Арнальд Индридасон

Трясина

Чертова трясина, вот что это такое!

ЭРЛЕНД СВЕЙНССОН, следователь

Рейкьявик, 2001 год

1

Три слова. Написаны карандашом на листке бумаги. Листок лежит на трупе. Всего три слова, но что хотел сказать автор записки — этого Эрленд никак не мог взять в толк.

Покойник — мужчина лет семидесяти. Лежит на правом боку на полу, рядом с диваном в небольшой гостиной, одет в синюю рубашку и светло-коричневые вельветовые штаны. На ногах домашние тапочки. Волосы почти совершенно седые, редкие, испачканы кровью. Зияющая рана на голове. На полу рядом с трупом — большая стеклянная пепельница, угловатая и с острыми краями, тоже испачкана кровью. Журнальный столик опрокинут.

Квартира подвальная, в двухэтажном доме на Северном болоте. Вокруг дома небольшой дворик, огорожен с трех сторон каменной стеной. Листья с деревьев уже опали, застлали дворик плотным ковром, так что не видно земли, изогнутые ветви тянутся вверх, теряются в черноте неба. Рядом гараж, к нему ведет гравийная дорожка. По двору бродят туда-сюда сотрудники рейкьявикской полиции. Бродят не спеша, словно призраки по заброшенному дому. Ждут главного врача района, он должен подписать свидетельство о смерти. Труп обнаружили минут пятнадцать назад. Эрленд прибыл на место одним из первых. С минуты на минуту должен появиться Сигурд Оли.

Город кутался в октябрьские сумерки, лило как из ведра, настоящая осенняя буря. Кто-то зажег лампу на столе, комнату залил тусклый свет. Других предметов в комнате пока никто не касался. Появились судэксперты с прожектором на треноге, осветили комнату как следует. Эрленд окинул ее взглядом — книжный шкаф, старый просиженный диван, обеденный стол, траченный временем письменный стол в углу, ковер на полу залит кровью. Одна дверь из гостиной ведет на кухню, другая в узкий коридор, там еще двери — в две спальни и туалет.

В полицию позвонил жилец с верхнего этажа. Он вернулся домой вечером, забрав из школы своих двух сыновей, и, подойдя к дому, обнаружил, что дверь в подвальную квартиру распахнута. Это было необычно. Он заглянул в квартиру и позвал соседа по имени — может быть, он дома. Ответа не последовало. Он еще раз позвал соседа и снова ответа не получил. Его семья уже несколько лет как поселилась в квартире на верхнем этаже, но великана из подвала знала плохо. Старший из мальчиков, девяти лет, не стал на манер отца осторожничать и забежал в подвальную квартиру, отец и глазом не успел моргнуть. Через миг мальчишка выскочил обратно и, не поведя бровью, доложил, что в квартире лежит труп.

— Ты слишком много в кино ходишь, — ответил ему отец и сам зашел в квартиру соседа. Так и есть, тот лежал на полу в луже собственной крови.

Эрленд уже знал, как зовут покойного — его имя значилось рядом с дверным звонком. Для пущей уверенности — а то еще коллеги будут потом смеяться — Эрленд надел тонкие резиновые перчатки и выудил из кармана куртки, висевшей на крючке в прихожей, бумажник покойного. Так и есть, зовут Хольберг, вот и фотография на обратной стороне кредитной карточки. Шестьдесят девять лет. Найден мертвым в собственной квартире. Вероятно, погиб насильственной смертью.

Эрленд прошелся по квартире. У него работа такая — смотреть по сторонам и задавать простые вопросы. Обращать внимание на очевидное. Тайное и невидимое глазу — это не его дело, для этого существуют судэксперты. Эрленд же покамест отметил, что следов взлома не имеется, и окна и двери целы. На первый взгляд хозяин сам открыл дверь убийце и впустил его в квартиру.

Соседи сверху наследили везде — и в прихожей и в гостиной, снаружи ведь шел дождь. Нападавший, вероятно, тоже оставил следы, если только не разулся. Но это вряд ли, подумал Эрленд, — судя по всему, гость был в спешке.

Команда судэкспертов захватила с собой пылесос — малейшие частички пыли могут оказаться важными уликами. Сейчас они искали отпечатки пальцев — любые, не принадлежащие хозяину. Любой предмет, которому в этом доме не место. Предмет, занесенный в дом кем-то, кто оставил за собой труп.

Насколько Эрленд мог судить, хозяин не оказал посетителю особого гостеприимства. Кофе не подал — было ясно, что кофеваркой в кухне за последние несколько часов не пользовались. Никаких намеков на то, что гости пили чай, — все чашки на месте в серванте. Стеклянные бокалы тоже на своих местах. Убитый явно был любитель порядка. Все чисто и прибрано. Наверное, он не был хорошо знаком с нападавшим. Вероятно, гость напал на него без лишних разглагольствований, едва ему открыли дверь. Даже разуваться не стал.

Любопытно, это удобно — убивать в носках?

Эрленд огляделся вокруг и отдал себе приказ сосредоточиться.

Гость явно торопился — даже дверь за собой не закрыл. Судя по всему, нападать не планировал, все получилось как-то само собой и вдруг. Следов борьбы не видно. Хозяин, видимо, просто упал замертво на пол, задел головой журнальный столик и опрокинул его. Все прочее на первый взгляд на своих местах. Эрленд не видел никаких признаков, что квартиру ограбили. Дверцы шкафчиков плотно закрыты, ящики тоже, новый компьютер и старый видеомагнитофон мирно стоят, где им положено, да и кошелек, нетронутый, лежит в кармане куртки. В нем Эрленд нашел купюру в две тысячи крон и две карточки, кредитную и дебетную.

Похоже, нападавший схватил первое, что попалось под руку — пепельницу, — и ударил ей хозяина по голове. Пепельница изготовлена из толстого, тяжелого зеленого стекла, весит на глаз минимум килограмма полтора, решил Эрленд. Отличное орудие убийства, даже с собой ничего приносить не надо. Нет, она местная — не мог убийца принести ее с собой и оставить вот так, посреди пола, залитую кровью.

Очевидные вещи позволяли составить примерно следующую картину произошедшего: хозяин квартиры открыл дверь, пригласил гостя войти — ну или по крайней мере провел его в гостиную. Может, он и знал гостя, но это не обязательно. Гость нанес ему один сильный удар пепельницей и тут же сбежал, не закрыв дверь. Все просто, как дважды два.

За исключением одной детали — записки.

Написали ее на обрывке разлинованного листа формата А4, судя по всему вырванном из блокнота. Наличие записки — единственное указание, что, возможно, убийство было предумышленное; раз есть записка, то, вероятно, гость пришел к хозяину с целью его убить. Нет, гость не вдруг решил прикончить хозяина в порыве ярости, нет, он вошел к нему, намереваясь совершить убийство. Дал себе труд написать записку. Три слова — и Эрленд никак не мог взять в толк, что все это значит. Когда гость написал записку? До того, как направился сюда? Простой вопрос, на него надо дать ответ. Эрленд подошел к письменному столу в углу гостиной, заваленному кучей бумажек, счетов и прочего.

На самом видном месте лежал раскрытый блокнот на спирали, от страницы оторван угол. Эрленд поискал глазами карандаш, которым писали записку, — на столе его нет, ага, вот он, закатился под стол. Только ничего не касаться, смотреть и думать.

— Что и говорить, чисто исландское убийство, типичнейшее, — сказал детектив Сигурд Оли прямо над ухом Эрленда — тот не заметил, как он вошел.

— А? — переспросил Эрленд, пытаясь сосредоточиться на увиденном.

— Я говорю, кровавое, бессмысленное, да еще совершенное без малейшей попытки скрыть содеянное, там, запутать следы, спрятать улики…

— Ага, — сказал Эрленд, — дурацкое, тупое исландское убийство.

— Ну, если только он сам не упал и не разбил себе голову о пепельницу, — сказал Сигурд Оли.

С Сигурдом прибыла их коллега Элинборг. Эрленд ходил из угла в угол, но прочих присутствующих — полицию, парамедиков и судэкспертов — просил поменьше топтаться в квартире.

— Ага. И пока падал, сам написал совершенно непонятную записку? — спросил Эрленд.

— Он мог ее в руках держать.

— Сказано «он». Кто этот «он», как ты думаешь?

— Не знаю. Может, бог, — ответил Сигурд Оли. — А может, и убийца, черт его знает. Любопытно, что «он» подчеркнуто и написано большими буквами.

— На мой взгляд, написано не в спешке. Первые два слова — обычным почерком, последнее «он» — заглавными буквами и подчеркнуто. Ясно, гость никуда не спешил, пока писал записку. Но и дверь за собой закрывать не стал. Что за черт? Убивает хозяина и убегает, но по дороге дает себе труд написать что-то невнятное и подчеркивает последнее слово.

— Думаю, «он» — это он, — сказал Сигурд Оли, — в смысле, убитый. Кто еще это может быть?

— Не знаю, не знаю, — откликнулся Эрленд. — Какой смысл оставлять такую записку, да еще прямо на теле жертвы? Что убийца этим хотел сказать? К кому он обращается? Сам к себе? К убитому?

— Да это был просто псих, ненормальный, — вмешалась Элинборг, протягивая руку к записке. Эрленд остановил ее.

— Может, их было несколько, — предположил Сигурд Оли. — Нападавших, в смысле.

— Элинборг, ну когда ты запомнишь, что на месте преступления надо работать в перчатках? — обратился к ней Эрленд, как к маленькому ребенку. — Это же улики! Да, кстати, записку написали прямо здесь, за столом, — добавил он, показав пальцем в угол. — Лист бумаги вырвали из блокнота жертвы.

— Так я говорю, может, их было несколько, — повторил Сигурд Оли.

Вот же нашел интересную версию.

— Ага, ага, — сказал Эрленд, — может быть.

— Хладнокровный нам типчик попался, — продолжил Сигурд Оли. — Это ж надо придумать, сначала укокошить старика, а потом присесть за письменный стол и как ни в чем не бывало написать записочку. По-моему, тут нужны стальные нервы. Если хотите знать, на мой взгляд, на такое способны только самые отъявленные подонки.

— Во всяком случае, убийца был человек бесстрашный, — сказала Элинборг.

— Или псих с мессианским комплексом, — усмехнулся Эрленд, наклонился к трупу и взял в руки записку.

Да-да, мессианский комплекс, да еще какой, подумал он, молча разглядывая таинственные три слова.

2

Эрленд вернулся домой к десяти вечера, поставил разогревать готовый обед в микроволновую печь. Тарелка крутилась за стеклом, Эрленд стоял и смотрел на нее. Зрелище интереснее любого телевизора. Снаружи воют осенние ветра. Ливень и тьма, больше ничего.

Что это за люди, думал Эрленд, которые оставляют записки и потом пропадают. Попади он сам в такую ситуацию, что бы он написал? К кому бы он стал обращаться? Эрленд подумал о своей дочери, Еве Линд. Она наркоманка, значит, хотела бы прочесть в папиной записке, оставил ли он ей денег. В последнее время она только про деньги его и спрашивает. То же и его сын, Синдри Снай, только что вышел из клиники для наркоманов, в третий раз. Вот на него бы Эрленду трех слов хватило: «Хиросима — больше никогда!»

Микроволновка трижды пропищала, Эрленд улыбнулся. Другое дело, что исчезать я никуда не собираюсь.

Эрленд и Сигурд Оли успели допросить соседа убитого, который и нашел труп. Его жена вернулась с работы и говорила только о том, что нужно забрать сыновей из дома и отвезти к матери. Сосед представился Олавом и рассказал, что и он сам и все его домашние, жена и два сына, каждый день уходят из дому в восемь утра и возвращаются не раньше четырех вечера. Детей из школы забирает Олав. Уходя из дому в тот день, они не заметили ничего необычного. Дверь в квартиру в подвале была закрыта, ночью они не слышали никаких звуков. С соседом общались редко. По большому счету, он им чужой, хотя они и прожили вместе в одном доме много лет.

Патологоанатомам еще только предстояло определить точное время смерти, но Эрленд предполагал, что это случилось около полудня. Самое оживленное время дня, как говорится. Откуда у людей время на убийства в наши дни, подумал он.

Газетам полиция сообщила лишь, что вчера в собственной квартире на Северном болоте был найден мертвым мужчина по имени Хольберг, около семидесяти лет, и, вероятно, речь идет об убийстве. Заметка просила любого, кто наблюдал что бы то ни было подозрительное в районе, где жил Хольберг, за последние двадцать четыре часа, сообщить об этом властям.

Эрленду недавно исполнилось пятьдесят. Двое детей, много лет как разведен. Имена детей он терпеть не мог, но старался этого не показывать. Это все бывшая жена, с которой он не разговаривал уже лет двадцать, ей-то казалось, что имена веселые. Развод прошел болезненно, в результате Эрленд более или менее утратил связь с детьми. Они нашли его сами, когда выросли, и он был рад их видеть. Чему он был не рад, это тому, в кого они выросли. Особенно его печалила судьба Евы Линд. У Синдри Сная жизнь была ненамного лучше, чем у сестры, разве только чуть-чуть.

Эрленд вынул тарелку из микроволновки и сел за стол. Кроме кухни в квартире были еще две комнаты, заваленные книгами. На стенах старые семейные фотографии — его родственников из Восточных фьордов, где он вырос. Ни одной фотографии, ни его самого, ни детей. В углу старый, видавший виды телевизор «Нордменде», перед ним — просиженное кресло. Эрленд не очень любил убирать, но держал квартиру в относительном порядке.

Что это я такое ем? Впрочем, не важно.

На упаковке написано что-то про «восточные деликатесы», внутри оказалось что-то с тестом, на вкус — как прокисший суп.

Эрленд отодвинул тарелку. Интересно, у меня еще остался ржаной хлеб, купил тут на днях. А еще вроде был паштет из ягненка.

Тут в дверь позвонили.

Ева Линд решила, как она говорит, «заджампануться» к папочке. Эрленд терпеть не мог эти ее словечки и вообще ее манеру разговаривать.

— Привет, старые яйца, как дела? — сказала она, проскользнув в комнату и плюхнувшись на диван.

Воистину «старые яйца».

— Эй-эй! — ответил Эрленд, закрывая дверь. — Ты это брось, так говорить со мной.

— Ты же говорил, что мне нужно работать над речью, быть изобретательнее! — сказала Ева.

Папа постоянно досаждал ей советами по поводу ее манер.

— Вот именно, но не в этом смысле.

Поди пойми, какую роль она решила играть сегодня. Эрленд не знал лучшей актрисы во всем Рейкьявике, впрочем, он редко ходил в театр и кино, ограничиваясь образовательными телепередачами. Ева обычно играла роли из бразильских телесериалов, сюжет — как выдоить из папаши денег. Случалось это не так часто, Ева умела добывать деньги самостоятельно, как — Эрленд предпочитал не знать. Иногда, впрочем, у Евы не оставалось, по ее словам, «ни эйрира сраного», и тогда она отправлялась к папе.

Иногда притворялась папиной дочкой, ласкалась и мурлыкала. Иногда — женщиной на грани нервного срыва, носилась по квартире словно оглашенная, кричала, что Эрленд плохой отец, как он смел бросить их с Синдри Снаем, таких маленьких! Иногда изображала маньяка-убийцу, которому нечего терять, этакое воплощение зла. А иногда Эрленду казалось, что она не играет, что она — такая, какая есть, подлинная Ева Линд, если такой человек вообще существовал в природе. Только с этой Евой Эрленд и мог разговаривать.

Сегодня на ней потертые джинсы и черная кожаная куртка. Волосы коротко стрижены, выкрашены в черный цвет, два серебряных кольца в правой брови, в ухе — серебряный крестик. Когда-то у нее была шикарная белозубая улыбка, но общение с наркоманами и наркоторговцами не прошло даром — двух верхних зубов и след простыл. Очень худая, лицо вытянутое, под глазами мешки.

Эрленду иногда казалось, что он видит в Еве лицо свой матери. Он все время проклинал образ жизни, который вела Ева, и винил себя.

— Я сегодня говорила с мамой. Точнее, это она со мной говорила, интересовалась, не могу ли я тебя кое о чем попросить. Правда, классно — работать телефонным проводом для собственных разведенных родителей?

— Твоя мать чего-то от меня хочет? — удивленно спросил Эрленд.

Прошло двадцать лет, а она все так же его ненавидела. Он лишь разок видел ее за все это время, и на ее лице было написано нескрываемое отвращение. Она однажды говорила с ним по поводу Синдри Сная, и Эрленд изо всех сил старался этот разговор забыть.

— Снобка вонючая, вот кто она такая.

— Не надо так о матери.

— Короче, это по делу одних богатеев из Гардабая. Выдавали дочь замуж в прошлую субботу — ну так она взяла и сбежала, прямо со свадьбы. Какой позор! И с тех пор не выходила на связь. Мама была на свадьбе, до сих пор места себе не находит. В общем, просила меня узнать, не мог бы ты поговорить с родителями этой девки. Они не хотят официально обращаться в полицию — как же, сами понимаете, история попадет в газеты! Вот снобы-то вонючие! Они знают, что ты следователь и можешь все сделать шито-крыто. А мама с тобой говорить не хочет, понимаешь? Ни за что! Вот меня послала.

— Ты сама-то знаешь этих людей?

— Ну на свадьбу, где эта блядь учудила это дело, меня не пригласили.

— Ага, значит, девчонку ты знаешь?

— Считай, что нет.

— А куда она могла сбежать?

— Мне-то откуда знать?

Эрленд поежился.

— Я только что о тебе вспоминал, — сказал он.

— Как мило, — ответила Ева Линд. — Я, кстати, хотела спросить…

— Денег нет и неизвестно, — отрезал Эрленд и сел в кресло, лицом к дочери. — Есть хочешь?

Ева Линд выгнула спину:

— Почему всякий раз, как я с тобой говорю, ты заводишь эту пластинку про деньги?

Что за черт, украла мою реплику, подумал Эрленд.

— А почему всякий раз, как я с тобой говорю, у нас и разговора не получается?

— Ох, иди в жопу!

— Зачем ты так? В чем дело? Что за слова у тебя? «В жопу», «старые яйца» — что за черт?

— О боже мой, — застонала Ева Линд.

— Какая у нас сегодня роль по расписанию? Ты сегодня кто? С кем я говорю? Где настоящая Ева, где она прячется в этом наркотическом тумане?

— Так, не начинай снова это говно. «С кем я говорю?» — Ева стала его передразнивать. — «Где настоящая Ева?» Вот она я, сижу прямо у тебя под носом. Я — это я!

— Ева!

— Десять тысяч крон! — крикнула она. — Что тебе это? Что, и десяти штук не найдется? У тебя ж бабла как грязи.

Эрленд поглядел на дочь. Как-то странно выглядит, он сразу это заметил, еще с порога. Одышка, капельки пота на лбу, все никак не может усесться, ерзает. Кажется, ей нехорошо.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нормально все со мной. Просто денег надо. Не ломай комедию, пожалуйста.

— Так, что с тобой?

— Пожалуйста.

Эрленд не моргая смотрел на дочь.

— Ты снова пытаешься бросить?

— Пожалуйста, десять тысяч. Тебе это ничего не стоит. Раз плюнуть. Я больше никогда не буду просить у тебя денег.

— Мило, мило. Так сколько времени прошло с последнего раза, как ты… — Эрленд задумался, подбирая слово. — Ммм… с последнего раза, как ты принимала таблетки?

— Какая разница! Я же бросила. Бросила. Бросила эту дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать!

Ева Линд вскочила на ноги.

— Ну дай мне десять тысяч. Пожалуйста. Ну хорошо, пять. Дай мне пять тысяч. Это ж для тебя карманные деньги! Что, карман пустой? Пять тысяч, это для тебя орешки!

— Почему ты решила бросить именно сейчас?

Ева Линд заглянула отцу в глаза.

— Брось ты эти свои дурацкие вопросы. Я ничего не бросаю. Чего мне бросать? Что именно? Какую ерунду ты несешь!

— Да в чем, наконец, дело? Чего ты так разозлилась? Ты не в порядке?

— Да, не в порядке, тошнит изо всех дыр! Ну хотя бы одолжи мне десять тысяч, понял? Одолжи. Я тебе верну, алчный кусок говна!

— Молодец, хорошее слово сказала, «алчный», не забывай его. Так что с тобой, Ева?

— Какого хера ты меня допрашиваешь?! — Ева возбудилась еще сильнее.

— У тебя температура?

— Дай мне денег! Ну хоть две штуки! Это же ерунда! Ты не понимаешь. Старый истеричный дурак!

Эрленд тоже вскочил на ноги, Ева стала наступать на него, словно собиралась ударить.

Откуда эта странная агрессия? Он еще раз оглядел ее с ног до головы.

— Какого хера ты на меня смотришь?! — завопила она ему в лицо. — Чего, хочешь меня трахнуть? А? Грязный папик хочет трахнуть дочку?

Эрленд дал ей пощечину, не очень сильно.

— Тебя это возбуждает? — спросила она. Он снова дал ей пощечину, посильнее.

— Ну как, у тебя уже стоит?!

Эрленд отшатнулся от нее. Она еще никогда с ним так себя не вела. Превратилась в чудовище за какой-то миг. Еще ни разу он не видел ее в таком настроении. Он понимал, что не в силах ничего изменить, и гнев уступил место жалости.

— Почему ты решила бросить именно сейчас? — повторил Эрленд свой вопрос.

— Я не пытаюсь бросить! — орала она. — Что с тобой такое? Ты чего, не слышишь меня? Не понимаешь, что я говорю? Кто тут завел речь про бросить?

— В чем дело, Ева?

— Брось ты это свое «вчемделоева»!!! Можешь ты мне дать пять тысяч в долг? Ну, отвечай!

Кажется, немного успокаивается. Наверное, поняла, что перешла некую границу, нельзя так говорить с отцом.

— Почему именно сейчас? — настаивал Эрленд.

— Дашь мне пять тысяч, если скажу?

— В чем дело?

— Пять тысяч!

Эрленд все так же не моргая смотрел на дочь.

— Ты что, беременна? — спросил он наконец.

Ева Линд улыбнулась ему, как улыбаются напакостившие дети.

— Угадал, — ответила она.

— Как так получилось? — выдохнул Эрленд.

— Что значит как? Тебе сказать, в какой позе мы это делали?

— Хватит тут меня задирать. Ты что, не знаешь, что такое контрацептивы? Таблетки, презервативы? Ты что, не пользуешься этим?

— Я не знаю, как так получилось. Получилось, и все тут.

— И ты решила бросить наркотики?

— Нет, я больше не могу. Не бросается. Ну вот, я тебе все и рассказала. Все-все! Теперь давай десять тысяч, ты мне должен.

— Ага, щас, чтобы твой ребенок словил кайф прямо в утробе.

— Мудило гороховое, какой ребенок! Это ничто, песчинка! Я не могу так просто взять и бросить. Я завтра вот проснусь — и брошу. Обещаю. А сегодня не могу. Две тысячи! Ну что тебе стоит?

Эрленд сделал шаг в ее сторону.

— Но ты же пыталась. Я знаю, ты хочешь бросить. Я могу тебе помочь.

— Я не могу!!! — завопила Ева Линд. Ее трясло, с лица градом катился пот.

— Поэтому ты и пришла ко мне, — сказал Эрленд. — Если бы тебе были нужны только деньги, ты бы пошла к кому-нибудь другому. Ты обычно так и поступала. А сейчас ты пришла ко мне, потому что хочешь…

— Брось ты эту херню! Я пришла потому, что меня попросила мама, и потому, что у тебя есть деньги, вот и все. Если ты не дашь мне денег, я их все равно добуду. Никаких проблем. В городе полно старых пердунов вроде тебя, они будут готовы мне заплатить.

Но Эрленда так просто с курса не собьешь.

— Ты уже беременела?

— Нет, — ответила Ева Линд, отведя глаза.

— Кто отец?

Ева Линд посмотрела на Эрленда круглыми глазами.

— Эй, ты чего?! — заорала она. — Я что, по-твоему, прибежала к тебе из брачного номера люкс в блядском отеле «Сага»?

Эрленд не успел ничего сделать — она оттолкнула его, выбежала вон из квартиры, вниз по лестнице и на улицу и скрылась в струях холодного осеннего ливня.

Эрленд медленно закрыл дверь. Правильный ли я взял тон? Черт, ну почему всякий раз мы только и делаем, что орем друг на друга, почему нам не поговорить по-человечески? Как мне это надоело…

Есть больше не хотелось. Эрленд уселся обратно в кресло, задумчиво уставившись в пространство. Его беспокоило, что Ева Линд может натворить с собой теперь. Спустя несколько минут Эрленд взял со стола рядом с креслом книгу, которую читал последнее время.

Его любимая серия, мрачные истории про то, как люди пропадают и погибают на пустошах и в горах.

Книжка была открыта на середине рассказа «Погибшие на Мшистой пустоши», и через минуту Эрленду уже обдувала щеки ужасная пурга, в которой замерзли насмерть несколько молодых людей.

3

Эрленд и Сигурд Оли в спешке выскочили из машины — дождь лил как из ведра, — взбежали по ступеням дома на Утечном холме и позвонили в домофон.

Они сначала хотели переждать дождь в машине, но Эрленду стало скучно. Сигурд Оли последовал за ним — не к лицу отставать от босса. В результате оба вмиг промокли до нитки. Вода текла с волос Сигурда Оли ручьем, он недовольно смотрел на Эрленда. Дверь все не открывали.

Утром следствие обсуждало версии. Основной вариант был такой — Хольберга убили без мотива, нападавший просто бродил по кварталу, ища возможность проникнуть в какую-нибудь квартиру. Он просто постучал в дверь к Хольбергу, проверяя, есть ли кто дома, а когда хозяин открыл, запаниковал. Оставленная записка — способ пустить полицию по ложному следу. Другого смысла покамест в ней никто не видел.

В день убийства Хольберга в полицию позвонили две пожилые женщины, сестры-близнецы из дома на Уличном холме, — к ним вломился молодой человек в зеленой армейской куртке. Кто-то впустил его в фойе, и он постучался к ним в квартиру. Они открыли, он запрыгнул внутрь, захлопнул дверь и потребовал денег. Они послали его куда подальше, тогда он ударил одну из сестер кулаком в лицо, толкнул другую и ударил ногой, а потом сбежал.

Домофон ожил, Сигурд Оли представился. Раздался звонок, полицейские вошли. Лестница плохо освещена, затхлый запах, нужная квартира на последнем этаже. Эрленда и его напарника уже ждали в дверях.

— Ну, вы его нашли? — спросила первая сестра.

— Увы, нет, — сказал Сигурд Оли, качая головой, — но мы хотели задать вам пару вопросов…

— Ну что там, они его схватили? — раздался голос из квартиры, и в дверях появилась точная копия первой женщины. Обеим за семьдесят, одеты одинаково — черная юбка, красный свитер. Крепко сбитые, у обеих седые, но пышные волосы, на лицах — ожидание новостей.

— Пока нет, — ответил Эрленд.

— Бедный мальчик, — сказала вторая сестра, по имени Фиола, и предложила полицейским войти.

— Не вздумай мне тут его жалеть! — рассердилась первая сестра, по имени Бирна, закрывая за ними дверь. — Мерзкий подонок, ударил тебя в лицо! Хорош бедный мальчик!

Полицейские сели на диван в гостиной, поглядели на сестер, потом друг на друга. Квартира небольшая, рядом с гостиной — две смежные спальни, отметил Сигурд Оли, а еще кухня.

— Мы прочли ваше заявление, — сказал Сигурд Оли; он и правда прочел заявление в машине, по дороге на место. — Не могли бы вы описать нам нападавшего, этого мужчину, несколько подробнее?

— Мужчину? — переспросила Фиола. — По виду — мальчишка!

— Ну, не знаю, сколько ему там лет, но напасть на нас ему смелости хватило, — отрезала Бирна. — Да, именно так. Толкнул меня на пол и ударил ногой.

— А ведь денег у нас нет, — сказала Фиола.

— Мы их дома не держим, — поддакнула Бирна.

— Мы ему так и сказали и предложили убираться.

— Но он не поверил.

— И накинулся на нас.

— Словно с ума сошел.

— Ругался, как последний бандит. Мама дорогая, какими словами!

— И еще эта ужасная зеленая куртка. Как у военных.

— И эти ботинки, тяжелые, черные, зашнурованные чуть не до колен.

— Хоть не сломал ничего, и на том спасибо.

— Да-да, просто вдруг убежал.

— Он что-нибудь прихватил с собой? — спросил Эрленд.

— По-моему, он был несколько не в себе, — сказала Фиола; она все пыталась, видимо, найти какое-то оправдание действиям нападавшего. — Нет, ничего не разбил и ничего не взял. Просто взбесился, когда понял, что денег ему не дадут. Бедный мальчик.

— По-моему, под кайфом, — сказала Бирна, словно сплюнула. — Нет, вы ее только послушайте! — Она повернулась к сестре. — Иногда мне кажется, что ты умственно отсталая. Это же ежу ясно, под кайфом, сразу видно. Резкий взгляд, заплывшие глаза. И еще с него пот градом катился.

— Нападавший обильно потел? — спросил Эрленд.

— Да-да, я же говорю, градом катился пот.

— Нет, просто промок под дождем, — возразила Фиола.

— Нет, под кайфом. И еще его трясло.

— Да просто промок, — стояла на своем Фиола.

Бирна смерила ее испепеляющим взглядом:

— Он тебя по лицу ударил, Фиола. Этого еще не хватало!

— А куда он тебя ударил, там еще болит? — злорадно спросила Фиола и посмотрела на Эрленда. Экий у нее в глазах огонек.

Поговорив с сестрами, Эрленд и Сигурд Оли отправились на Северное болото. Было еще раннее утро. Их ждали соседи Хольберга с первого и второго этажа. Полиция уже взяла показания у соседа, который обнаружил труп, но Эрленд хотел поговорить с ним еще. А на верхнем этаже жил летчик. В день убийства Хольберга он как раз вернулся с рейсом из Бостона, в середине дня, сразу лег спать и не пошевелился, пока ему в дверь не постучала полиция.

Эрленд и Сигурд Оли с него и начали. Небрит, одет в шорты и жилетку. Лет около тридцати, живет один, квартира — помойное ведро, везде раскидана одежда, на относительно новом диване два распахнутых чемодана, повсюду пластиковые пакеты из аэропортовых магазинов, винные бутылки, пивные банки — яблоку негде упасть. Следователи молча зашли, хозяин немигающим взглядом проводил их, сам плюхнулся в кресло, а Сигурд Оли и Эрленд стали перед ним. Черт, даже прислониться некуда, подумал Эрленд, оглядевшись. Нет, увольте, в самолет к этому парню я не сяду, даже в компьютерной игре.

Ни с того ни с сего летчик стал рассказывать, как тяжело протекает его развод, беспокоился, уж не по этому ли поводу к нему пришли. Эта сука решила поиграть с ним в игрушки, пока он был в рейсе. Он недавно вернулся из Осло и застал жену со своим старинным другом со школьных времен.

— Какой ужас, — добавил он. Эрленд не понял, о чем он — о неверности жены или об Осло.

— Мы по поводу убийства вашего соседа из подвальной квартиры, — сказал Эрленд, перебивая монолог летчика.

— Вам случалось бывать в Осло? — спросил тот.

— Нет, — ответил Эрленд. — Мы не об Осло хотели с вами поговорить.

Летчик сначала глянул на Эрленда, затем на Сигурда Оли, и наконец до него, похоже, дошло.

— Я его совсем не знал, — сказал он. — Я эту квартиру купил месяца четыре назад всего, насколько я понимаю, до меня она несколько лет пустовала. Пару раз видел его у дома, на мой взгляд, обычный человек, ничего особенного.

— Обычный? — переспросил Эрленд.

— Ну, обычный, с ним было о чем поговорить.

— По чем же?

— О самолетах, о полетах. Его интересовала авиация.

— В каком смысле?

— Ну, его интересовали самолеты, — сказал пилот, открывая банку пива, которую выудил из мусорной кучи под столом. — А также города, куда они летают, — продолжил он и хорошенько отхлебнул из банки. — А также стюардессы, — добавил он, икнув. — Очень они его интересовали, стюардессы. Ну вы понимаете.

— Не-а, — сказал Эрленд.

— Ну вы понимаете. Стюардессы. За границей. Мы же должны отдыхать перед следующим рейсом, ну и вот.

— А-а.

— В общем, его интересовало, а как именно мы с ними отдыхаем. Правда ли они так хороши, как рассказывают. В таком духе. Он слыхал, что, когда команды на международных рейсах отдыхают перед полетом домой, бывает очень весело…

— Когда вы его видели в последний раз? — спросил Сигурд Оли.

Летчик задумался, не смог сразу вспомнить.

— Наверное, пару дней назад.

— Вы не замечали, к нему в последнее время кто-нибудь приходил? — спросил Эрленд.

— Нет, я редко бываю дома.

— Вы не замечали, вокруг дома не ходили какие-нибудь незнакомые люди, ну, просто шатались вокруг или вели себя подозрительно?

— Нет.

— Не видели кого-нибудь в зеленой армейской куртке?

— Нет.

— Молодого человека в черных ботинках на шнуровке?

— Нет. А это был убийца? Вы знаете, кто его убил?

— Нет, — сказал Эрленд и вышел из квартиры, опрокинув по дороге недопитую банку пива.

Жена мужчины, обнаружившего труп, решила-таки увезти детей на несколько дней к бабушке, как раз собирала вещи. Ей не хотелось, чтобы дети оставались дома после случившегося, ее муж согласно кивал. Да-да, так будет лучше. Было видно, родители в шоке. Они купили квартиру четыре года назад, им очень нравилось на Северном болоте. Отличное место, живи — не хочу, особенно если детей растишь. Мальчики стояли рядом с мамой.

— Как это ужасно, найти его в таком виде, — еле слышно прошептал отец мальчиков и оглянулся на детей. — Мы им сказали, что он спал.

— Но…

— Да знаем мы все, он умер, — сказал старший сын.

— Ага, его убили, — добавил младший. Братья заговорщицки улыбнулись друг другу.

— Молодцы, мне бы так легко это переживать, — сказала мать и потрепала старшего сына по щеке.

— С Хольбергом у меня были нормальные отношения, — сказал отец. — Мы иногда разговаривали, когда встречались у подъезда. Он уже давно тут жил, мы с ним обсуждали сад на заднем дворе, всякие дела вроде починки забора и так далее. Как обычно, соседские такие разговоры.

— Впрочем, мы не дружили, — добавила мать. — Только разговаривали изредка, а общаться считай что не общались. Я думаю, так и должно быть. У всех своя частная жизнь.

Нет, они не видели никаких незнакомых людей близ дома, нет, никаких молодых людей в зеленых куртках не встречали. Женщине явно не терпелось посадить детей в машину и уехать.

— У Хольберга бывали гости? — спросил Сигурд Оли.

— Никогда не видела, — ответила женщина.

— Мне казалось, он вообще человек одинокий, — добавил ее муж.

— У него в квартире воняло, — сказал старший мальчик.

— Да-да, воняло, только держись, — поддакнул его брат.

— Это просто сырость от пола в подвале, — извиняющимся тоном сказал их отец.

— Да и до нашего этажа иногда доходит, — подхватила его жена. — Сырость, я имею в виду.

— Мы ему говорили об этом.

— А он обещал разобраться.

— Да-да, обещал, как раз на днях два года минуло.

4

«Богатеи» из Гардабая не сводили с Эрленда глаз. Какие измученные, отчаявшиеся лица. Еще бы, пропала младшая дочь, уже три дня о ней ни слуху ни духу. Вот прямо со дня свадьбы. Младшая дочь! Эрленд почему-то воображал себе малышку с кудрявыми золотыми волосами — а она оказалась студенткой факультета психологии Университета Исландии, двадцати трех лет от роду.

— Вы говорите, со дня свадьбы? — переспросил Эрленд, оглядывая просторную гостиную. Квартира занимает столько же, сколько целый этаж в его доме.

— Ее свадьбы! — сказал отец беглянки таким тоном, словно до сих пор не мог поверить в случившееся.

— Сбежала с собственной свадьбы, подумать только! — всхлипнула мать девушки и высморкалась в носовой платок.

Был полдень, Эрленду потребовалось целых полчаса, чтобы добраться от Рейкьявика до Гардабая, — дорожные работы. Большой особняк он нашел далеко не сразу, с улицы его практически не видно. Вокруг разбит шикарный сад, весь в деревьях, иные высотой метров шесть.

Родители, конечно, в шоке, решил Эрленд, но все же это пустая трата времени. У него есть дела поважнее. Впрочем, ладно, ну не говорю я уже лет двадцать со своей бывшей, что с того, надо сделать ей одолжение.

Мать беглянки одета в изящный бледно-зеленый жакет и юбку того же цвета, отец — в черный костюм. Постоянно повторяет, что очень беспокоится о дочери. Уверен, она в конечном итоге вернется домой, ей ничего не угрожает — он решительно отказывался даже предполагать противное, но все же решил сообщить в полицию, однако так, чтобы по стране не объявляли розыск. Ни к чему эти объявления в газетах, по радио и телевидению.

— Просто взяла и исчезла, — сказала мать.

Оба немного старше меня, наверное, около шестидесяти. Бизнесмены, импортируют детскую одежду, денег явно хватает на все с лихвой. Нувориши, одним словом. Да и возраст едва заметен. В доме гараж на две машины, каковые и стоят перед ним, обе новые, отполированы до блеска.

Мать девушки наконец собралась с силами и стала рассказывать, как было дело.

— Все случилось в субботу, три дня назад — боже, как летит время, — и какой это был восхитительный день! Их поженил этот, как его, в общем, викарий один, нынче очень популярный.

— По мне, так просто ужас, — сказал отец. — Прибежал взмыленный, махая портфелем, выдал на-гора пару клише, от каких зубы сводит, и убежал восвояси. Понятия не имею, отчего он такой популярный.

Но мать не собиралась позволять мужу портить рассказ о самой красивой свадьбе на свете.

— В общем, божественный день! Солнце, восхитительная осенняя погода. Человек сто на одном только венчании. У дочки же столько друзей. Ее все так любят. А потом у нас был прием, тут, в Гардабае. Как это заведение называется, я все время забываю?

— «Гардахоль», — подсказал отец.

— Да-да, восхитительный, уютный ресторан, — продолжила мать. — Ни одного пустого места — в смысле, гостей было очень много. Столько подарков. А потом… а потом…

Мать залилась слезами.

— Настала пора им танцевать первый танец, — продолжил за нее отец, — и этот кретин, ее муж, вышел на танцпол. Мы позвали Дису Розу, а ее и след простыл. Мы стали искать, но она словно сквозь землю провалилась.

— Диса Роза? — переспросил Эрленд.

— Оказывается, она угнала свадебную машину.

— Свадебную машину?

— Ну, лимузин. С цветами и ленточками, они на ней приехали из церкви. Просто взяла и убежала со свадьбы. Ни слова не сказала! Почему, почему?!

— С собственной свадьбы! — застонала мать.

— И как вы думаете, почему так произошло?

— Наверное, она передумала, — сказала мать. — Наверное, пожалела, что решилась.

— Но почему вдруг? — настаивал Эрленд.

— Пожалуйста, найдите ее, а? — сказал отец. — Она уже три дня не дает о себе знать, мы просто места себе не находим. Свадьба испорчена, мы в ужасе. И наша девочка пропала!

— Так, лимузин. Его нашли?

— Да, на улице Гардастрайти.

— Почему именно там?

— Я не знаю. У нее нет знакомых на этой улице. Ее обычная одежда была в машине.

Эрленд задумался.

— В каком смысле, обычная одежда в машине? — спросил он, выждав минуту. Что-то мне не нравится, куда идет разговор, наверное, я что-то не так сказал.

— Она сняла подвенечное платье и переоделась в обычную одежду. Видимо, заранее положила ее в машину, — пояснила мать.

— Сможете ее найти? — спросил отец. — Мы поговорили со всеми ее друзьями и знакомыми, и никто ничего не знает. Мы не понимаем, что делать дальше. Вот ее фотография.

Отец вручил Эрленду школьную фотографию беглянки — молодая, очаровательная блондинка. Улыбается.

— Как вы думаете, что на самом деле случилось?

— Понятия не имеем, — ответила мать.

— Ни малейшего, — кивнул отец.

— А это что, подарки?

Эрленд указал рукой на гигантский обеденный стол, заваленный разноцветными коробками, букетами, корзинами с цветами и прочим. Родители беглянки не шелохнулись. Эрленд подошел поближе к столу. Никогда еще не видел столько подарков. Интересно, что там, в этих коробках? Посуда, наверное. Зачем людям столько посуды?

— А это что такое? — спросил он, указывая на большую вазу на углу стола. Из нее торчало нечто вроде дерева, к веткам привязаны бумажные сердечки.

— Это дерево для записок.

— Что-что? — удивился Эрленд.

Лишь раз в жизни был на свадьбе, лет сто тому назад. Никаких деревьев для записок не припомню.

— Ну, гости писали пожелания невесте и жениху вот на таких бумажных сердечках, а потом вешали их на дерево. Целое дерево украсили, это еще до того, как Диса Роза пропала, — объяснила мать, не отнимая платка от лица.

Тут у Эрленда зазвонил в кармане мобильник. Он полез в карман, телефон застрял. Настроение у него было не слишком, поэтому вместо того, чтобы вынуть трубку аккуратно, Эрленд принялся изо всех сил дергать за куртку.

Дернул слишком сильно — телефон вылетел из кармана, и Эрленд не сумел его удержать. Мило, мило — опрокинул мобильником дерево для записок. Эрленд поднял аппарат с пола, извинился перед супругами и ответил.

— Ты к нам на Северное болото собираешься? — сказал Сигурд Оли. Хорош гусь, ни здрасьте, ни до свиданья. — Мы, помнится, хотели получше осмотреть квартиру.

— Ты уже там? — спросил Эрленд, отойдя немного в сторону.

— Нет, я тебя жду, — рявкнул Сигурд Оли. — Где тебя черти носят?

Эрленд бросил трубку.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он родителям. — Не думаю, что вашей дочери угрожает опасность. Вероятно, она просто перенервничала и прячется у друзей. Не стоит беспокоиться, я уверен, она вскоре вам позвонит.

Родители тем временем подняли вазу с пола и принялись подбирать рассыпавшиеся сердечки. Эрленд заметил, что несколько записок залетели под кресло, и нагнулся их поднять. Ну и прочитал заодно.

— Хо-хо! А это вы видели? — спросил он и вручил родителям карточку.

Отец прочел ее, и на его лице отразился смертный ужас. Он передал карточку матери, та прочла ее несколько раз, но явно не могла понять, что к чему. Эрленд взял у нее сердечко и снова прочел записку. Без подписи.

— Почерк вашей дочери? — спросил он.

— По-моему, да, — ответила мать.

Эрленд еще немного повертел в руках записку. М-да, хорошенькое дело. Вот скажите на милость, что это значит: «Он чудовище, что я наделала!»?

5

— Ну и где тебя носило? — спросил Сигурд Оли Эрленда, когда тот вернулся на работу, но ответа не получил.

— Ева Линд не выходила на связь? — спросил Эрленд вместо этого.

Сигурд Оли ответил, что не знает, но вряд ли. Он знал про проблемы Эрлендовой дочки, но они с боссом никогда об этом не разговаривали. Они вообще мало говорили о жизни вне работы.

— Что-нибудь новое о Хольберге? — спросил Эрленд и направился к себе в кабинет. Сигурд Оли пошел за ним и закрыл дверь. Убийства — нечастое дело в Рейкьявике и всякий раз привлекают к себе массу внимания. Поэтому полиция завела правило — в прессу не сообщать ничего, кроме самых общих вещей, а подробности дел держать в секрете.

— Мы собрали о нем кое-какую информацию, — сказал Сигурд Оли, открывая папку, которую держал в руках. — Родился в Сойдакроке, возраст — шестьдесят девять лет. Последние годы перед пенсией работал водителем грузовика. Да и до сих подрабатывал периодически. Как думаешь, стоит поговорить с его коллегами?

Высокий, красавец, одет в новый костюм, подумал Эрленд. Да еще окончил факультет криминалистики где-то в Америке. Полная моя противоположность: современный, организованный.

— А что другие из нашей группы говорят? — спросил Эрленд, пытаясь застегнуть отрывающуюся пуговицу на кардигане. Не вышло, пришлось оторвать.

Крепко сбитый, большой мужчина, пышные рыжие волосы, самый опытный следователь в группе. Еще бы ко мне не прислушивались. И коллеги и начальство давно бросили попытки заставлять Эрленда работать не так, как ему хочется. И дела, которыми он занимался, всегда раскрывались. Так что все идет, как надо, вот и отлично.

— Думают, убийца какой-нибудь псих, — сказал Сигурд Оли. — Может, как раз этот парень в зеленой куртке. Хотел деньгами поживиться и запаниковал, когда Хольберг указал ему на дверь.

— А родственники у этого Хольберга есть?

— Вроде бы нет, но мы пока собрали не все данные. Все еще разбираемся с его связями — друзья, коллеги и прочее.

— Судя по состоянию его квартиры, жил он один, и жил так давно.

— Да уж, ты по этой части эксперт, — вырвалось у Сигурда Оли, но Эрленд пропустил это мимо ушей.

— Что патологоанатомы?

— Предварительный отчет у нас. Ничего нового — мы и сами знали, что Хольберг умер от удара тяжелым предметом по голове. Рана по форме совпадает с формой пепельницы, определили по острым краям. Ему проломили череп, умер он мгновенно… ну или почти мгновенно. Видимо, падая, задел журнальный столик и опрокинул его. На голове еще одна рана, совпадает по форме с углом стола. На пепельнице отпечатки пальцев Хольберга и еще двух людей, один из которых также оставил отпечатки на карандаше.

— Надо полагать, стало быть, это отпечатки убийцы?

— Весьма вероятно.

— Ты прав, типичное тупое исландское убийство.

— Вот-вот, типичное. Эту-то версию мы и разрабатываем.

Дождь и не думал переставать. В это время года с просторов Атлантики через Исландию один за другим перекатывались циклоны, принося за собой ветра, дождь и черную зимнюю мглу. Полиция все еще трудилась в доме на Северном болоте. Вокруг здания натянута желтая лента; похоже, подумал Эрленд, на ремонт электросети — пробили дырку в асфальте, поставили сверху замызганную палатку, откуда летят искры, и обмотали это дело желтой лентой, словно подарок на день рождения. Хорош подарочек, и даже написано, от кого, прямо на ленте — «Полиция Рейкьявика».

Эрленда и Сигурда Оли встретили Элинборг и другие полицейские, которые ночь напролет работали в здании, собирая все до последней пылинки. У них как раз заканчивалась смена. Были допрошены все соседи, но никто не заметил ничего подозрительного — с утра понедельника и до момента нахождения тела все было тихо.

Коллеги уехали, и в доме остались только Эрленд и Сигурд Оли. Кровь на ковре почернела. Пепельницу увезли как вещественное доказательство, с ней же — карандаш и блокнот. В остальном — та же квартира, что вчера. Оба надели резиновые перчатки, и Сигурд Оли отправился в кладовку и коридор, а Эрленд — осматривать гостиную. На стенах висели плакаты — аккуратные, в рамах под стеклом, словно их только что купили. В книжном шкафу — переводные триллеры, все в мягких обложках, некоторые читанные, другие, видимо, не открывались. Ничего любопытного в твердой обложке. Эрленд наклонился посмотреть, что стоит на нижней полке, узнал только одну книгу, тоже в мягкой обложке, — набоковскую «Лолиту», снял ее с полки, открыл. Английский оригинал, читана несколько раз.

Поставив книгу обратно на полку, Эрленд занялся письменным столом. Г-образный, занимает целый угол. Рядом новое, удобное офисное кресло, стоит на пластиковом коврике, дабы не повредить пол. Стол явно старше кресла. С обеих сторон тумбы с ящиками и еще один длинный, под длинной столешницей, всего девять. На короткой стороне стоит 17-дюймовый монитор, под столешницей — выдвижной поддон для клавиатуры, сам компьютер — на полу под столом. Все ящики заперты.

Сигурд Оли тем временем изучил шкафы в спальне. Все очень чисто и в идеальном порядке, носки аккуратно сложены в одном ящике, в других, тоже аккуратно, белье, брюки, свитера. На вешалке — несколько сорочек и три костюма, старомодных, из эпохи диско, коричневых в полоску. На полу — несколько пар обуви. В верхнем ящике — постельное белье. Хозяин застелил постель до прихода неведомого гостя. Одеяло и подушка укрыты белым покрывалом. Все просто, даже несколько аскетично.

На тумбочке рядом с кроватью — будильник и две книги, одна — сборник политических интервью, другая — альбом с фотографиями грузовиков «Скания». Внутри тумбочки — лекарства, медицинский спирт, снотворное, панадол и баночка с вазелином.

В дверях появился Эрленд:

— Ключей нигде не находил?

— Нет, нет. Каких ключей, от двери?

— Нет, от ящиков стола.

— Нет, таких тоже не видел.

Эрленд заглянул еще раз в кладовку, затем вышел на кухню, по очереди открыл все ящики и дверцы, но нашел только посуду, бокалы и столовые приборы.

Ключей нигде нет. Так, а что у нас в прихожей? В карманах пусто, а, нет, вот черный мешочек, в нем немного монет и брелок с ключами. Ключ от входной двери дома, ключ от квартиры, от обеих комнат — и вот оно, еще два маленьких ключика. Отлично, один из них подходит к ящикам стола, сразу ко всем.

Первым делом Эрленд открыл длинный ящик под столешницей. Там оказались счета — телефонные, за электричество, отопление, кредитные — и подписка на газету. Два нижних ящика в левой тумбе пустовали, в тех, что выше, лежали налоговые декларации и зарплатные чеки. В самом верхнем — альбом с фотографиями, все черно-белые, разных времен, некоторые, кажется, сняты в этой самой квартире, другие — на природе: вот карликовые березы, вот Золотой водопад и гейзер Гейсир. Все довольно старые — на двух, показалось Эрленду, он узнал убитого, когда тот был куда моложе.

Отлично, а что у нас в правой тумбе?

Два верхних ящика пусты. В третьем — колода карт, складная шахматная доска, чернильница.

О, смотрите-ка! Что это такое с нижним ящиком?

Эрленд уже было закрыл его, как услышал звук, словно мнут бумагу. Он снова открыл и закрыл ящик — точно, что-то бумажное между ящиком и полом тумбы. Вздохнув, он уселся на пол и заглянул в щель — ничего не видно. Снова выдвинул ящик — ни звука, снова закрыл его — ага, опять тот же звук. Тогда Эрленд выдвинул ящик до конца — к задней стенке что-то приклеилось. Он протянул руку и достал из тумбы крошечную черно-белую фотографию — зимнее кладбище, крупный план могилы. Кладбище Эрленд не узнал. На могильном камне надпись, ясно читается женское имя, Ауд. Отчества нет. Даты Эрленд не смог разобрать, надо достать очки. Так, теперь видно: 1964–1968. Под цифрами — эпитафия, но буквы совсем маленькие, не разберешь.

Эрленд аккуратно сдул пыль с фотографии. Бедная девочка, всего четыре года.

Эрленд выглянул в окно. Осенний дождь бомбардирует стекла. Чуть за полдень, а уже темно, как ночью.

6

В жуткий осенний ливень грузовик выглядел этаким доисторическим чудовищем. Полиции не сразу удалось его найти — Хольберг парковал его не у себя дома на Северном болоте, а на парковке к западу от Снорриева шоссе, рядом с больницей «Домус Медика», в нескольких минутах ходьбы, и в итоге им пришлось дать объявление по радио. Грузовик обнаружили, когда Эрленд и Сигурд Оли покидали квартиру Хольберга, прихватив с собой фотографию. Вызвали команду судэкспертов обследовать грузовик — большой MAN с красной кабиной. Предварительный осмотр не выявил ничего особенного — кроме обширной коллекции порнографических журналов. Решили отбуксировать грузовик в полицию и осмотреть потщательнее.

Другая группа экспертов засела за фотографию. Выяснилось, что отпечатана она на фотобумаге «Илфорд», которая была популярна в шестидесятые, а потом снята с производства. Отпечаток изготовил, судя по всему, сам фотограф, во всяком случае, любитель — снимок начал выцветать, признак некачественной проявки. На оборотной стороне никаких надписей, а на самом снимке — ничего, кроме могилы, определить, где это кладбище, по снимку невозможно.

Фотограф стоял метрах в трех от могилы, ракурс прямой, так что ему, видимо, пришлось присесть на корточки — или же он был очень невысокого роста.

Рядом с могилой — ничего, только снег на земле. Других могил тоже не видно, за камнем — только белый туман.

Эксперты сосредоточились на эпитафии — ее очень плохо видно, слишком далеко находилась точка съемки. Потребовалось сделать несколько копий и сильно их увеличить, затем выделить каждую букву, увеличить, собрать в порядке, в каком они расположены на камне, и отсканировать. Результат очень зернистый, но с помощью компьютера это можно исправить.

Кое-какие буквы четче других, про остальные можно строить догадки. Ясно читались только О, X и Т.

Эрленд позвонил в Комитет по статистике и после изрядного количества препирательств уговорил начальника отдела все-таки принять его — в офисе на улице Скуггасунд хранились все свидетельства о смерти с 1916 года. В здании уже никого не было — все разошлись по домам, Эрленд прождал на пороге полчаса, пока не подъехал начальник. Холодно пожав руку Эрленду, он ввел личный код в систему безопасности, и они вошли в здание. Эрленд изложил собеседнику суть дела, в самых общих чертах.

Вместе они отсмотрели все свидетельства о смерти за 1968 год и нашли два, где упоминалось имя Ауд. Одной из них как раз было четыре года, умерла в феврале. Фамилия врача легко читалась. Проверив по национальной базе данных, Эрленд установил, что тот живет в Рейкьявике. Упоминалась в свидетельстве и мать девочки, по имени Кольбрун. Последние записи о ней в базе данных датировались началом семидесятых годов, жила она в Кевлавике. Эрленд и начальник отдела снова погрузились в свидетельства о смерти и обнаружили, что Кольбрун и сама умерла в 1971 году, пережив дочь всего на три года.

Девочка скончалась от злокачественной опухоли мозга.

Ее мать покончила с собой.

7

Брошенный жених принял Эрленда в своем кабинете.

Работает менеджером по маркетингу и контролю качества в оптовой компании, занимается импортом сухих завтраков из Америки. Эрленду в жизни не случалось завтракать этими американскими хлопьями, он подумал, а что же такого может делать менеджер этакой компании. Да плевать, какая разница. На женихе — отутюженный костюм, брюки на широченных подтяжках, пиджак снят, рукава закатаны — видимо, менеджерская работа сопряжена со значительными затратами сил. Среднего роста, круглолицый, толстогубый, легкий намек на бороду. Зовут Вигго.

— От Дисы никаких вестей, — не дав Эрленду даже вдохнуть, сказал Вигго и сел за стол.

— Вы ей что-то такое сказали…

— Все именно так и думают. Все считают, это я виноват. Это тяжелее всего. Я просто не нахожу себе места.

— Вы ничего необычного в ее поведении не заметили? Ну, до того, как она исчезла? Может быть, она была расстроена?

— Да нет, все веселились. Ну это же свадьба, вы понимаете.

— Не-а.

— Вы что, на свадьбе никогда не были?

— Был однажды, сто лет назад.

— Ну, в общем, пришло время танцевать первый танец. Ну, все сказали свои поздравления, подружки Дисы спели какие-то песенки, пришел аккордеонист, и, в общем, нам было пора выходить танцевать. Я сидел за своим столом, и все начали смотреть, а где же Диса. А ее и след простыл.

— А где вы ее видели в последний раз?

— Она сидела рядом со мной и сказала, что ей надо отлучиться в туалет.

— И тут вы что-то такое сморозили и она расчувствовалась?

— Да нет же!!! Я поцеловал ее и сказал, мол, возвращайся побыстрее.

— Сколько времени прошло между этим и моментом, когда все поняли, что ее нет?

— Не могу точно сказать. Я сначала сидел с друзьями, потом вышел покурить — понимаете, там внутри нельзя курить, нужно выходить на воздух, — по дороге говорил с теми и с этими, вернулся, сел за стол, тут ко мне подошел аккордеонист, и мы обсудили, что играть и какие танцы будут. Потом я еще с кем-то разговаривал, наверное, на все про все ушло полчаса, черт его знает.

— И за все это время вы ее не видели?

— Нет. Когда все поняли, что ее нет, праздник был безнадежно испорчен. Все смотрели на меня, словно это я виноват.

— Как вы думаете, что случилось?

— Я везде искал ее. Говорил со всеми ее друзьями и родственниками. Никто не знает ни черта, по крайней мере, они мне так говорят.

— Думаете, врут?

— Ну где-то же она должна быть!

— Вы знали, что она оставила записку?

— Нет. Какую такую записку? О чем вы?

— Она прицепила бумажку к этому, как его, дереву для записок или что-то в этом роде. С таким вот содержанием: «Он чудовище, что я наделала!» Вы знаете, о чем она?

— Он чудовище, — повторил Вигго. — О чем это она?

— Ну, я подумал, это она о вас.

— Обо мне? — Вигго вскочил и начал нервно ходить из угла в угол. — Я никогда не делал ей ничего плохого! Никогда. Это не я. Этого не может быть.

— Она угнала машину и бросила ее на улице Гардастрайти. Это вам что-нибудь говорит?

— У нее там никого нет. Вы будете объявлять ее в розыск?

— Пока нет — родители хотят дать ей время, может, так вернется.

— А если нет?

— Тогда посмотрим.

Эрленд замялся. Как бы это ему сказать?

— Я-то думал, она выйдет с вами на связь. Ну, скажет, что с ней все в порядке.

— Постойте-ка! Вы что, намекаете, что это все моя вина и она потому не хочет со мной говорить, что я сделал что-то не то? Черт побери, это прямо фильм ужасов какой-то! Вы себе представить не можете, какими глазами на меня смотрели коллеги по работе в понедельник! Все мои коллеги были на свадьбе, включая босса! Вы думаете, это я виноват? Какого хера, я хотел бы знать! Что за черт! Все думают, что это я.

— М-да, что и говорить, женщины, они такие, — сказал Эрленд, вставая. — Контроль качества при их изготовлении явно хромает.

Когда Эрленд вернулся в офис, его застал телефонный звонок. Эрленд сразу узнал голос, хотя не слышал его уже довольно давно, — такой же мощный, ясный и четкий, как прежде, несмотря на годы. Как же, Марион Брим, собственной персоной! Они с Эрлендом знакомы уже тридцать лет, и их общение порой протекает довольно бурно.

— Я снова в городе, — донеслось из трубки, — ты же знаешь, по выходным я на хуторе, а туда новости не доходят. Вот только сейчас принесли газету.

— Ты про Хольберга?

— Ты уже смотрел, у нас что-нибудь на него есть?

— Сигурд Оли обещал посмотреть базу в компьютере и о результатах покамест не докладывал. А ты о чем?

— Думаю, в компьютере на него может ничего и не быть. Старые дела, не исключено, что их выбросили на помойку. Вроде же есть закон, через сколько-то лет мы уничтожаем архивы. Или нет?

— На что это ты намекаешь?

— А на то, что наш друг Хольберг, как бы это повежливее сказать, образцовым гражданином не был.

— В каком смысле?

— Есть подозрения, что он насильник.

— Подозрения?

— Его обвинили в изнасиловании, но не осудили. В 1963 году. Так что ты поройся в архивах, пока их не выкинули.

— Кто подал жалобу?

— Женщина по имени Кольбрун. Она жила…

— В Кевлавике?

— Да, а откуда ты знаешь?

— Мы в столе у Хольберга нашли фотографию. Такое впечатление, что ее там прятали, специально. На снимке — могила девочки по имени Ауд, что за кладбище, пока не знаем. Я пообщался с одним из этих призраков из Комитета по статистике, и мы нашли Кольбрун — на свидетельстве о смерти девочки, она ее мать. Ее тоже нет в живых.

Молчание на другом конце провода.

— Марион? — сказал Эрленд.

— И какой вывод ты из этого делаешь?

Эрленд задумался.

— Ну, если Хольберг изнасиловал Кольбрун, то он вполне может быть отцом девочки — потому-то фотография и оказалась в его столе. Девочка умерла четырех лет от роду, в 1968 году.

— Хольберга не признали виновным, — донеслось из трубки. — Дело закрыли за недостатком улик.

— Думаешь, она это все придумала?

— В те времена? Очень сомневаюсь, но доказать-то ничего нельзя. Женщинам ведь ой как непросто добиваться справедливости в таких случаях. Ты, Эрленд, представить себе не можешь, через что ей нужно было пройти сорок лет назад. Даже сегодня женщине нужна недюжинная смелость, чтобы заявить о подобном, а тогда это было куда сложнее. Невероятно, чтобы Кольбрун подала свою жалобу просто так, смеха ради. Может, фотография — это доказательство его отцовства. Но зачем Хольбергу держать ее у себя в столе? Изнасиловали Кольбрун в 1963 году, а ты говоришь, дочка родилась в 1964-м. А через четыре года она умерла. Кольбрун ее хоронит. Так, так. Хольберг явно как-то связан с этой фотографией. Может, он сам ее сделал. Только зачем? Может, все это чушь, ложный след.

— Я уверен, что на похороны он не пришел, но потом мог явиться на кладбище и сделать фотографию. Ты что-то в этом роде предполагаешь?

— Есть и другой вариант.

— Ну?

— Может быть, фотографию сделала Кольбрун и послала ее Хольбергу.

Эрленд задумался.

— Но зачем? Если он ее изнасиловал, то зачем посылать ему фотографию могилы?

— Хороший вопрос. А что сказано в свидетельстве о смерти, отчего Ауд умерла? Несчастный случай?

— Она умерла от опухоли мозга. Думаешь, это может иметь отношение к делу?

— Аутопсию делали?

— Еще бы. Свидетельство подписано, мы знаем, где живет этот врач.

— А что мать?

— Внезапно скончалась у себя дома.

— Самоубийство?

— Именно.

На том конце трубки замолчали.

— Ты давно ко мне не заходил.

В голосе обида.

— Занят, — ответил Эрленд. — Чертовски занят.

8

Дождь лил как из ведра, и наутро дорога на Кевлавик больше походила на реку — в колеях от грузовиков скопилась вода, легковые машины старались их объезжать. Прямо тропический ураган, думал Эрленд, дорогу едва видно, ветровое стекло все в брызгах, в воздухе висит туман. Юго-восточный ветер, что поделаешь. «Дворники» работают на самой высокой скорости, и все равно ничего не видно. Эрленд сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Черт, даже габаритных огней впереди идущей машины толком не разглядеть.

Ехал он один — решил, так лучше, после телефонного разговора с сестрой Кольбрун, Элин. Ее имя значилось в свидетельстве о смерти. Сотрудничать с полицией та была не намерена, отказалась принять Эрленда. В газетах уже опубликовали фотографию убитого, и Эрленд едва успел спросить, видела ли Элин газету и помнит ли она Хольберга, как она бросила трубку. Поэтому он решил явиться к Элин лично и посмотреть, что будет. Так лучше, чем посылать за ней наряд.

Эрленд плохо спал ночью. Он беспокоился за Еву Линд, как бы она не наделала глупостей. У него был номер ее мобильного, но всякий раз механический голос отвечал ему, что аппарат выключен.

Эрленд плохо запоминал сны. И хорошо — обычно ему снились кошмары, по утрам у него мельтешили перед глазами какие-то ужасные картинки, но быстро рассеивались.

О Кольбрун у полиции не было почти ничего. Родилась в 1934 году, заявление об изнасиловании подала 23 ноября 1963 года.

Сигурд Оли вкратце рассказал боссу, что было в заявлении — оно хранилось в архивах и содержало подробное описание случившегося. А все Марион Брим! Всегда подскажет что-нибудь полезное.

Кольбрун родила Ауд в тридцать лет. Спустя ровно девять месяцев после изнасилования.

По словам свидетелей, Кольбрун познакомилась с Хольбергом одним субботним вечером на танцплощадке «Кросси», что меж Кевлавиком и Ньярдвиком. Раньше она его не знала и прежде никогда не видела. С ней на танцах были две подруги, а с Хольбергом — два его приятеля, они вместе провели вечер. После танцев все вшестером отправились веселиться к одной из подружек Кольбрун, и когда стало уже совсем поздно, Кольбрун засобиралась домой. Хольберг предложил ее проводить — мол, мало ли кто тут ходит по улицам ночью. Она не стала возражать. Все были в меру трезвы — Кольбрун выпила на танцах две стопки водки и кока-колу, а после они не пили. Хольберг вообще не пил — на предварительных слушаниях он утверждал, что у него ушная инфекция и он принимает антибиотики, и представил об этом официальную медицинскую справку, которая тоже хранилась в деле.

Войдя с Кольбрун в ее квартиру, Хольберг спросил, где у нее телефон — хотел вызвать такси добраться до Рейкьявика. Кольбрун не сразу ответила, но потом сказала, что телефон в гостиной. Он вышел звонить, а она сняла в прихожей пальто и отправилась на кухню за стаканом воды. Она не слышала, как Хольберг повесил трубку — если он вообще ее поднимал. Просто вдруг она поняла, что он стоит у нее за спиной.

Она так испугалась, что уронила стакан, разлив воду. Когда он схватил ее за груди, она вскрикнула и отстранилась от него, отойдя в угол.

— Что вы делаете?!

— По-моему, нам пора поразвлечься, — сказал он и сделал шаг вперед. Крепко сбит, сильные руки, толстые пальцы.

— Уходите, — твердо сказала она. — Немедленно! Будьте так добры, убирайтесь.

— А по-моему, нам пора поразвлечься, — повторил он и сделал еще один шаг вперед. Она подняла руки, закрываясь от него.

— Не смей ко мне подходить! — закричала она. — Я сейчас полицию вызову!

Тут она вдруг осознала, что они одни и что она совершенно беззащитна. Она сама пустила этого незнакомца к себе в дом, и вот он уже заломил ей руки за спину и лезет целоваться.

Она пыталась сопротивляться, но это было бесполезно. Она пыталась отговорить его, но из этого тоже ничего не вышло. Помощи ждать было неоткуда.

Раздался резкий гудок — это огромный грузовик обогнал машину Эрленда, облив ее с крыши до колес водой. Эрленд тряхнул головой — черт, нужно же о дороге думать, а не об этих ужасах — и еле выровнял машину движением руля. Пару секунд он думал, что потерял управление и сейчас улетит в лавовое поле, но каким-то чудом удержался на шоссе. Грузовик уже исчез за стеной брызг, а Эрленд все равно долго ругался ему вслед.

Через двадцать минут он вышел из машины у небольшого дома, обитого гофрированным стальным листом, в самой старой части Кевлавика. Выкрашен в белое, вокруг белая же ограда, садик — за ним как-то даже чересчур тщательно ухаживают. Так, еще раз, сестру зовут Элин. Она немного старше Кольбрун, уже на пенсии.

Эрленд застал ее в прихожей, в пальто — явно собиралась уходить. Невысокого роста, стройная, выражение лица суровое, глаза ясные, скуластая, вокруг уголков рта морщины. Явно не ожидала его видеть. Эрленд представился.

— Если не ошибаюсь, я еще по телефону вам сказала — с полицией я дела иметь не намерена, — не скрывая гнева, ответила она.

— Я вас расслышал, — сказал Эрленд, — и все же…

— Прошу вас оставить меня в покое. Вы зря теряете время, особенно в такую погоду.

Она вышла на порог, заперла за собой дверь, спустилась вниз по ступенькам в сад и открыла калитку, явно намекая, что Эрленду туда. Даже не посмотрела на него. Эрленд остался у двери.

— Вы же знаете, Хольберг мертв.

Нет ответа.

— Его убили, в собственной квартире. Это вы тоже знаете.

Она вышла за калитку, Эрленд ринулся вниз по ступенькам вслед за ней. В руках черный зонтик — от такого ливня не помогает, но у Эрленда и того нет, только шляпа. Элин зашагала быстрее, Эрленд ее едва догнал. Черт, как заставить ее меня выслушать, да и вообще — почему она ведет себя так?

— Я хотел поговорить с вами про Ауд, — сказал он.

Элин остановилась как вкопанная, развернулась и угрожающе зашагала навстречу ему. На лице — выражение нескрываемого презрения, омерзения.

— Мерзкий легавый, — прошипела она сквозь сжатые зубы. — Как ты смеешь произносить ее имя?! Как ты смеешь?! После того, что вы с ней сотворили!!! Пшел вон! Пшел вон сию секунду! Мразь легавая!

Какая ненависть в ее взгляде! Эрленд не отводил глаз.

— Сотворили с ней? — переспросил он. — О чем вы?

— Пошел вон!!! — возопила она, развернулась и пошла прочь.

Эрленд не стал ее преследовать. Она исчезла за стеной дождя, растворилась в своем зеленом плаще и черных сапогах. Ходит немного сутулясь — с чего бы это?

Эрленд вернулся на порог ее дома, сел в машину, закурил. Да, дело ясное, что дело темное. Открыл окно на щелочку, завел двигатель и уехал.

Вдохнув, ощутил боль в груди. Опять. Черт, что это такое, уже целый год так. По утрам обычно болит, но потом быстро проходит.

Наверное, это кровать — матрац плохой. Часто все тело болит, если долго лежать на этой кровати.

Он снова затянулся. Хорошо, если дело в матраце. Хочется верить, что так оно и есть.

Эрленд потушил сигарету, в кармане зазвонил мобильник. У главы группы экспертов новости — они разобрали эпитафию. Оказалось, цитата из Библии.

— Строчка из шестьдесят третьего псалма, — донеслось из трубки.

— И?..

— «Сохрани жизнь мою от страха врага».

— Чего?

— Это слова, написанные на могильном камне: «Сохрани жизнь мою от страха врага». Цитата из шестьдесят третьего псалма.

— Как-как? «Сохрани жизнь мою от страха врага». М-да…

— Что-нибудь прояснилось теперь?

— Не знаю.

— На фотографии два набора отпечатков пальцев.

— Знаю, Сигурд Оли докладывал.

— Одни пальчики — хольберговские, вторых в нашей базе нет. Они довольно хорошо стерты, очень старые.

— Вы не установили, каким фотоаппаратом снимали могилу? — спросил Эрленд.

— Точно узнать невозможно. Но явно каким-то ширпотребом.

9

Сигурд Оли надеялся, что нашел безопасное место для своей машины во дворе компании «Транспорт Исландии». Тут столько грузовиков, как бы не раздавили.

Ряды и ряды трейлеров, одни загружаются, другие отъезжают, третьи сдают задом, поближе к складу. Отовсюду воняет соляркой и машинным маслом, рычат двигатели, ни черта не слышно, туда-сюда бегают сотрудники компании и клиенты.

Бюро погоды предсказало продолжение всемирного потопа. Сигурд Оли натянул плащ на самые уши, закрываясь от дождя. На складе его направили к прорабу, тот сидел в кабинете со стеклянными стенками и по виду был очень занят.

Не в меру упитанный мужчина, в синем анораке, на самом пузе единственная пуговица, в руках почти докуренная сигара. О смерти Хольберга слышал. Да, знал его довольно неплохо. Человек надежный, трудолюбивый, десятки лет гонял из конца в конец по всему острову, знал исландскую дорожную сеть как свои пять пальцев. Впрочем, тип замкнутый, никогда ничего о себе не рассказывал, вообще про себя не говорил, друзей в компании не завел, никому не говорил, чем занимался прежде. Наверное, всегда был водителем грузовика — по крайней мере, такой можно было сделать вывод из его речей. Насколько известно прорабу, женат не был и детей не имел. Вообще никогда ни слова не проронил ни о родственниках, ни о близких.

— Вот и вся история, — добавил прораб тоном, намекавшим, что разговор окончен, затем достал из кармана анорака зажигалку и поджег сигарный бычок.

— Мрачное дело, — пых, пых, пых, — конечно, никому не пожелаешь, — пых, пых, пых.

— Ну а с кем-нибудь он у вас тут общался? Ну, напарники там или в этом роде? — спросил Сигурд Оли, пытаясь спрятаться от клубов дыма прорабовой сигары.

— А поговорите с Хильмаром, он его знал лучше других. Он там, снаружи. Живет в Рейдарфьорде, и когда ему нужно переночевать в столице, направляется обычно к Хольбергу на Северное болото. У нас же правила, водители должны отдыхать, так что им всем полагается иметь место, где переночевать в столице.

— Этот Хильмар, он был в городе в прошлые выходные?

— Нет, у него был рейс на востоке. Но он мог быть тут за неделю до того.

— Как вы думаете, мог кто-нибудь желать Хольбергу зла? Ну там трения на работе или…

— Нет, нет, — пых, пых, пых, — ничего, — пых, пых, пых, — похожего.

Сигара явно не желала раскуриваться.

— Поговорите, — пых-пых, — лучше с Хильмаром, — пых, пых, — может, он, — пых, пых, — чего и скажет.

Хильмаром оказался здоровяк метра в два ростом, мускулистый, румяный, бородатый и волосатый. Сигурд Оли нашел его на складе, он наблюдал за погрузкой. Одет старомодно — джинсы (очень грязные), но на подтяжках. Шум стоял невыносимый — соседний грузовик разгружали, к другой двери подъезжал третий, все гудели и громко ругались друг с другом.

Сигурд Оли вежливо постучал Хильмара по плечу, но тот даже не заметил. Пришлось бить кулаком и с размаху, тогда Хильмар повернулся. Он сообразил, что Сигурд Оли пытается говорить с ним — открывает рот, — но не мог расслышать ни слова и только глядел на полицейского непонимающими глазами. Сигурд Оли повторил свой вопрос погромче, но без толку. Пришлось кричать — и Сигурд Оли подумал, что Хильмар его расслышал. Он ошибался.

Хильмар просто покачал головой и показал пальцем себе на ухо.

Сигурд Оли набрал побольше воздуха в легкие и встал на цыпочки. В этот самый миг наступила гробовая тишина — все почему-то замолчали и убрали руки с клаксонов. Слова Сигурда Оли громом небесным прокатились по складу и излились наружу:

— ЧЕМ ВЫ ЗАНИМАЛИСЬ ДОМА С ХОЛЬБЕРГОМ???

10

Эрленд сразу его заметил — тот собирал листья в саду граблями. Эрленд долго так стоял, пока тот не поднял глаза и не заметил его. Старик, все движения медленные. Тряхнул головой, весь мокрый. Видимо, ему и дела нет, что льет как из ведра, что листья все склеились. Никуда не торопится, насаживает листья на зубцы грабель, пытается собрать их в кучу. Всю жизнь прожил в Кевлавике. Родился, вырос — и, видимо, там же отдаст концы.

Информацию о старике собрала для Эрленда Элинборг. Наблюдая за ним, Эрленд перебирал в памяти полученные сведения — ход его карьеры в полиции, бесконечные жалобы на его поведение, бесконечные взыскания за нарушения процедуры, наконец, собственно подробности дела Кольбрун, которое он вел, — и подробности взыскания, наложенного на него за это. Эрленд узнал все это за обедом, еще в Кевлавике — Элинборг позвонила ему на мобильный. Он сначала думал навестить старика на следующий день, но потом решил, что нечего ему в такую погоду дважды ездить из города черт-те куда, так что направился прямиком по адресу. На старике зеленая куртка и бейсбольная кепка. Руки костлявые, белые, крепко держат грабли. Высокий, когда-то явно был помассивнее и производил устрашающее впечатление, но теперь он стар, соплив и весь в морщинах. Эрленд все смотрел на него, на старика, возящегося в собственном саду. Старик оторвал глаза от листьев на земле, но наблюдателю своему внимания не уделил. А Эрленд все стоял себе молча, выжидал, думал, как ему лучше приступить к делу. Прошло немало времени.

— Почему ее сестра не хочет со мной разговаривать? — сказал наконец Эрленд, и старик чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— А? Чего?

Старик оперся на грабли.

— Ты кто такой?

— Когда Кольбрун пришла к тебе с заявлением, что ты сделал? — спросил Эрленд.

Старик пристально посмотрел на незнакомца, пожаловавшего к нему в сад, вытер нос тыльной стороной ладони, еще раз смерил Эрленда взглядом.

— Мы что, знакомы? — сказал он. — Ты кто такой? О чем ты говоришь?

— Меня зовут Эрленд. Я расследую убийство мужчины по имени Хольберг, из Рейкьявика. Сорок лет назад его обвинили в изнасиловании. Ты вел предварительное следствие. Пострадавшую звали Кольбрун. Она давно умерла. Ее сестра не желает сотрудничать с полицией — и я хочу знать, по какой причине. Она сказала мне: «После того, что вы с ней сделали, я не буду с вами разговаривать». Не растолкуешь мне, приятель, о чем это она?

Старик безмолвно смотрел на Эрленда. Смотрел прямо в глаза, но не говорил ни слова.

— Что ты ей сделал? — повторил Эрленд.

— Да не помню я… да какое у тебя право? Кто тебе дал право меня оскорблять?

Ага, голосок-то дрожит.

— Вон из моего сада, а не то я позову полицию!

— Видишь ли, Рунар, в чем дело-то, я и есть полиция. И у меня нет времени играть с тобой в кошки-мышки.

Рунар задумался.

— Это у нас новые методы такие? Оскорблять невинных людей?

— Как мило с твоей стороны завести речь о методах и об оскорблениях, — сказал Эрленд. — На твоем счету, дружок, восемь случаев нарушения служебных инструкций, в частности, применение силы к задержанным. Я не знаю, кому ты лизал задницу, что тебя не выгнали сразу поганой метлой, но, видимо, и эту задницу ты лизал недостаточно хорошо, потому что в итоге тебя уволили — с позором. Вышвырнули к чертям собачьим…

— Заткнись, мудак, — прохрипел Рунар, нервно оглядываясь вокруг, — как ты смеешь!

— …за постоянные сексуальные домогательства.

Костлявые белые пальцы еще сильнее сжали грабли, выступили костяшки. Лицо старика обратилось в гримасу ненависти, глаза сузились, челюсти сжались. Эрленд еще на пути сюда думал — от сообщенных Элинборг сведений его трясло, словно на электрическом стуле, — а как хорошо бы было, коли бы в каком-нибудь другом мире этому Рунару досталось-таки по заслугам.

Эрленд служил в полиции очень давно, и до него доходили слухи о Рунаре, о том, какие проблемы он создавал начальству. Он даже видел его много лет назад пару раз, но тот, кто стоял перед ним сегодня, был так стар и немощен, что Эрленд не сразу его признал. Истории о делишках Рунара до сих пор пересказывали в полиции. Эрленд где-то прочел, что прошлое — это словно другая страна. Ах если бы все эти истории и правда происходили в другой стране. Впрочем, тут есть доля правды — времена меняются, и люди тоже. Но он, Эрленд, не готов так просто прошлое забыть.

Они так и стояли в саду, не отводя друг от друга глаз.

— Так что было с Кольбрун? — спросил Эрленд.

— ИДИ ОТСЮДА К ЧЕРТУ, ПИДОР ВОНЮЧИЙ!!!

— С удовольствием. Как только ты расскажешь мне про Кольбрун.

— Блядь подзаборная! Вот кто она такая! — процедил Рунар, не разжимая челюсти. — Что, съел? А теперь катись отсюда, мудило столичное!!! Что бы она обо мне ни говорила, это все блядская ложь. Не было никакого сраного изнасилования. Это все ложь, блядская ложь!

Эрленд попытался представить себе, как Кольбрун сидит перед этим человеком, много лет назад, со своим заявлением. Вообразил, как она пытается взять себя в руки, пытается набраться смелости пойти наконец в полицию и рассказать, что с ней приключилось. Вообразил себе ужас, который она пережила и который больше всего на свете хотела бы забыть, словно и не было ничего, словно это был ночной кошмар и ей нужно только проснуться. А проснуться никак нельзя — над ней надругались, на нее напали, ее осквернили.

— Она заявилась к нам через три дня после той ночи и обвинила его в изнасиловании, — сказал Рунар. — Чушь собачья.

— И ты вышвырнул ее вон, — сказал Эрленд.

— Да врала она все.

— Ага, и по этому поводу ты расхохотался ей в лицо, посмеялся, в какое незавидное положение она попала, и развязно предложил ей все забыть. Это я знаю. Да только она не забыла, не так ли?

Старик смотрел на Эрленда испепеляющим взглядом.

— Она отправилась по инстанциям, дошла до Рейкьявика, не так ли? — сказал Эрленд.

— Хольберга не признали виновным.

— И кто ему в этом помог, ты, случаем, не припомнишь?

Эрленд представил себе, как Кольбрун спорит с Рунаром в полицейском участке. Спорит с этой мразью! Доказывает, что ее слова — правда, стоит на своем — что она в самом деле пережила этот ужас. Пытается убедить его в своей правоте, словно он — верховный судья в ее деле.

Она собрала всю волю в кулак и постаралась описать ему четко, что произошло в ту ночь. Но нет — слишком больно. Она не в силах пересказать, что случилось. Это что-то неописуемое, чудовищное, гадкое. Но все-таки как-то она сумела рассказать о случившемся связно. Но что это? Уж не ухмыляется ли он? С чего бы ему ухмыляться, он же полицейский. Не может быть, не может быть. Но тут он приступил к допросу. Его интересовали подробности.

— Расскажи мне, как это было. В точности.

Она в удивлении посмотрела на него и неуверенно начала рассказ заново.

— Нет, это я уже слышал. Расскажи точно, что и как произошло. Ведь на тебе были трусы. Как он с тебя их снял? Как он в тебя вошел?

Он что, шутит? Сделав глубокий вдох, она спросила, есть ли в участке полицейские-женщины.

— Нет. Если ты намерена обвинить этого человека в изнасиловании, тебе нужно сообщить как можно больше подробностей, ясно тебе? А так твои байки яйца выеденного не стоят. Ты его небось завела, дала ему понять, что не прочь?

Не прочь? Едва слышно она сказала, что, разумеется, нет.

— Так, говори громче, я ни черта не слышу. Как он сумел снять с тебя трусы?

Теперь точно — он смеется над ней. Ухмыляется. Он говорил нагло, придирался к каждому слову, не стесняясь, заявлял, что не верит ей, вел себя грубо, то и дело задавал откровенно хамские, грязные вопросы. Он фактически утверждал, что она сама спровоцировала нападение, что она хотела заняться сексом с этим мужчиной, но на полдороге передумала, а было поздно, ха-ха, вот так-то вот, поздненько давать задний ход.

— Это, знаешь ли, так не делается! Тоже мне, воображала! Ты что думаешь, можно вот просто так пойти на танцы, флиртовать с мужиком, а потом взять и на полдороге остановиться? Да ты смеешься. Не-ет, милочка, так не бывает. Назвался груздем — полезай в кузов, вот так-то!

Она уже рыдала, но собралась с силами, открыла сумочку, вынула оттуда пластиковый пакет и отдала его полицейскому. Тот открыл пакет и вынул оттуда порванные пополам женские трусики. Ее собственные…

Рунар бросил грабли на землю и попытался скрыться в доме, но Эрленд преградил ему дорогу и толкнул его к стене. Они смотрели друг другу в глаза.

— Она передала тебе улику, — сказал Эрленд. — Единственную улику. Она была уверена, что по ней Хольберга можно обвинить.

— Ничего она мне не передавала, — прошипел Рунар. — Оставь меня в покое.

— Она передала тебе трусики.

— Ложь!

— Тебя должны были уволить на месте, мерзкая, гадкая тварь!!!

Эрленд с отвращением отошел от едва дышащего старика. Тот сполз вниз по стене.

— Я просто хотел показать ей, чего ей ждать от судей, если она решит подать жалобу, — пропищал старик. — Я ей услугу оказал. Судьи смеются, когда им попадают такие дела.

Эрленд развернулся и пошел прочь. Как смеет бог, коли он существует, как он смеет, как он смеет давать такому чудовищу, как Рунар, дожить до старости и отбирать жизнь у невинной четырехлетней девочки.

Наверное, надо вернуться к сестре Кольбрун. Нет, сначала в кевлавикскую библиотеку. Полки, полки, корешки книг. А, вот она, Библия.

Эрленд неплохо знал Библию и сразу нашел шестьдесят третий псалом. Вот и она, строчка с могильного камня.

— Сохрани жизнь мою от страха врага.

Надо же, правильно запомнил. Второй стих псалма, вторая половина. Эрленд, не отходя от полки, прочел псалом несколько раз, водя пальцами по строкам, повторяя текст про себя.

Первая половина второго стиха — мольба господу.

Эрленд почувствовал, будто голос, вопль несчастной женщины доносится до него через года.

— Услышь, Боже, голос мой в молитве моей.

11

Эрленд снова подъехал к белому дому, обитому гофрированным листом, и заглушил двигатель. Выходить из машины не стал, решил сначала докурить. Он все старался дымить поменьше и в хорошем настроении умудрялся выкуривать не более пяти сигарет за день. М-да, сегодня это уже восьмая, а еще и трех пополудни нет.

Вышел из машины, взбежал по ступенькам крыльца и позвонил в дверь. Прошло несколько минут, никакой реакции. Позвонил еще раз, ноль эмоций. Заглянул сквозь стеклянную дверь — зеленый плащ и зонтик висят на вешалке, сапоги стоят на полу. Позвонил в третий раз, повернулся спиной к двери и вышел под самый край козырька. Вдруг дверь распахнулась, на пороге стояла Элин, глядела на него с ненавистью.

— Я тебе сказала, оставь меня в покое! Пошел вон, убирайся!

Она попыталась захлопнуть дверь, но не тут-то было — Эрленд успел вставить ногу в проем.

— Не думайте, что мы все такие, как Рунар, — сказал он. — Я знаю, с вашей сестрой обошлись плохо. Я говорил с Рунаром. То, что он совершил, чудовищно, но сейчас ничего не изменишь. У него старческое слабоумие, он не способен понять, что натворил.

— Оставьте меня в покое!

— Мне нужно с вами поговорить. Я хотел бы, чтобы это произошло по вашей доброй воле — иначе мне придется вызвать наряд и доставить вас в участок. Знаете, я буду рад, если получится обойтись без этого.

Эрленд вынул из кармана фотографию могилы и просунул ее в щель между дверью и косяком.

— Я нашел это в квартире у Хольберга.

Элин не ответила. Помолчали.

Эрленд держал фотографию двумя пальцами, так чтобы Элин могла ее разглядеть. Он не видел, что она делает, только чувствовал, как она давит на дверь. Через некоторое время дверь отпустили, Элин взяла фотографию у него из рук.

Ну наконец-то, дверь открылась, вот она, стоит в коридоре, рассматривает снимок.

Эрленд зашел внутрь, аккуратно закрыл за собой дверь.

Элин ушла в гостиную, Эрленд подумал было, не снять ли мокрые ботинки. Ладно, просто ноги вытру о коврик. Прошел в гостиную, мимо вычищенной до блеска кухни и кабинета. На стенах висят картины в золоченых рамах, в углу — синтезатор.

— Вы узнаете фотографию? — осторожно спросил Эрленд.

— Никогда прежде ее не видела.

— Ваша сестра… она имела какие-то дела с Хольбергом после… после случившегося?

— Я не слышала ничего подобного. Думаю, нет, никогда. Ну сами подумайте.

— Делали анализ крови на отцовство?

— Зачем?

— Лишнее доказательство того, что ваша сестра говорила правду. Что ее действительно изнасиловали.

Элин подняла глаза на Эрленда, смерила его долгим взглядом.

— Вы, легавые, все одинаковые. Лень вам как следует делать свое дело.

— В смысле?

— Вы что, дела не читали?

— В общих чертах я его изучил, а что?

— А то, что Хольберг не стал отрицать, что половой акт имел место. Умный, сволочь такая! Он отрицал только, что это было изнасилование. Сказал, что она воспылала к нему страстью, охмурила и сама пригласила к себе. Вот какую линию защиты выдумал себе! Мол, Кольбрун спала с ним, да по собственной воле. Невинного из себя строил, подонок эдакий!!!

— Но…

— Кольбрун плевать было, он отец или нет. Она не желала, чтобы он имел хоть какое-то касательство к ребенку. Доказав, что Хольберг отец Ауд, она ничего бы не изменила в деле об изнасиловании, так что делать анализ крови было бессмысленно.

— Это мне не пришло в голову.

— У моей сестры всех улик было — рваные трусики, — продолжала Элин. — Побитой она не выглядела, силенок-то у нее чуть, она и не сопротивлялась толком, против такого-то великана, да и к тому же, говорила она мне, ее словно парализовало от ужаса, когда он начал лапать ее на кухне. Затем утащил ее в спальню и сделал свое дело там… Дважды. Прижал ее к кровати, лапал ее и говорил всякую липкую мерзость, потом снова полез. Она три дня собиралась с духом пойти в полицию. Медосмотр толком ничего не дал. Она так и не поняла, почему он решил на нее напасть. Она все себя винила, думала, чем-то дала ему понять, что он ей интересен. Думала, может, как-то не так себя вела на танцах, а потом дома у подружки. Может, сказала что-то как-то, и он подумал, что она не прочь. Винила себя. Наверное, у всех такая реакция.

Элин сделала глубокий вдох.

— А когда пошла в полицию, попала на Рунара. Я бы сама с ней сходила, но она так вся сгорала от стыда, что никому ничего не рассказала сразу, я и не знала! Ведь Хольберг ей угрожал. Сказал, что, если она посмеет рассказать кому-нибудь, он вернется и такое с ней сделает! Поэтому она побежала в полицию, думала, там она будет в безопасности. Что ей помогут. Дадут ей убежище. И только когда Рунар вдоволь наигрался с ней, забрал у нее трусики и предложил все забыть, только тогда она пришла ко мне.

— Трусики бесследно исчезли, — сказал Эрленд. — А Рунар отрицал…

— Кольбрун сказала, что она передала их ему, и я клянусь, моя сестра никому в жизни не лгала. Я не знаю, как он вообще посмел это сделать. Я его вижу на улицах частенько, в рыбном магазине, в супермаркете. Я даже наскочила на него однажды, орала как одержимая. Не смогла сдержаться. А он! Глядел на меня, словно ему это нравится. Ухмылялся. Кольбрун рассказывала мне про эту его улыбочку. Он утверждал, что трусиков никаких никогда не видел, что ее заявление было такое туманное, что он решил, она пьяна, поэтому и послал ее домой.

— На него наложили взыскание, — сказал Эрленд, — но с него как с гуся вода, у него этих взысканий было — что волос на голове. В полиции все знали, что он чудовище не хуже любого бандита, но кто-то сверху его покрывал. До поры до времени, дальше дела пошли совсем плохо, и его выгнали.

— Сказали в итоге, что для открытия дела не хватает улик. Да, этот ваш Рунар был прав, Кольбрун надо было просто забыть про это, и дело с концом. Ну и конечно, она не пошла в полицию сразу, да еще, глупышка, вымыла и вычистила весь дом сверху донизу, особенно постельное белье — какие уж тут улики… Только трусики сохранила. Все-таки какую-то улику решила оставить. Бедняжка, думала, их хватит. Думала, глупышка, что достаточно будет рассказать правду! Хотела смыть с себя этот позор, не желала с ним жить. Да еще синяков особенных на ней не было, только кровоподтек на губе — он ей рот зажимал — и сосуд лопнул в одном глазу, а так ничего.

— Сумела она пережить все это?

— Что вы. Она очень была чувствительная, сестра моя. Нежная, хрупкая душа, самая приманка для разных подонков! Вроде Хольберга. Вроде Рунара. Они это сразу поняли, у них, у мерзавцев, нюх! Оба изнасиловали ее, каждый по-своему. Разорвали на части, как волки добычу.

Элин опустила глаза.

— Звери, звери!

Эрленд подумал немного.

— Как она повела себя, когда поняла, что беременна?

— На мой взгляд, разумнее некуда. Сразу решила, что с радостью сохранит и родит ребенка, несмотря на обстоятельства. Она любила Ауд всем сердцем. Они были так привязаны друг к другу! Сестра ухаживала за дочкой, растила ее! Все, что могла, делала для нее. Бедная девочка!

— А Хольберг знал, что ребенок его?

— Знал, конечно, еще бы, но отрицал это. Говорил, это не от него, мол, сестра спит с кем попало.

— Значит, они больше не общались, ни на предмет дочери, ни на…

— О чем вы! Никогда! Вы как себе это представляете? Ничего такого в принципе не могло быть.

— Не могла Кольбрун послать ему это фото?

— Нет, нет. Я даже представить себе этого не могу. Исключено.

— Он мог и сам сделать снимок. Или кто-то, кто знал эту историю. Он мог, скажем, прочесть сообщение о смерти в газете. Были об Ауд некрологи?

— В местной газете. Я сама и написала. Наверное, он мог это прочитать.

— Ауд похоронена здесь, в Кевлавике?

— Нет, мы с сестрой родом из Сандгерди, там есть небольшое кладбище, на Китовом мысу. Кольбрун хотела, чтобы ее похоронили там. Дело было посреди зимы, едва смогли могилу вырыть.

— В свидетельстве о смерти написано, что девочка умерла от опухоли мозга.

— Так сказали сестре. А она просто взяла и умерла, несчастная крошка, и мы ничего не могли поделать. Четырех лет не было!

Элин посмотрела на фотографию и подняла глаза на Эрленда:

— Просто взяла и умерла.

В доме темно, слова, горькие, скорбные, отдаются гулким эхом.

Элин встала, зажгла тусклую лампу, вышла в коридор, дальше, кажется, на кухню. Открыла воду, что-то куда-то налила, открыла какую-то жестянку, запахло кофе. Посмотрим покамест, что висит на стенах. Картины и рисунки. Пастель, в черной рамке, явно детская рука. А, вот то, что нужно. Две фотографии Ауд, разного возраста, промежуток года два, наверное.

Первое фото черно-белое, делали в студии. Девочке меньше года, сидит на подушечке в симпатичном платьице, в волосах бант, в руках погремушка. Повернута на три четверти к объективу, улыбается, видны четыре крошечных зуба. На другой фотографии ей года три, наверное, эту делала сама Кольбрун, цветная. Девочка стоит среди каких-то кустов, ее освещает яркое солнце, одета в толстый красный джемпер и юбочку, на ногах белые носочки и черные туфельки с блестящими пряжками, смотрит прямо в камеру. Выражение лица серьезное, наверное, мама просила ее улыбнуться, а та закапризничала.

— Кольбрун так и не пережила это, — раздался голос Элин.

Эрленд обернулся, вот она, стоит в дверях.

— Врагу не пожелаешь такого, что и говорить.

Взял у нее из рук чашку с кофе, сел обратно в кресло, Элин — на диван, лицом к нему.

— Курите, если хотите, — сказала она.

— Я пытаюсь бросить.

Чего это я извиняюсь, не к лицу это. Да и в груди болит, не стоит. А, черт с ним, где эта пачка. М-да, уже девятая сегодня.

Элин пододвинула ему пепельницу.

— Слава богу, не мучилась долго перед смертью, — сказала Элин. — Вдруг у нее начала болеть голова. Доктор и думал, что это мигрень, давал ей таблетки, да толку-то! Не очень хороший врач, Кольбрун говорила, от него всегда несло перегаром, ее это беспокоило. Но времени не было, все произошло так быстро. Бедной девочке делалось все хуже, а врачи ведь могли бы и заметить! У нее пятна на коже были, цвета кофе с молоком, потом в больнице сказали, это известный симптом. Под мышками. И наконец ее госпитализировали, тут у нас в Кевлавике, и решили, что какая-то опухоль в нервной системе. Оказалось, в мозгу. Все было кончено за полгода.

Элин вздохнула.

— И от этого Кольбрун уже не оправилась. Да кто бы оправился после такой трагедии.

— Вскрытие делали? — спросил Эрленд.

Крошечное тельце на холодном стальном столе, над ним флуоресцентные лампы, Г-образный надрез на груди…

— Кольбрун ни за что бы им не позволила, — сказала Элин, — но ее не стали слушать. Она с ума сошла, когда узнала, что это сделали. Просто сошла с ума от горя, как умерла ее девочка, и никого уже не слушала. Просто не могла перенести мысль, что ее крошку взяли вот так и разрезали. Ну умерла уже, зачем дальше-то ее калечить! А вскрытие подтвердило диагноз, в мозгу нашли злокачественную опухоль.

— И ваша сестра?..

— Покончила с собой спустя три года. Впала в депрессию, за ней нужен был врачебный уход. Некоторое время лежала в психиатрическом отделении в Рейкьявике, потом вернулась домой, сюда. Я за ней смотрела, как могла, но ее словно выключили, как электрическую лампочку. У нее не было сил жить дальше. После ужаса той ночи Ауд принесла свет и счастье в ее жизнь. И вот ее не стало!

Элин снова посмотрела на Эрленда:

— Вы, наверное, хотите знать, как она это сделала?

Эрленд не ответил.

— Набрала в ванну воды, залезла туда и вскрыла вены на запястьях. Специально бритвенные лезвия купила для этого.

Элин замолчала.

Как же темно в гостиной…

— Знаете, что стоит у меня перед глазами, когда я об этом вспоминаю? Нет, не ванна, полная крови. Даже не ее тело в этой жуткой воде. Не раны на запястьях. Нет. Нет — Кольбрун, когда она покупает в магазине лезвия. Отсчитывает монеты, кладет их на прилавок…

Опять молчание.

— Смешно, правда, как устроена память, а?

Не вопрос, говорит сама с собой. Можно не отвечать, и хорошо — что тут ответишь…

— Я ее и нашла. Она сама все подстроила, представляете? Позвонила мне и попросила вечером зайти. Мы поболтали немного. Я всегда была настороже, знала, что у нее депрессия, но ближе к концу она вроде стала себя чувствовать получше. Словно бы туман начал рассеиваться, и она снова находила в себе силы жить… И я помню ее голос в тот вечер, никаких намеков, что она через час покончит с собой. Ничего похожего — мы и говорили-то о будущем! Собирались вместе поехать в путешествие… А когда я ее нашла, на ее лице было спокойствие, умиротворение — каких я у нее не видела много лет. Да-да, умиротворение, смирение даже. Но я-то знаю — ни с чем она не смирилась, никакого покоя не нашла в своей душе.

— Мне нужно задать вам один последний вопрос, и я больше не буду вас беспокоить, — сказал Эрленд. — Мне очень важен ваш ответ.

— Валяйте.

— Вы что-нибудь знаете об убийстве Хольберга?

— Нет.

— Вы не замешаны в нем, прямо или косвенно?

— Нет.

Помолчали.

— Еще одно. Эпитафия на могиле Ауд. Там есть слово «враг», — сказал Эрленд.

— Да-да, «сохрани жизнь мою от страха врага». Она сама эту фразу выбрала, но не для своего камня.

Элин встала, подошла к изящному комоду со стеклянными дверцами, выдвинула ящик, там черная коробочка, заперта на ключ. Вынула оттуда листок бумаги.

— Я нашла это у нее на столе — тем самым вечером, когда она умерла. Я так и не поняла, хотела она, чтобы это было у нее на могиле, или нет. Думаю, что нет. У меня сердце сжалось, когда я это прочла — как же она страдала!

Элин передала Эрленду листок бумаги. Знакомые строчки, он уже видел их вчера, в кевлавикской библиотеке.

«Услышь, Боже, голос мой в молитве моей».

12

Вернувшись вечером домой, Эрленд нашел на пороге свою дочь, Еву Линд. Она спала, прислонившись к закрытой двери квартиры. Эрленд позвал ее по имени, попытался разбудить. То ли спит, то ли под кайфом, непонятно, но на звуки не реагирует. В итоге он открыл дверь, взял дочь на руки и занес внутрь. Дышит нормально, пусть тогда полежит на диване в гостиной. Пульс тоже в порядке. Эрленд долго сидел рядом и смотрел на нее. Что же делать? Очень хочется отнести ее в ванную и вымыть — несет от нее за версту, руки черные, волосы тоже в какой-то грязи.

— Где же тебя носило? — пробормотал Эрленд, ничего не решил и так и остался сидеть в кресле рядом с ней, в плаще и шляпе, думал о дочери.

На следующее утро — он так и заснул в кресле — Ева Линд пришла его будить, просыпаться он не хотел — надо было попробовать удержать в памяти обрывки снов, тех же самых, что беспокоили его прошлой ночью. Он точно знал — это был тот же сон, но никак не мог запомнить, ухватить. Все, что оставалось в голове наутро, — неясное чувство беспокойства.

Нет еще восьми утра, за окном — черным-черно. Воет тот же осенний ветер, по окнам барабанит тот же дождь. А это что? Ба! Да это же запах кофе доносится из кухни! А это что? Ба, да не иначе кто-то принимал ванну, какой влажный воздух. Эрленд раскрыл глаза — на Еве Линд его рубашка и старые джинсы, туго перевязаны ремнем, иначе свалятся с ее талии. Чистая, вымытая, босая.

— Ну у тебя вчера и видок был, скажу я тебе.

Ой, ну зачем я так, какого черта. Впрочем, оставим манеры, я с ней давно уже иначе и не разговариваю.

— Я приняла важное решение, — сказала Ева Линд, отправляясь на кухню. — Произвести тебя в дедушки. Будем звать тебя дедуля Эрленд.

— Ага. А вчера, значит, была прощальная вечеринка?

— Ты не против, если я поживу тут у тебя, пока не найду себе хату?

— Да ради бога.

Он сел за кухонный стол напротив дочери, она подвинула ему полную чашку кофе.

— И что же сподвигло тебя принять сие важное решение?

— Да так, просто решила.

— Просто решила?

— Так я могу у тебя остаться или как?

— Разумеется, ты же знаешь. Живи тут, сколько хочешь.

— И ты бросишь задавать мне дурацкие вопросы? Перестанешь меня допрашивать? Ты как будто все время на работе.

— Так и есть.

— Нашел эту девку из Гардабая?

— Нет. Это второстепенное дело. Говорил вчера с ее мужем. Парень ничего не знает. Девица сбежала, оставив вот такую записочку: «Он чудовище, что я наделала!»

— Наверное, кто-то доебывался к ней на свадьбе.

— Что это у тебя за слова такие, «доебывался»?

— Ну а с какого перепугу невеста вдруг возьмет да и сбежит со свадьбы?

— Понятия не имею, мне это вообще неинтересно. Я лично думаю, женишок вздумал приударить за ее подружками, а она и заметила. Я рад, что ты решила сохранить ребенка. Может, это поможет тебе выйти наконец из твоего порочного круга. Кстати, давно пора.

Помолчали.

— Странно, какая ты сегодня бойкая и веселая, после вчерашнего-то, — сказал Эрленд.

Слова надо подбирать аккуратно, но сегодня можно и рискнуть — обычно-то Ева Линд не сияет, как начищенный медный таз, не принимает по утрам ванну и не готовит папе кофе с таким видом, словно всю жизнь только и делала, что за ним ухаживала. Она искоса посмотрела на папочку — наверное, взвешивает варианты, наверное, сейчас будет длинный спич, выскажет все, что обо мне думает.

Ожиданиям Эрленда сбыться было не суждено.

— Я с собой кое-какие таблетки принесла, — размеренно сказала она. — Понимаешь, просто так не бросить. Это за одну ночь не получится. Процесс медленный, но иначе не бывает — ну, во всяком случае, я так хочу.

— А что ребенок?

— С ним ничего не будет — мои таблетки ему не повредят. Я не хочу ребенку вреда — я намерена его выносить.

— Ты знаешь, как наркотики сказываются на плоде?

— Знаю.

— Хорошо, поступай, как считаешь нужным, в таком случае. Принимай таблетки, слезай с наркоты или как там это называется, живи тут у меня, хорошенько подумай о себе и о своем будущем. Я могу…

— Нет, — сказала Ева Линд. — Ничего не делай. Живи своей жизнью и не шпионь за мной. Не думай вообще обо мне и что я делаю. Если я не дома, когда ты приходишь с работы, не обращай внимания. Если я прихожу поздно или не прихожу вообще, ничего не делай. Если попробуешь вмешаться, я выметаюсь сей секунд, финита ля комедия, капито?

— Вся эта история — не мое собачье дело, одним словом?

— Именно, вся моя жизнь — не твое собачье дело. Жаль, что ты раньше не сообразил, — сказала Ева Линд и отхлебнула из чашки.

Зазвонил телефон, Эрленд снял трубку. Сигурд Оли, из дому:

— Не смог вчера тебя поймать.

Как же я забыл! Отключил мобильный, когда говорил с Элин в Кевлавике, а обратно так и не включил.

— Что-нибудь новое?

— Говорил вчера с человеком по имени Хильмар. Он тоже водитель грузовика, иногда ночевал у Хольберга на Северном болоте. Они это называют «отдых между рейсами» или в таком роде. Сказал, мол, Хольберг нормальный мужик, жаловаться не на что, все на работе тепло к нему относились, всем помогал, общительный и так далее. Не может и представить, откуда у него враги, но, с другой стороны, близко он его тоже не знал. Еще Хильмар сказал мне, что в последний раз, как он ночевал у Хольберга, тот вел себя необычно. Было это дней десять назад.

— В смысле?

— Хильмар говорит, тот не очень хотел отвечать на телефонные звонки. Сказал Хильмару, мол, какой-то козел никак не желает оставить его в покое, все звонит и звонит. Хильмар, стало быть, ночевал у него в субботу неделю назад, и когда зазвонил телефон, Хольберг попросил его взять трубку. Хильмар так и сделал, но как только звонивший понял, что на том конце провода кто-то другой, связь сразу оборвалась.

— Можно выяснить, кто в последнее время Хольбергу звонил?

— Я уже сделал соответствующий запрос. Еще одна деталь. Я получил от телефонной компании список звонков, которые делал сам Хольберг со своего телефона, и там есть нечто любопытное.

— Что же именно?

— Помнишь, у него компьютер под столом стоял?

— Ну?

— Мы с тобой его не осматривали.

— Правильно, для этого есть эксперты.

— Ты, случайно, не заметил, в него не был вставлен телефонный шнур?

— Нет, а что?

— Большая часть звонков с номера Хольберга, да что там, почти все звонки с его номера — интернет-провайдеру. Он целыми днями сидел в интернете.

— И что это значит? — спросил Эрленд.

Вот в чем совершенно ничего не понимаю, так это в компьютерах.

— А черт его знает. Может, поймем, если включим его компьютер, — ответил Сигурд Оли.

Они встретились у Хольберга на Северном болоте. Желтую ленту сняли, никаких намеков, что это — место преступления. На верхних этажах свет не горит, видимо, соседей нет дома, но у Эрленда с собой ключ.

Не откладывая дела в долгий ящик, они включили компьютер, тот приветливо зажужжал.

— Мощный приборчик, кстати, — сказал Сигурд Оли.

Объяснить боссу, что за модель и так далее? Да нет, не стоит.

— Ладно, — продолжил он, — давай-ка заглянем в веб-браузер, что у него там в любимых адресах — ну, это куда он часто заходит. Ба, да тут их целая куча! Может, он что-то скачивал из сети. Мама дорогая!

— Что такое? — спросил Эрленд.

— Да у него весь жесткий диск забит!

— И что это значит?

— Ну, босс, чтобы забить весь жесткий диск целиком, нужно скачать чертову уйму всего. Наверное, у него тут видеоролики, может, целые фильмы. Вот, смотри, каталог, называется «зоо-видео-три». Посмотрим, что он тут держит?

— Давай, конечно.

Сигурд Оли открыл файл, и на экране открылось окошко с видеороликом. Коллеги некоторое время в удивлении глядели на экран — в файле оказалась порнография.

Эрленд круглыми глазами посмотрел на Сигурда Оли:

— Они что, правда козла над этой бабой держали, или что?

— В каталоге «зоо-видео-три» лежат триста двенадцать файлов, — сказал Сигурд Оли. — Думаю, клипы вроде этого, может, целые фильмы.

— А что значит «зоо-видео»? — спросил Эрленд.

— Откуда мне знать, — сказал Сигурд Оли. — Может, от слова «зоофилия». А вот еще файлы «г-видео». Посмотрим? Так, мышкой клик, максимизируем окошко…

— Мышкой — что? — спросил было Эрленд, но замолчал на полуслове — весь 17-дюймовый экран заполнили экзерсисы четверых обнаженных мужчин.

— Ага, «г-видео», судя по всему, означает «гомосексуальное видео», — сказал Сигурд Оли, досмотрев ролик до конца.

— Да, покойничек явно был озабоченный, — заключил Эрленд. — Сколько там этих фильмов всего?

— В одном этом каталоге больше тысячи, а на всем диске может быть еще больше.

Тут у Эрленда зазвонил в кармане мобильный.

У Элинборг тоже имелись новости. Она отслеживала судьбу двоих мужчин, которые были с Хольбергом на вечеринке в Кевлавике в ночь, когда он изнасиловал Кольбрун. Элинборг выяснила, что один из них, по имени Гретар, много лет назад пропал без вести.

— Пропал без вести? — переспросил Эрленд.

— Да-да. Упомянут в нашем длинном печальном списке.

— А второй?

— Второй сидит, — сказала Элинборг. — У нас на него целая библиотека. Последний раз загремел на четыре года, три уже отсидел.

— А за что?

— А за весь уголовный кодекс сразу.

13

Эрленд выдал судебным экспертам новое задание — изучить компьютер убитого. Задача масштабная — просмотреть все файлы, составить список, классифицировать и предоставить подробный отчет о содержимом. Он же и Сигурд Оли тем временем отправились в тюрьму «Малая Лава», к востоку от столицы. Доехали за час с небольшим — видимость нулевая, дорога обледенелая, а на машине до сих пор летняя резина, ехать надо было осторожно, лишь на спуске к Хверагерди немного распогодилось. Пересекли реку Эльфуса и завидели вдали, в тумане, два тюремных здания на каменистом берегу. Старшее из двух, трехэтажное, с двухскатной крышей из гофрированного железа и чердаком, выглядит как обычные исландские дома — вылитый хутор, только большой. В былые времена крыша сверкала ярко-красным, а теперь отливает серым, как и соседнее здание, современное, с вышкой посередине. Не дом, а крепость, чем-то похоже на банки в Рейкьявике.

Как все меняется, подумал Эрленд.

Элинборг позвонила в тюрьму и сообщила, с каким заключенным коллеги хотят поговорить и во сколько будут. Гостей встретил сам начальник тюрьмы и провел их к себе в кабинет — прежде чем допустить их к заключенному, он хотел немного о нем поговорить. Дело в том, что прибыли они в самое неподходящее время.

Заключенный, оказалось, сидит в карцере-одиночке — он и двое других убили четвертого, недавно помещенного в тюрьму отбывать срок за педофилию. Начальник не хотел вдаваться в подробности, но считал своим долгом предупредить следователей, что их визит нарушает режим карцера и что сам заключенный психически нестабилен. После этого их проводили в камеру для свиданий.

Свидание они назначили человеку по имени Эллиди, 56-летнему рецидивисту. Эрленд знал его, сам однажды конвоировал его в «Малую Лаву». Кем только за свою несчастную жизнь Эллиди не работал, все больше на торговых и рыболовецких судах. Занимался контрабандой спиртного и наркотиков, за что неоднократно садился. Еще он как-то раз решил нагреть страховую компанию — вышел в море на двадцатитонном судне с тремя напарниками, устроил на борту пожар и потопил корабль, а они как бы «спаслись». Правда, «спаслись» из четверых только трое — последнего поджигатели по ошибке заперли в машинном отделении, и он ушел на дно вместе с судном; а дальше к затонувшему кораблю отправились ныряльщики, которые и выяснили, что пожар начался почему-то в трех местах одновременно. В силу этого обстоятельства следующие четыре года Эллиди должен был провести в «Малой Лаве» — за попытку мошенничества, непреднамеренное убийство и еще ворох мелких пакостей, которые давно уже переполняли письменный стол государственного обвинителя. Отсидел он в тот раз два с половиной года, выпустили раньше срока.

Еще у Эллиди была милая манера кидаться на людей, что в самых критических случаях приводило к тяжким телесным повреждениям и перманентной инвалидности у жертв. Один такой эпизод Эрленд пересказал по дороге в тюрьму Сигурду Оли — его он особенно хорошо помнил. Эллиди сводил какие-то счеты с каким-то человеком на Снорриевом шоссе. Пока полиция ехала по вызову, Эллиди успел обработать парня так, что тот провел четыре дня в реанимации, — привязал несчастного к стулу, отбил у бутылки горлышко и занялся художественной резьбой по коже лица. Прибывший наряд тоже отделался недешево — один нокаут и одна сломанная рука. Но судьи в Исландии знамениты своей снисходительностью в таких делах — Эллиди получил лишь два года, за это нападение и еще за горку других, попроще. Когда ему зачитали приговор, он расхохотался.

Дверь камеры открылась, и двое охранников ввели Эллиди. Для своих лет выглядит силачом, крепко сбит, смуглый, налысо брит.

Уши крошечные, мочки приросли к черепу, но он как-то сумел проделать в правом ухе дырку, где и носил теперь серьгу в виде черной свастики. Зубы вставные, из-за них кажется, что он все время свистит. Одет в рваные джинсы и черную футболку с короткими рукавами — видны массивные бицепсы, покрытые татуировками. Великан, почти два метра ростом.

На руках — наручники, один глаз залит кровью, лицо в ссадинах, верхняя губа распухла. Психопат с садистскими наклонностями, подумал Эрленд.

Охранники встали у двери, Эллиди же подошел к столу и сел напротив Эрленда и Сигурда Оли. Глаза серые, взгляд тупой. Видно, ему скучно.

— Ты знал человека по имени Хольберг? — спросил Эрленд.

Эллиди и бровью не повел, словно не слышал вопроса, просто пялился на Эрленда и Сигурда Оли. Тупой, ничего не видящий взгляд. Охранники шепотом переговариваются у двери.

Откуда-то снаружи послышался крик, хлопнули дверью. Эрленд повторил вопрос, погромче — слова эхом разносились по камере.

— Хольберг! Ты его помнишь?

Снова нет ответа. Эллиди оглядывался по сторонам, словно в камере никого и нет. Некоторое время прошло в молчании. Эрленд и Сигурд Оли переглянулись, Эрленд задал свой вопрос в третий раз. Знал ли Эллиди Хольберга, что у них были за отношения? А дело в том, добавил он, что Хольберг мертв. Его убили.

Последнее слово пробудило в Эллиди некоторый интерес. Он водрузил свои массивные руки на стол, погремел наручниками, не в силах скрыть удивления. Вопросительно посмотрел на Эрленда.

— Хольберга убили в собственной квартире, неделю назад, — сказал Эрленд. — Мы ищем людей, которые были с ним знакомы. Кажется, ты из таких.

Эллиди уставился на Сигурда Оли, тот уставился на Эллиди. Ответа на вопрос Эрленда так и не последовало.

— Это рутинная часть…

— Снимите наручники. С наручниками разговаривать не буду, такие дела, — вдруг сказал Эллиди, не сводя глаз с Сигурда Оли.

Голос хриплый и грубый, тон хамский.

Эрленд задумался, затем встал и подошел к охранникам. Можно ли исполнить просьбу Эллиди? Те в нерешительности попереминались с ноги на ногу, но потом подошли к столу, сняли с Эллиди наручники и вернулись к двери.

— Что ты знаешь о Хольберге? — спросил Эрленд.

— А теперь они уходят, — сказал Эллиди, кивнув в сторону охранников.

— Даже не мечтай, — отрезал Эрленд.

— Ты выглядишь как сраный пидор. — Эллиди не сводил глаз с Сигурда Оли.

— Заткнись, слыхали мы такого говна, — сказал Эрленд.

Сигурд Оли молчал. Так они и смотрели друг другу в глаза.

— Мечтаю, о чем хочу, — сказал Эллиди. — Командовать мне тут вздумал, о чем мне мечтать, о чем нет.

— Они никуда не уходят, — сказал Эрленд.

— По-моему, ты сраный пидор, — повторил Эллиди, не сводя глаз с Сигурда Оли. Тот и бровью не повел.

Некоторое время прошло в молчании. Потом Эрленд встал, снова подошел к охранникам и спросил, позволяют ли правила тюрьмы оставить их с заключенным наедине. Охранники ответили, что это невозможно — у них приказ, этот заключенный должен быть все время под конвоем. Эрленд настаивал, и охранники согласились дать ему поговорить по радио с начальником тюрьмы. Эрленд изложил тому ситуацию — он и Сигурд Оли приехали в «Малую Лаву» из самого Рейкьявика, заключенный, кажется, выражает желание сотрудничать со следствием, если выполнить некоторые условия, и раз так, то какая разница, с какой стороны двери стоит конвой. Начальник тюрьмы попросил передать рацию конвоирам и сказал, что под свою ответственность разрешает оставить заключенного наедине с детективами. Конвоиры вышли за дверь, а Эрленд вернулся к столу.

— Ну что, поговорим теперь? — спросил он.

— Я и не знал, что Хольберга убили, — сказал Эллиди. — Эти фашисты посадили меня в карцер, а я ничего и не делал. Так, ни за что. А как его убили?

Все это — не сводя глаз с Сигурда Оли.

— Это тебя не касается, — сказал Эрленд.

— Мой папаша говорил, мол, я самый любопытный кусок говна на свете. Все время говорил — это не твое дело, это тебя не касается! Понимаешь! Значит, убили его. А как? Ножом?

— Это тебя не касается.

— Не касается, значит! — повторил Эллиди и посмотрел на Эрленда. — Ну и уебывай тогда отсюда, дружок!

Какого черта! Кроме полиции Рейкьявика, никто не знает подробностей дела. С какой стати рассказывать все этому типу? Вот подонок, какого черта я должен снова ему уступать?!

— Его ударили по голове, проломили череп. Умер мгновенно.

— Чем проломили-то? Молотком?

— Пепельницей.

Тут Эллиди медленно перевел взгляд обратно с Эрленда на Сигурда Оли.

— Это, наверно, пидор какой-то был. Пепельница, обосраться со смеху!

Эрленд заметил, как на лбу у Сигурда Оли выступили капли пота.

— Мы, собственно, и хотим понять, что это был за пидор, — сказал он. — Ты с Хольбергом был на связи?

— Ему было больно?

— Нет.

— Вот сука.

— Гретара помнишь? — спросил Эрленд. — Ты, он и Хольберг бывали в Кевлавике.

— Гретар?

— Помнишь его?

— Чего вы меня про него спрашиваете? — заинтересовался Эллиди. — Чего такое с Гретаром?

— Гретар пропал без вести много лет назад, — ответил Эрленд. — Тебе что-нибудь известно об этом?

— А что мне должно быть известно? С чего это вы взяли?

— Что вы втроем — ты, Гретар и Хольберг — делали в Кевлавике…

— Гретар был псих, — перебил Эллиди Эрленда.

— Что вы делали в Кевлавике, когда…

— …он выебал эту блядь? — снова перебил его Эллиди.

— Что ты сказал? — спросил Эрленд.

— Вы за этим сюда приехали? За этой блядью из Кевлавика?

— Значит, ты помнишь это дело?

— А я тут при чем?

— Я ничего не хочу…

— Хольберг обожал про это рассказывать. Хвастался! И главное, все ему с рук сошло. А он ее два раза выеб. Вот как, а вы небось и не знали.

Все это ровным тоном, без выражения. Глаза смотрят то на Эрленда, то на Сигурда Оли.

— Ты про изнасилование в Кевлавике?

— Какого цвета на тебе трусики сегодня, милашка?

Это Сигурду Оли.

Эрленд глянул на напарника, тот, не моргая, глядел на Эллиди.

— Захлопни свой поганый рот, — сказал Эрленд.

— Это он ей. Хольберг. Бляди этой. Спросил, какого цвета на ней трусики. Он был жуткий псих, Хольберг, еще покруче меня, — захихикал Эллиди. — А в тюрягу почему-то упрятали не его!

— Кого он спрашивал про трусики?

— Я ж говорю, эту бабу из Кевлавика.

— И он тебе все рассказал?

— Все-все, все точь-в-точь как было, — сказал Эллиди. — Как он ее брал, как куда что запихивал, и так далее. Всегда про это говорил, рта не закрывал. Ну да хрен с ним, а чего вы про Кевлавик-то? Чего вам до Кевлавика, при чем он тут? И почему про Гретара? Не пойму.

— Это у нас, у легавых, такая дурацкая работа, — бросил Эрленд.

— Ну а мне-то с этого что?

— А тебе с этого все, что хочешь. Мы тут сидим с тобой одни, конвоиры ушли, наручники с тебя сняли, и ты можешь заливать нам уши разным говном в свое удовольствие. Радости полные штаны. Но, приятель, должен тебя огорчить — ничего другого в меню не значится. Или отвечай на наши вопросы, или мы уходим.

Тут Эрленд не выдержал — перегнулся через стол, схватил голову Эллиди руками и повернул к себе. Не надо так делать, но иногда очень хочется.

— Тебе папаша в детстве не говорил, что пялиться — неприлично? — спросил Эрленд.

Сигурд Оли глянул на напарника:

— Босс, я в порядке, никаких проблем.

Эрленд отпустил Эллиди и спросил:

— Что у вас были за дела с Хольбергом?

Эллиди потер кулаком скулу. Он знал — это один — ноль в его пользу. А если считать конвоиров и наручники — то и все три — ноль. И это еще не последний гол, ха-ха!

— Ты думаешь, я тебя не помню, — сказал он Эрленду. — Ты думаешь, я тебя не знаю. А я все помню, я все знаю. И про Евочку твою — все-все знаю.

Эрленд ошеломленно уставился на татуированного великана.

Нет, такие вещи арестованные и заключенные говорили ему далеко не в первый раз, но легче от этого не делалось. Он понятия не имел, с кем конкретно водит дружбу Ева Линд, но среди этих людей были и рецидивисты, и наркоторговцы, и грабители, и проститутки — в общем, ребята, у которых за плечами чего только не было. Длинный-длинный список весьма малоприятных персонажей. Да что там, ей и самой случалось быть не в ладах с законом.

Однажды ее арестовали по наводке родителей одноклассника — торговала в школе наркотиками. Такая, как она, легко может знать человека вроде Эллиди. А человек вроде Эллиди знает сотню таких, как она.

— Так что у тебя за дела с Хольбергом были? — повторил Эрленд.

— Ева — крутая девчонка, — сказал Эллиди.

Да уж, подумал Эрленд, что есть, то есть. Во всех смыслах слова.

— Если ты еще раз произнесешь ее имя, мы идем вон, — сказал он. — А без нас ты, боюсь, заскучаешь, приятель. Кто еще согласится слушать твое говно?

— Сигареты, телевизор в камеру, никакого больше сраного карцера и никакой больше сраной работы. Это что, много? Что, два суперлегавых не могут такое организовать? Ну и еще бабу, раз эдак в месяц, неплохо бы. Вот его баба и сойдет, — Эллиди показал пальцем на Сигурда Оли.

Эрленд встал, за ним Сигурд Оли. Эллиди расхохотался. Хриплый, кашляющий хохот — вот уже не хохочет, а просто кашляет, вот его уже почти рвет, выплюнул какую-то желтую мерзость на пол. Напарники повернулись к нему спиной и направились к двери.

— Он мне все-все рассказал про свои делишки в Кевлавике! — заорал Эллиди им вслед. — Все про эту блядь рассказал. Как она скулила и пищала как резаная, пока он ей засаживал, и чего он ей шептал на ухо, пока у него снова не встал. Хотите, расскажу вам тоже, а? Хотите знать, что он ей говорил?! Сраные вы пидоры, вот вы кто! Очко небось играет! Ну, слабо?!! Слабо?!! А я все-все помню! Хотите, расскажу вам?!!

Эрленд и Сигурд Оли остановились и обернулись. Эллиди потрясал кулаками, орал, пена шла из рта. Он вскочил, оперся руками на стол, вытянул шею, словно бешеный бык. Дверь открылась, в камеру вошли конвоиры.

— А он ей про другую рассказал! — верещал Эллиди. — Он ей рассказал, как заделал еще одну, другую! Другую сраную блядь! Все-все ей рассказал, как выебал ту другую сраную блядь!!!

14

Увидев конвоиров, Эллиди рассвирепел. Он перепрыгнул через стол и с ревом бросился на четверых мужчин, сбив Эрленда и Сигурда Оли с ног.

Прежде чем конвоиры успели опомниться, Эллиди ударил Сигурда Оли головой, у обоих хлынула кровь из носа. Эллиди занес кулак, чтобы добить врага, но не успел — один из конвоиров выхватил из кармана электрошокер и как следует угостил им буйного. Эллиди несколько осел, но желания бить морду у него это не отбило, он снова занес кулак. Лишь когда свой электрошокер применил второй конвоир, Эллиди оставил попытки драться и попросту упал на Эрленда и Сигурда Оли.

Полицейские выкарабкались из-под великанской туши. Сигурд Оли прижимал к носу платок, пытаясь остановить кровь. Для верности Эллиди дали еще один удар током, тут он совсем затих. Конвоиры надели на него наручники и с большим трудом подняли на ноги. Они уже собирались его вывести, но Эрленд попросил их подождать секунду.

— Что еще за другая женщина? — спросил он Эллиди.

Ноль эмоций.

— Ты говоришь, он изнасиловал еще одну женщину? — повторил Эрленд.

Эллиди попытался улыбнуться, получилась жуткая гримаса — после электрошока особенно не поулыбаешься. Из носа течет кровь, вставные зубы окрасились в красный цвет. Эрленд попытался притвориться, что ему наплевать, ответит Эллиди или нет, мол, ему просто любопытно.

С такими типами нельзя показывать, что тебе что-то очень нужно. Нельзя показывать никакой слабости, лицо нужно держать каменным. Они на малейшие признаки слабости реагируют — им это нравится, подонки вроде Эллиди сразу чувствуют себя настоящими мужчинами, переполняются страстью, у них появляется в жизни цель — ударить в это слабое место. Малейшего намека может хватить — интонации в голосе, выражения лица, жеста, какого-то знака нетерпения. Эллиди сумел пробить его защиту, когда произнес имя Евы Линд. Второй раз у тебя это не выйдет, дружок, попировал — и хватит.

Они заглянули друг другу в глаза.

— Уведите это говно, — сказал Эрленд и повернулся к Эллиди спиной. Конвоиры так и собирались сделать, но заключенный стал упираться. Он пристально поглядел на Эрленда еще раз, словно что-то обдумывал, но потом плюнул и дал себя увести. Сигурд Оли все возился с окровавленным платком, нос распух.

— М-да, эк он тебя уделал, — сказал Эрленд. — Думаю, впрочем, ничего серьезного, рассечения нет, нос не сломан.

Он дернул Сигурда Оли за нос, тот завопил от боли.

— А может, и сломан, кто его знает. Я же не врач.

— Мерзкая тварь, — сквозь зубы процедил Сигурд Оли. — Вонючая, мерзкая тварь!!!

— Интересно, он с нами в игрушки играет или правда знает что-то про случай с другой женщиной? — рассуждал Эрленд, выходя из камеры. — Если это правда, то, глядишь, были и другие жертвы у Хольберга, которые не ходили в полицию.

— С этим подонком невозможно разговаривать, — возразил Сигурд Оли. — Он, гад, над нами издевался. Куражился. Просто решил повеселиться, скучно ему, понимаешь, подонку такому. Нельзя верить ни единому его слову. Мерзавец, урод. Чертов урод.

Напарники вернулись в кабинет начальника тюрьмы и кратко рассказали ему, что произошло. По их мнению, для Эллиди самое место — палата-одиночка в психбольнице, с обитыми войлоком стенами. Начальник тюрьмы нехотя согласился, но сказал, что у властей нет других возможностей, кроме как держать его здесь, в «Малой Лаве». Эллиди попадает в карцер не в первый раз и уж точно не в последний.

Коллеги вышли на свежий воздух. Пока они сидели в машине у ворот тюрьмы, Сигурд Оли заметил, что к ним бежит конвоир и машет руками. Они уже собирались было выехать, но Эрленд решил подождать запыхавшегося охранника.

— Он хочет с вами поговорить, — сказал тот.

— Кто?

— Эллиди. Эллиди хочет с вами поговорить.

— Мы уже имели удовольствие с ним поговорить, — сказал Эрленд. — Передайте ему, пусть закатает губу обратно.

— Он говорит, что сообщит вам полезную информацию.

— Врет он все.

— Врет не врет, а только за язык его никто не тянул.

Эрленд вопросительно посмотрел на Сигурда Оли, тот пожал плечами. Эрленд задумался.

— Черт с ним, идем.

— Он хочет говорить только с вами, одним, — сказал охранник, кивая Эрленду.

На этот раз Эллиди не выпустили из карцера, Эрленду пришлось говорить с ним через крошечное отверстие в двери одиночной камеры — оно открывалось, если отодвинуть задвижку. В камере было темно, Эрленд ничего не видел, только слышал голос Эллиди, хриплый, булькающий. Охранник отпер задвижку, отодвинул ее и оставил Эрленда в коридоре одного.

— Ну как твой приятель, который сраный пидор? — первым делом поинтересовался Эллиди. Судя по голосу, не стоит у двери, а лег на койку. Или сел на пол у стены. Говорит, словно из колодца, из вечной тьмы. Кажется, успокоился.

— У нас тут не разговор за чаем, — ответил Эрленд. — Ты что-то хотел мне рассказать, ну так валяй.

— Ты знаешь, кто убил Хольберга?

— Нет. Ну так что Хольберг?

— Эту блядь, которую он трахнул в Кевлавике, ее звали Кольбрун. Он все время об этом говорил. Много раз повторял, что, мол, едва не загремел в кутузку — на волоске, говорит, висел, — потому что эта блядь, дура такая, взяла да и пошла к вашему брату легавому. Он мне всё-всё рассказал, все-все подробности. Хочешь, расскажу тебе?

— Нет, — сказал Эрленд. — Что у тебя с ним были за дела?

— Мы иногда встречались, тут и там. Я ему продавал бухло и порнуху — из рейсов на судах привозил. Мы впервые встретились, когда работали на портовую службу, это еще до того, как он сел за баранку. У него поговорочка была, мол, выпал шанс поебаться — не проеби его. Я это у него сразу выучил. А уж говорить он умел. Я так не могу. Хорош был, что уж там, с бабами умел зацепиться языком, прямо кавалер.

— Вы с ним по портовым городам ездили?

— Ну да, потому-то мы и оказались в Кевлавике. Мы же красили маяк на Мысе Дымов. Там же эти, привидения, только держись. Ужас смертный, чуть что — накладываешь в штаны. Бывал ты там? Воет все и свистит, что твой черт, всю ночь напролет. Хуже, чем в тюряге, чтоб я сдох. А Хольберг привидений не боялся. Он вообще ничего не боялся.

— И что, он тебе вот так с ходу рассказал про Кольбрун? Сразу, как вы познакомились?

— Он мне подмигнул, когда вышел за ней следом с той вечеринки. Я-то сразу понял, что к чему. Умел бабу-то окрутить, манеры и все такое. Как он хохотал, когда ему это сошло с рук! Едва не лопнул со смеху, когда рассказывал мне, как эта девка пошла к легавым и там какой-то из вашего брата взял да и уничтожил единственную улику!

— Они друг друга знали, Хольберг и полицейский, который уничтожил улику?

— Не знаю.

— Он говорил когда-нибудь про дочь, которую Кольбрун от него родила?

— Дочь? Такого не было. Она что, от него залетела?

— Ты говорил про другое изнасилование, — сказал Эрленд, пропустив слова Эллиди мимо ушей. — Что он изнасиловал еще одну женщину. Как ее звали?

— Не знаю.

— Ну и зачем тогда ты меня позвал опять?

— Я не знаю, как ее звали, но я знаю, где это было и когда. Не все знаю, но кое-что. Вашему брату хватит, чтобы ее найти.

— Хорошо, где и когда это было?

— Отлично, а мне что за это будет?

— Тебе?

— Что ты можешь для меня сделать?

— Ничего я не могу для тебя сделать. Хуже того, я еще и не хочу ни черта для тебя делать!

— Еще как хочешь. Ведь я тогда тебе расскажу, где и когда.

Эрленд задумался.

— Ничего не могу тебе обещать, приятель.

— Ты пойми, я подыхаю тут, в этом карцере.

— Ты меня ради этого позвал?

— Ты понятия не имеешь, что с тобой делается, когда тебя сюда сажают. Я с катушек съезжаю, в камере в этой! Они не зажигают свет, я сижу в темноте весь день. Да я вообще не знаю, день сейчас или ночь, какое вообще число! Они меня тут держат, как зверя в клетке. Обращаются, словно я животное какое.

— А на самом деле ты кто? Граф Монте-Кристо, что ли?! — горько рассмеялся Эрленд. — Эллиди, ты садист. Я таких садистов и психопатов, как ты, в жизни не видывал! Ты тупой придурок, у тебя одна радость в жизни — насилие. Ты умственно отсталый кусок говна, гомофоб и расист. Мне плевать, по мне, пусть тебя держат в темной хоть до конца дней твоих. Кстати, я именно это и посоветую начальнику. Будь здоров.

— Я тебе расскажу, где она жила, только вытащи меня отсюда!

— Идиот ты эдакий, не могу я тебя ниоткуда вытащить! У меня на это полномочий нет, а если бы и были, я не стал бы ими пользоваться. Твой единственный шанс покинуть карцер — отказаться от своей милой привычки кидаться на людей с кулаками.

— Слушай, давай так. Скажи им, что этот твой сраный пидор во всем виноват, мол, я вел себя нормально и собирался вам помочь, а он вдруг начал показывать, какой он тут самый умный. А я помог тебе, сообщил важную информацию про твое дело. Тебя-то они послушают. Я же тебя знаю, тебя обязательно послушают.

— Хольберг говорил еще о каких-нибудь случаях, кроме этих двух?

— Поможешь мне?

Эрленд задумался.

— Посмотрю, что можно сделать. Так, значит, к делу: он говорил о других случаях?

— Нет, ни разу. Я только про эти два знаю.

— Врешь небось?

— Да не вру я. Другая не ходила в полицию. Дело было в начале шестидесятых. Он никогда не возвращался в тот город.

— Что за город?

— Ты меня вытащишь отсюда?

— Что за город?

— Обещай!

— Ничего я не буду обещать, — сказал Эрленд. — Просто поговорю с тюремщиками. Так что за город?

— Хусавик.

— Сколько ей было лет?

— Он с ней так же развлекся, как с той блядью в Кевлавике, только еще поразухабистее, — сказал Эллиди.

— Поразухабистее?

— Короче, бабу в Хусавике, она была вроде этой бляди из Кевлавика, так ее он просто на куски порвал. Хочешь, расскажу, как это было? — спросил Эллиди. По тону слышно, умирает от желания все Эрленду рассказать. — Хочешь расскажу, что и как он сделал?

Не дожидаясь ответа, Эллиди заговорил. Его голос доносился из-за двери, как эхо из колодца, а Эрленд стоял рядом, слушал чудовищные признания, изливающиеся наружу из тьмы.

Сигурд Оли ждал его в машине. Выехав из тюрьмы, Эрленд рассказал ему вкратце о беседе с Эллиди, но про монолог в самом конце умолчал. Коллеги решили проверить, кто жил в Хусавике в районе шестидесятого года. Если женщине было примерно столько же лет, сколько Кольбрун, как намекал Эллиди, есть шанс, что ее можно найти.

— Ну а что Эллиди? — спросил Сигурд Оли, когда они взяли перевал между Хверагерди и столицей.

— Я поинтересовался у тюремщиков, можно ли сократить срок пребывания Эллиди в карцере, они ответили «нет». Вот и весь сказ.

— Ну, ты выполнил свое обещание, — улыбнулся Сигурд Оли. — Но если Хольберг изнасиловал этих двух, то, может, были и другие?

— Кто его знает, — задумчиво ответил Эрленд.

— О чем ты думаешь?

— Меня беспокоят два вопроса, — сказал Эрленд. — Первый — от чего на самом деле, в точности, умерла девочка. Я хочу это знать.

Сигурд Оли тяжело вздохнул.

— А еще я хочу узнать, точно ли она дочь Хольберга.

— А почему это тебя так интересует?

— А потому, что Эллиди сказал, мол, у Хольберга была сестра.

— Вот как!

— И умерла она молодой. Надо найти ее историю болезни. Обыскать все больницы. Это тебе задание. Посмотрим, что ты откопаешь.

— А от чего умерла сестра Хольберга?

— А как бы не от того же самого, что и Ауд. Хольберг пару раз говорил, вроде у нее что-то в голове было. Во всяком случае, Эллиди так это запомнил. Я спросил, уж не опухоль ли мозга, но Эллиди не знает.

— И как это нам поможет в расследовании? — спросил Сигурд Оли.

— Думаю, тут могут быть родственные дела.

— Родственные? Почему ты так думаешь? Ты про записку, что ли?

— Ага, — сказал Эрленд, — так точно. Возможно, в родстве вся и суть. Наследственное, так сказать, дело.

15

Врач жил в особняке, в западной части пригорода Граварвог. Давно не практикует. Сам открыл Эрленду дверь и пригласил его в просторную комнату, которая служила ему кабинетом. Иногда еще занимается делами, помогает адвокатам, когда нужно оценить категорию инвалидности клиента. Мебель в кабинете простая, все чисто и прибрано. В центре письменный стол, на нем печатная машинка.

Хозяин невысокого роста, худой, резкие черты лица, на вид бодрый. В нагрудном кармане рубашки два карандаша. Зовут Франк.

Эрленд заранее договорился о визите по телефону. Солнце клонилось к закату. В это время в участке Сигурд Оли и Элинборг вгрызались в ксерокопию списка жителей города Хусавик сорокалетней давности, его прислали по факсу с севера. Врач предложил Эрленду сесть.

— Я так понимаю, к вам ходят самые заправские столичные лгуны, — сказал Эрленд, оглядывая кабинет.

— Лгуны? — переспросил доктор. — Симулянты, вы хотите сказать? Не думаю. Некоторые — да, наверное. Самое трудное — это травмы шеи, тут совсем не поймешь — если человек побывал в автокатастрофе, ему приходится верить на слово. И не проверишь, и сделать ничего нельзя. Кто-то испытывает сильную боль, кто-то — не очень. Но я уверен, среди моих посетителей тех, кто в самом деле не страдает от боли, — единицы.

— Когда мы говорили по телефону, вы сразу вспомнили девочку из Кевлавика.

— Такие истории не забываются. Въедаются в память. Не говоря уже о ее матери, как ее звали, кажется, Кольбрун? Если я правильно помню, она покончила с собой.

— Да, история кровавая, от начала до конца. Ужас смертный, настоящая трагедия, — сказал Эрленд.

Спросить его про боль в груди по утрам? Нет, как-нибудь в другой раз. Он ведь сразу определит, что я смертельно болен, направит в больницу, и через неделю я уже буду петь в хоре с ангелами. Зачем мне лишние плохие новости, и так хватает. Лучше помолчим об этом.

— Вы говорили, ваш визит ко мне связан с убийством на Северном болоте, — напомнил врач.

Эрленд тряхнул головой, словно очнулся ото сна.

— Да-да, видите ли, Хольберг, жертва, вероятно, является отцом девочки из Кевлавика, — сказал Эрленд. — Ее мать всегда так говорила, Хольберг же ни подтверждал, ни отрицал. Он признавал, что половое сношение имело место, но доказать, что он Кольбрун изнасиловал, так и не смогли. Часто в таких делах маловато улик. Вот мы и копаемся в прошлом этого человека. Девочка заболела, когда ей шел четвертый год, и вскоре умерла. Можете рассказать мне, как было дело?

— Не вижу, как это может быть связано с убийством.

— А вам и нет нужды, это наше дело. Будьте так добры, ответьте на мой вопрос.

Врач оценивающе посмотрел на Эрленда.

— Лучше мне сразу все выложить начистоту, господин следователь, — сказал он, словно собираясь с духом. — В те дни я был другим человеком.

— Другим человеком?

— И не лучшей породы, как бы это сказать. Я уже лет тридцать не прикасаюсь к спиртному. Я хотел бы сразу прояснить этот момент, чтобы вам не нужно было лишний раз заглядывать в архивы. Моя медицинская лицензия была отозвана, с 1969 по 1972 год я не имел права на практику.

— Из-за девочки?

— Нет-нет, что вы, хотя, конечно, меня можно было привлечь и за это. Причина — пьянство и халатность при исполнении служебных обязанностей. Я бы не хотел вдаваться в подробности, если можно.

Эрленд тоже не хотел в них вдаваться, но не сдержался.

— То есть в те годы вы более-менее были пьяны с утра до вечера?

— В этом роде.

— Вам вернули право практиковать?

— Да.

— И с тех пор вы в полном порядке?

— Да, с тех пор никаких взысканий, — покачал головой доктор. — Но как я вам уже сказал, в период болезни Ауд я, видите ли, был, скажем так, не в себе. У нее болела голова, я думал, это мигрень. Ее рвало по утрам. Потом боль усилилась, я прописал более сильные болеутоляющие. Я не очень хорошо это помню, все было как в тумане. Я очень постарался то время как можно лучше забыть. Все люди совершают ошибки, и мы, врачи, не исключение.

— А что стало причиной смерти?

— Думаю, даже если бы я все распознал пораньше и побыстрее направил ее в больницу, ничего бы не изменилось, увы, — задумчиво сказал врач. — Ну, по крайней мере, это я так себя успокаиваю. Педиатров в те годы было мало, и никакой современной техники — томографы еще не изобрели. Врач должен был опираться на знания и повиноваться инстинкту, а в те времена мои инстинкты по большей части звали меня в кабак. Еще и развод случился, очень мрачная история — мне стало только хуже. Поймите, я не оправдываюсь, — умоляюще посмотрел он на Эрленда.

Именно что оправдываешься! Эрленд кивнул.

— Прошло два месяца, по-моему, и я начал понимать, что тут дело посерьезнее мигрени. Состояние девочки ничуть не улучшилось. Наоборот, ей становилось все хуже и хуже, болезнь не отступала. Она стала сильно худеть. По симптомам можно было предположить несколько вариантов. Я решил, что, может быть, у нее какая-то туберкулезная инфекция в голове. В те времена, когда никто ничего не понимал, ставили такой стандартный диагноз — вирусное заболевание. Следующее предположение было, что у нее менингит, но дело в том, что не было ряда ключевых симптомов, кроме того, менингит протекает куда быстрее. Затем я отметил, что у девочки на коже пятнышки цвета кофе с молоком — и тут начал подозревать уже онкологию.

— Цвета кофе с молоком? — переспросил Эрленд.

Где-то я эти слова уже слышал.

— Да-да, пятнышки такого цвета часто сопутствуют раковым болезням.

— И тогда вы направили ее в больницу в Кевлавике?

— Да, там она и умерла, — сказал доктор. — Я помню, какая это была ужасная утрата для матери. Она просто потеряла рассудок. Нам пришлось применить транквилизаторы. Наотрез отказывалась разрешать аутопсию. Орала на нас как резаная, мол, не смейте.

— Но аутопсию тем не менее произвели?

Доктор замялся.

— Тут даже вопроса не было, разрешает она или нет. Правила есть правила.

— И что выяснилось?

— Рак, как я и говорил.

— Можно подробнее?

— У нее была злокачественная опухоль головного мозга, — сказал врач. — От нее она и умерла.

— Какая-то особенная опухоль?

— Не могу сказать, — ответил врач. — Я не знаю, исследовали ли ее в больнице как следует, полагаю, да. Если мне память не изменяет, больничные врачи говорили о каком-то наследственном заболевании.

— Не может быть! — воскликнул Эрленд.

— Да-да, в наши дни, можно сказать, на них почти что мода, — горько усмехнулся врач. — А как это связано с убийством Хольберга?

Эрленд задумался.

— Почему вы задаете мне все эти вопросы?

— Кошмары мне снятся по ночам, вот почему, — сказал Эрленд.

16

Когда Эрленд вернулся домой вечером, Евы Линд и след простыл. Надо сделать, как она просила, не думать, где она и что она, вернется ли, когда и в каком виде. И заодно сходить за жареной курицей в магазин, надо же что-то есть.

Вернувшись, Эрленд положил пакет на тумбу и принялся снимать пальто, как вдруг до него донесся запах готовящейся еды. Старинный запах — у него на кухне сто лет никто ничего не готовил. Питался он готовой едой — курицей вроде вот этой, в пакете, гамбургерами, полуфабрикатами из супермаркета, холодными овечьими головами — в общем, безвкусной пищей, которой самое место в микроволновой печи. Когда я последний раз готовил себе, а? Да что там, не помню, когда последний раз хотел себе что-нибудь приготовить.

Эрленд осторожно заглянул на кухню, словно ожидая увидеть там незваных гостей-грабителей. Вместо них он обнаружил накрытый на двоих стол. Какие шикарные тарелки, я и забыл, что они у меня есть. Рядом винные бокалы, салфетки, горят две красных свечи, правда, подсвечники непарные. Вот таких у меня точно не было.

Эрленд на цыпочках зашел на кухню — на плите кастрюля, в ней что-то булькает. Снял крышку — о-го-го, судя по всему, мясное рагу, выглядит очень аппетитно. Мясо нарублено кубиками, тушится вместе с репой, картошкой и какими-то специями. Да-а, такого запаха у меня в квартире давненько не бывало.

Эрленд наклонился над кастрюлей и втянул носом аромат тушеного мяса и овощей.

— Я еще сходила за овощами, не хватает, — донесся из дверей голос Евы Линд. Эрленд и не заметил, как она вошла в дом. В руках пакет с морковкой, одета в анорак.

— Откуда ты выучилась делать рагу? — спросил Эрленд.

— А мама всегда его делала, — сказала Ева Линд. — И когда ей надоедало честить тебя направо и налево, она говорила, что некогда ты это блюдо очень любил. Правда, тут же добавляла, что ты «говнюк эдакий».

— И была совершенно права, — согласился Эрленд.

Как мило, стоит и режет морковку, добавляет ее в рагу. Вот это и есть настоящая семейная жизнь… Как замечательно! И как грустно, ведь не могу же я позволить себе лелеять надежду, что это продлится сколько-нибудь долго.

— Нашел убийцу? — спросила Ева Линд.

— Тебе привет от Эллиди, — сказал Эрленд.

Опять не удержался, при чем тут Эллиди, зачем вспоминать о нем в такой вечер?

— Эллиди. Как же, знаю, сидит в «Малой Лаве». Он что, знает, чья я дочь?

— Всякое говно, с которым мне приходится общаться, то и дело поминает тебя по имени, — сказал Эрленд. — Они думают, что ставят меня в неловкое положение, пугают.

— И что, ты пугаешься?

— Иных пугаюсь, таких, как Эллиди. Ты его с какого боку знаешь? — осторожно спросил Эрленд.

— Я про него истории всякие слыхала. Один раз видела его, много лет назад. У него выпадали вставные зубы, он их клеил на место полистирольным клеем. На самом деле я с ним не знакома.

— Он кретин, каких свет не видывал.

Тему Эллиди в тот вечер больше не поднимали. Сели за стол, Ева Линд налила в винные бокалы воды. Эрленд так много съел, что едва смог дойти до гостиной, заснул прямо в одежде и всю ночь ворочался.

Наутро снившийся ночью кошмар почему-то не выветрился сразу у него из головы. Он точно знал — это тот же самый сон, что снится ему уже несколько ночей кряду, тот самый, который он никак не мог запомнить.

Ему приснилась Ева Линд. Такой он ее еще ни разу не видел — в восхитительном летнем платье до щиколоток, с длинными темными волосами, окутанная светом, который исходит непонятно откуда. От нее пахнет летом, она то ли идет, то ли плывет ему навстречу — ноги не касаются земли. Где это? Не понять, все вокруг залито ярким светом, а посреди света — Ева Линд, улыбается до ушей. Он раскрывает объятия ей навстречу, ему не терпится обнять ее, но она не подходит к нему, а протягивает фотографию, и в этот миг и свет и Ева Линд исчезают. У него в руках остается фотография — та самая, которую сняли на кладбище, и тут она оживает, и вот он уже внутри фотографии, смотрит на обложенное тучами небо, на лицо ему ручьем льется дождь, он опускает глаза, и могильный камень отъезжает в сторону, зияет могила, из нее появляется гроб. Он открывается, в нем лежит девочка с зияющей раной на груди, и вдруг она открывает глаза, смотрит на него и начинает кричать. Гулким эхом вокруг разносится ужасающий крик боли, жалостный, могильный…

Эрленд вскочил, задыхаясь, нервно покрутил головой, взял себя в руки. Позвал Еву Линд, ответа не последовало. Встал, пошел в ее комнату — но понял, что она ушла, еще не открыв дверь.

Тем временем Элинборг и Сигурд Оли закончили изучать реестр жителей Хусавика и произвели на свет список из 176 женщин, которые могли быть потенциальными жертвами Хольберга. Наводок у них было немного — только слова Эллиди, что она была «вроде той бляди из Кевлавика», поэтому они решили отобрать всех женщин того же возраста, что и Кольбрун, плюс-минус десять лет. Список оказалось возможно поделить на три группы — четверть женщин так и жили в Хусавике, половина уехали в столицу, остальные — рассеялись по всей Исландии.

— Работки хоть отбавляй, не знаешь, где начать, — тяжело вздохнула Элинборг, вручая список Эрленду.

Босс сегодня какой-то более помятый, чем обычно. Недельная щетина, рыжие волосы торчат во все стороны, костюм черт-те как выглядит, давно пора в химчистку. Сказать ему об этом или нет? Выражение лица такое, что от шуток, кажется, лучше воздержаться.

— Как тебе спится последнее время, Эрленд? — осторожно спросила Элинборг.

— Каком кверху, — ответил Эрленд.

— Отлично, ну составили мы этот список, и как ты теперь предлагаешь действовать? — спросил Сигурд Оли. — Что, просто так подваливаем к каждой из списка и спрашиваем: «Вас, случайно, не изнасиловали сорок лет назад?» Как-то это чересчур круто будет, не находишь?

— Ничего другого лично мне в голову не приходит. Давайте начнем с тех, что уехали из Хусавика, — сказал Эрленд. — Опросим сперва столичных, может, что и найдем. Слухи, может, ходили или что еще. И если этот полоумный кретин Эллиди не вешает нам на уши лапшу, то Хольберг рассказал об этом Кольбрун. А она могла рассказать дальше сестре или Рунару. Короче, мне снова надо в Кевлавик.

Помолчали.

— С другой стороны, мы можем и сузить список, — добавил Эрленд, немного подумав.

— Как? — спросила Элинборг. — Что это ты такое придумал?

— Да пришла в голову одна мыслишка.

— Какая, ну говори уже!

Элинборг пребывала в раздражении — пришла на работу в новом бледно-зеленом платье, и хоть бы одна живая душа это заметила!

— Наш лозунг — родство и наследственные болезни, — начал Эрленд.

— Точно, босс, — сказал Сигурд Оли.

— Допустим, Хольберг — насильник. Мы понятия не имеем, скольких он изнасиловал. Мы знаем, что двух, а точно — что одну. Он может все отрицать, но по совокупности косвенных улик выходит, что да, он изнасиловал Кольбрун. Далее, он отец Ауд, по крайней мере, мы можем исходить из этого предположения, а раз так, то, может, у него был ребенок и от женщины из Хусавика.

— Еще один ребенок? — удивилась Элинборг.

— Ну да, еще до Ауд, — сказал Эрленд.

— Маловероятно, тебе не кажется? — усомнился Сигурд Оли.

Эрленд пожал плечами.

— То есть ты хочешь, чтобы мы опрашивали только тех женщин из списка, у которых родились дети до какого там, 1964 года?

— По-моему, неплохая идея.

— Да у него могут быть дети по всей стране, — вставила Элинборг.

— Верно. А с другой стороны, может, он изнасиловал только одну женщину, так что кто его знает, — сказал Эрленд. — Кстати, ты уже узнал, от чего умерла его сестра?

— Нет, еще работаю над этим, — ответил Сигурд Оли. — Пытался найти информацию про его семью, но пока ничего не раскопал.

— А я собрала досье на Гретара, — доложила Элинборг. — Он внезапно исчез, как сквозь землю провалился. Не сказать, чтобы по нему особенно скучали. Два месяца о нем не было никаких вестей, и только тогда его мать обратилась в полицию. Его фотографию опубликовали в газетах и показали по телевизору — реакции ни малейшей. Дело было в 1974 году, когда праздновали тысячестолетие заселения Исландии, был большой фестиваль летом, помнишь, на Полях Тинга?

— Еще бы не помнить, сам там был, — сказал Эрленд. — И что? Думаешь, он на Полях Тинга и пропал?

— Непонятно. Полиция провела стандартное для таких случаев расследование, опросила всех, кто, по словам матери, его знал, включая Хольберга и Эллиди. И еще троих. Никто ничего не знал. Никто и не думал его к тому же искать, кроме матери и сестры. Родился он в Рейкьявике, ни жены, ни подружки, ни дальних родственников. Дело закрыли через несколько месяцев. Ему было тридцать четыре.

— Если он был такой же душка, как Эллиди и Хольберг, я не удивлен, что его никто не искал, — хмыкнул Сигурд Оли.

— В семидесятые годы в Исландии пропали тринадцать человек, включая Гретара, — продолжила Элинборг. — В восьмидесятые — двенадцать. Это не считая погибших рыбаков.

— Тринадцать пропавших без вести, — сказал Сигурд Оли, — многовато, ты не находишь? И все как в воду канули?

— Тут вовсе не обязательно что-то криминальное, — возразила Элинборг. — Люди исчезают просто, иногда сами хотят исчезнуть, притворяются, что пропали.

— Насколько я покамест понимаю, — сказал Эрленд, — картина у нас складывается вот какая. Эллиди, Хольберг и Гретар как-то осенью в 1963 году отправляются на танцы в «Кросси».

Эрленд глянул на Сигурда Оли, тот с интересом слушал босса.

— «Кросси» — бывший военный госпиталь, его переделали в танцплощадку. Говорят, танцульки там порой были о-го-го, зажигательные.

— Это не там выступала группа «Торов молот»? — спросила Элинборг.

— Не важно. Значит, на танцах они знакомятся с какими-то девушками, одна из них зовет всех к себе в гости после танцев, — продолжил Эрленд. — Надо нам этих девушек найти. Далее, Хольберг провожает одну из них домой и насилует ее. Видимо, он этот номер проделывает не в первый раз. Шепчет ей на ухо, что сделал с другой женщиной — которая, возможно, жила в Хусавике и, видимо, в полицию не пошла. Три дня спустя Кольбрун собирается с духом и отправляется в полицию, но там попадает на человека, который не питает сочувствия к девушкам, которые флиртуют с мужчинами на танцах, а потом кричат «ой, меня изнасиловали». Кольбрун рожает девочку. Хольберг мог об этом знать — мы нашли фотографию ее могилы в его письменном столе. Кто ее сделал? С какой целью? Девочка умирает от рака, мать кончает с собой три года спустя. А спустя еще три года без вести пропадает один из корешей Хольберга. Хольберга убивают несколько дней назад, оставляя на теле странную записку. Почему Хольберга убили сейчас, в старости? Убийца как-то связан с его прошлой жизнью? Если так, то почему он не попробовал укокошить Хольберга раньше? Зачем ждать столько лет? Или же убийство вообще не связано с тем, что Хольберг был насильником, если он им был?

— По-моему, убийство не похоже на предумышленное, не стоит это забывать, — заметил Сигурд Оли. — Эллиди прав, только «сраные пидоры» убивают пепельницей. Непохоже, чтобы тут была какая-то длинная история с этим убийством. А записка — просто ложный след. Убийство Хольберга с изнасилованием Кольбрун может быть никак не связано. Может, нам лучше искать юношу в зеленой армейской куртке.

— Но Хольберг был далеко не ангел, — сказала Элинборг. — Может, это убийство из мести. Может, кто-то думал, что Хольберг это заслужил.

— Мы пока знаем только одного человека, который ненавидел Хольберга, — это сестра Кольбрун из Кевлавика, — сказал Эрленд. — Не похожа она на убийцу.

— Может, она кого-то подговорила? — предположил Сигурд Оли.

— А кого? — спросил Эрленд.

— А черт его знает. Короче, я склоняюсь к тому, что просто кто-то бродил по кварталу, ища, какую бы квартиру ограбить, но попал на Хольберга, тот стал сопротивляться, и грабитель огрел его по башке пепельницей. Наркоман какой-нибудь, который ничего не соображал по ломке. Ни с прошлым никаких связей, ни с настоящим. Вот такая у нас нынче жизнь в Рейкьявике.

— Нет, не думаю. Кто-то решил, что убить Хольберга — это хорошая идея, — возразила Элинборг. — Записку нам следует воспринимать серьезно. Никакой это не ложный след.

Сигурд Оли поглядел на Эрленда.

— Ты, кстати, говорил, что хочешь в точности узнать, от чего умерла девочка. Я правильно понимаю, что у тебя на уме? — спросил он.

— Очень боюсь тебя огорчить, но, кажется, да, — сказал Эрленд.

17

Рунар открыл дверь сам и долго пялился на Эрленда. Не узнает, видимо. Эрленд стоял в подъезде, мокрый до нитки, — несмотря на то, что от машины до дома он бежал бегом, промок насквозь. Справа лестница, ведет на верхний этаж, на ступеньках лежит ковер, совершенно истертый. В воздухе пахнет какой-то дрянью, не иначе, тут живут любители верховой езды. Эрленд спросил Рунара, узнает ли тот его. Тот сразу и узнал — судя по тому, что попытался захлопнуть дверь, но с Эрлендом такие номера не проходят. Он ворвался в квартиру, Рунар и рта не успел раскрыть.

— Тепло у тебя тут, — сказал Эрленд, окидывая взглядом темное помещение.

— Убирайся вон! Оставь меня в покое!

Рунар пытался орать, но голос уже не тот, хватает только на писк.

— Рунар, я бы на твоем месте не кипятился — давление, знаешь, штука такая, с ним шутки плохи. Не хотел бы я делать тебе искусственное дыхание, боюсь сблевать — так что ты уж будь добр, не отдавай тут при мне концы. Мне нужно задать пару вопросов, и больше ты меня не увидишь, подыхай себе тогда в свое удовольствие. Думаю, это не займет у тебя много времени, ибо на победителя конкурса «Самый крепкий старый пердун года» ты не похож.

— Уебывай отсюда к этакой матери!!! — выплюнул Рунар, вложив в слова все остатки своих старческих сил, и плюхнулся на диван в гостиной. Эрленд прошел туда же и сел перед ним на стул.

Рунар смотрел в пол.

— Когда ты допрашивал Кольбрун, она не упоминала про другое изнасилование?

Рунар молчал.

— Чем быстрее ты ответишь, тем быстрее от меня избавишься.

Рунар поднял глаза:

— Ни про какое другое изнасилование она не говорила. Убирайся вон.

— У нас есть основания полагать, что Хольберг до встречи с Кольбрун изнасиловал еще одну женщину. Возможно, устроил все так же, как в этот раз, мы точно не знаем. В полицию, кроме Кольбрун, никто не обращался.

— Вон отсюда!

— Ты уверен, что она не упоминала другой женщины, жертвы Хольберга? Мы предполагаем, что Хольберг, когда угрожал Кольбрун, говорил, что изнасиловал кого-то еще.

— Ничего такого она мне не говорила, — сказал Рунар, не поднимая глаз.

— Хольберг в ту ночь был с двумя дружками. Одного звали Эллиди, ты небось сам слыхал про этого урода. Сидит в карцере, воюет во тьме с привидениями. Другого звали Гретар. Он пропал без вести в годовщину тысячестолетия заселения острова. Ты про них что-нибудь знаешь? Что у Хольберга были за приятели?

— Нет. Убирайся!

— Что они делали в Кевлавике в день, когда он изнасиловал Кольбрун?

— Понятия не имею.

— Ты с ними общался когда-нибудь?

— Нет.

— А кто вел дело Кольбрун в Рейкьявике?

Рунар впервые посмотрел Эрленду в лицо:

— Марион Брим.

— Марион Брим!

— Марион Брим, чтоб я сдох! Тоже мне, полицейский называется…

Элин не было дома, Эрленду пришлось вернуться в машину. Он закурил и задумался, не плюнуть ли и не поехать ли прямиком в Сандгерди. Ливень как ни в чем не бывало барабанил по крыше. Никогда не интересовался прогнозом погоды, может, этому ливню вообще конца не будет, а? Может, это у нас Всемирный потоп в миниатюре? Эрленд затянулся. Наверное, грехи человеческие периодически требуется смывать.

Дело у Эрленда к Элин было не из приятных, он был почти рад, что не застал ее дома. Он знал, она накинется на него, как эриния, и провоцировать ее не хочется, он уже удостоился от нее титула «мерзкий легавый». Но выбора нет, когда-то ей придется об этом сказать. Он глубоко вздохнул, затянулся, бычок обжег ему пальцы. Эрленд потушил сигарету, задержал в легких дым, затем резко и сильно выдохнул. Вспомнил фразу с рекламного плаката кампании против курения — рак начинается с одной клетки.

С утра снова болело в груди, но к полудню боль прошла.

Эрленд уже давал задний ход, как вдруг ему в окно постучала Элин. Появилась из ниоткуда, стоит под зонтиком.

— Вы по мою душу?

Эрленд виновато улыбнулся и кивнул. Она открыла ему дверь в квартиру, и он вдруг почувствовал себя очень гадко. Предатель, вот кто я такой. Другие-то уже уехали на кладбище.

Он снял шляпу и повесил ее на крючок. Снял плащ, снял ботинки, прошел в гостиную. Господи, как я выгляжу сегодня. Костюм мятый, поддетый под него коричневый жилет застегнут бог знает как, для нижней пуговицы не нашлось петли. Сел туда же, где сидел в свой предыдущий визит. Элин ушла на кухню поставить кофе, дом наполнился живительным ароматом. Вернулась, села напротив него.

Предатель прокашлялся.

— Я нашел одного из дружков Хольберга, он был с ним в ту ночь. Зовут Эллиди, сидит в «Малой Лаве». Он из тех, кого у нашего брата принято звать «обычными подозреваемыми». С ним был еще один человек, по имени Гретар. Он пропал без вести в 1974 году, когда праздновали тысячесотлетие Исландии.

— Я была тогда на Полях Тинга, — сказала Элин. — Помню, выступали поэты.

Эрленд снова прокашлялся.

— И вы говорили с этим Эллиди? — спросила Элин.

— Говорил. Беседа не из приятных, тот еще типчик, — признался Эрленд.

Элин вышла на кухню, оттуда донесся звон чашек. Задрожал мобильный в кармане, Эрленда передернуло. На экране определился номер Сигурда Оли.

— Мы готовы, — раздался голос из трубки.

За барабанной дробью дождя плохо слышно, в Сандгерди тоже льет как из ведра.

— Ничего не делайте, пока я не отзвоню, — сказал Эрленд. — Понятно? Ничего не делайте, пока я не перезвоню или не приеду.

— Ты уже поговорил с этой коровой?

Эрленд повесил трубку и убрал телефон в карман. Элин вернулась с подносом, поставила чашки и кофейник на стол, налила Эрленду и себе кофе. Оба пьют черный.

Подняла глаза на Эрленда, он продолжил:

— Эллиди рассказал мне, что Хольберг изнасиловал еще одну женщину, до Кольбрун, и что он хвастался ей этим.

Элин была совершенно ошарашена.

— Если Кольбрун об этом и знала, то никогда мне не рассказывала. — Она задумчиво покачала головой. — Может, он вам наврал?

— Нам приходится разрабатывать эту версию, — вздохнул Эрленд. — Эллиди — клинический псих, он легко может наврать что угодно. Но у нас нет доказательств, что он врет.

— Мы с ней о случившемся обычно не разговаривали, — сказала Элин. — Думаю, из-за Ауд. Да и не только. Кольбрун вообще была скромная женщина, робкая, застенчивая, а после этой истории еще больше замкнулась. Да и как говорить о такой мерзости, когда она беременна от этого подонка, а уж потом и вовсе, когда родилась девочка. Кольбрун изо всех сил старалась забыть про это. Думаю, если бы Кольбрун знала про другую женщину, она бы сказала полиции, чтобы поддержать свою версию — хотя бы для этого. Но она никогда ничего такого не говорила — я читала дело, там ничего нет. А может, она просто ее пожалела.

— Пожалела?

— Кольбрун знала, что это такое, как тяжело такое пережить. Она знала, что такое пойти в полицию и рассказать, что тебя изнасиловали. Она и сама не сразу решилась, да и то вышло одно только сплошное унижение. И если та, другая, не пошла в полицию, то, может, Кольбрун решила не упоминать ее имени — чтобы ее не стали беспокоить. Я просто предполагаю, а наверняка знать сложно. Я, впрочем, не совсем понимаю, о чем вы.

— Может быть, она не знала подробностей — имени там или места, но знала, что что-то было. Может, он намекал ей на что-то такое.

— Ни о чем подобном она мне не говорила.

— Когда вы говорили о случившемся, как это выглядело?

— Мы сам акт, конечно, не обсуждали, — сказала Элин.

Снова зазвонил телефон в кармане у Эрленда, Элин замолчала. Эрленд вынул мобильный, опять Сигурд Оли. Черт с ним, надо просто выключить.

— Извините, — сказал он и убрал выключенную трубку в карман.

— До ручки иногда доводят эти телефоны, вы не находите?

— Так и есть, — согласился Эрленд. Мало времени осталось, черт. — Пожалуйста, продолжайте.

— Она всегда говорила, как нежно любит дочку, Ауд. Несмотря на весь этот ужас, они были очень близки. Вся жизнь Кольбрун — это была Ауд. Конечно, нельзя так говорить, но я уверена, она не хотела упустить шанс стать матерью. Понимаете, о чем я? Я думаю, она смотрела на Ауд, что ли, как на возмещение за изнасилование. Я как-то не так все говорю, но она считала, что Ауд — дар божий, благословение посреди всех этих несчастий. Я, конечно, не читала сестрины мысли, мало ли что она там себе думала и о чем не говорила со мной, так что не думайте, будто я все знаю. Но со временем, мне кажется, она стала просто боготворить дочку, никогда не отпускала ее от себя. Ни на секунду. Конечно, над ней всегда висела эта туча — то, что случилось, — но Кольбрун никогда не связывала Ауд с этим чудовищем, мерзавцем, который сломал ей жизнь. В девочке она видела только ее саму, милое, чудесное дитя. Она заботилась о ней, защищала ее, готова была за нее горло кому угодно перегрызть, даже после смерти. Вот поэтому на эпитафии и написано «Защити мою жизнь от страха врага».

— Что она хотела этим сказать, как вы думаете?

— Это молитва, мольба к господу, это ясно, если прочесть псалом целиком. Это про смерть девочки, конечно, про то, как это было ужасно. Кольбрун не могла вынести и мысли, что Ауд сделают вскрытие. Просто не могла этого вообразить.

Эрленд опустил глаза — ох, как же неловко, — но Элин не заметила.

— Вы же понимаете, — продолжала она, — что ей пришлось пережить, сначала изнасилование, потом смерть дочери, все это не могло не сказаться на ее душевном здоровье. У нее был нервный срыв. Когда врачи заговорили про аутопсию, с ней просто припадок случился, она не знала, как защитить Ауд, стала видеть во врачах врагов. У нее появилась дочка, свет в окошке, да при таких ужасных обстоятельствах — и тут она ее потеряла, не прошло и четырех лет! Она решила, что это воля божья. Хотела, чтобы Ауд оставили в покое.

Эрленд тяжело вздохнул. Пора, нельзя больше откладывать.

— Боюсь, я тоже один из этих врагов.

Элин удивленно посмотрела на него.

— К сожалению, нам придется эксгумировать девочку и провести более детальную аутопсию, — очень отчетливо, ровно и медленно сказал Эрленд.

Элин не сразу поняла, о чем он. Тряхнула головой, переспросила:

— Что вы такое говорите?

— Возможно, нам удастся установить точную причину смерти.

— А что там устанавливать?! Опухоль головного мозга!

— Дело в том, что…

— Да что вы несете? Выкопать ее? Бедное дитя? Я поверить не могу! Я же вам только что говорила…

— Есть две причины.

— Две причины?

— Да, две причины, по которым нужно провести повторную аутопсию, — сказал Эрленд.

Элин вскочила со стула и стала нервно ходить из угла в угол. Эрленд поежился.

— Я переговорил с персоналом Кевлавикской больницы. Они не смогли найти никаких бумаг об Ауд, кроме краткого отчета о вскрытии. Врач, который его производил, уже умер. Он уволился в год смерти Ауд. В его отчете сказано лишь, что в мозгу обнаружена опухоль и что она является причиной смерти. Мне необходимо знать, что именно это была за опухоль, то есть знать в точности, от какой болезни умерла Ауд. А конкретнее я хочу установить, не имеем ли мы дело с наследственным заболеванием.

— Я понятия не имею, о чем вы! У нас нет никаких наследственных заболеваний в семье!

— Возможно, носителем болезни был Хольберг, — сказал Эрленд. — Вторая причина для эксгумации — установить, действительно ли Ауд его дочь. Современные технологии сравнения ДНК позволяют это сделать.

— Вы сомневаетесь, что она его дочь?

— Нет, но мы должны это точно установить.

— Зачем?

— Хольберг отрицал, что ребенок его. Он признал, что имел половую связь с Кольбрун, с ее согласия, но затем отрицал, что Ауд — его дочь. Когда дело закрыли, полиция решила, что нет смысла проверять, так это или нет. Ваша сестра тоже на этом не настаивала. Ей и так было тяжело, она хотела забыть про Хольберга до конца дней своих.

— Но кто другой мог быть ее отцом?

— Нам нужно точно знать. Потому что Хольберга убили. Точные данные, возможно, дадут нам ответы на наши вопросы.

— Потому что Хольберга убили?

— Да.

Элин подошла совсем близко к Эрленду. Какие горящие глаза!

— Неужели это чудовище будет мучить нас и после смерти?!

Эрленд хотел было ответить, но не успел.

— А вы все равно думаете, что моя сестра лгала, — сказала Элин. — Вы ей никогда не поверите. Вы ничуть не лучше этого подонка Рунара. Ни на грош!

Она наклонилась совсем близко.

— Мерзкий легавый! — прошипела она. — И зачем только я пустила тебя на порог своего дома!

18

Увидев приближающиеся огни, Сигурд Оли сразу понял, что приехал Эрленд. Экскаватор — маленький, на гусеницах — уже стоял перед могилой, готовый начать в любой момент. Еле пролез между рядами могил, развел жуткую грязищу. В воздухе резко пахло выхлопными газами и машинным маслом.

Рядом с Сигурдом Оли и Элинборг стояли патологоанатом, сотрудник прокуратуры, священник и церковный староста, пара полицейских из Кевлавика и двое рабочих. Собравшиеся источали зависть к Элинборг — у нее одной оказался зонтик — и к Сигурду Оли, которому коллега позволила стать поближе. Эрленд вышел из машины и направился к ним. У напарников с собой были все бумаги на эксгумацию, но босс приказал не начинать без него.

Эрленд огляделся вокруг. Как неприятно — кладбище все-таки, зачем мы нарушаем его покой, да еще разводим эту грязь, тьфу. Могильный камень сняли до его приезда, он лежал рядом, как и зеленая ваза с торчащим из дна стержнем — чтобы ее легче было воткнуть в землю. В вазе было несколько засохших роз, не иначе от Элин. Эрленд наклонился, еще раз прочел эпитафию и покачал головой. Рядом с камнем лежали остатки белой ограды — ее сломали, когда снимали камень. Эрленд частенько видел такие оградки вокруг детских могил, у него сжалось сердце — ну зачем было ломать-то? Эххх… Он поднял глаза к небу, с полей шляпы ему на лицо лилась вода, пришлось прищуриться. Окинул взглядом собравшихся и кивнул Сигурду Оли. Сигурд Оли махнул рукой экскаваторщику — и ковш нырнул в землю.

Не экскаватор, а нож, вскрывает старые раны. Эрленда передернуло.

Куча земли росла, яма становилась все шире, казалось, из трещины в земле на них изливается тьма. Эрленд стоял рядом, смотрел, как экскаватор вгрызается все глубже и глубже в землю — словно в старую рану. Вдруг ему показалось, что он все это уже видел — ну да, во сне; может, мне и сейчас все это снится? Это не день, а сон, ночной кошмар. Вот коллеги, вот рабочие в оранжевых комбинезонах, опираются на лопаты, вот священник в черном пальто — очертания словно размазаны дождем, который заливает могилу, вот ковш экскаватора, который уходит под воду… или это уже кровь?

Точно, он уже это видел. Эрленд тряхнул головой, адское марево развеялось — с ним порой происходили такие вещи, и всякий раз он задумывался, откуда это и почему; почему ему порой кажется, что он переживает прошлое? Эрленд не верил ни в предвидение, ни в сны, ни в реинкарнации и всякие прочие кармы, он даже в бога не верил, хотя читал Библию, не верил в вечную жизнь, не верил, что то, как мы ведем себя в этом мире, влияет на то, где мы окажется, в аду или раю. Всегда считал, что в жизни довольно и от рая, и от ада.

Но иногда он испытывал эти странные, сверхъестественные дежавю — переживал события так, словно это был повтор, словно он вышел из собственного тела и смотрел на свою жизнь со стороны.

Отчего же это происходит? Что у меня такое с головой?

Ковш ударился о крышку гроба, и Эрленд пришел в себя. Глухой, гулкий удар.

Эрленд сделал шаг вперед, заглянул в могилу, увидел гроб и замахал руками экскаваторщику:

— Осторожно!

Краем глаза он увидел, как к ним подъезжает еще одна машина, со знаком «такси» на крыше, останавливается у ворот кладбища, оттуда выходит пожилая женщина в зеленом плаще, в гневе направляется к собравшимся, а такси уезжает. Не откладывая дела в долгий ящик, она начала орать и потрясать кулаками:

— Осквернители! Воры! Мерзавцы!

— Не пускайте ее к могиле, — ровным тоном сказал Эрленд двум полицейским, те не мешкая преградили Элин дорогу. Она пыталась сопротивляться, растолкать их, но полицейские схватили ее за руки и удержали на месте.

Двое рабочих с лопатами прыгнули в могилу, разрыли немного вокруг гроба и продели под него веревки. Гроб в целости, дождь гулко барабанит по крышке, смывает с нее землю. Эрленд почему-то решил, что когда-то крышка была белая, маленький белый гробик с медными ручками и крестом. Рабочие привязали веревки к ковшу, и экскаватор аккуратно извлек гроб из могилы. Действительно не поврежден, но выглядит ужасно хрупким.

Эрленд заметил, что Элин затихла и перестала вырываться. Как только гроб появился из могилы и повис на ковше, она зарыдала.

Гроб опустили на землю, священник подошел к нему, перекрестил и прочел молитву — шепотом, ничего не было слышно. К экскаватору подъехал небольшой фургон, рабочие отвязали веревки и поместили гроб в фургон, закрыли дверцы. Элинборг села рядом с водителем, и они сразу же отъехали, собравшиеся проводили красные огни глазами — за ворота кладбища, на дорогу, на шоссе, в город. Скоро машина скрылась за стеной дождя.

Священник подошел к Элин и попросил полицейских ее отпустить, те убрали руки. Священник спросил, может ли он что-то для нее сделать, было ясно, что они знакомы. Поговорив немного с ним, Элин успокоилась. Эрленд и Сигурд Оли переглянулись и посмотрели на могильную яму. На дне уже образовалась большая лужа.

— Я хотела остановить это варварство, как они смеют осквернять могилы! — отрешенно говорила Элин священнику. Хорошо, подумал Эрленд, кажется, уже взяла себя в руки, можно подойти поближе.

Сигурд Оли не отставал от босса.

— Я никогда вам этого не прощу, — бросила Элин Эрленду. — Никогда!

Священник не отходил.

— Я вас понимаю, — сказал Эрленд, — но в интересах расследования я должен был это сделать.

— Какие, к чертям собачьим, интересы расследования?!! Идите вы к черту со своим расследованием! — заорала Элин. — Куда вы увозите тело?

— В Рейкьявик.

— А когда вернете на место?

— Через два дня.

— Вы только посмотрите, что вы наделали, в каком виде оставили ее могилу, — выдохнула Элин в отчаянии, словно еще не до конца поняла, что случилось. Подошла к могильному камню, оглядела поломанную оградку, вазу с цветами и яму.

Кажется, теперь все-таки уже успокоилась. Можно рассказать ей про записку.

— Понимаете, какая штука. В квартире Хольберга мы нашли записку, — сказал Эрленд, подойдя ближе к Элин. — Мы никак не могли понять, в чем тут дело, пока не узнали об Ауд и не поговорили с ее врачом. Понимаете, обычно исландские убийцы ничего не оставляют после себя, только лужу крови, а этот решил оставить записочку, чтобы нам было над чем голову поломать. И когда врач сказал, что, возможно, Ауд умерла от наследственной болезни, мне вдруг показалось, что я понял, о чем записка. Показания Эллиди льют воду на ту же мельницу — у Хольберга не осталось родственников, но у него была сестра, умерла девяти лет от роду. Мой помощник Сигурд Оли, — Эрленд показал рукой на коллегу, — нашел ее историю болезни, и Эллиди оказался прав. Как и Ауд, сестра Хольберга умерла от опухоли мозга. Весьма вероятно, что у них была одна и та же болезнь.

— К чему вы это все? Что было в записке?

Эрленд еще раз хорошенько задумался и поглядел на Сигурда Оли. Тот сначала посмотрел на Элин, затем на босса.

— Я — это он, — сказал Эрленд.

— Прошу прощения?

— Так сказано в записке, «я — это он». Слово «он» выведено заглавными буквами.

— Я — это он, — повторила в задумчивости Элин. — Что это значит?

— Мне трудно утверждать наверняка, но, по-моему, это намек на некую родственную связь, — сказал Эрленд. — Человек, который написал эти слова, вероятно, чувствовал, что у него с Хольбергом есть нечто общее. Конечно, это может быть просто какой-то псих, который впервые его видел, и записка — бред сумасшедшего. Но я так не думаю. Я полагаю, если мы определим, что это была за болезнь, все станет яснее. Думаю, она поможет нам все понять.

— Что-то общее с Хольбергом?

— Понимаете, записи в муниципалитете говорят, что у Хольберга детей не было. Отчество у Ауд не по нему, а по матери, ее звали Ауд Кольбрунардоттир. Но если Эллиди не врет и Хольберг в самом деле изнасиловал кого-то еще, кроме Кольбрун, то, кто знает, может, у него были и еще дети, кроме Ауд, пусть их матери и не обращались в полицию. Эту версию мы и разрабатываем — мы составили список потенциальных жертв Хольберга из Хусавика, это женщины, родившие детей в определенный период времени. Мы надеемся вскоре что-то найти.

— Из Хусавика?

— По словам Эллиди, предыдущая жертва Хольберга жила там.

— Что за наследственная болезнь, вы что хотите сказать, Ауд умерла от такой болезни?

— Мы должны сделать анализ ДНК, убедиться, что Хольберг отец Ауд и так далее, собрать все факты. Но если я прав, то речь идет об очень редком заболевании, передающемся от родителей к детям, связанном, вероятно, с какой-то особой мутацией в генах.

— И что, у Ауд была эта болезнь?

— Возможно, она слишком долго пролежала в гробу, чтобы мы могли точно это установить, но мы должны попытаться.

Беседуя, они дошли до церкви, Элин рядом с Эрлендом, Сигурд Оли у них за спиной. Двери были открыты, они спрятались в вестибюле от дождя.

— Я совершенно убежден, что Хольберг и в самом деле отец Ауд, — сказал Эрленд. — У меня нет ни малейших оснований сомневаться в том, что вы и ваша сестра говорили правду. Но нам нужно знать наверняка — с точки зрения расследования и суда это дело первостепенной важности. Если речь в самом деле идет о наследственной болезни, которую Ауд получила от своего отца Хольберга, то есть вероятность, что и другие люди тоже ее унаследовали. И в таком случае может выясниться, что тут имеется связь и с его убийством.

Никто не заметил, как от кладбища медленно отъехала машина с выключенными огнями, почти невидимая в осенней мгле. Добравшись до Сандгерди, водитель включил фары и вскоре догнал фургон с гробом — почти, держался в двух-трех машинах от него. Так они и доехали до морга в Рейкьявике, что на Баронской улице.

Преследователь остановился за пару домов от морга и наблюдал, как гроб занесли внутрь здания, как за ним захлопнулись двери, как фургон уехал, как из морга вышла женщина, сопровождавшая гроб, и села в такси.

Когда все стало тихо, он тоже уехал.

19

Эрленд не стал предупреждать учителя о визите, поехал сразу из Сандгерди. Надо рассказать, что случилось, плевать, что уже шесть вечера и за окном черно, как ночью, Марион Брим страсть как любит новости — а еще извиняться, что в квартире беспорядок. Квартира хотя и небольшая — только и есть что гостиная, спальня, ванная и кухня, но зато служит образцовым примером, до какого состояния можно довести свое жилье, если о нем не заботиться. Повсюду раскиданы газеты, журналы, книги, ковер не пылесосили столетиями, в раковине горы немытой посуды. Трудно игнорировать некоторое сходство с квартирой Эрленда. Весь свет — от тусклой лампочки на журнальном столике.

По части порядка Марион прибегает к незамысловатым решениям. Эрленду было предложено просто скинуть газеты с кресла на пол.

— Марион, и как же тебе не стыдно, — с места в карьер начал Эрленд. — Почему это я не от тебя узнаю, кто вел дело Кольбрун в Рейкьявике?

— Ну, тут мне нечем гордиться.

Вынимает из коробки сигару, руки маленькие, изящные, лицо страдальческое, очень большая голова, словно чужая — не подходит остальному телу, почти что хрупкому. Предлагает вторую Эрленду.

Эрленд от сигары отказался. Он пришел сюда по делу — уж он-то знал, что Марион до сих пор следит за интересными делами, выпытывает подробности у коллег, которые еще работают в полиции, иногда даже помогает в расследованиях.

— Ты хочешь побольше узнать про Хольберга.

— И про его дружков, — сказал Эрленд и, скинув газеты на пол, сел в кресло. — И про Рунара из Кевлавика.

— Да-да, как же, Рунар из Кевлавика. Он меня некогда собирался убить.

— Ну, он проспал свою удачу, нынче он старая развалина, — сказал Эрленд.

— Так ты с ним говорил, значит. У него рак, ты знаешь об этом? Думаю, ему осталось несколько месяцев, да что там, недель.

— Не знал. — Эрленд нарисовал мысленно портрет Рунара: стоит, опираясь на грабли, в саду, кожа да кости, скулы торчат, с носа капает вода.

— У него были чрезвычайно влиятельные друзья в министерстве, поэтому-то его так долго не могли выгнать. Взять хотя бы мой отчет — по-хорошему, он тянул на увольнение, а Рунар отделался лишь взысканием.

— А Кольбрун ты помнишь?

— Более жалкого живого существа мне никогда не попадалось. Узнать ее поближе мне не довелось, но могу поклясться — она в жизни никому не солгала, просто не знала, как это вообще можно. Подала жалобу на Хольберга и подробно рассказала, как с ней обошелся Рунар, это ты и без меня знаешь. В этом деле вышло так — ее слово против слова Рунара, впрочем, меня ее утверждения убедили. Разумеется, он не должен был давать ей от ворот поворот, было ясно, что Хольберг ее изнасиловал, даже без трусиков. И тут меня осенило — надо устроить им очную ставку, Хольбергу и Кольбрун. Чтобы как-то сдвинуть дело с мертвой точки.

— Очную ставку?

— Это была чудовищная ошибка. Мне думалось, получится что-то сделать. Бедная девочка.

— О чем ты?

— Мы в участке все так подстроили, будто это не очная ставка, а так, случайная встреча. Мне не пришло в голову… Кстати, вообще-то не стоит мне тебе это рассказывать. Ну, короче, вообрази — расследование в тупике, она говорит одно, Хольберг — другое. Мой помощник вызывает их обоих к нам в участок, дальше я их свожу в одном кабинете.

— И что вышло?

— С ней случилась истерика, пришлось вызвать врача. Ничего подобного с моими свидетелями никогда не случалось, ни прежде, ни потом.

— А что Хольберг?

— Стоял себе, ухмылялся.

Эрленд задумался.

— Как думаешь, ее дочь — от него?

— Черт его знает. Кольбрун всегда именно так и говорила.

— А ей не случалось упоминать другую женщину, еще одну жертву Хольберга?

— Как, за ним были еще изнасилования?

Эрленд пересказал учителю слова Эллиди, изложил, что сумел раскопать с коллегами.

Сигарный дым, за ним — Марион Брим, сидит и курит, внимательно слушает, изучает сквозь дым Эрленда. Все те же ясные глаза, пронзительный взгляд. Эти глаза до сих пор видят все насквозь — даже его, Эрленда. Кто перед ними сейчас? Усталый пожилой человек, брови словно торчат, пышные рыжие волосы спутаны, лицо в морщинах, неделю как небрит, мертвенно-бледные губы, выглядит так, будто всю жизнь смотрит только на самые мерзкие человеческие отбросы. Вот что видит Марион Брим. Жалеет его, точно, словно смотрит не на Эрленда, а в зеркало, изучает собственное отражение.

Марион Брим — и учитель, и начальник. Эрленд как сейчас помнил — вот его берут в полицию и сразу определяют в отдел, где рулит Марион. В старшие офицеры Марион так никогда и не попадет, как потом и Эрленд, расследования ведет самые обыкновенные, зато обладает огромным опытом и потрясающей памятью, которая к старости ничуть не ослабла. И в те дни, и сейчас действует один закон — все, что Марион видит и слышит, запоминается, сортируется и классифицируется, а затем отправляется на полки в это бесконечное хранилище, мозг следователя, дабы извлекаться оттуда по первому требованию. Вам нужно вспомнить подробности какого-нибудь старого дела, покрытого пылью веков? Нет ничего проще, стоит лишь направить свои стопы туда, где живет Марион Брим, и вы нырнете в омут, полный сведений об исландской преступности, столкнетесь с невероятной ясностью мысли и способностями к дедукции.

Но что же это был за ад, работать плечом к плечу с этим человеком! Эрленд до сих пор не мог взять в толк, как в одном живом существе может быть сосредоточено столько педантизма — так он прямо однажды и сказал Еве Линд. Они много лет назад насмерть разругались, было время, вообще ни слова друг другу не говорили.

Эрленд чувствовал, что чем-то разочаровал учителя. Чем — он понятия не имел, но с годами это чувство только усилилось. И тут пришло время учителю идти в отставку — и их отношения словно бы начались заново. Никакого напряжения, никакой неприязни, никакого соперничества. Марион Брим — друг, как в старые добрые времена.

— Поэтому-то я и решил заглянуть к тебе и расспросить про Хольберга, Эллиди и Гретара, — сказал Эрленд, завершив рассказ.

— Только не говори мне, что надеешься отыскать Гретара! Ведь столько лет прошло!

— Ну что, Марион, удивил я тебя? Даже, кажется, напугал.

— А что тебе удалось раскопать?

— Ничего, это была дополнительная второстепенная работа.

Ой как приятно, Марион снова извиняется!

— Я думаю, Эрленд, что он пропал в неделю, когда праздновали тысячу сто лет с заселения острова, на Полях Тинга. Мы допросили его мать, друзей, в частности, Эллиди с Хольбергом, и товарищей по работе. Гретар работал в компании «Эймскип» грузчиком. Все как один говорили, не иначе утонул, сгинул в море — потому что в трюме они бы его нашли.

— А где были Хольберг и Эллиди в эти дни?

— Оба утверждали, что были на Полях Тинга. Мы проверили, так оно и было. Другое дело, что никто не знает точно день и час, когда Гретар пропал. Когда его мать позвонила в полицию, его уже недели две как никто не видел. Ты что-нибудь нашел про это?

— Нет, — сказал Эрленд. — Да, собственно, я его и не ищу, в гробу я его видал. Не мог же он явиться из ниоткуда и пришить своего дружка Хольберга на Северном болоте. Мне важно понять, что это за шайка была, Хольберг, Эллиди и Гретар.

— Мерзкие подонки, все трое. Ну, Эллиди ты сам видел. Гретар ничем не лучше, разве что потрусливее. Мне пришлось иметь с ним дело по поводу одного ограбления, и было видно, что человек успешно делает карьеру ничтожного смехотворного воришки. Они все вместе работали на портовую службу, там и познакомились. Эллиди был у них тупой садист, лез в драку по любому поводу, особенно любил нападать на тех, кто послабее. Таким и остался. А Хольберг как раз был главарем, самый среди них башковитый, вот и из истории с Кольбрун выпутался. Мы пытались найти на него что-нибудь в те годы, но никто не желал с нами говорить, явно боялись. А Гретар был такой при них прихлебатель, застенчивый трус, если хочешь, но мне всегда казалось, что и он не так прост.

— Рунар и Хольберг были знакомы?

— Едва ли.

— Есть еще кое-что. Мы пока держим это в секрете, — сказал Эрленд. — На трупе лежала записка.

— Вот как!

— Убийца оставил на трупе листок бумаги. На нем три слова: «Я — это он».

— «Я — это он»?

— По-моему, тут явно какие-то делишки между родственниками.

— Если только это не мессианский комплекс. Какой-нибудь религиозный маньяк.

— А мне кажется, дело в родстве.

— «Я — это он»? А что он хочет этим сказать?

— Это покамест загадка.

Эрленд встал и надел шляпу, пора домой. Нет, Марион еще хочет знать, как поживает Ева Линд. Эрленд не стал вдаваться в подробности, сказал, что она пытается вернуться к нормальной жизни, направился к двери. Пожали руки, попрощались.

Эрленд уже закрывал за собой дверь подъезда, как его окликнули:

— Эрленд! Погоди минутку.

Эрленд обернулся. Не уходит, стоит в дверях. Да, что и говорить, старость никого не красит, не лицо, а сплошные морщины. Стоит ссутулиться — и вся аура достоинства и респектабельности улетучивается. Как жаль, Марион, как жаль! А ведь были времена… Давно я последний раз был в твоей квартире, давно не глядел на твои руки — как жестоко с людьми обходится время…

— Послушай. У меня просьба. Что бы ты ни узнал про Хольберга, не принимай близко к сердцу. Я серьезно, не впускай это в себя. Не дай ему ничего убить в твоей душе — ну разве только ты сам хочешь от чего-то избавиться. Не дай ему победить. Все, отпускаю тебя.

Эрленд стоял как вкопанный под дождем, пытался понять, что все это значит.

— Кстати, про ограбление.

— Какое ограбление?

— Ну, ты говоришь, Гретара привлекли за грабеж. Что он ограбил?

— Фотолабораторию. У него было что-то вроде навязчивой идеи, какая-то страсть к фотографии. Целые дни напролет только и делал, что щелкал то да се.

Он проснулся от стука в дверь. Вернулся домой, кликнул Еву Линд, не получил ответа и задремал прямо в кресле, как за день до того, а тут, оказывается, к нему ломятся двое громил в кожаных куртках и армейских ботинках, зашнурованных по самые икры. Громилам нужна Ева Линд.

Эрленд их раньше не встречал. Дочь не видел с того ужина, когда она приготовила ему мясное рагу. Лица громил не предвещали ничего хорошего. Незваные гости поинтересовались, где они могут Еву найти, попробовали заглянуть в квартиру. Эрленд спросил, чего им нужно от его дочери. В ответ ему сказали, уж не прячешь ли ты ее, старый кусок говна. Эрленд спросил, уж не за долгами ли они пришли, те в ответ послали его куда подальше, Эрленд предложил им самим отправляться по тому же адресу. Те предложили ему засунуть свой язык себе в задницу, на это Эрленд решил закрыть дверь. Не тут-то было, один из громил сунул в щель ногу и заорал:

— Передай этой сраной бляди, что мы ей…

Эрленд вздохнул. Вот ведь денек выдался…

Раздался дикий треск — дверь с размаху размозжила говорливому гостю коленный сустав. Жаль только верхнюю петлю, с другой стороны, ее всегда можно привинтить обратно.

20

Сигурд Оли никак не мог придумать, как ему сформулировать вопрос. В руках у него был список — имена и адреса десяти женщин, которые жили в Хусавике незадолго до и немного после 1960 года, но затем переехали в столицу. Двух из них уже не было в живых. У двоих не было детей. Остальные шесть обзавелись потомством в интересующий их период — тогда, когда могло произойти изнасилование.

Сигурд Оли направлялся к первой из этих шести. Живет на улице Прибрежный Склон, разведена, трое взрослых сыновей.

Как, черт возьми, задавать дамам такие вопросы?

— Прошу прощения, мадам, я из полиции, начальник попросил меня узнать, не изнасиловал ли вас кто случаем, пока вы жили в Хусавике?

Он несколько раз изложил свое затруднение Элинборг, которой предстояло опросить десять других женщин, но напарница никак не могла понять, что смущает Сигурда Оли.

Сам он считал, что Эрлендова затея обречена на неудачу. Даже если Эллиди говорит правду, даже если все сойдется и они найдут ту самую женщину, где гарантия, что она согласится рассказать им о случившемся? Она всю жизнь об этом молчала! С какой стати она заговорит теперь? Ведь когда к ней в дверь постучит Сигурд Оли, или Элинборг, или сам Эрленд, ей ничего не будет стоить сказать «нет, ничего такого не было», а им ничего не останется, как ответить «извините за беспокойство» и убраться восвояси.

Ну и даже если они ее найдут и она заговорит — где гарантия, что кто-то из ее детей сын или дочь насильника?

— Тут все дело в том, как они будут отвечать на твои вопросы. Тебя ведь учили психологии, вот и примени свои знания, — сказал Эрленд Сигурду Оли, когда тот подошел к нему с этой проблемой. — Тебе нужно постараться, чтобы тебя пустили в дом, предложили кофе, а уж дальше поговорить с ними, посплетничать. Понял?

— Психология, понимаешь! — сплюнул со зла Сигурд Оли, выйдя из машины на Прибрежном Склоне. Он подумал о свой девушке, ее звали Бергтора. Черт, даже с ней он не знал, как себя вести, какая уж тут психология! Они познакомились при необычных обстоятельствах — несколько лет назад Бергторе пришлось давать показания по одному сложному делу, у них завязался роман, и вскоре они решили жить вместе. Оказалось, они неплохо подходят друг другу, у них много общих интересов и оба очень хотят построить себе уютный и красивый дом, полный разных предметов искусства. Как говорится, молодые профессионалы. Они целовались, когда приходили домой с работы, дарили друг другу подарки, иногда выпивали вместе бутылку вина, иногда с ходу ныряли в кровать, правда, в последнее время реже, чем раньше.

А все потому, что она подарила ему пару совершенно обыкновенных финских сапог на день рождения. Сигурд Оли притворился, что счастлив, но выражение удивления, даже ошеломления не покидало его лица слишком долго, и Бергтора это заметила. Он улыбнулся, но было ясно, что улыбка фальшивая.

— Ну у тебя же нет сапог, — объяснила она.

— У меня не было сапог уже сто лет, последние я снял… лет в десять, — сказал он.

— Ты не рад?

— Нет, что ты, отличные сапоги, — сказал Сигурд Оли, прекрасно понимая, что не ответил на ее вопрос. Она тоже это прекрасно поняла.

— Нет, правда, — добавил он и сразу почувствовал, что от этого будет только хуже. — Мне нравится.

— Нет, тебе не нравится, — обиделась она.

— Еще как нравится, — заверил он, не находя себе места.

Он думал только об одном — о наручных часах за 30 тысяч крон, которые он подарил ей на день рождения. Он искал их целую неделю, перерыл весь город, переговорил со всеми рейкьявикскими часовщиками — про модели, про позолоту, про механизмы, про водонепроницаемость, про Швейцарию, про все на свете. Он применил все свои детективные способности и нашел то, что надо! И Бергтора была вне себя от счастья, прыгала до потолка, ее радость была самая что ни на есть подлинная.

И вот он, Сигурд, сидит перед ней с натянутой улыбкой и притворяется, что тоже писает кипятком. Толку! Даже если бы ему приставили к виску заряженный пистолет, он не смог бы ничего изобразить.

— Значит, психология, говорите?

Сигурд Оли снова сплюнул.

Он позвонил в дверь первой дамы из списка, собрался с духом и задал ей вопрос, вложив в формулировку всю глубину своих познаний в психологии:

— Скажите, пожалуйста, вас никогда не насиловали?

Не успел он произнести последнее слово, как понял, что задание провалил.

— Чегоооооооо?!! Вы что, с ума сошли? — возопила дама, разодетая в пух и прах, с толстенным слоем косметики на щеках и выражением лица, от какого скисает молоко. — Ты кто такой?! Извращенец, из какого дурдома ты сбежал?!!

— Ой, извините, — сказал Сигурд Оли и, не теряя времени даром, ретировался.

Элинборг повезло больше — во-первых, она была не прочь посплетничать, дабы войти к людям в доверие, а во-вторых, у нее на уме была не личная жизнь, а работа. Она очень любила готовить, обожала об этом говорить и хорошо умела это делать — поэтому ей не нужно было лезть в карман за темой для разговора. Если, когда ей открывали дверь, из кухни доносился запах еды, она немедленно спрашивала, что за чудесный аромат и так далее, — и даже если она звонила в дом, где люди живут исключительно на разогретой пицце, не было случая, чтобы ее не пригласили зайти.

Первой в ее списке значилась дама по имени Сигрлауг, она жила в полуподвальной квартире на Широком Пригорке. Элинборг без труда получила приглашение зайти на чашку кофе и была вежливо усажена на диван. В былые времена Сигрлауг жила в Хусавике, но уже много лет как переехала в столицу, родила двух сыновей — которые с тех пор выросли — и овдовела. Деликатный вопрос был сформулирован без труда, а далее Элинборг попросила Сигрлауг перезвонить ей, если она что-нибудь узнает — вдруг пойдут какие-нибудь слухи или в этом роде.

— …в общем, поэтому мы и ищем женщину, примерно вашего возраста, из Хусавика, которая могла знать Хольберга и которой он доставил кое-какие неприятности.

— В Хусавике в мои дни не было никого по имени Хольберг, я не помню, — был ответ. — А что за неприятности?

— Хольберг не жил в Хусавике, просто был там один раз, — объяснила Элинборг. — Не удивительно, что вы его не помните. Он нанес той женщине телесные повреждения, это мы точно знаем. Это было много лет назад, мы пытаемся ее найти.

— Наверное, об этом у вас есть записи.

— Дело в том, что она не пошла в полицию.

— А что за телесные повреждения?

— Речь идет об изнасиловании.

Собеседница Элинборг инстинктивно закрыла рот ладонью, у нее расширились глаза.

— Боже милостивый! Ничего такого не знаю. Ее изнасиловали, о боже мой! Никогда ни о чем подобном не слыхала.

— Неудивительно, видимо, этот факт хранили в строгой тайне, — сказала Элинборг.

Далее ей пришлось занять глухую оборону — Сигрлауг желала знать все подробности. Элинборг отбивалась фразами про то, что улик мало и что полиции приходится опираться только на слухи.

— Я подумала, — добавила в конце Элинборг, — вдруг вы знаете кого-то, кто, быть может, что-то слышал про это дело.

Собеседница выдала ей имена и телефоны двух своих хусавикских подруг, которые, по ее словам, знали все, что происходило в городе. Элинборг записала эту информацию, посидела еще немного, дабы не показаться грубой, и затем откланялась.

Эрленд заклеивал пластырем ссадину на лбу. Вырубив первого из незваных гостей ударом двери по коленке — тот с диким воем рухнул на пол, — Эрленд накинулся на второго. Пока тот изумленно взирал на напарника, следователь не задумываясь угостил его ударом кулака по физиономии, и гость покатился вниз по лестнице, правда, успел ухватиться за перила и не долетел до самой двери на улицу. От мести Эрленду с его кровавой ссадиной на лбу он решил отказаться — не желал повторить судьбу приятеля, который корчился на полу от боли, — и был таков. На вид не более двадцати лет.

Эрленд вызвал «скорую помощь», затем поинтересовался у нокаутированного посетителя, чего ему на самом деле было нужно от Евы Линд. Тот поначалу не хотел отвечать, но когда Эрленд предложил в качестве альтернативы обработать оставшееся здоровым колено, у гостя сразу развязался язык. Оказалось, они собирают долги. Ева Линд якобы должна деньги за наркотики некоему персонажу, чье имя Эрленд слышал впервые.

Эрленд не стал объяснять коллегам, отчего у него на лбу пластырь, и никто не осмелился спрашивать. А дело было в том, что Эрленд сам чуть не оказался в нокауте — оставив незваного гостя без колена, дверь со всей силы отскочила обратно и огрела хозяина квартиры по лбу, каковой до сих пор и болел. Эрленд плохо спал той ночью — не из-за головной боли, а из-за Евы Линд, — его мучило беспокойство, он изо всех сил надеялся, что дочь вернется прежде, чем ситуация с долгами выйдет из-под контроля. Наутро он заглянул в участок совсем ненадолго — коллеги лишь успели доложить ему, что у Гретара есть сестра, да и мать все еще жива, хотя уже давно обитает в доме престарелых в Грунде.

Он и правда не думал искать Гретара специально — нет, Марион, я тебе не соврал, — как не думал искать специально беглую невесту из Гардабая, но считал, что не помешает узнать о нем побольше. Ведь Гретар был на танцах с Хольбергом в ночь, когда тот изнасиловал Кольбрун. Может быть, он кому-нибудь что-нибудь об этом сказал, оставил, так сказать, следы, память. Эрленд не ожидал найти что-то новое в деле о его исчезновении, сгинул, и черт с ним, одним подонком на земле меньше, но дела о пропавших без вести издавна вызывали его любопытство. Он был уверен: за каждым таким случаем кроется какая-нибудь чудовищная история, но дело даже не в этом — есть что-то таинственное, занимательное в этих случаях. Ведь как так может быть — был человек, и вдруг на тебе, как сквозь землю провалился, и никто не знает почему.

Матери Гретара было девяносто лет, она давно ослепла. Эрленд сперва коротко переговорил с директором дома престарелых. Директор никак не могла найти в себе силы отвести глаза от пластыря у Эрленда на лбу, но рассказала, что Теодора — старейшая из ее подопечных и живет в доме дольше всех. Ее все обожают, и врачи и другие пациенты, она отлично вписалась в местное общество. Затем Эрленда отвели к Теодоре и представили ей.

Старушка одета в длинное платье, сидит в кресле-каталке, укутанная в шерстяное одеяло. Длинные седые волосы собраны в косу, которая едва не касается пола. Ссутуленная, словно сжавшаяся, руки костлявые, но лицо доброе. В палате почти нет вещей, только фотография Джона Кеннеди в раме над кроватью. Эрленд сел в кресло перед Теодорой, заглянул в ее невидящие глаза и сказал, что пришел поговорить о Гретаре. Слух и ясность мышления, как он смог далее заметить, у его собеседницы прекрасно сохранились, в отличие от зрения. Вопрос Эрленда ее не удивил, она сразу перешла к делу. Родом из Скагафьорда, тут же понял Эрленд по резкому северному акценту.

— Мой Гретар был гадкий мальчик, — начала она. — Правду сказать, откровенный негодяй, ужас смертный. Не понимаю, в кого он такой уродился. Негодяй, да к тому же тряпка. Только и знал, что водиться со всяким сбродом да отпетыми мерзавцами вроде него же самого. Вы что, его нашли?

— Нет, — сказал Эрленд. — Одного из его дружков, по имени Хольберг, недавно убили. Может быть, вы об этом слышали.

— Нет, не слыхала. Что, укокошили подонка, говорите? Пришили, значит, мерзавца, эвона как.

Эрленд улыбнулся — какая милая старушка!

— Да, причем в собственной квартире. Они некогда работали на портовую службу, ваш сын и Хольберг.

— Последний раз я видела моего Гретара в то лето, когда праздновали тысячу сто лет заселения острова. Тогда у меня еще глаза были на месте. Он зашел меня проведать — ну и заодно украл денег и столового серебра. Я и не знала, пока он не ушел, — потом заглянула в кошелек, а денег и след простыл. А там и Гретара след простыл. Вот он у меня деньги украл, а потом и его самого у меня украли. Вы не знаете, кто его у меня украл?

— Нет, — сказал Эрленд. — А чем он занимался незадолго до того, как пропал? С кем встречался, с кем общался?

— Представления не имею, — ответила старуха. — Никогда не знала, что Гретар и как. Я вашему брату так тогда и сказала.

— А вы знали, что он увлекался фотографией?

— О да, все время снимал. Все-все время, дни и ночи напролет. Понятия не имею почему. Он как-то сказал мне, что фотографии — они как зеркала, запечатлевают время, но разрази меня господь, если я поняла, о чем он.

— Несколько высокопарно звучит для Гретара, вы не находите?

— То-то и оно, никогда не слышала от него ничего подобного ни до, ни после.

— Его последнее место жительства — на улице Бергстадастрайти, он снимал комнату. Вы не знаете, что стало с его вещами, с фотоаппаратом и пленками?

— Клара может знать, — сказала Теодора. — Это моя дочка. Она была у него в этой комнате, прибирала после того, как он пропал. Наверное, выкинула все на помойку.

Эрленд встал, старушка невидящими глазами проводила его. Он поблагодарил ее за помощь, сказал, что ее информация очень ценна. Хотел отметить, как хорошо она выглядит и как он рад, что у нее полный порядок в голове, но не стал. Незачем, еще подумает, я гляжу на нее свысока. Уходя, Эрленд кинул взгляд на фотографию Кеннеди и не удержался:

— А почему у вас на кроватью фотография президента Кеннеди?

— О, — вздохнула Теодора, — я всегда была от него без ума. Как жалко, что его убили!

21

Холодные каменные столы в морге на Баронской улице. Два тела лежат рядом. Эрленд старался не думать, что устроил дочери и отцу встречу после смерти. Тело Хольберга уже вскрывали и произвели массу анализов, но теперь нужно было сделать еще несколько, установить, не являлся ли он носителем наследственных болезней и точно ли он отец Ауд. Эрленд заметил, что пальцы у трупа черные — отпечатки пальцев снимали уже после смерти.

Тело Ауд, завернутое в белую простыню, лежало рядом. С ней пока еще ничего не делали.

Эрленд не был знаком с патологоанатомом и старался на него не смотреть. Высокий мужчина, большие руки в пластиковых перчатках, одет в зеленые больничные штаны и куртку, поверх — белый фартук, завязан на спине. На голове — синяя пластиковая же шапочка, на ногах — белые кроссовки, рот закрыт марлевой повязкой.

Эрленду не однажды случалось бывать в морге, и всякий раз он чувствовал себя отвратительно. Запах смерти, запах вскрываемых тел, эта жуткая вонь, запах формалина, запах обеззараживающих веществ — все это проникало ему в ноздри, пропитывало одежду. С потолка свисают яркие флуоресцентные лампы, распространяя по комнате без окон ровный белый свет. Пол выложен белой плиткой, стены тоже, но только до половины — выше все выкрашено белой блестящей краской. Вокруг столы с микроскопами и другими приборами, по стенам шкафы, иные со стеклянными дверцами, в них инструменты и какие-то банки. Для чего все это, Эрленд не понимал и понимать не хотел.

Другое дело приборы, разложенные на столе патологоанатома, — скальпели, пилы и зажимы. Тут Эрленду было все ясно.

Эрленд заметил, что на лампе над одним из операционных столов кто-то повесил картонную карточку, какие вешают в автомобилях, — ароматизатор воздуха. На карточке красовалась девушка в бикини, бегущая по песчаному пляжу. На другом столе магнитофон, рядом кассеты. Играет музыка, кажется, Малер. На третьем столе рядом с микроскопом — пакет с пластиковыми коробками, обед патологоанатома.

— Пахнуть давно перестала, а тело еще в отличной форме! — весело доложил патологоанатом и подмигнул Эрленду. Тот стоял у двери с таким видом, будто не знал, стоит ли ему входить в эту ярко освещенную комнату смерти и разложения.

— Ааааа? — выдохнул Эрленд, не сводя глаз с укрытой белой простыней девочки. Чего это он веселится, о чем это он?!!

— Я про девушку в бикини, — сказал врач, кивнув в сторону карточки-ароматизатора. — Пора мне новую купить. А то к запаху, который тут, так сказать, по служебной надобности, привыкнуть невозможно. Заходите, заходите, не бойтесь. Это всего лишь мясо.

Он помахал скальпелем над головой Хольберга.

— Ни души, ни жизни, одна только мясная туша. Вы верите в привидения?

— Ааааа? — снова спросил Эрленд.

— Вы верите, что души умерших следят за нами? Верите, что они летают тут по этому залу, вселяются в другие тела? Реинкарнируют? Верите в жизнь после смерти?

— Нет, не верю, — ответил Эрленд.

— Этот человек умер, получив удар тяжелым предметом по голове. Означенный предмет пропорол кожу на черепе, взломал сам череп и организовал ему новую извилину в мозгу. Я бы сказал, что тот, кто нанес этот удар, стоял прямо перед покойным, лицом к лицу. Может быть, даже смотрел ему в глаза. Правша, поскольку рана — на левой стороне. Также думаю, что он — человек в неплохой спортивной форме, юноша, быть может, или мужчина средних лет, от силы. Едва ли женщина — а если так, то работа у нее тяжелая, физическая. Хольберг скончался практически мгновенно. Наверное, увидел темный туннель и белый свет в его конце.

— Думаю, он вполне мог направиться и по другому адресу, — сказал Эрленд.

— Вам лучше знать. Кишечник пуст, есть лишь остатки яиц и кофе, прямая кишка, напротив, полная. Он страдал — впрочем, думаю, «страдал» слишком сильно сказано — от запора. В его возрасте обычное дело. Никто не заявил права на труп, так что мы подали заявление в полицию о его изъятии для нужд анатомического театра. Как вам идейка?

— Отлично, так от него куда больше пользы после смерти, чем при жизни.

Патологоанатом посмотрел на Эрленда, подошел к другому столу, взял оттуда с металлического подноса кусок мяса, повертел в руках.

— Я не могу сказать вам, хороший это был человек или нет, — объявил он. — Вот у меня в руках сердце — это могло быть сердце святого, а могло — маньяка-убийцы. Этого мы знать не можем. Но кое-что другое — можем. Если я правильно вас понял, вы хотите знать, не качало ли это сердце дурную кровь.

Эрленда шатнуло, он круглыми глазами глядел на патологоанатома с сердцем Хольберга в руках. Да уж, держит в руках мертвую плоть, словно это что-то обыкновенное, носовой платок или лист бумаги.

— Это сильное сердце, — продолжил врач. — Оно могло качать кровь еще немало лет, с таким мотором его хозяин имел все шансы дожить и до ста, и до ста двадцати.

Патологоанатом вернул сердце на поднос.

— Впрочем, у этого Хольберга есть кое-что интересное, я его подробно на сей счет, правда, еще не осматривал. Вы, вероятно, захотите, чтобы я это сделал. У него по всему телу разбросаны мелкие, легкие симптомы, указывающие, полагаю, на некое заболевание. Я у него в мозгу нашел небольшую опухоль, доброкачественную, думаю, она его немного беспокоила. Плюс у него на теле пятнышки цвета кофе с молоком, особенно под мышками.

— Пятна цвета кофе с молоком? — переспросил Эрленд.

— Да, так они называются в справочниках. Как будто на кожу пролили кофе с молоком. Вы что-нибудь знаете о них?

— Ничегошеньки.

— Ну, я рассчитываю найти и другие следы этой же болезни, когда осмотрю его подробнее.

— В истории болезни девочки есть упоминания этих пятен. У нее тоже была опухоль в мозгу, но злокачественная. Вы знаете, что это за болезнь?

— Пока не могу сказать ничего конкретного.

— Может это заболевание быть наследственным?

— Пока не могу сказать ничего конкретного.

Врач перешел к столу, где лежало тело Ауд.

— Вы слыхали про Эйнштейна? — спросил он.

— Про Эйнштейна? — удивился Эрленд.

— Ну да, Альберта Эйнштейна. С ним была любопытная история.

— Какая еще история?

— Очень странная. Но это чистая правда. Вам ничего не говорит имя Томас Харви? Не слыхали о таком? Он был, как и я, патологоанатом.

— Нет.

— У него было дежурство, когда умер Эйнштейн, — продолжил врач. — И оказалось, что наш Томас любопытный парнишка! Он, конечно, провел вскрытие, как полагается, но ведь у него на столе лежал не кто-нибудь, а сам Эйнштейн! И Томас не удержался — вскрыл Эйнштейну череп, чтобы посмотреть на его мозг. Но этим дело не кончилось — он украл мозг Эйнштейна.

Эрленд промолчал. Что за бред, к чему он клонит?

— Забрал к себе домой. Знаете, у некоторых людей есть такое, особенно когда речь идет о знаменитостях, — страсть коллекционировать всякое-разное. Харви уволили, когда обнаружили пропажу мозга, и спустя несколько лет он превратился в нечто вроде легенды, такую таинственную фигуру. Чего о нем только не рассказывали. А он просто хранил мозг Эйнштейна дома. Не знаю, как это ему с рук сошло. Родственники Эйнштейна не оставляли попыток добыть у него мозг, но без толку. В итоге, совсем уже состарившись, он заключил с родственниками физика мир и вернул им его мозг. Положил его в багажник своей машины и через всю Америку привез внуку Эйнштейна в Калифорнию.

— Это правда?

— Чистая правда, так оно и было.

— Но зачем вы мне это рассказываете? — спросил Эрленд.

Врач поднял простыню, скрывавшую тело девочки, и заглянул под нее.

— А затем, что у нее нет мозга, — сказал он и поглядел на Эрленда. От его беззаботной веселости не осталось и следа.

— Прошу прощения?

— Мозга, — повторил врач, — у девочки нет. В черепе пусто.

22

Эрленд не сразу понял, что сказал патологоанатом, и уставился на него в изумлении. Что он несет, ей-богу? Глянул на стол и тут же отвел глаза — из-под простыни торчала крошечная косточка. Нет, этой картины я не вынесу. Не хочу знать, как выглядят останки несчастного ребенка… Будет еще являться мне по ночам крошечный скелет…

— Вы говорили, ее уже вскрывали, — продолжил патологоанатом.

— И что, вы хотите сказать, мозга в черепе нет? — простонал Эрленд.

— Я правильно понимаю, что вскрытие уже делали?

— Да, в больнице в Кевлавике.

— Когда она умерла?

— В 1968 году.

— Вы еще говорили, кажется, что Хольберг был ее отцом, но родители девочки не жили вместе.

— Да, девочка жила с матерью.

— Может быть, мать дала разрешение на использование ее органов в медицинских целях? — спросил врач. — Вы не знаете?

— Ее мать едва ли согласилась бы на такое, — сказал Эрленд.

— Органы могли изъять и без ее согласия. Кто лечил девочку?

Эрленд назвал доктора Франка. Патологоанатом задумался.

— Знаете, такие случаи бывают. Родственников умерших иногда просят дать разрешение на выемку органов для исследований. В научных целях, вы понимаете. Нам это нужно, для студентов. Я знаю случаи, когда родственников у умершего не было и органы изымали до погребения. Но я не припомню, чтобы органы откровенно крали, особенно если были живые родственники.

— Но как вообще можно украсть мозг?

— Ну как, распилили аккуратно череп и вынули мозг целиком.

— Нет, я не об этом…

— Видно, что работал профессионал, — продолжил патологоанатом, словно не расслышав Эрленда. — Все очень аккуратно. Сначала отпиливается позвоночник, затем удаляется все лишнее снизу и вынимается мозг.

— По моим данным, мозг исследовали на предмет опухоли, — сказал Эрленд. — Вы хотите сказать, его просто не положили на место?

— Это вполне возможно, — ответил врач, закрывая тело девочки простыней целиком. — И если так, то его просто могли не успеть вовремя вернуть на место, до похорон. Его же нужно препарировать.

— Препарировать?

— Иначе с мозгом невозможно работать. Он сворачивается — как молоко. Поэтому его нужно препарировать. А это занимает много времени.

— А почему нельзя было просто взять пару образцов?

— Не могу знать. Ясно только одно — мозга в черепе нет, а в такой ситуации очень сложно установить причину смерти. Но ДНК-тесты мы можем провести — по костному материалу. Это уже кое-что даст.

Доктор Франк был явно удивлен повторным визитом Эрленда. Следователь постучал к нему в дверь, но не стал входить, остался на пороге, под проливным дождем, и, не здороваясь, сказал:

— Мы произвели эксгумацию, и мозга в черепе нет. Как вы можете это объяснить?

— Эксгумацию? Мозга нет?

Врач предложил Эрленду войти.

— То есть как — мозга нет?

— А вот так. Кто-то его вынул. Наверное, чтобы исследовать, понять причину смерти. Но мозг не вернули на место. Вы были лечащим врачом девочки. Вы знаете, что произошло?

— Да, я был ее лечащим врачом, я вам уже говорил. Но потом я направил ее в больницу в Кевлавике, и там ей занимались другие врачи.

— Человек, который делал аутопсию, умер. У нас есть его отчет, он очень короткий, сказано просто «опухоль мозга». Если исследования и проводились, записей нет. Почему нельзя было просто взять образцы? Зачем было вынимать мозг целиком?

Доктор пожал плечами:

— Откуда мне знать.

Задумался.

— Остальные органы на месте?

— В смысле?

— Вы уверены, что мозг — единственное, что забрали из тела?

— О чем вы?

— Может быть, забрали что-то еще.

— Вряд ли. Патологоанатом только про мозг говорил. К чему вы клоните?

Франк оценивающе посмотрел на Эрленда:

— Вы ведь, наверное, не слыхали про Кунсткамеру?

— Какую такую Кунсткамеру?

— Ее недавно закрыли. Была такая комната, называлась Кунсткамера.

— Что за комната?

— На Баронской улице. Там хранили органы.

— Я вас внимательно слушаю.

— Там стояли склянки с формалином, где хранились органы. Самые разные органы, из больниц по всей стране. Это помещение медицинского факультета, а в склянках — образцы для обучения студентов. Эту комнату медики прозвали Кунсткамерой. Там хранились кишечники, сердца, печени, конечности, что хотите. И мозги тоже.

— Из больниц?

— Ну вы понимаете, люди поступают в больницу, умирают, им делают вскрытие. Исследуют органы — но не всегда возвращают их на место, кое-какие оставляют как учебные пособия. И в течение длительного времени их хранили в Кунсткамере.

— И зачем вы мне все это рассказываете?

— Ну, может, мозг нашей Ауд не пропал. Может, он и сохранился где-нибудь — в Кунсткамере или ей подобном месте. Все органы, которые использовались на медицинском факультете, описаны и классифицированы. Есть шанс, что вы сможете этот мозг найти.

— Никогда ни о чем таком не слышал. А органы изымают с ведома родственников или без такового? Какова вообще процедура?

Доктор пожал плечами:

— Правду сказать, понятия не имею. В каждом случае по-разному. Органы — ключевой элемент обучения, они нам необходимы. Во всех университетах мира при больницах имеются огромные коллекции органов. Я слыхал даже, что иные врачи, не просто врачи то есть, а медики-исследователи, собирают и частные коллекции, правда, не могу поручиться, что это не легенда.

— Коллекционеры органов?

— Говорят, такие люди есть.

— А что стало с этой вашей, как ее, Кунсткамерой? Раз, вы говорите, ее закрыли?

— Не знаю.

— Но вы полагаете, что мозг Ауд мог оказаться там? Препарированный, как вы говорите, в формалине?

— Вполне возможно. А зачем вы эксгумировали девочку?

— Может быть, по ошибке, — вздохнул Эрленд. — Может быть, все это дело — одна большая ошибка.

23

Элинборг нашла Клару, сестру Гретара. Поиски первой жертвы Хольберга, «женщины из Хусавика», как ее называл Эрленд, покамест ни к чему не привели. С кем бы Элинборг ни разговаривала, у всех до единой одна и та же реакция — вначале ужас, нескрываемое удивление, которое очень быстро сменялось диким, почти неприличным любопытством. Элинборг приходилось изворачиваться, как угрю на сковородке, только бы не выдать никому детали расследования. Она понимала, что она и ее коллеги могут сколько угодно повторять, что дело деликатное и так далее и никому об их визите говорить не надо, — слухи и сплетни пойдут обязательно.

Клара жила в уютной небольшой квартире на Широком Пригорке. Стройная женщина лет пятидесяти с небольшим, черноволосая, одета в джинсы и синий свитер. Курит, одну за другой.

— Это вы говорили с мамой? — дружелюбно спросила она у Элинборг, пригласив ее в дом.

— Нет, мой начальник Эрленд.

— Мама утверждает, ее собеседник выглядел нездоровым, — сказала Клара, провожая Элинборг в гостиную и предлагая ей сесть. — Она всегда говорит странное, поди пойми, о чем она, слепая ведь, как ей видеть, как он выглядит?

Элинборг промолчала.

— У меня выходной сегодня, — сообщила хозяйка дома, словно бы оправдываясь, мол, отчего это она среди дня сидит дома, курит сигареты.

Работает в турагентстве, муж на работе, двое детей выросли и вылетели из гнезда; дочка, с гордостью доложила гостье хозяйка, учится на медицинском.

Едва затушив очередную сигарету, Клара закурила новую. Элинборг вежливо кашлянула, но намек не достиг цели.

— Я прочла про Хольберга в газетах, — сказала Клара, прерывая увлеченный монолог о собственной жизни. — А мама сказала, что ваш коллега спрашивал про Гретара. Мы с ним единоутробные брат и сестра, это мама забыла сказать. Мама вот жива еще, а оба отца уже давно умерли.

— Мы не знали.

— Вы, наверное, пришли за вещами, которые я забрала из Гретаровой квартиры?

— Если вы не против, я бы хотела на них взглянуть.

— Жил в настоящей мусорной куче, скажу я вам. Вы его не нашли, случайно?

Клара со смаком затянулась.

— Нет, — ответила Элинборг и снова вежливо кашлянула. — Правду сказать, мы вообще-то его не ищем. Ведь четверть века прошло…

— Я понятия не имею, что с ним стряслось, — перебила ее Клара, выдохнув облако дыма. — Мы редко встречались. Он меня много старше, эгоист, одна морока от него была, признаться. Слова не вытянешь, хоть клещами орудуй, ругал маму последними словами, крал у нас с ней все, что только мог достать. А потом пропал.

— Значит, Хольберга вы не знали?

— Нет.

— А Эллиди?

— Кто такой Эллиди?

— Не важно.

— Я понятия не имею, что у Гретара были за дружки. Когда он пропал, мне позвонили из полиции, некто по имени Марион. Мы отправились в Гретарову халупу, боже мой, какая там была помойка, дикая вонь, пол весь в каком-то дерьме, везде недоеденные бараньи головы, покрытые плесенью горы пюре из репы — он ничего другого не ел.

— Марион? — переспросила Элинборг.

Она не так давно работала в полиции, чтобы опознать это имя.

— Да-да, Марион.

— Вы не помните, вы не нашли у брата в квартире фотоаппарат?

— Еще бы, это был единственный целый и незагаженный предмет в том хлеву. Я его забрала, но никогда сама им не пользовалась. Полиция думала, что фотоаппарат краденый, а мне такие дела не нравятся. Я храню все это в подвале, в коробке. Вы за фотоаппаратом, значит, пришли? Хотите посмотреть?

— Если можно.

Клара встала, попросила Элинборг подождать и сходила в кухню за ключами. Они спустились в подвал, Клара отперла дверь и зажгла свет. В подвале оказалось несколько шкафов, набитых всякой всячиной — старая рухлядь, лыжи, палки, палатки, что-то еще. Элинборг заметила синий электромассажер и сифон.

— Сейчас найду, это где-то здесь, — сказала Клара, роясь в вещах. — Вот.

Она протянула Элинборг коричневую картонную коробку.

— Я сюда сложила все, что нашла у Гретара. Да у него, кроме этого фотоаппарата, ничего и не было.

Она открыла было коробку, но Элинборг ее остановила.

— Не надо ничего оттуда вынимать, — сказала она. — Там могут быть улики, нельзя их повредить.

Клара обиженно глянула на Элинборг и отдала ей коробку. В ней оказалось три детектива в мягкой обложке, перочинный нож, несколько монет и фотоаппарат — карманный «Кодак Инстаматик». Некогда, вспомнила Элинборг, это был очень модный подарок на Рождество и конфирмацию. Не бог весь что за вещица, особенно для такого фаната фотографии, каким, кажется, был Гретар, но явно свою роль исполняла исправно. Пленок нет. Эрленд просил ее обратить особое внимание на пленки — вдруг Гретар что-то оставил. Элинборг накрыла фотоаппарат носовым платком и перевернула его — в аппарате пленки тоже нет. И ни одной фотографии в коробке.

— А еще есть всякие склянки и бутылки, в них что-то налито, — сказала Клара. — Кажется, он сам проявлял пленки и печатал фотографии. Где-то у меня еще есть его фотобумага. Наверное, все уже испортилось, столько времени прошло, а?

— Думаю, вы правы, — согласилась Элинборг.

Клара решила еще порыться в шкафу.

— Вы у него в квартире пленок не видели? Вы не знаете, где он их мог хранить?

— Нет, не видела. Не знаю.

— А почему он вообще занимался фотографией?

— Не знаю, наверное, ему нравилось.

— А кого он снимал? Он вам фотографии свои не показывал?

— Нет, никогда. Я же говорила, мы мало общались. Не знаю, куда делись его отпечатки. От Гретара не было никакого толку, ничего путного никогда, — сказала Клара и пожала плечами, — кажется, я вам уже говорила.

— Если вы не против, я заберу эту коробку с собой, — сказала Элинборг. — Это ненадолго, мы скоро ее вернем.

— А что вообще происходит? — наконец спросила Клара, до этого момента интерес полиции к брату не удивлял ее. — Вы что, знаете, где он?

— Нет, — твердо, с нажимом повторила Элинборг. — Никаких новостей, увы.

В полицейском отчете сохранились имена девушек, которые были с Кольбрун в ту ночь. Эрленд попросил коллег их найти, выяснилось, что обе родом из Кевлавика, но давно там не живут.

Одна из них вскоре после происшествия вышла замуж за американца с натовской базы и уехала в Штаты, другая спустя пять лет переехала из Кевлавика в Стюккисхольм, там и живет по сию пору. Эрленд решил, что тратить целый день на поездку на запад не стоит, лучше просто ей позвонить.

По-английски Эрленд говорил отвратительно, поэтому задача найти американку досталась Сигурду Оли. Тот не оплошал, связался с ее мужем — увы, уже вдовцом. Подруга Кольбрун умерла пятнадцать лет назад от рака, похоронена в Америке.

В Стюккисхольм Эрленд позвонил сам, разговор — со второй попытки, сразу Эрленд вторую подругу не застал, она работала медсестрой и была на смене в больнице — получился вполне дружелюбный.

Женщина вежливо выслушала Эрленда и с сожалением сказала, что ничем не может помочь. Она и тогда не смогла помочь полиции.

— Понимаете, Хольберга убили, — сказал Эрленд, — и мы думаем, что тут есть связь с тем инцидентом.

— Да, знаю, видела в новостях.

Женщину звали Агнес, Эрленд попытался по голосу представить себе, как она выглядит. Сначала нарисовал себе крепкую, цепкую женщину лет шестидесяти, несколько располневшую — слышно одышку. Затем понял, что это не одышка, а кашель курильщика, — и нарисовал другой портрет, тощую старуху с желтой, морщинистой кожей. О да, еще как кашляет, такой звук, словно деревянной подошвой трут о камень песок.

— Вы помните тот вечер в Кевлавике? — спросил Эрленд.

— Я ушла домой раньше их, — ответила Агнес.

— С вами были трое мужчин.

— За мной увязался один из них, назвался Гретаром. Я вашим коллегам уже говорила, еще тогда. Мне не очень приятно об этом вспоминать.

— В моих бумагах этой информации нет, — сказал Эрленд, пролистав наскоро отчеты.

— Меня спросили еще тогда, с кем я ушла с вечеринки, я сразу все и рассказала. — Она снова закашлялась. — Извините, так и не смогла бросить курить. Чертовы сигареты. Тряпка он был, этот Гретар. Никогда больше его не видела.

— Откуда вы знали Кольбрун?

— Мы вместе работали. Еще до того, как я пошла в медсестры. Мы работали в одном магазине в Кевлавике, он с тех пор закрылся. Мы вообще-то вместе никогда никуда не ходили до того. Ну а уж после…

— Вы поверили Кольбрун, когда она сказала, что ее изнасиловали?

— Я понятия ни о чем не имела, пока ко мне не постучалась полиция и стала расспрашивать про ту ночь. Но я представить себе не могу, чтобы Кольбрун солгала по такому жуткому поводу. Она вообще была очень честная и открытая. Все делала, как полагается, честняга до мозга костей. Правда, слабохарактерная, я бы сказала, хрупкая, болезненная. Нехорошо так говорить, но была она не из тех, с кем хорошо веселиться в компании, понимаете, о чем я? Да и вообще у нее в жизни мало что происходило.

Агнес замолчала, Эрленд решил подождать, пусть продолжит сама.

— В общем, она не любила никуда ходить, и мы с Хельгой еле смогли ее уговорить в тот раз пойти на танцы. Хельга потом уехала в Америку. Она умерла много лет назад, вы, наверное, это уже знаете. Ну, в общем, Кольбрун была такая замкнутая и одинокая, я хотела что-нибудь для нее сделать. Она согласилась пойти на танцы, потом вернулась с нами к Хельге, а потом сказала, что собирается пойти домой одна. Я сама ушла раньше, так что не знаю, что там было. А в понедельник она не появилась на работе, я ей, помню, позвонила, но никто не взял трубку. А через несколько дней ко мне пришли из полиции и стали расспрашивать про Кольбрун. Я не знала, что и думать. Я в поведении Хольберга ничего такого ненормального не заметила. Если мне память не изменяет, он вел себя как настоящий кавалер, дамский угодник. Я очень удивилась, когда полиция сказала мне, что его обвиняют в изнасиловании.

— Да, он умел произвести хорошее впечатление, — сказал Эрленд. — Вы верно подметили, дамский угодник, так про него и другие говорили.

— Помню, он зашел к нам в магазин однажды.

— Хольберг?

— Да-да, Хольберг. Я думаю, он потому к нам на танцах и подошел в тот вечер. Сказал, что он бухгалтер, работает в Рейкьявике, но это он соврал, правда?

— Да, они все втроем работали на портовую службу. А что это был за магазин у вас?

— Дамская одежда, а также белье.

— Значит, он у вас был?

— Да, как раз за день до того. В пятницу. Я давала показания тогда, поэтому хорошо все помню. Он искал что-то для жены, так он сказал. Я его обслужила, поэтому, наверное, когда он увидел нас на танцах, подошел и вел себя так, будто мы уже знакомы.

— Вы общались с Кольбрун после случившегося? Говорили с ней об этом?

— Она больше не вернулась в магазин, и, повторяю, я понятия не имела, в чем дело, пока ко мне не пришла полиция. Я ее не очень хорошо знала. Звонила ей пару раз, когда она не появлялась на работе, как-то раз была у нее, но мы не были близки, я старалась не лезть в ее жизнь. Она вообще была такая, отстраненная, что ли. А потом к нам пришла ее сестра и сказала, что Кольбрун увольняется. А потом, я слышала, она умерла, несколько лет спустя. Но когда я узнала об этом, уже жила тут, в Стюккисхольме. Покончила с собой, кажется.

— Умерла, да, умерла, — сказал Эрленд и поблагодарил Агнес за помощь.

Теперь у него на уме был юноша по имени Свейн, персонаж из книги про пургу на Мшистой пустоши. Свейн каким-то чудом выжил.

Попутчики замерзали в мучениях и умирали, но Свейн словно этого и не замечал. Он был теплее всех одет и лучше всех снаряжен, и он единственный вышел из пурги к людям, целый и невредимый. На хуторе, куда он попал, его накормили и напоили, и первое, что он сделал после этого, — надел коньки и пошел кататься на льду ближайшего озера.

В это самое время его попутчики замерзали на пустоши.

После этого его звали не иначе как Свейн Бессердечный.

24

Вечером того же дня Сигурд Оли и Элинборг сидели в участке в кабинете Эрленда. Поиски женщины из Хусавика пока никуда не привели. С точки зрения Сигурда Оли, ничего удивительного, они никогда ее так не найдут. Эрленд, огрызнувшись, поинтересовался, может ли Сигурд Оли предложить метод получше, тот покачал головой.

— Мне кажется, мы ищем что-то другое, а не убийцу Хольберга, — сказала Элинборг, глядя Эрленду в глаза. — Что-то совсем другое, и я даже не понимаю, что именно. Ты вынул девочку из могилы, и я до сих пор не могу понять зачем. Ты принялся искать человека, который пропал четверть века назад и который, на мой взгляд, не может иметь к нашему делу ни малейшего отношения. Мне кажется, мы не задали себе самый простой и очевидный вопрос: а что, если убийца был совершенно незнаком с Хольбергом, что, если это был просто грабитель? Я думаю, это самое простое объяснение. Мне кажется, надо искать именно этого человека. Это был какой-то наркоман, тот самый парень в зеленой армейской куртке. Мы же ничего в этом направлении не делали.

— А может, это человек, которому Хольберг платил за услуги, — подхватил Сигурд Оли. — У него столько порнухи на компе, я уверен, он кому-то платил за секс.

Эрленд смотрел в пол, слушая критику коллег. Он понимал, что Элинборг почти на сто процентов права. Может, он просто немного не в себе, слишком переживает за Еву Линд. В самом деле, где она, как себя чувствует, что, если за ней уже гонятся какие-нибудь головорезы?

И я не в силах ее защитить! Черт. Но к делу. Сигурду Оли и Элинборг пока ни к чему знать про наш разговор с патологоанатомом.

— У нас есть записка, — начал Эрленд. — Мы нашли ее на теле убитого. Решительно исключено, что она оказалась там случайно.

Дверь в кабинет Эрленда открылась, и вошел начальник группы судебных экспертов.

— Я домой, — сказал он, — просто хотел предупредить, что мои ребята все еще возятся с фотоаппаратом и как только что-нибудь интересное обнаружат, сразу же тебе сообщат.

Вышел вон, не попрощавшись, и закрыл за собой дверь.

— Верно, может, мы за деревьями не видим леса, — сказал Эрленд. — Может, ответ прост и это был какой-то псих. Но может быть — я-то убежден, что так оно и есть, — у этого убийства глубокие корни. Думаю, никакой простотой тут и не пахнет. Думаю, ответ лежит в характере Хольберга, в том, что он совершил в прошлом.

Эрленд помолчал.

— И снова обращаю ваше внимание на записку, — продолжил он. — «Я — это он». Как ты предлагаешь решать эту загадку?

— Может, это ему какой-нибудь «друг» написал. — Сигурд Оли показал кавычки пальцами. — Или приятель по работе. Эти версии мы особенно не разрабатывали. Правду сказать, я не понимаю, чего мы намерены достичь, ища эту женщину из Хусавика. И кстати, я так и не придумал, как мне задавать им вопрос об изнасиловании? Я пока что с разбега получаю скалкой по башке, и мне это надоело.

— Эрленд, ну подумай, от кого твоя информация? От Эллиди! Он небось такую историю запускает не первый раз, — не сдавалась Элинборг. — Его же хлебом не корми, дай выставить нас на посмешище. Ты об этом не думал?

— Да бросьте вы оба, — отмахнулся Эрленд; как же мне надоело их нытье! — Расследование вывело нас на эту тропинку. Мы не имеем права относиться небрежно к показаниям, кто бы их ни давал. Я знаю, исландские убийства обычно просты, как пробка, но это убийство не вписывается в привычные каноны, иначе слишком многое надо списать на случайность. Нет, я уверен, это не спонтанный акт насилия, совершенный каким-то невменяемым.

Зазвонил телефон. Эрленд снял трубку, послушал немного, кивнул, сказал «спасибо» и повесил трубку на место. Ну, я же говорил!

— У судэкспертов новости, — сообщил он, глядя на Элинборг и Сигурда Оли. — Они доказали, что фотография могилы Ауд снята фотоаппаратом Гретара. Ребята вставили в аппарат пленку и сделали несколько снимков — царапины и пятна совпадают. Так что теперь мы знаем — с высокой вероятностью фотографию сделал сам Гретар. Может, конечно, его аппаратом воспользовался кто-то другой, но это куда менее логичный вариант.

— И что это нам дает? — спросил Сигурд Оли и нервно посмотрел на часы. Сегодня вечером он пригласил Бергтору в ресторан — заглаживать свою бестактность.

— Ну как что, — ответил Эрленд. — Для начала ясно — Гретар знал, что Ауд дочь Хольберга. А этот факт мало кому был известен. Далее, ясно, что Гретар почему-то решил дать себе труд, во-первых, найти могилу, во-вторых, сделать фотографию. Его Хольберг попросил или он решил сам, ему назло? Может быть, исчезновение Гретара связано с этой фотографией? Если да, то как именно? Чего Гретар хотел достичь с помощью снимка? Почему его спрятали в письменном столе у Хольберга? Вообще, что это за странная идея — фотографировать детские могилы?

Элинборг и Сигурд Оли смотрели на Эрленда. Голос босса постепенно превратился в шепот, они поняли, что он уже говорит не с ними, а сам с собой, словно их и нет вовсе. Зачем-то стал массировать себе грудь, явно не замечая, что делают его руки. Коллеги переглянулись, но спросить босса не решились.

— Нет, правда, что это за странная идея, фотографировать детские могилы? — повторил Эрленд.

Тем же вечером Эрленд отыскал человека, который послал вчерашних гостей к Еве Линд. Помогли коллеги из отдела по борьбе с наркотиками, на этого персонажа у них было собрано толстое досье. Согласно ему, тот частенько заходил в пивную «Наполеон» в центре города. Эрленд направился прямо туда. Персонажа звали Эдди, на вид лет сорок, круглолицый, лысый, почти все зубы выпали, те, что остались, желтее серы.

— Ты небось думал, что к Еве будет особое отношение, раз она дочь легавого? — сказал Эдди вместо «здравствуйте», едва Эрленд сел к нему за стол.

Похоже, знает, кто я такой, хотя видимся мы в первый раз. Похоже, ждал меня.

— Ты знаешь, где она? — спросил Эрленд и огляделся. В темном зале сидят несколько человек, строят из себя крутых, лица мрачные, но жизнь у них незавидная, сразу понятно. Место выбрали что надо — под какой же еще вывеской таким собираться!

— Ты пойми, я ей друг, — сказал Эдди. — Я ей даю то, что она хочет. Иногда она мне платит, иногда не торопится. Кстати, парень без колена передает привет.

— Он тебя сдал с потрохами.

— Ну где мне сыскать приличных и честных людей, сам подумай. — Эдди обвел рукой зал.

— Сколько?

— Ты про Еву? С нее двести тысяч. И ладно бы она была должна только мне одному.

— Предлагаю договориться полюбовно.

— Валяй.

Эрленд выложил на стол двадцать тысяч крон, снятые по дороге в банкомате. Эдди взял деньги, аккуратно пересчитал и убрал в карман.

— Через неделю-другую подкину еще.

— Звучит неплохо.

Эдди оценивающе посмотрел на Эрленда:

— А я думал, ты меня будешь воспитывать.

— С какой это радости? — хмуро бросил Эрленд.

— Я скажу тебе, где она, — сказал Эдди, — но только не думай, что можешь ее спасти.

Эдди не подвел — Эрленд сразу нашел нужный дом. В таких притонах ему уже случалось бывать, причем по тому же поводу. Ева Линд лежала на матраце, в комнате вместе с ней еще много людей, какие-то ее ровесники, какие-то много старше. Дверь в дом открыта, единственное препятствие, встретившееся Эрленду, — юноша лет двадцати, преградил ему путь и стал махать руками. Эрленд впечатал его в стену и вышвырнул вон на улицу.

В комнате с потолка свисала единственная лампа без абажура. Эрленд наклонился к Еве и попытался ее разбудить. Дышит ровно, нормально, пульс немного выше среднего. Эрленд тряхнул ее, потрепал по щекам, она открыла глаза.

— О, вот и дедушка, — сказала Ева, снова опуская веки.

Он взял ее на руки и вынес из комнаты, аккуратно переступая через неподвижные тела на полу. Непонятно, спят или не спят. Ева вдруг снова открыла глаза.

— Она тут, — прошептала дочь, но Эрленд не понял, о чем та говорит, и зашагал побыстрее к машине. Чем скорее они отсюда уберутся, тем лучше.

Поставил Еву на ноги, чтобы открыть дверь машины. Дочь оперлась на него.

— Ты ее нашел? — спросила она.

— Кого? О чем ты?

Посадил ее на переднее сиденье, застегнул ремень безопасности, уселся сам и завел машину.

— Ты ее забрал? — снова спросила Ева Линд, не открывая глаз.

— Да кого, черт побери?! — заорал Эрленд.

— Да невесту твою, — сказала Ева Линд. — Красотку из Гардабая. Она лежала рядом со мной.

25

Эрленд проснулся от телефонного звонка. Трели сверлили ему голову, пока он не смирился с необходимостью продрать глаза и оглядеться. Опять заснул в кресле в гостиной. Плащ и шляпа валяются на диване, в квартире темно.

Эрленд встал на ноги, прикидывая, можно ли еще один день проходить в той же одежде, что позавчера. Не помню уже, когда последний раз переодевался. Перед тем как снять трубку, заглянул в спальню — обе девушки мирно спят в его кровати — и прикрыл дверь поплотнее.

Звонил Сигурд Оли.

— Отпечатки пальцев на фотоаппарате совпадают с теми, что на фотографии, — сказал он, не здороваясь.

Господи, о чем он? Напарнику пришлось повторить дважды, пока до Эрленда дошло.

— Ты хочешь сказать, это отпечатки Гретара?

— Так точно.

— При этом на фотографии есть еще и пальчики Хольберга, так? — уточнил Эрленд. — Интересно почему? Они что-то замышляли?

— Отрежь мне яйца, если я знаю, — ответил Сигурд Оли.

— Чегооооо?

— Ничего. В общем, ты прав, можно смело предполагать, что фотографию сделал Гретар. Потом он показал ее Хольбергу, или же Хольберг ее как-то нашел. Так. Что у нас на сегодня? Продолжаем искать женщину из Хусавика? Может, у тебя есть какие-то новые идеи?

— И да и нет, — ответил Эрленд.

— В общем, я поехал в Граварвог. Мы почти всех тех, кто переехал в столицу, опросили. Как закончим тут, посылаем гонца в Хусавик?

— Совершенно верно, — сказал Эрленд и повесил трубку.

Ева Линд тоже проснулась от телефонного звонка и копошилась на кухне. В той же одежде, что вчера, как и девушка из Гардабая, — Эрленд вернулся в притон, вынес ее, загрузил в машину и отвез обеих к себе.

Ева Линд убежала в туалет, не говоря ни слова, Эрленд услышал, как ее рвет. Эк ее разобрало, однако, судя по звукам. Голова не варит, силы есть только пойти на кухню и сделать кофе. Выпил две чашки, пока дочь не вернулась, вытирая лицо. Выглядит совершенно ужасно. Такая тощая, кожа да кости.

— Я знала, что она тоже балуется наркотой, — прохрипела Ева Линд, садясь напротив отца, — но встретила ее там по чистой случайности.

— Что случилось? — спросил Эрленд.

Ева подняла глаза.

— Я стараюсь изо всех сил, — сказала она, — но мне трудно.

— По твою душу приходили два сквернослова. Я нашел некоего Эдди, которому ты якобы должна, отдал ему немного денег. Он мне и подсказал, где тебя найти.

— Эдди в порядке, нормальный парень.

— Ты и дальше будешь стараться?

— Может, мне избавиться от него? — Ева Линд смотрела в пол. — Я не знаю, боюсь, вдруг теперь с ним что-то не так.

— По-моему, ты делаешь это намеренно.

Ева Линд подняла глаза:

— Кретин!!! Сраный кретин!

— Кто, я?!

— Да, ты.

— А что я, по-твоему, должен думать?! Ну-ка, доложи мне!!!

Эрленд взорвался.

— Как ты смеешь! Вечно жалеешь себя, я бедная-несчастная, я то да се!!! Это отвратительно! Как тебя от самой себя не тошнит?! Тебе так нравится общаться с этим сбродом, что ты ничего лучшего и вообразить не можешь? Да какое право ты имеешь так обращаться с собственной жизнью?! Какое право ты имеешь так обращаться со своим едва зачатым ребенком?! Ты думаешь, тебе плохо? Думаешь, ты такая одна на свете? Что тебе хуже всех? Нашлась тоже, обиженная!!! Я сейчас расследую смерть девочки, которой не исполнилось и четырех лет!!! Она заболела и умерла. Какая-то неведомая болезнь — и бах, ее нет! Я видел ее гроб, в нем метра нет!!! Слышишь, что я тебе говорю? Какое, к черту, у тебя вообще есть право жить?!! Ну-ка, доложи мне!

Эрленд орал, выскочил из-за стола, со всей силы бил по нему кулаками, задрожали чашки, он схватил первую попавшуюся и швырнул ее об стену за спиной Евы Линд. Тут на него совсем накатило — перевернул стол, смахнул на пол все, что на нем было, смахнул на пол все, что стояло у раковины и на подоконнике, кастрюльки, тарелки и стекло. Ева Линд сидела на стуле, не шелохнувшись, смотрела, как отец громит кухню. И вдруг зарыдала.

Приступ ярости прошел, Эрленд повернулся к Еве Линд, увидел, что у нее трясутся плечи, что она закрыла лицо руками. Грязные волосы, тонкие руки, запястья не больше его пальцев, тощая, вся дрожит. Босая, под ногтями грязь.

Попробовал отнять ее руки от лица, она не далась. Хотел извиниться, обнять ее.

Не сделал в итоге ни того ни другого, а просто сел рядом на пол. Зазвонил телефон, Эрленд его проигнорировал. Девушка из Гардабая не подавала признаков жизни. Телефон перестал звонить, квартиру наполнила тишина, слышно только, как рыдает Ева Линд.

Да, назвать меня образцовым отцом язык не повернется, и слова, что я ей говорил, кто-нибудь другой мог сказать и мне самому. Может, это я на себя орал, оттого что зол на Эрленда Свейнссона не меньше, чем на Еву Линд. Психолог бы объяснил мне, что я вымещаю на дочери гнев. Но кажется, все-таки сработало — еще никогда я не видел, чтобы Ева Линд плакала. С двух лет такого не случалось — впрочем, когда ей было два, я как раз от них и ушел.

Прошло еще немного времени, Ева Линд убрала руки от лица, вытерлась и шмыгнула носом.

— Это ее папаша, — сказала она.

— Ее папаша? — недоуменно переспросил Эрленд.

— Ну, который чудовище. В записке было «он чудовище, что я наделала». Так это ее папаша. Он к ней полез, как только у нее начали расти груди, и чем старше она становилась, тем дальше он заходил. Даже на ее свадьбе не нашел сил держать руки при себе! Утащил ее в какую-то комнату в ресторане, где никого не было, сказал ей, как сексуально она выглядит в свадебном платье, что он не в силах сдержаться, что не может пережить и мысли, что она его бросает. Начал ее лапать, тут-то у нее крыша и уехала.

— Ну и семейка! — простонал Эрленд.

— Я знала, что она баловалась наркотой — просила меня пару раз достать ей дозу. В общем, она совсем психанула и от отчаяния побежала к Эдди, в тот же день. С тех пор валялась в этом притоне.

— И мне кажется, ее мама обо всем знала, — продолжила, помолчав, Ева Линд. — С самого начала. И ничегошеньки не сделала, пальцем не пошевелила. Слишком, видишь, шикарный у них дом. Слишком много машин.

— А в полицию она обратиться не хочет?

— Ну ты даешь!

— В смысле?

— Ты что! Пройти через все эти унижения ради каких-то трех месяцев условно? И это при условии, что ей поверят! Пап, ты смеешься!

— Ну и что она собирается делать?

— Вернется к своему перцу, ну, мужу. Мне кажется, она его любит.

— Ага, значит, она считает, что сама во всем виновата?

— Да она сама не знает, что и думать.

— Нет, Ева. Она же написала: «Что я наделала?» Это значит, что она берет вину на себя.

— Ну не знаю, по-моему, она от ужаса просто не понимает, что говорит. Что, согласись, неудивительно.

— Нет, ну скажите мне, и почему всегда самые счастливые люди в этом мире — мерзкие чудовища, чертовы извращенцы?! Ходят, лыбятся, словно у них совести нет, словно их внутри ничего не гложет!!!

— Не смей больше со мной так говорить, — сказала Ева Линд. — Никогда больше, обещай.

— Ты еще кому-то должна, кроме Эдди?

— Есть еще кое-кто. Но с Эдди главная проблема.

Снова зазвонил телефон. В спальне проснулась девушка из Гардабая, огляделась, вылезла из кровати.

Брать трубку или черт с ней? Идти вообще на работу или тоже черт с ней? Может, остаться с Евой? Провести день с ней, сводить ее к врачу, чтобы он поглядел, что там с эмбрионом, — да вообще, посмотрел, как она и что. Быть рядом.

Телефон не переставал звонить. Девушка вышла в коридор, не понимая, где она, крикнула, есть ли кто дома. Ева Линд крикнула, что все на кухне. Эрленд встал, поздоровался с девушкой, та не ответила. Все спали в одежде. Девушка оглядела кухню, в которой только что отбесновался ее хозяин, косо посмотрела на него.

Придется все-таки взять трубку.

— Чем пахло в квартире у Хольберга?

Эрленд ни черта не понял. Чей это вообще голос? А-а, Марион Брим.

— Чем пахло? — переспросил Эрленд.

— Да-да, не помнишь, чем пахло у него в квартире?

— Ну, чем обычно пахнет в подвалах, — сказал Эрленд. — Влажность, вонь еще какая-то. Странный запах, я его не узнал. Лошадиный навоз, может быть, или в этом роде. А что?

— Нет, это не лошадиный навоз, — ответили из трубки. — Я тут за последние дни много читаю про Северное болото. Поговорили мы еще с одним водопроводчиком, знакомым, тот меня послал к другому водопроводчику. В общем, видишь, коротаю время в беседах с водопроводчиками, в моем списке уже добрый десяток.

— А чем тебе интересны водопроводчики?

— О, это жутко интересное занятие, трубопровод прокладывать. Кстати, ты мне ничего не сказал про пальчики на фотографии.

В голосе явно слышна обида.

— Не сказал. Как-то мы не затронули эту тему.

— Ну, это не важно, остальное ты мне про Гретара и Хольберга рассказал. Гретар, конечно, знал, что Ауд — дочь Хольберга. Но может быть, Гретар знал что-то еще.

На что это Марион намекает?

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Эрленд, помолчав.

— Смотри. Он ведь жил на Северном болоте, так? А какая самая любопытная особенность у этого района?

— Понятия не имею, — признался Эрленд. Загадочно изъясняется, поди пойми, что тут к чему.

— Не удивительно, что мы до сих пор не обратили на это внимания, — ведь это настолько очевидно.

— Ну так в чем дело-то?

В трубке замолчали. Театральная пауза, не иначе.

— В названии!!! Северное болото!

— И что?

— Ну трясина там, понимаешь, трясина! Дома построены на осушенном болоте.

26

В Граварвоге, в очередном трехэтажном бетонном доме, Сигурда Оли ждал сюрприз — не успел он и слова сказать, как дама, открывшая ему дверь, заявила, что знает, зачем он пришел, и пригласила зайти.

На дворе раннее утро, небо обложено, моросит. Осенняя мгла застилает город, словно предупреждая, что скоро уже зима, будет еще темнее и холоднее. По радио выступают люди, говорят, что такого дождя не видели уже лет десять — льет не переставая целую неделю.

Хозяйка предложила Сигурду Оли снять куртку, повесила ее на вешалку в шкафу. Из кухни вышел человек примерно того же возраста, что и хозяйка, пожал гостю руку. Обоим за семьдесят, одеты в спортивные костюмы и белые носки — видимо, собираются на пробежку. Сигурд Оли оторвал их от утреннего кофе.

Квартира маленькая, но умело обставленная — небольшая ванная, кухня, гостиная и просторная спальня, внутри жарко, как в бане. На предложение тоже выпить кофе Сигурд Оли кивнул и попросил к тому же стакан воды — у него пересохло во рту. Поговорили немного о погоде, но Сигурд Оли не мог больше терпеть.

— Значит, вы говорите, вы меня ждали, — сказал он, отхлебывая из чашки. Вкус отвратительный, подкрашенная вода, а не кофе.

— Ну, все только об одном и говорят, про эту несчастную женщину, что вы разыскиваете.

Сигурд Оли сделал круглые глаза.

— Ну, все, кто родом из Хусавика, — пояснила женщина таким тоном, словно Сигурд Оли должен был догадаться сам, ведь это так очевидно. — С тех пор как вы начали ее искать, мы ни о чем другом и не разговариваем. У нас такой клуб выходцев из Хусавика, здесь, в столице. Я уверена, все уже знают, что вы ищете эту несчастную.

— Так, значит, это самый горячий слух в городе? — спросил Сигурд Оли.

— Да что там в городе! Только вчера звонили трое моих знакомых из столицы, а сегодня утром уже из самого Хусавика. Все сплетничают только об этом.

— Ну и до чего вы досплетничались?

— Да ни до чего толком, — вздохнула хозяйка и глянула на мужа. — А что этот мужчина с ней сделал?

Даже не пытается скрыть любопытство, как же, такая клубничка! Как она смеет, какое ей дело! Сигурда Оли передернуло — отвратительно. Надо постараться не сболтнуть лишнего.

— Речь идет о некоторых телесных повреждениях, — сказал он. — Мы ищем жертву, но про это вы и так догадались.

— Еще бы. Но зачем? И все-таки, что он с ней сделал? И почему вы ищете ее сейчас? Я думаю, то есть мы думаем, — она кивнула в сторону мужа, который до сих пор не произнес ни слова, — как это странно, что после стольких лет вам зачем-то она понадобилась. Мне кто-то сказал, ее изнасиловали. Это правда?

— К сожалению, соображения тайны следствия не позволяют мне раскрывать подробности, — сказал Сигурд Оли. — Возможно, это вообще событие второстепенное — я имею в виду для дела, которым мы занимаемся сейчас. Думаю, вам не стоит поднимать такой уж шум — в смысле, когда вы говорите с земляками. У вас есть еще что-нибудь полезное для меня?

Хозяйка и хозяин переглянулись.

— Какой такой шум? — удивилась женщина. — Никакого шума мы не поднимаем. Скажи, Эйви?

Она поглядела на мужа, тот замялся.

— Эй, отвечай-ка! — прикрикнула она, муж вздрогнул.

— Нет, не думаю, нет, конечно, какой такой шум.

У Сигурда Оли зазвонил мобильный. Он не то что Эрленд, держит аппарат не в кармане куртки, где его не найдешь, а в специальном кожаном чехольчике на ремне брюк. Да и брюки выглажены, не то что у босса. Сигурд Оли извинился перед хозяевами и снял трубку.

— Приезжай-ка ты на квартиру к Хольбергу, да поскорее, — раздался из динамика голос Эрленда.

— А что происходит? — спросил Сигурд Оли.

— Копаем, брат, работа у нас, у полицейских, такая — копать, — сказали на другом конце, после чего раздались короткие гудки.

На Северном болоте Сигурд Оли застал и Эрленда и Элинборг. Босс стоял у порога подвальной квартиры, курил, Элинборг что-то делала внутри — кажется, ходит туда-сюда и принюхивается. Сигурд Оли вопросительно посмотрел на Эрленда, тот пожал плечами и выбросил сигарету. Вдвоем они зашли в квартиру.

— Вот скажи мне, чем тут пахнет, на твой взгляд? — спросил Эрленд Сигурда Оли, и напарник стал принюхиваться, как Элинборг. Все втроем стали ходить по комнатам и шумно втягивать воздух — все, кроме Эрленда, у которого после стольких лет курения обоняние почти атрофировалось.

— Когда я сюда вошла в первый раз, — сказала Элинборг, — я подумала, наверное, тут живут лошадники, или прямо в подвале, или где-то в доме. Запах был такой, какой бывает в конюшнях — то ли лошади, то ли сапоги для верховой езды, то ли седла, в этом духе. А может, лошадиный навоз — ну, в общем, конюшня конюшней. Такой же запах стоял в нашей с мужем первой квартире. Но и в том доме никаких лошадников не было. Запах был от мусора и сырости. Из батарей текло уже много лет, заливало постепенно ковер и паркет, и никто даже пальцем не подумал пошевелить. Мы еще переделали в спальню вторую ванную комнату, так рабочие схалтурили и просто забили слив соломой, а сверху положили тонкий слой цемента. Пройдохи! Все время у нас пахло канализацией — сквозь солому и цемент.

— И это значит? — спросил Эрленд.

— То, что здесь, на мой взгляд, такой же запах, только гораздо сильнее. Бррррр, какая вонь! Крысы, канализация и влажность.

— Марион Брим любит давать мне советы, — сказал Эрленд несколько неуверенным тоном, вдруг коллеги не знают этого имени. — Так вот, Марион уже несколько дней читает все, что есть в архивах про Северное болото. Последний совет, стало быть, такой — не упускать из виду, что у нас тут именно болото, а не что-то другое.

Элинборг и Сигурд Оли переглянулись.

— Северное болото некогда было как бы отдельной от остального Рейкьявика деревней, — продолжил Эрленд. — В самом центре города, но отдельной. Дома здесь начали строить в конце войны. Исландия стала независимой республикой, и тут началось строительство, улицы в новом районе, конечно, назвали в честь любимых героев саг, там, улица Гуннара, улица Греттира и прочее. И здесь собралась самая разная публика — от относительно обеспеченных людей, даже богатых, до едва ли не отбросов общества, которые только и могли себе позволить, что дешевые подвальные помещения. И еще тут живет очень много стариков вроде Хольберга, хотя большинство из них пообразованнее да поцивилизованнее его. И, что любопытно, старики живут как раз в таких вот подвальных квартирах. Это все не я раскопал, а Марион Брим.

Эрленд сделал глубокий вдох.

— И эти подвальные квартиры — важная особенность Северного болота. На самом деле никаких квартир в подвалах изначально не было — хозяева домов переделывали подвалы в квартиры — штукатурили стены, ставили плиты — в общем, превращали их в жилые. Раньше это были просто рабочие помещения, потому что дома находились — как это Марион говорит? — на самообеспечении. Вы понимаете, о чем я?

Коллеги покачали головами.

— Ну конечно, вы слишком молоды, не можете помнить, — сказал Эрленд, зная, что этим выведет коллег из себя. — В таких подвалах находились комнаты для прислуги, для горничных, которых нанимали себе люди побогаче. У них в этих норах были комнаты, где они спали, стирали, готовили еду, хранили полуфабрикаты и так далее, ну и ванная с туалетом.

— И очень важно, что все это на болоте, — сказал Сигурд Оли, не стараясь скрыть сарказма.

— Это правда очень важно, Эрленд? — спросила Элинборг.

— А под подвалами находится фундамент…

— Что очень необычно, — вставил Сигурд Оли, обращаясь к Элинборг.

— …как и в любом другом доме, — продолжил Эрленд, не обращая внимания на шуточки Сигурда Оли. — И если поговорить с водопроводчиками, как это последние несколько дней делает Марион Брим…

— Что это за чертов марионбрим и что это все за херня? — не выдержал Сигурд Оли.

— …то выяснится, что их регулярно вызывают именно на Северное болото. Потому что для них тут есть работа — то и дело в здешних домах, построенных много лет назад на болоте, случается одна и та же неприятность. Не во всех, в некоторых — часто это можно заметить, осмотрев дом снаружи. Эти дома покрывали снаружи штукатуркой, смешанной с камешками, вровень с землей. И на некоторых домах сегодня видно, что камешки и штукатурка заканчиваются выше современного уровня земли, а ниже торчит голая стена. Проблема в том, что земля оседает не только вокруг дома, но и внутри.

Ага, вот они и перестали ухмыляться!

— Риэлторы называют такие вещи скрытым дефектом постройки, и что с этим делать, толком никто не знает. Дома оседают вместе с грунтом, и нагрузка на трубы под домом увеличивается, часто они просто лопаются — прямо под полом подвала. Ты и оглянуться не успел, а все, что ты сливаешь в унитаз, попадает прямиком в фундамент. Это можно не замечать годами, если бетон в подвале достаточно прочный и не пропускает запах. Но часто на полу образуются пятна — в старых домах избыток горячей воды сливается прямо в канализацию, и подпол подвала, таким образом, наполняется кипятком. Пол нагревается, паркет идет волнами.

Ого, вот уже и слушают меня с открытыми ртами.

— И это все тебе рассказал этот человек, как его, Марион? — спросил Сигурд Оли.

— Чтобы починить все это, нужно взломать пол, — продолжил Эрленд, — залезть в подпол и заменить или запаять трубу. И водопроводчики, как говорит Марион, частенько сталкивались вот с чем — они просверливают пол насквозь, а там полость. Фундамент частенько довольно тонкий, и между бетоном и землей образуются пустоты. Иногда очень даже здоровые — земля оседает где на полметра, а где и на метр. Это же все трясина!

Сигурд Оли и Элинборг переглянулись.

— Значит, тут под полом есть пустое место? — спросила Элинборг, постучав ногой по полу.

Эрленд улыбнулся:

— Вы еще не знаете, до каких глубин умеет докапываться Марион Брим! Отыскался водопроводчик, которого вызвали в этот самый дом, в эту самую квартиру как раз в год тысячестолетия Исландии. Этот год хорошо помнят все исландцы, и водопроводчик без труда вспомнил, что его вызывали сюда, как раз по поводу мокрого пола.

— К чему это ты клонишь? — перебил Сигурд Оли.

— Водопроводчик вскрыл пол. Пол относительно тонкий, и под ним есть полости, не одна, а несколько, в разных местах. Водопроводчик очень хорошо все это помнит — в частности, потому, что Хольберг не дал ему закончить работу.

— Как это так, не дал закончить?

— Вот и водопроводчик тоже удивился. Он вскрыл пол, заменил трубу, а затем Хольберг буквально вышвырнул его на улицу, сказав, что закончит работу сам.

Помолчали. Сигурд Оли, как всегда, не сдержался первый.

— Марион Брим! — сказал он. — Марион Брим!

Повторил имя несколько раз, словно пытаясь понять, в чем тут секрет. Так я и думал, конечно, он слишком молод, не помнит те времена, ведь Марион в отставке уже много лет.

Сигурд Оли повторил имя еще раз, и еще, словно решал загадку, потом вдруг замолчал, подумал и спросил босса:

— Постой-ка. Кто такой этот Марион? Или эта Марион? Что это за имя такое? Это кто вообще, мужчина или женщина?

Сигурд Оли пристально посмотрел на Эрленда.

— Я сам порой задаю себе этот вопрос, — ответил Эрленд и вынул из кармана мобильный телефон.

27

Прибыла бригада судебных экспертов и немедленно приступила к вскрытию полов — сразу во всей квартире, в комнатах, на кухне, в ванной и в кладовке. Получение разрешения на эту операцию заняло весь день, Эрленду пришлось долго убеждать комиссара, что для вскрытия полов в квартире Хольберга есть достаточные основания. Еле уговорил, если бы не убийство, тот не согласился бы. Но зато дал разрешение сразу начать работу.

Эрленд представил раскопки в квартире Хольберга как один из шагов в поисках убийцы — ведь Гретар вполне может им быть, если он еще жив. И тут у полиции есть шанс поймать сразу двух зайцев — ибо если Марион Брим не ошибается, то следствие и снимет с Гретара подозрение в убийстве и заодно раскроет двадцатипятилетней давности дело о пропаже без вести.

Наступили сумерки, когда к дому подъехал грузовик — самый большой, какой только смогли найти. Туда предстояло загрузить весь Хольбергов скарб, кроме прикрученных к стенам шкафчиков и их содержимого. Вслед за грузовиком приехал трактор со здоровенным сверлом-перфоратором. Вокруг собрались следователи и судэксперты. Жильцов покамест не видно.

Весь день лил дождь, как и прошедшую неделю, но уже не такой сильный, к вечеру стало просто легко моросить. Эрленд, как обычно, стоял с сигаретой в руках, рядом — Сигурд Оли и Элинборг. Неподалеку собралась толпа зевак, близко подойти, правда, не решаются. Среди глазеющих — несколько журналистов, пара операторов с телевидения и фотографы. Соседние улицы заставлены машинами с логотипами телекомпаний и прессы. Эрленд подумал, не приказать ли им всем убираться, в конце концов, он же сам запретил следственной группе контактировать со средствами массовой информации.

Команда работала быстро, и квартира Хольберга вскоре опустела. Оставалось решить, что делать с вещами, — в итоге Эрленд приказал отправить все на полицейский склад.

В кузов закинули последнее — свернутые в трубку листы линолеума и ковры, — и грузовик, тарахтя, выехал со двора.

Начальник группы подошел к Эрленду и пожал ему руку. Лет пятидесяти, зовут Рагнар, полноват, черноволос и непричесан. Учился в Великобритании, читает только английские детективы и смотрит исключительно английские детективные сериалы.

— В хорошенькую же историю ты нас втянул, Эрленд, а? — хихикнул Рагнар, махнув рукой в сторону журналистов.

Веселый человек, ему ужасно понравилась идея взломать весь пол ради шанса найти под ним труп.

— Как тебе квартирка? — спросил Эрленд.

— Полы покрыты толстым слоем краски, похоже, такой, какой красят корабли, — ответил Рагнар. — Так сразу и не скажешь, вскрывали их раньше или нет, — никаких следов. Мы постучали по полу во всех местах, и отовсюду идет один и тот же гулкий звук. Видимо, пустоты под всей квартирой. Может, там грунт просел, а может, еще чего-то, не знаю. Бетон в этом доме качественный, настоящий, а не это дерьмо с шлаковыми добавками, да к тому же толстенный. Но кое-где есть влажные пятна на краске. Этот твой водопроводчик не может нам, часом, помочь?

— Он живет в доме престарелых в Акюрейри и клянется, что прежде сдохнет, чем согласится еще хоть раз съездить к нам сюда на юг. Но он очень подробно описал, где именно вскрывал пол.

— Еще мы засунули камеру в канализационную трубу, пробуем с ее помощью найти место починки.

— Ты уверен, что нам потребуется это чудовище? — спросил Эрленд, кивнув в сторону трактора с перфоратором.

— Понятия не имею. Мы захватили с собой оборудование поменьше, но пробиться сквозь этот бетон пока не смогли. Посмотрим, может, нам удастся просверлить дыру где-нибудь и запустить туда еще одну камеру.

— Надеюсь, этого будет достаточно. Не хотелось бы сносить дом целиком.

— И еще там воняет, как у черта из задницы, вот что я тебе скажу! — сплюнул Рагнар и предложил Эрленду проводить его в квартиру.

Внутри трое экспертов, одетые в белые халаты, ходили по квартире туда-сюда и стучали молотками по полу; те места, где звук был гулкий, отмечали фломастерами.

— Согласно данным из муниципалитета, это подвальное помещение переделали в квартиру в 1959 году, — сказал Эрленд. — Хольберг купил ее в 1962 году, вероятно, немедленно сюда въехал и больше никогда не переезжал.

Один из экспертов подошел и поздоровался с Эрлендом, в руках у него были поэтажные планы здания.

— Туалеты расположены посередине каждого этажа. Канализационные трубы спускаются сюда сверху и уходят под фундамент — тоже в центре подвала, в подвальном туалете. Туалет был здесь изначально, видимо, квартиру планировали вокруг него. Туалетная труба подсоединена к трубе ванной, идет оттуда прямо на восток, проходит под гостиной и спальной и выходит на улицу.

— Наши поиски не ограничиваются канализационной трубой, — заметил Рагнар.

— Разумеется, но мы запихнули камеру в нее снаружи, через уличный водосток. Коллеги сказали мне, что труба лопается где-то в районе спальни, так что мы решили сначала заглянуть туда. Насколько я понял, пол вскрывали тоже примерно там.

Рагнар кивнул и вопросительно посмотрел на Эрленда, тот пожал плечами, словно работа экспертов — не его дело.

— Лопнула она, по-видимому, недавно, — сказал Рагнар. — Оттуда, наверное, и идет запах. А ты говоришь, что твоего клиента закопали под полом лет эдак двадцать пять назад?

— Именно тогда он пропал без вести, больше покамест ничего сказать не могу, — ответил Эрленд.

Вся эта беседа проходила на фоне чего-то вроде колокольного звона — удары молотков по полу гулким эхом разносились по подвалу, отражаясь от голых стен. Один из экспертов достал из какого-то черного чемодана наушники, надел их, взял в руки дрель-перфоратор, включил ее в сеть, несколько раз нажал на кнопку, проверяя, работает ли. Дрель была в порядке, он установил сверло на полу и включил прибор. Звук оглушительный, остальные эксперты тоже быстро достали наушники.

Дрель не дала никакого эффекта — на толстом бетоне не появилось и царапины. Эксперт отложил дрель и мрачно покачал головой. Лицо в капельках пота, весь в пыли.

— Придется задействовать трактор. И еще нам потребуются маски. Кстати, давно хотел спросить, какому умнику пришла в голову эта увлекательная идея?

Эксперт в сердцах сплюнул.

— Хольберг едва ли мог просверлить тут дыру так, чтобы никто не заметил, — сказал Рагнар.

— А он ничего такого и не делал, дыру в полу пробил для него водопроводчик.

— Ты хочешь сказать, он его сквозь отверстие для канализационной трубы пропихнул вниз?

— Увидим. Возможно, нам придется под полом хорошенько повозиться. А может, там и вовсе ничего нет.

Эрленд вышел на улицу подышать свежим ночным воздухом. Сигурд Оли и Элинборг сидели в машине и ели горячие сосиски — Сигурд Оли сбегал в ближайший ларек. Эрленда на приборной доске ждала его сосиска, он заглотнул ее, не жуя.

— Если мы найдем там тело Гретара, что это нам даст? — чавкая, спросила Элинборг Эрленда.

— Дорого бы я дал, чтобы знать, — задумчиво отозвался Эрленд.

В этот момент на улице появился начальник рейкьявикской полиции и принялся что есть сил колотить по окну машины. Эрленд открыл дверь, начальник потребовал, чтобы тот вышел поговорить, примеру босса последовали Сигурд Оли и Элинборг. Начальника звали Хрольв, на работе его сегодня никто не видел — доложили, что он болен, но на вид — здоров как бык. Очень толстый, одевается так, что его еще больше полнит. Про него говорили, что он не живет, а спит летаргическим сном, — никакого толку от него ни в одном расследовании еще ни разу не было. Каждый год он неделями не появлялся на работе, сказываясь больным.

— Почему меня не поставили в известность о планируемой операции? — спросил Хрольв, дрожа от гнева.

— На работе сказали, ты болен, — ответил Эрленд.

— Да пошел ты, — плюнул Хрольв. — Ишь чего себе возомнил, думаешь, можешь рулить полицией, как хочешь, в мое отсутствие?! Как же, фигу, я твой начальник, забыл?! Ты обязан докладывать мне о любой подобной операции! Эти твои наития можешь запихнуть себе сам знаешь куда, сначала ты должен доложить мне!

— Хрольв, постой, на работе сказали, ты болен, — повторил Эрленд, притворяясь, что очень удивлен видеть начальника.

— Как тебе удалось обвести вокруг пальца комиссара? — шипел Хрольв. — Как ты вообще додумался, что тут под полом труп? У тебя же нет никаких улик, никаких доказательств! Ничего, кроме какой-то сраной чуши про оседающую землю и вонь. Ты что, совсем сбрендил?

Сигурд Оли осторожно подошел к кипящему начальнику.

— Простите, коллеги. Эрленд, тебя домогается какая-то женщина, — сказал он, протягивая Эрленду мобильный, босс оставил его в машине. — Это личное дело. Судя по голосу, она в жуткой панике.

Хрольв повернулся к Сигурду Оли и приказал ему убираться к чертям собачьим.

Сигурд Оли и бровью не повел.

— Эрленд, тебе нужно немедленно с ней поговорить.

— Что это все, черт побери, значит?! Да как вы смеете!!! Я что, пустое место?!! Я что, не существую?! — заверещал и затопал ногами Хрольв. — Что это за чертов заговор? Эрленд, если ты намерен взламывать полы в домах только потому, что оттуда воняет, то гляди, как бы не пришлось полиции всю оставшуюся жизнь только этим и заниматься! Это же абсурд! Чушь поросячья!

— Я не сам додумался, мне эту блестящую идею подкинули, автор — Марион Брим, если тебе интересно, — сказал Эрленд, словно и не слышал филиппик начальника. — Я решил, что идея стоящая, такого же мнения был и комиссар. Прошу прощения, что не стал докладывать тебе, но прими мои заверения, что я очень рад видеть тебя в добром здравии, — а ведь еще с утра по участку только и говорили, что ты едва встаешь с постели. Хрольв, я правда очень рад, с выздоровлением тебя! А теперь прошу меня извинить.

Эрленд повернулся спиной к Хрольву, тот выпучил глаза на Эрленда и Сигурда Оли, мучительно желая что-то такое им сказать, но не зная, что именно.

— Кстати, я тут подумал, — сказал Эрленд, — нам давным-давно пора сделать одну вещь.

— Ты о чем? — не понял Сигурд Оли.

— Свяжись с портовой службой, узнай, не могут ли они проверить, бывал ли Хольберг в Хусавике или окрестностях в начале шестидесятых.

— Есть, босс, а теперь будь так добр, поговори с этой мегерой.

— Какой мегерой? — сказал Эрленд, прикладывая трубку к уху. — Не знаком ни с одной мегерой.

— Ее звонок перевели тебе на мобильный, она сначала звонила в участок. Ей сказали, мол, ты занят, но она такой скандал подняла, что решили все-таки вас соединить.

В этот самый миг судебные эксперты запустили большой перфоратор. Из подвала раздался оглушительный грохот, из дверей повалила пыль. Полиция заранее задрапировала окна, чтобы снаружи не было видно, что происходит внутри. Наружу вышли все, кроме оператора машины, стали поодаль. Все как один посмотрели на часы, принялись обсуждать, не слишком ли поздно они это затеяли, ведь нельзя же ночью в жилом квартале поднимать такой грохот. Видимо, придется прерваться и продолжить наутро.

Эрленд нырнул в машину и захлопнул дверь. О, какие люди!

— Он здесь, — сказала Элин, услышав «здравствуйте» Эрленда. По тону слышно, она в сильном возбуждении.

— Элин, успокойтесь. О чем вы?

— Он стоит прямо перед моим домом, под дождем, смотрит на меня.

Не говорит, а шепчет.

— Кто, Элин? Вы дома? В Кевлавике?

— Я не заметила, когда он подошел, не знаю, сколько времени он уже тут стоит. Я только что его заметила. Меня не хотели соединять.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, Элин. Что происходит?

— Да об этом мужчине. Об этом чудовище. Я уверена, это он!

— Да кто?

— Подонок, который надругался над Кольбрун!

— Кольбрун? О чем вы, в конце концов?

— Я понимаю. Это невозможно, но я его узнала. Вот он, стоит на тротуаре.

— Вы ничего не путаете?

— Ничего я не путаю!!! Вы это бросьте! Я в полном порядке!!!

— Какой еще подонок, Элин?

— ДА ХОЛЬБЕРГ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!!! — яростно прошипела Элин. — Он стоит прямо у меня перед домом!

Эрленд молчал.

— Эй, вы там? — прошептала Элин. — Что вы намерены делать?

— Элин, — твердо сказал Эрленд, — это не может быть Хольберг. Хольберг мертв. Это кто-то другой.

— Нечего говорить со мной, как будто я дитя малое. Вот он, как живой, стоит на улице, под дождем, пялится на меня. Чудовище.

28

Связь оборвалась, Эрленд завел машину. Сигурд Оли и Элинборг проводили его взглядом — сдал назад сквозь толпу и растворился во мраке улицы. Коллеги переглянулись и пожали плечами — они уже давно решили: не стоит даже пытаться угадать, что приходит в голову боссу.

Еще не повернув на шоссе, Эрленд связался с полицией Кевлавика и послал их к дому Элин арестовать человека в голубом анораке, джинсах и белых кроссовках — так, сказала она, выглядит незваный гость. Эрленд обратил особое внимание полиции, что сирены и мигалки включать нельзя, надо приблизиться к нему медленно и бесшумно, дабы не спугнуть.

— Чертова мегера, точно Сигурд сказал, — буркнул себе под нос Эрленд, повесил трубку и полетел из столицы через Гаванский залив в Кевлавик.

Машин на дороге было много, видимость плохая, но Эрленд старался, как мог, — пролезал во все дыры, обгонял по встречной и проезжал на красный. В Кевлавике он был через полчаса. Когда рейкьявикской полиции выдали переносные мигалки, которые можно ставить на крышу обычных машин в случае необходимости, Эрленд смеялся, мол, зачем реальным следователям игрушки из детективных сериалов, — а вот сегодня как пригодились!

У дома Элин уже стояли две других полицейских машины, Элин и коллеги из Кевлавика ждали его внутри. Мужчина, оказывается, растворился во тьме буквально за пару минут до появления полиции. Элин показала приехавшим, в какую сторону убежал гость, но найти его не удалось. Приехавшие не знали, что им делать с хозяйкой, — она наотрез отказывалась говорить, что это был за человек и почему он ей угрожает; с их точки зрения, он не совершил ничего предосудительного — не считать же стояние под дождем перед домом уголовщиной?

По появлении Эрленда полицейские обратили свои вопросы к нему, он ответил, что мужчина имеет отношение к расследованию убийства в Рейкьявике, и приказал связаться со столичной полицией, если они найдут кого-либо по описанию Элин.

Элин места себе не находила, и Эрленд решил, что лучше всего спровадить коллег из ее дома побыстрее. С этим больших проблем не возникло — те сказали, что у них есть дела поважнее, чем бегать за галлюцинациями кевлавикских старух. Последнюю фразу они произнесли шепотом, дабы Элин не слышала, — и удалились.

— Клянусь, это был он, — сказала Элин Эрленду, едва за полицейскими закрылась дверь. — Я понимаю, этого не может быть, но это был он!

Эрленд внимательно посмотрел на нее — видно, что не прикидывается. С другой стороны, за последние дни ей пришлось пережить серьезный стресс.

— Элин, этого правда не может быть. Хольберг мертв, я видел его тело в морге. — Подумав немного, он добавил: — У него вскрыта грудная клетка, мне показали его сердце.

Элин смотрела ему прямо в глаза.

— Вы думаете, я с ума сошла. Думаете, мне это все привиделось. Мол, это я чтобы привлечь к себе внимание…

— Хольберг мертв, — перебил ее Эрленд. — Чего вы от меня хотите? Какой иной вывод я должен сделать?

— Ну, если это был не он, то его точная копия, — сказала Элин.

— Опишите его, пожалуйста, подробнее.

Элин встала, подошла к окну гостиной и ткнула пальцем в стекло.

— Вот, он там стоял, на дорожке между домами. Стоял совершенно неподвижно, смотрел как будто на меня. Я не уверена, заметил он меня или нет, я попыталась спрятаться. Я читала, начало темнеть, и я встала, чтобы включить свет, — и почему-то выглянула в окно. Тут я его и заметила. На голове ничего нет, казалось, ему плевать на дождь, мол, промокну — и что. Он стоял вон там, в двух шагах отсюда, но вид у него был такой, будто он глядит на меня с расстояния в тысячу миль.

Элин вздохнула.

— Черные волосы, на вид лет сорок, среднего роста.

— Элин, — сказал Эрленд. — Посудите сами. На улице темно, сильный дождь, из ваших окон почти ничего не видно. Дорожка не освещена. Вы сами носите очки. И после этого вы беретесь утверждать, что…

— Нет, сумерки только начинались, и я не сразу побежала звонить в полицию. Я хорошенько его разглядела — сначала из гостиной, потом из кухни. Я не сразу поняла, что это Хольберг или кто-то, как две капли воды на него похожий. Дорожка не освещена, но по улице все время проезжают машины, так что я ясно смогла разглядеть его лицо в свете фар.

— Но почему вы так уверены?

— Он вылитый Хольберг — каким тот был много лет назад, — сказала Элин. — Молодой Хольберг, а не старик, чью фотографию опубликовали в газетах.

— А вы видели Хольберга, когда он был моложе?

— Да, видела, один раз. Кольбрун как-то вызвали в полицию, мы не ожидали совершенно. Нам позвонили и сказали, мол, нужно ей еще раз явиться в участок и разъяснить кое-что по ее показаниям. Ложь, наглая ложь. Позвонил кто-то, сказал, здравствуйте, я из полиции, меня зовут Марион Брим. Что это вообще за имя такое дурацкое, Марион Брим? В общем, Кольбрун вызвали в Рейкьявик. Она попросила, чтобы я поехала с ней, ну я и согласилась. Нам надо было быть в столице рано утром. Значит, мы приходим, Марион нас встречает и заводит в какую-то комнату. Мы там сидим сколько-то времени, потом вдруг открывается дверь и входит Хольберг, а Марион у него за спиной, у двери.

Элин замолчала.

— И что было дальше? — спросил Эрленд.

— У сестры случилась истерика. Хольберг ухмыльнулся до ушей, сделал какой-то неприличный жест, что-то такое языком показал, и Кольбрун вцепилась в меня, как будто пошла ко дну. Она не могла дышать, а Хольберг, мразь такая, расхохотался, и тут у Кольбрун начался припадок — ни с того ни сего она отпускает меня, падает на пол, глаза закатываются, изо рта идет пена. Тут Марион выталкивает Хольберга вон. Вот в тот единственный раз я и видела этого подонка и никогда не забуду его мерзкую морду.

— И вы хотите сказать, что сегодня ночью видели у окна это же самое лицо?

Элин кивнула:

— Я была в шоке, конечно, что и говорить, и, конечно, я понимаю, что это никак не мог быть сам Хольберг, но этот мужчина похож на него как две капли воды.

Стоит ей рассказать, до чего мы дошли в расследовании? К какому выводу я склоняюсь? Что можно ей рассказать, все ли, не все ли? Может, я вообще все это придумал, а твердой почвы под этим и нет никакой.

Посидели, помолчали. Час поздний, пора домой. Эрленд почему-то подумал о Еве Линд и сразу ощутил боль в груди. Потер ребра, словно так можно облегчить боль.

— С вами все в порядке? — спросила Элин.

— Знаете, мы в последние дни разрабатываем одну версию. Признаюсь сразу, у меня нет пока никаких решающих доказательств, — сказал Эрленд, — но то, что произошло сегодня, — еще один косвенный довод в ее пользу. Если мой информант не врет и Хольберг в самом деле изнасиловал еще одну женщину, есть вероятность, что у нее родился от него ребенок, как и у Кольбрун. Я все время считал это вероятным — из-за записки, которую мы нашли на теле Хольберга. Возможно, у него был еще сын. Если то изнасилование произошло до 1964 года, то этому сыну сейчас как раз около сорока. И в этом случае вполне возможно, что сегодня вечером именно он стоял у вас под окнами.

Элин в ужасе посмотрела на Эрленда:

— Сын Хольберга? Возможно ли такое?

— Ну вы сами сказали, он похож на Хольберга как две капли воды.

— Да, но…

— Я все время об этом думаю. Мне кажется, нам чего-то недостает в этом деле, не хватает одного звена в цепи. Что, если это звено — ваш сегодняшний гость?

— Но что ему делать у меня под окнами?

— Ну, это очевидно.

— В смысле?

— Вы — тетка его сестры, — сказал Эрленд и поднял глаза на Элин.

Как меняется выражение лица! Сначала удивление, потом — что-то другое, как только она поняла, что я сказал.

— Это конечно, Ауд его сестра, — сказала Элин. — Но откуда ему знать про меня? Откуда он узнал, где я живу? Как он сумел связать меня и Хольберга? В газетах же ничего про него не было, ни про изнасилование, ни про дочку. Что Ауд его дочь, никто не знал. Так откуда же этот человек узнал, кто я и где я живу?

— Может быть, когда мы его поймаем, он нам сам расскажет.

— Как вы думаете, это он убил Хольберга?

— Хорошенькие вы мне вопросы задаете! Это же получается, он убил собственного отца, — сказал Эрленд.

Элин задумалась.

— О боже мой, вы правы!

— Хотя все возможно, конечно. Если еще раз его увидите, сразу звоните мне.

Элин встала и подошла к окну, словно думала, что вечерний гость снова появится на дорожке.

— Простите меня, я была в истерике, когда звонила вам. Я на секунду подумала, что это сам Хольберг, и потеряла рассудок. Это было такое ужасное потрясение — снова его увидеть. Но знаете, я не испугалась. Мне не было страшно, я скорее пришла в ярость, но я заметила что-то необычное в нем — он как-то так стоял, как-то так наклонил голову, мне показалось, будто он жалеет о чем-то, у него был такой печальный, что ли, вид. Я подумала, наверное, он плохо себя чувствует. Это неудивительно, конечно — он ведь, наверное, вышел с отцом на связь. Как вы думаете?

— Для начала я не уверен на сто процентов, что этот человек существует в действительности, — сказал Эрленд. — То, что вы сегодня видели, поддерживает мою теорию, верно. Но у нас на этого человека ничего нет, и в квартире Хольберга нет его фотографий. С другой стороны — незадолго до убийства кто-то несколько раз звонил Хольбергу, и мы знаем, что Хольберга эти звонки очень беспокоили. Впрочем, это все.

У Эрленда зазвонил мобильный.

— Во что ты нас втянул, кретин старый?!! — завопил в трубку Сигурд Оли; судя по тону, рвет и мечет. — Они попали сверлом в канализационную трубу, и оттуда поперло говно — миллионы сраных мерзких букашек!!! Мы там все блевали!!! Где ты, черт тебя дери?!

— В Кевлавике. Гретара не нашли?

— Нет, никакого сраного Гретара под твоим сраным полом не нашли!!! — заорал Сигурд Оли и бросил трубку.

— Вот еще что, господин инспектор, — сказала Элин, — я только сейчас поняла это, когда вы заговорили про Ауд. Я теперь понимаю, что не ошиблась, — я тогда не поняла, но теперь точно вспомнила. У него было такое лицо… словно не одно, а два. И ни одно из них я не думала снова увидеть своими глазами до гробовой доски. Я сказала про Хольберга, но я увидела на его лице и другие черты, которые тоже не забуду никогда.

— О чем вы?

— Наверное, я поэтому-то и не испугалась, только сразу не поняла почему. Он ведь и на Ауд похож, вот в чем дело. Его черты лица напомнили мне Ауд.

29

Сигурд Оли уложил мобильный обратно в чехол и вернулся в подвал.

Когда перфоратор пробил канализационную трубу, он находился внутри вместе с экспертами. Из-под пола пошла такая чудовищная вонь, что Сигурда в самом деле едва не стошнило. Вместе со всеми он ринулся к выходу, его отпустило, только когда он оказался на свежем воздухе. Назад вся команда вернулась в очках и респираторах, но жуткий запах проникал даже сквозь защиту.

Оператор трактора сумел расширить дыру в полу над канализационной трубой — это оказалось много проще, чем пробить пол в первый раз. Сигурд Оли подумал было, а сколько лет назад сломалась труба, но в ужасе прогнал эту мысль. Судя по всему, содержимое канализации занимало значительный объем пространства под полом — из дыры шел дымок. Сигурд Оли посветил в дыру фонарем — похоже, грунт просел как минимум на полметра.

По бурого цвета поверхности ползали миллионы маленьких черных жучков. Когда же в луче света Сигурд Оли увидел убегающий куда-то хвост, он в отвращении отскочил подальше.

— Осторожно! — крикнул он и побежал вон из подвала. — Там под полом крысы. Законопатьте дыру и вызывайте службу по борьбе с вредителями. Стоп, стоп! Немедленно прекращаем все работы!!!

Никто и не подумал возражать. Эксперты закрыли дыру в полу полиэтиленом, и через миг в подвале никого не было. Оказавшись снаружи, Сигурд Оли первым делом сорвал с себя маску и стал жадно заглатывать воздух, словно боялся куда-то не успеть; его примеру последовали все остальные.

О ходе операции на Северном болоте Эрленду доложили по дороге из Кевлавика. Группа вызвала службу по борьбе с вредителями, и пока все живое в подвале не отправится в мир иной, никаких действий полиция предпринимать не намерена. Сигурд Оли уехал домой, Эрленд поймал его по телефону в душе.

Элинборг тоже вернулась домой, а на Северное болото приехали химики. Пока они работали, вход в подвал охранял часовой. Всю ночь у дома дежурили две полицейские машины.

В начале десятого Эрленд попал наконец к себе, дверь отцу открыла Ева Линд. Спасенная из притона невеста уехала, сказав Еве Линд, что направляется к мужу, узнать, как и что. Не знает, соберется ли с духом рассказать ему, почему сбежала со свадьбы. Ева Линд долго уговаривала ее не молчать, к чему ей покрывать подонка, который после всего этого не смеет даже называться ее отцом. Покрывать его до сих пор — последнее, что нужно делать.

Эрленд и Ева Линд сели друг напротив друга в гостиной, и отец рассказал дочери все, что успел выяснить с начала расследования, все свои идеи, все, над чем думал последнее время. Пересказ, Эрленд знал это, помогает самому лучше понять, что в деле к чему, а за последние дни случилось столько, что неплохо попробовать еще раз составить ясную картину. Он рассказал дочери почти все, что произошло с момента обнаружения тела Хольберга в подвале, — про запах в квартире, про записку, про старинный снимок в письменном столе, про грузовик и компьютер с порнографией, про эпитафию, про Кольбрун и ее сестру Элин, про Ауд и ее неожиданную смерть, про собственные кошмары, про встречу с Эллиди в тюрьме, про исчезновение Гретара, про идеи, которые ему подкидывает Марион Брим, про поиски второй жертвы Хольберга, про человека под окнами дома Элин, возможно, сына Хольберга. Попытался, пересказывая дочери все это, составить четкий и логичный план всей истории, задавал самому себе вопросы, рассматривал свои теории с разных сторон. Наконец Эрленд зашел в тупик и замолчал.

Ведь он не стал говорить Еве Линд про мозг девочки — которого не было в черепе. Куда он мог деться и как это могло произойти, Эрленд до сих пор не понимал.

Ева Линд слушала отца, не перебивая, заметив только, что Эрленд все время массирует себе грудную клетку. Ей показалось, она понимает, как глубоко дело Хольберга задело отца, как тяжело ему. Он устал, он словно бы отступает, уступает врагу — раньше с ним подобного не бывало. О несчастной девочке ему особенно трудно говорить — голос такой, словно пытается от самого себя спрятаться, не давать волю эмоциям.

— Ты, когда орал на меня с утра, говорил про какую-то девочку. Это и есть Ауд? — спросила Ева Линд.

— Ага, ага. Она, кажется, ну, в смысле, ее мать считала, что дочка — это ей дар божий, — сказал Эрленд. — Она ее любила, любила и до смерти, и еще сильнее после. Извини, я не хотел на тебя кричать, совсем не хотел, но пойми, когда я гляжу на твою жизнь, как наплевательски ты относишься к себе, как не бережешь себя, как не желаешь себя уважать, когда я вижу, какие травмы ты сама себе наносишь, — у меня опускаются руки. И когда я на фоне этого вижу крошечный гробик, я совсем перестаю понимать, что к чему в этом мире. Я не понимаю, что за черт здесь происходит, и я хочу…

Эрленд замолчал.

— Вышибить из меня последнее дерьмо, — закончила за отца Ева Линд.

Эрленд пожал плечами:

— Я сам не знаю, чего хочу. Может быть, лучшее — не делать вообще ничего. Пусть жизнь идет своим чередом. Может, надо обо всем забыть, уволиться к черту, заняться каким-нибудь полезным делом. Почему мне надо во все это вмешиваться? Зачем мне вся эта грязь? Вся эта мразь? Зачем мне говорить с людьми вроде Эллиди, заключать сделки с подонками вроде Эдди, наблюдать, как люди вроде Хольберга получают удовольствие от своих фокусов. Зачем мне читать отчеты об изнасилованиях, вскрывать полы домов, под которыми кишмя кишат крысы. Зачем мне выкапывать из земли детские гробы…

Эрленд все сильнее давил себе на грудь.

— Когда ты начинаешь, ты думаешь, это все ерунда, тебя это не касается. Думаешь, ты сильный, ты крепкий, ты выдержишь, чужая боль пройдет мимо тебя. Думаешь, ты закован в этакие доспехи, которые к тому же с годами будут делаться все прочнее, думаешь, что можно смотреть на всю эту мерзость издалека и жить своей жизнью, как будто то, что ты видишь на работе, — не твое дело, чужая жизнь. А вот и нет. Нет никакого «издалека», нет никаких доспехов, ты гол как сокол, и сил в тебе — шиш! Отвращение, омерзение преследует тебя с утра до ночи, тебя тошнит, ты словно одержим злым духом, который лезет тебе в душу и не оставит тебя в покое, пока ты не поверишь: эта мразь, эта мерзость — и есть жизнь, и нет никакой другой жизни. Пока ты не забудешь к черту, как живут нормальные, обыкновенные люди. Вот это мое дело нынешнее — из таких. Оно словно злой джинн, которого выпустили из бутылки, — ему вольно пытать тебя, травить тебе душу и тело, пока не упадешь замертво, пока не станешь калекой.

Эрленд тяжело вздохнул.

— Чертова трясина, вот что это такое!

Отец не стал продолжать, и Ева Линд тоже хранила молчание.

Некоторое время спустя она встала, села рядом с Эрлендом и обняла его одной рукой. Как резво, ритмично бьется у папы сердце, как капли дождя, под этот стук так хорошо засыпать! В итоге она и заснула, со счастливой улыбкой на лице.

30

На следующий день, около девяти утра, полиция и судебные эксперты собрались перед домом Хольберга. Было еще совсем темно, как обычно, шел дождь. Утреннее радио сообщило, что Рейкьявику осталось недолго до повторения рекорда по выпавшим осадкам, поставленного в октябре 1926 года.

Канализационную трубу очистили, всю насекомую и прочую живность ликвидировали. Дыра в полу была расширена, так что в нее одновременно могли пролезть два человека. Перед входом в подвал топталась группа жильцов с верхних этажей. Они собирались вызывать водопроводчиков чинить трубу и ждали разрешения полиции.

Вскоре выяснилось, что полость вокруг канализационной трубы не очень большого объема, всего около трех квадратных метров, и не имеет выходов — грунт просел не под всем полом. Труба треснула в том же месте, что и много лет назад; старая пайка хорошо видна, и земля под трубой отличается от той, что вокруг. Эксперты обсуждали, не стоит ли расширить дыру еще и не удалить ли весь грунт, пока не станет ясно, что на самом деле происходит под полом.

Обсудив возможные действия, эксперты решили, что пол треснет, если удалить весь грунт целиком, поэтому лучше просверлить еще несколько отверстий тут и там и воспользоваться мини-камерами.

Сигурд Оли стоял поодаль, пока эксперты сверлили дыры в полу, запускали туда камеры и настраивали два монитора. Камеры были совсем маленькие — этакие узенькие трубки на шарнирах и с лампой на конце; их можно было поворачивать в разные стороны с помощью дистанционного управления. Эксперты находили места, где из-под пола раздавался гулкий звук, сверлили там дырки, запускали в них камеры и смотрели, что показывают мониторы.

На мониторах была черно-белая и, с точки зрения Сигурда Оли, весьма низкокачественная картинка. Уж он-то знает, что такое качество — у него дома немецкий телевизор за целых полмиллиона крон.

Эрленд приехал на место, когда все камеры были установлены и можно было начинать осмотр подпола, вскоре после него появилась и Элинборг. Сигурд Оли заметил, что босс сегодня брит и одет в чистое, да что там, кажется, его одежду даже погладили. Невероятно!

— Ну как дела? — спросил Эрленд, зажигая сигарету.

— Сейчас включат камеры и будут смотреть, — сказал Сигурд Оли. — Мы можем присоединиться — вон там экраны, все как по телику.

— В канализации ничего не нашли? — Эрленд со смаком втянул дым.

— Почему же. Миллионы жучков и крыс.

— Боже, какая чудовищная вонь, — поморщилась Элинборг и вынула из сумочки наодеколоненный носовой платок. Эрленд предложил ей сигарету, она отказалась.

— Хольберг мог запихнуть Гретара под пол через дыру, которую проделал водопроводчик, — сказал Эрленд. — Идея могла прийти ему в голову, когда он понял, что под полом есть пустое место, а после того, как он запихнул туда Гретара, он мог лопатой прикопать его, благо земли тут полно.

Все трое собрались за спинами экспертов перед экранами, но толком ничего не могли разобрать. Лучик света бегал туда-сюда, вверх и вниз. Иногда на экране показывался бетон — пол снизу, иногда — грунт, просевший в разных местах на разную глубину. Кое-где грунт подходил прямо к полу, но в других местах были провалы почти на метр.

Некоторое время коллеги провели, наблюдая за мониторами. В подвале было шумно — эксперты постоянно сверлили новые дырки. Вскоре у Эрленда кончилось терпение, и он вышел на улицу, за ним Элинборг, за ней Сигурд Оли.

Все трое сели к Эрленду в машину. Босс еще вчера рассказал коллегам, почему внезапно укатил в Кевлавик, но подробно обсудить случившееся у них пока времени не было.

— Так что вы понимаете, это событие — отличная пара к записке на трупе, тут явно что-то есть. И если человек, которого видела Элин, и правда так похож на Хольберга, то это вписывается в мою теорию насчет его второго ребенка.

— Откуда мы знаем, что у Хольберга был этот второй, то есть первый, ребенок, — принялся рассуждать Сигурд Оли. — У нас нет никаких доказательств, только слова Эллиди, будто бы Хольберг изнасиловал другую женщину. А Эллиди — чертов кретин.

— Никто из знакомых Хольберга никогда не говорил, что у него был сын, — добавила Элинборг.

— Из наших информантов Хольберга вообще никто толком не знал, — возразил Сигурд Оли. — В этом все и дело. Он был одиночка — общался с парой коллег по работе, и только, скачивал из интернета порнуху, вел дела с подонками вроде Эллиди и Гретара. Не удивительно, что про него никто ничего не знает.

— Я вот чего не могу понять, — сказал Эрленд, — если сын Хольберга в самом деле существует, то откуда он узнал об Элин, тетке Ауд? Ведь это, наверное, значит, что он знает про Ауд, что она его сестра, так? Если он знает Элин, значит, он должен знать и про Кольбрун и про изнасилование. Но откуда, как он смог все раскопать? Ведь в прессе не было никаких сообщений о подробностях нашего расследования. Откуда у него эта информация?

— Может, ему это сам Хольберг рассказал? — предположил Сигурд Оли. — Как думаешь?

— Ага, может, он его пытал перед тем, как убить, — сказала Элинборг.

— Прежде всего, мы не можем быть на сто процентов уверены, что этот человек, сын Хольберга, существует, — ответил Эрленд. — Элин была в истерике, когда увидела его. И даже если он существует, у нас нет никаких оснований полагать, что он убил Хольберга. Мы даже не знаем, знал ли он о том, что Хольберг его отец, что он родился при таких вот ужасных обстоятельствах. Эллиди говорил, что женщине, которую он изнасиловал до Кольбрун, досталось еще больше, чем ей, как это он выразился, «Хольберг порвал ее на куски». И если она забеременела, то я не представляю себе, как бы у нее хватило духу рассказать об этом сыну. Ведь она даже в полицию не пошла. У нас нет на Хольберга никаких материалов по этому делу. Нам очень нужно найти эту женщину, если она, опять-таки, существует в природе…

— Да-да, а мы тем временем готовим к сносу жилой дом в поисках человека, который, может быть, никакого отношения к этому делу и не имеет, — заметил Сигурд Оли.

— Может, Гретара и нет вовсе в этом подполе, — сказала Элинборг.

— Каким это образом? — не понял Эрленд.

— Ты что думаешь, он еще жив? — уточнил Сигурд Оли.

— Гретар, думаю, знал о Хольберге все, — сказала Элинборг. — Он знал про его дочь, иначе бы не стал делать фотографию ее могилы. И уж конечно, он знал, при каких обстоятельствах она появилась на свет. Если так, то он, скорее всего, знал, есть ли у Хольберга другие дети.

Эрленд и Сигурд Оли с интересом посмотрели на Элинборг.

— Может, Гретар еще жив, — продолжила она, — и вышел на связь с сыном Хольберга. Если так, то вот вам и объяснение, откуда этот сын мог узнать про Элин и Ауд.

— Но Гретар пропал почти четверть века назад, с тех пор о нем ничего не слышали, — возразил Сигурд Оли.

— Ну, это еще не значит, что он мертв, — не уступала Элинборг.

— И тогда… — начал было Эрленд, но Элинборг его перебила:

— Не думаю, что мы можем решительно исключить такую возможность. Почему нам не предположить, что Гретар до сих пор жив? Тела не нашли, может, он уехал из страны. Да еще проще — такому, как он, достаточно сбежать на какой-нибудь удаленный хутор, и все, ищи-свищи. Всем наплевать, никто по нему не скучает.

— Таких случаев я не припомню, — сказал Эрленд.

— Каких случаев? — спросил Сигурд Оли.

— Чтобы пропавший без вести вдруг объявлялся четверть века спустя. Когда в Исландии пропадают люди, они пропадают навсегда. Никогда, ни один человек не возвращался, проведя неведомо где двадцать пять лет. Никогда.

31

Эрленд оставил коллег следить за делами на Северном болоте и отправился на Баронскую улицу встречаться с патологоанатомом. Тот заканчивал исследование тела Хольберга, как раз закрывал его простыней, когда вошел Эрленд. Тела Ауд нигде не было видно.

— Ну что, нашли девочкин мозг? — спросил врач.

— Нет, — ответил Эрленд.

— Я поговорил со своей старинной подругой, она профессор на медицинском факультете Университета Исландии, объяснил ей, в чем дело. Я вас не спросил, но, надеюсь, вы не против. Она не удивилась, что мозга мы не нашли. Помните, есть такой рассказ у Халльдора Лакснесса?

— Про Навуходоносора? Конечно, я как раз вспоминал его в последние дни, — сказал Эрленд.

— Называется «Лилия», кажется, не так ли? Я давно его не перечитывал, но там, кажется, такой сюжет — два студента-медика похищают тело, а вместо него в гроб кладут камни. В те дни никто не следил за органами и телами, Лакснесс совершенно прав. Тем, кто умирал в больницах, делали вскрытие, если только это не запрещала полиция, собственно, вскрытия проводились в анатомических театрах для студентов. Иногда изымались органы, какие угодно и в любом количестве. А потом тело зашивали и покойника хоронили, как полагается. В настоящее время все совсем по-другому. Аутопсию делают только в случае согласия родственников, а органы изымаются, только если соблюден ряд обязательных условий. Так что в наши дни никто ничего не ворует.

— Вы в этом уверены?

Врач пожал плечами.

— Мы ведь не об органах для трансплантации ведем речь? — уточнил Эрленд.

— Это совершенно другое дело. Как правило, люди соглашаются отдать органы покойных родственников, если речь идет о жизни и смерти.

— А где находится исландский банк органов?

— Да в одном этом здании их тысячи, — ответил врач. — Прямо здесь, на Баронской улице. А самая большая коллекция в Исландии — коллекция Нильса Дунгаля, он был деканом медицинского факультета в первой половине двадцатого века.

— Вы можете меня проводить туда? — спросил Эрленд. — Ведь там, наверное, есть список, откуда органы?

— Разумеется, все тщательно задокументировано. Я взял на себя смелость проверить сам, но для вас ничего не смог найти.

— Ну и где же тогда мозг нашей девочки?

— Вам лучше поговорить с моей подругой, посмотрим, что она скажет. Думаю, в университете тоже есть свои реестры органов.

— Почему вы мне сразу об этом не сказали? — спросил Эрленд. — Сразу, как поняли, что мозга в черепе у девочки нет? Вы что-то подозревали, не так ли?

— Поговорите с моей подругой. Думаю, я вам и так рассказал больше, чем должен был.

— Значит, в университетской коллекции есть свой реестр?

— Да, насколько мне известно.

Врач записал для Эрленда координаты своей знакомой и попросил оставить его в покое — ему нужно работать.

— То есть вы знали про Кунсткамеру, — сказал Эрленд.

— Да, один из залов в этом здании называли Кунсткамерой, — ответил врач. — Его закрыли некоторое время назад. Не спрашивайте меня, что стало с содержимым, я не имею ни малейшего понятия.

— Мне только кажется или вам неудобно об этом говорить?

— А ну прекратите немедленно!

— Что?

— Прекратите, я сказал!

Профессора, к которой Эрленда послал патологоанатом, звали Ханна, она возглавляла медицинский факультет Университета Исландии. На Эрленда смотрела таким взглядом, словно он раковая опухоль на нежном теле ее кабинета и его следует удалить при первой же возможности. Немного моложе Эрленда, очень строгая, говорит быстро и отвечает, не задумываясь, сразу дает понять, что никаких шуточек или разговоров вокруг да около терпеть не намерена. Едва только Эрленд принялся издалека излагать, зачем пришел, как его перебили и потребовали выкладывать все начистоту, да побыстрее. Эрленд улыбнулся про себя — Ханна сразу ему понравилась, не пройдет и получаса, подумал он, как мы перегрызем друг другу глотки. Одета в темный костюм, несколько полновата, невысокого роста, никакой косметики, блондинка, выражение лица серьезное, взгляд пронзительный.

Хорошо бы увидеть, как она улыбается.

Этому его желанию сбыться было не суждено.

Когда он пришел, Ханна читала лекцию. Эрленд постучался в аудиторию и спросил, не здесь ли она, — словно заблудился в коридорах университета. Профессор попросила его подождать окончания занятий, и Эрленд добрую четверть часа простоял в коридоре, как будто его выставили из класса за плохое поведение. Затем дверь аудитории распахнулась, и Ханна вышла оттуда маршевым шагом, не оглядываясь на Эрленда, прошествовала мимо, бросив на ходу, чтобы он следовал за ней. Это было не так легко — казалось, за каждый его шаг она успевает сделать два.

— Представления не имею, чего полиция может от меня хотеть, — произнесла она в воздух, лишь немного обернувшись, как бы проверяя, что Эрленд не слишком далеко отстал.

— Скоро узнаете, — задыхаясь, сказал Эрленд.

— Весьма на это рассчитываю, — ответила Ханна и открыла следователю дверь в свой кабинет.

Эрленд изложил ей, зачем пожаловал. Слова гостя на миг повергли хозяйку кабинета в задумчивость, и пока она молчала, Эрленд воспользовался моментом и коротко рассказал ей историю Ауд и ее матери, добавив несколько слов о диагнозе и собственно о том, что мозга в черепе девочки не обнаружено.

Молчание длилось еще некоторое время, после чего Эрленда спросили:

— Повторите, в какую больницу ее госпитализировали?

— В Кевлавикскую. Скажите, откуда вы берете образцы органов для занятий со студентами?

Ханна ошеломленно посмотрела на Эрленда:

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Если я правильно понимаю — ведь я не эксперт, — сказал Эрленд, — у вас на факультете используются человеческие органы, для обучения. Кажется, вы их называете биообразцы. Мой вопрос очень простой — откуда вы их получаете?

— Мне кажется, что я совершенно не обязана что бы то ни было сообщать вам на этот счет, — ответила Ханна и принялась разбирать бумаги у себя на столе, словно пытаясь показать, что у нее и без Эрленда дел хватает и его вопросы не заслуживают ее внимания.

— Нам очень важно понять, — сказал Эрленд, — нам в полиции очень важно понять, где находится мозг девочки, если он не уничтожен. Вероятно, какая-то информация содержится в ваших архивах. Мозг поступил на исследование после смерти девочки, но на положенное место его не вернули. Вполне возможно, что история тут простая — для качественного изучения опухоли потребовалось длительное время, а девочку нужно было уже хоронить. Я полагаю, что ее мозг оказался у вас — где же еще храниться органам, как не в университете и больницах. Так что не думайте, будто можете задирать передо мной нос, — я могу вам и вашему каменному личику устроить массу неприятностей, а заодно университету и всем остальным. Вы прекрасно знаете, журналисты умеют вынуть душу из кого угодно — так вот я, по случаю, хорошо знаком с парой людей из прессы и телевидения, и мне стоит только попросить, как они запросто организуют вам очень веселую жизнь.

Ханна посмотрела Эрленду прямо в глаза, тот и не подумал тушеваться. Так они смотрели друг на друга некоторое время.

— Сколько веревочке ни виться… — выдохнула Ханна.

— А все конец будет, — закончил Эрленд за нее. — Разумный подход, рассказывайте.

— В таких делах руководствовались лишь одним правилом, но вы сами понимаете, я ничего не могу вам сказать. Все эти вопросы крайне деликатные.

— Поймите, я не занимаюсь расследованием пропажи мозга девочки как таковым, — сказал Эрленд. — Я не утверждаю даже, что эта пропажа — преступление, у меня нет никаких оснований предполагать, что мозг украли. По мне, вы можете делать с трупами все, что вам заблагорассудится, если только эти действия не выходят за пределы разумного.

Выражение лица у его собеседницы стало еще свирепее.

— И если готовить будущих врачей иначе нельзя, то я уверен, многие люди согласятся считать ваши действия оправданными. Но это все высокие материи, а у меня дело очень простое и приземленное. Мне нужно найти один конкретный орган для проведения нового его исследования, так что если вы можете помочь мне отследить его судьбу с момента извлечения из тела умершей и до сего дня, то я буду вам чрезвычайно признателен. Эта информация нужна мне лично, в частном порядке.

— В каком смысле «вам лично»?

— В том смысле, что я не намерен давать этому делу ход, что бы там ни выяснилось. Нам нужно найти этот мозг, вот и все. Плюс меня интересует, почему нельзя было взять образец, почему потребовалось извлекать мозг целиком.

Ханна задумалась.

— Я, разумеется, не знаю подробностей истории, которой вы занимаетесь, но сегодня действуют более строгие правила насчет аутопсий, чем тогда, — сказала она, помолчав. — И если вас интересует практика шестидесятых годов, то ничего нельзя исключать. Вы говорите, что девочку вскрыли, несмотря на протесты матери. Таких случаев в те годы было сколько угодно. Сегодня — другие правила, родственников немедленно извещают о смерти и сразу же испрашивают разрешения на аутопсию. И если они возражают, ничего не делают — за исключением каких-то абсолютно особых случаев. Случай, о котором вы говорите, однако, относится как раз к числу таких исключений, самых тяжелых. Потерять ребенка — жуткая трагедия для родителей, и в этой ситуации не у всех врачей хватает смелости официально испросить у них разрешения на вскрытие.

Помолчали еще.

— Кое-какие записи у нас уже оцифрованы, — продолжила она, — остальное в архивах в нашем же здании. Записи весьма подробные. Самая крупная больничная коллекция органов расположена на Баронской улице — как вы сами понимаете, основное обучение проходит не в университете, а в клиниках. Знания получают из практики.

— Патологоанатом почему-то не захотел показывать мне банк органов, а сначала попросил поговорить с вами, — сказал Эрленд. — Я не понимаю почему, при чем здесь вы и университет?

— Давайте посмотрим, что у нас есть в компьютерной базе, — сказала Ханна, пропустив вопрос Эрленда мимо ушей.

Она встала и подошла к не замеченной ранее Эрлендом двери в боковой стене, отперла ее ключом и ввела пароль на клавиатуре рядом с замком. Дверь открылась, и Ханна предложила Эрленду последовать за ней в просторный зал без окон, где вдоль стен стояли шкафы с ящиками, а посередине — столы с компьютерами. Профессор еще раз спросила у Эрленда имя девочки и дату ее смерти, ввела их в поисковую систему.

— В базе ее нет, — задумчиво сказала она, глядя в монитор. — Покамест оцифрованы лишь данные с 1984 года. Мы собираемся перевести в электронную форму все архивы, но пока дошли только до 1984-го.

— Значит, то, что меня интересует, хранится вот в этих шкафах, — сказал Эрленд.

— Вообще-то у меня на все это нет времени. — Ханна посмотрела на часы. — Мне давно пора читать следующую лекцию.

Все же она окинула взглядом ящики, подошла к одному из них, прочла надпись над ручкой, перешла к другому, затем к третьему. Тут и там она вынимала ящики, проглядывала папки, но все быстро задвигала на место.

И что только хранится в этих папках?

— У вас тут истории болезни?

Ответом ему был раздраженный стон.

— Только не говорите мне, что вы к нам по делам Комитета по неприкосновенности частной жизни, — добавила она и с грохотом закрыла очередной ящик.

— Я просто спросил.

Ханна открыла еще один ящик.

— Вот, смотрите, тут есть что-то на тему биообразцов, — сказала она. — 1968-й год. Есть кое-какие имена, но вашей девочки тут нет.

Она задвинула ящик на место, вытащила соседний.

— А тут еще несколько дел на ту же тему. Так, постойте-ка. Вот она, кажется, ваша Ауд, и ее мать тоже. Да, это они.

Ханна пробежала глазами бумаги.

— Да, изъят один орган, — произнесла она, словно говорила сама с собой. — Место изъятия: Кевлавикская больница. Разрешение родственников — прочерк. Отметок об уничтожении органа нет.

Ханна закрыла папку.

— В нашем банке ее мозг не числится.

— Можно я гляну? — спросил Эрленд, даже не пытаясь скрыть свой жаркий интерес к папке.

— Вы ничего нового не узнаете, — сказала Ханна, убирая папку в ящик и задвигая его на место. — Я сообщила вам все, что вам следует знать.

— Что там сказано? Что вы от меня скрываете?

— Ничего. А теперь мне пора к студентам.

— Хорошо, не смею вас задерживать. Но через час-другой вернусь — и не один, а с ордером на обыск. Так что, если не хотите оказаться за решеткой, позаботьтесь, чтобы эта папка была на своем месте.

И Эрленд направился к выходу.

— Вы обещаете, что никто, кроме вас, не узнает о содержимом этой папки? — прозвучал вопрос, когда Эрленд уже почти закрыл за собой дверь.

— Я вам все уже сказал. Эта информация нужна мне лично, в частном порядке.

— Хорошо, смотрите. — Ханна вынула папку из ящика и вручила ее Эрленду.

Эрленд вернулся и погрузился в изучение содержимого. Ханна достала из кармана пачку сигарет и закурила — не обратив ни малейшего внимания на табличку «Курить запрещено». Вскоре комната наполнилась табачным дымом.

— Кто такой этот Эйдаль? — спросил Эрленд, дочитав до конца.

— Один из самых знаменитых медиков-исследователей в Исландии.

— Очень мило. И это вы хотели от меня скрыть? Не понимаю зачем. Могу я с ним поговорить?

Ответа не последовало.

— В чем дело? — повторил свой вопрос Эрленд.

Ханна тяжело вздохнула. Ясно, обдумывает, говорить или нет.

— Говорят, у него дома хранится известное количество органов, — сказала она, помолчав.

— Он коллекционирует органы? — удивился Эрленд.

— Не знаю, но говорят, у него дома есть нечто вроде коллекции.

— Коллекционер органов, любопытно.

— Не знаю, коллекционер он или нет, но говорят, что у него дома есть сколько-то склянок.

— Надо полагать, мозг девочки хранится у него, — сказал Эрленд. — В этих бумагах написано, что он получил ее мозг для исследования. В чем проблема, почему вы не хотели, чтобы я это знал?

— Эйдаль — один из ведущих наших исследователей, — процедила Ханна сквозь сжатые зубы.

— Который держит у себя на полке мозг четырехлетней девочки!!! — заорал Эрленд.

— Я сразу смекнула, вы не из тех, кто способен понимать ученых.

— Чего тут понимать-то?!

— Зачем только я пустила вас к себе в кабинет!!! — рявкнула Ханна.

— Эту фразу мне уже приходилось слышать, — парировал Эрленд.

32

Элинборг нашла женщину из Хусавика.

В ее списке оставались две фамилии, и она отправилась по этим адресам, предоставив Сигурду Оли в одиночку следить за работой команды судебных экспертов на Северном болоте. Реакция первой женщины была стандартной — жуткое, но немного деланное удивление, ведь она уже слышала эту историю от кого-то, даже несколько раз, да чего уж там, попросту не могла дождаться, ну когда же ей в дверь позвонит полиция. Зато вторая, последняя в списке!

Вторая вообще не пустила Элинборг на порог. Наотрез отказалась разговаривать. Захлопнула дверь у Элинборг перед носом, бросив, что ничего не знает и ничем не может помочь.

Но что-то в ее повадке было странное. Она как будто колебалась, словно ей требовалось собрать все свои силы в кулак, чтобы дать Элинборг от ворот поворот. Похоже, это все отрепетировано. Она, как и прочие, явно ждала визита полиции, но, в отличие от всех остальных, ничего не хотела про историю узнать, напротив, старалась избавиться от незваной гостьи из полиции как можно быстрее.

Элинборг готова была поклясться, что эта женщина — та самая. Еще раз проглядела информацию о ней. Зовут Катрина, заведует отделом в Рейкьявикской городской библиотеке. Муж — менеджер в крупном рекламном агентстве. Шестьдесят лет, трое детей, все рождены с 1958 по 1962 год. Переехала из Хусавика в столицу в шестьдесят втором и с тех пор живет здесь.

Элинборг еще раз позвонила в дверь.

— Мне кажется, вам стоит со мной поговорить, — сказала она, когда Катрина снова ей открыла.

Смотрит странным взглядом.

— Ничем я вам помочь не могу, — резко сказала она. — Я знаю, что вам нужно, до меня дошли слухи. Про изнасилование мне ничего не известно. Надеюсь, вам этого достаточно. Пожалуйста, не беспокойте меня больше.

Попыталась снова захлопнуть дверь.

— Меня вы, может, еще и прогоните, но у меня есть коллега, его зовут Эрленд, он ведет расследование убийства Хольберга, так вот его еще никому прогнать не удавалось. В следующий раз, открыв дверь, вы обнаружите на пороге Эрленда, и будьте уверены, он никуда не уйдет. Он не из тех, у кого перед носом можно захлопнуть дверь. И если миром уладить дело не получится, сюда прибудет наряд и вас доставят в участок.

— Оставьте меня в покое, — сказала Катрина и захлопнула-таки дверь.

Я бы с радостью, подумала Элинборг, только увы, и сразу же набрала номер Эрленда, он как раз покидал здание университета. Выслушав Элинборг, он пообещал быть на месте через десять минут.

Приехав, Эрленд заметил лишь машину Элинборг, припаркованную рядом с домом, а самой коллеги нигде не было видно. Дом — большой особняк, два этажа, гараж на две машины. Эрленд позвонил в дверь, к его удивлению, открыла Элинборг.

— Думаю, это она, — почти шепотом сказала коллега. — Минут пять назад вышла ко мне извиняться. Сказала, что лучше поговорит с нами здесь, чем в участке. До нее дошли слухи о наших поисках, и она ждала нас. Она что-то знает про изнасилование.

Элинборг проводила Эрленда в гостиную.

Хозяйка дома встала пожать гостю руку и попыталась улыбнуться — вышло не слишком убедительно. Одета традиционно, серая юбка и белая блузка, волосы прямые, пышные, до плеч, пробор. Высокая, ноги худые, плечи узкие, симпатичная, выражение лица приятное, но тревожное.

Эрленд окинул гостиную взглядом. Везде книги — в застекленных шкафах, дверцы, судя по всему, заперты на ключ. У окна стоит письменный стол, в центре комнаты — кожаный диван и два кресла, между ними журнальный столик. На стенах картины, акварели в изящных рамах, семейные фотографии. Эрленд пригляделся — все фотографии старые. Три мальчика с родителями, самые свежие — со времен конфирмации детей. Как будто никто из них и не думал взрослеть, заканчивать школу, жениться.

— Мы собираемся купить себе что-нибудь поменьше, — сказала Катрина извиняющимся тоном, заметив, что Эрленд внимательно осматривает комнату. — Дом такой большой, а нас всего двое, нам столько не нужно.

Эрленд кивнул:

— Ваш муж дома?

— Альберт возвращается сегодня поздно вечером. Он за границей, я как раз надеялась, что мы успеем с вами переговорить до его возвращения.

— Присядем? — предложила Элинборг.

Катрина еще раз извинилась — как же она забыла предложить гостям сесть! Сама села на диван, Эрленд и Элинборг — в кресла напротив.

— Что вы от меня хотите? — спросила Катрина, по очереди взглянув в глаза обоим. — Не понимаю, при чем тут я. Человека этого убили, я не имею к этому никакого отношения.

— Хольберг — преступник, — сказал Эрленд. — Он изнасиловал одну женщину в Кевлавике, она родила от него дочку. Расследование показало, что за ним и раньше водилось подобное. Следы вели к некоей женщине из Хусавика, примерно того же возраста, что и вторая жертва. Кто знает, возможно, он и позднее продолжал в том же духе, но у нас нет об этом ничего. Нам нужно отыскать его первую жертву, из Хусавика. Хольберга убили в собственной квартире, и у нас есть основания полагать, что его смерть связана с его криминальным прошлым.

Коллеги не преминули отметить, что эта речь как будто не произвела на Катрину ни малейшего впечатления. Ее не шокировала ни новость о том, что Хольберг был насильником, ни что от него родилась девочка. Не задала ни одного вопроса ни про вторую жертву, ни про ее дочь.

— Вы как-то спокойно это все воспринимаете, — сказал Эрленд.

— Да, — сказала Катрина, — а почему я должна как-то иначе реагировать?

Эрленд задумался.

— Вы можете что-нибудь нам рассказать о Хольберге? — спросил он наконец.

— Я его сразу узнала по фотографиям в газете, — выдохнула Катрина.

Даже тень попытки сопротивления ушла из голоса, не говорит, а шепчет.

— Хотя он сильно изменился.

— Это фотография из дела, — объяснила Элинборг. — Нам ее передали из министерства транспорта, он недавно обновлял права. Работал водителем грузовика, колесил по всей стране.

— Мне он тогда назвался адвокатом из Рейкьявика.

— А работал в те годы, скорее всего, на портовую службу, — сказал Эрленд.

— Мне едва исполнилось двадцать лет, у нас с Альбертом уже было двое детей, когда это случилось. Мы рано стали жить вместе. Альберт был в море тогда — он лишь изредка выходил в море, а так держал небольшой магазинчик и заодно подрабатывал агентом для страховой компании.

— Он знает о случившемся? — спросил Эрленд.

Катрина замолчала в нерешительности.

— Нет, я никогда ему не говорила. Буду вам признательна, если и сейчас вы ему ничего не скажете.

Помолчали.

— Вы кому-нибудь рассказывали? — спросил Эрленд.

— Нет, никому.

Она снова замолчала. Эрленд и Элинборг выжидали.

— Я виню за это себя. О боже мой, — вздохнула она, — я знаю, что это неправильно, что я ни при чем. Это было сорок лет назад, и я до сих пор виню себя, хотя знаю, что я ни при чем. Сорок лет.

Коллеги молчали.

— Не знаю, что вы хотите выяснить, какие подробности вас интересуют. Я уже сказала, Альберт был в море, я веселилась с друзьями, и мы познакомились с этими двумя на танцах.

— Этими двумя? — перебил ее Эрленд.

— С Хольбергом и еще одним человеком, они были вместе. Я так и не узнала, как его зовут. У него был с собой фотоаппарат, он его всем показывал, мы немного поговорили с ним о фотографии. Они пошли с нами к моей подруге, там мы еще выпили. Нас было четверо, четверо девушек, две замужем. Посидели немного, я засобиралась домой, он предложил меня проводить.

— Хольберг? — спросила Элинборг.

— Да, Хольберг. Я сказала «нет», попрощалась и пошла домой, одна. Там было недалеко идти. Но едва я открыла дверь — мы жили в отдельном доме, на новой улице, тогда как раз шло строительство в Хусавике, — как вдруг вот он, стоит у меня за спиной. Что-то сказал, я не разобрала, потом толкнул меня внутрь и закрыл дверь. Я была в шоке, не знала, удивляться или пугаться. Я была немного пьяна. Разумеется, я понятия не имела, кто он такой, ни разу его до того не видела.

— Так почему вы себя вините? — спросила Элинборг.

— Я заигрывала с ним на танцах, наверное, — сказала Катрина, помолчав. — Ну, пригласила его потанцевать со мной. Не знаю, зачем я это сделала. Я выпила, а вообще-то я не пью, это не мое. Я просто веселилась с друзьями, решила немного оторваться. Безответственная дура! Пьянь!

— Вам не в чем себя винить… — начала было Элинборг.

— Вы это бросьте! Ваши слова ничего не могут изменить, — сказала Катрина тихо и посмотрела в глаза Элинборг, — нечего мне объяснять, чего стоит, а чего не стоит. Нет смысла.

— В общем, он вертелся вокруг нас на танцах, — продолжила она, вздохнув. — Произвел вполне приятное впечатление, умел шутить, вообще такой весельчак. Играл с нами в игры, заводил нас. Я потом вспомнила, что он спросил, дома ли сегодня Альберт, а я ответила, что сегодня дома одна. Но он так это спросил, что мне и в голову не пришло ничего подозрительного.

— В общем, та же история, что с женщиной в Кевлавике, — сказал Эрленд. — Она, судя по всему, согласилась, чтобы он ее проводил. Он попросил позвонить, вызвать такси, и она пустила его домой, и тогда он напал на нее на кухне.

— Ни с того ни с сего он обратился в совершенно другого человека. Чудовище, отвратительная мразь. Какие только слова он не говорил! Сорвал с меня пальто, затолкнул в прихожую, стал оскорблять — боже, я слов-то таких не слышала! Возбудился, раскочегарился весь, я пыталась его вразумить, но ничего не вышло, я стала кричать и звать на помощь, и тогда он набросился на меня и заткнул мне рот. А потом потащил в спальню…

Она собрала всю волю в кулак и рассказала им, в подробностях, скрупулезно, что и как с ней сделал Хольберг. Ничего не забыла о той ночи — помнила все детали, даже мельчайшие. В тоне — ни намека на сентиментальность, она словно зачитывала отчет патологоанатома, сухой и бесстрастный. Никогда не говорила прежде об этом происшествии, и Эрленд заметил, что она словно держит дистанцию — говорит так, будто бы все это произошло не с ней, а с кем-то другим, не тогда, не там. В другом месте, в другое время.

В другой жизни.

Пару раз Эрленд и Элинборг не выдерживали, закрывали глаза от ужаса.

Катрина замолчала.

— Почему вы не сообщили об этом подонке в полицию? — спросила Элинборг.

— Он был сущее чудовище, обещал прикончить меня, если я кому-нибудь расскажу и его арестуют. Хуже того, сказал, что если я подам заявление, то он скажет, будто я сама его пригласила к себе, уговаривала переспать со мной. Он не так выразился, но я поняла, о чем он. Он был очень силен, просто великан, но не оставил на мне ни синяка — видимо, знал, что делает. Я только потом это поняла. Он пару раз ударил меня по лицу, но не оставил следов.

— Когда это случилось?

— В 1961 году, осенью.

— А что было после? Вы его видели когда-то еще…

— Нет, никогда его после не видела. Только когда в газетах появилось объявление…

— А потом вы уехали из Хусавика?

— Мы давно планировали это, Альберт все время говорил, что надо нам переехать. И после случившегося я перестала возражать. Люди в Хусавике добрые, город симпатичный, но я ни разу не возвращалась туда.

— До этого, как вы сказали, у вас с мужем было двое детей, мальчики, судя по фотографиям, — сказал Эрленд, кивнув в сторону рамок на стенах, — а потом у вас родился еще и третий. Когда это было?

— Два года спустя, — ответила Катрина.

Эрленд посмотрел ей в глаза и сразу понял — впервые за время разговора ему говорят неправду. По какой бы это причине?

33

— Почему ты не стал расспрашивать ее дальше? — поинтересовалась Элинборг, выйдя на улицу вслед за боссом.

Когда Эрленд, услышав про «два года спустя», встал и поблагодарил Катрину за помощь, Элинборг была ошарашена и не смогла скрыть удивления. Босс проигнорировал круглые глаза коллеги — как так, ведь мы только-только дошли до дела! — поклялся хозяйке дома, что дальше него и Элинборг сказанное ею не пойдет и что он понимает, как тяжело ей было рассказывать им о случившемся, и на этом откланялся.

— Потому что она начала врать, — сказал Эрленд. — Мы и так подвергли ее слишком тяжелому испытанию. Это не конец, беседа продолжится. А пока нужно прослушивать ее телефон и поставить за домом наружное наблюдение, отслеживать ее перемещения, ее гостей и так далее. Нужно выяснить, чем занимаются ее сыновья, добыть их современные фотографии, но так, чтобы не привлекать к нашей работе внимания. Нужно также найти людей, которые знали Катрину по Хусавику, может быть, они смогут вспомнить подробности того вечера — впрочем, это я, наверное, уже загнул. Я дал Сигурду Оли задание связаться с портовой службой и выяснить, ездил ли Хольберг в те годы в Хусавик. Может, он уже получил нужную информацию. А ты добудь копию свидетельства о браке Катрины и Альберта, надо проверить, в каком году они поженились.

Эрленд сел в машину.

— Да, Элинборг, когда она пригласит нас в следующий раз, ты мне понадобишься.

— Я поверить не могу, что люди на такое способны. Неужели он и правда сделал все, что она нам рассказала? — спросила Элинборг, не в силах забыть слова Катрины.

— Наш Хольберг был явно человек всемогущий, — мрачно съязвил Эрленд и отъехал.

На Северном болоте босса дожидался Сигурд Оли. С ним связались из телефонной компании — собрали информацию о звонках на номер Хольберга за неделю, предшествовавшую убийству. Два звонка были из транспортной компании, где он работал, три других — с телефонов-автоматов в городе, два из кабинки на Ключевой улице, один из кабинки на автобусной станции Хлемм.

— Что еще?

— Еще коллеги разобрались с порнухой у него на компе. Отсмотрели довольно много — это ужас что такое. Парень был просто больной, ничего отвратительнее во всем интернете не сыскать, тут и тебе зоофилия, и педофилия, и что угодно. Покойник был извращенец первого ранга. Ребята мне сказали, что больше это смотреть не хотят.

— Позвони им, скажи, не надо, все и так уже ясно, — распорядился Эрленд.

— Да, пожалуй, на изысканный внутренний мир этой мрази мы нагляделись достаточно, — согласился Сигурд Оли.

— Ты хочешь сказать, он заслужил дыру в черепе в форме собственной пепельницы?

— Сам-то как думаешь?

— Так, а что с портовой службой?

— Еще не связался с ними.

— Тогда пошевеливайся.

— О, кажется, нам кто-то машет, — сказал Сигурд Оли.

Коллеги стояли у входа во двор дома Хольберга. Из подвала в этот момент как раз вышел человек в белом халате — из бригады судебных экспертов — и принялся махать им руками. Судя по всему, пребывал в крайнем возбуждении. Эрленд вышел из машины и вместе с Сигурдом Оли и экспертом спустился в подвал. Чем-то обрадованный человек в белом халате пригласил поглядеть на один из мониторов. В руках он держал пульт дистанционного управления, подключенный к одной из камер под полом гостиной.

Напарники долго смотрели на экран, но ничего не могли понять — изображение было словно в снегу, нерезкое и слабо подсвеченное. Можно было различить грунт и бетонный пол, но кроме этого, ничего необычного вроде бы не наблюдалось. Так прошло несколько минут, наконец эксперт не выдержал.

— Ну вот, смотрите сюда. — Он ткнул пальцем в экран. — Видите, вот здесь, прямо под полом?

— Что?

На взгляд Эрленда, там ничего не было.

— Неужели не видите?

— А что мы должны видеть? — спросил Сигурд Оли.

— Да вот, кольцо.

— Кольцо? — переспросил Эрленд.

— Ну! Мы нашли под полом кольцо, это совершенно ясно. Вот, посмотрите внимательнее.

Коллеги покрутились вокруг экрана, прищурив глаза, и все-таки сумели заметить какой-то предмет, возможно, действительно кольцо. Изображение, впрочем, было размазано, словно кольцо было закрыто какой-то пленкой.

— Кажется, оно во что-то завернуто, — сказал Сигурд Оли.

— Да-да, возможно, это пластиковая изоляция, какую используют строители, — откликнулся эксперт.

Вокруг экрана собрались уже все занятые работой в подвале люди.

— Вот, еще раз, смотрите сюда, — продолжил эксперт, — вот эта линия, я думаю, и есть кольцо. Кажется, надето на палец — вот видите, эта линия, вероятно, палец. В общем, тут в углу явно что-то лежит, надо посмотреть, что это.

— Вскрывайте пол, — отдал приказ Эрленд. — Давайте, в самом деле, посмотрим.

Команда судебных экспертов сразу же принялась за работу, обвели фломастером место на полу гостиной и стали сверлить дырки дрелью-перфоратором. Воздух в гостиной наполнился бетонной пылью, Эрленд и Сигурд Оли надели марлевые повязки и отступили за спины экспертов. Дыра в полу мало-помалу становилась все шире — бетонная плита имела в толщину около тридцати сантиметров.

Как только был удален первый крупный фрагмент, работать стало много легче — один за другим эксперты выносили на улицу куски бетона. Вскоре из-под пола показался слой изоляционной пленки, той самой, которую было видно на экране. Эрленд улыбнулся Сигурду Оли, тот довольно закивал.

Да, в самом деле, толстая пластиковая изоляционная пленка, плотная, почти непрозрачная, ничего не видно. Боже, как же тут все-таки воняет, я уже забыл, а еще эта пыль.

Сигурд Оли снял маску, чтобы лучше видеть, наклонился к коллегам:

— Эй, ребята, как думаете, вот когда в Египте фараонов откапывают, это так же выглядит?

Все рассмеялись, накопившееся напряжение как рукой сняло.

— Боюсь только, этот клиент на фараона не тянет, — сказал Эрленд.

— Нет, правда, я поверить не могу. Неужели мы нашли Гретара под полом у Хольберга? — Сигурд Оли только что не подпрыгивал в предвкушении. — Двадцать пять лет спустя! Да оторвите мне яйца! Это блестяще, черт побери!

— А его мать была права, — сказал Эрленд.

— Мать Гретара?

— Ну да, она сказала, «наверное, его у меня украли».

— Ага, завернули в пластик и спрятали под полом.

— Марион Брим, кто бы мог подумать, — прошептал Эрленд и покачал головой.

Эксперты продолжали орудовать перфораторами, и вскоре пол треснул, отвалился большой кусок бетона, и предмет, завернутый в пластик, явился на свет божий. Большой рулон пленки, длиной в рост человека. Эксперты подумали, стоит ли вскрывать сверток прямо на месте, решили, что лучше будет аккуратно извлечь его из-под пола и отправить в морг на Баронской улице — если в свертке есть улики, то так ни одна из них не будет потеряна.

Кто-то принес в подвал заранее подготовленные носилки, их положили рядом с дырой в полу. Двое отложили дрели и спрыгнули вниз, но сверток оказался слишком тяжелым, потребовалось еще двое помощников. Немного усилий — и сверток освободили из земли, подняли и положили на носилки.

Эрленд встал на одно колено и наклонился к носилкам, попытался разглядеть, что под пленкой. Кажется, видно лицо, ссохшееся, немного разложившееся, кажется, видны зубы, нос.

— Не так уж и плохо выглядит, учитывая, где его держали, — сказал он, распрямляясь.

— А это что? — спросил Сигурд Оли, указывая пальцем в дыру.

— Что?

— Кажется, там фотопленка лежит или я ошибаюсь?

Эрленд снова встал на колени и наклонился — в самом деле, фотопленки, присыпанные землей. Целый ворох пленки. Отснятой, хотелось бы верить.

34

До вечера Катрина не выходила из дому.

К ней никто не приходил, по телефону она не звонила.

Ближе к ночи на большой машине к дому подъехал человек с увесистым чемоданом. Вероятно, это муж хозяйки, Альберт. Она говорила, что он в командировке в Германии и должен сегодня вернуться.

За домом наблюдали двое полицейских в гражданском. Телефон прослушивался. Установили местонахождение двух старших сыновей, где младший — неизвестно. Разведен, снимает квартиру в Сторагерди, но дома его нет. За этой квартирой тоже установили наблюдение. Следствие приступило к сбору всевозможной информации о нем, его описание разослали во все участки по стране, но покамест не стали сообщать о нем в газеты и на телевидение — маловато улик.

Эрленд остановил машину перед моргом на Баронской улице — туда привезли откопанное под полом квартиры Хольберга тело, вероятно, тело пропавшего Гретара. Патологоанатом, тот самый, который осматривал Хольберга и Ауд, извлек труп из пластика.

Внутри оказался мужчина, голова резко откинута за спину, рот открыт, словно он кричит от боли, руки вытянуты вдоль тела, кожа бледная, высохшая, местами большие пятна плесени. Голова сильно повреждена, волосы длинные, бесцветные, обрамляют лицо.

— Ему удалили внутренности, — сказал врач.

— Что?

— Тот, кто его закопал, удалил внутренности. Очень мудрое решение, если хочешь хранить тело в собственном доме. Иначе так вонять будет, что держись. А тут покойник просто высох внутри пластика и в результате очень хорошо сохранился.

— Можно установить причину смерти?

— На голове у него был пластиковый мешок, можно предположить, что покойный задохнулся, но мне нужно будет уточнить. Я вам позднее все подробно расскажу. Это ведь так сразу не делается. Вы знаете, кто это? Бедняга, выглядит неказисто.

— У меня есть некоторые подозрения, — сказал Эрленд.

— Вы поговорили с моей коллегой?

— О, восхитительная женщина!

— Я совершенно того же мнения!

В участке Эрленда ждал Сигурд Оли, но босс только махнул рукой — мол, следуй за мной — и отправился прямиком к судебным экспертам. Те отпечатали крупным планом несколько снимков с пленок, найденных под полом у Хольберга. По дороге Эрленд рассказал Сигурду Оли про разговор с Катриной. Начальник экспертов Рагнар ждал их в своем кабинете — на столе лежали пленки и отпечатки. Все трое стали их разглядывать.

— Нам удалось что-то выжать только из этих трех, — сказал Рагнар, — и, признаться, я понятия не имею, что тут изображено. Нам передали семь пленок по двадцать четыре кадра, три были совершенно черные, непонятно, экспонировали их или нет, из прочих — вот эти три кадра. Узнаете что-нибудь?

Эрленд и Сигурд Оли прищурились.

Черно-белые фото, два наполовину черные, словно затвор открылся не до конца, остальная часть изображения не в фокусе, ничего не разберешь. Третий снимок получше — на нем фотограф снимал сам себя в зеркале. Аппарат — маленький, плоский, сверху — внешняя вспышка с четырьмя лампами, на зеркале блик. Фотограф одет в джинсы и рубашку, поверх — длинная летняя куртка.

— Вы еще помните, как появились эти внешние вспышки? — В голосе Эрленда мелькнула ностальгическая нотка. — Целая революция.

— О, еще бы, как же не помнить, — подхватил Рагнар, ровесник Эрленда. Сигурд Оли неодобрительно посмотрел на обоих и покачал головой.

— Это что, автопортрет? — сказал Эрленд.

— Ну, лицо трудно разглядеть, мешает фотоаппарат, — ответил Сигурд Оли, — но, наверное, это сам Гретар?

— А где это снято, не узнаете? — спросил Рагнар.

В зеркале отражалась часть комнаты за спиной фотографа. Эрленд разглядел стул, журнальный столик, ковер на полу, кажется, занавеску, больше ничего нельзя было разобрать. Лицо человека в зеркале было ярко освещено, все остальное терялось во тьме.

Они долго пялились на фотографию, и наконец Эрленд заметил что-то непонятное слева от фотографа, похоже на лицо, профиль — брови и нос. Может, он ошибается, но там явно что-то прячется в тени.

— Можем мы увеличить вот этот участок? — спросил Эрленд Рагнара; тот ничего любопытного не заметил. Сигурд Оли взял снимок в руки и поднес к лицу, но тоже ничего не обнаружил. Что там такое углядел Эрленд?

— Не вопрос, дело пары секунд, — ответил Рагнар и пригласил их пройти с ним в фотолабораторию.

— На пленке есть отпечатки? — спросил Сигурд Оли.

— Да, два набора, те же, что на фотографии с кладбища, то есть это Гретар и Хольберг.

Фотографию отсканировали и спроецировали на большой экран, затем увеличили нужную Эрленду часть — на экране появилось множество черных точек, которые ни во что не складывались, даже Эрленд не мог сказать, куда делась увиденная им тень лица. Помощник Рагнара поколдовал над компьютером, изображение стало меняться, точек стало побольше, и вскоре на экране появились очертания. Картинка была еще довольно размазанная, но Эрленду показалось, что он узнал Хольберга.

— Привет, да не наш ли это мерзавец? — воскликнул Сигурд Оли.

— Там еще что-то есть, — сказал человек за компьютером и продолжил наводить резкость. На картинке появились волны — кажется, женские волосы, подумал Эрленд, и еще один расплывчатый профиль. Эрленд смотрел не отрываясь, и ему показалось, что он все разобрал — Хольберг сидит на стуле и разговаривает с какой-то женщиной.

Тут Эрленда прошиб холодный пот — ему захотелось закричать «беги прочь отсюда!», но было слишком поздно. Он опоздал на несколько десятилетий.

В кабинете зазвонил телефон, никто не стал брать трубку. Эрленд подумал, это телефон на столе рядом с компьютером.

— Это твой мобильный, — сказал Эрленду Сигурд Оли.

С большим трудом Эрленд выудил трубку из кармана куртки. Звонила Элинборг.

— Ну, как настроение? Занят чем-нибудь интересным?

— К делу, будь добра, — сказал Эрленд.

— К делу? Чего ты так кипятишься?

— Я знаю, не в твоих правилах раскрывать все карты сразу. Валяй.

— Я кое-что узнала про Катрининых детишек, — сказала Элинборг. — Впрочем, они давно взрослые мужчины, что это я.

— И что же именно?

— Все — образцовые граждане и отличные люди, правда, один из них работает в жутко интересном месте. Я подумал:! тебе будет любопытно, но если ты так занят и не готов немного поболтать с симпатичной женщиной, то я лучше позвоню Сигурду Оли.

— Элинборг!

— Я тебя внимательно слушаю.

— Мать твою, брось эти свои штучки!!! — заорал Эрленд, кинув испепеляющий взгляд на Сигурда Оли. — Скажешь ты мне, в чем дело, или нет?!

— Наш сын работает в Центре генетических исследований.

— Где?

— В Центре генетических исследований.

— Какой еще наш сын?

— Наш, то есть самый младший. И работает он над новой базой данных. В ней хранятся генеалогические деревья. Там описаны все исландские семьи со всеми наследственными болезнями. Младший сын — эксперт по наследственным болезням, Эрленд.

35

Эрленд вернулся домой поздно вечером. Наутро он собирался снова навестить Катрину и поговорить с ней про свою версию. Он надеялся, что ее третьего сына побыстрее найдут — чем дольше его будут искать, тем выше вероятность, что история попадет в прессу и из нее состряпают сенсацию. Эрленду бы этого не хотелось.

Евы Линд дома не было, но перед уходом, судя по идеальному состоянию квартиры, она ликвидировала последствия папиного буйства. В магазине Эрленд купил две порции готовой еды, положил свою в микроволновку и запустил нагрев — и тут ему припомнилось, что несколько дней назад, когда Ева Линд навестила его впервые после долгого отсутствия, он как раз стоял у микроволновой печи. Там его и настигла весть о ее беременности. Кажется, с тех пор прошел целый год — с тех пор, как она села перед ним и принялась клянчить деньги, отказываясь отвечать на вопросы. А ведь минуло всего несколько дней. Ему все еще снились кошмары. Он редко видел сны, плохо их запоминал, и всякий раз по пробуждении его преследовали их обрывки, он чувствовал какое-то беспокойство, от которого никак не мог избавиться. И плюс еще эта чертова боль в груди, тоже не желает уходить. Он все думал о Еве Линд, ее будущем ребенке, о Кольбрун, об Ауд, об Элин, о Катрине и ее сыновьях, о Хольберге и Гретаре и Эллиди в тюрьме, о невесте из Гардабая и ее папаше, о самом себе и своих детях, о сыне, Синдри Снае, которого он почти не видел, и снова о Еве, которая дала себе труд найти его, с которой он все время ругался, решительно не одобряя ее поведение. А ведь она права, кто он такой, чтобы поучать ее? Он думал о матерях и дочерях, об отцах и сыновьях, о детях, которых не хотели их родители, о детях, которые рождаются в этой крошечной стране Исландии, где все всем родственники и все всех знают.

Если Хольберг и правда отец младшего сына Катрины, то что получается, его убил собственный сын? Знал ли юноша, что Хольберг — его отец? Как он узнал? Это Катрина ему рассказала? Когда? Почему? Зачем? Или он это всегда знал? И про изнасилование тоже? Неужели Катрина рассказала ему, что Хольберг изнасиловал ее и она от него забеременела? Что он должен был пережить в миг, когда услышал обо всем этом? Что это за чувство — узнать, что ты не тот, кем себя считал? Что ты — не ты, а кто-то другой? Что твой отец — не твой отец, что ты не его сын, что ты сын кого-то другого, человека, о существовании которого ты даже не подозревал. Сын преступника, насильника.

Что он пережил в тот миг, думал Эрленд. Как можно такое пережить? Где взять силы смириться с подобным? Что нужно для этого сделать? Отыскать своего настоящего отца и убить его? А потом написать на листке бумаги «Я — это он»? А если Катрина не рассказывала ему ничего, то как же он узнал правду?

Этот вопрос особенно беспокоил Эрленда, он все пытался придумать, как бы к нему подойти. Чем больше он думал, тем чаще у него перед глазами вставал образ дерева для записок, того, что он видел в Гардабае. Если информация поступила не от Катрины, то Эрленд мог вообразить себе лишь одну альтернативу. Это мы проверим завтра же.

И что такого знал или видел Гретар? Почему его убили? Он что, шантажировал Хольберга? Он знал о его делишках и решил сдать дружка полиции? Он его снимал? Кто та женщина рядом с Хольбергом на его фотографии? Когда ее сняли? Гретар пропал в то лето, когда праздновали тысячестолетие заселения, значит, ее сделали раньше. Может быть, за Хольбергом числятся и другие жертвы, которые, как и Катрина, не стали обращаться к властям.

Раздался звук — кто-то поворачивал ключ в замке. Эрленд встал из-за стола.

Вернулась Ева Линд.

— Я ездила в Гардабай с этой девчонкой, — сказала она вместо «привет», закрывая за собой дверь. — Она заявила, что подаст на этого подонка в суд, прищучит его за все годы, что он ей пользовался. С мамой, как она про это услышала, случился нервный шок. В таком состоянии мы ее и оставили.

— И куда направились? К мужу?

— Ага, в уютное семейное гнездышко, — фыркнула Ева Линд, снимая обувь. — Он, конечно, был вне себя, но как узнал, в чем дело, успокоился.

— А как ему, собственно, новости о нежном детстве и юности его избранницы?

— О, он парень что надо. Когда я уходила, как раз собирался в Гардабай поговорить по душам с тестем.

— Неплохо, неплохо.

— Как думаешь, есть смысл подавать в суд на старого развратника?

— Такие дела никогда просто не решаются. Мужчины, как правило, все отрицают, и, как правило, им все сходит с рук. Многое, вероятно, будет зависеть от матери, что она скажет. Возможно, девочке стоит обратиться в центр помощи изнасилованным. Кстати, ты как себя чувствуешь?

— Просто отлично.

— Ты не собираешься сделать ультразвук или как там это называется? — спросил Эрленд. — Я бы тебя проводил.

— Это еще рано пока, — сказала Ева Линд, — а вообще, конечно собираюсь.

— В самом деле?

— Ну да.

— Отлично, — сказал Эрленд.

— А твои дела как?

Ева Линд последовала примеру отца и поставила еду в микроволновку.

— Последнее время все мои мысли о детях, — признался Эрленд. — И еще о дереве для записок, это вроде генеалогического древа — там хранится все, что угодно, надо только уметь задавать правильные вопросы. А еще я думаю о коллекционерах, о страсти к собирательству. Помнишь, была такая дурацкая песенка, про время и лошадь?

Ева Линд с прищуром посмотрела на отца — тот знал, что дочь в музыке дока.

— «Время наше — кляча»?

— Ага, «кляча без хвоста».

— «Каменное сердце».

— «Голова пуста», — вспомнил последнюю строчку Эрленд. — В буквальном, так сказать, смысле.

Он надел шляпу и вышел вон, сказав, что очень скоро вернется.

36

Декан медицинского факультета предупредила его, так что появление Эрленда в тот вечер не явилось для доктора сюрпризом. Он жил в изысканном особняке в старой части Гаванского фьорда и встретил гостя на пороге, образец гостеприимства и вежливости. Невысокого роста, толст, одет в плотный халат, череп лыс, как бильярдный шар. Сразу видно бонвивана, подумал Эрленд, у кого увидишь еще этот несколько женский румянец на щеках? Сколько ему лет? Не поймешь, около шестидесяти. Рукопожатие бодрое, но кожа на руках сухая.

Хозяин пригласил Эрленда пройти в гостиную и усадил его на большой диван, обитый темно-красной кожей, предложил выпить, Эрленд отказался. Доктор сел напротив следователя, всем своим видом показывая, что начинать полагается гостю. Эрленд окинул взглядом гостиную — просторная, богато украшенная, картины, миниатюры. Интересно, он один живет? С этого можно и начать.

— Да, всегда жил один, — ответил врач. — И очень этим доволен. Говорят, мужчины моего возраста часто жалеют, что не завели семью и детей. Мои коллеги бегают туда-сюда и на каждой конференции суют всем под нос фотографии своих внуков. У меня же никогда не было ни малейшего интереса к семейной жизни. Что такого люди находят в детях, не понимаю.

Говорит с удовольствием, словно Эрленд его лучший друг, явно давая ему понять, что принимает гостя за равного. Если он думает, что так расположит меня к себе, то сильно ошибается.

— А я вот не понимаю, что люди находят в органах и склянках. Не расскажете, ведь вы, я так понимаю, в этой области эксперт.

Ни один мускул не дрогнул на лице доктора.

— Ханна сказала мне, что вы разбушевались, как Фантомас, узнав от нее обо всем этом. Ей-богу, никак не возьму в толк почему. В моих действиях нет ничего криминального. Да, у меня есть небольшая коллекция органов. Как и полагается, они хранятся в основном в склянках с формалином. Я держу их здесь, у себя дома. Их собирались уничтожить, но я забрал все себе, продлил им жизнь ненадолго. У меня есть и другая коллекция, образцов тканей. Вас, вероятно, интересует, почему я это все собираю.

Эрленд покачал головой:

— Вовсе нет, я собирался спросить вас, сколько органов вы украли, но у нас еще будет время об этом поговорить.

— Отчего же, могу ответить прямо сейчас, — нисколько, — сказал доктор, погладив себя по черепу. — Откуда в вас столько ненависти, столько антагонизма, вот чего я не могу понять. Не возражаете, если я налью себе немного хересу?

Доктор встал и подошел к бару, налил себе бокал, снова предложил выпить Эрленду, тот снова отказался. Вернувшись в кресло, доктор пригубил налитое, по улыбке и выражению лица было ясно, что эти толстые губы восхищены вкусом.

— Обычно люди не находят в моей коллекции ничего необычного, и правильно делают, — продолжил он. — Все, что умерло, утратило пользу, оно в этом мире ни к чему, и мертвое человеческое тело — в частности. Нет смысла сентиментальничать по поводу тела, надрываться и рыдать. Душа из него излетела, а то, что осталось, — прах, шлак. Шлаку — какая цена? Люди должны уметь смотреть на это с точки зрения медика. Понимаете, тело — это прах, и все. Оно — ничто. Понимаете?

— Однако вы все же назначаете этому шлаку какую-то цену. Зачем-то же вы коллекционируете органы.

— В других странах университеты покупают органы для занятий, — продолжил доктор. — В Исландии, однако, другая традиция. Здесь врачи запрашивают разрешения на аутопсию, в зависимости от случая, иногда мы просим извлечь тот или иной орган, даже если к причине смерти он не имеет отношения. Одни люди соглашаются, другие нет, это обычное дело. Разумеется, как правило, это органы пожилых людей. Но можете быть уверены, органы никто не ворует.

— Но так было не всегда, — сказал Эрленд.

— Я понятия не имею, как было дело в прежние времена. Конечно, такой строгий учет, как сейчас, в прошлые года не вели, но подробностей я не знаю. Не понимаю, чем вы так шокированы, почему смотрите на меня, как Ленин на буржуазию. Вы, наверное, помните эту телепередачу, с новостями из Франции? Про автопроизводителя, который использовал в краш-тестах настоящие человеческие тела, даже детей. Вот лучше вам с этим вашим лицом отправиться в гости к этой компании. Органы покупают и продают по всему свету. Людей порой убивают ради их органов. Так что моя коллекция совершенно невинная.

— Но зачем вам она? — спросил Эрленд. — Что вы с этими органами делаете?

— Бог мой, разве не понятно? Я их исследую! — улыбнулся доктор, попивая херес. — Изучаю под микроскопом. Что делают другие коллекционеры? Собиратели марок любуются на печати гашения. Коллекционеры книг — на года издания. А астрономы — о, они пристально изучают сквозь свои линзы весь мир, объекты поистине гигантских размеров. А я все время пристально разглядываю мир малого, мир микроскопический.

— Значит, ваше хобби — исследования, и у вас имеются для этого приспособления?

— Разумеется.

— Прямо тут, в вашем доме?

— Ну конечно. Если образец хорошо обработан, то его можно изучать вечно. Когда ученый получает какую-то новую информацию, образцы — первое, к чему он обращается за проверкой. Образцы старые, но в них всегда можно найти новое. Они и правда практически вечны.

Доктор помолчал.

— Вас интересует Ауд, — продолжил он.

— Откуда вы знаете? — удивился Эрленд.

— Сразу замечу вам, милейший, — доктор как будто не обратил внимания на вопрос гостя, — если бы ей в свое время не сделали вскрытие и не изъяли ее мозг, то вы ни за что бы не смогли сегодня определить подлинную причину ее смерти. И вы сами это прекрасно знаете. Она слишком долго пролежала в могиле. Тридцать лет, проведенные в земле, сделали бы ее мозг непригодным для анализа. Так что ни к чему вам, как я уже отметил, делать такое оскорбленное лицо и гневаться этим вашим благородным гневом — ибо мы, медики, совершив то, что мы совершили, оказали вам помощь. Медицинскую, как нам и полагается. Надеюсь, вы это понимаете.

Доктор снова задумался.

— Вы, быть может, слыхали о Людовике Семнадцатом? Сыне Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты? Французские революционеры посадили его в тюрьму и казнили. Мальчику было лет десять. Про это была передача около года тому назад. Ходили, однако, легенды, что ему удалось бежать. И вот французские ученые доказали, что это не так. Знаете, как им это удалось?

— Что-то не припомню, — сказал Эрленд.

— А вот как. Тюремные врачи изъяли из тела сердце и поместили его в формалин. И сейчас, когда мы научились идентифицировать ДНК, исследователи сравнили ДНК этого сердца и ДНК одной семьи, члены которой утверждали, что происходят от французских королей. Оказалось, родственниками юного принца они никак быть не могут. А теперь задам вам вопрос — в каком году был казнен Людовик Семнадцатый?

— Не знаю.

— В 1795-м. Двести с лишним лет тому назад. Формалин, как видите, поистине уникальная жидкость.

Теперь задумался Эрленд:

— И что вам известно об Ауд?

— О, самые разнообразные вещи.

— Как ее мозг попал к вам?

— Через третьи руки. Не думаю, что нам необходимо в это углубляться.

— Из Кунсткамеры?

— Верно.

— То есть содержимое Кунсткамеры попало к вам?

— Частично. И опять советую поменять тон — у вас, повторяю, нет оснований говорить со мной, словно я преступник.

— Вам удалось установить причину смерти?

Врач посмотрел на Эрленда и пригубил еще хереса.

— Именно, — ответил он. — В медицине меня всегда больше интересовала наука, чем практика. А поскольку я заядлый коллекционер, эта моя склонность позволила, так сказать, соединить приятное с полезным. Я не вселенской величины ученый, но кое-что я сделал.

— Отчет из Кевлавикской больницы говорит лишь об опухоли мозга, не уточняя, что это именно за опухоль.

— Я видел этот отчет, разумеется, он не окончательный, его автор и не имел в виду поставить точный диагноз. Я же изучил дело более подробно, и, полагаю, у меня есть ответ на ваш вопрос, даже на несколько.

Эрленд в нетерпении подался вперед:

— И каков же он?

— Девочка умерла от наследственной болезни. Ею страдают несколько исландских семей. Болезнь эта редкая, и симптомы у нее разнообразные, так что я очень долго изучал этот вопрос, прежде чем прийти к выводу. В итоге я предположил, что, скорее всего, опухоль является симптомом нейрофиброматоза. Едва ли вы слышали о такой болезни. В ряде случаев симптомов нет вообще. И люди умирают без видимых причин. Есть также носители болезни, у которых она не проявляется. Как правило, однако, симптомы появляются, и притом весьма рано, в виде опухолей и отметин на коже.

Доктор пригубил еще.

— В отчете коллеги из Кевлавика ни о чем подобном не говорится, но я не думаю, что врач знал, куда нужно смотреть и что искать.

— Но про пятна на коже врачи матери девочки сообщили.

— Вот как, правда? Молодцы. Диагноз, однако, не так просто поставить.

— А как передается эта болезнь, от отца к дочери?

— В частности. Но генетическая передача этим не ограничивается. Представители обоих полов могут как болеть этой болезнью, так и быть лишь ее носителем. Говорят, ей болел Человек-Слон. Вы видели этот фильм?

— Нет, — сказал Эрленд.

— Иногда нейрофиброматоз приводит к обильному росту костной ткани и в результате уродует тело, что имело место в случае Человека-Слона. Но есть и ученые, которые полагают, что нейрофиброматоза у Человека-Слона не было. Впрочем, все это не имеет прямого отношения к нашему делу.

— А почему вы решили этим заняться? — перебил Эрленд доктора.

— Болезни мозга — моя специализация, — был ответ. — У девочки — один из самых интересных случаев в моей карьере. Я подробнейшим образом изучил ее историю болезни. Не слишком хорошая работа — насколько я знаю, ее лечащий врач пил, так что сами понимаете. И все же он написал в карте нечто вроде «туберкулезная инфекция мозга» — это был ключ, такой диагноз иногда фигурировал в случаях, которые затем выявлялись как случаи нашей болезни. С этого я и начал. Отчет о вскрытии тоже был не бог весть что — опухоль нашли, но исследовать не стали.

Хозяин дома встал, подошел к книжной полке, взял оттуда журнал и вручил его Эрленду.

— Не думаю, что этот язык будет вам понятен, но тут моя статья. Это очень уважаемый американский медицинский журнал.

— Вы написали об Ауд научную статью? — спросил Эрленд.

— Ауд нам очень помогла в изучении этой болезни. Она сыграла очень важную роль для науки, она — важный этап моей карьеры. Надеюсь, вы не станете снова вставать на дыбы по этому поводу.

— Стало быть, отец девочки, вероятно, был носителем этой болезни, — сказал Эрленд, стараясь как можно быстрее понять, что следует из слов доктора. — Он передал ее дочери. А если у него был сын, то мог он тоже ее унаследовать?

— Вполне, вполне. У него самого при этом симптомов может не быть, но носителем он, вероятно, является.

— И?..

— Ваша догадка верна. Если у сына отца Ауд есть дети, эти дети тоже носители болезни.

Эрленд обдумал услышанное.

— Но вам лучше поговорить заодно с людьми из Центра генетических исследований, — добавил доктор. — У них в руках — ответы на все генетические вопросы.

— Что?

— Поговорите с людьми из Центра генетических исследований. Это наша новая Кунсткамера. Они знают все ответы. В чем дело? Что у вас с лицом опять? Что вас шокирует все время? Вы что, с кем-то оттуда знакомы?

— Пока нет, — сказал Эрленд, — но, боюсь, скоро придется познакомиться.

— Хотите посмотреть на Ауд?

Эрленд не сразу понял, о чем он.

— Вы хотите сказать?..

— У меня в подвале небольшая лаборатория. Если хотите, могу вам ее показать.

Эрленд замер в нерешительности.

— Ладно, пойдемте.

Доктор встал и спустился вниз по узкой лестнице, Эрленд последовал за ним. Доктор включил свет, и из тьмы возникла начищенная до блеска медицинская лаборатория — микроскопы, компьютеры, пробирки и прочее оборудование, о назначении которого Эрленд не мог даже догадываться. Он вспомнил, что где-то прочел про одно отличительное свойство коллекционеров — они создают собственный мир. Создают вокруг себя особое пространство, выбирают в реальности какие-то вещи и превращают их в краеугольные камни своего мира, искусственного. Вот Хольберг тоже был коллекционером — у него была страсть к порнографии, из нее он построил свой личный мир, как этот доктор — из органов.

— Она у меня вот тут, — сказал врач.

В стерильной, нечеловеческой комнате стоял единственный «обычный» предмет мебели — деревянный шкаф, казавшийся здесь лишним, неуместным. Доктор подошел к нему, открыл дверцу и вынул оттуда тяжелую стеклянную банку с крышкой, затем аккуратно поставил ее на стол. В свете флуоресцентной лампы Эрленд разглядел сквозь толстое стекло мозг, маленький мозг, плавающий в формалине.

Когда Эрленд вышел от доктора, в руках у него был кожаный портфель — временное вместилище бренных останков Ауд. Сидя за рулем машины, проезжая по пустым улицам, он думал о Кунсткамере, всеми фибрами души надеясь, что его-то не станут после смерти разбирать на органы и хранить в лабораториях. Дождь и не думал переставать. Доехав до дому, Эрленд вышел из машины и закурил.

Глаза его смотрели то во тьму неба, то на кожаный портфель на переднем сиденье. Он знал, что будет делать дальше. Ему предстоит вернуть Ауд на место.

37

Тем же вечером, около одиннадцати, наблюдатели за домом Катрины отчитались о следующем — муж хозяйки выбежал из дома, с треском захлопнув за собой дверь, в ярости нырнул в свою машину и уехал прочь. С собой он захватил тот же чемодан, с которым ранее вернулся из-за границы. Других передвижений вокруг дома не было, сама Катрина не появлялась. Вызвали патрульную машину, она отследила Альберта до отеля «Эсья», где он, как оказалось, и остановился на ночь.

Наутро, в восемь, у дома Катрины появились Эрленд и Элинборг. Как и в прошлые дни, шел дождь. Солнце не показывалось уже добрую неделю. Им пришлось позвонить трижды, пока с той стороны двери не раздались шаги и им не открыли. На пороге стояла Катрина — в той же одежде, что вчера, как заметила Элинборг. Явно рыдала всю ночь — лицо опухшее, глаза красные.

— Прошу прощения, — сонно сказала Катрина, — я, наверное, задремала в кресле. Который час?

— Не пригласите нас войти? — поинтересовался Эрленд.

— Я никогда Альберту не рассказывала о случившемся, — ответила она и, махнув рукой, пошла в гостиную. Эрленд и Элинборг переглянулись и последовали за ней. — Он сказал, что уходит от меня, и так и поступил. Все-таки который час? Я, наверное, задремала в кресле. Альберт был в ярости, я таким его еще ни разу не видела.

— Может, вам позвонить кому-нибудь из родственников? — посоветовала Элинборг. — Ну, чтобы кто-нибудь приехал и пожил с вами некоторое время? Кто-нибудь из сыновей?

— Нет нужды. Альберт это так сказал, что уходит, он вернется, и все будет по-прежнему. Мальчиков я не хочу беспокоить. Все будет в порядке. Альберт вернется.

— Но позвольте, отчего он пришел в ярость? — спросил Эрленд.

Катрина села на диван в гостиной, гости, как и в прошлый раз, в кресла напротив.

— О, он был в таком гневе, мой Альберт. А обычно он такой спокойный. Он добрый человек, хороший, всегда был нежен со мной. У нас отличный брак, мы всю жизнь были счастливы вместе.

— Может быть, нам стоит вас пока оставить и прийти попозже, — предложила Элинборг. Эрленд наградил коллегу испепеляющим взглядом.

— Нет, — сказала Катрина, — не стоит. Все будет хорошо. Альберт вернется, ему просто нужно успокоиться, нужно время. О боже, как это все непросто. Он сказал мне, мол, я должна была все рассказать ему сразу же. Он не мог понять, почему я молчала об этом столько лет. Кричал на меня.

Катрина подняла глаза на гостей.

— Никогда не кричал на меня раньше…

— Может быть, вам нужна помощь? Хотите, я вызову врача? — Элинборг тут же встала с кресла. Эрленд смотрел на нее круглыми глазами.

— Нет-нет, что вы, — поспешно возразила Катрина. — Нет нужды, я просто немного не выспалась. Все будет хорошо. Садитесь, пожалуйста, дорогая. Все будет хорошо.

— Так что же вы такое сказали мужу? — спросил Эрленд. — Вы рассказали ему, что произошло той ночью?

— Я давно хотела ему об этом рассказать, все эти годы, но никак не могла собраться с духом. Я ведь никому, никому об этом ни словом не обмолвилась. Я пыталась забыть, притвориться, что ничего не было. Это порой было непросто, но я как-то справлялась.

А потом появились вы, и вдруг я ни с того ни с сего выложила вам все, как есть. И почему-то мне стало легче. Словно вы сняли с моих плеч тяжелый груз. Я поняла, что теперь спокойно могу об этом говорить и что должна рассказать мужу, что это правильно. Пусть я и молчала столько лет.

Катрина умолкла.

— Альберт рассердился потому, что вы не рассказали ему об изнасиловании раньше? — спросил Эрленд.

— Да.

— Он не понял, почему вы так поступили? — спросила Элинборг.

— Он сказал лишь, что я должна была все рассказать сразу же. Я понимаю его. Он-то всегда был со мной честен, ничего от меня не скрывал. Он не заслуживал этого.

— Не понимаю, — сказал Эрленд. — По вашему описанию, Альберт не такой человек, чтобы не понять вас в этой ситуации. Я-то ожидал, он станет вас утешать. А он взял и хлопнул дверью.

— Ну да, — спокойно ответила Катрина. — Наверное, я как-то не так ему рассказала.

— Как-то не так! — воскликнула Элинборг, даже не пытаясь скрыть изумление. — Да разве можно о подобном рассказать «так»?!

Катрина покачала головой:

— Бог его знает.

— Вы рассказали ему всю правду? — спросил Эрленд.

— Все, что рассказала вам.

— И больше ничего?

— Нет, — сказала Катрина.

— Вы рассказали только об изнасиловании?

— Только, — повторила Катрина, — «только», какое слово! Этого что, недостаточно? Мало ему разве услышать, что его жену изнасиловали, от нее же самой! После стольких лет! Этого что, мало?!

Помолчали.

— Значит, вы ничего не рассказали ему про вашего младшего сына? — спросил Эрленд, выдержав паузу.

Катрина подняла на него глаза — о-го-го, от этого огня и сгореть можно!

— Что я должна была рассказать ему про нашего младшего? — прошипела она.

— Вы назвали его Эйнаром, — сказал Эрленд; он знал имя — изучил загодя собранную Элинборг информацию.

— И что такого я должна была рассказать Альберту про Эйнара?

Эрленд посмотрел ей прямо в глаза.

— Что такого? — повторила она.

— Вы сказали «нашего», — заметил Эрленд. — А надо было сказать «моего». Он не сын своего отца.

— Что вы себе позволяете? Что вы такое несете? Как это он не сын своего отца! Как человек может не быть сыном своего отца?

— Прошу прощения, я неточно выразился. Он не сын человека, которого считал отцом, — сказал Эрленд ровным, спокойным тоном. — Он сын того, кто вас изнасиловал, сын Хольберга. Об этом вы мужу рассказали? Альберт ушел, хлопнув дверь, потому что вы рассказали ему и об этом?

Катрина молчала.

— Так вы рассказали мужу всю правду или нет?

Катрина снова подняла глаза на Эрленда. Ясно, пытается сопротивляться. Надо подождать. Прошло несколько мгновений, и следователь по дрожащим губам понял, что собеседница сдалась. Плечи опустились, она закрыла глаза, почти упала на подлокотник дивана и зарыдала. Элинборг в возмущении обернулась к Эрленду, но он лишь смотрел на Катрину, давая ей время прийти в себя.

— Так как же, вы рассказали ему про Эйнара? — повторил он, когда хозяйка дома снова выпрямилась.

— Он сказал, что отказывается в это верить, — был ответ.

— Отказывается верить, что Эйнар не его сын? — уточнил Эрленд.

— Они очень близки, Эйнар и Альберт, так всегда было, с самого рождения. Альберт, конечно, и двух наших старших любит, но Эйнар — дело особое. С самого начала. Он же младший, Альберт его так баловал.

Катрина вздохнула.

— Наверное, поэтому-то я ничего и не говорила раньше. Я знала, что с этим Альберт смириться не сможет. Шли годы, и я убеждала себя, что все в порядке. Не говорила ни слова. И все было прекрасно! Хольберг ранил меня, так почему не дать ране зажить? Зачем давать ему шанс разрушить нашу жизнь, наше будущее? Я старалась забыть этот ужас.

— Вы сразу поняли, что Эйнар сын Хольберга? — спросила Элинборг.

— Он вполне мог быть и сыном Альберта.

Катрина снова замолчала.

— Но вы же по лицу все поняли, — сказал Эрленд.

Катрина посмотрела на него:

— Откуда вы все это знаете?

— Эйнар похож на Хольберга как две капли воды, не так ли? — сказал Эрленд. — На Хольберга, каким он был в молодости. Одна женщина в Кевлавике видела вашего Эйнара и приняла его за Хольберга.

— Ну да, в чертах лица есть что-то общее.

— Хорошо. Если вы ничего не говорили ни сыну, ни мужу, то с чего вдруг у вас вчера приключилась эта ссора? С чего все началось?

— Что за женщина из Кевлавика? — сказала Катрина. — Кто она, откуда она знает Хольберга? Он там жил с кем-то?

— Нет, — сказал Эрленд.

Стоит ей рассказывать про Кольбрун и Ауд? Все равно она узнает об этом рано или поздно, никаких причин скрывать от нее правду вроде бы нет. Я же и так ей сообщил об изнасиловании в Кевлавике.

И Эрленд пустился в рассказ — назвал имя второй жертвы Хольберга и изложил историю Ауд, которая умерла в детстве от странной болезни. Рассказал, что полиция нашла фотографию могилы девочки у Хольберга в письменном столе и что именно она вывела их на Элин из Кевлавика. Рассказал, какой прием устроила Кольбрун местная полиция.

Катрина была само внимание. Из глаз ее покатились слезы, когда Эрленд дошел до смерти Ауд. Эрленд рассказал ей и о Гретаре, недочеловеке с фотоаппаратом, которого она видела с Хольбергом в Хусавике, — как он пропал без вести, как его нашли под бетонным полом подвальной квартиры Хольберга.

— То есть вся эта катавасия на Северном болоте — из-за него? — догадалась Катрина.

Эрленд кивнул.

— Я не знала, что Хольберг насиловал других женщин. Думала, я единственная.

— Мы точно знаем лишь о вас двух, — сказал Эрленд. — Возможно, были и другие. Думаю, ничего больше мы об этом никогда не узнаем.

— Значит, Ауд приходилась Эйнару единокровной сестрой, — задумчиво произнесла Катрина. — Бедное дитя.

— Вы уверены, что слышите обо всем этом впервые? — спросил Эрленд.

— Разумеется, я понятия ни о чем не имела.

— Но тут вот какая закавыка. Вы об Ауд не знаете, а Эйнар — знает, — сказал Эрленд. — Он как-то нашел Элин в Кевлавике.

Катрина молчала. Так, попробуем зайти с другой стороны.

— Хорошо. Положим, вы говорите правду и ни Эйнар, ни Альберт об изнасиловании не знали. Так каким же тогда образом Эйнар вдруг все выяснил?

— Не знаю, — пожала плечами Катрина. — От чего умерла девочка?

— Вы прекрасно понимаете, мы подозреваем вашего сына в убийстве Хольберга, — сказал Эрленд, не отвечая. Постарался сказать это как можно вежливее и аккуратнее. Как она спокойна! Ее совершенно не удивило, что ее сына подозревают в убийстве!

— Мой сын не убийца.

Ее голос звучал совсем тихо.

— Он не способен на такое.

— Вероятно, он просто ударил Хольберга по голове, — сказал Эрленд. — Возможно, он не собирался его убивать, а схватил эту пепельницу в состоянии аффекта, в ярости. Но он оставил нам записку. В ней сказано: «Я — это он». Вы не можете нам растолковать, что это значит?

Катрина молчала.

— Скажите, Эйнар знал, что Хольберг его отец? Он знал, что Хольберг сотворил с вами? Он знал об Ауд и Элин? И если знал, то как он до этого докопался?

Катрина смотрела в пол.

— Хорошо, где он сейчас? — спросила Элинборг.

— Я не знаю, — прошептала Катрина. — Я несколько дней уже о нем ничего не знаю.

Тут ее взгляд обжег Эрленда.

— Он вдруг, неожиданно обо всем узнал. Понял, что здесь что-то не так. Как-то раскопал все это на работе. Сказал мне, что в наши дни ни у кого нет никаких секретов. Сказал, вся информация есть в базе данных, только посмотри.

38

Эрленд не сводил глаз с Катрины.

— Значит, он на работе сумел найти информацию о том, кто его настоящий отец? — спросил он.

— Он выяснил, что Альберт не может быть его отцом, — сквозь зубы процедила Катрина.

— Как именно? — усилил нажим Эрленд. — Что он искал? Почему он решил проверить свою запись в базе данных? Это что, была просто случайность?

— Нет, — сказала Катрина. — Это была не случайность.

Элинборг не могла больше терпеть, ей хотелось прекратить допрос и дать Катрине передохнуть. Она встала, сказав, что хочет пить, и жестом предложила Эрленду выйти за ней на кухню, тот так и сделал. Элинборг шепотом сказала боссу, что, с ее точки зрения, Катрине сейчас слишком тяжело, надо оставить ее на некоторое время, дать шанс отдохнуть и проконсультироваться с адвокатом. А уж потом допрашивать ее дальше, а покамест связаться с другими ее сыновьями, попросить их приехать, поддержать ее. Эрленд ответил, что они Катрину не арестовали, что ее ни в чем не подозревают и что их беседа не является формальным допросом. Они лишь собирают информацию, и как раз сейчас Катрина в настроении с ними сотрудничать. Нужно продолжать.

Элинборг отрицательно покачала головой.

— Куй железо, пока горячо, — сказал Эрленд.

— Как ты можешь!!! — прошипела в ответ Элинборг.

В дверях появилась Катрина и спросила, готовы ли они продолжать. Если так, она готова рассказать им всю правду и ничего не скрывать.

— Я хочу сразу с этим разделаться.

Элинборг предложила ей прежде вызвать адвоката, но Катрина отказалась. Среди ее знакомых адвокатов нет, она никогда не имела дел с адвокатами, понятия не имеет, как с ними общаться.

Элинборг гневно посмотрела на Эрленда, тот же жестом показал, что Катрина может продолжать. Они вернулись в гостиную. Катрина сжала руки в замок, тяжело вздохнула и начала говорить.

Тем утром Альберт уезжал за границу, и они встали рано, Катрина приготовила кофе. Снова зашла речь про то, что пора продать этот дом и купить что-нибудь поменьше. Они частенько об этом говорили, но до дела не доходило. Наверное, обоим казалось, что это слишком решительный шаг. Словно, продав дом, они наконец признаются самим себе, как постарели.

Они, конечно, не чувствовали себя старыми, но идея продать дом день ото дня делалась все навязчивее.

Альберт сказал, что по возвращении поговорит с риэлтором, и уехал на своем «чероки» в аэропорт.

Катрина снова легла, на работу ей полагалось идти лишь часа через два. Заснуть ей не удалось, все ворочалась, пока не пробило восемь утра. Тогда она опять встала и пошла на кухню — и оттуда услышала, как вошел Эйнар. У него был свой ключ.

Она сразу поняла, что он очень рассержен, но не могла взять в толк почему. Он сказал, что не спал всю ночь. Ходил из угла в угол по гостиной, затем пришел на кухню, но сесть отказался.

— Я знал, что концы с концами не сходятся, — зло сказал он вдруг и волком посмотрел на мать. — Я все время это знал!

Катрина не поняла, отчего он злится.

— Я, черт побери, всегда знал, что-то тут не так, — едва не кричал он.

— О чем ты, сынок? — спросила она, не понимая, в чем дело. — Что не так?

— Я добыл шифр, — сказал он. — В обход всех правил получил шифр. Я хотел понять, как эта проклятая болезнь передается из поколения в поколение — а она наследственная, уж можешь мне поверить. Ею страдают несколько семейств в Исландии. Но не наше. Ни у тебя, ни у папы этой болезни нет. Вот тут-то концы с концами и не сходятся. Понимаешь, что это значит? Понимаешь, о чем я?

Тут у Эрленда зазвонил в кармане мобильный телефон, он попросил прощения и вышел на кухню. Звонил Сигурд Оли.

— Старуха из Кевлавика опять тебя домогается, — выпалил он без преамбул.

— Старуха? В смысле Элин?

— Ну да, Элин.

— Ты говорил с ней?

— Да, — сказал Сигурд Оли. — Она твердила, что ей нужно немедленно переговорить с тобой.

— Чего ей надо?

— Она наотрез отказалась мне говорить. Как там ваши дела?

— Ты ей дал мой мобильный?

— Нет.

— Позвонит еще раз — дай ей мой номер, — сказал Эрленд и отключился. Катрина и Элинборг покорно ждали его в гостиной.

Эрленд еще раз извинился перед Катриной, и она продолжила рассказ.

Эйнар все ходил из угла в угол по гостиной, Катрина пыталась его успокоить и понять, что с ним такое. Села на диван, пригласила его сесть рядом, но он даже слушать не хотел, все ходил туда-сюда перед ней. Она знала, как ему тяжело в последнее время, а тут еще развод.

Жена решила уйти, захотела начать новую жизнь. Хотела заживить рану, не собиралась отдаваться боли по его примеру.

— Ну скажи мне, что не так, — повторила Катрина.

— Да все не так, мам, все не так.

И тут он задал ей вопрос, которого она с ужасом ждала все эти годы.

— Кто мой отец? — спросил Эйнар, остановившись прямо перед ней. — Кто мой настоящий отец?

Катрина в недоумении посмотрела на него.

— Секретов больше нет, мам, прятаться некуда.

— Что ты такое узнал? — спросила она. — Что ты вообще делал?

— Я узнал, кто мне не отец, — сказал он. — Хочешь знать кто? Это мой отец.

Он расхохотался.

— Ты поняла, что я сказал? А? Как смешно. Отец мне не отец! А если он мне не отец, то кто я тогда? Откуда я взялся? Пять минут назад у меня были братья — бах, они мне уже не настоящие, а только единоутробные. Почему ты мне ничего не рассказала? Почему лгала мне всю жизнь? Почему? Почему?

Она смотрела на него, и ее глаза налились слезами.

— Ты изменяла папе? — спросил он. — Мне можешь признаться, я никому не скажу. Ты изменяла ему? Никто не узнает, кроме нас двоих, но я хочу услышать это от тебя. Мне можешь говорить правду. Откуда я взялся? Как я появился на свет?

Он помолчал.

— Вы меня усыновили? Я сирота? Кто я такой? Что я такое? А, мам?

Катрина зарыдала, упала на диван. Эйнар смотрел на нее, постепенно приходя в себя, а она рыдала на диване. Он не сразу понял, как задели ее его слова. Через некоторое время он сел рядом и обнял мать. Они просидели так недолго, и она принялась рассказывать ему об ужасной ночи в Хусавике, когда ее муж был в море. Она ходила на танцы с подругами и там познакомилась с какими-то мужчинами, среди которых был Хольберг, и он затем вломился к ним в дом. Эйнар слушал не перебивая.

Она рассказала ему, как Хольберг ее изнасиловал, как угрожал ей и что она решила сохранить ребенка и никому никогда об этом не говорить.

Даже ему и его отцу. И все было отлично.

Они прожили счастливую жизнь. Она не позволила Хольбергу отнять у нее радость. Он не сумел убить ее счастье.

Она сказала Эйнару, что хотя она и родила его от насильника, это ничего не значит — это не помешало ей любить его так же, как и его братьев, и что Альберту он особенно дорог. Ему, подчеркнула она, ни разу в жизни не пришлось пострадать за то, что натворил Хольберг. Ни разу.

Он не сразу нашелся что сказать.

— Прости меня, — наконец прервал молчание Эйнар. — Я не хотел кричать на тебя. Я просто подумал, ты изменяла папе и так я появился на свет. Я понятия не имел, что дело в изнасиловании.

— Конечно нет, — ответила она. — Откуда ты мог знать? Я никому до сего дня ничего не говорила.

— Я должен был подумать и об этой возможности, — вздохнул он. — Я просто забыл, что есть еще один вариант. Прости меня, пожалуйста. Ты ведь ужасно страдала все эти годы.

— Не стоит об этом думать. Ни к чему и тебе страдать из-за того, что он совершил.

— Но я уже пострадал из-за этого, мам, — сказал он. — И страданию нет конца, это вечная пытка. И ладно бы я один. Почему ты не сделала аборт? Что тебя остановило?

— Боже милостивый, Эйнар! Что ты такое говоришь!

Катрина вздохнула.

— Неужели вы в самом деле не думали сделать аборт? — спросила Элинборг.

— Еще как думала! Каждый час, каждый день! Пока не стало слишком поздно. Каждый день думала об этом, как только узнала, что беременна. Но ребенок-то мог быть и от Альберта! Это, наверное, и заставило меня отказаться от подобных мыслей. А после родов у меня началась депрессия. Меня даже госпитализировали в психиатрическую клинику. Я провела там три месяца, вылечилась, вернулась домой и влюбилась в ребенка немедленно. Не переставала его любить ни на миг.

Помолчали, Эрленд выждал немного, прежде чем задать следующий вопрос:

— Почему ваш сын вдруг заинтересовался базой данных по наследственным болезням?

Катрина подняла глаза и спросила:

— От чего умерла девочка из Кевлавика?

— От опухоли мозга, — сказал Эрленд. — Болезнь называется «нейрофиброматоз».

Из глаз у Катрины снова потекли слезы, она тяжело вздохнула.

— Так вы не знаете еще? — спросила она.

— Чего именно?

— Наша милая крошка умерла три года назад, — сказала Катрина. — Просто так, взяла и умерла. Никаких причин.

— Милая крошка? — переспросил Эрленд.

— Наша любовь, голубушка, — сказала она. — Дочка Эйнара. Умерла, и все тут. Несчастная, сладкая девочка!

39

В доме воцарилась гробовая тишина.

Катрина опустила голову, потрясенная Элинборг переводила взгляд с нее на Эрленда и обратно.

Эрленд смотрел в окно и думал о Еве Линд. Где она сейчас, что делает? Может быть, она дома?

Ему остро захотелось немедленно увидеть дочь, обнять ее и не отпускать, пока он не выскажет ей все до конца, пока не расскажет, как любит ее и как много она для него значит.

— Поверить не могу, — сказала Элинборг.

— Ваш сын — носитель, так? — уточнил Эрленд.

— Да, он именно этот термин употребил, — подтвердила Катрина. — Что-то вроде «носитель рецессивного гена», так он сказал. Они оба носители, и он и Хольберг. Он сказал, что унаследовал ген от того, кто меня изнасиловал.

— Но ни один из них не заболел, — сказал Эрленд.

— Похоже, болеют в основном женщины. Мужчины передают болезнь, но симптомов у них, как правило, нет. Но она жутко разнообразная, я не могу вам точно рассказать. Сын лучше знает, он попытался мне объяснить, но я плохо понимала его слова, я же не генетик. У него разбито сердце. И у меня, конечно.

— И он все это раскопал в базе данных, над которой работает его институт, — сделал вывод Эрленд.

Катрина кивнула:

— Он никак не мог понять, отчего вдруг заболела его крошка, и начал искать следы болезни в моей семье и в семье Альберта. Говорил с родственниками, работал не покладая рук. Мы думали, это он так просто пытается пережить утрату, ищет без конца причину. Ищет ответы, а мы-то думали, никаких ответов тут не найти. Они недавно расстались, Эйнар и Лаура. Не могли больше вместе, решили пожить раздельно, но отношения их лучше не стали.

Катрина замолчала.

— И тут он нашел ответ, — сказал Эрленд.

— Он убедился, что Альберт никак не может быть его отцом. Сказал, что из информации в базе данных это следует со всей очевидностью. Поэтому он и пришел ко мне. Думал, я была мужу неверна и так он появился на свет. Или что мы его усыновили.

— И Хольберга он тоже нашел по базе данных?

— Не думаю. Если только много позднее, после того, как я ему рассказала о случившемся. Какой-то полный абсурд вышел, фантасмагория! Сын составил список своих потенциальных отцов, Хольберг был в их числе. Понимаете, он с помощью генетики может по своей базе отслеживать родственные связи некоторых семей, так он и выяснил, что не может быть сыном своего отца. Он пришел к выводу, что он — отклонение. Другая ветвь.

— Сколько лет было его дочери?

— Семь.

— Умерла от опухоли мозга? — спросил Эрленд.

— Верно.

— И болезнь была та же, что у Ауд, нейрофиброматоз.

— Да-да. Как только это пережила мать Ауд! Сначала Хольберг, потом смерть дочери.

Эрленд нахмурился:

— Кольбрун не пережила смерти дочери, покончила с собой три года спустя.

— О боже мой, — выдохнула Катрина.

— Где сейчас ваш сын?

— Не знаю, — ответила Катрина. — Я места себе не нахожу от беспокойства, как бы он чего-нибудь ужасного не натворил с собой. Он так несчастен, мой бедный сын. Жуткая депрессия, просто жуткая.

— Как вы думаете, он мог выйти на связь с Хольбергом?

— Не знаю. Я только знаю, что он не убийца. Это точно.

— Как на ваш взгляд, он был похож на своего настоящего отца? — спросил Эрленд, повернувшись к стене, где висели фотографии детей.

Катрина не ответила.

— Вы видели сходство или нет? — повторил он вопрос.

— Эрленд, ради бога, прекрати, — рявкнула Элинборг, не в силах больше терпеть. — Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку, а?

— Прошу прощения, — сказал Эрленд Катрине. — Это мое природное любопытство. Вы нам очень помогли, и в утешение могу лишь сказать вам, что в жизни не видел более сильного и стойкого человека, чем вы. Не думаю, что мне еще встретятся такие. Страдать, но не говорить ни слова столько лет, — на это нужен поистине стальной характер.

— Ничего страшного, не стоит извиняться, — ответила Катрина. — Смотришь на детей, и, знаете, они сегодня похожи на дедушку, а завтра на бабушку. Я никогда не видела в сыне Хольберга. Эйнар сказал, что я не виновата. Так вот и сказал. Что не винит меня за смерть дочери.

Повисла пауза.

— Что будет с Эйнаром? — спросила Катрина немного погодя.

Даже не пытается сопротивляться или лгать. Смирилась с грядущим.

— Нам нужно сначала найти его, — сказал Эрленд, — и поговорить с ним. Посмотрим, что он скажет.

Эрленд и Элинборг встали, босс надел на голову шляпу. Катрина осталась сидеть.

— Если хотите, я могу поговорить с Альбертом, — предложил Эрленд. — Прошлой ночью он ночевал в отеле «Эсья». Мы следили за вашим домом со вчерашнего дня, ждали, не появится ли ваш сын. Я могу все Альберту объяснить. Он поймет.

— Спасибо, но не стоит, — сказала Катрина. — Я сама ему позвоню, я знаю, он вернется. Нам нужно быть вместе, ради нашего мальчика.

Она посмотрела Эрленду прямо в глаза.

— Не моего, нашего, — повторила она. — Он всегда будет нашим мальчиком.

40

Эрленд не рассчитывал застать Эйнара дома. Они с Элинборг направились в его квартиру в Сторагерди прямо от Катрины. Был уже полдень, на улицах много машин. По дороге Эрленд позвонил Сигурду Оли и описал развитие событий. Им придется обратиться к общественности, чтобы найти Эйнара, опубликовать его фотографию и дать ее на телевидение, — ничего сенсационного, просто объявление о розыске пропавшего. Договорились встретиться в Сторагерди. Эрленд остался ждать напарника, а Элинборг уехала.

Квартира Эйнара располагалась в подвале трехэтажного дома, вход — с уровня тротуара. Коллеги побарабанили в дверь и позвонили в звонок, но никто не ответил. Тогда они отправились общаться с соседями, и выяснилось, что Эйнар снимает подвал, а его арендодатель живет этажом выше и как раз вернулся домой пообедать. Он согласился спуститься с полицией вниз и открыть квартиру жильца, сказав, что не видел Эйнара уже несколько дней, с неделю, что жилец человек тихий, никаких жалоб, деньги всегда приносит вовремя, даже странно, не думал, что за ним придет полиция. Дабы не возбуждать интереса, Сигурд Оли сказал, что Эйнара хватились родственники — мол, от него давно никаких вестей, все беспокоятся, где он. Владелец квартиры поинтересовался, есть ли у них ордер на обыск; ордера не было, но Эрленд сказал, что вечером ордер появится.

Хозяин открыл дверь, и следователи попросили его остаться снаружи, сами же зашли внутрь. Занавески наглухо задернуты, внутри темно, квартира очень маленькая — гостиная, кухня и ванная. В гостиной ковролин, на кухне и в ванной линолеум. В гостиной телевизор, перед ним диван. Воздух спертый.

Эрленд не стал раздвигать занавески и включил свет.

Напарники сначала ошеломленно таращились на стены, потом переглянулись. Вся поверхность стен была покрыта знакомыми им словами — теми самыми, которые они впервые увидели в квартире Хольберга. Буквы исполнены где фломастером, где шариковой ручкой, где баллончиком с краской. Три слова, которые еще недавно Эрленд не мог понять, а теперь понимал полностью: «Я — это он». Повсюду валялись газеты и журналы, исландские и иностранные, книги по биологии стояли и лежали тут и там, на полках, на столе, на полу. С ними вперемешку — фотоальбомы. Кухня замусорена упаковками от жареной курицы и прочей снеди навынос.

— Отцовство, — сказал Сигурд Оли, надевая резиновые перчатки. — Какая важная вещь в Исландии. У нас-то никто не может быть уверен, что знает, кто чей отец, а?

Эрленд все думал о работе Эйнара, его генетических исследованиях. Центр, где трудился Эйнар, недавно начал собирать разнообразные медицинские данные об исландцах, как живых, так и покойных, с целью создать базу данных для министерства здравоохранения — базу для целого народа, от первого до последнего человека. Эти данные были связаны с другой базой — генеалогических деревьев, где каждый исландец мог проследить свое происхождение от двадцатого века назад до десятого. Проект, как его описывали создатели, имеет целью получить «генетический пул Исландии», благодаря чему будет возможно определить, в каких семьях есть наследственные болезни и какие именно, отследить их, изучить с генетической точки зрения и, быть может, отыскать для них лекарства — а заодно, если получится, и для других болезней. Во всем мире ученые соглашались, что Исландия — идеальная живая лаборатория для генетических исследований, ведь население острова исключительно гомогенное и метисов практически нет.

Эрленд помнил, что Центр генетических исследований и министерство здравоохранения, санкционировавшее создание базы, опубликовали заявление, где гарантировали, что доступ к генетической базе строго ограничен и что ни один посторонний человек не может ее взломать, такие качественные механизмы шифрования применены для ее защиты.

— А вот ты, Сигурд, как думаешь, твой отец тебе и правда отец? Тебя вообще беспокоит этот вопрос? — спросил коллегу Эрленд, надев резиновые перчатки и взяв с полки фотоальбом. Фотографии старые.

— Черт его знает. Друзья и родственники всегда говорили, что я ни на кого не похож — ни на папу, ни на маму, вообще ни на кого в семье.

— Знаешь, я того же мнения, — сказал Эрленд.

— В смысле?

— В смысле, я всегда считал, что ты сукин сын.

— О, к тебе вернулось чувство юмора, — обрадовался Сигурд Оли. — Это хорошо, а то ты последнее время слишком серьезен и погружен в себя.

— Какое такое чувство юмора?

Эрленд пролистал еще пару альбомов — везде старые черно-белые фотографии, на одной, кажется, узнал Катрину. Ага, значит, мужчина на ней же — Альберт, а мальчики — их сыновья, самый маленький, значит, Эйнар. Фотографии в основном с Рождества и летних каникул, чаще всего просто на улице или за столом, все как один в вязаных свитерах с узором, какие были популярны в Исландии в шестидесятые. Старшие братья носили длинные волосы.

В других альбомах мальчики были уже постарше, волосы еще длиннее, одеты теперь не в свитера, а в костюмы с отворотами и черные туфли.

Вот Катрина с завитыми волосами, фотографии стали цветные, Альберт седеет. Эрленд нашел Эйнара и его братьев — сразу видно, как он на них не похож. Старшие братья унаследовали черты лица от родителей, особенно от отца. Красавцы. Эйнар, напротив, эдакий гадкий утенок.

А вот и еще один альбом, новее других. Эти фотографии, видимо, снимал сам Эйнар, на них — его собственная семья.

Фотографий немного, история довольно короткая. Альбом отслеживал знакомство Эйнара с женой, возможно, кое-какие из фотографий — с медового месяца. Ездили по Исландии, кажется, на Рогатое побережье.

Так, а здесь у нас Торов лет, а тут Ключи-у-Хердубрейд. Путешествовали когда на машине, когда на велосипедах. Спали в палатке. Судя по всему, фотографии сняты в середине восьмидесятых.

Отложив этот альбом, Эрленд огляделся и нашел, как ему показалось, самый свежий. В нем оказались фотографии маленькой девочки — на больничной койке, с катетерами в венах и кислородной маской на лице. Глаза закрыты, вокруг — разнообразные приборы. Видимо, отделение интенсивной терапии.

Стоит ли дальше листать?

Тут неожиданно в кармане у Эрленда зазвонил мобильный. Альбом вернулся на стол, но остался открытым. Звонила Элин из Кевлавика, очень возбужденная.

— Он был у меня сегодня утром, — сказала она, не здороваясь.

— Кто?

— Брат Ауд. Его зовут Эйнар. Я сразу попыталась вас найти. Он был у меня утром, рассказал мне всю историю, несчастный человек! Потерял дочку, точь-в-точь как Кольбрун. Он знает, от чего умерла Ауд. Наследственная болезнь, ей болели родичи Хольберга.

— Где он сейчас? — спросил Эрленд.

— Парень в жуткой депрессии, — сказала Элин. — Я боюсь, как бы он не наделал глупостей.

— Каких именно?

— Он сказал мне, мол, все кончено.

— Что именно?

— Не сказал, просто повторял все время, что все кончено.

— Так вы знаете, где он сейчас?

— Сказал, что собирается обратно в Рейкьявик.

— В Рейкьявик? Куда?

— Не сказал.

— Ну хоть намекнул?

— Нет, — ответила Элин, — никаких намеков. Вы обязательно должны его найти, а не то он глупостей наделает, я уверена. Он в ужасном состоянии, бедный мальчик. Просто кошмар, хоть стой, хоть падай. Боже мой, я никогда в жизни ничего подобного не видела.

— В смысле?

— Он просто вылитый отец. Как две капли воды похож на Хольберга, зеркальное отражение — и он не может с этим жить. Не может с этим смириться, хоть плачь. Как узнал, что этот мерзавец сотворил с его матерью, места себе не находит. Говорит, «я узник в собственном теле». Говорит, что в его жилах течет Хольбергова кровь и что он не в силах с этим мириться.

— И дальше что?

— Похоже, он себя возненавидел, — сказала Элин. — Говорит, он раньше был один человек, а теперь он другой, стал другим, и винит в этом себя. Говорит, «это я во всем виноват». Я как его только не увещевала, он не желает ничего слушать.

Эрленд глянул на фотографию девочки на больничной койке.

— А зачем он к вам пожаловал?

— Хотел, чтобы я рассказала ему про Ауд. Все, что только могу. Что она была за девочка, как умирала. Он сказал, что мы теперь родственники с ним, и хотел все знать. В жизни такого не слышала, подумать только!

Эрленд посмотрел на часы.

— Но куда он мог от вас направиться?

— Ради бога, найдите его, пока не поздно.

— Мы постараемся, — обещал Эрленд и хотел было попрощаться, но Элин не договорила.

— Простите, я вас перебил. Что-то еще?

— Он был на кладбище, когда вы выкапывали Ауд, — сказала Элин. — Следил за моим домом и поехал вслед за мной на кладбище, видел, как вы вынимаете гроб из могилы.

41

Эрленд приказал утроить усилия по поискам Эйнара.

Его фотографии разослали по всем полицейским участкам столицы и пригородов, а также в региональные центры; в СМИ запустили объявления о розыске. Если Эйнара обнаружат, был приказ не трогать его, а немедленно связаться с Эрлендом и ничего не делать. Он еще раз позвонил Катрине, та повторила, что не знает, где младший, а двое старших приехали к ней. Им она тоже все рассказала; как и мать, старшие братья не знали, где может находиться Эйнар. Альберт весь день не покидал отель «Эсья», лишь сделал два звонка в офис.

— Сущая трагедия, — бормотал себе под нос Эрленд, направляясь в участок. Они с Сигурдом не обнаружили в квартире ничего, что могло бы помочь им найти Эйнара.

День шел своим чередом. Элинборг и Сигурд Оли отправились беседовать с бывшей женой Эйнара, а Эрленд — в Центр генетических исследований.

Центр располагался в новом здании на Южной дороге, за пределами города. Пять этажей под самой строгой охраной.

В просторном фойе Эрленда встретили два охранника. Он заранее предупредил о визите, и директор Центра решила, что поговорит с гостем лично. Центр — частная компания, и ее директор, специалист по микробиологии и генетике, являлась одним из совладельцев. Училась в Англии и Америке, где и была сформулирована идея о том, что Исландия — лучшая полевая лаборатория для генетических исследований в фармакологии.

Благодаря разработанной в Центре базе данных оказалось возможным централизовать все истории болезни и медицинские карты страны и использовать эти сведения для отслеживания наследственных болезней и разработки лекарств.

Охранники проводили Эрленда в кабинет директора. Даме около пятидесяти, зовут ее Каритас — стройная, даже хрупкая, с короткими черными волосами, приветливо улыбается. Эрленд помнил, как она выступала по телевизору, и ожидал, что она окажется выше ростом. Радушно поздоровалась с Эрлендом и предложила ему сесть, но сразу отметила, что удивлена интересом рейкьявикской полиции к ее работе. Гость не стал откладывать дело в долгий ящик и, разглядывая стены, украшенные картинами современных исландских художников, сразу сообщил, что полиция подозревает одного из сотрудников компании в ряде правонарушений. В частности, он, видимо, взломал базу данных и извлек из нее потенциально опасную информацию. Эрленд не назвал имени подозреваемого — он и сам не совсем понимал, какую именно информацию мог добыть Эйнар, — но директор поняла его с полуслова. К большому его облечению, она не стала пытаться сбить его с толку — сам-то Эрленд ожидал сопротивления, этакого заговора молчания.

— Это очень деликатное дело, ведь мы храним информацию о частной жизни людей, — сказала она, едва дав Эрленду закончить, — и поэтому, прошу вас, пусть все, что я скажу, останется между нами. Некоторое время назад мы поняли, что к базе данных осуществляется несанкционированный доступ. Мы провели внутреннее расследование, и подозрение пало на одного из наших биологов. Мы бы очень хотели сами с ним поговорить, но он вдруг исчез, словно сквозь землю провалился.

— Это Эйнар?

— Да, совершенно верно. Понимаете ли, на деле разработка базы данных ведется до сих пор, но мы, разумеется, очень не хотим, чтобы широкая общественность узнала, что нашу систему защиты можно взломать и дальше делать с полученной информацией все, что угодно. Надеюсь, вы это понимаете. Хотя в данном конкретном случае никакого фактического взлома системы и не было.

— Почему вы не известили полицию сразу же?

— Я же говорю, мы хотели сначала разобраться самостоятельно. Дело очень деликатное и может выставить нас в неприглядном виде. Люди полагают, что хранящаяся у нас информация ни при каких обстоятельствах не может быть использована в ненадлежащих целях и распространяться. Люди верят, что у нас ничего нельзя украсть. Исландское, да и любое другое общество весьма серьезно относится к таким вопросам, неприкосновенности частной жизни и прочему в этом роде, поэтому мы стремились избежать массовой истерии по этому поводу.

— Массовой истерии?

— Понимаете, периодически у меня складывается впечатление, что вся страна настроена против нас.

— Вы сказали, взлома не было? Но как тогда он получил доступ к базе?

— Ну, это же не шпионский триллер про Джеймса Бонда с наемными хакерами и так далее. Эйнар не взламывал никаких кодов. Он нашел другой путь.

— И что же он сделал?

— Сфабриковал исследовательский проект. Проект, который никто не утверждал. Подделал несколько подписей, мою в частности. Сделал вид, будто наша компания занялась исследованием одной конкретной болезни, вида рака, передающегося от родителей к детям, и хочет отследить распространение этой болезни по семьям Исландии. Сумел надуть Комитет по неприкосновенности частной жизни — эти люди следят за всей работой с нашей базой. Обвел вокруг пальца Комитет по научной этике. Всех нас обдурил, как детей.

Собеседница замолчала и посмотрела на часы, потом нажала кнопку на селекторе, попросила секретаршу сообщить коллегам, что опоздает на собрание на десять минут, пусть ее подождут, и снова обернулась к Эрленду.

— На данный момент процедура такова, — продолжила она.

— Процедура? Не понимаю, — прервал ее Эрленд. Каритас удивленно посмотрела на него. Тут в кармане у Эрленда заверещал мобильный, Эрленд извинился и взял трубку, звонил Сигурд Оли.

— Судэксперты перевернули квартиру Эйнара в Сторагерди вверх дном, — сказал он. — Ничего, к сожалению, не нашли, кроме копии лицензии на огнестрельное оружие, которую он приобрел два года назад.

— Лицензию на оружие? — переспросил Эрленд.

— Именно так, я проверил по нашему реестру. Но это еще не все. Получив лицензию, он купил дробовик. Мы нашли отпиленный ствол под диваном.

— Ствол?

— Да, он отпилил ствол. Так иногда делают. Так удобнее стреляться. Не на дуэли, ну ты понял.

— Думаешь, он может быть опасен?

— Когда мы его найдем, — сказал Сигурд Оли, — надо будет подходить к нему осторожно. Кто его знает, что он может сделать, с дробовиком в руках-то.

— Не думаю, что он намерен кого-либо убивать. — Эрленд встал и повернулся к Каритас спиной, чтобы хоть как-то от нее отгородиться.

— Почему?

— Потому, что если бы это было не так, он бы уже им воспользовался, — тихо сказал Эрленд. — И Хольберг погиб бы не от удара пепельницей. Так что ты прав насчет «не на дуэли».

— Не знаю, не знаю.

— Ладно, потом еще поговорим. — Эрленд выключил мобильный, еще раз извинился перед хозяйкой кабинета и сел на место.

— Итак, процедура такова, — продолжила Каритас. — Когда нам нужно провести исследование, мы подаем заявки в ряд комитетов. Бывают проекты, весьма похожие на тот, что затеял Эйнар, — с целью отследить генетическое заболевание. Если комитеты проект утверждают, то мы получаем список людей, которые страдают данным заболеванием или считаются его потенциальными носителями. Имена людей зашифрованы, мы не можем их прочесть. Мы сравниваем полученные шифры с теми, что хранятся в базе, идентифицируем записи, далее уже по генетической части базы находим людей с похожими ДНК. Имена, повторяю, нам неизвестны — мы имеем лишь шифры. В итоге получается более длинный список, нечто вроде зашифрованного генеалогического древа.

— Ага, как дерево для записок, — проворчал Эрленд.

— Что?

— Ничего, продолжайте, пожалуйста.

— Комитет по неприкосновенности частной жизни расшифровывает наш расширенный список и формирует выборку из конкретных пациентов и их родственников, там и имена, и фамилии, и идентификационные номера. Понимаете, как у нас все устроено?

— Да. И Эйнар именно таким образом получил идентификационные номера, имена и фамилии всех, у кого есть данная болезнь.

Каритас кивнула.

— И все это проходит через Комитет по неприкосновенности?

— Тут очень много технических подробностей, едва ли вам интересна вся наша кухня. Мы работаем с частными врачами и с больницами. Они передают имена, фамилии и идентификационные номера пациентов в Комитет, Комитет их зашифровывает и отправляет нам шифрованный список. Как я уже сказала, для генетической части нашей базы имеется программа по сравнению ДНК, она собирает пациентов в группы и кластеры, в зависимости от степени родства. Эта программа позволяет нам составлять оптимальную выборку — так, чтобы статистически мы хорошо умели находить те или иные наследственные болезни. Составив выборку, мы затем просим конкретных людей принять участие в исследовании. Генеалогия чрезвычайно полезна, если нужно определить, имеем мы дело с наследственной болезнью или нет, без нее хорошую выборку не составить. Ну и конечно, так куда легче находить сами наследственные болезни и их гены.

— Стало быть, Эйнару нужно было всего ничего — притвориться, будто он составил выборку для исследования, убедить Комитет по неприкосновенности и получить от него расшифрованный список имен и фамилий?

— Я же говорю, он врал направо и налево, всех на свете обманул, и никто не поймал его за руку.

— Понимаю, дело и правда деликатное. Газеты могут сделать из вас отбивную.

— Хуже того, Эйнар — один из крупных руководителей в нашей компании. Один из самых талантливых наших ученых. Отличный парень. Никак не пойму, почему он на это пошел.

— Он потерял ребенка, — сказал Эрленд. — Вы не знали, что у него умерла дочь?

— Нет, — ответила Каритас. Глаза ее расширились от изумления.

— А сколько он у вас работает?

— Два года.

— Понятно, она умерла несколько раньше.

— А от чего она умерла?

— От особой опухоли мозга, которая возникает при одной специфической наследственной болезни. Эйнар был носителем, но в семьях его родителей этой болезни нет.

— А-а, понятно. Он не сын своих родителей?

Эрленд не стал отвечать, и так достаточно.

— Это одна из проблем с базами вроде нашей. Болезни периодически поражают одного человека в семье, как бы случайно, а потом ты их неожиданно находишь где-то еще.

Эрленд встал.

— Да уж, проблема. Вы ведь тут храните все семейные тайны, для всей страны. Генеалогические деревья, трагедии, утраты, смерти — все это каталогизировано и зашифровано в ваших компьютерах. Истории жизни семей и отдельных лиц. Моя история, ваша история — все это у вас, под рукой, смотри, сколько и когда хочешь. Воистину Кунсткамера для всей нации.

— Не понимаю, о чем вы, — удивилась Каритас. — Какая еще Кунсткамера?

— Откуда же вам понимать, — сказал Эрленд и покинул кабинет.

42

Эрленд вернулся домой поздно. Об Эйнаре никаких вестей. Вся его семья собралась дома у родителей. Альберт покинул отель «Эсья» и вернулся домой — чему предшествовал долгий и очень эмоциональный разговор по телефону с женой. Приехали старшие дети и их жены, затем бывшая жена Эйнара. Днем с ней встречались Элинборг и Сигурд Оли, но ничего не выяснили — она представления не имела, где Эйнар может прятаться. Он уже полгода не давал ей о себе знать.

Чуть позже вернулась Ева Линд. Эрленд рассказал ей, как развиваются события. Последняя новость — совпадение покамест неидентифицированных отпечатков пальцев на предметах в квартире Хольберга и в квартире Эйнара в Сторагерди, вероятно принадлежащих самому Эйнару.

Получается, он все-таки отправился на свидание с настоящим отцом и, видимо, там его и порешил. Эрленд рассказал Еве Линд про Гретара, про свою теорию — единственную разумную — о том, что Гретар поплатился жизнью за шантаж. Видимо, он хотел с помощью фотографий чего-то добиться от Хольберга. Что именно он снимал, оставалось непонятным, но Эрленд полагал, на основании собранных улик, что Гретар фотографировал Хольберговы делишки, возможно, даже сами изнасилования — те, о которых полиция не знает и, вероятно, никогда не узнает. Фотография могилы Ауд указывает на то, что Гретар знал всю эту историю, мог, вероятно, дать на Хольберга показания. Во всяком случае, он явно собирал на дружка информацию, наверное, для шантажа.

Дождь ломился к ним в окна, а они сидели и разговаривали до глубокой ночи, под барабанную дробь капель и вой осеннего ветра. Дочь спросила его, почему он все время массирует себе грудь. Эрленд признался, что у него давно что-то болит, грешил на матрац. Ева Линд приказала ему немедленно отправляться к врачу. Ему не очень-то хотелось.

— Что значит — не хочешь идти к врачу?! — угрожающим тоном начала она, и Эрленд сразу пожалел, что поднял эту тему.

— Да это ерунда.

— Ага, щас. Сколько сигарет ты выкурил сегодня?

— О чем ты?

— В самом деле, о чем это я. Кажется, у моего папы что-то болит в груди, и курит он как паровоз. Никуда не ходит пешком, везде на машине, ест один сплошной жаренный во фритюре фастфуд. И этот ходячий пример здорового образа жизни отказывается идти к врачу! А потом еще смеет поносить меня, как последнюю блядь, за мой образ жизни, доводит меня до слез! Ты что, пап, белены объелся, в самом деле? Думаешь, ты здоров?

Ева Линд вскочила на ноги и так посмотрела на отца, что он от ужаса съежился и потупил глаза. Не дочь, а разгневанный бог-громовержец.

— Хорошо, я разберусь, в чем тут дело, — выдавил он из себя.

— Я тебе покажу, если только посмеешь не разобраться! — заорала Ева Линд. — Сколько лет не ходит к врачу! Трус! Тряпка!

— Хорошо, первым же делом, как завтра проснусь, — поклялся Эрленд, заставив себя наконец посмотреть дочери в глаза.

— Я проверю, — был ответ.

Эрленд уже собирался ложиться, когда зазвонил мобильный. Снова Сигурд Оли. В полицию поступило сообщение — взлом в морге на Баронской улице.

— Эй, ты понял, в морге на Баронской улице, — повторил Сигурд Оли, когда босс не отреагировал.

— О боже мой, — простонал Эрленд. — И что там?

— Не знаю, — сказал Сигурд Оли, — мне только что сообщили. Я обещал, что вызову тебя. Ребята понятия не имеют, какой может быть мотив. Что там есть-то, в морге этом, кроме горы трупов?

— Встречаемся там, — распорядился Эрленд. — И вызови мне сразу нашего патологоанатома.

Эрленд зашел в гостиную за шляпой и плащом — Ева Линд уже спала в кресле. Посмотрел на часы — начало первого ночи. Аккуратно закрыл за собой входную дверь, чтобы не разбудить дочь, и сбежал вниз по лестнице.

У морга уже стояли три полицейские машины с включенными мигалками, рядом с ними — машина Сигурда Оли. Заходя в здание, Эрленд услышал скрип тормозов — подъехал патологоанатом. Выражение лица такое, словно он сейчас порвет Эрленда на мелкие кусочки.

Вдоль коридора стояли полицейские, навстречу Эрленду из секционной вышел Сигурд Оли.

— Кажется, ничего не пропало, — доложил Сигурд Оли, увидев босса.

— Рассказывай, что тут было, — велел Эрленд и зашел в секционную.

На столах ничего нет, все шкафы закрыты, никаких явных следов взлома.

— Тут весь пол был в мокрых следах, но сейчас уже все почти высохло, — сказал Сигурд Оли. — Здание оборудовано сигнализацией, на центральный пульт поступил сигнал тревоги, и четверть часа назад известили нас. Похоже, взломщик проник в здание через окно со двора — разбил стекло, а затем рукой открыл защелку. Просто, как пробка. Как только открыл окно, чтобы влезть внутрь, сработала тревога. Времени у него было в обрез.

— Но ему явно хватило, — бросил Эрленд.

К ним присоединился страшно недовольный патологоанатом.

— Нет, ну что за черт! Какому придурку пришло в голову грабить морг? — возмущался он.

— Где Хольберг и Ауд? — спросил Эрленд.

Врач глянул на Эрленда:

— Это связано с убийством Хольберга?

— Кто его знает, — сказал Эрленд. — Не томи, отвечай, я в гневе страшен.

— Тела хранятся в холодильнике, вот здесь, — сказал врач и направился к боковой двери.

— Эти двери не запирают? — спросил Сигурд Оли.

— Кому нужны дохлые трупы? — сплюнул в ответ патологоанатом, но тут же замер, едва оглядев комнату.

— Что такое? — спросил Эрленд.

— Девочки нет на месте, — произнес врач таким тоном, словно не верил своим глазам. Он бегом ринулся в другой конец комнаты, открыл еще одну дверь и включил свет.

— Что еще? — спросил Эрленд.

— И гроб ее тоже пропал, — был ответ.

Врач в недоумении посмотрел сначала на Сигурда Оли, затем на Эрленда.

— Мы для нее заказали новый гроб. Кому он только понадобился? Какой извращенец станет красть тридцатилетней давности труп девочки и новый гроб?

— Его зовут Эйнар, — сказал Эрленд, — и, к сожалению, он не извращенец.

Эрленд развернулся и зашагал прочь. Сигурд Оли едва поспевал за ним.

43

На дороге в Кевлавик почти не было машин, и Эрленд выжимал из своей десятилетней японки все, на что та была способна. Дождь лил как из ведра, «дворники» не успевали убирать воду с лобового стекла, и Эрленд вспомнил, как несколько дней назад впервые ехал в гости к Элин. Похоже, этот дождь никогда не кончится.

Сигурду Оли он приказал объявить тревогу в кевлавикской полиции и выслать бригаду быстрого реагирования из Рейкьявика. Заодно связаться с матерью Эйнара и сообщить ей о развитии событий. Сам он решил немедленно выехать на кладбище, надеясь застать там Эйнара с телом Ауд. Конечно, он мог направиться куда угодно, но, скорее всего, он решил вернуть сестру в могилу.

У ворот кладбища на Китовом мысу Эрленд увидел машину Эйнара — водительская и задняя дверь открыты. Эрленд заглушил мотор и прислушался. Кроме дождя, ничего не слышно. Ветер стих. Эрленд поглядел в черное небо, затем опустил глаза и увидел вдали свет — лампочку над входом в церковь. Оттуда — он хорошо помнил план кладбища — он нашел взглядом могилу Ауд. Там что-то блестело. Кажется, рядом с могильным камнем кто-то ходит.

Ага, вот и крошечный белый гроб.

Эрленд тихонько стал продвигаться к могиле и копошащемуся возле нее человеку, предположительно Эйнару. Свет исходил от мощного фонаря — похититель гроба прихватил его с собой и поставил на землю. Эрленд ступил в круг света и остановился. Похититель оторвался от своего занятия и посмотрел Эрленду в глаза. Эрленд видел несколько фотографий молодого Хольберга и сразу его узнал — всякий, кто отрицал сходство между этими двумя людьми, откровенно выдавал желаемое за действительное.

Низкий лоб, немного округлый, широкие брови, близко посаженные глаза, выдающиеся скулы, лицо осунувшееся, резцы немного торчат. Нос узкий и губы тонкие, но зато тяжелый подбородок и длинная шея. Мужчины постояли так несколько мгновений.

— Вы кто?

— Меня зовут Эрленд. Я расследую дело Хольберга.

— Удивлены, насколько я на него похож? — спросил Эйнар.

— Некоторое сходство есть, — сказал Эрленд.

— Вы знаете, он изнасиловал мою мать.

— Ну, вы-то в этом не виноваты.

— Он мой отец.

— За это вы тоже едва ли можете отвечать.

— Зачем вы это сделали, а? — спросил Эйнар, указывая на гроб.

— Мне казалось, это необходимо. Так я установил, что она умерла от той же болезни, что и ваша дочь.

— Я хочу вернуть ее на место, — сказал Эйнар.

— Отличная идея, — кивнул Эрленд, делая полшага к гробу. — Думаю, это вы тоже захотите положить в гроб.

Эрленд протянул Эйнару кожаный портфель — тот не покидал его машину с тех пор, как Эрленд попрощался с коллекционером.

— Что это?

— Та самая болезнь, — сказал Эрленд.

— Не понимаю.

— Это мозг Ауд. Мне кажется, нам стоит вернуть его владелице.

Эйнар в некотором замешательстве переводил взгляд с портфеля на Эрленда. Эрленд подошел вплотную к гробу — Эйнар стоял у другого конца, — положил портфель на крышку и вернулся туда, где стоял до этого.

— Я хочу, чтобы меня кремировали, — вдруг сказал Эйнар.

— У вас впереди целая жизнь, еще успеете составить завещание, — отозвался Эрленд.

— Ага, щас, целая жизнь. — Эйнар повысил голос. — Что такое целая жизнь? Что это за жизнь, семь лет? Что это за жизнь такая? Можете мне сказать?

— Не могу, — признал Эрленд. — Дробовик у вас с собой?

— Я был у Элин, — сообщил Эйнар, проигнорировав вопрос. — Да вы небось и так знаете. Мы говорили про Ауд. Мою сестру. Я много про нее знал, но до самого последнего времени не понимал, что она мне сестра. Я видел, как вы вынимаете ее из могилы. Когда Элин попыталась на вас наброситься, я не мог ей не сочувствовать.

— Откуда вы узнали про Ауд?

— Из нашей базы. Я отыскал всех, кто умер от этой конкретной вариации болезни. Я тогда еще не знал, что я сын Хольберга, а Ауд моя сестра. Это я узнал потом. Узнал, как был зачат. Это мне мама рассказала.

Он поднял глаза на Эрленда.

— После того, как определил, что я сам носитель.

— Как вам удалось связать Хольберга и Ауд?

— Все в базе, все в базе. Одна и та же болезнь. Этот конкретный вариант опухоли мозга встречается так редко, что найти все очень просто.

Эйнар замолчал на миг, а затем заговорил, в мельчайших подробностях и без отступлений изложив все, что думал и делал. Казалось, рассказ отрепетирован, так четко и без пауз он говорил. Говорил негромко, не меняющимся, ровным тоном, лишь иногда переходя на шепот. Дождь барабанил по земле и по крышке гроба, во тьме ночи раздавалось слабое эхо. Эйнар рассказал, как дочь внезапно заболела, когда ей исполнилось четыре. Болезнь не сумели сразу диагностировать, прошло несколько месяцев, пока врачи не пришли к выводу, что речь идет о редком заболевании нервной системы. Считалось, что болезнь передается по наследству и прослеживается в ряде семей, однако вот же странность, Эйнар выяснил, что ни в семье со стороны матери, ни в семье со стороны отца ею никто не болел. Возможно, сказали врачи, это редкая девиация, а может быть, и просто мутация. Но объяснить случившееся не получалось.

Врачи сказали, что в результате течения болезни в мозгу у девочки растет опухоль, которая угрожает ее жизни, смерть прогнозируется в течение двух лет. После этого начался кошмар, который, как сказал Эйнар, он не в силах передать Эрленду.

— У вас есть дети?

— Двое, — ответил Эрленд. — Мальчик и девочка.

— У нас была только наша крошка, — сказал Эйнар, — и когда она умерла, мы расстались. Вдруг получилось, будто нас вместе ничто не держит, и единственное общее — скорбь и память о страданиях, о жизни в больнице. Когда все это закончилось, закончились и наши жизни. Ничего не осталось.

Эйнар замолчал и закрыл глаза, словно в забытьи. По его лицу катились капли дождя.

— А потом появилась эта компания, я был нанят одним из первых, — продолжил он неожиданно. — Когда создали базу данных, я словно воскрес. Мне было мало расплывчатых ответов врачей. Я должен был найти подлинную причину. Я вновь ощутил интерес к жизни, обрел новую цель — понять, как болезнь попала к моей дочке. База данных историй болезни слинкована с генеалогической базой, и если воспользоваться этой связью и знать, что хочешь найти, как расшифровывать коды, то можно отыскать, где кроется болезнь, отследить ее до каждой семьи, где она есть. И можно найти девиации. Вроде меня. Вроде Ауд.

— Я говорил с Каритас из Центра, — сказал Эрленд, мучительно ища способ, как заставить Эйнара его услышать. — Она подробно рассказала мне, что и как вы сделали. Все это так ново для нас. Люди до конца не понимают, что можно сотворить на основании собранной информации. Не понимают, что там хранится, что можно там вычитать.

— Меня начали терзать смутные сомнения. Лечащие врачи дочки говорили, что ее болезнь — наследственная. Сначала я решил, что меня попросту усыновили, и, ей-богу, было бы лучше, если бы это так и было. Если бы я был усыновлен. Но потом я начал подозревать маму. Уговорил ее под ложным предлогом сделать анализ крови. И папу тоже. И ничего не нашел, ни у нее, ни у него. У них в ДНК нужного сегмента не было. А у меня был.

— А симптомы?

— У меня почти нет, — сказал Эйнар, — если не считать, что я практически глух на левое ухо. Там как раз опухоль, рядом со слуховым нервом. Доброкачественная. И еще пятна на коже.

— «Кофе с молоком»?

— Вижу, вы хорошо все раскопали. Конечно, я мог получить соответствующий сегмент случайно, в результате мутации. Но другие объяснения показались мне более вероятными. В конце концов я залез в базу и вытащил оттуда имена нескольких человек, носителей болезни, с которыми у матери могла быть связь. Среди них был и Хольберг. Когда я выложил ей свои подозрения, она сразу же все мне рассказала. Как никому ни слова не говорила все эти годы про изнасилование, чтобы мне не пришлось страдать из-за происхождения. И правда, все было ровно наоборот, ведь я младший сын, — добавил он, — самый сладкий и любимый.

— Я знаю, — сказал Эрленд.

— Боже, что это было за утро! — закричал Эйнар в черноту неба. — Какие слова! Подумайте, каково это — узнать, что я не сын своего отца, что мой настоящий отец изнасиловал мою мать. Что я — сын насильника, что он одарил меня своими мерзкими генами, которые не тронули меня, но убили мою дочь. Что у меня есть единокровная сестра, погибшая от той же болезни. Я до сих пор не осознал, что все это значит. До сих пор не понял. Когда мама рассказала мне про Хольберга, во мне вскипела ярость, я едва не взорвался на месте. Потерял контроль над собой. Какой мерзкий человек!

— И вы принялись ему звонить.

— Я хотел услышать его голос. Ведь это всегда так, незаконнорожденные всегда мечтают о встрече с отцами, разве нет? — сказал Эйнар и улыбнулся такой странной улыбочкой. — Мечтают взглянуть хоть одним глазком.

44

Дождь делался все тише и теперь уже почти перестал. От фонаря на землю падал желтый отсвет, в его лучах поблескивали ручейки дождевой воды меж могил. Мужчины стояли неподвижно, лицом к лицу, разделенные белым гробом, и смотрели друг другу в глаза.

— Он, наверное, был ошеломлен, когда увидел вас, — прервал молчание Эрленд.

Он знал, что полиция уже едет сюда, и хотел извлечь максимум из тех минут, что остались у него наедине с Эйнаром до ее появления. Еще он знал, что Эйнар, скорее всего, вооружен. Дробовика нигде не видно, но гарантии, что Эйнар не прихватил его с собой, нет, тем более правую руку он держит под курткой.

— Вы бы видели его лицо, — сказал Эйнар. — Он побледнел от ужаса, словно увидел призрака, призрака из прошлого, и узнал в нем самого себя.

Хольберг стоял в дверях, смотрел на незваного гостя. Этого человека он никогда не видел, но лицо тем не менее узнал сразу же.

— Привет, папуля, — сказал Эйнар.

В голосе ядовитый сарказм, он даже не пытался скрыть, что разъярен.

— Кто ты такой? — в ужасе выдохнул Хольберг.

— Я твой сын, — представился Эйнар.

— Что это еще за черт… это ты, что ли, мне названиваешь? Оставь меня в покое. Я понятия не имею, кто ты такой. Ты, наверное, не в себе.

На вид они очень похожи, даже одного роста, но Эйнара удивило, каким старым и дряхлым выглядел Хольберг. Каждое его слово сопровождал мокрый присвист, гортанный, какой бывает у заядлых курильщиков. Лицо вытянутое, черты резкие, под глазами темные мешки. Грязные седые волосы словно прилипли к черепу. Кожа иссохшая, пальцы желтые, немного сутулится, глаза бесцветные и тусклые.

Хольберг попытался закрыть дверь, но Эйнар оказался сильнее и затолкнул хозяина в квартиру. Запах немедленно ударил ему в ноздри. Пахнет, как в лошадином стойле, только куда хуже.

— Что ты тут у себя держишь? — спросил Эйнар.

— Убирайся вон сию же минуту!

Хольберг хотел кричать, но годы курения взяли свое, и получился писк. Не спуская с Эйнара глаз, он стал отступать спиной в гостиную.

— С какой это стати мне убираться, — сказал Эйнар, окидывая взглядом гостиную, книжный шкаф, компьютер на столе в углу. — Я имею полное право находиться здесь, ведь я твой сын. У нас с тобой сцена из Библии, возвращение блудного сына! Кстати, папулик, я давно хотел тебя спросить — ты только маму одну изнасиловал или были другие?

— Я щас полицию вызову!

Возбуждается все сильнее, пищит все громче.

— Отличная идея, давно пора, — сказал Эйнар.

Хольберг заколебался.

— Что тебе от меня нужно? — спросил он.

— Ты понятия не имеешь, что случилось, тебе на это наплевать. Тебе это не интересно, я правильно понял?

— Это лицо… — прошептал Хольберг, но не закончил фразу.

Он все смотрел на Эйнара своими тусклыми глазами и вот сейчас, кажется, понял наконец, что тот ему сказал, расслышал наконец слова «я твой сын». Эйнар заметил, что Хольберг застыл в нерешительности, пытаясь понять, что все это значит и что делать.

— Я никого никогда не насиловал, — сказал Хольберг, собравшись с мыслями. — Это все ложь, чертова ложь. Мне говорили, будто у меня есть дочь в Кевлавике, ее мать обвинила меня в изнасиловании, но ничего не смогла доказать. Меня не признали виновным.

— Ты знаешь, что стало с девочкой?

— Мне говорили, будто она умерла в детстве. Я никогда не имел дела ни с ней, ни с ее матерью. Это естественно. Она же, блядь такая, обвинила меня в изнасиловании!

— А как у тебя в роду с детской смертностью, может, знаешь? — спросил Эйнар.

— При чем тут это?

— У тебя родственники умирали в детстве?

— Что ты несешь?

— Хорошо, я знаю. Таких случаев в одном только этом веке было несколько. Для начала возьмем твою сестру…

Хольберг круглыми глазами уставился на Эйнара:

— Откуда ты знаешь? Как?..

— А потом был твой брат, на двадцать лет старше тебя, умер пятнадцать лет назад. У него была дочь, умерла в детстве, в 1941 году. Тебе тогда было одиннадцать лет. У твоих родителей было всего двое детей, ты и твой брат, с вот такой огромной разницей.

Хольберг молчал, Эйнар продолжил:

— Болезнь должна была умереть вместе с тобой. Ты должен был остаться последним носителем. Последним из рода. Умереть бездетным, неженатым. Но ты, подонок этакий, выбрал карьеру насильника. Мерзкий, безмозглый, вонючий насильник, вот кто ты такой!

Эйнар в ярости смотрел на Хольберга.

— А теперь последний носитель — я.

— Что все это значит?

— Ауд получила болезнь от тебя. Моя дочь — от меня. Все просто, как видишь. Я все это нашел в базе. В нашем роду не было больше ни одного случая, кроме Ауд и моей дочери. Мы — последние.

Эйнар сделал шаг вперед, поднял со столика тяжелую стеклянную пепельницу и стал вертеть ее в руках.

— И больше никого не будет. Все кончено.

— Я не собирался его убивать. Он, наверное, решил, что ему угрожает опасность. Я понятия не имею, зачем взял в руки пепельницу. Может, собирался кинуть ее в него, может, и правда хотел его ударить. Но он решился первым. Накинулся на меня и стал душить, а я огрел его пепельницей по башке, и он упал. Я даже подумать не успел, что делаю. Я был в ярости и, конечно, мог сам на него полезть. Я часто думал, что выйдет из нашей встречи, но я не мог вообразить, что все кончится именно так. Ни за что.

Он ударился головой о журнальный столик, затем рухнул на пол, и кровь полилась ручьем. Я наклонился и сразу понял, что он мертв. Я осмотрелся вокруг, увидел листок бумаги и написал, что я — это он. Это единственная мысль, которая крутилась у меня в голове, — я увидел его на полу и подумал: я — это он. Я — вот этот человек. А этот человек — мой отец.

Эйнар посмотрел в могилу.

— Там вода.

— Это легко исправить, — сказал Эрленд. — Если у вас с собой дробовик, я бы с радостью, как вы это сказали, повертел его в руках.

Эрленд сделал еще пару шагов к Эйнару, но тот словно не заметил.

— Знаете, дети — они философы. Дочка спросила меня однажды в больнице: «Пап, а зачем людям глаза?» Я сказал — чтобы видеть.

Эйнар сделал глубокий вдох.

— Она сказала, что я не угадал.

Говорит словно самому себе. Взглянул на Эрленда.

— Она сказала, глаза для того, чтобы плакать.

И тут его лицо изменилось. Кажется, он что-то решил.

— Кто ты, если ты — не ты сам?

— Эй, полегче на поворотах, приятель, успокойся, — сказал Эрленд.

— Кто ты тогда?

— Все будет хорошо, выдохни.

— Я не хотел, чтобы все вышло так, но теперь поздно.

Эрленд не понял, о чем он.

— Все кончено.

Эрленд вгляделся в его лицо.

— Все кончено. Здесь и сейчас — конец пути, — сказал Эйнар.

Эрленд сделал шаг вперед, но увидел, как Эйнар вынимает из плаща обрез и направляет на него.

Эрленд замер. В тот же миг Эйнар развернул дробовик дулом к себе и прижал к сердцу. Эрленд ахнул и ринулся к нему — под оглушительный грохот выстрела. Эйнар упал, и Эрленд упал на него сверху.

45

У него такое бывало. Ни с того ни с сего он чувствовал, будто душа покинула его и осталось только тело, пустое, как чемодан, из которого вытряхнули содержимое. Души нет, и лишь стеклянные глаза смотрят на мир, во тьму.

Эрленд поднялся на ноги и стал у края могилы, где лежал Эйнар. Взял в руки фонарь, посветил — сразу ясно: Эйнар мертв. Поставил фонарь обратно на землю, взялся за гроб и стал опускать его в яму — но прежде открыл крышку, положил туда склянку с мозгом и закрыл снова. В одиночку опускать даже маленький гроб очень несподручно, но Эрленд кое-как справился. Рядом в кучу земли была воткнута лопата; перекрестив гроб, Эрленд схватил лопату и стал закидывать яму землей. Барабанная дробь мокрых комьев о крышку гроба громовыми раскатами отдавалась у него в голове, причиняя жуткую боль.

Засыпав гроб землей, Эрленд постарался, как мог, починить сломанную ограду и едва не надорвался, устанавливая на место могильный камень. Когда раздались первые сирены, он уже закончил дело. Донеслись крики Сигурда Оли и Элинборг, каких-то других людей, откуда-то появился яркий свет, в кромешной тьме возникли гигантские тени. Все больше фонарей, все идут к нему.

Вот Катрина, а вот и Элин. Катрина вопросительно посмотрела на него, а поняв, что случилось, вскрикнула, упала на тело сына и обняла его, содрогаясь от рыданий. Эрленд не стал ей мешать. Элин опустилась на колени рядом.

Словно из тумана голос Сигурда Оли поинтересовался, все ли с ним в порядке. Элинборг подняла с земли дробовик. Появились еще полицейские, с фотоаппаратами, — то и дело кладбище озаряли вспышки, словно молнии.

Эрленд поднял глаза к небу — снова пошел дождь, но не такой сильный, как раньше.

Эйнара похоронили рядом с дочерью, на кладбище Граварвог, пригласили только родственников. До этого Катрину навестил Эрленд, рассказал ей о встрече Эйнара и Хольберга, убеждал ее, что речь идет о самозащите, но Катрина поняла, что он лишь пытается облегчить ее боль.

Дождь лил с завидным упорством, но осенние ветра оставили остров в покое. Скоро будет зима, мороз, чернота круглые сутки. Эрленду нравилось это время года.

Дочь проела ему всю плешь, и Эрленд таки сходил к врачу. Тот без труда поставил диагноз — боль в груди вызвана повреждением реберного хряща, какие часто случаются, если спать на плохом матраце и не заниматься спортом.

Сидя в один прекрасный день за столом и глядя в дымящуюся тарелку, полную мясного рагу, Эрленд спросил у Евы Линд, можно ли ему выбрать имя для ребенка, если родится девочка. Она ответила, что готова выслушать папины предложения:

— Как ты хочешь ее назвать?

Эрленд посмотрел на дочь.

— Ауд, — сказал он. — Думаю, было бы хорошо назвать ее Ауд.

Content

Арнальд Индридасон
Трясина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45