Мария Воронова

Клиника верности

Замужество — это поле боя, а не постель, устланная розами.

П.Г. Вудхаус

Глава первая

Илья Алексеевич вернулся домой в десятом часу вечера. После работы он долго гулял по мрачному осеннему городу, бесстрашно ступая в антрацитовые лужи, зло разбивая ногами желтые, как кошачий глаз, отражения фонарей. Вглядывался в серые тени, спешащие мимо него, словно какая-то из них могла вдруг обернуться кудесником, готовым разом положить конец его отчаянию. Не замечая пронзительного ветра, он перешел Каменноостровский мост, поглядывая на тяжелые, вязкие воды Невы, которые ветер шевелил с усилием, поднимая запахи солярки, тины и чего-то неуловимо свежего, чем всегда пахнет от больших рек. Он миновал Петропавловскую крепость, скользнул взглядом по минаретам мечети, еле различимым в темном облачном небе. Давно он здесь не бывал… Илья Алексеевич погрузился в воспоминания и сам не заметил, как ноги занесли его в глубь Петроградской стороны, к медицинскому институту. Он прошел по улице Льва Толстого, легонько задевая рукой прутья железной решетки, огораживающей территорию, и достиг главного корпуса. Несмотря на позднее время, во многих окнах горел свет, а мимо Ильи Алексеевича сновали, громко болтая и пересмеиваясь, молодые люди. Он остановился, с улыбкой глядя, как студенты группируются, закуривают, меняются тетрадками, азартно жестикулируют. Ухо улавливало знакомые слова: пара, сессия, препод, зачетка, анатомка. Двадцать с лишним лет назад Илья Алексеевич точно так же бегал по отработкам, говорил те же самые слова… Неужели прошло столько времени? Целая жизнь…

Он нерешительно вошел в открытые ворота. Вот приземистое здание столовой, а вот 7-я аудитория, похожая почему-то на сельский клуб… Если пройти чуть дальше по дорожке, выйдешь прямо к общежитию, где Илья Алексеевич прожил все годы учебы, кроме последнего. Вполне достаточный срок, чтобы считать это место своим домом. Но воспоминание, неожиданное и острое, вдруг ударило в грудь. Илья Алексеевич развернулся и быстрым шагом отправился обратно на улицу Льва Толстого, молясь только, чтобы воспоминание не догнало его и не накрыло с головой.

«Только не сейчас, только не сейчас! — твердил он в такт своим шагам. — Я должен сначала все решить, все устроить, а потом можно будет сколько угодно горевать и каяться».

Решить, ха! Если бы он только знал, что делать! Если бы мог найти хоть малюсенькую лазейку, хоть крошечную дырочку в окружающей его каменной стене безнадежности, он вгрызся бы в нее, не жалея себя. Если бы только он увидел дверь, хотя бы запертую, со всего маху бросился бы на нее. Но пока что он понимал: от любых его действий будет только хуже.

— Я дома, — сдержанно сказал он в пустой коридор и сел на топчанчик.

Ботинки, разумеется, насквозь промокли, носки тоже. Надо же, на улице он этого не заметил. Илья Алексеевич задумчиво пошевелил холодными и бледными пальцами ног.

Куртка жены висела в прихожей, тут же стояли ее сапожки, а тапочек, наоборот, не было. Значит, дома. Но не выходит его встречать. Что ж, за многие годы совместной жизни он к этому привык. Он взял ботинки, покрутил мокрыми носками в воздухе и пристроил сушиться на теплую трубу вентиляции в кладовке.

«Сколько лет мы живем, столько я прошу поставить в прихожей шкаф вместо вешалки! — Разумеется, ему не хватило духу произнести это вслух. — Живем как в деревне, все наружу. Прекрасно же знает, как меня это бесит, но за двадцать лет так и не смогла найти шкаф, достойный стоять в нашем коридоре. О чем я только думаю? Если она поймет и простит нас, пусть делает все, что хочет, пусть хоть на пол наши пальто кидает, мне не жалко! Только она никогда не простит…»

Илья Алексеевич прошел в комнату. Жена сидела за компьютером, сосредоточенно двигая мышкой. То ли раскладывает пасьянс, то ли правит текст.

На скрип дверцы шкафа она отвлеклась:

— Что ты там ищешь?

— Шерстяные носки. Я промочил ноги.

— Только аккуратно! Ты вечно все перероешь!

— Если у тебя ничего не найдешь, — буркнул Илья Алексеевич, разбирая ворох колготок.

— Что?

— Ничего.

Один носок он выудил, теперь искал к нему пару. Как это трудно — искать пару. Хоть носок, хоть человека. Он подобрал более-менее подходящий по цвету и надел. Сразу стало теплее. Он сел на диван и уставился на жену. Почувствовав на себе тяжелый пристальный взгляд, она отвлеклась от своего занятия:

— Что, Илья?

— Я не отказался бы поужинать. Ты, конечно, уже поела?

— Разумеется. Я забочусь о фигуре и не могу себе позволить питаться после семи часов вечера. Впрочем, я могу разогреть для тебя.

Она поднялась из-за стола. Да, о такой фигуре стоило позаботиться. Высокая, с узкой костью, жена сохранила юношескую легкость тела.

— Нет-нет, работай. Я сам поем. — Илья Алексеевич усадил жену на место и в носках пошел на кухню.

Опять куриный суп, вздохнул он, ставя тарелку в микроволновую печь. Жена готовила не то чтобы невкусно, но как-то очень скучно. Ее обеды больше напоминали произведения добросовестного повара из столовой, чем домашнюю еду. Она жалела денег на продукты, да и процесс ее не слишком увлекал. Усталая после работы, раздраженная, она вставала к плите, варила суп, вертела котлеты из дурного жилистого мяса, но сколько бы Илья Алексеевич ни уговаривал ее отказаться от готовки хотя бы по будням, жена категорически отвечала: «В хорошей семье каждый день должен быть суп!» Вот так. Должен быть суп, и точка.

Жена принадлежала к той злосчастной категории хозяек, которые покупают вместо фунта хорошего мяса два кило мослов и бестрепетно смешивают картошку со вчерашними макаронами, чтобы сэкономить на гарнире. Она месяцами не меняла посудную губку, роль кухонных полотенец у нее исполняли куски старых простыней, комками разложенные по кухне в строго отведенных местах. Илья Алексеевич приучился пользоваться при бритье мылом, носить дешевые холодные скользкие носки и по утрам пить растворимый кофе, забивая кислый вкус тремя ложками сахару. Причем кофе, который покупала его жена, был не очень-то растворимым, приходилось все время вылавливать из чашки горькие коричневые кусочки.

Она ведала всеми финансовыми делами семьи, карточка мужа хранилась у нее, так же как и зарплатная карточка Алисы. Стипендию Алисе было позволено оставлять себе на мелкие расходы.

Жена гордилась, что мало тратит на хозяйство, но при всей своей экономности она была удивительно, фатально непрактична. Делая в доме ремонт, она сразу отстранила Илью Алексеевича, ибо он ничего не понимает и сделает все не то, и покупала самые дешевые материалы. То, что приобретенные на распродаже половая и настенная плитки для ванной абсолютно не подходили друг другу по цвету, ее не смущало. Но шпаклевка осыпалась, плитка отваливалась, а дешевые обои, наклеенные на стены чуть ли не с помощью домашнего клейстера, предательски шли пятнами и пузырями, в результате через два года от ремонта не осталось и следа.

Когда собрались купить дачу, Илья Алексеевич пытался вносить свои предложения, даже подыскал симпатичный домик в садоводстве, сорок минут на электричке, но ему объяснили, что хотеть такое может только полный идиот. Слава Богу, есть в семье нормальные люди. В результате было приобретено тридцать соток в болотистой местности, до ближайшего водоема двадцать километров, добираться на двух поездах, которые к тому же ходили не каждый день, плюс шесть километров пешком от станции. Дорога в один конец занимала пять часов. На дивном участке стоял полуразрушенный дом с разбитой печкой, жить в нем было попросту опасно. Жена закупила бревен на новый дом, но в последний момент пожалела денег строителям и возвела баню с летней комнатой наверху. Печку в баню она так и не купила, летняя комната осталась неотделанной, а неиспользованные бревна валялись на участке и потихоньку гнили. Кончилось тем, что Илья Алексеевич, как мог, подлатал старый дом с помощью соседа.

Ему больно было думать, как прекрасно можно было бы устроиться на все эти, по сути, выброшенные деньги, а жена продолжала гордиться своим умением вести дела и считать его совершенно не приспособленным к жизни человеком, которого на пушечный выстрел нельзя подпускать к семейной кассе.

Последние годы в ней появилась некая поза, нотка надрыва, эдакого смиренного геройства двужильной женщины, тянущей на своем горбу взрослеющую дочь и никчемного мужа. То, что Илья Алексеевич был назначен главным врачом одной из крупных городских больниц, никак не разрушало этой стройной концепции. Карьера Ильи Алексеевича не интересовала жену, поскольку не приносила в семью большого дохода. В пример ему постоянно приводились другие начальники от медицины, многие из которых были их однокурсниками. Они без конца меняли иномарки, строили загородные дома, покупали квартиры детям. Жена тоже так хотела и старательно делала вид, будто искренне убеждена в том, что все это добро однокашники зарабатывают честным трудом, а ее муж беден не потому, что честен, а потому, что лопух.

Но Илья Алексеевич никогда в жизни не брал левых денег, и это было единственное, в чем он смел перечить жене. Будучи полностью отстранен от управления домашними делами, он отводил душу тем, что крепко хозяйничал в больнице. Выдвинувшись в главврачи из начмедов несколько лет назад, Илья Алексеевич прекрасно знал, какое заведение принимает под свою руку. Воровство в администрации было таким же обыденным делом, как внутримышечные инъекции. Профессор Колдунов, смеясь, говорил, что у бухгалтерии больницы «синдром обкрадывания» — есть такое понятие в сосудистой хирургии, когда кровь вместо мозга избыточно поступает в руку. Илья Алексеевич на свой страх и риск провел множество болезненных мероприятий, каждый раз ожидая, что его с треском выгонят. Его спасло только безоговорочное уважение коллектива, которое он завоевал в должности начмеда. Он разогнал бухгалтерию, вместо молодых цепких баб взял опытных старушек. Поменял начальника АХЧ. Ликвидировал отдел маркетинга, путем несложной арифметики выяснив, что на его содержание тратится больше средств, чем отдел приносит в больницу. Сменил поставщиков препаратов и расходного материала. Закончил ремонт оперблока, причем удалось сделать так, что средства пошли действительно на ремонт, а не осели по карманам.

Он внимательнейшим образом изучал счета, караулил чуть ли не каждый пакет с цементом, проверял, соответствуют ли полученные препараты накладным. Единственным местом, куда Илья Алексеевич не совался, был пищеблок. Воровство на кухне неистребимо.

Но он прекрасно понимал: сравнительно честный уклад жизни в больнице продлится ровно до того момента, пока он сам является эталоном честности. Стоит ему хоть раз оскоромиться — все! Обозленные его ханжеством, сотрудники начнут воровать остервенело. И чем больше он будет их контролировать, чем жестче запрещать, тем циничнее они станут тянуть все, что не приколочено.

Илья Алексеевич положил себе зарплату по тарифной сетке, премии получал наравне с другими сотрудниками, по коэффициенту, и жил на эти деньги, подрабатывая частными консультациями.

«От трудов праведных не наживешь палат каменных», — отмахивался он от нападок жены.

Печка дзинькнула, Илья Алексеевич осторожно достал тарелку, отрезал себе кусок черного хлеба и, умостившись на краешке стола, заработал ложкой. Фирменный куриный суп. Точно такой же, как неделю, как двадцать лет назад. В семье все работают, приходят поздно, когда супу не оченьто и хочется. В будни вполне можно обойтись пиццей… Илья Алексеевич вздохнул. Он обожал эти итальянские лепешки с помидорами, колбасой и сыром. В конце концов, можно творогом поужинать или просто чаю с бутербродами попить. Но жена — человек долга, раз положено кормить семью супом, значит, так и будет. И не важно, нравится это семье или нет. Наверное, отсюда у Алиски и склонность к полноте, оттого что жена каждый раз заставляет ее съедать свои обеды.

— Илья, черт побери! С какой радости ты поставил в кладовку свои ботинки? Иди сюда, посмотри, какую грязь развел!

— Что я, грязи не видел? — буркнул Илья Алексеевич в тарелку.

— Это не смешно! — Не дождавшись его на месте преступления, жена сама пришла в кухню. — Ты вообще ни о чем не думаешь! Я только убрала!

— Я затру. Поем и затру.

— Да уж, ты затрешь. Я не могу расценить это иначе, как неуважение к себе и своему труду.

«Если бы я тебя не уважал, — подумал Илья Алексеевич с неожиданной злостью, — я бы кинул эти ботинки тебе в физиономию и заставил высушить и почистить».

— Где-то я должен их ставить, — сказал он вслух. — Не в комнатах же.

— Газету нужно было подстелить хотя бы.

Он пожал плечами и вернулся к еде. Жена налила себе минеральной воды и села рядом, отпивая маленькими глотками. Презрительный взгляд, поджатые губы, общее выражение оскорбленного достоинства. Всю жизнь Илье приходилось гадать, поджаты ли губы потому, что жена скорбит о несовершенстве мира вообще, или потому, что очередным проявлением несовершенства ее поразили муж с дочерью.

Как хорошо он ее знал! Как прекрасно изучил правила игры, которой они занимались все годы супружества! Жена отворачивалась, сквозь зубы цедила слова, и нужно было заглядывать ей в глаза, а потом робко спросить: «Дорогая, что с тобой? Я чем-то тебя обидел?» На это следовала неизбежная, как восход солнца, реплика: «А ты сам разве не догадываешься?» Обычно Илья Алексеевич не догадывался, и после нескольких его осторожных предположений следовала фраза: «Как ты мог?!» Вариантов продолжения было множество: забыть вынести мусор, сказать «отстань!», пригласить в гости приятеля. Илья Алексеевич каялся, после чего его ждала либо суровая отповедь, либо бурная истерика. Второй вариант нравился ему больше, после истерики у них случался хороший секс.

Не дожидаясь, пока жена поухаживает за ним, Илья Алексеевич поднялся и заглянул под крышки кастрюлек со вторым. Полуразвалившиеся куски вареной курицы из супа и картофельное пюре — серое, как несвежая простыня.

— А Екатерина Николаевна заливает пюре горячими сливками, — внезапно сказал он. — От этого оно получается такое белое, пышное.

— Кто такая Екатерина Николаевна?

— Ну как же? Супруга профессора Колдунова, ты прекрасно ее знаешь!

— А, эта старая дева, которая до сих пор не может поверить, что ее взяли замуж! — засмеялась жена. — Конечно, она готова вылизывать Яна с ног до головы за то, что он избавил ее от одиночества. Она, верно, ни на что уже не надеялась, когда он появился на ее горизонте. Вот и выпрыгивает из штанов.

— Я смотрю, ты всех женщин делишь на три категории: проститутки, старые девы и ты, — буркнул Илья Алексеевич, закрывая кастрюльки.

Жена с достоинством английской королевы приподняла бровь:

— Ты, кажется, вздумал иронизировать?

— Что ты, что ты! — Он ретировался на балкон.

Заболела голова, темя будто сжали каменной рукой. Каска неврастеника, привычно поставил он себе диагноз.

Накрапывал мелкий нудный дождик, возле подъезда жались мокрые несчастные голуби, склевывая размокшие крошки, насыпанные сердобольными бабульками. Курить не хотелось, но Илья Алексеевич вытащил сигарету и глубоко затянулся. На губах стало горько, язык защипало от мокрого дыма, но он мужественно сделал еще затяжку. Не простит и не поймет. Не захочет понять. А возможно, она, возмущаясь, падая в обморок и скандаля, в глубине души будет даже рада такому повороту событий. У нее на руках появится козырь, оружие, которое она обратит против них. Она разрешит, потому что не может не разрешить, но выжмет из этого все, что только можно выжать.

«Господи, помоги, вразуми, как защитить дочь от ее атак, которые будут продолжаться всю жизнь?»

1988 год

Когда заведующая отделением скрылась в дверях лифта, Жанна облегченно вздохнула. Подойдя к зеркалу, она сняла медицинский колпачок и попыталась вернуть прическе былую пышность. Это быстро удалось, и Жанна с удовольствием посмотрела на себя. Она была красива той особенной красотой, которую дарят человеку молодость и превосходное здоровье. Круглое личико с ямочками на щеках и лучистыми серыми глазами в обрамлении пушистых ресниц весело смотрело на мир, короткие каштановые волосы лежали волнами и красиво блестели. Жанна почти не пользовалась косметикой — природа подарила ей матовую нежную кожу, здоровый румянец и вишневые губки сердечком. Фигура в маленьком зеркале не отражалась, но Жанна и так знала, что она у нее прекрасная. Ноги, может быть, и не растут от шеи, и талия не осиная, но тело крепкое, подтянутое, упругое. Подмигнув отражению, Жанна заметила в зеркале Илью и обернулась. Он стоял возле ее рабочего стола и с улыбкой наблюдал, как она тут красуется. Жанна смутилась.

— Привет! — Подойдя ближе, Илья ласково обнял ее и поцеловал.

Она воровато огляделась: слава Богу, никто из докторов не заметил, как она целуется со студентом. Разумеется, все знали, что у них роман, но по молчаливому соглашению делали вид, будто ничего не знают, пока Жанна делает вид, что никакого романа нет.

Взяв за руку, Жанна потянула любимого за шкаф с препаратами, в спально-чайный закуток.

Усадив его на диван, Жанна крепко зажмурилась, ущипнула себя за бок и открыла глаза. Илья не исчез. Она положила руки ему на плечи и ткнулась губами в жесткий ежик его макушки. Неужели он рядом и она может целовать его сколько хочет? Происходящее с ней последнее время слишком напоминало прекрасный сон…

Маленький коренастый студент, пришедший на цикл факультетской терапии, понравился ей сразу. В его группе было много рослых, красивых, самоуверенных мальчиков, но Жанна с первого дня мечтала только о нем. Его невзрачная физиономия с мелкими чертами лица и чуть раскосыми азиатскими глазами снилась ей в чудесных теплых снах. Она исподволь, сквозь ресницы, наблюдала, как он внимательно слушает на занятиях преподавателя, как участливо общается с пациентами, и думала о том, какой он добрый и хороший человек. Занятия заканчивались в двенадцать, и Жанна всякий день подходила к большому арочному окну в конце коридора, чтобы полюбоваться, как он стремительной легкой походкой направляется в лекционный корпус.

Студент скрывался за дверьми аудитории, а Жанна стояла, машинально поддевая ногтем облупившуюся краску подоконника, и грезила о том, как они будут вместе. Она станет его женой, родит сына… Жена врача! Все медсестры будут ей завидовать. А он, наоборот, не станет стыдиться, что его супруга — обыкновенная сестра. Но она и не даст ему повода, ни за что не даст. Разумеется, она не будет получать высшее образование, всю душу отдаст семье, но в домашнюю курицу не превратится. Она станет постоянно совершенствоваться в своей профессии, получит должность старшей сестры и обязательно займется общественной работой.

Ее идеалом была Екатерина Михайловна, председатель институтского профкома. Всегда подтянутая, модная, красивая и безупречно вежливая, Екатерина Михайловна знала все о жизненных обстоятельствах всех сотрудников и принимала в них самое живое участие. Глядя на эту женщину в строгом деловом костюме и обязательных туфлях-лодочках на высоком каблуке, невозможно было представить, что за плечами у нее нет ничего, кроме медицинского училища. Общественные хлопоты Екатерины Михайловны не были назойливыми, истеричными, как это часто бывает у женщин, не имеющих собственной жизни и пытающихся поэтому руководить жизнью других. Она никогда никому не навязывала своих услуг, но работник, обратившийся за помощью, мог быть уверен, что председатель профкома сделает для него все возможное и даже больше. Жанна мечтала стать когданибудь такой, как Екатерина Михайловна, — спокойно активной, доброжелательно строгой и чуточку стервозной, если того требуют обстоятельства. Такой она всегда будет интересна своему мужу.

Глядя из окна на мокрые асфальтовые дорожки и пожухлые лужайки институтского садика, Жанна мечтала и о том, как ее студент быстро сделает карьеру, станет профессором. А как же иначе, ведь она будет самой верной его помощницей! Сначала его, конечно, распределят в какую-нибудь глухомань, Жанна последует за ним, несмотря на маленького ребенка. В деревне, в маленькой комнатке на троих, без света и горячей воды, они будут все сильнее и сильнее любить друг друга. А заодно приобретут бесценный профессиональный опыт, так что через три года обязательной отработки по распределению любая клиника откроет двери ее мужу. Она ни за что не станет попрекать его маленькой зарплатой, создаст все условия для работы над диссертацией… И через десять — пятнадцать лет, наполненных любовью и трудом, как знать, может быть, они будут ходить по этим дорожкам, уважаемые работники мединститута…

За несколько минут перед глазами Жанны проносилась вся ее будущая жизнь. «Господи, прошу тебя, сделай, чтобы все было именно так!» — энергично молилась она и бежала на пост работать.

Студенты большей частью работали в учебном классе, а в палаты ходили всей группой вместе с преподавателем. Им не разрешалось самостоятельно смотреть больных, тем более делать назначения, так что повода заговорить с приглянувшимся мальчиком у Жанны не было. Она выдумывала себе разные задания, чтобы лишний раз пройти мимо аудитории, каждое утро проводила полтора часа перед зеркалом, наводя красоту, и, не умея шить, сострочила себе новый халатик на стареньком «Зингере» комендантши общежития. Выкройку она взяла из «Бурды». Проведя выходной день в беготне по магазинам, отдала половину зарплаты за симпатичные белые сабо, выгодно подчеркивавшие легкость ее щиколоток.

Она строила дьявольские козни, лишь бы столкнуться с ним в дверях, замирая от ужаса — как бы студент не догадался, что она везде его караулит!

— …Простите, вы не дадите мне историю Перетуриной? — услышала она и почувствовала, что стул под ней закачался.

Жанна боялась поднять глаза, ведь раньше она не слышала его голос так близко. Вдруг это вовсе и не он?..

Руки задрожали так, что пришлось положить ладони на стол, и Жанна почувствовала, как краснеет.

— Если можно, — продолжал студент. — Мне только переписать анализы для учебной истории болезни. Я никуда уносить ее не буду.

— Конечно, сейчас!

Она неловко встала, стукнувшись бедром о край стола, и начала перебирать пачку историй. При этом так волновалась, что перелистала пачку три раза, прежде чем опомнилась и достала нужную историю.

— Пожалуйста.

Он, держа в руках пухлую книжечку, нерешительно огляделся.

— Садитесь. — Она указала ему на свой стул.

— А вы?

— Не волнуйтесь.

Она устроилась на табуретке с торца сестринского стола и придвинула листы назначений. Сейчас у нее по графику было чаепитие, листы она проверяла гораздо позже — мало ли какое озарение может посетить припозднившихся докторов, но разве можно уйти с поста, когда он здесь!

Студент в недоумении изучал историю. Стандартная история болезни представляет собой ворох подклеенных друг к другу кусочков бумаги, исписанных скверным почерком. Непосвященному человеку разобраться в ней еще сложнее, чем прочесть древнеегипетский папирус.

Жанна решила прийти на помощь:

— Смотрите, здесь анализы крови, здесь, в кармашке, все кардиограммы с описанием, а на первую страницу выносятся данные рентгенограмм.

Показывая, она потянулась к нему и вдруг с ужасом обнаружила, что глубокий вырез ее нового халатика находится прямо перед его глазами.

— Ой! — Она быстро села на свою табуретку и сблизила лацканы рукой. — Слушайте, а ей же еще УЗИ делали!

Студент странно смотрел на нее. Ласково, забавляясь ее смущением, но в то же время как-то оценивающе, что ли…

— Ах, УЗИ… — протянул он после долгой паузы. — Это очень интересно. А где результаты?

— Дайте, я найду… Вот!

— Спасибо.

Жанна внимательнейшим образом проверяла листы назначений, а студент переписывал историю. Они то и дело поднимали друг на друга глаза, встречаясь взглядами, быстро опускали головы и начинали писать, но тут же снова косились друг на друга.

Наконец листы закончились. Жанна растерялась. Встать невозможно, а просто сидеть без дела глупо. Она поднялась:

— Доктор, хотите чаю?

— А?

— Давайте сделаю вам кружечку.

Они не дождались, пока в стареньком чайнике закипит вода. Через десять минут, наскоро представившись друг другу, они самозабвенно целовались за шкафом.

Жанна была счастлива так, что болело сердце. Они с Ильей виделись почти каждый день. Если сосед по его или ее комнате в общежитии вечером уходил, шли туда, ужинали и целовались до головокружения, причем с каждым разом Илья становился все напористее. Правда, почти за каждый такой уютный, почти семейный вечер приходилось платить долгими прогулками по городу, ибо соседям тоже нужно было принимать гостей. Оба были легки на ногу, исходили весь центр Петербурга. Сидели в Румянцевском садике, спускались к Неве возле сфинксов, крепко обнявшись, чтобы спастись от холодного питерского ветра. Потом по Тучкову мосту переходили со светло-голубого Васильевского острова на мрачную Петроградскую. В самом начале Большого проспекта делали привал в кафе-мороженое. Пили скверный кофе и смеялись над покрасневшими от холода и ветра носами. Оба часто теряли перчатки, поэтому приходилось отогревать друг другу руки, дуя и растирая, а однажды Илья засунул ее руки себе под свитер и еле сдержал вопль, ибо они были очень холодными…

— …Ты завтра не работаешь? — спросил Илья. — Поедем к Ольге, у нее родители на даче.

Жанна вздохнула. Она не очень любила встречаться с ребятами из группы Ильи. Все они были из уважаемых медицинских семей, и Жанне чудилось, что они относятся к ней свысока. Участвуя в студенческих посиделках, она чувствовала себя неуютно. Мальчики не обращали на нее внимания, а девушки общались с ней как будто любезно, но Жанне казалось, что они ловят каждое ее движение, каждое неудачное слово, чтобы вдоволь посмеяться за спиной. Они были с ней нарочито внимательны, задавали вопросы про ее работу, но, слушая Жаннины обстоятельные ответы, хитро переглядывались и усмехались. Она, восемнадцатилетняя медсестра из Саранска, была для них чем-то вроде развлечения, как клоун на детском утреннике. Даже ее имя, казалось, служило им пищей для насмешек. «Ничего, все изменится, когда я стану женой Ильи», — утешала себя она.

Она не очень хотела идти к Ольге, но… Наступала зима, улицы были полны снежной каши, а сапоги совсем прохудились.

Жанна думала, что попадет на шумную студенческую вечеринку, с морем дешевого алкоголя и танцами, но выяснилось, что Ольга пригласила только своего молодого человека и Илью с девушкой. Принимая у Жанны куртку, она улыбнулась. Впрочем, Ольга никогда не подсмеивалась над ней, хотя и не считала нужным защищать от нападок других девчонок.

Накрыли аристократически скудный стол, Илья ловко откупорил бутылку хорошего вина. Оказывается, Ольга отмечала помолвку со своим молодым человеком. Вчера они подали заявление в загс, и теперь им хотелось тихих посиделок.

Это был очень приятный вечер. Первый «взрослый» прием в Жанниной жизни.

А потом Ольга оставила их ночевать, словно это само собой разумелось. Просто вышла из комнаты и через некоторое время вернулась уже в халате, с распущенными волосами, зевнула и сказала: «Я постелила вам в своей комнате. Пойдем, Жанна, покажу тебе полотенца».

Жанна растерялась. По спокойному виду Ильи она поняла, что он заранее знал, чем закончится этот вечер.

Приняв душ в чужой ванной, она надела Ольгин халат, чувствуя себя очень неуютно. Из зеркала на нее смотрела растерянная, испуганная девчонка, словно умоляя Жанну одуматься. «Пусть это случится, пусть он сделает это со мной, но не сейчас, не так! — мысленно взмолилась Жанна. — Пусть лучше наш первый раз будет в общаге, где нет такой роскошной ванной, да вообще никакой ванной нет, только душевая в конце коридора. Пусть там узкая железная кровать с гремучей сеткой, пусть слышно соседей за стеной и приходится вздрагивать от каждого шороха и каждую секунду ждать возвращения соседки. Но там мой дом, другого у меня нет. Приходи в мой дом, бери мое тело и мою душу. Пусть скрипучая кровать станет нашим первым семейным ложем, пока мы не заработаем на лучшее».

Она поспешно сняла халат и переоделась обратно в свои вещи. Пусть Илья отвезет ее в общежитие.

Но он так нежно обнял ее! Губы легко коснулись ее шеи…

— Как ты долго… Я извелся весь…

— Илья, пожалуйста, поедем домой!

Она сказала это еле слышно, ее решимость слабела с каждой секундой.

— Ну что ты, малыш! Чего ты испугалась?

Он ловко расстегнул пуговицы ее блузки и опустился на колени, проведя кончиком языка по животу. Жанна почувствовала, что ноги перестают ее держать, колени обмякли так, что она вынуждена была опуститься на диван. Сердце билось как сумасшедшее. «Уступи, — нашептывал ей сладкий голосок. — Вы не можете друг без друга, вы все равно что муж и жена, осталось только уладить формальности. Твой отказ оскорбит его, он подумает, что ты ему не доверяешь. Разве можно торговаться, Жанна? Ты любишь его, он любит тебя, что плохого может с вами случиться?»

«Ты прав, — ответила Жанна голосу. — Просто я никогда раньше этого не делала, вот и мучаюсь глупыми страхами. Точно так же я психовала бы в общаге. Нужно забыть обо всем, кроме нашей любви».

Он ласкал ее так нежно, так бережно касаясь самых укромных уголков ее тела, что Жанна совершенно не чувствовала стыда. Другой рукой он крепко, ободряюще обнимал ее. Когда Илья вошел, ее лоно с готовностью приняло его, боль была глухой, мимолетной и сразу исчезла, а вслед за ней исчезла и чужая комната, и весь остальной мир. Остались только они вдвоем — в невесомости, в пустоте, в вечности.

Глава вторая

То ли от переживаний, то ли из-за прогулки под дождем у Ильи Алексеевича разыгрался застарелый остеохондроз. Правое плечо болело так сильно, что трудно было даже подписывать бумаги. Все жалели главного врача, который ходил по клинике, неся руку, словно хрустальную вазу, и наперебой предлагали помощь. Илья Алексеевич отмахивался. Ему было не до капризов собственного организма.

«Рано или поздно пройдет само, или в крайнем случае я сдохну», — думал он, как думают, заболев, многие медики. Но плечо с каждым часом мучило все сильнее.

Чуть не взвыв от острой боли во время очередного рукопожатия, Илья Алексеевич поехал сдаваться в военно-медицинскую академию.

Деликатно постучав, он заглянул в ординаторскую. Виктор Сотников, молодой доктор, прилежно заполнял истории. За соседним столом праздно развалился другой молодой доктор — с нахальной физиономией. Илья Алексеевич поздоровался с обоими.

Сотникова он хорошо знал благодаря профессору Колдунову, который считал Виктора лучшим своим учеником. С другим доктором, психиатром Иваном Анциферовым, Илья Алексеевич раньше не был знаком лично, но знал, что недавно тот защитил его дочь Алису от разбушевавшегося в больнице наркомана. Поэтому, несмотря на боль, сердечно протянул ему руку. Молодой человек энергично потряс ее и вернулся к своему занятию — корчить рожи рыбкам в аквариуме.

— Хватит рыб донимать, Иван, — сказал Илья Алексеевич ревниво, — отсядь вообще. Они на тебя смотрят и размножаться не хотят.

Рыбки были давней страстью Ильи Алексеевича. Он разводил их с детства, даже в общежитии у него был маленький аквариум, в котором бурно, несмотря на тесноту, плодились гуппи и меченосцы. После нескольких лет брака жена заставила его от рыбок избавиться. От компрессора у нее болела голова, вода якобы выливалась из аквариумов и портила ценный паркет, и вообще «чертовы рыбы» занимали слишком много места. Илья Алексеевич перетащил все свое рыбное хозяйство на работу, где его подопечные неожиданно расцвели: потолстели, посвежели и принялись размножаться с неодолимой силой. Потихоньку страсть к рыбоводству овладела многими докторами, аквариумы появились почти во всех отделениях, а некоторые питомцы перекочевали в другие клиники. Эти вуалехвосты тоже были отдаленными потомками рыб Ильи Алексеевича.

Отстранив Ивана, он приник к стеклу и сразу забыл обо всем на свете.

— Ух ты!

Среди рыбьей мелочи в водорослях величественно висел тритон. Настоящее чудо, Илья Алексеевич раньше не видел таких красавцев. Большие круглые глаза на плоской морде смотрели мудро и укоризненно, широкий рот-кошелек был брезгливо поджат, а брюшко солидно выпячено. Лапки у тритона были коротенькие, с тонкими растопыренными пальчиками. Серая, в коричневых, как у леопарда, пятнах кожица казалась бархатистой, словно тритон вопреки законам природы был покрыт шерсткой. В ответ на восхищенный взгляд Ильи Алексеевича тритон милостиво шевельнул длинным хвостом и вновь застыл в неподвижности.

— Откуда он у вас? Я раньше нигде таких не видел! — От восторга Илья Алексеевич на секунду забыл и о боли в плече, и о других своих проблемах.

— Это нам больные принесли. Уж не знаю, где они его выловили.

— Супер! Сколько же ему лет?

— Понятия не имею, — засмеялся Сотников. — Он не говорит.

— Хорошо бы ему пару найти. В выходные съезжу на рынок, погляжу. Это у вас кто — самец, самка?

Виктор пожал плечами, а Иван решительно закатал рукав халата, явно намереваясь вытащить тритона из глубин и провести тщательный медицинский осмотр.

— Уймись, Иван! — остановил его Сотников. — Не лезь к нему, это же наш сотрудник! Мы с его помощью диагноз аппендицита ставим.

— Как это? — изумился Илья Алексеевич.

— Да очень просто. Подводим ребенка к аквариуму, показываем. Если он прилипает к стеклу, как вот вы, значит, все в порядке, а если ему тритон по фигу, то надо оперировать. Точность диагностического теста стопроцентная.

— Статью напишите. Симптом тритона в диагностике острого аппендицита, — посоветовал Илья Алексеевич. — Витя, я чего пришел-то… Остеохондроз замучил, спасу нет. Можешь массаж сделать?

Сотников молниеносно освободил от историй два сдвинутых вместе стола и расстелил на них байковое одеяло.

— Ложитесь!

Илья Алексеевич неловко разделся до пояса, явив миру крепкий торс полного сил мужчины, и лег на живот. Виктор размял руки, как делает пианист, подходя к роялю, и принялся массировать спину. Пальцы у него были железные, Илья Алексеевич замычал от боли.

— Потерпите, сейчас легче станет.

— Да уж терплю.

Иван с интересом наблюдал за экзекуцией, приговаривая, что согласиться на такое могут только законченные мазохисты. То, что Илья Алексеевич был гораздо старше его и занимал высокую должность, ничуть не смущало молодого психиатра.

Сделать ему замечание за нарушение субординации язык не поворачивался, все-таки спаситель дочери. Иван встал, потянулся, и Илья Алексеевич невольно залюбовался его гибким сильным телом. У парня были правильные и тонкие черты лица, но, слава Богу, он не выглядел слащавым красавцем. «Хорошо бы мне такого зятя», — вдруг подумал Илья Алексеевич. Сердце тут же заныло.

Иван открыл холодильник, стоявший в дальнем углу ординаторской, вытащил шмат сала, отрезал кусочек и, насвистывая, покрошил его на разделочной доске. Прежде чем Илья Алексеевич успел его остановить, он бросил кусочки сала в аквариум.

Илья Алексеевич исторг стон боли не физической, но душевной.

— Ты что творишь, фашист?

— Кормлю ценного сотрудника. Смотрите, как лопает!

Действительно, тритон вышел из нирваны и теперь бодро плавал у поверхности, глотая сало.

— Обожрется, — предрек замогильным голосом Сотников, разогревая мышцы Ильи Алексеевича. — Заработает себе панкреатит. Или кишечную непроходимость. Учти, Иван, клизму ему ставить будешь ты.

Заверив тритона, что не допустит, чтобы злые люди морили его голодом, Иван церемонно попрощался. Ему пора было на лекцию.

— Это просто варварство! — заявил Илья Алексеевич, но тут Сотников приступил непосредственно к массажу, и бедному пациенту стало не до тритона.

Он уронил голову на стол и закрыл глаза. Каждый раз, когда Витя делал ему массаж, Илье Алексеевичу казалось, что тот разбирает его скелет по косточкам, а потом собирает заново, но обострения снимались только этими мучительными сеансами.

Стукнула дверь.

— Витя, черт тебя дери, — сказал знакомый голос. — Илья, привет! Сочувствую тебе.

— Ян Александрович! Мое почтение! — Пользуясь тем, что при появлении профессора Сотников перестал терзать его плоть, Илья Алексеевич приподнял голову.

— Как ты? Терпишь? — наклонился к нему Колдунов. — Я один раз отдался ему в руки, так он чуть в блин меня не раскатал!

— Да нет, ничего. Даже приятно.

— Правда? Илья, знаешь, я уже вторую неделю собираюсь тебе звонить. Но раз уж ты здесь… Можно, я тебя кое о чем попрошу?

Илья Алексеевич прокряхтел, что да, можно.

— Видишь ли, я тут наконец полную пенсию выслужил. Могу погоны снимать. И я подумал, не возьмешь ли ты меня к себе на полную ставку? Работал бы у тебя, в академии гражданским профессором совмещал, плюс денежки бы капали от родного государства. С пенсией по жизни! А? Мне ведь много не надо, больше чем на простого хирурга я не претендую. Руководящей работы на всю жизнь наелся.

— Завтра поговорю с кадровиком. Половинку ты у нас дежурствами вырабатываешь, найдем тебе и целую. А ты точно на руководящую работу не хочешь? У меня ведь начмеда по хирургии до сих пор нет. Может, пойдешь?

— Ты это серьезно?

— Абсолютно.

— Я подумаю, ладно?

— Думай, только недолго. Но учти, я буду счастлив, если ты согласишься.

Бормоча, что стоит человеку после тридцати лет беспробудного труда настроиться на заслуженный отдых, как добрые люди тут же надевают на его шею новое ярмо, профессор достал сигареты.

— А к тебе, Витя, у меня вот какое дело. Ты сегодня ответственным по клинике дежурил?

— Дежурил.

Колдунов раскрыл принесенный с собой журнал. Илья Алексеевич почувствовал, как Витины руки замерли на его спине.

— Тогда расскажи мне, что за люди избили Петра Великого? Как это получилось вообще?

— Не понял?

— Витя, я сам не понял. Вот, изволь, в журнале телефонограмм русским по белому написано: обстоятельства травмы — избили Петра Великого. Подпись твоя?

— А, это! Возле клуба «Петр Великий» подростки подрались. А сестра торопилась и кавычки не поставила.

— Ну, слава Богу, а я-то думал, у нас где-то поблизости дыра во времени образовалась. Ладно, идем дальше. Ты вызывал вчера окулиста из дома?

— Вызывал.

— Хорошо. И к кому же ты его вызывал? Берем журнал, смотрим. Оказывается, вчера к вам обращался лось с эрозией рогов, и ты зачем-то пригласил к нему окулиста. Хотя, мне кажется, дерматолог был бы более уместен.

Забыв про спину Ильи Алексеевича, Витя схватил журнал:

— Где?! Ой, блин!

— Заметь, снова стоит твоя подпись.

— Ян Александрович, это эрозия роговицы. Сокращенно просто записали. А лось — фамилия больного. Ну совпало так!

Колдунов засмеялся:

— Ладно, расслабься пока. Просто учти: если ты главный по больнице, должен не только лечить больных, но и контролировать всю эту ахинею. Привыкай к новому кругу обязанностей. Особенно когда с этой сестрой дежуришь. Она девушка наглая и ленивая, и, к сожалению, эти пороки не компенсируются у нее могучим интеллектом. Всегда читай, что подписываешь, это первая заповедь начальника. Правильно, Илья?

— Совершенно верно.

Сотников приступил к последней, расслабляющей, стадии массажа. Колдунов закурил.

«Если мне удастся залучить его в начмеды, наша больница заткнет за пояс все остальные в городе, — азартно подумал Илья Алексеевич. — А у меня будет заместитель, которому я могу доверять как самому себе. Который скорее подставит собственную шею, чем товарища! Который всегда сможет помочь!»

Неожиданно у Ильи Алексеевича родилась дикая мысль — поделиться с Яном Александровичем бедой, что уже вторую неделю неотступно его терзала. Вдруг он сможет помочь? Ведь пока Илья мучается в одиночку, время уходит, а беда такого свойства, что решать нужно срочно. И так уже они тянут недопустимо долго.

— Ян, мне нужна твоя помощь, — выпалил Илья Алексеевич, пока не передумал.

— Оттащить от тебя этого маньяка?

— Я серьезно. Хочу посоветоваться.

— Давай говори.

— Это деликатный разговор.

— Ясно. Тогда нам нужно где-то уединиться. Витя, ты долго еще будешь превращать Илью Алексеевича в отбивную?

— Минут десять.

— Тогда я пошел прогонять лекцию. Илья, пусть то, что от тебя останется после массажа, придет в пятую аудиторию. Если сможет, конечно. Там все и обсудим.

— Заодно и про твое новое назначение спокойно поговорим. Соглашайся, Ян, прошу тебя!

— Лишь бы припахать бедного пенсионера!

Колдунов ободряюще потрепал его по плечу и ушел, распевая:

— Нам пенсия строить и жить помогает, она как друг нас зовет и ведет, и тот, кто с пенсией по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!

«Он поможет, — подумал Илья Алексеевич страстно. — Хотя бы выслушает, ведь я больше не могу носить в себе этот ужас».

1988 год

Наступила теплая бесснежная зима. В шестом часу вечера становилось совсем темно, и дома на Петроградской стороне, погружаясь во мрак, становились похожи на таинственные старинные замки. Теперь Жанне часто приходилось гулять одной — у Ильи началась сессия, и он сутками напролет занимался. Несчастный, серьезный, он сидел на кровати в окружении множества конспектов и учил, зажимая уши ладонями. Илья шел на красный диплом, поэтому на всех экзаменах должен был получать только «отлично». Она забегала к нему всякий день, если только не дежурила в клинике, тихонько варила обед и, расцеловав своего любимого, исчезала, чтобы не мешать зубрежке.

Соединившись, они никак не могли оторваться друг от друга, занимались любовью при каждом удобном случае. Жанне хотелось длинных неспешных ночей, наполненных лаской и нежными разговорами, но она была счастлива даже этими лихорадочными встречами. Когда Илья уходил, Жанна представляла, будто он лежит рядом с ней в постели. Утром, поднимаясь на работу, она почти наяву видела, как он вместе с ней пьет утренний чай. Что бы она ни делала, Жанна все время мысленно разговаривала с ним. «Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, и эти мечты сбудутся», — говорила она себе. Ей в голову не приходило, что Илья может и не жениться на ней. «Скорее солнце взойдет на западе, чем мы расстанемся», — думала она с самоуверенностью юности.

Наконец первый экзамен, терапия, остался позади. Зубривший трое суток подряд без перерыва, Илья был поражен и даже немного уязвлен той легкостью, с которой ему досталось «отлично». Жанна приготовила праздничный обед, жареную курицу, оливье и бутылку сухого вина, который они съели в перерыве между страстными объятиями.

Приходилось торопиться, в тот день Жанна выходила в ночную смену.

* * *

Ночь выдалась хлопотная, как бывало всегда, когда дежурил Линцов — молодой, но уже слегка подсушенный доктор. Всю мощь своего недюжинного ума он обратил на изучение терапии, в остальных сферах жизни оставаясь беспомощным и даже слегка неадекватным. Впрочем, несмотря на мешковатые брюки, жуткие цветные рубашки, которые постеснялся бы надеть иной детсадовец, сильные очки в тяжелой роговой оправе и раннюю лысинку, Линцов был действительно великолепным терапевтом. Бабушки-сердечницы в его смены всегда начинали усиленно болеть, чтобы обратить на себя внимание доктора.

Добросовестный Линцов заставлял Жанну снимать ЭКГ, брать сахар крови, ставить капельницы каждой такой старушке, хотя любой другой врач ограничился бы обезболивающим уколом и рюмкой валокордина.

Жанна давно подозревала, что тронула черствое сердце Линцова. В ее дежурства он подолгу сидел на посту, пил чай, рассказывал глупые анекдоты, над которыми сам и смеялся, и страстно блестел стеклами очков. «Он просто не знает, как ко мне подступиться», — думала она сочувственно и всегда в обществе Линцова чувствовала себя немного неловко, будто в чем-то была перед ним виновата.

Особенно эта неловкость ощущалась во время ночных дежурств, когда на всем этаже не оставалось других сотрудников, кроме них двоих. Жанна старалась не ложиться спать даже в законное время с двух до шести утра, поскольку боялась, что Линцов начнет приставать. Ведь нет ничего опаснее человека, который долго держал себя в узде и наконец решился.

Отдежурив ночь, словно на пороховой бочке, Жанна вернулась в общежитие и легла спать.

Разбудил ее громкий стук в дверь. Она вскочила, сердце забилось быстро и тревожно.

— Привет. — На пороге стоял Миша, парень из группы Ильи. — Прекрасно выглядишь.

— Привет. — Она пригладила волосы и поморгала, чтобы глаза со сна открылись.

— Илья у тебя?

— Нет. А что?

— Да ну его! Они с утра поехали на лыжах покататься, мозги проветрить, а потом мы с ним заниматься договорились. И вот его нету. Я подумал, может, он к тебе пошел?

Жанна покачала головой, чувствуя, как ее охватывает паника. Илья был родом из Мончегорска и встал на лыжи едва ли не раньше, чем научился ходить. Но лыжи лыжами, а успешная сдача экзаменов была для Ильи превыше всего. Почему он не вернулся к назначенному часу?

— Куда они поехали?

— В Токсово. Ну ладно, если он появится, скажи, что я жду.

Миша ушел, а Жанна поняла, что не может просто так сидеть и ждать известий. Тревога за Илью требовала решительных действий. Только каких?

Она оделась потеплее, натянув на себя все свитера, какие были, запихнула в сумку плед и термос с чаем и побежала на электричку.

«Наверняка мы с ним разминемся, — думала она, трясясь в холодном вагоне. — Точно разминемся. Ладно, в Токсово где-нибудь есть телефон, приеду — позвоню на вахту общежития. Отзвонюсь вообще повсюду, и если его нигде нет, пойду в местную милицию».

Электричка, свистнув, покатила дальше, оставив Жанну на пустом перроне. Темнело, зажглись фонари. Недавно выпавший снег сверкал в их свете разноцветными огоньками и весело хрустел под ногами.

Сразу за перроном начинался сумрачный лес, высокие конические ели под снежными шапками еле виднелись на фоне стремительно темнеющего неба. Жанна поежилась от холода. Нужно искать телефон, но она медлила. Сердце подсказывало ей, что Илья в этом таинственном, мрачном лесу бредет в темноте, задевая тяжелые еловые лапы, и снег с тихим шелестом осыпается с них. Она несколько раз пробежалась по перрону туда и обратно, помахала руками, чтобы не замерзнуть. «Подожду ровно двадцать минут», — решила она.

За эти двадцать минут она протоптала широкую дорожку на свежем снегу перрона.

Вдруг Жанна заметила, как от леса отделились две маленькие тени.

Она побежала к ним. Один силуэт — незнакомый, а второй — маленький, быстрый, с лыжами на плече… Конечно, это Илья! Она крикнула, замахала руками. Илья прибавил шагу ей навстречу.

…Всякое случалось в ее жизни, но ни до, ни после она не была счастлива так, как в тот зимний вечер, когда, насквозь промерзшая, бежала навстречу любимому на маленькой железнодорожной станции.

Лыжники слегка одурели от холода, то глупо смеялись, то стучали зубами. Хорошо, быстро подошла электричка в город. Жанна усадила их рядышком, закутала в плед и принялась поить чаем из термоса, жалея, что не сообразила купить по дороге водки. Выпив крепкого сладкого чаю, ребята пришли в себя и рассказали, как, увлекшись катанием по неглубокому снегу, заплутали в трех соснах. Кажется, они оказались первыми лыжниками в этом сезоне, накатанной лыжни не было, и они принялись сами ее прокладывать, благо это оказалось нетрудно. Ни тот, ни другой местности не знали, но возвращаться к станции решили почему-то не по собственным следам, а коротким путем, который они якобы вычислили.

— Ты знаешь, м-мох, ок-казывается, р-растет не на северной стороне дерева, а где попало, — пожаловался Илья.

— И муравьи какие-то неформалы, — засмеялся его приятель. — Или у них компас сломался, не знают, где юг.

Проблуждав целый день по лесу, оба не утратили присутствия духа и рассказывали о пережитом как о веселом приключении. За это Жанна еще сильнее полюбила Илью.

Приятель поехал домой, а Илью она повела к себе в общежитие. Соседка по комнате не рассердилась из-за их внепланового вторжения, наоборот, подмигнув Жанне, быстро собралась в гости.

Жанна уложила Илью в постель, накрыла тремя одеялами и шалью, надела на него носки из овечьей шерсти, но Илья продолжал настаивать на том, что ему очень холодно. Пришлось раздеться и лечь рядом. Они обнялись, Жанна принялась растирать ему спину, чувствуя, что любимого до сих пор колотит дрожь.

Он жадно целовал ее, прятал лицо у нее на груди, а Жанна, разгоряченная близостью его тела, вяло отбивалась, говорила, сейчас нельзя, что ему нужен покой, и если он будет расходовать энергию таким образом, обязательно простудится и заболеет. Илья только смеялся в ответ.

…Потом он сразу заснул, а она встала, чтобы развесить и просушить его вещи. Проходя мимо зеркала, остановилась. В тусклом свете настольной лампы лицо казалось странным, чужим, каким-то постаревшим.

«Я только что забеременела, — вдруг поняла она. — Через девять месяцев у нас с Ильей будет ребенок». Она посмотрела на кровать. Илья закутался в одеяло с головой, наружу торчала только коротко стриженная макушка. Жанна уставилась на эту детскую макушку с новым чувством. «Теперь это не просто мой парень, он — отец моего ребенка». И Жанна вдруг почувствовала к нему острую необъяснимую ненависть…

Глава третья

После массажа плечо почти перестало болеть, зато ныли все остальные мышцы, но это была бодрящая, приятная боль. Поблагодарив Сотникова и договорившись насчет следующего сеанса, Илья Алексеевич отправился в аудиторию.

Большой полукруглый зал с дощатыми полами и амфитеатром сохранился в неприкосновенности с довоенных времен. Деревянные парты совсем рассохлись, но администрация специально оставляла все как есть, чтобы не убивать безликой офисной мебелью академический дух. За этими партами в разное время слушали лекции многие известные профессора, и сама атмосфера, несомненно, будила в курсантах интерес к учебе. Тяжелые черные портьеры были приспущены, в зале царил полумрак, так что Илья Алексеевич не сразу разглядел Колдунова, устроившегося по-турецки в первом ряду амфитеатра. Профессор щелкал пультом управления проектором и просматривал слайды на экране, подвешенном под самым потолком, над большой старинной доской. Заметив коллегу, он приветливо помахал пультом.

Илья Алексеевич устроился за соседней партой, чинно сложив руки на крышке, будто собирался слушать лекцию.

— Ян, ты можешь посоветовать хорошего гинеколога? — выпалил он, набравшись духу.

— Не вопрос. Сейчас найдем кого-нибудь.

— Мне не кого-нибудь, а очень хорошего, Ян. Для дочки нужно.

— Для Алисы? Сообразим.

Колдунов порылся в портфеле и выудил оттуда пухлую записную книжку, скрепленную резинкой. Сняв ее и послюнив указательный палец, он принялся перебирать разрозненные потрепанные страницы.

— Извини за нескромность, но что у нее? Хотя бы в общих чертах, воспаление или нарушение цикла? Чтоб мне знать, куда лучше ее направить.

— Она здорова, — буркнул Илья Алексеевич.

— Тогда какие проблемы? Справку для профосмотра я сам могу написать.

— Ян, что ты как маленький? Алиса беременна, и мне нужен хороший врач, который сделал бы аборт без последствий. Она ходила в консультацию, но там сказали, что у нее загиб матки и первый аборт может кончиться бесплодием.

Колдунов пожал плечами:

— Правильно сказали. Даже если я сейчас найду тебе лучшего мастера по абортам во Вселенной, он не даст никаких гарантий. Да ты же сам врач, знаешь: чем больше доктор будет стараться, тем хуже у него получится. Пусть рожает.

Илья Алексеевич покачал головой:

— Тебе легко говорить.

— Как сказать, Илья. У меня ведь дочери — ровесницы твоей, и в любую секунду я могу услышать от них аналогичное заявление. Но мы с Катей давно решили — никаких абортов. Пусть рано, пусть учеба горит синим пламенем, пусть денег нет, ничего. Серьезно тебе говорю, дай ей родить. Ну закончит она институт годом позже, делов-то!

— Если бы все было так просто! — Илья Алексеевич достал сигареты и закурил, решив, что к завтрашнему утру запах табака выветрится из аудитории. — Если бы отец ребенка мог на ней жениться…

— Дай ему по мозгам пару раз — и сможет.

— Нет, Ян, не сможет. Он давно и счастливо женат.

Колдунов сочувственно вздохнул.

— Я тоже думал сначала морду ему бить, — продолжал Илья Алексеевич. — Но что это даст? Скажет мне: лучше надо было дочь воспитывать — и будет прав. Только скандал и лишние унижения. Да она и не говорит мне, кто он такой, бережет негодяя.

Подумав, Ян Александрович захлопнул записную книжку и убрал в портфель.

— Бедняжка, как же так получилось? Вроде разумная девочка.

— Какой смысл теперь это обсуждать? Надо что-то делать.

— А что сделаешь? Теперь она сама должна решать, что ей хуже — внебрачный ребенок или угроза вовсе остаться без детей. Как решит, так и будет. Врача я найду, но риск бесплодия все равно останется. Слушай, а может быть, вам с женой на себя этого ребенка записать? Вы еще не вышли из детородного возраста, никто особо и не удивится.

Колдунов загорелся собственной идеей и принялся убеждать Илью Алексеевича действовать по этому сценарию. У него куча знакомых в родильных домах и женских консультациях, можно будет сразу поставить Алису на учет по документам матери. Когда же Алиса родит, Ян Александрович лично оформит ей академический отпуск по какому-нибудь заболеванию, так что она сможет спокойно сидеть с ребенком. Ну а когда Алиса найдет себе мужа, ситуация как-нибудь утрясется.

— Уймись, Колдунов. Ты несешь бред.

— Почему это? Прекрасный выход из положения.

— Ты что, мою жену не знаешь?

— А да. Извини.

— Понимаешь, Ян, мы с Алисой все обсудили. Она не боится стать матерью-одиночкой. Я тоже с радостью стану дедом, меня не конфузит, что я, так сказать, обрету внука, не обретя сына. Всякие там соски, пеленки, бессонные ночи, безденежье — это такие мелочи! Насчет Алисиного образования я совершенно спокоен, можно устроить, что ей даже год терять не придется. Единственное, чего мы боимся, — это моя жена. Ян, она Алису изведет, пока та не сделает аборт. А потом всю оставшуюся жизнь будет корить этим абортом. Скажет: «Я не допущу, чтобы моя дочь родила внебрачного ребенка!»

— Так и не допускала бы! — неожиданно зло сказал Колдунов. — Прости, конечно, но если кто действительно виноват в ситуации, так это она. Алиске сколько? Двадцать?

— Девятнадцать.

— Совсем ребенок. Мозгов Господь еще не выдал. В этом возрасте мамам приходится за дочек думать, так что твоей жене нужно не выступать, а каяться.

Илья Алексеевич вскочил и принялся расхаживать по аудитории. Старые доски заскрипели под его шагами.

— Ян, Тамаре этого не объяснишь! Боже, я как подумаю, меня оторопь берет. Дочь беременна, хочет рожать. Она ведь хочет этого ребенка, Колдунов! Если бы не хотела, то потихому бы избавилась, я бы ничего и не узнал. Она мне все рассказала только с одной целью — вдруг я как-нибудь так придумаю, что ребенок сможет появиться на свет. Она решается на отчаянный шаг, но не боится ни того, что одной придется поднимать ребенка, ни того, что не сможет выйти замуж, нет. Ей все нипочем. Единственное, что ее реально пугает, — это собственная мамаша. И я тоже хорош. Если бы не жена, сказал бы: рожай и ни о чем не беспокойся — но как подумаю, что она устроит…

— Илья, но ребенок действительно осложнит Алисе жизнь даже без мамашиных скандалов. Ты человек взрослый, должен понимать. Прежде чем оставлять его, нужно хорошенько все взвесить. А Тамара поорет и перестанет. В конце концов, объясни ей ситуацию сам, уговори не ругать Алису слишком сильно. Понятно же, что она попалась не из склонности к разгулу, а по наивности.

Илья Алексеевич фыркнул:

— За двадцать лет совместной жизни мне ни разу не удалось в чем-то убедить жену. Иногда мне кажется, она вообще меня не слушает.

— Почему?

— Так уж получилось. Я женился студентом, без жилья и с одной стипендией. Пришел в семью жены нищим. Я жил под их кровом, ел их хлеб, как-то неловко было качать права в такой ситуации. А потом, когда я стал хорошо зарабатывать, стереотипы уже сложились.

— Понятно, — протянул Колдунов сочувственно. — У меня в первом браке было примерно так же. Поэтому я и женат второй раз.

Помолчали. Колдунов защелкал своим пультом, вызывая на экране то таблицы, то жутковатые фотографии этапов операций. Илья Алексеевич отвернулся. Он плохо переносил вид крови, поэтому и не пошел в свое время на хирургию.

Вдруг вспомнилась теща. Это была высокая сухопарая женщина, которую Илья Алексеевич за все годы, что они жили вместе, ни разу не видел в халате и без легкого макияжа. Всегда прямая удлиненная юбка, элегантная блузка, кожаные туфельки и непременная шаль: зимой — ажурный оренбургский платок, летом — кружево. Первое время он страшно боялся этой внушительной дамы, робел в ее присутствии настолько, что начинал глупо смеяться и отвечать невпопад. Однажды он пришел к Тамаре, тогда еще невесте. Дверь открыла будущая теща. Смерив его холодным взглядом, она сказала:

— Тамары дома нет, я отправила ее в магазин, чтобы мы с вами могли побеседовать наедине. Прошу вас, проходите.

Она отвела сомлевшего от смущения Илью в кабинет мужа, известного микробиолога. Сев за старинный письменный стол резного дуба, жестом предложила ему кресло напротив. Илья неловко устроился на краешке, мрачно глядя, как Лариса Петровна заправляет папиросой длиннющий мундштук и прикуривает. Ему она тоже предложила сигарету, но Илья отказался. Дымить в обители ученого, по монографиям которого они изучали микробиологию в институте, показалось ему святотатством.

— Итак, молодой человек, вы хотите жениться на моей дочери.

Он кивнул.

— Надеюсь, вы понимаете, что, став мужем Тамары, вы не только получаете законное право спать с приглянувшейся вам девушкой, но и становитесь полноправным членом нашей семьи.

Илья пробормотал, что да, он это понимает. Будущая теща милостиво кивнула и неторопливо затянулась, после чего изящным движением стряхнула пепел со своей сигареты.

— Я долго готовилась к этому разговору, Илья. Он может показаться вам неприятным, возможно, некоторые мои слова обидят вас, но, поверьте, я желаю вам только добра. Дело в том, что семья, в которую вы скоро войдете, имеет весьма благородные корни. Нашим родителям удалось сохранить традиции, принятые в хорошем обществе, и мы с Константином Петровичем воспитывали детей в этих традициях. Не скрою, мы бы хотели породниться с такой же благородной семьей, но наша дочь выбрала вас, и мы должны уважать ее выбор.

Илья покосился на Ларису Петровну. Правильно истолковав его взгляд, она подняла ладонь, как бы защищаясь от справедливых возражений.

— Илья, простите мне этот оборот речи. Я ни в коем случае не хочу умалить достоинств семьи, в которой воспитывались вы. Тамара ввела вас в дом как своего жениха, и я успела составить о вас самое хорошее мнение. Константин Петрович знает вас лично, и, по отзывам других преподавателей, он считает, что ваша репутация не оставляет желать лучшего. Я не знакома с вашими родителями, но им удалось воспитать прекрасного сына, следовательно, они заслуживают всяческого уважения, которое и будет им оказано, как только мы познакомимся. Я могу твердо обещать, что при любых обстоятельствах, как бы ни складывались отношения между вами, Илья, и членами нашей семьи, ваших отца и мать мы будем воспринимать как близких и почитаемых родственников.

— Спасибо. — Илья неловко встал и поклонился, за что был удостоен благожелательной усмешки.

— Вы хороший, порядочный человек, я уверена в этом. Если бы я считала иначе, не затевала бы этого разговора. Но простите, внушив вам самые благородные принципы и хорошие привычки, ваши родители все же не смогли привить вам манеры, принятые в высшем, не побоюсь этого слова, обществе. Кроме того, я вижу серьезные пробелы в вашем образовании. Я не имею в виду профессиональные знания, речь идет о вашей общей культуре. У вас великолепные задатки и правильные устремления, я вижу, вы хотите развивать свою личность, но сейчас у вас слишком мало пищи для этого развития. Поверьте, Илья, я говорю это только затем, что все это легко можно поправить, и, если вы согласитесь видеть во мне свою наставницу, я помогу вам стать таким же, как мы. А это нужно, если вы хотите войти в нашу семью. Как говорится, с волками жить — по-волчьи выть.

Она улыбнулась, выкинула окурок в пепельницу и принялась тщательно протирать мундштук скрученной промокашкой.

— К сожалению, последние семьдесят лет хорошие манеры и образование не в чести. Напротив, я часто видела, как невежественные люди кичатся своим дурным поведением, гордо заявляя: я крестьянин, не желаю засорять голову всякой ерундой. Как правило, эти крестьяне не вскопали за свою жизнь ни одной грядки. Люди, что называется, от сохи, но, увы, не при сохе. Они, недовольные деревенской жизнью, боясь тяжелого физического труда, бегут в город, где, не желая работать над собой и перенимать правила поведения, принятые среди интеллигентных людей, вспоминают о своих крестьянских корнях. Между тем нет ничего глупее, чем гордиться собственным невежеством и нежеланием учиться. Вы согласны?

— Согласен, — прошептал Илья.

— Могу ли я рассчитывать, что вы, войдя в нашу семью, постараетесь стать достойным ее членом? Поверьте, требования к вам будут самые нестрогие, а отношение — самое благожелательное. Мы с Константином Петровичем прекрасно понимаем, что многих вещей вы знать не можете, и объяснять их вам будем со всем тактом, на который способны. Мы понимаем, что человек не может усвоить все с первого раза, тем более если он учится в институте так интенсивно, как вы. Понимаем и то, что некоторые наши замечания покажутся вам обидными, ведь мы с вами живые люди. Но все это поправимо, если я увижу ваше искреннее желание совершенствоваться. В конце концов, — Лариса Петровна вдруг хитро улыбнулась, — получить новые сведения и приобрести навыки всегда полезно, кто бы и с какой целью их вам ни преподносил.

Она встала, опираясь ладонями о дубовую столешницу. Илья тоже поднялся.

— Надеюсь, мы с вами поняли друг друга?

Илья Алексеевич любил тещу и искренне переживал, когда она умерла. Он очень уважал эту сдержанную, холодноватую и ответственную женщину и со временем полюбил беседы, которые она вела, чтобы сделать из него настоящего джентльмена. Она, кажется, тоже относилась к нему хорошо. Единственный разговор Ларисы Петровны с дочерью на повышенных тонах случился из-за него. Теща сказала: «Да как ты не понимаешь, Илья же на землю готов лечь, чтобы вам с Алисой мягко ходить было!»

Многие считали, что Тамара очень похожа на мать. Первые годы брака Илья Алексеевич тоже так думал, но потом понял, что сравнивать их — все равно что сравнивать человека с его тенью. Аристократическое достоинство Ларисы Петровны переродилось у жены в высокомерие, активная жизненная позиция — в деспотизм, а принципиальность — в самодурство.

И если теща видела в нем хорошего, положительного молодого человека, чьи манеры просто требуют некоторой шлифовки, то у жены это покровительственное, чуть снисходительное отношение трансформировалось почему-то в представление о собственном муже как о недотепе и дурачке.

— Все, я закончил, — прервал его воспоминания Колдунов.

С тихим хлопком выключился проектор, изображение на экране погасло, а Илья Алексеевич тяжело вздохнул. Сейчас Колдунов соберется и уйдет, оставив его наедине со своим горем. Как тяжело переживать все одному, зная, что от самого близкого человека на свете, от жены, ты никогда не дождешься помощи и утешения! Идти к дочери и плакать вместе с ней? Сейчас, когда он не может предложить ей сколько-нибудь приемлемый выход из ситуации, от его сочувствия ей будет только хуже.

— Ян, что ты нам все-таки посоветуешь? — робко заговорил он.

— Господь с тобой, как я могу советовать сейчас? Помочь помогу, что бы вы ни выбрали, но не проси у меня, чтобы я решил судьбу твоей дочери.

— И все-таки, Ян! Как бы ты поступил на моем месте?

— Прежде всего я приложил бы все усилия, чтобы не оказаться на твоем месте! — Колдунов суеверно поплевал через плечо и постучал согнутым пальцем по краю парты. — Ох, прости, пожалуйста, — спохватился он. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что думаю на самом деле? Даже если тебе будет обидно это слушать?

— Разумеется.

— Изволь. Как ни крути, но твоя дочка согрешила, и Бог наказал ее за этот грех. Она хорошая девочка и грешила не со зла, а по недомыслию, я в этом уверен. Большой вины ее в этом нет, так уж совпало, что мама ее плохо жизни научила, а какой-то гад воспользовался этим и заморочил ей голову. А Бог в милосердии своем наказал ее сразу, не дожидаясь, пока она погрязнет в пороке. Если бы я врачевал не тела, а души, я бы сказал тебе, что Божье наказание нужно смиренно принять, а не пытаться избежать его с помощью еще большего греха — аборта. И тогда это наказание обернется спасением и радостью. Иначе, Илья, ты толкнешь Алису на гибельный путь.

Илья Алексеевич сокрушенно покачал головой. Колдунову хорошо говорить! Между тем даже самый безжалостный дьявол не устраивает для самых закоснелых грешников такого ада, какой устроит Тамара дочери, если та родит внебрачного ребенка.

— Я уж думал развестись, — невпопад сказал он. — Уйти от жены, у меня же есть собственная квартира. Тесть пробил кооператив, но я до копейки сам его оплачивал. Ради этого в Антарктиду мотался, потом в Чечню. Вечно на каких-то платных приемах сидел. Нет, она моя, по справедливости! — воскликнул он жарко, зная, что у жены на этот счет совсем другое мнение. — Перееду, думаю, туда с Алисой, и пусть рожает спокойно. Но Тамара ее в покое не оставит. Просто не отпустит от себя, и все. Да еще в три счета убедит Алису, что со мной вообще нельзя общаться.

— Хорошо, пусть она тогда одна в эту твою квартиру переедет.

Илья Алексеевич покрутил пальцем у виска.

Узнав о беременности Алисы, он и сам сначала хотел ее отселить, но быстро понял, что Тамара не позволит. Зачем ей лишаться такого удовольствия, как третирование беспутной дочери? А уж доводы, чтобы убедить Алису, что она не имеет ни малейшего права жить в той квартире, у жены найдутся.

— Ладно, хватит о моих несчастьях. Ты сам-то что решил? Пойдешь ко мне начмедом?

Колдунов резким движением закрыл молнию сумки, в которую упаковал проектор. Его нужно было сдать в учебную часть.

— Слушай, ты так меня расстроил своими новостями, что я об этом сейчас даже думать не хочу, — признался он. — Я же Алиску много лет знаю, последние два года с ней работал. Хорошая девочка, и на тебе! Надо нам ее из-под удара вывести, только вот не знаю как.

Тепло попрощавшись, мужчины расстались на пороге аудитории. Колдунов помчался сдавать технику, а Илья Алексеевич понуро побрел домой.

Ян сказал, что во всем виновата Тамара — не уследила за дочерью, не привила ей того особенного женского достоинства, которое сделало бы Алису неуязвимой для домогательств. Как он прав, думал Илья Алексеевич, распаляясь. В эту минуту он ненавидел жену сильнее, чем когда-либо раньше. Но, обвиняя ее во всем, что произошло с дочерью, он понимал, что наказание будет нести Алиса.

…Он любил дочь страстно, сильно, той особой горькой родительской любовью, от которой неотделимо чувство страха и чувство вины. Алиса родилась, когда Илья сдавал государственные экзамены. Он был так озабочен своим профессиональным будущим, так стремился получить красный диплом и остаться в аспирантуре, что появление на свет дочери прошло для него почти незаметно. В положенный срок он отвез Тамару в роддом, а через неделю забрал вместе с большим кульком, перетянутым широкой розовой лентой. Отогнув угол одеяла, он увидел круглую нежную щечку, утопающую в старинных кружевах — теща с гордостью повторяла, что в этих рюшечках доставлено из роддома не одно поколение их семьи. Илья умилился, но не ощутил восторга, который должен испытывать новоиспеченный отец. После рождения Алисы он остался точно таким же, как был, хоть раньше думал, что появление дочери коренным образом его изменит. Нет, он был все тот же Илья, просто теперь по ночам слышал детский плач, а днем развешивал в кухне пеленки и повсюду натыкался на погремушки и бутылочки с молоком. Первый месяц он помогал купать ребенка — ставил ванночку, наполнял ее теплой кипяченой водой и перед началом купания замерял температуру воды специальным градусником. Иногда гулял с Алисой, что не доставляло ему особых хлопот: на свежем воздухе ребенок мгновенно засыпал, и Илья подкатывал коляску к ближайшей скамейке, где устраивался с учебником. Впрочем, все основные хлопоты о ребенке взяла на себя теща. Молодые родители активно делали карьеру — Илья на кафедре неврологии, а Тамара на кафедре микробиологии академии, куда ее устроил отец. Ребенок рос на периферии сознания Ильи Алексеевича: возвращаясь домой до смерти уставшим, он слушал радостные рапорты Ларисы Петровны, что Алиса села, у Алисы прорезался первый зуб и вот она — представляешь! — сделала первый шаг. Илья восхищался успехами дочери, однако ничуть не жалел, что сам не видел этого первого шага. Он любил дочь, любил смотреть, как она спит с серьезным и сосредоточенно-важным выражением лица, любил ее запах и обожал валяться с ней на диване, чтобы она ползала по нему и теребила за уши. Но вскоре у него находились важные и неотложные дела, и, сдав Алису бабушке, Илья усаживался за статью или за рутинные аспирантские бумаги, ибо работать над ними в клинике у него не было времени.

Тесть с тещей никогда не упрекали его, что он мало занимается ребенком, они, профессиональная домохозяйка и отошедший от дел профессор, были бы рады, если бы родители вообще куда-нибудь испарились, полностью передав малышку на их попечение. Кроме того, тесть одобрял профессиональное рвение Ильи и не понял бы зятя, если бы тот стал больше времени проводить дома. Константин Петрович считал, что настоящий мужчина должен очень много работать, завоевывать для своей семьи высокое социальное положение, а во всем остальном полностью полагаться на жену.

Илья так и делал: Тамара, так же как и теща, была для него непререкаемым авторитетом в области морали, обеих он считал безупречными женами и матерями и не сомневался, что они дадут его дочери самое лучшее воспитание, какое только можно себе представить.

Поэтому он не вникал в подробности, ограничивая свою роль отца мимолетными вечерними ласками или, наоборот, порицаниями, когда жена говорила ему, что это следует сделать.

Он защитил диссертацию — ребенок пошел в садик. Он стал заведующим отделением — Алису отвели в первый класс. Можно сказать, они делали карьеру бок о бок, но собственный профессиональный рост занимал Илью куда больше, чем проблемы дочери.

Еще до рождения ребенка Илье удалось завоевать уважение Тамариных родителей. Они доверяли зятю и, исхитрившись, записали его в жилищный кооператив — Илья был прописан в институтском общежитии. Константин Петрович предлагал помогать с выплатой взносов, но Илья счел это унизительным для себя и принялся работать не только для души, как большинство медиков и ученых тех лет, но и ради денег. Именно ради денег он устроился в антарктическую экспедицию и уехал на год, особенно не задумываясь о том, что оставляет дома маленькую дочь. Бродя среди льдов, сидя возле печки в своем домике, он под вой пурги сочинял для нее забавные рассказы, а в хорошую погоду фотографировал пингвинов, чтобы показать ей снимки, когда она подрастет, но, по правде говоря, скучал по ней мало.

Когда Алиса училась в третьем классе, умерла Лариса Петровна. Вскоре вслед за ней ушел и тесть. Кооперативная квартира, в которую было вложено столько сил, времени и средств, оказалась как будто и не нужна, зато теперь активно работающим родителям пришлось заботиться о ребенке самим. Илья Алексеевич решил, что Тамара примет эстафету из рук матери, и продолжал жить в прежнем режиме, ну а Тамара, кажется, решила, что ребенок уже взрослый и сам может о себе заботиться.

Истина, что Тамара является идеальной женой и матерью, еще долго была для Ильи Алексеевича неоспоримой. Он полностью полагался на ее суждения и считал жену высшим авторитетом в вопросах воспитания, впрочем, как же иначе, если она постоянно напоминала ему об этом сама.

Так прошло около года, и снова, по забавному совпадению, стоило Алисе окончить начальную школу, как Илью Алексеевича выдвинули в начмеды. Против ожидания эта работа оставляла ему больше свободного времени и душевных сил, чем собачья должность заведующего отделением. Пришлось оставить подработки, ведь на руководящих должностях такого уровня совместительство запрещено, слава Богу, пай за квартиру был уже выплачен. Научную работу он тоже бросил, не чувствуя к ней вкуса, таким образом, вечерами Илья Алексеевич теперь бывал дома и мог принимать участие в жизни семьи. Не сразу, исподволь, боясь признаться самому себе, что не ошибся, Илья Алексеевич понял, что на самом деле Тамара равнодушна к дочери.

Он убеждал себя, что ошибается, что такие мысли приходят ему в голову только потому, что они с женой давнымдавно охладели друг к другу. Убеждал себя, что виноват во всем сам, ведь именно он недостаточно хорош для такой надежной, ответственной и нравственной женщины, какой является его жена.

Отношения между мужем и женой действительно складывались непросто, как в любой, наверное, семье, где оба супруга ведут активную общественную жизнь. Он, работая как проклятый, выезжая в опасные командировки, знал, конечно, что жена — это его надежный тыл, но тыл этот был слишком уж надежным, прямо-таки непробиваемым, как бетонная глыба, и таким же твердым, холодным и колючим. А Илье хотелось чего-нибудь помягче, потеплее…

Хотелось огненных борщей с янтарными каплями сала и белоснежным островком сметаны в центре тарелки, салфеток пирамидкой и пышных пирогов. Хотелось обстоятельных завтраков с собой на работу, чтобы салатик в контейнере и нежный поцелуй на дорожку. Хотелось, чтобы его встречали не хмурыми взглядами или упреками, в лучшем случае рассказами, как она вымоталась на работе, а тем же самым нежным поцелуем и бежали радостно разогревать ему обед.

Хотелось, в конце концов, быть уверенным в том, что, отдавая жене зарплату и говоря: купи на нее то-то и то-то, — он получит именно то, что заказывал, а не нечто совсем другое, потому что «так лучше для семьи, и только эгоист может этого не понимать».

Словом, он хотел, чтобы жена обихаживала его, полностью освободив от бытовых проблем, и поддерживала в трудном деле руководства медициной, хотел, чтобы она была хранительницей домашнего очага и его наперсницей. А Тамара тем временем дописывала докторскую диссертацию и в гробу видала все домашнее хозяйство и самого Илью Алексеевича вместе с его проблемами. Нет, она вела дом, но только на том уровне, чтобы никто не смог упрекнуть ее, что она плохая хозяйка. Никто из посторонних. Мнение мужа и дочери по этому поводу ее не интересовало.

Пока была жива теща, все разногласия как-то сглаживались. И борщи, и пироги, и теплое душевное общение, и даже поцелуй на дорожку Илья получал от Ларисы Петровны, а жена, полностью освобожденная от бытовых проблем, была тогда к нему терпимее.

Когда же они осиротели, обстановка в семье накалилась. Илья требовал, а жена поступала как большинство людей, которым для душевного комфорта необходимо переложить вину на кого-то другого. Отказывая ему, она говорила, что не считает возможным обихаживать мужа не потому, что ей лень, а только лишь потому, что Илья недостоин этих забот. Она не может оставить работу, ведь Илья приносит в дом так мало денег, а вскоре, возможно, будет приносить еще меньше, ведь неизвестно, сколько времени может продержаться в начмедах такое ничтожество, как он (по расчетам жены, это время давно уже вышло). Нельзя исключить, что Илья вовсе бросит ее одну с дочкой ради другой женщины, ведь он беспринципный и сексуально озабоченный. Она может полагаться только на себя и не имеет права рисковать карьерой, на ней ребенок, и она должна быть уверена, что сможет прокормить его в любой ситуации.

Тамара так и работала на кафедре микробиологии, лечебной деятельностью не занималась, и Илья Алексеевич с превосходством клинициста не считал ее труд настолько изматывающим, чтобы у женщины после сидения за микроскопом и чтения лекций недоставало душевных сил ласково встретить мужа с работы. Кроме того, он не понимал, почему, если конец трудового дня по штатному расписанию в шестнадцать часов, а до дома двадцать минут пешего ходу, нужно приходить в восьмом часу вечера, за несколько минут до него, а то и позже. Писать диссертацию можно и дома, был убежден Илья Алексеевич, ибо сам поступал именно так.

Иногда его мучила бессонница. Он вставал ночью, осторожно прикрывая дверь, выходил на балкон курить, потом пил чай на кухне, пытался заниматься, но в одуревшую без сна голову ничего не лезло. Возвращался в постель и маялся, ворочался, пытаясь уснуть, надеясь, что жена почувствует его беспокойство и проснется. Но за много лет совместной жизни такого ни разу не случилось. Он смотрел, как она спит, аристократически лежа на спине и сложив руки поверх одеяла, и думал, что давно превратился для нее в обузу, в некий бездушный атрибут, который необходимо иметь в хозяйстве и кормить невкусным супом для поддержания реноме достойной семейной женщины. Других применений себе как мужу и отцу Илья Алексеевич в их семейном укладе не находил.

Почему ему много лет казалось, что к дочери Тамара относится иначе? Почему не понимал, что жена родила Алису в первую очередь для того, чтобы иметь полное основание презрительно отзываться о бесплодных женщинах?

Ей нужна была среднестатистическая дочь, чтобы можно было хвастаться коллегам ее успехами, но другой раз и пожаловаться, а как же иначе? Воспитание ребенка — тяжелый труд, и никто не должен думать, что Тамара от него уклоняется. Окружающие должны наблюдать, как она старается во всех сферах жизни — и как жена, и как мать, и как ученый — и видеть достойные результаты этого труда.

Алису жена воспринимала не как человека с собственными желаниями, стремлениями, переживаниями, с собственным будущим, наконец. Это была ее дочь, и пока Алиса нормально исполняла эту роль, все остальное Тамару не волновало.

Илья Алексеевич понял это внезапно. Как-то Алиса оторвалась от книжки и спросила:

— Мама, что такое такт?

— Это когда ты умеешь не мешать окружающим, — назидательно сказала Тамара. — Например, если ты видишь, что я пришла с работы усталая, не нужно лезть ко мне с вопросами.

«Могла бы привести другой пример!» — подумал Илья Алексеевич гневно, и тут же на ум пришло множество мелких житейских ситуаций, доказывающих равнодушие жены.

Когда Алиса сказала, что ее похвалили в школе за активную общественную работу и за то, что она лучше всех убирает класс, жена процедила сквозь зубы: «Раз ты такая трудолюбивая, лучше бы больше помогала мне по хозяйству дома».

Жена действительно требовала от Алисы исполнения множества домашних работ, но вряд ли эти требования были обусловлены естественным желанием матери обучить дочь ведению хозяйства. Распоряжения вынести мусор, сходить в магазин, почистить картошку или погладить белье отдавались в форме приказов, при этом Тамара не тратила времени, чтобы привить дочери полезные навыки. Она приказывала и потом ругала за плохо исполненную работу, а показывать, как нужно делать домашние дела наилучшим образом, не считала нужным.

Один раз Алисе захотелось куклу. Это была действительно достойная кукла, даже на непросвещенный взгляд Ильи Алексеевича. Стоило великолепие дорого, но он решил, что с зарплаты вполне может порадовать дочку. По привычке он отдал зарплату жене, а на следующий день попросил нужную сумму. Тамара отказала, да еще и провела с дочерью длительную беседу, объясняя, что только плохие, эгоистичные девочки могут клянчить у родителей дорогие игрушки. Кроме того, Алиса уже взрослая и должна понимать тяжелое финансовое положение семьи. И вообще, подарки не дарятся просто так, а только на день рождения и на Новый год.

Ему было жаль дочь, жаль и того, что он не доставит ей радости, но, как обычно, Илья Алексеевич решил, что Тамара права. Она получила великолепное воспитание и лучше его знает, что хорошо, а что плохо.

Да, Тамара была в семье абсолютным духовным лидером, и Илья Алексеевич не сомневался в ней до той минуты, когда она разъяснила дочери, что такое такт. Тут он подумал: а почему нормы морали всегда совпадают с собственными интересами жены?

«Ханжа», — с ненавистью подумал он и вдруг понял, насколько одинок и заброшен его ребенок. Вечерами они почти ее не видят, дочь сидит в своей комнате и читает, если не загружена по хозяйству. Она привыкла уже не обращаться к родителям за советом или за помощью с уроками и тем более с просьбами, зная, что ей не только откажут, но и объяснят, что она думает только о себе.

Тамара никогда не вела с ней задушевных бесед. Алиса привлекала ее внимание, только если совершала какой-нибудь проступок. Тут уж она вцеплялась в дочку как клещ.

От этого понимания Илье Алексеевичу стало не по себе. Он попробовал говорить с женой, но она была из тех людей, что не воспринимают упреки. Его призывы больше заниматься дочерью вылились в несколько скандалов.

Тогда он стал сам вникать в жизнь дочери. Взял в привычку гулять с ней вечерами, помогал с уроками. Именно ему пришлось рассказывать Алисе об изменениях в ее организме, связанных с взрослением, и о том, как с ними справляться.

Чтобы дочери не приходилось торчать в группе продленного дня, Илья Алексеевич иногда забирал ее к себе на работу, усаживал за свой стол, и Алиса делала за ним уроки, а потом отправлялась помогать врачам. Персонал больницы принял ее приветливо и всегда находил чем занять ребенка, пока папа-начмед решает производственные вопросы.

Потихоньку, Илья Алексеевич сам не заметил, как это случилось, Алиса стала для него очень близким, очень родным человеком. Он буквально дышать не мог без нее, тревожился, если несколько часов не имел от нее известий, и возвращался с работы счастливый, зная, что сейчас они вместе поужинают и отправятся на прогулку. Если бы мог, он бы каждый день покупал ей подарки, исполнял бы любые ее желания, но жена жестко его контролировала.

Она заметила, что Илья Алексеевич стал больше внимания уделять дочери, и, вместо того чтобы порадоваться освобождению от тяготивших ее материнских забот, приревновала. А может быть, подумала: они объединяются против нее. И в таком случае сладить с ними будет труднее, чем с каждым по отдельности.

Не придумав ничего лучшего, она стала настраивать Алису против отца. Говорила, что он безответственный глава семьи и недалекий человек. Впрочем, вздыхала Тамара, сейчас других мужчин нет. Все они сидят на хребте у своих жен. И это еще лучшие экземпляры, ведь остальные — просто алкоголики. Илья просил жену не вести с дочерью таких разговоров, хотя бы о мужчинах вообще, если уж она никак не может удержаться от критики по его адресу. Понятно же, если девушка уверена, что все мужчины уроды, то она и выйдет за урода, ведь лучшего варианта все равно не существует. Жена фыркала, и все продолжалось по-прежнему. А Алиса… Горько было это осознавать, но она верила Тамаре и, любя отца всем сердцем, относилась к нему немного снисходительно. Заботливый и близкий, он был для нее гораздо меньшим авторитетом, чем равнодушная мать.

Годам к двенадцати стало понятно, что Алисе не стать красавицей. У нее сформировалось полноватое ширококостное тело, а лицо оказалось почти точной копией простецкой физиономии отца. Но если мужчина с раскосыми узкими глазами, носом-картошкой и тяжелой челюстью может при известных обстоятельствах даже прослыть очаровательным, то женщине это гораздо сложнее. Нужно много сил, умения и средств, чтобы выгодно подать такую внешность.

Глядя на дочь, Илья Алексеевич жестоко страдал и винил себя, что его гены оказались столь сильными и забили аристократическую породу жены. Он мечтал, что дочка вырастет похожей на Тамару, с ее легкой костью и породистым лицом.

Тамара тоже переживала Алисину некрасивость, но по-своему. Она не сочувствовала дочери, не задумывалась, как та будет устраивать личную жизнь. Заурядную внешность Алисы она воспринимала как личное поражение — ведь это она, совершенная во всех отношениях особа, произвела на свет столь непривлекательный организм! Она могла бы научить дочь выглядеть если не красиво, то эффектно, стильно одеть ее, в конце концов, найти спортивную секцию, где из Алисиной фигуры вылепили бы что-нибудь путное. Вместо этого Тамара занялась привычным делом — поиском виноватого и, разумеется, его нашла. Как всегда, им оказался Илья Алексеевич, точнее, его генетический код. Широкий таз, полные икры и тяжелые щиколотки — все это была «та порода». Не стесняясь напоминать дочери о ее физических несовершенствах, она сокрушалась, как ей не повезло родиться от такого отца. Если Алиса пыталась сидеть на диете, Тамара заявляла: «Это бесполезно, ты никогда не будешь стройной». Между тем Илья Алексеевич не был толстым. Да, кость тяжелая, но он всегда выглядел поджарым и подтянутым. И Алиса могла бы стать такой, если бы мать не убедила ее, что это невозможно.

Илья всеми силами пытался помочь дочери, но женщину может воспитать только женщина…

Тамара не учила Алису, как обращаться с мужчинами, не готовила ее к роли матери семейства.

«Вот и допрыгалась, — зло подумал Илья Алексеевич. — Девочке девятнадцать лет, а судьба уже разрушена. Ладно, пусть она целыми днями занята на работе, пусть некогда вести беседы о женском счастье, но если бы у Алисы перед глазами был пример нормальных супружеских отношений, а не то безобразие, что у нас с женой, она десять раз бы подумала, прежде чем отдаваться какому-то женатому козлу. Впрочем, Тамара устраивала ей профилактические скандалы, запрещала ходить на вечеринки, орала, чтобы Алиса ни при каких обстоятельствах не смела ложиться в постель до свадьбы. Но прекрасно же известно: если хочешь, чтобы человек что-то сделал, прикажи ему, чтобы он этого не делал».

Угрозами и запретами не воспитаешь, а у жены в арсенале никаких других методов нет.

Илья Алексеевич притормозил на автобусной остановке и огляделся, не идет ли подходящая маршрутка. За горькими размышлениями он не обращал внимания на погоду, между тем давно уже шел холодный осенний дождь. Вздохнув, Илья Алексеевич устроился под стеклянным козырьком и закурил.

«Упустила дочь, упустила, — зло думал он. — Паршивая эгоистка!»

Он проклинал Тамару всевозможными проклятиями, раздувал в себе ненависть и презрение к ней, заваливая этими злыми мыслями, как мешками с песком, ту очевидную истину, что в несчастье дочери виноват только он сам.

1988 год

Сдав сессию на одни пятерки, Илья собрался в Мончегорск. Он ехал к родителям, а еще планировал посетить турбазу вместе с однокурсниками. На каникулах его ждала насыщенная программа — катание на горных лыжах и, естественно, участие в шумных студенческих вечеринках.

У Жанны не было каникул, но до последней минуты она надеялась, что Илья позовет ее с собой. Если поменяться сменами, дней десять отдыха она смогла бы выкроить. Горные лыжи ее не привлекали, но так хотелось пожить бок о бок с Ильей, познакомиться с его родителями в качестве невесты! Однако Илья ее не звал. Он весело собирал рюкзак, набивая его заботливо выглаженными и починенными Жанной вещами, и говорил, что за две недели она не успеет по нему соскучиться.

Жанна поджимала губы, но Илья не замечал ее обиды.

Ей даже не удалось проводить его на вокзал. В день его отъезда она дежурила, а Илья не сообразил хотя бы на минутку забежать в клинику, находившуюся в пяти минутах ходьбы от общежития.

За время его каникул Жанна убедилась в том, что ждет ребенка. Ее исправно тошнило по утрам, а визит в консультацию развеял последние сомнения. Любезная пожилая докторша, узнав, что Жанна собирается родить, стала еще любезнее, и пропела целый гимн ее великолепному здоровью. Не откладывая дела в долгий ящик, докторша завела обменную карту и отпустила Жанну, пожелав ей как можно скорее зарегистрировать брак с отцом ребенка.

Сердце Жанны пело, счастье скорого материнства полностью излечило обиду на Илью, и она считала каждый день до того момента, когда она сможет обрадовать его прекрасной новостью. В том, что он обрадуется, у нее не было ни малейших сомнений.

Житейская проза ее мало волновала. «Как-нибудь устроимся, — думала она с безмятежностью юности. — Или нам дадут комнату, или снимем сами. У меня зарплата, у него повышенная стипендия, а когда я уйду в декрет, Илья устроится на работу — фельдшером на «скорую», например, туда охотно берут студентов». Жанна никогда не понимала людей, которые из финансовых соображений откладывают рождение ребенка. Она твердо была уверена, что от нищеты и голода не скончалась еще ни одна молодая семья. Любую проблему можно решить, только для того чтобы решить, надо сначала ее создать…

«Мы с Ильей создали», — гордо думала она, снисходительно поглядывая на подружек. В те дни она чувствовала себя носительницей великой тайны жизни, и все на свете было ей по плечу. И не было на земле человека счастливее…

Илья попросил ее не приезжать на вокзал — поезд приходит поздно, метро закроется, и каждое место в такси будет на счету. Не говоря уж о том, что ехать среди ночи по городу девушке одной опасно. Жанна согласилась, но не спала всю ночь, надеясь, что Илья как-нибудь прорвется к ней в общежитие, невзирая на суровую комендантшу. Однако он не пришел, не было его и утром. Жанна отработала смену, вздрагивая от каждого звука шагов, каждого стука дверей: теперь она надеялась, что Илья придет в клинику. Но он все не приходил… Устал с дороги, спит, разбирает вещи, придумывала Жанна всевозможные оправдания для возлюбленного.

Наконец, измучившись в неизвестности, она собралась к нему сама.

Илья был дома один, он только что вернулся с занятий.

— Привет. — Жанна удивилась, почему он не обнимает и не целует ее с порога.

— Привет.

Сердце сжалось от холодного, равнодушного тона Ильи, но Жанна быстро ободрила себя мыслью, что носит под сердцем его ребенка. Илье просто некуда от нее деться, даже если вдруг он и охладел к ней за время каникул!

— А у меня для тебя сюрприз, — улыбнулась она и села на край его кровати, сдвинув разбросанную по ней лыжную одежду.

— Какой? — Илья так переменился в лице, что сразу стало ясно — он прекрасно понял какой.

Жанна проводила много времени среди женщин, большинство медсестер были старше и опытнее ее, и из долгих бесед за жизнь она почерпнула, что мужчины никогда не бывают рады в первую секунду, когда узнают о ребенке. Но потом они покоряются неизбежному и становятся прекрасными отцами, тут главное — не давить и не запугивать.

— У нас будет ребенок, Илья, — спокойно сообщила она.

— Ты хочешь сказать, что ты беременна?

— Ну да.

— Господи!

Нет, не такой она видела в своих мечтах реакцию Ильи, совсем не такой. Почему он прячет глаза, почему бледнеет, почему у него задрожали руки?

— Жанна, но мы никак не можем сейчас родить ребенка, — сказал он наконец. — Просто никак. Это невозможно! Послушай, родители дали мне денег, думаю, их должно хватить на аборт в хорошем месте. Я найду, где сделают под наркозом и без последствий. Не волнуйся, я все устрою.

— Не надо ничего устраивать. Я буду рожать. Уже встала на учет в консультации, вот смотри. — Она достала из сумочки обменную карту и помахала перед Ильей.

Тот взглянул на безобидную тетрадку так, словно это был топор, которым ему через минуту должны отрубить голову.

— Ты соображаешь, что говоришь? Какой ребенок? Нам негде жить, денег в ближайшее время не предвидится. Это безответственно и глупо, Жанна, рожать сейчас.

— Только не надо переходить на тон доброго дядюшки! — рявкнула она. — Когда ты уложил меня в постель, ты не говорил мне почему-то, что это безответственно и глупо. Или ты не знал, откуда берутся дети?

— А ты зачем легла со мной, тоже не знала? Ладно, прости. Я виноват, Жанна, не спорю. Знаю, у тебя никого до меня не было, но разве это повод калечить сейчас всю нашу жизнь?

— Да почему же калечить? Нормально все будет! Угол нам какой-нибудь дадут, и прокормимся. Что ты в самом деле, Илья? Бабушка мне всегда говорила — никогда не было, чтоб никак не было, а всегда было, чтобы как-нибудь да было. Не бойся ничего, нам с тобой все по силам.

— Твой пофигизм меня просто поражает, — вздохнул Илья.

Жанна тоже вздохнула. Насколько бесшабашными и напористыми бывают парни, когда им надо уложить девушку в постель, настолько же мудрыми и рассудительными они становятся, когда приходит пора расхлебывать неизбежные последствия. Это он должен говорить ей: «Ничего не бойся!» — причем именно сейчас, а не тогда, в Ольгиной комнате, когда они впервые были вместе.

— Это не пофигизм, Илья, а любовь, — сказала она строго. — Я люблю тебя и верю в тебя, поэтому знаю, что все у нас будет хорошо. Да, первое время нам будет тяжело, но мы будем так счастливы, что даже не заметим трудностей.

— Ты говоришь так, потому что боишься аборта и тебе не терпится стать замужней женщиной. А что ты скажешь, когда нам нечем будет накормить этого ребенка и не на что купить ему пеленок? Ты первая проклянешь меня.

— Господи, да почему не на что?

— Потому, что ты не сможешь работать как минимум год! А я не смогу на свою стипендию, пусть даже повышенную, кормить троих человек, мне одному-то едва хватает. Родители не в состоянии регулярно присылать мне деньги, твои, как я понимаю, тоже. Пусть нам даже повезет, и руководство института выделит комнату…

— Но ты сможешь работать и учиться, многие так делают! У нас в отделении три медсестры-студентки. Ночами дежурят, днем ходят на занятия, ничего, не облезли. Я тоже не буду сидеть без дела, частными уколами всегда заработаю. Знаешь, сколько стоит на дому капельницу поставить?

— Интересная ты какая! Говоришь, что меня любишь, а сама даже не берешь в расчет мои планы! Почему я должен наплевать на свою карьеру и идти работать? Между прочим, я не лентяй, я и сейчас много работаю, но я работаю на свое будущее и денег за это не получаю. Хорошо, допустим, я пойду медбратом. Но тогда я не буду успевать заниматься на кафедре и не смогу сдавать все экзамены на «отлично». В результате аспирантура, которой я добивался все годы учебы, полетит ко всем чертям. Впрочем, она и так туда летит, даже если я исхитрюсь и получу красный диплом, совмещая работу и учебу. На аспирантскую стипендию семью не прокормишь, и мне придется устраиваться участковым врачом. Почему я должен отказываться от будущего ради того, чтоб ты сейчас родила ребенка?

Жанна задумалась. Какая-то брешь в логике Ильи, безусловно, присутствовала, но Жанна была слишком молода и не искушена в спорах, чтобы нащупать ее и ударить.

«Сможем мы осилить и аспирантуру, и ребенка — было бы желание! Только желания, — камнем упала на сердце мысль, — только желания у Ильи как раз и нет…»

— Ты мне ничего не должен, — глухо сказала она, еле сдерживаясь, чтобы не зареветь в голос. — Я сказала тебе, как обстоят дела, и теперь ты сам должен выбрать, что тебе важнее. Заставить тебя я не могу.

Илья помолчал. Какую-то минуту он смотрел на нее так, что Жанна воспрянула духом. Сейчас он скажет: «Рожай!» — они сегодня же отправятся в загс, а потом вместе посмеются над минутой его малодушия…

Он встал и потянул к себе полуразобранный рюкзак. Долго рылся в нем.

— Вот возьми. Здесь деньги, все, что у меня сейчас есть. Сходи к нам на кафедру гинекологии, там хорошие врачи, сделают все, как нужно. Если вдруг этого не хватит, скажи, я найду еще денег.

— Илья, я не хочу делать аборт!

— А я не хочу пускать свою жизнь под откос! — жестко заявил он. — Слишком много сил я вложил в учебу, чтобы сейчас от всего отказаться! Жанна, не упрямься! Утром сходишь, а вечером уже будешь считать, как будто ничего не было.

— Илья, пожалуйста! Подумай еще немного! Давай отложим решение до завтра! Тебе просто нужно время, чтобы понять! В конце концов, все женятся и рожают детей, чем мы с тобой хуже? И с аспирантурой твоей как-нибудь вывернемся!

— Не вывернемся. А все, как ты говоришь, женятся и рожают тогда, когда могут себе это позволить. Во всяком случае, здравомыслящие люди, а не безответственные придурки. Когда у меня будет ребенок, я должен знать, что ему не придется голодать.

— Илья, что значит — когда будет? Он уже есть!

Он взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза с такой ненавистью, что Жанне стало страшно:

— Его еще нет! И не будет! Ты поняла? Не сходи с ума, бери деньги и избавляйся от ребенка, пока не поздно.

Она мягко высвободилась из его таких холодных, таких враждебных рук. Еще недавно они нежно ласкали ее, а теперь держат так, словно хотят раздавить, уничтожить.

— А ты подумал, как мы с тобой будем жить после этого? Разве я смогу тебе простить, что убила нашего ребенка? А ты сможешь мне это простить?

— Ну, раз уж ты сама об этом заговорила… Жанна, нам действительно лучше разойтись. Ты хорошая, добрая девушка, но мы не подходим друг другу. Не говоря о том, что у нас нет перспектив, мы очень разные люди. Для счастья тебе нужен другой мужчина, поверь! Сейчас ты не понимаешь, как это можно — избавиться от ребенка ради научной карьеры, потом не поймешь, если я буду мало зарабатывать, а я буду, Жанна. Труд врача плохо оплачивается в нашей стране, но заниматься медициной — это смысл моей жизни, если хочешь знать! Тебе нужен мужчина-добытчик, работяга, с которым ты будешь рожать детей и покупать ковры и серванты. И ты быстро найдешь такого.

— Илья, мне никто не нужен, кроме тебя! Разве ты этого не видишь?

— Я вижу, что ты честная и верная женщина. Только для тебя самой лучше быть верной кому-то другому, не мне. И не надо так смотреть на меня, я никогда не обещал на тебе жениться.

Мир, который Жанна вообразила себе во всех деталях, в котором уже успела обжиться, рушился и исчезал в черном болоте безысходности. Она-то думала, он просто не хочет ребенка, а он вообще не хочет жить с ней! И она давно могла бы это понять, если бы не была так уверена в нем и в самой себе. От любимой женщины не едут развлекаться на каникулах, а если уж едут, то бегут к ней сразу, как только вернутся. Если бы она не летала десять дней на крыльях счастья, сейчас было бы не так больно падать и разбиваться.

Она стиснула зубы, сжала кулаки, больно вонзив ногти в ладони. Все кончено. Осталось потерпеть несколько минут, собрать все силы, чтобы не разреветься, чтобы не унижаться перед ним. Пройти несколько шагов до двери, потом спуститься по лестнице и по институтскому двору вернуться к себе, пусть каждый шаг дается со страшной болью, как андерсеновской Русалочке. «Кажется, я и онемела, как она», — подумала Жанна.

Она открыла дверь в коридор. Илья протянул ей деньги, она отмахнулась, но он настаивал, и Жанна позволила положить их себе в карман. Сейчас она готова была на все, лишь бы поскорее оказаться в своей комнате, где можно лечь в постель и заплакать. Плакать и плакать, понимая, что слезы абсолютно ничего не изменят, не вернут ей счастливого будущего, которое она так тщательно распланировала и которое исчезло от нескольких слов Ильи, но все равно — плакать…

Она пролежала в постели два дня, и все это время не умывалась и не ела. Потом соседка подняла ее на работу. Жанне это показалось немного смешным: потеряв все, что было для нее важным, она должна идти на дежурство, в точности как в те времена, когда она была счастливой, полной надежд девушкой. Надо же, все пропало, а работа осталась…

Она приняла душ (девчонки из уважения к ее трагедии пропустили Жанну без очереди), выпила чаю и, чувствуя, что от голода кружится голова, заставила себя проглотить два куска булки с маслом.

Одеваясь, она с удивлением обнаружила в куртке несколько купюр и не сразу вспомнила, что это деньги, которые Илья дал на аборт. Господи, нужно еще пройти и через этот ад!

«А кто заставляет тебя проходить через него? — вдруг раздался в голове спокойный, даже насмешливый голос. — Илья больше тебе не указ, ты сама можешь решать судьбу ребенка. Хочешь — рожай, никто не может тебе это запретить!»

Жанна невольно ухмыльнулась. Все два дня, что она пролежала лицом к стене, судьба ребенка была ей ясна. Раз не будет Ильи, значит, ничего не будет! Ее жизнь — выжженная пустыня, жалкие обломки, остаток дней ей суждено провести в страданиях и тоске по утраченному счастью. А теперь вот оказывается, у нее есть работа… Работа, которую она любит и которую делает хорошо. Так, может быть, и ребенок пусть будет? Пусть из ее будущего исчезнет только Илья, а все остальное пусть останется? Если она ничего не боялась рядом с Ильей, с таким ненадежным и изменчивым спутником, почему она должна бояться одна? Наоборот, одна она может не опасаться предательства, а ничего страшнее предательства нет, это еще ее великая тезка Жанна д’Арк говорила.

Она посмотрелась в зеркало. Несмотря на два дня лицом в подушку, вид был достаточно приличным. Только вот прическа… Несколькими взмахами щетки Жанна придала волосам пышность. Ну что ж… Предательство она пережила, не облезла. И со всем остальным как-нибудь справится.

Первые годы брака Илья Алексеевич не вспоминал о Жанне, хорошенькой сестричке, с которой приятно провел несколько месяцев и которую бросил ради Тамары. О том, что оставил ее в интересном положении, он и вовсе не думал. Он дал ей достаточно денег на аборт, разумеется, она пошла и сделала. В наше время фатальные осложнения после этой безобидной манипуляции случаются так же редко, как чума или оспа. Он был уверен, что Жанна быстро утешилась — такой красивой, работящей и молодой девушке не составило труда найти хорошего мужа. Дело житейское, все его приятели встречались с девушками, а потом женились на других.

Тамара нравилась ему с первого курса. Строгая, подтянутая, она была совсем другой, чем раскованные девицы, окружавшие Илью. Дело было не только в ее легкой фигурке и аристократически красивом лице, и не в том сдержанном стиле, с которым она одевалась, и не в безупречности ее манер. При взгляде на нее Илье казалось, будто она существо из другого мира, мира гораздо более правильного и счастливого, чем тот, в котором живет он сам, и что без Тамары он никогда не познает этот совершенный, чарующий мир.

Но Тамара игнорировала его робкие ухаживания. Илья терпел отказы и млел — даже отшить парня она умела иначе, чем другие девчонки. Он не терял надежды, хотя Тамара держалась замкнуто, никогда не ходила на вечеринки, и радостный вопль «Родители на даче!!!» был для нее абсолютно пустым звуком. Илья подсаживался к ней в читальном зале, провожал до дома, старался оказаться рядом на лекции или лабораторной работе. Экзамены он по традиции ходил сдавать первым, но всегда дожидался, пока ответит Тамара, чтобы поздравить ее с хорошей оценкой.

С течением времени он превратился в кого-то вроде пажа при королеве, которому дозволяется нести за ней шлейф и бегать по мелким поручениям, но обожание которого никогда не примут всерьез и, разумеется, ни при каких обстоятельствах не допустят к телу.

Когда Илья стал тяготиться этой ролью, сошелся с Жанной. В ее глазах он читал уважение, восхищение — то, чего никогда не видел в глазах Тамары. Жанна была очень привлекательной и хорошей девушкой, Илье, как любому молодому мужчине, хотелось секса, а случайные связи с сокурсницами оставляли в душе неприятный осадок. Строго говоря, он никогда не был влюблен в Жанну. Но было приятно показать Тамаре, что он полноценный мужчина, в которого могут влюбляться девушки. Поэтому он не скрывал своей связи.

В объятиях Жанны он примирился с тем, что Тамара никогда не будет с ним. А иногда ему бывало с Жанной так хорошо, что он не вспоминал о своей неприступной возлюбленной и подумывал: а почему бы в самом деле не жениться? Верная, надежная, веселая, не предаст — что еще нужно?

Когда Илья с другом заблудились в лесу, обоим показалось, что живыми они не выйдут. Кровь стыла, ступни деревенели, а головы начинали отказывать своим владельцам. Наступила эйфория, парни глупо хихикали, одновременно им ужасно хотелось спать, хотя оба понимали, что это — начало конца. Сколько смогут они пройти, веселясь, прежде чем упадут в снег и замерзнут? В эти минуты Илья сам не понимал, о ком думает, о Тамаре или о Жанне. А когда увидел ее на перроне, прыгающую и размахивающую руками от холода, решил — это судьба. Она побежала ему навстречу, а он не мог идти быстрее, ноги уже не слушались. Да и не хотел он торопиться, желая продлить лучшую минуту своей жизни…

А потом Тамара пригласила его к себе домой готовиться к экзамену. Они вдвоем сидели за письменным столом, под неярким светом зеленой настольной лампы, склоняя головы над учебником. Тамара приносила чай в тонких стаканах и серебряных подстаканниках, Илья смотрел, как ловкими скупыми движениями она стелет салфетку в углу стола, расставляет на ней сахар и варенье, а потом садится и сосредоточенно листает конспект, шевеля губами. За окном мела метель, кружились и поблескивали в темноте снежинки, стекла дрожали, когда мимо проходил трамвай, а в полумраке комнаты еле виднелась на стене Тамарина тень… Илья бросал в дымящийся стакан кубики рафинада, аккуратно, стараясь не звенеть, вращал ложечкой, а потом отставлял чай, делая вид, что забыл о нем в пылу занятий. Он боялся, что не сможет пить чай совершенно бесшумно.

Было так чудесно, словно в сказке. Он стоял на пороге совершенного мира, стоял и гадал, позволят ли ему войти.

Им хорошо было заниматься вдвоем. Илья многое знал, а Тамара умела его знания систематизировать и преподносить не в виде набора фактов, а в виде логической цепочки. Благодаря этому Илья вспоминал даже тот материал, о котором давно забыл. Кроме того, у Тамары были все конспекты, Илья же, занятый на кафедре неврологии, некоторые лекции пропускал. А ведь преподаватели очень ревниво относятся к посещению своих лекций и зачастую вставляют в них специальные маячки, по которым легко можно проверить, присутствовал студент или нет.

В один из вечеров Илью пригласили к семейному ужину. Он был очарован атмосферой спокойной, чуть холодноватой доброжелательности, царившей за столом, и весь вспотел, пока резал мясо. Тамарин отец вел с ним светскую беседу, не забыв упомянуть, как Илья хорошо сдал экзамен по микробиологии полтора года назад. А Илья не смог сдержать улыбки, ибо на том экзамене стал свидетелем нервного срыва невозмутимого профессора.

Сокурснику Ильи попался вопрос про актиномицеты — загадочные микроорганизмы, про которые студентам было известно только то, что это не грибы, хоть внешне и похожи. Остальные несколько строчек в учебнике были написаны невнятно, лекции про них не было, а на практических занятиях студентам вскользь показали картинки клинических проявлений актиномикоза.

Сокурсник бодро ответил на первый вопрос, Константин Петрович кивнул и предложил переходить ко второму.

— Актиномицеты — это не грибы, — вдохновенно начал сокурсник и замолчал.

— Хорошо. Дальше.

— Актиномицеты, — повторил студент с нажимом, — это не грибы.

— Я понял. Так что такое актиномицеты?

Но парня, видимо, заклинило.

— Это не грибы, — сказал он спокойно.

Профессор обхватил голову ладонями и застонал.

— Да, верно. Актиномицеты — это не грибы. Это самолеты! — Он по-мефистофельски расхохотался и покинул аудиторию.

А когда вернулся, поставил парню «отлично» и вызвал следующего.

Узнав, что Илья родом из Мончегорска, Константин Петрович похвалил тамошнюю лыжную базу, а Илья как-то незаметно для себя пригласил на эту базу Тамару и, чтобы соблюсти приличия, других ребят из группы. В три дня вопрос был решен, профессор устроил путевки дочери и еще четверым студентам, благо стоили они недорого.

Илья с Тамарой вернулись с Севера официальными женихом и невестой. Никакой интимной близости Тамара не позволяла, но Илья был счастлив уже тем, что может целовать ее и говорить всем, что она его девушка. В те дни он совсем не думал о Жанне, считая их разрыв делом решенным. Он просто перестанет ходить к ней, и Жанна сама поймет, что между ними все кончено. Он был уверен, что она не станет ему навязываться. И вдруг — привет, я жду ребенка!

Беременность Жанны он воспринял как некое болезненное, неправильное состояние, которое может помешать его счастью и которое поэтому нужно прекратить как можно скорее. Конечно, ему было жаль несчастную оставляемую девушку, но…

Илья трепетно относился к брачным узам. Он хотел, чтобы женитьба сделала его лучше, чем он есть. Соединившись с Жанной, он получил бы только то, что у него уже было и так, а союз с Тамарой открывал двери в чудесный мир благородства и аристократизма, мир, к которому он всегда стремился и в который только Тамара могла его ввести.

Но чтобы войти в этот благородный мир, чтобы стать лучше и честнее, нужно было совершить первую и, как надеялся Илья Алексеевич, последнюю подлость в жизни.

Приняв решение, он забыл о Жанне и долгие годы жил, будто ничего не было, будто он и не бросал беременную девушку. Но потом она стала напоминать о себе. Сначала растущим непокоем, а затем жгучим, неистребимым чувством вины и сожаления. Он не тосковал об утраченной любви, ему просто было стыдно за свой поступок. Илья Алексеевич мечтал встретить Жанну и узнать: в ее жизни все хорошо, она давно его простила и даже рада, что они тогда не поженились. С годами это желание стало навязчивой потребностью, он наводил справки, но безуспешно. Уволившись из клиники вскоре после их разрыва, Жанна словно испарилась. «Зачем она уволилась? — думал он с досадой. — Неужели так противно было меня видеть? Но ведь мы бы встречались очень редко, просто я бы знал, что с ней все в порядке, и не мучился бы».

Илья подозревал, что судьба его накажет, но не думал, что расплачиваться придется не ему, а его дочери.

«Зачем, Господи? Накажи меня, сделай мне что-нибудь ужасное, но не трогай моего ребенка! Или ты знаешь, что нет для человека наказания страшнее, чем видеть, как страдают его дети?»

Глава четвертая

Колдунов влетел в кабинет за пять минут до конца рабочего дня. Упав на стул, он шумно отдышался и без разрешения схватил бутылку минеральной воды.

— Ух, я думал, не застану тебя! Опоздал на час, да? Ну ты уж прости негодяя!

— Ничего, я не тороплюсь.

— Слушай, я всю ночь не спал, думал, как тебе помочь. И придумал!

— Ну? — Илья Алексеевич нервно достал из кармана сигареты.

Колдунов выдержал эффектную паузу. Закурил, неторопливо выдохнул дым и только после этого сказал:

— Нам нужен Анциферов.

Илья Алексеевич разочарованно опустился на стул.

— Ян, он же психиатр, а не гинеколог…

— Он нужен нам не как врач, а как мужчина, балда! Я все продумал! Суперплан, ни малейшего изъяна!

— У Яна без изъяна, — буркнул Илья Алексеевич, понимая, что Колдунов сейчас порадует его очередной глупостью.

— Вот именно! Короче, Ванька женится на твоей дочке и записывает на себя ребенка. Ты селишь молодоженов в своей квартире, как уж они там будут спать, вместе или по раздельности, нас не касается. Главное, чтобы твоя жена думала, что у них настоящая семья. Потом ты помогаешь ему трудоустроиться после аспирантуры, встать на ноги, а годика через полтора они разводятся. Не сошлись характерами, бывает. И для твоей жены главным злодеем будет Ванька, а Алиса, наоборот, несчастной жертвой. Ванька будет далеко, гнобить его она не сможет, а дочку вроде как не за что. Все довольны. Вуаля!

— Такое вуаля, что дальше ехать некуда, — согласился Илья Алексеевич. — Тебя послушать, так это тебе нужен Анциферов, причем не как мужчина, а как врач.

Вздохнув, он достал из шкафа бутылку вина и два узких бокала, похожих на лабораторные пробирки. Колдунов предлагает полнейшую чушь, но он старался помочь, и за это Илья Алексеевич был ему благодарен.

— Да ты вникни в идею! От моего плана выигрывают все! Ты получаешь спокойствие в семье, Алиска — статус замужней дамы, а не матери-одиночки, а Ванька вообще в гигантском плюсе! Ты знаешь, где он живет? В комнате на троих в общаге! И с трудоустройством у него проблемы будут — последний год аспирантуры, а диссертацию он еще не написал. Он пашет на трех работах, родителям деньги отсылает, когда ему писать? Впрочем, он бы и наваял что-нибудь, но научный руководитель совершенно ему не помогает. И тему дал такую, что по ней достойного материала сто лет не собрать. Ты же знаешь этих психиатров, они все сумасшедшие! Научно доказано, что у них минус два процента интеллекта за каждый год работы.

— Иван, значит, тоже этому подвержен?

Колдунов рассмеялся:

— Ну, его интеллект исходно такая ничтожно малая величина, что отколупнуть от нее два процента — это уже нанотехнология. Серьезно, Илья, у тебя везде связи! Что, ты не организуешь звонок на кафедру, чтобы Ваньке помогли к сроку защититься? Места хорошего ему, что ли, не найдешь?

Илья Алексеевич покачал головой. Найти хорошее место для молодого специалиста он действительно мог за пять минут.

— Иначе, — продолжал Ян Александрович, — Ванька загремит полковым врачом в какую-нибудь дыру без всяких шансов на карьеру. Вызови его на беседу, предложи сделку. Видимость брака в обмен на успешное продвижение по службе и год жизни в человеческих условиях.

— А что, у него нет женщины?

— Нет. После Зоиной смерти он так и не отошел.

Мужчины помолчали.

— Но то, что ты предлагаешь, — это какое-то средневековье, — сказал Илья Алексеевич после паузы. — Да и как я ему скажу? Он мало того что откажется, так еще всем потом разболтает, что Алиса нагуляла ребенка неизвестно от кого.

— Трепаться он не станет, это точно. А если откажется… В таком случае мы ничем ему не обязаны. И помогать тоже не должны. Одно дело — он твой зять, а другое — просто хороший парень. Хороших парней знаешь сколько?

— Ян, а ты бы на его месте согласился? Я бы нет. Сказал бы: «Ага, сейчас вы меня на работу устроите, а потом я всю жизнь алименты плати? Что я, дурак?»

— Думаю, честного слова, что вы с Алисой не потребуете алиментов, для него будет достаточно. Илья, он же с ней хорошо знаком.

— Это меня и пугает. Буду я еще рассказывать о личной жизни дочери всем ее знакомым!

— Как знаешь. А мне моя идея нравится. Поговори с ним, ты же ничем не рискуешь. Я почти на сто процентов уверен, что Ванька согласится. Поживут самостоятельно, а там, глядишь, и расходиться не захотят.

— Все, Колдунов, проехали. Давай лучше о твоем трудоустройстве поговорим.

Переодевшись в домашнее, Илья Алексеевич зашел в комнату дочери. Алиса лежала на диване под пледом, отдыхала после дежурства и следующего за ним учебного дня. Она мечтала стать анестезиологом-реаниматологом и с первого курса подрабатывала в отделении реанимации: сначала — санитаркой, потом — сестрой. Подработка приносила не слишком много денег, но зато Алиса перенимала у докторов секреты мастерства и сейчас, к четвертому курсу, умела ставить подключичные катетеры, интубировать трахею и могла самостоятельно провести наркоз под присмотром опытного врача. «Может же одновременно учиться и работать, — вдруг зло подумал Илья Алексеевич, — и я бы смог, не облез бы, как Жанна говорила. А я испугался. Но я ведь и не думал тогда о том, что Жанна такая же нищая, как я, а у Тамары квартира и папа-профессор! Я сделал подлость не из корыстных побуждений, просто мне казалось, раз я люблю Тамару, то материальная часть не имеет значения».

Он осторожно погладил Алису по плечу:

— Как ты?

— Нормально, папа.

— Ты ничего еще не сделала? — спросил он осторожно.

У них была договоренность, что если Алиса все же решится на аборт, то предоставит ему устраивать эту операцию. Но девочка могла не выдержать напряжения и, не видя от отца поддержки, обратиться в первую попавшуюся контору.

— Нет. Ты же знаешь, я не хочу это делать.

— Не хочешь — не делай. Как-нибудь выкрутимся.

Произнося эти ободряющие слова, Илья Алексеевич понятия не имел, как именно они выкрутятся. Выхода из ситуации, кроме убийства жены, он не видел. Не принимать же всерьез бредовые идеи Колдунова!

— А ты не говорил с мамой?

«Наверное, пора, — трусливо подумал Илья Алексеевич. — Вдруг она поймет, женщина же она, в конце концов, и все окажется не так страшно. Скажет: «Ладно, пусть рожает», — и всем нашим терзаниям придет конец. Сколько можно сидеть на горячей сковородке, в самом деле!»

— Ты хочешь, чтобы я ей сказал? — спросил он и поразился глупости своего вопроса.

— Если тебе не трудно. Может быть, завтра? Я как раз буду дежурить, а к моему возвращению домой мама успеет немного успокоиться. На тебя она сильно орать не сможет, ты же ни в чем не виноват, просто выпустит пар, и все. Но если ты не хочешь, я сама скажу.

— Нет-нет, не волнуйся, я с ней поговорю.

— Спасибо, папа.

Илья Алексеевич вышел на балкон с сигаретой. Итак, у него есть сутки, чтобы подготовиться к разговору. Нужно выдержать шквал проклятий и упреков и убедить жену не слишком мучить оступившуюся дочь. Сложная задача, если учесть, что за все годы брака ему ни разу не удалось настоять на своем.

«В крайнем случае припугну разводом, — решил Илья Алексеевич. — Она не расстроится, если я уйду, и не будет по мне скучать, но выступать в амплуа брошенной женщины не захочет. С другой стороны, она ведь знает, что я не уйду…»

Весь вечер он провел на балконе и на кухне — лишь бы не видеться с Тамарой.

— Чайник горячий? — спросила она.

Погруженный в горькие размышления, он вздрогнул от этого невинного вопроса.

— Да, только что вскипел. Приготовить тебе кофе?

— Пожалуйста.

При их натянутых, если не сказать плохих, отношениях Тамара всегда соблюдала светские формальности.

Илья Алексеевич заварил кофе, надеясь, что жена уйдет с чашкой к своему компьютеру, но вместо этого Тамара устроилась за столом напротив него.

— Представляешь, мне сегодня звонила Мариша.

— А… — проблемы Тамариной двоюродной сестры мало интересовали Илью Алексеевича.

— Она пригласила нас на свадьбу дочери, а девица-то, оказывается, на четвертом месяце, мерзость какая!

— Почему мерзость?

— Потому! В наше время никому бы в голову не пришло устраивать пышное торжество с беременной невестой. Когда живот уже виден, нужно скромно, без свидетелей расписаться.

— Тамара, ты же знаешь, сейчас у молодых совсем другой образ жизни.

— Я не знаю, как там у молодых, но я соблюдаю тот образ жизни, в котором воспитана. Естественно, я сказала, что мы прийти не сможем.

— Почему?

Тамара смерила его презрительным взглядом и фыркнула:

— По-хорошему, нужно было сказать, что мы не считаем для себя возможным участвовать в празднике разврата, но я решила не обострять отношения. Отговорилась, что ты едешь в командировку, а одна я не хожу.

И он еще надеется, что эта женщина примет Алисиного ребенка! Да она дочку в землю закопает ради соблюдения приличий!

В очередной раз выйдя на балкон, Илья Алексеевич набрал на мобильном номер своей секретарши. Понимая, как жена отнесется к молоденькой красотке в приемной, он взял на работу бывшую учительницу русского языка, внушительную пенсионерку, которая каждый документ принимала так, словно это был диктант, который ей предстоит проверить и поставить оценку. С ней Илья Алексеевич чувствовал себя третьеклассником с проблемами в учебе, но твердо знал, что любое его поручение будет неукоснительно выполнено.

— Людмила Федоровна, это ваш босс. Не побеспокоил?

— Слушаю вас, Илья Алексеевич.

— Пожалуйста, завтра с утра найдите Ивана Сергеевича Анциферова, это аспирант кафедры психиатрии академии, и попросите его зайти ко мне. После трех я жду его в любое время, буду на работе допоздна.

— Хорошо, Илья Алексеевич.

1988 год

В положенный срок Жанна пошла в консультацию. Врач, убедившись, что беременность развивается нормально, поинтересовалась личными делами самой Жанны. Сказала, может выписать справку, чтобы в загсе расписали поскорее.

— Спасибо, не нужно, — процедила Жанна, — отец ребенка не собирается на мне жениться.

— Как же так? — Добрая женщина искренне огорчилась.

— Не знаю. Не хочет, и все.

И неожиданно для себя она расплакалась. Понимала, что докторше, в сущности, не до ее забот, но никак не могла заставить себя остановиться.

— Ладно, не реви. Хочешь, дам тебе направление на аборт? Напишу социальные показания, и тебе сделают бесплатно.

— Я не знаю, что делать, — всхлипнула Жанна, — мне так страшно!

— А ты не бойся. Посиди, подумай, я тебя не тороплю. Избавиться от ребенка в наше время не проблема. Матка у тебя хорошая, осложнений быть не должно. С другой стороны… Если ты хочешь получить этого мужчину, у тебя есть шансы, только пока ты беременна его ребенком. Сделаешь аборт — все! — Докторша вздохнула. — Вообще хочу тебе сказать, мужчины очень строги к нам. Думаю, в раю не было никакого змея-искусителя, а был только Адам, которому очень хотелось яблочка, вот он и уговорил Еву его съесть. А потом сказал, что она сама во всем виновата. Мужчины искушают нас хуже чертей, а когда мы поддаемся искушению, карают пуще Бога. Они хотят быть чистыми и праведными и не прощают, если мы позволяем им свернуть с истинного пути.

Жанна вытерла глаза уголком рукава и перестала плакать. Она была благодарна докторше за участие, но все же для нее было не то время, чтобы слушать отвлеченные рассуждения о мужской природе.

— Он все равно на мне не женится, — сказала она глухо. — Говорит, денег нет и жить негде, не справимся. А одна я тем более не справлюсь. Наверное, надо делать аборт. Он мне денег дал, так что направление не пишите, просто скажите, куда лучше обратиться.

Врач помолчала, задумчиво постукивая по столу кончиком ручки.

— Знаешь, — сказала она наконец, — в твоем теле сейчас происходят чудесные изменения, потому что в нем зарождается новая жизнь. Но ты решаешь — тебе этого не надо, одна маленькая операция — и все становится как раньше. Но ко мне приходят и другие женщины, изменения в их телах связаны с болезнью. И как-то получается, что таким простым способом они от болезни избавиться не могут. Мы, врачи, можем одним движением выгнать из человека жизнь, но ничего не можем поделать, если в нем поселилась смерть. Бедным больным женщинам остается только ее принять. Так, может быть, ты примешь жизнь, которая поселилась в тебе?

* * *

Из консультации Жанна вышла с надеждой. Врач сказала, что Илья одумается, если она сохранит ребенка. Вдруг она права? Вдруг у него проснулась совесть? Ей самой нужно было быть тверже при их последнем разговоре, а она растерялась. Нельзя было брать его чертовы деньги, нельзя было плакать и с ума сходить от отчаяния. Нужно было непоколебимо стоять на своем — от ребенка она не будет избавляться ни при каких обстоятельствах. Произошла не маленькая неприятность, а необратимое событие, с учетом которого им теперь придется строить жизнь.

Внезапно к ней вернулось хорошее настроение, и Жанна почувствовала голод. Последние дни из-за переживаний она почти не ела. Жанна огляделась. На пути как раз было здание институтской столовой, что ж, она имеет полное право пообедать здесь. Волнуясь, Жанна вошла в низкую двустворчатую дверь. Она сама не понимала, боится или хочет сейчас встретить Илью. Взяв салат и биточки, Жанна с подносом шла между столиками. Ильи не было, зато ее окликнула Ольга.

Ольга в одиночестве пила чай с булочкой. Жанна с завистью посмотрела на широкое обручальное кольцо на ее безымянном пальце. Есть же женщины, личная жизнь которых не связана с отчаянием и страданиями! Они спят с мужчиной первый раз не украдкой, а на брачном ложе, при полном одобрении родственников и знакомых, известие о беременности вызывает у них только радость, и даже если они заводят любовников, никто не смеет особенно их осуждать. «Почему мне не выпала такая судьба?» — горестно вздохнула Жанна, ставя тарелки на не слишком чистый пластиковый стол.

— Как ты? — спросила Ольга участливо, и Жанна чуть не поперхнулась салатом. Неужели о ее положении уже известно всему институту?

— Нормально, — ответила она осторожно. — А что?

— Да ничего. Просто я удивилась, что Илья бросил тебя ради этой мымры. Лично мне вы казались очень хорошей парой.

— Ради какой еще мымры?

— А ты не знаешь? Он ничего не сказал тебе?

— Сказал, и очень много. Но это не важно. У него что, другая?

— Во всяком случае, когда он вернулся с каникул, все узнали, что он женится на Тамарке.

— Что за Тамарка? — Жанна чувствовала, как в страшных муках корчится и умирает та маленькая надежда, которую удалось поселить в ее душе докторше из консультации.

— Вон, смотри, в углу сидит, в зеленой куртке.

Жанна во все глаза уставилась на соперницу. Пришлось признать, что та была гораздо красивее ее. Классические черты лица, светлые волосы убраны в строгую прическу… Жанна всегда завидовала блондинкам и считала, что не может с ними соперничать.

— Я терпеть ее не могу, — пожаловалась Ольга, — такая вредная! И строит из себя черт знает что. Ты нравишься мне гораздо больше.

— Сейчас имеет значение, кто нравится Илье, — буркнула Жанна.

Есть она уже не могла, слушать Ольгины утешения — тоже.

Илья увлекся красивой девушкой, как говорится, «запал» на эффектную внешность. Конечно, сейчас он не видит, какая она вредная, но с течением времени разберется. Только времени у Жанны как раз и нет! Ведь Ольга сказала — женится.

Значит, Илья бросил ее ради другой женщины, а не потому, что она просто надоела ему. А если Тамара исчезнет из его жизни? Если ее не будет? Илья вернется к ней, Жанне! Она скажет, что по-прежнему носит его ребенка, и ему просто некуда будет деться.

* * *

Она догнала Тамару возле главного корпуса. Та недовольно обернулась, поправляя на плече широкую лямку сумки с учебниками.

— Что вам нужно?

— Тамара, мы должны поговорить! Это очень важно!

— Да в чем дело?

— Давайте отойдем.

Тамара поморщилась, но все же пошла с ней в скверик, где стоял скромный памятник медикам, погибшим во время войны. Когда девушки сели на скамейку, Тамара с вызовом обернулась к Жанне и вздернула бровь.

А Жанна ринулась в атаку. Эта красивая, высокомерная девушка была для нее противником, врагом… И чем мощнее будет натиск, тем больше шансов, что враг капитулирует.

— Дело в том, — сказала она напористо, — что я девушка Ильи.

— Неужели? — На холодном лице не дрогнул ни один мускул.

— Да, именно так. Мы давно встречаемся, и не нужно вставать между нами. Оставьте Илью в покое!

— Все дело в том, что он не оставляет в покое меня. — Тамара поднялась. — Он сделал выбор, и, думаю, нам с вами не о чем разговаривать.

— Послушайте, — Жанна схватила ее за локоть, — послушайте! Я жду от него ребенка! Прошу вас, откажитесь от Ильи.

Тамара попыталась высвободить руку, но Жанна держала крепко.

— Да пустите же, или я позову милицию! То, что у вас с ним было, меня совершенно не интересует.

— Пожалуйста! Если вы бросите его, он вернется ко мне. Поймите меня как женщина, — умоляла Жанна, еле сдерживаясь, чтобы не упасть перед Тамарой на колени. — Вы найдете другого мужа, а я… Я беременна от него, понимаете?

Тамара смерила ее холодным взглядом:

— Что вы от меня хотите? Я вас к нему в постель не укладывала.

Вырвав руку, она зашагала по дорожке. Вне себя от горя и унижения, Жанна догнала ее.

— Вот, возьмите! — Она сунула Тамаре деньги, которые ей дал Илья. — Возьмите и передайте ему!

— Что это?

— Он знает что. Его деньги мне не нужны.

Она сама не знала, зачем сует Тамаре деньги. Просто хотелось хоть чем-то ответить на унижение.

Еще одно крушение… Сколько их у нее впереди… Нужно быть готовой к новым ударам судьбы.

Глава пятая

Звонок секретарши Ильи Алексеевича застал Анциферова на донорском пункте. После трагической Зоиной гибели он исправно сдавал кровь в память о ней. Сотрудницы отделения переливания крови встретили его приветливо, напоили чаем и только после этого усадили в кресло и подключили к аппарату для забора крови. Именно в этот момент зазвонил мобильный Ивана. Любезная сестричка достала телефон из заднего кармана его брюк и поднесла к уху.

Илья Алексеевич вызывает к себе? Что бы это могло значить?

Он машинально работал кулаком, чтобы кровь быстрее поступала в систему, и думал, что понадобилось от него главному врачу одной из крупнейших больниц города. «Может, хочет отругать за то, что я кормил тритона салом?» Более разумные объяснения в Ванину голову не приходили.

Электронные весы запикали, сообщая, что нужная доза набрана, сестра подбежала, быстро выдернула иглу из вены и туго забинтовала Ванину слегка онемевшую руку. Он поднялся и отправился к сестрам за новой порцией чаю.

К чаю ему дали бутерброд с вареньем.

— Через два месяца ждем вас снова, — кокетливо сказала сестра, грузная женщина средних лет. — У вас такая хорошая кровь, чудо просто! Густая, сильная!

— Вы так говорите, будто вы вампир, — хмыкнул Ваня и полез в карман за сигаретами.

— Серьезно, мы вашу кровь всегда детишкам отсылаем. Виктор Сергеевич, когда у нас заказывает, первым делом спрашивает: а от доктора Анциферова нету? Единственное, что нас тревожит, это ваш моральный облик. Как бы вы чего-нибудь не нагуляли на свободе.

Он энергично замахал руками и уверил сестру, что это практически невозможно.

— Жениться вам надо, Иван Сергеевич! И вам хорошо, и нам спокойнее будет. Обязательно надо жениться, — убежденно повторила сестра.

— Было бы надо, давно б женился, — отшутился Иван и поблагодарил за чай.

«Чем думать да гадать, лучше съездить и узнать», — рассудил он и поехал к Илье Алексеевичу.

Он развязно вошел в приемную, но тут же вытянулся в струнку под строгим взглядом секретарши. Иван знал, что раньше она была учительницей русского языка и многие аспиранты за скромную мзду давали ей править ошибки в своих работах. Но до сегодняшнего дня он ни разу не видел Людмилу Федоровну и был потрясен ее внушительной мощью.

— Анциферов для беседы прибыл, — отрапортовал он и заслужил благосклонный взгляд.

Людмила Федоровна поговорила с боссом по селектору.

— Можете войти.

Кабинет Ильи Алексеевича оказался огромным, маленький хозяин еле виднелся за письменным столом. На стене висели российский герб и выполненный маслом портрет какого-то упыря в очках. Судя по белому халату, упырь имел отношение не к власти, а к медицине, и это Ивану понравилось. Портреты президентов в кабинетах любых руководителей его раздражали.

— Заходи, Ваня, — Илья Алексеевич поднялся из-за стола, — садись. Сейчас мы с тобой выпьем чего-нибудь…

Он заглянул в шкаф, достал коньяк и коробочку конфет «Мерси». Иван принял у него бутылку.

— Открывать должен младший по званию, — сказал он, точным движением откручивая золотистую пробку.

— Ну давай. — Илья Алексеевич приветственно поднял стакан.

Коньяк был хороший, выдержанный.

«Интересно, что это он вздумал меня поить? Что ему вообще может быть нужно от меня?» — недоумевал Анциферов, изумленный странным поведением главврача.

— Как у тебя дела, Иван?

— Да нормально все.

— О чем думаешь? Какие у тебя цели в жизни?

— Цели? — Анциферов приподнял бровь.

— Ну да, цели. Приоритеты.

— Да никаких особых целей у меня нет.

— Но ты же о чем-то мечтаешь, к чему-то стремишься. Расскажи, пожалуйста.

— Да ни к чему я не стремлюсь. Живу себе, как живется.

— И все-таки, — настаивал Илья Алексеевич, наливая по второй. — Поверь, это не праздное любопытство.

«Наверное, хочет меня взять на работу, — решил Ваня. — Что ж, было бы неплохо».

— Илья Алексеевич, вы задали сложный вопрос. Я предпочитаю перед собой глобальных целей не ставить. Понимаете, наши цели мы определяем в своем сознании, верно? А что есть наше сознание, как не отражение действительности? То есть зеркало. Вот и получается, как у Алисы в Зазеркалье — чем быстрее и напористее мы бежим к своей цели, тем дальше от нее оказываемся.

Илья Алексеевич усмехнулся:

— Ты даосист, Ванечка?

— Таких вершин я не постигал. Просто думаю, что лучше спокойно идти и наслаждаться дорогой, а не мчаться, высунув язык. Ведь наша жизнь — это такой путь, в конце которого нас ничего не ждет.

— Ты необыкновенно мудр для своих лет, — буркнул Илья Алексеевич. — А если мы снизим уровень дискуссии? До житейского смысла, так сказать.

Иван потянулся за конфетой. Немного стесняясь пристального взгляда главврача, он развернул шуршащую обертку и отправил шоколадку в рот. Наверное, из-за кровопотери он захмелел с двух глотков коньяку. Настороженность прошла, уже не хотелось выяснять, почему Илья Алексеевич вызвал его и задает такие странные вопросы. Просто хорошо было сидеть и беседовать с приятным человеком.

— Если честно, Илья Алексеевич, единственное, чего я хочу, — чтобы у меня была чистая совесть. А остальное там, диссертацию защитить, на кафедре остаться, хорошо, конечно, если получится, но если нет — тоже не конец жизни.

— Что ж, прекрасный ответ. Теперь скажи, на любовном фронте у тебя как?

Иван потупился. Он прекрасно знал, что при выборе работника предпочтение отдается солидным женатым людям, желательно с детьми. Тут ему порадовать главврача было нечем.

Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет влетела пожилая дама с едким перманентом и алыми губами. Гигантские серьги с матовым зеленым камнем возмущенно трепетали в ее ушах.

— Илья Алексеевич, немедленно разберитесь! — потребовала она.

Главврач проворно убрал бутылку под стол, Ваня сделал то же со стаканами.

— В чем дело, Валентина Михайловна?

— Эти хирурги совсем обнаглели! Сколько я ни талдычу им о правильном оформлении историй, все без толку! Полюбуйтесь, опять не подписано информированное согласие! Сколько можно, в конце концов! Прошу вас, немедленно позвоните им и накажите.

Илья Алексеевич обреченно вздохнул. Под натиском Валентины Михайловны у него не остается другого выхода, кроме как позвонить и наказать. Эта дама, всю жизнь проработавшая физиотерапевтом, по достижении пенсионного возраста была переведена на странную эфемерную должность, ее задачей было осуществлять так называемый вторичный контроль за историями болезней. Обладая бурным темпераментом, Валентина Михайловна внимательнейшим образом изучала каждую карту, придираясь к любой помарке. Особенно доставалось хирургам и травматологам, у которых после клинической работы оставалось мало времени и сил на вылизывание историй.

Весь коллектив считал Валентину Михайловну вредным паразитом, сама же она мнила себя самым важным лицом в больнице. Вломиться в кабинет главврача мимо секретарши было для нее обыденным делом.

Приняв потрепанную историю болезни, Илья Алексеевич притянул к себе телефонный аппарат.

— Хирургия? — спросил он грозно. — Главный врач беспокоит. Кто у вас оперировал Сабитова?

В трубке весело сказали:

— Иди, Серега, тебя твой любимый главврач хочет!

— Что за смешочки? — Илья Алексеевич спрятал улыбку. — Что за любимый главврач?

— Но если вы действительно мой любимый главврач, — ответили ему.

Илья Алексеевич относился к своим хирургам по-отечески. Как-то получилось, что все ребята в отделении были очень молоды, а возглавлял их пенсионного возраста заведующий. Все они являлись хорошими специалистами, но изза слишком юного либо слишком пожилого возраста выдвинуть на должность начмеда было некого. Заведующий исполнял обязанности, но явно ими тяготился, характеризуя все происходящее в больнице с помощью двух эпитетов: «гребучий» и «засратый».

Пока заведующий мучился на руководящей должности, в отделении царила оживленная анархия. Это была веселая резвость молодых щенков, которые, впрочем, знают, что у них прорезались острые зубы и они всегда смогут найти себе пищу и перегрызть горло врагу.

— Почему больной не подписал согласия на операцию? — грозно спросил Илья Алексеевич.

— Я тоже, может, был не согласен на операцию, — нагло заявил хирург, — однако же пошел и сделал. Давление по нулям было, какие разговоры?

— На этот случай существует специальная форма, которую подписывают три врача.

Валентина Михайловна одобрительно закивала.

— Пока я за ними бы бегал, пока объяснял, что да как, другую специальную форму заполнять бы пришлось. Направление в морг. Его же «скорая» прямо в операционную доставила, думали, вообще не довезут. Человек с пятого этажа свалился.

— Задним числом нужно было все оформить, — жестко сказал Илья Алексеевич, подумав, что зеленый Серега после того, как ему пришлось самостоятельно удалять селезенку, почку и ушивать разрыв диафрагмы, не помнил, как его зовут, не то что о каких-то там бумажках. — На вас больше всего жалоб за дурное оформление историй, — мстительно добавил главврач.

В трубке самодовольно усмехнулись:

— Я плохо пишу, потому что я хорошо работаю! Это те, у кого ничего не получается, стараются себе бумажками задницу прикрыть.

— Распустились вы у меня совсем! Ничего, скоро придет новый начмед по хирургии, он вам покажет! — припугнул Илья Алексеевич и горестно вздохнул. Колдунов им покажет, как оформлять медицинскую документацию еще хуже, чем хирурги делали до сих пор.

— Все? — обернулся он к Валентине Михайловне. — Я вас удовлетворил?

— Да, спасибо, Илья Алексеевич!

— В таком случае не смею задерживать. — Он встал и галантно открыл перед ней дверь.

Иван сидел, энергично качая ногой в модном узком ботинке. Илья Алексеевич машинально отметил, что обувь у Анциферова, как у всех офицеров, надраена до блеска, ему никогда не удавалось навести такой лоск на собственные штиблеты. Наверное, в военных училищах существует специальная кафедра чистки обуви, предположил он, вынимая спрятанный сосуд. Он решил посильнее накачать Ивана коньяком: одурманенный, тот скорее согласится на его дикое, абсурдное предложение. А давши слово, постесняется отыграть обратно.

— Закусывать нечем, — заметил Ванька. — Конфеты «Мерси» плавно превратились в конфеты «Пардон». — Он потряс пустой коробкой.

— Любишь шоколад? — умилился Илья Алексеевич. — Сейчас еще достану. Ты какие предпочитаешь — с помадкой или с орешками? У меня тут полный шкаф подношений.

— Да мне все равно.

Гулять так гулять! Главврач вынул красное сердечко с «Моцартом», которое берег для сотрудниц бухгалтерии, и распечатал. Посетовав, что человечество до сих пор не изобрело конфет «Сальери», Иван принялся за содержимое. Илья Алексеевич решил, что он достаточно пьян.

Илья Алексеевич прошелся по кабинету, испытующе разглядывая молодого человека. Впрочем, не такого уж молодого, Колдунов сказал, ему лет тридцать или около того. Красивый, сильный… Слишком хорош, слишком уверен в себе, чтобы жениться по принуждению, да еще на девушке, беременной от другого. Но выбора нет. Господи, что же делать, если он откажется? Бегать и предлагать дочь всем свободным мужикам?

— Так что с личной жизнью, Иван? — спросил он требовательно и, получив ответ, что ничего, приступил к делу…

1988 год

— Жанночка, милая, не нальете ли мне чайку? — Из-за шкафа появилась плешивая голова Линцова.

— Да, конечно!

Она вскочила с дивана, на котором отдыхала после вечерних уколов, поправила халат, пригладила волосы. Мимоходом отметила, что халат сидит в облипочку, нужно срочно покупать новый, иначе ее положение вскоре станет всем заметно. Обычно беременность становится видна на четвертом месяце, но у докторов глаз наметанный, заведующая уже смотрит подозрительно. Сухощавая, похожая на сову в климаксе, она и так терпеть не может Жанну, а что будет, когда узнает…

Есть много законов, охраняющих права будущей матери, к тому же Жанну, молодого специалиста, вообще уволить нельзя. Но она точно знала — как только заведующая узнает про беременность, травли не избежать. У нее будет самый неблагоприятный график, матроны отделения отвернутся от нее как от зачумленной, что не помешает им при каждом удобном случае выливать на нее ушаты яда и презрения…

Жанна вытряхнула из чайника старую заварку, насыпала новой, покрепче. Достала скудное угощение — сушки и несколько конфет «Снежок», подаренных сердобольной пациенткой. Она истово копила деньги на детское приданое: взяла больше смен, носила с работы больничную еду, борщ и каши, которыми брезговали больные, разогревала на следующий день. Если есть их очень горячими, можно не почувствовать мерзкого вкуса. Теперь она горько жалела, что отдала Тамаре «абортные» деньги, они пришлись бы очень кстати.

Линцов сел на край дивана и обхватил кружку ладонями. Отопление в клинике работало еле-еле, все мерзли.

— Вы прокапали Смирновой антибиотик? — строго спросил Линцов, но Жанна знала: это он так, для поддержания разговора. В ее исполнительности никто не сомневался, даже заведующая.

— Да.

— А давление померили?

— Конечно. У всех нормальное.

— А… — Линцов явно не знал, что бы еще спросить.

Помолчали. Грызли сушки, прихлебывали чай. В обществе терапевта Жанна чувствовала себя спокойно и уютно. Она осторожно покосилась: если приглядеться, Линцов очень даже симпатичный мужчина. Только в вяленом виде, тут же оборвала она себя. Нет, в самом деле — причесать, раскормить, подарить другие очки… Обласкать, чтобы ушло это затравленное выражение глаз… Сдаться ему, чтобы он почувствовал себя победителем…

Она поправила прическу. А почему бы и нет? Бедный доктор изнывает без женской ласки, но среди институтских дам прочно считается мужчиной второго сорта, с которым женщина не может иметь дела, не уронив себя. Связаться с ним значило заявить: «Совсем плохи мои дела, раз я польстилась на такое».

Но не в ее положении привередничать.

Жанна подвинулась чуть ближе и закинула ногу на ногу так, чтобы из-под халата выглядывало колено. Сейчас она быстренько его окрутит, а срок ее беременности вполне позволит смухлевать и объявить ребенка произведением Линцова.

Увы, доктор оказался настолько скромен, что мгновенно опустил долу свои жуткие очки.

— О, «Ярмарка тщеславия»! Вы читаете?

Жанна кивнула. Оказалось, оба любят английских писателей, Диккенса и сестер Бронте, а Линцов читал и более ранних авторов, Смоллета и Филдинга. Через минуту оба увлеченно беседовали о литературе, причем Линцов говорил так интересно, что Жанна забыла и о его некрасивости, и о собственном плачевном положении, и даже о том, что ей необходимо соблазнить Линцова.

— Простите, я, наверное, вам надоел, — опомнился он часа через полтора.

— Что вы, Аркадий Семенович! Мне так интересно!

— Мне тоже. Но время позднее. Нужно идти в реанимацию, я там наблюдаю тяжелый инфаркт, да и у вас наверняка есть работа.

— Только расклеить анализы.

— Ну вот! А я вам голову морочу! Расклеивайте и отдыхайте, ведь неизвестно, какой будет ночь. Если что, вы знаете, где меня найти! — произнес он театральным трагическим шепотом.

— Если что, вы тоже, — лукаво ответила Жанна.

Теперь у нее была новая цель — женить на себе Линцова. Эту цель она поставила перед собой, совершенно не задумываясь, что получится, когда она ее достигнет. Просто Жанна хотела, чтобы штамп в паспорте избавил ее от клейма шлюхи, которое прилипнет к ней, как только ее интересное положение станет заметным. Муж станет худо-бедно заботиться о хлебе насущном для нее и для ребенка, которого он будет считать своим. Она будет ласковой и послушной женой и годами нежной преданности искупит свой обман.

Медсестры, большей частью жены необразованных людей, станут ей завидовать…

Но, представляя себе пышную свадьбу, неискренние поздравления подруг, Жанна ни секунды не думала, что за все это ей придется расплатиться жизнью рядом с человеком, который ей физически неприятен.

* * *

Следующим утром она задержалась на смене — поболтала с подружками, дождалась, пока принесут завтрак с больничной кухни, чтобы не тратиться на еду. Потом одной из пациенток стало плохо, и Жанна, хоть официально ее уже не было на работе, сделала кардиограмму. Врач, Наталья Семеновна, тепло поблагодарила ее, заметив, что Жанна записывает ЭКГ лучше всех сестер отделения. Действительно, у нее была редкая для женщины способность управляться со сложными приборами.

В вестибюле она неожиданно столкнулась с Тамарой. Та снимала перед зеркалом дорогое пальто. Жанна с завистью посмотрела на ее черные брючки и обманчиво простой джемпер. Внешняя скромность этих вещей никого обмануть не могла.

«Конечно, куда мне против нее, — подумала Жанна мрачно, — с моими уродскими шмотками и ботинками фабрики «Скороход»».

Почувствовав ее тяжелый взгляд, Тамара обернулась. Презрительно фыркнула и направилась к лестнице.

Этот смешок ранил Жанну в самое сердце. А вдруг Тамара смеется над ней вместе с Ильей? Вдруг они вместе хохочут над наивной дурочкой, которая ползала в ногах у счастливой соперницы, всерьез думая, что может составить конкуренцию этой блестящей женщине?

Натянув на голову капюшон, Жанна вышла в сквер и устроилась на скамейке. Почему Илья до сих пор не связался с ней? Ладно, он не хочет ее, не хочет ее ребенка, но он должен был встретиться с ней хотя бы для того, чтобы уговорить взять деньги обратно. Или они с Тамарой решили: возврат денег — это очередная уловка дурочки? Посмеялись над ее неуклюжей попыткой вернуть молодого человека и рассудили — не хочет брать деньги, не надо, они пригодятся на свадьбу.

Жанна тяжело вздохнула. Было так плохо, что плакать уже не оставалось сил. В одиночестве ждать ребенка и знать, что никто не придет на помощь, — разве бывает хуже?

Однако жизнь, которая, как известно, не стоит на месте, показала, что бывает…

На кладбище было тихо и безлюдно — поздняя осень, вторая половина дня. Низко висело свинцовое тяжелое небо, накрапывал дождь. Листья давно облетели, и деревья черными призраками стояли между рядами могил. Только на одной рябинке ярко краснели гроздья ягод, неожиданно радостные и теплые. На ветку села ворона, задумчиво склевала ягодку и каркнула, косясь на Ивана круглым мутным глазом.

— Не шуми, — сказал он, пробираясь между оградками к Зоиной могиле.

Брюки почти по колено намокли от высокой, еще сочной, несмотря на ноябрь, крапивы, но Иван не обращал на это внимания. Добравшись, он снял шапку, запихнул в карман куртки. Погладил холодный серый камень раковины и сел на его край. Может быть, кому-то это кажется кощунством — сидеть на могиле, но они любили так быть с Зоей: она лежала на постели, а он сидел у нее в ногах. Так они вели долгие неспешные разговоры.

— Такие дела. — Иван закурил, стряхивая пепел в пакет из-под чипсов, удачно обнаружившийся в кармане. — Как быть, Зоя?

Предложение Ильи Алексеевича шокировало его, он не предполагал, что здравомыслящий главврач решится на такую дикость. Иван попросил сутки на размышление, твердо зная, что откажется. Но потом его начали одолевать сомнения. Неловко отказывать в помощи, о которой тебя так просят и которую ты можешь оказать. О том, что фиктивная женитьба сулила выгоду лично ему, Иван не задумывался. Он привык жить в общежитии, готов был ехать служить в любую дыру и не считал, что карьера и жилье стоят того, чтобы ради них жертвовать свободой. Просто жаль было Илью Алексеевича, и Алису тоже было жаль. Обладая живым воображением, Иван представлял себе, в каких глубинах отчаяния она сейчас пребывает. «Намутила черт знает что, почему я-то должен расхлебывать?» — унимал он свою жалость. Но тихий голосок его души насмешливо шептал: «А почему бы и не ты?»

В юности Анциферов пережил тяжелое любовное разочарование. Девушка, с которой он дружил со школы и с которой собирался связать жизнь, предпочла ему другого, вдвое старше, но состоятельного и надежного. С тех пор Иван считал всех женщин корыстными, алчными и вероломными созданиями. Женщины превратилась для него в объект утоления плотских желаний, а ухаживание за ними — в увлекательную охоту.

Зою он приметил еще во время учебы. Из-за худобы и маленького роста она казалась намного моложе, чем была на самом деле. Анциферов решил, что она медсестра или в крайнем случае врач-интерн. Ее точеные ножки очень взволновали курсанта, и он пошел в атаку, которая была тут же мастерски отбита несколькими насмешливыми фразами. Позже он узнал, что Зоя Ивановна — маститый хирург, заведующая отделением и доктор медицинских наук, и тогда в душе его шевельнулось что-то вроде уважения.

Посмеявшись над собственной наглостью, Анциферов забыл о Зое. Но, отслужив три года на Севере, он вернулся в аспирантуру и снова встретился с ней. Теперь они часто виделись на дежурствах, и Иван вновь стал добиваться ее благосклонности. Он хотел только переспать с ней, а она по-прежнему не принимала его всерьез. Но мало-помалу, работая вместе, выручая друг друга в трудных и опасных ситуациях, они подружились. Влечение, постепенно ставшее обоюдным, оказалось приятным дополнением к сложившейся взаимной привязанности.

Он восхищался Зоей, ее добротой, силой и прямотой характера, а по ночам не было для него ничего желаннее ее хрупкого тела с едва уловимым намеком на грудь. Иван обожал ее со всей страстью мужчины, никогда не верившего в любовь.

Но счастье, обретенное с Зоей, ничуть не изменило его представлений о женщинах вообще. Наоборот, по сравнению с ней остальные стали казаться ему еще более грубыми и пошлыми, и теперь он искренне недоумевал, как мог тратить на них время, а в интимном смысле они вызывали у него чувство, похожее на брезгливость.

Он не мыслил будущего без Зои, существенная разница в возрасте нисколько его не пугала. Когда Зою убили наркоманы, позарившиеся на ее мобильный телефон, он остался один, растерянный и разбитый.

После ее смерти прошло уже больше года, но Иван по-прежнему не смотрел на женщин. Физиологические потребности молодого мужчины не смущали его покоя, он даже не видел эротических снов. Горе не согнуло его, не сломало, но словно бы высушило…

И вот теперь Илья Алексеевич предложил ему жениться на своей дочери. Если бы речь шла о чисто фиктивном браке, Иван согласился бы не задумываясь. Но его пугало то, что какое-то время им с Алисой придется жить вместе, изображая семейную пару. А они хорошо знакомы и не смогут вести себя как соседи по коммуналке, значит, у них все равно создастся подобие семьи.

«И рано или поздно, а вернее рано, мы окажемся в одной постели, — думал он мрачно. — А даже если не окажемся, что толку? Она будет мне готовить, стирать мои носки, всячески заботиться, я же ее знаю. Как мы будем жить, помня, что все это временно, все понарошку и как только я получу от Ильи Алексеевича хорошее место, соберу вещички, и поминай как звали? Гадко это».

Он вздохнул и выдернул из цветника несколько сорняков. Зое поставили хороший памятник серого гранита с красивой кованой оградкой. Иван часто бывал здесь, протирал стелу, убирал нападавшие ветки и листья, но замечал, что за могилой есть и женский пригляд. Кто-то посадил в раковину голубенькие цветочки, а по оградке пустил плющ, который неожиданно бурно разросся, а летом даже цвел радостными красными сапожками. Ему приятно было видеть, что у Зои все так красиво, но он никак не мог понять, кто же берет на себя труд ухаживать за могилой. Насколько он знал, у Зои не было близких родственников, а ее близкая подруга недавно родила и не могла часто приезжать на кладбище. Наверное, ее однокурсник, известный пластический хирург Розенберг, приплатил местным сотрудницам, чтобы следили, решил Иван.

— Так что мне делать? — обратился он к памятнику, словно тот мог дать ему совет.

Проще всего выкинуть из головы и Алису, и Илью Алексеевича. Тот, наверное, уже клянет себя последними словами за то, что в минуту паники придумал столь дикий план спасения дочери. «Мне ничего не будет, если откажусь, — решил Иван. — Он не тот человек, чтобы мстить. Конечно, он будет меня избегать, как свидетеля своего позора, но мы и так редко пересекаемся. А вот как я буду смотреть в глаза Алисе… Зная, что мог бы протянуть ей руку помощи, но не протянул, испугавшись душевного дискомфорта. Ведь если я соглашусь, мне тоже ничего не будет. Илья Алексеевич сказал, могу свалить в любой момент, когда полюблю другую женщину, главное, чтобы его жена знала — у Алисы был муж. Только я ведь никого не полюблю, моя любимая лежит здесь, под этим камнем, и уже никогда ко мне не вернется. Так почему бы не жениться на Алисе, если мне все равно?»

Он достал новую сигарету. Строго говоря, ему действительно давно пора жениться, двадцать девять лет — возраст солидный. Все его друзья — семейные люди, у многих дети уже ходят в садик, а то и в школу. Иван никогда особенно не мечтал о безмятежной супружеской жизни, но последнее время стал чувствовать себя вроде как одиноким, особенно с тех пор, как женился его близкий приятель Стас Грабовский. Друзья не отвернулись от Ивана, но у них началась совсем другая жизнь, появилось множество новых проблем, в которых он совершенно не ориентировался. Его по-прежнему охотно приглашали в гости, но теперь он стал чувствовать себя каким-то странствующим рыцарем, менестрелем, которого с радостью принимают, кормят, слушают его рассказы о неведомых землях, но в то же время относятся несколько снисходительно. Иногда он чувствовал, что на очередное сборище его позвали не как друга дома, а в качестве кавалера для одинокой подружки жены.

Стас Грабовский приходил на работу, сияя от счастья, рассказывал, как они с женой всю ночь не спали, потому что малыш перепутал день с ночью, и носился по городу в поисках дешевых, но хороших памперсов.

Слушая его, Иван ощущал что-то вроде стыда — неловкость, будто он дезертирует с важного жизненного фронта, не берет на свои плечи груз, который должен нести всякий уважающий себя мужчина. «Но что поделать, если Зоя умерла, а больше мне никто не нужен», — тут же обрывал себя он.

И вот теперь ему предлагают жениться на Алисе, на девушке, которая никогда не нравилась ему и к тому же беременна от женатого мужчины.

— Полный бред, — сердито сказал он, глядя на памятник, словно Зоя могла каким-то образом ему ответить.

«А если бы и могла, — вдруг подумал Иван, — то сказала бы: «Это самое разумное предложение, какое мне доводилось слышать». Зоя уважала Алису и сто раз советовала мне жениться на ней, потому что в сорок лет боялась связываться с таким молодым человеком, как я».

Алиса… Ему часто приходилось работать с ней, и всегда он был уверен, что его распоряжения будут выполнены неукоснительным образом. В тот страшный день, когда в клинику привезли умиравшую Зою, Алиса тоже была рядом…

После похорон любимой Ваня попал в больницу с жестокой анемией. Окружающую действительность он воспринимал как в тумане. Его поместили в терапию, где начали интенсивно колоть витамины и препараты железа, а заодно подвергать всевозможным обследованиям, ведь говорить, что он сдал для Зои полтора литра крови, было ни в коем случае нельзя, поэтому врачи считали его анемию признаком какого-нибудь грозного заболевания. Он держался как партизан.

Алиса навещала его каждый день, приносила салаты из свеклы, печенку, гранаты и красную икру. В первые дни, когда ему было особенно нехорошо, она подолгу сидела с ним, молчала или читала вслух, а один раз даже покормила с ложки. Она никогда не утешала его, не говорила, как другие, что «надо жить», но от ее молчаливого присутствия ему становилось спокойнее, чем от казенных соболезнований.

Потом он поправился, и Алиса сразу отошла в тень. Они по-прежнему встречались на работе, просто сотрудники, он говорил ей «Алиса», она ему «Иван Сергеевич», иногда добавляя нейтральное: «Рада вас видеть». Иногда угощала чаем, редко-редко улыбалась, и ему было приятно видеть, как улыбка преображает это обычно хмурое некрасивое лицо.

Она была надежным человеком. Как-то к ним доставили очередного наркомана, счастливого обладателя палочки Коха, ВИЧ и всех вирусов гепатита — таких медики называют «полный кавалер». Добрые терапевты положили его в отделение с пневмонией, где «кавалер» немедленно запсиховал. Он по всем правилам осады разлил под дверью йогурт, чтобы нападающие падали, а дверь забаррикадировал кроватью и тумбочкой. К счастью, парень лежал в палате один, но в безумном состоянии он мог нанести вред и сам себе. Дожидаться приезда вневедомственной охраны было некогда, Иван лично вышиб дверь и, успокаивая наркомана, нечаянно сломал ему нос.

Алиса, прибежавшая на вызов вместе со Стасом Грабовским, все это видела. Стас посмеялся, что его друг возвращается к истокам медицины и осваивает древний метод наркоза «дозированный удар по голове», медики порадовались, что так быстро удалось обезвредить гражданина, и решили, что инцидент исчерпан. Но радовались они рано — на следующий день Анциферова вызвали к заведующему и потребовали отчета за сломанный нос. Он прикинулся дурачком. Грабовского на очную ставку вызывать не стали, справедливо рассудив, что тот будет покрывать друга, пригласили Алису. Иван думал, что она скажет, будто ничего не видела, но Алиса держалась стойко: доктор Анциферов больного не трогал, а когда они сломали дверь, нос был уже расквашен. Ни угрозы, ни логические построения не могли поколебать ее позицию: она помнит все до мельчайших подробностей и точно знает — Иван Сергеевич ни при чем.

Ивана растрогала такая твердость духа.

— Спасибо тебе, — сказал он тогда с чувством. — Если что, только скажи, я все для тебя сделаю!

«Как выясняется, не все», — вздохнул он теперь.

Но что-то мешало набрать номер Ильи Алексеевича и прямо сказать, что он отказывается. Сидеть на камне стало холодно, ноги затекли. Он поднялся.

— Что, Зоинька, пойду я? Подумаю еще.

Он закрыл калитку и облокотился на решетку, прощаясь. Закрыл глаза, как обычно, зная, что в голову сейчас придет хорошее, светлое воспоминание о Зое. Он не старался ничего вспоминать, счастливые моменты всплывали в памяти сами по себе, словно письма от Зои из той неведомой страны, где она сейчас находилась.

И вдруг…

…Отвезя жену в роддом, Стас Грабовский решил срочно сделать ремонт в будущей детской комнате. Не столько для красоты, сколько для того, чтобы хоть немного унять тревогу молодого мужа и отца. Нанять бригаду денег не было, поэтому Стас решил все делать сам и привлек Ивана в качестве рабсилы и консультанта. Внимательно просмотрев на диске несколько выпусков «Школы ремонта», приятели начали действовать. На второй день напряженного труда к ним присоединилась Алиса, которая, по слухам, умела клеить обои. Работали целый день без перерыва, ибо время поджимало — нельзя же приводить мать с младенцем в разоренное гнездо. От Стаса, напряженно ожидавшего известий из роддома, толку было мало, он мог выполнять только самую простую работу, и то, если она не разлучала его с телефоном дольше, чем на десять минут.

Закончили в десятом часу вечера, ополоснулись и дико захотели есть. У безалаберного Стаса обнаружились только картошка, сосиски и банка соленых огурцов. Алиса отварила картошку с сосисками, и ребята принялись ужинать. С голодухи Ване показалось, что никогда в жизни он не ел ничего вкуснее. Он смотрел, как Алиса, непривычная в джинсах и футболке, подкладывает им со Стасом картошку, тонкими ломтиками режет огурцы, как деловито ищет в шкафчиках чайную заварку, и вдруг его накрыло ощущение светлой, чистой радости… На минуту он забыл, что одинок и неприкаян. Забыл, что дом его любимой женщины навсегда опустел.

В мягком свете кухонной лампы ему было хорошо и спокойно. Потом он проводил Алису домой. Шли молча, он курил на ходу и старался не спугнуть это ощущение радостного умиротворения. В метро их немного помяли: несмотря на поздний час, народу было очень много. Алису прижимали к нему, она смущалась и даже покраснела, а Ваня довольно ухмылялся: ее смущение — это тоже было очень хорошо.

А наутро все вернулось: и скорбь, и горе, и житейские заботы. «Просто судьба дала мне маленькую передышку», — понял Иван и быстро забыл о том чудесном дне.

Забыл, чтобы вспомнить именно сейчас… Случайно ли?

Иван остановился возле метро. По дороге с кладбища он так и не принял решения. Было много аргументов «за», аргументов практических и даже корыстных, а «против» были инстинктивное нежелание мужчины связывать себя узами брака и столь же инстинктивное нежелание честного человека впутываться в сомнительную аферу.

«Нет, — категорично решил он, — никакой видимости. Если уж жениться на Алиске, то раз и навсегда. Или по-настоящему, или не жениться вообще. Только вот какое «или» выбрать?»

Он прошелся по оживленному пятачку, окруженному ларьками. Купил сигарет, в киоске сотовой связи вдумчиво изучил новые модели телефонов. Собственная нерешительность очень мучила его, по натуре он был человеком действия и обычно колебался не больше двух секунд. Или просто ему раньше не приходилось принимать столь важных решений? Все происходившее с ним раньше было естественным ходом жизни. Школа, армия, академия, служба на Севере — это был его долг, и он честно выполнял этот долг, не думая, что можно было бы устроиться и получше. Потом Зоя — он не сомневался в том, что эта женщина предназначена ему Богом.

А теперь он не знает, что делать, потому что не знает, чего хочет. «Если бы я хотел на ней жениться, меня бы ничто не остановило, — подумал Иван, отмахиваясь от продавца, который пытался всучить ему новый «Самсунг». — И точно так же, если бы не хотел! О, если бы я сильно не хотел, быстренько послал бы Илью Алексеевича подальше! А раз я не сильно не хочу, это получается, я хочу, что ли? Прекращай, Иван, у тебя по философии всегда был трояк!»

Он рассмеялся, напугав продавца, и вышел на улицу. «Вот что я сделаю: позвоню Грабовскому, он сейчас на работе, и спрошу, дежурит сегодня Алиса или нет. Если да, поеду сдаваться, а если она сидит дома, то я ни при чем».

1988 год

Заведующая вызвала Жанну к себе и предложила немедленно написать заявление об уходе.

— Как это? — опешила Жанна.

— Так это, моя дорогая. Я с самого начала была против, чтобы ты работала у нас. Слыханное ли дело, брать на кафедру старейшего вуза девицу без роду и племени! Но меня заставили: мол, красный диплом, безупречное поведение… И что?

— А что? — спросила она вызывающе. — За все время работы я не допустила ни одного промаха.

Заведующая горько рассмеялась:

— Это уж точно! Но, милая моя, студенты должны понимать, что они приходят на кафедру, а не в бордель! Есть четкая граница между этими понятиями, но она стирается, пока ты работаешь здесь!

— Послушайте…

— Нет, это ты меня послушай. Обязанности медсестры не включают в себя беспорядочные связи со студентами прямо на рабочем месте. Мне проблемы не нужны, тем более из-за какой-то сикильдявки. Значит, так: или ты пишешь заявление и увольняешься по собственному желанию, или я нахожу способ выгнать тебя по статье.

Жанна молча потянула к себе листок бумаги. Спорить, бороться — зачем? Заведующая ее одолеет. А не одолеет, так жизни все равно не даст. Ну почему все так складывается? Почему несчастья сыплются на ее голову одно за другим? Беременность, уход Ильи, теперь вот с работы выгоняют. Почему именно сейчас, что она не так сделала? Кокетничала с Аркадием Семеновичем? Но это было так невинно… Вдруг ее осенило. Тамара! Не зря она встретила ее в вестибюле. Жанна знала расписание Ильи и могла бы поклясться, что во втором семестре у них нет занятий по терапии. Значит, Тамаре нечего было делать в этом здании. Значит, она пришла специально, чтобы поговорить с заведующей! Она ведь не простая студентка, а дочь известного профессора. Попросила уволить Жанну, окончательно выбить у нее почву из-под ног. Что сказала? Наверное, правду сказала: мол, Илья допустил ошибку молодости, и теперь эта ошибка путается под ногами, требует чего-то… Нужно выгнать ее поганой метлой, пусть валит в свой вонючий Саранск.

Правильно, куда еще ей деваться без работы? Только домой, на землю предков. Предки, правда, умерли, в родительском доме живет брат с семьей. Он привык уже считать дом своим, появление Жанны не вызовет у него восторга, а уж если она явится с пузом… Нет, домой ехать нельзя.

Если она принесет справку о беременности, никто не сможет ее уволить. А если заведующая станет упорствовать и писать на нее рапорты и акты, каждый из них будет тщательно рассматриваться, и все поймут — начальница просто придирается к медсестре. Но так не хотелось позориться…

Жанна написала заявление, решив — раз обстоятельства складываются настолько не в ее пользу, не будет особого греха, если она сделает аборт. В конце концов, какая судьба ждет ребенка, рожденного у одинокой матери без работы и без крыши над головой? Что она сможет дать малышу?

Размышляя таким образом, Жанна отправилась в консультацию за направлением, старательно отворачивая взгляд, если на пути попадалась беременная или женщина с коляской.

«Что дать, что дать? Ты здоровая баба, Жанна! У тебя умная голова, две ноги, две руки, а в руках — специальность! Ты же сама не собираешься умереть голодной смертью после аборта, как-то думаешь прокормиться? А раз так, то и ребенок твой с голоду не умрет. Что ты там говорила Илье? Выдержим, осилим! Получается, это не твоя позиция, а пустые слова, которые ты выкрикивала, чтобы удержать его при себе.

Хочешь спасовать сейчас, чтобы потом тебе всю жизнь снился этот нерожденный ребенок?»

Жанна остановилась. Избавиться сейчас от ребенка — значит, признать правоту Тамары и заведующей, признать, что она обычная шлюха, мечтавшая подцепить подходящего мужа. Между тем ей не в чем себя винить — она любила, доверилась любимому, а он обманул ее. Но любовь была — настоящая, сильная, светлая. Уничтожив результат этой любви, Жанна опоганит ее, превратит память о лучшем, что было в ее жизни, в грязное, отвратительное воспоминание.

* * *

— Можно? — Она осторожно заглянула в кабинет председателя профкома.

— А, Жанночка, заходи, родная, — приветливо сказала Екатерина Михайловна.

Она поливала цветы на подоконнике и, не отрываясь от своего занятия, указала рукой на стул: мол, присаживайся.

— Я на секунду, — пробормотала Жанна, по-сиротски устраиваясь на краешке стула.

Она удивилась, что Екатерина Михайловна помнит ее по имени. Жанна любила общественную работу, часто бегала с подписными листами, собирая деньги для юбилеев, распространяла билеты в театр и являлась непременной участницей всяких спортивных мероприятий, но думала, что такой важный босс, как Екатерина Михайловна, не знает ее даже в лицо.

— Что случилось? — убрав лейку под стол, спросила Екатерина Михайловна. — Слушаю тебя.

— Мне бегунок подписать.

— Как бегунок? Ты же молодой специалист! Что случилось?

— Ничего.

— Жанна! Я должна знать, почему ты увольняешься! Начнем с того, что это противоречит трудовому законодательству!

— Это в тундре, где каждый человек на счету, противоречит, — мрачно буркнула Жанна, — а здесь ничего. На мое место много желающих найдется.

— И все-таки я должна разобраться. Ты хорошо работаешь, активно участвуешь в общественной жизни… Я не понимаю причин твоего увольнения. Ты поссорилась с кемто? Скажи, я постараюсь уладить конфликт.

— Ни с кем я не ссорилась.

— Вышла замуж?

— Нет.

— Тогда в чем дело? Я ничего не подпишу, пока ты не расскажешь.

«А что мне терять?» — подумала Жанна весело и призналась Екатерине Михайловне во всем.

Выслушав исповедь, председатель профкома растерянно поправила очки. Не было ахов, вздохов, упреков — словом, обычной женской реакции Жанна от Екатерины Михайловны не дождалась.

— Ты решила оставить ребенка?

Она кивнула.

— Твоя позиция вызывает уважение. Не многие решились бы на такое, да еще в столь юном возрасте. Будем надеяться, ты знаешь, что делаешь. Я помогу тебе, Жанна. Можно бы побороться за твое место, но я устрою тебя на лучшее. В одном из отдаленных районов города открывается большой стационар, сейчас как раз идет набор персонала, причем на великолепных условиях. Я похлопочу, и тебе сразу выделят комнату, это лучше, чем общежитие, правда?

Жанна смотрела на Екатерину Михайловну во все глаза. Она была уверена, что эта достойная женщина, узнав о ее позоре, мгновенно подпишет бегунок и вышвырнет Жанну вон.

— Посиди, я сделаю несколько звонков и скажу, куда тебе явиться на собеседование.

Жанна разглядывала бурные заросли бегоний на подоконнике, вполуха слушала воркование Екатерины Михайловны: «Очень хорошая девочка, опытная… дисциплинированная… да, вены прекрасно колет… как за себя ручаюсь…» — и поражалась ее смелости. Так навязчиво рекомендовать морально неустойчивого сотрудника, который к тому же скоро уйдет в декрет!

— Все уладилось. Завтра с утра поезжай вот по этому адресу, спросишь Ирину Георгиевну, это главная сестра. Она все тебе расскажет. Потом ко мне, доложишь, как все прошло, тогда и бегунок подпишу. Договорились?

Понимая, что аудиенция окончена, Жанна встала, но Екатерина Михайловна мягко остановила ее:

— Секундочку. Думаю, мы с тобой завтра встретимся в последний раз, и кто знает, будет ли у нас возможность поговорить по душам. Мне хотелось бы дать тебе совет… Извини за грубость, но ты сейчас в глубокой заднице, верно?

— Глубже некуда…

— Насколько ты виновата в том, что там оказалась, не так важно. Ты об этом не думай, береги себя. Только вот в чем дело… Ты девушка красивая, видная… И такая молодая! Когда ты немножко очухаешься от этого удара судьбы, тебе захочется любви и счастья. Ты начнешь мечтать о прекрасном принце, который тебя вытащит из ямы… Но запомни, никто за тобой в эту яму не нырнет! Никому из порядочных людей это не надо. Пока ты на дне, вокруг тебя одни подонки, хорошего мужчину ты среди них не встретишь. Выкарабкивайся сама! Найдешь в себе силы, вылезешь — найдешь и достойного спутника жизни. И не бойся одиночества. Добрый и стойкий человек может его перетерпеть, это пороку обязательно нужна компания. Поняла меня?

Жанна кивнула.

— Тебе будет очень трудно, девочка. Ты не один раз пожалеешь, что на свет родилась. Но если справишься, потом тебе ничто не будет страшно. Терпи и не сдавайся. А главное, помни — за твою судьбу с тебя Бог не спросит, зато за судьбу твоего ребенка придется отвечать.

Глава шестая

Алиса была на работе. Иван сам не понял, обрадовался он или огорчился. Стас оказался занят, давал наркоз, и Анциферов, накинув дежурный халат, устроился на диванчике возле сестринского поста. Отсюда ему было хорошо видно, как Алиса делает уколы и выполняет прочие процедуры вечернего ухода за больными. По ее строгому лицу было незаметно, в каком критическом положении она находится, впрочем, Алиса всегда была довольно замкнутой девушкой. Сейчас Иван смотрел на нее не глазами старого друга, а глазами мужчины, встретившего ее впервые.

Нет, она совсем не нравилась ему. «Ну кто позарится на эту толстую попу, на тяжелые щиколотки, на эту мрачную физиономию? — тоскливо размышлял он. — Однако, судя по тому, что она ждет ребенка, охотник все-таки нашелся!»

Илья Алексеевич сказал, что не знает имени Алисиного любовника. Но о том, что является непостижимой тайной для отца, легко может догадаться остальное человечество. Ваня думал недолго. Напряженный график работы и учебы девушки исключал какие-либо шашни на стороне. Сомнительно, что она завела роман в институте: преподаватели вовсе не такие сатиры, как их порой представляют, у них быстро вырабатывается иммунитет к студенткам, даже очень хорошеньким. Значит, кто-то на работе. Грабовского Иван отмел сразу: тот обожал свою жену. И потом — он был обычный доктор, а такой серьезной девушке, как Алиса, нужен был Великий Человек и Великая Любовь. В настоящее время на горизонте наблюдался только один Великий Человек… Васильев, разумеется, Васильев, кто же еще! Вспомнив великолепного красавца с седой шевелюрой и сияющими серыми глазами, Иван энергично сплюнул.

Васильев пришел в академию на место Зои. Начальство пело от радости, что удалось заполучить этого молодого генерала. «Как будто Зоя сделала одолжение, тем что погибла», — зло думал Иван и заранее ненавидел нового начальника отделения, понимая, что в принципе тот может оказаться и хорошим человеком.

Генерал Васильев служил в Сибири, занимал пост начальника медслужбы округа, оставаясь активно оперирующим хирургом. Отчего он решился на понижение в должности, никто не знал. Гипотезы ходили разные — проворовался, поссорился с руководством или банально решил поближе к пенсии перебраться в культурную столицу, — но никто не мог сказать ничего определенного, даже профессор Колдунов, с которым все всегда делились информацией в первую очередь.

Васильеву было лет сорок пять, не больше, он находился в счастливой поре зрелой мужской красоты. Идеальное от природы телосложение подчеркивалось военной выправкой, а породистым лицом Виталий Александрович мог запросто перещеголять любого голливудского красавца. Он стремительно перемещался по клинике, а распахнутый халат реял за его плечами, как бурка кавалериста.

«Красота — не порок», — пожимал плечами Колдунов, но вскоре он переменил мнение о Васильеве. Тот считался светилом хирургии, однако при тщательном соблюдении имиджа гениального хирурга оперировал весьма посредственно. Его уверенные манеры и энциклопедические знания могли обмануть кого угодно, только не опытных докторов и не Анциферова, который не разбирался в оперативных тонкостях, но был уверен: чем больше у человека блеска на лице, тем меньше — в голове.

С первого дня Васильев взял снисходительно-добродушную манеру поведения, манеру эдакого просвещенного барина, который радеет о благе крепостных, зная, что эти самые крепостные непременно пропадут без его неусыпного руководства.

«Но если взглянуть на него глазами молодой, неискушенной девушки, Васильев — настоящее совершенство, — грустно подумал Ваня. — Конечно, он, тут и думать нечего! И по времени все сходится. Пока работали старым составом, Алиса была цела и невредима, а стоило появиться Васильеву — извольте! И ее нельзя за это строго винить — генерал, герой, гений! Кто устоит против такой комбинации достоинств? А она, бедная, затюканная девка, до него и не целовалась-то, наверное, ни с кем».

Потом он припомнил некоторые моменты, которым раньше не придавал значения, но которые теперь стройно укладывались в его гипотезу. Якобы дружеское похлопывание по плечу во время вечернего обхода, врач благодарит медсестру, что может быть естественнее? Внеурочные визиты Алисы на работу — иногда Ваня сталкивался с ней в коридорах академии, но не придавал этому значения: мало ли что человеку надо? В первые дни работы Васильева он замечал, что Алиса часто смущалась, краснела, а на обходе докладывала больных гораздо более взволнованно, чем требовало состояние их здоровья. Впрочем, так вели себя все медсестры, Иван со Стасом только посмеивались над ними. А теперь оказывается, Васильев ответил на детскую Алисину влюбленность…

Ход его мысли был Ване понятен. Генерал находился в том прекрасном возрасте, когда понимаешь, что внешность для женщины не главное, но молодого тела все же хочется. Конечно, Васильев мог бы выбрать самую красивую девушку академии, но зачем? Красивые девушки знают себе цену, им мало тайной связи, к тому же красавица — это траты, а в перспективе, возможно, и скандалы, звонки жене, требования замужества. Зачем занятому человеку все эти проблемы? Гораздо удобнее, гораздо безопаснее обольстить дурочку вроде Алисы, напеть ей сказочек о Великой Любви. Об опостылевшей жене, с которой давным-давно нет ничего общего, но которую нельзя бросить исключительно из жалости и порядочности. О том, что Алиса самая лучшая, самая удивительная… Как, наверное, приятно было Алисе, привыкшей к роли никому не нужной серой мыши, слушать эти сказки! Ее наконец-то оценили по достоинству, и кто!

Иван посмотрел, как она ловко поворачивает больного на бок, протирает ему спину и поправляет простыню, чтобы не было пролежней. Подавляющее большинство сестер пренебрегает этой процедурой, а Алиса делает… «Нет, Васильев определенно не прогадал с выбором. Она, увы, недостаточно порядочна, чтобы удержаться от греха, но слишком порядочна, чтобы извлечь из этого греха выгоду.

Да уж, на дурака не нужен нож, — вздохнул Иван, — ему с три короба наврешь — и делай с ним что хошь… Можно себе представить, как распинался Васильев о любви, если о банальном аппендиците он способен говорить часами. Убедил ее, что их любовь всем любовям любовь, что по сравнению с ней ничего не значит ни его жена, ни Алисина загубленная жизнь…» На самом деле, разрушая жизнь девушки, Васильев не собирался создавать лично для себя ни малейших затруднений. Очень удобно иметь под рукой восторженную идиотку с зомбированными Великой Любовью мозгами, которая будет преданно смотреть в рот и выполнять все прихоти!

Возможно, себя Виталий Александрович тоже слегка подзомбировал. Когда ведешь себя как последний скот, хочется думать, что делаешь это ради священной цели, а не похоти для.

«Я тоже, конечно, грешен, — вдруг спохватился Иван. — Но я никогда не обещал ничего большего, чем необременительный секс… Правда, иногда он все же оказывался обременительным. Да виноват я, виноват, знаю… — Несколько абортов было на его совести. — Но я никогда не портил девушек…

Слабое оправдание. Алиса ангел по сравнению со мной. Я виноват, она виновата, так, может быть, если мы поженимся, наши грехи пойдут по взаимозачету, и мы спасемся?»

Потеряв Зою, Ваня иногда обращался к Богу, но в церковь не ходил, и его познания в этой области оставались дремучими.

Он снова посмотрел на Алису. Казалось, она не замечает, что находится под его пристальным наблюдением, спокойно занималась делами. Иван не винил ее в том, что она поддалась соблазну, но удивлялся — умная девушка, как она могла принять за чистую монету васильевские россказни?

Женщины… У них всегда любовь и прочие чувства главнее доводов рассудка! В этом и высшая их мудрость, и высший идиотизм — в зависимости от того, насколько надежный мужчина попадется на их пути.

Наконец она управилась с работой и вышла на пост помыть руки.

— Может, ты мне чаю нальешь? — спросил Иван сварливо.

— Хорошо, Иван Сергеевич. Пойдемте.

Она провела его в чайный закуток, захлопотала, и на него снова снизошло ощущение спокойствия, как в тот день, когда они клеили обои. Он с улыбкой наблюдал за ее действиями и с удовольствием принял из ее рук бутерброд с колбасой, который, ясное дело, был гораздо вкуснее, чем если бы Иван сделал его сам. Снабдив его чаем и едой, Алиса пожелала приятного аппетита и ушла.

Подождав минут десять, он отправился ее искать, на ходу прихлебывая из кружки.

Алиса сидела в ординаторской и занималась делом, требующим полнейшей сосредоточенности и концентрации мысли, — списывала наркотики. Любая пустяковая ошибка влекла за собой цепь рапортов и служебных разбирательств, вплоть до выговора. Даже нейрохирург, удаляющий опухоль из самых важных отделов мозга, вряд ли находится в таком нервном напряжении, как медсестра, работающая с журналом расхода наркотиков.

Иван остановился в дверях, наблюдая, как она пересчитывает ампулы, сверяет номера историй болезни, периодически со вздохом исправляя записи… И вдруг он почувствовал, что его организм отреагировал на это зрелище самым недвусмысленным образом!..

«Давненько от тебя не было известий, — ухмыльнулся он про себя и быстро устроился за соседним столом. — Голосуешь «за»? Так ведь и я не против!»

Он с нетерпением ждал, пока Алиса поставит последнюю роспись в журнале. Наконец она захлопнула тяжелую амбарную книгу и посмотрела на него.

— А я к тебе, Алиса. По важному делу.

— Слушаю вас.

— Пойдем-ка уединимся. На лестницу там или в садик выйдем. Не хочу, чтобы нас слышали.

Пожав плечами, Алиса отпросилась у напарницы, и, накинув куртки, они вышли в скверик. Вокруг страшного бетонного вазона сиротливо жались три ломаные скамейки. Уже совсем стемнело, на город упала буро-черная осенняя ночь с моросящим дождем, фонари не горели. Лицо Алисы, освещенное только тусклым светом окон, показалось вдруг загадочным и красивым… Они сели рядом на скамейку.

— Алиса, выходи за меня замуж, — сказал Иван решительно.

Она тихо засмеялась:

— Вы, Иван Сергеевич, от своих пациентов заразились?

— Я серьезно. Выходи.

— То есть, — осторожно переспросила она, — вы хотите, чтобы я стала вашей женой?

— Ну!

— Честно говоря, верится с трудом. Хотя какая разница, шутите вы или всерьез, это все равно невозможно.

— Почему?

— Я должна объяснять?

— Нет, конечно, но все-таки… Серьезно, ты мне нравишься, я скучаю, если долго тебя не вижу… Да что там говорить, ты сама знаешь, как я к тебе отношусь. — Он сам не знал, зачем уговаривает Алису так, словно понятия не имеет о ее беременности.

Но ведь Илья Алексеевич не посвящал ее в свои планы, не зная, согласится Иван или нет. Значит, если она сейчас поверит в искренность его чувств, то посчитает внезапно вспыхнувшую любовь доктора Анциферова решением всех своих проблем. Она скажет, что беременна их общим ребенком… Она станет считать, что он верит в это, а он — что она не знает о том, будто он женился из корыстных соображений…

— Иван Сергеевич, я не выйду за вас.

— Ну почему, Алиса? — проныл он. — Я буду тебе хорошим мужем. Поверь, я серьезно говорю.

— Вам вообще знакомо слово «нет»?

— Вообще знакомо. Но сейчас я не понимаю, почему ты отказываешься, да еще так категорически.

— Дело не в вас. Вас, Иван Сергеевич, я очень уважаю и даже, можно сказать, люблю. Но есть причина, по которой я не смогу никак стать вашей женой… Эта причина не имеет к вам никакого отношения, она целиком находится во мне. Мой отказ скорее в ваших интересах, чем в моих собственных. Надеюсь, это вас утешит.

Она хотела встать, но Иван удержал ее за руку. Такая честность была ему по душе.

— Подожди. Сядь. Разговор только начинается. Ты так хорошо загадываешь ребусы, что я догадался бы, в чем дело, даже если бы не знал. А я знаю.

Она как-то вдруг поникла и резко сбросила его руку.

— Не бойся, — сказал он ободряюще, — ты со мной по-честному, и я с тобой тоже. Твой отец все рассказал мне. Он хотел, чтобы я фиктивно на тебе женился, а я подумал: давай по-настоящему, а? Я целый день ходил, бродил… Алиса, ты же мне серьезно нравишься, на самом деле, просто я дурак, раньше не сообразил на тебе жениться, вот и дождался… — Он взял ее за плечи и легонько встряхнул, но девушка молчала и старательно отводила взгляд. — Я правду тебе говорю. Я же весь день думал, сомневался, не мог понять, хочу я быть с тобой или нет, а сейчас мне прямо плохо делается, как подумаю, что ты не согласишься.

— Так это папа придумал? — спросила она безжизненно. — Мог бы хоть посоветоваться со мной сначала… А то нашелся средневековый король, выдает дочь за первого встречного.

— Но он же хорошо придумал! Да и я не первый встречный. Кстати, должен тебе признаться, он, как настоящий король, кроме тебя, обещал мне еще полцарства. Другими словами, продвижение по службе и жизнь вместе с тобой в отдельной квартире. Это я к тому, чтобы ты не думала, будто я весь из себя прекрасный избавитель и действую из чистой жалости. Тоже имею свой интерес, но, вот тебе крест, я и без этого готов связать свою жизнь с тобой.

Она невесело улыбнулась:

— И вас не смущает, что я жду ребенка от другого мужчины?

— Нет. Если хочешь знать, я уважаю тебя за то, что ты не собираешься делать аборт. Да, обожглась ты, но такое бывает…

— А как вы будете воспитывать чужого ребенка?

— Как сумею. А раз я на тебе женюсь, он будет мне не чужой.

Она смотрела на него растерянно:

— Не знаю, Иван Сергеевич… Я чувствую, что ничем хорошим это кончиться не может. Если бы у меня было больше сил, я бы, конечно, отказалась от вашего предложения. Но раз вы тоже заинтересованы, я согласна. Я слишком слабая, чтобы отказаться от вашей помощи сейчас. Обещаю, что дам вам развод по первому требованию.

«Какой она все-таки еще ребенок! — подумал Иван с тоскливой жалостью. — Ребенок, которого грубо и насильно выпихнули во взрослую жизнь».

— Давай хоть поцелуемся, что ли, — нарочито небрежно сказал он, маскируя желание обнять ее.

Поцелуя не получилось. Алиса неловко ткнулась губами в его губы, но тут же смутилась, отпрянула. Он привлек ее к себе и осторожно, стараясь не испугать, провел ладонью по волосам, чувствуя, как она дышит ему в рубашку.

— Все, — сказал он, — не тревожься больше. Я с тобой. Вместе как-нибудь справимся.

…Он проводил ее до ординаторской, выпил еще один стакан чаю и собрался домой. Теперь уже Алиса пришла провожать его. В пустом гулком вестибюле, под равнодушными бронзовыми бюстами именитых медиков, они поцеловались уже по-настоящему. Прижимая к себе девушку, Иван чувствовал, как все его тело радостно отзывается на ее близость, даже ее скованность была ему приятна.

— Ваня, — сказала Алиса, осторожно пробуя новое обращение, раньше она всегда называла его по имени и отчеству, — а ты хочешь знать, кто отец ребенка?

— Пожалуй, нет. Должна быть в женщине какая-то загадка.

— Я серьезно. Мы с тобой решаемся на ответственный шаг, и лучше знать все исходные данные.

— Наверное, ты права. — Ему так приятно было целовать ее, что он почти не слушал.

— Только, прошу тебя, никому больше не рассказывай!

— Что я, идиот? Зачем мне распространять слухи о собственной жене?

— Это Васильев, — тихо сказала она.

— Васильев так Васильев, — ответил он равнодушно, а про себя подумал: «Какой я догадливый».

Алиса смотрела на него грустно и растерянно.

— Раз так, я просил бы тебя уволиться отсюда.

— Хорошо. Я и сама собиралась.

— Вот и умница. — Ваня снова приник к ее губам. — Все, побежал, — выдохнул он, разжав объятия. — Детали обсудим завтра. Надеюсь, ты до завтра не передумаешь?

Она покачала головой:

— Вряд ли. Но боюсь, настанет день, когда мы оба проклянем себя за то, что решились на эту авантюру.

1993 год

— Жанна Игоревна, вас в операционную! Холангиография [1]!

Жанна взяла под мышку кассету с пленкой и покатила перед собой мобильный, но очень неповоротливый рентгеновский аппарат. Лифтер помог закатить его и, разогнав сестер, желающих проехаться на попутном лифте, важно нажал кнопку пятого этажа.

Жанна Игоревна! Ей всего двадцать три года, а она уже Жанна Игоревна, старший рентген-лаборант стационара, мать четырехлетней девочки. Значит ли это, что она выбралась из ямы?

На стене лифта висело зеркальце, Жанна посмотрелась, делая вид, будто поправляет прическу. Что ж, годы почти не отразились на ее внешности, она такая же хорошенькая и свежая, как в восемнадцать лет, хотя ей пришлось хлебнуть горя…

Рождение дочери совпало с крушением экономики могучей страны. Страстные речи о свободе и демократии, призывы «перестраиваться» привели к власти воров, безнаказанно обирающих граждан и презирающих честный труд.

Сначала появились карточки, потом, стоило Жанне к ним привыкнуть, воцарилась свободная торговля, а зарплата стала такой, что на нее почти ничего невозможно было купить. Да и эту крошечную зарплату месяцами не выдавали. Деньги, отложенные Жанной на отпуск по уходу за ребенком, сгорели в инфляции, сидеть с дочкой она не могла. К счастью, нашлась бабка-пенсионерка, согласившаяся выступать в роли няни, но ей нужно было платить… Жанна работала на две ставки, носилась по домам ставить капельницы, выводила из запоев и почти не видела собственную дочь. При этом ухитрялась кормить грудью — молока было много, а покупать смеси просто не на что, не говоря уже о том, что естественное вскармливание гораздо полезнее. Забегая домой каждые четыре часа для кормления, Жанна с благодарностью вспоминала Екатерину Михайловну: та не только нашла ей хорошее место работы, но и посодействовала в получении комнаты на соседней с больницей улице. Это была неслыханная удача — еще полгода, и никакого жилья Жанне бы не досталось: цены на недвижимость росли на глазах. «Своя комната, крыша над головой, — думала Жанна благоговейно, — что еще надо для счастья? А на еду я уж, сподобит Бог, заработаю».

Даже из своей лактации она умудрилась извлечь выгоду — сцеживала молоко и продавала для дочери живущего неподалеку бизнесмена. Жена бизнесмена периодически подкидывала Жанне детские вещички, а узнав о ее одиноком положении, пыталась знакомить с друзьями мужа. Но Жанна, помня наставления Екатерины Михайловны, опасалась связываться с кем-то из этих напористых, холодноглазых мужчин. В искреннюю любовь она не верила, несчастная Золушка вряд ли тронет нового русского принца, а вот купить ее они захотят, тем более, пользуясь ее бедственным положением, можно будет назначить совсем небольшую цену. «Я должна сама выкарабкаться, сама подняться со дна, — твердила она, когда есть было совсем нечего и так соблазняла мысль хоть чуть-чуть пожить по-человечески, хоть ненадолго позволить кому-то другому избавить ее от забот о хлебе насущном. — Нет, так я утону еще глубже, — строго говорила себе Жанна и бежала на очередную халтуру».

Настоящему, хорошему мужчине не нужна гибнущая мать-одиночка легкого поведения! Это она знала как дважды два.

Впрочем, на новой работе никто не попрекал ее внебрачным ребенком — было не до того, да одиноких матерей и без нее хватало.

Сотрудники пачками увольнялись, уходили «в бизнес», кто-то преуспевал, кто-то — наоборот, а она работала на своем месте, хоть ее активно звали бросить эту чертову медицину, от которой никакого проку, и податься, например, в «челноки». Она отказывалась, хотя поездки в Турцию за шмотками сулили гораздо большую и легкую прибыль. Вопервых, ее держала служебная комната, а во-вторых, Жанна просто любила свою работу.

Именно тотальные увольнения позволили ей быстро преуспеть. Рук не хватало, и, как только Верочке исполнился годик, Жанну отправили на курсы рентген-лаборантов. Работа вредная, но оплачивается лучше, чем труд простой медсестры, рабочий день короче, пенсия раньше… Жанна с радостью отправилась учиться. Днем она слушала лекции, вечером неслась на смену, презрительно вспоминая об Илье, который испугался одновременно работать и учиться. Он не смог, а она — вот, пожалуйста! Впрочем, ничего он не боялся, просто это были отговорки, чтобы не жениться на ней.

Верочка пошла в ясли с круглосуточным режимом: все стремительно дорожало, услуги няни стали не по карману, и старушка перешла в семью, готовую платить больше.

Бешеный ритм жизни не утомлял Жанну, единственное, о чем она жалела, что мало времени проводит с дочерью. Но если выпадала свободная минутка, Жанна не спускала ее с рук. Как бы тяжело ни доставался каждый грош, для Верочки она ничего не жалела. Один раз Жанна ничего не ела три дня, чтобы купить ребенку понравившуюся игрушку, и это вынужденное голодание было ей в радость. Гоняясь за деньгами, она вообще отвыкла получать удовольствие от еды. «Как это так, — думала она, — я целый день пахала только ради того, чтобы сожрать эту колбасу?» И Жанна откладывала колбасу в сторону, еда для нее была тем вкуснее, чем дешевле. Но такое отношение не распространялось на Верочку: для нее покупались лучшие фрукты, отборный творог с рынка и свежее мясо.

Как только Жанна окончила курсы и приступила к работе, выяснилось, что у нее настоящий талант. Она интуитивно чувствовала, какой режим будет самым подходящим для пациента, и умела в нужный момент выдернуть пленку из проявителя. Кроме того, Жанна была очень аккуратной, всегда тщательно промывала снимки и сушила. После нее не приходилось переснимать, а это очень ценилось в те времена, когда рентгеновская пленка была на вес золота.

Особенно виртуозно получались у нее черепа. Профессор Криворучко, приезжая к ним в стационар на консультации, восхищенно цокал языком, заглядывался на ее снимки, как на произведения искусства, и говорил, что после ее работы ему не нужны никакие другие методы диагностики. Некоторое время он даже переманивал ее на кафедру, но изза служебного жилья она не пошла.

Доктора просили ее снимать, если сомневались в диагнозе, и Жанна никогда не отказывала, даже если это не входило в круг ее обязанностей. Благодарные врачи направляли к ней платных пациентов, а когда освободилась вакансия старшего рентген-лаборанта, никто не сомневался, что займет ее именно Жанна. «Молодая, но ответственная», — говорили про нее, и сердце Жанны преисполнялось гордостью, когда она слышала такие слова.

Молодая… На самом деле она чувствовала себя старой, ей странно было думать, что многие ее ровесницы еще мирно живут под родительским крылом и только собираются войти в жизнь. Иногда она мечтала о таком безмятежном существовании, но тут же обрывала себя: «Зато у тебя есть то, чего нет у них: свобода, самостоятельность и стойкость духа. И ребенок, которого ты полностью обеспечиваешь сама».

«Неужели я когда-то сомневалась, оставлять ли мне Верочку, — думала она. — Я же всего несколько шагов не дошла до консультации… Думала, не смогу! Но смогла. Человек вообще все может, особенно если у него нет выбора. Говорит: «Ах, я не выживу на хлебе и воде», — а посади его в тюрьму, и прекрасно выживает. Все может человек, только не всегда делает правильный выбор, если стремление к телесному комфорту оказывается сильнее желания сохранить свою душу. Я смогла. Я удержалась. И хорошо, что Тамара тогда накапала на меня заведующей. Иначе я бы точно женила на себе Линцова, а это был бы не очень хороший поступок, и сейчас я бы мучилась совестью. Ну и жизнью с этим придурком, конечно».

Она имела право собой гордиться, но это была гордость очень одинокого человека. Тяжелый быт и безденежье не пугали ее, она по натуре была трудолюбивой, легкой и веселой. Житейские неприятности, которые многих обескуражили бы, Жанна переносила с юмором. Когда отвалилась подметка ее единственных сапог, она расхохоталась: «Как в деревне — валенок нет, в школу не идем», — одолжила у соседки садовые галоши, надела их поверх сапог и в таком диком виде отправилась в мастерскую, где шутками и неприкрытой лестью заставила сапожника починить обувь в два раза дешевле. Борьба за выживание скорее забавляла, чем выматывала ее, но… Как хорошо было бы переносить те же самые трудности рядом с Ильей! Пусть он не купил бы ей новые сапоги, но пусть бы смеялся вместе с ней! Одиночество было единственным испытанием, которое она не могла переносить легко и над которым не могла смеяться…

Она осторожно повезла аппарат в операционную, зорко следя, как бы чего-нибудь не задеть. Хирург стоял, готовый вводить контрастное вещество в желчные протоки.

— Сейчас, одну секунду. — Подложив кассету под больного, Жанна надела тяжелый свинцовый фартук, якобы защищающий от рентгеновского излучения. — Вводите — и бегом в коридор.

— Все, кто хочет иметь детей, на выход! — прокричал хирург дежурную шутку, и бригада выскочила за дверь.

Жанна сделала снимок.

— Заходите!

Врачи тут же заняли места у операционного стола, а Жанна с ужасом поняла, что забыла вынуть кассету. Что же делать? Она подлезла под стерильное белье, надеясь незаметно вытащить пленку из-под больного.

— Так, это что за эротические действия? — грозно спросил хирург.

— Простите, мне нужно кассету вынуть.

— Ладно, а мне что делать? Ничего себе, средь бела дня за ноги хватают!

— Сейчас-сейчас, секундочку, — лепетала багровая от смущения Жанна.

Хирург недовольно отступил.

— У вас халат порвался, — заметила сестра.

— А как ты хотела, когда так страстно прижимаются? У меня даже часы встали, а ты — халат! — Хирург весело подмигнул Жанне, но та, добыв кассету, стремительно выбежала из операционной.

Следовало немедленно проявить снимок и принести обратно, чтобы хирурги определились с дальнейшим планом операции. Но Жанна плохо представляла себе, как снова войдет к ним после такого позора.

Все еще ежась от смущения, она разбирала снимки в своем кабинете. Так, этот нужно отдать рентгенологу на описание, эти — передать в отделения лечащим врачам, а эту внушительную стопку можно сдавать в архив. Она пролистнула рентгенограммы — как обычно, пульмонологи опять ничего не сдали. «Больше всего делают снимков и никогда не сдают — то им для учебного процесса надо, то динамику смотреть, а на самом деле просто лень! Опять нужно скандалить. Очень хорошо, сейчас и пойду, пока я еще злюсь на этого беспардонного хирурга. О, я им покажу!»

Она решительно одернула халат, бросила боевой взгляд в зеркало, но тут ее окликнули:

— Жанна Игоревна!

— А? — Она сначала не поняла, откуда идет звук, испугалась от неожиданности и только потом сообразила посмотреть в сторону окна.

Рентгеновское отделение находилось в цокольном этаже, поэтому в любое время года там было сыро и холодно. Зимой ходили в кофтах и шерстяных носках, а летом всегда держали окна распахнутыми. Сейчас в окне маячили веселая незнакомая физиономия и верхняя часть торса, облаченная в застиранную хирургическую рубашку.

— Ой, вы меня напугали. — Жанна подошла ближе.

На окне была прикручена железная решетка, поэтому диалог напоминал свидание в тюрьме. Через ячейку решетки неизвестный собеседник просунул букетик только что сорванных диких цветочков, Жанна приняла и невольно рассмеялась.

— Это я тот бесстыдник, что сегодня оскорбил вас, — заявил он, ухмыляясь. — Вы меня без маски-то, наверное, не узнали.

Она покачала головой:

— Но я тоже в маске была. Вы-то как меня узнали?

— Поверьте, узнал! — Хирург окатил ее таким нескромным взглядом, что сразу стало понятно — как.

Он просунул руку через решетку.

— Моисеевич. Альберт Моисеевич, — представился он на манер английского суперагента. — Можно просто Альбертик.

Жанна осторожно пожала крупную узловатую кисть. Внезапно развеселая ухмылка исчезла с физиономии Альбертика.

— Хочу извиниться перед вами, Жанна Игоревна, — сказал он серьезно, — в операционной я позволил себе лишнее. Просто мне вас так разрекламировали: «Ах, Жанна Игоревна, Жанна Игоревна! Сейчас придет, сделает такие снимки, каких вы в своей тундре отродясь не видели!» Вот я и решил, вам лет пятьдесят, не меньше, и подумал, что нескромные шутки будут вам только приятны. А сейчас вижу, вы совсем молоденькая… Простите меня, ладно?

— Проехали, — грубовато усмехнулась Жанна, — но больше я прошу вас не подкалывать меня. За кассетой я на автопилоте полезла, мы всегда так делаем, чтобы время сэкономить. Я не думала, что вы отреагируете так… остро.

Альберт Моисеевич улыбнулся, а Жанна наконец-то собралась с духом и посмотрела ему в лицо. Это был мужчина лет тридцати с худощавым нескладным телом и длинным узким лицом. Его никак нельзя было назвать красивым: глаза неопределенного цвета, длинный, по-еврейски унылый нос и тяжеловатый подбородок. Масти Альберт был неопределенной, то ли рыжий, то ли блондин, а светлые ресницы делали его взгляд каким-то растерянным. Но Жанна никогда не уделяла большого внимания внешней мужской красоте. Она умела чувствовать внутреннюю силу, так называемый животный магнетизм, исходивший от некоторых представителей мужского пола. Следовало признать, у Альберта Моисеевича того магнетизма было хоть отбавляй.

— Холангиограммы у вас получились — просто блеск! Действительно, нечасто встретишь такую работу, вы просто художник своего дела, Жанна Игоревна! Я уж думаю, не заказать ли мне вам собственное изображение? А? Возьметесь? Бюст или конный портрет?

— Если вам потребуется снимок, можете на меня рассчитывать, — церемонно кивнула она.

— Знаете, я тут подумал… Давайте я вас с работы провожу? Погуляем заодно, погоды-то стоят… Царские!

Жанна мечтательно взглянула поверх его головы. За окном бушевало удивительно теплое, какое-то дачное лето, победившее унылое асфальтовое наступление мегаполиса. Из каждой щели буйно поднималась трава, пышные зеленые кусты росли даже на козырьке над приемным покоем, а в воздухе, забивая бензиновую вонь, явственно витал аромат сирени.

— Не получится, — сказала она со вздохом, — по трудовому законодательству мой рабочий день заканчивается на час раньше вашего.

— А вы меня подождете?

— К сожалению, не могу. Нужно спешить за ребенком в садик.

— У вас есть ребенок? А муж?

— Мужа нет, — вздохнула она.

— Тогда в чем дело?

От требовательного звонка в дверь Жанна насторожилась. Она никого не ждала. Соседки, чопорные бабульки, тоже не склонны были принимать гостей в девятом часу. Она побежала открывать. На пороге стоял Альберт Моисеевич с букетом сирени и бутылкой вишневого ликера. В то лето все ларьки города были полны вишневым ликером.

— Я тут подумал, не нужно ли вас срочно куда-нибудь проводить.

— Но как вы узнали, где я живу?

— Я очень настойчивый. А если серьезно, посмотрел в документах о гражданской обороне. Там на первой странице указан ваш адрес и телефон. Чтобы оповестить вас о ядерном взрыве, на тот случай если вы вдруг сами не заметите.

— А… — протянула Жанна. — Но я никак не могу вас принять сейчас. Укладываю дочку спать.

— Я зайду позже.

Жанна оглянулась. Соседки стояли в дверях своих комнат, глядя на нее осуждающе. Их хорошо взбитые седые прически сурово покачивались. Она почти наяву видела, как стремительно падает ее рейтинг. Бабульки всегда вполне терпимо относились к Жанне, позволяли Верочке гонять по коридору и вертеться в кухне, а иногда не прочь были занять ребенка — почитать сказку или привить какой-нибудь полезный навык. Но Жанна понимала: вся эта доброжелательность сохранится лишь до тех пор, пока она несчастная одинокая женщина. Стоит ей обзавестись любовником, сразу начнутся враждебные действия. То, что она одна убирает места общего пользования, носит старушкам картошку и периодически моет окна у них в комнатах, не будет иметь никакого значения. Женщину можно уважать, только если она замужем или совершенно одинока — так считали соседки. Во всех остальных случаях женщина — презренное существо.

— Я к вам выйду, — зашептала она. — Только позже, когда ребенок уснет. В десять часов. И не звоните, я сама выйду.

Вера, как обычно, уснула быстро, и Жанна стала собираться на первое за пять лет свидание. Поразить сердце доктора ей было решительно нечем, денег на хорошую одежду не хватало никогда. Эти туфли она носила, еще будучи беременной, универсальные черные брючки сохранились со времен училища, оставалось уповать только на пиджак, подаренный женой бизнесмена, дочь которой Жанна обеспечивала молоком. Косметикой Жанна не пользовалась опять-таки из соображений экономии, спасибо, природа снабдила ее яркими красками лица.

Посмотревшись в большое зеркало в коридоре, Жанна осталась разочарована — унылые, потрепанные тряпки. А сумочка такая страшненькая, что Жанна решила вовсе не брать ее с собой, распихав нехитрое содержимое по карманам.

Ладно, не будем унывать. Что делает женщину? Обувь и прическа. Обувь, старые, абсолютно немодные лодочки, нам не поможет, зато прическа очень даже ничего. Волосы у нее густые, блестящие, пышные. Пряди волнистые, хорошо ложатся и скрадывают дефекты стрижки, которую ей по дружбе делает медсестра неврологического отделения. Жанна энергично начесала челку. Альберт Моисеевич, судя по всему, опытный ловелас и не страдает от дефицита женского внимания, разве может ему понравиться такая замарашка?

Ей всегда хотелось стильно и шикарно выглядеть, она была неравнодушна к модным журналам, безошибочно определяя, какая вещь ей пойдет, а какая — нет. Больше того, она умела угадать, какой фасон, какой цвет будет особенно моден в следующем сезоне. Чего стоил хотя бы предсказанный ею в последний год учебы бум на брюки-юбки! Никто еще не верил, что этот страхолюдный вид одежды займет почетное место в гардеробах всех передовых женщин, а Жанна уже бестрепетно раскраивала старое покрывало.

Увы, чем больше ей хотелось быть законодательницей мод, тем меньше жизнь оставляла для этого возможностей. Особенно теперь, когда дочка немного подросла, посещала детский сад, и Жанна скорее повесилась бы, чем позволила ей выглядеть хуже других девочек. Верочку она одевала как куколку, удовлетворяя таким образом собственные эстетические потребности, а сама довольствовалась старыми вещами, тем более одежда нужна была ей только добежать от дома до работы. Она мышкой проскакивала в кабинет, переодевалась в халат, надеясь, что окружающие не смотрят на нее слишком внимательно, и сама старалась лишний раз не глядеться в зеркало. Неожиданный интерес Альберта Моисеевича заставил ее взглянуть на себя со стороны. Тяжело вздохнув, она распахнула дверцы шкафа, лишний раз убедилась, что ей нечем украсить свою персону, и отправилась на свидание.

Они степенно гуляли по улице. Стоял прекрасный летний вечер, теплый и свежий, как парное молоко, и совсем не хотелось проводить его в душной темноте кафе. Хлопотливый город ложился спать, дневная суета затихала, уступая место женскому смеху и стуку каблучков по асфальту, и даже машины, казалось, проезжают крадучись, осторожно. Было совсем светло, одиннадцатый час вечера растворил только капельку лиловых чернил в прозрачной акварели неба, и Жанна знала, что так будет до утра. Альберт Моисеевич купил ей мороженое, и Жанна весело его ела, слизывая капли со дна вафельного стаканчика.

— Вы не устали? Посидим где-нибудь?

Они свернули к парку и устроились на детской площадке, верхом на большой каменной черепахе. Жанна села, прислонясь к длинной каменной шее, какой не бывает у настоящих черепах, а Альберт Моисеевич оседлал хвост.

— Закурите скорее, — потребовала Жанна, — а то налетят комары.

Альберт Моисеевич послушно выудил сигареты из кармана.

— Повезло мне все-таки, — сказал он, мечтательно выдыхая дым, — неделю работаю и уже попал на свидание с самой красивой девушкой учреждения. А то и всего города.

— Ну уж вы скажете, — смутилась Жанна. — Не нужно комплиментов, лучше расскажите, как вы к нам попали.

— С удовольствием.

Альберт отвинтил крышечку у своей бутылки и подал ей. Не чинясь, Жанна сделала глоточек. Все это: и черепаха, и мороженое, и уютный вечер, и даже ликер «из горла» — словно возвращало Жанну в юность, не в ту трудную, жестокую юность, которая у нее была, а в ту, которая могла бы быть.

Он рассказал, что после института распределился в Архангельскую область, отработал там хирургом пять лет и теперь направлен сюда в ординатуру. Жена, не выдержав деревенского быта и тотального безденежья, больше года назад забрала ребенка и уехала к родителям.

— Таким образом, я сейчас свободен, — пояснил Альберт Моисеевич и отпил немножечко.

Жанна пожала плечами, давая понять, что семейный статус доктора ее абсолютно не волнует.

— Честно говоря, я уже скучаю по своей больничке, — признался он, — там я был один хирург на район, царь и бог, а здесь… Мальчик на побегушках какой-то. Ту операцию, на которой мы с вами познакомились, мне еле-еле дали сделать, и то потому что заведующий внезапно заболел. Там я привык, что только я решаю, что делать с больным, и никто мне не поможет, даже если я очень захочу, а тут нужно сначала сто раз все обсудить, пяти профессорам пациента показать, а потом они еще сто лет будут думать, достоин я самостоятельно оперировать или нет. А если вдруг решат, что достоин, обязательно припрутся в операционную и начнут под руку зудеть. Нет, дома лучше. Меня сюда прислали опыта набраться, но не хвастаясь могу сказать — все, что они тут делают, я дома делаю ничуть не хуже и безо всякой помпы.

— Правда?

— Правда-правда. Вы не думайте, что я такой наглый, — прежде чем делать выводы, я протоколы операций посмотрел, расспросил всех.

Жанна кивнула.

— Но вы же такой молодой, как вы так быстро всему научились?

— Жизнь научила. Когда приехал, конечно, ни черта не соображал. Боялся всего. А больные косяком идут, им, как вы понимаете, наплевать, что доктор три дня назад институт закончил. Причем не аппендициты, а такое все, знаете, гомерическое. Раз — ущемленная грыжа с некрозом кишки, два — опухолевый непроход, три — язва желудка с кровотечением. Я в шоке, а сестра мне говорит: «Доктор, отступать некуда, за нами только морг». И понеслось! Знаете, Жанна Игоревна, я глубоко убежден — то, что человек может или не может, решает только он сам. Скажет себе: «Я могу», — и горы свернет.

Она взглянула на собеседника с новым интересом. Его слова были так близки ей, так созвучны с тем, что думала она сама!

— Теперь вы, Жанна.

— Что — я?

— Расскажите о себе.

Она задумчиво посмотрела на него. Можно ли доверить Альберту те подробности ее жизни, которые Жанна тщательно пыталась скрывать? Разумеется, все знали, что она одна воспитывает ребенка, но на вопросы об его происхождении она всегда отмалчивалась, и большинство сотрудников считали — муж был, просто сбежал еще до того, как Верочка родилась. Такая репутация казалась Жанне не слишком унизительной. Истинное положение дел было, по ее мнению, гораздо более постыдным.

Альберт Моисеевич сидел такой спокойный, такой близкий в неверном вечернем свете… Сигарета казалась очень маленькой в его больших и сильных руках… И Жанна решилась рассказать все как есть.

— …Вот так, — закончила она свою короткую печальную повесть.

Лицо Альберта Моисеевича изменилось. Из глаз ушел азарт, погасла искра активного мужского интереса. Теперь взгляд его полон был сочувствия. Это была не презрительная жалость, а искреннее участие человека, которому самому пришлось много перенести.

— Вы меня осуждаете? — спросила она осторожно.

— Что вы, Жанна, что вы! Наоборот! Вы настоящая героиня!

Он взял ее руки в свои. Жанна, как ни была взволнованна, удивилась, какими нежными, мягкими и теплыми оказались его костлявые ручищи.

Глава седьмая

Сердце Ильи Алексеевича пело: все устраивалось даже лучше, чем он мог ожидать. Вот что значит последовать мудрому совету, каким бы идиотским он тебе поначалу ни казался! Он готов был расцеловать Колдунова. Ванька согласился, таким образом, дочь рожала ребенка в законном браке, не нужно было ни в чем признаваться Тамаре — чего еще желать для счастья? О том, как Алиса будет жить с этим хорошим, но чужим для нее человеком, Илья Алексеевич не задумывался. «Люди взрослые, сами разберутся», — сказал Колдунов, и он был с ним полностью согласен. Кроме того, он считал, что не только избавил дочь от позора, но и облагодетельствовал молодого человека, во всяком случае, настолько, чтобы тот во всем потакал дочери. Все мы судим о людях по себе, и, будучи ярко выраженным подкаблучником, Илья Алексеевич ожидал того же от Ивана. Оставалась одна маленькая проблема: насколько Илья Алексеевич знал жену, она не придет в дикий восторг от зятя и, уж конечно, не станет скрывать своих чувств. О беременности Алисы рассказывать заранее ни в коем случае нельзя! Тамара окажет жениху такой прием, что тот возьмет и передумает. Поэтому Илья Алексеевич решил поставить жену перед фактом и сообщить обо всем после бракосочетания.

У Колдунова был какой-то блат в загсе, там согласились зарегистрировать молодых людей без положенного срока ожидания, и отец рассчитывал, что Алиса с Иваном распишутся по-тихому. Но жених неожиданно заявил, что вступает в брак первый и, надеется, в последний раз, поэтому хочет отпраздновать. Он заказал кафе, купил кольца, так что Илье Алексеевичу осталось только позаботиться о платье для новобрачной. Ванины родители не успевали прилететь из Новосибирска, и Анциферов вместе с Ильей Алексеевичем и Алисой написали им длинное письмо по электронной почте, где извинялись за срочность, вызванную беременностью невесты, причем Ваня называл себя отцом ребенка.

Пригласили несколько Ваниных друзей и подружек Алисы, из старшего поколения — Колдунова с женой. Илья Алексеевич долго не мог решить, как быть с Тамарой, опасаясь скандала в загсе. Но ведь мать имеет полное право выдать замуж собственную дочь, а возмездия им не избежать, что так, что эдак. Наконец он принял соломоново решение. В загсе обойдутся без них, Илья Алексеевич все объяснит жене дома и привезет в кафе. Изменить она уже ничего не сможет, брак будет совершен, а дальше пусть сама выбирает, что ей больше по вкусу — радоваться счастью дочери или исходить злобой от того, что ее не пригласили, не спросили разрешения и т. д. Он понимал, что, действуя таким образом, лишает Тамару самой упоительной части процесса выданья дочери замуж. Не выбора свадебного платья, не сбора приданого, не устройства жилья для новобрачных, конечно, нет! Этими глупостями Тамара не стала бы заниматься, даже если бы ее попросили. А вот устраивать жениху допросы с пристрастием, запрещать Алисе связываться с ним и предрекать ей все возможные несчастья, если она ослушается матери и выйдет за него… О, Тамара мечтала об этом, наверное, с тех пор как родила дочь. А Илья Алексеевич, слизняк и ничтожество, существо, ни разу не вставшее у Тамары на пути, вдруг взял да и выхватил у нее из-под носа столь великолепное развлечение!

Ему вдруг стало весело. Что он беспокоится, в самом деле! Алиса, ради которой он пытался всеми силами хранить мир в семье, будет теперь жить отдельно, у нее появится множество новых забот, рядом с которыми отношения между мамой и дочкой отойдут на последнее место. А сам он Тамарины штучки как-нибудь перетерпит.

Все прошло почти так, как он предполагал. Собираясь в кафе, Тамара бушевала, проклинала Алису последними словами, кричала, что «чертова дрянь» могла подумать не только о себе. А «этот козел», то есть жених, должен был прежде всего спросить разрешения у родителей невесты. «В нашей семье так не принято!» — вопила Тамара. Илья Алексеевич хотел сказать: «Если в твоей семье это не принято, так и вела бы себя с дочерью так, чтоб та хоть чуть-чуть доверяла тебе», — но промолчал.

Немного разрядившись дома, в кафе Тамара вела себя прилично. Этим Илья Алексеевич был обязан присутствию Колдунова с супругой. Ян Александрович работал с Тамарой в одном учреждении и мог бы разболтать о ее истериках.

Она сидела во главе стола, брезгливо поджав губы и пытаясь показать, насколько она шокирована неожиданным замужеством дочери, но в то же время, как воспитанная женщина, держит себя в руках. Илью Алексеевича тошнило от этой пантомимы, а остальные не обращали на Тамару внимания, отчего та пыжилась еще больше.

Молодежь веселилась вовсю, хоть пили мало. Иван, как психиатр, не понаслышке знал, что может сделать с человеком водка, поэтому почти не пил, и друзья следовали его примеру. Кроме того, Грабовские, друзья, без которых Иван с Алисой не мыслили праздника, пришли с малышом. Им не с кем было его оставить, и присутствие младенца надежно удерживало компанию от пьяных выходок.

Дома Тамара в гробовом молчании сняла драгоценности, они неприятно стукнули о крышку ее туалетного столика.

— Итак, ты дал Алисе ключи от второй квартиры? — спросила она ледяным тоном, стирая макияж специальной салфеткой.

— Да. Что она будет пустовать? Молодым лучше жить отдельно, да и тебе вряд ли понравится присутствие Вани в доме.

— Да, это верно. Это верно. Значит, мы всю жизнь работали на квартиру, чтобы теперь там жил какой-то посторонний мужик? Только на основании того, что он спит с нашей дочерью?

— Этот посторонний мужик будет теперь кормить нашу дочь и нашего внука! — отрезал Илья Алексеевич.

— Какого еще внука? Никакого внука! Пусть сначала она закончит институт, а потом уж думает о детях! Тем более к тому времени этот смазливый подонок ее бросит.

— Тамара, зачем ты каркаешь?

— Я не каркаю. Просто я здравомыслящий человек и умею разбираться в людях. Брак продержится от силы год. Так что никаких детей!

— Они сами разберутся.

— Разберутся они, а расхлебывать придется нам. Она еще пожалеет о своем поступке!

В голосе Тамары явственно сквозило желание, чтобы Алиса пожалела как можно скорее и приползла к матери побитой собакой. Илья Алексеевич не мог больше этого слышать.

— Кстати о внуках, — сказал он игриво, — может, напомнишь мне, как они делаются? А то я что-то подзабыл…

Лучше заниматься с ней любовью, чем выслушивать мрачные предсказания. Он расстегнул длинную молнию вечернего платья, нащупал резинку чулка… Илья Алексеевич часто спал с женой, в свои сорок три года он был полон сил, а любви других женщин не искал. Хотя каждый раз она отдавалась ему так, словно делала великое одолжение.

* * *

— Вот мы и дома, — сказала Алиса, поворачивая в замке ключ.

— Подожди, — остановил ее Иван, — я должен перенести тебя через порог.

— Да? — Она с сомнением покосилась на него. — Не тот размерчик.

— Что делать? Так полагается.

— Ты веришь в приметы? Или считаешь, в нашем с тобой случае не следует пренебрегать даже самой ничтожной из них?

— Не прикалывайся! — Он подхватил ее на руки.

Алиса была, конечно, девушкой габаритной, но и он не слабак! Уверенно сориентировавшись в типовой двухкомнатной квартире, он донес ее до дивана.

Она попыталась подняться, но он удержал ее.

— Иван, подожди…

— Почему?

— Прошу тебя, не надо. — Алиса вырвалась из его рук и деловой походкой, не вязавшейся с ее нарядным платьем, вышла в коридор. — Давай, я покажу тебе дом. Тут давно никто не жил, и немного неуютно…

Иван послушно осмотрел место своего будущего обитания. Квартира была чистенькой, но везде чувствовался тоскливый нежилой дух. Унылая кухня с белыми пластиковыми шкафчиками и голубенькой совдеповской плиткой, для пущей красоты уложенной ромбиками, ванная с бугристыми стенами, окрашенными в зеленый цвет, старая мебель, которую свозили сюда по истечении срока службы…

«Ничего, обживем, — решил он, — мне ли жаловаться! Я свою юность провел в таких диких местах, что это настоящий дворец».

— Ты хочешь есть? — спросила Алиса. — Я купила кое-какие продукты, но ничего не готовила, думала, ты будешь сыт после кафе.

— Это ты правильно сделала, что купила. — Иван зевнул и, описав рукой широкую дугу, пристроил ее на Алисиной попе. — Думаю, мы скоро захотим подкрепиться. Ты мне так нравишься в этом платье…

Действительно, открытые плечи и старинная прическа с забранными вверх локонами заставили его взглянуть на Алису по-новому. В ее лице появилась какая-то строгая красота, внутренняя сила, и Ваня весь вечер заглядывался на нее отнюдь не по долгу службы.

— Ваня, прошу тебя! Давай не будем… Мне это тяжело, мы же с тобой близко знакомы…

— Сейчас познакомимся еще ближе, — пообещал он, запуская руку под широкую пышную юбку.

— Ваня!!! — Она стала вырываться так решительно, что это нельзя было счесть обычной любовной игрой.

— Да что ты, в самом деле! Что ты ломаешься, как девочка? Я тебе не воспитатель в детском саду, а муж твой!

— Я прошу… — Алиса покраснела и оттолкнула его с неожиданной силой. — Не трогай меня, я еще не готова.

— Знаешь что? Ты перед своим любовником ноги раздвигала, так перед мужем тоже как-нибудь раздвинешь! — разозлился Иван. — А ползать перед тобой и уговаривать я не собираюсь. Так что ты уж приготовься как-нибудь.

В ответ она посмотрела на него так, что он оторопел. В ее глазах не было ненависти, обиды, злости — ничего того, что мог он ожидать в ответ на свои гадкие слова. Это был взгляд сильного человека, не желающего пощады и одолжений.

— Хорошо, пойдем, — сказала она спокойно.

Он обнял ее нежно, ласковыми движениями рук извиняясь за вспышку гнева. Осторожно снял платье, аккуратно повесил на стул. Легко, словно пробуя, прижался губами к нежным завиткам там, где шея переходит в затылок, именно это местечко весь вечер манило его. Провел языком по позвоночнику и… совершенно потерял голову. Ее тело, казавшееся ему таким непривлекательным раньше, пьянило, сводило с ума. Не помня себя, он выскочил из костюма и прижался к ней.

— Держи меня, — сказал он хрипло, — держи меня крепче.

Руки Алисы ободряюще легли ему на плечи, немного успокоив. Сопротивляясь безумию, Иван медленно, тихо целовал ее, всеми силами стараясь не сорваться, не обидеть, не испугать. Это было совсем иначе, чем раньше: сейчас он познавал женщину, с которой ему суждено прожить жизнь.

Неведомая сила подхватывала его, кружила, уносила к сияющим вершинам восторга, где он будет совершенно одинок. Не желая этого, он утыкался носом в теплую шею Алисы и вместо слов любви хрипел:

— Держи меня!

Возможно, он был груб, он не помнил. Может быть, не доставил ей никакой радости. А может быть, она чувствовала то же самое, что он. Как знать, была ли она рядом с ним в том чудесном полете, когда одну секунду кажется, что ты вечен?

Он лег рядом с Алисой, запоздало вспомнив, что совсем не берегся. «О чем ты думаешь, дурак, она уже беременна! От другого». Значит, весь этот восторг, вся боль, весь страх и нежность — все это было напрасным. От него не началась новая жизнь, она уже есть, уже живет в Алисе, и он не имеет к ней никакого отношения…

Алиса приняла душ. В комнате спит ее законный супруг, нужно устраиваться рядом с ним. Поежившись, она накинула халат и отправилась в кухню кипятить чайник. Есть ей не хотелось, но спать хотелось еще меньше, и она понимала, что маяться рядом со сладко сопящим Ваней будет тяжело.

Поверх халата она набросила шаль — когда нервничала, Алиса всегда мерзла. Чайный пакетик медленно утонул в кружке, распространяя, как каракатица, черные клубы. Поболтав, Алиса выкинула его в ведро. Господи, что она сделала со своей жизнью? Она так мечтала о любви, да ни о чем другом, кроме любви, и не мечтала, а получила от жизни вот это — союз с чужим человеком, который ее презирает. Она верила, что Иван искренне хотел ей помочь и не особенно задумывался о материальной выгоде своего фарсового брака, но то, что он протянул ей руку помощи, еще не значило, что он относится к ней с уважением.

Алиса никогда не пользовалась успехом у мальчиков. Она от природы обладала скромными внешними данными, а ее мать противилась всякому желанию себя приукрасить. На косметику был наложен строжайший запрет, вещи Алиса либо донашивала за детьми родственников, либо если уж ей что-то покупалось, то это что-то было самого старушечьего фасона. Мать говорила, что любые ухищрения женщины в стремлении привлечь мужчину — это глупо, пошло, недостойно. «Я никогда не требовала у своих родителей вещей», — часто повторяла она, однако на старых фотографиях молодая Алисина мама всегда была очень хорошо одета. В ответ на Алисины жалобы, что молодые люди не обращают на нее внимания, она говорила: «Полюбите меня черненькой, а беленькой меня всякий полюбит». Мол, если Алиса будет вести себя не так, как другие девушки, найдется настоящий человек, который оценит ее исключительность, поймет, насколько Алиса отличается от всех этих «дешевых хабалок».

И Алиса ждала, искренне веря, что она не такая, как другие, что верное и преданное сердце может скрывать только такая непритязательная оболочка, как у нее, а в хорошенькие футляры настоящих бриллиантов не кладут.

Она мечтала о сильном и смелом мужчине, который разглядит ее скромную прелесть, который будет знать, что ее душа стоит в миллион раз дороже, чем длинные ноги и очаровательное личико. И это будет не простой человек, а настоящий герой. Недаром мама говорила: «Самое главное для женщины — это гордость за своего мужчину!» Тут она обычно делала паузу и горько складывала губы, давая понять, что ей самой, увы, не дано испытать этого прекрасного чувства.

Васильев был именно таким мужчиной. Алиса грезила о нем с первого дня, как только увидела. Она не надеялась на взаимность, просто робко мечтала, чтобы ее будущий избранник хоть чуточку был похож на него. Увы, где взять таких в наше время? О том, что нормального мужика днем с огнем не найдешь, она по сто раз в день слышала от матери, да и собственный опыт ее в этом убеждал. Сокурсники в институте, вчерашние школьники, были совсем еще детьми, а на работе она знала много хороших людей, но слишком хорошо была с ними знакома, чтобы восхищаться или влюбляться. Стас Грабовский всегда был ей товарищем, а Иван… Какое-то время он действительно нравился ей, но Анциферов был страшным бабником и всегда выбирал самых красивых женщин, интересуясь только оболочкой и ничуть — тем, какая душа под этой оболочкой скрывается. Против его красавиц у Алисы не было ни малейшего шанса, а когда на ее глазах разгорелся его бурный роман с Зоей Ивановной, она вовсе утратила интерес к молодому психиатру. После Зоиной смерти она поддерживала его, окружая почти материнской заботой, в которой он так отчаянно нуждался. Была в этом и нотка злорадства, самоутверждения: вот, мол, сколько у тебя было обалденных телок, а помогаю тебе я, хоть ты в мою сторону даже не смотрел.

Виталий Александрович сразу выделил ее среди других сестер. Навещая своих больных в реанимации, он приговаривал, что спокоен за них только в ее смены, и очень заинтересовался, когда узнал, что Алиса учится в институте. Она млела и каждый раз по дороге на работу загадывала, встретит ли Васильева, поговорит ли с ним.

А потом они случайно встретились воскресным вечером — она уходила домой после дневной вахты, а он приехал в клинику по каким-то своим делам. Столкнувшись с ней в коридоре, Виталий Александрович радостно приветствовал ее и пригласил к себе на чашку чаю. Никакого чаю они, разумеется, не пили.

Он говорил, что влюблен, что никогда раньше не встречал таких девушек, как она, словом — все то, что Алиса хотела слышать от мужчины своей мечты. Она ни секунды не колебалась, прежде чем лечь с ним. Васильев казался ей достойной наградой за юность, проведенную в одиночестве. Она любила и ради любви была готова на все. Он шептал, как ему хорошо, как каждая клетка его тела стремится к ней, как он наконец нашел женщину, предназначенную ему Богом.

Алиса слушала и соглашалась с каждым его словом — все так и должно было быть. В тот вечер она была самым счастливым человеком на земле.

Так начался тайный роман. Васильев сразу предупредил, что не может бросить жену, но Алиса и не пыталась разрушить его семью. Главное, они вместе, они любят друг друга, остальное не важно. То, что любить приходилось украдкой, потихоньку, тоже не слишком ее смущало — она привыкла скрывать свою жизнь от матери, ей с детства приходилось иметь тайных подруг, тайные увлечения, чтобы избежать материнского гнева, поэтому тайная любовь органично встала в тот ряд. Она не ревновала Васильева к жене, ведь он сказал, что его держит возле нее только долг, а по сути, они абсолютно чужие люди и к ней он никогда не испытывал таких чувств, как к Алисе. Насмотревшись на отношения собственных родителей, она поверила. Если его жена такая же, как ее мама, Васильеву действительно приходится несладко.

Он говорил: «Ты — мое счастье, моя награда за все испытания», — и так радостно было это слушать! «Пусть не муж, но он дает мне столько, сколько никогда не дадут вам ваши тупые, недалекие мужья», — могла бы она сказать всем женщинам мира.

А потом она забеременела. Сначала Алиса чувствовала себя такой счастливой, ведь она носит ребенка от любимого, самого лучшего мужчины в мире! Она стала хранительницей великой тайны и гордилась тем, что в ней зародилась новая жизнь. Эту жизнь никак нельзя было уничтожить!

Она доверила Виталию Александровичу свою жизнь, но когда оказалось, что есть еще одна жизнь, он не захотел иметь к ней никакого отношения. Все, что Алиса услышала от него, — это совет сделать аборт как можно скорее. Над ее страхами перед бесплодием он просто посмеялся, сказав, что это обычные страшилки, которыми пугают докторши из консультации. В общем, он категорически настаивал на аборте.

Алиса так же категорически отказалась, бесплодие пугало ее больше смерти. И осталась совершенно одна. Нет, Васильев не бросил ее, он говорил, что любит по-прежнему, но ясно дал понять, что к ребенку не будет иметь никакого отношения, кроме посильной денежной помощи. Она и не надеялась, что он женится на ней, но почему-то думала, что он каким-то образом спасет ее от гнева строгой матери и устроит так, чтобы она смогла воспитывать ребенка спокойно.

«Самое страшное одиночество — это когда ты окружен близкими людьми, — думала Алиса. — У меня есть и любовник, и родители, а никто не поможет, никто не протянет руки. Все придется решать самой». Увы, у нее не было никакого опыта самостоятельной жизни. Может быть, она так легко попалась именно потому, что не привыкла, что ее поступки могут иметь хоть какие-то последствия: ведь что бы она ни планировала, о чем бы ни мечтала, всегда приходилось скатываться в колею, проложенную железной волей матери. Она не умела отвечать за себя саму, а тут оказалось, что нужно отвечать еще и за будущего ребенка. Алиса твердо решила рожать. Это было первое независимое решение в ее жизни.

Да, Ваня имел право упрекать ее… Но видит Бог, Алиса совсем не хотела спать с Виталием Александровичем. Она была так счастлива, так полна своей любовью, что ей вполне хватало его признания и мимолетных встреч. Плотская связь казалась ей лишней, но… Раз это было нужно ему, она без колебаний уступила. Это тоже была привычка, образ действий — поступать не так, как хочешь ты, а как нужно окружающим. Мать не признавала ее робкого «я не хочу», каждый раз отвечая: «Что ты там хочешь, никого не волнует, изволь делать то, что тебе говорят!»

«Вот так. Он сказал, я сделала», — невесело усмехнулась Алиса.

Неожиданно ей вспомнились давние ночные посиделки, еще вместе с Зоей Ивановной. Однажды Стас спросил, как Зое удалось добиться в медицине того, чего она добилась. «Запомните, дети, — сказала она, обращаясь к нему и Алисе, — самое главное умение в жизни — это умение сказать «нет». А самое-самое главное — умение сказать «нет» себе самому». Алиса тогда подумала, что уж она-то, выросшая в атмосфере тотальных запретов матери практически на все, этим умением владеет. Как же она ошибалась! Разве человек сумеет самостоятельно вымыть посуду, если всю жизнь за него это делал кто-то другой? Разве найдет он дорогу, если его всегда тащили за руку? «Нет» за нее всегда говорила мама, и Алиса не сумела сказать это короткое слово ни Васильеву, ни себе…

«Надо же было быть такой дурой, — мрачно подумала Алиса, размешивая сахар в чае, — или я просто попалась в обычную фрейдистскую ловушку? Просто искала в Виталии отца?»

Своего папу она очень любила, он был ей другом, нянькой, даже мамой, но он никогда не был настоящим отцом — решительным и сильным. Она и открылась ему не как отцу, а как подружке, и не рассчитывала на что-то большее, чем искренние, но бесполезные утешения. А он придумал вон что…

Алиса тяжело вздохнула. План отца был, конечно, остроумным, но довольно трусливым. Основной целью этого плана было увернуться от гнева матери. Папа так хотел его избежать, что не задумываясь передал дочь в руки постороннего мужчины.

В кухне появился Ваня, в майке и просторных сатиновых трусах.

— Чай пьешь? — сказал он, зевнув. — Налей и мне. И сочини-ка что-нибудь поесть.

Алиса открыла холодильник. Ничего, кроме банальной яичницы, она на скорую руку «сочинить» не могла. Поставив на огонь сковородку, она принялась резать лук и помидор.

— Ваня, ты специально на мне женился, чтобы все время попрекать?

— А? — Он мечтательно пил чай и, казалось, не ждал от нее острых вопросов. — Нет, конечно, нет. Но что было, то было. А ты зачем-то разыгрывала передо мной воплощенную невинность. Не надо притворяться, и мы поладим.

— Я не притворялась. Я просто боялась тебя.

Он улыбнулся:

— Алиса, боишься того, чего не знаешь. А ты меня теперь знаешь.

Яичница на сковородке весело заскворчала, и Алиса проткнула пузыри, чтобы жидкий белок стек вниз.

— Ты хочешь, чтобы я извинился?

Она молчала.

— Или, по твоему мнению, я должен был трагическим шепотом сказать: «Я не трону тебя, пока ты не будешь готова», — и гордо удалиться спать в углу на коврике?

— Зачем на коврике? — Она поставила перед ним тарелку. — В большой комнате есть тахта.

— А смысл? Мы бы ходили по квартире как два дурака, а потом все равно бы переспали. Кстати, лишний комплект постельного белья пришлось бы стирать тебе, не мне.

— Ты мог бы не выражаться так грубо.

— Все-таки хочешь, чтобы я просил прощения? Не буду, Алиса. Я хочу сказать тебе совсем другое. — Он мягко привлек ее и посадил к себе на колени. — Мне было очень хорошо с тобой. Серьезно. Я чувствовал себя счастливым в твоих руках. И я не хочу извиняться за лучший секс, который у меня когда-нибудь был, поняла?

Она осторожно поцеловала его и быстро вскочила.

— Ты ешь, пока не остыло.

— Спасибо. — Он энергично заработал вилкой. — Правильно, не сердись. И я не буду по пустякам сердиться, мало ли что кто из нас скажет.

— Но я бы не хотела больше слышать от тебя такие вещи.

— Я понял.

Он посидел, пока Алиса убирала со стола, а потом они вместе отправились в постель. Решив, что он сразу уснет, Алиса свернулась калачиком и сделала вид, что засыпает, но он нашел под одеялом ее руку.

— Я понимаю, что тебя тревожит, — сказал он. — Скоро у нас появится неоспоримое свидетельство твоей связи с Васильевым. Клянусь, я буду считать ребенка своим, но я же буду знать, что ты зачала его от другого мужчины. Не заставляй меня забыть об этом, и тогда я не буду ни о чем тебе напоминать. Я брал тебя такой, какая ты есть, так что теперь твой грех — это наш общий грех, поняла? Прошлое мы изменить не можем, но можем сделать так, чтобы оно не разрушило наше будущее.

Илья Алексеевич приехал на работу одновременно с Колдуновым. Войдя в приемную, общую для главврача и начмеда, они застали там Валентину Михайловну. Дама воинственно прижимала к себе целую пачку историй, причем левая рука по локоть была в гипсе. «Черт!» — мысленно выругался Илья Алексеевич. На душе было слишком тошно, чтобы выдерживать ее напор, а на секретаршу ее переключить не удастся — у той были какие-то домашние проблемы, и Илья Алексеевич разрешил ей приехать позже.

— Валентина Михайловна, дорогая, что у вас с рукой? — перехватил инициативу Ян Александрович, галантно забирая у нее документацию.

— Перелом пястной кости.

Колдунов покачал головой:

— Три недели в гипсе, ах ты Господи!

— Почему вы не взяли бюллетень? — грозно спросил Илья Алексеевич с законной обидой человека, который иначе мог бы рассчитывать на три недели покоя.

— Да как я пойду на больничный? Вы же тут без меня пропадете!

— Уж как-нибудь… — буркнул Илья Алексеевич в недрах шкафа, где пристраивал свою куртку. — Здоровье — это главное! — заявил он, выйдя на свет. — Много вы наработаете одной рукой?

Колдунов улыбнулся:

— Подумаешь, пястная кость! Некоторые всю жизнь с загипсованными головами на работу ходят, и ничего!

— Что ты говоришь, какие головы?

— У них просто гипс внутри, — доверительно сообщил Ян Александрович, изучая качество повязки. — Вам нигде не жмет? Пошевелите аккуратно пальцами… Так, хорошо. Где лечились-то? Кто гипс накладывал?

Получив ответ, он по-хозяйски взял телефон со стола секретарши.

— Травматология? Андрей Максимовича позовите. Андрей Максимович? Вы занимались рукой нашей дорогой Валентины Михайловны? Как там у нее? Без смещения? Точно? Смотрите у меня! Вы, надеюсь, понимаете, что это не просто рука? То рука, которая без устали перебирает истории и исправляет ваше разгильдяйство! Так что я беру это дело под личный контроль, будете мне докладывать. Кальций, мумие назначили? Хорошо. — Он положил трубку и улыбнулся: — Ваша судьба в надежных руках. Теперь к делу! Это, как я понимаю, очередная порция компромата на хирургов. — Он любовно погладил пачку историй. — Что ж, давайте разбираться.

Илья Алексеевич нежно посмотрел на Колдунова. Какое счастье, что наконец-то появился настоящий начмед и отвлек на себя внимание Валентины Михайловны. Интересно, как он будет справляться с ее бурным натиском? Главврач устроился на диване возле окна, закурил и с некоторым злорадством принялся наблюдать за сражением умов.

Колдунов снисходительно полистал документы.

— Вы видите, как небрежно оформляются истории?

— Вижу. И что?

— Как это — что? Нужно с этим бороться! Методы убеждения, уговоры не действуют, нужно применять серьезные наказания. Для начала предлагаю ставить на вид!

— Ага, ладненько. Где им встать?

— Что?

— Где им стоять на виду, я имею в виду! Простите за каламбур. В холле или у нас в приемной?

— Да что вы такое говорите?

— А что?

Илья Алексеевич поразился колдуновскому спокойствию. Лично у него никогда не хватало пороху дерзить Валентине Михайловне, сохраняя при этом полнейшую безмятежность.

— Некачественной писаниной грешит кто-то один или все? — строго спросил Ян Александрович.

— Все абсолютно!

— Значит, мы имеем дело не с прискорбным эпизодом, а с общественной тенденцией, верно?

Валентина Михайловна радостно закивала, а Колдунов занялся кофе. В приемной с незапамятных времен стоял некий прибор, судя по дизайну, побочный продукт оборонной промышленности. Кофе он варил отличный, но при этом гудел, как бомбардировщик перед взлетом.

— Поэтому я и призываю вас бороться! — пылко заявила Валентина Михайловна, когда аппарат замолчал и стал выплевывать кофе по чашкам. — Именно потому, что это тенденция!

— Ага, — буркнул Илья Алексеевич, забирая чашку, — мы боремся.

— Но раз все наши усилия неэффективны, значит, эту тенденцию поддерживают какие-то объективные факторы, верно? — Ян Александрович вольно расположился за столом секретарши и смаковал кофе. Валентина Михайловна делала вид, что не видит предназначенной ей чашки.

— Такие факторы, что все ваши хирурги — разгильдяи! — сказала она воинственно. — Это да, это объективный факт.

— Ясненько. У нас двенадцать хирургов, столько же травматологов, шесть нейрохирургов, пять специалистов по малым дыркам, то есть уролог, два ЛОРа и два окулиста. И все они, по вашему мнению, разгильдяи? А мы с Ильей Алексеевичем возглавляем это стадо?

— Я бы не стала так ставить вопрос…

— А как же тогда? Не знаете? Хорошо, я вам скажу как. Ни один из наших докторов не работает на одну ставку, у всех по полторы. Нагрузка врача превышает нормы на двадцать пять — тридцать процентов. Это фактически, а не по липовым отчетам страховых компаний. Учтите еще катастрофическую нехватку сестер. По ночам дежурит одна сестра на два поста, и дежурному доктору поневоле приходится выполнять часть сестринской работы. Все врачи, включая заведующего, дежурят, и дважды в неделю их рабочий день продолжается по тридцать шесть часов. Планировать рабочее время мы можем очень условно, пациенты не спрашивают нас, можно ли им сейчас заболеть или попасть в ДТП. Например, три дня назад доктор Костырин, особо отмеченный вами, принял одновременно перфоративную язву, запущенный аппендицит, незапущенный аппендицит, травматическую ампутацию кисти, и еще четырнадцать человек у него сидели на плановую госпитализацию. Остальные хирурги были заняты в операционной, помогать некому. Так парень стоял, как русские под Сталинградом, я когда прибежал, все уже готово было.

— Он вообще способный парень, — заметил Илья Алексеевич, — и пашет, как трактор.

— При чем тут это?

— При том, что за час невозможно написать восемнадцать красивых историй. Знаете, Валентина Михайловна, я даже рад, что они так небрежно относятся к писанине. Значит, больными занимаются. Да взять хоть вас, Валентина Михайловна! Вам хорошо помощь оказали?

— Да, не жалуюсь.

— А может быть, вы бы предпочли, чтобы вам сестра быстро гипс плюхнула, а потом он натирал бы во всех местах? Зато доктор бы великолепную запись в карточке оставил? А?

— Не передергивайте. Можно ведь и то и другое.

— В том-то и дело, что нельзя! Невозможно! Минимум двадцать больных на одного врача. Обход надо сделать? Надо. Перевязки? Или отдать на откуп сестре, а самому сидеть в ординаторской и строчить? В операционную сходить надо? С родственниками пообщаться? На исследования сбегать вместе с пациентом? Заключения специалистов — это, конечно, хорошо, но лучше самому смотреть. Да элементарно посидеть и подумать, что делать с больным, что у него за хворь и как его лучше вылечить! Основательно так подумать, не на бегу.

— С таким настроем мы очень скоро по миру пойдем. — Валентина Михайловна взяла наконец чашку. — Страховая компания штраф наложит, и ку-ку.

— Н-да… — Профессор сокрушенно покачал головой. — Как же нам быть-то? Вы вот что мне скажите, Валентина Михайловна, у вас муж что дома делает?

— Простите?

— Муж что делает по дому? Мусор выносит, пылесосит?

— Да ничего не делает, — растерялась Валентина Михайловна. — Он работает много.

— Ладно, возьмем другой пример. Гипотетический. Допустим, муж ваш много работает, а вы занимаетесь только хозяйством и живете за его счет. Он у вас не щадит себя, устает сильно… Станете вы упрекать его за разбросанные носки? Или потихоньку за ним приберете?

Илья Алексеевич поежился и взял новую сигарету. Тамара давно приучила его к аккуратности, и это было как-то грустно, что ли…

— Представьте только, он устал как собака, а вы тут как тут: а, паразит, опять носки не убрал! И маме звонить — представляешь, мой-то гад расшвыривает вещи где ни попадя! Он потерпит, потерпит, а потом возьмет и подыщет себе новую жену… Давайте мы с вами так договоримся: каждый будет заниматься своим делом. Доктора пусть лечат, а вы работайте с документами. Исправляйте, причесывайте, доводите до совершенства. Ручки я вам дам, чтобы по цвету подходили. Вы не думайте, что мы не оценим ваш труд. Оценим! Но только если вы не будете приходить и рассказывать, сколько ошибок нашли в историях. Договорились?

— Но если вы не будете ругать и наказывать, они вообще писать перестанут!

— А вот тут я бы с вами поспорил! Чем больше человека заставлять, тем хуже он это делает. Закон психологии. Если мы их перестанем дергать, они от удивления идеально писать начнут.

— Да, Валентина Михайловна, — кивнул Илья Алексеевич. — Давайте попробуем этот метод. Сколько мы их ругали, все ведь без толку.

Она фыркнула. Илья Алексеевич встал с дивана и галантно подал ей истории, давая понять, что аудиенция окончена. На пороге Валентина Михайловна остановилась и неожиданно рассмеялась.

— Чудеса у нас начинаются с новым начальником! — сказала она. — Это даже по табличкам в приемной ясно. Главврач — Лысогор, начмед — Колдунов. Будете устраивать вальпургиевы ночи! Меня уже зомбировали, дальше что?

— О-о-о! — Колдунов зажмурился. — Станем на метле летать и обращать всех в лягушек. Хотя меня вам нечего бояться. Не знаю, как Илья Алексеевич, а я по натуре добрый фей.

* * *

«Ему-то не приходится следить за своими носками», — мрачно подумал Илья Алексеевич, входя в свой кабинет. Хорошее настроение, вызванное зрелищем падения Валентины Михайловны, улетучилось, уступив место привычному унынию.

Он сел за стол, кинул взгляд на Алисину фотографию в элегантной рамочке и придвинул к себе бумаги, требующие немедленного рассмотрения. Но сосредоточиться на работе никак не удавалось, приходилось по нескольку раз перечитывать документ, прежде чем его суть проникала в сознание сквозь серую пелену тоски.

«Отпуск, что ли, взять?»

Он подмахнул несколько личных заявлений от сотрудников, с этим просто: «не возражаю», и все. Но что решить по ремонту томографа? Дело это миллионное, тонкое, требует полнейшей сосредоточенности и ясности ума, а все его мысли заняты семейными дрязгами!

Алиса замужем уже две недели, а Тамара ни разу не виделась с ней. На все призывы Ильи Алексеевича «нагрянуть» она отвечала презрительной гримаской, между тем он так мечтал об этом первом визите к новобрачным!.. Прийти внезапно, нарочито зловеще смеяться в прихожей: «Что, не ждали?» — и доставать из внутреннего кармана куртки бутылку хорошего вина. Алиса бы ахала: «Ой, как здорово, что вы приехали», — суетливо накрывала на стол, а Илья Алексеевич с Ванькой курили бы на балконе и вели солидные мужские разговоры… Потом он бы сидел напротив них, развалясь на диване, а они — на табуреточках, смущенно держа спины прямо и переглядываясь: нравится ли отцу, как они живут вместе. А ближе к концу вечера, когда все говорено-переговорено и пора уходить, Алиса привалилась бы к нему под бочок, крепко обняла и прошептала: «Папа, я так по тебе соскучилась!» А он гладил бы ее по плечу…

Но Тамара, уязвленная тем, что ей не сообщили о свадьбе заранее (она говорила «не поставили в известность»), категорически отказывалась общаться с дочерью и запрещала ему. Ослушаться он боялся — если задержится с работы, Тамара сразу догадается, где он, и устроит скандал. Кроме того, идти одному — дать понять Алисе, что мать смертельно на нее обижена, а лишние переживания дочери сейчас ни к чему. Пусть лучше думает, что деликатные родители дают ей побыть наедине с мужем.

Он звонил дочери каждый день по нескольку раз, Алиса спокойным голосом отвечала, что у них все хорошо, она больше не работает, только ходит в институт, в котором у нее тоже все хорошо. Денег хватает, здоровье в порядке, словом, отцу совершенно не о чем беспокоиться. Однако Илья Алексеевич не находил себе места. С некоторым опозданием до него дошло, что в стремлении избежать семейной катастрофы он отдал дочь абсолютно постороннему мужику, которого видел три или четыре раза в жизни и знал только с чужих слов. Правда, это удел многих родителей…

Вдруг дверь открылась, и в проеме показалась фигура зятя.

— Илья Алексеевич? Можно? Извините, что врываюсь, но вашей секретарши нет на месте.

— Заходи-заходи! — Главврач зачем-то вскочил, подвинул стул. — Садись! Что-то случилось?

— Нет, все пучком. Я в Лавру еду, дай, думаю, заскочу, вдруг попаду к вам. Мы можем поговорить?

— Конечно, Ваня. Сейчас только дверь запру, чтобы нам не мешали. Кофе хочешь?

— Нет, спасибо. Я вот о чем хотел вас просить… Понимаю, это трудно, но нельзя ли сделать так, как будто ничего не было?

— Как — не было? — Илья Алексеевич оторопел. — Ты хочешь расторгнуть брак и отказаться от отцовства? Нет, мы препятствовать тебе не будем…

Иван усмехнулся:

— Да я наоборот! Вы можете считать, что не было этого нашего с вами… соглашения? Ну, будто мы ни о чем не договаривались, просто я захотел жениться на Алисе, и все? Как это обычно делается.

Илья Алексеевич молча достал сигареты. Пока длится эта свистопляска с Алисиным замужеством, он выкурил, наверное, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Он ходил по кабинету, смотрел на спокойное, чужое лицо и думал, что совсем не знает и не понимает этого человека.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он устало. — Что ты хочешь, Ваня?

— Да просто хочу нормально жить с Алисой! — Иван взял со стола шикарную авторучку главврача и принялся ожесточенно крутить ее. — Вы думаете, у нас все понарошку, а у нас обычная семья. Давайте забудем о том нашем разговоре, а?

Илья Алексеевич со вздохом отобрал ручку и на всякий случай спрятал в ящик.

— Хорошо. Но я же не заставляю тебя разводиться, сразу сказал — живите как знаете. Зачем ты пришел?

Иван улыбнулся — как-то грустно, беспомощно:

— Сам не пойму. Если подумать, ваше предложение было для меня, как бы это помягче сказать, оскорбительным, что ли… И я согласился только потому, что Алису всегда уважал.

— Так, ясно. — Илья Алексеевич с силой раздавил окурок в пепельнице. — Хотим хорошую мину при плохой игре? Обставляемся? Только вот с Алисой не надо играть в эти игры! Передо мной можешь выделываться как хочешь, а ей голову не морочь!

Иван шумно выдохнул и энергично потер виски.

— Я знал, что разговор будет трудным, и не надеялся, что вы сразу мне поверите. Но мне не хотелось бы все-таки, чтоб вы считали меня подонком. Я серьезно отношусь к вашей дочери и к тому, что мы теперь женаты. На каникулах хочу ее к своим родителям свозить, познакомить… Прошу вас, вы можете воспринимать наш брак всерьез?

— Ваня, вы с Алисой живете вместе, ты ее содержишь, что еще нужно? Ты сделал все, о чем я тебя просил, а дальше — как пойдет. Хотите жить — живите, кто же против? Каких еще гарантий ты хочешь от меня?

— Илья Алексеевич, я ничего не хочу, кроме того, чтоб вы немножко забыли, каким диким образом я вошел в вашу семью. Не думайте, что все это фарс и видимость и скоро закончится. Я муж вашей дочери и прошу воспринимать меня как мужа, а не как какую-то… — он замялся, — декорацию.

— Ваня, поверь, я хорошо к тебе отношусь.

— Но вы к нам никогда не приходите и нас не приглашаете. Просто не хотите сближаться, думая, что в скором времени я исчезну. Все знают, что Алиса замужняя женщина и родит в браке, что еще надо? А внутри семьи нет нужды изображать дружную семью, так?

— Ты не прав, — пробормотал Илья Алексеевич смущенно. — Мы, наоборот, хотели дать вам время привыкнуть друг к другу. Но мы обязательно придем, я сам очень соскучился. Может быть, даже завтра, если Тамара Константиновна будет свободна.

— Спасибо. Я скажу Алисе, чтобы приготовила праздничный ужин.

— Господи, зачем такие церемонии, Ваня? Мы же родные люди…

Он легонько похлопал Ивана по плечу. Тот нерешительно поднялся, одернул и без того прекрасно сидевший джемпер.

— Спасибо, Илья Алексеевич. — Он пошел к дверям, но остановился. — И вот еще что… Не нужно устраивать мою карьеру. Сам разберусь.

Вернувшись домой, Илья Алексеевич проглотил тарелку невкусного борща, а котлеты положил в миску общеподъездной кошки. Он задержался покурить на лестничной площадке и с тоской смотрел, как кошка брезгливо нюхает его обед. Благодаря обществу котолюбивых бабушек из парадной в ее миске бывали и куда более изысканные блюда. Формально кошка была ничья и свободно разгуливала по двору, но на площадке последнего этажа имела миску и матрасик под батареей. Иногда бабки возили ее к ветеринару, а в самую стужу брали ночевать к себе домой.

Кошка укоризненно посмотрела на него и коротко мявкнула.

— Чем богаты… — ответил Илья Алексеевич и присел почесать кошку за ухом. Она заурчала и потерлась о его ноги.

Он осторожно погладил ее живот, не ожидается ли прибавление. Он бы взял котеночка для Алисы, именно от этой кошки, ибо был самого высокого мнения о ее интеллекте. Однажды Илья Алексеевич курил на балконе и вдруг услышал снизу требовательное мяуканье. Кошка сидела возле входной двери и пристально на него смотрела. Поймав его взгляд, она громко сказала на своем кошачьем языке: «Что смотришь, спустись и открой!» Илья Алексеевич прекрасно ее понял. Он ухмыльнулся кошачьей наглости, а кошка в ответ поскреблась лапой в дверь: открывай, мол! Он впустил ее и с тех пор очень уважал.

Пока он общался с кошкой, пришла Тамара. Илья Алексеевич застал ее в прихожей. Он помог жене снять пальто, подал тапочки. Пока она расстегивала сапоги, прямая юбка поднялась, открыв стройные суховатые бедра. Красивые у нее все-таки ноги, подумал Илья Алексеевич и прошел вслед за женой в комнату. Тамара была, как обычно, одета в строгий деловой костюм, и этот стиль очень ей шел. Светло-серый цвет костюма подходил к ее типу скандинавской блондинки, прямая юбка до середины колена не таила никаких ненужных выпуклостей, кроме ягодиц совершенной формы, а пиджак прекрасно облегал высокую грудь и тонкую талию. Под пиджаком Тамара всегда носила строгие блузки мужского покроя, иногда с галстуком. В дни, когда у нее не было лекций, жена надевала менее официальный английский твидовый костюм с чуть расклешенной юбкой и жилеточкой-гольф. Брюки она носила редко, впрочем, прятать под ними столь совершенные щиколотки было бы настоящим варварством.

Илья Алексеевич в очередной раз горько пожалел, что передал дочери свой тяжелый костяк и маловыразительную крестьянскую физиономию. Достанься ей легкий Тамарин скелетик, жизнь ее сложилась бы иначе.

— Тамара, давай завтра сходим к детям, — предложил он нерешительно.

— К каким детям? Насколько мне известно, у нас только одна дочь, и та предала меня ради какого-то жиголо!

— Ну что ты говоришь! Она никого не предавала, просто вышла замуж. И парень, кстати, очень хороший, ты сама это поймешь, когда присмотришься.

Сняв пиджак и блузку, Тамара осталась в строгом белом лифчике с узкой полоской кружев, и Илья Алексеевич вдруг почувствовал острое желание. Он обнял жену, медленно провел ладонью по спине вниз, нащупал молнию на юбке…

— Прекрати, Илья! Я устала и хочу есть.

Не слушая, он потянул юбку вниз. Она застряла на бедрах, пришлось стаскивать через голову.

— Да что с тобой? Ты русский язык понимаешь?

— Конечно, — кивнул он, укладывая жену на кровать, — понимаю.

— Или тебе все равно, что я пришла с работы совершенно измотанная? Раз приспичило, то вынь да положь? Ты вообще не хочешь владеть собой?

— Я хочу владеть тобой, — прошептал Илья Алексеевич, легонько пожимая ее грудь и отправляясь в чудесное путешествие по плоскому нежному животу. Он предвкушал неторопливый, радостный секс, но вдруг заметил на лице Тамары выражение нарочитой, раздраженной покорности, и желание сразу пропало. Она уступает, но не потому, что хочет поддержать его порыв, и даже не потому, что ей приятно внимание мужа. Нет, просто это ее долг, и она честно исполняет его, несмотря на усталость. Потом она ему припомнит, как он, эгоист и грубиян, заставлял ее заниматься любовью, наплевав на ее усталость.

— Ладно, извини. — Илья Алексеевич сел и пригладил волосы. — Ты права, сейчас не самое подходящее время. Разогреть тебе обед?

— Как хочешь.

Когда Тамара вышла из ванной, на столе дымилась тарелка борща с ложкой сметаны в центре, в микроволновке ждала своей очереди тарелка с котлетами, и еще Илья Алексеевич сообразил салат из помидора, половинки огурца и остатков сыра.

— Мило, — сказала Тамара, принимаясь за еду. — А ты не будешь?

Он отрицательно покачал головой. В семье было не принято ждать друг друга. То Тамара задерживалась на лекциях, то Илья Алексеевич торчал на службе допоздна, и глупо было одному из супругов сидеть голодным. Кроме того, ему казалось, что Тамаре гораздо больше нравится есть с книжкой, чем в компании мужа. Алиса тоже ела самостоятельно, Тамара просто контролировала количество котлет и уровень супа в кастрюле.

Она взяла ложку и привычно потянулась за романом в мягкой обложке, но Илья Алексеевич мягко перехватил ее руку:

— Подожди, Тамара. Надо поговорить.

— Хорошо, давай поговорим, — равнодушно сказала она, отрезая кусок хлеба.

— Пойдем завтра к Алисе! Я вина куплю…

— Илья, вопрос закрыт. Я никуда не пойду, пока она не попросит у меня прощения за свою безобразную выходку.

— Да брось ты дуться! Ну взбрыкнул человек, ну проявил самостоятельность, что теперь?

— А теперь то, что я не допущу, чтобы моя дочь вытирала об меня ноги! Алиса оскорбила меня, продемонстрировала, что совершенно не считается с матерью, а я должна это проглотить?

— Тамара, ничего такого не было. Просто она хотела замуж выйти и боялась, что ты — извини, конечно, — отпугнешь ее молодого человека.

— Вот как? Значит, она понимала, что этот молодой человек — неподходящая для нас компания, и тем не менее поступила по-своему. Наплевав на наше мнение и наше нежелание видеть подобный персонаж членом нашей семьи. А я теперь должна ее расцеловать как ни в чем не бывало? Нет уж, милый мой, я не могу ее простить, пока она не раскается!

Илья Алексеевич вдруг страшно разозлился. Из глубин души поднималась слепящая, гулкая ярость, словно там внезапно включился мощный генератор. Холодный, безапелляционный тон жены, канцелярские словечки «продемонстрировала», «вопрос закрыт» разбудили в нем зверя.

— А как ты хотела? — спросил он с обманчивым спокойствием.

— Я воспитывала ее в традициях нашей семьи, — отчеканила Тамара, — и вправе была ожидать, что она представит мне своего жениха заранее, чтобы я могла составить о нем мнение и решить, можно ли ей за него выходить. Слава Богу, я прекрасно разбираюсь в людях. Я думала, она понимает, что в первую очередь нужно сохранять достоинство, а она побежала за этим красавчиком, как мартовская кошка. Она должна была…

Тут терпение Ильи Алексеевича лопнуло.

— Должна была? — заорал он. — Кому? Тебе?

— И мне в том числе, — спокойно подтвердила Тамара.

— А ты? Ты ничего не должна ей была? У тебя вообще как хватает наглости заявлять, что ты ее воспитывала, когда ты замечала ее, только если она в чем-то тебе мешала? Или если хотелось на ком-то сорвать зло, а меня поблизости не было! Тамара, если бы у нас был дом побольше и средства на гувернантку, ты бы вообще не знала свою дочь в лицо!

— Илья!

— Ах, она должна была тебя спросить! А что ты сделала, чтобы ей хотелось тебя слушать? Ты, может, вела с ней задушевные беседы? Может, интересовалась ее жизнью? Может, в чем-то помогала ей? Да ни хрена подобного! Ты удивляешься, что она не показала тебе жениха, после того как выдавила из дома всех ее подруг?

— Немедленно замолчи! — Тамара вскочила, чуть не опрокинув тарелку с борщом. — Ты несешь ахинею! По-твоему, я должна была терпеть в доме малолетних шалав, потому что никого другого она сюда не приводила? Как ты смеешь говорить, что я плохо ее воспитывала, что ты вообще в этом понимаешь? И не ори на меня! Твоя воля, так ты бы ее вообще распустил!

Руки Ильи Алексеевича тряслись, ему хотелось отвесить жене пощечину и назвать ее словами, недопустимыми в женском обществе. Он из последних сил сдерживал себя. Смотреть на Тамару было противно, он рывком распахнул форточку и закурил, судорожно затягиваясь.

Почему он так волнуется, почему ему так плохо? Разве он узнал что-то новое? Разве раньше ему было неизвестно, что Тамара — холодная и бездушная женщина, которой, в сущности, безразлична судьба мужа и ребенка? Разве он видел от нее когда-нибудь нежность и поддержку?

— В общем, так, — сказал он, по-прежнему стараясь не смотреть на жену. — Алиса выросла, воспитывать ее поздно. У нее началась новая, взрослая, жизнь, и если что-то пойдет не так, то не потому, что она плохой человек, а потому, что мы с тобой плохо подготовили ее к этой жизни. Теперь мы можем только помогать ей. Прошу тебя, одумайся, прими ее такой, как есть, и, поверь, она ответит тебе благодарностью. Кстати, если хочешь знать, это я решил не сообщать тебе о свадьбе заранее!

— Что?!

— Да, представь себе. Я прекрасно знаю Ивана по работе, это очень достойный молодой человек — и по моему мнению, и по мнению всех сотрудников. Мне совершенно не хотелось, чтобы прекрасный зять сорвался с крючка из-за твоих глупых фанаберий. Так что Алиса ни в чем не виновата перед тобой.

— Да ты понимаешь, что наделал! Какое ты имеешь право что-то решать, когда дело касается нашей семьи? Ты поступил как последний сводник! Ваня этот! Что ты о нем знаешь? Выпил с ним, вот он тебе уже и хороший человек! Фу, гадость какая!

— Тамара! Разыгрывай перед кем хочешь свои спектакли, но я живу с тобой двадцать лет и знаю тебя лучше, чем себя самого. Если хочешь, облегчи душу, оскорби меня какнибудь еще, но завтра мы пойдем к Алисе, и ты скажешь, что рада за нее, а с Ванькой будешь приветлива и мила.

— Ты, кажется, диктуешь мне условия?

— Нет. Просто предупреждаю. Или так, или я разведусь с тобой.

— Напугал!

— Не знаю, напугал или обрадовал, только если завтра мы не проведем у Алисы приятный вечер, причем приятный для всех членов семьи, а не только для тебя, то послезавтра утром я подаю заявление на развод. — Илья Алексеевич устало выкинул окурок в форточку. — Я хочу общаться с дочерью так, как считаю нужным, не оглядываясь на твои идиотские запреты, — пояснил он, ибо жена отвечала каменным молчанием.

Она достала из микроволновки второе, капнула на котлеты кетчупа и, поразмыслив, положила себе салата.

— Что ж, если все так, как ты говоришь, получается, она не настолько виновата, — сказала Тамара холодно. — Алиса, конечно, не должна была тебя слушаться, но я могу понять, что, увидев в тебе союзника, она совершенно забылась. Ничего хорошего в этом нет, но я пойду к ней завтра.

— Вот и хорошо! Тамара, ты молодец! Они с Ваней так будут тебе рады, да они что хочешь для тебя сделают, они на руках тебя носить будут за то, что ты их простила!

— Сомневаюсь. Да, Илья, хочу тебя поздравить! Ты пустил под откос судьбу нашей дочери. Ради Бога, общайся с ней как хочешь, не советуйся со мной, и посмотрим, как еще ты отравишь ей жизнь, каким еще гадостям научишь.

1993 год

Альберт Моисеевич ухаживал скромно, но настойчиво. Пока роман удавалось хранить в тайне от коллег, они вели себя очень сдержанно, обращаясь друг к другу исключительно на вы и по имени-отчеству, хотя вся больница называла Альберта «Моисеич». Он часто забегал к Жанне в кабинет, но это никого не удивляло: все хорошие врачи стремились сами посмотреть снимок, причем до описания рентгенолога, чтобы не идти на поводу у его заключения.

Он появлялся на пороге, веселый, встрепанный, в мешковатой хирургической форме, и Жанна чувствовала, как по телу разливается уютное тепло. Она ставила снимок на негатоскоп, Альберт склонялся к ней якобы для того, чтобы внимательнее рассмотреть детали рентгенограммы, а сам украдкой целовал ее в шею и шептал что-нибудь смешное и нежное.

Иногда совал в карман шоколадку или пирожок из буфета.

Жанна не могла ходить с ним на свидания из-за Верочки, потому пришлось представить его соседкам в качестве официального ухажера. Альберт стал приходить к ней запросто, почти каждый вечер. Он мирно пил в кухне чай, ожидая, пока Вера уснет, слушал жалобы соседок на здоровье и без всякого сопротивления осматривал их артритные коленки. Потом Жанна приглашала его в комнату, и они устраивались на подоконнике, разглядывали друг друга в мягком свете летних сумерек и целовались. Его большие руки невесомо касались ее плеч, и Жанна чувствовала жар его пальцев сквозь тонкий ситец халатика. Насколько развязным Альберт был на людях, настолько нежным и сдержанным — наедине с ней. Его прикосновения не могли обидеть, смутить, они вызывали не плотское желание, а ответную нежность.

В его руках Жанне было тепло и спокойно, забывались все житейские трудности, и плохое, тяжелое прошлое улетучивалось, исчезало, как капля росы под лучами солнца. «Все будет хорошо, — думала она, склоняя голову на костлявую грудь Альберта, слушая ровное биение его сердца, — все будет хорошо».

Она спрыгнула с подоконника посмотреть на Верочку. Та крепко спала, сжимая в объятиях плюшевого медведя, старого, полысевшего на швах. Игрушку подарила ей соседка, и Верочка сразу прикипела к мишке душой. Многие дети, даже имея кучу самых новых, самых лучших игрушек, обожают одну, старую и ободранную, и ничего милее для них нет.

Жанна поправила на дочке одеяло и вернулась к Альберту.

— Ты хочешь остаться? — спросила она просто.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул и встал. Положил руки ей на талию.

— Очень хочу, ты же видишь, Жанна. Только не думаю, что ты сама этого хочешь…

— Альберт, я…

— Я знаю. Ты думаешь, что уже пора, что если ты сейчас не оставишь меня, я найду другую женщину, но ты не хочешь спать со мной, правда? Если мы ляжем, ты будешь переживать, а я не хочу, чтоб ты переживала. Я хочу, чтобы тебе было спокойно рядом со мной.

— Мне спокойно, ты даже не представляешь, как спокойно. У меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь…

— И я. Жанна, я полюбил тебя. Я сам не думал, что смогу любить так сильно. — Альберт вздохнул. — Я не знал, что такое бывает. Мне так хорошо с тобой, я так счастлив, когда ты рядом, что я почти не думаю про постель. Это правда.

Она положила руки ему на плечи. Плечи были очень худые и костистые.

— Я тоже тебя люблю.

— Я знаю. Я чувствую, ты доверяешь мне, и не хотел бы твое доверие… нарушать. — Он виновато улыбнулся. — Не хотел бы, чтобы ты думала, будто я с тобой ради постели. Это не так. Давай потерпим.

— Давай, — с радостью согласилась Жанна.

— Я скоро улажу формальности с разводом, и мы поженимся. Ты же выйдешь за меня замуж, да?

Она энергично кивнула.

— Тогда и наверстаем. Не хочу хвастаться, но любовник я хороший, не сомневайся.

Глава восьмая

Второй день валил снег, белые хлопья тихо и медленно опускались на памятники, превращая их в маленькие сугробы, из которых выглядывали только углы обелисков и верхушки крестов. Толстые от снега ветки клонились вниз, и дорожку совсем замело, осталась узкая глубокая тропинка, протоптанная немногочисленными посетителями.

Снег падал на Ванины плечи, на шапку, делая его таким же белым, как все вокруг. Шарф от дыхания заиндевел и царапался, и от холода немного ныли пальцы ног.

Возле Зоиной могилы он увидел человека. Тот стоял, облокотясь на оградку, и, видно, задумался так глубоко, что не заметил, как Иван подошел.

— Здравствуйте!

— А? — Человек обернулся, и Ваня узнал Якова Михайловича Розенберга, институтского друга Зои, знаменитого пластического хирурга. — Привет, Иван.

Анциферов удивился, что Яков Михайлович помнит, как его зовут: несколько раз они с Зоей навещали Розенберга в его загородном доме, но Иван почти не принимал участия в беседах старых друзей. Он купался, спал в гамаке и под руководством красивой молодой жены Розенберга таскал камни для альпийской горки.

Мужчины постояли молча, каждый думал о своем. Яков Михайлович замерз, стал подпрыгивать и шмыгать носом.

— Вы идите, а я тут еще побуду, — сказал Иван. — Снег смету.

— Не надо. Пусть будет. Так ей теплее…

Ваня кивнул.

— Яков Михайлович, давно хотел вас поблагодарить, что за могилой ухаживаете.

— Я? Прости, но я здесь первый раз…

— Но вы же платите кому-то за цветник и за все.

Розенберг покачал головой:

— Увы, нет. Не подумал как-то. Хотя и мог бы.

— Да нет, тут присмотр хороший. Наверное, родственницы какие-нибудь. Да и я ухаживаю.

Розенберг выбрался на дорожку и курил там, дожидаясь Ивана. Нежные белые розы, которые он положил на могилу, быстро исчезали под снегом, Ваня пристроил рядышком свои цветы, сожалея, что и их минут через пятнадцать не станет видно.

— Вот и повидались, — шепнул он, прикоснувшись к холодному камню, — не думай, я тебя помню.

Розенберг вовсю скакал на дорожке, размахивая руками.

— Ну и дубак! — воскликнул он. — Давно такого не помню.

Ваня рассеянно кивнул. Тропинка была слишком узкой для двоих, и они пошли гуськом. Замерзший Яков Михайлович почти бежал, отчего все время оступался в снег.

— Полные ботинки набрал, — пожаловался он возле машины. — Садись, Ванюша, подвезу. А то поехали ко мне.

— Что вы, Яков Михайлович! — Машина была шикарной, просто вызывающе роскошной, и Ваня оробел.

— Правда, поехали! Дианка у родителей, так что посидим вдвоем, как говорится, sans les dames [2]. Помянем Зоечку.

Розенберг почти насильно затолкал Ивана в машину.

— Мы уезжаем, — сказал он грустно, включая зажигание. — Отправляемся в Лондон работать. Так что я сейчас каждому человеку из прошлого рад. Прошу тебя, поехали! Мне это очень важно. Не волнуйся, обратно я тебя доставлю. То есть мы, разумеется, напьемся, и за руль я сесть не смогу, но я вызову тебе такси.

Ване вдруг очень захотелось посидеть с этим симпатичным крепышом, послушать его рассказы о Зоиной молодой жизни…

Розенберг наполнил тяжелые низкие стаканы почти дополна.

— Господи, не прими за грех, прими за лечение, — сказал он, и, не чокаясь, мужчины выпили.

В желудке сразу стало тепло, застывшая кровь побежала быстрее, Ваня почувствовал, что ноги начинают отогреваться, а голова немножко закружилась.

— Хорошо. — Он блаженно откинулся в кресле.

— Хорошо-то хорошо, только закусывать надо! — Яков Михайлович быстро накрыл на стол: хлеб, сыр, холодное мясо и помидоры. Предложил еще пожарить отбивные, но Иван отказался.

— А вы надолго уезжаете?

— Как пойдет. Мне работу предложили в одной клинике, я сначала не хотел, а потом подумал — почему бы и нет? Хоть рядом с детьми будем, я очень по ним тоскую. Здесь все в порядке, клиника и без меня работает как часы, уезжать не стыдно. Ну, скучать, конечно, буду страшно.

Розенберг тяжело вздохнул и взял кусок мяса.

— Ты сам-то как? — спросил он участливо. — Я слышал, женился?

— Да, женился, — буркнул Ваня и глотнул виски.

— Это хорошо, — Розенберг открыл окно и достал тяжелую хрустальную пепельницу, — это ты правильно сделал. Человек не должен быть один. И как, счастлив? Я помню, как ты переживал Зоину смерть… Сейчас легче стало?

Ваня покачал головой:

— Еще хуже. Вроде бы я уже смирился, что Зои нет, а когда стал с Алисой жить… Понимаете, вот я с ней просыпаюсь, завтракаю, а сам все время представляю, как бы это с Зоей было. Иду домой и думаю: ведь меня могла бы Зоя ждать.

Яков Михайлович серьезно посмотрел на него:

— Понимаю. У меня точно так же было. Потом ничего, прошло. А поначалу я сто раз пожалел, что второй раз женился.

Со вздохом Розенберг налил еще.

— Все-таки пожарю мясо. — Он решительно встал и поставил на огонь сковородку, — а то напьемся, не дай Бог. Открой пока банку огурцов. Это теща закрутила, вкусно — сил нет. Она мне тут такие парники развела, все соседи ржут. Хочешь, дам баночку? Жене твоей, наверное, нелишние будут.

— Да, — кивнул Ваня, — нелишние.

Он снял старомодную металлическую крышку и подцепил маленький пупырчатый огурчик. Розенберг возился у плиты, точными движениями переворачивая отбивные.

— Ждете прибавление? Вот и хорошо. Знаешь, Ваня, у тебя сразу столько забот появится, что для тоски не останется места.

Яков Михайлович крошил лук, посыпал мясо какими-то ароматными специями и с интересом расспрашивал Ваню о беременности его жены. Какой срок, нет ли осложнений, и видно ли уже на УЗИ, мальчик или девочка.

Анциферов вяло отвечал, надеясь, что вскоре Розенбергу надоест эта мучительная тема. Решив жениться на Алисе, Ваня мало раздумывал о том, что она ждет ребенка от другого мужчины. Беременность казалась ему второстепенным фактором, точнее, не сама беременность, а отцовство. Он хотел обычную, полноценную семью с женой и ребенком, и какая, в конце концов, разница, кто автор этого ребенка! Его все устраивало в Алисе, а такой мелочью можно пренебречь, думал Ваня. В результате он оказался в положении человека, который издалека принял гигантского удава за червяка. Или в положении человека, купившего ботинки с одним маленьким неудобным шовчиком. Вроде бы мелочь, но так натирает ногу, что ботинки невозможно носить.

Самое плохое — чем дальше он жил с Алисой, тем сильнее привязывался к ней. Но мысль о том, что в ее чреве развивается чужое дитя, грызла его непрестанно. И не просто дитя, а ребенок любимого человека… В том, что Алиса любила Васильева и, наверное, любит до сих пор, Ваня не сомневался. Слишком хорошим она была человеком, чтобы спать с женатым мужчиной ради обычного флирта. Да, она любит Васильева и любит своего будущего ребенка именно как ребенка Васильева. Ей приходится жить с ним, но таинство появления новой жизни она не захочет с ним разделить, чтобы сохранить память о любимом в ребенке. Он не настоящий отец, а так, заместитель, и не может делать всего того, что полагается отцу. Не может с волнением ждать жену из консультации, чтобы узнать, нормально ли протекает беременность, не может по ночам класть руку на ее живот… Не может посмеиваться над ее утренней тошнотой и опухшими ногами, ибо все это происходит не из-за него… Да Иван и не чувствовал особой нежности к этой чужой жизни, понимая, что на самом деле ни жена, ни ребенок ему не принадлежат. Когда врачи поставили Алисе угрозу выкидыша, Ваня подумал: как хорошо будет, если беременность не удастся сохранить. Исчезнет свидетельство ее связи с Васильевым, и начнется нормальная, обычная, настоящая семейная жизнь. Потом появится общий ребенок, на которого у Вани будут все права и которого он будет любить всем сердцем. А это дитя никому не нужно, оно только расстроит их жизнь.

Весь вечер он мечтал, как прекрасно они заживут без этого ребенка, а ночью вдруг проснулся. Сердце бешено колотилось и болело от острой жалости к маленькому беззащитному существу, которое может быть убито по злой воле Ивана Анциферова. Иван Анциферов, видите ли, страдает, что ребенок не от него! Он не спал до утра, казня себя за подлые мысли, и молился, чтобы у Алисы все было в порядке и ребенок родился в положенный ему срок. Если бы он мог еще любить это дитя!

Под эти невеселые размышления он незаметно опустошил стакан. Есть не хотелось, на тарелку с превосходной сочной отбивной он смотрел равнодушно и взял себе кусочек, только чтобы не обидеть хозяина.

— Очень вкусно, — вежливо сказал он и заметил, что язык предательски заплетается.

— Ты давай ешь! А то придешь домой на кочерге, жена расстроится. Скажет, Розенберг совсем озверел, мало того что сам никак не уймется, еще и молодежь спаивает!

Ваня положил вилку. Его охватила такая горькая тоска, что захотелось немедленно напиться до полной отключки, хотя раньше он никогда не практиковал этот ненадежный способ успокоения души. Яков Михайлович смотрел участливо, и Ваня вдруг решился. В конце концов, Розенберг уезжает, а держать все в себе больше не было сил…

Тяжело вздохнув, он рассказал Якову Михайловичу историю своей женитьбы, не называя имен.

— Да, дела, — посочувствовал Розенберг. — А знаешь, твоя судьба похожа на мою. Это хорошо, что ты мне рассказал.

— Вы думаете, я сволочь?

— Ай-ай, — Розенберг встал, прошелся по кухне и мимоходом похлопал его по плечу, — ай-ай, Ванечка! Оставь, пожалуйста, эти алкогольные самобичевания. Я думаю, как тебе помочь…

— Чем теперь поможешь? Только если я сейчас не знаю, как повернуться, что будет, когда он родится? Он же будет знать, что я его папа! А мне лишний раз посмотреть на него будет тяжело! Или я начну его воспитывать, а жена мне скажет: «Не лезь, это мой ребенок, сама знаю, что с ним делать!»

— И очень глупо будет с ее стороны! Знаешь, Вань, откровенность за откровенность. Мои дети, они ведь тоже не мои в биологическом смысле. Правда, я узнал об этом гораздо позже, когда они почти выросли. — Розенберг подумал и налил еще виски: себе — целый стакан, а Ивану плеснул на донышко. — Тебе хватит.

— Да, пожалуй…

— Я сначала чуть с ума не сошел, — признался Яков Михайлович. — Все, думаю, предали, оскорбили, а потом опомнился. Дети-то ни при чем! А тебе даже проще, ты с самого начала все знаешь.

— Толку-то от того знания! Я, дурак, думал, мне будет все равно, типа отец не кто зачал, а кто воспитал, а на самом деле очень даже не все равно! Я не говорю, что моя жена должна была хранить девственность до свадьбы, все мы люди, в конце концов… Но это уж слишком! Мне казалось, я легко это выдержу, а теперь выясняется, что нет! Не очень… выдерживаю.

Розенберг покачал головой:

— Нет такого груза, который человек бы не вынес! Хочешь убежать от трудностей — беги, только неизвестно, будет ли в другом месте тебе лучше. Жизнь, она ведь легкой не бывает… Знаешь пословицу: «Горя бояться, счастья не видать»?

— Знаю.

— Вот то-то же! Ты, Ваня, делаешь хорошее дело. Дал ребенку отца, женщине — мужа. А на хорошее дело Бог тебе всегда даст столько сил, сколько нужно. Сейчас тяжело, да, но ты потерпи, и откроется второе дыхание.

Иван хмыкнул. Сколько раз он говорил себе это после Зоиной смерти! Сколько раз убеждал себя, что нельзя сдаваться, нужно двигаться вперед, даже если ты почти убит. Стиснув зубы, он полз сквозь вязкую пелену горя, мечтая только упасть и никуда дальше не ползти, чтобы эта пелена поскорее уничтожила его. Но он победил себя, заставил выбраться… Только куда? На сухой островок бесчувствия? В обманчиво тихую топь лжи?

— Я могу только одно тебе посоветовать, — сказал Розенберг осторожно и положил руки ему на плечи, — ты их не люби! То есть, — поправился он, поймав недоуменный взгляд, — не заставляй себя их любить. Не жди, что общество жены и рождение ребенка принесут тебе нечеловеческую радость, и не злись на них за то, что этой радости нет. Просто исполняй свой долг мужа и отца, и у тебя будет самая большая радость в жизни — чистая совесть. Это же счастье, когда человек знает, что ему не в чем себя упрекнуть.

Ваня встал:

— Как там девиз тевтонских рыцарей? Делай, что должен, и будь что будет!

— Вот именно.

— Спасибо, Яков Михайлович! Вы мне очень помогли. Правда! — Ивана качнуло, пришлось схватиться за край стола. — Наверное, пойду я?

— Хорошо, иди. Я оставлю тебе визитку — вдруг надумаете приехать. Еще не знаю, где мы в Лондоне будем жить, но, думаю, на недельку приютить молодую семью всяко сможем. Сейчас вызову тебе такси…

— Зачем? Я на маршрутке поеду.

— Поезжай, Ваня, поезжай. Если хочешь сегодня ночевать в вытрезвителе, непременно поезжай. Ты же на ногах не стоишь! — Розенберг заметался по кухне в поисках телефона. — Эх, не умеет пить молодежь! Богатыри, как говорится, не вы!

Мобильный телефон звонил громко и назойливо, но Алисе не хотелось ни с кем разговаривать. Она писала для Вани статью, мысль только оформилась в голове, и Алиса боялась: если она отвлечется, потом не вспомнит, что хотела написать. Не обращая внимания на звонки, она быстро застучала по клавишам. Хорошо бы закончить сегодня, тогда Ванька первый раз в жизни сдаст на кафедру материал без опозданий.

Уволившись с работы, Алиса обнаружила у себя бездну свободного времени, а сидеть сложа руки она не привыкла. Как-то во время уборки взяла материалы Ванькиной диссертации, которые были разбросаны по всему дому, и неожиданно увлеклась. Разумеется, она, студентка третьего курса, многого не понимала, но за три дня с помощью учебника во всем разобралась. После чего ехидно осведомилась у мужа, зачем государство дает ему три года на то, что можно сделать за два месяца. Тот буркнул: «Вот и делай, если ты такая умная», — и Алиса то ли назло, то ли из спортивного интереса занялась его диссертацией. Материал был собран, а обобщить его, интересно подать и сделать выводы оказалось для нее детской игрой. Параллельно Алиса делала на его данных и собственную работу в студенческом научном обществе. Должна была получиться хорошая статья по острым психозам.

Когда наконец Алиса набрала эту зловредную ускользавшую мысль, телефон снова подал голос. «Нужно было поставить вместо противных звонков какую-нибудь песню», — подумала она, взяла трубку и… услышала низкий, волнующий голос Васильева.

Ох, почему только она никогда не смотрит на дисплей, кто ей звонит!

— Алиса? — Ее сердце сразу тоскливо сжалось. — Ты можешь говорить?

— Да…

— Я так давно тебя не видел… Соскучился.

«Я умираю без тебя!» — хотелось крикнуть ей, но неимоверным усилием воли удалось сдержанно произнести:

— Неужели?

— Да, Алиса, очень. Буквально места себе не нахожу. Мы можем увидеться?

— Зачем?

— Просто поговорить. Ты так внезапно исчезла…

— Я вышла замуж.

— Я знаю. Мне очень плохо без тебя, Алиса. Пожалуйста, давай встретимся… Очень прошу! Хочешь, пойдем в ресторан? Мы с тобой никогда не были в ресторане.

— Я обедаю дома, — высокомерно произнесла она.

— Ну хорошо. Знаешь кофейню на Загородном? Приходи туда к четырем.

Она промычала что-то неопределенное, похожее и на «да» и на «нет». Они распрощались.

До четырех оставалось полтора часа, значит, есть сорок минут собраться. Твердо решив, что никуда не пойдет, пусть Васильев пьет свой кофе в одиночестве, Алиса тут же заметалась по квартире, наводя красоту.

Нет, она пойдет на это последнее, прощальное свидание. И пусть Васильев увидит, что у нее все прекрасно, она счастлива и без него! Она замужняя дама, никакие Виталии Александровичи больше не тревожат ее покой, а если ему без нее плохо, то это его личное дело! Еще два месяца назад она просила, умоляла его не оставлять ее одну, но он был глух к ее мольбам! Теперь настала его очередь валяться у нее в ногах, и дура она будет, если лишит себя такого зрелища! Алиса красила глаза, стараясь, чтобы вышло не слишком ярко, и предвкушала, как холодно скажет: «Виталий, я люблю другого. Ты мне не нужен».

Ах, если бы это еще было правдой! Если бы она действительно любила мужа! А самое ужасное в том, что она хотела его полюбить и могла бы это сделать, если бы не Ванькино активное противодействие. Нет, он не делал ей ничего плохого, был всегда вежлив, но… Она видела, что совершенно не нужна ему и ему никогда не будет без нее плохо! Рядом с ней жил доброжелательный, но посторонний человек, человек, которого она не знала. Он пел в душе по утрам, любил огурцы с подсолнечным маслом и терпеть не мог жареную печенку. Свободные вечера он честно проводил дома, а на дежурствах… Бог его знает, что он делал на дежурствах, в окружении хорошеньких сестричек и молодых докториц! Он никогда не говорил с ней о любви. Что ж, Алиса знала, почему он женился, и не ждала признаний, но можно было хотя бы поговорить о том, хорошо ли им живется вместе, что он чувствует…

Ваня молчал. Иногда он не спал ночами, уходил в кухню, а утром Алиса находила там кастрюлю с начищенной картошкой или готовым супом. Она догадывалась, что в часы бессонницы он думает о Зое, и не ревновала, наоборот, хотела помочь, успокоить его боль, но он неизменно прогонял ее спать. Были моменты, когда она почти физически чувствовала, насколько тяжело ему ее общество, как больно ему от того, что рядом с ним она, а не другая, давно мертвая женщина. Алиса понимала и сочувствовала, ведь ей тоже больше всего на свете хотелось видеть Виталия на месте Вани… В такие вечера Алиса уезжала к родителям. Мать встречала ее прохладно, все не могла простить скоропалительного замужества, зато папа радовался каждому ее приезду, кормил почти насильно и обязательно провожал домой. В ее девичьей комнате родители ничего пока не меняли, и, оказавшись в ней, Алиса тосковала по юности, которая теперь казалась такой светлой и безмятежной. Забылись вечные ссоры с матерью, постоянное чувство вины и тревоги, осталась только досада — на что она променяла свое спокойное и свободное молодое житье…

В дорогой кофейне было множество перегородок, царил корректный, деловой полумрак. Алиса нерешительно остановилась у входа. Виталий Александрович появился откуда-то из-за угла, легонько коснулся губами ее щеки и проводил к столику. От этого мимолетного поцелуя растаяла вся Алисина холодность, вся решительность. Теперь она не смогла бы сказать «Ты мне не нужен» даже под пытками. От его близости ухнули в небытие все обиды, и Алиса вновь стала влюбленной до беспамятства девчонкой, наслаждающейся тем, что просто видит любимого.

— Я закажу тебе капуччино и пирожных, — улыбнулся Васильев, — ты же любишь сладкое.

Она неопределенно кивнула, а он взял ее руки в свои и сильно сжал. Шершавые от постоянного мытья пальцы хирурга принялись нежно поглаживать ее запястья. Оба молчали, все было ясно без слов. Как в тумане Алиса заметила официанта: молодой человек в белой рубашке с бабочкой и красной жилетке деликатно ставил кофе и тарелку с пирожными на край стола. Виталий просунул ногу между ее коленками, и Алису окатила жаркая волна желания. Скрывая смущение, Алиса низко опустила голову.

— Зачем ты убежала? Солнце мое, зачем? Ты могла бы рассказать мне всю правду, я же тебе друг!

— Я тебе и рассказала… всю правду, — она удивилась, откуда берутся силы язвить, — а ты ничего не хотел знать, кроме аборта. Пришлось выкручиваться самой.

— Заинька моя, но ты могла бы хоть сказать, что выходишь замуж! Мы бы все обсудили, и не пришлось расставаться! А ты взяла и сбежала от меня.

Алиса решительно придвинула к себе чашку.

— Ты хотел меня отговорить?

— Нет, что ты. Просто мне очень плохо без тебя. Клянусь, если бы я мог, я бы на тебе женился! Но бросать жену, с которой прожил двадцать с лишним лет, подло. Я очень люблю тебя, моя девочка, поверь, раньше я никогда не чувствовал такого ни к одной женщине, и больше всего на свете мне хотелось бы провести остаток жизни вместе с тобой. Но у меня есть обязательства перед семьей, и я буду последним подонком, если их нарушу. А так мы с тобой любим друг друга, но ничего ни у кого не отнимаем!

«Ничего ни у кого! А как насчет меня? — хотелось ей крикнуть ему в лицо. — Разве мы не отнимаем у меня нормальную, достойную женскую судьбу, спокойствие и уверенность, в конце концов, возможность прожить с любимым человеком двадцать пять лет! Почему именно я должна отказаться от счастья, а не та, другая?»

Она вдруг почувствовала острую ненависть к жене Васильева. Как счастлива могла бы быть Алиса, если бы не она! Ну и что, что двадцать лет? Прожила, и хватит, дай другим пожить! Но нет, ее счастье надежно защищено его порядочностью. А то, что Виталий любит другую, ее, наверное, вовсе не беспокоит. У нее есть сам Виталий, статус его жены, общий дом, машина, дача… Это ведь не просто материальные ценности, это вещи, пропитанные общим трудом, общей радостью и общими воспоминаниями. А любовь? Что такое любовь без перспективы создать семью? Меньше чем ничего.

Алиса молча пила кофе маленькими глотками. Васильев хотел было закурить, но вспомнил о ее беременности и убрал сигареты. Вся обстановка кофейни, малиновые бархатные кресла и перегородки с гобеленовыми вставками вдруг показались Алисе невыносимо пошлыми. В маленьком зале тяжело висел кофейный запах, густо смешанный с ароматом корицы и каких-то других пряностей. Алису затошнило.

— Пойдем отсюда, — жалобно попросила она.

— Хорошо, как хочешь. — Он расплатился, помог ей надеть куртку и, аккуратно поддерживая под локоть, вывел на улицу. Они медленно пошли по Загородному, как супруги, прожившие вместе много-много лет.

— Алиса, не уходи от меня, — тихо попросил Васильев. — Я не смогу без тебя жить. Господи, я каждый вечер, засыпая, желаю тебе спокойной ночи, тебе и нашему малышу. А утром говорю вам: «Доброе утро». Ты не представляешь, как я счастлив, что ты оставила нашего ребенка.

— Да уж, после того как ты с пеной у рта агитировал меня за аборт, действительно трудно это представить.

— Я думал только о тебе! Это же очень тяжело — в двадцать лет стать матерью-одиночкой. Кто же знал, что тебе Анциферов так удачно подвернется…

— А ты не думаешь, что это его ребенок? — вдруг зло спросила Алиса.

Васильев рассмеялся и обнял ее за плечи:

— Что я, сумасшедший? Конечно, он мой.

Они дошли до метро. Здесь предстояло расстаться: Алиса ехала домой, а Васильев возвращался в академию, ему нужно было просто перейти дорогу. Они чинно остановились на приличном расстоянии друг от друга, чтобы у сотрудников академии не возникли разные предосудительные мысли.

— Мы же можем встречаться хоть раз в неделю? — Виталий Александрович грустно смотрел на нее. — В те дни, когда Анциферов дежурит в больнице?

Сейчас она скажет «нет», и Виталий уйдет из ее жизни навсегда. Больше они никогда не встретятся, ведь Алисе нечего делать в академии, а Виталию — в ее мединституте. Может быть, пройдет несколько лет, прежде чем они увидятся случайно на каком-нибудь научном сборище и холодно кивнут друг другу, ибо за эти годы станут совсем чужими людьми. Васильев не будет знать, как растет его ребенок, и для ребенка он тоже будет чужим. Время понесет их разными потоками, и Алиса превратится для него в далекое, размытое воспоминание… А в ее жизни больше не будет мужчины, который любил так, что без нее ему было плохо. Эти руки больше никогда не обнимут ее, никогда больше они с Виталием не прижмутся друг к другу крепко-крепко, сливаясь в единое существо…

И Алиса поняла, что не сможет отпустить его. Не сможет остаться наедине с равнодушным мужем, тоскующим по ночам о другой женщине. Не сможет жить, зная, что никто не скажет ей: «Я тебя люблю». Что ж, они действительно ни у кого ничего не отнимают.

— Хорошо, — сказала она. — Когда у мужа будет дежурство, я тебе позвоню.

1993 год

В дверь позвонили, и Жанна сломя голову побежала открывать.

— Альберт, наконец-то! — Она кинулась ему на шею. — Где ты пропадал целых три дня? Я извелась вся, уже хотела к тебе ехать! Ну что ты стоишь, входи скорее!

— Подожди, Жанна. — Он мягко высвободился из ее объятий. — Я не могу.

— Господи, да что с тобой?

Действительно, вид у Альберта был какой-то странный. Исчезла обычная хитроватая ухмылка, всегда сутулый, сегодня он сутулился особенно уныло и, что было уж совсем необъяснимо, не отвечал на ее ласки.

— Я не могу к тебе войти, — глухо сказал он. — Если войду, то останусь навсегда, а этого нельзя. Вот, возьми, — он подал ей пухлый конверт, — тут все написано.

— Какие сложности, Боже мой! Давай заходи, выпьем чаю, и ты все расскажешь безо всяких конспираций.

Он досадливо махнул рукой:

— Жанна, прошу тебя! Не искушай. Я хотел все объяснить… Блин, да, я должен был это сделать, но не могу! Не могу, потому что, если я сейчас начну с тобой разговаривать, вся моя решимость полетит к чертям! Умоляю тебя, возьми письмо, и все!

В его голосе было столько силы, что Жанна покорилась.

— Я ничего не понимаю, но хорошо, иди. Я тебя не держу.

Он качнулся к ней, будто хотел обнять, но сразу отшатнулся и побежал вниз по лестнице.

Жанна включила в кухне маленькую лампу и вынула из конверта несколько листов, исписанных безобразным докторским почерком.

«Жанна, прости меня, — писал он, — прости за то, что струсил и общаюсь с тобой через бумагу, но иначе я не выдержу. Как только я сяду рядом с тобой на подоконнике, то забуду обо всем, в том числе об отцовском долге. Жанна, милая, я люблю тебя и, наверное, буду любить всю жизнь и больше никогда не буду счастлив, потому что я тебя утратил. Ты можешь подумать, будто я просто проводил с тобой время, пока жил отдельно от жены. Поверь, это не так. Ты единственная женщина, с которой я хотел бы быть всегда, и мне больно думать, что ты запомнишь меня обычным бабником, который решил развлечься с тобой от нечего делать. Я все, что угодно, готов отдать, чтобы ты помнила меня мужчиной, который любил тебя больше жизни, и только не зависящие от него обстоятельства не позволили ему остаться с тобой. Жанна, ко мне вернулась жена. Я прекрасно понимаю цену этой женщине, один раз она уже предала меня и, наверное, предаст еще, поэтому я не хотел доверять ей свою жизнь и собирался разводиться еще до того, как познакомился с тобой. Но вот она вернулась как ни в чем не бывало и сказала, что хочет возродить нашу семью. Я предложил мирно разойтись, сказал, что люблю другую женщину и что от нашей семьи давно не осталось ничего, что можно было бы возродить. Она согласилась, но поставила условие — я никогда не смогу видеться с ребенком. Нашему сыну сейчас два года, он быстро меня забудет, а у нее есть на примете человек, за которого она может выйти замуж и который будет воспитывать нашего сына, будто родной отец. А мои визиты будут только травмировать мальчика. Если она пойдет за него, то сменит фамилию, и я никогда не найду своего сына. Жанна, я не могу навсегда отказаться от своего ребенка, не могу допустить, чтобы его воспитывала эта слабая женщина и какой-то посторонний мужик, а я не буду даже знать, что с ним происходит! Ты же сама мать, разве ты согласилась бы отказаться от Верочки навсегда, чтобы выйти за любимого человека? Прости меня, но даже ради тебя я не могу отказаться от сына. Ты очень хорошая женщина, верная, сильная и добрая, я знаю, ты не будешь меня проклинать, ты отпустишь мне все грехи, всю боль, что я причинил тебе, и от этого мне еще хуже. Наверное, я оскорбил тебя этим письмом, конечно, с моей стороны это подлость и трусость, но я не смогу сказать тебе в лицо, что никогда не буду с тобой. У меня нет человека дороже тебя, ты самое лучшее, самое светлое, что было в моей жизни, но ради сына я должен от тебя отказаться. Я понимаю, что после всего работать вместе будет слишком мучительно для нас обоих, поэтому уже перевелся на другую клиническую базу. Больше мы не увидимся. Я от всей души желаю, чтобы ты поскорее меня забыла, я очень надеюсь, что ты не успела полюбить меня так сильно, как я тебя. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива, и ты обязательно будешь. А я так был счастлив с тобой, что больше мне счастья не надо. Буду жить, работать, воспитывать сына, а по ночам сидеть на подоконнике и выть на луну, вспоминая тебя».

Вот и все. Жанна аккуратно убрала письмо в конверт. Пошарила в шкафчике, где соседка хранила свои папиросы, достала одну и неумело затянулась. На язык попали горькие табачные крошки, Жанна сплюнула в раковину.

— Вот и все, — повторила она безжизненно.

Что ж, она ждала чего-то в этом роде. Счастье с Альбертом было слишком безоблачным, слишком зыбким, каким-то кинематографически нереальным, чтобы продолжаться вечно. Каждый раз, закрывая за ним дверь, Жанна говорила себе: «Ничего не выйдет, все это слишком хорошо, чтобы быть правдой». В то же время она истово надеялась, что страхи ее окажутся ложными, она выйдет за Альберта замуж и весело посмеется над своими опасениями.

«Дурочка, пора бы понять, что в твоей жизни не сбываются сказки! В чьей угодно, только не в твоей! У тебя суровая судьба, она не делает тебе подарков, больше того, отбирает то, чего ты добилась сама ей вопреки».

Надежды больше нет, и сделать что-то, чтобы переломить судьбе хребет, она не может. Альберт ушел с работы, они не встретятся завтра в ее рентгеновском кабинете, и она не сможет убедить его остаться с ней, даже если вдруг и найдет слова, которые бы его убедили отказаться от сына ради нее. Искать его? Идти к нему домой и умолять жену разрешить ему видеться с сыном? Один раз она уже умоляла соперницу, с нее хватит! Боже мой, какая злая ирония судьбы. Один ее мужчина отказался от ребенка ради женщины, другой — от женщины ради ребенка, и в обоих случаях страдающей стороной оказалась она, Жанна!

А может быть, так и надо? Может быть, это не удар, а спасение? Альберт отказался от счастья ради сына, ради своей кровиночки, значит, ему очень важно, что ребенок именно его. Он очень ценит кровное родство, а Вера ему никто, просто дочка любимой женщины. Разумеется, он хорошо бы к ней относился, но если бы Жанна родила ему ребенка, этот ребенок полностью бы завладел его вниманием, а Верочка бы стала второй сорт. А Жанна не хотела, чтобы ее любимая дочь считалась кем-то, пусть даже любимым мужем, за второй сорт.

Она сделала еще затяжку. От едкого дыма в горле запершило, непривычная к никотину голова стала кружиться, но Жанна мужественно решила докурить до конца. «Пусть делает, что хочет! — Она залихватски махнула рукой. — Тем более что я никогда его не любила. Он мне нравился, я хотела за него замуж, но мое сердце осталось там, в моих восемнадцати годах, на железной койке общежития. Там, на узких мрачных улицах Петроградской стороны, в руках у маленького коренастого юноши с веселыми глазами и смешной быстрой походкой».

Глава девятая

Наконец-то! Рабочий день закончился четыре минуты назад, и доктора, переодетые в гражданское, нетерпеливо ждали его, чтобы передать больных и разойтись по домам.

Иван одним прыжком оказался за столом:

— Давайте, мужики! Помирать никто не собирается? А с остальным как-нибудь справлюсь.

Под нос ему сунули толстую пачку историй «под наблюдение» и журнал дежурного врача.

— Все, идите. Разберусь.

Он принялся листать истории. В 17-й больнице Анциферов дежурил часто и больных знал. Сегодняшнее дежурство обещает быть спокойным. Может быть, он успеет за ночь набросать черновой вариант заключения для диссертации.

А пока самое время подкрепиться. Ваня поставил чайник и принялся с интересом изучать сверток, приготовленный утром Алисой. Так-так, котлеты, баночка салата, коржики и помидор. Очень хорошо. Только он соорудил бутерброд с котлетой, в ординаторскую влетела Оля Звягина, молодая, но способная докторша.

— Приветики, Ванечка!

— Салют! Котлету хочешь?

— Нет, спасибо. Вань, выручи, а? Подежурь за меня в воскресенье? Пожалуйста-пожалуйста! — Придав лицу скорбное выражение, Оля молитвенно сложила ручки.

— Сейчас, подожди, посмотрю свой гастрольный график. — Иван достал из портфеля блокнот, где, чтобы не перепутать, у него были записаны даты дежурств во всех трех стационарах. — Да, воскресенье свободно. Можешь на меня рассчитывать.

— А мне когда за тебя выйти?

— Никогда. Я уже женат.

Оля засмеялась:

— Отработать когда?

— Может, деньгами? — спросил он с робкой надеждой.

— Только натурой! С наличкой полный зарез! А хочешь, сегодня подежурю?

Ваня задумался. Что ж, приятно получить неожиданный выходной, когда настроился на работу. Будто он школьник и удрал с уроков.

— Давай. Я в журналах еще не расписывался. Только учти, ты за меня работаешь шестнадцать часов, а я за тебя — двадцать четыре. За восемь часов придется оказать мне множество мелких услуг.

Оля улыбнулась:

— Все продумано. Смотри, на следующей неделе я в пятницу, а ты в субботу. Придешь не к восьми, а к трем.

— Ладно. Сухпаек на столе, истории — вот. Побежал.

Пользуясь неожиданной свободой, Анциферов отправился бродить по торговому центру. Нужно было купить Алисе новогодний подарок, а у него, скачущего с работы на работу, никак не находилось для этого времени.

Он с удовольствием потолкался в парфюмерном отделе, но не смог выбрать подходящий аромат. К тому же беременным вредно пользоваться духами, а Ване хотелось найти такой подарок, который по-настоящему порадовал бы жену. Ей сейчас несладко, ей нужна забота и участие, а он не может заставить себя быть любящим мужем и отцом. Самый острый, самый волнующий период в жизни женщины она переживает одна, он не делит с ней радости ожидания ребенка. Изображать восторг он не мог, понимая, что это будет выглядеть пошло и фальшиво.

Впрочем, последнее время Алиса казалась вполне счастливой. Она то ли пообвыклась с ним, то ли таинство ожидания ребенка завладело всем ее сознанием, но жена пребывала в хорошем настроении и перестала смотреть на него так, словно каждую минуту ожидает упрека или обиды.

На манекене, выставленном возле мехового магазина, Ваня увидел красивую норковую накидку. Она была очень хороша — строгая, будто с женского портрета XIX века. Алиса будет великолепно в ней смотреться, подумал он, ей идет стиль «дворянское гнездо». Посмотрев на ценник, он ужаснулся и пошел в отдел сумочек, но накидка неудержимо манила его. Она должна принадлежать Алисе! Ваня взял в автомате стаканчик отвратительного кофе и сел в сквере перед торговым центром. Он не может позволить себе эту безумную трату, никак не может, особенно теперь, когда каждую копейку нужно откладывать на приданое для ребенка.

Но как приятно будет, загадочно улыбаясь, достать из пакета под елочкой эти меха и набросить Алисе на плечи! Она смутится и поймет, что на самом деле дорога ему.

Его так распирало от радости, что он решил не ждать Нового года. Он просто не вытерпит целую неделю. Подарит накидку сейчас, а под елку положит какую-нибудь ерунду! Размахивая пакетом, Ваня летел домой, предвкушая ее изумление. Она будет долго крутиться перед зеркалом, а потом обнимет его, они поцелуются, как никогда раньше. Сегодня рядом с ними не будет ни Зои, ни Васильева, только они вдвоем, муж и жена, которым хочется делать друг друга счастливыми.

Квартира встретила его пустотой. Он подумал, что Алиса вышла в магазин, и, улыбаясь, разложил норку на супружеской постели. Шелковистый, почти невесомый мех мягко искрил под люстрой и упоительно пах роскошью и соблазном. Сейчас Ваня совершенно не жалел, что отдал за это чудо две зарплаты со всеми надбавками и переработками.

Время шло, а жена не возвращалась. Даже если она ушла в магазин за три минуты до него, даже если там очередь, все равно должна уже вернуться. На глобальный шопинг у нее нет денег, а просто шататься по бутикам Алиса не любит.

Где она? Мобильный жена с собой не носила, опасаясь, что излучение повредит ребенку. Оставалось только гадать. В кино? У подружки? Маловероятно. Подружку она скорее пригласила бы к себе: пока муж на работе, можно устроить шикарный девичник. Ваня позвонил родителям Алисы, но Илья Алексеевич сказал, что сегодня они ее не ждут. О плохом Ваня не думал — если бы с Алисой случилось несчастье, ему сразу сообщили бы, ведь на ее обменной карте есть номер его мобильного.

Но почему она не поделилась с ним планами на вечер?

Да потому, что отправилась к любовнику!

О таких вещах жены обычно мужьям не сообщают.

Он гнал от себя эту жуткую, отвратительную мысль, но не находил других объяснений Алисиного отсутствия. Куда еще может пойти женщина, пока муж на дежурстве?

Ночевать она, разумеется, придет домой. Удивится, что он дома, испугается, но быстро опомнится и наплетет всякого вранья, которое он никогда не сможет проверить и будет мучиться неизвестностью.

Он схватил куртку и выбежал из дома.

В административном крыле светилось только одно окно. Окно бывшего Зоиного кабинета. Сейчас там обитал генерал Васильев.

Иван вошел в крыло через приемное отделение, вяло ответил на приветствия дежурной службы и подбежал к охраннику.

— Дядя Леня, дай ключи от второго коридора.

— Зачем тебе?

— Ну дай! Я в учебной комнате диск забыл, а там важные документы.

— Завтра возьмешь.

— Мне с утра надо его на кафедру сдать. Дядя Леня, ты же меня знаешь! Я быстренько.

— А в учебную комнату ты как попадешь, умник? От нее у меня ключей нет.

— А у меня есть, — соврал он.

— Ладно, бери. Только запри потом все как следует.

Охранник протянул ему плоский ключ, к которому кусочком бинта был привязан кусок медицинской клеенки с надписью «№ 2».

Ваня отметил, что дверь в административное крыло закрыта только на один оборот, значит, внутри точно кто-то есть. Волнуясь, он тихо подошел к Зоиному кабинету. Из-под двери выбивалась тонкая полоска света.

Когда Зоя была жива, он с одного взгляда научился определять, у себя она или нет. Если Зоя сидела в кабинете, всегда оставляла дверь приоткрытой, если принимала пациента и не хотела, чтобы ей мешали, закрывала ее на защелку, и тогда дверь неплотно прилегала, и Ваня знал — нужно подождать. Если Зоя находилась в клинике, запирала кабинет на маленький английский замок, он держал крепче защелки. Тогда Ваня отправлялся искать любимую в палатах или в операционной. И только если в щели между дверью и наличником виднелись железные штыри, это значило, что Зоя уехала и сегодня в академию уже не вернется.

Сейчас кабинет был закрыт на защелку… Это исключало спасительную версию, что Васильев, уходя домой, просто забыл выключить свет.

Иван остановился в нерешительности. Мало ли какие дела могут быть у генерала в восьмом часу вечера! Может быть, ведет деловые переговоры, а может быть, и любовь крутит, но не обязательно же с Алисой! Однако стоять под дверью и ждать, пока Васильев закончит спать с его женой, он не мог.

Иван деликатно постучал. Никто не ответил.

— Виталий Александрович, откройте, я знаю, что вы здесь!

Молчание. Если бы Васильев не делал ничего предосудительного, обязательно бы отозвался. Ваня забарабанил в дверь изо всех сил:

— Открывайте!

Щелкнул замок.

Васильев и Алиса стояли с ужасно растерянным видом. Ваня не думал, что ему будет так больно видеть их вместе. Васильев протянул ему руку, он отшатнулся, как от ядовитой змеи.

— Послушайте, Иван, — тихо сказал Виталий Александрович, — это совсем не то, что вы подумали. Между нами ничего нет.

— За идиота меня держите?!

— Мне просто нужно было обсудить с Алисой некоторые служебные вопросы.

— В восемь вечера? При закрытых дверях? Я не говорю о том, что она у вас больше не работает.

— Ваня, прекрати! Зачем устраивать сцены? Ты все знал, когда на мне женился, знал, что мы с Виталием любим друг друга!

— Ах вы любите друг друга? — заорал Ваня. — Так что ж вы любовь свою в дерьме валяете? Любите, так умрите друг за друга, а не трахайтесь по углам! Тоже мне, Ромео в погонах! Ты же ее своей любовью вонючей в девочку по вызову превратил!

— Зачем же оскорблять?

— В общем, так, Алиса! Грех я твой прикрыл, но блядство покрывать не собираюсь. Делайте что хотите! Любишь ее — пожалуйста, бери! Хотите быть вместе — живите, квартира есть! Я за полчаса вещички собрал, и все, нет меня.

— Иван, прошу вас, успокойтесь! Не надо кричать, сейчас сюда сбежится вся клиника. Давайте вести себя как цивилизованные люди.

— Значит, не хочешь на ней жениться? Тогда сиди дома и к чужим женам не лезь! А ты, Алиса, если желаешь блядствовать, так блядствуй на здоровье, только без меня! Другого дурачка себе поищи! Все, я пошел! А вы тут ведите себя как цивилизованные люди!

Он в горячке прошел несколько шагов по коридору и остановился. Нельзя оставлять Алису одну. Васильев сейчас быстренько рванет домой, к жене, и Алиса останется одна, растоптанная и уничтоженная. Куда она пойдет?

Она не пыталась оправдываться, врать, сказала, что любит Васильева. А Ваня никогда ей не был нужен. Будет ли ей хорошо, если сейчас он уведет ее с собой? Ведь нельзя сделать человека счастливым против его воли.

Осчастливить нельзя, но уберечь от греха, удержать на краю пропасти, даже если человек сам туда стремится, — можно. И даже нужно. Он взял на себя ответственность за судьбу Алисы и обязан ее спасти. Да, она предала его, предала все надежды на счастливую жизнь, полную уважения и доверия, с презрением отвергла его добрые порывы, но сейчас не время обижаться на нее. Она одурманена любовью и не понимает, что творит, а он, хоть оскорблен до глубины души, все же сохранил ясность рассудка и поэтому сильнее. А сильный должен выручать слабого, это закон.

Он распахнул дверь, краем глаза заметив, что Васильев раздраженно надевает пальто, а Алиса потерянно стоит возле окна.

— Пошли домой, — сказал он и потянул ее за руку. — А ты, сука, учти: если я тебя еще раз увижу около Алисы, порву.

Виталий Александрович остановил его на пороге:

— Надеюсь, Иван, вы будете держать себя в руках?

— Сами разберемся.

— Прошу вас, не ругайте ее. Она действительно ни в чем не виновата. Вы же знаете, она ждет от меня ребенка, вот мы и встретились обсудить, как я смогу помогать в его воспитании. Только и всего. Естественно, мы не хотели это афишировать, поэтому увиделись тайно, и я надеюсь, Иван, вы тоже будете держать язык за зубами. Не беспокойтесь, я обязательно буду давать деньги на малыша.

Ване стало очень противно.

— Значит, так, — сказал он спокойно, — здесь нет никаких твоих детей. Это моя жена и мой ребенок. И моя жена никогда не понесет в дом деньги от постороннего мужика, так что даже не предлагай. Раз и навсегда запомни — тебя в нашей жизни нет, не будет и никогда не было.

По пути домой оба подавленно молчали. Ваня крепко держал ее за локоть, опасаясь, что в душевном ослеплении Алиса убежит, наделает глупостей. Несколько раз она пыталась вырвать руку, но он процедил: «Не дергайся», — и она перестала.

Открыв дверь, он грубо втолкнул ее в прихожую, так что Алиса еле удержалась на ногах. Обретя равновесие, она молча сняла уличную одежду и скрылась в ванной. Ваня решил, что жена собирается сидеть там полночи и рыдать, но через десять минут Алиса, в домашнем платье и со свежей прической, была уже в кухне.

— Приготовить тебе ужин? — спросила она спокойно.

— Нет, благодарю.

— В таком случае я посижу часик за компьютером, если ты не против. Надеюсь, завтра твоя статья будет полностью готова.

Иван изумленно сглотнул. Что это, потрясающее самообладание или бесстыдство? Он всегда знал, что Алиса в отличие от большинства женщин умеет держать себя в руках, ему ни разу не приходилось видеть, чтобы она потерялась в критической ситуации, но такое… Ее застукали с любовником, а она преспокойно садится писать статью. «Твою, между прочим, статью, Ванечка», — ехидно заметил внутренний голос.

Укутав живот толстым одеялом, якобы гасящим электромагнитные волны от компьютера, Алиса устроилась за письменным столом и застучала по клавиатуре.

Он стоял в дверях, тупо глядя на нее. Он так хотел жить с ней спокойно и честно! Пусть не любил, пусть никогда не сходил по ней с ума, но он уважал Алису и привык на нее надеяться. Знание, что она есть на свете, сообщало его душе покой и уют. Он думал, раз она любила и едва не разрушила всю свою жизнь этой любовью, то будет ценить его надежное и верное плечо, которое он подставил ей в трудную минуту. Он думал, она будет ему благодарна. А она просто использовала его как ширму для своих любовных дел!

Щелчки клавиш прекратились. Алиса внимательно смотрела на него:

— Ты что-то хочешь мне сказать?

— Хочу. Что ты шлюха.

Она пожала плечами:

— Да, после сегодняшнего вечера это трудно отрицать. Если у тебя все, разреши, я продолжу. У тебя будут проблемы на кафедре, если завтра ты не сдашь текст.

— Алиса, ё-моё, что ты творишь-то? — Он подбежал к ней, схватил за локти и встряхнул. — Опомнись, приди в себя! Ты, беременная, валяешься с мужиками, как будто так и надо! А что будет, когда ребенок родится? Дальше станешь таскаться? При ребенке?

Она молчала, смело глядя ему в глаза.

— Или я напрасно тебя обвиняю? Может, ты действительно встречалась с ним только обсудить его участие в воспитании малыша? Скажи, что так, я поверю. Клянусь тебе, я поверю!

— Нет, Ваня, не только обсудить. Я возобновила отношения с Васильевым через два месяца после свадьбы. — Алиса вздохнула. — Просто я жить без него не могу, понимаешь?

— Не понимаю. Как это не можешь без него жить? У вас что, одна печень на двоих? Или общие почки? Не можешь жить! Не хочешь, так вернее! — Иван расхаживал по комнате. — Ты не хочешь ни в чем себе отказывать, хочешь получить от жизни удовольствие, даже если за ним приходится нырять в дерьмо! Ты просто не хочешь никакого труда и лишений, вот и придумала такую возвышенную отмазку: ах, не могу жить без козла, который меня трахал как хотел и когда хотел, не заботясь о последствиях! Расхлебывать эти последствия вы милостиво предоставили мне! Нашелся придурок, взял жену с чужой начинкой, ой, как здорово! А раз он такой идиот, чего его стесняться, будем срать ему на голову!

— Ваня, не говори так! Ты сам знаешь, я не хотела тебя обидеть. Ты должен меня понять, ты же сам жить не мог без Зои Ивановны!

Он затормозил. Ему совсем не хотелось, чтобы имя любимой женщины упоминалось в этом грязном разговоре.

— Да, я любил ее, — сказал он глухо, — я готов был отдать все, что у меня есть, и все, что когда-нибудь будет, лишь бы только она не умирала. Но ее нет, и никто этого изменить не может. Мне очень плохо без нее, это правда. У меня сердце переворачивается, когда я думаю, что, сложись все иначе, на твоем месте была бы она, это тоже правда. Но я могу без нее жить. Мне трудно, мне тяжело, но я могу.

Помедлив, Алиса протянула руку, словно хотела обнять его, но тут же отдернула. Он увидел, как покраснели ее щеки, на глазах появились слезы. Иван первый раз видел, как она плачет.

— Прости меня, — прошептала она.

Он тяжело сел на старый, рассохшийся венский стул. Ножки шатались, хрупкое фанерное сиденье угрожающе поскрипывало. Алиса отвернулась от него, чтобы он не видел, как она пытается успокоиться. Он подал ей носовой платок. «Она плачет не от того, что виновата, а из сочувствия к моему горю, — зло подумал он. — Получается, я тоже должен сейчас зарыдать: ах, бедная Алиса, как ты страдаешь, что не можешь быть вместе со своим мудаком-генералом, как я переживаю за тебя! Отлично! Всегда теперь будем сидеть и утирать друг другу слезы — «Ах, ты несчастный! Ах, ты несчастная! Как нам обоим не повезло!» Вот это жизнь!»

— Прекрати реветь, — скомандовал он звенящим от гнева голосом. — Приди в себя и сейчас же поклянись мне, что больше никогда не будешь знаться с Васильевым!

— Ваня… Не требуй от меня того, что я не могу! Ты же меня не любишь, какое тебе дело, с кем я встречаюсь?

— Да ты сдурела, что ли, совсем? — заорал он. — Что ты выделываешься со своей любовью? Любишь — не любишь, какая разница? Мы с твоим отцом тебя из дерьма вытащили, думаешь, легко было? Отец передо мной, посторонним человеком, унижался, просил… Думаешь, ему легко было признаться, что вырастил дочь-проститутку? Думаешь, он очень хотел оказаться у меня в долгу? Он мог сказать: «Нагуляла, доченька, хрен знает от кого, вали теперь на все четыре стороны! Пусть о тебе заботится кто тебя трахал, а мое дело сторона!» Но он переступил через себя ради твоего спасения. А мне просто было девку с чужим ребенком взять, как считаешь? Не так уж плохо я жил, поверь, чтобы ради квартиры и хорошей работы такой хомут себе на шею надевать! Я женился, потому что хотел помочь тебе выправиться, больше нипочему! Мы столько сил положили, чтобы вытащить тебя из выгребной ямы, в которую ты с такой радостью нырнула, так старались устроить твою жизнь и жизнь твоего ублюдка, которого ты нагуляла в своем любовном угаре, а ты плевать хотела на все наши усилия! Ладно я, хоть отца бы пожалела! Мы тебя вытащили, отмыли, а тебя тянет обратно в грязь! Почему? Может быть, потому что ты сама — грязь?

— Может быть, — холодно сказала Алиса.

Она справилась с волнением и теперь слушала его так, словно он рассказывал ей про особенности острых психозов, а не осыпал оскорблениями.

— Я тебя, значит, не люблю. Хорошо, пусть так! Но я помог тебе в трудную минуту, я делал все, чтобы ты могла уважать себя и спокойно вынашивать ребенка! Разве я не заслужил хоть немного уважения с твоей стороны? Нет, зачем? Ты спокойненько вытерла об меня ноги и помчалась к уроду, который задурил голову неопытной девке и даже не счел нужным нормально предохраняться! Зато он тебя любит, и поэтому можно простить ему любую подлость! Да и самой сделать любую подлость ради него, почему нет? Любовь же, не хрен собачий! Алиса, поверь мне не как обманутому мужу, а просто как опытному взрослому мужику: если он тебя трахает, когда ему хочется, это не любовь. Он пользуется твоими чувствами, чтобы получать от тебя секс, ничего не стоящий ему ни в моральном, ни в материальном смысле. Вот и все. Ты для него даже не любовница, а так… женщина-унитаз. Захотел — справил нужду и забыл до следующего раза. А все его слова про неземную страсть значат не больше чем шум сливного бачка.

— Ваня, мы можем при обсуждении наших амурных дел отойти от аналогий с канализацией? — Алиса вдруг тонко улыбнулась, а у Вани неожиданно прошла вся ярость, вся обида. Не мог он орать и беситься, когда рядом такой спокойный и уверенный в себе противник. Она не может быть по-настоящему спокойна после всех оскорблений, что он на нее обрушил! Даже если ей и безразлична судьба их брака. Наверняка душа ее бурлит и негодует, но Алиса крепко держит себя в руках. Значит, она сильнее его.

Он шумно выдохнул и энергично потер лоб.

— Ладно, все!

Он вышел на кухню и закурил в форточку, чтобы успокоиться. Огляделся. Маленькая кухонька радовала глаз почти хирургической чистотой и в то же время уютом, который может навести только женская рука. Поначалу Алиса оказалась не самой хорошей хозяйкой, в ее семье были немного другие стандарты порядка, чем те, к которым привык он. Например, жирные брызги на кафеле, нагар на кастрюлях и захватанные краны не считались Алисой за грязь, она просто их не видела, а Ване все это было как нож в сердце. Но он принимал жену как есть, вместе с ее хозяйственными недостатками, и не считал, что она должна вести дом именно так, как необходимо ему. Ваня сам мыл плиту и драил кастрюли железной мочалкой. Алиса сердилась, думала, он делает это не из любви к чистоте, а ей в упрек, гнала его из кухни, но, надо отдать ей должное, быстро научилась сама наводить идеальный порядок.

Он заглянул в холодильник. Суп, заготовка для утренних сырников, а на нижней полке размораживается мясо.

Завтра утром он проснется, не глядя, сунет руку в шкаф и вытащит чистую и отглаженную рубашку, не говоря о белье.

Все обязанности жены Алиса выполняет безупречно, так, может быть, пусть ее? Пусть играет в великую любовь, известно же: чем круче романтика на стороне, тем больше уюта в доме. Она так молода, ей так нужны высокие чувства, а Ваня, со своей выжженной горем душой, не может ей ничего дать. Пусть тешится с Васильевым, кто знает, вдруг генерал действительно ее любит?

Он выкинул окурок и побрел в спальню. На кровати сиротливо валялась норка, в ссоре Ваня совершенно забыл о своем подарке. Грустно хмыкнув, он аккуратно сложил мех и спрятал в шкаф, на верхнюю полку, где в специальных пакетах, пересыпанные лавандой, хранились летние вещи и ткань на его новую форму. Дарить накидку сейчас было нельзя, ведь каждый раз, надевая ее, Алиса будет вспоминать эту ссору. Он разобрал постель и собрался чистить зубы, но вдруг подумал, как грустно и тяжело Алисе сейчас одной. Любовник предал в очередной раз, муж оскорбил, а под сердцем зреет дитя, не нужное никому, кроме нее. «Свинья ты, Ваня! — сердито сказал он своему отражению. — Орешь на беременную женщину, а еще врач! После таких встрясок неврастеники родятся!»

Алиса сидела за компьютером, обхватив голову руками.

Он подошел, тронул за плечо:

— Алиса, прости меня!

— Ничего, — глухо сказала она, — я это заслужила.

— Алиса, я хочу извиниться только за то, что назвал нашего ребенка ублюдком. Клянусь, больше это не повторится! Ты можешь быть совершенно уверена в том, что я буду относиться к нему как к родному.

— Ваня, все, что ты говорил, — правда. Я прошу тебя только об одном. Не уходи от меня сейчас, а то получится нечестно. Ты выполнил все условия договора, а я тебя кинула. Будем жить как соседи, ведь у нас две комнаты.

Он опустился на корточки и отвел ее руки. Алиса плакала, он поцеловал ее в мокрые глаза.

— Не выдумывай. Я твой муж и останусь с тобой, что бы ни случилось.

Она всхлипнула.

— Не бойся, я тебя не покину. Мы связаны на всю жизнь, только вот, понимаешь, какое дело… Я пытаюсь тянуть нас наверх, к свету, а ты почему-то стремишься вниз. Кто из нас победит, я пока не знаю.

— Я больше не пойду к нему. Ни за что не пойду.

— Я знаю.

— Прости меня! Прости, пожалуйста!

— Уже простил. Теперь главное, чтоб ты сама себя простила.

2002 год

Тяжелые авоськи оттягивали руки, но поверх картошки и подсолнечного масла лежала яркая книжечка нового детектива, и Жанна предвкушала вечер увлекательного чтения. Сейчас она быстро закончит с домашними делами, покормит Верочку обедом и завалится на диван, под уютный клетчатый плед, который недавно купила с премии. В углу мирно бормочет телевизор, Верочка сидит над уроками, что еще нужно для счастья?

Возле подъезда Жанна заметила маленькую унылую фигуру. Герман, одноклассник дочери, ковырял в земле какой-то палкой.

— Привет! — Она перехватила сумки в одну руку и нашарила в кармане ключи.

— Здрасьте, тетя Жанна! А Вера когда придет?

— Не знаю, Герман. Сегодня в студии важная репетиция. Да ты заходи.

Герман горестно вздохнул и подтянул лямки рюкзака, который был едва ли не больше его самого.

— Давай, давай! — Она потрепала его по коротко стриженной макушке. — Будем пить чай и ждать Верочку. У меня, между прочим, пироги с яблоками есть.

— Спасибо, тетя Жанна!

Они поднялись в квартиру. Год назад Жанне удалось выбраться из коммунального рая. После того как ее покинул Альберт, она отчаялась устроить свою женскую судьбу. Слишком тяжело, слишком болезненно, когда мужчины отвергают тебя, словно ты бракованный товар. Надежда на счастье, которой живут многие одинокие женщины, оказалась для Жанны не поддержкой, а непосильным грузом, ведь мечтать о том, что никогда не сбудется, — только растравлять себя.

«Мне не повезло, попытки создать семью не удались, — говорила она себе. — Я боролась за счастье, но проиграла, остается только признать свое поражение и жить с тем, что есть, не ввязываясь в битвы, на которые больше нет ни сил, ни средств. Наголову разбитая армия не может штурмовать неприступные крепости! Приходится капитулировать и тихо возделывать тот клочок земли, который оставили тебе победители».

Она очень тосковала по Альберту и, чтобы отвлечься, поступила заочно учиться на инженера по медоборудованию. Эта тяга к знаниям, вызванная отчаянием, неожиданно принесла материальные плоды. Больница приобрела компьютерный томограф, и Жанну назначили его обслуживать.

Они работали вдвоем — врач давала заключения по снимкам, а Жанна следила за аппаратом, проводила техническое обслуживание и делала исследование. Компьютерная томография стоила дорого, очередь «по полису» тянулась на два-три месяца, и Жанна с докторшей, обе одинокие матери, отчаянно мухлевали. «Бизнес-план» у них был такой — половина исследований через кассу, остальное — на руки. Впрочем, они никогда не зарывались, сотрудникам и их знакомым делали все сразу и бесплатно и никогда не отказывали, если врачи просили об экстренном исследовании. Поэтому никто не стремился открыть администрации глаза на их аферы.

«Работать на компьютерном томографе — это все равно что иметь собственную нефтяную скважину», — довольно думала Жанна, каждый день унося домой тысячу наличными, а то и больше. Впрочем, привычка к скромной, почти аскетической жизни у нее осталась, она не начала безудержно тратить деньги на дорогую одежду и хорошую еду, как делают многие внезапно разбогатевшие люди. Жила как раньше, истово откладывая на квартиру и образование дочери.

В прошлом году она наконец-то выработала стаж, позволяющий получить служебное жилье в личное пользование, и обменяла свою комнату на крохотную двушку. Доплаты хватило только на малюсенькую распашонку с такими узкими коридорчиком, санузлом и кухней, что свободно передвигаться в них мог бы только древний египтянин, как его изображают на картинках, но Жанна была счастлива.

Теперь все силы были брошены на воспитание Верочки. «Моя жизнь не задалась, пусть хоть у нее удастся», — думала Жанна, словно заново переживая свою юность вместе с дочерью. Она чувствовала себя перегноем, почвой, на которой растет прекрасный цветок, и радовалась, что ее жизненных соков хватает для развития этого цветка.

Дочь росла удивительной красавицей, не похожей ни на миловидную Жанну, ни на своего симпатичного, но весьма заурядного внешне отца. Это было настоящее чудо с огромными глазами, сияющими радостью и добротой.

С детства Жанна не знала с ней хлопот, все, что приходится с хрустом и сопротивлением вбивать детям в голову, Вера будто знала от рождения. В их маленькой семье никогда не случалось скандалов, связанных с принуждением к учебе или помощи по дому. Даже в самые тяжелые времена дочка с пониманием, странным и удивительным для такого маленького ребенка, относилась к финансовым трудностям матери и не требовала себе ничего сверх того, что Жанна могла дать. С младенчества Верочка была верным товарищем, плечом к плечу бредущим с ней по трудному пути, который уготовила Жанне судьба. Пятидневка так пятидневка! Задерживают зарплату? Ничего, переходим на гречку! Мама работает в две смены? Плохо, конечно, но раз иначе нельзя, поддержим ее отличной учебой и приготовим обед, чтобы хоть как-то облегчить ей жизнь!

Разве можно променять такое сокровище на какого-то мужика, думала Жанна и жила теперь только ради дочери.

Вера очень хорошо танцевала и пела, и с шести лет Жанна отдала ее в лучшую театральную студию города. Приходилось без конца перекраивать рабочий график, выходить по субботам, меняться сменами, чтобы возить ребенка, но дело того стоило. В кружке с детьми очень серьезно занимались, ставили голос, учили играть на фортепиано, а от занятий танцами Вера приобрела прекрасную осанку и великолепную спортивную форму. Преподаватели находили у нее большие способности, но больше всего любили за усидчивость, трудолюбие и хороший, легкий характер. Один раз старая балерина, ведущая у детей хореографию, сказала Жанне: «Это не вы нам, а мы вам должны платить за то, что воспитали такую дочь!» Жанна зарделась от похвалы и принялась уверять старушку, что она ни при чем, такой Вера получилась от природы.

Она поставила перед Германом большую чашку чаю и блюдо с пирогами:

— Налетай! Или, может быть, покормить тебя обедом?

— Спасибо, тетя Жанна, я лучше Веру подожду.

— Тогда ешь пока пироги. У тебя растущий организм, требует много калорий.

— Угу, растущий. — Герман сокрушенно набил рот пирогом.

Он едва доставал Вере до носа и очень переживал из-за своего маленького роста. Вообще этот мальчик словно явился из других времен и напоминал Жанне пионера, причем не циничного пионера ее детства, а настоящего, праведного пионера из книжек про Васька Трубачева и Володю Дубинина, которые ей когда-то читала бабушка. В красном галстуке и белой рубашке с золотыми пуговицами и эмблемой костра на рукаве. Герман мечтал стать летчиком и готовился в Суворовское училище. Чтобы пройти в училище по физическому развитию, он истово занимался спортивной гимнастикой, и у Жанны каждый раз замирало сердце, когда она вместе с Верой ходила на соревнования и смотрела, что он вытворяет на кольцах или перекладине. С третьего класса Вера была его кумиром, не просто дамой сердца, а лучшим другом, высшим авторитетом и объектом для защиты.

Он тоже рос в неполной семье, Жанна хорошо знала его мать и общалась с ней. Это была милая, но слабая женщина, созданная для семейного уюта. До двадцати лет она мирно росла при папе с мамой, потом они с рук на руки передали ее мужу, сильному дядьке, с которым она не знала тревог и забот, и когда тот внезапно умер, мама Германа так и не смогла осознать, что теперь придется пробиваться самостоятельно. Она так и работала лаборантом на кафедре, на должности, специально созданной для обеспеченных семейных дам, чтобы они не скучали дома, приносила домой крошечную зарплату и не понимала, что сыну нужно не только трехразовое питание и нежный поцелуй перед сном.

— Ты что такой грустный? — спросила Жанна, подливая ему чаю. — Придет Вера, никуда не денется.

— Может, я ее встречать пойду?

— Не надо, сиди! Еще разминетесь по дороге. Так что случилось-то у тебя?

— Физичка трояк в четверти выводит!

— Ладно, наплюй! — посоветовала Жанна беспечно. — У Веры тоже в прошлом году была тройка по русскому, но она быстро исправилась и сейчас отличница. Кто не падал, тот не вставал! Возьми лучше еще пирожок, сразу полегчает.

— Меня из-за этой тройки в Суворовское не примут. — Герман тяжело, с подвыванием вздохнул.

Жанна поняла, что имеет дело с большой человеческой трагедией. Бросив разделывать мясо, она вытерла руки о передник и села напротив парня, подперев щеку кулаком.

— Ты же такой умный! Как тебя угораздило-то? Бесился на уроках, что ли?

— Да нет! Пока она новую тему объясняла, я на сборах был. Сами знаете, какая там учеба. Вернулся в школу, чувствую — не понимаю ни фига. А она так орет, что у меня вообще мозг взрывается!

— Герман, ты будущий летчик, — сказала Жанна строго. — Тебе нельзя быть таким чувствительным к внешним раздражителям! В небе, думаешь, мало помех? Ветер, гроза, снегопад там, я не знаю… И среди всего этого безобразия ты должен будешь сохранять хладнокровие и твердо следовать заданным курсом. А ты теряешься от воплей родной учительницы! Какой ты после этого пилот?

— Вот и получается, что никакой.

— Что ж Вера с тобой не позанималась? Бросила друга на произвол судьбы?

— Она занималась, тетя Жанна. Просто она тоже эту тему не понимает.

— Интересное дело! Откуда у нее тогда пятерка?

— Ну, она формулы выучила и подставляет, а в чем там суть, мы так и не поняли.

— А тебе что помешало формулы выучить?

— Я выучил. Просто я не умею, когда не понимаю. Вера умеет, а я нет. Домашку я всю у нее списывал, а на контрольных или у доски… — Он махнул рукой в полнейшей безнадежности.

Жанна потрепала его по плечу. Так дела не делаются, подумала она грустно. Учительница должна понимать, что ребенок пропустил занятия по уважительной причине. Прежде чем объявлять войну, нужно было дополнительно с ним позаниматься. Но зачем ей тратить время на этого бесперспективного ребенка? Мать Германа не участвует в школьной жизни, не имеет никаких полезных знакомств, а на первое сентября и День учителя приносит скромные цветочки. Она никогда не ходит скандалить, если с Германом обходятся несправедливо, так зачем с ним церемониться?

В нелегком деле получения образования бедняге приходится полагаться только на себя…

— Неужели из-за этой несчастной тройки тебя могут не принять в училище?

— Конечно! Это же профильный предмет!

— Тогда я вообще не понимаю, о чем вы думали! Зачем дожидались, пока трояк в четверти замаячит? Неужели трудно было ко мне подойти и попросить объяснить? Я все же инженер, а не просто тетенька с улицы. Ладно, Герман, прорвемся! План такой: я схожу в школу, поговорю с физичкой, чтобы она пока тебе оценку не ставила. А дальше мы с тобой садимся и каждый вечер плотно занимаемся. Я в этих штучках соображаю, ты тоже не дурак, все у нас получится. Осталось только Светлану Филипповну уговорить, это самый слабый пункт. Как ты думаешь, она еще в школе?

Оставив Германа дожидаться Веру и приказав, чтобы они суп именно поели, а не покормили им унитаз, Жанна побежала в школу. Зная, что дочь пойдет по гуманитарной стезе, она общалась только с преподавателями литературы и истории и физичку никогда раньше не видела.

Уроки давно закончились, и длинный школьный коридор был совершенно пуст.

Из учительской к ней выплыла молодая дама, общими очертаниями похожая на авианосец. Строгий костюм облекал ее тело подобно броне. «Ого, вот это балкон! — восхищенно подумала Жанна. — Как бедным детям учить физику, если в классе сначала появляется бюст, а потом уже, ближе к концу урока, сама Светлана Филипповна».

Жанна вдруг хихикнула. У них в училище сестринское дело преподавала дама с удивительно монументальной попой, простиравшейся параллельно уровню моря. Студентки, жестокие молодые дурочки, дали ей кличку Пылесос. Пока дама, объясняя новый материал, курсировала между рядами, они клали ей на попу маленькие клочки бумажки, заключая пари — упадет до конца занятия или нет. Увы, людям с яркими физическими особенностями очень тяжело работать с детьми.

— Здравствуйте, я мама Веры Ерохиной. — Жанна потупилась, словно школьница, застуканная со шпаргалкой.

— Слушаю вас.

— Я насчет Германа Вельковского…

— В чем дело? Да, они у меня на уроках сидят вместе, но Герман не мешает вашей дочери. Нет никакого повода их рассаживать.

— Да нет, меня очень устраивает это соседство. Я просто волнуюсь за его оценку в четверти. Скажите, тройку ставить очень необходимо?

Бюст возмущенно колыхнулся.

— Это неизбежно. По текущим оценкам ничего другого не выходит.

— Светлана Филипповна… — заныла Жанна, — давайте как-нибудь постараемся… Мальчик хочет в Суворовское поступать, а для этого ему нужна хорошая ведомость!

— Если она так ему нужна, мог бы лучше заниматься!

— Оступился ребенок, с кем не бывает! Герман хочет защищать родину, у кого еще из современных парней вы видели такое желание? Да они, наоборот, только и мечтают от армии откосить, а Герман сам туда рвется! Неужели вы можете лишить родину бойца?

— Я не министр обороны, — фыркнула физичка.

— Но я не прошу вас завышать ему оценку. Мы с ним позанимаемся, наверстаем… А в конце четверти вы его проэкзаменуете и поставите то, что он заслуживает.

— Так вы сами хотите обучать его? — мрачно спросила учительница.

— Да, у меня высшее техническое образование, — произнесла Жанна с гордостью.

— Ладно, попробуйте. Мне даже интересно, что из этого получится.

— Дети! — закричала Жанна с порога. — Прекрасные новости!

Вера с Германом вышли в коридор.

— Во-первых, вы суп ели?

Они закивали слишком убедительно.

— Ладно, не важно. Физичка согласилась пока не рисовать тебе трояк. Так что давай заниматься, прямо сегодня и начнем.

— Здорово, — улыбнулась Верочка. — А у меня тоже новость. Представляешь, у нас в студии был конкурс, и меня выбрали на главную роль в сериале!

— В смысле? — Жанна оторопело села прямо на галошницу.

Вера обняла ее и расцеловала:

— Не волнуйся, мама, все хорошо. К нам приходили с телевидения, устроили такой зверский кастинг, ух! Короче, я буду маленькая ведьма вроде Сабрины, а Катю с Ирой взяли на роли моих подружек. Вот, продюсер оставила карточку, сказала, чтобы ты с ней срочно связалась и пришла подписать контракт.

Жанна машинально вертела в руках маленький прямоугольник со щегольским золотым обрезом.

— И ты хочешь сниматься в этом сериале?

— Мам, ну ясное дело!

— Маленькая ведьма! Тебе и играть ничего не придется.

— Ну и не придется! — Вера засмеялась.

— А вдруг сериал дурацкий? Хотя почему «вдруг», наверняка дурацкий, у нас других не бывает.

— Мама! Ты же знаешь, как я хочу быть артисткой, а это такой шанс! Может быть, я стану звездой!

— Господи, да зачем тебе? Гораздо интереснее заниматься любимым делом в маленьком театрике, чем кривляться для огромной толпы. Ну станешь ты звездой, кумиром миллионов, но какое тебе дело до этих миллионов? Знаешь, как говорила Раневская: поклонников толпы, а в аптеку сходить некому.

— А я думала, ты обрадуешься!

— Я радуюсь. В принципе. А ты, Герман, что скажешь?

Будущий летчик энергично почесал в затылке.

— Вот видишь, Герману тоже это не нравится.

— Почему не нравится? — возмутился он. — Нравится. Все равно, если меня на будущий год возьмут в Суворовское, мы не сможем каждый день встречаться.

Особой радости в его голосе, впрочем, не было. Жанна сообразила, что дети все уже обсудили до ее прихода и сейчас Герман озвучивал аргумент, выдвинутый Верой.

Жанна махнула рукой и отправилась в кухню, доделывать обед на завтра. Дети потянулись за ней.

— Выбирай сама, — сказала Жанна, прикручивая к столу мясорубку. — Контракт я, конечно, подпишу, но ты еще раз хорошенько обдумай свое решение.

— Мама, что тут обдумывать? Это же так классно, мне все девчонки завидуют! У меня появится опыт работы перед камерой, и в театральный институт больше шансов будет поступить! А потом мне же деньги заплатят, представляешь?

— Обошлись бы без этих денег, — буркнула Жанна, налегая на ручку мясорубки.

— Ты же сама сто раз говорила, что человек должен зарабатывать!

— Вот именно — зарабатывать! Понимаешь, Вера, продавать свой труд почетно и достойно, а продавать себя — самое низкое занятие на свете! А ты пока, боюсь, не понимаешь разницу.

— Не бойтесь, тетя Жанна! Вера понимает.

— Ты думаешь?

Герман коротко и серьезно кивнул.

— Ну, раз так… Под твою ответственность, Герман. Только прошу тебя, Вера, относись к этим съемкам просто как к работе, а не как к смыслу жизни.

Глава десятая

Они не смогли удержать момент единства душ и полного доверия. Время относило их все дальше друг от друга, будто пароход от берега океана, и с каждым днем между ними становилась все шире полоса холодных вод. Кажется, они еще различали друг друга, еще подавали знаки, но докричаться уже не могли…

Внешне все было отлично. Она была хлопотливой женой, он — заботливым мужем, но оба остро чувствовали фальшь общего семейного уюта. Задыхаясь от собственного лицемерия, они до смерти боялись разбить стеклянный домик общей лжи, понимая, что на его месте не смогут построить ничего другого.

Он целовал ее, приходя с работы, гладил по округлившемуся животу, она делала вид, что ей приятно.

Она ухаживала за ним, он делал вид, будто верит, что ее заботы происходят от чистого сердца.

В постели было немного легче. Там правили инстинкты, а инстинкты не лгали. Они вели его к ней, заставляли прижиматься всем телом и верить, что только в ней он найдет спасение и покой. Но, утолив страсть, Иван вспоминал, что Алиса спала с Васильевым, и сердце разрывалось от жгучей боли. «Она, наверное, представляет Васильева на моем месте, — думал он, зло глядя в потолок, — и проклинает меня за то, что я не он».

Он понимал, что в этом есть изрядная доля уязвленного самолюбия, первобытного негодования: как это — моя жена бегала от меня к какому-то старикашке?! — но ничего не мог с собой поделать. Любовь к генералу он ей простил, но физической связи простить не мог.

Он обнял ее и поцеловал:

— Спокойной ночи.

Хотел по старой общажной привычке накрыться с головой, но Алиса вдруг спросила:

— Зачем ты это делаешь, Ваня?

— Не понял?

— Зачем ты меня целуешь, тебе же противно! Тебе плюнуть хочется мне в лицо, а не целовать, я же вижу.

— Что ты выдумываешь!

— Я не выдумываю. Я понимаю, ты здоровый мужик, тебе нужен секс, так и занимайся со мной сексом, а не изображай любовь до гроба. Если тебя бесит, что я изменяла тебе, так и скажи!

Иван грустно посмотрел на нее:

— Не могу же я тебе каждый день это говорить.

— Я не понимаю, зачем ты насилуешь себя? Ты меня не любишь, больше того, презираешь, но усердно строишь из себя любящего мужа. В чем смысл?

— Не знаю. Ни в чем. Просто хочу, чтобы у нас была нормальная семья. А твой… блядский вираж скоро забудется.

Она села в постели и включила свет. В мягкой фланелевой рубашке с закрытым горлом и длинным рукавом Алиса казалась совсем девочкой.

— Ваня, у нас никогда не будет нормальной семьи. Ты считаешь меня низким и порочным существом, какая тут семья? Давай прекратим этот спектакль! Я очень тебе за все благодарна — и за то, что женился, и за то, что столько времени меня терпел, и, главное, за то, что вправил мне мозги. Но ты сам видишь, мы оба на пределе. Я никуда не гоню тебя, живи тут, и папа в любом случае устроит твою карьеру, он обещал.

Иван усмехнулся:

— Так ты думаешь, я живу с низким и презренным существом ради материальной выгоды? Кажется, ты обо мне еще лучшего мнения, чем я о тебе.

— Извини, пожалуйста, я не это имела в виду. Просто хочу, чтобы ты никак не пострадал от нашего разрыва.

— Понятно. Скажи, сегодня я еще могу спать в твоей постели? Или нужно перебираться в другую комнату прямо сейчас?

— Спи, конечно.

Он лежал, чувствуя рядом ее тело. Смешная, она думает, что после всего они смогут жить как соседи. Постель, конечно, самое меньшее, что связывает мужчину и женщину, но вот какая штука. Если люди спали вместе, а потом по каким-то причинам отказались от секса, то простое дружеское общение между ними невозможно. Значит, придется возвращаться в общагу, как-то объяснять друзьям, почему он, скотина эдакая, бросил беременную жену… Он снова станет свободным человеком. Свободным и одиноким. Никто не приготовит ему завтрак, не займет на три часа его компьютер, и даже злиться станет не на кого.

Алиса лежала слишком тихо, чтобы можно было поверить, будто она спит. Иван бесцеремонно толкнул ее пяткой:

— Ты серьезно думаешь, что я никак не пострадаю, если останусь без тебя?

— Я думаю, без меня тебе будет намного лучше.

— А тебе без меня?

Алиса помолчала. Он уж думал, что не дождется ответа, когда она тихо сказала:

— Я вела себя недостойно, с этим не поспоришь. Но я не могу жить, когда меня каждую минуту тыкают носом в мои грехи, как щенка.

— Когда я тебе тыкал? Один раз сорвался!

— Да, ты меня не унижаешь, но ты… Я даже не знаю, как тебе объяснить… Ты считаешь, что вытащил меня из дерьма, ты сам так говорил.

— Но это же правда.

— Правда. Вытащил, и спасибо тебе за это. Но ты думаешь, что меня теперь постоянно надо спасать и поддерживать. Будто я такая слабая и без тебя сразу обратно в дерьмо свалюсь.

— Это я без тебя свалюсь, — пробормотал он, подползая к ней ближе. — Послушай, нам сейчас обоим плохо, но нужно перетерпеть, и все наладится.

— Не наладится.

2004 год

Сериал, в котором снималась Вера, побил рекорды популярности. Подписывая контракт, Жанна и не подозревала масштабов предприятия. Только канал принимал решение о завершении проекта, его рейтинг вдруг подскакивал, как температура больного малярией, и группа срочно начинала выпекать новые серии.

Вера целыми днями торчала на съемочной площадке, но обещание свое держала: воспринимала съемки и свалившуюся на нее популярность как интересную, но временную работу, не забывая про школу. Даже театральную студию ей удалось не бросить. Жанне пришлось освоить нелегкую работу агента звезды. Ей приходилось составлять для дочери расписание, бегать в школу и улаживать проблемы, связанные с долгим отсутствием юной артистки на уроках, и даже выкраивать Верочке время для свиданий с Германом. Будущий ас высшего пилотажа томился в Суворовском училище, и с помощью элитного алкоголя, женского кокетства и смиренной мольбы Жанна добивалась у преподавателей, чтобы ему давали увольнения именно в те выходные, когда Вера не занята на площадке. Если вдруг у дочки выдавался свободный вечер на неделе, Жанна пекла пироги и отправляла ее в училище. «Пусть все знают, что у Германа Вельковского есть девушка! — говорила она. — А главное, пусть он сам об этом твердо знает и не вздумает с кем-нибудь знакомиться».

Ей так хотелось, чтобы этот мальчик с чистым сердцем остался в Вериной жизни, чтобы его пылкая детская любовь не угасла… Жанна находила тысячу причин, почему Герман нравится ей, но не признавалась себе самой, что маленьким ростом и неказистой веселой физиономией он до боли напоминает ей Илью.

Вера вернулась домой в прекрасном настроении.

— Мама, есть новости, — сказала она с торжественным видом.

— Опять интервью?

Жанна с тяжелым вздохом поставила разогреваться легкий овощной суп и котлету с цветной капустой. На десерт полагался фруктовый салат и маленькая долька шоколада. Вера никогда не была полной, обычная девичья фигурка. Но телеэкран делает человека полнее, и дочь страшно боялась, что пара лишних килограммов, которые так легко набрать девушке во время полового созревания, превратят ее героиню в безобразную корову. Жанна опасалась, что этот страх вызовет у дочери анорексию, поэтому профилактически кормила ее низкокалорийной пищей и из солидарности тоже ела невкусные диетические яства.

— Интервью будет на следующей неделе. Но тут я не волнуюсь, помню твои инструкции. Живу с мамой, учусь в школе, пока удается быть отличницей, несмотря на жесткий график, мечтаю поступить в театральный институт. Насчет бойфренда не имею права говорить, чтобы не ставить бойфренда в неудобное положение. Книг не читаю, фильмы не смотрю, время есть только на школьную программу. Все!

— Молодец! Садись есть.

Вера взяла ложку.

— Представляешь, меня пригласили сняться в рекламе!

— Послушай, мы сто раз это обсуждали. Никаких реклам, нечего марать свое честное имя. Втюхивая людям разную дрянь, ты обманываешь их доверие. Верочка, ты очень стараешься на площадке, не жалеешь себя, зрители тебя полюбили. Своей добросовестной работой ты заслужила эту любовь. А теперь ты хочешь на этой любви неправедно обогатиться, за деньги соврать людям, которые тебе верят. Разве это хорошо?

Потупившись, Вера вылавливала из супа кусочки моркови и раскладывала их по ободку тарелки.

— Вот ты всю жизнь одевалась в одежду фирмы «Села», — продолжала Жанна. — Она делает хорошие вещи, а главное, имеет дисконтный магазин, где можно купить целый ворох тряпок буквально за копейки. Помнишь, я взяла тебе там зимний комбинезон, и ты носила его с шести до десяти лет? Он нисколько не истрепался, и потом мы его отдали, так он до сих пор в ходу! Тут да, тут ты имеешь полное право объявить на всю страну: покупайте вещички этой фирмы, особенно рекомендую магазинчик по адресу такому-то, там всегда офигительные скидки! И то как-то непорядочно брать деньги за добрый совет. Согласна?

— Ага. Но такой классный вариант, мама! Рекламировать молодежный туризм. У наших спонсоров есть лагерь в Крыму, и сам владелец фирмы предложил мне поехать туда на три дня, отснять ролик. Он сказал, там сейчас очень хорошо, а я никогда не была в Крыму!

— Что?! — взревела Жанна, чуть не подавившись капустой. — Тебя зовут поехать в Крым, и ты так спокойно об этом говоришь?

Вера изумленно уставилась на мать. Никогда раньше Жанна не повышала на нее голос.

— А что тут такого? — робко пискнула она.

— Кто тебя пригласил? Владелец фирмы? — Сейчас тону Жанны мог бы позавидовать любой гестаповский следователь.

— Ну да…

— Раз и навсегда запомни: если мужчина зовет тебя вместе с ним куда-нибудь поехать, нужно немедленно отказаться! Даже если он предлагает тебе спасать от полиомиелита голодающих детей Африки! Нет, сам владелец фирмы, надо же! Охренеть!

В волнении Жанна не следила за своей речью. Отпихнув тарелку, она вскочила и принялась метаться по кухне, как разъяренная тигрица.

— Насколько я знаю, у него сеть строительных супермаркетов, аптеки, оздоровительные центры, теперь вот, оказывается, еще лагерь в Крыму! И ты считаешь, у него больше нет дел, кроме как уламывать сопливую девчонку сняться в вонючем рекламном ролике?

— Но он часто приходит к нам на площадку… Ему нравится наблюдать за процессом. Вот и решил заодно меня уговорить, он же знает, что я принципиально в рекламе не снимаюсь.

— Еще не легче! Ходил, значит, облизывался, а теперь решил перейти к действию! Вера, если бы все было чисто, с тобой говорил бы занюханный менеджер, а не владелец огромной корпорации! Дураку ясно, он хочет не ролик, а тебя!

— Мама, это глупо!

— Глупо думать, что ты разбираешься в мужчинах лучше матери! Эта сволочь совершенно ошалела от своих денег и думает, что может себе все позволить, в том числе юную девушку! А ты просто слишком чистая у меня, чтобы понимать в этих мерзостях. Что ты ему сказала?

— Что все мои дела ведет мама.

— А он что?

— «Ладно, — сказал, — посоветуйся с ней, и если она даст согласие, пусть придет завтра в шесть ко мне в офис, обговорить условия договора». Но раз мы отказываемся, можно просто позвонить в секретариат.

— Нет уж, я схожу! Я с ним заключу такой договор, что он надолго забудет лезть к девочкам с непристойными предложениями. И вот еще что. Будь готова к тому, что, если мне не удастся объяснить ему, что за свои вонючие спонсорские деньги он покупает твой труд, а не тебя целиком, я расторгну контракт на твои съемки в сериале.

Жанна ворвалась в холл административного здания корпорации так, словно за ней гнались черти, но ее тут же остановили две хорошенькие девочки за стойкой. Сияя казенными, совершенно одинаковыми улыбками, они осведомились, что привело Жанну в эту цитадель богатства. Она растерялась. Вчера, охваченная гневом, она забыла поинтересоваться, как зовут злодея, нацелившегося на невинность ее дочери.

Жанна вела дела с менеджером съемочной группы, именно с ним она обсуждала гонорары и условия, в которых будет работать ее дочь. Часто бывая на площадке, она подружилась с артистами и администрацией сериала, но источники финансирования до сегодняшнего дня мало интересовали ее. Она знала, что спонсором является корпорация «Тера», но о роде деятельности этой корпорации знала из роликов, которые пускали отдельно от общих рекламных блоков. Если по ходу действия героям нужно было принять лекарство или покрасить забор, то они употребляли для этого исключительно продукцию «Теры», о чем телезрителю сообщали, показывая этикетку крупным планом. Жанне казалось, что герои пьют таблетки и занимаются ремонтными работами несколько чаще, чем того требует развитие сюжета, но бизнес есть бизнес. Таким образом, гордые заявления, что Вера не снимается в рекламе, оказывались не совсем честными. Жанна утешалась только тем, что лекарства и стройматериалы были действительно хорошими.

— Мне нужно к вашему председателю, — сообщила она девочкам.

— Простите?

— К председателю, — повторила Жанна. — Я агент Веры Ерохиной, мне назначена встреча на восемнадцать часов.

Пока девочки связывались с приемной, Жанна осматривалась. Холл был выполнен в очень простом стиле, без всякой фантазии и снобизма. Так мог выглядеть интерьер Дворца культуры какого-нибудь преуспевающего завода. Стены и пол облицованы кремовым мрамором, в нише — дубовая стойка гардероба, а вдоль больших арочных окон стоят удобные кожаные диваны. Какую-то изюминку в этот безликий интерьер вносил только большой логотип фирмы, вывешенный на стене за стойкой улыбчивых девушек: синее слово «Тера», окруженное бессмысленными зигзагами. «Тоже мне, грамотеи, — фыркнула Жанна. — Не знают, что греческое слово «земля» пишется с двумя эр!»

— Вас ждут, проходите, — улыбнулась одна из девушек. — Второй этаж, офис двести десять.

— Спасибо, — процедила Жанна и помчалась к лестнице.

В приемной босса ее снова остановили. Секретарша, холеная дама лет сорока, подтвердила, что да, они ждут агента Ерохиной, но пока что агенту придется самому подождать несколько минут, ибо начальник занят. Дама предложила ей кофе, но Жанна категорически отказалась. Она ни крошки не возьмет из рук врага!

Томясь на диване, она разглядывала нелепые для официального места обои в цветочек, обманчиво простые шкафы с документами и удивительный компьютер секретарши, монитор которого представлял собой не здоровенный короб, а элегантный прямоугольник на ножке. Жанна впервые в жизни видела это техническое новшество. На окнах вместо жалюзи болтались тюлевые занавески очень интимного вида, и, в общем, обстановка нисколько не соответствовала стереотипам об офисе богатого человека, сложившимся в ее сознании. От этого Жанна злилась еще больше. Скажите, пожалуйста, каков оригинал!

Вскоре дверь кабинета босса распахнулась, и из нее вышел щуплый, сухощавый человечек с большой лысиной. Нос человечка был увенчан тяжелыми очками. Одет он был дорого, но вещи мало соответствовали друг другу и сидели как-то напряженно, колом, словно пытаясь замаскировать свою роскошность.

«Типичный педофил, — подумала Жанна злобно. — При такой внешности у него сексуальные проблемы с детства!»

Человечек подошел к секретарше и стал показывать ей какие-то бумаги. Получив инструкции, она указала ему на Жанну.

— Здравствуйте. — Человечек посмотрел на нее изумленно.

Забыл, что ли, о встрече с агентом?

Она встала и решительно одернула пиджак. Ладно, она не гордая, размажет его по стенке прямо в приемной. Но тут босс вышел из ступора и пригласил ее в кабинет.

— Что вы себе позволяете? — закричала Жанна, как только дверь за ними закрылась. — Понятно, вы навели справки, девочка из простой семьи, значит, можно делать с ней что угодно! Почему бы в Крым с ней не съездить, на солнышке не поваляться? Кто накажет, ведь она ничья не дочь! Ошибаетесь, дорогой мой! Она моя дочь, и я не позволю лезть к ней всяким озабоченным козлам, какой бы у них ни был банковский счет! Вам ясно?!

— Простите? — Человечек смотрел на нее с напряженным вниманием и, кажется, не вслушивался в смысл ее слов.

— Я говорю, — пояснила Жанна, — что не позволю вам лезть к моей дочери с непристойными предложениями.

— Боюсь, я вас не понимаю. — Он снял очки, снова надел, а на лице вместо стыда или на худой конец праведного негодования читалось мучительное сомнение. Хуже того, лицо это вдруг показалось Жанне знакомым, и она, в свою очередь, стала внимательно вглядываться в него.

— Достаточно того, что я вас прекрасно поняла, — вяло огрызнулась она.

«Черт, где я могла видеть этого гада раньше?»

— Жанна? — неуверенно спросил «гад».

— Да…

— Вы меня не узнаете? Ну же! Мы вместе работали в мединституте, помните?

— В институте? Аркадий э…

— Семенович!

— Аркадий Семенович! Линцов? Но как?!

Робкий терапевт, оторванный от реальности на мегапарсеки, был последней кандидатурой, которую Жанна могла поставить во главу мощной корпорации. Но еще меньше он подходил на роль совратителя несовершеннолетних девочек. Хотя…

— Сейчас меня не интересует наше прошлое знакомство, — отрезала она. — Я пришла, чтобы раз и навсегда оградить свою дочь от ваших посягательств!

Он энергично потер лысину и посмотрел на нее с искренним изумлением:

— Я вас не понимаю. Если кто-то из моих сотрудников обидел вашу дочь, это очень серьезное обвинение. Давайте сядем и спокойно во всем разберемся.

— Давайте! Какого черта вы предложили Вере совместную поездку в Крым?

— Совместную? Но я сам не собирался туда ехать. Наоборот, по условиям договора с ней должны отправиться вы. Я еще не сошел с ума, чтобы везти куда-то ребенка без родителей. Если угодно, можете ознакомиться с текстом договора, я попрошу секретаря принести.

— Да? — спросила Жанна упавшим голосом. Кажется, она оказалась в глупом положении. — А почему вы сами к ней подкатили? У вас что, менеджеров не хватает?

— Но мне сказали, что Вера не снимается в рекламе. Я подумал, что сумею ее уговорить. Кроме того, я рассматривал эту поездку не только как работу, но и как премию, что ли. Ведь сериал держится на Вере, рейтингами мы обязаны в первую очередь ей! Девочка хорошо работает, она настоящий профессионал. Вот я и подумал — пусть съездит, отдохнет несколько дней, а между делом ролик отснимем.

Поджав губы, Жанна барабанила пальцами по натертой до блеска ореховой столешнице.

— Я не обижаюсь на вас, — добавил он. — Вы мать, ваше беспокойство понятно. Лучше увидеть опасность там, где ее нет, чем проявить легкомыслие. Но мне бы очень не хотелось, чтобы вы считали меня растлителем. Как вас разубедить?

Она пожала плечами.

Он нажал кнопку, и в кабинет вошла секретарша с бумагами.

— Здесь проект договора, — сказал Линцов. — Читайте, Жанна.

Она углубилась в текст. Так, компания оплачивает проезд и проживание Веры вместе с матерью, гонорар… За трехминутный ролик больше, чем за серию. Проживание в гостинице, а не на частной вилле, это хорошо. На виду у посторонних труднее заниматься развратом. Что ж, на бумаге все прилично.

— Да, кажется, мы не поняли друг друга, — протянула она. — Но я уже запретила Вере ехать.

— Нет так нет, — легко согласился Линцов. — Мои пиарщики придумают другую рекламную концепцию. А знаете, я очень рад вас видеть, Жанна. Вы были моей любимой сестрой.

Тут Линцов, как в институтские времена, опустил очки долу и смущенно загоготал. Несмотря на прожитые годы и нажитые капиталы, эта невинная фраза до сих пор казалась ему верхом неприличия и удали.

— Я тоже очень рада, — улыбнулась Жанна, — и простите мне эту сцену.

— Все в порядке, все в порядке! Послушайте, а куда вы исчезли из клиники? Так внезапно! Помните, мы дежурили вместе, так интересно поговорили… — Он мечтательно улыбнулся, отчего сушеная физиономия стала почти симпатичной. — Я тогда специально в графике посмотрел, обрадовался, что следующую смену снова с вами. Пришел, а на посту другая сестра сидит. Я так удивился тогда, вы же не сказали, что увольняетесь.

Она грустно усмехнулась. Значит, разговоры о ее развратном поведении не дошли до ушей Линцова. А она-то была уверена, что вся клиника страстно обсуждает ее моральный облик.

— Заведующая заставила уйти, — буркнула Жанна. — Она меня терпеть не могла.

Линцов тяжело вздохнул и развел руками. Вся его фигура была полна печали. Потоптавшись немного возле Жанны, он прошел в дальний угол кабинета и налил себе воды из графина.

— Как жаль, — сказал он наконец, — а я тогда совсем было решился поухаживать за вами…

— Жаль, — эхом откликнулась Жанна, думая, что не так уж много она потеряла. С такими темпами Линцов сейчас как раз созрел бы для первого поцелуя.

Глава одиннадцатая

Анциферов придумывал себе разные занятия, лишь бы только не садиться за статью. Он никогда не был любителем научной работы, а проблемы дифференциальной диагностики острых психотических состояний сейчас вовсе не шли ему в голову, ибо он сам был близок к такому состоянию.

Алиса хочет расторгнуть брак. Намерения у нее серьезные — он понял это, потому что она ни в чем его не убеждала, просто объяснила, почему не может больше жить с ним. Сначала он злился, так злился, что под утро ушел на диван в другую комнату и ворочался там без сна.

Интересное дело — изменяет жена, а виноват он! Любой другой мужчина давно бы бросил ее, причем со скандалом, а он простил, принял чужое дитя. Ваня чуть не плакал от жалости к себе, такому безупречному, благородному и всепрощающему. Но для нее, неверной и лживой жены, он почему-то оказался плох…

Понимая, что все равно не уснет, он поднялся в шесть утра, выпил чаю в одиночестве и отправился на работу. До смерти удивив дежурную смену ранним приходом, он вдумчиво изучил истории болезни, напился кофе и сделал обход в своих палатах. К десяти он покончил с лечебными делами, и можно было смело заняться аспирантскими, но вместо этого Ваня бесцельно слонялся по отделению, ища работу, которую можно было бы сделать без участия мозга.

Больше всего ему хотелось забиться в какой-нибудь тихий уголок, успокоиться и на холодную голову подумать, как жить дальше. Пытаться урезонить Алису или уходить? Идти ему было некуда. Место в общежитии давно заняли, и потребуется много времени и сил, чтобы внедриться туда снова. Придется снимать комнату, а это сожрет изрядную часть его доходов. К тому же расставание с Алисой навсегда испортит его отношения с Ильей Алексеевичем, а значит, и со всеми его старшими товарищами. Иван не ждал от них помощи в карьерном росте, но искренне уважал этих людей и не хотел бы, чтобы они думали о нем плохо. Алисе же наплевать на это, для нее, как и для любой молодой женщины, имеют значение только любовные отношения между мужчиной и женщиной, ради них можно разорвать и родственные, и дружеские связи. Но как остаться с женой, если она этого не хочет?

Он вышел на лестничную клетку покурить. Глубоко и печально затянувшись, извлек из-за батареи майонезную банку-пепельницу, которую сотрудники тщательно прятали от начальства. Предполагалось, что территория больницы — свободная от никотина зона.

Как там говорил Сергей Довлатов: споришь с женщиной, приводишь аргументы, а потом оказывается, что ей противен сам звук твоего голоса.

— Анциферов! — От окрика заведующего Ваня вздрогнул и глупо попытался спрятать сигарету.

— Да, Виктор Васильевич!

— Отравляешь атмосферу? Гаси окурок и пойдем ко мне. Давно хотел с тобой побеседовать.

Ваня покорно поплелся за начальником. Видит Бог, сейчас у него хватало забот и без руководящих разносов.

В кабинете Виктора Васильевича царила совершенно нежилая обстановка, да начальник там почти и не бывал. Рабочее время он проводил с коллективом в ординаторской, а к себе вызывал только провинившихся сотрудников для душеспасительных бесед или жестоких нагоняев.

— Скажи, Иван Сергеевич, мы тебя хоть раз обидели?

— В каком смысле?

— В том смысле, что ты аспирант, а не ординатор. Мы могли бы вообще тебе не отстегивать с платных больных, однако ты получаешь наравне со всеми.

— Спасибо, Виктор Васильевич, я вам очень благодарен.

— В том и дело, что не очень! Ты варвар, Ваня, вот ты кто! Почему ты на все жалобы наших платных пациентов отвечаешь: «Пить надо меньше»? Разве они тебе за это платят?

— Виктор Васильевич, но все ведь правильно. Не хочешь быть алкашом — пей поменьше, — буркнул Ваня, гадая, кто мог заложить его начальству.

— Ты рассуждаешь как неандерталец! Алкоголизм — сложное заболевание, закрепленное на генетическом уровне. Плюс хронические стрессы, особенности метаболизма…

— Виктор Васильевич, пьянство — это нежелание человека терпеть малейшую душевную боль, вот и все. И мы с вами прекрасно это знаем, так что давайте вы не будете мне мозг ковырять.

Заведующий усмехнулся:

— Ваня, чтобы ковырять тебе мозг, нужен электронный микроскоп. Это я как специалист говорю. Раз они платят, нужно относиться к ним соответствующим образом. Ладно, их тебе не жаль, пожалей хоть жен и матерей, которые обычно вносят деньги. Бабы из последних сил бьются, чтобы своего алкаша к нам определить, а тут ты со своим хамством.

— Я жалею женщин, которым приходится жить с этими уродами, — вздохнул Ваня, не к месту вспомнив о собственной жене.

Другие жены расшибаются в лепешку, тянут существо, давно потерявшее человеческий облик, кладут на него всю жизнь, а Алиса выкидывает его потому, что ей, видите ли, не нравится, как он на нее смотрит!

— А жалеешь, так и нечего!

— Виктор Васильевич, при всей моей жалости их действия совершенно бессмысленны. Человека спасти может только он сам, — сказал Иван, отвечая не столько заведующему, сколько собственным мыслям. — Нельзя вытащить человека из болота, если он хотя бы не протянул тебе руку. Так что баб этих мне очень жалко именно потому, что они бьются даже не в запертую дверь, а в бетонную стену. Если они приходят ко мне на беседу, я всегда советую им только одно: забрать у мужа паспорт и поменять замки в квартире. Если же драгоценный супруг приведет ментов, разговаривать с ними через дверь и в первую очередь спросить: «Если я позвоню вам и скажу, что муж меня бьет, вы сразу приедете? Не приедете! Вы отправите меня к участковому на прием, который будет через три дня, а еще через неделю он, может быть, придет к мужу с профилактической беседой, после которой я огребу еще больше. Так что, простите, если вы не можете меня защитить, я защищаю себя сама».

— А паспорт-то зачем забирать? — поинтересовался Виктор Васильевич.

— А чтобы муж не смог вызвать МЧС и взломать дверь в отсутствие хозяйки.

— Так он без МЧС прекрасно ее взломает.

— Железную не взломает. Вместо одного курса лечения денег как раз хватит поставить. Вообще странная какая-то ситуация сейчас. Демократия, терпимость… Допивается до свинского состояния, а вроде такой же человек, как и все. Имеет право, демократия у нас! И уважать его нужно, будто он не в животное превратился, а атомную бомбу изобрел. «Каждый человек одинаково ценен для общества», — мерзким голосом процитировал Ванька кусочек статьи из районной газетки, посвященной лично ему.

— Не напоминай, — передернулся заведующий.

Несколько месяцев назад Ваня дежурил по приемному отделению, и к ним обратился пациент с переломом плеча недельной давности. С обстоятельствами травмы история была мутная, товарищ утверждал, что упал. Как бы то ни было, первые три дня после травмы он к врачам не обращался, усердно лечился известным народным средством, которое в изрядных дозах употреблял и до травмы, а потом все-таки пошел в травмпункт, где ему наложили гипс. То ли повязка оказалась неудачной, то ли перелом сложным, но парня мучили боли, которые, учитывая алкогольный стаж, почти не снимались анальгином. Он пришел в приемное отделение вместе с матерью и стал настойчиво требовать госпитализации. Травматолог не хотел класть в дупель пьяного пациента, тот упрямился, мать возмущалась, что сыночку не оказывается немедленная помощь… На подмогу вызвали Анциферова.

Он освидетельствовал парня на предмет опьянения, оценил ситуацию. Получать в отделении острый алкогольный психоз не хотелось ни ему, ни травматологу. Услышав заверения коллеги, что до утра жизни парня ничто не угрожает, со словами: «Иди проспись, утром вернешься» — он выкинул его вместе с мамой на улицу.

Может, они и положили бы мужика, прокапали бы ему что-нибудь от белой горячки, если бы он вел себя прилично, а не как распоясавшийся царь со своими рабами. Изгнание произошло после слов: «…все, заткнитесь и кладите меня в больницу! Вы обязаны, вы давали клятву Гиппократа!» А слова «клятва Гиппократа» вызывают маленькое короткое замыкание в мозгу у любого практикующего врача.

Слегка задрав парню здоровую руку, Иван тащил его к выходу, а мама семенила сзади и вопила: «Как вы можете, у меня диабет!» Ваня предложил положить ее в терапию, но она не захотела.

Через час он забыл об этом инциденте, а через неделю вышла статья, в которой корреспондент с пафосом обличал докторов, не оказавших человеку помощь и выкинувших его на снег помирать. Ну и что, что алкоголик, ну и что, что не работает, жизнь каждого человека бесценна! Ивану пришлось писать объяснительную, остаться без премии, но вся больница поклялась: если когда-нибудь к ним на лечение попадет этот корреспондент, его положат в палату с самыми отборными алкашами и бомжами.

— А мне мамаш этих, кстати сказать, не очень жалко, — вздохнул Виктор Васильевич, противореча своим предыдущим высказываниям. — Сами воспитали…

— Угу. В армию не пускали, от жизни берегли, вот и добереглись, что сыночек в бутылке от жизни спрятался.

По раздраженной гримасе Ваня понял, что наступил на больную мозоль заведующего. В отделении частенько «отмазывали» от армии любимых деток, но сам Анциферов никогда не занимался этим бизнесом, хоть деньги выходили вполне приличные.

— Виктор Васильевич, думаете, моя мама хотела меня в армию отпускать? У меня родители оба врачи, им ничего не стоило соорудить мне диагноз. Но они не стали этого делать, и я очень им благодарен. Родители мне говорили: «Учись хорошо, чтобы преуспеть, нужно иметь знания и навыки, которыми другие не обладают, нужно много трудиться, иначе пропадешь». Но от меня все отскакивало. Я в школе был страшным разгильдяем, закончил с тройками. Мама сказала: «Ладно, не хочешь учиться, иди служить». И все! На третий день в учебке я моментально усвоил то, что они мне пытались вложить в голову восемнадцать лет. «Ах, я так люблю сына, не могу отпустить его к злым дяденькам-командирам!» — сказал он противным голосом.

— Это не любовь, — заметил Виктор Васильевич, — это эгоизм, нежелание переживать и страдать в разлуке с сыном. Но жизнь все равно заставляет платить по счетам, да еще с процентами и штрафами, если ты долго отказывался платить. Ваня, я прекрасно тебя понимаю и в чем-то разделяю твою точку зрения, но работа есть работа. У тебя кончается аспирантура, нужно подумать о трудоустройстве, верно? Ты же хочешь остаться на кафедре?

— В принципе да.

— Вот именно. У тебя жена беременная, как ты ее потащишь, если отправят в какую-нибудь дыру? Она студентка, ей учиться надо, а в Гаджиево пока еще университетов не построили.

Ваня покосился на заведующего. Откуда он знает подробности его жизни? Раз известно про женитьбу и беременность, быстро станет известно и про развод. Виктор Васильевич станет считать его подлецом, а Ваня уважал своего начальника.

— Так что, дорогой мой, веди себя соответственно. Как я могу аттестовать психиатра, который из всех методов лечения алкоголизма знает только «надо меньше пить»?

Ваня заверил руководство, что впредь будет творчески подходить к данной проблеме, и собрался уходить, как вдруг в кабинет влетела постовая медсестра и закричала, что доктора Анциферова срочно требует начальник академии.

— Ого, — сказал Ваня весело, — на таком уровне меня еще не драли.

Штаб академии представлял собой одноэтажное здание с колоннами и маленьким куполом, похожее то ли на Белый дом, то ли на греческий храм. Купол был выкрашен в зеленый цвет и увенчан трогательной золотой шишечкой.

Как Иван ни торопился, по дороге купил газету, предвидя долгое ожидание в приемной. Однако, услышав его фамилию, секретарша сразу провела его в святая святых, он едва успел прочитать на табличке имя и отчество начальника, которые все время забывал.

Начальник, плотный мужчина лет пятидесяти, бродил по периметру стола для заседаний, на котором ворохом были навалены папки личных дел. В углу кабинета Анциферов увидел профессора Колдунова. Тот безмятежно сидел под фикусом, курил и стряхивал пепел в цветочный горшок. Иван растерялся. Начальство в форме, он — в ситцевых штанах небесно-голубого цвета и в халате. Как рапортовать, как отдавать честь, непонятно. Нужно было переодеться, запоздало сообразил он и доложил, что капитан Анциферов прибыл, но не вытянулся по стойке «смирно» и не отдал честь, помня железное правило — к пустой голове руку не прикладывают. Пустая голова на языке военных означает, что на ней всего лишь нет фуражки, иначе многим невозможно было бы отдавать честь, даже надев пять головных уборов.

— Здравствуйте, капитан, — дружелюбно сказал начальник. — Садитесь. Кофе не желаете?

Ваня отказался так бурно, словно начальник предложил ему яду. Он ждал приветствия типа: «Анциферов! Какого рожна!..» — поэтому был ошарашен такими церемониями.

— У меня к вам есть предложение, — продолжал начальник. — Сразу оговорюсь, принуждать вас никто не будет. Мы с пониманием отнесемся к отказу.

Ваня только глазами хлопал. «С пониманием относиться к отказу» начальству запрещено Уставом Вооруженных сил!

— Да не тяните же! — подал голос Колдунов. — Парень думает, вы его на амбразуру немецкого дота послать хотите. Все гораздо проще, Ваня. И безопаснее.

— Действительно, не будем ходить вокруг да около. Итак, мы имеем полярную станцию. Там сейчас работает двенадцать человек. Условия трудные и в связи с таянием льдов весьма опасные. Но исследования прекращать нельзя, поэтому станцию сворачивать не будут. И вот вчера у них утонул врач.

Начальник сделал эффектную паузу, и Ваня глупо пробормотал:

— Мне очень жаль.

— К нам обратились с просьбой срочно найти замену. Сами понимаете, без врача в таких условиях никак. Капитан, вы согласны отправиться на эту станцию?

Анциферов замялся.

— Благодарю за доверие, но я психиатр. Зачем я там нужен? Полярники — люди солидные, вряд ли у них начнется белая горячка или истерические припадки.

— Ваня! — из-под фикуса окликнул Колдунов. — Соберись! Ты думаешь, мы не понимаем, что творим? Там сейчас такие метеоусловия, что доставка грузов и людей возможна только из пролетающего мимо самолета. Если очень попросишь, тебе, может быть, еще парашют дадут.

— Да, капитан, увы, другого способа попасть туда нет и в ближайшую неделю не предвидится. А оставлять людей без медицинской помощи на неопределенный срок мы права не имеем. Мы перелопатили гору досье. Если бы нашелся хоть один хирург, обладающий навыками парашютного спорта, мы бы вас не побеспокоили. А вы, как видно из личного дела, еще в школе прыгали с парашютом, потом служили в ВДВ. Так что, капитан, согласны?

— Я даже не знаю… — совсем по-граждански ответил Ваня.

— В деле не указана степень вашей подготовки. Вы считаете, что не способны на прыжок в неблагоприятных условиях?

Ваня фыркнул:

— Да нет, с парашютом-то я прыгну. Хоть сто раз! А вот аппендицит вырезать или там рану зашить, тут я сильно сомневаюсь.

— Чему тебя шесть лет учили? — вздохнул Колдунов. — Разберешься как-нибудь, а нет, так меня на радиосвязь вызовешь. Тебя никто там не попросит операции на сердце проводить! Дам тебе справочник по неотложным состояниям, и все! Ты царь и бог! — Ян Александрович встал и ободряюще похлопал его по плечу. — Если же придется сложную рану зашивать, возьмешь учебник по оперативной хирургии Островерхова. В нем есть все необходимые инструкции.

— Но я три года уже одной психиатрией занимаюсь! А в полку когда работал, тоже практики почти не имел.

— Захочешь — сделаешь! Или ты не хочешь жену оставлять? — вдруг серьезно спросил Колдунов. — У него, — пояснил он начальнику, — жена через два месяца родить должна.

Тот понимающе вздохнул:

— Да, дело серьезное. Через два месяца ты еще там будешь, экспедиция на три рассчитана.

— Она и без меня родит, — сказал Ваня. — Дело женское.

Начальник прошелся по кабинету, сокрушаясь, что отрывать мужа от жены накануне родов как-то не по-людски.

— Я же не в лесу ее оставляю, — возразил Анциферов. — Родители тут, помогут.

— Какой сейчас срок? — деловито спросил Ян Александрович. — Тридцать две недели? Тогда к родам ты точно не успеешь.

— Не страшно. Хуже, когда муж к зачатию не успевает.

Колдунов посмотрел на него строго:

— Такие шутки не делают тебе чести. Так едешь или нет?

— Еду.

Начальник сразу успокоился и сел в свое кресло.

— Слушай мою команду, капитан. Сразу после нашего разговора следуйте домой, собирайте вещи, прощайтесь с супругой и отбывайте в аэропорт на мурманский рейс в двадцать один тридцать. Билет получите в воинской кассе. В Мурманске вас встретят, экипируют и доставят к месту назначения. С кафедральным начальством мы все уладим, никаких проблем с задержкой диссертации не будет.

— Простите, но я подрабатываю еще в гражданской больнице…

— Оставьте номер завотделением и главврача, я все улажу.

Поблагодарив и неловко вякнув «служу России», Иван покинул кабинет, прижимая к себе справочники, выданные Колдуновым.

Итак, проблема развода отложена по крайней мере на три месяца. Ребенок, этот чужой ребенок, родится без него, ему не придется изображать волнение и радость. Все складывается как нельзя лучше. Маловероятно, что у него будет там много работы, всего двенадцать человек, и сомнительно, что этих полярников подбирали из хронических больных.

Он будет читать, приведет в порядок свою чертову диссертацию, да просто будет три месяца жить на свежем воздухе и заниматься физическим трудом!

Дома никого не было, и он расстроился. Ему хотелось повидаться с Алисой перед долгой разлукой, вдруг она передумала разводиться? Он кидал в сумку белье, носки и свитера, делал в дорогу бутерброды и чутко прислушивался, не стукнет ли входная дверь. Увы, жена решила отсидеть все лекции, а ехать к ней в институт уже не было времени. Ваня обладал одной типично женской чертой: он всегда боялся опоздать на поезд или самолет. Даже к электричке он, зная, что через полчаса будет следующая, приходил заранее. А тут такое ответственное дело, все службы, и военные и гражданские, работают на то, чтобы доставить доктора Анциферова на полярную станцию, а доктор Анциферов возьмет и опоздает на самолет! Очень смешно!

Рейс в половине десятого, значит, нужно быть в аэропорту самое позднее в девятнадцать тридцать, а лучше в девятнадцать. Еще час на воинскую кассу — вдруг там очередь, а его крики о важном правительственном задании вряд ли разжалобят циничных военных. Час на метро плюс автобус. И где гарантия, что на Пулковском шоссе не будет пробки?

Назначив старт в шестнадцать часов, Ваня принял душ, вяло пожевал ленивых голубцов и сел за письмо Алисе.

* * *

«Меня срочно отправляют в командировку на три месяца, — писал он, — это не из-за нашего разговора, просто совпало. Подробности тебе расскажет Ян Александрович, я сам не в курсе, куда еду, знаю только, что на полярную станцию. Береги себя и ребенка. Оставляю карточку, мой пинкод ты знаешь, на всякий случай напоминаю. Пожалуйста, пользуйся ею, хоть там не так уж много денег. Правда, мне обещали перевести за командировку, и аспирантская стипендия тоже будет поступать. Обо мне не беспокойся, как только будет возможность, я дам о себе знать. — Тут Ваня задумался. У него оставалось еще немножко времени, чтобы написать, как он не хочет разводиться, как ему важно знать, что Алиса его ждет, но он не смог найти подходящих слов и закончил письмо скупо: — Я хотел бы вернуться к тебе».

Пробок не было, девушка в воинской кассе скучала без клиентов и обрадовалась ему как родному, так что Ваня оказался в аэропорту за полтора часа до начала регистрации. Он побродил по залу ожидания, зашел в книжный магазинчик и принялся увлеченно перебирать яркие томики. Сейчас наберет литературы, а потом будет на станции валяться в спальном мешке (Ваня плохо представлял себе быт полярников) и перечитывать любимые произведения.

В юности он очень любил читать, причем не только фантастику и «про войну», как все мальчики, но и серьезные классические романы. Он честно проштудировал всю школьную программу, даже «Войну и мир» одолел от корки до корки. Ему по-женски нравилось следить за переживаниями героев, за их любовными историями.

Вдруг среди современных пестроцветных романчиков ему попался томик «Анны Карениной».

Ваня полистал его. Любя Толстого, любя Голсуорси, он все же не понимал, почему Анна Каренина и Ирэн не вернулись к своим мужьям, людям в высшей степени надежным и положительным, к тому же простившим измену, а продолжали хороводиться с какими-то сомнительными мужиками. «Вот дуры», — думал шестнадцатилетний Ваня с прямотой юности, а сейчас вдруг понял почему.

Дело совсем не в любви. Просто им было стыдно, а от прощения мужей еще стыднее. Слишком велика оказывалась пропасть между ними — падшей, унизившей себя грехом женщиной и благородным мужчиной, простившим этот грех и оттого ставшим еще благороднее. Наверное, если бы Каренин с Сомсом оскорбляли их и били по физиономии, неверные жены вернулись бы домой, но они-то их жалели! А жалость унижает человека, унижает, что бы там ни утверждали великие гуманисты. И дело не в презрении жалеющего, он как раз может быть искренен в своем душевном порыве, а в чувствах того, кого жалеют. Ведь от глагола жалеть происходит прилагательное «жалок»…

Когда на человека обрушиваются бедствия, в которых он неповинен, то есть, говоря юридическим языком, форсмажорные обстоятельства, ему сочувствуют. А жалеть — значит прощать человеку его преступления и грехи. Анна Каренина не смогла жить униженной, не смогла перешагнуть эту пропасть между собой и мужем, понять, насколько она виновата, и возвыситься искренним раскаянием. Все пыталась найти другого виноватого, кроме себя…

Он хотел купить книжку, но подумал и отложил. Не нужно ему три месяца растравлять себе душу, лучше возьмет звездные дневники Ийона Тихого.

Ваня вздохнул. Алиса устала от его жалости, но беда в том, что он ничего не в состоянии изменить. Как бы он себя ни вел, она будет чувствовать его снисхождение и думать, что он ее презирает. Чтобы жить с ним на равных, ей нужно понять и простить себя, и никто вместо нее не сможет сделать эту работу. Как бы он ни хотел помочь, как бы ни желал ей добра…

Он расплатился с симпатичной продавшицей, немножко поболтал с ней о литературных новинках, но оказалось, что прошло всего двадцать минут. Время тянулось как резиновое. Ваня задумался, чем бы себя занять. Если он сейчас сядет с книжкой, в самолете читать будет уже нечего. Поднявшись на второй этаж, он полюбовался на летное поле, на пузатые тупоносые аэробусы и на то, как между ними снуют разнообразные машинки. Это зрелище быстро наскучило ему. Взгляд упал на стойку кафе. «Напьюсь-ка я кофе, ведь целых три месяца его не увижу!»

«Такого кофе век бы не видеть», — через минуту мрачно думал он, с отвращением прихлебывая кисловато-горькую, еле теплую жидкость. Настроение было одновременно приподнятым и ужасным. Предстоящее приключение будоражило, Иван рвался в бой и радостно думал о прыжке с парашютом в тяжелых погодных условиях. «Главное, не промахнуться мимо этой долбаной станции, а то в снегах заплутаю. Компас, кажется, на полюсе не работает… Впрочем, меня будут встречать. И еще важно не плюхнуться в какую-нибудь лужу, в ледяной воде очень противно! Я не прыгал восемь лет, интересно, конструкция парашютов сильно изменилась? Наверное, такие прибамбасы появились, о которых я знать не знаю. Ладно, попрошу обычный армейский парашют, в нашей системе обновления происходят раз в пятьдесят лет».

Он прикрыл глаза и стал мысленно прокручивать в памяти алгоритм прыжка. Кажется, ничего не забылось.

До места он, Бог даст, доберется, а там, может быть, никто и не заболеет. Здоровые мужики, что им болеть!

Но сердце грызла тревога. С Алисой они не простились, и кто он теперь? Счастливый муж или неприкаянный одиночка? Есть ли женщина, которая его ждет? Куда он вернется, в уютный родной дом или…

Вдруг он увидел, как, придерживая рукой большой живот, к нему спешит Алиса. Иван ринулся навстречу и поскорее обнял, пока она не сказала какой-нибудь глупости. Они стояли, крепко держась друг за друга, а люди равнодушно проходили мимо: ничего не поделаешь, аэропорт, место встреч и разлук.

Так хорошо было чувствовать ее руки на своих плечах, ее голову, которую она так удобно поместила на его груди. Пушистые легкие волосы щекотали ему подбородок, а от макушки приятно пахло свежестью и детством. Она сутулилась, чтобы не сильно прижимать к нему живот, но он все равно чувствовал телом, как ворочается ребенок, разбуженный пробежкой матери. Один раз малыш как будто пихнул его то ли пяткой, то ли кулаком, и Ваня мог поклясться, что это дружеский тычок: мол, не трусь, прорвемся!

Алиса вдруг попыталась вырваться.

— Нет-нет, — шепнул он, — постоим так. Мы слишком много разговаривали с тобой последнее время, и говорили то, чего нет.

«Все говорили и говорили, — брюзгливо подумал он, тихонько поглаживая ее по попе, — искали слова, зачем? Есть руки и есть тела, которые скажут в тысячу раз больше. А главное, они скажут правду».

— Думала, не успею, — пробормотала Алиса, — до Яна Александровича еле дозвонилась. Почему ты мне номер рейса не написал?

Иван вздохнул. «Дурак потому что», — сказала его рука, скользя по ее животу.

— Пирожки я, конечно, не успела. Взяла три блока сигарет и три бутылки коньяку. Коньяк, чтобы не побился, я упаковала в носки.

— Ага. Носки мне там тоже пригодятся.

Он впился в ее губы почти неприличным поцелуем. Пусть люди смотрят, ничего, в аэропорту можно.

— Возьми пакет, — сказала Алиса.

Он принял тяжелую пластиковую сумку, попеняв, зачем она, беременная, такое носит. Крепко обнявшись, они пошли к терминалу занимать очередь на регистрацию.

— Ни о чем не беспокойся, — сказала Алиса деловито, — я рожать не боюсь. Папа все устроит, приданое мы с ним купим. Продержимся как-нибудь. В общем, я буду тебя ждать, а ты сам решай, вернешься ко мне или нет.

— Алиса, я вернусь, не сомневайся.

— Ну и все тогда. Ты там, главное, делай все, как надо, а тут уж мы справимся.

— Я в тебя верю.

— И я в тебя, — Алиса крепко прижималась к нему, — ты, главное, будь там осторожен. Ян Александрович сказал, тебе придется прыгать с парашютом.

— Алиса, в этом ничего страшного нет. Спущусь с неба с чемоданчиком, как Айболит малахольный, и все. Главная опасность угрожает тем полярникам, которые вздумают заболеть. Гораздо больше я за тебя переживаю. Ты скоро будешь рожать, а это ничуть не проще, чем прыгать с парашютом.

Объявили регистрацию, деловитые девушки стали проверять у первых пассажиров билеты. Ваня встал в конце очереди, чтобы подольше побыть с Алисой.

— Ты будешь меня ждать? — спросил он тихо.

Алиса молча кивнула и осторожно провела по его щеке кончиками пальцев. Потом как-то виновато, криво улыбнулась, понимая, что сейчас он не может полностью доверять ей.

— Алиса, прошу, жди меня, это очень важно. Мне нужно знать, что ты ждешь меня, хранишь мою любовь и оберегаешь ребенка, что ты хранишь тот мир, ради которого я иду на риск. Понимаешь, любому мужику нужно знать, что ему есть что защищать, иначе он просто головорез и наемник.

2007 год

История превращения скромного терапевта в выдающегося бизнесмена была в целом обычной для перестройки и всего последующего. Почувствовав, что его могучему уму стало тесно в узких рамках терапии, Аркадий Семенович огляделся вокруг и обратил свой взор в сторону такого малоизученного в Советском Союзе явления, как бизнес. Любопытно, подумал он, надо исследовать это дело. Стартом для научных изысканий послужили некоторые полезные связи его матери и продажа дачи в Солнечном. Линцов вел дела, интересуясь не столько сиюминутной выгодой, сколько стратегическими комбинациями, деньги сами по себе волновали его мало и поэтому не замедлили появиться. Известно же, легче всего нам достается то, что меньше всего нужно. Из-за чахлой внешности и робкой манеры поведения конкуренты, так же как и сотрудники мединститута, не воспринимали Линцова всерьез, а рэкетирам, наверное, было просто смешно вымогать дань у этого человечка. А потом этот человечек стал поставщиком медикаментов в госпитали МВД, и многие вопросы к нему сразу отпали. Стоит ли говорить, что среди финансовых воротил и бандитов того времени Аркадий Семенович фигурировал под кличкой Терапевт, поэтому его фирма и получила такое странное название. Все же Линцов был человеком с юмором.

Через несколько лет он, оставаясь телом маленьким и щуплым, превратился в крупную фигуру в финансовой жизни региона, и Жанна, услышав повесть его жизни при первой встрече, решила, что Аркадий Семенович наверняка обзавелся семьей.

Она ошибалась. Линцов жил с мамой, которой Жанна с Верой были представлены очень скоро.

Аркадий Семенович ухаживал пылко и стремительно. Моментально напросился в гости и следующим вечером сидел у нее на кухне, расспрашивал, как она жила все эти годы. Жанна неохотно рассказывала, стыдясь своей женской неустроенности, а он вдруг сказал: «Я так рад, что вы не замужем, Жанна! Значит, вы можете выйти за меня».

Так она и поступила. Жанна стеснялась его богатства, стеснялась не только перед Линцовым и его мамой, но и перед самой собой. Неужели она продает себя за деньги? Ей казалось, всем очевидны корыстные мотивы этого брака, ведь Линцов такой страшненький, что влюбиться в него просто невозможно! Да, она его не любит, но она так устала быть одна, а Аркадий Семенович хороший и порядочный человек и прекрасно к ней относится. Она надеялась, что эти мысли искренние, а не попытка замаскировать от себя самой пошлое стремление завладеть чужими деньгами.

Жанна поделилась своими сомнениями с Линцовым. Он сказал: «Мне жаль, что мы с тобой так глупо расстались тогда, в молодости. Ты на самом деле очень нравилась мне, я мечтал, что ты будешь со мной, но ты исчезла раньше, чем я набрался смелости признаться тебе в любви. Мне нужно было искать тебя, а я чего-то испугался и до сих пор жалею об этом. Мы много лет шли каждый своим путем, но теперь, слава Богу, встретились, и кто виноват, что на своем пути я нажил богатство?»

Жанна думала, что соединение старого холостяка и женщины, привыкшей к одиночеству, будет очень трудным. У каждого свои привычки, устоявшиеся характеры, а тут еще мама… Она предвидела бурные ссоры и скандалы, быстрое взаимное разочарование, но действительность развеяла ее страхи.

Мама, образ которой преследовал Жанну в ночных кошмарах, оказалась милейшей женщиной, безоговорочно принявшей невестку. С Верой они сразу нашли общий язык и упоенно обсуждали ее отношения с Германом. Правда, иногда Жанну одолевали сомнения — мама Аркадия Семеновича была интеллигентной женщиной, и ее доброжелательная манера поведения могла быть следствием хорошего воспитания, а не благоприятного мнения о невестке. Жанна старалась вести себя как можно скромнее.

До женитьбы Линцов мирно жил с мамой в старой квартире на Васильевском и даже не делал там шикарного ремонта. Оба, страстно увлеченные работой (мама преподавала в школе математику), совершенно не тяготились скромным бытом.

С приходом Жанны все изменилось. Линцов настоял, чтобы она уволилась с работы и занималась только семьей. Ему, много лет проведшему в одиночестве, теперь хотелось иметь образцово-показательное семейство, с просторным домом, совместными трапезами и милой хлопотливой женушкой.

Что ж, она хотела того же и не видела причин, которые помешали бы им претворить свои мечты в реальность.

Первый год замужества она строила загородный дом. Аркадий Семенович только оплачивал счета. Жанна пыталась привлечь к этому мероприятию свекровь, но та категорически отказалась. Жанна переживала — ей не хотелось выглядеть своенравной невесткой, поэтому она ныла, что очень нерешительная, так что свекрови обязательно нужно поехать с ней в магазин или хотя бы посмотреть каталоги. Свекровь добродушно отмахивалась, а когда Жанна становилась настойчивой, применяла запрещенные приемы: мол, я уже старая, сколько я проживу в новом доме, год, два, не больше, глупо считаться с моим мнением.

Жанне, напротив, очень нравилось придумывать интерьеры, рыскать по магазинам и ругаться со строителями. Она не стала нанимать дизайнера, все делала сама, и через год семья переехала в уютный дом.

Конечно, ее интересы крутились не только вокруг строительства. Как и прежде, Вера оставалась главным человеком в ее жизни. Теперь, став старшеклассницей, дочь требовала пристального внимания, ведь она совмещала учебу с работой на телевидении. Нужно было помогать ей везде успевать. Поначалу Жанна боялась, что Вера, с детства привыкшая, что мать безраздельно находится в ее пользовании, не примет этот брак, но все обошлось. Даже непрезентабельная внешность жениха, на которую так остро реагируют подростки, не помешала Вере проникнуться к Линцову симпатией.

Аркадий Семенович всячески баловал приемную дочь. Когда Вера окончила школу, он устроил ее в театральный институт и специально под нее финансировал новый проект. Это снова оказался комедийный сериал про девушку-инопланетянку, которой приходится жить в обычной семье и притворяться обычным человеком. Вера сама выбрала этот сценарий, хотя в ее распоряжении было множество проектов мелодраматического и даже трагического свойства. Спокойная, открытая, она любила цитировать великого комика Георгия Вицина: «Нет ничего страшнее трагедии на пустом месте» — и предпочитала смешные роли, хотя в мелодрамах могла бы выигрышнее подать свою удивительную красоту.

Достроив дом и переселив семейство, Жанна растерялась. Неожиданно оказалось, что Аркадий Семенович с помощью своего состояния лишил ее многих хлопот, в которых она привыкла проводить дни. У Веры теперь были профессиональный агент и так называемая помощница, тоже профессиональная, которая лучше Жанны умела составить расписание и утрясти график со съемочной группой.

В доме царствовала монументальная дама, руководившая прислугой — горничной, кухаркой, садовником и шофером. Сначала Жанна пыталась протестовать, но быстро поняла, что содержать в порядке большой дом и сад одна не сможет. И уж конечно, не сможет муштровать прислугу. Отказавшись от услуг домоправительницы, она быстро станет своим подопечным не хозяйкой, а подружкой, но ведь известно, что излишне дружелюбное отношение к прислуге вызывает в ней не ответное дружелюбие, а уверенность, что хозяйка придурковата, и жгучее желание обратить эту придурковатость в свою пользу.

Итак, в дружной семье трудоголиков Жанне отвели роль бездельницы и потребительницы, роль, с которой она совершенно не была знакома. «Отдыхай и занимайся домом», — говорил Аркадий Семенович.

«Занимайся домом»! Ну проверила она качество уборки. Ну заказала меню. Ну посчитала текущие расходы. Съездила за продуктами. Разметила клумбы. Дальше что?

Шопинг, этот целительный бальзам для многих и многих женщин, приелся ей очень быстро. Вещи, которые она не могла рассматривать как законную награду за собственный труд, были ей неинтересны.

Она честно пыталась вести образ жизни праздной состоятельной дамы, ежедневно посещала спортклуб и салон красоты и даже весьма преуспела в занятиях аэробикой, но не смогла воспринимать эти занятия в качестве смысла жизни.

От скуки Жанна попробовала вращаться в свете, супруга влиятельного бизнесмена везде была желанной гостьей. Аркадий Семенович дал понять, что ее светские знакомства могут оказаться полезными для дела. Она ходила на разнообразные приемы, вечеринки и прочие сборища, наносила частные визиты и принимала у себя по четвергам. Раз надо — значит, надо. Поначалу она боялась, жены крупных бизнесменов казались ей небожительницами, принадлежащими совершенно к другому биологическому виду, но все обошлось. Жанна не пыталась делать вид, что искушена в гламуре, представлялась тем, кем и была на самом деле, — скромной женщиной средних лет, которой неожиданно повезло стать женой состоятельного человека.

Все-таки она очень тосковала без работы. Больше того, ей казалось, что бездельное и безмятежное существование отдаляет ее от дочери. Что она, праздная дама, могла посоветовать вечно занятой, активно работающей девушке? Жанна надеялась забеременеть, тогда проблема свободного времени надолго потеряла бы актуальность, но время шло, а ничего не получалось. К врачам супруги по обоюдному согласию решили не обращаться, а положиться в этом деликатном вопросе на судьбу.

Промаявшись полгода, она категорически потребовала у Аркадия Семеновича предоставить ей свободу для общественно полезных действий. В медицину Жанна не вернулась. Она восстановилась бы на прежней должности старшего рентген-лаборанта, чтобы заниматься администрированием, к чему у нее всегда лежала душа, но подходящей вакансии не нашлось. А просто штамповать рентгенограммы было скучно, тем более в большинстве стационаров поставили современные аппараты и проявочные машины, и ее искусство делать великолепные рентгенограммы оказалось ненужным. Так, наверное, чувствуют себя знаменитые фотографы-художники в эпоху фотошопа.

Поразмыслив, Жанна напросилась на работу к мужу, путем слезных увещеваний и разумных доводов выбив себе должность главного менеджера по персоналу. Так это называлось в ее трудовом договоре, а на самом деле Жанна была чем-то вроде профсоюза. Она вникала в условия и систему оплаты труда, личные обстоятельства сотрудников и прочие мелочи. Усмехаясь в душе, Жанна думала, что наконец стала похожа на кумира своей юности — профорга Екатерину Михайловну. Да, она достигла цели, но не тем путем, которым хотела к ней прийти.

Жанна носила строгие деловые костюмы, но никогда не надевала на работу бриллианты, которые дарил ей Аркадий Семенович, предпочитая им бижутерию из дерева или самоцветов, больше достойную непризнанных художниц и продвинутых сотрудниц библиотек, чем настоящей бизнеследи. Сотрудники не должны ее бояться, а, наоборот, доверять.

Она устраивала для детей сотрудников льготные путевки, намекала мужу, что фирме неплохо открыть собственный детский сад. Заботилась о беременных, тщательно оберегая их от немотивированных увольнений и невыплаты детских пособий. Производственные травмы, конфликты — все это было теперь в ее ведении. А сотрудников у Аркадия Семеновича было ой как много, кроме сети аптек и гипермаркетов, еще и завод! И далеко не все руководители подразделений стремились соблюдать права подчиненных!

Но несмотря на гигантскую работу, которую она проводила, несмотря на уважение всех сотрудников, Жанна чувствовала себя неловко. Будто она не заслужила это уважение честным трудом, а получила его с помощью неблаговидных махинаций. Словно победительница конкурса красоты, которой точно известно, что ее победа оплачена щедрыми спонсорами.

Из-за этой неловкости Жанна трудилась еще больше. Она крутилась как белка в колесе, так что иногда Аркадий Семенович с усмешкой напоминал, что в некотором роде тоже является сотрудником компании «Тера», а значит, тоже имеет право на ее участие.

Жанна отвечала, что для него она отработает столько сверхурочных часов, сколько он пожелает.

За четыре без малого года совместной жизни супруги ни разу не поссорились всерьез. И дело было не в деньгах, которые служат превосходной смазкой для семейных отношений, обеспечивая варианты отступления и хорошие контрибуции в случае обострения на любовном фронте. Наверное, останься Линцов скромным терапевтом, их жизнь текла бы точно так же. Оба слишком долго шли к счастью, чтобы теперь не беречь и не ценить его. Оба понимали, что с неба никогда ничего не падает и все по-настоящему хорошее достается только трудом и сознательным отказом от разных приятных мелочей. Оба знали, что никогда не получишь больше того, что дашь.

Жанна ни разу не пожалела о своем браке. Она быстро притерпелась к внешности Линцова, а его душевные качества вызывали в ней только уважение. Даже его занудливость теперь нравилась ей.

«Как хорошо, что мы поженились только сейчас, — иногда думала она, глядя на мужа. — Как славно получилось, что Тамара подстроила мое увольнение и я не смогла захомутать его тогда! Кто я была? Идиотка, жадная до любви, искренне уверенная, что все, кому я нравлюсь, обязаны делать меня счастливой! О, я бы считала, что оказала Аркадию невиданную честь, снизойдя до него! Да я бы просто возненавидела его за то, что на мне женился он, а не Илья! Нет, если бы не годы мытарств и одиночества, я никогда не оценила бы доставшееся мне счастье».

И снова Жанна лукавила. Да, она стала спокойной, уверенной женщиной, но счастливой — нет, не стала. Она считала себя счастливой, но не чувствовала этого. Ведь она не любила Аркадия ни одной минуты. Душа ее не тянулась к нему.

В постели он был так неловок, что Жанна сомневалась, были ли у него женщины до нее. Он проявлял завидную для сорокалетнего мужчины активность, старался доставить жене удовольствие, но она оставалась равнодушной. Для нее супружеская жизнь была чем-то вроде неутомительных парных занятий в фитнес-клубе. Лежа рядом с Аркадием, рассеянно гладя его по голове, она вспоминала Илью. С ним было совсем иначе! С Ильей они соединялись в мощном взрыве, как водород и кислород, тянулись друг к другу, как магнит и кусок железа. Силы, связавшие их, подчинялись самым опасным законам физики. Не холодное, рассудочное желание быть вместе соединяло их, а могучий зов природы, на который тело Жанны откликалось радостным согласием и восторгом. До сих пор, вспоминая об Илье, она ощущала слабые отзвуки этого восторга.

«Что было, то было, — строго говорила она себе, — а теперь другое».

Отпустив шофера, Жанна вошла в холл. Вера, полностью одетая для выхода, крутилась у зеркала, пытаясь придать максимум шарма своему беретику. Жанна невольно залюбовалась дочерью. В черном берете и приталенном пальто в крупную клетку, задрапированная большим шарфом, Вера напоминала француженку из кинофильма пятидесятых годов.

— Мама, привет! — улыбнулась Вера и совершила поворот кругом, как солдат, на одном каблуке, только с распахнутыми руками. — Как я тебе?

— Отвал башки! — Жанна бросила портфель под зеркало и принялась вылезать из узкой куртки. — А куда это ты собралась? Герман приехал?

— Ребята с курса пригласили в клуб, — пропела Вера.

— Какой еще клуб?

— Пока не знаю. Встречаемся группой у метро, и Стасик нас поведет.

— Стасик! А ты подумала, что будет, если Герман узнает, что ты шатаешься по клубам?

Жанна заняла стратегическую позицию в дверях. Несчастный Герман окончил Суворовское училище так хорошо, что его направили учиться в Москву, и теперь Вере удавалось видеться с ним не чаще раза в месяц.

Вера пожала плечами:

— Мама, ну откуда он узнает? А если и узнает, то что? Я же не собираюсь там ничего такого делать.

— Ты должна помнить, что ты общественная личность. — Жанна чуть было не сказала «публичная девушка», но вовремя вспомнила о классической трактовке этого выражения. — Может быть, завтра в «желтой прессе» появится множество статей про то, как ты оттягивалась в ночном клубе. С каким-то Стасиком. И знай, дело не в том, поверит тебе Герман или не поверит, а в том, что ты дала повод!

— Герман — взрослый человек и понимает, что иногда девушке нужно развлечься. Он там тоже, я думаю, не сидит в библиотеке. Зажигает будь здоров!

— Это его дело, — отрезала Жанна, — а ты должна думать о том, что ты — невеста офицера, и вести себя соответственно. Что, в этом клубе такое уж веселье?

— Я не знаю, я там еще не была, — рассмеялась Вера. — Вернусь — расскажу.

— Никуда ты не пойдешь! Послушай, я не спрашиваю, было у вас что-нибудь с Германом или нет, но если было, то я очень советую тебе запереться у себя в комнате и выходить только до института и обратно. Потому что в случае чего доказать ему свою верность тебе будет нечем!

— Ну, мама!

— Никаких мам! Если тебе так скучно, я могу сходить с тобой в кино. Хочешь? Мы даже успеем в ресторанчике посидеть. Аркадия Семеновича с собой возьмем, он с тобой потанцует. Но с посторонними парнями я тебя не отпущу!

Вера засмеялась:

— Ты говоришь, будто ты мама Германа, а не моя!

— Дорогая, если бы я была мамой Германа, то сказала бы тебе: «Да-да, деточка, иди повеселись, ни в чем себе не отказывай», — а как только за тобой захлопнулась бы дверь, тут же позвонила бы сыночку и доложила о похождениях его невесты!

— Клянусь тебе, я не собираюсь делать ничего плохого! Мама, ты же меня знаешь, как ты можешь думать, что я с кем-то загуляю!

— Сейчас главное, чтобы Герман так не думал, а мое мнение можно не учитывать, — фыркнула Жанна.

Вера стала нерешительно теребить концы шарфа. То ли послушаться мать, то ли настоять на своем…

— Но я обещала ребятам, что приду, — сказала она задумчиво. — Они и так думают, что я строю из себя звезду.

— Вера, единственное обещание, о котором ты должна помнить, — это обещание Герману! — торжественно заявила Жанна. — Остальное — мелкие детали. Позвонишь, скажешь, что плохо себя чувствуешь. Извинишься. Все.

— Они обидятся.

— Ну и что?

— Мама, в конце концов, я свободный человек!

— Свободный, никто не спорит. Пока свободный. Только вот какое дело, Верочка. Свобода, она ведь не «от чего», а «для чего». Хорошо, я скажу: иди, делай что хочешь. На что ты эту свою свободу употребишь? Может статься, ты быстро снова окажешься в рабстве, только уже не у меня, а у собственного прошлого. Таких Стасиков у тебя будет миллион, как только пожелаешь, а Герман — один. Оттолкнешь его, вернуть не сможешь.

— Да я не собираюсь его отталкивать, ты что, с ума сошла?

— Вера, пойми, сейчас твои вопли о свободе напоминают мне требования ученика в цеху, чтобы ему разрешили засовывать руки в токарный станок. «Я, — говорит он, — хочу делать все, что захочу, и плевал я на вашу дурацкую технику безопасности!» Потом он убедится, что руки под нож пихать не стоит, но много ли он наделает того, что хочет, с отрубленными пальцами?

Вера поморщилась:

— Что ты такое говоришь?

— Правду жизни, — отрезала Жанна и размотала живописно уложенный шарф. — Береги то, что у тебя есть. Герман — золото, а ты хочешь его променять на какие-то побрякушки. Как индеец, честное слово.

Вера сняла пальто. Под ним обнаружилась вполне скромная блузка и нейтральная юбка-карандашик. Глядя на этот целомудренный наряд, сразу становилось ясно, что Вера идет не завлекать мужчин, а общаться с друзьями. В общем, Жанна и так была уверена в дочери, но рисковать нельзя. Она знала Германа почти как собственного сына и была уверена, что он не бросит Веру, даже узнав про ее светские развлечения, но зачем это нужно? Мальчик один в чужом городе, тоскует в казарме, мучается от разлуки с любимой девушкой, зачем добавлять к этому жгучие сомнения в верности невесты? Стоят ли того несколько часов легкого времяпрепровождения в ночном клубе?

— Вот я тут сижу как в монастыре, — сказала Вера сварливо, пристраивая пальто на вешалку. — А он там небось давно с цепи сорвался! Ты же знаешь, мама, как ведут себя курсанты. А Герман у нас неформальный лидер, он ни в чем не может быть хуже других!

Жанна засмеялась. Она-то была твердо убеждена, что лидер сидит сейчас на своей койке, вперив тоскующий взор в Верочкину фотографию. Получается, невеста относится к жениху хуже будущей тещи! Что ж, идеальная основа для прочного брака.

— Вера, вам нужно немедленно пожениться! — сказала она азартно. — Пока вы не намутили ерунды со своим лидерством и беспочвенными подозрениями. Мы вот что сделаем — поедем к нему, все обсудим и начнем интенсивно готовиться к свадьбе.

Глава двенадцатая

Илья Алексеевич сел рядом с дочерью на диван и обнял ее за плечи, скосив глаза на округлившийся живот. Он никак не мог осознать, что там сидит его внук, которому через месяц с небольшим предстоит появиться на свет. Вот время-то летит, подумал он довольно. Давно ли он с ужасом и страхом узнал о зарождении этой новой жизни, давно ли думал, что все кончено для него и для Алисы, а жизнь, вот она, безмятежно развивается и совсем скоро заявит о себе первым криком.

Жизнь вынесла их из глубин отчаяния, потому что они позволили ей развиваться своим чередом.

Алиса хорошо переносила беременность и, хоть по срокам могла уже взять декретный отпуск, продолжала ходить в институт. Роды намечались в июне, и ей хотелось закончить семестр, чтобы потом восстанавливаться на следующий курс. Она боялась, что родит до сессии, и Илья Алексеевич хлопотал, чтобы ей разрешили сдать экзамены досрочно. Тамаре, человеку из научного сословия, сделать это было бы гораздо легче, она лично знала почти всех преподавателей мединститута, но Алиса так и не нашла в себе мужества признаться матери, что вышла замуж «по залету». Для Тамары, прекрасно помнившей дату свадьбы, роды должны последовать не раньше августа, и Алиса твердо была намерена придерживаться диагноза «недоношенный, но очень крупный плод».

Илья Алексеевич уговаривал Алису переехать к ним, пока Иван в командировке, но дочь категорически отказывалась, и отец ее понимал.

Сегодня она пришла к родителям обсудить детское приданое. Всем известно, что медики — самые суеверные люди на свете, а плохую примету покупать детские вещи заранее еще никто не отменял.

— Давайте, я вам оставлю Ванькину карточку, — говорила Алиса, — там пятьдесят тысяч, в принципе должно на все хватить.

Тамара фыркнула:

— То есть я должна, высунув язык, носиться за вещами для твоего ребенка? С какой стати? Вы разве спрашивали меня, когда его делали?

— Тамара, Тамара, — Илья Алексеевич примирительно похлопал жену по коленке, — ты забываешь, что сейчас все гораздо проще, чем в наше время. Да, нам приходилось месяцами прочесывать магазины в поисках какого-нибудь чепчика, а современному человеку достаточно прийти в детский гипермаркет и все купить. Одно удовольствие. Вместе пойдем, выберем…

— Дело не в том, можно купить или нельзя, а в том, что мы почему-то должны решать за Алису ее проблемы! Где ее муж? Это он должен бегать за детскими вещами, а не мы.

— Тамара, за Полярным кругом не продают детских вещей. И почему ты так категорична? Алиса — наша дочь, мне кажется, ее проблемы для нас не совсем… посторонние.

Воцарилось гробовое молчание. Тамара маленькими глотками пила кофе, позволяя присутствующим вспомнить многократно повторяемые ею тезисы: а) она предупреждала, что Иван совершенно неподходящая партия для Алисы; б) она отговаривала дочь заводить ребенка так рано, потому, что ни у Алисы, ни у ее мужа абсолютно не развито чувство ответственности, и в) пусть теперь пеняет на себя, раз не слушала мать.

Что ж, Илье Алексеевичу придется самому заниматься детским приданым. Если он пойдет в магазин заранее вместе с Алисой, дочь будет переживать и бояться, что сбудется плохая примета. Или можно подождать родов, но тогда Алиса станет терзаться, вдруг он купит что-нибудь не то, все-таки мужчина. Сплошная нервотрепка.

Тамара — старшая женщина в семье, неужели она не может думать ни о чем, кроме культивирования своих обид? Почему не позаботиться, чтобы твои родные были довольны и спокойны?

— У нас же есть Алискины вещи, — вдруг вспомнил Илья Алексеевич, — целый чемодан. Как раз для новорожденных.

— Отлично! Они, наверное, натуральные?

— Конечно. Даже лучше, чем новые.

— Действительно, — кивнула Тамара, — Илья, если ты потрудишься достать чемодан с антресолей, Алиса прямо сегодня его заберет.

Он покосился на жену. Могла бы сообразить, что дочь беременна, а ведь все вещички придется кипятить, стирать и гладить! Разве в ее положении полезна такая нагрузка? У Алисы до сих пор нет стиральной машины. Молодая семья не бедствовала и могла позволить себе эту покупку, но основным добытчиком был Ваня. Он брал из шкафа чистые вещи, абсолютно не задумываясь, каким образом они туда попадают, а Алиса была слишком гордой, чтобы просить. Нужно срочно купить ей стиралку, решил Илья Алексеевич, мрачно глядя на жену. Почему Тамара сама не хочет разобрать детские вещи? Почему не хочет, перебирая чепчики и ползунки, снова окунуться в молодость, вспомнить о начале своего материнства?

— Илья, ты спишь, что ли? — крикнула Тамара. — Я говорю, сними чемодан!

Он вытащил из кладовки стремянку и полез наверх. В старой профессорской квартире было много подсобных помещений, и все они были под завязку набиты разным хламом. Какие-то битые цветочные горшки, старые лампы, огромная радиола… Чего там только не было! Илья Алексеевич много раз просил Тамару разобрать завалы, чтобы хоть часть площадей можно было использовать для текущих нужд, но жена категорически заявляла: «Не ты покупал, не тебе выбрасывать!» Кроме того, она говорила, что все это память о предках. Действительно, там были книги Константина Петровича, любительские картины его жены и шуба, в которой Тамарина бабушка пережила блокаду, но Илье Алексеевичу казалось, что как раз эту память можно было бы хранить более уважительно, а не вперемежку с битыми горшками и старыми лыжными ботинками.

Выгрузив стопку щербатых фаянсовых тарелок, связку рулонов древних обоев и несколько сумок с отжившими свой век куртками, Илья Алексеевич добрался до нужного чемодана.

Тамара быстро проверила, действительно ли там детские вещи, без всякой сентиментальности захлопнула крышку и поставила чемодан возле входной двери, чтобы Алиса не забыла его, уходя.

— Уже легче, — сказала Тамара холодно, — вот видишь, Алиса, ты предала родителей ради этого подлеца, но почему-то заботятся о тебе именно родители, а не он.

— Мама, я вас не предавала!

— Да и Ваня не подлец, — вступился за зятя Илья Алексеевич.

— А кто же он такой? Сделал ребенка и исчез, очень мило.

— Его послали в командировку!

Тамара тонко улыбнулась:

— Даже не смешно. Кому нужен психиатр на Северном полюсе? Он сам туда напросился, чтобы сбежать от тебя. Будь готова, что после этой командировки он к тебе не вернется.

Алиса промолчала, но Илья Алексеевич видел, как дрогнуло ее лицо. А вдруг все на самом деле так, как говорит Тамара? Вдруг Иван понял, какой тяжелый груз взял на себя, и хочет теперь от него избавиться?

А Тамара между тем с упоением проворачивала нож в ране:

— Тебе самой будет лучше вернуться к нам, не дожидаясь, пока он тебя бросит. Рано или поздно он все равно это сделает, так зачем ждать, пока он высосет из тебя все соки? Одна ты с ребенком не справишься, а мы с отцом тоже не можем жить на два дома.

— Мама, я буду ждать мужа там, где он меня оставил.

Тамара расхохоталась:

— Только вот дождешься ли? Я этого парня насквозь вижу. Если он сейчас сбежал от ответственности, что будет дальше?

— Он никуда не сбегал! Его послало командование в связи с критической ситуацией. Или что, ты думаешь, он специально наслал порчу на врача станции, чтобы тот утонул и Ваня мог бы скрыться от меня за Полярным кругом? Слишком сложная комбинация, не находишь?

— Смейся-смейся. Милая моя, я знаю законы. Поверь, никто не имеет права посылать мужчину в длительную командировку, если его жена на сносях.

«Правда, что ли?» — мимоходом удивился Илья Алексеевич. Он о таком законе никогда не слышал. Его собственные командировки, тоже длительные и опасные для жизни гораздо больше, чем та, в которой находился сейчас зять, жена воспринимала вполне адекватно. Раз надо, значит, надо. Может быть, потому что рядом были ее родители и с отъездом Ильи у Тамары не прибавлялось житейских забот? Может быть, потому, что она никогда не скучала по нему? А вдруг она втайне надеялась, что его убьют? Эта страшная мысль совсем не показалась Илье Алексеевичу абсурдной. А что? Она навсегда избавилась бы от его присутствия, получив почетный статус безутешной вдовы.

— Да, Алиса, выбрала ты себе муженька, — протянула Тамара с фальшивым сочувствием, — я всегда знала, что у тебя будут проблемы с женихами, ты не слишком обаятельна, грубовата и обладаешь мужским складом ума. В чем-то ты похожа на меня по характеру, а к таким женщинам всегда тянутся слабые мужчины. И то, что Иван выбрал тебя, уже говорит о том, что он слабый человек…

— Тамара, это какая-то мертвая петля с точки зрения логики! — перебил Илья Алексеевич. — Условие задачи не может быть одновременно ее решением. И я не назвал бы слабым человека, решившегося на сложный прыжок с парашютом.

— Еще неизвестно, прыгал ли он или просто напел Алисе сказок!

— Как раз известно! Колдунов врать не будет. И я уважаю Ивана за то, что он не прикрылся беременностью жены, чтобы увильнуть от опасного задания.

— Да, он предпочел увильнуть от семейной жизни, — любезно согласилась Тамара. — Можете считать его героем, но я не вчера родилась на свет и понимаю в людях побольше вашего. Я видела, Алиса, как он к тебе относится. Поверь, любовью там и не пахнет. Он просто использует тебя, вот и все. И чем скорее ты это поймешь и избавишься от него, тем для тебя будет лучше.

Илья Алексеевич вздохнул. Угораздило же его жениться на женщине, которая всегда знает, как будет лучше ее близким, но никогда ничего для этого не делает!

Однако он не мог отказать ей в проницательности. Тамара не знает обстоятельств брака дочери, для нее Алиса с Иваном поженились по взаимной любви. Между тем многое из того, что она говорит, соответствует действительности. Да, Ваня не любит их дочку и наверняка обрадовался возможности побыть вдали от дома, пока жена рожает ребенка от другого мужчины. Но у Тамары чутье только на плохое, она не замечает искреннего желания детей честно и твердо идти тем путем, на который они вступили.

Незадолго до отъезда зятя у Ильи Алексеевича случился откровенный разговор с Анциферовым. Он без предупреждения заехал к детям после работы и Алисы дома не застал — она была в консультации. Воспользовавшись случаем, Илья Алексеевич сказал зятю, что если он хочет уйти от жены, можно сделать это сейчас, не дожидаясь, пока Алиса сильно к нему привыкнет и станет считать неотъемлемой частью своей жизни. Иван довольно грубо ответил, что не понимает, почему старшее поколение так старается их развести. Смутившись, Илья Алексеевич залепетал что-то о любви, которой никогда не было ни у Вани, ни у Алисы, о том, как им, должно быть, тяжело существовать в этом вынужденном союзе. «И что?» — грозно спросил Ваня. «Ну, любовь, она вроде как окрыляет…» Ваня посмотрел на него тяжелым взглядом: «Ну нет у нас крыльев, нет! Значит, не полетим, а пойдем пешком. Но до места все равно доберемся».

Проводив дочь, Илья Алексеевич понуро возвращался домой. Ноги не несли его к жене, ее обидные слова и мрачные предсказания до сих пор звучали в ушах, наполняя сердце горькой обидой за дочь. Пусть Тамара права, пусть Ваня действительно не любит Алису, но зачем говорить это женщине, ожидающей ребенка? Как бы ни складывалась ее судьба, сейчас нужно хранить ее душевный покой, чтобы хоть последние месяцы перед родами она безмятежно готовилась к появлению на свет нового человека. Самое противное, что на самом деле Тамара не тревожится о дочери, просто ей приятно мучить Алису. Выйдя замуж и зажив своим домом, дочь вышла из-под контроля, перестала подчиняться воле матери, и теперь Тамаре хотелось вернуть себе былую власть над Алисой. Ей нужно, чтобы дочь была разочарованна и растерянна, чтобы она поняла полную свою непригодность к самостоятельной жизни и сдалась под юрисдикцию матери. Алиса должна быть покорной, а будет ли она при этом счастлива, Тамару не беспокоило.

Члены семьи всегда должны были делать только то, что нужно Тамаре. Если у них вдруг возникали собственные желания, идущие вразрез с ее планами, то эти желания объявлялись вредными, позорными и недостойными порядочного человека. Ни дочь, ни муж никогда не слышали от матери семейства вопроса: «Как ты хочешь?»

Алисино замужество было первым примером активного неповиновения в семье. И теперь Тамара собиралась подавить бунт.

«Господи, неужели есть на свете семьи, где жизнь не напоминает нечто среднее между непрерывным сеансом психоанализа и заседанием суда? — Илья Алексеевич тяжело вздохнул. — Неужели есть дома, куда идут не с понурой головой, лихорадочно вспоминая свои прегрешения и с тоской ожидая наказания?»

До дома оставалось совсем чуть-чуть, не больше пяти минут самой медленной ходьбы. Сейчас он вернется к холодной, чужой женщине…

Илья Алексеевич неожиданно для себя свернул к двери с вывеской «кафе». Он очень редко бывал в таких заведениях, но при первом впечатлении местечко показалось ему достаточно приличным, чтобы мужчина средних лет и высокого общественного положения скоротал тут вечерок. Незаметно проверив под столом наличность, Илья Алексеевич заказал кофе и сто граммов виски. За соседним столиком сидела одинокая девушка с прической «а-ля утопленница» и таким же цветом лица. Она кинула на него заинтересованный взгляд и улыбнулась уголками рта, явно намекая, что не будет возражать, если он проявит инициативу. Илья Алексеевич не одобрял женщин, проводящих вечера в кафе, но неожиданно ее авансы оказались ему приятны.

Впрочем, сегодня он никому не смог бы составить приятную компанию, на душе было темно и страшно. На всякий случай он пересел так, чтобы оказаться к девушке спиной. Сделав большой глоток виски и едва не поперхнувшись, Илья Алексеевич вынул сигареты. С тех пор как они поженились, прошло двадцать лет. Вполне достаточно, чтобы тяготиться человеком, которого знаешь вдоль и поперек, со всеми достоинствами и недостатками. Ах, если бы дело было только в обычном охлаждении супругов! Если бы жена просто надоела ему, он бы это знал, чувствовал себя виноватым и жалел бы ее за то, что разлюбил… Но беда в том, что за эти двадцать лет они не накопили общих радостных воспоминаний, которые сейчас могли бы помочь.

Да и ни при чем здесь остывшие за двадцать лет чувства! Весь ужас в том, что он не может жить с женщиной, которая не любит собственную дочь. Он простил ей, что она была нечуткой и равнодушной женой, простил двадцать лет собственной душевной неприкаянности, но за то, что Тамара столько лет мучила Алису, единственное его любимое существо на свете, Илья Алексеевич люто ненавидел ее. И ненависть его была сильнее от того, что он не мог защитить дочь. Он боялся открытой войны, боялся развода… В результате Алиса вошла в жизнь человеком с надломленной психикой. Да, с надломленной, ибо уравновешенная, уверенная в себе девушка никогда не окажется жертвой сластолюбивого женатого мужчины.

Виски кончилось, Илья Алексеевич подозвал официанта и попросил принести еще. С Ванькой дочь как-то выправилась. Стала веселее, раскованнее, в глазах зажегся азартный огонек. Илья Алексеевич с тоской понимал, каким жизнерадостным и деятельным человеком могла бы вырасти Алиса, если бы не постоянное давление деспотичной матери. А он, дурак, видел, как Тамара, словно вампир, высасывает всю радость из дочкиной души, видел и терпел, надеясь, что его вороватая нежность компенсирует материнский напор.

От Тамары, женщины проницательной, не укрылась перемена в настроении Алисы. Дочь становилась неуязвимой, перекрыла доступы к своей душе. Эту преграду необходимо было разрушить, и Тамара всеми силами пыталась расстроить брак дочери. С Иваном она разговаривала, высокомерно цедя слова и превратно истолковывая его ответы. Илья Алексеевич каждый день благодарил Бога за то, что тот сподобил его обзавестись второй квартирой: если бы молодые жили с ними, Иван бы, конечно, уже сбежал, несмотря на все добрые намерения. Впрочем, многие родители не отказывают себе в удовольствии покуражиться над вновь обретенными членами семьи, но Тамара делала совсем уж недостойные вещи. Она не гнушалась порочить дочь в глазах ненавистного зятя. Нет, она не опускалась до прямых обвинений и не вела с Иваном конфиденциальных разговоров, но допускала такие ядовитые намеки… То, явившись в гости к молодым, воскликнет: «Какая чистота! Удивительно, как брак меняет человека, ведь дома, Алиса, ты палец о палец ни разу не ударила!» То сочувственно вздохнет: «Как хорошо, что вы психиатр, Ванечка! Вы будете с пониманием относиться к вспышкам немотивированного гнева, которые у Алисы часто бывают!» Другими словами, она вела себя с зятем как образцовая теща, а с дочерью — как не менее образцовая свекровь. А внук, который должен был у нее вскоре появиться, воспринимался ею исключительно как разменная карта в игре, где ставкой было господство над семьей.

Илья Алексеевич захмелел, но легче от этого не стало. Наоборот, тоска разрослась до безысходности, будущее казалось ему мрачнее смерти. Бог даст, Алиса с Иваном выстоят, союз их окрепнет, и дочь заживет интересами собственной семьи. Да он сам первый хочет, чтобы она отдалилась от отца с матерью и поменьше соприкасалась с силой, способной разрушить все.

И он останется наедине с женщиной, которая была последним человеком, с кем он хотел бы оказаться на необитаемом острове!

Расплатившись, Илья Алексеевич вышел на улицу. Моросил мелкий весенний дождь, но вид у улицы был свежий и радостный. Поздние прохожие спешили по своим делам, ярко подмигивали вывески, а с большого рекламного панно Илье Алексеевичу весело улыбалась полуголая девушка. Нужно идти домой, уже поздно, и Тамара наверняка волнуется, где он застрял.

Илья Алексеевич поежился, предвкушая нагоняй. Тамара всегда страшно орала на него, если он задерживался, мстила за то, что заставил ее тревожиться. Причины задержки ее не беспокоили: проблемы на работе, плохое самочувствие, все это были мелочи по сравнению с тем, что ей пришлось некоторое время провести в волнениях.

* * *

«Зачем я на ней женился? — в тысячный раз спросил себя Илья Алексеевич. — Почему не остался с Жанной? Теперь у меня была бы совсем другая жизнь…»

Последнее время он думал о Жанне все чаще и чаще, ни одна женщина не будоражила его так, как она, давно превратившаяся в зыбкое воспоминание юности. Долгое время он запрещал себе думать о Жанне, острое чувство вины словно бы запечатало память о ней… Нет, он и сейчас не оправдывал себя, но с годами замки ослабли, разболтались, и мысли об оставленной им девушке свободно и непрошено всплывали со дна памяти. «Или я просто старею? — горько думал он. — И то, что было двадцать лет назад, помнится мне лучше, чем вчерашние события?»

Он был уверен, что многое стерлось, исчезло навсегда, но нет, стоило закрыть глаза, как он превращался в двадцатидвухлетнего юношу, мерзнущего с любимой под дождем, целующегося в незнакомых подъездах, потому что сегодня очередь соседей по общаге принимать гостей… А вот он на последние деньги покупает ей кофе с булочкой, и плевать, что до стипендии еще три дня… Вот она лихорадочно переписывает его реферат набело, отмахиваясь от его приставаний, а он сердится, что пропадает редкий вечер, когда комната в их полном распоряжении, а о том, что завтра необходимо сдать этот чертов реферат, он и думать не думает! Жанна уступает, они еле успевают до прихода соседа, Жанна забирает реферат с собой, а утром, нетерпеливо подпрыгивая, ждет его возле аудитории с готовой продукцией, сброшюрованной с помощью несколько более пышного бантика, чем пристало научной работе.

Если бы только можно было вернуться на двадцать лет назад! Говорят, все можно исправить, кроме смерти, какая глупость! То, что сделано, ни изменить, ни исправить невозможно, любая мелочь остается с тобой навсегда…

С Жанной он был бы совсем другим: свободным и любимым. Их ребенок никогда не был бы запуган и несчастен, но этот ребенок был убит по его злой воле…

Убит, уничтожен, потому что мешал ему стремиться к целям, казавшимся такими важными и благородными!

Мысль о собственной подлости оказалась такой невыносимой, что Илья Алексеевич едва не застонал.

Иногда он позволял себе помечтать, что было бы, если бы он тогда сделал правильный выбор, и перед глазами вставали картины трудной, но честной бедности, жизни, в которой любимая и преданная женщина нежно врачует самый болезненный удар судьбы. Картины эти были такими яркими, что Илья Алексеевич готов был поверить, что в другом, параллельном, мире существует другой Илья, принявший нужное решение и теперь счастливо живущий с женщиной, посланной ему небом.

Кто знает, так ли бы было на самом деле, но одно Илья Алексеевич знал твердо — он жил бы без отравляющего душу чувства вины.

Бывает, жизнь наносит тяжелые удары, но если ты ни в чем не виноват, эти удары оставляют на сердце раны. Пусть тяжелые, глубокие, но раны, и они в конце концов зарубцуются. А вот если ты сам сделал что-то плохое, то в душе возникает язва, которая не заживет никогда…

«Я совершил страшную ошибку, — вздохнул Илья Алексеевич и тут же перебил себя: — Какое там ошибку! Подлость! Ошибки делают от неведения, а я все знал. И знал, что нельзя бросать человека, который доверил тебе свою жизнь! Если бы я просто оказался на распутье, просто колебался между двумя понравившимися мне девушками, но ведь все человеческие законы требовали — останься с Жанной. У меня не было выбора, а я посчитал, что есть. Моя совесть, лучший в мире проводник и советчик, упорно толкала меня к счастью, а я за это придушил ее. Нет, я не могу оправдаться неведением, просто все нравственные законы я считал забором, ограничивающим мою свободу, хотя на самом деле это дорожные знаки, указывающие человеку правильный путь».

Он закурил и глубоко, с остервенением затянулся. «Я заслужил все, что со мной происходит, — строго сказал он себе, — и готов принять любое наказание, не спрашивая: «За что?» Я знаю за что. Господи, пошли мне любые несчастья, только пусть у Алисы все будет хорошо…»

Жанна, как всегда пунктуальная, ровно в девять вошла в свою приемную.

— Здравствуйте, Соня, — ответила она на приветствие секретарши и, попросив кофе, проскользнула в кабинет. Кажется, в лифте она порвала колготки о застежку портфеля главного бухгалтера. Вот зачем, скажите на милость, все мужики в ее фирме таскают с собой здоровенные саквояжи? Что они там хранят? Только если бутерброды из дома. Сто лет все работают на компьютерах, на бумагу переносятся только окончательные финансовые документы, и даже если вдруг человеку выпадет охота поработать дома, диск легко помещается в кармане пиджака. А они носятся с портфелями как заведенные! Имидж у них, а она страдай! Извернувшись, Жанна увидела предательскую стрелку. У нее тоже имидж, генеральному директору крупной компании возбраняется ходить на работу в брюках, а она так привыкла к ним! Долгие годы Жанна вообще не знала, что такое колготки, на них не было денег, поэтому женский инстинкт во что бы то ни стало беречь чулки был у нее на нуле.

Что же делать, запасную пару она на днях использовала. Как бы половчее подъехать к секретарше, чтобы та сходила в магазин и не почувствовала себя при этом девочкой на побегушках? Нужно брать сразу десять пар. Или двадцать. Или сто.

Жанна ухмыльнулась. В былые времена купить сразу сто пар колготок было для нее так же реально, как приобрести в личную собственность космический корабль. «Интересно все-таки повернулась моя жизнь», — грустно подумала она.

Вошла Соня, держа на отлете подносик с дымящейся чашкой.

— У меня авария, — призналась Жанна, — и только вы можете меня спасти.

— Слушаю, Жанна Игоревна.

— У нас с вами, кажется, нет срочных дел?

— Нет. Совещание назначено на четырнадцать часов.

— Тогда сходите, пожалуйста, в ближайшую лавку и купите побольше чулок. Такой, знаете, стратегический запас. Половину мне, половину — себе. А то в лифте у моих колготок повышенный производственный травматизм. Я прошу вас как женщина женщину, мы же знаем, что ничего не может быть хуже рваных чулок. Спасете от позора?

Соня кивнула:

— Я закрою приемную, пока меня нет, хорошо? Чтобы вам не мешали работать.

— Кстати, насчет работать — что на сегодня самое важное?

— Я подготовила договоры, по которым истекает срок.

— Давайте, посмотрю. И почту, пожалуйста. Да, Соня, когда вернетесь, закажите мне билет в Москву и гостиницу, как обычно. Поеду на выходные к дочери.

— Поезд или самолет?

— Я же говорю, как обычно. Поезд.

Отпустив Соню, Жанна потянула к себе стопку договоров. Сейчас она быстренько даст добро на перезаключение, и можно считать, что день прожит не зря. Руководство крупной компанией, занятие, в котором она хотела забыться, оказалось вовсе не таким увлекательным и напряженным. Вполне хватало времени горевать.

Жанна похоронила мужа восемь месяцев назад. Аркадий погиб по вине подонка, решившегося, несмотря на гололед, в пьяном виде сесть за руль и хорошенько разогнаться.

Смерть мужа потрясла ее. Жанна привыкла к Аркадию Семеновичу, надеялась, что он будет с ней всегда… А он покинул ее так внезапно и жестоко.

Одна секунда, один неверный поворот руля — и Жанна снова одинока. «Поневоле поверишь в венец безбрачия», — горько думала она. Что ж, одиночество было ее старым, до боли знакомым другом, и она без гнева снова впустила его в свою жизнь.

Ей было очень плохо, Аркадий Семенович за эти годы стал Жанне самым близким человеком, и не имело никакого значения, что она не любила его.

С его смертью в ее жизни образовалась страшная тоскливая пустота, заполнить которую было нечем. Верочка вышла замуж и уехала к Герману в Москву, перевелась в ГИТИС. Съемками в сериалах она заработала на скромную, но вполне приличную квартирку, и в ближайшее время молодые не собирались возвращаться в Петербург. Дочь звала ее к себе, но Жанна не решилась осложнять им жизнь собственным присутствием. Она часто приезжала навестить молодых, но даже в эти короткие визиты останавливалась в гостинице, чтобы не быть обузой.

Теперь в большом уютном доме, любовно обставленном Жанной для счастливой семьи, жили две одинокие женщины с разрушенными судьбами. Они с матерью Аркадия держались друг за друга, чтобы вместе бороться с горем, но обе понимали, как слабы и беспомощны перед лицом несчастья.

Наталия Дмитриевна очень сдала после смерти сына, в одночасье превратившись в старушку из моложавой, подтянутой женщины, но продолжала ходить на работу.

Жанна тоже понимала, что только активная деятельность не даст ей впасть в отчаяние, и решила возглавить «Теру», вокруг которой затевалась мутная возня. По всем законам компания принадлежала теперь Жанне, но мало кто верил, что вдова возьмет дело в свои руки.

Жанна не особенно беспокоилась о деньгах, ведь, сколько бы их ни было, они не вернут ей мужа, но обидно было думать, что детище Аркадия растащат на куски, и Жанна громко заявила о своих правах. Ее отговаривали, даже попугали — не без этого. Советовали взять управляющего, а лучше всего поделить компанию на несколько предприятий. Жанна пережила все натиски и бестрепетно уселась в кресло генерального директора. Работая директором по персоналу, она прекрасно изучила структуру фирмы и хорошо представляла круг ее интересов. Линцов любил обсуждать с ней дела, так что, проведя с ним почти пять лет, Жанна неплохо ориентировалась и в законах рынка, и в теневой стороне бизнеса. «А навыки управления придут со временем, — думала она оптимистично. — А и разоримся в прах, не жалко! Зато врагу не достанется!»

Ей быстро надоело вникать в заумный язык юридических терминов. «Какой бред, — думала Жанна, продираясь сквозь все эти «согласно пункту». — Ну их к черту, отдам на перезаключение, и все! Пять лет работали, не облезли, значит, всех все устраивает». Она хотела уже отложить бумаги с зубодробительными текстами, но добросовестность взяла верх. Тяжело вздохнув, Жанна принялась за очередную юридическую абракадабру.

«Тэк-с, договор со стационаром о поставке медикаментов. Очень хорошо. Крупный оптовый покупатель, таких терять нельзя». Она перевернула страницу, и договор вдруг выпал у нее из рук. Ее как будто внезапно ударили под дых, а сердце бешено заколотилось. Пытаясь унять дрожь в руках, она поднесла листок к глазам, надеясь, что ей показалось. Но нет, никакой ошибки. Рядом с печатями было написано: главный врач Лысогор И.А. — и стояла знакомая, небрежная, слишком простая для официального документа роспись…

На станции никто не нуждался в профессиональных услугах Анциферова, но работы все равно было много. Он занимался бытом, с удовольствием помогал научным сотрудникам, если требовалась физическая сила, и даже продолжил исследовательскую работу погибшего доктора. Тот изучал микроорганизмы, живущие на коже человека, и их изменения в условиях низких температур. Называлось это красиво — микробный пейзаж. Иван целыми днями гонялся за полярниками, чтобы взять у них мазки и соскобы. Те норовили саботировать научную деятельность, прятались, кричали: «Сам рисуй свои пейзажи», — но он был неумолим.

Иван добросовестно красил препараты, согласно инструкции, маркировал и складывал в специальные ящики. Выводы пусть делают специалисты, решил он — разглядывание стрептококков в микроскоп наводило тоску.

Молодым людям тяжело жить вдали от цивилизации, и мужики боролись со скукой как умели. Кто играл на гитаре, кто сочинял музыку, а радист вышивал невиданной красоты гобелены. Синоптик писал лирические стихи и, посмеиваясь, говорил: «У нас не станция, а Монмартр какой-то».

А Ваня стал писать письма жене. Он очень скучал по Алисе, гораздо сильнее, чем мог предположить. Теперь он как бы рассказывал ей всю историю их отношений, начиная со знакомства. В письмах он открывал жене все, что думал и чувствовал на самом деле, объясняя ей, а заодно и самому себе многие свои поступки.

«Ты говоришь, что я не люблю тебя. Пусть так. Признаюсь, я никогда не выделял тебя среди других женщин и не думал связать с тобой свою жизнь до той минуты, пока твой отец не предложил мне это сделать. Признаюсь и в том, что согласился не сразу — дело решил случай, как это часто бывает при заключении брака. Я загадал в тот день — женюсь, если застану тебя на работе. Застал, и не жалею об этом. Я сильно привязался к тебе. Да, единственной женщиной, которую я любил так, что не мог дышать без нее, была Зоя. Я боготворил ее, и когда она умерла, мне долго казалось, что я тоже умер. Ты знаешь это, и я рад, что ты знаешь. По крайней мере между нами нет тайн и недомолвок. Это правда, но есть и другая правда. Здесь, на краю земли, я думаю о тебе. Я вспоминаю, как просыпался и слышал в кухне уютную возню — это ты готовила мне завтрак. По ночам мне очень хочется слышать на соседней подушке твое тихое дыхание, я лежу и думаю: как ты там? Мне хочется рассказать тебе, как я живу, что тут у нас происходит. Иногда я делаю что-нибудь хорошее и думаю — вот бы Алиса сейчас увидела меня. На днях красил препараты и поймал себя на том, что разговариваю с тобой, бурчу какую-то ерунду в полной уверенности, что ты меня слышишь.

Я никогда не врал, будто люблю тебя, а сейчас на досуге много передумал и вдали от баб и разных соблазнов переосмыслил само понятие «любовь», если это не прозвучит для тебя слишком напыщенно и самоуверенно. Алиса, ты не представляешь себе, как хорошо и четко работает голова, когда плоть молчит!

Что такое настоящая супружеская любовь? Это труд, смирение и верность. И все это в нашем распоряжении, Алиса, мы с тобой все это можем. В этом коротком списке нет ничего, что не зависело бы от нас с тобой. Нам не нужен никакой философский камень, чтобы любить друг друга.

Насчет труда и смирения я вполне в тебе уверен. Ты всегда помогала мне и принимала таким, каков я есть. А верность… Будет и она. Время идет, я забуду о твоей измене, а ты — о своей страсти к Васильеву. Прости, что касаюсь этой темы, но я пишу не затем, чтобы лишний раз обвинить тебя, просто хочу помочь справиться с наваждением, которое столько времени преследовало тебя и, может быть, не вполне еще отпустило. Я знаю, ты не видишься с ним. Но чувствую, что ты по нему тоскуешь. Это не в упрек тебе, просто я переживаю, что ты несчастна в разлуке с ним. Если бы я мог тебе помочь, если бы ваше счастье зависело от меня, я сделал бы все, чтобы вы были вместе. Но если я уйду, он все равно не станет твоим мужем. Помнишь, накануне моего отъезда ты сказала, что хочешь разойтись? Я огорчился, но понял, почему у тебя возникло такое желание. Я был с тобой высокомерен, снисходителен и вообще вел себя как гад. Я будто говорил: да, я не швыряю в тебя камни, но только потому, что я такой офигительно милосердный и незлобивый товарищ, а вообще-то ты заслужила хорошенький булыжник промеж глаз!

Но я даже не подумал о том, что ты можешь просить развода ради того, чтобы без помех встречаться с Васильевым! Вот не подумал, и все, хотя, казалось бы, это должно было сразу прийти мне в голову. Я и теперь так не думаю, потому что верю тебе. Знаю, ты не вернешься в ту грязь, в которую свалилась один раз по неопытности, но еще знаю, какую тяжелую борьбу тебе приходится вести с собой. Да, было время, когда я презирал тебя, очень сильно презирал, настолько, что даже не мог ненавидеть и сердиться. А потом представил себя на твоем месте. Я подумал, а если бы Зоя была замужем? И понял, что бегал бы к ней на свидания как миленький, при этом твердо зная, блядство и разврат — это не про нас.

Я не ревную и ни в коем случае не сержусь, если ты любишь нашего генерала и тоскуешь по нему. Все хорошо, пока ты держишь себя в руках, просто мне хотелось бы видеть тебя счастливой.

Алиса, как тебе помочь? Как объяснить, что Васильев — это не любовь, а тяжелая зависимость? Это твои детские комплексы, которые ты воплотила в нем, потому что боишься с ними расстаться».

Ваня лизнул конверт, но почему-то не стал запечатывать его. Задумавшись, он отложил письмо в сторону, к пачке других. Завтра прибудет вертолет, заберет его творения, и недели через две они окажутся в руках у Алисы.

Нужны ли ей сейчас его душевные излияния? Помогут ли его проповеди и назидания? Разве этого ждет любящая жена?

Ваня еще раз пробежал последнее письмо и понял, что в женском восприятии оно будет выглядеть так: «Я тебя никогда не любил, единственная женщина в моей жизни — это Зоя, а ты изменяла мне с Васильевым. Ты дура, у тебя комплексы. Твой любящий муж Ваня». Вряд ли подобный мессидж сильно подбодрит его беременную жену.

Остальные послания, пожалуй, не лучше.

Усмехнувшись, он бросил все письма в печку и с удовольствием посмотрел, как весело и быстро они горят.

«Прости, Алиса, что мало пишу тебе. Тут очень много работы, я целый день провожу в делах, а как только добираюсь до койки, сразу падаю и засыпаю. Жизнь у меня сейчас интересная, но монотонная, каждый день похож на предыдущий. Во всяком случае, у тебя нет ни малейших оснований беспокоиться — в этом уединенном месте я вижу гораздо меньше угроз своей жизни, чем в Питере. Очень скучаю по тебе, жду не дождусь, когда увижу тебя и ребенка. Люблю тебя, теперь я точно это знаю. Береги себя и ничего не бойся. Я счастлив, что ты меня ждешь, верю тебе и знаю, что, когда вернусь, все у нас будет хорошо».

Жанна расхаживала по кабинету, не в силах унять волнение. Чтобы успокоиться, налила себе воды, но пить не стала, тут же забыла о ней. Схватила сигарету, запас которых держала для экстренных случаев, но, не прикурив, нервно раздавила ее в пепельнице.

Это он, никаких сомнений! Такая редкая фамилия, и инициалы совпадают! Не говоря уже о подписи, которую Жанна досконально изучила, ибо до сих пор хранила новогоднюю открытку от Ильи.

Главный врач крупной больницы, он, оказывается, уже три года клиент фирмы. Какое совпадение!

Зачем прошлое напомнило о себе именно сейчас, когда Жанна похоронила все надежды?

Она никогда не мечтала встретить Илью снова. Наоборот, зная, что мир тесен, боялась случайного свидания. Он счастлив со своей Тамарой, Жанна ему не нужна, так что даст эта встреча, кроме новой боли?

И теперь еще можно избегнуть мучений. Одобрить договор и три года не вспоминать о его существовании. А Илья так и не узнает, кто снабжает его медикаментами.

«Да, именно так я и поступлю, — решила Жанна, — незачем травить себе душу».

Главный врач, надо же! Добился своего. С ней Илья так высоко бы не поднялся. Наверное, он вспоминает о ней иногда. Входя в свой кабинет, думает: «Какое счастье, что я бросил ту беременную дурочку!»

Ничего, беременная дурочка тоже в канаве не загнулась. И об этом Илья должен узнать!

Когда Соня вернулась с колготками, Жанна почти взяла себя в руки.

— Вызовите начальника отдела продаж, по одному договору есть вопросы. И кофейку сделайте еще, пожалуйста.

Соня кинула на нее удивленный взгляд. Обычно Жанна позволяла себе только одну чашку утром.

— Сделайте, сделайте. — Жанна быстро переодела колготки и выкинула рваные в мусорную корзину. Вспомнив, что это деловой кабинет, а не будуар, замаскировала их листом бумаги.

Начальник отдела продаж был тощ, сутул и неправдоподобно длинноног. Тень, отбрасываемая им, больше подошла бы страусу, чем человеку, но специалистом Юрий Михайлович был хорошим.

— Я хотела бы уточнить… — Не зная, что сказать, Жанна подала ему бумаги, предвидя удивление: что же могло заинтересовать в этом договоре генерального директора?

Он близоруко вгляделся в текст.

— А, это… Вас удивили необычно мягкие условия договора. Да, тут прибыль у нас минимальная, но Аркадий Семенович сознательно на это пошел. Дело в том, что господин Лысогор у нас безоткатный, и Аркадий Семенович уважал такую позицию. Лысогор и ремонт в больнице делал через нашу компанию, тоже без отката и по минимальным расценкам.

— Понятно. И что вы предлагаете делать теперь? — Жанна была очень рада, что ее интерес к господину Лысогору так удачно объяснился. Юрий Михайлович не только не удивился, что его отвлекают по пустякам, но еще будет считать ее грамотной и бережливой хозяйкой.

— Я бы продлил договор.

— Пожалуй… — Жанна сделала вид, что размышляет над перспективами бизнеса. — А что, господин Лысогор действительно такой честный? Или у них с Аркадием Семеновичем были какие-то личные отношения?

Юрий Михайлович развел руками: мол, наше дело исполнять волю начальства, а остальное нам неведомо.

— А нельзя теперь перезаключить договор на более выгодных для нас условиях?

— Вы хотите, чтобы я с ним встретился?

Она выдержала паузу.

— Вот как мы поступим. Скоро у нас благотворительный прием, верно? Пошлите ему приглашение. Только не по почте, а с курьером, чтобы он не смог отказаться. Я сама немножко пообщаюсь с ним в неформальной обстановке и решу, как быть дальше.

Глава тринадцатая

В ожидании приема Жанна не находила покоя. Она не могла думать ни о чем, кроме предстоящей встречи с Ильей. Забросив служебные дела, Жанна целые дни проводила в салоне красоты на массажах, масках и обертываниях, а оставшееся время тратила на магазины. Она даже наняла дорогого стилиста, чтобы выбрать платье, которое сделает ее настолько красивой, насколько это вообще для нее возможно. Садиться на диету не было необходимости — Жанна так нервничала, что есть почти не могла.

«Зачем эти хлопоты? — одергивала она себя. — Чего я жду от этой встречи? Жизнь прожита, и наивно думать, что сейчас в ней может случиться крутой поворот».

Ну увидит она его, что дальше? Жанна не сомневалась, что Илья счастливо живет со своей Тамарой, она перевидала много мужчин, достигших высокого общественного положения, и все они были во многом похожи между собой. Спокойные, уверенные, немного скучные, слишком правильные и с бедной фантазией, такой склад личности не позволяет страстям взять над человеком верх. Они обычно рано женятся и живут всю жизнь с одной женой. Иногда заводят любовниц, но это никогда не угрожает их семейному счастью.

Жанна знала, что на благотворительном вечере ее ждет жестокое разочарование, очередная пощечина судьбы, и самое разумное, что она может сделать, — это остаться дома, предоставив регулировать условия договора Юрию Михайловичу.

Давно пора понять, что судьба предназначила ей быть одинокой…

В день приема над ней колдовала целая бригада специалистов, словно над моделью перед фотосессией. Жанна так волновалась, что даже не видела себя в зеркале. В нем отражалось какое-то расплывчатое пятно, оставалось положиться только на восторги девушек-стилисток и свекрови.

Перед отъездом она попросила Наталию Дмитриевну накапать ей корвалола. «Пара часов мучений, и все будет позади, — уговаривала она себе в машине, — мы увидимся и расстанемся».

Жанна приехала, когда гости уже разбрелись по залу и разглядывали детские рисунки, выставленные на продажу. Взяв у официанта бокал шампанского, она медленно прошла в нишу за колоннами, где две молодые сотрудницы компании оформляли покупки. Она боялась смотреть по сторонам, боялась стоять на виду, и больше всего ей хотелось, чтобы они с Ильей разминулись.

Вдруг он ее не узнает? Но как ее не узнать? Время обошлось с Жанной благосклонно, почти не прибавив лицу морщин, а телу — килограммов. Все говорили, что она выглядит намного моложе своих лет, а неделя, проведенная в салоне красоты, вернула ей поистине юношескую свежесть. Она специально сделала такую же прическу, как носила в восемнадцать лет. Нет, не узнать ее просто невозможно.

— Жанна? — Илья стоял возле нее.

Сердце заколотилось так, что ей показалось — весь зал сейчас обернется на его звук. Ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах, и сделать над собой огромное усилие, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Здравствуйте, Илья Алексеевич, — холодно сказала она.

— Жанна… — Глаза его смотрели растерянно и жалко. — Неужели ты и есть Жанна Линцова?

— Да, это я.

— Господи, как же я рад тебя видеть!

Она пожала плечами, надеясь, что выглядит достаточно независимо и надменно.

— Мы можем как-нибудь встретиться, поговорить?

— Мы уже встретились. А условия договора вы можете обсудить с Юрием Михайловичем.

— Какого договора? А, это… Жанна, как мне с тобой связаться?

Она усмехнулась. На прием приглашались и жены, Илья не может долго разговаривать с ней на глазах у Тамары, вот и просит телефончик, чтобы позвать на свидание, вспомнить веселые денечки молодости…

— Не думаю, что нам есть о чем говорить. — Жанна приподняла бровь и наконец оглядела зал. Вот она, Тамара, стройная и красивая, стоит и пристально смотрит на них.

— Умоляю тебя! — Он попытался взять ее за руку.

Она отстранилась:

— Илья Алексеевич, не заставляйте меня вызывать охрану, — отвернулась и пошла в гущу народа.

Каждый шаг давался так трудно, будто она передвигалась в горячей воде. Еще шажок, еще улыбка, «Как я рада, что вы почтили своим вниманием наше скромное мероприятие», чьи-то губы, прижавшиеся к ее руке в дежурном поцелуе, какие-то комплименты…

Все, можно уходить. Дама такого ранга не обязана торчать на мероприятии от начала до конца.

Жанна направилась к выходу и нос к носу столкнулась с Тамарой. Та смерила ее презрительным взглядом и отвернулась, демонстративно отступя назад. Если бы на ней, как в XIX веке, были пышные юбки, она бы их подобрала.

Наталия Дмитриевна ушла в спальню, и Жанна расхаживала по холлу вне себя от ярости. Она налила себе водки в толстый пузатый стакан, неумело выпила и закашлялась.

Что ж, все прошло именно так, как она ожидала. Илья прекрасно живет со своей Тамарочкой, а то, что добивался встречи, ничего не значит. Всегда приятно повидаться с человеком, с которым был близок в юности. Он думает, они пойдут в какой-нибудь кабак, будут вспоминать былые деньки и умиляться — ах, как молоды мы были, как искренне любили! Он забыл о страданиях, которые причинил ей, и считает, она тоже сто лет назад утешилась и рада, что вышла замуж не за него, а за Линцова. Все отболело, все плохое растворилось, увязло в толще времени, в сегодняшний день просочились только приятные воспоминания. «Ах, Илья, Илья! Неужели ты не понял, что я любила тебя все эти двадцать лет? И сейчас люблю, не больше и не меньше, чем раньше».

Она жалела, что не родилась мужчиной. Сколько романов написано о том, как мужчина много лет любит одну женщину на расстоянии, а потом видит, как она постарела, и все! Чувства угасают в одну секунду. Почему с ней не произошло ничего подобного?

Жанна заставила себя проглотить еще водки.

Но какова Тамара! Вспомнив, каким взглядом окатила ее эта женщина, Жанна передернулась. Словно она не преуспевающая бизнес-леди, не честная вдова, а последняя вокзальная проститутка! Да как она смеет!

Сегодня она смотрела на Жанну точно так же, как двадцать лет назад, когда Жанна умоляла ее оставить Илью.

«Сука! Тварь!» Жанна яростно запустила стакан в стену. Тот с грохотом разлетелся на мелкие осколки, и Жанна затаилась — не потревожила ли она Наталию Дмитриевну. Пьяная невестка колотит посуду, кошмар! Но наверху было тихо, и Жанна снова принялась мерить холл шагами.

А она имела право на нее так смотреть! Она всю жизнь прожила с одним мужем, она не рожала внебрачного ребенка. Пусть у Жанны в миллион раз больше денег, чем у нее, но никакие деньги не освободят ее от груза одиноких лет, а Тамара никогда не была одинокой. Даже если Жанна отдаст все, это не вернет ей молодости, не сделает ее женой честного и преданного мужа. Да, у Тамары есть все основания презирать ее и глумиться над ней…

Усевшись на диван и закинув ногу на ногу, Жанна задумалась. А так ли уж безупречна эта дама? Известно же, самая безудержная ханжа — это бывшая проститутка. Недаром она так реагирует… Жанна попыталась прикинуть, как бы вела себя, оказавшись на Тамарином месте, и с горечью признала, что, возможно, так же.

Она чувствовала, как сердце заполоняет страшная, испепеляющая ненависть к этой счастливой женщине.

Она схватила телефон и набрала начальника службы безопасности:

— Это Линцова. Время позднее, но не могли бы вы сейчас подъехать ко мне домой? Я хочу поручить вам одно конфиденциальное дело.

Когда начальник службы безопасности приехал, Жанна сформулировала задание: изучить жизнь Тамары под микроскопом, обнаружить все неблаговидные детали ее биографии.

А потом она сидела на диване и мечтала, как будет прекрасно, если у Тамары обнаружится любовник. Если он есть или был когда-то, тому найдутся доказательства. О, с каким удовольствием Жанна их обнародует, с какой радостью опозорит эту тварь, а потом кинет на нее такой же убийственный взгляд и скажет: «Я вас к нему в постель не укладывала!»

Две недели, отпущенные на изучение Тамариной жизни, пролетели быстро. Два раза Юрий Михайлович напоминал ей о договоре: мол, Лысогор интересуется, но Жанна отговаривалась тем, что еще ничего не решила. Секретарша Соня передала, что некий Лысогор пытается записаться к ней на прием. Усмехнувшись, Жанна приказала никаких лысогоров до нее не допускать.

С договором, конечно, нужно было решать, больные не должны страдать от личных интриг руководства, и Жанна сама не понимала, почему медлит. Боится, что ли, что, получив свои лекарства, Илья потеряет к ней всякий интерес?

В положенный срок начальник службы безопасности отчитался, что никаких душераздирающих деталей в биографии Тамары не обнаружил.

— Берет, конечно, взятки за поступление в академию, — равнодушно сообщил он, — но не больше других.

Оставалось только завидовать столь безупречно прожитой жизни.

Гримаса разочарования на Жаннином лице не укрылась от бывшего гэбиста.

— Если нужно, мы можем это дело раскрутить.

— Каким образом?

— На волне борьбы с коррупцией мы обеспечим ей серьезное наказание, если дадим нужный сигнал в соответствующие службы. Это нам даже почти ничего не будет стоить.

Посадить Тамару в тюрьму? Суровое возмездие за два взгляда!

— Спасибо, не нужно. Забудем про это маленькое дельце.

Она зашла в свой туалет, бросила отчет в раковину и подожгла. Бумаги весело запылали, Жанна смотрела на пламя, и вдруг ее озарило. Да ведь у нее самой имеется прекрасный компромат на Тамару! Достаточно встретиться с Ильей и сказать ему, что Тамара заставила заведующую выгнать ее с работы. Это был очень подлый поступок, а Илья, несмотря на то что так поступил с ней, все же порядочный человек. Разумеется, это признание ничего не изменит, но пусть Илья не думает, что женат на ангеле.

Она вздохнула, понимая, что сама готовится сделать подлость — посеять раздор в дружной семье… Зачем? Ей-то самой нисколько не станет легче. Пусть прошлое остается в прошлом, она не будет вытаскивать осколки из своих старых ран.

Она вообще не будет встречаться с Ильей.

Но искушение было настолько сильным, что Жанна решила на целую неделю уехать в Москву к дочери. Вопрос с продлением договора так и остался нерешенным.

— Алиса Ильинична? Вас беспокоит заместитель вашего батюшки, — раздался в трубке веселый голос.

— Ян Александрович? Есть новости от Вани?

— Нет, я по другому поводу. Слышал, ты сессию досрочно сдаешь?

— Да, последний экзамен остался. По хирургии.

— Ты моя умница. А я как раз взял в плен заведующего кафедрой и намерен удерживать его силой, пока он не поставит тебе «отлично».

В трубке раздался смех.

— Короче, можешь сейчас подъехать в академию? Зачетку только не забудь.

— Но, Ян Александрович, это, наверное, неудобно…

— Алиса, я лучше знаю, что удобно, а что нет. Мы тут отмечаем защиту докторской, ты еще успеешь к моменту. Давай дуй! Помнишь еще, где наша ординаторская?

Алиса очень торопилась — упускать такую возможность нельзя! Через сорок минут она была на месте. Завкафедрой благодушно кайфовал в обществе Колдунова. Задав ей пару вопросов, он подписал зачетку.

Ура! Сессия сдана! Теперь можно рожать совершенно спокойно. Алиса поспешила домой.

В вестибюле она встретила Васильева.

Он смотрел на нее так ласково, словно и не было той безобразной сцены с Иваном.

— Куда торопишься? Давай зайдем ко мне, поговорим. Слушай, я так рад тебя видеть!

Она пожала плечами.

— Пойдем, пойдем!

— Нам не о чем разговаривать, — буркнула она.

— Алиса, ну не дуйся, зайчик! Я же ни в чем перед тобой не виноват. Дашь мне хоть раз моего ребеночка потрогать…

Она покорно поднялась за ним в кабинет. Пропустив ее, Васильев запер дверь и тут же заключил Алису в объятия.

— Как же я соскучился по тебе, малыш…

Тело его было таким уютным, таким родным… Сколько же усилий ей стоило держаться от него вдали, не думать о том, как сильно она его любит! Сколько раз ей хотелось умереть, понимая, что больше никогда она не окажется в кольце этих ласковых рук! Как она боролась с собой и как устала от этой борьбы!

— Слушай, ты такая стала красивая! — Васильев быстро поцеловал ее. От него немного пахло алкоголем, видно, тоже участвовал в обмывании диссертации.

«Это ничего, — тупо думала Алиса, — мне ведь скоро рожать от него… Это просто встреча двух любящих друг друга людей, которые не могут быть вместе. Просто мы пытаемся друг друга утешить».

Она провела рукой по крепкому затылку, пропустила между пальцами густые седые пряди.

— Все будет хорошо, Виталий, — прошептала она.

— Да, моя девочка, да моя любимая! — Он впился в ее губы совсем не нежным поцелуем.

Алиса оттолкнула его:

— Ты сошел с ума! Мне вот-вот рожать!

— Ничего, мы приноровимся. Давай, зайчик? Рабочий день кончился, все давно разошлись. Нам никто не помешает.

— Нет! — почти выкрикнула Алиса.

Они не виделись полгода, а он даже не спросил, как она живет, как ее отношения с мужем после того дикого скандала, в конце концов, как развивается его ребенок! Или он хочет сначала удовлетворить свою похоть, а потом уж любопытство?

— Ну почему «нет»? Муж твой, я знаю, в отъезде… Зайчик, давай! Что ты упрямишься?

Он притиснул ее к себе, и бедром Алиса ощутила его напряженную плоть. О, как ей раньше нравилось так его чувствовать, это льстило ее самолюбию лучше любых комплиментов! Только сейчас, накануне родов, от мужчины ей нужно было совсем другое. Не вожделение, а поддержка и участие.

— Отпусти меня!

Он обнимал, она отталкивала, чувствуя, что делать это становится все труднее. Сейчас она не думала о том, что изменит мужу, просто вдруг поняла, что не может отдаться Васильеву. А его, кажется, только распаляло ее сопротивление.

— Не надо!

— Малыш, почему? Нам же с тобой так хорошо вместе…

Вдруг она почувствовала, что живот словно сжала раскаленная рука. Боль была такой сильной, что Алиса охнула и согнулась, но это продолжалась недолго, секунд тридцать.

— Подожди, Виталий! Подожди! — Она прислушалась к себе. — Кажется, началось.

— Что началось? — глупо переспросил он.

— Роды!

— Не может быть!

Несмотря на остроту ситуации, Алиса рассмеялась:

— Ты, врач, профессор, говоришь: не может быть!

— Но почему сразу роды? Мало ли что?

Боль пришла снова, тянущая и какая-то дрожащая. Алиса уже не сомневалась, что это схватка. Нужно срочно в роддом, если интервалы между схватками сразу такие маленькие, значит, все произойдет быстро.

Роддом, где ее ждали, находился на другом конце города. Нужно спешить. И тут Алиса, холодея, поняла, что оставила дома все документы и обменную карту. Она очень спешила в академию и машинально схватила портфель, с которым всегда ходила на занятия, а сумочку оставила.

Без документов ее отвезут в обсервационный роддом к бомжам и наркоманкам. Господи, что же делать?

— Не волнуйся, — Васильев положил ей руку на плечо, — уверен, это ложная тревога.

— Нет, я чувствую, что началось.

Он фыркнул, даже не пытаясь скрыть раздражения:

— Ладно, иди тогда в приемное отделение. Наш роддом закрыт на проветривание, но они вызовут тебе «скорую».

— У меня нет при себе обменной карты.

— Что ж ты такая ворона!

Схватка пришла снова, и такая сильная, что Алисе пришлось вцепиться в стол. Она прикусила губу, сдерживая крик.

— Прошу тебя, помоги!

Васильев растерялся:

— Заинька, но чем же я могу тебе помочь?

— Съезди ко мне домой за картой, пожалуйста!

— Алиса, успокойся! Как я к тебе поеду?

— Я пойду в приемное, и пока они вызовут «скорую», пока она приедет, ты как раз успеешь. Возьмешь карту и отвезешь в тот роддом, куда меня отправят.

Васильев молчал.

— Сейчас я дам тебе ключи!

— Зайчик, я никак не могу к тебе ехать. Честно, никак.

— Тогда договорись, чтобы меня взяли без карты! Ты же можешь…

— А почему бы тебе не позвонить родителям?

— Папа в Москве, а мама на даче. Виталий, мы теряем время!

— Вот что, Алиса! Поезжай-ка домой, я вызову такси. Приедешь, спокойно соберешься… Да?

Не дожидаясь ответа, он потянулся к телефону.

— Вот и все. Можешь выходить, через пять минут машина будет у подъезда. Удачи тебе!

Он поцеловал ее и выпроводил из кабинета. Держась одной рукой за живот, другой — за поясницу, Алиса поползла к выходу.

Вдруг она попадет в пробку, и ребенок появится прямо в машине? Выйдя на главную лестницу, Алиса остановилась у окна, пережидая новую схватку. Инстинкт самосохранения запрещал ей выходить на улицу.

Почему Виталий так цинично покинул ее в минуту, когда ей так необходима его поддержка? Она не справится одна, ей больно и страшно!

Ладно, боль она сможет вытерпеть и до дома, Бог даст, доберется. Но неизвестно, сколько у нее останется времени, чтобы вызвать «скорую» и дождаться ее. Вдруг она начнет рожать дома, совершенно одна? Как появится на свет ее ребенок, ведь обязательно нужен кто-то, кто принял бы его и перерезал пуповину.

Схватка кончилась, Алиса отдышалась и пошла дальше.

«Только не плакать, — строго сказала себе она, — сейчас ты должна сделать все, чтобы родить здорового ребенка. Он не виноват, что не нужен никому, кроме тебя. Думай, действуй, только не раскисай!»

Она толкнула дверь в ординаторскую. К счастью, Колдунов был там — курил возле распахнутого окна.

— Ян Александрович, помогите!

— Что с тобой? — Выкинув сигарету, он подскочил и схватил ее за плечи: — Зарожала, что ли?

— Простите, что вас беспокою, — залепетала она, — просто я сейчас совсем одна…

Сбиваясь и всхлипывая, она рассказала о забытых дома документах. Ян Александрович уложил ее на диванчик.

— Все, успокойся. Сейчас что-нибудь придумаем. На, попей водички и не паникуй, ты жена офицера.

Он протянул Алисе стакан с минералкой, и она послушно сделала несколько глотков.

— Так, так, — он нервно ходил по кабинету, — значит, нужно добыть эту долбаную карту. Черт, кого же послать? Ты как думаешь, сколько еще продержишься?

— Не знаю. Я еще никогда не рожала.

— Алиса, ты не поверишь, но я тоже никогда не рожал, поэтому советчик из меня фиговый. Вот тебе часы, считай время между схватками. И не волнуйся, в самом крайнем случае здесь у тебя роды примем. Итак, кого-то надо послать к тебе домой за документами, а я тем временем отвезу тебя в Снегиревку. Меня там все знают, примут без проблем. Только сначала найду себе замену на пару часиков, я ведь сегодня ответственным дежурю, а бригада слабая.

Ян Александрович высунулся в окно — посмотреть, чьи машины еще на стоянке.

— Васильев здесь, очень хорошо!

Он достал телефон, чтобы не терять времени, установил громкую связь, а сам стал переодеваться. Алиса деликатно отвернулась.

— Да, — раздался из динамика раздраженный голос.

— Мое почтение, товарищ генерал! Колдунов, грешник, беспокоит. Пожалуйста, посидите за меня два часа, очень нужно. Я отработаю.

— Я не могу, Ян Александрович. Вы меня на пороге клиники застали. Заранее нужно согласовывать такие вещи.

— Виталий Александрович, выручайте! Дочка моего друга рожать задумала, а помочь некому. Я только в роддом ее закину — и сразу назад.

— Слушайте, я рад бы помочь, но в самом деле не могу. У тещи юбилей, понимаете?

— О, прекрасно понимаю. Теща — это серьезно. Но вы же только чуть-чуть задержитесь. А мне нужно лично передать девчонку тамошним докторицам, по телефону будет совсем не то. Вы же знаете, какие звери эти бабы-гинекологи!

— Ян Александрович, вы напрасно теряете со мной время. Я уже сказал, что не могу. Так что не обессудьте, коллега…

— Тамбовский волк тебе коллега, — буркнул Колдунов, отключаясь. — Вот гнида! Что же делать? Остальные уже по домам расползлись. Ничего, Алиса, прорвемся! В крайнем случае брошу свой пост, может, и обойдется.

Она лежала, уткнувшись носом в истертую спинку дивана, и чувствовала, как душа погружается в черный холод отчаяния. Она любила Васильева больше жизни, а для него юбилей тещи оказался важнее, чем появление на свет его собственного ребенка. Он предпочел подвергнуть опасности любимую женщину и их общее дитя, лишь бы не вызвать недовольство у нелюбимой жены. Лучше пусть возлюбленная сдохнет на улице, чем нарушится его семейная идиллия. Васильев предал ее, когда вытолкал из своего кабинета, но это предательство Алиса готова была оправдать: если бы он привез в роддом чужую жену, неминуемо поползли бы слухи. Но как мог он отказать Колдунову? Если бы он посидел за него в клинике, это не бросило бы никакой тени на его репутацию. Он должен был обрадоваться, узнав, что Алиса в надежных руках.

Как сквозь туман она слышала, что Ян Александрович звонит в Снегиревку и уговаривает принять роженицу без документов под его личную ответственность, потом звонит жене, чтобы срочно неслась в академию, брала ключи от Алисиной квартиры и на всех парах мчалась за обменной картой, потом договаривается о своей замене…

Схватки приходили все чаще, и теперь Алиса была им только рада. Боль хоть немного отвлекала от душевных страданий. Господи, как прав был Иван, когда говорил, что Васильеву плевать на нее! Как он называл ее? Женщина-унитаз! Все верно, а она обижалась, думала, что ему просто не дано понять силы их любви! Что он от злости хочет побольнее ударить, отомстить за измену…

Колдунов осторожно подсунул руку ей под плечи:

— Вставай потихоньку, девочка. Пойдем. Ты в состоянии, или на каталочке тебя отвезти?

— Нет-нет, я сама, — испугалась Алиса. — Простите, что я доставила вам столько хлопот.

— О чем речь! Наоборот, я рад, что участвую в появлении на свет новой жизни.

— Все так внезапно, не вовремя…

— Милая моя, слава Богу, что женщины рожают внезапно и не вовремя. Иначе человечество давно вымерло бы.

После встречи с Жанной Илья Алексеевич не находил себе места. Давным-давно, в молодости, он искал ее, но после нескольких лет бесплодных поисков примирился с мыслью, что никогда больше не увидит бывшую возлюбленную. Да он уже и не хотел встречи, предполагая, что нежная девушка оплыла, превратилась в пролетарскую домохозяйку и своим видом разрушит трогательные воспоминания юности и убьет его тайные мечты о несбывшейся их совместной жизни. Ему хотелось знать, что жизнь ее сложилась удачно, это помогло бы успокоить бунтующую совесть, но встретиться с ней лицом к лицу Илья Алексеевич был, пожалуй, не готов.

А она совсем не изменилась! Словно и не было этих двадцати лет! Она стояла возле колонн, такая же юная и хорошенькая, и, казалось, можно протянуть руку сквозь время, нырнуть обратно в тот страшный день и сказать: «Жанна, я остаюсь с тобой! Я твой навсегда!»

«Я же всегда ее любил», — понял Илья Алексеевич, но странно, в душе его царили не горькие сожаления об утраченном счастье, а само счастье, чистое и светлое. Даже то, что она так холодно разговаривала с ним, не оскорбило его.

«Ничего другого я не заслужил», — думал он покаянно и радовался, какая Жанна стала гордая и важная дама.

Каждое утро он просыпался, радуясь, что Жанна есть и он теперь знает, где ее искать.

Он не мечтал о любовных свиданиях — что он, старый женатый врач, может дать такой великолепной женщине? Не хотел он и смущать ее покой и не надеялся, что в ее сердце могли сохраниться к нему какие-то теплые чувства, после того что он с ней сделал. Илья Алексеевич желал только одного — иногда, в самые тяжелые дни отчаяния, приходить к ее офису, чтобы посмотреть на нее хотя бы издали.

Но повидаться все же нужно — он обязан дать ей возможность высказать все, что накипело у нее на душе за двадцать лет. А накипело, надо полагать, порядочно: он соблазнил ее и бросил беременной, и даже двадцать лет слишком маленький срок, чтобы это простить.

Закрывая глаза, он представлял себе, как она будет называть его подонком, и понимал, что эти слова прозвучат в его ушах райской музыкой.

Он стал добиваться встречи, но оказалось, что Жанна надежно защищена от надоедливых визитеров. Проникнуть в фирму дальше вестибюля было невозможно. Девушки в приемной мило улыбались ему, осведомлялись о цели визита и с такой же милой улыбкой сообщали, что нужно договариваться заранее. Он пытался договориться заранее, но секретарша безупречно вежливо отсылала его к начальнику продаж. Один раз Илья Алексеевич полдня проторчал на улице возле здания фирмы, надеясь поймать Жанну на крыльце, но, едва появившись в дверях, она тут же нырнула в салон машины, он не успел подать ей никакого знака.

Илья Алексеевич делал вид, что крайне озабочен больничными делами, хотя, поглощенный своими любовными переживаниями, думал о вверенном ему стационаре в последнюю очередь. В его лихорадочном состоянии договор служил лишь предлогом для встречи с Жанной. Он звонил начальнику продаж и склочным голосом напоминал, что больница в любой момент может остаться без медикаментов. «Надо же что-то делать!» — почти кричал он в ответ на сухие заявления, что дело у Жанны Игоревны.

— У меня из-за вашей бюрократии стационар встанет! — взвыл он во время одной из таких бесед.

— Понимаю, Илья Алексеевич, но ничем не могу помочь. Решения пока нет.

— Да что ж такое! Если вы отказываете, так и скажите, я буду срочно искать другого поставщика!

— Думаю, вам не о чем волноваться. Жанна Игоревна решит вопрос, как только вернется из Москвы.

— Опять ждать! Пока она еще вернется, пока руки до меня дойдут… Вы же меня без ножа режете!

— Хорошо, попробую вам посодействовать, — смилостивился его собеседник. — Я не могу ей звонить по вашему поводу. Попробуйте сами с ней связаться.

— Да-да, обязательно! — От такой неслыханной удачи сердце чуть не выпрыгнуло из пылкой груди главврача. — Как это сделать?

— Жанна Игоревна всегда останавливается в «Мариотте». Позвоните туда и оставьте портье сообщение для нее. Что у вас сроки и так далее. Госпожа Линцова — человек ответственный, думаю, она даст команду готовить договор.

Положив трубку, Илья Алексеевич радостно потер руки. Значит, «Мариотт»! Очень хорошо. Звонить он не будет, а поедет и застанет ее врасплох…

Через час он, наскоро передав дела, мчался в билетные кассы.

Жанна выпила кофе с булочкой и оделась для выхода. Ей хотелось съездить в Донской монастырь, помолиться и подумать о жизни. Наверное, уже можно просить портье заказать ей обратный билет — она сделала в Москве все, что собиралась. Самое главное, удалось вправить мозги дочери. Вера прекрасно чувствовала себя в столице, отлично училась и была уже одной из самых востребованных молодых актрис. Она снялась в трех фильмах, была занята в главной роли в популярном сериале — словом, карьера ее шла в гору. Понятно, что на гребне успеха дочь не рвалась бросить все и последовать за Германом к месту службы, которое, вероятнее всего, будет вдали от культурных центров. Она уговаривала мужа оставить армию, но Герман не мыслил своей жизни без неба и самолетов. Молодые начали ссориться, и Жанна провела несколько вечеров в тяжелых разговорах с дочерью, но в конце концов убедила ее в том, что никакая карьера не послужит утешением, если она упустит такого мужика.

В остальное время Жанна гуляла по Москве, иногда забредая в музеи, и чувствовала, как в этом чужом городе успокаивается ее душа. «Прошлое давно похоронено, и нельзя допустить, чтобы оно восстало из могилы, — говорила она себе. — Если я вызову его к жизни, это будет призрак, вампир, который уничтожит все хорошее, что когда-то у нас было.

Я рада, что Илья жив, здоров и счастлив. Я давно простила его, да, видит Бог, никогда и не желала, чтобы жизнь наказала его. Как бы то ни было, он не заставил меня совершить грех и убить ребенка, совесть моя чиста. За что же мне его ненавидеть? Мы двадцать лет шли разными дорогами и дальше пойдем каждый сам по себе. Все хорошо».

— Госпожа Линцова? — раздался в трубке голос портье.

— Слушаю вас.

— Вас спрашивает господин Лысогор.

— Кто?! — Трубка чуть не выпала у Жанны из рук.

— Господин Лысогор, — бесстрастно повторил портье.

— В каком смысле спрашивает? — глупо поинтересовалась Жанна, опускаясь на диван.

— Господин Лысогор ожидает в холле и просит вас его принять.

Жанна схватилась за голову. Господи, зачем, зачем? Когда она пережила это столкновение с прошлым, когда вновь добилась мира в собственной душе, Илья явился бередить старые раны! Она чуть не озвучила портье маршрут, которым следует отправить господина Лысогора.

— Хорошо, передайте, что я сейчас спущусь.

Даже не посмотревшись в зеркало, она вышла из номера. Пусть она в обманчиво простых джинсах и рубашечке, ничего. Она только скажет, чтобы Илья прекратил ее преследовать…

— Жанна! Как же я рад тебя видеть! — Он потянулся к ней, она поспешно отступила.

— Что тебе нужно?

Илья не ответил. Он смотрел на нее шальными, сияющими глазами, так, как никогда не смотрел в молодости. Жанна чувствовала, как этот взгляд забирает ее всю, словно затягивая в дыру времени, и шестым женским чувством понимала: сейчас не имеет никакого значения, что они подумают и скажут. Есть только встреча, соприкосновение двух сердец вне времени и пространства…

Сколько они простояли так — секунду, а может быть, вечность?

Жанна опомнилась первая:

— Если хочешь, поднимемся ко мне. Или можем посидеть в баре.

— Да, пойдем… Все равно куда.

В номере она усадила его на диван и занялась кофе-машиной.

— Жанна…

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — перебила она жестко, — как виноват передо мной и так далее. Не нужно, Илья. Я давно тебя простила. Живи спокойно, пусть мысли обо мне не будоражат твою совесть.

— Не только совесть.

— Что?

— Я говорю, они будоражат не только совесть.

— Тем более глупо. И вот что, дорогой. Я пригласила тебя на чашку кофе, ты пьешь и уходишь. Никаких посиделок с сантиментами. Или чего похуже.

— На что похуже у меня пороху не хватит. Ты такая дама стала… А помнишь…

— Еще раз скажешь «а помнишь», выгоню вон. Я помню все. Но не думаю, что нам вместе с тобой стоит тревожить эти воспоминания.

— Наверное, ты права, — грустно согласился Илья Алексеевич, — давай просто поболтаем. Ты в Москве надолго?

— Нет, сегодня уезжаю. А ты?

— А я специально прикатил повидать тебя. Так что можем взять билеты в одно купе.

— Нет.

Он грустно покачал головой.

— А у тебя здесь тоже бизнес?

— Бог с тобой! Я навещаю дочь.

— Дочь? Замечательно! И сколько же ей лет?

— А ты сам не можешь подсчитать?

— Прости? — Он смотрел на нее растерянно и с каким-то первобытным ужасом в глазах.

— Давно простила. — Жанна рассмеялась. — Все хорошо, Илья! Вот о чем я ни секунды не пожалела, так о том, что родила.

Он встал и прошелся по гостиной.

— Можно, я закурю?

— Кури. Могу и плеснуть чего-нибудь для укрепления духа.

Он рассеянно кивнул, и Жанна налила ему коньяку.

— Спасибо.

— Я не думала, что ты так удивишься. Мне казалось, ты знаешь.

— Бог мой, откуда?

— Я же вернула тебе деньги, которые ты дал на аборт.

— Не понял.

— Ну деньги же! Двести рублей. Ты забыл?

— Жанна, ты что-то путаешь. Ты мне денег не возвращала. Мы с тобой даже не виделись после того, как я их дал.

— С тобой — да, не виделись. Но я отдала их Тамаре. Не хочется признаваться, но я ходила к ней, просила, чтобы она бросила тебя. Ну, она меня немножко обидела, я взвилась и попросила передать тебе деньги.

— Ф-фу! — Илья залпом опрокинул в себя коньяк и энергично потер лоб. — Жанна, она ничего мне не вернула!

— Правда?

Жанна села в кресло, понимая, какого джинна выпустила из бутылки. Ей никогда не приходило в голову, что Тамара, девушка, в которую влюбился Илья, дочь известного профессора, может повести себя так непорядочно. Уволить соперницу — это да, кодекс чести борьбы за мужчину такое оправдывает. Но в том, что Тамара передала деньги Илье, Жанна ни разу не усомнилась.

— Вот так. — Голос его звучал безжизненно, тускло. — Я не знал, что вы встречались.

— Да ладно тебе! Наверное, она поступила правильно! Ты же твердо решил жениться на ней, а не на мне. А я так же твердо решила оставить ребенка. Мы бы все равно не изменили своих решений, только лишние нервы бы потратили. Ну, пришел бы ты ко мне, ну, уговорил бы взять деньги обратно, дальше что? Не о чем жалеть.

— Как же не о чем, когда я каждый день жалею о том, что не остался тогда с тобой? — глухо сказал Илья. — А теперь, когда я буду знать, что ты одна растила нашу дочь, я вообще сойду с ума.

— Илья, не рви мне душу. Еще раз прошу, успокойся. Все в порядке.

— Нет, как она могла? И не испугалась, что это откроется!

Жанна задумалась. Можно было пощадить счастливую соперницу, но кто когда щадил ее саму? А вдруг она была гораздо ближе к счастью, чем ей казалось, вдруг Илья вернулся бы к ней, если бы Тамара тогда отнесла ему эти несчастные двести рублей?

— У Тамары были основания думать, что не откроется. Что мы с тобой больше не увидимся. Она приходила к нашей завотделением, а на следующий день меня уволили, якобы я занималась развратом со студентами. Я, конечно, на сто процентов не уверена, что это она…

— О, это в ее духе! — горестно воскликнул Илья. — И ты решила, что мы с ней заодно? Господи, как же ты выжила?

— Как видишь, неплохо.

Она налила Илье еще коньяку. Подумав, капнула и себе.

— Получается, у меня теперь две дочери. Как ее зовут?

— Вера.

— Фотографию покажешь?

— Конечно. Я могу тебя с ней познакомить. Нам с тобой видеться незачем, а с Верой можешь встретиться. Я все расскажу ей, она девушка взрослая, поймет.

Он покачал головой:

— Нет, Жанна. Это будет неправильно. Я ведь и для Алисы был не очень хорошим отцом…

Она осторожно положила руку на его ладонь, не чувствуя ни злости, ни торжества, только тихую, нежную жалость.

Вдруг в его кармане завибрировал телефон.

— Ответь, вдруг важное что-то.

Илья послушно вытащил трубку.

— Да, Ян! Что?.. Господи, еще же две недели!.. Ой, блин, что делать?..

Он вскочил, едва не опрокинув журнальный столик, и забегал по гостиной, нервно крича:

— …Как ты можешь смеяться! Умоляю, помоги ей! А где Тамара?.. Вот сука!.. Так, все, давай! Буду, как только смогу!

— Жанна, у меня дочь рожает! — заорал он и сунул мобильный мимо кармана. Тот с глухим звуком упал на ковер. Жанна, улыбаясь, подняла.

— Вот видишь. Жизнь-то продолжается.

— А я тут! — сказал он зло. — А она одна совершенно! Муж на Севере, мамаша на дачу свалила, а отец молодость решил вспомнить, козел!

Илья остервенело шнуровал ботинки, которые снял из почтения к гостиничным коврам.

— Сейчас доставим тебя к дочери. Кое-что могем! — Жанна взяла трубку гостиничного телефона. — Это Линцова. Мне нужны два билета на ближайший самолет до Петербурга. И машина в аэропорт.

Она открыла сумку и, не глядя, побросала туда вещи.

— Не хочу навязывать тебе свое общество, но, поверь, со мной получится быстрее.

— А кто тебе звонил? — спросила она, когда машина тронулась. — Кто с ней сейчас?

— Мой друг, профессор Колдунов. Он отвез Алису в роддом, но ему нужно срочно вернуться на работу. Я так волнуюсь! Ты просто не знаешь, что творят эти врачи, если рядом с роженицей нет близких!

— Отчего же? Прекрасно знаю. И не понаслышке. Куда он ее отвез?

— В Снегиревку. У нас была договоренность в другом месте, но роды начались внезапно…

Жанна достала свой мобильный:

— Алло, Танечка Григорьевна? Это Жанна Линцова, — сказала она умильным голоском. — Танечка Григорьевна, помогите, дорогая! Тут у меня девочка рожает, а я в Москве… Фамилия как? — прошипела она. Илья не сразу отреагировал, пришлось больно ткнуть его локтем в бок. — Фамилия?

— Анциферова. Алиса зовут.

— Понимаете, мы уже где надо договорились, но она так вдруг решила родить, пришлось везти в Снегиревку. Танечка, я так волнуюсь, врачи же не знают, что она хорошая девочка… Прошу вас, организуйте все как следует. Нормальные, естественные роды, только пусть обращаются с ней как с королевой. И передайте им, что если девочка хоть раз от них услышит: «А кто тебе сказал, что рожать не больно?» — я их лавочку прикрою.

В самолете Илью немного отпустило. Он откинулся на спинку сиденья и впервые посмотрел на Жанну осмысленным взглядом:

— Спасибо тебе.

— Не за что. Не волнуйся, все будет в порядке. Татьяна — начальник ГУЗа как-никак.

— Черт, как бы узнать, что там сейчас происходит? Она с собой телефон не носит, считает, вредно для плода.

— Через час сам все увидишь. Я вызвала водителя в аэропорт.

Он взял ее за руку:

— А ты как рожала?

— Обыкновенно. Пришла с пузом, ушла с Верочкой. Я уж и не помню подробностей.

— И что, ты одна была? Никто не встречал?

Жанна, улыбаясь, покачала головой.

— Прости меня…

Они расстались возле машины. Как ни торопился Илья к дочери, все же замешкался, прежде чем нырнуть в салон:

— Оставь мне свой телефон, пожалуйста.

— Зачем?

— Позвоню, скажу, как прошло.

— Не волнуйся, Татьяна мне все доложит в деталях. Поезжай, Илья. Ты не о том сейчас думаешь.

Резко повернувшись, она побежала на автобус. Тридцать девятый как раз подходил к остановке.

Глава четырнадцатая

Ключ с неприятным скрежетом повернулся в замке. С дачи вернулась Тамара. Илья позвонил ей, как только родился их внук, но жена решила, что это не повод все бросить и бежать на поезд. Тяжелая дорога с пересадками и пешим марш-броском утомляла ее, и она приноровилась кататься на дачу вместе с соседями. Те охотно поддерживали дружбу с семьей врачей, и для Тамары у них в машине всегда находилось место. Она уехала с ними в пятницу утром, в пятницу же Алиса родила, но Тамара просидела в деревне до воскресного вечера, ограничивая свое участие директивами по телефону. Впрочем, Илья Алексеевич был даже рад передышке. Он купил приданое, съездил в Алисину квартиру, оборудовал кроватку и столик для пеленания, установил стиральную машину. Сделал он и кое-что еще…

Илья Алексеевич вышел в коридор, молча глядя, как Тамара переобувается.

— Что ты на меня так смотришь?

— Я думал, ты раньше приедешь. Все же первый внук.

— Да, это значительное событие. Но знаешь, и о даче надо подумать. Кроме меня, ею никто не занимается.

— Почему ты уехала на дачу? — вдруг крикнул он.

— Что?

— Я спрашиваю: почему ты уехала на дачу, зная, что твоя дочь остается одна в городе? Ты же знала, что она в любой момент может родить!

— А ты почему уехал? Если такой заботливый отец, мог бы и потерпеть со своими делами!

— Я оставил ее на тебя! Ты же не сказала, что собираешься в деревню.

— Знаешь что, я не обязана перед тобой отчитываться.

Илья Алексеевич вздохнул.

— Где деньги, Тамара? — устало спросил он.

— Какие еще деньги? Илья, не начинай! Я устала как собака, а ты с претензиями!

— Ничего, скоро отдохнешь. Где деньги, которые тебе отдала Жанна? На что ты их потратила?

— Я тебя не понимаю!

— Жанна встречалась с тобой и просила передать мне деньги, которые я давал ей на аборт. Куда ты их дела?

— Так, ясно! — Тамара швырнула куртку на телефонный столик и прямо в носках прошла в комнату. Там она демонстративно схватила пузырек с корвалолом и принялась трясти его над рюмкой. — Ты встречался с этой дрянью! Бог знает, что она тебе наговорила! И теперь ты устраиваешь мне сцены на основании бреда какой-то шлюхи! Да еще когда! В день рождения нашего внука!

— День рождения нашего внука был позавчера. И ты на нем не присутствовала. Я спрашиваю: на что ты потратила деньги?

— Да отвяжись! Я ничего у нее не брала!

— Ты лжешь.

— А хоть бы и так! — заорала она. — Думаешь, мне приятно было, что накануне свадьбы ко мне ходят беременные от тебя бабы и угрожают чуть ли не изуродовать мне лицо, если я от тебя не отступлюсь!

— Как я вижу, лицо у тебя цело.

— Ты связался с проституткой, с лимитчицей и должен благодарить меня, что я спасла тебя от нее! Это я была тебе нужна, а не ты мне!

— Мы с тобой вообще не были нужны друг другу, — сказал Илья Алексеевич грустно. — И чем дальше живем, тем это становится яснее. Я ухожу, Тамара. Прости, что в такой момент, но я правда не могу больше.

Если бы она заплакала, если бы призналась в давнем обмане, он бы остался. Стоило ей обнять его и сказать, что она не сможет без него жить, Илья Алексеевич простил бы ее, и Жанна снова превратилась бы в счастливое воспоминание.

Но Тамара закричала, что раз он хочет валяться в дерьме, у нее больше нет сил его удерживать, целых двадцать лет держала!

Он взял чемодан, который собрал еще с утра:

— До свидания, Тамара.

— Катись вон, подонок!

* * *

Иван тихо открыл дверь. В коридоре под зеркалом вместо тумбочки для обуви стояла детская коляска, а через открытую дверь ванной было видно, как сушатся трогательные пеленки с веселым рисунком. Все изменилось в доме, даже запах, кажется, стал другим. Пока его не было, здесь поселился и царствует малыш.

Осторожно сняв ботинки, он прошел в комнату. Алиса кормила грудью. Ваня остановился в дверях и долго смотрел на нее. Она стала какая-то новая, совсем другая, словно сама только что родилась. В легком ситцевом халатике, с волосами, забранными в хвостик, Алиса сидела и улыбалась, глядя то на него, то на сына.

Комната стала как будто меньше. Теперь, кроме их супружеского ложа, здесь была детская кроватка, светлая и легкая, обвешанная нитками ярких погремушек, а возле окна расположился большой пеленальный стол, где в идеальном порядке выстроились бутылочки, клизмочки, пипетки и прочие необходимые в уходе за ребенком приспособления.

Все это: и комната, и женщина с ребенком на руках — было его миром, чистым, уютным и надежным. Его жена. Его сын. Васильев, эта мрачная тень прошлого, исчез в теплом свете его счастья.

— Привет, — сказал он наконец, — можно подойти?

Приблизившись, опустился на корточки, чтобы внимательнее посмотреть на малыша. Тот, не обращая на него внимания, сосредоточенно сосал, упираясь ручкой в материнскую грудь. Ручка была розовая, пухленькая и такая маленькая, что Ваня невольно посмотрел на собственную кисть. Потом, стараясь не отвлекать ребенка, осторожно провел пальцем по бархатистому темечку.

— Какой беленький.

— Да, — сказала Алиса неуверенно. И у нее, и у Вани волосы были темные.

— Я очень соскучился.

Алиса погладила его по голове, он поймал руку и поцеловал ладонь:

— Как ты тут справилась одна?

— Нормально. Да я и не была одна, со мной теперь папа живет. Ушел из дому, представляешь?

Иван тихонько присвистнул. В командировке коллеги пугали его глобальным потеплением, он отмахивался от апокалиптических прогнозов, но теперь готов был верить всему. Если Илья Алексеевич, самый послушный и безропотный муж современности, бросил жену, значит, в мире возможна любая катастрофа.

— Ничего, побесятся и снова сойдутся. Не переживай.

Алиса пожала плечами:

— У него, кажется, все серьезно. Уперся как бык, даже не хочет ее видеть. Я сама хотела к маме переехать, чтобы она не чувствовала себя одиноко, но она так накричала на меня… Говорит, сразу тебя раскусила, ты хочешь воспользоваться ситуацией и улучшить свои жилищные условия. Нет уж, ушла из дому, так ушла!

— Ну и хорошо, — сказал Ваня с облегчением. — Ты сына уже записала в загсе?

Она покачала головой:

— Тебя ждала. Мы же так и не обсудили с тобой имя. Я хотела Сергеем назвать, как полагается, в честь твоего отца, а потом подумала, сын вроде как не совсем твой…

— Не болтай. Он такой же мой, как будут другие наши дети.

Малыш, насытившись, выпустил грудь, и Иван аккуратно взял его на руки, удивляясь, какой же легкой оказалась драгоценная ноша.

— Нужно столбиком поносить, чтобы не срыгнул, — сказала Алиса, застегивая халат.

Ваня так завороженно следил за ее действиями, что она покраснела.

Он перехватил малыша согласно науке и принялся ходить с ним по комнате, лавируя между мебелью. Сын вдруг вполне осмысленно посмотрел на него и сказал что-то важное на своем языке.

— Привет, — улыбнулся Ваня.

Сережа улыбнулся в ответ.

— Ты заметил? — грустно спросила Алиса.

— Алиса, прости, но это невозможно не заметить. Он так похож на Васильева, просто удивительно. Ну и ладно. Красивым вырастет.

Сережа мирно спал в своей кроватке, Алиса готовила ужин и слушала, как ее муж поет, плескаясь в ванной.

— Не зная боли, не зная слез, он шел за ней в неволе у шипов этих роз, — надрывался он. Временами пение ненадолго прерывалось, наверное, Ваня погружался в воду с головой.

Она перевернула котлеты и проткнула вилкой — готовы ли.

— Аэропорты и города… и города, — уточнил Ваня, пробуя верхнюю ноту.

Выключив газ под сковородкой, Алиса села на табуретку. Вот и все. Кошмар кончился. Она сумела побороть свою любовь, пережила и страшное разочарование от открытия, что, оказывается, была влюблена в равнодушного и подлого мужчину. Глубокая рана, нанесенная предательством, почти зажила.

Когда Ян Александрович вез ее в роддом, Алисе было так плохо, что смерть казалась избавлением. Она хотела умереть, чтобы в небытии не помнить страшную правду — Виталий оставил ее одну! Мир раскололся, разлетелся на тысячи осколков, за которыми открылась черная пустота, и Алиса готова была искать забвения в этой пустоте.

А потом ей на живот положили маленький, синий, покрытый слизью комочек. Комочек двигался и пищал, искал у нее защиты, и все остальное сразу показалось Алисе глупым и абсолютно не важным.

Да, она помнила, что когда-то любила Виталия, а он оказался скотиной, но теперь эти мысли больше не жгли ее сердце каленым железом.

Она всецело посвятила себя сыну, переживая лишь о его здоровье и благополучии. После родов Васильев не позвонил ей, не поинтересовался ни ее состоянием, ни ребенком, но новое доказательство его равнодушия лишь по касательной задело ее сознание, не оставив обиды или досады.

О муже она почти не вспоминала. Алиса отвечала на его письма, но не задумывалась, как они будут дальше. Мать давала мрачные прогнозы, а после ухода отца они приобрели безысходность готического романа. Что ж, Алиса готова была к тому, что Иван к ней не вернется. Нежное прощание в аэропорту могло быть лишь всплеском эмоций перед долгой разлукой.

Но вот он здесь, приехал к ней, все простил и принял ребенка. Неужели у них будет настоящая семья? Алиса замечталась…

— Слова — вода, и нельзя согреть в своей душе те кусочки льда, — доносилось из ванной.

«Нельзя согреть…» — надо же. Можно! Они постараются, и все будет хорошо.

— Ну, гражданин полярных льдин, давай еще со свиданьицем! — Илья Алексеевич потянулся к бутылке.

Весь вечер они расслабленно сидели в кухне, много ели, мужчины пили вино и неспешно разговаривали.

Алиса сидела, притулившись к теплому боку мужа, чувствуя, как его рука, лежащая у нее на талии, иногда опускается ниже и многозначительно пожимает ее бедро. То и дело она вскакивала, добавить еще салату или заварить чай, но сразу же возвращалась на свой пост, где ее с нетерпением ждали.

Так хорошо было беседовать втроем под мягким янтарным светом кухонной лампы, иногда замирая и прислушиваясь — не проснулся ли в кроватке сын.

А поздние прохожие смотрели, наверное, на окно, мерцающее уютным домашним светом, и представляли, какая дружная семья живет в этом доме…

Иногда мужчины выходили покурить, а Алиса быстренько прибирала на столе, меняла тарелки, наслаждаясь новым для себя ощущением счастья и покоя.

— Как тебя родина-то отблагодарит за подвиги? — спросил Илья Алексеевич весело. — Орден хоть дадут?

— Орден не орден, а в звании обещали повысить.

— Майором, значит, будешь? Жаль, женам звания не дают, я бы Алисе сразу генерала присвоил за то, как она тут без тебя рожала.

— А что такое? — встревожился Иван. — Она сказала, все нормально было.

— Да уж нормально!

— Ладно тебе, папа.

— Ничего не ладно. Нас с Тамарой Константиновной, если на то пошло, в рядовые надо разжаловать за ее роды. Уехали из города, оставили Алису совсем одну, она пошла в академию и вдруг зарожала. Счастье еще, что там Колдунов дежурил, ему и пришлось за нас отдуваться. У Алисы-то документов при себе не было, так что представляешь, сколько сил ему стоило все устроить. Поэтому, ребята, если крестить будете, то крестный отец — он.

Ваня кивнул. Потом вдруг отстранился от Алисы, неубедительно замаскировав свое движение зевком.

— Илья Алексеевич, я с дороги, устал. Вы не обидитесь, если спать пойду?

— О, старый я дурак. — Илья Алексеевич хлопнул себя по лбу и страшно смутился. — Давайте, дети, идите. Алиса, я все уберу, посуду помою. — И почти насильно вытолкал дочь из кухни.

— Алиса, позволь спросить, а что ты делала в академии? — Голос был холоден и сух.

Она села на край дивана, машинально крутя в руках поясок платья. Ей не в чем оправдываться, нечего стыдиться, но под взглядом мужа она чувствовала себя виноватой.

— Я ездила туда, чтобы досрочно сдать экзамен по хирургии.

— С каких это пор студентки мединститута сдают экзамены в академии? Придумай что-нибудь поумнее.

— Ваня, это правда. Наш завкафедрой — друг Колдунова, он приехал в академию на защиту диссертации, а Ян Александрович его поймал и заставил принять у меня экзамен. Ты же знаешь Колдунова! Да позвони ему и спроси, как все было!

— Ты прекрасно знаешь, я до этого не унижусь. А что, в институте встретиться не судьба была?

— Значит, не судьба. У завкафедрой вечно то лекция, то операция, то еще что-нибудь… — Она беспомощно пожала плечами и улыбнулась.

— А я вот думаю, ты все это время таскалась на свидания. И дотрахалась до того, что у тебя раньше времени роды начались.

— Ваня! Что ты говоришь? Я клянусь тебе чем угодно, что с тех пор… после того как ты нас застал, я ни разу не была с Васильевым. Это правда. Ну что мне сделать, чтобы ты поверил?

— Не знаю, — отрывисто сказал Иван.

Отвернувшись от нее, он внимательно смотрел в окно.

— Прошу тебя, позвони Колдунову! Прямо сейчас, еще не очень поздно. Он расскажет тебе, как было, и у нас снова все станет хорошо.

— А что, у нас когда-нибудь было хорошо? — усмехнулся он. — Лично я такого не помню.

Алиса ненавидела сцены, в любых обстоятельствах старалась держать себя в руках и не терять достоинства. Но сейчас она готова была на все, лишь бы вернуть уютный мирок семейного счастья, едва обретенный и тут же разрушенный неосторожными словами отца.

Она заплакала:

— Ваня, не казни меня за то, в чем я не виновата!

— Почему ты сразу не сказала мне, как рожала? Это же так естественно пожаловаться мужу на свои невзгоды! Ты не хотела, чтоб я знал, откуда тебя забрали!

— Мне просто неловко было… Вроде я хвастаюсь: мол, не только ты там на полюсе геройствовал, я тоже хлебнула лиха.

— Ну-ну.

Она плакала, забившись в угол и кусая носовой платок, чтобы отец не услышал ее рыданий.

Иван спокойно разобрал постель, почистил зубы и лег.

— Иди спать, — буркнул он наконец, — и хватит реветь, а то молоко пропадет.

Всхлипнув в последний раз, Алиса пошла умываться. Закрывшись в ванной, она сидела на полу, глядя на бьющую из крана воду, и горько думала, что никому не нужна. Сначала Васильев отрекся от нее, теперь — Иван, ухватившись за ничтожный, надуманный повод. Но ей нельзя отчаиваться. Потерпев эти поражения, она обязана выстоять ради ребенка.

Стоило ей лечь, он сразу навалился на нее.

— Ты что? — отстранилась она.

— У меня три месяца не было женщины, что! А ты вроде как моя жена. — Он грубо, коленом, раздвинул ей ноги. — Тебе уже можно?

— Да, можно. Но…

— Потом поговорим.

Он взял ее жестко и грубо, не соединяясь с ней, а утоляя плотское желание. Не целовал и нетерпеливо отмахивался от ласк, которыми она, отчаявшись найти слова, хотела выразить свои чувства к нему. Налитая молоком грудь мешала, Алиса вскрикнула от боли, когда муж надавил на нее всем телом, и тогда он рывком перевернул ее на живот и крепко прижал ее плечи к подушке, так что Алиса еле могла дышать. Он яростно вошел в ее лоно, не дожидаясь, пока она будет готова принять его, и сильно, мощно двигался в ней, не думая о том, что причиняет боль.

— Шлюха! Тварь! — шипел он в такт своим движениям, железные пальцы больно впивались в ее плечи, а ногами он крепко придавливал ее к кровати, не давая вырваться.

Но самое ужасное было в том, что, чувствуя его презрительную ненависть, превратившись для него просто в кусок человеческой плоти, Алиса первый раз в жизни ощутила физическое наслаждение. Оно накатило внезапно, она никак не могла остановить этот поток… Осознавая всю глубину своего унижения, она открывалась ему…

— Вот так, — сказал он, когда все закончилось. — Так тебе хорошо. В говно окунули, ты и рада. А когда по-хорошему — лежишь, кривишься. Не понимаешь, куда это ты попала.

— Хватит! Никто не давал тебе права оскорблять меня.

— Как это никто? А ты? Ты сама вложила мне в руки это оружие, когда бегала трахаться с Васильевым. Так что не жалуйся теперь.

— Ничего не было, но, раз ты мне не веришь, я готова все признать. Я — шлюха, пусть так. Давай разводиться. С папой я завтра же поговорю.

Он молчал.

— Зачем тебе такая жена? Ты меня презираешь, не веришь мне, разве это жизнь? Расстанемся и все забудем.

— Нет.

— В каком смысле нет?

— В прямом. Я остаюсь.

— А я не хочу, чтобы ты остался и каждый день подвергал меня оскорблениям!

— Мало ли что ты хочешь.

— Ваня!!! — Алиса вскочила с постели. — Зачем тебе это надо? Тебе нравится иметь рядом с собой униженное существо, которым можно помыкать как угодно? Ты хочешь совсем уничтожить меня и сделать бессловесной прислугой, так, что ли? Может, ты поэтому так радостно поверил, что я ходила в академию трахаться с Васильевым? Так знай — меня сломать тебе не удастся!

— Хочется верить, — буркнул он.

— Ты окунаешь меня в грязь, а потом говоришь, что это нравится мне самой! Чего ради я буду это терпеть? Чтобы у ребенка была иллюзия отца?

— Позволь тебе напомнить, что именно ради этого ты вышла за меня замуж. Ты обещала быть мне честной женой, а я обещал заботиться о тебе и о ребенке, как о своем собственном. А я, дорогая, привык держать свои обещания и не считаю, что если со мной поступают нечестно, это дает мне право тоже делать подлости.

— Я освобождаю тебя от твоего обещания.

— Я обещал не только тебе, — сказал он спокойно. — Но и ему. — И показал в сторону кроватки. — У нас теперь есть ребенок. Мы с тобой все свои карты уже разыграли, теперь остается только засунуть наши чувства в одно известное тебе место и постараться сделать так, чтобы он рос счастливым. Вот и все.

— С Сережей я прекрасно справлюсь сама, да и папа поможет. А ты заслужил, чтобы у тебя была честная и порядочная жена.

Он фыркнул:

— Ну и где я возьму такую? Перефразируя Шекспира, можно сказать: весь мир — бардак, все женщины — бляди. Так что от добра добра не ищут.

Поселившись у дочери, Илья Алексеевич чувствовал себя так, будто жил здесь всегда. Словно не было двадцати лет с Тамарой. Он готовил квартиру к появлению нового жильца, радостно намывал окна и драил полы, почти не вспоминая о жене. Иногда хотелось, чтобы она приехала, помогла с уборкой, а потом увезла его домой, но Тамара не появилась. Сильная женщина, она почему-то не воспользовалась своей властью над ним, а ведь если бы пришла и сказала: «Илья, немедленно домой!» — он, наверное, подчинился бы.

Жена не приехала встречать внука из роддома и ни разу не навестила молодую мать. Илья переживал, что заварил такую кашу именно тогда, когда Алиса нуждалась в поддержке матери. Он звонил Тамаре и просил приехать к дочери, обещал даже, что во время ее визита его не будет в квартире, если уж ей так невыносимо его видеть, — все бесполезно.

Она позвонила ему всего один раз, сухо сообщив, что купила внуку нарядный комбинезончик. Илья может забрать его, пока она будет на работе. Он поехал, вошел в квартиру и удивился: неужели он прожил здесь двадцать лет?

Илья Алексеевич прошелся по квартире, посидел на диване, даже вскипятил чаю. И окончательно понял, что этот дом, куда он принес новорожденную дочь, где было столько пережито и перечувствовано, в одночасье стал для него чужим. Может быть, потому, что он всегда жил здесь на положении бесправного жильца?

Он расстроился, зашел в спальню, где над супружеской постелью висели фотографии. Тамара, ее родители, Алиса, он сам… Сейчас на него смотрели лица из чьей-то чужой жизни.

В душе повеяло холодом, и он полетел к Алисе — отогреваться возле нее и внука.

Хлопоты о малыше поглотили его, бывший трудоголик, теперь он стремглав летел с работы, чтобы успеть погулять с Сережей и помочь Алисе по хозяйству. «А ведь жизнь этого чудесного существа висела на волоске! — думал Илья Алексеевич, глядя на малыша. — Боже, спасибо, что дал нам мужества принять правильное решение».

Он был так счастлив, что даже не страдал от нежелания Жанны вновь увидеться с ним. Потеряв всякий стыд, Илья Алексеевич названивал ее секретарше почти каждый день, так что в конце концов та не выдержала и сказала: «Господин Лысогор, я имею определенное указание не допускать вас к госпоже Линцовой».

Но он не сдавался. Договор был давно продлен, формальных поводов для общения больше не было, и теперь авантюрный главврач их изыскивал. Открыть в больничном холле аптечную точку? Или затеять новый ремонт?

Так и не выяснив, где она живет, Илья Алексеевич приходил караулить ее к зданию фирмы. Однажды ему почти удалось поговорить с ней, но после этого Жанна стала осторожнее.

Увидев из окна, что он занял боевой пост, она позвонила ему на трубку:

— Илья, если ты сейчас добром не уйдешь, решай: либо я буду ночевать на службе, либо ты — в милиции.

Номер, конечно, у него не высветился.

Что ж, ему хватало и таких мимолетных соприкосновений с любовью своей юности.

По ночам он лежал в постели, слушал, как за стенкой Алиса встает покормить ребенка, и думал, что где-то по земле ходит еще одна его дочь. Какая она, о чем думает сейчас? Это было странное, удивительное ощущение, почти не отравленное чувством вины.

Несколькими словами Жанне удалось освободить его от этого чувства, и теперь он почти не терзался от того, что его ребенок рос без его поддержки, а любимая женщина мыкалась одна. Было как было, говорил себе он, тихо радуясь, что они выстояли под натиском жизненных бурь и оказались сильнее, чем он сам.

После возвращения Ванина жизнь потекла размеренно и спокойно. Алиса занималась ребенком и домом, не забывая заботиться о муже. Академия ушла в коллективный отпуск, и ему не нужно было ходить на кафедру, но он усердно работал над диссертацией, надеясь к сентябрю представить готовый экземпляр, а заодно набрал множество дежурств везде, где работал по совместительству, так что Алиса видела его мало.

Он был с ней любезен, оказывая все знаки внимания, на которые может рассчитывать достойная жена. Но Алиса тяготилась атмосферой холодной сдержанности и видела, что мужу трудно быть с ней, образно говоря, застегнутым на все пуговицы. Ей хотелось растопить выросшую между ними ледяную стену, но инстинктивно она понимала — ее привязанность, душевный порыв только еще больше унизят ее в его глазах. Он питает к ней остатки уважения только потому, что знает — она справится и без его поддержки. Как только он поймет, что Алиса без него не может, все! Она окончательно превратится в жалкое существо, цепляющееся за него, чтобы выжить.

Она ненавидела его за обиды, которые он ей нанес, за незаслуженное презрение платила ему той же монетой, но чувствовала, что физически он становится для нее все более притягательным. Глядя на его сильные и ловкие руки, Алиса ощущала радостное волнение плоти, слабые отзвуки блаженства, которое, знала она, они могли бы пережить, если бы доверились друг другу.

Ни одна ночь, свободная от его дежурств, не проходила у них без секса, но теперь Алиса жестко держала себя в руках, запрещая своему телу получать удовольствие. Она не хотела давать мужу такую власть над собой.

Вернувшись с дежурства, он застал Алису в дверях. Она собиралась на прогулку с Сережей.

— Давай коляску спущу.

— Я сама. Ешь и ложись, пока мы гуляем.

— Сама, сама, — проворчал Ваня, вскидывая коляску на бедро.

Лифт в доме был очень маленьким, коляска не влезала, и выходить приходилось в два приема. Сначала спускать коляску, а потом возвращаться за малышом. Что, если бы они жили на третьем этаже, а не на четырнадцатом?

Ваня не стал подниматься, а медленно зашагал рядом с ней.

— Хочешь, я с ним похожу, а ты пробегись пока по магазинам?

— Нет, спасибо. Я не так уж одичала, как ты думаешь. Папа меня часто отпускает проветриться. «Иди, — говорит, — доченька, трахайся с Васильевым на здоровье». И я иду.

Ваня хмыкнул:

— А знаешь, я видел вчера Колдунова, и он мне рассказал про твои роды. Прости, я был не прав.

Сережа завозился в коляске, Алиса прибавила шагу. Обычно сын мгновенно засыпал, стоило ему оказаться на свежем воздухе.

— Что это меняет? Я все равно была любовницей Васильева. И ты хочешь знать обо мне только это.

Помолчали. Алиса бодро катила коляску к парку, Иван отстал на несколько шагов, чтобы покурить.

Стоял один из сухих, но пасмурных летних дней, когда тяжелое свинцовое небо низко висит над городом, напоминая о скором приходе осени. Кое-где в пышных и свежих кронах попадались желтые листья, словно первая седина, а на клумбах тюльпаны сменились астрами и хризантемами. Как быстро миновало лето… Так и вся жизнь пронесется незаметно. Они очнутся холодной зимой старости и с ужасом поймут, что не могут обогреть друг друга.

Аккуратно выбросив окурок в урну, Ваня догнал жену:

— Я оскорбил тебя тогда напрасно. Мне стыдно, Алиса, я прошу тебя меня простить.

— Отчего же напрасно? Ты же не специально меня унижал, правда? Ты же все это чувствовал ко мне? Причем задолго до того, как узнал, что меня увезли рожать из академии! Просто раньше ты себя сдерживал, а тогда не смог. Я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься, давно с этим смирилась и, как видишь, живу.

Не оставляя попыток увидеться с Жанной, Илья Алексеевич задействовал светские знакомства. Их было не так уж много, все тот же Колдунов, который, хоть не блистал в обществе, по-свойски знался с половиной городской элиты. Обозвав друга сексуально помешанным тритоном без мозгов, зато с манией величия, Ян Александрович добыл ему приглашение на очередной благотворительный раут, где, по слухам, ожидали Линцову.

Илья Алексеевич отправился в магазин, где с помощью зятя приобрел шикарный костюм в сдержанную елочку и невиданной красоты серо-жемчужный галстук. Ваня заставил его разориться на бальные штиблеты и тончайшие шелковые носки, после чего Илья Алексеевич ощутил себя настоящим метросексуалом.

Зять довел штиблеты до зеркального блеска и разрешил Илье Алексеевичу подушиться своим одеколоном, хранившимся еще с холостяцкой поры, дав гарантию, что перед этим ароматом не устоит ни одна дама, благо испытаний в свое время было проведено достаточно.

Не то чтобы Илья Алексеевич надеялся своим внешним видом поразить Жаннино сердце, просто хотелось, чтобы она видела, как он старается ради нее.

Волнуясь, он купил огромный букет нежно-белых упругих и свежих роз, понимая, что этот дар будет принят скорее с горечью, чем с радостью. Какой букет может искупить разрушенную жизнь и годы тяжелых испытаний?

Он прибыл на вечеринку одним из первых и, сделав скромный взнос, занял стратегическую позицию возле входа. Букет Илья Алексеевич прятал за спиной, но окружающие все равно на него посматривали. Наконец после томительного ожидания, показавшегося ему вечностью, в зале появилась Жанна. Она была одна и так хороша, что он не смог подойти сразу: несколько минут просто жадно смотрел на нее.

Жанна была в чем-то темном и очень простом, с закрытыми плечами. Узкая прямая юбка едва закрывала колени, и Илья Алексеевич с наслаждением смотрел на ее икры — ничуть не точеные, обычные полноватые икры обычной женщины, и это очень ему нравилось.

Удостоив его кивком и лукавой улыбкой, Жанна отправилась «вращаться». Она, не касаясь, целовалась с дамами в щечку, мужчины галантно склонялись над ее рукой, а менее важным гостям Жанна кивала, как ему. Такие, верно, у нее были светские обязанности.

Наконец Илья Алексеевич набрался мужества.

— Здравствуй, Жанна. — Он протянул цветы.

— Спасибо, очень мило.

Передавая букет, он удержал ее за руку:

— Прошу тебя, давай поговорим. Обещаю, что не отниму у тебя много времени.

— Похоже, у меня нет выбора. Ладно, куда пойдем?

— Не знаю… — растерялся Илья Алексеевич. — Куда скажешь.

— Тогда просто пройдемся.

Вечеринка проходила во Дворце молодежи, и, выйдя оттуда, они оказались на родной Петроградской стороне, исхоженной вдоль и поперек в дни юности.

Жанна была на высоких каблуках, Илье Алексеевичу жали новые ботинки, но, взявшись под руку, они мужественно двинулись к Большому проспекту.

— Помнишь, здесь мы всегда пили кофе? — спросил Илья, и они надолго замерли перед сияющей витриной фирменного бутика.

— Как все изменилось…

— А ты такая же, как раньше.

— Да и ты молодец.

— Жанна, я ушел от нее, — бухнул Илья отчаянно и почувствовал, как рука, до сих пор уютно лежавшая на его локте, вдруг застывает и пытается покинуть свое убежище.

Жанна горько улыбнулась:

— Эх, Илья, жизнь тебя ничему не учит! Ты сто лет назад предал меня ради нее, а теперь хочешь исправить дело, предав ее?

— Я не из-за этого ушел. Не хочу жаловаться, но мне всегда с ней было очень тяжело.

— Ты выбрал ее, так живи. — Жанна опять улыбнулась, отчасти смягчая резкость своих слов. — Я понимаю, что с тобой происходит. Ты за что-то обижен на Тамару, взбудоражен нашей встречей и в таком разгоряченном состоянии совершаешь дикие поступки. Скоро ты успокоишься и захочешь к ней вернуться. Мне, честное слово, неловко, что я спровоцировала ваш конфликт.

— Жанна!

— Тихо, тихо. — Она на секунду тесно прижалась к нему. — Не нужно ничего говорить. Проводи меня к Тучкову мосту, и эта дорога будет нашей. А потом расстанемся и прекратим мучить друг друга, хорошо?

Они медленно шли по оживленному проспекту. Люди обгоняли их, толкали, но они не замечали ничего вокруг, словно брели по пустынным улицам своих воспоминаний.

— А тут, если повернуть направо, был раньше магазин «Океан», помнишь? Что там сейчас?

— Не знаю, я не бываю здесь. Помнишь, ты все время покупала там маленьких осьминожек для салата и заставляла меня их резать, потому что у них были большие печальные глаза, и ты боялась, когда они на тебя смотрели?

— Ага. А помнишь, мы стояли три часа за карпами, и ты приготовил из них корейскую еду «хе»?

— Конечно. А потом, после занятия по паразитологии, узнав, какие твари живут в сырой речной рыбе, вся общага пила таблетки от глистов и грозилась меня убить…

— Боже, какие мы были дураки!

— Идиоты, — мрачно согласился Илья Алексеевич.

До Тучкова моста оставалось совсем чуть-чуть, и каждый шаг, приближающий разлуку, отдавался болью в его сердце.

— Жанна, послушай, — торопливо начал он, — я ведь не знал, как сильно тебя люблю! Я чувствовал себя молодым и сильным, думал, горы сверну, и почему-то считал, что это я сам по себе такой, а на самом деле так было только потому, что ты была рядом. Я был счастлив и свободен, только пока ты держала в своих руках мою душу. И ты держала ее так нежно, так бережно, что я не ощущал твоих рук. А когда я вырвался из них, то сразу упал и разбился, это правда! Без тебя я никто, только понял это слишком поздно, после того как двадцать лет был никем. Я не жил без тебя, Жанна!

Она вздохнула.

— Ты не думай, я не собираюсь набиваться к тебе в любовники или в мужья. Я понимаю, что ты не захочешь довериться человеку, который один раз так подло обманул тебя и разрушил все твои надежды. Если ты скажешь, что давно забыла и разлюбила меня, я буду даже рад — значит, хотя бы этого страдания не было в твоей жизни. Но мне очень важно знать, что ты есть, что я могу иногда повидать тебя и убедиться, что с тобой все в порядке. Пожалуйста, дай свой телефон или прикажи секретарше, чтобы соединяла меня с тобой.

Жанна грустно покачала головой:

— Возвращайся к жене, Илья. Нам с тобой незачем видеться, чтобы любить друг друга, я смотрю, у нас и так прекрасно это получается. А семья есть семья. Ты жил с Тамарой двадцать лет, куда ты от них денешься? Я не хочу, чтобы ты метался между нами.

— Я ушел от нее не для того, чтобы быть с тобой. Сейчас я живу с дочерью, зятем и внуком и не чувствую себя одиноким. Я ничего у тебя не прошу. Просто знай — я принадлежу тебе. В любую минуту я приду и сделаю ровно то, что ты скажешь.

Они вышли на набережную. Водитель Жанны заметил их, погудел и медленно отъехал от поребрика.

— Вот я и говорю — иди к жене, — засмеялась она.

— Это запрещенный прием.

— Ничего, потерпишь.

— Пожалуйста, давай погуляем еще…

— Не надо, дорогой. Перед смертью не надышишься. Простимся быстро. Вспоминай обо мне не слишком часто, но с радостью, а если загрустишь, думай о том, что наш брак вполне мог оказаться неудачным. Все, счастливо тебе. — Она легко коснулась губами его губ и исчезла в машине.

Автомобиль быстро растворился в сумерках, исчез среди других машин.

Илья смотрел вслед, замирая сердцем, надеялся, вдруг она одумается, вернется…

Ничего, пусть ему суждено доживать без нее. Теперь, зная о том, что она здорова и счастлива, он способен вытерпеть любое горе.

Глава пятнадцатая

Все бегали, ругались и доводили друг друга до нервного срыва. Сережа, чувствуя напряженную обстановку в семье, периодически оглашал окрестности басовитым ревом, Алиса летела к нему, брала на руки и трагическим голосом заявляла:

— Никуда не поеду!

Илья Алексеевич выхватывал внука, изо всех сил прижимал к себе и восклицал:

— Нет, ты обязана там появиться!

— Да, Алиса, — вторил ее муж, — ему уже четыре месяца, как-нибудь продержится два дня без мамки!

Алисе неожиданно пришло приглашение на студенческую научную конференцию. Ее работа заняла призовое место, и теперь Алису ждали с докладом.

— Мы за ним приглядим, — горячо убеждал Илья Алексеевич, не замечая, что Сережа с упоением жует его воротник.

— Папа, ну как я его оставлю? Я же кормлю!

— Ничего, денек на смесях посидит. Ты, главное, там сцеживайся, чтобы молоко не пропало, и все будет в порядке.

— Господи, ну что даст эта дурацкая конференция?

— Много что, — заметил Ваня, — ты заявишь о себе, покрутишься перед маститыми профессорами. Это очень важно для карьеры.

— Вот моя карьера. — Алиса театральным жестом указала на ребенка.

— Слушай, тысячи баб успевают и то, и это!

В конце концов был найден компромисс. На всей конференции Алисе быть незачем, она прилетит только на свой доклад, как настоящая звезда науки. После долгих уговоров с ребенком милостиво согласилась посидеть Тамара. Алиса опасалась оставлять сына на мужчин. Она всегда справлялась с Сережей сама, поэтому их навыки по уходу за младенцем оставались весьма скромными.

Не обошлось, конечно, без громкой нотации. Тамара напомнила, что не просила Алису рожать и дочь вполне могла бы потерпеть, если так заинтересована в научной карьере. Словом, обычный репертуар.

Договорились, что две ночи Сережа проведет под надзором Ильи Алексеевича и Вани. Он был спокойным ребенком и мирно спал с десяти вечера до восьми утра — в этом на него можно было положиться. А день, так и быть, посидит бабушка. Правда, она поставила условие — Ильи Алексеевича в это время не должно быть в квартире. «Если он появится, я тут же разворачиваюсь и ухожу, — отчеканила она. Потом подумала и добавила: — А лучше бы и твой придурок погулял где-нибудь. Я и так буду на нервах, чтобы еще лицезреть эти физиономии!»

— Если он вдруг проснется, дай ему бутылочку со смесью. Вы можете не рассчитать, и он будет голодный.

Ваня кивнул. Они ждали Илью Алексеевича, который должен был отвезти Алису в аэропорт на машине своего приятеля. Метро уже не работало.

Алиса в тысячный раз сунулась проверять содержимое своей сумки. Ваня выхватил у нее баул и решительно закрыл молнию.

— Ты уезжаешь на один день. Без чего ты там не обойдешься?

— Господи, как мне не хочется ехать! Зачем я тебя послушала? Какая карьера, я ведь еще сто лет не смогу вернуться к учебе!

Она нервно расхаживала по коридору, бесцельно смотрелась в зеркало и теребила пуговицу на куртке.

— Слушай, еще, наверное, можно сдать билеты?

— Не выдумывай. Триста человек ждут твоего доклада, в том числе известные профессора. Что они подумают, если ты не явишься?

— Да какая разница! Я ведь снова беременна, представляешь?

Он тяжело вздохнул и опустился на корточки.

— Этого не может быть. Ты же кормишь.

— Я была у врача. Что, ты не рад? — выкрикнула она. — Сомневаешься, что ты отец ребенка?

— Нет, не сомневаюсь… Но я просто не думал, что ты можешь забеременеть так скоро.

— И ты не хочешь ребенка! Скажи, ты же его не хочешь!

— Не хочу, — признался Ваня.

— Я так и думала! Ты считаешь, что для твоего ребенка я недостаточно подходящий сосуд, верно? Твой ребенок должен родиться от порядочной женщины, а не от шлюхи, вот как ты думаешь!

Иван впервые видел ее такой взволнованной. Однажды она плакала при нем, но тогда это были слезы бессилия, а сейчас Алиса предстала перед ним разъяренной самкой, готовой до последнего биться за свое дитя.

— Перестань орать. — Он пытался взять ее за руки, но Алиса вырвалась. — Я ничего такого не думаю, просто обалдел от неожиданной новости.

Но она не слушала его, с ненавистью смотрела в его лицо и кричала:

— Сережа что, он приблудыш, чужой, а твой ребенок — это же совсем другое дело! Он свяжет нас гораздо сильнее, чем твоя дурацкая игра в благородство, и эту нить ты не сможешь разорвать, как только тебе надоест притворяться всепрощающим праведником!

— Так, хватит! — рявкнул он. — Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя ударю! Чтобы я больше не слышал, как ты называешь моего сына приблудышем! Он не виноват, что его мать проститутка. Ребенка оставляем. Устраивает это тебя?

Алиса прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Тебе плохо? — перепугался Ваня.

— Все в порядке. Посмотри, пожалуйста, не разбудили ли мы Сережу своими воплями. Я не хочу одетая заходить к нему.

Малыш спал, сосредоточенно нахмуря бровки и важно шевеля губами, словно выговаривал родителям за плохое поведение. Иван подумал: как здорово, что скоро в доме появится еще один подобный экземпляр. А потом, может быть, еще, кто знает?

— Спит, как из ружья, — доложил он обстановку.

Алиса вытащила из кармана телефон и проверила, не пропустила ли звонок.

— Да что же папа не едет? Пора бы уж! Я, наверное, спущусь во двор.

— В два часа ночи? Очень остроумно.

— Значит, ребенок будет? — холодно спросила она.

— Ну да. Рожай сколько хочешь, не стесняйся.

Оставив отца в очереди регистрации на рейс в Краснодар, Алиса отправилась пройтись по аэропорту. Вот здесь она провожала Ваню в полярную экспедицию, они стояли, целовались, им было грустно и в то же время очень хорошо, несмотря на предстоящую долгую разлуку. Где теперь этот миг единения? Безвозвратно канул в море мелких обид… Тогда, единственный раз, они смогли найти окно в разделившей их стене недоверия.

Новая беременность, наступившая так быстро и неожиданно, совсем не радовала Алису. Она понимала, что этот ребенок навсегда свяжет ее с человеком, который не просто ее не любит, а не чувствует к ней даже малейшего уважения. Что бы там ни говорил Ваня, она считала Сережу своим собственным, личным ребенком, на которого у него нет особых прав, несмотря на то что и малыш, и сама Алиса жили за его счет. Она старалась, чтобы мужу не приходилось ухаживать за Сережей, его отцовские обязанности сводились к тому, что он ласково подмигивал ребенку перед сном. Несмотря на напряженные отношения, Иван не соглашался на развод, хотя Алиса много раз предлагала ему это. Если же появится еще один малыш, оба будут знать, что Алиса без него не справится, и придется жить прикованными друг к другу железными обручами долга, жить и задыхаться.

Поняв, что Алисе никуда от него не деться, Иван перестанет соблюдать даже то подобие вежливости, которое заставляет себя проявлять сейчас.

Она решила пойти на аборт втайне от мужа, врач в консультации сказала, что за время первой беременности матка у нее окрепла и теперь никаких осложнений не предвидится. Больше того, она даже советовала прервать беременность, поскольку организм еще не восстановился.

Алиса записалась на операцию, но неожиданно поняла, что не сможет уничтожить так некстати зародившееся в ней дитя. Глядя на равнодушное лицо мужа, испытывая по ночам его грубые, враждебные вторжения в собственное тело, она убеждала себя, что этот ребенок является вражеским поселенцем, грозящим уничтожить все ее надежды на благополучную жизнь, но в то же время чувствовала, какая тяжелая, бескрайняя пустота воцарится в ее душе, если она от него избавится.

Измучившись от яростной внутренней борьбы, она рассказала мужу о беременности, и теперь страшно об этом жалела. Обратной дороги нет, они обречены быть вместе, только связала их совсем не любовь.

Алиса подошла к автомату и взяла два стаканчика кофе. Может быть, еще не все потеряно? Вдруг Ваня поразмыслит в спокойной обстановке и сам отведет ее на операцию? Но станет ли ей легче после этого?

Вернувшись в очередь, Алиса нашла своего отца страстно обнимающимся с неизвестной женщиной. Ничего себе! Она остановилась, не зная, как быть дальше. Конечно, после разрыва с матерью отец имел право на личную жизнь, но Алиса никогда не думала, что он станет осуществлять это право, нападая на таинственных незнакомок в общественных местах.

Впрочем, дама не обладала внешностью, способной спровоцировать мужчину на подобные эскапады. Это была очень полная женщина средних лет, тщательно ухоженная и дорого одетая. Подобно многим дородным дамам, она следила за собой не для того, чтобы быть привлекательной для мужчин, а чтобы подчеркнуть свое благополучие и высокое общественное положение. Отлично прокрашенные волосы были взбиты в пышную прическу, на лице — тщательный макияж, куртка с норковым воротником и черные брючки с идеальными стрелками. На шее дамы гордо лежало несколько толстых золотых цепей, а мочки ушей оттягивали серьги с крупными камнями. Алисе, хоть она была много моложе и килограммов на шестьдесят стройнее, внезапно стало неловко за свой куцый вид и дурацкий детский хвостик, из которого наверняка выбилась половина прядей.

— Алиса, это Ольга, — радостно сказал отец и замолчал, будто это все объясняло.

— Мы с вашим папой учились вместе, — улыбнулась Ольга, — вас я тоже знаю. Правда, только во внутриутробном состоянии.

Как-то сразу стало понятно, что это очень добрая и приятная женщина.

Алиса протянула им кофе.

— О, спасибо. — Ольга, не чинясь, взяла стаканчик. — А как же ты?

— Ничего, если захочу, куплю еще в автомате. Я, наверное, не буду мешать вашей встрече?

— Что ты, что ты! — Ольга притянула ее к себе. — Мне так приятно с тобой познакомиться! Надо же, как время летит! Помню, мы с девчонками все приставали к твоей маме, чтобы она дала нам потрогать, как ты шевелишься у нее в животе, а теперь ты вон какая!

— Алиса сама уже мама, — гордо заметил отец, подтягивая к себе Ольгин чемодан.

— Ну! — восхитилась та. — Везет тебе, от своих-то обормотов я когда еще дождусь!

Она подробно стала выспрашивать, сколько ребенку, как родился, да как ест, да как молодая мать чувствует себя, и с таким живым интересом, словно сама Алиса была ее однокурсницей, а вовсе не Илья Алексеевич.

Она летела в Тюмень проведать сына, на обоих рейсах регистрация только началась, времени поболтать было достаточно, и Алиса, хоть всегда трудно сходилась с людьми, вдруг почувствовала, что проникается симпатией к этой шумной женщине.

Достав телефон, Алиса показала несколько снимков Сережи и Вани.

— Славный малыш, — сказала Ольга, — а это муж твой? Шикарный мужик, черт побери! Ты с ним, смотри, осторожно, красавцы — они такие.

— Оля, что ты говоришь! Иван — самый порядочный человек из всех, кого я знаю, — вступился Илья Алексеевич за любимого зятя.

— Ладно тебе! Я тоже кое-что знаю, сама с красавчиком всю жизнь прожила. Мой-то — это вообще у-у-у! Блядовитый океан! — В голосе Ольги явственно слышалась гордость за мужа. — Гонялся за каждой юбкой, — весело продолжала она, — даже сейчас еще не успокоился. Впрочем, бабы всю жизнь сами к нему липли, да и на твоего наверняка летят как мухи на мед. Но для семейного счастья все это фигня, я тебя сейчас научу, как с этим бороться. Ты, Алиса, главное, не принимай всерьез его походы. А то я тут недавно фильм смотрела, там мужик свернул налево, а жена его со слезой спрашивает: «Ты влюбился?» Я думаю, люди добрые, чему это учат нашу молодежь! Разве можно так с мужьями обращаться? Они ж как дети! Скажешь ему: «Ты влюбился», — он и думает: «Ах да, я влюбился! Как сложен этот мир, как велика моя любовь!» И начинается. А на самом деле к мужу нужно относиться не как к тонко чувствующей личности, а как к собаке, то есть хорошо кормить и вовремя выпускать погулять. Позволь ему чуть-чуть побегать, а потом скажи: «Дорогой, давай-ка завязывай с блядством». Сразу опомнится — чем это я занимался? — и вернется в лоно семьи.

Алиса улыбнулась. Совет, возможно, был дельным, но в ее ситуации не подходил. Именно она считалась в семье источником древнего зла, с которым так успешно боролась Ольга.

— Точно тебе говорю, методика отработана. Моего всю жизнь бабы на части рвали, но фиг им что обломилось. Хотя их тоже можно понять: муж у меня такой, что Бандерас просто отдыхает. Да я тебе сейчас покажу, чего попусту хвастаться.

Через секунду Алисе показалось, что ее ударили по лицу. С экранчика мобильного телефона на нее, весело улыбаясь, смотрел Васильев…

Чтобы не стеснять Тамару Константиновну своим присутствием, после работы Анциферов поехал на кладбище. Несколько дней шли сильные дожди с ветром, на могилу нападало много веток, и вся она была покрыта облетевшей листвой. Ваня занялся уборкой. По привычке разговаривал с Зоей.

— Так и живем, — вздохнул он, утрамбовывая листья в пакет, — скоро у нас еще ребенок родится. Ну как скоро, месяцев через восемь. Хорошо бы девочка, мы ее в твою честь назовем. Живем, конечно, трудно, но я все равно рад. Знаешь, я в последнее время реже о тебе вспоминаю… Но ты не сердишься и не ревнуешь, правда?

Он расчистил себе уголок и сел передохнуть.

— Я люблю тебя, Зоя, но теперь наша любовь стала моим прошлым. Прости. Все осталось как было, ведь в прошлом ничего изменить нельзя, ни хорошего, ни плохого, но я живу дальше. Слушай, я стал таким семейным человеком… — он улыбнулся, — мне даже странно, ведь год назад я чувствовал себя одиноким скитальцем. Тут дело не в любви, нет! После твоей смерти я совсем не думаю о ней, просто я как бы перестал быть сам по себе. Мы теперь — и Алиса, и Сергей, и Илья Алексеевич, и даже теща — вроде как единая биомасса. Ты понимаешь, о чем я говорю?

На дерево села ворона, его старая знакомая, и громко каркнула.

— Я так и знал, что понимаешь. — Ваня вернулся к своим трудам. — И ты, Зоя, тоже входишь в нашу теплую компанию. Ты же часть меня, притом, кажется, лучшая часть. Как же мне трудно было с тобой расстаться!

Пакет, куда Ваня запихивал листья, переполнился и треснул по шву. Для вторичного использования он уже не годится, а мусора еще много. Ваня поискал глазами: может быть, найдется что-нибудь пригодное?

Он заметил под оградкой небольшое углубление, из которого торчала ручка полиэтиленового мешка. Ваня дернул за нее, думая, что, наверное, забыл этот пакет в прошлый раз.

Но в пакете обнаружился целый набор полезных вещей: большой кусок материи, лейка, резиновые перчатки и старая детская лопаточка. Кто мог оставить здесь эти приспособления для ухода за могилой? Вдруг Ваня понял, что веселенькая расцветка ситца кажется ему странно знакомой. Ну да, именно под таким пододеяльником он спал не так давно, а потом Алиса пустила его на тряпки. А вот и пятно — это он пролил крепкий чай, который любил пить в постели. Именно потому, что чай не удалось отстирать никакими порошками, пододеяльник и был разжалован в хозяйственную ветошь.

Так вот кто содержал в порядке Зоину могилу все это время! Вот кто мыл памятник и сажал цветы и развел такой красивый плющ вокруг оградки…

Он комкал в руках кусок пододеяльника, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Он так давно не плакал, последний раз, кажется, в детском саду… Когда умерла Зоя, он оказался на самом дне отчаяния, но глаза его оставались сухими — горе было слишком глубоким, слишком беспросветным, он хотел избыть его до конца и не собирался облегчать себе душу слезами.

«Мужчины не плачут», — всегда говорил отец. Ваня был с ним согласен, полагая жалким любого рыдающего мужика, но сейчас он сидел на корточках, обнимал Зоин памятник и всхлипывал самым недостойным образом. При этом он чувствовал, как в душе воцаряется ощущение светлого, спокойного, почти детского счастья и благодарности судьбе.

Раньше он не испытывал ничего подобного. Она ходит сюда давно, еще с тех пор, когда он был для нее только приятелем и ничто не предвещало их будущего союза. Зачем она это делала? Да просто знала, что Зоя была одиноким человеком и некому смотреть за ее могилой. А потом, глупая, ничего не сказала ему… Стеснялась? Или боялась, что он решит, будто она делает это специально, чтобы сблизиться с ним?

Он зарыдал в голос, благо в этот поздний час на кладбище никого не было. За многие годы в нем много накопилось слез…

— Молодой человек! — вдруг услышал он.

Размашисто вытерев глаза рукой и шмыгнув носом, Ваня поднял голову. На дорожке стояла пожилая пара: маленькая старушка в темном прямом пальто и круглой шляпке-таблетке и осанистый бородатый дед. Держась за руки, они с тревогой смотрели на него.

«Выгляжу как идиот», — с веселой злостью подумал Ваня.

— С вами все в порядке? — спросила старушка, участливо наклоняясь к нему.

— Да, абсолютно!

— Вы уверены? Может быть, нужна помощь?

— Нет, спасибо, все хорошо. — Он поднялся и развел руками, чтобы они в этом убедились.

Заняв место в самолете, Алиса отвернулась от соседа и зажмурилась. Она сама не знала, как удалось сохранять лицо весь этот кошмарный час, пока Ольга была с ними, как хватало сил мило улыбаться ей, сжимая кулаки и вонзая ногти в ладони, молясь только об одном — лишь бы скорее кончилась эта пытка.

Хотелось убежать, забиться в угол и выть, но пришлось вести себя как ни в чем не бывало, чтобы Ольга не догадалась, кого видит перед собой.

В одночасье рухнули картонные стены ее иллюзорного мира, кривые зеркала, в которые она привыкла смотреться, и открылась такая бездна, что захотелось немедленно исчезнуть, перестать быть, лишь бы не падать туда.

Она никогда не видела раньше жены Виталия, но всегда считала, что это холодная эгоистичная стерва, у которой нет с Виталием ничего общего. Но Ольга — такая женщина, рядом с которой мужчина просто не может чувствовать себя одиноким и несчастным, даже если ее формы и далеки от совершенства. Да она перестала беречь фигуру только потому, что знает — он в любом виде любит ее и не может без нее жить!

Но дело совсем не в том, что Виталий счастлив в браке, его семейные дела не имеют никакого отношения к ней. Вся беда в ней самой! Это она взяла то, что ей не принадлежало и не могло принадлежать. Она украла свою любовь, и ребенок у нее тоже краденый! И пусть это была великая любовь, пусть Виталий — лучший из мужчин, но он чужой. Разве чистота и размер бриллианта когда-нибудь служили оправданием вору, позарившемуся на сокровище?

А она почему-то решила, что ее горячее желание похитить чужую драгоценность является священной волей, позволяющей все… Как она могла не знать, что любовь — это соблазн, а вовсе не индульгенция?

Она была воровкой, но считала себя несчастной жертвой и требовала, чтобы к ней относились именно так.

Алиса почувствовала, как из сердца уходит обида на Виталия, черная злость, которую она испытывала всякий раз, когда вспоминала о его поведении во время ее родов. Эта болезненная рана, много времени не дававшая ей покоя, вдруг зажила без следа, потому что Алиса поняла — она в полной мере это заслужила. Она воровка, и Виталий просто не мог думать о ней иначе.

Но самое страшное даже не это. Страшно не то, что она воровала Виталия у его жены, воровала себя у собственного мужа, а то, что при этом она продолжала считать себя честной и порядочной женщиной, которой просто не повезло.

Она громоздила в своем сознании страшные иллюзии, возводила стены, в которых пыталась укрыться от заслуженного наказания, боялась признать свою вину и раскаяться, зная, как это больно. Она хотела быть счастливой, не расплатившись по счетам…

Отец с Ваней уберегли ее от позора. И она малодушно уцепилась за возможность избежать наказания. Как вор, в последнюю минуту оторвавшийся от преследования и ловко сбывший добычу, она думала: «Удачно я вывернулась!»

Но вор знает, что он вор, а она про себя не хотела этого знать!

Она хотела стать хорошей женщиной, не признав вину и не пережив раскаяние.

Все это время она брела как слепая, ей казалось, будто она в прекрасных садах своей души, а на самом деле она шла по самому краю пропасти, и только Ванина рука не дала ей свалиться вниз…

* * *

Алиса отбарабанила свой доклад, как заводная кукла, поприсутствовала на дискуссии, но, как только позволили приличия, улизнула и отправилась бродить по Краснодару. Ей нужно было побыть одной.

Алиса не оправдывала себя, она уже не пыталась объяснить свое поведение ни силой любви, ни обаянием Васильева, ни равнодушием мужа. Инстинктивно она понимала: чем глубже она чувствует свою вину сейчас, тем легче будет ей потом.

Она яростно сражалась с самой собой, хотя та, другая, Алиса все время пыталась проникнуть в нее, снова завладеть ею. Она нашептывала, что вполне естественно влюбиться без памяти в девятнадцать лет, что Алиса ни в чем не виновата, ибо не собиралась отбить Васильева у жены. Не собиралась, потому что знала, что он на это не пойдет, сурово отвечала новая Алиса.

Как теперь жить? Как жить, зная, что ты воровка и шлюха? А ведь муж говорил, кто она такая, но она, вместо того чтобы прислушаться, обижалась, подсовывала ему свои кривые зеркала, злясь, что он не хочет в них смотреть. Он взывал к тому хорошему, что в ней оставалось, он хотел, чтобы она очнулась…

Как теперь с ним быть? Как сделать, чтобы он был счастлив? Хватит уже пользоваться его добротой и порядочностью. Придется искупать свою вину, и искупать тяжело. Слишком долго она от нее отрекалась.

Она соврет, что из-за перелета у нее был выкидыш, и отпустит мужа на свободу. А если будет упираться, она скажет, что Васильев хочет уйти от жены к ней, Ваня проверять не станет.

В семь утра Анциферова разбудил телефонный звонок. Он помчался к телефону, сердце нехорошо колотилось. Вдруг что-то с Алисой?

В двери соседней комнаты возник Илья Алексеевич.

— Да! — обреченно крикнул Ваня.

— Что ты орешь как ненормальный? — ответила трубка голосом Тамары Константиновны.

— Что случилось? — От волнения Ваня даже не подумал сбавить тон.

— Случилось то, что мне только что звонила Алиса. — От сердца немного отлегло. Теща, конечно, была та еще змея, но даже она не стала бы сообщать таким ядовитым тоном о настоящем несчастье. — Ее самолет задерживают на неопределенное время. Там то ли туман, то ли буря.

— А нам она не сообщила…

— Конечно! Ваш сон она бережет. — Слово «ваш» Тамара Константиновна прошипела особенно зловеще.

Ваня подмигнул Илье Алексеевичу и помахал рукой: мол, ничего страшного.

— Она просила меня и сегодня посидеть с ребенком. — В голосе тещи сквозила убежденность, что Алиса имеет власть над силами природы и специально наслала на Краснодар стихийное бедствие, чтобы еще денек отдохнуть от сына.

— Хорошо, Тамара Константиновна.

— Что хорошо? Я не собираюсь превращаться для вас в прислугу! Если ей хочется, задравши хвост, бегать по тусовкам, нечего было рожать! Вы должны считаться со мной хоть немножко! Один день я выкроила, хоть никто из вас не поинтересовался, чего мне это стоило, но больше — извините! Разбирайтесь сами! — И она бросила трубку.

— Н-да. — Почесав в затылке, Ваня отправился варить кофе. Илья Алексеевич присоединился к нему, и пока Ваня следил за туркой, поджарил яичницу.

— Что делать будем?

— Вань, не знаю. У меня сегодня, как назло, важное совещание. Прямо с утра.

Покрутив ложечкой, чтобы осела пена, Ваня разлил кофе по чашкам.

— Новый костюм наденьте, — посоветовал он.

По расписанию, Алиса должна была прилететь в семь тридцать, оказаться дома не позднее девяти и отпустить мужчин на работу.

— Нам даже попросить некого, — растерянно сказал тесть, — даже бабушек знакомых не осталось.

— Я сам посижу. Отзвонюсь на кафедру, скажу, что в библиотеку пошел. Никто, конечно, не поверит, но это не важно.

— А ты справишься?

— Ой, подумаешь! Я же врач все-таки! Смеси наболтаю, подгузник поменяю, что там еще?

— Кусочек яблока ему дай. Воду в рожок наливай только из этой бутылки, ни в коем случае не из чайника.

— Понял.

— Если гулять пойдешь, комбинезон и шапочка в коляске. Что не ясно — звони, я на телефоне.

Побрившись, Ваня вошел в комнату и обнаружил, что Сережа проснулся и играет с погремушками, весело напевая себе под нос.

— Привет, — сказал Ваня, — сейчас переоденемся и поедим. Где там твои кальсоны?

Алиса надевала на малыша памперсы только на прогулку, дома обходясь обычными пеленками, и ночью вставала несколько раз, чтобы переодеть малыша. Действовала она таким образом не из экономии, а из убеждения, что парниковый эффект памперса нанесет урон репродуктивной сфере сына.

Соблазн натянуть на ребенка бумажный подгузник и до возвращения жены забыть о переодеваниях был велик.

— Нет, — успокоил Ваня малыша, — такой подлянки я тебе не устрою, можешь на меня рассчитывать.

Он развел смесь, строго следуя инструкции, взял Сережу на руки и дал бутылочку. Ребенок энергично зачмокал. Тяжесть маленького тельца на руке была приятной, успокаивающей.

Поев, Сережа выплюнул рожок и занялся более интересным делом — исследованием существа, в чьей власти он в данный момент находился. Улыбаясь, он потрогал Ваню за футболку, поиграл с его крестиком, а когда Ваня вытер ему рот, крепко ухватил ручкой за палец. Ваня потянул к себе — сын не отпускал, только с неожиданной силой потряс, видно, проверяя, не будет ли он звенеть, как погремушка. Потом стал деловито искать на Ване грудь.

— Извини, дружище, чего нет, того нет, — с сожалением признал отец.

Потом он немного покорчил ребенку рожи, но Сережа смотрел на него с такой снисходительной улыбкой, что Ваня смутился — взрослый человек, а творит такую ерунду.

«Почему я раньше так мало занимался тобой?» — спросил он и почувствовал, что его коварным образом описали.

«Так мне и надо», — решил он весело. Алиса носила подмывать ребенка в ванную, но Ваня вдруг испугался, что уронит или даст неподходящую воду, поэтому просто обтер Сережу влажным полотенцем. Насыпал чуть-чуть присыпки, не будучи уверен, что поступает правильно. Он думал, что привыкший к материнским рукам Сережа будет бояться его и плакать, но ребенок переносил его неумелую заботу с полным пониманием.

«Он не ждет от меня ничего плохого, — подумал Ваня, — и совсем не хочет знать, что я не настоящий его отец. Он думает, я тот, кто надежно защитит его от всех напастей мира, и так оно и будет. Именно мне придется оберегать его, а потом научить, чтобы он мог защищаться сам. Я отвечаю за то, каким станет этот маленький человечек. От того, что я вложу ему в голову, будет зависеть вся его жизнь. Страшно подумать, что я могу не справиться с этой задачей. Женщинам хорошо, у них ответственность за ребенка на биологическом уровне, она не страшит их так сильно, как меня сейчас. Как хорошо, что теща отказалась приехать, иначе я мог ничего этого так и не понять!»

Он подхватил Сережу на руки. Тот притих и мирно засопел. Ваня кругами расхаживал по комнате и думал, что нелепые обиды, глупые, недостойные чувства могли бы помешать ему понять свой долг заботиться о сыне. «Я ведь так нужен ему сейчас! Я думал, раз мать кормит его и ухаживает, этого достаточно. Я отстранился, видя в нем плод чужой любви и думая, что не имею на него прав. А ему наплевать на все права, ему так нужна моя сила, спокойствие и уверенность, чтобы он сам потом стал сильным!»

Алиса позвонила в десять, сказала, что объявили посадку. Значит, дома она будет около часу.

За это время Ваня с Сережей успели пожевать яблоко, поспать, еще раз поесть и изучить все погремушки, а также модель танка, подаренную Ильей Алексеевичем на вырост.

— А пойдем-ка мы нашу маму встретим? — предложил Ваня.

С коляской ему возиться не хотелось, но у Алисы было некое приспособление, похожее на парашют. Оно называлось «кенгуру», и с его помощью можно было пристегивать ребенка к животу. Алиса пользовалась им редко, а Ваня решил — дойти до метро будет в самый раз.

Он тщательно проверил лямки на отрыв, снарядил ребенка и отправился встречать жену. Сережа, наблюдая мир не из коляски, а как взрослый человек, из вертикального положения, крутил головой и активно изумлялся.

Ваня расположился возле выхода, чуть в стороне, чтобы не толкали, и принялся ждать.

Она появилась минут через пятнадцать, и какая-то другая, он еле узнал ее. Подстриглась, сообразил Ваня. Короткие легкие волосы трепал ветер, а Алиса бежала домой, ничего и никого не замечая. Губы ее были тревожно сомкнуты, и вообще она изменилась за эти сутки с небольшим. Под глазами залегли круги, она осунулась и даже, кажется, похудела, но Ваня вдруг понял — не имеет никакого значения, как она выглядит. Она его жена.

— Эй, — крикнул он, — куда ты, мы здесь!

Он догнал ее, Сережа тут же потянулся к матери, закричал. Алиса хотела взять его на руки, но Ваня не дал.

— Зачем ты сюда пришел? — спросила она, оторвавшись от ребенка.

— Не терпелось тебя увидеть.

Она грустно посмотрела на него, словно знала какую-то печальную тайну.

Пока Алиса кормила и укачивала Сережу, Ваня соорудил обед. Все, что Алиса наготовила впрок, уже было съедено. В доме остались только макароны и несколько банок консервов. Ваня сварил толстые спиральки, открыл банки и, понимая, что стол получается скудным, добавил к пиршеству яичницу с колбасой.

— Ваня, — жена появилась на пороге кухни, странно взволнованная, — я должна поговорить с тобой!

— Я сделал что-то не так?

— Нет, все правильно. Ваня! — Губы ее задрожали, и он понял, что Алиса сейчас расплачется. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня?

Он вскочил и крепко прижал ее к себе. Макушка оказалась прямо под носом, и он подул, шевеля тонкие волоски.

— Передо мной ты ни в чем не виновата. А ты чего постриглась-то?

— Не знаю, — всхлипнула она, — в аэропорту от безделья пошла в парикмахерскую.

— Тебе идет.

— Ваня, послушай! Я поняла, что все это время была такой гадиной…

— Тихо! — прикрикнул он. — Я муж тебе, а не исповедник.

— Ваня, так нельзя. Ты мучаешься со мной…

Он взял ее голову в ладони и быстро поцеловал в заплаканные глаза.

— Все позади, любимая. — Он удивился, как легко, само собой, выговорилось у него это слово. — Любовь моя, — с удовольствием повторил он, — ты справилась с тем, в чем я никак не мог тебе помочь, а все остальное решим в рабочем порядке.

— Ваня, но…

Он обнял ее так крепко, чтобы чувствовать стук ее сердца.

— Все плохое кончилось, — прошептал он, — ничего не бойся.

Илья Алексеевич переживал: вдруг малыш скучает по маме и ревет, а зять не знает, чем его успокоить? Или неправильно развел смесь, и теперь Сережу будет мучить животик. «Зачем только я сказал ему про яблоко? — терзался несчастный дед. — Нужно чуть-чуть, на кончике ложки, а Ванька накормит его до отвала, да еще вместе с кожурой!»

Эти мысли не давали сосредоточиться, Илья Алексеевич плохо понимал, что ему говорят, поэтому на всякий случай обругал всех заведующих.

Потом в кабинет ворвалась Валентина Михайловна познакомить его с горячей десяткой ошибок в историях болезней. Теперь благодаря Колдунову ее визиты стали гораздо реже, но во сто крат содержательнее и экспрессивнее.

— Да, разумеется, — механически кивал он, гадая, скоро ли иссякнет фонтан ее обвинений.

Извинившись, он позвонил домой и строго-настрого наказал зятю, чтобы, если пойдет гулять, надел Сереже под шапку фланелевый чепчик. «А то бы я сам не дошурупил!» — ответил Ванька вместо благодарности.

— С маленьким ребенком очень много хлопот, — посочувствовала Валентина Михайловна и вернулась к своей теме.

«Хоть бы Колдунов пришел, что ли!» — тосковал Илья Алексеевич.

Вдруг на его столе ожил селектор.

— Да! — крикнул осажденный главврач.

— Илья Алексеевич, к вам посетительница. Жанна Игоревна Линцова.

Забыв обо всем, он вылетел в приемную. Жанна, улыбаясь, стояла возле стола секретарши.

— Жанна! Ты здесь!

Он увлек ее к себе, осторожно коснувшись плеч, чувствуя, что она не отшатывается от него, как раньше.

— Жанна, Жанна! — Как во сне он усадил ее на диван и стоял рядом, боясь, что это и есть сон.

Все кружилось вокруг нее: и окно с багряным осенним кленом, и переходящее знамя, много лет пылящееся в углу кабинета, и Валентина Михайловна, крадущаяся к выходу с историями под мышкой…

— Кофе? Вина? — бормотал он.

— Нет, спасибо.

Она потянула его за руку, усадила рядом, и он сидел, как школьник, вытянувшись и сложив руки на коленях, боясь, что оттолкнет ее неосторожным движением.

— Как ты? — спросила она тихо. — Вернулся к жене?

— Нет. Мы официально развелись. Тамара сама подала документы.

— Илья, я подумала… Мы ведь еще не старые, правда?

— Ты-то нет, а я уже дедушка.

— Ну, дедушка, вдруг у нас есть шанс?

Илья Алексеевич привлек ее к себе. «Как я двадцать лет жил без этих губ, без этой чуткой и сильной нежности? Как я мог дышать, зная, что ее нет рядом?»

— Значит, попробуем? — сказала Жанна, отдышавшись.

— Черта с два — попробуем! Я теперь тебя никуда не отпущу!

— Хочется верить. Мне ведь очень плохо было без тебя все эти годы.

— А уж мне-то! — начал Илья Алексеевич и вдруг осекся. — А знаешь, ты всегда была рядом со мной…

Примечания

1

Рентгенологическое исследование желчных протоков с целью определения места и природы их закупорки, а также выявления наличия в них камней.

2

Без женщин (фр .).

Content

Мария Воронова
Клиника верности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания