свечение во Мгле под ним, и он надежно покоился в этом огненном вознесении надо Мглой.

Я очнулся. Боль исчезала, уходила, покидала тело вон, оставляя вместо себя пустоты… пустоту… Голодную, активную пустоту – пустоту ищущую насытиться, наполнить себя безразличной отрешенностью бессмысленности…

Я осторожно вскочил на ноги, – разглядел под собой этот тоненький, насыщенный багровым, провал – и усмехнулся. Усмехнулся: и Мгле, и своим ощущениям, и своей обнаженности. Оглянулся назад.

И разом ожесточел.

Мой конь еще жил: не мог двинуться, не мог даже вздохнуть, только искал раз взглянуть мне в глаза, не в силах заржать, не в силах вздохнуть, погружался – уже утопал во Мгле по шею – и погружался, погружался…

Я ушел. Оставил животное, совершив над ним последнюю милость. Почувствовал вслед невесомый трепет, и вновь оглянулся. Лошадиная плоть растворялась, пожиралась Мглой в прах, оседавший во Мглу, оставлявший после себя лишь белизну костей.

Я отвернулся.

Я пошел прочь.

Чтобы, идя вперед, вновь вернуться назад. К той же скале. К тем же костям.

Не было никаких чувств. Прислушался: только медленно разрастающееся внутри бессилие. Я повернулся спиной к безразличию скал и замер. Чутко замер, освободившись от мыслей. И ощутил вдали – едва-едва, но верно – чье-то беспокоящее меня присутствие.

Разум в тумане. Да, конечно, именно Туман. Туман стал быстрее заполнять мой разум теперь, когда я перестал сопротивляться ему. Но была надежда, что я успею… успею раньше, чем полностью потеряю себя.

Я снова пошел вперед.

Туман вокруг жил, плескался, рождая в себе и из себя, во множестве, странные уплотнения, при моем приближении к ним, медленно набухающие крупными сгустками, что бы оказавшись возле меня, вдруг сорваться навстречу мне лавой несущихся во весь опор всадников, или обратиться крепким строем терпеливо поджидающих меня пехотинцев, или колоссов с занесенными для удара дубинами. И опять рассыпающихся бессильными клочьями Тумана, наткнувшись, в своем стремлении ко мне, на яростное сияние Оружия, откровенно высвечивающего вокруг все неровности, все каверзы Тумана и Мглы.

Я шел, но вдруг все изменилось. Я увидел вокруг мое прошлое, боль моего прошлого. Пепельные и серые краски. Грубо искаженные, изуродованные донельзя, воспоминания – они были узнаваемы… И ранили.

Я не мог не вспоминать. И потерял дорогу.

И оказался у скал. И костей.

Я сосредоточился, попытался сосредоточиться. Я ясно ощущал, как мои умственные силы иссякают, убывают – мгновение за мгновением, замещаясь,.. заменяемые другой – агрессивной, неистовой животной силой, выжимающей своим напором из тела остатки разума,.. берущей разум под свой самоубийственно-бесхитростный контроль…

Самоубийцы… Самоуничтожение…

Встряхнулся. Опять сосредоточился.

Я задумался. Нашел решение. Приказал. И Меч, как всегда в прошлом, вновь подчинился мне, и овладел мной, заставляя меня (подчиняясь моему приказу), как игрушку на веревочках, топать вперед и вперед, без возврата – подчиняясь приказу. (Милая шутка над Туманом и Мглой. Ах, как смешно!)…Без возврата, Ибо мой дух ослаб. И я перестал доверять себе. Я стал слишком слаб. Я так быстро стал слишком слаб. Но я был доволен.

Туман теперь был разделен полосой. Невидимой вертикальной полосой. Но она была там – впереди, разделяя мир передо мной углом, в котором правая стена была Туманом потемнее, левая – Туманом посветлее, а «землей» под ногами была мгла. (Неба не было. А жаль.) Нет, полоса не совсем впереди, а едва заметно вправо – так, что, казалось: темная стена слегка напирала на меня, пытаясь заставить меня подчиниться, свернуть к «свету», или идти по самой полосе. Но я перехитрил это грязное варево.

Полоса, Мгла, Туман – убаюкивали, в своей монотонности заставляли спать, уснуть. Но я был доволен. Я мог спать. А когда придет время – буду разбужен. Я был очень доволен. Я был счастлив. Я перихитрил эту…

Мгла под его ногами истончилась, – кое-где ее серую гладь уже прерывали зазубрины шлака; чувствовалось: она отдавала себя, свою массу созданию чего-то гигантского.

Но его сознание недолго тревожилось этой слабой мыслью. Он предпочел вновь соскользнуть в холодное безразличие… И лишь когда впереди затемнело что-то огромное настолько, что неровная поверхность ЭТОГО исчезала влево, вправо и вверх, сливаясь с гладким безличием Тумана, тогда только легкая досада – ощущение равное досаде – коснулось его спокойствия.

- Внешние Скалы! – Он уже очень давно не возвращался к ним. И не ожидал увидеть их вновь с тех пор, как доверился чутью «Благоговение и Ужас». Он не повернул назад, – не хотелось тревожить разум усилиями приказа. Позже, раньше – для его тела время теперь не имело значения.

Вообще: НИ ЧТО НЕ ИМЕЛО НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ – НИ ДЛЯ ЧЕГО.

- Нет. – Просто решил он, различив позже в вершинах этой массы одинаково – правильные зубцы, одинаково – правильные промежутки между ними, и, за зубцами, среди них – движущиеся тени. – Крепость. Враг. Всего лишь очередной враг.

Отзываясь на эту мысль, «Благоговение и Ужас» само, не требуя приказа, ожило, изменяясь: расплетаясь надвое, перерождалась рукоять, и обе части слагались в формы, удобные руке, и вновь окаменевали так; клинок вздрогнул, судорожно дернулся, выгнулся в спазмах – и расщепился, тотчас отвердев уже парой новых клинков. Да Меч разделился на два, становясь: «Обломок Тьмы», «Основание Ночи», «Отец разрушений» – Черная Шпага покоилась в правой руке Воина; «Белый Огонь», «Рождающая День», «Праздник Творенья» – Светлая Шпага блистала в левой его руке. Черный и Белый. Черный и Белый…

Что еще? Ах, да… Взмах руки… Круговой взмах левой руки – и полный круг растворил в пространстве Белую Шпагу тонким диском щита.

Сверху стали стрелять. Их право…

“Крылатые посланники Смерти” – прекрасно. Сверху упали стрелы. И исчезли все, растворенные нежной дымкой щита. И вновь родились в пространстве, поражая собой бывших своих господ. Стрелять перестали. Некому было. Все тени-стрелки использовали свое право умереть.

Стена плавно надвигалась. Впрочем… Это мое тело неторопливо брело к ней. Хорошо.

Я устраивался внутри себя, чтобы вновь успокоиться (зритель извне); успокоиться уже надолго. До конца – зритель извне. Успокоиться и наблюдать. Так даже занятней было наблюдать за… Наблюдать, просто наблюдать – как зритель из вне… За приближением стены – дымчатая поверхность разволновалась, тронулась рябью, ощущая близость меня.

За тем, как напряглось мое тело, всем своим весом и силой ног навалившись не преграду стены…

И как разросся, вытянулся, выгнулся полушаром, и, наконец, замкнулся позади меня, мой щит, в мгновения, когда я коснулся стены. Преодолевая ее сопротивление… я, окруженный коконом-шаром, наполненным золотым светом... продавил весом тела и силой ног вязкость... вязкую Мглу…

…Что-то извне вновь принялось теребить мой рассудок. Что? Ах, да… Когда-то я шел сквозь стену. А теперь стоял, – ведь она была очень вязкая… И туго пружинила. Нет – не то. Другое – не удобное... и непривычное. Сейчас я не делал что-то, к чему так давно привык, привык с рождения.

Я ДЕЛАЛ ЭТО С РОЖДЕНИЯ.

Я не дышал – давно не дышал.

СТРАХ. Патина безразличия, пожиравшая в пыль мой рассудок, раскололась, рассыпалась, разлетелась напрочь. Я – Хранитель, я мог не дышать. Я мог позволить себе не дышать. МЕХАНИЗМ. Но я страстно желал этого. Я не мог иначе сейчас доказать себе, что не стал механизмом, функционирующим,.. существом ДЛЯ ЗАКЛАНИЯ, оставался человеком – Разумным Свободной Воли. СТРАХ. Рванулся вперед, ломая телом ленивое сопротивление Мглы, и вывалился наружу. Упал не обнаженный камень, разбился вкровь.

Кровь, моя кровь – жаркие, влажные, нежные, после долгого бесчувствия, подтеки крови на лице, на теле, растворили в себе магии безразличия, страха, животной покорности, вновь вернули меня в себя.

Я встал. Выпрямился. Огляделся.

«Тонко».

«Ажурно».

«Изящно».

Итак, я пришел.

«Тонко».

«Ажурно».

«Изящно».

Все стало щебнем. Все, кроме старой каменной дороги (неизменно сохранившейся под мощным слоем вулканического стекла), разливающейся дальше квадратной площадью лавы; лавы окружавшей, подступавшей к порогу почерневшего остова Дома Королей.

Ступил не дорогу.

Именно Дома – не дворца, он был меньше, скромней, миниатюрней многих иных частных зданий, а общественных дворцов – тем более.

Приблизился к изъязвленному фасаду.

Именно Дом – так горожане звали между собой Малую Резиденцию Королей, уважая желание правителей видеть свое жилище не Дворцом в столице – этаким сидящим над городом хищником, оббирающим его красоты, уродующим его в угоду и славу себе, – а только гранью города. Как и себя не…

Переступил порог.

Зала. Одна гигантская зала там, где когда-то высились три этажа в четырнадцать безмерных комнат каждый. Зеркальный, блестящий литой медью пол – только касаясь стен, идеальная гладь нарушалась, рождая из себя выбросы металла, теперь застывшие причудливыми колоннами, поддерживающими собой стены и ветхий свод. Прямоугольные формы залы искажали, в воплощении, Мысль ее Создателя, но все же… пол… это было… Рожденная в дальнем конце Залы, даже где-то вовне ее... спираль, искрящиеся медью витки которой, слой за слоем, спускались ступенями… Нет. Спираль, все стремительнее закручивавшая свое тело, и возносившаяся в истоке центральным смерчем, который был… ТРОН.

Его трон.

Трон, на котором восседал ОН.

Бронзовый Бог. Мой Враг.

Статуя. В рост человека. Обнажена… В осанке статуи и выражении ее лица... в ней чудилось… Ненависть, и нетерпение… и грусть, и горечь.

И капля жалости…

И тень раздумья…

И идеальное тело бойца, но все покрытое древней окисью.

Меч. На Его коленях. Двуручная смерть, укрытая в ножнах из бронзы – знак власти в Его руках: левая кисть, в легкой неподвижности, замерла, сжимая ножны, правая обнимала эфес – ждала.

ВСЕ ПОШАТНУЛОСЬ.

Колонны, вспыхнув оранжевым, пали вниз ливнями жидкой бронзы; следом рухнул и свод.

- Здравствуй, Брат! Брат, – Ха-ха-ха-хо-хо-хо! Ш-ш-ш-ш-ш… – Исказилось в хохоте Его лицо.

Пол истаял, потерял реальность опоры, потек грязным расплавом, стремительно взбиравшимся тугой – виток в виток – исступленно бурлящей спиралью, навстречу к НЕМУ; исчезал в НЕМ, наполняя жизнью ЕГО тело.

Подточенные неистовствующими потоками металла, пали древние стены Дома Королей.

Хранитель. Он отрешенно стоял на пузырящейся, волнующейся, дымящейся бронзе, увлекаемый, кружимый ее уверенным потоком, среди гибнущих пределов Дома – обнаженное человеческое тело в центре буйства хаоса. Терпеливо ждал. Совершив во всем этом безумии едва одно движение: воссоединил Меч, – возвратил в одно Черную и Белую Шпаги.

Все кончилось. Металл ушел. Оставив их – Бога и Человека – лицом к лицу; взгляд во взгляд.

Бронзовый Бог. Гигант. Непринужденно встал, лениво поигрывая упругостью своих мышц. С наслаждением потянулся. Удовлетворенно вздохнул. Не спеша, обнажил свой клинок (огромный, бронзовый, обоюдоострый клинок), величественным жестом отбросил ножны. И презрительно-неторопливо вознес над головой в широком замахе меч. И с силой послал его вниз: на Человека.

Я устал. Он тоже. Раскаленный, каждое движение срывало с Него металлический пот: кипящая бронза заливала обоженную землю, пятнала брызгами мое призрачное тело.

Мечи столкнулись вновь. Расцепились, неся на своих искалеченных клинках свежие метки: тот меч, получив, на своем, уже изуродованном зарубками, вишнево-красном от жара, лезвии, новую щербину, глубиной в треть клинка; «Благоговение и Ужас» – разбрызгивая врозь слепящие черно-белые искры, ложившиеся на землю вдруг крапинами гигантской черной или белой чешуи, оставлявшей вместо себя на истерзанном клинке, словно раны, поблекшие, помутневшие, потерявшие весь прежний свой неимоверный блеск, пятна.

Вновь мной овладевала дремотная отрешенность безразличия к Миру и себе – к Жизни. От былой бесчувственно-бодрой, радостной силы оставалось мало – она истаяла.

Моя сила.

Я был бы уже бесформенной мертвой плотью, куском мяса, смирись я тогда, под первым Его ударом, подавленный величием ЕГО надо мной превосходства. Но я всегда принимал смерть на клинок. И потому, без надежды, но послал свой Меч во встречном движении ЕГО мечу.

Клинки столкнулись и,

не одолев один другого,

разлетелись, готовясь к новой схватке.

Я непонимающе… Я стал равен ЕМУ во всем. Он исходил жаром – весомым земным жаром разъяренных недр. Я был призрачный свет. Золотой Огонь – сама Жизнь извергалась ярящимися глубинами Камня, вделанного в рукоять моего Оружия, Жизнь щедрым валом питала меня, наполняла меня, переполняла, сочилась из пор, рассеиваясь вокруг облаком золотого блаженства…

Камень? Взгляд мельком. Он еще пылал, но был прозрачен насквозь; был полым, мертвым внутри. Жила, волновалась, изменялась лишь его оболочка и тонкая грань под ней.

Дорогое мгновение. Которое я упустил.

ЕГО удар задел меня. Подрубленная кость не выдержала, голень подломилась, и я упал на правое колено.

Предвидел. Следующий удар я предвидел. Поднял плашмя над головой свой Клинок.

ЕГО ПАДАЮЩИЙ МЕЧ

Моя левая рука инстинктивно, открытой ладонью в защитном жесте, скользнула под Клинок, дала опору Клинку и… коснулась его ЧЕРНОЙ стороны.

И я увидел

ЕГО ПАДАЮЩИЙ МЕЧ и

перед смертью

НАЧАЛО. В пределах Земли…

Клинок «Благоговение и Ужас» ослепительно вспыхнул светом и тьмой, принимая в себя, в едином взрыве, ВСЮ энергию Камня, тщащегося спасти мою жизнь.

ЕГО ПАДАЮЩИЙ МЕЧЬ КОСНУЛСЯ этой неистовствующей в борьбе с самой собой МАГИИ, и был вышвырнут вверх, вырван из рук Бога, отброшен проч.

Мощь столкновения, сотрясение удара подбросили, сместили мое Оружие, разорвав тем круг разрушавшего меня прикосновения (СОПРИКОСНОВЕНИЯ). И я, уже оступаясь в пустоту беспамятства, последним усилием послал Меч в густеющую впереди черноту забытья, и Меч встретил, вспорол в своем движении чей-то крик.

Забытье… И увидел в забытьи…

Скорбь.

В скорби, двух – Черный и Белый – Драконов над собой, летящих в небо, несущих в небо останки Бога. Останки моего брата.

И услышал в забытьи…

Скорбь.

В скорби – голоса. Шепот. – Прощай сын… И прости. – И громче. – И ты прощай сын. Живи в этой человеческой жизни своей волей, ныне освобожденный в ней от всех предначертаний… И прости.

НАЧАЛО

В пределах Земли, жили люди и Боги. И Высшие, что были над Богами (им поклонялись Боги). И Другие. И высшие, что были над всеми – Драконы.

Драконы. Серый цвет – такими знали их люди. Логика. Порядок. Закон. Такими они появлялись перед людьми. Они наблюдали за Возможным. Они исправляли Вероятное так, что бы Абсурдное не стало Реальным.

Они истощали Мир. И знали это.

Они жили, сколько хотели. Они были вечны, бессмертны, – если этого желали. Но в одном малом Они были равны даже людям: Они рождались, или Рождались – но какая, в сущности, разница. И Они принадлежали Миру тем главным, что были рождены (или Рождены – не это важно).

Серое – сумма Света и Тьмы. Равновесие,

Рассыпающееся порой Светом и Тьмой.

Вот и среди Них, приносящих, каждый, в родах одного ребенка, случалось: рождались и двойни. Тьма и Свет. Разрушение и Созидание в чистом виде. Основы Мира в чистом виде.

Эти и мыслили только так. Они целиком принадлежали своему Таланту. Бесплодны. Бесплодны с подобными себе. Они все были бесплодны с равными себе – вся Их сила пожиралась Их Гением. Так было испокон веков, и все считали так. И потому, когда рождались двойни, малышей разлучали друг с другом в тот же день. И вместе с равными Им, такими же, как и Они, в уединении от Мира, в недрах Измерений, воспитывали Их согласно Их Гению, помогая Им узнавать свой Дар, обучая Их усмирять его, наставляли любить его и только его. И, не скрывая ни от тех, ни от других ничего, провожали вовне – в Мир только так: когда то, что было прекрасным одним, отвращало других, а Серый Мир (так, в пренебрежении, ВСЕ ОНИ называли наши не меняющиеся, устойчивые Измерения) Их не прельщал. И от того Они (Белое и Черное), зная друг о друге, никогда не встречались.

Случилось. Еще настолько юны (Черный и Белый), что Их любопытство к необычайному не было совсем разрушено до неприязни усердием наставников, Они уже обладали Силой; Они были зрелы в своем Искусстве, Они были лучшими – и знали это. Они решились на побег. Они были в силах. И Они бежали. Такое бывало и прежде что с той, что и с другой стороны, но… никогда одновременно.

Они встретились, и это было предопределено: Они пытались найти одно и,

Они нуждались друг в друге.

Их искали… а Они вместе познавали Мир: Он учил Ее любить разрушение После в До; Она Его – восхищаться созиданием До в Начало. И один подле другой путешествовали по «Серому Миру», находя в нем, очарованные, все новые и новые грани и краски…

А потом познали любовь.

А после. После Белый Дракон в родах принесла в Мир… Нечто.

Восемь Тел без душ, и одна Душа без тела – Их прозвали так. Первые – абсурдное порождение Нереальности (так думали все): Бесподобны, единственны – почти Боги, но в искусстве разрушать больше, чет Боги. Последний – смертный, который был бессмертным.

Мир дрогнул, ощутив на себе, в одном малом пространстве (почти точке), тяжесть Их Плодов. И едва был спасен (так все считали), спас себя сам, разметав по себе, своим Измерениям и Временам Их Сыновей. Но тем Мир понес искажения, трещины на своей неизменности – так думали Все. Ибо Невозможное стало Реальным. Так казалось Всем.

И собрался Совет. Суд.

И осудил.

Сковав Их вместе, сделав одним, преобразив в Оружие, в Меч. Подчинил этот Меч слабейшему из Их Детей – смертному, определив служить ему, печься о нем (питая силы его тела мощью жизней, отданных за Знание Человечеством в добровольном обмене) в предначертанной ему судьбе стать, не ведая о том, убийцей собственных Братьев. И тем самым заставил Драконов, несчастных родителей быть средством, единственно способным – и должным – уничтожения своих Детей, в руках сына, не ведающего, что творит. А Им дано было знать обо всем происходящем вокруг, и не могли Они от того отказаться. И Им всего – лишь два раза было позволено СВОЕЙ ВОЛЕЙ КОСНУТЬСЯ СВОИХ ДЕТЕЙ: В ИХ РОЖДЕНИИ И СМЕРТИ. И смерти... унося на своих крылах Их Детей в Усыпальницы Богов (и больше никто не смеет прикоснуться к Их останкам, потревожить Их прах). И оплакать погибшее дитя, Им дано было только день. И покинуть навсегда, влача свое бремя дальше.

И Все содрогнулись.

Но только ТАК, такой ЖЕСТОКОСТЬЮ возможно было выправить грозящий развалиться, рассыпаться Мир. Так, восседавшие в Совете, скорбя, объявили всем. И не было другого пути. Так ЗНАЛИ Все…

Он очнулся. Наконец он очнулся.

Устало встал, рассеяно ища вокруг взглядом. Медленно нагнулся, тяжело опустился на колено, подобрал то, что когда-то было мечом Бога – основой меча Бога, его сердцевиной – почерневший металл, изъеденный рытвинами и выбоинами, в бесчисленных местах перерубленный почти вдвое (тоненькие – с волос – разрезы порой едва не касались друг друга), но все такой же прямой. И гордый. И острый. Очень острый. Острее острого – с неосторожных пальцев закапала кровь.

Пошатываясь, поднялся. Хромая, едва добрел, волоча Меч вслед, до ближайшего крупного, из рассыпавшихся вокруг, каменного блока. И сел, почти упал возле него, безвольно привалился спиной к его запекшейся застывшей лавой, поверхности. Сел и замер, изнеможенно опустив руки на обнаженный клинок, теперь покоившийся поперек его бедер.

Потрясенный. Вымотанный дотла.

Он вспоминал. Он искал…

Утомленно я прикрыл глаза – дальше в этой Его жизни следить за ним я не вправе.

Когда-нибудь Он воссоединит в себе себя и всех своих братьев. И прозреет. И станет равным мне. И войдет за истиной к Богам и Высшим, и Другим, и Высшим Что Над Всеми. И придет ко мне. И поймет. И простит меня, сотворившего ЭТО.

И станет мной. А я устал. Я усну. Исчезну. Растворюсь в собственных снах.

Из великого горя родится равный мне…

А ты плачь, малыш. За нас обоих. За нас всех.

Вот Бытие…

И вот Небытие.

Вот Жизнь и Смерть – стоят и ждут ответа,

К кому из них ты обратишь свои стопа?

Что по сердцу тебе? Холодный Мрак могил,

Иль Луч живительного Солнечного Света?

( Надпись, выбитая над входом Храма Поминовения ВСЕХ Усопших: Растений, Животных, Людей, Богов, Надбогов, Других и Драконов.

Content

Койцан Олег Александрович к чему стермится Ураган?