Сергей Трофимович Алексеев

Клещ

1

Вадьку Старухина определили помбуром второго разряда к усатому бурильщику Ганькину. Начальник партия так и сказал: иди, мол, в лагерь буровиков да найди там усатого.

– Что это за должность? – переспросил Вадька.

– Помощник бурового мастера, – объяснили ему.

«Ого! – довольно подумал Вадька. – Сразу в помощники!» И, выбирая путь посуше, чтобы не промочить в болоте новые венгерские башмаки на платформе, отправился к палаткам буровиков. Как ни старался Вадька, все же начерпал в башмаки густой коричневой грязи и по колено уделал новенькие джинсы. «Да! Тут не Европа,- заключил он, чавкая ногами по жиже, взбаламученной гусеницами тракторов, – резервация какая-то! Начальство с кольтами, будто ковбои. Все хмурые, разговаривать не хотят… Ну и черт с ними! Переживем!»

Вадьке стало весело. Он остановился, опустил портфель на мох, руки упер в пояс, словно там и в самом деле было два отличных пистолета, и оглядел себя. «Прилично! – оценил он. – А что? Могут и отвалить какой-нибудь задрипанный смит-вессон на всякий пожарный. Я же теперь почти начальник!»

В палатке усатый Ганькин спал на раскладушке, затянутой пологом, храпел, словно в носу у него стоял клапан: вдох – звучно и раскатисто, выдох – со свистом и шипением. Вадька по-хозяйски отдернул край полога и сказал, нажимая на первые буквы:

– Здарово, карифан!

Ганькин перестал храпеть, сонно вздохнул, раскрыл один глаз и сел.

– А второй? – спросил Вадим.

Ганькин пошарил рукой по раскладушке, отыскал черную повязку и приладил ее на голове – спрятал закрытый глаз. Вадька успел увидеть, что веки этого глаза срослись, будто размазанные.

– Откуда ты взялся такой? – без любопытства спросил Ганькин и стал обувать сапоги.

При виде повязки Вадим чуть смутился.

– Прислали. Помощник бурового мастера Вадим Старухин,- представился он.

Только теперь Ганькин цепким единственным глазом осмотрел парня и спросил:

– Времени сколько? Вадька глянул на часы:

– Шесть без четверти, старик.

Уселся на чурку возле стола и снял башмаки:

– Тоска тут у вас. Платформа не выдерживает…

– На смену готовься. В ночь пойдем, – буркнул Ганькин.

– Так сразу? – опешил Вадька. – Мне смокинг в порядок привести надо…

– Хорош балабонить! – оборвал его Ганькин сердито. – Если вкалывать приехал – переодевайся!

– А я так, – неожиданно согласился Вадька. – Я же помощник.

Ганькин ухмыльнулся, скользнул взглядом по его махровой сорочке и молча натянул толстую брезентовую робу, заляпанную густым глинистым раствором.

На буровой двое мужиков колотили кувалдами подвешенную на тросе трубу – выбивали керн. Один из них, увидев Ганькина с Вадькой, бросил кувалду и облегченно сказал:

– Вот и смена пришла…

Ганькин деловито обошел станок, потрогал рычаги, ручки, сосчитал стоявшие пучком трубы.

– Сколько?

– Сорок,- ответил тот же мужик. – Рыхлятина кончилась, коренные идут. А кого это ты привел? – спросил он, разглядывая Вадьку.

– Вадим Стариков. Помощник бурового мастера, – серьезно объяснил Ганькин.

– Старухин, – с достоинством поправил Вадим.

– А чего он у тебя как на бал явился? – полюбопытствовал мужик.

– Начальство!

Мужики разразились хохотом, а любопытный аж присел, вытирая слезы грязной рукой. Молчал только Ганькин, невозмутимо рылся в ящике, перебирая коронки и какие-то детали.

Вадька растерялся, однако виду не показал, а сунул руки в карманы и отвернулся. «Чего забалдели? – подумал он и огляделся. – Должностей напридумывали. Помощник!.. Весь в глине тут уделаешься…»

Потом началась работа, и командовать оказалось некем. Ганькин стоял за рычагами, то и дело визжал трос лебедки, тарахтел дизель, станок дрожал, а Вадька здоровым ключом закручивал трубы. И как только очередная труба скрывалась в скважине, его обдавало резкой струей раствора. Вадька отпрыгивал, но всегда с опозданием, пытался грязными руками почистить одежду, однако Ганькин взмахом головы показывал – крути трубу! – и Вадька крутил, испуганно поглядывая в единственный глаз напарника. И за все время ни разу не остановились, не перекурили. Вадька суетился, не зная, что делать, какой взять ключ, в какую сторону крутить, и ключ был скользкий от раствора, и доски под ногами тоже, а пучок труб убывал медленно, и элеватор бегал вверх-вниз, норовя стукнуть по голове. Невозмутимый Ганькин словно не замечал этого и время от времени, когда Вадька совсем терялся, коротко, одним словом объяснял, что делать.

Когда окончили спуск и Ганькин включил вращение снаряда, Вадька сел на пустые керновые ящики и с ужасом оглядел себя.

– Как должность? – Ганькин закурил.

Старухин промолчал, стряхнул грязь с пальцев и понял, что теперь эти диковатые бородатые «коллеги» станут «балдеть» над ним при любом случае.

– Ничего, – заключил Ганькин. – Это поначалу хреново – оботрешься. Сам-то откуда?

– Европа, – привычно ответил Вадька и торопливо добавил: – Рига. Из Риги я…

И только сказал – вспомнил Ригу, себя там и что это было совсем недавно, вспомнил свою компанию, все: кафе, Людмилу, Ромкин «жигуленок»…

2

– Старик, – говорил Ромка, лениво, одной рукой вращая баранку, – тебе не кажется, что мы засохли и скоро вымрем?

Вадька полулежал на сиденье, иногда бросая взгляды на спидометр – тот показывал сто двадцать, – на Людкины круглые икры и цветной купальник, ему было хорошо и чуть хотелось спать.

– Чтобы этого не случилось, – сказал он, потягиваясь, – рулим ко мне. Есть две бутылки сухаря.

– Я не о том, – Ромка убрал два пальца с баранки, большой и указательный.

– Тогда к ней в гостиницу, – Вадька ткнул в цветочек на Людкином купальнике.

– Я с другом, старик, – повторил Ромка и убрал еще два пальца. Теперь обтянутый пористой кожей руль удерживался одним мизинцем. – Чтобы этого не случилось,- продолжал Ромка, – ты должен предложить такое, чтобы я не убрал и последний палец. Ну, предлагай. Что еще? В компанию? В кабак?

Вадька посмотрел через лобовое стекло на встречные машины, которые из-за тесноты шоссе, казалось, неслись прямо на них, на побелевшие от напряжения Людкины пальцы, обвившие спинку сиденья, и спокойно сказал:

– На все ее величество Удача. Ты с ней запросто, а я нет. Если ты уберешь палец, то все равно останешься жив и так же будешь сохнуть и вымирать, а этот случай для тебя будет просто забавным, очередным… Я же нет. Я не удачливый. А ты? – он обернулся к Людмиле. – Ты как с удачей? В контакте?

И только тогда Людмила закричала, тонко, пронзительно:

– Останови-и-и!

Ромка резко затормозил, машину занесло, и все подались вперед. С воем пронеслась мимо встречная, «жигуленок» прочно встал у обочины.

– Остановил. Что дальше? – спросил Ромка.

– С ума сошли! – кричала Людмила. – Кретины!

– И пошутить нельзя, – мирно сказал Ромка. – Тут тебя и оскорбят и сделают что угодно.

– Ты пошутил? – Вадька словно стряхнул сон и всем телом развернулся к Ромке.

– А ты думал…

Людмила открыла дверцу и выскочила из машины.

– Бейтесь себе на здоровье, только без меня. Я иду пешком!

– Одежду возьми, – предложил Ромка.

Людмила, не оглядываясь, зашагала по нагретому асфальту. Она была высокая, стройная, с Вадькой одного роста, крепкая. Вадька не отрываясь смотрел ей вслед.

– Психанула, – подытожил Ромка. – Дура. Где ты ее откопал?

Вадим сел прямо, напрягся, коротким движением головы поправил волосы.

– Слушай, Старухин, покупай мои колеса, а? Надоела она мне, хотя жаль старушку. Понимаешь, люблю запах новой машины, а из этой за два года все выветрилось. Бери?

Вадька, не меняя позы, предложил:

– Давай я за руль сяду. Ромка дернул плечами:

– Пожалуйста… Можешь не пробовать. Сам знаешь – ласточка.

Вадька пересел за руль, запустил двигатель и тронул машину. Людмила была уже далеко, и когда Вадька догнал ее, она не обернулась, шла зло и напористо, и волосы колыхались в такт шагам,- просвеченные солнцем, будто таяли в нем. Несколько метров машина шла рядом. Людмила шагала справа, по обочине, и Ромка, высунувшись из окна, говорил:

– Девушка, девушка! Не спэши, девушка, садысь к нам, прокатим…

Вадька надавил тормоз, заставив Ромку стукнуться о дверцу, схватил с заднего сиденья платье, сумочку Людмилы и вышел из машины.

– Ты куда, старик? – забеспокоился Ромка.

Вадька догнал Людмилу, набросил ей платье на плечи и, заглядывая в лицо, боком пошел рядом. Через минуту мимо с визгом пронесся «жигуленок», мелькнули сгорбленная фигура Ромки и руки, крепко держащие руль.

– Мог ехать с ним, – бросила Людмила. – Я одна пойду.

– Не мог,- сказал Вадька. – Оставить бедную женщину на дороге, тем более голой…

Людмила остановилась и в лицо ему выкрикнула:

– Я не хочу с тобой идти! Ясно? Убирайся!

– Ах, вы не хотите? – Вадька улыбнулся и сделал что-то вроде поклона. – Может быть, мы вам опротивели? Может быть, у нас фактура не подходит? – продолжал он нараспев говорить: – Может, вас на свеженькое потянуло?

Людмила сделала шаг и, откинув голову, рассматривала Вадьку, будто оценивала – ладно ли сидит на нем джинсовая курточка? Вадька внезапно смел со своего лица улыбочку:

– Ты же со мной… Все уже знают! Докажи теперь! А еще чего-то…

Она ударила его по лицу. Не ладонью, не пощечину дала, а кулаком ударила умело, по-мужски. Вадька отпрянул, а Людмила быстро пошла вперед, и волосы ее уже не трепетали и не сливались с солнцем, а торчали над худой длинной шеей бесформенной кучей рыжих стружек. И грация, что была в ней минуту назад, исчезла. «Дура! – со злостью подумал Вадька и догонять не стал. – Ромка прав. Корчит из себя девочку…» Он покрутил оставшуюся в его руках Людмилину сумочку. В ней что-то бренчало и шелестело. Ему захотелось трахнуть сумочку об асфальт так, чтобы брызги разлетелись в разные стороны, чтобы памяти не осталось. Однако не бросил сумочку, а нацепил на шею, как носят сумки автобусные кондукторы, и вышел на середину дороги ловить попутную машину.

Автомобили шли, не сбавляя скорости, и Вадька шарахался от каждого, размахивал руками, кричал, но никто не останавливался. Мельком он видел довольные, ленивые лица, неестественно крупные загорелые руки, властно обхватывающие руль, хохочущих мужчин и женщин на задних сиденьях. Кто-то нехотя погрозил пальцем, не шали, мол, юноша, на дороге, кто-то на ходу вышвырнул пустую бутылку, и она не разбилась, ударившись, а с дребезжанием покатилась к бордюру. Лишь какая-то девица в синей «Волге» повернулась к Вадьке и долго на него смотрела, объясняя что-то своему спутнику, наверное отцу. Лицо, смазанное скоростью и блеском стекла, маячило белым пятном, пока даль и горячий воздух не растворили и лицо, и синюю машину. Вадька не пытался больше останавливать попутную, встал на осевой линии, высокий, длинноногий, безразлично провожал глазами зачастившие автомобили и чувствовал себя страшно одиноким, никому не нужным; и будто весь мир от него отгородился, спрятался за стеклами, шторами, японскими жалюзи и проносится мимо, замечая его на дороге как помеху, не более, и никому нет дела, что у Вадьки противно на душе, что он остался один. С трудом запихав руки в узкие джинсовые карманы, Вадька ссутулился и побрел серединой дороги к городу, Ему сигналили, но он не оглядывался.

У знака «Остановка запрещена» тяжелый панелевоз, обогнав Вадьку, заскрипел тормозами, из кабины высунулся шофер, коротко стриженый жилистый парень лет тридцати пяти.

– Эй ты! – крикнул он. – Иди-ка сюда! Вадька подошел:

– Чего?

– Садись. Нашел место для прогулок.

Когда Вадька забрался в кабину, шофер недовольно спросил:

– Лет сколько?

– Двадцать четыре.

– А ума все нет,- определил шофер. – Что, с девчонкой поссорился?

– Нет, – сказал Вадим, – не поссорился. Так…

– Судьбу испытываешь? Знал я одного такого. По Верхоянску. Все храбростью козырял: плевал, говорит, я на эту суету. Удачливым себя считал, заработать больше всех хотел.

– И что? – с любопытством спросил Вадька.

– Ничего. В одиночку на зимней трассе ездить запрещалось – четыреста верст, шестьдесят морозу. Уехал один… Нашли через день. Полетела коробка скоростей, залез под машину. Короче, машина скатилась и баллоном придавило кисть руки. До половины лишь сумел кость перегрызть. Замерз. Шестьдесят градусов не шутка.

– Анекдот, – сказал Вадька.

– Дура ты, – буркнул шофер и прибавил скорость.

Вадька помолчал, обдумывая, и вдруг спросил:

– На колеса там заработать можно?

Шофер насупился, оглядел Вадьку и не ответил.

– Сколько за колеса пахать надо? Год? Пять?

– Пешком ходить надоело? – спросил шофер.

– Колеса – первое дело, – вспомнил Вадька Ромкины слова.

– Попробуй, может, и заработаешь, – безразлично сказал шофер и всю дорогу до города больше с Вадькой не разговаривал.

А Вадька смотрел вперед и несколько раз поймал себя на мысли: вот-вот из-за поворота мелькнет фигура Людмилы с тающими на солнце волосами.

Вадька жил в двухэтажном старом доме, зажатом с двух сторон новыми многоэтажками. Окно его квартиры (девять квадратных метров) выходило во двор и зияло, как снарядная пробоина, в красной, выщербленной от времени стене. Квартира осталась от матери. После работы Вадька обычно обитал у Ромки, где часто собиралась веселая компания. Летом выезжали на пляж или в лес, вечером шли в кафе или опять те к Ромке. Примерно раз в год компания распадалась, кто-то уезжал, кто-то выходил замуж пли женился и откалывался. Но проходил месяц-два, созванивались – собирались старые, появлялись новые, веселые, беззаботные, и начиналось все сначала: Ромкины комнаты, пляж, лес, кафе, опять Ромкины комнаты…

Ромка часто отдавал машину Вадьке, когда был занят в институте, и Вадька колесил по улицам, катал знакомых и незнакомых девчонок, в небрежно-ленивом тоне врал про дядю-министра и что работает в секретной организации, или вообще придумывал невероятные истории.

Часто верили. Людмила тоже поверила.

Людмила тогда безуспешно ловила такси, было около двенадцати ночи, улицы опустели, и Вадька, заметив ее, остановился. Она долго не хотела садиться, но Вадька убеждал ненавязчиво, даже безразлично, и они поехали.

– Куда? – спросил Вадька.

– Знаете, – сказала Людмила, – я только сегодня приехала и не могу устроиться в гостиницу.

– Что ж, попробуем помочь, прокатимся.

Катание затянулось. Вадька успел за это время набрать кучу историй, но, когда в последней гостинице сказали, что мест нет, зашел в тупик.

– Вы извините, – сказала Людмила, – что я затруднила вас. Я вам заплачу, – и стала доставать деньги.

– Не надо, – отказался Вадька. – И куда же вы теперь?

– До утра недалеко, погуляю или уйду на вокзал.

Вадька отчаянно соображал и колебался. Мысль отвезти к себе домой была, но… после вранья… А потом машину отгонять в Ромкин гараж надо…

– Ладно. Я отвезу вас в один дом, там живет мой друг, его нет сейчас, а ключи у меня.

– Что вы! Нет-нет. Я не поеду. Я лучше на улице погуляю,- Людмила хотела выйти из машины, но Вадька осторожно взял ее за руку.

– Я же вам помочь хочу, – сказал он, – а вы думаете бог знает что.

Вадька загнал машину в глубь двора, в темноте поднялись на второй этаж, он держал ее за локоть, шепотом говорил, где нужно пригнуть голову, чтобы не удариться о косяк, но когда, пропуская ее вперед, входил в двери, послышался нарочито громкий голос соседки: «Опять девицу приволок!» – Вадька испугался: вдруг Людмила услышит, и поскорее протолкнул ее вовнутрь.

Людмила осмотрела комнату, задержала взгляд на отцовском портрете, села на край дивана.

– Ну вот, – заключил Вадька. – А так бы вас могли на улице и хулиганы остановить или грабители.

– Я не боюсь ни хулиганов, ни грабителей.

– Ого! – изумился Вадька. – Владеете самбо, каратэ, джиу-джитсу?

– Да нет… Просто мне по должности их нельзя бояться,- Людмила смутилась. – Хотя вы правы, я немного владею вольной борьбой.

– Каш-ма-ар! – протянул Вадька. – Это что за должность такая?!

– Я следователь…

Ключ у Вадьки выпал из рук, и чертик на брелке уставился на него злорадными глазами. Кровь толчками ударила в голову, лицо будто распухло.

– Вы один живете? – спросила Людмила. – У вас чудесная комната!

– Один, – буркнул Вадька. – А вы это… надолго к нам?

– В отпуск. Всего на месяц. Первый раз отправилась в путешествие, и видите, как не везет… Впрочем, почему не везет? Везет! Вас вот встретила. Знаете, а у нас дома раньше стояла такая же старая мебель. Комод точь-в-точь такой! И даже будильник…

Людмила говорила так, словно с самой первой минуты знакомства знала, что живет Вадим в комнатушке, с дряхлым комодом, один, со злыми соседями, будто он и не расписывал ей родственников-министров и знакомых-дипломатов и что машина у него уже третья по счету.

– Ну, я пошел? – спросил Вадим, глядя в сторону. – Машину отогнать надо… А вы устраивайтесь, вот диван, одеяло и простыни в шкафу, умывальник там, – он показал за отгородку в углу.

– А вы где ночуете? – участливо поинтересовалась она.

– Там… Где-нибудь, – замялся Вадька. – У друга… Чья машина…

Людмила неловко встала с дивана:

– Хулиганов я не боюсь. А одна в чужой квартире – да. Так что не оставляйте меня одну. Коли взялись быть благородным, то уж оставайтесь им до конца. Верьте, вам это идет.

Вадька постелил себе в углу около умывальника, не раздеваясь лег. Долго слушал, как в полумраке комнаты тихо и ровно дышит Людмила, уж было успокоился, но вспомнил, с какой небрежностью час назад врал ей, и, кажется, первый раз в жизни ощутил стыд, глубокий и жаркий, аж в висках заломило. Хотелось сделаться маленьким и незаметным или вообще тихо уйти, чтобы она проснулась утром – а его нет. Соберется и уйдет. А Ромке потом можно будет трепануться: мол, дама была! Цветочек! Утром еле избавился – хочу у тебя жить и все… И надо сказать это так, между прочим: тогда поверит.

Людмила зашевелилась, и старый диван громыхнул пружинами. Вадька вздрогнул, открыл глаза. Рассветное небо серело за окном. Желтые, неумело наклеенные обои вспучились бесчисленными бугорками и казались обрызганными грязью. Мебельная рухлядь клонилась, горбилась, шаталась и выглядела куда ужаснее, чем раньше. Единственное, на чем задержался взгляд Вадьки,- легкое цветное платье Людмилы, аккуратно висящее на стуле.

Когда совсем рассвело, Людмила тихо оделась и хотела уйти.

– Если хотите, – предложил Вадька, – можете жить здесь. В гостиницу все равно не устроитесь.

– Я вам благодарна за приют, – улыбаясь, сказала Людмила. – Вы добрый человек. Но я лучше буду жить в гостинице.

– Вы, наверное, соседей моих испугались, – засмущался Вадька. – Не обращайте внимания. Они всегда были злые, сколько я помню… Из-за квартиры все. Нас с мамой подселили сюда, я еще маленький был… Вам в гостинице скучно будет. А я бы вас со своей компанией познакомил. Ребята – во!

– Спасибо, Вадим. Я с удовольствием хотела бы познакомиться, если они все такие, как вы. А жить все же пойду в гостиницу.

Вадька вздохнул. Появление Людмилы в его неуютной, всегда неприбранной комнате и радовало и смущало. В квартире много раз были девчонки, всякие: замужние школьные подруги, из компании и просто случайные – с танцев, из кафе, с пляжа.

Последние иногда оставались и ночевать, но того чувства, которое испытывал Вадька сейчас, никогда не было. Наоборот, противно было видеть лица с размазанной краской на жидких ресницах, припухших веках, противен был привкус губной помады во рту, вид брошенного на пол скомканного женского белья.

Вадька снова бросился на поиски места в гостинице. Выезжая со двора, остановился на углу у телефонной будки, пошел звонить Роману. Людмила оставалась в машине.

– Как улов? – спросил Ромка.

Вадька посмотрел на Людмилу. Она сидела настороженно и в то же время спокойно. Солнце било сквозь заднее стекло, и волосы ее светились, как фонарик.

– Замолчи, старик, – сказал Вадим.

– В ГАИ попал?

– Нет.

– Гони машину. Мне на работу надо.

– Слышь, тут такое дело, – начал Вадька, но Роман прервал:

– Через пятнадцать минут жду.

Вадька повесил трубку, хлопнул дверью будки и заметил, как вздрогнула Людмила.

– Вы не беспокойтесь, – сказала она, когда он сел в машину, – я лучше на такси…

– Обойдется, – бросил Вадька и дал газ.

Людмила устроилась в гостинице на окраине города. Вадька выяснил у администратора номер телефона, проводил Людмилу в номер и вдруг почувствовал, что не хочет уходить от нее…

– Я позвоню? – спросил он.

– Хорошо, только вечером.

Сейчас Вадька вернулся в ту же комнату, пустую, неуютную, кинул сумочку на стол и вспомнил, что эта сумочка лежала точно так же в ту ночь, когда здесь была Людмила. Тугая жалость к себе выдавила из глаз слезы. Вадька упал на диван и собрался в комок,

В осень, когда Вадька вернулся из армии, умерла мать.

– Слава богу, – шептала она бледными губами в день смерти, – дождалась все-таки… Все боялась – раньше умру. Думаю, соседи-то, – мать с трудом глянула на дверь и приглушила голос, – займут комнату… Они же такие, ни на какой закон не посмотрят… Где б ты тогда жил?

Вадька сидел у кровати рядом с молоденькой врачихой, забывшей надеть белый халат, плакал. Врачиха плакала тоже. Вадьке было стыдно перед ней за слезы, но он все равно плакал.

– Прости уж, что выучить не успела, – говорила мать,- самому придется… Постарайся жить не хуже людей.

Вадька плакал сильнее.

После смерти матери Вадька с неделю ходил молчаливый. «У меня мама умерла», – говорил он к месту я не к месту и опять замолкал. Пошел на завод устраиваться на работу. Суета, толкотня, гул, все спешат, все крутятся, мечутся. Хотелось чего-нибудь такого, а чего именно – он не знал. Денег не было, но как раз осенью Вадька познакомился с Романом. Стал занимать у него тройки, пятерки. Тот давал и возврата не требовал. Наконец Вадька оказался в телемастерской, куда его приняли учеником. Обрадовался, наказ матери вспомнил. Определили Вадьку к старому мастеру Аркадию Васильевичу. Наставник Вадьке понравился: старый и мудрый, как в кино. Выслушал он Вадькину историю, сдержанно посочувствовал, по плечу хлопнул, взбодрил:

– Ничего, парень. На ноги поставим!

Вадька учился паять, искать неисправности, читать схему – удавалось. Однако ремонт Вадьке пока не доверяли, а усадили в отдельную комнату распаивать старые телевизоры.

– Экономить надо, – учил Аркадий Васильевич, – беречь добро. Каждая деталь денег стоит. Выбросил ее, и пропала, а мы эту детальку в дело пустим. Пусть-ка еще поработает!

Часто Вадьку отпускали с работы пораньше. Ты, мол, отдыхай, молодой еще, наработаешься. Однажды поздним вечером Вадька шел мимо мастерской и увидел свет в окнах. Подошел ближе, заглянул: Аркадий Васильевич; и другие мастера еще не ушли. Вадьке стало стыдно. Двери с улицы оказались запертыми, и он вошел через черный ход.

В мастерской яростно спорили и матерились. На столе Вадькиного наставника валялись пустые бутылки, а он сам размахивал руками и кричал, что все мастера – алкаши и тунеядцы и он вовсе не собирается делить деньги за халтуру на всех поровну. Мастера не соглашались, тоже кричали, обещали, что набьют Аркадию Васильевичу морду, что они не станут больше халтурить в общий котел, да еще и молодому накажут, чтобы не связывался с ним. Увидев Старухина, мастер разозлился еще пуще:

– Тебя тут только не хватало! Что? Тоже за паем пришел?!

Вскоре Вадьке действительно стал перепадать тот самый пай. Днем Вадька работал на «план» – чинил под руководством мастера телевизоры, оформленные квитанциями, а вечером – чинил левые, для самых сообразительных клиентов.

Аркадий Васильевич слово сдержал, на ноги Вадьку поставил. Через год Вадька постиг все тайны мастерства и работал самостоятельно. Случай, когда Вадька попал к дележу и мастер накричал на него, забылся, да и вообще отношение к «молодому» изменилось. Его признали своим. Особенно нравилось Вадьке ходить по вызовам. Расстроенные владельцы экранов относились к нему с надеждой и доверием, и Вадька чувствовал себя специалистом высшей марки.

– Ну, что у вас тут? – бросал он и ковырялся отверткой в каше деталей. Хозяева смотрели на Вадьку как на волшебника. Если же некоторые строптивые и придирчивые «телеманы» возмущались качеством прежнего ремонта, ворчали и грозились пожаловаться, Вадька тут же ставил совершенно ошеломляющий Диагноз и заставлял отвозить телевизор в мастерскую.

Как-то раз ремонтировал телек у одной бабуси. Старушка хлопотала, готовила угощение, рассказывала про свою умную внучку и восхищалась золотыми руками молодого человека.

– Тебе до самой смерти хватит! – говорил польщенный Вадька, впаивая старые детали из демонтированных телевизоров. – Может быть, и внучке твоей останется.

Обрадованная бабуся вручила Старухину трояк и обещала советовать всем знакомым в случае чего вызывать только его – Вадима Старухина. В это время в прихожую кто-то вошел и странно знакомый голос спросил:

– Что, бабушка, мастер пришел?

– Да-да! – ликовала старушка. – Мастер! Такой славный парень!

Вадька выглянул в прихожую. Трояк прилип к вспотевшей ладони и захотелось спрятаться. Около вешалки стояла та самая врачиха, что сидела и плакала возле его умирающей матери. Она узнала Вадьку, обрадовалась, протянула руку:

– Здравствуйте! Вот вы и выучились, мастером стали.

Бабуся прикрыла ладошкой рот, и глаза ее лукаво забегали. Вадьке тоже следовало подать девушке руку, но в ладони лежала мокрая тропка, и он так растерялся, что чуть прибор из-под мышки не выронил. Так, без слов, и бросился к двери.

Долго ходил по улицам, вспоминал мать перед кончиной, врачиху, ругался себе под нос, отчаявшись, хотел выбросить злосчастную тропку – не выбросил. Положил в задний карман брюк.

– Какая разница? – размышлял он вслух. – Я взял эту тройку или бы взял ее кто другой?.. Все равно бы взяли. Аркадий Васильевич, между прочим, сам намекает клиенту – дескать, заинтересовать надо… А здесь сами заинтересовали…

Ромка всегда лениво слушал Вадькины рассказы про «калым», брезгливо морщился и бросал:

– Какая пошлость, старик…

– Сфера обслуживания, – горячился Вадим. – Что бы ты понимал!

– Смени занятие,- советовал Роман.

– А куда идти? – пожимал Вадька плечами. – Не в контрабандисты же!

– Ну Старухин! А еще мастер! Иди в перекупщики стеклопосуды, – говорил Роман, и Вадька терялся: шутит или нет?

– Устрой к себе в экспериментальные мастерские, – просил Вадька, хотя знал – не устроит. Скажет – там специалисты нужны, а ты просто мастер. И обязательно подчеркнет это слово. Какие специалисты требовались в Ромкином НИИ – Вадька так и не понял. Ему казалось, паять детали для космических кораблей наверняка он бы смог. Иногда Вадька даже обижался на отказ:

– Да я любой телек с закрытыми глазами!.. Что я, не специалист? У Аркадия Васильевича спроси!..

– Специалист, – серьезно подтверждал Ромка. – Еще какой! – и хохотал.

Вадька злился. Он никак не мог увязать Ромку этого, который вместе с ним пил, катал девчонок и сидел в кафе, и того, который работал в недрах серьезного института,

3

Ночью Вадька замерз. Промокшая от пота и раствора одежда не грела, и он дрожал так откровенно, что Ганькин заставил его развести костер. Палить костры Вадька научился в лесных прогулках и быстро справился с этим делом. Когда огонь разгорелся, он так жался к костру, что запахло паленым: штанина замызганных джинсов прогорела в трех местах. Ганькин лишь головой покачал.

Шести утра Вадима еле дождался. Готовя смену к сдаче, откашлялся и робко произнес:

– В сухое бы переодеться…

– Получи на складе,- буркнул Ганькин. – Раньше кем работал?

– Телеки ремонтировал…

– А сюда что?

– За романтикой.

– А-а! – протянул Ганькин. – Ну-ну…

Вадька не мог уснуть, все тело ломило от усталости. Мешали храп Ганькина и видение: длинные тяжелые трубы, трясущийся станок и Ганькин серьезный глаз. Вадька крутился в непривычном спальном мешке, думал о Людмиле, вспоминал, как она легко картавила на французский манер, смешно произнося его фамилию – Старухин, как читала неизвестного Вадьке поэта Николая Рубцова, как настороженно, украдкой рассматривала шумную Вадькнну компанию…

…Людмила стояла в лоджии, прямая, строгая, смотрела на редкие огни ночного города. Вадька появился шумный, веселый, ссутулился, облокотившись на перила рядом с ней.

– Дышать тяжело… – не ожидая вопроса, пояснила Людмила.

– А-а… Я думал, тебе наша толпа не понравилась. Хорошая толпа, правда? Балдеж сплошной!

– Толпа хорошая, – не оборачиваясь, задумчиво произнесла Людмила.

– Во-во! – обрадовался Вадька. – Хохмачи! Особенно Ромка!

– Кто он? – спросила Людмила.

– Ромка? У-у-у! В институте работает, коллега. Разрабатывает системы радиоуправления. Что-то аж с космосом связано. Спец – высший класс. Убедились: в квартире все на автоматике.

– Своими руками?..

– Железно! До последней кнопки! – уверил Вадька. – Одна свеженькая Ромкина дама засомневалась: мутата, говорит, не верю. Подходит к бару, а он неожиданно открывается и бац ей по носу! Толпа в экстазе, дама в истерике, ну и… – Вадька запнулся и умолк.

– Как это – свеженькая?

– Ну… – замялся Вадька, – новая, значит. Недавно познакомились… В нашем обществе все запросто. Пришел, делай что хочешь. Ну, в смысле там, пить можно, на полу валяться, кто хочет, стихи читать, даже посуду бить разрешается… Вот только музыка… по вкусу хозяина. У него, знаете, так устроено – стереоэффект – во!

– Какие же у него вкусы?

– Реакционер! Консерватор! – махнул рукой Вадька. – Классику шурует. Труба, орган, скрипка.

– А эти две девушки – кто? – поинтересовалась Людмила.

– Наверное, привыкли допрашивать?.. У вас это здорово получается.

– Что вы. Просто любопытство, – Людмила наконец обернулась к Вадьке.

В ее глазах отражались огни, и он заметил это. Протянул руку и осторожно тронул волосы, словно проверил – явь ли то, что она здесь стоит, с ним. Встал в прежнюю позу и сказал:

– Так. Бывшие Ромкины дамы приходят. По инерции…

Дверь в лоджию распахнулась, и появился невысокий бородатый парень.

– Согрей женщину, тюфяк! – посоветовал он и улыбнулся Людмиле.

Вадька хотел обнять ее, но Людмила отшатнулась, и он неловко опустил руки.

– У нас в Риге холодно! – объявил бородатый и, еще раз улыбнувшись, исчез.

Потом выходили те две девушки, постояли, покосились на незнакомку, долго шептались, смеялись, а Вадька выходил из себя: мешают! Когда наконец девицы покинули лоджию, одна нарочито громко шепнула:

– Представляешь, фурор! Старухин, говорят, попал в лапы правосудия! Спасать мальчика надо.

Вадька еле сдержался. Хорошо, вышел Ромка. Он принес большую мохеровую кофту и набросил Людмиле на плечи.

– Если хотите, – благосклонно, как подобает хозяину, добавил он, – в дальней комнате музыка. По вашему вкусу. Там, кстати, сейчас никого.

Вадька знал, о чем говорит Ромка. Ему стало не по себе, а тут еще, когда хозяин ушел, Людмила спросила:

– Это все ваши друзья?

– Ну… само… естественно! – нашелся Вадька,

– Понятно.

Вадька растерянно придумывал – что бы это такое сказать, чем бы заинтересовать ее, развеселить? Набор многозначительных междометий здесь явно не подходил. Наконец Вадька выбрал самое нейтральное и, по его мнению, неотразимое:

– Вы богиня…

Прозвучало совсем уж глупо, и Вадька почувствовал это. Надо было продолжать разговор, иначе, думал он Людмила уйдет. Зачем ей такой неинтересный спутник? Она сюда приехала отдыхать, развлекаться, а не мерзнуть в лоджии у какого-то Ромки. Вадьке хотелось оказать что-нибудь умное, интригующее, но в голове крутились лишь обрывки каких-то разговоров про западные кинобоевики, про ночные кабаре и еще всякая ерунда, нахватанная из споров в компании и телемастерской. Он даже обрадовался, когда придумал, о чем можно поболтать с Людмилой. Конечно же о преступниках! Вадька * закурил, деловито поинтересовался:

– И как же вы их вылавливаете? Этих самых… ну… паразитов?

– Паразитов вылавливает санэпидстанция, – отрезала Людмила.

– Хе-хе! – хохотнул Вадька, но было не смешно. – Я хотел сказать – паразитов общества.

– Я не вылавливаю. Я занимаюсь профилактикой, – сухо ответила Людмила.

Вадька знал, что такое профилактика. Он не раз проводил ее для телевизоров тех предупредительных клиентов, которые покупали годовые талоны на обслуживание. И знал еще Вадька, что дело это нудное, поскольку такие клиенты всегда были назойливые, вызывали по пустякам.

– Неблагодарный труд, – сказал Вадька и уже про себя закончил: «Пашешь – а навару нет».

– Мне нравится, – бросила она и, чуть помедлив, спросила: – Вы молчать умеете?

Вадька сообразил, что Людмила расскажет какую-нибудь детективную историю, а может, даже попросит помощи: не очень-то верил, что она приехала в Ригу отдыхать. Наверняка с каким-нибудь заданием: шайку там раскрыть или еще что. Все они так приезжают, будто бы в отпуск, а сами раскручивают какое-нибудь дельце.

– Конечно! – с готовностью сказал Вадька и придвинулся к Людмиле ближе. – Тайна вклада…

– Так помолчите, – бросила она.

– Я могу, но… – обескуражился Вадька.

– Все равно не о чем говорить. Так что молчите. Вы же не клоун, а я не публика.

«Все, – подумал Вадька, – уйдет. За мальчишку меня считает, даже разговаривать не, хочет. Ромка не зря говорил, что я форменный лопух. Любую даму можно заклеить, если хорошо захотеть. Эх! Сейчас уйдет. И не остановишь…»

Не такой уж лопух был Вадька Старухин, но тут растерялся. Он уже представил, как пойдет один домой, будет проклинать себя по дороге за свою тупость, а Ромка завтра похохочет над ним, поиздевается: «С суконным рылом да в калашный ряд! Старик, это несерьезно».

– Проводите домой,- вдруг распорядилась Людмила.

Исчезновения Вадьки и Людмилы в компании никто не заметил: привычно каждый занят своим… Была мысль взять машину – гостиница далеко, времени два ночи, но Вадька вспомнил Ромкину реплику: «Свою пора иметь, не маленький».

Только отошли, Людмила спросила:

– Сколько отсюда до вашего дома?

– Четыре квартала, – удивленно пожал плечами Вадька.

– Идемте.

– Фу! – перевел он дыхание. – Я думал, вы хотели отправить меня домой.

Всю дорогу молчали. В Вадькином темном дворе Людмила остановилась и, будто вспомнив, спросила:

– Да, почему я богиня?..

– Красивая ты… – выдавил он. – И какая-то не такая…

– И только?

– Ну…

– Это еще ничего, – бросила она и зашагала дальше.

– А вы… ты что подумала?

– Всякое. И это откровенно?

Вадька хотел сказать, что да, что она ему очень нравится и он рад, что встретил ее, но это, наверное, прозвучало бы так же, как и «вы богиня», и он промолчал.

– Ты взрослый мальчишка,- сказала она еще раз перед самым порогом.

«А! К черту!» – Вадька отряхнулся от воспоминаний, вылез из спальника и сел писать Ромке письмо. Написал: «Привет, старик!» Потом пять строчек про комаров, клещей и о том, что дичь вокруг кошмарная, звери бродят и начальство с кольтами, и мужики, как пираты, с черными повязками. Хотел спросить про Людмилу, но, подумав, что Ромка все равно не ответит, заклеил конверт, сунул в тетрадку, лег и уснул. Даже храп Ганькина не помешал.

Завертелась у Вадьки Старухина жизнь. Двенадцать часов работы – столько же сна, без выходных, отгулов и праздников. Ребята-буровики разыгрывали недолго: через две недели руководящая Вадькина должность была забыта. Вадька начинал думать, что все идет не так уж плохо и жить здесь можно, не навсегда же приехал, год-полтора и хватит, заработки отличные. Незаметно для себя Вадька поверил, что не такой уж он неудачник, просто не везло временно. Людмила? Горько становилось от этого имени, иногда чуть ключ из рук не выпадывал. Вадька аж скрипел зубами и злился: «Я еще вернусь!»

После отбурки очередной скважины Вадьку отправили готовить площадку для новой и рубить колья для палаток. Он раньше уже ходил туда с геологом, который вбил колышек на берегу реки и сказал, что бурить надо здесь. Недалеко, километра четыре… Прихватив сухарей и тушенки, топор, лом, чтобы скатить валуны с площадки, Вадька отправился вниз по реке.

– Далеко от площадки не уходи, – предупредил Ганькин, – а то ищи тебя потом…

– Не боись, – успокоил его Вадька.

Он пришел на площадку, скинул груз и сел передохнуть. От каменистого берега круто вверх уходил горбатый увал, заросший корявым низкорослым кустарником. На гребне увала под верховым ветром качались редкие молодые сосны, внизу же была тишина, словно в другом мире. Вадька взял топор и полез на увал: не ставить же лагерь внизу, затопит чего доброго, да и дров близко нет. Он карабкался вверх, пробивая тропу в кустарнике, обливался потом, а когда выбрался на гребень – энцефалитка промокла насквозь. Вадька растянулся на хрустящем от сухости мху. Во рту пересохло и жгло, но воды, по всей вероятности, здесь не было. Мох под руками крошился в голубоватую пыль. Вадька перевернулся на живот и поднял голову. Метрах в полета от него, в редком сосняке, стояла большая приземистая изба с подернутой зеленым мхом крышей, обколотыми углами. Два узких окна выходили на реку, даже стекла в них поблескивали. Вадька удивился, что не заметил избу сразу, проворно вскочил и пошел, размахивая топором, забыв про усталость. «Вот и палатки ставить не надо!» – обрадовался он и крикнул:

– Эй, хозяин! Абориген!

Никто не ответил, и Вадька, заметив вокруг избы поросль густой невытоптанной травы, кустов татарника и ярко-оранжевого кипрея, сообразил, что дом пустой и здесь, наверное, лет десять никто не бывал. Стоящий когда-то над крыльцом навес рухнул и завалил вход. Вадька перерубил топором нагромождение прогнивших досок, пробился к двери. Она была закрыта на тяжелую кованую щеколду, в пробое торчал ржавый загнутый штырь. Вадьку охватил легкий страх, как в детстве, когда заглядываешь в темный подвал. Он кашлянул для храбрости, выдернул штырь и толкнул дверь.

За порогом в сенцах без окон было темно, из дальнего угла слышался странный гул. Вадька шире распахнул дверь: весь гудящий угол под потолком занимало огромное гнездо шершней. Казалось, весь угол движется, дышит, как живой. Вадим представления не имел, что такая пчелка размером в полпальца может неожиданным укусом с лета в лоб сбить человека с ног, потому он отыскал еще одну дверь и, вставив топор в щель, с трудом открыл ее.

Солнечный свет падал через окна на серый, грязный пол, вырисовывая расплывчатые рамные переплеты. В избе перегородок не было. Слева стояла квадратная печь, дальше – лавки, стол, на нем чугуны, деревянные чашки, еще какое-то барахло, в углу – широкая деревянная кровать с сопревшей грязной постелью. Вадька сделал два шага и остановился. Весь передний угол и часть правой стены были сплошь увешаны иконами, некоторые сорвались и валялись на полу. Он снял одну из икон, протер ее рукавом, повернул к свету. С темной доски на него смотрели два круглых божьих глаза, едва видна была бородка клинышком, а сбоку светлым пятном поднятая рука – то ли держащая палку, то ли просто так. Вадька повертел икону в руках, кинул на пол, бегло рассмотрел другие и уткнулся в сундук с железными бляшками и лентами на крышке. На сундуке лежала толстая книга с деревянными корками. Вадька вначале толкнул ее в сторону, чтобы сесть, но потом взял в руки, раскрыл. На серой толстой бумаге, крепкой как картон, еле просматривалась замысловатая вязь будто бы не русских букв с крючками и длинными закругленными хвостиками. По краям книга была сильно поточена мышами и с нее сыпалась мелкая бумажная труха. «Библия, – подумал он, – старье какое-то».

Но от следующей мысли Вадьке сделалось жарко а душно. Он мгновенно вспомнил, как в пору безденежья Ромка взял из отцовской библиотеки старую газету, в которой писалось про Парижскую коммуну, и они вместе сдали ее за полсотни рублей в какой-то музей. А за эту книгу и иконы… Понаслышке Вадька знал, что была когда-то староверы, которые сбегали в Сибирь и уносили с собой антикварные сейчас книги, иконы и всякую религиозную дребедень, и вроде бы даже кто-то из Ромкиной компании ездил летом в экспедицию на поиски таких вещей. Тогда Вадька просто не обратил на это внимания. А сейчас… В его руках лежала тысяча, а может быть, больше. И еще иконы!

Вадька побежал к стене и суетливо начал сдергивать закопченные доски с суровыми темными ликами, он складывал их в охапку, как дрова. Одна выскользнула и ударилась об пол. Грохот привел Вадьку в себя. Он замер, испугавшись, что его услышат, и присел на корточки. Осторожно сложил иконы в стопку: большие вниз, поменьше наверх, собрал лежащие на полу, пересчитал. Двадцать три штуки. Принес и положил па верх стопки книгу; заозирался вокруг, так же на корточках подобрался к сундуку и открыл крышку. Внутри, будто спрессованное, лежали истлевшее тряпье, чьи-то шкурки, веревки. Вадька стал выбрасывать все это на пол, острый запах прели и тряпичной пыли ударил в нос, но он не обратил внимания, шарил руками в недрах сундука и оглядывал избу. Вспотевшая Вадькина физиономия просияла, когда он выволок сразу две книги, а потом еще одну, толстую, тоже в деревянных переплетах, и с самого дна – икону, некогда завернутую в полотенце.

В сундуке ничего больше не оказалось, и Вадька с такой же поспешностью перерыл кровать, заглянул в печь, перевернул чугунки, однако, кроме современного топора, заржавевшего ружья и ножа, ничего не обнаружил. В легкой растерянности сел на пол возле богатства, перелистал книги, разглядел иконы, еще раз пересчитал и, словно очнувшись, задумался.

«И куда же теперь с этим?.. Ха! – подпрыгнул Вадька от радости и нужной мысли. – Ехать, конечно! На фига мне сейчас буровая?»

4

Вадька в спешке беспорядочно скидал в рюкзак книги, иконы, одна так и не вошла, и он хотел ее выбросить, но передумал и взял в руки. Пока скатился с увала – ободрал руки. У воды хватился, что забыл топор, постоял, махнул рукой и, оглядываясь, спотыкаясь, торопливо зашагал вниз по реке. Вадьке казалось, что задержись он на мгновение – придут мужики, отберут, потребуют разделить на всех, а он бы ни за что не отдал, потому что это его, Вадькина, удача, а если уж выпала – так не упустит ее! Вадька поправил рюкзак: выпирающие уголки икон давили в спину и растирали вспотевшее тело. Однако перекладывать не было времени, и он все убыстрял шаг, а спиной, затылком чувствовал: следит кто-то, идет за ним следом, догоняет. Оглянется – нет, пусто: река блестит, солнце палит, глыбы, сползшие с увала к воде, словно звери на водопое.

Куда идти, Вадька не задумывался. Он знал: через сотню километров река впадает в Енисей, а там, на слиянии, поселок, самолеты летают, деньги есть – аванс привозили. Он прикинул: хорошо идти – три дня, тушенку с сухарями можно растянуть, хватит. Если бы еще сегодня утром Вадьке сказали – иди пешком в поселок, – не пошел бы. Сто километров! Кош-шма-ар!

Через два поворота галечная коса вдоль берега кончилась, дальше к воде выходила щебенистая осыпь, кое-где схваченная островками голубого ягеля. Вадька попытался забраться осыпью наверх, но она плыла под ногами, как песок, ноги вязли, а с горы угрожающе свисали крупные глыбы. Пришлось возвращаться и искать подъем. Он задыхался на круче, упал несколько раз и чуть не разбил икону.

Наверху огляделся. Низкорослые деревца, курумники, кусты, приплюснутые к земле, а даль! Правый и левый берега часто синеют осыпями, между ними редко косы, чаще обрывы и завалы огромных глыб. Вадька с тоской подумал, что, может быть, зря отправился пешком!? На всякий случай спрятать находку, дождаться вертолета – и до свидания! А если узнают мужики? Этот черт одноглазый? Впрочем, они темные, откуда им знать, что этим закоптелым доскам и книгам цены нет? Вадьку взяло сомнение: а если искать пойдут? Он вспомнил рассказ одного из буровиков, как в прошлом году целой партией искали заблудившегося студента, как три дня над тайгой летал вертолет, а «несчастный» в это время крутил любовь с дочкой начальника метеостанции всего в четырех километрах от лагеря. И студенту потом предъявили иск за аварийный вызов вертолета. Вадька пожалел, что не оставил записку, снял рюкзак, переложил иконы, чтобы не давило спину. Ту, что нес в руках, так и не втиснул, зато надпись на ней прочел, не всю, правда, разобрал «чудотворец» и обрадовался, конечно, иронически: Вадька Старухин шагает по тайге с чудотворцем в руках! Балдеж! Стало весело, и он поверил, что дойдет и пешком. Пристроил удобнее рюкзак за плечами и, размахивая длинными руками, пошагал кромкой обрыва.

Ночевать расположился у воды. Развел костер, съел сухарь, тушенку открывать не стал. В желудке, понятно, бурчало, но он натянул капюшон энцефалитки, голову положил на рюкзак и уж было устроился спать, как почувствовал, что по животу кто-то бегает и щекочет. Сунул руку, выловил маленькую твердую чешуйку, поднес руку к костру – клещ, кинул его в огонь и через минуту уснул.

Ночью к нему пришел Хозяин. Он сел по другую сторону костра, ржавое ружье положил на колени и сказал:

– Здорово, Вадька Старухин!

Хозяин сильно походил на Ганькина: одноглазый, бородатый и хмурый.

– Привет, – ответил Вадька.

– Как дела-то?

– Как в сказке!

– Ну-ну… Иконы-то зачем украл? Грешно воровать. Погибель от них тебе будет.

– Не каркай, дед! Не погибель, а удача. Зачем тебе иконы? Бога все равно нет.

– Это куда же он девался? – угрожающе спросил Хозяин.

– Кончился бог, дед, вышел весь. Что ему делать в наше время? Отсталый ты, дед, тебе пора бы к людям перебраться, а то живешь как отшельник. Мир-то у-у-ух куда ушел, а ты все – бог, бог…

– Бога, значит, нет теперь?

– Нету, дед.

– И воровать, значит, можно? Легко жить хочешь, Вадька…

– Это же, дедуля, музейные вещи, понял? Народу принадлежат. Я их куда надо сдам, так что не волнуйся. А живу я как хочу, ясно?

– Ну ладно, – сказал Хозяин. – Чего с тобой спорить. Я вот тут тебе совесть принес, – он развернул газету. Там лежал любимый Вадькин бутерброд с сыром и маслом. – На, возьми. Пришел-то я, знаешь, за чем?

– Иконы хочешь забрать? – Вадька подтянул рюкзак к себе, взял у Хозяина бутерброд и захохотал. – Наивный ты, дед!

– Да нет, – ответил Хозяин и наставил ружье на Вадьку. – Убивать тебя буду.

– Чудак! Оно же не стреляет.

– Стреляет. Ешь скорей да вставай.

Вадька съел бутерброд. На вид он был хороший, но во рту стало противно, как с похмелья. Хозяин выстрелил. Вадька и звук услышал, но не упал и даже боли не почувствовал, только дымом окутался весь.

– Ну что я тебе говорил! – обрадовался Вадька. – Из твоего ружья дым один.

И проснулся. Вставало солнце. Ветерок дул на Вадьку, и головни в костре чадили едким сизым дымом. И снова, теперь наяву, услышал далекий выстрел – гулкий хлопок.

– Ищут! – сказал он вслух. – Надо уходить! Протер опухшие глаза, быстро собрался и чуть не бегом, прыгая через камни, скрылся за поворотом реки.

Весь этот день Вадька шел, не чувствуя усталости. Чтобы отвлечься от мыслей о еде, думал о том, как приедет в Ригу с целым рюкзаком антикварных вещей и даст Людмиле телеграмму или позвонит, сбегает за Ромкой, – пусть соберутся, пусть поахают, повосхищаются… Ромка, конечно, станет оценивать и прикидывать, сколько можно взять за все эти деревяшки, если, допустим, сдать в музей или научную библиотеку; а может, найти знающих людей и толкнуть им подороже?

Вадька запнулся, упал, чудотворец раскололся пополам. Скол доски был шершавым и красным. По лицевому краю иконы тонкой ниткой светлел слои краски. Вадька сложил обломки в рюкзак, теперь они вмещались, и решил – пора ночевать. Ноги гудели, болел затылок, натертый мокрым от пота брезентовым воротом, и горела шея. Вадька разделся, хлопая комаров на голом теле, побежал умываться. Холодная вода жгла кожу, и у Вадьки захватывало дыхание.

Возвратившись к костру, он хотел одеться, но вдруг да рубашке обнаружил сразу двух клещей: один маленький, коричневый, другой побольше с красным брюшком. Вадька брезгливо сбил их в костер и вспомнил разговор в отделе кадров экспедиции, где его никак не хотели отправлять в поле, потому что он не проходил курс противоэнцефалитных прививок. Пугали страшными болезнями, всякими осложнениями и даже параличом, но какой-то начальник, суровый и злой, переговорил с кадровиками, и Вадьку приняли.

Он стал внимательно осматривать живот, руки, плечи, около пояса изловил еще одного, провел ладонями по спине и между лопаток, куда едва доставал один палец, нащупал твердую, присосавшуюся чешуйку клеща.

– Вот сволочь! – выругался он и хотел пальцем выковырнуть его из кожи, но не сумел…

5

Вечером, после ухода Вадьки, Ганькин завел трактор, буровики зацепили нагруженные оборудованием сани и поехали на новую точку. Они спешили, так как солнце уже заходило, а еще надо было успеть поставить палатку и сварить ужин.

Около вбитого геологом колышка Вадьки не оказалось.

– Ну и сачок же он у тебя! – крикнул Ганькину буровик, который в первый день появления Вадьки хохотал до слез.

Ганькин забеспокоился, но, увидев срубленные кусты на склоне увала, предположил:

– Жерди готовить ушел. На гору залез.

Вадьку несколько раз крикнули. Бесполезно. Ганькин забрался на вершину увала, нашел избу, сунулся было вовнутрь, но тут же захлопнул дверь. Ганькин боялся шершней до смерти. Он вернулся к мужикам вниз, рассказал про избу, шершней и то, что Вадька был наверху, там кем-то недавно расчищен проход к двери, но других следов нет.

Буровики в тревоге начали ставить палатку, договорившись, что подождут Старухина до утра и уж тогда сообщат начальнику партии.

Утром Вадька не пришел. Буровики расстреляли два десятка патронов, сорвали глотки и, убедившись в бесполезности криков и стрельбы, вернулись в лагерь. Ганькин всю дорогу материл себя и Вадьку, удивлялся: как это он не углядел пацана? Мужики пробовали шутить, дескать, тебе простительно, у тебя глаз один. Но было не до шуток.

Через сутки вызвали вертолет, но из-за большого расстояния горючего ему хватало лишь на путь в лагерь и обратно, на сами поиски оставалось десять минут. Гань-кнн облетал с пилотом прилегающую к лагерю территорию, но безрезультатно. Решено было завезти большим вертолетом топливо в лагерь и лишь после этого делать облеты. Но больших вертолетов в ближайшие пять суток не ожидалось, и Ганькин, взяв ружье, продукты, ушел в тайгу.

– Каюк нашему Старухину, – заключил все тот же веселый буровик. – Надо хоть родным отписать, поди, маменькин сыночек. Шуму будет! На нас бочку катить начнут: не усмотрели, скажут. Так хоть обезопаситься немного можно. Эх, молодежь!

Вздохнул и полез в Вадькин портфель искать адреса. Нашел только Людмилин. Посчитав ее за мать Вадькину, написал длинное письмо про то, как проявляли они отеческую заботу о Вадьке, как наставляли на путь истинный и учили жить, однако не послушался и пропал где-то в тайге.

А Вадька в это время усиленно пытался оторвать впившегося клеща, обливался холодным потом, заламывал, выкручивал назад руки, но лишь едва нащупывал пальцем клеща. Попробовал вытащить сучком, до крови разодрал кожу вокруг – все напрасно. Тёрся голой спиной о дерево – то же самое. Уже не чувствуя укусов облепивших его комаров, Вадька Старухин сидел на земле, и его помаленьку охватывал ужас. «Говорят, – вспоминал он, – что заражение энцефалитом происходит в момент укуса. Слюну он какую-то запускает, заразную. Значит, я уже заражен, поэтому и болит так затылок. Потом должна заболеть голова, будет рвота я головокружение…» Вадька отчетливо вспомнил женщину из отдела кадров и ее слова и сейчас, будто заучивая урок, повторял эти слова, когда-то слышанные им, но тут же забытые. Вскочив, он взял за лямки рюкзак и побежал. Его сокровища грохотали, тряслись, но Вадьке было уже не до сокровищ. Впившийся в его спину клещ медленно высасывал кровь, заполнял его жилы ядом,- это подстегивало, гнало вперед. Вадька бежал, ожидая мгновения, когда ударит обещанный паралич. Это, наверное, будет как выстрел в спину: ожидаемый, но прогремевший все-таки неожиданно… Вадька должен остолбенеть вначале, словно в темноте ударившись всем телом о стену, и упасть прямым, негнущимся, твердым, как закостеневший на морозе. Так Вадька представлял себе паралич.

Он потерял ориентир – реку – и теперь уходил в сторону, в редкие низкорослые пихтачи, карабкался на какие-то горы, переползал вязкие болота, остановился, лишь когда стемнело и идти было некуда: высокий каменистый обрыв отвесно уходил вниз, а там, затянутая туманом и мраком, шумела на пороге неизвестная речушка.

Голову и тело разламывала боль, будто Вадьку долго колотили чем-то тяжелым и гибким, ноги и руки отяжелели, казались чужими, лишними. Он понял, что заблудился, и вовсе обессилел. Страшная мысль о смерти уже не была такой страшной, как в первую минуту, когда он обнаружил клеща. Навалились отупение и вялость, какие бывают если сильно хочется спать, а кто-то мешает.

Вадька подтянул к себе рюкзак, обнял его и, свернувшись калачиком, замер в полусне-полубреду. Ему чудилось, что он все еще бежит по тайге, большой, сильный, удачливый, и будто навстречу ему идет кто-то, Людмила, кажется, и не одна. Ромка за ней плетется, лохматый, обросший, изодранный весь, одичалый, глаза страшные, кричит что-то, а что – не поймешь, рот только открывает, руки корявые, грязные; и будто не Вадьку, а Ромку клещ укусил, и он скоро умрет: вот упал, зарывается в мох, стонет, хрипит…

Вадька очнулся, с трудом распрямился и понял, что не Ромка стонет и хрипит, а он сам, а рядом нет никого. Вадьке стало обидно, что он умирает здесь один, никому не нужный, брошенный, а все его друзья живут и еще долго будут жить, ездить на пляжи, пикники, беззаботно и весело смеяться, петь, радоваться, и никто не заметит, что нет среди них Вадьки Старухина. Он, Вадька, сдохнет в тайге, на берегу неизвестной речки будет валяться даже не похороненный, в обнимку с рюкзаком, набитым драгоценностями, за которые можно купить все и жить по-другому, так, что ему плевать бы было на Ромкино превосходство, на все его изысканные манеры, и уж Вадька бы сам тогда небрежно хлопал дверцей авто, и компания собиралась бы вокруг него. А Людмила…

Она бы с него глаз не сводила, а он лениво, под ее взглядом, говорил, смеялся, вел машину…

Но ничего этого уже не будет! Вадька закрыл глаза. В ушах стоял звук, словно колотили по тонкому осеннему льду, и звук то удалялся, то накатывался, отчего Вадьку стало коробить и выворачивать, как в полете, когда самолет неожиданно проваливается в воздушные ямы.

Перед глазами вновь возникли какие-то давно прошедшие события. Вадька понимал, что это галлюцинации, что такого быть не может, так как он не в Риге, а в тайге, но отделаться от навязчивых видений не мог. Вот идет Вадька по городу, идет продавать иконы, и все завидуют ему, восхищаются. Говорят, какой интересный парень, Вадим Старухин! И где он только не был, и чего только он не видывал. Хорошо бы с ним познакомиться!

Потом ясно и правдиво Вадька видит картину: он за рулем собственного «жигуленка», узкая и, как стекло, ровная дорога, ехать так приятно, спокойно, скорость на спидометре – сто двадцать, на заднем сиденье – Людмила в алом купальнике, загорелая, стройная и красивая, а рядом Ромка: он безобразный, страшный, и будто не Ромка это, а клещ, огромный, насосавшийся крови. Вадька пытается увидеть в переднем зеркале лицо Людмилы, но видит только свое отражение, и будто лицо у него теперь как у чудотворца на иконе.

– Старик, – говорит Вадька, лениво, одной рукой поворачивая руль, – тебе не кажется, что мы засохли и скоро вымрем?

– Не вымрем, Старухин! – довольно отвечает Роман. – Поехали ко мне, насосемся!

– Я не о том, – Вадька убирает сразу все пальцы с руля и удерживает его лишь мизинцем, – я о другом, старик. Предлагай такое, чтобы я не бросил руль, а то мне уже надоело ехать. Я дороги не вижу.

Машина несется со страшной скоростью, мелькают за окном искаженные страхом лица, клещ-Ромка хохочет, и его толстый красный живот трясется и усы шевелятся.

Вадька видит Людмилины пальцы с побелевшими кончиками ногтей, обвившие спинку сиденья, выпускает руль и говорит:

– На все ее величество Удача. Мы с ней сейчас запросто, а ты, Людмила?

И Людмила вдруг кричит:

– Останови-и!

Все замирает, останавливается, скрипят тысячи тормозящих колес, ветер останавливается, солнце, птицы деревья.

– Все остановилось, – говорит Вадька.

– Как мы хорошо пошутили! – восхищается Ромка. – Каков розыгрыш, а? Искусство! Живопись!

Людмила выходит из машины и говорит:

– Бейтесь себе на здоровье, шутите!

И неожиданно разбивает машину вдребезги, и все вокруг люди превращаются в клещей, их много, целая стая, вся компания тут, даже соседка пытается сказать что-то про Вадькину удачливость. Клещи во главе с Ромкой бегут, и Вадьке очень хочется с ними, но… Людмила, высокая, совершенно голая и красивая уходит от Вадьки и от всех, и волосы ее плавятся на солнце…

– Бежим! – кричит Ромка. – Что ты стоишь?

Но Вадька не слышит его и идет следом за Людмилой, догоняет ее, а она уходит, не останавливается.

– Куда же ты?! – спрашивает он. – Почему ты убегаешь? Я же теперь удачник!

Но Людмила исчезает, и у Вадьки ужасно болит голова, он стоит посреди дороги, вокруг снуют машины, большие, с красными брюшками, усатые, и громко хохочут над Вадькой. Потом появляется Хозяин и говорит:

– Погибель тебе будет. Легко жить хочешь, Вадька!

И целится из ржавого ружья. Вадька прикрывается рукой, убежать хочет, страшно, но одноглазый усатый Ганькин вдруг появляется с трубой в руках и орет:

– За романтикой приехал! Нас всех обманул! Сбежал!

Слепой глаз у Ганькина открывается, и лицо его нависает над Вадькой, сердитое и улыбающееся, а толстые губы говорят:

– Вот уж я сейчас рассмотрю тебя, кто ты такой!

Вадька пятится, но упирается во что-то спиной – ни сдвинуть, ни обойти. Оглянулся – полуголые, в белых простынях люди стоят, бородатые все, на буровиков похожие, но лица худые, желтые, а от голов сияние исходит. «Да это же святые с икон! – узнает Вадька и смотрит в пустой рюкзак. – Разбежались, черти, как же я вас таких здоровых донесу?» Святые стоят толпой, спорят между собой и, слышно, Вадьку ругают матом, как буровики. Чудотворец выступает вперед и голосом Хозяина-Ганькина говорит:

– Ах ты сучий потрох, продать нас хочешь? В книжный магазин снести?

Сколько валялся Вадька на голой земле – не помнил. Утро это было или вечер, так и не смог определить. Солнце над горизонтом, птицы поют, порог внизу шумит и увалистая тайга вокруг. Боль разламывала тело, болела голова и вся правая часть плохо слушалась, словно Вадька разделился надвое.

Отряхнулся он от кошмара, однако где-то в глубине сознания все еще, как кинолента, прокручивались события, когда-то им пережитые.

Вадька увидел себя на буровой. Станок трясется, дизель урчит, ведущая штанга-квадрат весело вращается, а с сальника наверху легким искристым веером разлетаются брызги промывочной жидкости. Ганькин видит, что сальник подтекает, но станок не останавливает, чтобы подтянуть уплотнение, а тоже задрал голову вверх и любуется. И глаз у него строгий, но добрый. На буровой пахнет маслом, соляркой и крепким чаем, который готовит Вадька. Где-то в глубине алмазная коронка режет твердую породу, хорошо режет, штанга на глазах в землю уходит. Не верится даже: коронка гладкая совсем, а такие камни бурит! Поднимут они с Ганькиным снаряд, вынут столбик керна из колонковой трубы, а он словно отшлифованный, аж блестит!

– Вот здорово! – удивился Вадька, когда в первый раз такое увидел, и долго разглядывал узоры кварцевых прожилок на круглых кусках породы.

– Это тебе не телевизоры ремонтировать! – с достоинством сказал Ганькин. – Ты вот лапаешь руками, а не знаешь, что самый первый держишь эту породу. Никто до тебя ее не касался. Как земля еще только родилась, и людей-то не было, вообще никакой жизни, а камни эти уже были! Понял, Вадька?

– Ого! – сказал Вадька и хотел засунуть керн в карман, но Ганькин молча отобрал и бросил обратно в ящик.

– Бери ключ, спуск делать будем.

И вот Вадька будто снова на буровой. Сидит около костерка, чай варит. Засыпал пачку «Грузинского» в засмоленный от сосновых дров чайник, пустую пачку, как полагается, на носик надел и закрутил, чтобы пропарилась заварка как надо. Будто Ганькин Вадькой доволен, что тот научился первейшей помбуровской обязанности – чай варить, и ключи теперь не путает с подкладной вилкой, и все муфты во время спуска успевает смазать, и даже насос включать научился. Соскочит трос с разношенного кронблока на самой верхушке вышки – не ждет Вадька, когда мастер объяснит, в чем дело. Сам, как кошка, по отвесной лестнице заберется, поправит трос и кричит Ганькину:

– Готово!

Тот радуется, что у него помбур стал разворотливым, и Вадька радуется.

– Расскажи-ка мне про Европу! – говорит Ганькин и чай в кружку наливает. Руки у него мазутные, и кусочек сахара в пальцах кажется белее белого, обычного.

Вадьке не хочется больше вспоминать Ригу, даже душу не щемит, как было раньше. Уютнее на буровой кажется.

– Чем там люди живы? – продолжает мастер и глотает чай. – Слышно было у нас, пляжи там организовали, где мужики и бабы совсем голые вместе купаются.

Вадьке отвечать неохота. Крутит вращатель штангу-квадрат, брызги летят, дизель урчит, коронка где-то в глубине породу режет. А породу ту никто из людей в руках не держал…

– Это уж совсем ни к чему! – заключает Ганькин. – Насмотришься там на них, и весь интерес к бабам пропадет.

«Не кто-нибудь, а я, – думает Вадька, – первым возьму в руки эти камни. И даже геолог, что придет потом на буровую документировать керн, уже будет вторым. А вроде бы что такого, камни и камни… В Риге сколько ими улиц вымощено!..»

– Чем и хорошо здесь, в тайге, – рассуждает Ганькин и сосет кусочек сахара, – насидишься в глухоте да дичи, думаешь, ну скоро и шерстью обрастешь и говорить разучишься. На людей станешь бросаться, как зверь, или наоборот, шарахаться. Однако не так! Уж коли выпьешь настоящей водочки – вкус чувствуешь! На бабу глянешь – душа, как у пацана, екает! Не лапать ее хочется, а смотреть как на диковину приятную! Сладко!

Кусочек сахара белеет в мазутных руках Ганькина, и Вадька ощущает его сладость. Хорошо Вадьке на буровой!

Но что это? Тело ломит от боли, в затылке стучит… А! Его же энцефалитный клещ укусил! Буровая, Ганькин и запах крепкого чая привиделись только. И уже не будет больше Вадька сидеть у костра и варить чан, и смотреть, как станок бурит крепкую, никем не тронутую породу… Ага! Но зато Вадька несет в рюкзаке свое будущее! Нужно только выйти из тайги… Он с Людмилой на собственном «жигуленке» поедет на взморье. Вдвоем они будут бегать по пустынным песчаным дюнам среди сосен…

Он с трудом разогнул ногу и заскрипел зубами. С Людмилой по дюнам побежит кто-то другой, а он скоро умрет, может быть, даже здесь, на краю пропасти у шумящего порога.

«Как же так? – зло и растерянно думал Вадька. – Ганькин же говорил, когда сахар на землю уронил, что в тайге все стерильно. Откуда тогда клещи берутся? На такую большую стерильную тайгу нашелся всего один-единственный заразный клещ и укусил именно его, Вадьку Старухина! Почему? Не укусил же он Ганькина, который полжизни в тайге прожил!»

– А с чего ему меня кусать? – спросил Ганькин над ухом. – Сдался я ему!

– Спаси меня! – закричал Вадька, и распевавшие вокруг птицы враз замолкли и слетели с деревьев. – Ты ведь добрый, Ганькин! Я помню, как ты меня от мужиков защищал, когда они смеялись надо мной! Ты же обещал меня научить за рычагами стоять! Хочешь, я про Европу тебе расскажу?!

– Сдалась мне твоя Европа!

Вадька осекся, сообразив, что это опять галлюцинации, что нет рядом никакого Ганькина и кричать бесполезно. Кто его может найти здесь? Хотя скорее всего уже ищут, и Ганькин ищет.

– Ищу, – сказал Ганькин. – Третий день хожу по тайге, да где же мне отыскать тебя? Я ведь в избу-то не заглядывал; и не знаю, что ты с иконами крадеными убежал. Если бы знал, то по реке бы пошел, а я совсем в другой стороне ищу. Ты же сказал, что за романтикой приехал, я и верю, дурак, думаю, блажь в голове твоей. А ты видишь какой, оказывается, вор! Потому и клещ на тебя отыскался. Тайга, Вадька, грязи не терпит. Она из себя быстро всю заразу вытравит.

Не мог определить Вадька, сколько он пробыл в полубредовом состоянии. Окончательно пришел в себя ночью. Легче стало, голоса пропали. Он встал, по кромке обрыва прошелся. Ночь светлая, холодная, порог внизу утих, туман над водой. Вдруг сорока застрекотала, обернулся Вадька и замер. У рюкзака по-собачьи сидел медведь и, склонив голову набок, смотрел на Вадьку. Это был уже не кошмар, а явь. Сорока опустилась на нижнюю ветку и кричать перестала. Медведь перевел взгляд на нее и всхрапнул – что, мол, орешь, нужны вы мне оба! Я только посмотреть пришел!.. Вадька не шевелился. Удовлетворенный порядком, зверь подковылял к обрыву, искоса посматривая на оторопевшего человека, заглянул вниз. Затем деловито вывернул камень из самой кромки и скатил его с обрыва. Послушав, как грохочет потревоженная осыпь, медведь понюхал землю и, неуклюже развернувшись, ушел в тайгу. Сорока сорвалась с дерева и улетела следом, и эхо ее стрекотания забилось где-то на другой стороне реки.

Вадька опустился на четвереньки и подобрался к рюкзаку, где только что сидел медведь, пощупал выпирающие сквозь брезент уголки икон и, потянув шнур-завязку, вынул расколотого чудотворца. Составил половинки – не сошлись. Полголовы вверху – полголовы внизу. Размахнулся и швырнул их в реку.

– Молодец, – одобрил Ганькин, – соображать начинаешь. Говорю же я тебе, сложности тут никакой. Медведя и того научить можно, лишь бы желание было. Тяжело только поначалу!

Вадька вспомнил, когда говорил эти слова Ганькин: в тот день, когда Вадька впервые не спутал ключи и взял из десятка висящих на перекладине нужный.

По-прежнему на четвереньках, Вадька подтащил рюкзак к обрыву, заглянул вниз и улыбнулся – глубоко! Тяжело поднялся на ноги и кинул рюкзак в реку. Даже подумал: «Вот и идти легче станет!» Но тут на всю тайгу загудело:

– Покаешься!!! Вадька!!! Ты бы мог совсем в люди выйти!!! Покаешься!!!

Голос был знакомый. Так кричал ему Аркадий Васильевич, когда Вадька уходил из телемастерской.

Из-за этого грохота Вадька и всплеска не услышал. Снова посмотрел вниз. Не долетел рюкзак, завис над самой водой, уцепился лямками за рога коряжины. Мелькнули выпавшие иконы и исчезли в пенных гребешках волн снова набирающего силу переката…

Вадьку не разбил паралич. Он не заблудился и не умер в тайге. Он все-таки вышел на реку, Полуживой, лицо в коростах, щеки ввалились, пробилась редкая, с пушком, борода. Если бы он мог увидеть себя в зеркале, ужаснулся бы: волосы стали пепельными от седины, наползавшая на глаза челка была вообще серебристо-белой. Вышел на берег, сел, а встать больше не мог. За десять дней блуждания по тайге Вадька, кроме единственного сухаря, съеденного еще в начале побега, ничего не ел. Банка тушенки осталась в брошенном рюкзаке. Не разводил костров: спички потерял во время ночевки, когда обнаружил клеща.

Вадька лежал на берегу. Идти дальше не было сил. Он лежал и плакал. Слез не было, только гортанные конвульсивные всхлипы. Он знал уже и верил, что скоро умрет, если его не найдут. Он уже терял зрение и слух, сознание работало смутно, и все окружающее казалось продолжением навязчивого кошмара.

В памяти возникали полузабытые эпизоды и, как на зло, все до одного досадные, хотя Вадька, напрягаясь, пытался вспомнить что-нибудь веселое и забавное. Однако все прошлое казалось угрюмым и серым. Дюны на взморье, по которым Вадька собирался бегать босиком, походили на могильные холмы, и будто под каждым лежит его прах. И Людмила в траурном платье под руку с Романом торжественно перешагивала песчаные гребешки могил и уходила вдаль, растворяясь в пустыне. Все, ради чего Вадька поехал в тайгу, ради чего бежал с рюкзаком, набитым иконами, стало для него безразличным. Единственное, что заставляло его огорчаться, – это Людмила, уходящая по нагретому асфальту; не та, что брела с Ромкой по дюнам в развевающемся черном платье, а высокая, загорелая, какой была в день их ссоры. Огорчало и то, что не будет больше запаха свежезаваренного чая на костерке, урчащего дизеля, столбиков породы, которых не касалась рука человека.

В моменты, когда разум становился управляемым, Вадька думал: «Только бы к людям выйти»…

Звук мотора Вадька не услышал, а лишь едва различил двоящиеся очертания лодки и фигуры человека. Лодка шла против течения, медленно выбирая путь среди волн и камней. Вадька замахал руками, хрипло и бессвязно закричал. Человек в лодке повернул к берегу.

– Здорово! – крикнул парень из лодки, причаливая к каменистому мыску. – Ты что, загораешь?

И, наверное рассмотрев Вадьку как следует, уже испуганно и недоверчиво спросил:

– А ты случаем не Старухин?

– Ага… я, я… – прохрипел Вадька.

Парень свистнул и стал закуривать.

– Меня клещ укусил, умираю я!

– Клещ? – переспросил парень и выпрыгнул на берег. Вадька кое-как завернул на спине энцефалитку и ждал, когда подойдет спаситель.

– Куда? – парень дышал тяжело и отрывисто.

– Между лопаток… чуть ниже…

– Ничего не вижу!

– Там… смотри.

– Хэ! Так это же родинка!

– Клещ это…

– Обыкновенная родинка! – обрадовался парень. – Большая коричневая. Тут клеща-то сроду не было. Царапины есть, а клеща нет! Чудак ты, Старухин!

Вадьке сразу стало легко, перестала болеть голова, правая половина тела наполнилась кровью и защекотали мурашки, прояснилось сознание. Он встал на ноги и уставился на парня.

– Ты давай беги в поселок. Тут рядом, полкилометра, – сказал тот весело и пошел назад. Столкнул лодку на стремнину, сел и крикнул:

– А то тебя по всей тайге ищут! Вчера милиционерка откуда-то приехала, тоже ищет! Красавица! Увидишь и умирать не захочется!

В одно мгновение в Вадькином совершенно здоровом сознании до мельчайших подробностей встал весь его путь: от заброшенной избы до зависшего над шумящий порогом рюкзака, набитого иконами. Вадька потряс головой. Иконы раскачивались перед глазами, глядели пристально темные лики.Вадька еще минуту стоял без движения – соображал что-то, вспоминал, тряс головой, а потом уж развернулся и побрел к поселку.

Content

Сергей Трофимович Алексеев
Клещ

1

2

3

4

5