Сьюзен Виггз

Просто дыши

В память об Эллис О'Браен Борчардт — одаренной писательнице и дорогом друге. Ты живешь в сердцах тех, кто любит тебя.

Часть первая

1

После долгих лет визитов в клинику Сара начала чувствовать, что это пространство ее раздражает. Может быть, здешние специалисты полагали, что разнообразные оттенки почвы производят успокаивающий эффект на встревоженных, страстно желающих добиться цели пациентов. Или, может быть, радостное бульканье стенного фонтана может настолько оживить бесплодных женщин, что они неожиданно снесут яичко, подобно сверхпродуктивной курице. Или мелодичное звучание медных колокольчиков может способствовать тому, что сперма найдет свой путь домой, словно ракета, реагирующая на тепло.

Минуты после процедуры, когда она лежала на спине с поднятыми вверх бедрами, текли бесконечно долго. Современная практика осеменения уже не требовала таких мер, но многие женщины, включая Сару, были суеверны. Им нужна была вся помощь, которую они могли получить в этом важном деле.

Раздался легкий стук в дверь, и почти сразу она услышала, как дверь приоткрылась.

— Как у нас дела? — спросил Фрэнк, медбрат-практикант с бритой головой, с медицинской маской на лице. Серьга в ухе и хирургический костюм с рисунком в виде маленьких кроликов удачно дополняли его облик. Мистер Чистота демонстрировал свой профессионализм.

— Надеюсь, на этот раз это «мы», — сказал он, закладывая ей руки за голову.

От его улыбки Саре захотелось заплакать.

— Есть спазмы?

— Не больше, чем обычно.

Она тихо лежала на застеленном стерильном столе, где он измерил ей температуру и записал время.

Сара повернула голову набок. С этой точки она могла видеть свои вещи, аккуратно разложенные на полке в прилегающей раздевалке: свою сумочку цвета корицы от Смитсона с Бонд-стрит, дизайнерскую одежду, мягкие туфли, поставленные аккуратно у стены. Ее мобильный телефон, запрограммированный на то, чтобы дозвониться мужу с нажатия одной кнопки или даже с голосовой почты.

Глядя на все эти вещи, она думала, что они принадлежат женщине, о которой заботятся. Обеспеченной. Может быть — не обязательно — испорченной. Но вместо того чтобы ощущать себя особенной, избалованной, она просто чувствовала себя… старой. Словно она была дамой среднего возраста, вместо своих двадцати с копейками, и, между прочим, самая юная клиентка в «Решении проблем деторождения». Большинство женщин ее возраста все еще живут со своими приятелями в мансардах, обустроенных с помощью молочных ящиков и некрашеного дерева. Она не должна была завидовать им, но порой просто ничего не могла с собой поделать.

Без всяких на то причин Сара испытывала потребность защищаться и чувствовала себя ужасно виноватой, проходя эту дорогостоящую терапию. «Это не моя вина, — хотелось ей объяснять всем. — С моей способностью к воспроизведению потомства все в порядке».

Они с Джеком не сразу решили обратиться за помощью к медикам, поначалу это казалось безумием, с ее-то превосходно здоровым телом! Но теперь она использовала лекарства, зажимы, трансвагинальный ультразвук, сдавала кровь на анализ… и испытывала сокрушительное разочарование, когда результаты оказывались негативными.

— Избавься от плохого настроения, — говорил ей Фрэнк. — Уныние — плохая карма. С моей особой точки зрения.

— Я не унываю. — Она села и улыбнулась ему. — Я в порядке, в самом деле. Просто сегодня в первый раз Джек не присутствует при процедуре. Так что, если это сработает, мне придется в один прекрасный день объяснить своему ребенку, что его отец не принимал участия в его зачатии. Не говорить же ему, что дядя Фрэнк оказал мне честь?

— Да, это будет отлично.

Сара говорила себе, что Джек не виноват в том, что не смог присутствовать. И никто не виноват. К тому времени, как ультразвук показал зрелую овуляционную фолликулу и она была готова к инъекции, у них оставалось тридцать шесть часов для искусственного осеменения. К сожалению, Джек уже назначил встречу поздно вечером у себя на работе. Он не мог ее отложить. Клиент приезжает из другого города, сказал он.

— Так вы все еще пытаетесь добиться своего старомодным способом? — спросил Фрэнк.

Она вспыхнула. Эрекции Джека были редкими и уже давно, в конце концов он просто сдался.

— Все не так горячо, как ты думаешь.

— Привези его завтра, — сказал Фрэнк. — Я жду тебя к восьми часам утра.

Будет второе осеменение, пока окошко деторождения все еще открыто. Он отдал ей карточку с предписанием и оставил ее одну, чтобы она оделась и привела себя в порядок.

Ее желание иметь ребенка превратилось в голод, который был физически болезненным и только усиливался, пока бесплодные месяцы проходили один за другим. Это был их двенадцатый визит. Год назад она не думала, что дойдет до этой вехи, и тем не менее встретила ее одна. Все лечение стало депрессивно-привычным — инъекции, введение зеркала, боль и жжение катетера-осеменителя. В конце концов, отсутствие Джека — не такая уж проблема, напомнила она себе, одеваясь. Сара помнила, что весь этот центр науки и технологии является чем-то очень человечным и совершенно необходимым для тех, кто страстно желает иметь ребенка. Позже ей было тяжело даже смотреть на матерей с детьми. Их вид вызывал у нее физическую боль.

Если бы Джек был с ней, чтобы держать ее за руку и говорить, перекрывая набившую оскомину музыку нью-эйдж, ей было бы легче. Она высоко ценила его юмор и поддержку, но сегодня утром сама подбодрила его, чтобы он не чувствовал себя виноватым, пропустив назначение.

— Все в порядке, — сказала она с иронической улыбкой за завтраком. — Женщины беременеют без мужей каждый божий день.

Он едва поднял глаза от своего мобильника:

— Хорошо, Сара.

Она коснулась ногой его ноги под столом:

— Предполагается, что мы будем пытаться забеременеть обычным способом.

Он на мгновение поднял глаза, и она заметила темную вспышку в его взгляде.

— Точно, — сказал он, отодвигаясь от стола и закрывая свой кейс. — Зачем еще мы занимаемся сексом?

Такое отношение, полное сожалений, началось несколько месяцев назад. Секс по обязанности, ради продолжения рода был не слишком радостным для них обоих, и она не могла дождаться возвращения его либидо.

Были времена, когда он смотрел на нее как на богиню, но это было до того, как он заболел. В те дни Джек сетовал, что трудно интересоваться сексом, после того как твои половые железы подверглись облучению. Не говоря уже о хирургическом удалении одного яичка. Джек и Сара заключили пакт. Если он выживет, они вернутся к мечте, которая появилась у них до того, как у него обнаружили рак, — попытаться завести ребенка. Много детей. Они шутили о его единственном яичке, они дали ему имя — Юни-болл — и окружили его вниманием. Когда химиотерапия была завершена, доктора сказали, что у него хорошие шансы восстановить функцию деторождения. К сожалению, эта функция не восстановилась. Или сексуальная функция, к примеру. Во всяком случае, так, как предсказывали.

Они решили тогда прибегнуть к искусственному осеменению, используя сперму, которую он сохранил до агрессивного лечения. Так начался период хломида, утомительного отслеживания менструального цикла, частые визиты в «Решение проблем деторождения» и счета, такие огромные, что Сара перестала их открывать.

К счастью, медицинские счета Джека были оплачены, поскольку рак не предполагался как одна из проблем новобрачных, только пытавшихся создать семью.

Кошмар начался в 11.27 утром вторника. Сара отчетливо помнила, как она включила свой компьютер, пытаясь сохранять правильное дыхание. Выражение лица Джека повергло ее в слезы еще до того, как он произнес слова, которые изменили курс их жизни:

— Это рак.

После обильных слез она поклялась благополучно провести своего мужа через болезнь. К счастью, он предпочел улыбку, которую сохранял на протяжении всей серии процедур химиотерапии с бесконечными рвотами и корчами на полу. «Ты сможешь сделать это, парень, я с тобой, и мы улыбаемся».

В то утро, чувствуя себя сокрушенной после их разговора, она попыталась найти решение, пролистывая брошюру текущего проекта Шамрок-Даунс, роскошного строения в пригороде. Брошюра называлась: «Конный центр, дизайнер Мими Лайтфут, ЭВД».

— Мими Лайтфут? — спросила Сара, изучая невыразительные фотографии пастбищ и прудов.

— Отличное имя, чтобы занять людей конным спортом, — заверил он ее. — Если Роберт Трент Джонс[1] создает корты для гольфа, она создает арены.

Сара подумала, насколько сложно создать овальную арену.

— На кого она похожа?

Джек пожал плечами:

— Ты знаешь, лошадница. Сухая кожа, никакого макияжа, волосы в хвостик.

Он издал тихое ржание.

— Ты такой плохой.

Сара проводила его до двери, чтобы попрощаться.

— Зато пахнешь просто отлично. — Она вдохнула одеколон Карла Лагерфельда, который подарила ему в прошлом июне. Она купила его по секрету, вместе с коробкой шоколадных сигар на День труда, в надежде, что им будет что отметить. Когда выяснилось, что праздновать нечего, Сара все равно отдала ему Лагерфельда, просто чтобы быть милой, а шоколад съела сама.

Она также заметила, что он надел свои великолепно отутюженные брюки, одну из подходящих к ним рубашек из «Кастом-шоп» и галстук от «Гермес».

— Важный клиент? — спросила она.

— Что? — Джек нахмурился. — Да. Мы встречаемся по поводу маркетингового плана развития.

— Ну, — сказала она, — в таком случае хорошего дня. И пожелай мне удачи.

— Что? — спросил он снова, впихиваясь в свое пальто от «Берберри».

Сара покачала головой и поцеловала его в щеку.

— У меня свидание с миллионной армией твоих сперматозоидов, — сказала она.

— А, черт. Я в самом деле не могу отменить эту встречу.

— Я буду в порядке. — Она еще раз поцеловала его на прощание и подавила укол сожаления, вдыхая его ароматный запах.

После процедуры Сара прошла по указателю к лифту и спустилась в гараж. Странное дело, у клиники были мойка и парковка, но она не могла заставить себя пользоваться ими. Она и без того баловала себя. Она натянула кашемировые полосатые перчатки, обтянувшие ее пальцы, словно мягкая оленья кожа, затем скользнула на подогреваемое кожаное сиденье своего серебряного «Лексус-SUV» со встроенным детским сиденьем. Итак, Джек поторопился немного, купив эту штуку. Но может быть, только может быть, что через девять месяцев, считая с сегодняшнего дня, оно превосходно подойдет. Идеальная машина для мамы будущего футболиста.

Она поправила зеркало заднего вида, так чтобы видно было заднее сиденье. В настоящее время там была барахолка — мятая бумага и сумка из «Дик Брик» и разные материалы и, кроме всего прочего, факс-машина, которая была практически динозавром в нынешнее время. Джек полагал, что она должна умереть естественной смертью. Она предпочитала отвезти ее в починку. Это была первая покупка, которую она сделала на деньги, полученные за серьги, выполненные ею как художницей, и она хотела сохранить ее, даже если никто больше теперь не посылает факсов. В конце концов, она сделала карьеру. Не то чтобы очень успешную, пока нет, но все равно. Теперь, когда Джек избавился от рака, она намеревалась сфокусироваться на комиксах. Люди думают, что это просто — рисовать комиксы шесть дней в неделю. Некоторые полагают, что она может нарисовать месячное задание за один день, а потом прекрасно проводить время. У них нет представления, как отчаянно и всепоглощающе захватывает тебя любимое дело, в особенности в начале карьеры.

Самая лютая чикагская непогодь обрушилась на ветровое стекло, когда ее автомобиль выехал с парковки. Город обладал неисчислимым запасом грязи, которая налетала с ветром, казалось, прямо с озера Мичиган, пачкая машины, ударяя по пешеходам и заставляя их искать укрытия. Сара никогда не могла привыкнуть к этому климату, не важно, как долго она здесь прожила. Когда она прибыла в город — свежая девушка с широко открытыми глазами из крошечной пляжной деревушки в Северной Калифорнии, она подумала, что на нее обрушилась буря века. У нее не было представления, что для Чикаго это нормально.

— Иллинойс, — сказала ее мама, когда Сару той весной приняли в колледж. — Зачем тебе это?

— Там Чикагский университет, — объяснила Сара.

— Лучшие школы страны находятся прямо у нас за задним двором, — возразила ее мама. — Кэл, Стэнфорд, Помона, Кэл-Поли…

Сара оставалась тверда. Она хотела поступить в Университет Чикаго. Ей не было дела до расстояния, или до плохого климата, или до плоского пейзажа. Николь Холландер, ее любимая художница мультфильмов, училась там. Это было место, которому Сара, как она чувствовала, принадлежала, во всяком случае четыре года.

Однако она не представляла себе, что проживет тут до конца своей жизни. Она продолжала ждать, что вырастет из этого. Город был жесткий и шумный, без претензий, местами опасный, местами широкий и щедрый, с отличной едой, куда бы ты ни пошел. Это было выше ее сил. Даже неизбежная приветливость чикагцев вызывала смущение. Как можно было понять, кто из них и в самом деле является твоим другом?

Она планировала уехать отсюда, как только окончит университет. Она не помышляла о том, чтобы создать здесь семью. Но вот вам жизнь. Она полна сюрпризов.

Джек Дэйли также был сюрпризом — его сияющая улыбка и неотразимое обаяние, легкость, с которой Сара влюбилась в него. Он был уроженцем Чикаго, главным по контрактам в семейном бизнесе. Вся его жизнь прошла здесь, здесь его семья, друзья и работа. Не возникало вопроса о том, где они с Сарой будут жить, когда поженятся.

Сам город был частью плоти и крови Джека. Тогда как большинство людей думают, что жизнь — это праздник, Джек не мог себе представить жизни где угодно, кроме города ветров. Давным-давно, в разгар жестокой зимы, когда она не видела солнца или чувствовала, что мороз сковал город на недели, она предложила переехать куда-нибудь, где будет потеплее. Он подумал, что она шутит, и они больше никогда об этом не говорили.

— Я построю тебе дом твоей мечты, — пообещал ей Джек, когда они обручились. — Вот увидишь, ты научишься любить этот город.

Она любила его. Но не Чикаго.

Его рак — это тоже был сюрприз. Они пережили это, напоминала она себе каждый божий день. Но болезнь изменила их обоих.

Чикаго сам по себе был городом перемен. Он был сожжен дотла в 1871 году. Семьи были разделены раздуваемой ветром стеной огня, которая не оставила после себя ничего, кроме обгорелой древесины и пепла. Люди, потерявшие любимых, печатали отчаянные письма и расклеивали и объявления повсюду, в надежде найти друг друга.

Сара представляла себе Джека и себя самое шагающими сквозь дымящиеся руины, тоже в надежде найти друг друга. Они были беженцами в несчастье другого рода. Выжившими после рака.

Не переднее колесо скользнуло в выбоину. Это вызвано целый фонтан брызг вокруг заляпанного грязью лобового стекла, и она услышала грохот за спиной. Посмотрев в зеркало заднею вида, Сара убедилась, что факс-машина свалилась с заднего сиденья на пол.

— Прекрасно, — пробормотала она. — Просто роскошно.

Она включила «дворники», но грязь только размазывалась по ветровому стеклу. Предупредительный сигнал сообщил: «Пусто».

Движение было ужасным, все двигались на север. Остановившись у третьего светофора, Сара уперлась в рулевое колесо запястьем.

— Я не должна сидеть в пробке, — сказала она себе. — Я работаю на себя. Я, даже может быть, беременна.

Она подумала, что сделала бы Ширил в такой ситуации. Ширил была альтер-эго Сары в ее комиксах «Просто дыши». Более резкая, более уверенная в себе, более тонкая версия ее создания, Ширил была бесстрашной; у нее было ко всему свое отношение и импульсивная натура.

— Что бы сделала Ширил? — вслух спросила Сара. Ответ пришел к ней немедленно: она заказала бы пиццу.

Сама эта мысль была полна такого страстного желания, что она рассмеялась. Может быть, это уже первый признак беременности.

Она съехала на боковую улицу и набрала «пицца» на своем навигаторе. Меньше чем в шести кварталах обнаружилось местечко под названием «У Луиджи». Звучит многообещающе. И выглядит многообещающе, подумала она, подъехав к этому месту несколькими минутами спустя. Красная неоновая вывеска над заведением гласила: «Открыто до полуночи». Там же обнаружилось и еще одно объявление, обещающее лучшую пиццу в Чикаго с 1968 года.

Набросив капюшон своего пальто на голову, Сара двинулась к входу, как вдруг ее осенила блестящая идея. Она купит пиццу, чтобы разделить ее с Джеком. Его встреча, вероятно, уже закончилась, и он, должно быть, проголодался.

Она ослепительно улыбнулась молодому человеку за кассой. На кармашке его рубашки было вышито имя Донни. Он выглядел как хороший мальчик. Вежливый, немного застенчивый, отлично вышколенный.

— Снаружи довольно погано, — заметил Донни.

— Как скажете, — согласилась она. — Движение — просто кошмар, вот почему я поехала в объезд и остановилась здесь.

— Что я могу вам предложить?

— Тонкую пиццу навынос, — сказала она. — Большую. И кока-колу со льдом и… — Она запнулась, думая о том, как вкусно будет отхлебнуть сладкой, как сироп, холодной колы. Или пива, или «Маргариты», если на то пошло. Однако она сопротивлялась искушению. Согласно всем книгам о зачатии, которые она прочла, она должна создать из своего тела храм, свободный от кофеина и алкоголя. Для многих женщин алкоголь является ключевым фактором зачатия, а вовсе не запрещенной субстанцией. Забеременеть означает куда больше удовольствия для людей, которые не читают книг с советами.

— Мадам? — повторил паренек.

Это «мадам» заставило ее почувствовать себя старой.

— Только одну кока-колу, — сказала она. Как раз в эту минуту оплодотворенная яйцеклетка, может быть, превращается в несколько клеток внутри ее. Порция кофеина — плохая идея.

— Наполнение? — спросил паренек.

— Итальянская колбаса, — автоматически сказала она, — и перец. — Она с тоской посмотрела в меню. Черные оливки, донышки артишоков, песто. Она обожала эти соусы, по Джек их не выносил. — Это все.

— Получайте. — Паренек погрузил руки в муку и приступил к работе.

Сара испытала легкий укол сожаления. Она, в конце концов, могла бы заказать черные оливки хотя бы на половину пиццы. Но нет. В особенности когда Джек проходил лечение, он стал исключительно разборчив в еде, и один только вид определенной еды отбивал у него аппетит. Большая часть лечения от рака заключалась в том, чтобы он ел, так что она научилась следить за его аппетитом с таким самоотречением, что позабыла о своих собственных предпочтениях.

Но он больше не болен, напомнила она себе. Закажи чертовы оливки.

Однако она этого не сделала. Врачи не расскажут вам о том, что рак приключается не с одним человеком. Он происходит со всеми вокруг него. Он лишает сна его мать, он посылает его отца каждый вечер подальше от дома, чтобы забрать его братьев и сестер, где бы они ни были. А что он делает с его женой… Она никогда не позволяла себе погружаться в это.

Болезнь Джека полностью изменила ее жизнь. Она забросила свою карьеру, отставила в сторону планы покрасить гостиную и посадить цветы в саду, отложила до времени свое страстное желание иметь ребенка. Все это стало неважным, и она с готовностью согласилась с таким положением. Пока Джек боролся за свою жизнь, она торговалась с Богом. Я буду превосходной женой. Я никогда не поддамся гневу. Я никогда не буду скучать о прежней сексуальной жизни. Я никогда не буду жаловаться. Я больше никогда не захочу пиццу с черными оливками, если от этого ему будет лучше.

Она выполняла свою часть сделки. Она никогда не жаловалась, даже когда была не в настроении, она была сама деликатность. Она ни разу не издала стона жалобы по поводу их сексуальной жизни или отсутствия таковой. Она не съела ни единой оливки. И вскоре лечение Джека подошло к концу, а рентген показал, что все чисто.

Они рыдали, и смеялись, и праздновали, а потом проснулись в один прекрасный день, не зная больше, как быть супругами. Пока он болел, они были солдатами в битве, товарищами, которые борются за жизнь в объятиях друг друга. Когда худшее оказалось позади, они растерялись, не зная, как жить дальше. После того как они выжили — а она не обманывала себя, они оба выжили в этом бедствии, — как снова начать быть нормальными?

Полтора года спустя, вспоминала Сара, они все еще не были уверены. Она покрасила дом и посадила цветы. Она закатала рукава и погрузилась в работу. И они решили попытаться завести ребенка, которого обещали друг другу давным-давно.

И тем не менее теперь для них это был другой мир. Может быть, это было только ее воображение, но Сара чувствовала новую дистанцию между ними. Пока он был болен, бывали дни, когда Джек целиком и полностью зависел от нее. Теперь, когда он в порядке, естественно, что он восстанавливает свою независимость. Ее работой было позволить ему это, прикусить язык вместо того, чтобы сказать, что ей без него одиноко, ей плохо без его прикосновений, без той нежности и интимности, которой они когда-то одаривали друг друга.

Когда аромат свежей пиццы наполнил магазинчик, она проверила, нет ли сообщений на ее мобильном, и не нашла ни одного. Тогда она попыталась набрать номер Джека, но он был «вне зоны доступа», и это означало, что он все еще на стройке. Она отложила телефон и взяла потрепанный экземпляр «Чикаго трибюн», который лежал на столе. На самом деле она не стала его листать. Она перевернула страницы прямиком к секции комиксов, чтобы увидеть «Просто дыши». Вот он, на своем обычном месте, нижняя треть страницы.

А там была ее подпись, через нижний край последнего рисунка: «Сара Мун».

«У меня лучшая работа в мире», — подумала она. Сегодняшним эпизодом был очередной визит в клинику зачатия. Джек ненавидел эту сюжетную линию. Он не мог выносить, когда она брала материал из реальной жизни, чтобы заполнить им комиксы. Но Сара ничего не могла с собой поделать. Ширил жила ее собственной жизнью, и она жила в мире, который был даже более реален, чем сам Чикаго. Когда Ширил начала процедуру искусственного осеменения, две ее газеты заявили, что сюжет слишком резкий, и они отказались от ее рисунков. Но еще четыре подписались на серию комиксов.

— Не могу поверить, что ты находишь это забавным, — жаловался Джек.

— Это вовсе не забавно, — объясняла она. — Это просто реальность. Некоторые люди могут находить это забавным. — Кроме тою, заверила она его, она публикуется под девичьей фамилией. Большинство людей не знают, что Сара Мун — жена Джека Дэйли.

Она попыталась придумать историю, которую он полюбит. Может быть, она придумает Ширил мужа, Ричи, с бицепсами. Джекпот, который они сорвут в Вегасе. Моторная лодка. Эрекция.

Это никогда не пройдет через ее редакторов, но девушка может помечтать. Перебирая в уме возможности, она обернулась к окну. Залитое дождем окно обрамляло контур Чикаго. Если бы Моне писал небоскребы, они выглядели бы именно так.

— Обычную или диетическую колу? — Донни нарушил ход ее размышлений.

— О, обычную, — сказала она. Джек мог использовать эти калории себе на благо, он все еще набирал вес, который потерял за время болезни. Что за идея, думала она. Есть, чтобы набрать вес. Она не делала этого с тех пор, как ее мать отняла ее от груди во младенчестве.

— Пицца вот-вот будет готова, — сказал мальчишка.

— Спасибо.

Пока мальчик обслуживал ее, Сара изучала его. Он был симпатичным, на вид лет шестнадцати, с этой самой очаровательной неловкостью, которая присуща подросткам. Зазвонил телефон на стене, и она могла сказать, что звонок был личный и наверняка от девушки. Он наклонил голову, вспыхнул и, понизив голос, сказал:

— Я сейчас занят. Я скоро позвоню. Да. Я тоже.

Вернувшись к рабочему столу, он сложил картонные коробки, неосознанно напевая себе что-то под нос вслед за радио. Сара не могла вспомнить, когда она в последний раз испытывала такого рода счастье — смеяться без причин. Может быть, это была функция возраста или матримониального статуса. Может быть, женатый взрослый человек не должен смеяться ни над чем. Но, черт, она скучала по этой возможности.

Ее рука потянулась к животу. Однажды она может оказаться матерью сына, вроде Донни — честного, работящего мальчишки, который, вероятно, разбрасывает свои грязные носки по полу, но собирает их достаточно тщательно, когда на него ворчат.

Она добавила щедрые чаевые в стеклянный кувшин на прилавке.

— Большое спасибо, — сказал Донни.

— Не за что.

— Приходите снова, — добавил он.

Удерживая коробку с пиццей одной рукой, балансируя стаканчиком с напитком на ее крышке, она вышла наружу в дикую погоду.

Через несколько минут весь «лексус» пропах пиццей, а окна запотели. Она включила кондиционер и двинулась сквозь симпатичные пригороды и деревушки, окружающие город, словно спутники. Она с чувством жажды посмотрела на кока-колу, которую заказала для Джека, и ее одолело страстное желание, но она его подавила.

Через двадцать минут она свернула с шоссе штата и двинулась внутрь пригорода, где Джек развивал строительство изысканных домов. Она затормозила, подъехав к фигурным бетонным воротам, которые однажды станут открываться только карточкой. Выполненное со вкусом объявление у входа гласило: «Шамрок-Даунс. Частное конное владение».

Именно тут будут жить миллионеры с их изнеженными лошадьми. Компания Джека планировала анклав до последней былинки травы, которая ничего не стоила. Участок включал сорок акров[2] высококачественного пастбища, пруд и крытую тренировочную арену, освещенную и окруженную белильными баками. Местные Торобред и Уармблад займут ультрасовременную конюшню на сорок стойл.

В вечерней полутьме она увидела, что «субару-форестер» припаркован у амбара, но никого из людей видно не было. Трейлер прораба тоже выглядел заброшенным. Может быть, она разминулась с Джеком и он направляется домой. Может быть, у него был приступ совестливости и он пораньше закончил встречу, чтобы побыть с ней в клинике, но застрял из-за кошмара на дороге. На ее мобильнике не было сообщений, но это ничего не значило. Она ненавидела мобильники. Они никогда не работают, когда нужно, и звонят, когда вам необходим мир и покой.

Незаконченные дома выглядели зловеще: черные скелеты на фоне залитого дождем неба. Оборудование, разбросанное то тут, то там, выглядело так, словно гигант торопливо собирал игрушки в промокшей песочнице. Наполовину заполненные контейнеры для мусора были разбросаны по бесплодному пейзажу. Люди, которые переедут сюда, никогда не узнают, что вначале это все походило на поле боя. Но Джек был волшебником. Он мог начать со стерильной прерии или утилизованной фабрики отходов и превратить их в Плезантвиль. К весне он превратит это место в нетронутую, буколическую утопию, где дети будут играть на газонах, лошади — галопировать в паддоках, а женщины с лошадиными хвостами и без косметики — маршировать к конюшням.

Вот-вот стемнеет. Пицца скоро остынет.

И тут она заметила автомобиль Джека. Отреставрированный на заказ GTO был исключительно мужской машиной, хотя по закону принадлежал ей. Когда он был болен, она купила эту машину, чтобы ободрить его. Используя гонорары от комиксов, она умудрилась скопить достаточно для этого роскошного подарка. Потратить свои сбережения на автомобиль было актом отчаяния, хотя она была готова отдать все, пожертвовать всем, чтобы заставить его почувствовать себя лучше. Она желала только одного — потратить свой последний цент, чтобы купить ему здоровье.

Теперь, когда он был здоров, автомобиль остался его призом, его собственностью. Он водил его только по особым случаям. Его встреча с клиентом, должно быть, очень важная.

Черно-красный автомобиль припал, словно экзотическое животное, к подъездной дорожке одного из модельных домов. Он был почти окончен и напоминал охотничий домик, наевшийся стероидов. Все, что Джек строил, было больше, чем должно было быть, — панорамный настил, вход, гараж на четыре машины, водосборник. Двор все еще был скопищем грязи, с огромными ямами под взрослые деревья, которые будут вкопаны на этом месте. Инсталлированы — это словечко Джека. Сара бы сказала «посажены». Деревья выглядели патетически, словно падшие жертвы, лежащие на боку, с корнями упакованными в мешковину.

Дождь полил еще сильнее, когда она припарковалась, выключила фары и двигатель. Газовый фонарь слегка освещал сделанную от руки надпись: «Улица мечты». В доме было как минимум два газовых камина из речного камня, и один из них топился, что она могла наблюдать в виде золотого свечения в окнах верхнего этажа.

Прихватив стаканчик с кока-колой и коробку с пиццей, она открыла свой автоматический зонтик и вышла. Порыв ветра согнул ребра ее зонтика, выворачивая их наизнанку. Ледяной дождь бил ее по лицу и скользил за воротник.

— Ненавижу эту погоду, — сказала она сквозь сжатые губы. — Ненавижу ее, ненавижу, ненавижу.

Ручьи воды с голого двора бежали по склону к подъездной дорожке и свивались в мутные потоки. Нефункционирующие сливные трубы лежали беспорядочной кучей. Она не могла пройти не замочив ног.

«Пожалуй, я заставлю Джека отвезти меня домой в Калифорнию в отпуск», — подумала она. Ее родной городок Гленмиур в графстве Марин не вызывал у него нежных чувств. Он любил белые пески пляжей Флориды, но Сара почувствовала, что настала ее очередь выбирать место для отпуска. Прошедшие полтора года были целиком заняты Джеком — его нужды, его выздоровление, его желания. Теперь, когда беда осталась позади, она испытывала настоятельную потребность всплыть на поверхность. Это выглядело немного эгоистично, но зато чертовски привлекательно. Она хотела поехать в отпуск подальше от промокшего насквозь Чикаго. Она хотела сохранить каждый свободный от тревог день, кое-что, что она была не способна сделать довольно долгое время.

Путешествие в Гленмиур — не так много, чтобы об этом не попросить. Она знала, что Джек будет разочарован; он всегда утверждал, что в этой сонной прибрежной деревушке просто нечего делать. Пробираясь сквозь ураган, она решила, что с этим стоит поспорить.

Она улыбнулась, толкнув входную дверь, и вздохнула с облегчением. Что может быть уютнее, чем сидеть в дождливый вечер у камина и есть пиццу? Вполне возможно, что этот дом — единственное теплое и сухое место во всей округе.

— Это я, — позвала она, вылезая из ботинок, чтобы не запачкать новый паркетный пол. Ответа не было, только тихий звук радио, откуда-то сверху.

Сара почувствовала легкую боль в животе. Спазмы были побочным эффектом оплодотворения, и она не обращала на это внимания. Тот факт, что она испытывала боль, придавал значимость ее миссии. Это было физическое напоминание о ее решимости создать семью.

Стряхнув капли дождя, она на цыпочках, в носках двинулась к лестнице. Она никогда не была здесь раньше, но ей был знаком интерьер дома, Джек работал всего с несколькими планами домов. Массивные размеры и роскошные материалы снаружи — он строил то, что без смущения называл «типовыми домами». Она однажды спросила его, не надоело ли ему в самом деле строить все время один и тот же дом. Он рассмеялся в ответ.

— Разве может надоесть плетение рыбацкой сети? — возразил он.

Ему нравилось делать деньги. И ему это хорошо удавалось. Она была не столь удачлива. Каждый год, когда они платили по страховке за дом, он смотрел на цифры доходов от ее комиксов и снисходительно улыбался: «Я всегда хотел быть покровителем искусств».

Наверху лестницы она повернула на звук радио, ее плащ задел перила. По радио передавали «Разбитое сердце», и она вздрогнула. У Джека был ужасный вкус к музыке. Настолько ужасный, что это даже умиляло Сару.

Дверь в хозяйские комнаты была открыта, и дружественное пламя камина освещало покрытый ковром пол. Она заколебалась, чувствуя что-то…

Предостережение пульсом забилось в ее ушах.

Она шагнула в комнату, ее ноги утонули в пушистом ковре, пока глаза привыкали к мягкому золотистому свету. Рассеянный свет, мягко струящийся из двух пожизненной гарантии газовых фонариков, осветил два обнаженных тела, слившиеся в объятии на толстых шерстяных одеялах, расстеленных перед камином.

Сара испытала мгновение невыносимого смущения, ее взгляд затуманился, и она почувствовала головокружение и тошноту. Здесь была какая-то ошибка. Она вошла не в тот дом. В чужую жизнь. Она боролась с паническими мыслями, играющими в пинг-понг в ее сердце. Секунду или две она просто стояла недвижно, ошеломленная, позабыв дышать.

После бесконечных секунд они заметили ее и сели, подобрав одеяла, чтобы прикрыться. Песня по радио сменилась на такую же отвратительную: «Поцелуй бабочки».

Мими Лайтфут, осознала Сара, была точно такой, как Джек описывал ее: лошадница — сухая кожа и никакого макияжа, волосы в хвостик. Но с большими сиськами

Наконец Сара обрела голос и произнесла единственное, что было у нее в голове:

— Я привезла тебе пиццу. И кока-колу. Со льдом, как ты любишь.

Она не бросила пиццу и не пролила напиток. Она осторожно положила все на консоль рядом с радио. Она была так собранна и точна в движениях, словно всю жизнь работала горничной.

Затем она повернулась и вышла.

— Сара, подожди!

Она слышала, как Джек зовет ее, пока сбегала по лестнице со скоростью и грацией Золушки, услышавшей, как часы бьют полночь. Сунуть ноги в ботинки — это едва ли заняло у нее много времени. В одну секунду она была снаружи со своим сломанным зонтиком и бросилась к машине.

Она уже завела двигатель, когда из дома выскочил Джек. На нем были хорошие брюки — те самые, с отутюженными складками, которые она отметила сегодня утром, — и больше ничего. Она видела, как его рот открывается, произнося ее имя: «Сара». Она включила дальний свет и испытала чувство глубокого удовлетворения, когда «лексус» снес бампером почтовый ящик из речного камня. Огни ее машины осветили фасад дома, в их свете засиял брус крыльца, деревянные рамы окон, андерсеновское стекло и шикарный подъезд к дому.

На мгновение в свете фар появился Джек, ослепленный, застывший на месте.

Что бы сделала Ширил? — спросила себя Сара. Она схватилась за руль, перевела автомобиль на привод и нажала акселератор.

Часть вторая

2

После того как Сара разрушила почтовый ящик и сбила фонарь на Улице мечты, она в самом деле намеревалась сбить и Джека тоже. На один безумный момент она сопоставила себя с сумасшедшей женщиной по телевизору, оправдывающейся из-за решетки: «Я не думала. Моя нога просто нажала на акселератор, и я врезалась в ограждение…»

Однако она умудрилась направить «лексус» в сторону от него и двинуться к шоссе. Она не знала, что делать, и не могла размышлять здраво, поэтому направилась домой, превышая скорость, словно лошадь, рвущаяся в конюшню после долгой пробежки.

Как можно было предсказать, ее мобильник зазвонил сразу же. Джек, наверное, еще полуобнажен. Он, вероятно, все еще пахнет сексом с Мими Лайтфут. Сара отключила телефон и сильнее нажала на акселератор. Ей необходимо было попасть домой, дать себе время отдышаться и решить, что делать дальше.

Когда она въехала на круговую подъездную дорожку, до нее дошло, что она никогда больше не почувствует себя здесь дома, это просто место, где она живет. Это был Дом, который построил Джек, думала она, слыша в голове отзвуки старой детской песенки. И она была женой, которая жила в Доме, который построил Джек. И была любовница, которая соблазнила мужа и которая наплевала на жену, которая жила в Доме, который построил Джек.

Дом располагался среди таких же домов в превосходном месте у озера. Деревья, которые окружали переулок, разделялись на подъездные дорожки, почтовые ящики, в тон домам, и вход в каждый дом находился на подходящем расстоянии от тротуара. Весь район был спланирован дизайнером, который работал на «Дэйли констракшнз».

Она въехала в просторный гараж, едва не задев рабочий автомобиль Джека — обыкновенный «форд»-пикап F-350 — и заторопилась внутрь. Затем она застыла на месте. Что теперь? Она чувствовала себя странно, как будто пережила тяжелую травму, словно стала жертвой жестокого изнасилования.

Она посмотрела на настенный телефон на кухне. Автоответчик мигал. Может быть, ей стоит позвонить… кому? Ее мать умерла много лет назад. Ее друзья… она позволила себе сосредоточиться на доме, и ее чикагские друзья были больше друзьями Джека, чем Сары.

Что бы сделала Ширил? — подумала она, отделяя эту мысль от паники, которая заполняла ее душу. Ширил была умна. Она была толковой. Ширил бы напомнила Саре, что надо сфокусироваться на практических делах, например на том факте, что у нее отдельный банковский счет. Это было то, что они сделали во время болезни Джека, чтобы у нее был доступ к деньгам, если случится немыслимое.

Итак, немыслимое случилось. Но не то, однако, чего она боялась.

Ее желудок сжался в спазме — чувство, которое она обычно приветствовала после процедуры, поскольку это означало, что биология работает. Сейчас дискомфорт означал что-то совершенно другое.

Зазвонил телефон. Увидев номер Джека, она переключила его на автоответчик.

Она посидела немного посреди темного дома, ее промокшее пальто и ботинки все еще были на ней. Это была такая странная головоломка. Мужья изменяли женам во все времена: сколько раз она наблюдала в дневное время по телевидению заплаканных преданных мужьями женщин, ищущих утешения в национальных ток-шоу. Проблема так же знакома каждому, как цепочка на шее. Однако этот предмет всегда проходил мимо Сары, как плохая погода в другой части страны. Она могла осознавать ее, представлять, на что это похоже. Она думала, что понимает.

То, что никогда не объяснялось в ток-шоу, — то, что никто и никогда не объяснял, — что конкретно ты предполагаешь делать в тот самый момент, когда ты сделал это великое открытие. Вероятно, ей не стоило оставлять им пиццу.

Она была знакома со стадиями горя: шок, отрицание, гнев, соглашение… Она отлично изучила их, когда потеряла мать и когда ее мужу поставили диагноз: рак. Но это было другое. Во всяком случае, она знала, что должна чувствовать это. Это было ужасно, но, в конце концов, она это знала. Теперь она видела, как мир перевернулся вверх ногами. Предполагалось, что она должна перейти от шока к фазе отрицания, но это не работало. Все было чересчур реально.

Позже вечером она сидела, перебирая возможные варианты — напиться, закатить истерику, отомстить, но ни что не казалось ей правильным. В конце концов утомление взяло верх, и она отправилась в постель. Она лежала неподвижно, ожидая, что слезы хлынут у нее из глаз. Вместо этого она сухими глазами следила за тенями на стене и неожиданно уснула.

Сара очнулась от глубокого сна, услышав звук льющейся воды. Она повернулась на кровати и увидела, что половина Джека нетронута. Он вернулся домой, но не в ее постель. События предыдущего дня навалились на нее и уничтожили всякую возможность уснуть снова.

В прошлом году она отправлялась в постель одна практически каждую ночь, потому что Джек работал допоздна. Сколько браков было принесено в жертву, разрушено и сожжено на алтаре «поздней работы»?

«Я идиотка», — думала она. Она поднялась и почистила зубы, закутавшись в халат. На полочке в ванной стояла бутылочка витаминов для беременных, которые она принимала. Обычно наутро после искусственного оплодотворения она весело глотала пилюли, полная надежд и возможностей. Она спросила себя, когда стала считать, что искусственное осеменение — это нормально.

Теперь Сара смотрела на бутылочку в тупом ужасе.

— Мне лучше не быть беременной, — прошептала она.

Вот так мечта о том, чтобы иметь ребенка, растаяла, словно подснежник в кастрюльке. Ш-ш-ш.

Хорошая новость состоит в том, подумала она, проводя пальцами по волосам, что им не удалось завести ребенка за все те многие разы, когда она была в «Решении проблем деторождения», так что опасность, что она сейчас беременна, невелика. Слабое утешение, но все равно утешение.

Она позвонила в клинику и оставила сообщение на автоответчике, что сегодня не придет на вторую часть процедуры. Она решительно взяла бутылочку и высыпала витамины в унитаз. Затем, словно повинуясь внезапному порыву, подняла бутылочку вверх, потрясла ее и, заметив, что несколько таблеток осталось, медленно завернула крышечку. Вероятно, стоит оставить немного. Просто на всякий случай.

Сара сунула ноги в шлепанцы и последовала на звук льющейся воды в гостевой комнате. Джек пришел домой поздно. Она чувствовала, как он смотрит на нее, но лежала неподвижно, притворяясь спящей, уверенная в том, что он знает, что она притворяется. Им было что обсудить, но она не хотела заниматься этим в два часа ночи. Теперь, при свете дня она чувствовала себя… чувствовала, что не стала сильнее. Но шок и отрицание ушли, оставив место холодной ярости, какую она никогда не испытывала раньше, и это пугало ее.

Она остановилась на пороге, чтобы обнаружить Джека чисто выбритым, с полотенцем обмотанным вокруг худощавых бедер. В нормальных обстоятельствах она сочла бы его сексуальным. Она даже могла бы испытать на нем некоторые соблазнительные движения, но эти движения долгое время не приносили ей никаких результатов. Не то чтобы она начала понимать настоящую причину недостатка его желания, она видела его новыми глазами. И теперь он вовсе не казался ей сексуальным.

— Итак, — сказала она. — Кто начнет? — И когда он ничего не ответил, спросила: — Как долго это продолжается? Сколько раз в неделю? — У нее было еще дюжина вопросов, но Сара осознавала, что главный вопрос — это она сама. Почему она не видела и не знала?

Он опустил голову. Стыдно, подумала она. Это многое обещает. Но если она была честна сама с собой, ей следовало признать, что она не хочет, чтобы он унижался и умолял ее о прощении. Она хотела… она сама была не уверена в том, что она хочет.

Но когда Сара подняла глаза, она не увидела в его глазах униженности, нет, только враждебность. Ну хорошо, значит, ему не стыдно.

— Просто секс, — сказал он и двинулся в ванную.

Он появился оттуда мгновение спустя, одетый в белый махровый халат, который они держали для гостей. Его руки высовывались из слишком коротких рукавов, моги оставались голыми.

Вероятно, не существовало дресс-кода для распада брака. Халат вполне подойдет. В конце концов, это не даст им убежать из дома в приступе ярости. Или, может быть, нет. В этот момент ей хотелось быть где угодно, только не здесь.

— Мы оба были несчастливы, — резко сказал он ей. — Ты не можешь этого отрицать.

О, ей хотелось. Ей хотелось поклясться, что ее жизнь была превосходной. Это сделало бы его ответственным за мгновенный коллапс. Вместо этого она осознала, что сражалась с постоянным разочарованием, постепенно опускаясь все ниже, и разочарование все нарастало, и ей было достаточно легко игнорировать это, пока несчастье с конским хвостом не отразилось в зеркале.

— Я не стану этого отрицать, — сказала она, — пока ты не станешь отрицать, что ты выбрал один из худших способов выразить свое несчастье.

Он не отрицал. Он действовал так, словно она вообще ничего не говорила.

— Я не просил о том, чтобы заболеть. Ты не просила себе мужа с такой болезнью. Но это случилось, Сара, и это испортило все.

— Нет, это ты испортил все.

Он сузил глаза, холодный и такой привлекательный.

— Когда я был болен, когда все обстояло наихудшим образом, это изменило нас. Мы больше не муж и жена. Мы просто вроде… родителя и ребенка. Я не мог этого вынести. Когда я с тобой, чувствую себя парнем, больным раком.

Ее живот свело, и на мгновение она сфокусировала всю свою горечь на болезни. Это была правда, рак и его лечение забрали у него достоинство, сделали его беспомощным. Однако теперь он не был беспомощным, напомнила она себе.

— Это позади, — заявила она. — Мы должны научиться снова быть мужем и женой. Я не знаю, как насчет тебя, но я работаю как раз над этим. Очевидно, ты тоже решил снова почувствовать себя мужчиной, только без жены.

Неожиданно он ядовито посмотрел на нее.

— Ты провела последние годы в попытках забеременеть, — возразил он, — с моей помощью или без нее.

— Но ты говорил мне, с того момента, как мы обручились, как сильно хочешь детей, — напомнила она.

— Но это никогда не принимало форму одержимости, — сказал он.

— А у меня приняло?

Он зло рассмеялся.

— Давай посмотрим. Давай просто посмотрим.

Пройдя мимо нее, он вышел из комнаты и пошел в большую комнату, переделанную в гардеробную с зеркалами. Чувствуя тошноту, она последовала за ним. Он сорвал со стены календарь и швырнул его на пол.

— Календарь твоей овуляции.

Он перешел к другой стене.

— Карта температуры.

Он сорвал ее со стены и бросил на пол, затем перешел к туалетному столику.

— Здесь ты держишь свои термометры — смотри, у тебя по одному для каждого отверстия — и таблетки для беременности. Я полагаю, твоим следующим шагом будет установление веб-камеры в спальне, чтобы ты могла записывать тот самый момент, когда наступает время моей роли. Кажется, так делают на конюшнях?

— Ты говоришь просто абсурдные вещи, — сказала она ему. Ее щеки вспыхнули от унижения. «Защищайся», — подумала она. И сразу поняла, что это не ее работа. — Я изменила ради тебя всю свою жизнь. Как ты можешь говорить, что я забыла, что у меня есть муж?

— Ты права. Ты не забывала. Когда приходит время оплодотворять яйцо, ты требуешь представления, и неудача — это не главное. Разве ты не видишь, что меня охватывает тревога всякий раз, когда ты ко мне с этим обращаешься?

— Обращаюсь к тебе? Значит, ты так это видишь?

— Боже правый, ничего удивительного, что я не могу сделать это для тебя. Но я должен делать это, Сара. Ты не позволяешь себя остановить. К чему беспокоиться о муже, когда у тебя запас спермы на целую жизнь?

— Пойти в клинику было твоей идеей. Ты сидел там и держал меня за руку, месяц за месяцем.

— Потому что я думал, это избавит меня от тебя.

О боже. Она пыталась быть для него сексуальной. Желанной. Понимающей.

— Почему ты ничего не сказал?

— Это бы ничего не изменило, и ты это знаешь. Послушай, Сара, — сказал он, и гнев пылал в его голосе. — Может быть, я тот, кто сбился с пути…

— Я бы сказала — точно, а не может быть.

— Такие вещи не происходят в вакууме.

— Нет, они происходят в наполовину законченных домах. — Она чувствовала, словно ее ударили, и конца этому не было, не было законов, чтобы защитить ее от агонии, от унижения, от чувства холодной жестокости. Она издала горький звук, не вполне смех. — Полагаю, я знаю, куда делалась твоя эрекция. Я гадала куда. И разве это понравится твоим клиентам? Знать, что их дом использовали для того, чтобы ты трахал конюшенную девчонку.

— Мими не…

— Прекрати. — Она подняла руку, чтобы остановить его. — Не говори мне, что она не конюшенная девчонка, не шлюха, не разрушительница семьи. Не говори мне, что она Роберт Трент Джонс в дизайне арен. Не говори мне, какая она ласковая и понимающая.

— Почему? Потому что ты собираешься сказать мне, что ты понимаешь? Новая кровь — игра жеребца с кобылой — это еще не измена. Может быть, если бы ты была на ее месте… мы бы зачали новую жизнь.

— О, если бы ты была на ее месте, — сказала она. — Это классика. В любом случае ты мог прийти ко мне, поговорить об этом. Но я полагаю, тебе легче обвинять меня в своем выборе.

— Ну хорошо, я вижу, ты не готова осознать свою роль в этом деле.

— Мою роль? У меня есть роль? О боже. Ну, знаешь что? Я сейчас в центре сцены.

Он склонил голову.

— Отлично. Продолжай. Позволь мне насладиться этим. Не останавливайся на том, чтобы сокрушить «лексусом» почтовый ящик. Сделай самое худшее.

— Это твоя специальность. — Она парировала, зло польщенная, что он упомянул «лексус». — Что может быть хуже того, с чем я столкнулась вчера?

На мгновение Джек замолчал. Затем он сказал:

— Мне жаль.

Ну вот, подумала она, готовая вздохнуть с облегчением. В конце концов, небольшая сцена раскаяния.

Шагая по разбросанным по полу вещам, он прошел в главную комнату, руки засунуты в карманы халата.

— Сара, — продолжал он. — Мне жаль, что ты все так обнаружила. Что я не сказал тебе об этом раньше.

Обнаружила… сказал об этом… Минутку, подумала она. Это должны были быть извинения, разрешение кризиса. Фаза «мы сможем с этим справиться». Вместо этого он говорит ей, что это не было аномалией, минутным помрачением. Это продолжалось некоторое время. Живот Сары свело.

— Сказал мне что?

Он повернулся и посмотрел ей в глаза:

— Я хочу развестись.

«Поздравляю, — подумала она, заставляя себя выдержать его взгляд. — Ты только что пережила техничный нокаут». Но каким-то образом она удержалась на ногах. И все еще была спокойна.

— Предполагается, что это должна сказать я, — произнесла она.

— Мне жаль, что это причиняет тебе боль.

— Никакого раскаяния, Джек. Тебе жаль, что тебя поймали. Тебе жаль ранить мои чувства. А как насчет сожалений о том, что ты разрушил нашу семью? О, и тут еще зачатие. Как насчет того, что ты не сообщил мне о своем маленьком секрете до того, как я пошла на все эти страдания в связи с искусственным оплодотворением, а? Или ты собирался изменить свое мнение, если мне повезет и я забеременею?

— Боже, я об этом не думал. — Он провел руками по волосам.

— Ты не думал? Ты возил меня в «Решение проблем деторождения» месяц за месяцем, и тебе не пришло в голову спросить себя, хочешь ли ты этого?

— Ты так этого хотела, я не знал, как сказать тебе о своих сомнениях. Послушай. Я на некоторое время переберусь в другое место, — сказал он.

— Не будь смешным. Это твой дом. — Она жестом обвела шикарный дом, указывая на теплую, спокойную элегантность декора. Когда-то Джек назвал его домом ее мечты, но он никогда таким не был. Он был перепланирован, переобустроен, словно журнальная картинка. Она просто переехала сюда и распаковала вещи, как временный житель. Он был наполнен дорогими вещами, которые она не выбирала и которых никогда не хотела, — предметы искусства, подобранные со вкусом, коллекции, роскошная мебель. Глубоко в душе она знала, что это место, которому она никогда не принадлежала. Она представляла себя гостем отеля, покидающим шикарный номер.

Бросить все. Это была идея. Это не было решение, над которым она работала. Оно просто появилось в ее сознании. Предательство свершилось; следующим шагом будет уйти. Все так просто.

Или, думала Сара, она может остаться и бороться за него. Настоять на помощи, обдумать все, использовать то, что есть между ними общего, исцелиться вместе. Другие пары делают это, разве нет? Однако в глазах Сары все это выглядело ужасно утомительным. И холод, который она чувствовала внизу живота, казалось, содержал в себе ужасную правду. Он может быть тем, кто просит развода, но и она была той, которая хотела от него уйти. Когда все сошло с рельсов? Она не могла определить этот момент. Она обычно чувствовала себя такой счастливой и ничего не хотела. Теперь она гадала, куда делась ее удача. Может быть, они с Джеком использовали все ресурсы, когда их космический наставник указал на рак.

— Это твоя жизнь, — сказала она ему. — Ты не можешь уйти от своей собственной жизни, Джек.

— Я просто имел в виду…

— Но я могу. — Вот. Она произнесла это, вызов брошен на землю между ними.

— Что это должно означать? — спросил он. — Куда ты пойдешь? Ты никого не знаешь. Я хочу сказать…

— Я знаю, что ты хочешь сказать, Джек. Теперь нет никакого смысла прибегать к дипломатии, разве не так? Весь этот брак был выстроен вокруг твоей жизни, твоего родного города, твоей работы.

— Эта работа давала тебе возможность целыми днями сидеть дома и рисовать картинки.

— Ну, черт побери, я полагаю, что должна быть за это благодарна. Может быть, это был способ смириться с тем фактом, что тебя нет дома.

— Я не знал, что ты чувствуешь себя обиженной из-за того, что меня занимает моя работа.

— Ты вообще не знал, что я чувствую по поводу массы вещей. Например, по поводу твоей неверности. Если бы ты знал, что я чувствую на этот счет, ты, вероятно, бросил бы меня, прежде чем трахать кого-то еще.

Его мобильник зазвонил снова.

— Мне пора на работу, — бросил он и отправился одеваться.

Он показался из гардеробной несколькими минутами спустя и выглядел опрятным и начищенным, словно орел-скаут.

— Послушай, Сара, — сказал он. — Нам нужно справиться с этим. Смотри на вещи проще. Сегодня вечером мы еще поговорим об этом.

Она стояла у окна и смотрела, как его большой сияющий автомобиль исчезает на залитой дождем дороге. После того как он уехал, она осталась стоять там, глядя на серый день. Ее ум лениво работал, угнетенный разочарованием и медленно растущей яростью. Она перебирала в уме вещи, которые сказал ей Джек, и кое в чем признала его правоту: они так сосредоточились на желании иметь ребенка, что не заметили, как перестали хотеть друг друга.

Это было увечье, слишком часто используемое извинение неверности. А Джек был взрослым человеком. Это не извиняло того, что он сделал, и не придавало юридической силы его требованию развода.

Она глубоко вздохнула. Итак, что она должна делать: слоняться по дому весь день и ждать, когда он приедет домой и обуздает ее? Отличный план.

3

Пустая прерия, пересеченная прямыми дорогами, расстилалась, как громадная пустыня, перед бампером GTO. Это замечательно, думала Сара, как быстро городской пейзаж Чикаго уступил место широкому серо-белому раздолью унылой земли.

Под вечер ее мобильник проиграл мелодию. Это звонил Джек. Она ответила не поздоровавшись.

— Я уезжаю, — проинформировала она его.

— Не будь такой тупицей. Мы договорились поговорить об этом. — Голос Джека был хриплым от ярости и разочарования.

— Я ни о чем с тобой не договаривалась, но похоже, ты этого не заметил. — Когда он перестал ее слушать? — подумала она. И почему она этого не заметила? — Нам не о чем больше говорить.

— Ты шутишь? Мы едва начали обсуждать это.

— В следующий раз, когда я свяжусь с тобой, я обращусь к адвокату. — Как будто у нее был адвокат на этот случай. Она чувствовала себя такой обманщицей, говоря о «своем» адвокате. Но через день после того, как она застукала мужа с другой женщиной, у нее появилось ясное видение ее будущего — судебное разбирательство.

— Прекрати, Сара…

Она нажала на газ, чтобы миновать одноквартирный дом.

— Боже мой! — Голос Джека зазвучал громче. Он ей не верил. — Не говори мне, что ты забрала GTO.

— Именно так. Я не хотела говорить тебе. — Она выбросила телефон в окно. Это был глупый, детский жест. Бог знает что, ведь ей может понадобиться мобильник.

Она остановилась в «Радио-Шак» и купила дешевый телефон — так, на всякий случай. Она купила его быстро и с ледяным спокойствием, словно делала это каждый день, словно и не чувствовала внутри нарастающей паники. Вокруг себя она воздвигла раковину, мозг, работавший как часы, делал каждый ее шаг бесстрастным и эффективным.

Это было похоже на то, как если бы она репетировала, как она бросает своего мужа, сотни раз до того. Упаковать сумку, взять CD со всей личной информацией, которая ей может понадобиться, и со всей той темной музыкой, исполняемой грустными голосами, которую она могла слушать в дороге. У нее не возникло проблем с тем, чтобы собрать записи, — это было просто. Она точно знала, где что лежит. Одной из ужасных сторон болезни Джека было то, что им пришлось держать все свои вещи и документы в порядке. В их отношениях был кавардак, зато все их документы содержались в строгом порядке, включая ее отдельный банковский счет и право на GTO.

Она направлялась неизвестно куда и думала о том, что она оставила позади, — хрустальную лампу «Уотерфорд», например. И итальянскую кожаную софу, фарфор из Белека и соответствующие тарелки, набор кухонных ножей «Порше», телевизор с плоским экраном. Может быть, однажды она станет скучать по всем этим вещам, но пока ей не хотелось даже думать о них. Словно дикое животное в стальной клетке, она готова была отдать часть себя в обмен на свободу.

Сара остановилась заправиться в городке под названием Шанс. Она отправилась в туалет, чтобы переодеться, и обнаружила, что набила свой чемодан слишком большим количеством блузок и блейзеров и забыла о насущных вещах, таких как щетка для волос или пижама. Может быть, ей стоило уделить больше времени сборам в это свое путешествие. Но когда ты сбегаешь от разрушенного брака, у тебя в самом деле нет времени на покупки или планирование на сколько бы то ни было вперед. У тебя даже нет времени подумать.

Она провела по волосам расческой из сумочки, дернув пряди. Ее волосы были как бы в стадии между стрижками, не слишком длинными и не короткими. Джеймс утверждал, что любит, чтобы ее волосы были длинными и шелковыми, — он обычно называл ее «моя калифорнийская девочка».

— У вас есть свободные мастера? — спросила Сара женщину за кассой в парикмахерской Шанса в Иллинойсе.

— Что вы хотите, дорогая? — Хитер, парикмахер, оглядывала ее в зеркале.

Сара коснулась своих волос.

— Я хочу ритуально избавиться от человека, которым никогда не была.

Хитер ухмыльнулась, провожая Сару к стулу.

— Моя специализация.

Какое облегчение было положить голову в раковину, закрыть глаза и сдаться теплым струям из крана и кремовой текстуре шампуня. Знакомый запах салона успокаивал ее.

— Вы — натуральная блондинка, — заметила Хитер.

— Я пыталась покраситься в рыжий, но у меня ничего не получилось. Пробовала также разные оттенки коричневого. Я полагаю, мы всегда ищем чего-то другого.

— А сейчас? — Парикмахер закончила мыть голову шампунем, затем мягко и без усилий провела по волосам Сары.

Сара глубоко вздохнула и уставилась на свое отражение в большом круглом зеркале над прилавком. Отросшие волосы делали ее облик странным и незаконченным, она была похожа на цыпленка.

— Я думаю, короткие волосы — то, что нужно.

Она услышала щелканье ножниц и подумала, что решение бесповоротно. Прохладный ветер коснулся ее шеи, и легкость охватила ее, словно ничто не привязывало ее к земле.

В «Уол-Марте» в пригороде Давенпорта она купила велюровый костюм, чтобы спать в нем. Жакет на «молнии» и обтягивающие штаны были превосходной ночнушкой для ужасно выглядевшего мотеля с сонным клерком у стойки, которого разбудил звонок у кассы.

На границе штата она обратилась в магазин новых и подержанных автомобилей — такой огромный, что он занимал несколько акров.

За GTO дали хорошую цену, более чем достаточную, чтобы купить более подходящий автомобиль. Она не жалела об этой машине и ничего не испытала, объясняя, что хочет продать его. Она дарила его Джеку с сердцем полным любви. Куда делась эта любовь? Неужели возможно, чтобы она просто исчезла?

Она стерла ее, словно ошибку в своих комиксах.

Вопрос был в том, какой автомобиль ей подойдет? Машина есть машина, способ добраться из пункта А в пункт Б. Но неожиданно ей показалось это имеющим значение. Если она не может выбрать себе собственную машину, как же она может надеяться выбрать себе собственное будущее?

За ней по пятам следовала тучная продавщица по имени Дорин. Она шагала, пытаясь не пропустить ни одного из комментариев, которыми Дорин награждала машины.

— Вот красота, — сказала она, указывая на ультраконсервативный «меркьюри-сэбл». — Это практически та же модель, которую я купила после развода.

Сара опустила голову и попыталась сопротивляться желанию спрятать ее в плечи. Неужели Дорин каким-то образом предположила, что она сбежала от мужа? Неужели она несет на себе печать стыда, словно алую букву на груди? Она почти что боялась Дорин. Но ей нужны были колеса, и они нужны были ей сейчас. В конце концов, подумала Сара, ей не приходится иметь дело с парнем в спортивном жакете, благоухающим лосьоном после бритья.

Возникла небольшая пауза, когда телефон Дорин зазвонил. Она посмотрела на экран и сказала:

— Простите, боюсь, что мне надо ответить.

— Да, конечно, — согласилась Сара.

Дорин отошла в сторону и понизила голос.

— Мама занята. Что тебе нужно?

Сара замедлила шаг, словно для того, чтобы получше рассмотреть серебряный гибрид. На самом деле она смотрела на Дорин, которая в долю секунды превратилась из назойливой продавщицы в мать-одиночку. Слушая, как Дорин пытается разобраться в ссоре между детьми, Сара осознала, что бывают ситуации и похуже развода. Например, быть разведенной с детьми. Что может быть сложнее этого?

Ну хорошо, подумала она, Дорин получит у нее комиссионные. Она серьезней занялась поисками, но все автомобили казались одинаковыми — слабенькими, практичными, обыкновенными. Когда Дорин закончила разговор, Сара обратилась к ней:

— У вас здесь есть все автомобили на свете. И ни один из них не подходит.

— Почему бы вам не рассказать мне, что именно вы ищете? Вам нужен четырехколесный привод? Спортивный автомобиль?..

На парковке испарялась соль, отсвечивая в вечернем свете. Сара подумала о детях Дорин, которые ждут, когда она придет домой с работы.

— Я бросила мужа, — сказала она. Слова замерзли в воздухе, на мгновение напомнив реплику Ширил, вылетающую у нее изо рта. — И у меня впереди долгая дорога. — По какой-то причине это помогло ей рассказать незнакомой женщине правду. — Мне кажется, мне нужен подходящий автомобиль. Я хочу… Я не уверена. — Она обезоруживающе улыбнулась. — Может быть, я ищу волшебный ковер. Или «Читти-Читти Банг-Банг»[3]. С закрытым верхом и отличной звуковой системой.

Дорин ничем не выдала своих чувств.

— Смотрите, — кивнула она и посмотрела на свои электронные часы. — Нам нужно торопиться. — Теперь в ее голосе звучала уверенность. — Это не может длиться больше пяти минут.

Заинтригованная, Сара последовала за ней на парковку, где автомобили также были выставлены на продажу.

— На эту машину у нас записываются за год. Это состоявшаяся мечта одной женщины, но она продает ее, не попользовавшись и пары месяцев.

Они нашли механика под капотом сине-серебряной, самой аккуратной машинки, которую Сара когда-либо видела.

— У вас «мини», — сказала она.

Дорин просияла, словно гордая родительница:

— Моя первая. Это «Купер-С» с откидным верхом. Я уверена, что эта машина обещана главной персоне в листе ожидания, но… хи-хи… я просто, кажется, не могу найти этот лист, и не стоит беспокоить кого-либо в обеденный час.

Они обменялись заговорщицкими улыбками. Этот маленький автомобильчик, изготовленный в Британии, был очарователен, словно игрушка. Она практически могла слышать сейчас Джека с его аргументами, что «мини-купер» — это непрактично и небезопасно. Это прошлый век, он чересчур дорог и склонен к поломкам, сказал бы он.

— Он само совершенство, — сказала Сара Дорин. — Но я должна спросить, почему она его продает?

— Сразу после того, как она его купила, обнаружила, что ждет третьего ребенка. Сюда еще можно запихнуть семью из четырех человек, но пять — это уже чересчур.

«Зато полно места для меня и моего факса», — подумала Сара.

— У него автозамок, который устроен против воров. Однако у него нет он-стара, — признала Дорин.

— Все в порядке. Я никогда раньше не запирала ключи в машине и не планирую этого. Мне также не нужен навигатор. Я знаю, куда я направляюсь.

Часом позже она выезжала со стоянки. Машина была забита пожитками, и звуковая система ее не разочаровала. Она направилась на шоссе, выбрав правую сторону, и включилась в поток, направляющийся на запад. На средней полосе она неожиданно обнаружила себя зажатой парой машин, вздымавшихся, словно стальные стены, и готовых раздавить ее. Леденящий страх сдавил ее сердце. «Что, черт побери, я делаю?»

Сара сжала челюсти и ослабила акселератор, позволяя грузовикам проехать вперед. Затем она включила радио и погрузилась в песню. «Заткнись и веди» Риханны. Она пела с сокрушительным чувством утраты, которое странно мешалось с восторгом. Она пела о том, что оставила позади. О браке, в который она верила, но который больше не существовал. О надежде иметь ребенка, которая теперь была так же мертва, как ее любовь к Джеку. Об анонимной женщине, которая заказала «мини» и затем продала его, когда поняла, что ее жизнь радикально изменится.

Сара нашла первый из серии дешевых придорожных мотелей и теперь лежала, глядя в пустой потолок комнаты, и слушала звуки, доносившиеся с шоссе. Это было похоже на чью-то другую жизнь, думала она, кое-что, чего она вообще не осознавала.

Сара ехала на запад, ее новый автомобиль был похож на синюю мушку, пробирающуюся через прерии, через плантации люцерны и сухой пшеницы и глубокой изумрудно-зеленой зимней ржи. К тому времени, как она достигла Северного плато, Небраска, она сделала себе ужасное признание. Она давно не была счастлива. Дело не в том, что все пошло не так. Будучи униженно благодарной за возвращение Джека к жизни, она боялась даже помыслить о своем недовольстве. Это казалось таким эгоистичным и неблагодарным. Вместо этого она существовала в состоянии, которое не предполагает счастья. Джек был в порядке, у них был финансовый комфорт, они жили в прелестном доме в приятном соседстве, они пытались создать семью, чтобы доказать миру, что все хорошо. Но счастье?..

В этом-то и проблема, осознавала она, двигаясь в своем «мини» через горы к границе Калифорнии. Ты можешь притворяться изо всех сил, что ты счастлив, но недовольство проявит себя. Для Джека это были объятия другой женщины. Для Сары это было ее страстное стремление забеременеть.

— Так что пока ничего хорошего, — сказала она, обратив глаза к горизонту.

В ее последний день на дороге она проснулась на рассвете и проехала последнюю часть пути, через Папермилл-Крик через мрачный необитаемый лес Государственного парка Самюэля Дж. Тейлора, где высокие деревья арками склонялись над дорогой, создавая густую тень. Наконец она добралась до маленькой деревушки Гленмиур в западной части графства Марин, отдаленной и почти забытой, окруженной пустыней, такой блистательной, что она была защищена актом конгресса.

Вынырнув из зеленого сумрачного тоннеля, она проехала мимо катящихся зеленых холмов с фермами и ранчо, сквозь туманные долины к серой бухте, где старые доки боролись с туманом. Это было приблизительно настолько далеко, насколько она могла уехать сейчас от Джека.

В конце путешествия она обнаружила себя в местечке, где не жила со времен отъезда в колледж. Она проехала доки, где любила стоять, глядя, как растворяются во мгле бледные тени. Затем она подъехала к дорожке и припарковалась. Она вошла в дом, где она выросла, испытывая боль в шее и плечах после своего марафонского бега.

— Я бросила Джека, — сказала она отцу.

— Я знаю. Он мне звонил.

— Он мне изменял.

— Я знаю и это тоже.

— Он рассказал тебе?

Ее отец ничего не ответил. Он неловко обнял ее — между ними всегда существовала неловкость, — и затем она отправилась спать и проспала двадцать четыре часа.

4

Если бы Сара не была суеверной, она решила бы, что нанять адвоката по разводам по имени Брайди — плохая идея. Брайди Бонни Шафтер, если быть точной. Такое имя больше подошло бы порнозвезде, чем адвокату.

Она не была суеверной, и ее занимал только вопрос, помнит ли ее Брайди. Вероятно, нет. Она была на три года старше Сары — президент студенческого совета, капитан волейбольной команды и член «Кей-клуба» — вот немногие из ее ролей в те годы; ей не было дела для менее удачливых соперниц. Тот факт, что она была лучшей девушкой в школе, теперь стал в самом деле ценным качеством.

Сара была невидимкой для всех, кто что-либо значил в старших классах. Если сказать честно, она была невидимкой всю свою жизнь, пока не появился Джек.

Теперь она вспоминала почему. Было безопаснее оставаться вне зоны внимания. Она должна оставаться такой — не затронутой модными влияниями, глядящей, как мир идет своим чередом, рисующей частные наблюдения, забавляющейся вещами, которые она втайне ненавидела. Но нет. Она должна выйти в жизнь — и в любовь, словно она им принадлежит. Словно это было ее право.

Она поднялась и вышла в коридор, одарив секретаршу нервной улыбкой.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — предложила она.

— Нет, спасибо, — ответила Сара. — Я в порядке.

— Мисс Шафтер задержится всего лишь на пару минут.

— Я могу подождать.

Высокое створчатое окно было окружено пряничным профилем. Некоторые из стеклянных панелей, судя по их легкой замутненности, были оригинальными. Юридический офис Брайди занимал историческое здание в центре

Гленмиура. С тех пор как Сара переехала, главная площадь едва ли изменилась. Это было скопище викторианских и деревянных готических зданий, оригинальных и новоделов. Старые здания были построены в девятнадцатом веке теми, кто пришел рыбачить на берега заброшенной бухты. Некоторые здания привлекали туристов, включая коттедж Мэй, частное здание на пляже, которое когда-то принадлежало прабабке Сары. Белое бунгало было так популярно, что для того, чтобы остановиться в нем, надо было записываться в очередь за несколько месяцев. Однако большинство туристов находило, что город, уходящий в никуда, слишком отдален и странен.

Когда не было тумана, район вокруг бухты Томалес был озарен светом, какого она никогда и нигде больше не видела. Интенсивный синий цвет неба отражался в воде. Спокойное море, в свою очередь, отражалось в пустыне, окружавшей бухту. И все это наверняка выглядело точно так же, как и пятьсот лет назад, когда сэр Фрэнсис Дрейк приплыл на своем легендарном «Голден Хинг», чтобы услышать приветствия раскрашенных членов племени миуок.

Сара провела руками по отлично сшитому блейзеру, чувствуя себя шикарно одетой. Люди здесь обычно одевались в простые вещи из натуральных тканей и почти домашние комфортабельные туфли. Но в ее гардеробе больше не было ничего такого. Джеку нравилось, когда она одевалась словно модель из каталога Неймана Маркуса, несмотря на то что работала дома, одна.

Когда они только поженились, она предпочитала рисовать за столом, одетая в выцветшую футболку Университета Чикаго и толстые шерстяные носки, с собранными заколкой волосами. «Это помогает мне быть креативной», — как-то сказала она ему.

— Ты можешь быть креативной в свитере и слаксах, — ответил он и подарил ей кашемировый кардиган за три сотни долларов, чтобы покончить с этим.

Она стиснула зубы и сосредоточилась на бухте в отдалении. К берегу подходил корабль, звук его двигателя, похожий на звук газонокосилки, наполнял воздух. Иногда туристов в город доставляли самолетами, но большая часть из них приезжала, чтобы забрать свежие устрицы и отвезти их в рестораны большого города. Сегодня в море были лодки, они двигались к горизонту. Ближе она видела плоскодонки, какие ее отец использовал триста шестьдесят пять дней в году, пока не передал бизнес своему сыну. Кайл, брат Сары, был настолько же традиционен, насколько она была странной, и превосходно подходил для того, чтобы возглавить семейный бизнес. Между тем их отец купил себе маково-красный «Мустанг-GT» с откидным верхом, нуждающийся в ремонте. Он щедро дарил автомобилю свое внимание, и тот занял постоянное место в автогараже Гленна Маунгера.

Вошла женщина и, тяжело дыша, направилась прямиком к кулеру с водой. Ее атлетическое тело было упаковано в блестящий черно-желтый спандекс. Обтягивающий грудь топ был покрыт спонсорскими логотипами. На шортах было написано: «Трек». На ней был аэродинамический шлем и очки от солнца. Круглые ботинки для велосипеда были явно неудобны при ходьбе.

Она выпила шесть чашечек у кулера и наконец повернулась к Саре:

— Прошу прощения. У меня обезвоживание.

— О! — Сара растерялась. — Ненавижу это ощущение.

— Брайди Шафтер, — сказала женщина, снимая шлем и очки. Под ними обнаружились копна черных волос и лицо фотомодели. — Вы Сара Мун.

Сара скрыла свое удивление. Она ожидала, что Брайди больше изменится со времен окончания школы.

— Это так.

— Я тренируюсь к триатлону, так что у меня сейчас почти сумасшедший график. — Она открыла дверь, на которой было написано: «Бернадетт Бонни Шафтер, адвокат».

Сара вошла в кабинет.

— Дайте мне две минуты, — сказала Брайди.

— Пусть будет пять, — ответила Сара.

— Вы просто милашка. — Она скрылась за боковой дверью.

Сара услышала звук льющейся воды.

Вид Брайди в ее спортивном костюме не слишком соответствовал профессии адвоката, зато офис выглядел безупречно: дипломы в рамках и сертификаты должны были внушать уверенность клиенту в том, что он сделал правильный выбор. Брайди получила степень бакалавра в USC[4], а диплом юриста — в штате Сан-Диего. У нее было бесчисленное количество наград и золотые тисненые грамоты из обеих школ. Она была членом Ассоциации адвокатов штата Калифорния.

Темные полки являли собой стену ее славы. Похоже, Брайди вращалась в самых высших кругах. Там были ее фотографии с губернатором и Дайаной Фейнштейн, Лансом Армстронгом и Брэнди Кастэйном. Там был снимок Брайди с Фрэнсисом Фордом Копполой на фоне его винного завода и еще одна с Робином Уильямсом — прибрежное шоссе виднелось на заднем фоне.

Фотографии в рамках были расположены и на большом дубовом столе рядом с более личными снимками. Там были изображения Цветочной фермы Боннеров, которая, как помнила Сара, была основана родителями Брайди. На другом фото Брайди стояла рядом с мужем, Эллисоном Шафтером, который, как сообщил отец Сары, был пилотом национальных авиалиний.

Там также была фотография брата Брайди, Уилла. И Сара подумала, что или это старое фото, или он мало изменился. И тут же в голове Сары голос Ширил спросил: «С чего тебе меняться, если ты и так само совершенство?»

Из всех учащихся старших классов лучше всех она помнила Уилла Боннера. И в этом была ирония, потому что он вряд ли помнил ее имя. Ее удивило, что фотография в рамке пробудила воспоминания, о которых она и не подозревала.

Стоя здесь, в незнакомом кабинете, где старинный сосновый пол скрипел у нее под ногами, она изумлялась, что старые сожаления всплыли откуда-то из глубин ее души на поверхность. Ее жизнь с Джеком навела глянец на ее прошлое. Может быть, поэтому она и вышла за него замуж. Он увел ее от людей, от этих людей.

Теперь, когда его больше нет рядом, ничто больше не стоит между ней и ее старыми воспоминаниями. И она упала в прошлое, как Алиса в кроличью нору.

С враждебностью она посмотрела на фотографию Уилла Боннера. Он ухмылялся ей в ответ. Он был в том же классе, что и Сара, но он был не таким, как она, — великолепный парень из старших классов — отличный атлет, благословленный всеамериканской привлекательностью. Его черные волосы и вечно подмигивающие глаза заставляли ее слабнуть в коленках, когда он смотрел на нее. Но вряд ли он в самом деле смотрел на нее. Сара боролась со своими комплексами неудачницы единственным доступным ей способом. В подпольной книге комиксов, которую она печатала в школе на старой ротационной машине в подвале, она рисовала Уилла Боннера в качестве пустого, бестолкового, накачанного стероидами мальчишки. Он, вероятно, не замечал ее горьких стараний, но это заставляло ее чувствовать себя… не то чтобы лучше… но во всяком случае не чувствовать себя жертвой.

Нет сомнения, что он и не подозревал, что она сидела прямо перед ним на уроках английского все четыре года или что она делала с него скетч за скетчем, оправдываясь перед собой необходимостью практики для подпольных комиксов. Боннер обращался с ней как с предметом мебели.

Годы, прошедшие после школы, принесли во всяком случае одну большую перемену, думала Сара. На фото он держал на руках темноволосого ребенка, уткнувшегося лицом в его широкое плечо. Некоторые парни странно смотрятся с детьми, словно участники «Фактора страха». Другие, как Уилл Боннер, выглядят спокойно и естественно, уверенно.

В других обстоятельствах Сара, возможно, задала бы массу вопросов о своем школьном предмете страсти. Однако не теперь. Теперь она должна объяснить Брайди свою ситуацию и решить, что делать дальше.

С усилием отведя взгляд от фотографий, она заставила себя спокойно ждать. Шок оттого, что она рассталась с Джеком, еще не прошел, она была словно солдат с оторванной рукой, глядящий бессознательно в пустое пространство. Позже, думала она, придет боль. И это будет что-то, чего она никогда не испытывала раньше.

На стене висел список, как специальное меню в ресторане или список услуг в косметическом салоне, только там упоминались юридические вопросы, а не стрижки для волос — семейное право, иммиграция, завещания и дарственные, законы о стариках. Сару охватили мрачные предчувствия. Может ли она позволить себе адвоката? Она подозревала, что эти услуги не будут простыми. Или дешевыми.

Однако она не могла позволить, чтобы деньги — или их недостаток — стали у нее на пути. Она должна изменить свою жизнь. Начиная с этой минуты.

— Благодарю за ожидание. — Брайди вошла в кабинет. Она сменила свой блестящий велосипедный костюм на нечто более привычное — некрашеный хлопок, сабо, никакого макияжа и открытое выражение лица. На Брайди это выглядело совершенно естественно. Ей шел натуральный стиль, и она это знала.

Однако при виде ее, такой искренней и по-человечески доступной, Сару встревожила мысль о том, что стало с самой шикарной девушкой из школы. Не стала ли она слишком мягкой, тогда как Саре нужен жесткий юрист? Она нуждается в юристе, который защитит на процессе ее интересы.

— Нет проблем, — отвечала Сара. — Спасибо, что нашли время так быстро со мной увидеться.

— Я рада, что могу поработать с вами.

Ее прервал короткий звук интеркома.

— Прошу меня простить, миссис Шафтер, — сказала секретарша. — Но это срочно. Уэйн Боот из «Коастал Тимбер».

Сара двинулась было к двери, но Брайди махнула ей рукой, чтобы она вернулась, подняла трубку и сказала:

— Это на минутку. — И тут произошло перевоплощение. Брайди встала, отведя назад плечи. — Уэйн, я уже дала тебе ответ моего клиента. Если это твое последнее и окончательное предложение, нам лучше обратиться в суд. — Она сделала паузу, и злой голос что-то проговорил ей. — Я прекрасно понимаю, но я уверена, что ты понимаешь тоже. Мы здесь не в игры играем…

Сара видела, как мягкая, приветливая женщина в мгновение ока превратилась в жестокого профессионала и, возражая юристу из главной юридической компании, добилась своего, а затем спокойно положила трубку. Когда она снова обратила внимание на Сару, вновь была спокойна и невозмутима, словно никакого разговора по телефону и не было. Сара поняла, что нашла подходящего адвоката. Скромная девушка показала зубы.

Они пожали друг другу руку и уселись, Сара в удобный высокий стул, а Брайди за свой стол. Сара сделала глубокий вздох и взяла быка за рога:

— Я только что приехала из Чикаго. Я бросила мужа.

Брайди кивнула, выражение ее лица выражало мягкую симпатию.

— Мне очень жаль.

Сара не могла говорить. Брайди подвинула ей коробку салфеток, но Сара не обратила на нее внимания. Она крутила на пальце свое обручальное кольцо. Она должна была бы его снять, но оно было от Хэрри Уинстона, три карата, и она не могла придумать надежного места, куда бы его спрятать.

— Это случилось недавно? — спросила Брайди.

Сара кивнула:

— В прошлую пятницу. — Часы в автомобиле показывали 17.13, когда она мчалась из конюшен Шамрок-Даунс, от Джека и Мими Лайтфут и от всего, во что она верила. Сколько женщин пережили ту ужасную минуту, когда их брак развалился на части?

— Вы в безопасности? — спросила ее Брайди.

— Простите?

— Я должна знать, что вы в безопасности. У вас были инциденты домашнего насилия?

— О! — Сара оперлась на спинку стула. — О боже, нет. Ничего подобного. — Это правда, она чувствовала себя так, словно ее изнасиловали, но это не было то, о чем можно сообщить в полицию. — Он был мне неверен.

Брайди посмотрела на нее пристально:

— Тогда вам нужно пройти тесты.

Сара тупо смотрела на нее, не веря своим ушам. Тесты. Затем до нее дошло. Тесты на венерические болезни, на СПИД. Сукин сын.

— А, да, конечно. Вы правы.

Холодный шар страха сформировался в ее кишках. Осознание того, что он подвергал ее физической опасности, добавило свежего ужаса предательству.

— Простите. До этой минуты мне это не приходило в голову. Я все еще не могу поверить, что Джек сделал это.

— Джек. — Брайди открыла ноутбук на своем столе. — Я собираюсь сделать кое-какие заметки, если вы не возражаете.

— Конечно. Это все для меня так ново.

— Нужно время. Итак, официальное имя вашего мужа?..

— Джон Джеймс Дэйли, — сообщила Сара. — Я оставила после свадьбы девичью фамилию.

— И это было…

— Мы поженились пять лет назад, в конце июня 2003-го. Я встретилась с ним в Университете Чикаго, и мы поженились сразу по окончании учебы.

Брайди кивнула:

— «Бэй беакон» дала прекрасную фотографию и маленькую статью об этом.

Сара удивилась, что Брайди заметила фотографию и запомнила это, но, может быть, это было из-за того, что жизнь в маленьком городке была скудна на события. Местная газета, которая выходила два раза в неделю, всегда рассказывала о мелких происшествиях — свадьбах и рождениях, о погоде, дорожных работах и школьных спортивных соревнованиях. Когда она была старшеклассницей, Сара делала кое-какие карикатуры для «Бэй беакон», но редактор считал их слишком нервными и противоречивыми. По иронии судьбы ее рисунки вызывали веселье у издателей в большом городе, их наперебой расхватывали магазины и газеты, видя в них неиспорченность жителей национального морского берега.

— Я не видела статьи, — ответила Сара. — Мы живем… я хочу сказать — я жила в Чикаго. — Она покрутила обручальное кольцо на пальце. — Я бы хотела, чтобы мы приезжали чаще, но Джеку никогда не нравилось приезжать сюда, и время шло. Я должна была настаивать. Боже, я чувствую себя такой неудачницей.

— Давайте договоримся об одной вещи. — Брайди сложила руки на столе.

— Что такое?

— Вы не должны оправдываться передо мной. Я здесь не для того, чтобы судить вас или что-то вроде этого. Я не собираюсь критиковать ваш выбор, оскорблять вас или сообщать детали вашей интимной жизни посторонним людям.

Лицо Сары вспыхнуло от стыда, потому что она поняла, на что намекает Брайди. Когда Брайди училась в старших классах, ей уменьшили грудь, Это не было тайной, с номером «Д» она больше не могла ходить без бюстгальтера. Сара нарисовала это в своих подпольных комиксах. Почему бы не повеселиться над самой крутой девушкой в школе? Теперь Сара сжала руки на коленях.

— Я сожалею о школьных комиксах.

— Не стоит. Я полагала, что они забавные.

— В самом деле?

— Да, что-то вроде этого. Возвращаясь в прошлое, я вообще любила все, что рассказывало обо мне. Я была ужасной в школе, с сиськами или без них. Честно говоря, мне нравилось внимание, которое уделялось мне в комиксах. Это было давным-давно, Сара. Давайте надеяться, что мы обе изменились.

— Я все еще рисую, — призналась Сара. — Но теперь я черпаю вдохновение в собственной жизни, а не в жизни других людей.

— Это хорошо. — Брайди покачала головой. — Некоторые люди проводят всю жизнь в сожалениях из-за того, что было с ними в школьные годы. Я всегда гадала почему. Старшие классы — это всего четыре года. Четыре плохих года жизни, которые могут отравить целый век. Почему люди так сосредоточены на этих недолгих годах?

— Хороший вопрос, — спокойно ответила Сара.

Брайди вытащила лист из принтера на возвышении за столом.

— Это наше соглашение. Я хочу, чтобы вы внимательно прочитали его и дали знать, если у вас возникнут какие-то вопросы.

Лист был покрыт сплошь юридическими терминами, и у Сары сжалось сердце. Последнее, что ей хотелось делать, — это продираться через все это. Но теперь она была самостоятельна, и ей следовало позаботиться о себе. Она изучила первый параграф, и у нее в глазах зарябило.

— У вас нет варианта «Ридерз дайджест» для всего этого?

— Это все очень просто. Читайте столько времени, сколько вам понадобится. — Она подождала, пока Сара прочтет документ, к которому у нее не возникло никаких вопросов, не считая того, что все это дело будет стоить ей кучу денег. Она подписала соглашение и поставила внизу дату.

— Готово, — сказала она.

— Тогда начнем. Не возражаете, если я запишу это интервью?

— Думаю, что нет. А о чем мы будем говорить?

— Мне нужна вся история в подробностях. Все, с самого начала.

Сара взглянула на старомодные часы на стене:

— У вас еще назначены на сегодня встречи?

— У меня столько времени, сколько нам понадобится.

— Он в Чикаго, — сказала она. — Могу ли я остаться здесь и развестись с ним, если он в Чикаго?

— Да.

Развестись с ним. Она в первый раз на самом деле произнесла это вслух. Слова срывались с ее губ, хотя она их не понимала. Это звучало как фраза на иностранном языке. Она произносила слова, словно странные конструкции. Развестись с ним.

Развестись.

— Да, — повторила она. — Я хочу развода. — И тут она почувствовала себя больной. — Это звучит так, как будто я хочу сама себя выпотрошить. Вот как я себя чувствую.

— Мне очень жаль, — сказала Брайди. — Это никогда не бывает легко. Но одно я могу сказать вам: даже если утрата причиняет боль, она также создает новое пространство вашей жизни, новые возможности.

Сара сосредоточила взгляд на окне, где мимо проплывали воды бухты Томалес.

— Я никогда не собиралась оставаться в Чикаго, — продолжила она. — Никогда не могла привыкнуть к его ужасной погоде. После окончания университета я собиралась жить в Сан-Франциско или Лос-Анджелесе, работать для газет, пытаясь одновременно издавать комиксы.

А потом я встретила Джека. — Она сглотнула и сделала глубокий вдох. — Вся его семья занимается строительством. Он получил контракт у университета построить новое крыло для коммерческо-художественной студии, я была в студенческом совете и должна была найти подходящего дизайнера.

Она почувствовала, как улыбка тронула ее губы, но совсем легкая.

— Студенты набросали ему самых сумасшедших идей, и Джек рассказал нам, почему эти планы не сработают. Я нарисовала серию сатирических карикатур для студенческой газеты об этой ситуации. Когда Джек их увидел, я думала, он разъярится. Вместо этого он пригласил меня на свидание.

Она прикрыла глаза, желая, чтобы воспоминания не были такими болезненными. Но боже, он был очарователен. Симпатичный, и забавный, и добрый. Она обожала его с самого начала. Частенько она гадала, что он в ней нашел, но не осмеливалась спросить. Может быть, ей следовало спросить. Она открыла глаза и уставилась на свои сплетенные пальцы.

— Семья приняла меня с распростертыми объятиями. Они обращались со мной как со своей новой дочерью. — Она все еще помнила чувство удивления от исторического здания в тенистом окружении, где семья Джека жила много поколений. — Вы должны понять, для меня это было огромной удачей. После того как умерла мама, мой отец, брат и я остались совсем одни. Было так хорошо снова очутиться в настоящей семье. Джек вырос в одном месте и имел друзей еще с детского сада. Так что я просто… шагнула в уже готовый мир. Казалось, это не составляет никакого труда. Я полагаю, что с самого начала была влюблена в него и на третьем же свидании изменила свои планы на будущее.

Теперь, когда она могла оглянуться назад, она видела, что влюбленность для нее была формой выживания. Она потеряла мать и дрейфовала в открытое море. Джек — и все, что за ним стояло, — было твердой стеной, к которой можно было прислониться, нечто, во что она могла вцепиться изо всех сил и оказаться в безопасности.

Где-то в отдалении прозвучала сирена — хриплый голос заводимого мотора пожарной машины. Рот Сары пересох. Она встала, подошла к кулеру и налила себе две чашки воды. Вернувшись обратно к Брайди, она на мгновение потеряла ориентацию, присела и отхлебнула воды.

— Плакать — совершенно нормально, — сказала Брайди.

Сара представила себя снова плывущей в открытое море, словно Алиса в Стране чудес, тонущая в собственных слезах.

— Я не хочу плакать.

— Вы будете.

Сара глубоко вздохнула и отхлебнула еще воды. Ей не хотелось плакать, хотя чувство утраты было сильным. Она осознала, что потеряла гораздо больше, нежели просто мужа. Свою готовую семью и друзей. Свой дом и свои вещи. Свою собственную идентификацию в качестве жены Джека.

— Мы поженились в Чикаго, — сообщила она Брайди. Свадьба была немножко кривобокой, друзья жениха превосходили друзей невесты в пропорции десять к одному, но Сара не беспокоилась. Люди обожали Джека, и она этим гордилась. Она считала, что ей повезло, что она нашла готовую группу друзей и полную теплоты семью. «Никаких больших сборищ, — сказала она ему с благодарной улыбкой. — Мы отправляемся в медовый месяц на Гавайи». — Мне никогда не нравились Гавайи, но Джек думал, что нравятся.

Итак, она не видела правды. Она едва начала понимать, как обстоят дела, сейчас, но во всяком случае начала понимать. С того момента, как она встретила Джека, она была планетой, вращающейся вокруг его солнца, отражением его света, но у нее ничего не было своего. Ее желания и нужды определялись его желаниями и нуждами, и ей казалось, что это превосходно. Они жили в этом мире, делали то, что он хочет, и стали парой согласно его, а не ее взглядам.

Иногда она выступала с предложениями: что, если вместо Гавайев поехать на остров Макина? Или в Шато-Фонтенс в Квебеке? Он обнимал ее и говорил: «Да, точно. Это Гавайи, детка. Коуабунга». И так это продолжалось. Она обнаружила, что слушает музыку кантри, которая ее раздражала, и учится не засыпать после игры «Уайт-бокс».

— И дело в том, — сказала она Брайди, — что я была счастлива. Я любила нашу совместную жизнь. Что, наверное, просто сумасшествие, потому что ничего такого в жизни я бы сама не выбрала.

— Это была ваша жизнь, — напомнила ей Брайди. — Тот факт, что она вам нравилась, — это благословение. Сколько людей день за днем живут жизнью, которую ненавидят?

Сара резко посмотрела на нее. Она заподозрила, что риторический вопрос был вовсе не риторическим и относится к самой Брайди.

— Так что большая ирония заключается в том, что случилось после, — сказала Сара. — После сказочной свадьбы и медового месяца, который был просто как мечта, он захотел иметь настоящую семью. На этот раз я встала в позу. Я настаивала на том, чтобы подождать год-два, — в конце концов, я планировала сфокусироваться на своей карьере, так что я боролась за то, чтобы некоторое время контролировать рождаемость.

— Это двадцать первый век, — напомнила ей Брайди. — Я не думаю, что кто-то станет поднимать брови при мысли об этом.

— Дело не во времени. Я думаю, что это единственное решение в нашем браке, которым я по-настоящему обязана себе. Этот выбор принадлежал мне, и мне одной.

— Кто говорит, что в этом есть ирония?

— Это решение едва не убило Джека.

5

За сорок минут до окончания дежурства Уилла Боннера прозвучал вызов: «Батальон! Пожарные и скорая помощь, на выезд!», следом прозвучал сигнал тревоги. Уилл немедленно сообразил, что к чему, переговорил с Глорией по громкоговорителю и вытащил билет из принтера. После многих лет рутины он срывался с места, не делая никаких лишних движений. Он дернул рубильник, выскакивая из кабинета, отключая напряжение. Затем, меньше чем через минуту, он был уже за дверью, в мгновение ока покрыв необходимое расстояние. Это была жизнь пожарного: в одну минуту ты смотришь повтор «Пейтон-Плейс» на канале мыльных опер, а в следующую — проверяешь карту, натягиваешь спецодежду и всовываешь ноги в ботинки.

Городок Гленмиур имел пожарную команду с 1992 года и экипаж из капитанов, инженеров и волонтеров. Пока Глория Мартинес, инженер, заводила двигатель, а волонтеры собирались на станции, Уилл и Рик Макклюр, один из волонтеров, прыгнули в патрульную машину и помчались к месту возгорания. Это была проблема с неспецифическими рапортами, как тот, который пришел сейчас. Кто-то позвонил и сказал, что он видит дым. В таком случае «вон туда» считалось кардинальным направлением.

Местные несерьезно относились к пожарам в этой части городка. Легендарный пожар Маунт-Вижн девяносто пятого года оставил пейзаж, украшенный скелетами обожженных деревьев, разрушенными домами, лугами, покрытыми сожженной травой, которая еще долго оставалась такой после бедствия.

Когда он направился на безымянную дорогу, обозначенную «Ветка 74», он обозрел горизонт в поисках пламени или струящегося дыма. Хотя он сфокусировался на поисках, в его сознании мелькнула мысль об Авроре. Сегодня он поздно приедет к обеду. Вчера он пропустил в ее школе день карьеры.

— Ничего страшного, — сказала она ему. — Все было точно так же, как в прошлом году.

— Я пропустил и в прошлом году.

— Как я уже сказала, там все время одно и то же.

В тринадцать лет его приемная дочь имела острый язычок и безудержную страсть к журналам для подростков, которые она слишком много времени читала, по мнению Уилла. Когда она была маленькой и он оставлял ее, отправляясь на дежурство, она устраивала истерики и умоляла его не ходить. Теперь ей было тринадцать и она была одновременно свободной и хрупкой и саркастически отзывалась о его отсутствии.

Уилл предпочитал приступы гнева, если бы у него был выбор. Во всяком случае, она выражалась прямо, и гнев быстро проходил. Быть отцом и дочерью было нетрудно, хотя их и не связывала родная кровь. Уилл любил быть ее отцом, и, когда мать Авроры ушла, ничего не изменилось. Это только усилило его преданность ей.

Для одинокого родителя работа капитана была смесью проклятия и благословения. Согласно графику он мог проводить с ней достаточно долгое время, однако и отсутствовал так же долго. Когда он был на дежурстве, она оставалась с родителями Уилла или иногда с тетей Брайди и дядей Эллисоном. Это выручало его долгие годы и было одной из причин, по которой он оставался в Гленмиуре. Без его семьи растить Аврору было бы невозможно. Его родители считали привилегией и радостью заботиться о ней — милая, умная и красивая девочка, которая вошла в их жизнь словно ранняя весна. Теперь, когда ей было тринадцать и характер ее начал портиться, он гадал, не слишком ли трудно им стало с ней управляться.

Но если бы он только посмел предположить это, его семья решила бы, что он сошел с ума. Его родители, у которых была ферма цветов, искренне верили в кармический баланс и в идею, что жизнь никогда не дает человеку больше того, что он может вынести.

Уилл заметил черный столб дыма, поднимающийся над знакомым коньком крыши рядом с деревушкой Сан-Джулио, затем передал Глории точные координаты и поспешил к месту пожара. Он не был уверен в том, чье это владение, копны сена и люцерны. Никакого жилья поблизости, но амбар весь охвачен огнем. Он припарковал машину, оставил ключи в зажигании на случай, если машина понадобится. Рик припарковал другую машину в некотором отдалении и подбежал к Уиллу, который уже осматривал район. Боковым зрением он увидел движущуюся тень и повернулся вовремя, чтобы заметить дворовую собаку.

Он видел ее здесь раньше, метис колли черно-белого окраса. Вид Уилла и Рика в их шлемах и костюмах пожарных заставил ее мчаться от них со всех ног.

— Надеюсь, черт побери, что амбар использовался для сена, а не под жилье, — прокричал он Рику.

— Я тебя слышу? — Рик, молодой волонтер, только после курсов, не без страха смотрел на горящее здание.

— Я собираюсь обыскать помещение, — сказал Уилл, напомнив себе, что не так давно он был такой же зеленый, как Рик Макклюр. К тому времени, как прибыла пожарная машина, Уилл надел маску, хотя и не опустил ее на лицо. Он надеялся, что ему не будет нужды лезть в пламя.

Он обошел здание по периметру, подготавливая рапорт для своего батальонного командира. Отметил хороший признак — он не слышал никакого блеяния пойманного в ловушку скота. Такого рода вещи остаются в душе пожарника. Спасать было некого, а их цель не спасение здания, оно сгорит, как трут. Им нужно погасить огонь, чтобы он не распространился на окружающие поля.

План был такой: сбить пламя сквозь большие панельные двери по бокам. Уилл передал по радио задание экипажу пожарной машины. Пока пожарные в шлемах раскатывали рукав, он знаками показал Рику открыть дверь и быть готовым приступить к делу с портативным огнетушителем. Целью их было сбить пламя — пока не обрушился весь дом — до того, как пожарные подтянут рукав. Тогда с фасада здания можно будет сбить пламя. Жар был сильный, как они и ожидали. Когда Уилл был новобранцем, это выбивало из него всю дурь — жар, обдувающий его лицо, и невидимые силы, словно молоты стучавшие в голове, как на рок-концерте.

Огонь был в последней стадии, языки пламени пробивались сквозь дым. Он услышал свист и подумал, что его баллон с воздухом покрылся пузырями из-за жара. Похожий на собор высокий амбар в нордическом стиле купался в неверном свете, сложенные скирды сена пылали, словно гигантский погребальный костер. «Я в порядке, — сказал он, как всегда делал в подобных ситуациях. — Я в порядке». В уме он вызвал образ Авроры — его главной причины, чтобы остаться в живых.

Брайди подошла к окну и опустила его, чтобы слышать звук далекой сирены. Затем она снова села и положила руки на стол.

— Сара, я не понимаю. Почему вы говорите, что ваше решение отложить рождение детей едва не убило вашего мужа?

— Если бы я согласилась забеременеть сразу, как хотел Джек, мы бы раньше узнали, что у нас есть проблема. — Сара прочистила горло. — Насколько подробно вам нужна эта история?

Брайди, казалось, поняла.

— Пока можете не тревожиться о деталях Разве что вы думаете, что эта информация нужна, чтобы я помогла вам.

В каком-то смысле Сара понимала, что ей придется открыть самые интимные детали ее брака, открыть их, словно незалеченную рану, чтобы оголить нервы. Она знала о разводах достаточно, чтобы понимать, что это часть процесса. Однако от этого знания было не легче. Выражать личную боль в своих комиксах было одно, но обсуждать ее в открытую — совсем другое.

— Постепенно я захотела детей так же сильно, как и он. Казалось, мы оба обладаем хорошим здоровьем. Так что, когда за целый год я не смогла забеременеть, мы стали проверяться. По некоторым причинам мы ожидали, что что-то не в порядке со мной, а не с ним. — Оставив в покое обручальное кольцо, она взяла ручку со стола и крутила ее в пальцах.

— Я думаю, это совершенно обыкновенное допущение, — сказала Брайди. — Не представляю почему, но это так.

Когда они выяснили, что с Сарой нет проблем в смысле деторождения, Джек согласился пойти провериться к своему дяде, урологу. Сара была готова услышать сообщение о низком уровне спермы, или плохом движении сперматозоидов, или замедленной подаче спермы. На самом деле тесты выявили кое-что куда более ужасное.

— Рак яичек, — сказала она Брайди. — У него были метастазы в лимфоузлы, в живот и легкие.

Мнение онколога было обнадеживающим.

«Статистика и планирование не даст этому развиться. Бороться со всем, что у нас есть, — вот чем мы займемся», — сказал доктор. Джек был также удачлив, потому что у него были семья и друзья, которые его поддерживали. Его родители и братья с сестрами окружили его заботой, когда выяснился диагноз. Люди, которые знали его с детского сада, приходили его навестить, поддержать, и их добрые пожелания были, казалось, бездонным колодцем поддержки.

— Вы должны понять, — сказала Сара Брайди, — когда что-то такое случается, весь мир останавливается. Вы теряете все. Это как вступить в армию, и болезнь — ваш строгий сержант. Мы сразу же начали лечение, агрессивное лечение. Его возраст и хорошее здоровье позволили применить самые тяжелые методы.

— Интересно, что вы сказали «Мы начали лечение», а не «Джек начал лечение».

— Мы были командой, — объяснила Сара. — Болезнь заполнила каждый момент нашей жизни, бодрствовали мы или спали. — Она снимала и надевала колпачок ручки, снимала и надевала. — В самом деле, я не знаю, важно ли это сейчас или нет, — мы позаботились об одной маленькой детали, прежде чем начать лечение.

— И эта маленькая деталь была…

— Это было предложение доктора. Мы с Джеком были в панике, чтобы думать об этом. Джеку посоветовали заморозить сперму. Лечение могло вызвать бесплодие, так что это было предусмотрительно. — Она слегка улыбнулась. — Джек всегда стремился добиваться всего. Он запас столько спермы, чтобы населить целый город. И до последней недели это была история со счастливым концом. — Более или менее, думала она. Представление Джека в банке спермы было куда более продуктивным, чем представления в их спальне.

— Простите, я должна прояснить. Вы были его главной поддержкой во время лечения?

— Финансово — нет. К счастью, Джек и его семья люди чрезвычайно состоятельные. Я едва ли сделала карьеру.

— Комиксы, которые вы упоминали раньше?

Взволнованная, она продолжала крутить в руках ручку.

— Да, они называются «Просто дыши».

Брайди откинулась на спинку стула.

— Звучит потрясающе, Сара. В самом деле.

— Было бы лучше, если бы я взялась за что-то, чтобы зарабатывать себе на жизнь. В настоящее время я работаю на себя, что означает куда больше работы, но и больше независимости и больше денег. Когда Джек был болен, я отказалась от этой работы и делала рекламу и поздравительные открытки, однако никогда не переставала рисовать комиксы. На самом деле в самые тяжелые дни лечения я сделала свои лучшие работы. Но я не могу честно сказать, что вложила в его болезнь деньги, те, о которых стоило бы говорить.

— Как насчет моральной и эмоциональной поддержки? И заботы о нем?

— Я делала вещи, на которые, как я думала, не способна. — Она замолчала, в удивлении чувствуя те самые эмоции, которые она испытывала в бесконечные тяжелые ночи после химиотерапии, когда даже любви и молитв не было достаточно, чтобы утешить его, когда она обнимала его, когда его трясло от холода, когда она стирала его рвоту и меняла ему постель, пока он стонал в агонии. — Я расскажу вам детали. Но точно могу сказать, что это было ужасно и каждый, кто попытается отрицать, что я оказывала ему поддержку, — лжец.

— А счастливый конец?

— До того как все это случилось, я бы сказала вам, что наш счастливый конец наступил в тот день, когда мы обнаружили, что рака больше нет и лечение больше не нужно. Я полагаю, не бывает таких вещей, как счастливый конец. Жизнь, черт возьми, слишком сложна для этого. Ничего не кончается. Все просто меняется. — Она посмотрела вниз, увидев, что совершенно раскрутила ручку.

Брайди сложила руки на столе и притворилась, что не заметила.

— Итак, в какой момент вы заподозрили, что ваш брак в опасности?

Сара пристыженно сложила сломанные части ручки на стол — футляр, стержень, колпачок.

— Это было последнее, о чем я думала. Последнее, чего я ожидала. Я была так полна благодарности и восторга от выздоровления Джека, что ничего не видела. Я тогда поклялась себе и Джеку, что готова создать семью. Более чем готова. Глупо было откладывать что-то, чего ты хочешь. Жизнь слишком коротка. В то время я не думала, что попытка забеременеть будет такой отчаянной. Я думала, мы станем счастливой семьей с ребенком, что мы магическим образом станем счастливой семьей. — Она аккуратно вставила стержень обратно в ручку. — Мы пробовали оба способа.

— Оба способа?

— Естественный и искусственное оплодотворение. После лечения у Джека появились хорошие шансы на деторождение, так что у нас обоих были большие надежды. Но… во время его болезни между нами почти не было интимности. Он не мог этого вынести и время от времени пытался. — Сара скрутила обе части ручки вместе. — Он все еще утверждал, что хочет нормальную семью. На самом деле это была его идея — прибегнуть к лечению и к искусственному оплодотворению. Недостаток нашего успеха в этом деле впоследствии мог быть благословением, я полагаю. Родить ребенка во время его болезни было бы просто ужасно. — Кнопка ручки не работала. Ей пришлось разобрать ее, чтобы попытаться снова.

Сара начала понимать, что трещина в их отношениях появилась задолго до того, как она ее почувствовала. Она только расширялась и вышла из-под контроля к тому времени, когда на горизонте появилась Мими Лайтфут.

— После болезни, — сказала она, — я продолжала напоминать себе, что я в посттравматическом состоянии. Мы оба были такими. Так что каждый раз, когда во время овуляции я ходила в клинику искусственного зачатия, Джек справлялся с травмой по-своему. Я не знаю, когда он связался с Мими Лайтфут, но думаю, некоторое время тому назад. — Имя имело у нее во рту вкус горечи.

— Это женщина, с которой он вам изменил, — подсказала Брайди.

— Да. Примерно восемь месяцев назад он затеял крупный строительный проект — шикарные дома для владельцев лошадей, и он все время был страшно занят. — Сара не могла поверить, что была такой глупой. В этой истории были все признаки классического клише — поздние приходы домой, едва описываемые встречи, отмена развлечений с ней. Отсутствие секса с ней. — Я думала, ему нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что случилось с ним, но я верила, что он это преодолеет. И он преодолел, я полагаю. Но не со мной.

Она глубоко вздохнула и рассказала Брайди о самом худшем — о событиях холодного дождливого дня, о своих последних минутах жизни женщины, которая счастлива замужем. Она рассказала о том, как ей было одиноко без мужа, когда она поехала в клинику зачатия одна. Она рассказала, как по дороге остановилась купить пиццу, чтобы навестить его на работе, потому что он любил пиццу и она хотела сделать ему сюрприз. Она даже рассказала о минуте, которая была бы кошмаром для любой женщины.

Сверхъестественное спокойствие, которое она испытывала с той ночи, разбилось на части, а его место заняли эмоции — гнев на Джека и стыд от унижения, болезненное чувство, что она потеряла свои мечты. Она чувствовала себя одолеваемой мыслями о ребенке, которому не суждено родиться, и о превосходном доме, который был только иллюзией.

До этого шок охранял ее от мысли, что было бы, если бы она вела себя по-другому. Немота сменила тревогу оттого, что она вынуждена стирать свое грязное белье на глазах у постороннего человека; она понимала, что жизнь, которой она так гордилась, была сплошным стыдом.

Вынужденная описать неверность мужа, она чувствовала, как ее женская гордость растоптана и, окровавленная, лежит на полу. Она пробиралась сквозь самую тяжелую часть своего повествования.

— Вот так все и произошло. Конец счастливой сказки.

Сара почувствовала, что ее охватила усталость. Она пролетела полстраны в адреналиновом шоке. Наконец утомление взяло над ней верх.

— Вы знаете, — заключила она, — у меня только одно большое сожаление.

— Какое же? — спросила Брайди.

— Я хотела бы заказать черные оливки к этой чертовой пицце.

6

Уилл Боннер обошел дымящийся амбар, в молчании изучая разрушенное здание. Он вытащил из заднего кармана бандану и вытер лицо. Он уже должен был быть дома, за ужином со своим ребенком. К сожалению, люди, которые устраивают пожары, не считаются с графиком капитана. Однако он считался со своими благословениями. Амбар был пустой.

Вэнс Самюэльсон, один из волонтеров, и Глория Мартинес, инженер, приводили пожарную машину в порядок.

— Ну, — спросила Глория, ослабляя свои подтяжки, — какова твоя оценка?

— Намеренный поджог, — сказал Уилл, подводя ее к середине пола. Искореженные куски крыши лежали вокруг них. Поверхность все еще тлела у них под ногами. — Это то, что покажет расследование. Но они могут сказать только это. Чтобы найти, кто это сделал, понадобимся ты и я. Черт, нам понадобится вся округа.

Он сунул бандану в карман и прошел к разрушенному сараю.

— Я ничего не могу поделать, Глория. Это напомнило мне инцидент, произошедший пять месяцев назад, над которым я все еще работаю.

— Это расследование пожарных властей, а не твое. У тебя есть собственная работа.

Он кивнул и стащил с себя защитный жакет, в котором теперь чувствовал себя как в сауне.

— В теории — да. Но мы знаем эту округу. Мы знаем, кто и что делает, кто враждует со своими соседями, у кого проблемы с деньгами, чьи дети вышли из-под контроля. Мы те, кто должен определить, кто совершает эти поджоги.

— Хотелось бы. — Она постучала ботинком по черному шлаку в основании амбара. — Тот же самый сценарий с обоими поджогами?

— Вероятно. Я думаю, он использовал разные катализаторы для номера один и номера два.

— Как раз то, что нам нужно. Умный поджигатель.

— Я не думаю, что он умен, — напомнил ей Уилл. — Согласно его профилю, он ниже среднего уровня интеллекта.

— Может быть, он пристрастился к шоу о преступлениях. Не нужно быть умным, чтобы скопировать нечто, что они шаг за шагом показывают по телевизору.

— Такие шоу призваны служить обществу, — сказал он, чувствуя усталость в костях. — Они делают нашу работу намного легче.

Он закатал рукав, проверяя руку на предмет ожогов. Его кожа была ярко-красной, словно сожженной солнцем. Татуировка с драконом, которую сделал куда более юный и куда более тупой Уилл Боннер, осталась нетронутой. Он проверил часы, потом надел темные очки.

— Я сегодня буду дома поздно. Снова. Хочешь пообедать с нами?

Он часто приглашал ее, и не только потому, что она ему нравилась и он ее уважал. Она нравилась Авроре, и в последнее время его приемная дочь, кажется, предпочитала обсуждать покупку новых туфель с Глорией, чем болтать с отцом.

Глория ответила ему усталой улыбкой.

— Спасибо, но у меня планы на сегодняшний вечер. — Она тронула его за рукав. — Увидимся, партнер.

«Мини» все еще пахнул новенькой машиной, несмотря на то что Сара была его уже вторым владельцем. После встречи с Брайди Шафтер она села за руль, чувствуя себя словно выжатый лимон. Она не знала, что делать дальше, и у нее даже не было дорожной карты.

Она сказала себе, что нет ничего постыдного в том, чтобы вернуться обратно в Гленмиур. Скоро весь городок будет знать, что она вернулась домой с поражением — женщина, которую предали, — и что ее превосходная жизнь в Чикаго была мистификацией. Ну и что. Люди то и дело начинают жизнь заново.

Ее телефон зазвонил. Она посмотрела на экран, подавила приступ паники и ответила на вызов.

— Откуда ты взял мой номер?

— Нам нужно поговорить, — сказал Джек, не обращая внимания на ее вопрос. — Мои предки тоже так думают. Все так думают.

— А я так не думаю. И мой адвокат тоже. — На самом деле Брайди не выразилась так определенно, но она посоветовала Саре пока не давать ему больше информации, чем нужно.

— У тебя есть адвокат? — изумился Джек.

— А у тебя нет? — Она подозревала, что он позвонил Кливу Кренски в ту же минуту — в ту же секунду, — как снял с себя в тот день одежду, которая все еще воняла Мими Лайтфут. Его колебания только подтвердили эту догадку.

— Я уже дала ей номер Клива, — сказала Сара. С выложенной кирпичом парковки перед ней открывался вид на гавань Гленмиура и живописную площадь. Она выглядела такой старомодной и непорочной, словно кадр из ностальгического кинофильма, с полотняными навесами над витринами магазинов, с мисками воды, выставленными для любой собаки, которая пройдет мимо, с корзинами цветов, свисающими с фонарей, и с бизнесом, который уважал нежелание города меняться. Здесь не было лицензированных магазинов или светящихся вывесок, просто атмосфера простых былых времен.

— Не делай этого. — Голос Джека был напряженным и сухим.

Старая привычка тревожиться о каждом его вздохе едва не подвела ее. Она выпрямила спину, упершись в сиденье автомобиля.

— Ее зовут Бернадетт Шафтер…

— О, превосходно.

— …и я собираюсь обсудить с тобой определенные вещи.

— Тогда почему бы тебе не выслушать меня?

Она посмотрела на бухту Томалес. Флотилия коричневых пеликанов качалась на воде на фоне вечереющего неба, на котором клубились синие и хлопково-белые облака. Джеку не нравился Гленмиур. Он считал, что это — отстой, место, куда приезжают умирать старые хиппи… или они превращаются в фермеров и выращивают устриц до конца своих дней. Хотя прошли многие годы, она все еще помнила, какой это был удар для ее отца. Это беспокоило ее тогда и беспокоит сейчас. Разница была в том, что теперь она кое-что делала ради этого и ради тех других болезненных вещей, которые он говорил, а она проглатывала, извиняя это недостатком вежливости.

— Я слушаю, — сказала она.

— Ты не можешь просто зачеркнуть пять лет брака…

— Нет, это сделал ты, а не я. — Она видела, как над морем поднялись несколько чаек, отбрасывая тень на воду. — Как долго ты был с ней? — спросила Сара.

— Я не хочу говорить о ней. Я хочу, чтобы ты вернулась.

Сара была потрясена, не просто его словами, но страхом, который слышался в его голосе.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась? Ради чего? О, у меня есть идея. Мы можем вместе сдать анализы. Да, Джек. Если ты считаешь, что измена — это недостаточно плохо, предупреждаю тебя, что я собираюсь сдать анализ на СПИД. Мы оба должны это сделать.

Она сморгнула слезу унижения.

— Это невозможно. Мы с Мими только вдвоем.

Сейчас. Не «были вдвоем», а сейчас вдвоем.

— В самом деле? И ты знаешь это… откуда?

— Я просто знаю, хорошо?

— Нет, ничего хорошего, и у тебя нет никакого представления, с кем она была до тебя.

— Она была. — Джек на мгновение замолчал. Затем он сказал: — Сара, разве мы не можем просто оставить эту тему? Мне жаль, что я сказал, что хочу развода. Это было глупо. Я просто не подумал.

О боже. Очевидно, Клив объяснил ему финансовую сторону разрыва с безупречной женой.

— Так что ты говоришь, ты передумал?

— Я говорю, что я с самого начала не имел этого в виду. Я был напуган, Сара, и чувствовал себя растерянным и виноватым. Причинить тебе такую боль… это было последнее, чего я хотел. Я был в панике и плохо справился со своей задачей.

Она и в самом деле чувствовала, что поспешила, и заметила это с неприятным толчком. Хотя она, без сомнения, была пострадавшей стороной, но она была в войне сама с собой. Часть ее продолжала любить его, та часть, которая провела ее сквозь лечение от рака и попытки забеременеть, таяла при звуке его голоса. В то же время та часть ее, которая только что пережила невыносимое унижение в кабинете адвоката, все еще хранила память о том, как ее муж трахает другую женщину.

— У меня болит голова, Джек. Для меня не имеет значения, хорошо или плохо ты справился с задачей.

— Забудь о том, что я сказал в то утро. Я не имел этого в виду. Мы можем пережить все проблемы, Сара, — сказал он, — но не так.

Стайка птиц исчезла, оставив бухту зеркально плоской и пустой, прекрасной в вечернем свете.

— Итак, знаешь что? — спросила она. — Я чувствую необходимость перемен.

Он колебался.

— Нам нужно поговорить о нас, — сказал он. — О тебе и обо мне.

— У тебя нет никакого представления о том, что мне нужно. — Сара не была сердита. Она была настолько далека от злости, что вошла в красную зону чувства, какого никогда не испытывала раньше, она даже не знала, что оно существует. Это было плотное, уродливое место с темными углами, где ярость собиралась и порождала образы, о которых она даже и не догадывалась. Там не было картинок, на которых она делает ужасные вещи с Джеком, там были картинки, где она делает ужасные вещи с самой собой. Это пугало ее больше всего.

— Сара, возвращайся домой, и мы…

— Мы — что?

— Справимся с этим как люди, которые заботятся друг о друге вместо того, чтобы общаться через адвокатов. Мы даже не можем назвать это расставанием. Мы можем все исправить, вернуться к тому, как все было раньше.

Ах. Ну да, сначала он говорил как злой, импульсивный, но честный человек. После того как адвокат объяснил ему, чего это будет ему стоить, он погрузился в раскаяние.

Она видела грузовик цвета шартреза, который выехал с бульвара сэра Фрэнсиса Дрейка и медленно двинулся к северу. На боковой дверце был нарисован тюлень — символ Гленмиура с 1858 года. Над головой у него сходились красные конические лучи, а позади было что-то вроде насоса. Коричневая от солнца татуированная рука с закатанным рукавом высовывалась из окна машины. Водитель немного повернулся, и Сара заметила бейсбольную кепку и темные очки.

— Почему бы мне этого хотеть? — спросила она Джека.

Она проехала полстраны, размышляя о том, как обернулось дело. Долгие часы одинокого пути заставили ее столкнуться лицом к лицу с правдой о ее браке. Она долго обманывала себя насчет того, что она счастлива. Она действовала как преданная, безупречная жена, но не была такой. Это было неприятно осознавать. Она сделала глубокий, успокоительный вздох.

— Джек, с чего бы мне хотеть, чтобы все было по-прежнему?

— Потому что это наша жизнь, — сказал он. — Господи Иисусе…

— Расскажи мне о банковских счетах. Обо всех четырех. — На нее накатило странное чувство. Глубоко внутри себя она обнаружила источник спокойствия, который действовал как общее обезболивающее. — Как скоро ты собираешься их заморозить? Не забыл ли ты сначала застегнуть ширинку? — На самом деле она знала ответ. Он предпринял все необходимые шаги через несколько часов после того, как получил пиццу. В Омахе она остановилась у банкомата, чтобы снять деньги со счета, только чтобы обнаружить, что карточка заблокирована. То же самое было и с другими счетами. К счастью, у нее есть кредитки, на которые она получает деньги за работу над комиксами.

И хотя она никогда раньше об этом так не думала, у нее были козыри. И была крупная сумма денег на счете, открытом на ее имя. По совету их доктора и Клива — которого до сегодняшнего дня она считала другом — они открыли ей счет, когда Джеку диагностировали рак. Если бы случилось самое худшее, ей бы пришлось самой принимать определенные решения.

Тогда ей не приходило в голову, что это может быть решение развестись с мужем.

— Я сделал это, чтобы защитить нас обоих, — сказал Джек.

— Нас обоих? О, я понимаю. Тебя и твоего адвоката, ты хочешь сказать.

— Ты явно не способна рассуждать разумно. Мне позвонили из банка о трансакции из отдела автопродаж…

— А, значит, вот о чем ты беспокоишься, — неожиданно поняла она истинную причину его звонка. — А я было подумала, что ты звонишь из-за меня.

— Теперь ты пытаешься избежать разговора.

— О, прости. Я продала GTO и купила машину, которую на самом деле хотела.

— Не могу поверить, что ты сделала это. Из всех детских, незрелых поступков это самый… У тебя не было права продавать мою машину.

— Оно у меня точно было, Джек. Я купила эту штуку, помнишь? И она записана на мое имя.

— Это был подарок, черт возьми. Ты отдала ее мне.

— Парень, ты хорошо знаешь, как поругаться с девушкой из-за машины, — сказала она. — Я бы хотела услышать, что ты можешь сказать о чем-то действительно плохом, таком как… ох… неверность.

Он даже не удосужился ответить на это. Как он мог?

— Я хотел бы, чтобы этого не было, но я не могу этого сделать. Мы должны пройти через это, Сара, — вместе. Мы можем исцелиться от этого. Мне нужен шанс искупить свою вину перед тобой. Пожалуйста, приезжай домой, сахарная фасолинка, — сказал он, используя ее уменьшительное прозвище, голосом, который обычно вводил ее в заблуждение.

Теперь ее от этого просто затошнило. С любопытным чувством отстраненности она смотрела на сцену перед собой — сонный приморский городок. Две женщины болтали на тротуаре. Стеснительного вида дворняга выдвинулась из-за угла, очевидно в поисках объедков.

— Я дома, — сказала она.

Брайди объяснила ей, что у нее будут преимущества, если она начнет бракоразводный процесс в Калифорнии, штате общей собственности. Она предупредила Сару, что адвокат Джека будет рвать и метать.

— А как насчет всего того, что я дал тебе? — напомнил ей Джек. — Прекрасный дом, все, что ты хотела, все, что тебе было нужно. Сара, на свете есть женщины, которые готовы убить за это…

Джек все еще говорил, когда она выключила телефон. Он так ничего и не понял и, наверное, никогда не поймет.

— Эти вещи бесценны.

Ее руки немного тряслись, когда она вставляла ключ в зажигание. Никогда, думала она. Ярость. Она знала о разводах достаточно, чтобы осознать, что это болезненная штука в отношении целого спектра эмоций. Она гадала, как и где ей придется бороться. Охватит ли ее внезапная агония, словно ее сбил грузовик, или боль будет жить в ней и размножаться под сердцем, словно вирус? Теперь она поняла, что чувствовал Джек перед началом своего лечения. Абсолютный ужас оттого, что она собиралась сделать, был мучительным.

Она сидела и ждала, пока сигнал единственного в городе светофора переменится с желтого на красный. На главной дороге остановился школьный автобус, и его стоп-сигналы открылись, словно пара больших ушей. Сара подозревала, что это тот же самый автобус, на котором она ездила всю свою жизнь. На боках было выведено: «Школа «Вест-Марин». Судя по возрасту детей, которые выходили из автобуса, это были младшие классы. Она смотрела на группу детишек с ранцами, шагающих по улице, задерживаясь у кондитерской, чтобы поискать в карманах мелочь. Некоторые из мальчишек были чисто умытыми, тогда как на лице других красовались разводы после пятичасового чая. Девочки были самых разных размеров и форм, их манеры были у кого неловкими, а у кого просто классными.

Одна из крутых девчонок — Сара различала таких за милю — была самовлюбленной блондинистой богиней, которая лихо зажгла сигарету. Сара вздрогнула, гадая, где девочкина мама и знает ли она, к чему приучается ее дочь.

И снова Сара сказала себе, что хорошая вещь состоит в том, что ее попытки забеременеть окончены. Дети — это постоянный вызов. Иногда они просто ужасны.

Последней из автобуса вышла прелестного вида девчушка. Маленькая, словно статуэтка, с сияющими черными волосами, бледной кожей и превосходными чертами лица диснеевской принцессы. В ней была безупречность существа из другого мира, и Саре не хотелось отводить от нее взгляд. Девочка была Покахонтас, Мулан, Жасмин. Сара бы не удивилась, если бы она вдруг запела во весь голос.

Конечно, она не стала петь, а двинулась прямиком к пожарной машине. У водителя в руках был телефон или радио. Девочка влезла в машину, закрыла дверь, и они тронулись.

Сара была наблюдателем, а не деятелем. Она всегда была такой, глядя, как другие живут своей жизнью, тогда как она жила своей в собственной голове. И ее пронзила мысль — трудная, — что, даже если она потерпевшая сторона в их браке, она тоже виновата в том, что он развалился. Ох.

Черно-белая собака отделилась от группы прыгающих мальчишек и выскочила на улицу. Сара выскочила из машины и бросилась к дворняге. Она ногой загнала ее обратно на тротуар. В ту же минуту она услышала визг тормозов. Она застыла посреди улицы в нескольких футах от пикапа цвета шартреза.

— Идиотка! — прокричал водитель. — Я чуть не сбил тебя.

Ее смущение быстро сменилось сожалением. В эти дни она относилась ко всем мужчинам с горечью и была не в настроении спорить с каким-то рыжим татуированным парнем в бейсбольной кепке.

— Там была собака. — Она жестом показала на тротуар, но дворняги уже нигде не было видно. — Простите, — пробормотала она и направилась обратно к своей машине.

Вот почему она всегда была наблюдателем, а не деятелем. Меньше шансов попасть в унизительное положение. Хотя теперь, благодаря Джеку, она открыла, что на свете есть вещи и похуже, чем унижение.

7

Пламя лизало лицо дочери Уилла. Каждый отдельный золотой язык, казалось, освещал разные грани ее бледной кожи и блестящих черных волос. Перекормленный углем огонь взревел и, казалось, лизнул ее ресницы.

— Господи Иисусе, Аврора! — крикнул он, вбегая в патио, чтобы опустить решетку гриля барбекю. — Ты знаешь, что так делать нельзя.

Одно мгновение его приемная дочь просто смотрела на него. С того момента, как она вошла в его жизнь восемь лет назад, она завоевала его сердце, но, когда она делала такие вещи, ему хотелось схватить ее и встряхнуть.

— Я разжигала барбекю, — сказала она. — Ты принес продукты?

— Да. Но я не припомню, чтобы я говорил, что ты можешь разжигать гриль.

— Ты слишком задержался в магазине. Мне надоело ждать.

— Предполагалось, что ты будешь делать домашнее задание.

— Я закончила. — Ее глаза, обрамленные темными ресницами, смотрели на него с порицанием. — Я только пыталась помочь.

— А, дорогая. — Он обнял ее за плечи. — Я еще не сошел с ума. Но я думаю, что ты сама знаешь, что разжигать огонь — не твое дело. Подумай только, какие заголовки появятся в «Беакон», если что-нибудь случится: «Дочь пожарного задыхается от дыма»!

Она хихикнула.

— Прости, папа.

— Я тебя прощаю.

— Можем мы делать еду?

Бургеры были их особым блюдом, и только их — по большей части потому, что больше никто к ним не прикасался. Они были сделаны из «Спэма»[5], «Велвиты»[6] и лука, прокрученных через мясорубку, а затем поджаренных, и подавались с томатным соусом. Рай в булочке. Аврора была единственным человеком, который ел эту снедь вместе с Уиллом.

Он поднял черную куполообразную крышку.

— Нет никакого смысла терять попусту такой хороший огонь.

За годы по необходимости он научился готовить. Долгие часы дежурства в пожарной части давали ему массу времени для тренировки. Он был знаменит своими пышными блинами, а его говяжий стейк с чабером однажды выиграл приз районного пожарного отделения. Для человека, который когда-то считался будущим профи в бейсбольной команде, карьера пожарного была необычным выбором. А для отца-одиночки она была слишком рискованной, но Уилл просто не представлял себе другого дела. Это было призвание. Годы назад он узнал, что лучше всего у него получается спасать людей, и риск был частью его работы. А когда доходило до собственной безопасности, Аврора — его сердце — была куда могущественней, чем бронежилет. У него просто не было выбора — он должен был прийти домой, к ней.

Пока бургеры шипели на гриле, они с Авророй работали бок о бок, делая вместе салат из макарон. Она болтала о школе с такой серьезностью, какая может быть только у семиклассницы. Каждый день был драмой, наполнен интригами, романтикой, предательством, героизмом, тайной. Согласно рассказам Авроры, все это происходило в школе каждый день.

Уилл пытался следовать за извилистой сагой о том, как кто-то послал эсэмэску не на тот номер, но его мысли были заняты своим. Он думал об огне в амбаре, пытаясь сообразить, почему его подожгли и кто это сделал.

— Папа. Папа.

— Что?

— Ты не слушаешь. Черт.

Она слишком хорошо понимала его. Когда она была маленькой, она не замечала, как он отвлекается. Теперь, когда она стала старше, научилась чувствовать, когда на нее не обращают внимания.

— Прости, — сказал он. — Думаю о сегодняшнем пожаре. Именно поэтому я чуть было не пропустил твой автобус.

Она быстро обернулась, вынула баночку горчицы из холодильника и поставила ее на стол.

— Что за пожар?

— Амбар на одной из боковых дорог. Умышленный поджог.

Она аккуратно сложила пару салфеток, ее маленькие ручки работали с проворной эффективностью.

— Кто поджег?

— Хороший вопрос.

— Так что ты совершенно без улик?

— Едва ли. Там целые тонны улик.

— Каких?

— Отпечатки ног. Газовая канистра. И кое-какой другой набор, о котором я не могу говорить, пока пожарное расследование не представит свой рапорт.

— Ты можешь сказать мне, папа.

— Нет.

— Что, ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе целиком и полностью.

— Тогда скажи мне.

— Нет, — ответил он снова. — Это моя работа, детка. Я отношусь к ней серьезно на все сто процентов. Ты слышала что-нибудь? — Он взглянул на нее. Дети в школе болтают. Пожарные инспекторы гордились своей работой и обычно наслаждались тем, что знамениты. Они не могли долго держать язык за зубами.

— Конечно нет, — сказала она.

— Что ты хочешь сказать этим «конечно нет»? — Он уложил два бургера на поджаренные булочки и отнес их на стол.

— Я хочу сказать, что ты думаешь, что кто-то в школе в самом деле станет говорить со мной. — Она говорила, казалось бы, шутя, но Уилл заметил за этим замечанием реальную боль.

— Люди говорят с тобой, — сказал он.

Она аккуратно разрезала бургер на части.

— Тогда ты бы знал.

— Как насчет Эдди и Глиннис? — спросил он, упоминая двух ее лучших подруг. — Ты ведь с ними разговариваешь.

— Эдди занята своей группой в церкви, а Глиннис все время возбуждена, потому что ее мама встречается с Глорией.

— И отчего это она возбуждена?

— Перестань, папа. Я хочу сказать, когда это твоя собственная мама… — Она сморщила нос. — Дети не любят, когда их родители ходят с кем-то на свидания.

Он сердито посмотрел на нее:

— Включая теперешнюю компанию, я понимаю.

— Эй, если ты хочешь пойти на свидание с какой-нибудь женщиной — или с каким-нибудь парнем, просто не давай мне остановить тебя.

— Хорошо. — Уилл знал, что у нее в запасе миллион трюков, чтобы удержать его от свиданий. Учитывая, какими тяжелыми были ее первые годы жизни, это вполне понятно. Однако с ним это не имело большого значения. Он ни с кем не встречался.

— Может быть, я подожгу дом, — сказала она. — В знак протеста.

— Даже не шути на этот счет.

— Моя жизнь — шутка. И мне все надоело. Эдди и Глиннис живут слишком далеко. У меня нет ни одного друга здесь, в Гленмиуре.

Он представил ее в большом бетонно-стеклянном здании школы и долгие поездки на автобусе по враждебной территории. Только несколько детей жили в Гленмиуре, но он по наивности надеялся, что она заведет себе других друзей и отправится в старшие классы с большой группой поддержки.

— Эй, я тоже здесь вырос. Я знаю, это может быть нелегко.

— Точно, папа. — Ее взгляд был многозначительным. Она полила бургер теплым томатным соусом, затем положила на него сверху булку, откусила большой кусок и медленно прожевала. Под ее ногтями было черно от грязи.

Уилл инстинктивно понимал, что сейчас неподходящий момент отправлять ее мыть руки. В последнее время он не слишком хорошо разбирался в ее переменчивом настроении, но сейчас понимал. Он практически сделал карьеру, читая книги по воспитанию, несмотря на то что все они давали противоречивые советы. В одном они были единодушны — что бунт возникает, когда слишком силен родительский контроль. Не то чтобы эти выводы делали легче общение с тринадцатилетней девочкой.

— И что, ты думаешь, я с этим справился? — спросил он.

— Приветик! Бабушка и дедушка рассказывали мне о тебе довольно много. Включая тот факт, что ты был звездой бейсбола и первым в школе.

Он ухмыльнулся:

— Это их совершенно объективное мнение. А они рассказывали тебе, что я обычно ездил в школу на велосипеде вместо того, чтобы ждать автобуса, потому что боялся, что меня будут дразнить?

— Предполагается, что я от этого почувствую себя лучше? — Она ела методично и размеренно.

Он любил смотреть, как она ест. Согласно прочитанным книгам, Аврора подвергалась риску анорексии. Она отлично подходила к описанию — красивая, умная, намеренная преуспеть… и с недостаточно высокой самооценкой. Кроме того, ее бросили в детстве.

— Как насчет того, чтобы мы обсудили, как тебе быть более счастливой в школе? — предложил он.

— Давай, папа, — сказала она, втыкая вилку в макаронный салат. — Я могу поступить в группу поддержки или в шахматный клуб.

— И те и другие будут счастливы тебя заполучить, — подчеркнул он.

— Да, их счастье.

— Черт побери, Аврора. Почему ты так негативно настроена?

Она ответила не сразу, сначала сделала долгий глоток молока, затем поставила стакан на стол. Бледные усы полукружиями обвели ее губы, и Уилл испытал приступ сентиментальности. Он неожиданно увидел в ней тихого ребенка, который вошел в его жизнь годы тому назад, держась за руку женщины, которая превратила их жизнь в хаос и оставила после себя сгусток бурных эмоций.

Тогда, как и сейчас, Аврора выглядела потрясающе: большие карие глаза и блестящие черные волосы, сливочно-оливковая кожа и выражение изумления, когда с ней резко обращались. С первой минуты, как он ее увидел, Уилл сделал своей миссией искупить грехи, совершенные против этого ребенка. Он отказался от своих мечтаний и планов на будущее, чтобы защитить ее.

И ни разу, ни на одну секунду он не пожалел о решении, которое принял.

Или так он себе говорил.

Она вытерла рот салфеткой и неожиданно снова превратилась в тринадцатилетнюю Аврору, подростка, ее внешность стала женственной, и Уилл находил это пугающим.

— Она похожа на Сальму Хаек, — заметила Брайди прошлым летом, когда ходила с Авророй покупать ей купальник.

— Кто это такая?

— Латиноамериканская актриса, которая выглядит словно богиня. Аврора абсолютно потрясающая, Уилл. Ты должен ею гордиться.

— Какое мне, черт побери, дело до того, как она выглядит?

Брайди уступила:

— Я имею в виду, что она вырастет красоткой. И будет получать массу комплиментов и пользоваться успехом.

— Пользоваться успехом из-за того, что ты красотка, — это хорошо.

— Так было и с тобой, братец, — насмешливо поддразнила его Брайди. — Ты был самым хорошеньким учеником, какого когда-либо видели в старших классах.

Воспоминания заставили его вздрогнуть. Он был таким самовлюбленным, он был раздут от гордости, словно клещ.

Затем в ею жизнь вошла Аврора, беспомощный и отвергнутый котенок, и все встало на свои места. Уилл посвятил себя ее безопасности, тому, чтобы помочь ей вырасти, дать ей хорошую жизнь. В свою очередь она превратила его из самовлюбленного идиота в мужчину с серьезной ответственностью.

— Почему я так негативно настроена? — переспросила Аврора, подбирая крошки с тарелки. — Черт, папа. С чего ты хочешь, чтобы я начала?

— С правды. Расскажи мне от всего сердца, что так невыносимо в твоей жизни.

— Пытаться быть всем на свете.

— Пытаться быть немного особенной.

Она посмотрела на него, в глазах плескался бунт. Потом она оттолкнулась от стола и направилась к своему портфелю, достала измятое объявление, напечатанное на розовой бумаге.

— Это для тебя достаточно особенное?

— Родительский вечер в вашей школе. — Он точно знал, почему это огорчает ее, но решил прикинуться дурачком. — Я не могу пойти. Я дежурю.

— Я знаю, что ты не можешь. Просто я ненавижу, когда они заставляют приходить родителей.

— Что в этом такого плохого?

Она отодвинулась на стуле.

— Как насчет того, что у меня нет матери? И никакого представления о том, кто мой отец.

— Это я, — сказал Уилл, пытаясь не показать гнева. — И у меня есть бумаги на усыновление, чтобы доказать это.

Благодаря Брайди, семейному адвокату, у него были отцовские права. Их никто не оспаривал — кроме Авроры, которая иногда мечтала о том, что ее «настоящий» отец — благородный политический узник, который разлучен с ней, потому что сидит где-нибудь в тюрьме третьего мира.

— Все равно, — сказала она, в ее интонациях звучало упрямство.

— У многих детей одинокие родители, — подчеркнул он. — Разве это так плохо? — Он жестом обвел комнату, имея в виду их дом. Деревянный дом, выстроенный в тридцатых, был не особенно модным, но из него открывался вид на пляж, и здесь было все, что им нужно, — собственные спальни и ванные, хорошая стереосистема и спутниковое телевидение.

— Ну хорошо, — сказала она. — Твоя взяла. Все просто супер.

— Это что, новая манера, которую ты освоила в седьмом классе? — спросил он. — Сарказм?

— Это просто талант.

— Мои поздравления. — Он чокнулся с ее стаканом банкой пива. В свой первый вечер после дежурства он всегда выпивал банку пива. Только одну, не больше. Серьезное пьянство не означало ничего, кроме неприятностей. В последний раз, когда он напился, это кончилось женитьбой и приобретением дочери. Человек не может себе позволить такого больше одного раза в жизни. — Ага, проговорилась, — сказал он. — Что сделает тебя счастливой и как мне дать это тебе?

— Почему с тобой все такое черно-белое, папа? — спросила она в раздражении.

— Может быть, твой отец дальтоник. Ты должна помочь мне выбрать рубашку для родительского вечера.

— Ты что, пойдешь? Я не хочу, чтобы ты шел! — завопила она.

Он не подал виду, что такое ее отношение — это стрела в его сердце. Не бывает хорошего возраста, чтобы бросить ребенка, но Уилл считал, что Марисоль выбрала самый ужасный. Когда Марисоль ушла, Аврора была слишком юной, чтобы видеть мать такой, какая она есть, однако достаточно взрослой, чтобы иметь воспоминания, словно тонущая жертва, всплывающая к поверхности. За все эти годы Аврора хранила эти воспоминания с детским идеализмом. Не было способа, чтобы приемный отец заменил си мать, которая расчесывала бы ей волосы, пекла блины к обеду и знала все слова из «Короля-льва».

Однако он не переставал пытаться заменить ей мать.

— Мне жаль тебя разочаровывать, но я иду, — сообщил он ей.

Аврора ударилась в слезы. В последнее время это стало се специализацией. Словно по сигналу, она плакала и переставала. В одно мгновение он услышал скрип, когда она бросилась на кровать.

Уилл подумал, не выпить ли еще пива, но решил, что не стоит. Иногда в такой ситуации он чувствовал себя таким одиноким, что у него было ощущение, будто он дрейфует в море. Он подошел к доске у двери. Они с Авророй использовали ее для напоминаний и писали на ней список покупок. Взяв мел, он написал: «Родительский вечер — четв.», чтобы не забыть. Наверху сердитая Аврора бросилась на кровать, и та недовольно скрипнула в ответ.

8

Удаляясь от города, Сара не велела себе сосредотачиваться на Джеке и на том, что он ей сказал. Но вместо этого она перебирала в уме их разговор, словно искала скрытое значение в каждом слове. «Ты пока не готова осознать свое участие в этом».

Из всего, что он сказал, это было самым абсурдным. В чем ей себя винить? В том, что она променяла неумеренно жрущий бензин GTO на «мини»?

«Пожалуйста, возвращайся домой», — убеждал ее Джек.

«Я дома».

Однако пока она этого не чувствовала. Ей никогда не было комфортно в собственной коже, где бы она ни жила. Теперь она осознала кое-что еще. Ее сердце не имело дома. Хотя она выросла здесь, она всегда искала что-то еще — вне дома — место, которому она бы принадлежала. Но она так и не нашла его. Может быть, она вскоре откроет, что это — место, которое она оставила где-то позади. Место вроде этого.

Это земля пышного изобилия и таинственных пустынь, отделенная кипарисами с плоскими кронами, изогнутыми ветром, шишковатые калифорнийские дубы, покрытые мхом и лишайниками, незабудки в холмистых лугах и скопы, гнездящиеся в ветвях деревьев.

Ее отец жил в доме, который построил его отец. Муны были старой местной семьей, их предки явились первыми поселенцами в городке вместе с Шафтерами, Пайерсами, Молтзенсами и Мендозами. Между домом и главным видом на бухту, известную местным как бухта Мун, хотя такого названия и не было на карте, лежало очаровательное болото. В конце гравийной дороги была устричная компания «Бухта Мун», занимающая длинное здание вроде амбара, частично переходящее в док. Дело было начато дедом Сары после того, как он, раненный, вернулся со Второй мировой. Он был ранен пулей в ногу немцами во время битвы при Балдже и ходил неизменно хромая. У него был талант к бизнесу и глубокая любовь к морю. Он решил выращивать устриц, потому что они плодились и размножались в естественно чистых здешних водах и пользовались спросом в магазинах и ресторанах в районе бухты.

Его вдова, Джун Мун, в девичестве Гаррет, была бабкой Сары. Она до сих пор жила в доме, который семья называла «новым» домом просто потому, что он был построен на двадцать лет позже старого. Это было белоснежное бунгало с оградой из штакетника в конце дороги, в сотне ярдов от главного дома. После того как дедушка умер, сестра бабушки Мэй переехала к ней. Две сестры жили вместе, счастливо и спокойно.

Сара решила зайти к бабушке, прежде чем идти в большой дом. Она прибыла в состоянии ярости и горя и еще не видела бабушку и тетю Мэй. Теперь, когда она проконсультировалась с адвокатом и отбила попытку Джека изменить ее решение по поводу развода, она чувствовала, что лучше контролирует себя. Она повернула к дому бабушки, колеса «мини» зашуршали на устричных раковинах, устилавших подъездную дорожку.

Звуки бухты и прилива словно уничтожили прошедшие годы. Без всяких усилий они пропускали их через фильтр памяти. Когда она была ребенком, это было волшебное царство, полное снов и сказок. Окруженная прочным красивым домом у бухты и коттеджем ее бабушки невдалеке, она была в самом сердце безопасности. Она исследовала болото и устье реки; она следила за приливом и бросала самодельных ястребов на ветер. Она лежала в мягкой траве во дворе и воображала, как оживают облака. В воображении она превращала облака в реплики из комиксов, наполняя их словами, которые она стеснялась произносить вслух. Это был мир ее мечты, пахнущий цветами и высокой травой с насекомыми в ней. Когда она была ребенком, она читала запоем, находя на страницах истории выход своим мечтам. Она знала, что открыть книгу — это словно открыть двойные двери — следующий шаг заведет ее в Неверленд или Нод, ферму Саннибрук или на Малбери-стрит.

Когда она стала старшеклассницей, ее отношение изменилось. Именно тогда, как она подозревала, ее сердце утратило связь с этим местом. Она стала стесняться семейного бизнеса. Родители других детей были миллионерами, юристами, богатыми киномагнатами. А она была дочерью устричного фермера и, значит, неудачницей. Вот когда она научилась исчезать. В своих альбомах набросков она создавала особые места для себя самой, наполняя их всем, чего ей хотелось, — обожающими ее друзьями, собачками и кошечками, снегом на Рождество, платьями до полу, отличными оценками, родителями с нормальной работой, которые одеваются в костюмы вместо того, чтобы натягивать резиновый фартук и галоши. Она позволила себе позабыть о волшебстве; его высмеяли бы дети, которые находили саму мысль о том, чтобы жить в таком глухом месте, забавной.

Возвращаясь назад в эти дни, она осознала, какой глупой девочкой она была, позволив чьим-то чужим предрассудкам диктовать ей, какой ей быть. Независимая и обеспеченная, ее семья была мечтой, образчиком американского успеха. Она никогда этого не ценила.

— Это я, — позвала Сара из-за двери.

— Добро пожаловать домой, девочка, — сказала бабушка. — Мы в гостиной.

Сара обнаружила бабушку ожидающей ее с распростертыми объятиями. Они обнялись, и она закрыла глаза, ее ноздри наполнились запахом бабушки — запахом специй и печенья. Ее руки были нежными, хотя и неслабыми. Она отступила назад и улыбнулась, видя перед собой самое доброе лицо на свете. Она повернулась к тете Мэй, близнецу бабушки, такой же очаровательной и доброй, как ее сестра. Она почти мечтала, чтобы они не были такими добрыми: по некоторым причинам их доброта вызывала у нее слезы.

— Значит, папа тебе сказал? — спросила она.

— Да, сказал, и нам очень жаль, — ответила тетя Мэй. — Правда ведь, Джун?

— Да и мы собираемся помочь тебе, чем можем.

— Я это знаю. — Сара сдернула свитер и забралась в старинное кресло-качалку, которое помнила с детства. — Я пережила первую встречу с адвокатом.

— Я сделаю тебе чай с молоком, — встрепенулась бабушка.

Сара уселась поудобнее и позволила им суетиться вокруг нее. Она находила успокоение в их домашних заботах и в том факте, что они не изменили в этом доме ни одной вещи. У них был все тот же капустно-розовый ковер на полу, та же скатерть с цыплятами. Как всегда, бабушкино место в гостиной было завалено журналами и газетными вырезками, разбросанными в беспорядке вокруг ее стула. Альбом для набросков и карандаши лежали па боковом столике. По контрасту сторона тети Мэй была скрупулезно организована, ее корзинка с вязаньем, телевизионный пульт и книги из библиотеки являли собой образец аккуратности. Здесь Сара всегда могла найти домашнее печенье с инжиром, рыться в бабушкиных сувенирах со Всемирной ярмарки или просто сидеть и слушать болтовню близнецов. Это успокаивало, но каким-то образом это место и напрягало. Сара гадала, не чувствуют ли себя сестры здесь в ловушке.

Поскольку они были близнецами, от них всегда ожидали чего-то новенького, и они оправдывали ожидания. Когда они выросли, стали наслаждаться своим особым социальным статусом, который был у хорошеньких молодых леди, популярных, с прекрасными манерами и так похожих друг на друга. История их рождения была легендой. Они родились обе в последний день мая, в полночь, во время ужасного шторма. Принимавший роды доктор клялся, что одна появилась на свет на минуту до полуночи, а вторая — минутой позже. Услышав об этом, родители назвали их Мэй и Джун[7].

Хотя биологически они не были однояйцовыми близнецами, большинство обычных наблюдателей с трудом их различали. У них были одинаковые белые волосы, одинаковые молочно-голубые глаза. Их лица были неотличимы, словно два яблока, бок о бок подсыхающие в вазе.

Несмотря на свое физическое сходство, сестры во многих отношениях были полными противоположностями. Тетя Мэй пунктуально и аккуратно занималась хозяйством, зато бабушка в свое время отдала должное богемной жизни и предпочитала рисование домашней работе и семье. Более традиционная тетя Мэй одевалась в хлопковые платья из набивного ситца и вязаные шали. Бабушка предпочитала комбинезон и рубаху с национальным орнаментом. Но женщины, однако же, провели всю свою жизнь, оставаясь фанатически преданными семье и общине

— Ты, наверное, не хочешь говорить о своей встрече, — предположила тетя Мэй.

В этой семье отказ был высоким искусством.

— Я расскажу вам все в деталях.

Бабушка подала чай с молоком в глиняной кружке.

— В любом случае тебе нужно отдохнуть от всей этой чепухи.

Сара попыталась улыбнуться. Ее поразило, что ее пошатнувшийся брак бабушка сочла «всей этой чепухой».

Ее бабушка и тетушка охотно сменили тему. Они заговорили о вещах, которые заполняли их дни. Бабушка и тетя Мэй, казалось, были лишены всяких амбиций и любопытства к тому, что происходит за пределами тихой, охраняемой бухты. Они организовывали разные мероприятия: ежегодный чай к 19 апреля, банкет исторического общества. Они руководили ежемесячными турнирами и исправно посещали собрание общества садоводов. В настоящее время, впрочем, как и всегда, они были заняты планами и проектами, работая над презентацией своих луковиц в клубе садоводов «Солнечный свет». И если это не отнимало все их время, они занимались своими еженедельными обедами и игрой в банк.

Сара удивлялась, как серьезно они относятся к своим общественным обязанностям, словно это были вопросы жизни и смерти.

Старые женщины оглядели Сару, затем обменялись многозначительными взглядами. Что это такое с близнецами? — подумала Сара. У них была поразительная способность обмениваться информацией, не произнося ни слова.

— Что? — спросила Сара.

— Не похоже, чтобы у тебя достало терпения выслушивать новости о собраниях садоводов и игре в банк.

— Прости меня, бабушка. Просто я слишком занята своими мыслями. Я думаю, что просто устала. — Она попыталась выказать заинтересованность. — Но если это важно для вас…

— Это важно для всего человечества, — сказала тетя Мэй.

— Собрания общества садоводов? — удивилась Сара. — Игра в банк?

— О, дорогая. Теперь она раздражилась, — сказала бабушка своей сестре.

— Я не раздражена. Удивлена, может быть, но не раздражена.

Глубоко в душе она удивлялась, как можно так увлеченно обсуждать свежие цветы к дню рождения Реверенда Шуберта или хороший фарфор для их чаепития.

— Имеет значение то, что мы выказываем уважение и заинтересованность к тем, о ком мы заботимся. Это отделяет нас от скотины на поле.

— Коровы на пастбище мистера Прендергаста кажутся мне достаточно милыми.

— Ты хочешь сказать, что лучше бы ты была коровой?

— В данный момент это звучит для меня очень заманчиво. — Будучи нахальным неуклюжим подростком, Сара использовала свою ручку, чтобы рисовать комические сатиры на собрания исторического общества или высадки Дрейка или создавала карикатуры на собрания общества садоводов, которые болтают, пока птицы строят гнезда в их соломенных шляпках с пышными украшениями.

— Когда-нибудь ты нарвешься, — предостерегал ее брат Кайл. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы порадовать родителей, в то время как Саре никогда не удавалось сделать это.

Но по большей части, осознавала она, у нее не получалось порадовать себя. Когда ты живешь, чтобы порадовать других, скрытая цена зачастую превышает награду. Годы спустя, столкнувшись с крупным поражением — своим браком, она наконец-то осознала этот факт. Оглядывая дом бабушки, она гадала, не видит ли она свое будущее. Эта мысль повергла ее в депрессию, и она почувствовала, как две старые леди изучают ее.

— Ты дома, дорогая, — сказала бабушка.

— Дома, которому ты принадлежишь, — добавила тетя Мэй.

— Я никогда по-настоящему не чувствовала, что я принадлежу этому дому.

— Это твой выбор, — подчеркнула бабушка. — Когда ты решаешь, чему ты принадлежишь, ты делаешь выбор.

Сара кивнула.

— Но я не хочу быть разведенной женщиной, которая вернулась в дом своего отца. Это так… грустно.

— Тебе некоторое время будет грустно, дорогая. — Бабушка мягко улыбнулась ей. — Не стоит торопить события.

Получив от бабушки разрешение быть грустной, Сара двинулась по переулку к дому своего отца, миновав болото, окаймленное дикими ирисами, с зелеными холмами побережья вдали. Она припарковалась на подъездной дорожке и пошла в гараж, мечту мужчины, который все делает своими руками, с прилегающей к нему мастерской. Многие поколения инструментов были развешаны на стенах и лежали на деревянных скамьях, и воздух наполнял резкий запах моторного масла. Полдюжины деталей занимали скамейки и козлы, все они относились к новой страсти отца — восстановить свой «мустанг» с откидным верхом 1965 года.

— Папа, — позвала она. — Привет!

Ответа не было. Он, вероятно, пошел в дом. Сара задержалась на пороге, охваченная воспоминаниями, которых у нее не было долгое время.

Ее мать обычно работала в хорошо организованном ответвлении гаража. Дженни Брэдли Мун была мастером прядильщицей и ткачихой, и она все знала о текстурах кашемира и шелка, которые создавала на своем станке вишневого дерева. Они с отцом Сары, Натаниелем, встретились на местном ремесленном рынке и поженились всего несколько месяцев спустя. Они жили здесь вместе, растили Кайла и Сару. Она все еще помнила долгие полуночные девичьи беседы со своей мамой — ее скалой в жизни. Или так она думала. Теперь ей хотелось снова поговорить с мамой и испытать чувство, словно гора свалилась у нее с плеч. Как могла ее мама умереть?

Сара сделала глубокий вдох и шагнула в мир своей матери. Теперь это было место теней и скелетов. Это было самое печальное место для Сары, потому что воспоминания о матери были похоронены в самой его глубине. И в то же самое время она испытала неотвратимое желание вспомнить, оглядывая комнату. Это было рабочее место, оживляемое стуком станка и движением челнока. Но все изменилось восемь лет тому назад.

Сара жила в Чикаго и была на втором курсе, когда ей позвонила золовка, Ла Нелл. Кайл и Натаниель были в шоке, так что они передали Ла Нелл поручение сообщить Саре ужасную новость.

Она потеряла мать.

Сара никогда не понимала, почему люди используют термин «потеря», когда кто-то умирает. Она точно знала, где ее мать — недостижимая, к которой невозможно притронуться, пораженная аневризмом, который был бессердечным и неразборчивым, как луч света. Что вы делаете, когда якорь, на котором вы держитесь, внезапно убирают? За что вам теперь держаться?

Она все еще не находила ответа. Однако здесь, в мастерской, ей показалось, словно Дженни на минуту спустилась, чтобы проверить свою почту. Все было таким же, каким она оставила его восемь лет назад, — клубки скрученной пряжи аккуратно разложены на полочках, кусок ткани цвета пиона все еще свисает со станка, ожидая, когда ткачиха сделает следующий ряд.

Сара чувствовала себя потерянной. Это было так, словно кто-то набросил темный капюшон ей на лицо, кружил ее, пока ее не затошнило, затем бросил вперед, чтобы она вслепую прокладывала себе путь в жизни, молясь о том, чтобы найти на что опереться.

Со временем она нашла — Джека Дэйли. Она быстро прижалась к нему, притащила его домой, словно трофей в охоте на выживание после утраты. Она привела его как доказательство, что она превратилась из дочери устричного фермера в человека карьеры, которую обожают люди вроде Джека Дэйли. Ей хотелось прокричать миру — посмотрите, что я из себя сделала. Посмотрите на мужчину, который любит меня, — принца из Чикаго.

Она гордилась, показывая своего симпатичного, успешного жениха городку, который считал ее неудачницей. Как Золушка, она хотела, чтобы мир знал, что она нашла пару к своей любимой туфельке и собирается выйти замуж за принца. У нее было все — хрустальные башмачки, горячий парень и золотое будущее.

Надо отдать ему должное, Джек хорошо играл свою роль. Каждый мог видеть, как он хорош собой. Они посетили городок 19 апреля, когда эвкалиптовые деревья оделись в длинную, волнистую листву, холмы были покрыты цветением диких ирисов и люпинов, а радужная форель поднималась по горным речушкам. Нетронутая земля бухты Томалес и обрывистые западные берега, окружавшие Тихий океан, создавали драматический фон для ее триумфального возвращения.

— Когда я увижусь с твоими друзьями? — поинтересовался Джек.

Он должен был спросить. Были люди, которые знали ее, знакомые ее родителей, бывшие одноклассники, работники Устричной компании бухты Мун, Джуди, клерк и художественном магазине. Сара общалась и с другими людьми, но не поддерживала с ними контактов после школы. Она рассыпалась в объяснениях:

— Я никогда не была очень общительной…

— У тебя должны быть друзья. — Для парня вроде Джека, окруженного обширной и счастливой группой друзей, настоящих друзей, ее положение было немыслимо. Сара никак не могла объяснить ему этого. Так же как не могла объяснить, что вся ее взрослая жизнь прошла в попытках преодолеть ее юность, а не возвратить ее.

Будучи не в силах создать живую социальную группу из прошлого, она предложила, чтобы они уехали из Гленмиура на день раньше, чем планировали, под предлогом турпоездки в Сан-Франциско, но на самом деле чтобы уехать побыстрее от напоминаний о человеке, которым она была. После этого она вступила в мир Джека, и он принял ее. Его родители напоминали Оззи и Харриет в возрасте. У него было достаточно друзей, чтобы населить маленький городок. Будучи его женой, она нравилась, ее принимали и ею даже восхищались.

Мысль о том, чтобы после всего этого вернуться домой в пустой дом в бухте и к отцу, который выглядел потерянным, была болезненной. Она изредка приезжала домой без Джека, проводила тихие часы в надежде, что сможет смягчить агонию отца, но ей и это не удалось. Отец вскоре стал навещать ее в Чикаго, и его общество было утешением для нее во время болезни Джека.

Теперь она чувствовала себя здесь незнакомкой, ее шаги гулко звучали в пустой мастерской. Она изучала клубки ярко-алого кашемира, словно застывшие в бесконечном ожидании. «Я все еще вижу тебя во сне, мама, — думала она. — Но мы больше никогда не говорим».

Она коснулась веретена кончиками пальцев. Что, если она уколется до крови и уснет на сотню лет?

Хорошая идея.

— Я дома, — сказала она, укладывая сумочку и ключи на конторку в большой, солнечной кухне в доме ее отца.

— Я здесь, — позвал он. В своем кресле-качалке, с каталогами, разбросанными на кофейном столике перед ним, Натаниель Мун выглядел лентяем. Он, без сомнения, заслужил эту привилегию. До того как удалиться от дел, он расширил бизнес и обучил Кайла. Теперь он отступил в сторону и проводил большую часть своего времени исследуя и восстанавливая «мустанг».

— Похоже, ты занят, — сказала Сара.

— Я читаю, как восстановить и поставить карбюратор, — объяснил отец.

Эта страсть поглотила его полностью. Когда он не был в гараже Маунгера, работая над машиной, он рыскал по Интернету в поисках запчастей или смотрел шоу реставрации машин по телевизору. Саре казалось, что он исчезает в своей машине так же, как она исчезает в своем искусстве.

Его дети немного тревожились о том, что он стал магнитом для женщин, превратившись во вдовца в относительно молодом возрасте. Он был добрым и терпимым человеком и неизменно вежливым, отвергая женщин, ищущих его внимания.

Все в городке знали Натаниеля Муна, и все его любили. «Такой приятный, симпатичный мужчина», — часто говорили люди.

Сара не могла не согласиться ни с одной из этих характеристик. Однако она понимала теперь, что на самом деле не знала его. Он был словно папа по телевизору — заботливый, сочувствующий и совершенно незнакомый.

— В этом городе есть отдел контроля за животными? — спросила она его.

— Думаю, что да. Зачем тебе? У тебя животное вышло из-под контроля?

— Дворняга, уличная собака. Ее едва не сбила машина в центре города.

— Мы — прогрессивный район, — сказал он. — У нас есть приют для животных.

— Собаке лучше надеяться, что у вас есть нормальные водители.

— Я посмотрю, смогу ли найти для тебя их номер. Как прошла встреча? — спросил он, не поднимая глаз от каталога.

— Она прошла. Я была удивлена, что Брайди Боннер меня помнит.

— Она теперь Брайди Шафтер, — напомнил он ей. — Почему удивлена?

— Потому что мы не были друзьями, — сказала Сара. — Мы ходили в одну и ту же школу, но не были друзьями. У меня никогда не было особенно много друзей.

Он перевернул страницу.

— Но у тебя были друзья, дорогая. Когда ты была маленькой, в доме все время были дети.

— Это были друзья Кайла. Помнишь его? Моего безупречного брата? Люди приходили повидаться со мной, только когда мама приглашала их матерей и они были вынуждены или подкуплены.

— Вообще ничего этого не помню. — Он перевернул еще страницу.

Она изучала отца, расстроенная из-за дистанции между ними. Она могла бы сказать куда больше. Ей хотелось бы спросить его, скучает ли он по матери так, как скучает она, видит ли он во сне свою жену, но она чувствовала привычную эмоциональную усталость, которая заставляла ее держаться с отцом на расстоянии.

— Пойдем, — сказал он, неторопливо вставая. — Давай выведем лодку. Я привезу чего-нибудь поесть.

Ей хотелось сказать, что она не голодна, что она никогда больше не станет есть. Но факт был в том, что она проголодалась. Ее предала собственная жадность.

Через пятнадцать минут они уже плыли, перед ними рассекал воду морской охотник «Арима». Лодка вошла в канал и спокойно пошла на малых оборотах. Моторные лодки были приписаны к бухте, но, будучи местным фермером, ее отец был исключением. Ощущение мягкого, покрытого винилом сиденья, богатый запах прилива напоминали о давно прошедших днях. Супружество, болезнь Джека и его предательство произошли с кем-то другим.

Отец открыл пиво и предложил банку ей, она потянулась к ней, потом засомневалась.

— Не твоя марка? — спросил он.

Внизу живота она испытала мгновенную тупую боль, словно были разбиты иллюзии. Все это произошло с ней. Отец изучал ее лицо.

— Я сказал что-то не то?

— Нет, я просто… Я давно не пила. До того как все это случилось, я пыталась забеременеть.

Он смутился, по его глазам пробежала тень.

— Так что… гм… ты не…

— Нет. — Часть ее хотела рассказать ему о визитах в клинику, лекарствах, дискомфорте и тошноте. Другая часть хотела сохранить свою боль в тайне. — После того как закончилось лечение Джека, — продолжала она, — моей главной целью в жизни было забеременеть. — Она слышала, как произносит эти слова, и ощутила муку. Когда ее приоритеты сместились с брака на репродуктивную систему? — В любом случае я не беременна, — быстро сказала она, понимая, что разговор становится трудным, — и я выпью это пиво — Она сделала глоток, ощущая вкус пива. Боже, как давно этого не было. — Последний год мы прибегли к искусственному оплодотворению.

Он прочистил горло.

— Ты хочешь сказать, что Джек не может… из-за рака?

Она посмотрела на воду.

— Доктора всегда говорили нам, что во время лечения надо ставить себе позитивные цели, что такая логика даст ему больше поводов для выздоровления.

— Я не уверен, что делать детей — такой повод.

Сара почувствовала необходимость защищаться.

— Мы хотели иметь семью, такую как у других пар.

После всего, что случилось, она вынуждена была задуматься о своих истинных мотивах. Глубоко в душе она давно знала, что что-то не так, что-то, что должно было исправить появление ребенка.

— Все равно, — сказала она, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло, — я могу отпраздновать свою новообретенную свободу. Она сделала жест, как будто чокается с ним пивом. — И я обещаю, что все детали ты узнаешь именно от меня.

С облегчением он откинулся на сиденье.

— У тебя тяжелый выбор, детка.

— Надеюсь, это не слишком странно, что я рассказываю тебе такие вещи.

— Это странно, — признал он. — Но я с этим справлюсь.

Она наклонила голову, чтобы скрыть улыбку. Ее отец был моряком, жестким и грубым, но он старался быть понимающим.

— Тебе не холодно? — спросил он.

Она ощутила дуновение ветра на лице и в волосах.

— Я жила в Чикаго, папа. Самая плохая ваша погода для меня хороша. — Она представила себя в Чикаго, расчищающей дорожку от снега, чтобы вывести машину из гаража. Однажды она нарисовала, как Ширил прыгает из окна второго этажа и сбегает в Мексику.

— Что смешного? — спросил отец, обводя лодку вокруг вехи, известной как камень Анвила.

Глядя на проплывающие мимо волнообразные холмы, она ответила:

— Ничего, в самом деле. Просто улыбаюсь собственным мыслям.

— Тебе это всегда хорошо удавалось.

— И до сих пор удается. Брайди предложила мне имена нескольких терапевтов, но я сама себе психоаналитик.

— Как тебе это удается?

— Это не так трудно. Я не слишком сложный человек. — Она подтянула колени к груди. — Я чувствую себя такой глупой.

— Это Джек должен чувствовать себя глупым.

— Я заключила сделку с Богом, — призналась она отцу, словно говорила сама с собой перед отражением в зеркале.

И может быть, так оно и было. Он сказал:

— Что же ты поставила на кон?

— Выздоровление Джека.

Он кивнул, отхлебнув пива.

— Не могу сказать, что я тебя виню.

— Значит, это мое наказание? Бог спас жизнь Джеку, и теперь я должна его потерять?

— Бог действует не так. Не в Нем причина. Причина в твоем муже, у которого вместо мозгов дерьмо.

Она сомневалась, чтобы Джек видел это с такой стороны. Он был в окружении друзей и семьи, которые обожали его и чье одобрение было глубоким и сильным. Те же люди, которые носились вокруг него, когда он заболел, без сомнения, поддержали его в минуту брачного кризиса. Они, должно быть, убедили Джека, что он ни в чем не виноват, так же, когда он был болен, что его жена загнала его в угол, вынуждая его завести ребенка. Ее там не было, чтобы все это услышать, но она была уверена, что это правда, потому что она знала Джека. Люди в его жизни были его самоутверждением. Он нуждался в них так же, как она нуждалась в чернилах и бумаге для того, чтобы рисовать. Сара привыкла думать, что она — та, в ком он нуждается больше всего, но, очевидно, это был не тот случай

Джек утверждал, что она несет свою часть ответственности за разрушение их брака, и вероломная часть ее сердца гадала, правда ли это. Сыграла ли она свою роль?

В своем страстном стремлении иметь ребенка не подвергла ли она Джека стрессу? Один из вопросов, которые она для себя открыла, заключался в том, что их брак был в опасности задолго до того, как она обнаружила правду о Мими. Хотя факты были налицо, Сара сопротивлялась до последнего, она твердо стояла на своем и отрицала, что что-то не так.

— Спасибо, что сказал это, папа, — произнесла она, глядя на чудесный пейзаж. Когда она была злым подростком, она не ценила драматической красоты лесов и утесов, вытягивающихся в море. И только когда она обосновалась в Чикаго и оглянулась назад, она увидела, что тюрьма ее взросления, которая, казалась, так ее тяготила, на самом деле была раем. В Чикаго она была словно дерево, пересаженное не в то место, туда, где было недостаточно света и воды. Она наклонила голову и ощутила, как солнце греет ей щеку. — Я слишком спокойна, — сказала она отцу.

— Что такое?

— Насчет Джека. Я слишком спокойна.

— А это плохо?

— Как будто нормально расставаться, — сказала она. — Ты так не думаешь?

— Нормально для чего?

— Для меня. Для кого угодно.

— Я правда не знаю, дорогая.

Это замечание пробудило в ней старую боль, реальность ее отношений с отцом. Они просто не знали друг друга; и никогда не знали. Она не могла придумать причины, по которой они не выстроили нормальных взаимоотношений. Может быть, это их шанс. В ситуации, когда ей пришлось подлизываться к нему, она увидела потенциальную возможность.

— Папа…

— Скоро стемнеет. — Он повернул моторку и направил ее к дому. — Держись.

9

Аврора взорвалась гневом, а Уилл тем временем неторопливо закончил обед. Опыт научил его, что нет смысла бежать за ней в комнату, когда она в таком настроении. Она рыдала о несправедливости мира и отказывалась слушать все, что он говорил. Ей нужно было время, чтобы остыть; затем он разгребет пепел сгоревших обид и попытается разобрать дело.

После долгого дежурства он пришел домой в надежде на мир и покой, он собирался проверить почту и счета, может быть, сыграть раунд в один-один со своей дочерью на подъездной дорожке. Однако в последнее время он никогда не знал, что ожидает его дома. Его прежде веселая, предсказуемая дочь проходила через болезнь роста, и пока он видел больше боли, чем взросления. Она научилась обезоруживать его, поднимая вопрос о своей матери. Он не мог сказать, вправду ли она испытывает страшную боль от того, что сделала Марисоль, или это просто способ достать его.

Чувствуя себя усталым, он поднялся и отнес посуду в раковину, оставив тарелку Авроры на столе. Это было правило, и он, черт побери, не собирается его менять только потому, что подростковые гормоны сотрясают ее тело.

Да, это было так. Его солнечная, смешная дочка, чье лицо обычно было открытым, как цветок весной, была похищена. Ее место заняла незнакомка, которая вечно была не в настроении, которая спорила и бросала вызов, чье тайное молчание ставило его в тупик, чьи раны он не мог ни видеть, ни исцелить.

Черт. Она пугала его — факт, в котором он едва смел признаться самому себе. Однако это было правдой. Уилл Боннер, капитан пожарной службы и первоклассный служака, ужасно боялся сделать что-нибудь не так с этим ребенком, который стал таким уязвимым и нуждающимся в защите. Это была жизнь, а не игрушка, и все имело огромное значение. Он боялся, потому что не хотел раздувать пламя. Он постоянно спрашивал себя: «Не был ли я груб с нею? Или слишком мягок? Должен ли я сменить этот сумасшедший график работы и поискать доктора? Мать?»

Эти мысли одолевали его иногда, когда Аврора поднимала эту тему. Ему казалось, что он без проблем справляется с родительскими обязанностями. Но пубертат ударил по ней, и возникла новая, напряженная динамика. Внутри она уже была молодой женщиной, и эта Аврора была для него незнакомкой, и, похоже, у нее были нужды, которые он не мог удовлетворить. Но мать — это не то, что он может раздобыть одним движением брови.

Измученный тревогой и неуверенностью, он собрал ее тарелки и убрал ее часть стола. У него не было команды следователей, чтобы помочь решить эту задачку. Он хотел защитить свою дочь и подарить ей счастливую жизнь, но, несмотря на все его усилия, она ускользала от него, и он не знал, как ее вернуть.

— Специальная доставка, — раздался голос у задней двери.

Уилл вышел, чтобы открыть сестре. Впереди нее шел огромный букет белых пионов, Брайди вошла в кухню и положила цветы на стойку.

— Осталось после этой свадьбы в Саусалито, — объяснила она. Цветочная ферма их родителей делала прекрасный бизнес на свадьбах. — Я думала, Авроре они понравятся.

— Спасибо, но теперь Авроре ничего не нравится.

— Значит, мы не в настроении, — заключила она.

— Мы в говнистом настроении, — признал он. — Этот ребенок может раздуть пожар из ничего. Сегодня она разыгрывала карту «ты не моя мать» и посылала к чертям все… — Он едва мог вспомнить. — Все на свете.

Брайди нашла под плитой пару кувшинов, расстелила на столе газету и вооружилась ножницами. Глядя на нее, Уилл внезапно понял: цветы хороши сами по себе. Он бы оставил букет на стойке, вот и все. Ему бы не пришло в голову ставить цветы в вазу или кувшин. Чем больше Аврора действовала как девочка, тем труднее ему было за ней угнаться.

— Ты знаешь, братец, — сказала Брайди через плечо. — Я не могу назвать себя экспертом по части воспитания детей, но это кажется мне нормальным поведением подростка.

— Что может быть нормального в том, чтобы быть такой ужасной?

— Это пройдет, словно утренний туман. Посмотришь. Через несколько минут она снова станет сама собой.

— Но надолго ли? Я могу упустить ее, а она в ответ возненавидит меня.

— Я бы сказала, что это достаточно обычное явление.

— Что, ненавидеть меня?

— Подумай об этом, Уилл. Она безупречна в любой сфере своей жизни. Безупречна в школе, безупречна, когда она с Эллисоном или со мной, безупречна, когда она с мамой и папой. И все-таки она человек. Она должна каким-то образом выражать свое отношение к тому, что не так безупречно. Безопасным способом. — Она подрезала ножки цветов до подходящей длины.

— И я этот способ.

— Я так думаю. На определенном уровне она знает, что не важно, насколько она плохая, насколько она зла или мятежна, все равно ты никогда ее не оставишь. Ты то мягкое место, куда удобно падать. — Она отступила, чтобы оценить расставленные цветы, поправляя их то так, то этак.

Уилл мгновение молчал. Может быть, Брайди в чем-то права. Может быть, Аврора сохраняет все свое плохое поведение для него. Он никогда, ни в коем случае не бросит ее, и она это знает.

— Я поговорю с ней, — сказал он сестре.

— Дай мне знать, если я чем-то смогу помочь, — отозвалась Брайди. Она сделала паузу и открыла газету. Газета открылась на разделе комиксов.

— Уже читал комиксы? — спросила она.

— Точно. Все так делают.

— Полагаю, что так.

— Почему ты спрашиваешь?

— Моя новая клиентка — художница комиксов. Помнишь Сару Мун из старших классов?

— Конечно, я слышал о семье Мун. — Он нахмурился, пытаясь припомнить имя Сара.

— Она была в твоем классе, болван. Она рисовала анонимные карикатуры, которые высмеивали практически каждого в школе.

Уилл поднес руку ко лбу.

— Я ее помню. — Он припомнил облик тощей блондинистой девушки с резкими чертами, выныривающей из-за угла, когда ты этого совсем не ожидаешь, осматривающей все критическим взглядом Она рисовала горячие пародии на Уилла в школе, изображая его как накачанного стероидами придурка — Она была просто кошмарная. Итак, что с ней?

— Она только что вернулась в Гленмиур.

— О! У нее какие-то неприятности?

— Даже если бы и были, я бы тебе не сказала

Не имеет значения, думал Уилл. Может быть, тайны и сохраняются, но только не в их городке. Он узнает историю Сары Мун по таинственному и невидимому сарафанному радио, скорее раньше, нежели позже.

Часть третья

10

Сара проснулась в спальне своего детства, ее сердце бешено стучало в ужасе. С тех пор как она вернулась в Гленмиур, ее начали мучить ночные кошмары — безымянные, безликие страхи, которые отравляли ее сон и заставляли просыпаться в поту, хватающей ртом воздух Она старалась успокоиться, пытаясь сосредоточиться на знакомых деталях комнаты.

Несколько минут чувство нереальности было почти непреодолимым. Мягко застеленная белая кровать с железными спинками плыла, словно плот, дрейфующий во времени Попрактиковавшись в дыхательных упражнениях, которые она выучила в классе йоги, она залезла поглубже под облако одеяла.

Пот постепенно испарился, и ее сердце забилось в нормальном ритме. Было время, когда она пыталась вспомнить свои кошмары, вытащить их на свет, попытаться узнать их внутреннее значение. Сейчас ей не хотелось вспоминать. Ей просто хотелось избежать их. И она, черт побери, слишком хорошо знала их значение. Она обрезала швартовы своей прошлой жизни и потерялась в море Она была поражена горем, смертельно напугана, физически больна Она в депрессии.

А знать о своем состоянии, к сожалению, еще не значило его выносить. Это просто лишало ее сил, в большей степени, чем когда-либо. Вероятно, ей следовало показаться доктору и получить кое-какие лекарства. Когда Джек был болен, ей предложили целое меню, и успокоительные пилюли значились в самом начале списка. Она не принимала ничего. Странно, но она считала себя обязанной страдать. У ее мужа был рак, и попытаться забыть об этом, принимая пилюли, казалось ей нечестным проявлением трусости. Вместо этого она исчезала в своем искусстве, рисуя, прорабатывая свои эмоции в фигурках на чистом белом листе бумаги.

Но она больше не должна страдать за Джека. Она вообще не должна страдать. Она должна повидать доктора, выписать лекарства, но она была слишком глубоко в депрессии, чтобы вылезти из кровати.

Она и не представляла, что способна столько спать. Прежде она любила вставать пораньше. В Чикаго она просыпалась на рассвете, вместе с Джеком, и делала ему чашку кофе. По радио передавали «Доброе утро», и они каждый погружались в свою часть газеты. Бизнес и спорт для него, редакционные статьи и стиль жизни — для нее, особое внимание она уделяла разделу комиксов.

В самом начале их брака такого сценария еще не было. Тогда утренние новости были последним, о чем они думали. Радио было настроено на сексуальные блюзы или нежную музыку кабаре, саундтрек для новобрачных. Обычно они занимались любовью час или больше, пока Джек не спохватывался, что он опаздывает на работу. Затем, пока Сара смеялась над его торопливостью, он мчался в душ и бросался к машине, английский маффин в зубах, термос с кофе в руках и выражение удовлетворенного мужа в глазах.

Затем, с приходом болезни, пришел конец этим утренним идиллиям. Вместо массажных масел и приглушенных джазовых мелодий, их ночные столики заняли бутылки с пилюлями и пластырями, миски для того, чтобы собирать в них рвоту, списки инструкций от медиков и стопки бесконечных бумаг, касающихся лечения Джека и стоимости этого лечения.

Они не смогли вернуться к тем дням, когда были молодоженами. Сара думала, что она приняла это. Она притворялась, что не обращает внимания на более тихую домашнюю рутинную жизнь, которой они теперь следовали, — сообщения о пробках по радио, шуршание переворачиваемых газетных страниц.

— Я идиотка, — прошептала она низкому потолку своей спальни, ее взгляд проследил за лучом солнца, пробивающимся сквозь занавески. Она говорила себе, что они с Джеком стали более зрелой парой, а не отдаляются друг от друга. Каким-то образом она убедила себя, что эта дистанция — нормальная фаза в любых взаимоотношениях.

Но ей никогда не удавалось убедить себя быть счастливой. Ее подсознание продолжало шептать, что что-то не так. Она устала его затыкать, и лучшее, что ей удалось сделать, — это похоронить себя в работе, мечтая о семье, которая у них однажды будет, и пытаясь обдумывать способы оживить свои интимные отношения с Джеком.

Что за пустая трата времени, думала она теперь, протягивая руку к своему альбому для скетчей и любимому карандашу, которые всегда держала на ночном столике. Она сделала быстрый набросок Ширил, говорящей своей матери Лулу: «Я должна научиться слушать свое подсознание».

И Лулу, саркастическая разведенка, отошедшая от ужасного тридцатилетнего брака, отвечала: «Дорогая, зачем тебе подсознание, когда у тебя есть я».

— О, черт, — сказала Сара. Альбом набросков выскользнул у нее из рук и упал на пол. — Не делай этого, Ширил. Не делай того, что ты собираешься сделать.

Она зарылась под одеяло и закрыла глаза. У Ширил иногда была поразительная привычка занимать ее воображение. Потерять контроль над частью своего воображения — это было своего рода безумие, но Сара не могла отрицать, что такое случалось. Она не знала, что сделает Ширил, пока Ширил не придумывала этого сама.

Сара решила поспать еще немного. Но она знала, что, когда проснется, комиксы примут направление, которого она не планировала. После разрыва с Ричи Ширил собиралась переехать к своей матери.

— В конце концов, это означает, что я еще не совсем сошла с ума, — сказала она редактору по телефону, когда Карен Тобиас позвонила ей на этой неделе.

— Вот как! — воскликнула Карен. Она была редактором странички комиксов в «Чикаго трибюн», которая печатала «Просто дыши», и она дала Саре самый большой отпуск.

— Ну, основная линия начинает выглядеть в точности как моя жизнь, может быть даже слишком. Но когда Ширил переехала к своей матери, ну, это совсем другое. Моя мать умерла несколько лет назад, так что, если бы я переехала к ней, это было бы нечто трагическое, понимаешь?

— Не говоря уже о грубости.

Сара зевнула, удивляясь, как она может быть такой измученной после сна.

— В любом случае я счастлива, что события развиваются таким образом. Это доказывает, что мы с Ширил совершенно отдельные существа.

— Потому что она собирается жить со своей матерью?

— Точно.

— А в данный момент ты живешь где?

— В Гленмиуре, Калифорния, помнишь? Я говорила тебе, что вернулась домой и переехала к отцу.

— И это отличается от истории Ширил… но как?

— Теперь ты перешла к сарказму. Но ты не мой терапевт.

— Это правда. Если бы это было так, я бы точно знала, какой совет тебе дать.

— Мне не нужны никакие советы. Разве Вирджиния Вулф не говорила, что, если она заставит замолчать голоса в своей голове, наступит день, когда ей нечего будет писать.

— Разве Вирджиния Вулф это сказала?

— Может быть, это была Гот.

— И они отлично справлялись со своей работой. — Карен прочистила горло. Затем Сара услышала молчание и вдох и представила себе своего редактора, зажигающую сигарету. Это было не очень хорошо. Карен курила только в периоды сильного стресса. Сара сконцентрировалась.

Раздался еще один вздох, за которым последовал долгий выдох.

— Сара, послушай. Мы реорганизовываем страничку.

Сара не была наивной. Она достаточно давно была в этом бизнесе, чтобы не знать, что это означает.

— А, — сказала она, снова зевая. — Вы урезаете комиксы.

— Если бы это зависело от меня, я бы оставила тебя в деле. Я люблю Лулу и Ширил. Но у меня бюджет, которому я должна следовать.

— И некий синдикат предложил тебе два убогих, фабричной выделки комикса, убивающих мозги по цене одного.

— У нас были жалобы. Ты это знаешь. Твои комиксы сложные и противоречивые. Такого рода вещи печатаются в журналах, а не на газетных страничках юмора.

— Которые, между прочим, будут не так уж забавны, если вы заполните их пустым дешевым материалом, — подчеркнула Сара.

Карен снова выдохнула в трубку.

— Знаешь, что самое печальное?

— Развестись и быть уволенной в один и тот же месяц, — сказала Сара. — Поверь мне, это грустно.

— Грустно то, — возразила Карен так, словно Сара ничего и не говорила, — что у меня не хватает бюджета, чтобы печатать комиксы, которые я люблю. Сара, тебе стоит вступить в синдикат. Таким образом ты не будешь зависеть от одной газеты.

— И мне не скажут прямо в лицо, что меня уволили.

— Ну, это так.

— Как много времени у меня есть? — спросила Сара.

— Мне нелегко далось это решение. Я была вынуждена.

— Сколько времени? — снова спросила Сара.

— Шесть недель. Это лучшее, что я могу сделать.

— Уверена, что это так.

— Эй, на меня оказывают массу давления.

— А я устала. Мне нужно поспать. — Сара повесила трубку и натянула одеяло на голову.

11

— Ну и что теперь с этим родительским контролем в твоем компьютере, Аврора? — спросила Глиннис Росс, которая в этом году была ее лучшей подругой. Третьей стороной треугольника была Эдди Арменгаст, которая сидела с другой стороны от Авроры, пока девочки изучали экран компьютера.

— Мой папа загрузил в компьютер специальную программу, — сказала Аврора. — Она блокирует выход на порносайты и сайты азартных игр.

— И, кроме того, не позволяет грузить песни, — сказала Эдди, разочарованно глядя на экран.

— Как мы теперь услышим новую песенку «Слитер-Кинни»? — спросила Глиннис, крутя на запястье ярко-желтый браслет.

— Мы сделаем это сегодня вечером у меня дома, — сказала Эдди. — Ты ведь не передумала переночевать сегодня у меня, верно?

Протянувшись через голову Авроры, они хлопнули друг друга в ладоши. Она откинулась назад на стуле. Дружба на троих имела свои недостатки. Иногда двое объединялись, чтобы дать третьему почувствовать, что он лишний. Они не делали этого намеренно. В их случае виновата была география. Глиннис и Эдди жили в Сан-Джулио, через бухту от Гленмиура, и их дома находились друг от друга на расстоянии пешей прогулки, Они ночевали друг у друга практически каждую ночь пятницы и субботы. Аврора не могла дождаться, когда она наконец-то хорошо освоит лодку, чтобы пересекать бухту самостоятельно. Тогда она будет присоединяться к этим ночевкам, когда захочет.

— Предполагалось, что мы будем искать темы для нашего доклада по социологии, — сказала Аврора. Задачей было взять интервью у кого-нибудь из общины о его работе. — Вы это сделали?

— Я думаю поговорить с моим дядей, диджеем, — отозвалась Глиннис.

— Не можешь, — возразила ей Эдди. — Разве ты не читала задание? Это не может быть кто-то из родственников.

— Тогда Аврора может взять интервью у своего отца, — с ухмылкой предложила Глиннис.

Аврора ощутила пронзительный холод, как будто она слишком быстро проглотила стаканчик мороженого.

— Не могу поверить, что ты это сказала.

— Я просто пошутила.

— Это не смешно, — резко возразила Аврора. Глиннис иногда проявляла дурной характер.

— Это в самом деле не смешно, — согласилась Эдди, беря сторону Авроры. — Это грубо и вульгарно.

Глиннис шмыгнула носом.

— Ты должна признать, что это по крайней мере странно, что ты живешь со своим приемным отцом, Аврора.

Она ненавидела, когда люди сплетничали о ее семье. Из-за этого она лезла из кожи вон, чтобы информация о ее биологическом отце звучала как нечто особенное. Он был политическим узником. Правительственным агентом. Гуманитарным диссидентом, который прятался от властей.

Она не могла изложить так же красочно историю своей матери, во всяком случае не в Гленмиуре. Большинство жителей в городе знали ситуацию. Большинство из них, вероятно, знали больше, чем сама Аврора.

— У нас с тобой обеих матери-одиночки, — возмутилась Эдди.

— Как и у большинства ребят, но они обычно живут со своими матерями, иногда с отцами. Приемный отец — это определенно считается странным, — защищалась Глиннис.

Глиннис старалась не придавать значения тому, что ее мать — лесбиянка, но явно переживала из-за этого. Во всяком случае, у Глиннис была мать.

Аврора полагала, что для посторонних это выглядело так, что ни один из ее настоящих родителей не захотел взять к себе свою дочь. Аврора и сама так думала. Она постоянно выслушивала вопросы любопытствующих, сующих нос не в свое дело. «Что случилось с твоими родителями?» «Есть ли у тебя кровные родственники?» Или удар ниже пояса: «Как случилось, что твой приемный отец всего на четырнадцать лет старше тебя?»

«Как и моя мать», — думала Аврора, когда кто-нибудь спрашивал ее об этом, но она не произносила этого вслух. Она старалась не сосредотачиваться на мысли, что она теперь в том же возрасте, когда ее мать забеременела Авророй.

Давным-давно Аврора перестала спрашивать отца, почему ушла ее мать. Но она не переставала гадать об этом. У мамы была серьезная работа. Она содержала дом Гвендолин Данди, чей громадный викторианский особняк стоял на холме с видом на бухту. Наследница громадного состояния, миссис Данди нанимала небольшой штат прислуги, который обслуживал ее поместье, и заставляла их работать во все лопатки. Мама часто приходила домой разбитая и измученная, полная жалоб на то, как миссис Данди трясется над своей коллекцией хрусталя, или на ее надоедливую самоуверенную болтовню.

— Теперь ты сама можешь стать чьей-нибудь приемной матерью. — Эдди ткнула Глиннис пальцем между ребер.

Глиннис вздрогнула:

— Не пугай меня. — И, торопясь сменить тему, она кликнула другой линк на компьютере. — Может быть, одна из нас может взять интервью у Дики Романова. Предполагается, что он родственник русского царя.

— В России нет царя, — сказала Аврора.

— Больше нет, — согласилась Глиннис, просматривая список выпускников школы. — Некоторые из Романовых бежали из России, приехали в Америку и занялись меховой торговлей.

— Моя мама говорит, что Дики держит магазинчик для наркоманов, — сказала Эдди. — Я проверяла, он не продает меховых шапок. Только заколки для волос и кальяны и все такое. — Она говорила так, словно знала в этом толк.

— Одна из нас может поговорить с той женщиной, у которой магазин художественных принадлежностей, — предложила Аврора. — Джуди де Витт. Она делала эти металлические скульптуры в городском парке. — Мысль об интервью с художницей ей понравилась, поскольку изобразительное искусство было ее любимым предметом.

— Мы можем спросить ее, где она делала себе пирсинг языка, — заявила Эдди с преувеличенным трепетом.

— Что плохого в том, чтобы сделать себе пирсинг? — спросила Аврора.

— Это признак повреждения мозга, — констатировал ее отец, входя в комнату. — Во всяком случае, я слышал такое мнение. — Он бросил в Аврору пакет «Читос» и вручил ей банки с имбирным лимонадом. — Держите, озорницы.

Аврора вспыхнула. Она называла своих подруг озорницами лет сто тому назад, и их, вероятно, от этого так же тошнило, как и ее.

— У тебя же есть татуировка, — возразила она. — Это признак чего?

Он рассеянно почесал руку. Его рубашка скрывала длиннохвостого дракона, вытравленного на его плоти.

— О, я был молодой и глупый.

— Почему ты ее не сведешь?

— Это напоминание о том, чтобы не быть таким дураком, — сказал он.

— Эй, мистер Боннер, — произнесла Глиннис учительским тоном. — Мы должны взять у кого-нибудь интервью для социологии. Могу ли я взять интервью у вас?

— Моя жизнь — открытая книга.

О-хо-хо, подумала Аврора, припоминая все те разы, когда она спрашивала о своей матери. Там были кое-какие секреты, кое-что, что ее отец не любил обсуждать. Например, о Тихуане, откуда приехали Аврора с матерью, и на что была похожа их жизнь, пока они не переехали. Он всегда вел себя так, словно тут и говорить не о чем.

«Когда тебя привезли в Штаты, ты получила шанс на лучшую жизнь», — было его любимое объяснение. Когда она хотела знать, что было не так с их старой жизнью в Мексике, он просто говорил: «Это было нездоровое место. Слишком много нищеты и болезней».

— Когда вам будет удобно? — спросила Глиннис.

— Как насчет прямо сейчас?

Она на мгновение показалась испуганной, затем пожала плечами.

— Я возьму блокнот.

Глиннис и Эдди ловили каждое слово, которое произносил отец Авроры, когда он говорил о том, как рос в Гленмиуре, и как он учился в школе, и как был одним из волонтеров, которые боролись с огнем в Маунт-Вижн, и как, может быть, этот опыт позже привел его к тому, что он стал самым молодым капитаном пожарных в районе.

Аврора знала, что множество других ребят были волонтерами, когда горела Маунт-Вижн, но никто из них не стал пожарным. Что-то еще склонило его к этому делу, хотя он никогда не объяснял, что именно.

Она взяла альбом и принялась работать над изображением Икара, который был в таком восторге от полета, что забыл о предостережениях отца, подлетел слишком близко к солнцу, и его крылья расплавились. Она рисовала его за мгновение до того, когда он еще не подозревал, что упадет в море и утонет. Ей хотелось, чтобы в последнюю секунду он припомнил предостережение отца и улетел в безопасное место, но вы не можете менять древних мифов. Это случилось так, как случилось, и никакие желания ничего не могут изменить.

В английском классе они изучали греков и архетипы, которые пришли из мифологии. Когда Ахиллес был рожден, ему предсказали, что он будет безупречным воином. Его мать-богиня взяла младенца за пятку и опустила его в реку Стикс, зная, что это защитит его от ран. Он вырос, защищенный от всех опасностей, просто как ее отец на Цветочной ферме Боннеров. От него ожидали великих вещей. Он даже не знал, что одно крошечное пятнышко на его пятке не было опущено в магическую реку. Он не имел представления о том, что уязвим. Силы небесные не сказали ему об этом. Если бы он знал о своем слабом месте, это знание уменьшило бы его мужество и удержало бы его от риска, которому подвергается всякий воин.

Главный смысл мифа заключался в том, что каждый уязвим, каким бы сильным он ни казался. В случае с ее отцом Аврора знала, где была его ахиллесова пята. Это была она. Он никогда этого не говорил. Он не должен был. В маленьком городке, где все знают всех, она слышала несколько версий этой истории. Ее отец должен был поступить в колледж или играть в какой-нибудь бейсбольной команде и стать богатым и знаменитым, может быть, жениться на звезде или наследнице. Вместо этого он окончил свою карьеру с Авророй и ее матерью, опасной работой и пачкой счетов на оплату.

В старших классах Аврора встретила нескольких учителей и тренеров, которые помогали отцу справляться со школьными нагрузками и спортом и были очевидно разочарованы, когда он не последовал по предсказанной дорожке. То, как они говорили: «Он отправился в Мексику и вернулся с женой и ребенком», наводило на мысль о том, что Аврора и ее мать были просто дешевыми сувенирами или соломенными шляпками.

— Какая самая трудная часть вашей работы? — спросила его Глиннис.

— Быть в разлуке с моей дочерью, — отвечал он без колебаний.

— Я хочу сказать, в борьбе с огнем.

— В этом году у нас было несколько случаев поджога. Иногда с этим довольно трудно смириться.

Она наклонилась вперед, ее глаза расширились.

— Поджоги?

— Да. Намеренное раздувание огня. Иногда ради страховки, иногда ради нервного возбуждения.

— Вы хотите сказать, что кто-то просто зажигает спичку, и начинается пожар?

— Иногда это специальные приспособления. И обычно бывает катализатор.

— Типа чего?

— Специальное приспособление иногда может быть очень простым — сигарета с прикрученными к ней спичками. Когда сигарета догорает до спичек, они воспламеняются. А катализаторы — это такие вещи, как газ, керосин, растворители для краски. Смола и лак, которые используют моряки, — здесь этого полным-полно. Мы можем определить их, используя специально обученную собаку. В нашем районе есть Рози, Лабрадор, которая может вынюхать на пепелище катализатор с вероятностью один к триллиону. У нас также есть фотоионизационный детектор. — Он сделал паузу и произнес слово по буквам. — Он известен как монитор широкого спектра. Детективы используют зонд, чтобы исследовать место, где мог присутствовать катализатор. — Через десять минут отец закончил интервью и большую часть «Читос». — Как я справился?

— Я дам вам знать, когда получу оценку, — сказала Глиннис, заканчивая свои заметки росчерком. — Спасибо, мистер Боннер.

— Нет проблем. Я буду в гараже, Аврора.

После того как он вышел из комнаты, Глиннис закрыла блокнот.

— Твой папа такой классный.

— И не пытайся, — предостерегла ее Аврора. Ее подружки не в первый раз говорили об этом. Ее папа? Классный? И…

Чтобы сменить тему, она сказала:

— Мне все еще нужно найти кого-нибудь для интервью.

Эдди кликнула на веб-сайт комиксов, который Аврора раньше никогда не видела.

— Посмотри здесь. Это одна из бывших учениц моей мамы.

Мама Эдди была завучем английского отделения в старших классах, и Эдди всегда первой узнавала школьные слухи.

Аврора почувствовала острый укол зависти к Эдди — или к любому человеку, имеющему мать, с которой можно посплетничать.

— Комиксы, — протянула Глиннис с усталым вздохом. — Что в них такого?

— Ничего, — ответила Эдди, — но в городе, где никто ничем не прославился, она — это хотя бы кто-то.

— Сара Мун, — произнесла Аврора, исследуя страницу с претендующим на художественность черно-белым фото женщины, ее лицо было наполовину скрыто тенью. Фотография скрывала ее черты, как в кадре из фильма нуар. — Готова поклясться, что она имеет отношение к ребятам из Устричной компании бухты Мун. — Рисунки были энергичными скетчами, главный персонаж говорил фразочки вроде: «Для меня шоколад — это овощ».

Комиксы назывались «Просто дыши». Конкретный эпизод был посвящен главной героине, Ширил, сделавшей себе пирсинг на пупке.

Аврора загорелась интересом. Мистер Шопен, учитель рисования, говорил, что у нее настоящий талант к рисованию. Может быть, интересно встретиться с человеком, который живет на доходы от искусства.

— «О художнице, — прочла Эдди вслух. — Сара Мун — уроженка графства Вест-Марин, Калифорния. Окончила университет Чикаго, сейчас живет с мужем в Чикаго».

— И как мне взять у нее интервью? Тут написано, что она живет в Чикаго.

— Согласно сведениям моей мамы, это положение изменилось, — проинформировала их Эдди. — Теперь она живет здесь. Она клиент твоей тети.

Тетя Авроры Брайди практиковала семейное право, и большей частью ее делами были разводы. Она никогда не говорила о своих делах, но если женщина становилась ее клиентом, то, как правило, это означило, что она разводится. Авроре не стоило спрашивать, почему Сара Мун вернулась в Гленмиур, потому что она знала ответ. Женщины уезжают, когда их брак подходит к концу. Таков закон.

После того как подружки ушли, Аврора нашла отца в гараже, работающим над парусной лодкой. Это была та же лодка, которую он и тетя Брайди использовали в регатах в бухте, когда они были детьми, так что это была фамильная вещь. Лодка была четырнадцати футов длиной и прошла весь путь от Кейп-Кода под руководством ее дедушки Агнуса.

— Что ты делаешь, папа? — спросила она.

Он не поднял взгляда, но продолжал возиться с крепежом; закатный луч, пробившийся через пыльное окно, осветил его широкие плечи. Она помнила, как висла на этих плечах, когда была маленькой, чтобы прокатиться на нем, когда он делал свои ежедневные упражнения. Он был способен прокатить их обеих и опустить на пол, словно вес жены и ребенка для него ничего не значил. Сейчас она чувствовала себя одинокой, и ей хотелось, чтобы он сделал паузу в работе, но он не стал.

— Папа?

— Пытаюсь починить треснувшую перекладину. Ее в самом деле надо было бы заменить.

— О, это важно.

— Я думал, ты хочешь выиграть следующую регату.

— Нет, это ты хотел ее выиграть. Ты не представляешь, чего хочу я, — сказала она с драматической нотой в голосе.

— Я чем-то могу тебе помочь? — спросил он, все еще не оборачиваясь.

— О да. Я только что заметила, что у меня кровь в глазах.

— Ха-ха.

— И мои волосы в огне.

— Я понял.

— И я беременна.

— Дай мне тот зажим, Аврора-Дора. — Он наполовину повернулся и протянул руку.

Аврора взвесила свои шансы. Она может использовать его настроение как повод рассердиться на него — снова. Или она может провести с ним некоторое время, прежде чем он через пару дней заступит на дежурство.

— Пожалуйста, — попросил он.

Она протянула ему зажим и несколько минут смотрела, как он работает.

— Как случилось, что ты ничего не рассказал о моей матери, когда Глиннис брала у тебя интервью? — спросила Аврора, хотя она была на сто процентов уверена, что знает ответ.

— Тема была моя работа, — ответил он.

— Ты никогда не говоришь о моей матери.

— Она не поддерживает со мной отношений с тех пор, как переехала в Вегас, — напомнил он ей. — Ты это знаешь. Теперь двигай табуретку.

Она подумала, не стоит ли дальше развить тему, посвященную ее матери, но решила, что не стоит. Она передвинула табуретку и закатала рукава. Регата была давней традицией в бухте, и ее папа научил ее плавать на маленькой округлой парусной лодке, обещая, что, если она научится разбираться в воде и ветре, она однажды сможет выиграть гонку. Однако лодка была старая и нуждалась в постоянном ремонте. Это была та же лодка, на которой ее отец плавал в ее возрасте, и было что-то умиротворяющее в этой преемственности. Она была рада, что решила поладить с ним. У него был теплый отцовский запах, который всегда заставлял ее чувствовать себя в безопасности. Она пролистала каталог морского оборудования, высматривая перекладину.

— Как насчет того, чтобы заменить хвойную древесину на углеродное волокно?

— С чего это ты такая умная?

— Пытаюсь быть похожей на своего отца.

Он взъерошил ее волосы, и она притворилась, что ей это неприятно, но на самом деле это было не так. Когда ее отец вел себя так, Аврора чувствовала такую любовь к нему, что ей хотелось расплакаться. А это было глупо. Предполагается, что, если ты любишь кого-то, это делает тебя счастливым. Или так говорят люди.

Она подвинулась к нему поближе, вспоминая, как спокойно и безопасно чувствовала себя маленькой девочкой, когда он брал ее на руки. Иногда он крутил ее, словно гантель, и подбрасывал вверх, пока она не заливалась смехом.

Теперь она была для этого чересчур большой. Он погладил ее по голове, отодвинул табуретку и встал.

— Ну хорошо, детка. Мне нужно кое-что купить на лесном складе и в морской лавке. Хочешь поехать со мной?

Вот так ее и растили, таская по складам лесоматериалов или скобяным лавкам. Тогда как ее друзья отправлялись за покупками со своими мамами, отец Авроры учил ее, как смолить лодку или менять масло в грузовике. Иногда она делала робкие попытки заняться каким-нибудь девичьим делом — красила ногти или укладывала полосы, но это всегда было притворство. Она вздохнула и кивнула.

Он прошел в мастерскую, бывшую одновременно и прачечной, чтобы взять куртку. Его рука коснулась дверной ручки, и он отдернул ее, словно от ожога.

— Господи Иисусе, Аврора, — заговорил он на повышенных тонах. — Сколько раз я просил тебя не разбрасывать свои вещи?

— Спокойно, папа, — усмехнулась она, снимая с дверной ручки фиолетовый бюстгальтер и крутя его на пальце. — Некоторые из моих вещей слишком деликатные, чтобы отправлять их в сушилку. — Она собрала еще несколько предметов, разбросанных по прачечной.

— Понятно, но и я слишком деликатен, чтобы иметь дело с этими вещами, так что развешивай свое белье где-нибудь еще. Там, где я его не увижу.

— Ха-ха. Никогда не видела, чтобы кто-то так возбуждался при виде чистого белья. — Она вздернула подбородок. — В конце концов, я стираю свои вещи сама.

Он сердито посмотрел на нее, его скулы покраснели.

— Ты идешь или нет?

— Забудь об этом, — сказала она, настроение ее переменилось. — Я собираюсь остаться дома и убрать свое белье.

— Не доставай меня.

— Почему бы нет? Ты ведь меня достаешь. — Она была совершенно обескуражена тем, что он возмущается, вместо того чтобы притвориться, что ничего не заметил.

— Я просто прошу тебя выказывать немного благоразумия, вот и все.

— В чем твоя проблема? — Однако она уже знала ответ. Он не мог осознать, что его маленькая девочка связана с вещами, принадлежащими взрослой женщине.

— У меня их нет. — Он сунул руку в рукав куртки. — Так что, ты не хочешь ехать на строительный склад?

— Нет. — Она дернула головой и добавила: — Благодарю.

— Я не знаю, почему любая мелочь заставляет тебя ссориться.

— Я не ссорюсь. Я намерена посмотреть DVD, которые мы взяли в прокате.

Он взглянул на нее, словно борясь с желанием сказать что-то еще. Ей почти хотелось, чтобы он заставил ее поехать. Но он сказал:

— Развлекайся. Я буду через некоторое время.

Он открывал дверь, когда она взяла с кофейного столика DVD — «13 превращаются в 30». Как подходит к моменту! Она вставила диск в плеер. На начальных титрах она услышала, как завелся грузовик. Аврора уставилась в экран, и ей ужасно захотелось поехать с ним. Поездку с отцом на склад лесоматериалов и в морскую лавку вряд ли можно было считать развлечением в пятницу вечером, но это было хоть что-то. Она всегда жаловалась, что папа игнорирует ее или воспринимает как должное, а тут она сама оттолкнула его.

Она посмотрела на телефон. Может быть, она может пригласить подругу посмотреть с ней кино. Кроме Глиннис и Эдди, у нее есть подруга Джейн Кэмерон. Но ее сейчас нет в городе. К зависти остальных девочек из седьмого класса, у нее имеется настоящий бойфренд. Они ходят вместе в кино и держатся за руки на школьном дворе, и выглядят так, словно знают какую-то тайну.

Отец Авроры заявил, что ей не позволяется иметь бой-френда до шестнадцати лет. Она в ярости спорила с этим правилом, но втайне испытала облегчение, потому что не знала, как вести себя с бойфрендом.

Даже с Зэйном Паркером, думала она, рисуя себе самого привлекательного мальчика в Гленмиуре.

В настоящее время ей хотелось знать, что есть такого в девушках, что делает их такими привлекательными. Мэнди Джекобсон, самая популярная девочка в школе, была той, с кем Авроре в самом деле хотелось бы подружиться. Мэнди жила в самом очаровательном доме в городе и легко парила по жизни, словно мыльный пузырь на ветру. Ее жизнь была простой и веселой. К сожалению, Авроре не удалось попасть в круг ее друзей. Единственное, что у нее получалось, — так это дать Мэнди списать домашнюю работу, а заодно и ее закадычным подружкам Карсон и Деб. Это было неправильно — позволять им списывать, и Аврора это знала. Но было неправильно также всегда чувствовать себя одинокой. Сто лет назад мама обычно говорила: «Ты выживаешь, используя то, что тебе дано». В случае с мамой это означало: черт возьми, не всем же быть умными, но Аврора поступила по-своему. Она была отличницей. Получать хорошие отметки для нее было просто, в сравнении с действительно сложными вещами, как, например, понять, почему твоя жизнь безнадежный обман.

Измученная неопределенной неудовлетворенностью, которой она не могла подобрать определения, она взяла телевизионный пуль открыла меню. Курсор, казалось, застрял на опции «Испанский». Она нажала «энтер», и фильм начался со сцены в школе, ребята болтали на быстром испанском.

Аврора понимала каждое слово и интонацию. Это был ее первый язык, язык ее матери, единственный, который она знала, до тех пор пока они не переехали в Эль-Норте. За пределами Гленмиура никто не знал, что она говорит на двух языках, и она не рекламировала это маленькое достоинство. Это была одна из вещей, которая отличала ее от других. И таких вещей было, пожалуй, слишком много.

Она переключила фильм на английский язык. В конце концов, так движения губ актеров совпадали с репликами, которые они произносят. Но Аврора не могла сосредоточиться на кино. Наконец она встала и вышла на крыльцо, перешагивая через спортивное оборудование и велосипеды. Ее бабушка и тетя Брайди постоянно приносили цветущие растения и прочую ерунду, чтобы двор выглядел уютно по-домашнему, но их усилия были тщетны. Растения погибали, потому что за ними не ухаживали, а спортивное оборудование во дворе не убывало. Вы могли бы с таким же успехом повесить у ворот объявление: «Женщины здесь не живут».

Сунув руки в задние карманы джинсов, Аврора шагала взад-вперед. Было так глупо с ее стороны поссориться с отцом и отказаться от поездки. Потому что, несмотря на то что у них была странная и слишком маленькая семья, она не могла себе представить другой жизни. Они с папой были командой. Они были неразделимы. Быть без него — означало лишиться воздуха.

Чувствуя себя виноватой, она сложила выстиранное белье в корзину, включая шелковые бюстгальтеры и трусики, которые она повсюду развесила на просушку, притворяясь, что не понимает, почему ее отцу это не нравится, но она знала почему. Ему не нравилось, когда ему напоминали, что она выросла. Когда она была ребенком, все решалось намного проще.

Она размышляла над тем, почему все время цепляется к нему, притом что так сильно его любит.

Когда бы они ни разлучались, она впадала в панику.

Она не могла себе позволить его потерять.

12

Сара чувствовала, как поверхность кровати засасывает ее тело, пока она лежит так, изо всех сил стараясь потерять счет часам и дням. Ей хотелось бы найти способ не замечать смену света и тьмы, которые указывали на течение времени. Ей также хотелось бы знать, что делать с собой.

Она никогда не начинала жизнь заново. В первый раз в жизни ее поступки и решения зависели целиком и полностью от нее. Сразу после школы ее путь определял Университет Чикаго. Следуя по этому пути, она вошла в жизнь Джека. Ей не приходилось принимать решений, достаточно было просто следовать течению событий.

И она превосходно с этим справлялась, но теперь, уйдя от Джека, растерялась, не видя и не зная, за кем ей следовать. Ее это пугало. Может быть, ей стоило остаться с Джеком, бороться за него. Неверность — это нечто, что можно пережить в браке, во всяком случае так говорят эксперты. Он утверждал, что хочет, чтобы она вернулась, хотя она сильно подозревала, — он ведет себя так по совету своего адвоката.

Аврора глазела на потолок своей комнаты, который знала до мельчайших деталей. Мансардные окна и сиденья у окон с клетчатыми занавесками. Шелковые занавески, которые ее мама повесила перед ее рождением. Сара рисовала себе мать, округлую от беременности, надевающую занавески на леску, а потом расправляющую их. Вот так. Она воображала, как она присаживается отдохнуть на стул у окна, глядя на воду, поглаживая свой живот и думая о ребенке.

Стены склонялись над ней, словно защищающие руки. Поверх штукатурки и побелки они были выкрашены в нежно-голубой цвет яйца малиновки. К сожалению, теперь стены были испещрены трещинами, комната явно нуждалась в ремонте.

Может быть, она станет штукатуром, подумала Сара. У нее это хорошо получится.

Она представила себе, как смешивает сливочный замес штукатурки, аккуратно перекладывает ее в ведро и затем умело наносит ее на изрезанную шрамами поврежденную поверхность. Она покроет все эти царапины новой мягкой кожей, и никто не узнает, какой она была прежде.

— Сара? — В дверь тихонько постучали.

У нее вырвался стон.

— Что такое, бабушка?

— Мы с твоей тетей Мэй пришли посмотреть, что ты делаешь.

И, не ожидая приглашения — которого Сара не произнесла, бабушка открыла дверь. Она вошла, внеся картонную коробку. С ней была тетя Мэй, она несла вазу со свежесрезанными цветами.

— О, привет, — сказала Сара, запинаясь. Ей потребовались все ее силы, чтобы принять сидячее положение. Сестры были так же добры и красочны, как букеты, которые они с таким умением составили. На бабушке была туника из холстины с национальным орнаментом, наряд, который очаровательным образом подчеркивал ее снежно-белые волосы. Более традиционная Мэй была в желтом платье из набивного ситца, с наброшенной на узкие плечи вязаной шалью. И на обеих были роскошные туфли. Сара не могла удержаться, чтобы не разглядеть их.

— Нравятся? — Бабушка вытянула ногу, поворачивая ее то так, то этак.

— Их сделала твоя бабушка, — добавила тетя Мэй. — Так что единственный возможный ответ — это да.

— Они мне очень нравятся.

Туфли оказались раскрашенными вручную кедами. Туфли Мэй были раскрашены подснежниками, а бабушкины — глициниями. И они не были просто отпечатанным фабричным рисунком, нет, это были произведения искусства, цветы словно сошли с полотен старых мастеров.

— Ты унаследовала талант к искусству от меня. — Бабушка поставила коробку Саре на колени. — Это для тебя.

— Мы заставили твоего отца принести пару твоих туфель, чтобы не ошибиться с размером, — объяснила Мэй.

Сара открыла коробку и обнаружила в ней пару кедов седьмого размера, великолепно раскрашенных разноцветными примулами.

— Они просто прекрасны, — сказала она. — Вы знали, что примулы — мои любимые цветы?

Бабушка кивнула:

— Я помню. Когда ты была маленькой, ты говорила, ч го они напоминают тебе конфетки. Они разноцветные, и все цвета хороши.

Сара погладила обувь.

— Они слишком хороши, чтобы их носить. Я выставлю их в каком-нибудь видном месте.

— Ты будешь выставлять их каждый раз, как станешь надевать, дорогая.

Сара покачала головой:

— Я не могу бороться с вами двумя, мне не устоять против вашей тактики.

— Ты знаешь, что говорят о преклонном возрасте и вероломстве, — сказала бабушка.

Тетя Мэй погладила руку Сары.

— Это символический дар, чтобы ты снова встала на ноги.

Сара с силой вдавила спину в подушку.

— Боже, это такая…

— Манипуляция? — предположила тетя Мэй.

— Мы использовали все свои возможности, — призналась бабушка.

— Весь наш арсенал, — сказала тетя Мэй.

Бабушка и Мэй обменялись взглядами, в которых сквозила глубокая озабоченность.

— Что ты делаешь, Сара?

— На самом деле я обдумываю новую карьеру. Что вы думаете о будущем штукатура? — Она показала на трещину в стене.

— Не будь глупышкой. — Тетя Мэй поставила вазу на комод и занялась цветами. У этой женщины была легкая рука. Несколько секунд, и букет стал выглядеть как английский сад в миниатюре.

— Что глупого в карьере штукатура? — спросила Сара. Она подумала, что это, во всяком случае, не глупее, чем расставлять цветы и раскрашивать шлепанцы.

— Ты художник, — сказала бабушка. — А не ремесленник. В этом вся разница.

Они с Мэй сели на край кровати, напротив друг друга. Сара подумала, что они выглядят как на картинке, освещенной мягким светом из окна, прошедшим сквозь шелковые занавески. Когда Сара видела их вместе, ей хотелось, чтобы у нее была сестра или хотя бы лучшая подруга.

— Может быть, я больше не хочу быть художником, — сказала Сара.

— Почему ты говоришь такие вещи? — Бабушка выглядела ошеломленной.

— Слишком трудно заработать себе на жизнь. И слишком легко разбить сердце.

— Святые Небеса! Если ты боишься разбитого сердца, ты боишься жизни вообще. — Ее бабушка была ходячим собранием рекламных слоганов.

— Я буду тревожиться о своем сердце позже. В настоящее время мне нужно найти стабильную работу и тихо мечтать о том, чтобы быть художником.

— Ты совсем не похожа на ту Сару, которую мы знаем.

— Сары, которую вы знали, больше нет — ей изменил собственный муж и ее уволили из ее самой большой газеты.

— О, дорогая!

— Мои комиксы больше не будут печатать в «Трибюн». Работа на устричной ферме теперь кажется мне не такой плохой.

— Ты всегда ненавидела работу на ферме, — заметила бабушка. — Не притворяйся, что это не так. И нам очень жаль насчет «Трибюн», но на свете есть тысячи других газет, и ты не должна сдаваться. У тебя куда большая утрата. Одна из самых больших, которые выпадают женщинам. Твой муж был тебе неверен. Он отобрал у тебя чувство доверия и безопасности. Но не позволяй ему отобрать у тебя также твою мечту.

Тетя Мэй согласно закивала:

— Мы знаем, это рискованно…

Сара сняла пушинку синели со своей кровати.

— Эмоциональный риск требует особой храбрости, — сказала бабушка.

Сара ничего не могла с собой поделать. Она расхохоталась. Она в первый раз по-настоящему смеялась с момента разрыва с Джеком, и это было потрясающе, всплеск эмоций таких сильных, что это заставило ее утомленно откинуться на подушки.

— Это я, — сказала она. — Бесстрашная Сара Мун. — Она вытерла глаза уголком пододеяльника. — От вас, девочки, я чуть со смеху не лопнула. В самом деле. — Когда они не ответили, она еще раз вытерла лицо насухо. — Знаете ли вы, что я десять дней не мыла голову?

— Это совершенно невообразимо, — сказала бабушка.

— Я позволяю натуральным маслам исцелить повреждения.

— И очень умно к тому же, — вступила в разговор тетя Мэй.

— Я рассчитываю на некоторое сочувствие. Что вы скажете?

— О, Сара, — начала бабушка, — тебе не нужно сочувствие. Тебе нужна жизнь.

— На что мне она? Чтобы я смогла еще немного потрахаться?

— Ну, дорогая, с таким отношением ты погибнешь.

Сара посмотрела на сестер.

— Даже погибающий нуждается в сочувствии. Предполагается, что вы скажете мне, что любите меня и хотите, чтобы я нашла новый способ быть счастливой, и что именно поэтому вы даете мне совет. И вы должны были бы подчеркнуть, что обе страдали от боли в этой жизни, так что немного понимаете, что я чувствую.

Сестры обменялись многозначительными взглядами.

— Такая умная девочка, — сказала тетя Мэй.

— Мы всегда это знали, — согласилась бабушка.

— Это не помогает, — проворчала Сара.

— Говорить с людьми, которые тебя любят, о том, что тебя беспокоит, всегда помогает.

Сара вздохнула и сложила руки на груди.

— Сдаюсь. Что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты для начала встала с кровати. Ты почти не выходишь из этой комнаты. Это нездорово.

— Меня не заботит мое здоровье.

— Чепуха, дорогая. Конечно же оно тебя заботит.

Мой Бог, подумала Сара. Они как девочки в «Мышьяке и старых кружевах»[8]. Совершенно сумасшедшие, но убежденные в том, что знают ответы на все вопросы.

— Ты все еще очень молода, — сказала бабушка. — У тебя столько всего впереди. Мы хотим, чтобы ты вышла из комнаты и порадовалась этому, Сара. А не пряталась и спала.

— Мы думаем, что ты тоже этого хочешь. — Тетя Мэй вытащила ключик из своей вязаной сумочки и положила его на прикроватный столик. На цепочке у ключа висела пластмассовая десятицентовая фигурка. Из мультфильма «Лило и Ститч». Саре всегда нравился этот персонаж. Он плыл по жизни, словно на серфинге, и пел перед лицом проблем.

— Что это? — спросила она.

— Ключ от коттеджа, — сказала тетя Мэй. — Я сдаю его тебе в аренду, первый год можешь жить бесплатно.

Коттедж у моря был собственностью семейства Картер приблизительно сто лет. Элия Картер, который сколотил скромное состояние, рыбача в богатых водах бухты и в океане, выстроил его для своей молодой жены, которую привез из Шотландии.

— Соглашение об аренде лежит в доме, — сказала тетя Мэй, — на кухонном столе. Я хочу взять с тебя доллар за первый год аренды, чтобы все было официально. Тебе просто нужно подписать бумаги и принести их мне.

— Я не понимаю. Почему ты это делаешь?

— Как я уже сказала, чтобы помочь тебе снова встать на ноги, — объяснила бабушка с подчеркнутым терпением.

— Тебе нужен собственный дом, — добавила тетя Мэй.

— Мы думаем, это то, что тебе нужно для здоровья, — сказала бабушка.

— И он близко к городу, и там высокоскоростной Интернет, — радостно вторила ей тетя Мэй.

— Ты шутишь.

— Нет. Мне все время предлагали широкополосное соединение, так что в конце концов я согласилась. — Тетя Мэй говорила, словно понимала, о чем рассуждает.

— Я не могу жить в коттедже, — возразила Сара. — Это для тебя главный источник дохода. — Коттедж с антикварной мебелью и декором начала века сдавали обеспеченным туристам за пятьсот долларов за ночь в разгар сезона, и изнуренные жители Сан-Франциско стекались толпами, чтобы оплатить его.

— Я в этом не нуждаюсь, уверяю тебя! — воскликнула тетя Мэй. — И я иногда подумывала о том, чтобы найти квартиранта.

Бунгало — это мечта художника, подумала Сара. Тихое и уединенное, с потрясающим видом на бухту Томалес, и тем не менее близко к городу. Высокоскоростной Интернет.

— Я не знаю, что сказать, — растерянно проговорила она своей двоюродной бабушке.

— Простого спасибо будет достаточно.

Сара повернулась и посмотрела на ключ. Часть ее хотела потянуться к нему и принять предложение, пока у нее не отобрали такую счастливую возможность. Однако другая часть отступала перед мыслью обосноваться где-нибудь в городке.

— Я не могу жить в коттедже, — прошептала она.

— Конечно же ты можешь, — сказала тетя Мэй. — Это превосходно.

— Я не имею в виду превосходное. Я хочу… нормального. В конце концов, пока я в этой кровати в доме моего отца, у меня остается иллюзия, что моя ситуация временная. Что однажды утром я проснусь, приду в себя и устрою свою жизнь.

— Это то, чего ты хочешь? — спросила бабушка.

— Я продолжаю пытаться убедить себя простить Джека. Он этого от меня хочет. Воссоединиться с ним.

— Я не услышала твоего ответа, — сказала бабушка. — Это то, чего ты хочешь?

Сара натянула одеяло палаткой на колени. Джек, очевидно, забыл, что он первым произнес: «Я хочу развода». Он произнес эти слова раньше, чем эта мысль пришла в голову ей самой. Теперь он хотел взять свои слова обратно.

Однако эти слова, произнесенные вслух, раскрыли в Саре глубоко спрятанное неудовлетворение, и теперь возврата к прежнему не было. Он выразил то, чего она хотела, раньше, чем она сама догадалась об этом.

— Я скучаю по влюбленности, — призналась она своим бабушкам. Она скучала по счастливой теплоте в сердце, которая означает, что ты часть пары. Она скучала по тому, чтобы прижаться к нему, чтобы он обнял ее, она скучала по тому, чтобы вдохнуть его запах.

Но хотя она скучала по всему этому, она не могла заставить себя полюбить его снова.

Может ли любовь умереть в одно мгновение? — гадала она. Может ли она в одно мгновение существовать, а потом умереть, словно человек, получивший пулю в сердце? Словно лопается кровеносный сосуд в мозгу у человека, который натягивает одеяло?

Кончина брака Сары не была такой внезапной, заставляла она себя думать. Одна из самых неприятных истин заключалась в том, что их брак был в стадии реанимации долгое время, прежде чем совершилось предательство. Обнаружить его обнаженным — и с эрекцией — с Мими — это была простая формальность.

— Я слишком легко перестала что-либо чувствовать к нему, — сказала она. — Словно повернули выключатель. Что заставляет меня гадать, стоили вообще эти отношения чего-либо или нет.

— Ты была хороша в отношениях с мужем, — возразила ей бабушка. — Посмотри на все, что ты сделала ради любви. Жила в Чикаго, когда все, чего ты хотела, — это находиться у моря, подальше от ветра и снега.

— Подходящая одежда делает любой климат сносным.

— Ты была неизменно стойкой во время болезни. Ты сделала все, что нужно.

— Это преданность, она отличается от той любви, которую я чувствовала к нему в самом начале. Это не страсть. — Ее одолело уныние. Страсть, чувство, что он — тот самый, единственный, не вернулось после лечения Джека от рака. Они оба двигались в разных направлениях, выискивая что-то, чтобы заменить утраченную страсть, — она ходила в клинику по оплодотворению, он бросился в объятия другой женщины.

— Хватит мрачных разговоров, — объявила бабушка, ударяя рука об руку, словно отряхивая их от мусора. — Время переезжать.

— Это мой брак, — сказала Сара. — Моя жизнь. А не просто какие-то унылые разговоры.

— Мы знаем это. Мы не хотим, чтобы ты превратилась в одну из тех несносных женщин, которые полны горечи после развода.

— Хорошо, тогда в кого вы хотите, чтобы я превратилась?

— В счастливую, продуктивную, хорошо устроенную разведенную женщину.

— Великолепно. Значит, я должна прийти в себя.

— И ходить на свидания, — добавила тетя Мэй. Сара повалилась на кровать и натянула подушку себе на голову.

— Я не могу поверить своим ушам.

Она ощутила, как кто-то из ее бабушек дружеской рукой похлопывает ее по ноге, и лежала тихо, пока руку не убрали. Затем, словно солдат на вражеской территории, вылезший из укрытия, она сдвинула подушку, чтобы увидеть, что опасность миновала. Они ушли, но оставили занавески широко раскрытыми, комнату заливал свет позднего утра. Косой золотой луч лежал поперек кровати и касался белого плетеного ночного столика, на котором блестел ключ от коттеджа Мэй.

Сара глубоко вздохнула. Она неожиданно почувствовала страшный голод. Она встала, и волна легкости омыла ее.

— Черт, — пробормотала она. — Мне нужно побольше есть и поменьше спать.

О чем думают эти старые леди? — гадала она. Такие решения не принимаются наспех. Еще слишком рано. Она взяла цепочку с ключом и «Лило». На золотом ключике было написано предостережение: «Не для дубликатов».

13

— В коттедже Мэй Картер что-то происходит, — заметила Глория, когда Уилл вернулся в Гленмиур из Петалумы.

Глория сбавила скорость и медленно проехала мимо приморского бунгало. В угасающем свете дня исторический коттедж напоминал иллюстрацию из книги сказок или туристической брошюры. Окруженный покрытым мхом штакетником, с разноцветными подвесными клумбами, он обладал очарованием безвременья, которое делало его одним из самых популярных съемных коттеджей в округе.

В центре висело выцветшее овальное объявление, слегка качающееся на ветру. На объявлении было написано: «Коттедж Мэй. Построен в 1912 году. Сдается на неделю».

— Мне кажется, это очередные туристы, — сказал Уилл.

— Этот автомобиль принадлежит дочке Натаниеля Муна. Это единственный голубой «мини» в городе.

— Я созову пресс-конференцию.

— Очень смешно. — Глория глянула на него, затем повернулась обратно к дороге. — Я слышала, она одинокая.

— А я слышал, она замужем.

— Больше нет.

Уилл почти испытывал сочувствие к Саре Мун. Проблема жизни в маленьком городке заключается в том, что ничего не может случиться без того, чтобы все вокруг знали и совали свой нос в чужие дела. Секреты в Гленмиуре долго не держались.

Однако иногда бывали исключения. Он пролистал бумаги следователя по поджогам, с которым они встречались сегодня после полудня. У них было полно улик и в бумажном и в электронном виде, которые касались двух разных случаев поджога за два прошедших месяца. Но, несмотря на все улики, не хватало одной вещи — подозреваемого.

Глория следила за дорогой, хотя понимающая улыбка искривила ее рот.

— Разве вы с Сарой не были в одном классе?

— Думаю, что да, — ответил он и, хотя понимал, куда клонится разговор, добавил: — Я едва ее помню. И что?

— И ничего. Просто наблюдение. Она одинока. Ты одинок.

— Заткнись, Глория.

— А, перестань. Ты самый завидный холостяк в городе, а подходящие женщины тут не растут на деревьях.

— Может быть, поэтому мне здесь и нравится.

— Чушь. Я тебя знаю, Уилл. Ты хотел бы найти кого-нибудь. Марисоль сбежала уже много лет назад.

— Перестань, Глория. — Он старался не думать об одиноких ночах, когда его руки тосковали в жажде обнять кого-то.

— Я просто говорю, что природа не выносит пустоты. Пытаться тебя с кем-нибудь сосватать стало любимым занятием жителей здешних мест.

— Великолепно. Ну, знаешь что, Глория. Если ты не возражаешь, вычеркни меня из своего списка. Найди какого-нибудь другого холостяка.

— Кого, например?

Он мгновение подумал.

— Дэррил Килмер одинокий.

— Прошу меня уволить. У него нет этого.

— Нет чего? — удивился он в раздражении.

Она повернула машину на станционную парковку.

— У него нет стиля.

— Очень смешно, Глория.

— Не притворяйся, что ты не понимаешь.

— Я не притворяюсь. Я в самом деле не понимаю, почему люди все время пытаются найти мне пару.

Она заглушила двигатель и положила руку ему на локоть

Люди хотят для тебя самого лучшего, Уилл. Ты такой старомодный, стойкий парень, каких, кажется, сегодня не встретишь в настоящей жизни. Ты хороший человек, и твое сердце полно любви. И кажется неправильным, что ты одинок и у Авроры нет мамы.

— Черт, Глория, я хочу жениться на тебе. — Он наклонился через сиденье и поцеловал ее в щеку. — Что скажешь? Мы можем успеть в загс до заката солнца. Еще лучше, моя тетушка может за час доставить нас в Вегас. — К его удивлению, Глория потянулась и причесала челку.

Он был слишком поражен, чтобы двинуться, чтобы делать что-либо, и только смотрел. Он сглотнул, прочистил горло, едва обретая голос.

— Глория?

— Ты разбиваешь мне сердце, Уилл, — прошептала она. — Ты всегда это делаешь.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я никогда…

— Это не твоя вина. Ты ничего не можешь с собой поделать.

Он нахмурился.

— Почему ты так говоришь со мной?

— И я, и все, кто тебя знают, хотят видеть тебя счастливым Мы с Руби говорили об этом. Мы гадали, что может сделать тебя счастливым.

— Дать мне заглянуть под юбку, — предложил он.

Она оттолкнула его:

— Извращенец. Это научит меня не быть такой сентиментальной дурочкой. — Она выбралась из грузовика.

Уилл прокричал ей вслед, все еще насмехаясь:

— Как насчет меня, Глория? Как насчет того, что мое сердце полно любви?

Она оглянулась и посмотрела на него:

— Найди себе кого-нибудь, Уилл. Это просто дружеский совет.

Сара открыла дверь коленом, держа в руках две сумки с продуктами, и направилась к стойке в кухне. До автоматизма отработанными движениями она убрала покупки. Молоко, бананы, «Поп-тартс»[9], замороженные обеды, пакет новых батареек для противопожарной тревоги. Она обещала тете Мэй, что поменяет их. Местная газета писала о недавнем поджоге. Скорее всего, преступниками были какие-нибудь вандалы из местного отребья, но осторожность никогда не повредит.

По какому-то капризу Сара купила букет свежесрезанных цветов, очаровательную смесь львиных зевов, примул и бледно-зеленых ирландских колокольчиков. Вынув их из целлофановой обертки, она прочитала логотип на маленьком золотом стикере: «Цветочная ферма Боннеров».

Родители Брайди, подумала она. Родители Брайди и Уилла.

Брайди ничего не рассказала о брате, кроме того, что у него есть дочь. Сара предполагала, что он женат на какой-нибудь знаменитости и давно уехал из Гленмиура, преследуя мечту о славе в каком-нибудь гламурном местечке. Она могла представить его себе живущим в одном из таких шикарных местечек, которые привлекают профессиональных атлетов с их дорогими игрушками: яхтами и мотоциклами и самолетами «цесна»

Она поставила цветы в вазу и поставила ее на середину кухонного уголка, наслаждаясь тем, как свет из окна окружает цветы ореолом.

Она надеялась, что поступила правильно, приняв предложение тети Мэй. Если рассуждать практически, это было идеальное решение. Коттедж был превосходно оборудован, с крепкой, но уютной мебелью и набором тарелок и кухонной утвари. Сара устроила себе рабочий стол и компьютер в маленькой спальне и успевала делать свою работу в срок. Если она собиралась жить на свои средства, ей нужен был более широкий круг работодателей. Контракт со службой рассылки был самым мудрым решением на данный момент.

Но практичность никогда не была ее сильной стороной, и большую часть дня она тратила попусту, не принимая никаких решений. Она все время чувствовала себя обеспокоенной и напуганной, ее сознание разрывалось на части. Она и в самом деле оказалась сама по себе в первый раз в жизни и, к своему смятению, не слишком хорошо с этим справлялась.

Так что она была в ужасе. Она никогда не сталкивалась с будущим, полагаясь только на себя. Перспективы пугали ее, ощущение, что она неудачница, становилось все сильнее.

Рассердившись на себя, она схватила последнюю из гостевых книг с полки у окна. Это был огромный альбом, записи в нем делались в течение пары лет.

«Мы самым сказочным образом отметили двадцать пятую годовщину нашей свадьбы», — было написано крупным округлым почерком и подписано: «Дэн и Линда Дэвис».

Семейка Норвуд из Тарки сообщала, что она провела «незабываемый отпуск, просто волшебство».

«Это место, куда мы хотели бы привезти своих детей, чтобы они могли открыть красоту неиспорченной природы», — писал Рон ван дер Вин из Сиэтла.

Сара листала записи, бегло просматривая фотографии счастливых лиц, их восторженные выражения.

— Что с вами не так, граждане? — спросила она, все еще листая альбом. — Разве никто не потерял время зря? Разве не было дней, когда туман едва поднимался над землей? Солнечных ожогов? Разве вас не кусали пчелы или не хватал за ноги ядовитый плющ?

Перестаньте! А как насчет ссор? Приятный домашний диспут с побоями и пинками, кульминацией которого становится вызов полиции.

Она покачала головой и спародировала главную страницу, которая звучала как реклама: «Еда, радость, друзья и семья — ничего на свете нет лучше».

— Хотела бы я увидеть хотя бы одну честную запись, — сказала она. — Чтобы, например, какой-нибудь парень написал, что это отличное местечко, чтобы привести сюда свою любовницу и избежать опасности быть застигнутым женой. Или чтобы какая-нибудь женщина призналась, что секс был ужасным.

Она взяла индийский карандаш и написала на чистой странице каракули: «Я не буду дожидаться этого парня».

Отпуск, как предполагалось, был временем обновления и исцеления. Когда лечение Джека было окончено, они совершили поездку, которая должна была освежить их и подготовить к сияющему будущему. Они остановились в историческом отеле в Уиллоу-Лейк, в городке под названием Авалон, на севере штата Нью-Йорк. Она выбрала это место, основываясь на том факте, что местная газета печатала ее комиксы. Она нашла гостиницу в Интернете. Предполагалось, что они от всего убегут, но Джек то и дело связывался с работой по мобильному телефону и айфону. Они занимались любовью, и она осмеливалась надеяться, что забеременеет к концу поездки. Вместо этого они вернулись в Чикаго, и между ними возникла громадная, ничем не прикрытая дистанция. Джек погрузился в работу в конюшнях Шамрока. И в траханье Мими Лайтфут.

Посмотрев на страницу, она увидела, что надпись прекратилась в набросок Ширил, которая принесла домой скучающего вида золотую рыбку в пластиковом пакете. «У тебя один из таких дней?» — спрашивала рыбка. И Ширил отвечала: «У меня вся жизнь такая».

— У меня слишком много времени, — сказала Сара, закрывая альбом. Обратив внимание на покупки, она нахмурилась, роясь на дне сумки. — Не могу поверить, что я купила это. Я даже не помню, как клала это в корзинку.

Между прочим, действуя на автопилоте, она купила одну из любимых закусок Джека — банку копченой сельди и коробку крекеров «Ритц».

— Я даже не хочу думать о том, почему я это сделала. — Она выбросила покупки в мусорное ведро, но решила, что этого мало. Тогда она вышла на пляж, высоко поднимая ноги в густой траве, и пустила по ветру этикетки.

Потом, используя ключ, она открыла банку копченой селедки. Запах едва не сбил ее с ног. С момента переезда в бунгало у нее развилась особая чувствительность к запахам. Рыбный масляный дух селедки вызвал у нее тошноту.

Запах напомнил ей о Джеке, который любил есть селедку, глядя в телевизор.

Она опустошила на пляже банку селедки и банку крекеров и села, чтобы посмотреть шоу: в несколько секунд налетели чайки, крича и ругаясь, пока они боролись за угощение. У них заняло всего несколько секунд, чтобы уничтожить рыбу и расхватать все крекеры, они схарчили их прямо на месте или унесли куда подальше. Сара испытывала странное, любопытное возбуждение, холодно наблюдая за пиршеством. Прошло всего несколько минут, и на пляже не осталось ни крошки.

Она унесла пустую банку и коробку из-под крекеров и заметила знакомую пару глаз.

— Снова ты, — сказала она дворняге, которую приметила в первый день своего пребывания в Гленмиуре и видела с тех пор много раз. Собака то и дело попадалась ей на глаза, слишком осторожная, чтобы подойти, но не выпускающая ее из виду. Она подумала о собаке как о льве Андрокла[10] и начала оставлять миску с водой и объедки на ступеньках у бунгало. Она никогда не видела там собаку, но вода и еда аккуратно исчезали. Дворняга была потерянной душой, шатающейся вокруг, словно она искала себе местечко, чтобы обосноваться.

Сара и бездомная дворняга исполнили танец доверия, словно застенчивые подростки на школьной вечеринке. Они подходили ближе, потом отходили, неспособные расслабиться в обществе друг друга, но связанные каким-то взаимным притяжением.

Сара жаловалась своему отцу, своей бабушке и двоюродной бабушке Мэй, даже Брайди, что беспокоится о дворняге. Она была в ужасе оттого, что собаку может сбить машина. В Гленмиуре не было отдела контроля за животными, но там был приют на Бранч, 62. Но эта дворняга была слишком умна для того, чтобы попасть в приют. Она обычно исчезала, стоило кому-нибудь приблизиться к ней. Один раз кому-то из добровольцев удалось отвезти животное на ферму, но через пять минут она сбежала обратно в город.

— Ну говори мне, — сказала Сара, не привыкшая к тому, что за ней следят. — Ты тоже голодна. Ты должна что-нибудь сказать.

Раздраженная Сара умудрилась выковырять крекер со дна коробки. Она протянула его собаке. Как и можно было предположить, дворняга потянулась к нему с жадностью, но отказалась брать угощение с руки. Собака поползла вперед, ее ноздри трепетали, в ее глазах было такое напряжение, словно она пыталась загипнотизировать крекер, чтобы он попал из руки прямо ей в рот.

Сара сделала шаг ближе. Собака притворилась, что отползает.

— Не кажется ли тебе, что меня уже достаточно отвергали? — нетерпеливо спросила Сара.

Собака заскулила и лизнула крекер, но была готова в любую секунду сбежать.

Сара посмотрела в ее бархатно-коричневые глаза. У нее были настоящие ресницы. Сара даже не знала, что у собак бывают ресницы.

— Давай, дворняга, — обхаживала она ее. — Ты знаешь, что ты хочешь это. И я тебя никогда не обижу.

Собака вытянула спину и обнюхала крекер, все ее тело вздрагивало от желания съесть угощение. Ближе… подходи, думала Сара. Иди сюда, иди, иди. Она наклонилась, отчаянно желая обрести в дворняге друга.

Собака дернулась назад, хвост между ног.

— Хорошо, — сказала Сара. — Как хочешь. Голодай, если тебе так угодно.

Она подбросила крекер, тот упал на землю, и Сара зашагала обратно к коттеджу. На заднем крыльце она обернулась, чтобы увидеть, как собака приканчивает крекер и потом садится, полная внимания.

Морда дворняги была наполовину белой, наполовину черной, а в ее глазах светился недюжинный ум.

Сара наполнила большую миску водой, поставила ее на ступеньки и вошла в дом, решив не беспокоиться о том, когда собака ее выпьет. Кроме того, она торопилась смыть с рук запах копченой сельди.

14

— В этой ситуации мы начинаем выглядеть идиотами, — признал Уилл, огибая садик за школой. В их районе возник еще один пожар, и после того, как он случился, они разбирались с разрушениями.

— Может быть, мы и есть идиоты, — объяснила Глория. — Кто-то поджигает дома прямо у нас под носом, а мы не можем его остановить.

Она со злостью пнула старую банку растворителя для краски. И снова было просто удачей, что никто не пострадал от огня. Ущерб был нанесен только собственности. Уилл решил не полагаться лишь на удачу, чтобы оградить людей от огня. Он хотел прижать к ногтю этого подонка.

— Итак, как мы можем быть уверены, что это один и тот же парень?

— Мы не уверены, но я кишками чувствую, что это так. И тем не менее тут нет никакой логики, — сказал он. — Интервалы между атаками беспорядочны, катализатор всякий раз разный. Как, черт побери, детективы по поджогам собираются вычислить этого придурка?

— Это не наша проблема.

— Но это происходит здесь. В таком маленьком местечке парень не может чихнуть так, чтобы весь город это не услышал. Как кому-то удается выходить сухим из воды со всем этим дерьмом? — Он знал о поджигателях, которые делали свое дело пять, шесть, даже десять лет, и никто их не поймал.

— Мы кое-что проглядели.

— Кроме шуток… — Уилл изучил оставшиеся после пожара улики уже в тысячный раз. Техники расследования поджогов были сложными, но департамент небольшой. Пока тут только повреждения собственности, активной работы по расследованию не будет. Он изучал даты, время и детали, пока его глаза не заслезились. Он думал, что должно быть что-то, имеющее значение во всех этих случаях как в групповых. Но ничего не было. Ничего, кроме… — Каждый из этих пожаров был в нашу смену, — сказал он.

— Тут один шанс из трех, что любой пожар окажется в нашу смену.

— Но три подряд? — спросил Уилл.

— И что тебе это дает? Кто-то поджигает дома, чтобы достать одного из нас? Нас обоих?

— Тут есть над чем подумать. Итак. Кого ты в последнее время обидела?

Он шутил, но Глория покраснела, наклонила голову и пробормотала что-то.

— Что такое?

— Мой бывший, — нехотя ответила она, не глядя на него. — Наш дом наконец-то продан, и он ужасно себя вел все это время. Он оспаривал каждый грош.

Уилл встречался с Дином всего несколько раз. У него сложилось впечатление, что этот парень не ценит свою жену и не понимает, как она отчаянно несчастна.

— Ты думаешь, он занимается поджогами?

— Он ленивый сукин сын. Устраивать поджоги для него слишком много работы.

— Может быть, это не он пытается тебе навредить, — предположил Уилл, — а, например, Руби?

Глория пожала плечами:

— У нее нет бывшего. Только эта отмороженная дочка.

— Глиннис? Она никогда не казалась мне отмороженной, — удивился Уилл.

— Да уж, ну понимаешь, это не ты встречаешься с ее матерью. — Глория подняла металлический прибор, искореженный до неузнаваемости. — Пожары случались в мое дежурство, это правда, но они также случались и в твое.

— Да. — Уилл уже напрягал мозги на этот предмет.

— Твоя бывшая тоже не подарок.

Он этого не отрицал. Он не сделал этой женщине ничего плохого, он предоставил ей и ее ребенку прочный дом и обустроенную жизнь. Но этого не было достаточно для того, чтобы заставить Марисоль оставаться чистой и трезвой. Безопасность не является гарантией счастья.

— У нее руки коротки, чтобы устраивать эти поджоги, — сказал он. — И она никогда не знала моего графика, когда мы были вместе, так что я не представляю, как бы она узнала его сейчас. Кроме того, разве одним из главных мотивов поджога не является стремление привлечь к себе внимание? А я уверен, что она никогда не хотела добиться его от меня.

В поле зрения появился скиповой погрузчик службы, по контракту расчищающей завалы.

— Давай все упакуем и пошлем в лабораторию, капитан. Я хочу вовремя закончить дежурство и смыть дым со своих волос. У меня сегодня вечером встреча группы поддержки.

— Что за группа поддержки?

— Я хочу сказать, если ты не возражаешь задержаться.

Он нахмурился.

— Точно.

Она пожала плечами:

— У меня все еще есть проблемы. Разве не у всех у нас так?

— Я бы лучше провел время с Авророй.

Она посмотрела на него, словно собиралась сказать что-то еще. Вместо этого она двинулась к душу, стаскивая с себя одежду.

В увитом розами коттедже у моря Сара Мун медленно распутывала клубок своих мыслей и чувств. Она поняла, что теряет разум. Словно жертва прогрессирующего слабоумия, она могла мысленно наблюдать этот процесс. Она даже сфокусировала его на своих комиксах, когда вспоминала о том, что нужно рисовать, и каждую неделю посылала их по электронной почте.

Она не была бредовой сумасшедшей, что стало для нее источником огромного облегчения и неуместной гордости. Она была тихой, ненавязчивой сумасшедшей. Даже тонкой в своем роде. Она вставала посреди ночи, чтобы поесть взбитых сливок, и слушала коллекцию Эдит Пиаф, принадлежащую ее тетушке, она пела в одиночку на гнусавом французском — а ведь она даже не говорила по-французски. Она залила растения в оконных ящиках до смерти, она утопила их в своем гипервнимании.

Иногда ее безумие не было таким безобидным, понимала она со вздохом, стоя у витрины «Магического боба». Кафе и газетный киоск были на расстоянии десятиминутной прогулки от ее дома, и она ходила туда ежедневно, чтобы купить газеты, журналы и романы в бумажных обложках.

В это утро она поднялась рано, намеренная провести нормальный день. Она приняла душ, сделала макияж и надела подходящую одежду — черные джинсы, полуботинки и бежевый свитер — и двинулась в город за латтте, ячменной лепешкой и газетой. У кассы она заметила, что клерк смотрит на нее со странным выражением на лице.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Да, все просто отлично. — Сара расплатилась и вышла наружу. В этот момент она поймала свое отражение в окне магазина и разинула рот. На ней все еще было полотенце, намотанное на голову как тюрбан.

— Блестяще, — пробормотала Сара. — О, это просто блестяще.

Она попыталась восстановить чувство собственного достоинства, размотав полотенце. Что за идиотка. Что за совершеннейшая дура.

Снимая полотенце с головы, она уже мысленно рисовала новый комикс. У Ширил на этом фоне пройдет весь день. Была ли это очередная стадия утраты ею контроля над собой? Умственного расстройства? Раннего слабоумия?

Сара прошла к парку Санрайз, маленькому оазису со скамейками в тени деревьев с видом на бухту. Вокруг не было ни души, что ее вполне устраивало. Сделав глоток из бумажного стаканчика, она закрыла глаза. Бабушка и тетя Мэй настаивали на том, что она будет счастлива в бунгало, что это будет отличный способ снова встать на ноги.

К сожалению, она все еще, спотыкаясь, бродила по округе с полотенцем на голове.

Ее пронзил холод. Она стояла с закрытыми глазами, и ее вдруг охватило нехорошее предчувствие.

Кто-то смотрел на нее.

Она приоткрыла глаза, чтобы встретить душевный взгляд коричневых глаз.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

Эти добрые и одновременно молящие глаза смотрели встревоженно, так что между ними залегла морщинка. Сара вздохнула и присела на скамейку.

— Ты просто не хочешь отвечать, не так ли?

С жалобным подвыванием дворняга села перед ней. Несмотря на то что Сара притворялась, будто эта дворняга ее достала, она втайне находила ее поведение очаровательным, ее внимание ей льстило.

Она отломила кусок ячменной лепешки и бросила его дворняге. Это стало их ежедневным ритуалом, и каждое утро собака становилась немного смелее и подходила поближе. Сегодня собака поднялась и сделала шаг навстречу Саре, виляя хвостом. Затем она отступила, снова тихонько скуля. Стайка чаек, более алчных, чем собака, подлетела поближе в ожидании крошек.

— О, перестань, — пробормотала Сара. — Когда ты перестанешь копировать «Танцы с волками»?

Собака лизнула кусок лепешки и вожделенно уставилась на еду. Изо рта ее капала слюна.

— Ты знаешь, — сказала Сара, раскрывая ладонь, — мы в самом деле должны перестать так встречаться. Люди начнут сплетничать.

Собака не отвела взгляда, она улеглась, вытянув передние лапы.

Это был шаг вперед, осознала Сара. Она изучала собак и понимала, что эта более расслабленная поза свидетельствует о доверии.

— Я достаточно долго была терпеливой, — сказала Сара. — И я не знаю, зачем я теряю время. В любом случае у меня есть проблемы посерьезней, чем ты. Мой брак разрушен. Моя карьера под угрозой. Я только что купила кофе с полотенцем на голове. У меня умственное расстройство. Так что общение с тобой ничему не поможет.

Собака была хорошим слушателем. Сара это оценила.

Все еще держа угощение в руке, она поймала себя на том, что, как обычно, думает о Джеке.

— Мой муж был плохим слушателем, — сказала она собаке. — Сейчас, оглядываясь назад, я не знаю, слышал ли он хоть слово из того, что я говорила. И может быть, я тоже его не слушала. Может быть, я была настолько одержима идеей беременности, что перестала его слушать. Я размышляла, сможем ли мы снова стать счастливой парой, счастливой семьей. Глупо, а? А предполагается, что я — умная женщина. Ты можешь подумать, что я была бы способна увидеть, что мы теряем друг друга.

Она почувствовала, как ее обдало ужасным жаром. На мгновение ей показалось, что она задыхается, неспособная вдохнуть воздух. Затем, наконец, она осознала, что в ее горле застряли рыдания, а слезы текут по лицу.

В первый раз после Чикаго она плакала. По-настоящему плакала. Горе поднялось из самых глубин ее сердца, из колодца боли, который делал болезненным каждый вздох. Слезы обжигали ей лицо, они оказались неожиданно солеными. Она не могла контролировать этого и не могла утишить боль. Это была сила природы, жестокая и неотвратимая, ее несло горьким приливом. Она не знала, как долго она сидела в одиночестве и рыдала. Она не могла остановиться. Она никогда не остановится, потому что она никогда, никогда не преодолеет агонию разрушенного брака.

Собака выбрала момент, чтобы обнюхать ее руку, затем лизнула ее. Однако Сара больше не верила в чудеса. Она знала, что собака просто нацелилась на кусок ячменной лепешки, зажатой у нее в кулаке. И тем не менее это был первый контакт между ней и дворнягой. Медленно, глядя на ее розовый язык, она разжала пальцы и позволила собаке слизать крошки с ее руки.

— Я утратила контроль над собой, — сказала она и предложила собаке разломанную лепешку. — Ты можешь доесть это. Я не хочу есть, во всяком случае, теперь у меня грязные руки.

Она разломила лепешку, собака подошла близко, и Сара увидела, что это сука. Она принимала пищу с неожиданной грацией и осторожностью. Она не хватала куски, но брала их аккуратно и элегантно, пока последний кусок не исчез в ее пасти. После этого она не убежала, но села рядом с Сарой, так что она смогла коснуться рукой ее шерсти, собака не возражала. Она виляла кончиком хвоста.

Сара вытерла слезы сырым полотенцем. Ее кофе остыл, и она выбросила стаканчик, несколько салфеток и пакет в мусорку. Обычно на этом этапе собака убегала, но сегодня она последовала за Сарой.

Возвращаясь домой, Сара могла слышать стук собачьих когтей на мостовой позади себя. Утренний туман рассеивался и распадался на части, открывая куски голубого неба. Она подняла голову к небу, чтобы поймать первый луч солнца.

15

— Я не могу оставить ее у себя. — Неделю спустя Сара стояла на палубе и гладила собаку по шелковой голове. — Моя жизнь сплошной хаос, я не могу позволить себе завести собаку. Давай же, папа…

— Прости, — сказал отец Сары, отодвигая стул. — Ничем не могу тебе помочь.

Ее желудок сжался в смятении, она сильнее сдавила поводок, стоя со своей семьей на палубе и глядя на садки для устриц. Ее отец и Кайл обсуждали снос самого старого сарая, длинного низкого здания с ржавым пропановым баком, окруженным расшатанной решеткой. Со вздохом Сара попыталась снова:

— Она по-настоящему хорошая собака. Я уже вымыла ее, и мы записались на завтра к ветеринару…

— Я не могу, дорогая. Я не могу взять собаку.

— Как ты можешь отказываться от такой собаки? — Сара не могла сдержать гордости, глядя на дворнягу с бархатными глазами. Длинный пятнистый мех собаки теперь был чистым и блестящим, она превратилась в настоящую красавицу. — Неделю назад она никого к себе не подпускала. А теперь хочет быть самым лучшим другом каждого.

Она повернулась к Кайлу и Ла Нелл. Ее невестка даже не притворялась, что она собирается взять собаку.

— Мы только что устелили две тысячи квадратных ярдов бежевого ковра, — сказала она.

Сара не удивилась. Они не позволят собаке мешать своей любви к покупкам. Благодаря умелому управлению Кайла и экономическому подъему в районе они были богаты выше всяких ожиданий. Бизнес застопорился, когда копченые устрицы вышли из моды и потребовались целиковые в раковинах, но Кайл был неустрашим. Он просто наполнил рынок тем, что ему требовалось.

— Бабушка и тетя Мэй, — сказала Сара, нежно гладя голову собаки. — Вы моя единственная надежда.

Пожилые сестры обменялись взглядами.

— Мы не твоя единственная надежда, и мы не возьмем это животное.

— Но…

— Ты возьмешь его, — просто сказала бабушка.

— В коттедж тети Мэй? Но это невозможно. Она разнесет двор.

— Все, что она растопчет или выкопает, можно будет посадить снова, — возразила тетя Мэй.

— А как насчет внутренности дома?

— Это место пережило многих туристов. Собака не сделает ничего такого, чего нельзя было бы исправить.

— Но…

— По какой причине, в самом деле, ты не хочешь иметь эту собаку? — спросил Натаниель.

— Она, без сомнения, тебя обожает, — подчеркнула Ла Нелл.

— Я не могу сейчас завести собаку. Я не могу держать никого, кто нуждается в заботе и кормлении. Моя жизнь в полном беспорядке. Время неподходящее. — Сара почувствовала, что все они смотрят на нее. Тяжелое молчание надавило ей на плечи.

Это ее семья, напомнила она себе. Она слишком долго была вдали от них. Теперь ей нужно снова впустить их в свою жизнь. Может быть, это означает слушаться их и принимать их советы. Но… собака?

Сделав глубокий вдох, она начала с ужасного признания, которое не делала даже сама себе:

— Ну хорошо. Настоящая причина, по которой я не хочу брать эту собаку, заключается в том, что мы с Джеком всегда хотели завести кого-нибудь для наших детей. Я пытаюсь забыть это время, а этот меховой шар каждый день будет напоминать мне… обо всем.

Кайл с треском открыл банку пива и сделал глоток.

— Не ходи с этой карты, Сара. Собака или не собака, но ты должна пережить то, что произошло.

Застарелое чувство соперничества, которое Сара испытывала по отношению к брату, прокралось в ее сердце. Кайл всегда был золотым ребенком Безупречный сын, с радостью взявшийся за семейный бизнес, не испытывающий никаких сожалений или страданий, которых была полна Сара во время взросления. В трудные времена они оба подростками работали на устричной ферме, но Кайл сам выбрал это, а Сара подчинилась обстоятельствам, она сжималась от стыда. Она ненавидела ежедневные походы в школу с ободранными руками, покрасневшими и обветренными от тяжелой работы. Ей хотелось бы быть больше похожей на Кайла и не просто принимать, а гордиться семейным делом.

— Откуда ты знаешь, что я переживаю по поводу того, что случилось?

— Похоже, ты выбрала самый тяжелый способ управляться с проблемами, — сдержанно сказал Кайл. — Ты всегда была такой.

Она посмотрела на отца, но уже знала, что он не встанет на ее защиту. Все, включая ее саму, понимали, что в замечании Кайла есть доля истины.

— Все эти вещи — дети, животные — для меня просто мучение. Не могу поверить, что я была такой наивной. Я все еще лежу по ночам без сна и вспоминаю, как мы с Джеком думали, что произойдет, когда дети появятся на свет. И я чувствую себя идиоткой, не прояснившей некоторые важные моменты, как, например, почему мы хотели иметь семью, не зная толком друг друга.

— Моя маленькая сестренка не идиотка. — Кайл поднял банку пива в ее направлении.

— Спасибо, но правда заключается в том, что большинство женщин задают себе эти вопросы до того, как ввязываются в изматывающую кампанию по беременности.

Ла Нелл протянула ей страницу из «Бэй беакон».

— Не пойми меня неправильно, Сара. Когда я прочитала сообщение, я подумала о тебе.

Это было обведенное объявление о встрече группы поддержки разведенных в Фэйрфаксе, в получасе езды от Гленмиура.

— Я не хожу ни в какие группы поддержки, — тряхнула головой Сара. — Я не того типа. Вся наша семья, — она показала взглядом на Кайла и отца, — вроде бы избегает таких мероприятий.

— Это Вест-Марин. Никто здесь не избегает такого рода мероприятий, — настаивала Ла Нелл.

Ее отец и брат переступили с ноги на ногу, в едином чувстве мужской покорности.

— Меня не было здесь так долго, — сказала Сара. — Я больше принадлежу Чикаго, чем графству Марин.

— И как же люди в Чикаго справляются с такими вещами?

— Очень трудно обобщать. Некоторые идут и напиваются или обсуждают свои проблемы с соседями и друзьями сто лет кряду. — Она представила себе район, где жила с Джеком, — люди там такие открытые и дружелюбные, словно прерия Среднего Запада. — Это не имеет значения. Я справлюсь со всем сама.

Никто на это ничего не сказал, но Сара словно читала их мысли: «И ты превосходно справляешься». В эти дни Сара много плакала. Любая мелочь могла заставить ее разрыдаться — какая-нибудь песенка по радио. Реклама по телевизору. Вид двоих людей, держащихся за руки или, того хуже, держащих за руку ребенка.

— Коме того, мы не обсуждаем мою личную жизнь, — добавила она. — Я просто пытаюсь пристроить эту превосходную собаку.

— Нет, не пытаешься, — возразила бабушка. — Ты оставишь ее себе.

— Я даже не могу содержать цветы на подоконнике.

— Собака об этом не знает, — улыбнулась бабушка. — Сара, послушай. И обрати внимание, потому что это важно. Любовь приходит в твою жизнь в свое время, когда ты к ней готова.

Сара знала, что ее бабушка права. Она уже любила эту собаку. И все же она была в ужасе от того, чтобы взять на себя такую ответственность, когда ее жизнь в таком беспорядке.

— Я отвезу эту собаку в приют в Петалуме, — подчеркнула она. — Они найдут ей хороший дом.

— Ты не отвергнешь эту собаку, — сказала бабушка.

— Это точно. — Тетя Мэй согласно кивнула.

— И с чего бы тебе этого хотеть, дорогая? — философски заметил ее отец.

— Ты не можешь спорить со старшими, — добавил Кайл.

Она не знала, плакать ей или смеяться. Ее семья умела быть непреклонной и настойчивой; она почти забыла об этом. После стольких лет, проведенных в Чикаго, она привыкла думать о большой семье Джека как о своей собственной, но теперь, когда она их покинула, ее чувства изменились. Никто из клана Дэйли не позвонил ей, даже невестка. Словно пионеры великой американской мечты, они окружили свои фургоны, решительно настроенные держать чужаков подальше от себя.

— Почему ты думаешь, что я не отвезу эту собаку в приют?

— Ты наша Сара, — снисходительно усмехнулся ее отец. — Ты никогда этого не сделаешь.

— Ее зовут Фрэнни, — сказала Сара ветеринару на следующий день.

Они с Фрэнни были заняты. После того как Сара сдалась и признала, что у нее нет другого выбора, как только оставить собаку себе, она посвятила свое время тому, чтобы привести ее в порядок и устроить ей мягкую постельку из подушек в углу дома. Собака, изголодавшаяся по вниманию, казалось, была от всего этого в восторге.

Хотя Фрэнни, очевидно, страстно желала обрести хозяина и дом, она была невоспитанной. Сара посмотрела «Дог-шоу» по телевизору и изучила книгу монахов Нью-Скэт-специалистов по собачьему поведению. Пока Фрэнни научилась сидеть и лежать, а Сара — спокойно и сочувственно к ней относиться. Фрэнни упрямо сопротивлялась тому, чтобы ходить на поводке, пока Сара не придержала свои угрозы и не принялась действовать методом подачек, чтобы собака привыкла.

Доктор Пенфилд определил, что Фрэнни около двух лет и у нее превосходное здоровье.

— Фрэнни, — продолжал ветеринар. — Вы выбрали это имя по какой-то причине?

— Нет. Я хотела взять имя из мифологии, вроде Ариадны или Леды, но все они показались мне претенциозными.

— Не говоря уже о том, что их трудно произносить, — ухмыльнулся доктор Пенфилд. — Хотя Леда было бы вполне приемлемо. Она была матерью близнецов.

Сара притворилась, что знала об этом, хотя на самом деле была не сильна в греческой мифологии

— Почему вы говорите, что это имя приемлемо?

Доктор Пенфилд пальпировал живот собаки.

— Потому что она ждет щенков, и их точно будет больше одного.

Саре потребовалось мгновение, чтобы переварить эту информацию

— О, чудесно, — произнесла она, хотя ее сердце упало. — Я собиралась просить вас удалить ей яичники.

Ветеринар секунду помолчал.

— Это все еще возможно, — спокойно сказал он.

— Не для меня. — Сару пронзил холод. — Я хочу сказать, я никогда бы… Я найду способ справиться с щенками, когда придет время.

Он кивнул, по-доброму глядя на нее

— Природа сделает всю работу. Щенкам нужно будет оставаться с ней примерно восемь недель после рождения Их можно будет раздать, и вы удалите собаке яичники.

Сара почесала Фрэнни под подбородком.

— Брошенная, незамужняя мать, — пробормотала она. — Неудивительно, что ты такая пугливая.

Ветеринар вручил Саре пакет образцов товаров для собак.

— Думаю, теперь она будет в порядке.

По дороге домой они зашли к бабушке.

— Срочная доставка! — крикнула она бабушке и тете Мэй, когда нашла их в саду срезающими цветы — А у Фрэнни есть новости. Она беременна.

— О боже, — сказала бабушка, снимая розовые садовые перчатки. — Это больше, чем то, на что ты рассчитывала.

— Мы будем в порядке. — Сара протянула собаке угощение. Она испытывала невероятную нежность к Фрэнни, которой пришлось пережить бог знает что. — Но, тетя Мэй, это также больше, чем то, на что ты рассчитывала. Мы поищем другое место для жилья.

— Даже не думай об этом, — сказала тетя Мэй. — Ты останешься там так долго, как тебе будет нужно.

Сара вручила ей свой рисунок в рамочке.

— Я так и думала, что ты это скажешь. Это тебе подарок в знак благодарности. За то, что позволила мне использовать коттедж.

Бабушка и тетя Мэй были в восторге от картинки. Это был набросок их обеих, сидящих на крыльце напротив Сары. Изо рта бабушки тянулись слова: «Чем старше ты становишься, тем умнее делаешься».

— Это просто чудесно, — обрадовалась тетя Мэй. — Мы повесим ее над камином.

— Я не знаю, как вас отблагодарить! Я не знаю, что бы я без вас делала, и еще этот коттедж и ваша доброта. Я построила свою жизнь в самой середине разрухи, и вы, девочки, помогли выстроить мою линию жизни.

— Дорогая, ты не создавала этой разрухи, — сказала бабушка.

— Я сделала несколько плохих выборов. — Сара смотрела на пчелу, вьющуюся вокруг цветущих лилий. — Я чувствую, что годы, проведенные с Джеком, были пустой тратой времени.

— Никогда не говори этого, — твердо сказала ей бабушка. — Ни одно мгновение, которое ты провела с любовью к кому-то, не может считаться пустой тратой времени. Твоя жизнь с Джеком обогатила твою личность, просто ты этого пока не видишь.

— Она права, — согласилась тетя Мэй. — Не жалей ни о чем. — Она показала на рисунок. — Обещай нам это, хорошо?

Сара кивнула в надежде, что в один прекрасный день она сумеет думать о своем браке без гнева и боли.

— Я обещаю, — сказала она.

Сара все еще чувствовала себя несколько глупо, даже немного обманщицей, прогуливая собаку. Какой-нибудь сторонний наблюдатель мог заключить, что она только прикидывается собачницей. У собачников устроенная жизнь, ясные цели и постоянная работа. Они не живут в снятых бесплатно пляжных коттеджах и не проводят долгие часы, гадая, что ждет их за углом.

Собаку нужно было выводить, и теперь сидеть дома, затворницей Сара не могла. Изоляция Сары подошла к концу. В городском парке был отведен участок, куда пускали собак, если они на поводке. Эта площадка была у всех на виду. Скамейки выстроились вдоль дорожек, затененные массивными дубами и лаврами. На бетонных столиках стояли шахматные доски, пара игроков зачастую сидела, сражаясь друг с другом. Недалеко от качелей и горки часами сидели молодые мамаши, болтая, пока дети играют на площадке. Иногда дети ссорились или дрались, но мамам, похоже, не было до этого дела. Сара быстро осознала, что приводить детей в парк — это часть социальной жизни мам, как и жизни детей.

Целый час Фрэнни гонялась за палкой, а потом улеглась на солнышке и задремала. Сара перевернула новую страницу в своем альбоме для набросков. В несколько линий она набросала портрет двух молодых женщин, сидящих напротив, поглощенных друг другом, пока их дети копаются в песочнице. Скетч отразил их увлеченность беседой, так же как и их способность одновременно приглядывать за детьми, специфическая особенность молодых матерей.

Рисование было частью жизни Сары, ее занятием, в котором она чувствовала себя уверенно. Люди часто поражались различием между комиксами, которые создавали сильное впечатление несколькими четкими линиями, и ее студийными работами, созданными с большим техническим мастерством и утонченностью.

Вечерний школьный автобус привез группу подростков. Тоненькая темноволосая девочка подошла к Саре. Фрэнни, дремавшая под скамейкой после хорошей пробежки, подняла голову, затем навострила уши и зарычала. Девочка опасливо остановилась на расстоянии, нервно перебрасывая рюкзак с одного плеча на другое.

— Извини ее, — сказала Сара. — Я только что ее взяла, и пока она еще недостаточно хорошо воспитана. — Она прикрикнула на собаку, и Фрэнни подошла к ней, мгновенно раскаявшись. — Садись, — предложила Сара.

Она тут же сообразила, что это та самая, так похожая на диснеевскую принцессу школьница, которую она уже видела. Девочка осторожно присела на краешек скамейки и попыталась заглянуть в альбом Сары.

Она наклонила рисунок, чтобы девочке было лучше видно.

— Я делала набросок тех двоих.

Краска залила щеки девочки.

— Простите. Не хотела быть любопытной.

— Я не возражаю.

— Вы по-настоящему хорошая художница.

— Спасибо. — Сара углубила тени вокруг ключевой фигуры на рисунке. — Меня зовут Сара.

— Я Аврора, — сказала девочка. — И на самом деле я знаю, кто вы, — Сара Мун, верно? У вас эти комиксы, «Просто дыши».

Сара подняла бровь.

— Новости расходятся быстро.

— Не беспокойтесь. Я не охотница до сплетен. Тут ничего не происходит. Мама моей подруги Эдди, она преподает в школе, миссис Арменгаст. Она сказала, что была вашей учительницей английского.

— Я помню ее. — Миссис Арменгаст была суетливым надсмотрщиком, лишенным чувства юмора, чьи успехи в преподавании патентованного английского были легендарными.

— Она тоже вас помнит. — Девочка теребила «молнию» на своем рюкзаке. — Между прочим, я делаю проект для школы о работе в нашей общине. Предполагается, что возьму у кого-нибудь интервью о его работе. Вот и подумала, не могу ли я взять интервью у вас.

Сара чуть не закашлялась, осознав иронию этой ситуации.

— Я польщена, но истина состоит в том, что у меня едва ли есть работа.

— Рисовать комиксы — разве не работа? — Аврора, кажется, упала духом.

— Пожалуй, ты права, — согласилась Сара, чувствуя облегчение. Почему ребенок должен думать, что она неудачница? — Это так. Я сама свой работодатель, как подрядчик. И рисовать комиксы моя работа, и я буду счастлива рассказать тебе об этом.

— Могу я делать заметки?

— Конечно.

Аврора выглядела исключительно профессионально, записывая личные данные — имя Сары и ее возраст, в какой колледж она ходила и что там изучала. Когда Сара предоставила Авроре всю свою биографию в качестве иллюстратора и художницы комиксов, с ней произошла любопытная вещь. Она вдруг почувствовала себя лучше и оживилась, описывая свои компьютерные комиксы и привычку писать с утра и рисовать после полудня, выдерживая сроки два месяца до публикации. Когда она упомянула о том, что ее почерк был внесен в компьютер для создания ее собственного шрифта, выражение лица Авроры стало благоговейным, хотя Сара объяснила, что это общая практика в индустрии комиксов.

Разговор с этой девочкой напомнил Саре, что у нее огромный список достижений, однако где-то по дороге жизни она перестала гордиться ими. Она была так увлечена своим браком, болезнью и выздоровлением Джека, а потом своим стремлением забеременеть, что забыла о художнице с мечтательными глазами, которой когда-то была. Она даже начала склоняться к оценке Джека ее карьеры как нестабильной и нерентабельной, которая больше напоминает хобби.

— Многие люди думают, что ты не можешь прожить на доходы от искусства, — сказала она. — В особенности люди вне графства Марин. Я говорю, что это возможно, даже если и нелегко. Искусство следует изучать, и в нем нужно практиковаться, как и во всем остальном. Но прежде всею ты должен любить его, чистой и простой любовью. Ты должен любить его и позволить ему иметь для тебя значение. — Сара не помнила времени, когда она не пыталась что-нибудь нарисовать. Ее самые ранние попытки были фигурки, нарисованные на обратной стороне церковных конвертов. Когда она была маленькой, ее мать обычно давала ей карандаш, чтобы она сидела тихо во время службы. В старших классах она превратила свою убогую общественную жизнь в материал для подпольных комиксов, которые стали более популярны среди учеников, чем классный журнал.

Она позволила Авроре пролистать наброски. Девочка задержалась на быстрой зарисовке Ширил, над головой ее были слова с вопросом: «Бумага или пластик?»

Раздался хохот подростков, и Сара увидела, что девочка напряглась.

— Твои друзья? — спросила Сара.

— Нет. Просто девочки из моей школы — Острая тоска в карих глазах.

Значит, вот оно что, подумала Сара. И поразилась, как это чудесное создание может считаться парией. Аврора подняла глаза, пока Сара изучала ее.

— Извини, я, кажется, не очень тактична, — сказала Сара, слегка нахмурясь. — Похоже, у тебя порез на щеке. — В панике она подыскивала объяснение тому, что так пристально разглядывала девочку.

Аврора нахмурилась. Рукавом она обтерла лицо.

К облегчению Сары, порез исчез.

— Не хотела беспокоить вас, — сказала Аврора. — Но я сегодня делала наброски мелом в классе. Изобразительное искусство — мой любимый предмет.

— И мой тоже… был.

Аврора снова вспыхнула. В дальнем конце парка блондинка в «вольво» припарковалась у тротуара, и группа смеющихся девочек уселась в машину.

— Моя мама работает в Вегасе, — сказала девочка, хотя Сара не спрашивала.

— О, значит, ты там живешь?

Девочка колебалась.

— Я живу с семьей здесь, только пока моя мама не устроится, понимаете?

— Готова поспорить, что ты по ней скучаешь. Но это отлично, что твоя семья здесь с тобой. Это отлично. Тебе повезло.

— Да, но Вегас — это город удачи.

Сара смотрела на пару молодых матерей, снимающих своих детишек с колясок и опускающих их в песочницу. Она закрыла свой альбом с набросками и взяла салфетку, чтобы вытереть руки.

— Мы, может быть, довольно скоро все переедем в Вегас, — сказала Аврора.

— «Все вы». Означает ли это, что у тебя есть братья и сестры?

— Нет. Мы живем только вдвоем — я и папа. Он по-настоящему скучает по маме. — Она дернула себя за маленькую золотую сережку.

Сара не могла выносить Вегас, хотя она понимала, как богатство и блеск могут привлекать ребенка, в особенности того, кто слишком молод, чтобы играть в азартные игры. Она ощутила горькую зависть в словах девочки. Он по-настоящему скучает по маме. Наличие родителей, которые любят друг друга, дает ребенку такое чувство защищенности.

— Мне пора идти, — неожиданно сказала Аврора, закрывая свой блокнот и засовывая его в ранец. — Спасибо за интервью.

Когда девочка отошла, Сара прокричала ей вслед:

— Эй, увидимся.

16

Сара в сомнении задержалась у входа в Фэйрфакс-Грэйнд-холл, общественное здание, используемое для собраний и особых событий. «Я не могу этого сделать, — подумала она. — Я этому не принадлежу».

— Простите. — Маленькая энергичная женщина прошмыгнула мимо нее, запах шампуня доносился от ее только что вымытых волос. В одном конце заполненной светом комнаты была сцена с пыльными занавесками. В другом конце Сара увидела нескольких человек — по большей части женщин — на складных стульях, симметрично расставленных вокруг стола с электрическим кофейником Здесь были люди всех возрастов, форм и размеров. И Сара не могла себе представить, что между ними есть что-то общее.

— Могу я пройти? — спросил кто-то позади нее.

Сара шагнула в сторону, пропуская мужчину на костылях, ноги у него не было.

— Позвольте я открою вам дверь, — сказала Сара, раскрывая ее пошире.

— Спасибо

Мужчина похромал внутрь. Это был латиноамериканец, здоровый и немногословный, его лицо было покрыто морщинами после многих лет, проведенных на солнце. Он прошел мимо Сары и повернулся к ней:

— Ну? Вы идете?

Сара запаниковала. Теперь кто-то заметил ее. Теперь она в ловушке. Во рту пересохло.

— А я должна? — выпалила она.

— Нет.

Он направился к стульям, затем со скрипом повернулся вокруг своей оси и повернул назад

— Вы всегда можете пойти домой и пялиться на превосходные четыре стены, но кому это нужно?

Она заметила смешинку в его глазах.

— Это мои планы на вечер — Она села на стул около двери. — На случай, если мне понадобится быстро уйти, — сказала она парню на костылях, пододвигая ему стул, чтобы он положил на него ногу.

— Так легче.

— Это было нетрудно, — улыбнулась она и присела всего лишь на минутку. — Я думаю, я сегодня вечером просто посмотрю. Я не готова держаться за руки и молиться.

— Вы пришли не на то собрание, — сказал он. — Мы здесь этого не делаем.

Сара вздохнула с облегчением.

— Вместо этого мы обнимаемся всей группой.

Она побледнела.

Он громко засмеялся, привлекая к ним внимание.

— Шучу.

В помещении собралась по крайней мере дюжина людей, и, к смятению Сары, одна из женщин сказала:

— У нас сегодня новое лицо.

Сара почувствовала, что все взгляды обратились к ней. Лягушка на анатомическом столике. Она ухитрилась поднять руку и слабо помахать ею.

— Давайте начнем и представимся. Я Имоджен. Мой развод окончился год назад.

Сара не могла с ходу запомнить всех имен, но общая связь была ей ясна. Каждый человек в комнате находится на какой-то стадии развода. Это и была цель группы — предложить поддержку людям, столкнувшимся с разводом. Одно то, что она сюда пришла, было громадным достижением для Сары, это было признание того, что у нее проблемы, она хочет справиться с этим. Когда подошла ее очередь, ей захотелось сбежать. «Я не разведена, — хотелось сказать ей. — Я не принадлежу к вашей группе».

— Я Сара, — услышала она свой собственный голос. — Я приехала из Чикаго.

К ее огромному облегчению, никто, казалось, не ожидал от нее большего. После приветствий внимание собравшихся переключилось на другую женщину.

— Я Глория, и я хочу поговорить о реальности, — сказала женщина. — Сегодня на работе мой коллега сказал кое-что, о чем я призадумалась. Если ты хороший человек, это вовсе не обязательно приводит тебя к хорошей жизни. Я злилась как черт, когда думала, как много я работаю и какая я хорошая жена. Это было совершенным разочарованием, потому что, как бы прекрасно все ни выглядело снаружи, я была несчастна внутри. Это не изменилось до тех пор, пока я не поняла, что должна стать тем, кто я есть на самом деле. — Она улыбнулась, и ее взгляд смягчился. — Довольно скоро мы с Руби отметим наш шестимесячный юбилей. Хотелось бы мне сказать, что с тех пор я живу счастливо, но это была бы ложь. У нее тринадцатилетняя дочь, которая пока не может принять это. Так что мы живем счастливо до поры до времени.

Сара решила, что эта группа поддержки точно не для нее. Что у нее может быть общего с Глорией?

Не важно, как прекрасно все выглядело снаружи, я была несчастна внутри.

«Это, пожалуй, так, — подумала Сара. — Это точно».

Она откинулась на стуле и сорок пять минут слушала разговоры. К ее удивлению и некоторому замешательству, многое из того, о чем говорили люди, находило в ней отклик. Так много браков разрушилось из-за того, что кто-то притворялся. Она гадала почему. Почему люди притворяются? Почему притворялась она?

Она пришла сюда, думая, что никогда не почувствует ничего общего с этими людьми. Но, как и эти незнакомцы, она пережила шок, разочарование и изоляцию, стыд, обескураженность и ярость. Она была слишком хорошо знакома с ощущением, что вещи ускользают от тебя, в ней назревал протест и неспособность притвориться, что все в порядке, — хотя бы на некоторое время.

— Кто-нибудь еще? — спросила женщина, оглядывая комнату.

Сердце Сары забилось. Это была группа незнакомцев. Ей не хотелось делиться с ними личными переживаниями.

Люди смотрели на часы. Заскрипели стулья.

«Хорошо, — подумала она. — Меня спас звонок». Она никогда не была коммуникабельной. Будучи ученицей, она никогда не любила поднимать руку или вступать в дискуссии. Когда она была женой Джека, она всегда следовала за ним и смотрела на его общественную жизнь как бы со стороны.

Ее ладони вспотели. Лучше всего ускользнуть и забыть об этом.

И затем, когда люди уже начали было вставать со стульев, кто-то сказал:

— Я испугалась, обнаружив, кто я без моего мужа.

В комнате воцарилось молчание. Слова, казалось, отразились эхом от старых, обветшалых стен здания.

«О, черт! — подумала Сара. — Это была я».

Ее лицо пылало, и она пустилась в объяснения:

— Гм… я не знаю, почему я это выпалила. — Она замолчала и оглядела комнату, ожидая увидеть нетерпение или скуку. Все смотрели на нее. Она попыталась самоосуждающе улыбнуться. — Остановите меня, если вы уже слышали об этом раньше.

Парень рядом с ней — Луис — погладил ее по руке.

— Мой друг, если ты ходишь в эту группу, ты уже слышал раньше обо всем. Это не имеет значения. Для тебя все это в новинку. Вот что имеет значение.

Часть ее, чикагская часть хотела вспрыгнуть и завопить: «Как это может иметь значение для вас, люди? Вы даже не знаете меня. Какое вам до меня дело?» Но в глубине души она была благодарна за то, что ее слушали. В конечном счете. Она сделала глубокий вдох и переплела пальцы на коленях.

— Я вышла замуж сразу после колледжа. У меня никогда не было своей жизни. Я перешла из общежития прямо в дом Джека. И все было хорошо до тех пор, пока я не поняла, что живу чужой жизнью. Чем-то, что мне не принадлежит, чем-то, что я через некоторое время должна вернуть владельцу.

Вместо того чтобы нервничать или почувствовать себя глупо, Сара расслабилась. Люди собрались здесь не для того, чтобы судить ее. Они пришли сюда, чтобы слушать.

— Он был отлично устроен до того, как встретил меня. И дом, в котором мы жили, был его домом. Мы называли его нашим, но он всегда был его.

Вы знаете, несколько раз после того, как мы поженились, я проезжала мимо, возвращаясь домой. Я даже не считала этот дом своим. Как можно не знать, как выглядит твой собственный дом?

Она говорила и удивлялась, почему она так долго оставалась к этому слепа.

— Когда вы работаете дома, как я, вы создаете пространство, которое отражает ваши вкусы, верно? Но не в моем случае. Мой домашний офис был маленькой студией с встроенными полками и откидным столом. Джек держал там свое оборудование, и его шестеренки всегда лежали на окне, загораживая свет. Но мне никогда не приходило в голову, что это можно изменить. — Она взглянула на часы. — Кроме того, случилось еще много всякого. Эти вещи, может быть, вас не шокируют, но меня они удивляют. Я рада, что пришла сюда сегодня вечером. Спасибо за то, что дали мне почувствовать ваше расположение.

Она замолчала, сделала глубокий вдох, чувствуя себя очищенной. Нет, отмытой.

И это было лучше, чем таскаться по округе полуживой день за днем.

Люди отодвигали стулья и прибирали кофейный столик.

— Надеюсь, вы вернетесь, — сказала Глория.

— Хотелось бы мне, чтобы в этом не было нужды, — ответила Сара.

— Всем нужны друзья.

— Вы правы, но не похоже, чтобы они приходили постучать в мою дверь.

— Верно. Вам самой нужно сделать шаг. То, что вы пришли на встречу, — один из таких шагов.

Сара нашла чайное полотенце и вытерла крышку электрокофейника.

— Вот что пугает меня: я чувствую, словно достигла конца жизни, как будто мне больше нечего делать.

— Не думайте об этом так. — Глория вытерла конторку и плитку. — Думайте о том, что взрослая жизнь достаточно долгая. И теперь вы наконец готовы к тому, чтобы вырасти.

Сару привлекала прямота Глории.

— Это одна точка зрения. И сколько вы уже разведены?

— Около года. После десятилетия попыток стать счастливой я развелась, рассталась со своим мужем и влюбилась, всего за несколько месяцев. Люди говорят, что вы не должны начинать новых отношений так скоро после развода, но, черт побери, кому какое дело до того, что говорят люди?

Сара надела жакет, и они вышли вместе.

— Приходите на следующей неделе, — сказала Глория.

Сара заколебалась, но неожиданно почувствовала вкус к беседе.

— У меня все еще осталась привычка думать о нем. Кто-то присылает приглашение, и я автоматически думаю о графике Джека. Или я иду в магазин и покупаю продукты, которые он любит, даже не осознавая этого. Я даже не знаю, какие крекеры я сама предпочитаю. Я всегда покупаю «Ритц», потому что это любимые крекеры Джека.

— Я надеюсь, вы вернули их обратно в магазин.

— Я сделала лучше. Пошла на пляж и скормила все чайкам.

17

Авроре надоело быть отличницей, но она не знала, что делать, чтобы сменить репутацию. Ее учительница английского задала «Войну миров»[11], и ей хотелось по этому поводу задрать нос, но, если честно, она не могла. Это была великая книга, лучше, чем кино. Однако, если бы она признала это вслух, она была бы такой же парией в школе, как член шахматного клуба. Облом. Шахматы ей тоже нравились.

Гленмиур был последней остановкой школьного автобуса. На перекрестке улицы Дрэйка и пляжа завизжали тормоза и автобус остановился. Аврора подняла глаза от «Войны миров», глядя, как Мэнди Джекобсон и ее подружки двигаются к выходу из автобуса, по пути болтая и смеясь.

Аврора с замиранием сердца ожидала, надеясь, как и каждый день, что девочки заметят ее, может быть, пригласят с собой, что бы они там ни делали каждый день. Они, похоже, всегда весело проводили время, даже когда просто шагали по улице.

Но сегодня, как и всегда, они исчезли, словно бриз, оставив запах жвачки и духов, не замечая Аврору, словно она была рюкзаком, который кто-то забыл на заднем сиденье.

Можно было подумать, что она научится не обращать на это внимания после всех подобных случаев. Однако их жизнь казалась такой веселой. Было трудно не мечтать оказаться одной из них. В автобусе они накладывали друг другу макияж и делали прически. Иногда они замечали Аврору, но только для того, чтобы списать у нее задание по алгебре или домашнюю работу по испанскому, потому что они знали, что у нее все сделано, и сделано без ошибок. И даже это заставляло ее сердце биться, а руки потеть от ужаса, что ее заметили. Аврора делала одолжение. У нее не было выбора. Если она откажется, эти девочки вообще не будут иметь с ней дела.

Она медленно поднялась и продела руку сквозь бретельки своего рюкзака.

— Увидимся завтра, дорогуша, — сказала водитель автобуса.

Аврора поблагодарила ее и помахала рукой, когда двери за ней закрылись.

Мэнди и ее подружки собрались у витрины магазина «Вернон вэрайети». С тех пор как миссис Вернон поймала их на краже косметики, им было запрещено входить в магазин, но они находили это забавным, а не постыдным.

— Как насчет мороженого? — спросил кто-то.

Аврора так перепугалась, что чуть не споткнулась.

— А?

Сидя за чистеньким металлическим столиком у «Магического боба», на нее смотрела Сара Мун.

— Я просто думаю, могу ли я купить тебе мороженое.

Щеки Авроры вспыхнули. Было неприятно, что ее застукали за тем, как она, словно потерявшийся щенок, бредет за Мэнди, Карсон и Деб

— Или у тебя планы с твоими друзьями? — осторожно спросила Сара, и у Авроры сложилось впечатление, что она все понимает.

Аврора решила облегчить ей задачу.

— Они на самом деле не хотят со мной общаться. — Девочка тут же пожалела о своей откровенности. Она ждала реакции Сары.

Большинство взрослых сказали бы: «Чепуха, конечно у тебя есть друзья». Но не Сара. Она даже не выглядела удивленной.

— Почему у тебя нет друзей? — спросила она.

Аврора пожала плечами.

— Позволь мне угадать. Те, с кем ты хотела бы подружиться, не замечают тебя. А те, кто хочет быть твоими друзьями, слишком чокнутые, чтобы с ними можно было иметь дело.

— Примерно так, — призналась Аврора, гадая, откуда Сара это знает

— Ненавижу, когда такое происходит.

Аврора издала вздох облегчения. Благодарение Богу, она не сказала что-нибудь вроде «Я буду твоим другом». Так говорят многие взрослые. В особенности часто она слышала эти слова от женщин, с которыми встречался ее отец. Тактика всегда оборачивалась против них. Это заставляло Аврору чувствовать, что ее используют, как бывало, когда Мэнди списывала у нее домашнее задание.

— Осторожнее, — сказала Сара. — Фрэнни то и дело попадает под ноги.

Аврора посмотрела на собаку на поводке, лежащую под столом. Она заколебалась, вспомнив, что дворняга рычала па нее.

— Как идет дрессировка? — спросила она.

— Поразительно хорошо, в особенности если учесть, что у меня никогда раньше не было собаки.

— Почему вы решили завести ее?

— На самом деле я не решала, — объяснила Сара. — Я просто, оказалась с ней вместе.

Авроре это было исключительно хорошо знакомо, но она этого не сказала. Она почувствовала себя неловко, вспомнив ложь, которую она выложила Саре Мун во время их последней встречи. Что они с папой переезжают в Пегас к ее маме. Да, точно.

— Я назвала ее Фрэнни, В честь персонажа из книжки.

— «Фрэнни и Зуи», — сказала Аврора, с облегчением оттого, что Сара не спросила ее о планах переезда в Вегас.

— Ты знаешь эту книгу?

— Точно. Я читала еще «Девять историй» и «Над пропастью во ржи».

— Это производит впечатление.

Аврора снова пожала плечами. Прочесть книги, которые были кем-то написаны, просто. Подружиться с Мэнни Джекобсон и ее бандой — вот что невозможно.

— Не хочешь ли присесть?

Аврора на минутку заколебалась. Ее отец был на дежурстве до сегодняшнего вечера, так что ей предстояло отправиться к бабушке с дедушкой. Она уже готова была вежливо отказаться, когда из кофейни вышел мальчишка. Это был Зэйн Паркер, главный сердцеед Гленмиура. И футболке с надписью «Магический боб», в бейсболке и черном фартуке, обтягивающем его бедра, Зэйн был неотразим. Он поприветствовал ее улыбкой Аврора немедленно уселась рядом с Сарой.

— Привет, — сказал он. — Принести тебе что-нибудь?

— Да, пожалуйста. — Она запаниковала, не имея ни малейшего представления о том, что хочет. Она не могла вспомнить даже собственною имени. — Кока-колу.

Когда он направился обратно к кафе, она вспомнила, что на самом деле не любит кока-колу.

— А как насчет мороженого? — предложила Сара.

— Нет, спасибо.

Сара помешала ложечкой в блестящей стальной чашечке.

— Вообще-то я не люблю мороженое, но в последнее время только о нем и думаю. Я начала пробовать странные желания, например мокко и фисташковое вместе. И иногда я думаю, рокфорное… почему бы и нет?

— Мороженое со вкусом рокфора? — переспросила Аврора.

— Иногда у меня бывают странные вкусы.

Зэйн появился как раз вовремя, чтобы увидеть, как лицо Авроры исказила гримаса отвращения.

— Все в порядке? — спросил он.

«Я хочу умереть, — подумала Аврора. — Прямо в эту минуту».

— Да, — ухитрилась ответить она, изменяя выражение лица.

Он поставил перед ней кока-колу и убежал так быстро, что у нее едва было время поблагодарить его. Черт. Ей надо было заказать что-нибудь такое, чтобы он волчком крутился вокруг. Банановое фламбе, которое готовится за столом.

— Он симпатичный, — сказала Сара.

— Ух!

— Вы с ним друзья?

— Если бы. Зэйн в девятом классе, а я в седьмом. Я вроде как дружу с его братом, Этаном, он в моем классе. — Этан не был ни симпатичным, ни классным. Аврора вздохнула. — Как заставить мальчика обратить на себя внимание?

Сара улыбнулась и облизала ложку.

— Просто не замечать его.

Аврора вставила соломинку в бутылку.

— Ну хорошо. С этого момента мне нет до него дела.

— Это правильно.

— Заговори о дьяволе, и он появится. — Она показала на тощего мальчишку в драных джинсах и черной футболке, двигающегося к ним на двухколесном скейте. — Это Этан. — Он был скейтером, одевался в черное, носил очки и слишком любил школу. Однако в нем что-то было, что-то серьезное и зрелое, что привлекало ее. Она надеялась, что он останется таким и в шестнадцать лет и ее отец позволит ей бегать к нему на свидания В настоящее же время центром ее мечтаний был Зэйн.

Этан спрыгнул на тротуар, поднял доску и зажал ее одной рукой.

— Привет, — бросил он Авроре.

— Привет.

Вышел Зэйн.

— Ты принес все, что нужно для сегодняшнего вечера?

Этан открыл маленький бумажный пакет, вытащив оттуда банку керосина.

— Фейерверк на пляже, сегодня вечером, — сообщил он, обращаясь к Авроре. — Ты придешь?

Она чувствовала, что Зэйн стоит у нее за спиной и жестами показывает брату, чтобы тот заткнулся

— Нет, — сказала она и намеренно отвернулась. Ей было неприятно, но еще неприятнее показать, что ты заметила, что тебя не хотят.

Этан передал пакет Зэйну, поставил доску и укатил. Аврора подумала, что Сара выглядит немного бледной и расстроенной. Показывая на альбом для набросков на столике, она спросила:

— Вы сегодня работали?

— Время от времени.

Она открыла альбом на страничке с набросками.

Аврора чувствовала, что у них с Сарой много общего, больше, чем просто любовь к рисованию. Сара тоже была неудачницей, хотя ей явно удавалось выгодно использовать свою необычность. Аврора надеялась, что, может быть, кто-то сделает ее жизнь проще. Наброски позволяли заглянуть в чужие мысли, что Аврора находила классным. Быстрое исполнение напоминало комикс, но рисунки были художественными. Мистер Шопен, ее учитель рисования, мог бы назвать наброски импрессионистскими. Они были больше, плотнее и нарисованы стремительной и уверенной рукой.

— Я проводила мозговой штурм, — сказала Сара. — Обычно рисую и думаю, пока не додумаюсь до чего-нибудь.

Аврора медленно переворачивала страницы. Она узнавала людей из городка — сторож из яхт-клуба, охранник из поликлиники, бармен у кофейной стойки, парень в рыбачьем доке. Там была масса набросков Фрэнни, спящей свернувшись в клубок или глядящей через стеклянную дверь.

— Это потрясающе, — сказала она, задержавшись на страничке набросков к комиксам «Просто дыши». Персонаж по имени Ширил — умница, а ее мамаша — еще умнее. Лулу всегда давала толковые советы, например: «Если бы твои мозги были так же умны, как твои слова, мы назвали бы тебя Эйнштейном». Лулу всегда умела сказать что-нибудь оптимистичное. Глядя на рисунки, Аврора ощутила знакомое чувство тоски.

— Ее характер основан на характере вашей настоящей матери?

— На характере моей матери и моей фантазии. — Улыбка Сары была немного грустной. — В комиксах ты должен спланировать все, что твои персонажи собираются сказать или сделать. Ты планируешь их ошибки и то, что у них получится. Я не думаю, что настоящие матери всегда находят что сказать и у них на языке вечно уместные шуточки, как у Лулу.

Аврора задержалась на рисунке, где Лулу рассматривает воск для удаления волос из зоны бикини, и ее разобрал смех.

— Это никогда не будет опубликовано, во всяком случае в газете, — сказала Сара.

— Почему? Это забавно.

— У серьезных газет есть правила — никакого секса, религии, пыток или смерти, если назвать только некоторые. И никаких пятидесятилетних женщин, удаляющих волосы из зоны бикини. Ты не должен оскорбить читателя, потому что в этом случае они пожалуются редактору, который затем должен будет их успокаивать. Считается, что секса и пыток достаточно в других разделах газеты. — Сара вздохнула и закрыла альбом. — В следующий раз, когда ты задумаешься, почему комиксы такие скучные, вот тебе ответ.

Аврора изучающе посмотрела на нее и нахмурилась.

— А вы вообще-то в порядке?

Лицо Сары побледнело, и на лбу выступил пот.

— Мне что-то жарко, — слабо произнесла Сара. Она уложила альбом и пачку маркеров в сумку на колесиках. — Может быть, просто поднялся сахар от мороженого, — объяснила она не совсем уверенно. — Ничего, остыну по дороге домой. Я живу недалеко, в местечке, которое называется коттедж Мэй.

Аврора подпрыгнула:

— Я знаю, где это. Я провожу вас. Если вы не против — Она не могла вынести мысли о том, что будет сидеть здесь в одиночестве со своей кока-колой и Зэйн Паркер увидит, какая она неудачница. Она промямлила это, нащупывая в рюкзаке мелочь.

— Я заплачу. — Сара оставила деньги на столике. — Спасибо! — прокричала она Зэйну, который был внутри кафе.

— Увидимся, — отвечал Зэйн.

Аврора едва не закашлялась. «Увидимся». «О мой Бог, — подумала она, — я влюбилась».

— Идем, Фрэнни, — сказала Сара, погладив собаку по голове. Фрэнни затрусила впереди, изо всех сил натянув поводок. Они оставили позади главную улицу и направились в тенистый переулок — который вел к краю бухты. Аврора много раз проходила мимо этого коттеджа. Это было недалеко. Может быть, Сара пригласит ее зайти и покажет еще рисунки.

Она взглянула на Сару и встревожилась. Сара была бледнее, чем обычно. Ее кожа была такой прозрачной, что Аврора видела сосуды у нее на виске. У нее появилось нехорошее предчувствие. Очень нехорошее. И она не представляла, что делать. Она едва знала эту женщину.

Что, если у нее бывают припадки? Что, если она наркоманка или что-то вроде этого? Аврора дико осмотрелась, но она была совершенно одна на пустой, окруженной деревьями дороге.

— Вы в самом деле плохо выглядите, — выпалила она. — Не обижайтесь, но это так.

— Да, ну, я думаю, для этого есть причина, — сказала Сара.

Ее шатало.

— Что такое?

— Я чувствую, будто съела что-то несвежее. — Теперь ее сильно трясло и пот бежал по вискам. — Мне нужно сесть.

— Тут негде… Ох. — К своему ужасу, Аврора увидела, как Сара осела на траву у дороги, вернее, свалилась, приминая дикие цветы под собой. — О, черт возьми! — сказала Аврора, впадая в панику. Собака заскулила, как будто Аврора ее выбранила. Она стала на колени и потрясла Сару. Она едва не потеряла сознание от радости, когда Сара моргнула.

— Что случилось?

— Я думала, вы умерли, — сказала Аврора.

— У меня никогда раньше не было обмороков. — Она выглядела изумленной, ее лицо все еще было пепельно-серым, а руки стали холодными и влажными.

— Может быть… гм… положите голову между коленями? — предложила Аврора, опуская свой рюкзак. Она вытащила из кармашка телефон.

— О, перестань, — сказала Сара. — Не звони 911.

— Я звоню своему папе.

Сара нахмурилась и вытерла лоб рукавом.

— И кто твой папа?

Аврора выбрала его номер в меню своего телефона.

— Он почти что 911.

18

Аврора почти никогда не звонила Уиллу на работу, так что, когда его телефон издал ее позывные, он немедленно ответил.

— Аврора, все в порядке?

— Да. Я хочу сказать, у меня все хорошо, но я тут с одним человеком, которому, может быть, нужна помощь.

Он встретился взглядом с Глорией, которая возилась с бумажками. К тому времени, как она кивнула и помахала ему в сторону двери, он уже стащил куртку с крючка.

— Что происходит?

— Ты знаешь Сару Мун?

— Не близко, но…

— Не имеет значения, — сказала Аврора. — Мы просто шли по дороге, и она вроде как упала в обморок.

Уилл слышал что-то на заднем фоне. Он не мог разобрать слов, но это точно были слова протеста. Он постоянно напоминал Авроре, чтобы она не разговаривала с незнакомыми.

— Она в сознании? У нее кровь?

— Она вроде как больна, я думаю. Вся такая бледная и потная.

Прозвучал звонок вызова с лодочной станции в десяти милях отсюда. Станция в соседнем городке могла принять этот вызов, но это добавляло лишние двадцать минут.

— Где ты? — Он сигналами показал Глории, что он принял вызов и направился к дежурному грузовику.

Через пять минут он нашел их — свою дочь, Сару Мун и большую дворнягу. Во всяком случае, он предполагал, что это Сара. Ее короткие белокурые волосы были взъерошены и тусклы от пота, лицо мучнисто-бледное, и она совсем не выглядела знакомой.

Он вылез из грузовика и приблизился к ним, разрываясь между тревогой и подозрениями. Что, черт побери, эта незнакомка делает с его дочерью?

Она подняла взгляд, глаза ее были стеклянными, без всякого выражения. Наркотики, подумал он, и его подозрения только углубились. Он видел больше чем достаточно людей, которые не могли удержаться от этой отравы. О, Р, В, Д, Ц, думал он, напоминая себе уроки спасения. Опасность. Реакция. Воздух. Дыхание… Что, черт побери, означает Ц? Он не мог вспомнить. Хотя Уилла обучали техникам скорой помощи, это была не его профессия, так что он просто спросил:

— Что здесь произошло? Вы в порядке?

Он мог сказать, что она его не узнала. А когда узнала, издала тихий звук смущения.

— Уилл Боннер? — спросила она.

— Аврора сказала, вы плохо себя чувствуете. Вы упали в обморок?

— Я не уверена. У меня закружилась голова, и мне пришлось присесть — это последнее, что я помню. На самом деле мне нужно просто посидеть спокойно минутку, и все пройдет. — Она нахмурилась. — Вы медик?

— Капитан пожарной службы. Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

Циркуляция. Ц была циркуляция. Он взял ее за руку и проверил пульс.

— У вас диабет?

Она, казалось, была неподвижна и утратила ориентацию.

— Нет, я… нет.

Положив два пальца ей под подбородок, он поднял ее голову, чтобы посмотреть, реагируют ли ее зрачки на свет. Ее кожа была потной. Осторожно действуя большим пальцем, он приподнял ей одно веко, потом другое. Ее зрачки реагировали на свет, и ее глаза были… Потрясающе голубыми. Он проверил ее дыхание на запах алкоголя, понюхал се волосы и одежду. Он был удивлен и испытал облегчение оттого, что она явно не была под влиянием спиртного. Она пахла свежесрезанной травой и подснежниками.

— Ты можешь помочь ей, пап? — спросила Аврора.

— Аврора ваша дочь? — Сара выглядела еще более смущенной, чем всегда.

Люди всегда удивлялись, и он привык игнорировать этот вопрос. Он не был экспертом, но ее пульс ему не понравился. Слишком быстрый и прерывистый. Что-то было не так.

— Просто предосторожность. Я отвезу вас в поликлинику. Это пятнадцать минут езды отсюда.

Аврора бросилась к машине и открыла пассажирскую дверь F-150, принадлежавшего департаменту.

— Возьмите меня за руку, — сказал он, протягивая руку Саре.

Она посмотрела на его руку, а затем ему в лицо.

— На самом деле мне просто нужно отдохнуть. Вы можете подвезти меня до дому…

— Нет, или поликлиника, или ваш частный врач.

— У меня нет врача.

— Тогда поликлиника. — Он немного наклонился и придвинул руку поближе. — Позвольте мне помочь. Это моя работа.

Ее глаза сузились. Резкость ее взгляда вызвала воспоминания из прошлого. Он в самом деле не особенно помнил ее в школе, но в этот момент его осветило узнавание. Он подумал, что припоминает эти сузившиеся глаза и взгляд, исходящий от нее украдкой, горький взгляд, которому было уже много лет, — дочка устричного фермера, которая приходила в школу с обветренными руками и плохим настроением.

Она ухватилась за его руку и позволила ему поднять ее на ноги.

— У меня ваши вещи, — сказала Аврора. Она была рядом, по другую сторону Сары. Вместе они помогли ей сесть на заднее сиденье. Собака впрыгнула в машину без колебаний. Уилл связался по радио с Глорией, чтобы сообщить ей, что происходит.

Когда они были уже на дороге, он посмотрел в зеркало заднего вида:

— Все в порядке?

Она была бледная и потная, глаза закрыты.

— Это просто дикость.

— Думайте об этом как о пути в объезд. И у вас остается шанс доказать, что я не прав, — сказал он.

— Очень мило.

Аврора тихо сидела рядом с ним, ее школьный ранец стоял у ног. На коленях у нее лежала сумка Сары. Они встретились глазами, и Уилл слегка кивнул: «Хороший звонок».

Каждые несколько секунд он проверял в зеркале, как там Сара. Тот факт, что она не сопротивлялась тому, чтобы он отвез ее в местную клинику, говорил сам за себя. Если человек по-настоящему болен или если ему есть что скрывать, он не согласится на поездку к доктору.

Собака сидела настороже позади машины. Уильям был рад, что кто-то наконец взял эту дворнягу. Он видел ее то тут, то там и думал, что ей недолго осталось. Слишком часто дворняги кончали смертью на шоссе. А другие исчезали поздно ночью, становились жертвами кугуаров, койотов или волков.

Домашние животные были часто предметом вызовов. Не было предписанного протокола, как вести себя с ними. Нередко собака бросалась защищать хозяина и не давала команде спасателей добраться до жертвы. И зачастую спасатели прибывали слишком поздно, чтобы спасти животное — или больше чем одно животное. Старые сказки о пожарном, спасающем котенка с дерева, были местной легендой.

Он проверил зеркало заднего вида. Сара Мун привалилась к двери грузовика.

— Сара, — громко сказал он. — Сара, вы меня слышите?

Аврора отстегнула ремень и повернулась.

— Эй, Сара. Сара? — Она посмотрела на отца. — Папа!

— Проверь ее пульс и убедись, что она дышит.

Аврора перебралась на заднее сиденье.

— Я почти уверена, что у нее есть пульс и она дышит.

— Продолжай ее трясти и разговаривать с ней. Мы уже почти приехали.

Он уже набирал номер скорой помощи. У поликлиники не было подходящего травматологического отделения, но скорая помощь там была первоклассной.

— Это капитан Уилл Боннер из Гленмиура, — сказал он диспетчеру. — Я направляюсь к вам с женщиной… ей лет двадцать с небольшим. Обычного роста и телосложения. — Это была не его специальность, и информация выдавалась не автоматически. «Светлые волосы, голубые глаза», — едва не сказал он, но подумал, что это не важно. Во всяком случае, для скорой помощи. — Она почувствовала слабость, может быть, упала в обморок.

— Измененное сознание? — спросил диспетчер.

— Не думаю. Она утверждает, что не принимает никаких лекарств и не диабетик. Сейчас она, похоже, потеряла сознание, но пульс есть. — Уилл, наверное, не должен был говорить так уверенно. — Мы в трех минутах езды от вас. Должен ли я остановиться и осмотреть ее?

— Просто приезжайте сюда. Мы приготовим для вас все необходимое.

Оставшиеся несколько миль через густой городской парк показались ему бесконечными. Он уже включил огни и сирену. Теперь он утопил стрелку спидометра, и все равно ему казалось, что прошла вечность. Мало помогало и то, что Аврора то и дело повторяла имя Сары, или то, что собака, чувствуя беду, начала подвывать.

В конце концов они прибыли к приемному покою поликлиники. Диспетчер не соврал: их уже ожидала команда с отлично оборудованной каталкой.

Мгновение спустя они провезли Сару сквозь крутящиеся двойные двери.

— Останься с собакой, — проинструктировал Уилл Аврору, ставя грузовик на парковку клиники. — Я должен убедиться, что она в порядке, и позвонить ее отцу.

— А что, если она не в порядке?

— Все равно я должен позвонить ее отцу. — Он снял темные очки. — Что ты с ней делала, Аврора? Я даже не знал, что ты с ней знакома.

— Это показывает, как мало ты знаешь.

— Аврора…

— Мы разговаривали пару раз, вот и все. Мы были в «Магическом бобе», и она показывала мне наброски.

— Она показалась тебе больной?

— Вначале нет, но потом я заметила, что она побледнела. Затем ее прошиб пот, и она закачалась. Я думала, она просто хочет попасть домой и отдохнуть.

— Ей повезло, что ты была рядом. — Ему хотелось обнять ее и насладиться тем, с какой гордостью Аврора смотрит на него. Вместо этого он сказал: — Я должен войти. Вернусь так быстро, как только смогу.

Команда из шести медиков собралась вокруг Сары. Она была в сознании, лежала на спине на койке поверх смятых бумажных простыней.

Она все еще была бледной. Ее руку охватывала манжета прибора измерения кровяного давления, и капельница уже была включена. Кислородная маска покрывала ее нос и рот. Пальцы ее правой руки были застегнуты липучкой, от которой провода вели к монитору.

— Эй, как вы себя чувствуете?

— Все в порядке. — Кислородная маска делала ее голос звучащим словно из глубины колодца. — Что с Фрэнни?

Уиллу понадобилось мгновение, чтобы сообразить, кто такая Фрэнни.

— Моя дочь осталась в грузовике с собакой. Мы позаботимся о ней, пока вы не вернетесь домой.

Медсестра встала около кровати, в руках у нее был ноны и пакет для капельницы.

— Я собираюсь позвонить вашему отцу, — сказал Уилл.

— Он, скорее всего, в гараже Маунгера, трудится над своим автомобилем.

— У него мобильник с собой?

— Вы можете попробовать. — Она продиктовала местный номер.

Уилл вытащил телефон и отошел в сторону, набирая номер. Но, увидев парня в лабораторном халате, оттащил его в сторону.

— Что мне сказать ее отцу? — спросил Уилл.

— Вероятно, обезвоживание, — сказал доктор. — Мы возьмем кое-какие анализы.

— Значит, нет оснований для тревоги.

— В настоящий момент нет.

Телефон переключился на голосовую почту, что не было удивительно. Покрытие мобильной связи в районе было не везде. Уилл оставил очень ясное сообщение: «Ваша дочь в порядке. Я отвез ее в поликлинику, потому что она упала в обморок. Вы должны приехать, как только получите это сообщение». Затем он отключился и сунул телефон в карман.

— Вы отлично справились, — сказала Сара слабым голосом, который эхом отдавался в кислородной маске. — Я оценила, как осторожно вы сообщаете людям плохие новости. Во всяком случае, теперь он не встревожится и у него не будет сердечного приступа.

— Надеюсь, что нет. — Уилл попытался представить свои ощущения при известии, что его дочь увезла «скорая помощь». Он, вероятно, не стал бы слушать дальше.

— Вы останетесь? — с неожиданной тревогой спросила она.

— Что? — Он был удивлен тем, что она хочет, чтобы он был поблизости. Словно порт в шторм, подумал он. — Нет проблем.

Он не планировал задерживаться, но ей нужно было только попросить. Он видел на ее лице куда больше вопросов, у нее были встревоженные глаза, но ему пришлось отойти, чтобы дать персоналу делать свое дело. Они брали анализы и наблюдали за мониторами, бомбардируя ее вопросами.

Вот перед вами Сара Мун, она давно выросла.

Пока персонал суетился вокруг нее, перебрасываясь медицинскими терминами, Уилл сунул пальцы в задние карманы, отойдя в сторонку, и встретился с ней взглядом. Она была расстроена. Ему хотелось сказать ей, что с ней все будет в порядке, но он не мог сказать этого с уверенностью. Молодые здоровые люди не падают в обморок у дороги без всякой причины.

Служба скорой помощи выглядела так же, как тогда, когда он привозил сюда Марисоль. Ему хотелось бы не помнить всех деталей, но он ничего не мог с собой поделать. Он припоминал коническую форму светильников над головой и зеленоватое свечение вокруг стола для исследований. Он знал низкий звук системы оповещения и звон инструментов на подносе.

Персонал рассосался, словно в одну минуту. Он подошел ближе к ее кровати и спросил:

— Чувствуете себя лучше?

— Нет. — Она сдвинула кислородную маску. Ее губы все еще были синеватыми. — Не смотрите так виновато. Это не ваша вина.

— Вы должны надеть это. — Он показал на маску.

— Мне нужно проверить, как там собака. Фрэнни не любит долго оставаться без меня.

— Аврора сможет позаботиться о ней. Она хорошо ладит с животными.

Сара расслабилась, откинувшись на подушку.

— Фрэнни у меня недолго, но, когда она доверилась мне, то прилипла, словно пластырь. Меня немного пугает то, как я к ней уже привязана. Можно подумать, что мы вечно были вместе. — Она снова надела маску.

— Собаки такими бывают.

По какой-то причине это утверждение показалось ей смешным. Он увидел улыбку, просиявшую в ее глазах, хотя маска закрывала ее нос и рот. Затем он понял, что она вовсе не улыбается. Слеза прокатилась по ее щеке и исчезла под маской.

О боже, подумал он. Вот почему он пожарный, а не доктор скорой помощи. Он лучше столкнется с горящим лесом, чем со слезами женщины.

— Хотите, чтобы я поискал доктора? — спросил он. — Вам больно?

Она покачала головой:

— Простите. — Она пробормотала что-то еще, чего он не разобрал. Затем сказала отчетливо: — У вас чудесная дочь.

— Спасибо. — Он слышал это часто и не уставал это слушать снова и снова. Он просто хотел, чтобы Аврора от этого тоже была счастлива. — Я горжусь ею.

Она закрыла глаза и задышала в маску.

Уилл почувствовал неловкость, что было для него непривычно. Благодаря своей работе он видел людей в самых разных обстоятельствах, часто в самые ужасные минуты их жизни. Он видел семьи, чье имущество превратилось в пепел, фермеров, чей урожай или сады были погублены огнем, детей, которые потеряли любимое животное. Его работа не похожа на пикник, но это его работа, и он знает, как ее выполнять. Несмотря на то что он предпочитает иметь дело непосредственно с огнем, он знает, как утешить человека, глядя ему в глаза. Он научился не отступать от чужой боли и понимал, что просто разделить их агонию не может. Он должен что-нибудь сделать.

Встревоженный, он оглядел палату. Почему они ей не помогают? Она казалась измученной, ее светлые волосы упали на брови. Он спокойно стоял рядом, стараясь не выказать беспокойства, потому что это могло расстроить ее. Он думал, не стоит ли погладить ее руку, попытаться каким-то образом успокоить ее. Но решил этого не делать. Лучше оставить ее в покое, дать отдохнуть.

Какая она странная птичка. Когда они были подростками, трудно было бы найти более разных людей. Он был полон мечтаний, которые бывают у успешного юного атлета. Она была для него загадкой. Он не знал ее, разве что она вносила раздражение в его жизнь. Не то чтобы он на этот счет беспокоился, по причине, которую он сейчас понимал слишком ясно, — она делала его смешным.

Он в первый раз вспомнил, как кто-то показал ему комиксы Сары, которые она озаглавила «Ад на земле». Школа не была спонсором этих публикаций. Хотя они были самой популярной вещью и переходили от ученика к ученику, как папироса марихуаны на вечеринке.

Уилл не вспоминал об этом долгие годы, а сейчас незрелые рисунки Сары отчетливо возникли перед его глазами. Она высмеивала все — от осеннего парада до еды в кафетерии и девочек, делающих косметические операции, — включая сестру Уилла, Брайди. Однако по большей части сарказм Сары распространялся на людей, к которым жизнь и все ее удовольствия приходили легко. На людей, которым не приходилось потеть ради оценок или бороться за спортивные достижения в команде, на людей, которые за обедом могли сидеть где угодно, ходить на свидания с кем захотят и очаровывать любого учителя в школе.

Таких людей, как Уилл. Она высмеивала его немилосердно. Ее откровенно дразнящие рисунки изображали его как создание с пустыми глазами, квадратной челюстью и такими широкими плечами, что он не мог пройти в двери. Его приводил в ярость этот персонаж из комиксов, озабоченный собственной важностью, одержимый заботой о своей внешности, использующий свой талант и обаяние, чтобы манипулировать любой ситуацией к своей выгоде.

Он притворялся, что смеется над «Адом на земле» вместе со всеми, но глубоко в душе карикатуры на него заставляли его корчиться от смущения. Хотя он никогда бы этого не признал, он знал, по какой причине ненавидит комиксы.

Потому что она была права насчет его. Ее портрет был абсолютно точен.

Может быть, он не был таким тупым и беззаботным, как на карикатуре, но он был самовлюбленным и подлым, каким она его и рисовала. Она протягивала ему зеркало, и ему не нравилось то, что он в нем видел.

— Сара! — У входа в отделение скорой помощи стоял Натаниель Мун. Он торопливо вошел. — Что происходит?

— Привет, папа. — Она приподняла маску и сделала героическую попытку улыбнуться.

Ее отец, казалось, был в ужасе. Он испытал неожиданное чувство общности с Натаниелем — они оба были отцами-одиночками.

Натаниель неловко погладил ее по плечу:

— Как ты? Что случилось?

Уилл рассказал ему обо всем, стараясь, чтобы все выглядело обыденно. Но он видел тревогу в лице Натаниеля: не было ничего обычного в том, чтобы молодая женщина упала в обморок.

Когда несколько минут спустя вошел доктор, на его лице было странное выражение. Он не то чтобы улыбался, но его походка была упругой. Уилл почувствовал себя лучше при виде доктора, который выглядел спокойным и уверенным.

— Мне пора, — сказал он, отступая, чтобы дать им побыть наедине.

— Спасибо, — пробормотал Натаниель.

Глаза Сары следили за доктором. У него в руках была папка.

— Ваши анализы готовы, — сказал он.

Часть четвертая

19

— Спасибо за то, что пришли, — сказала Сара в тот вечер, открывая дверь Уиллу Боннеру.

Он шагнул внутрь коттеджа, и ее пронзило чувство, что он слишком велик для этого места. Слишком высокий, слишком широкоплечий, слишком настоящий, и вообще слишком…

Фрэнни была в восторге от возвращения домой. Она весь день провела с Уиллом и с Авророй. Уилл предложил взять ее на ночь, поскольку Сара не должна была вернуться домой раньше девяти. Это было бы правильно, правильнее, чем просить его привезти собаку, но Сара была не в том состоянии ума.

— Уилл, я вам очень благодарна, — сказала она, и ее голос звучал исключительно спокойно.

— Не за что. — Он стоял с бейсбольной кепкой в руке и смотрел на нее. Он ожидал объяснений и, без сомнения, гадал, что произошло.

Сара поймала его взгляд. Единственное, что ей оставалось, — это сообщить: «Я беременна».

Вот. Слова сказаны. Новость, которую ей сообщил доктор, теперь повисла в воздухе, создавая невидимую, но неотвратимую реальность. Это было мгновение, которое изменило все — ее будущее, ее мечты, жизнь, которая, она думала, у нее будет. Она много раз воображала себе это, но не представляла, что первым сообщит эту новость почти незнакомцу.

К его чести, он воспринял эту новость довольно хорошо.

— Стоит принести поздравления?

— И да и нет. Я хочу сказать, это что-то, чего я хотела. Но… не сейчас. — Она все еще слышала слова доктора.

Она была беременна.

Неожиданно, невероятно, потрясающе беременна.

Это была воплощенная мечта. Это был ее самый ужасный кошмар. Она все еще была в шоке. Беременность была последнее, чего она ожидала. Точно, в последние несколько недель были определенные симптомы. Она думала, что ее задержка объясняется тем, что она перестала принимать хломид, и считала, что ее тошнит и у нее странные вкусы от расстроенных нервов. Сегодня она узнала, что всему этому была причина, и она не имела никакого отношения ни к концу ее брака, ни к началу новой жизни. Ребенок.

— Не могу сказать, как я благодарна вам и Авроре за то, что помогли мне сегодня, — сказала она. На мгновение она почувствовала себя словно в нереальности. Вот она стоит с мужчиной, которого когда-то обожала и ненавидела всей своей страстной подростковой душой. — Пожалуйста, присаживайтесь. Я хочу сказать, если у вас есть время.

Его сомнения были полны многозначительности. Они были незнакомцами, они были такими всегда. Не важно, сколько прошло времени со школы, она все еще была таинственной цыпочкой с хрупкими плечами, а он — похожим на бога атлетом.

— Спасибо, — сказал он и уселся на застеленную синелью софу.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— Я в порядке.

— У меня нет пива, но есть бутылка пино…

— Сара.

Она глубоко вздохнула:

— Я болтаю.

— Присядьте. — Он взял ее за руку и потянул на софу рядом с собой. — Послушайте, — сказал он, — чтобы это было ясно, — я хочу, чтобы вы знали, что я на сто процентов уважаю вашу частную жизнь.

— Насчет меня, ах… — Во рту пересохло. Она едва могла это подумать, однако выговорила: — Насчет того, что я беременна.

— Это целиком и полностью ваше дело.

Очень дипломатично. Он, вероятно, знал все скандалы между жителями в районе его пожарной части. Он объяснил, что в его положении он иногда должен налетать на людей неожиданно, с тем чтобы спасти тех, кто попал в беду. Он знал, у кого странные сексуальные игрушки в спальне и кто никогда не моет кухню или не возвращает книги в библиотеку.

— Я должна рассказать вашей сестре. Как вы, наверное, знаете, я ее клиентка.

— Вы с ней друзья?

— Нет. Она потрясающая, но это не то.

— Я думаю, сейчас вам нужен друг в большей степени, чем адвокат. Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

— Немного устала, но в остальном я в порядке. — Она посмотрела на него одновременно с любопытством и подозрением.

— Что? — спросил он.

— Бывали времена, когда Уилл Боннер разнес бы сплетню по всей округе.

— Это было много лет назад. — Он не отрицал, что старый Уилл так и поступил бы. — Люди меняются. Я изменился. И что бы вы ни намеревались делать в своей ситуации, это, безусловно, ваше личное дело.

Это замечание напугало ее. Она осознала его значение, затем яростно потрясла головой:

— О, я рожу этого ребенка. Я оставлю его. Никаких вопросов на этот счет.

И вопросов не было. Она слишком долго хотела этого и слишком много над этим работала.

— Тогда, я думаю, имеет смысл принести поздравления. — Он улыбнулся ей так искренне, что она моргнула.

— Спасибо. После доктора вы первый, кто меня поздравил. — Она сделала паузу. — Моему отцу это не пришло в голову.

— Я уверен, что он был обеспокоен тем фактом, что его дочь попала в скорую помощь.

— Я так не думаю. Просто вы заставляете меня чувствовать себя лучше в этой ситуации. — Она была не только очарована им, но и заинтригована. — Я не ожидала такого от вас.

Он рассмеялся.

— Я должен счесть это комплиментом, несмотря на то что, может быть, вы не это имели в виду. — Он расслабился на мягкой софе и выглядел так, словно всю жизнь провел здесь. — В любом случае, если вы хотите поговорить или хотите чем-то поделиться…

Она гадала, не отвисла ли у нее челюсть до полу. Уилл Боннер, протягивающий ей руку дружбы? Что не так на этой картинке?

Может быть, это часть его работы — проверять истеричных беременных женщин и убеждаться, что они в порядке.

Она почувствовала, как он смотрит на нее, и осознала, что не ответила. Когда она собралась с духом, это был вопрос:

— Почему?

— Почему — что?

— Почему вы пригласили меня исповедаться перед вами?

Против ее воли она чувствовала, что он притягивает ее взгляд как магнит. Его широкие плечи выглядели так, словно могли выдержать весь груз мира.

— Вы здесь одна. И вы только что получили важное известие.

— Вы исключительно добрый человек, — сказала она, изучая его. Так же отлично выглядит, подумала она. Новый, улучшенный внутри! — Когда это случилось? Где гот Уилл Боннер, который называл меня устричной девочкой?

Он развел руками, ладонями кверху.

Поправка, подумала она. Он выглядит не так, как в школе. Он выглядит намного лучше. Он наполнился разумом и чувством, и его улыбка глубокая и искренняя, и она идет изнутри. Его глаза — ореховые, как она без труда вспомнила, — в уголках окружены морщинками, они добавили характерности внешности, которая когда-то выглядела чересчур совершенной.

— Я в самом деле называл вас устричной девочкой?

— Вы и вся баскетбольная команда.

— У нас были прозвища для всех девчонок. Поверьте мне, вам могло повезти еще меньше. А я ведь был персонажем ваших комиксов.

— Если это имеет значение, я сожалею об этом.

— Не жалейте. Может быть, то, что я видел себя в комиксах, сделало меня лучшим, чем прежде, человеком.

— Этим вы обязаны своим родителям, а не моим рисункам.

— Разве вы слушались родителей, когда учились в школе?

— Я едва помню, чтобы я разговаривала с ними.

— Мой случай.

Пустая болтовня. Она, Сара Мун, болтает ни о чем с Уиллом Боннером. В школе он был такого сорта человеком, на которого вы смотрели и думали, что у него впереди большое будущее. Она обычно фантазировала о нем. Она и любая другая девочка из школы.

— Я хочу, чтобы вы знали, что можете сказать обо всем Авроре. Она, наверное, не знает, что подумать.

— Да, она хотела поехать со мной, но я заставил ее остаться дома. Сегодня школьный вечер. Но не мне сообщать ваши новости.

Она почувствовала, как по ее щеке поднимается жар, как ртуть в термометре.

— Аврора потрясающая, — проговорила она. — Вы должны безмерно ею гордиться. — Она подумала, сколько раз она изучала фотографию Уилла и Авроры в кабинете Брайди. Сара не установила связи между крошечным ангелом на картинке и почти взрослой дочерью Уилла. Люди оставляют фотографии в рамках на веки вечные, подумала она. Потому что им лень их поменять или потому что они хотят остановить время?

— Я горжусь.

Продолжая разговаривать, она молчаливо настаивала. «Не заставляй меня тянуть из тебя твою историю щипцами».

Он ничего не сказал.

— Так что я предполагаю, что она ваша приемная дочь, — попыталась Сара.

Он кивнул:

— Я женился на ее матери летом после окончания школы. Юридически усыновил Аврору через пару лет после этого. Иногда я чувствую себя больше ее старшим братом, чем отцом.

Он не сказал, что случилось с ее матерью.

Ты не станешь спрашивать, подумала она.

— Что в вашем взгляде? — спросил он.

— Я на вас не смотрела.

— Смотрели, точно. Я видел. О чем вы думаете?

— О том, что вы сказали о матери Авроры. Это будет занимать меня долгие часы, я буду гадать что да как.

— Да? — Он повернулся на софе и встретился с ней взглядом. — Насчет чего вы будете гадать?

— Аврора сказала мне, что вы с… женой по-настоящему близки, но она теперь живет в Вегасе.

На мгновение он застыл. Затем уронил локти на колени и переплел пальцы.

— Это только половина правды. Марисоль действительно живет в Вегасе.

— А другая половина?..

— Авроре было трудно принять наш разрыв.

Он был другим, когда говорил о своей дочери. В нем были глубина и нежность, Сара и не подозревала, что он на это способен.

— Мне жаль, — спокойно сказала она. — Я прошу прощения за то, что затронула больную тему.

Он продолжал смотреть на свои руки.

— Она меня бросила. Такое случается.

Между ними установилась новая тишина. Она была не неловкой, но полной мягкого понимания.

Разговаривая с ним, Сара чувствовала себя до странного в безопасности. И ей определенно нужно было поговорить. Он был абсолютно прав, когда заметил раньше, что ей нужен друг. Она ощущала сверхъестественную потребность рассказать ему, что она чувствует теперь, когда ее брак кончился и в ту же минуту началась новая жизнь. Сегодня она не смогла поговорить с отцом — он был слишком встревожен и ощущал себя не и своей тарелке, чтобы анализировать и рассуждать. С Уиллом она чувствовала, что взорвется, если не даст словам вырваться наружу, и казалось, он это превосходно понимает. Он делал одну вещь — слушал, полностью погрузившись в процесс. Она гадала, чувствует ли он то же мгновенное расположение, как и она, или он просто старается быть милым. Это не имело значения. Были вещи, которые она не могла больше хранить в себе.

— Мы с Джеком отчаянно хотели завести детей, — сказала она. — Джек мой бывший муж, вернее, скоро станет таким.

Уилл ничего не сказал. Да ей это было и не нужно.

— Хотите услышать кое-что странное? — предложила она.

— Разве у меня есть выбор?

— Нет, если вы остаетесь на софе.

— Я никуда не тороплюсь. Расскажите мне кое-что странное, Сара Мун.

— Это так странно, что практически нечто космическое. — Она была словно грешник, который не может сдержаться на исповеди.

Он откинулся назад и охватил руками колено.

— Попытайтесь рассказать мне.

— Я забеременела не оттого, что спала со своим мужем.

— Я здесь не для того, чтобы судить вас. — Он подвинулся на софе так, чтобы видеть ее. Легкий румянец на его щеках был до странного мил.

— Подождите, это не то, что вы думаете. Я забеременела не оттого, что спала с кем-то.

— Я не могу сообразить, к чему вы клоните. — Теперь он, вероятно, думает, что она сошла с ума.

— Дело в том, что я на девяносто девять процентов уверена, что мой ребенок был зачат в тот самый момент, когда рухнул мой брак. Я думаю, это знак или что-то вроде.

Он молчал. На лбу образовались складки.

— Простите, — сказала она. — Я не должна была вываливать все это на вас.

— Я просто пытаюсь уяснить себе механику… ну, вы понимаете.

Его лицо покраснело еще больше.

Она была до странного очарована его смущением.

— Мы проходили лечение от бесплодия. Это была наша двадцатая попытка. День зачатия был последним днем, когда мне делали искусственное осеменение. — Она заколебалась. — Не слишком ли много информации для вас?

— Возможно. Но не позволяйте этому остановить вас.

Она и не собиралась останавливаться.

— Так что, когда я проходила процедуру, Джек был кое с кем еще. — Мими Лайтфут, подумала она. Мерзкая Мими Лайтфут. — Не могу поверить, что я выставила на обозрение все это грязное белье.

— Меня не так легко шокировать, — заверил он ее, и, нрав он был или нет, она поверила ему.

— Вот что было, когда мечта всей жизни превратилась в реальность. — Она покачала головой. — Это, должно быть, звучит для вас как безумие.

— Что, исполнение мечты? Такое случается не каждый день.

Она испустила вздох облегчения.

— Спасибо. Так что теперь если и нужно принимать какое-либо решение, так это насчет того, когда и как сказать Джеку о том, что я беременна, и изменит ли это отношения между нами. Я хочу сказать, я должна подумать о воссоединении ради ребенка Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. Разве ребенок не заслуживает шанса вырасти с обоими родителями в одном и том же доме?

— Вы спрашиваете меня или размышляете вслух?

Она вспыхнула, припомнив его обстоятельства.

— Второе. И у меня пока нет ответов. Все произошло слишком быстро, чтобы я могла рассуждать спокойно. — Она схватила с кушетки подушку и прижала ее к себе, потому что ей нужно было за что-то ухватиться. — Это такая вещь, о которой ты фантазируешь — снова и снова, — как ты получаешь известие о том, что беременна, и говоришь мужу, и представляешь себе выражение его лица. Это всегда так ярко и так романтично. — Она почувствовала свежий приступ гнева по отношению к Джеку Он ограбил ее и в этом тоже.

— Мой совет? — спросил Уилл и не стал ждать ее реакции. — Не торопитесь с любым решением. А тем временем будьте счастливы из-за ребенка.

— Такой сумасшедший выбор, — сказала она. — Не могу представить, какой будет моя жизнь, что бы я ни решила.

Он улыбнулся ей ободряюще:

— Не сомневаюсь, что вы справитесь. Вы молоды и здоровы, и у вас будет ребенок. Это в любом случае хорошо.

Слова ободрили ее и заставили воспарить. Она была поражена, когда обнаружила, что все еще сидит рядом с ним на софе, а не парит где-нибудь в облаках.

— Спасибо, — прошептала она. — Я наконец начинаю чувствовать, что это и в самом деле лучшая новость из всех, какие я когда-либо получала.

— У меня для вас еще совет, — сказал он. — Я никогда не был раньше в вашей ситуации, но я знаю, на что похож развод. Уверьтесь, что вы не позволите себя довести. Сходите с ума. Бейте посуду. Бросайте вещи.

— Вы шутите.

— Разве похоже, что я шучу? Вы будете поражены, как хорошо влияет на ваше настроение швыряние вещей и битье посуды.

— Я не сердита. Я счастлива из-за ребенка. Я хочу сказать, это будет серьезный вызов, но это и вправду благословение, и я… счастлива. Не сердита.

— Вы рассердитесь, и это нормально. И если вы и в самом деле не хотите потерять его и причинить ему вред, обратите свой гнев на внешние объекты. Хотите, я принесу вам коробку фарфора из дешевого магазина?

— Я справлюсь и без этого. Но спасибо. — Она почувствовала, что он смотрит на нее. — Что?

— У вас чудесная улыбка. Не помню этого о вас.

— Я не была милой и редко улыбалась.

Он кашлянул.

— Сомневаюсь. — Он изучал ее с выражением, которого она не могла понять. — Так что, вы будете в порядке? — спросил он.

— Черт, это сложный вопрос. Сегодня вечером, я думаю, мне будет хорошо. Это был по-настоящему странный день, и хорошо, что есть с кем поговорить. Я собираюсь сделать все, чтобы быть в порядке.

— Это хорошо, Сара. Я здесь, чтобы помочь. Помните об этом.

Она свернулась клубком на софе.

— Я буду помнить.

Она чувствовала себя с ним уютно и была благодарна за напоминание, что она не одна.

— Вот что мне любопытно: вы не покидали Гленмиура. Я всегда думала, что вы уедете куда-нибудь далеко-далеко.

— Я планировал это, но планы меняются. В любом случае мне пора. — Он уперся руками в колени.

Фрэнни уныло смотрела на него.

Не уходи, подумала Сара.

— Конечно, — сказала она.

Он подошел к столу и написал что-то на листке бумаги.

— Мои номера. На станции, домашний и мой мобильный.

Он протянул ей листок.

Она поблагодарила и пошла проводить его до грузовика.

— И передайте спасибо Авроре. Она сегодня была великолепна.

— Звоните в любое время. Вам не нужен повод. — Он наклонил голову и с любопытством оглядел ее. — Разве я сказал что-то смешное?

— Нет. — Сара не могла с собой ничего поделать. Он заставлял ее улыбаться. — Это просто — вы лучший пожарный, которого я когда-либо встречала.

20

Когда Аврора бралась за домашнее задание по социологии и взяла интервью у Сары Мун, она и не думала, что все обернется так драматично. Теперь она гадала, не получит ли от учителя за это дополнительные бонусы. Или выложит эту историю на школьный веб-сайт, как интервью Глиннис с отцом Авроры. Конечно, учительница захочет знать, чем закончилась история со скорой помощью, а у Авроры не было ответа на это. Ее отец сказал ей, что это дело Сары и она, если захочет, объяснит ей, что случилось. Или нет.

Ее отец превосходно умел хранить секреты. Люди думали, что, поскольку он капитан, он проводит все свое время в борьбе с огнем. Но, кроме того, он получал просьбы выловить обручальное кольцо из канализации или расспросить детей, которые попали в места, где их не должно было быть. Однажды Этан Паркер взобрался на городскую водонапорную башню и слишком испугался, чтобы слезть с нее, так что ее отец отправился снимать его. Мама Эдди один раз попросила его вытащить птиц из ее каминной трубы и открыла дверь в шелковом пеньюаре. Глория позволила этому случиться.

— Как насчет поиграть в один-один? — Отец открыл заднюю дверь и бросил в нее баскетбольный мяч.

— Я занята, делаю уроки. — Она подошла к двери и бросила мяч в корзину. Благодаря отцу она была в хорошей спортивной форме. Было невозможно, оставаясь его ребенком, не быть отлично подготовленным в баскетболе, бейсболе, футболе и лакроссе.

— Мы оставим время для уроков, — уверил он ее, дотягиваясь до мяча.

Она отступила и повернулась, чтобы блокировать его.

— Тебе потребуется целый вечер, чтобы побить меня. Когда она была маленькой, он ей поддавался. Позже он подталкивал ее и бросал ей вызов. Когда тебя растит парень, одно хорошо — это означает, что тебя автоматически принимают все бандиты в школе. И когда они с отцом играли, они разговаривали. По какой-то странной причине беседа удавалась им лучше, когда они пытались победить друг друга.

— Как случилось, что ты никогда не говорил мне, что знаешь Сару Мун со школы? — Она провела подачу и бросила мяч в кольцо.

Он схватил мяч, чтобы отразить атаку.

— Я бы не сказал, что я знаю ее. Я знал, кем она была. Мы учились в одном классе.

— Так что дай мне угадать, — сказала Аврора, следя за ним, хотя это и было бесполезно. — Ты был бандитом, а она была паинькой.

Ее отец задумчиво вел мяч.

— Что заставляет тебя думать, что она была паинькой?

Аврора улыбнулась. Он попался на крючок.

— А то! Люди, которые вырастают в художников или в компьютерных гениев, всегда бывают в школе паиньками. Или чудаками. Большинство художников — чудаки. Какой была она?

— Чудачкой, я полагаю. — Он сделал обманное движение, ведя мяч за спиной. — Для человека, который никогда не учился в старших классах, ты, похоже, много чего знаешь об этом.

Она добралась до мяча.

— Ты вчера вечером смотрел ее комиксы в Интернете, — сказала она. — И оставил страницу открытой.

— После того как я отвез ее в больницу, мне стало любопытно, вот я и посмотрел ее страничку.

Аврора сделала выпад за мячом, но отец уклонился Иногда она не знала, что у него на уме.

— Почему? — спросила она. — Почему тебе стало любопытно?

Он сделал легкий выпад, потом забросил мяч в кольцо. Вот так.

— Большинство ребят, которые были в школе чудаками, выросли в интересных людей.

— Итак, на что она была тогда похожа?

— Она обычно рисовала комиксы, — уклончиво ответил ее отец, позволяя ей ухватить мяч в отдаче.

— Как для школьной газеты, ты хочешь сказать?

Сара не упомянула об этом в интервью.

Он покачал головой:

— Это были подпольные комиксы. Ты знаешь, что это такое?

— Они были порнографическими? — Она вела мяч то одной рукой, то другой, хотя и понимала, что это технически нечестно.

Щеки ее отца покраснели.

— Нет, не могу поверить, что это первое, что ты подумала. Комиксы были сатирические, как бы ты сказала. Они были противоречивые. Она высмеивала школьную администрацию и других учеников.

— Ха-ха. Ты хочешь сказать, что она высмеивала тебя. — Она попыталась сострить, но острота получилась плоской.

— Она делала из меня болвана с коэффициентом интеллекта речного камня. Она обычно смеялась над людьми, которые выглядели слишком удовлетворенными или самодовольными.

Аврора отобрала мяч. Ее тревога о Саре Мун отлегла.

— Почему же никто ее не остановил?

— Это было увлекательно, даже тогда. Ребята передавали друг другу экземпляры ее рисунков в ту же минуту, как они появлялись на свет.

— Итак, если ты развлекался, ты мог выйти из положения.

— Некоторое время так оно и было.

— Мне стоит помнить об этом. — Она попробовала другой рывок, он прошел неудачно, она распласталась на асфальте подъездной дорожки и свалилась в розовые кусты.

Ее папа просигналил «время» и вытащил две банки газировки из холодильника. Они сидели на задних ступеньках, в прохладе вечернего воздуха.

— Я смотрела альбом выпускников в бабушкином доме, — призналась Аврора. — Там не так много информации о Саре Мун, но куча всего о тебе. — Ее отец был по-настоящему золотым мальчиком, он выглядел слишком хорошим, чтобы это было правдой. Он был таким симпатичным, что это смутило ее.

— Тебе, должно быть, страшно наскучило у бабушки с дедушкой, раз ты полезла в старые альбомы, — сказал он.

— По большей части там скучно, — согласилась она и глотнула газировки. Она не могла объяснить, с чего ее потянуло к старым книгам в студии бабушкиного дома и почему фотографии и небрежно написанные записки от друзей заинтриговали ее. Она предположила, что это, должно быть, потому, что папа на самом деле не очень много рассказывал о себе.

— Ты что-нибудь выяснила? — спросил он. — О Саре, я имею в виду.

— Ничего интересного. Она красила волосы в черный цвет.

— Я думал, я это помню.

— Что ты вообще ей сделал?

— Не помню. Я, наверное, дразнил ее. Я тогда дразнил всех и каждого.

Аврора глотнула еще газировки и позволила газу сформироваться в твердый шарик у нее в животе. В подходящий момент она его выдохнула с долгой отрыжкой.

Ее папа посмотрел на нее.

— Неплохо, — сказал он, затем сделал глоток и отозвался еще более долгой и громкой отрыжкой.

Аврора гадала, заинтересовала ли его отца Сара Мун. Может быть, он думает пригласить ее на свидание, — от такой возможности Авроре захотелось нахмуриться. Она ненавидела, когда он ходил на свидания. Не то чтобы она думала, что он все еще верен ее матери. Это, как и мама, давным-давно прошло. Аврора не хотела, чтобы он ходил на свидания, потому что это означало, что его у нее крадут. Она никогда ему этого не говорила. Это заставило бы ее выглядеть совершенно избалованным ребенком.

А она не была избалованной. Она просто не хотела делить своего папу ни с кем другим. Такого и без того хватало. Каждые несколько дней он покидал ее. Несмотря на то что она знала, что это его работа и что он вернется к ней в конце каждой смены, она ненавидела, когда он уходил.

Она должна была хотеть, чтобы он был счастлив. Она и хотела, чтобы он был счастлив — но с ней, а не с какой-то другой женщиной. Она была польщена, когда увидела, что он ищет Сару в Интернете, но теперь, когда они с Сарой встретились, Аврора была встревожена. Когда ее отец был не на дежурстве, он был нужен ей рядом, К счастью для Авроры, женщины, с которыми он встречался, долго не задерживались. Они практически все влюблялись в ее папу. Каждый, у кого хотя бы наполовину были мозги, мог видеть, что он лакомый кусочек, который к тому же был милым и забавным. Но он никогда в них не влюблялся.

Однако пару раз он был близок к этому. Там была эта работница с плантации органического чая из Гуалалы, которая носила топы из натуральных волокон без бюстгальтеров и имела нулевое чувство юмора. Она ему нравилась, но Аврора, похоже, заставляла ее нервничать, так что и она надолго не задержалась. О, и еще эта модель из Сан-Франциско, рекламировавшая купальники. Кое-какие журналы устроили фотосессию на пляже Уайлдкэт, и все модели и персонал остановились в гостинце «Золотой орел». Ее отец несколько месяцев ходил на свидания с Мэгги, разъезжая по всему городу.

Это становилось серьезным, и тогда в один прекрасный день Аврора свалилась с гимнастического снаряда в школе и сломала ключицу. Ее отец отменил свидания с Мэгги, она пришла в ярость и порвала с ним. Так Аврора кое-что узнала в тот день: она имеет огромное влияние на своего отца.

Она старалась не думать обо всех тех случаях, когда она использовала свое влияние. Иногда у нее начинал болеть живот, как раз когда он приглашал женщину на свидание. В другой раз ей нужно было, чтобы папа помог ей с домашней работой. Казалось, что каждый раз, как он испытывал определенный интерес к женщине, у Авроры начинался какой-нибудь кризис и она требовала его внимания целиком и полностью.

Тетя Брайди видела ее насквозь и велела ей прекратить это. Мало что может укрыться от тети Брайди.

К счастью, ее отец долгое время никого не встречал. Никого, с кем бы у него завелась своя компания, во всяком случае.

Уилл посмотрел на часы. Они с Авророй были приглашены к его родителям на обед. Его мать приглашала всю семью — его и Аврору, его сестру с мужем — каждую пятницу вечером. Уилл всегда присутствовал, если ему позволял рабочий график. Аврора собиралась долго и тщательно. Он не представлял, что она делает в ванной в течение сорока пяти минут всякий раз, как они куда-нибудь выбирались. И в глубине души он не хотел этого знать.

— Пойдем, Аврора! — прокричал он из кухни.

— Пять минут, — ответила она.

Это он уже слышал и пять минут назад.

— Сейчас, — сказал он. — Мы уже опаздываем.

Не слишком довольная его нетерпением, она спустилась вниз. От нее пахло фруктовыми духами, каждый блестящий черный волос на месте, а косметика наложена уверенной рукой.

Косметика. На тринадцатилетней.

— Что такое? — спросила она, хватая свою огромную потрепанную сумку и ставя ее перед собой, словно щит.

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя так сжата челюсть, как будто что-то беспокоит тебя.

Он с усилием расслабил челюсть и что-то ей ответил. Иногда они пререкались, словно дети, и стоило начать, как невозможно было остановиться.

Похолодало не по сезону. Он потянулся к сиденью машины и достал древнюю, но чистую лиловую шерстяную куртку с кожаными рукавами и отделкой, украшенную красными буквами. Он носил ее со школы, когда заполучил эти буквы, немыслимая почесть. Следующие три года он щеголял в этой куртке, надевая куртку словно почетную мантию, а теперь она была реликвией. Она не имела для него цены, просто напоминала: «Не задирай нос». Он держал ее в грузовике и время от времени надевал туманными вечерами, когда холод пробирал его до костей.

Они сели в грузовик, и он включил радио. Из колонок понеслась песня — «Что сделала Кейт».

— Меня ничего не беспокоит.

— Это не так, точно. Давай, папа. Ты можешь мне рассказать.

— Забудь об этом.

— Почему? Почему ты мне не говоришь?

— Ты меня неправильно поймешь и рассердишься.

— Обещаю, что не буду сердиться.

Он положил руку на рулевое колесо и потянулся, чтобы убавить громкость. Иногда самое лучшее — просто успокоиться.

Она выключила радио.

— Я же сказала, что обещаю.

— Я забыл, о чем мы говорили.

— Когда доходит дело до меня, ты забываешь обо всем. Ты забываешь обо мне.

— Вот видишь? Ты уже разозлилась.

— Потому что ты больше не говоришь со мной.

— Мы разговариваем все время.

— О том, сколько молока осталось в холодильнике, и сколько дырочек у меня на обеденной карточке, и что мне задали на дом. Это не разговоры, папа. Это… просто инвентаризация.

Черт. Где она этого набралась? То ли Брайди тайком подготовила ее, то ли вторая хромосома снабдила ее этими бессмысленными, но настойчивыми вопросами?

На единственном светофоре в городе зажегся красный свет. Он затормозили на перекрестке с кафе «Белая лошадь» на углу. Вечер был в самом разгаре, кафе предлагало выпивку за полцены и устрицы на барбекю. Парни вроде него, закончившие дневную работу, сидели в кафе, играя на бильярде и глядя по сторонам, никуда не торопясь. Уилл ничего не мог с собой поделать, он почувствовал укол зависти, потому что это не были парни вроде него. Они были примерно его возраста, но он сомневался, чтобы кому-нибудь из них пришлось растить подростка. Иногда было трудно удержаться и не сожалеть о вещах, которых он был лишен.

Уилл посмотрел на угрюмую девочку рядом с ним. Падающий свет фонарей освещал ее нежный профиль, и он напомнил себе, что она оказалась в его жизни не по своей воле. И не ее вина, что мать бросила их и она осталась с Уиллом, который находил девочку-подростка более таинственной и непостижимой, чем сама Вселенная.

— Зеленый свет, — жестом показала она.

Он нажал на акселератор и выехал из города.

Аврора наклонилась вперед и включила радио.

— Ты никогда не говоришь мне, в чем дело.

Они были приблизительно в минуте езды от фермы его родителей, где он вырос и жил до девятнадцати лет, когда завел жену и ребенка и собственный дом в городе.

В конце концов, это было уже что-то. Ссора не могла длиться больше одной минуты.

— Ты действительно хочешь знать, что у меня на уме?

— Да. Я действительно хочу знать.

— Ты самая хорошенькая девочка во всем мире, и я говорю это не просто чтобы сделать тебе приятное.

— Ты мой папа. Конечно, ты должен так думать. — Ее голос смягчился. — Но все равно спасибо.

— И это заставляет меня гадать, почему ты раскрашиваешь свое лицо каждый день всей этой косметикой. — Даже не глядя на нее, он почувствовал, как она рассвирепела, и взял ее за руку. — Помни, это ты хотела знать, что у меня на уме.

— Я не раскрашиваю себя, — сказала она. — Это называется макияж.

— Ты в нем не нуждаешься. Ты гораздо привлекательнее такая, какая есть.

— Ты вечно ругаешь меня из-за косметики, — пожаловалась она.

— Почему нам не оставить эту тему, и я буду держать рот на замке?

— Папа…

— Мы приехали. — Он с облегчением въехал на гравийную подъездную дорожку родительского дома. Ему не хотелось ссориться с Авророй. Он не хотел ранить ее чувства, сообщая, что косметика делает ее слишком взрослой. А он надеялся, что она никогда не станет такой.

— Звонок спас тебя, а? — Аврора вытянула ноги и спрыгнула с грузовика. Когда она соскальзывала на землю, он заметил полоску обнажившейся плоти между ее топом и поясом джинсов.

— Аврора.

Она, без сомнения, знала, о чем он говорит, и натянула рубашку, которая не прикрывала пупка.

— Пошли, папа…

— Прикройся, — сказал он. — Мы уже говорили об этом раньше.

— Я не взяла другой рубашки.

— Делай, как тебе говорят, Аврора. Я не знаю почему, черт побери, все наши разговоры заканчиваются ссорами.

Он начал стаскивать с себя куртку, чтобы набросить на нее.

— Я только что вспомнила, — сказала она, залезая в сумку. — Я взяла свитер.

— Соображаешь, — усмехнулся он. — Ты приготовилась к тому, что у меня будут возражения.

Тед и Нэнни, колли его родителей, с лаем уже бежали им навстречу. К перилам на крыльце были прислонены велосипеды, принадлежащие Брайди и Эллисону. Его сестра и ее муж разъезжали повсюду на велосипедах, тренируясь для какой-то гонки в триатлоне.

Тетя Уилла Лонни, у которой был маленький авиабизнес, вышла поздороваться. Последние два десятка лет она отвечала за перевозку цветов с фермы и других местных заведений туда, где они были нужны.

— Я бы хотела остаться и посидеть с вами, — сказала она, — но у меня еженедельная поставка в этот отель в Вегасе.

— Лас-Вегас? — навострила уши Аврора. — А я могу поехать?

— Конечно. — Тетя Лонни сказала с легкой улыбкой. — Я люблю компанию.

Уилл постарался не показать, что этот разговор встревожил его Аврора время от времени летала со своей двоюродной бабушкой в Де-Хэвиленд-Бивер. Когда доходило до ее матери, ребенка охватывала надежда, несмотря на то, что Марисоль не трудилась больше звонить даже в день ее рождения.

Шэннон Боннер вышла на крыльцо, чтобы поздороваться с ними и попрощаться с сестрой.

— Бабушка! — подбежала к ней Аврора. В долю секунды она превратилась из несносного младенца в обыкновенного ребенка.

Уилл от всей души желал, чтобы она оставалась такой. Дети были его любимыми представителями человеческого общества. Пока она оживленно болтала с бабушкой,

Уилл попрощался с тетей Лонни и остановился погладить собак. Нэнни состарилась, бока ее ввалились, ей было уже четырнадцать лет. Тед был вполовину ее младше и наполнен неутомимой энергией, свойственной колли. Он носился кругами и прыгал на Аврору до тех пор, пока мать Уилла не приказала ему сесть.

Его родители поразительно соответствовали стилю графства Марин. Они встретились в Беркли, с честью окончили колледж и сбежали в Марин, чтобы жить поближе к земле. Вооруженные высшими отметками в политологии и социологии, они подписались на «Новости Матери-земли» и «Роллинг стоун» и стали фермерами.

Не очень успешными, во всяком случае поначалу. Они отказались использовать для урожая химикаты и искусственные удобрения, и повезло им не сразу.

В конце концов, столкнувшись с банкротством, они нашли вид растений, которые, будучи легальными, приносят хороший доход, — цветы. Климат и почва превосходно подходили для пасхальных лилий, звездочетов и амариллисов и целой радуги других разных цветов. С ростом района бухты они получали массу заказов. Хотя Боннеры так и не сколотили состояния на своих цветах, они, как правило, сводили концы с концами, а о большем и не мечтали.

Брайди и Уилл росли в атмосфере естественности, просвещения и безусловной любви. Каждый в своем роде сделал блестящую карьеру в школе, и их ожидало превосходное будущее.

Когда вместо того, чтобы поступить в Стэнфорд или Беркли, Уилл предпочел осесть в Гленмиуре с женой и ребенком, люди качали головой и сочувствовали. «Бедные Агнус и Шэннон Боннер», — говорили они. У Уилла весь мир был под ногами, и он отверг его одним махом. Его родители, должно быть, были в ужасе.

Люди, которые так думали, не знали Боннеров. Они не понимали, что успехи детей никогда не были их программной установкой. Агнус и Шэннон не ходили на вечеринки с коктейлями, чтобы похвастаться достижениями своих детей, академическими, атлетическими или социальными.

Все, что они хотели для Уилла и Брайди, было так просто, что это казалось непостижимым для большинства родителей графства Марин, — они желали им счастья.

Вместо того чтобы увидеть в Авроре и Марисоль бремя, Боннеры восприняли их как благословение. Насколько мог сказать Уилл, его родители никогда не думали с сожалением о том, что могло бы быть. Они никогда не напоминали ему многозначительно о будущем, которое могло бы у него быть.

Конечно, были учителя, консультанты и тренеры в школе, которые так никогда и не простили ему, что он повернулся спиной к учебе, спортивным контактам, шансу соревноваться с лучшими. К счастью, Уилл не имел обязательств ни перед кем, кроме своей семьи.

Черт, он так счастлив, думал он, глядя на свою мать и Аврору. Взявшись за руки, они вошли в дом и выглядели скорее как лучшие подруги, чем как бабушка и внучка. Его мать носила длинные волосы, и на ней были джинсы и связанный вручную свитер.

Она была маленькой, немногим выше Авроры. Люди всегда удивлялись, как такая крошечная женщина, как Шэннон, может быть матерью здорового, шести футов роста Уилла Боннера… пока они не встречали Агнуса. Тогда они понимали.

— Привет, здоровяк, — прогудел Агнус, когда Уилл вошел в дом. — Как дела?

Они углубились в разговор на обычные темы — погода и политика — за обедом, состоявшим из лазаньи и салата из домашних овощей.

— Аврора не в настроении, — сказала Брайди. — Я вижу, как она закатывает глаза.

Аврора вспыхнула, но не стала отрицать своего плохого настроения.

— Просто дела и погода. Две вещи, с которыми ничего нельзя поделать.

— Что бы ты хотела обсудить? — покладисто спросила Шэннон.

Аврора пожала плечами:

— Ненавижу, когда я единственный ребенок.

— Ты знаешь, ты можешь всегда пригласить с собой подругу, — сказала ее бабушка.

— Это совсем другое. — Она показала вилкой на Брайди и Эллисона. — Вы, ребята, должны завести ребенка. Тетушка моей подруги Эдди завела ребенка, и это самая классная вещь на свете, и она теперь все время присматривает за малышкой.

— Работа для меня, — сказала Брайди.

Эллисон в ту же минуту произнес:

— Мы должны подождать.

Они обменялись взглядами, и Уилл был уверен, что эта тема поднимается не в первый раз.

— Думаю, вам стоит на это решиться, — посоветовала Аврора.

Уилл спрашивал себя, не знает ли она о ситуации с Сарой Мун больше, чем он ей рассказал. Несмотря на то что у него было разрешение Сары рассказать Авроре о беременности, он не упоминал об этом при дочери, но, может быть, она узнала сама.

— Значит, ты любишь малышей? — заинтересовалась Шэннон.

— В качестве кузенов. И не все время.

— Знаете, что самое забавное с детишками? — весело спросил Эллисон. — Стоит их завести, и они все время оказываются рядом.

После ужина Аврора и Брайди быстро убрали со стола, чтобы посмотреть «Американский идол». Уилл, его родители и зять растянулись в комнате с телевизором, причем Уилл не понимал, что другие находят в этом шоу. Они были членами клуба, к которому он больше не принадлежал — благодарение Богу.

Оставив своих родителей и Эллисона за кофе и разговорами, он ушел в студию, прилегающую к гостиной. Студия, которая использовалась как офис компании, была уставлена тысячей книг, хранящихся на стеллажах, купленных в местной библиотеке, когда ее реконструировали.

Комната дышала воспоминаниями, среди книг на полках стояли «Краткий оксфордский словарь английского языка» и полное собрание сочинений Эвелла Гиббонса.

Расти сыном интеллектуалов и политических активистов не казалось Уиллу чем-то из ряда вон выходящим. Он провел много часов за дубовым столом, делая домашние задания, пока родители трудились над конторскими книгами за соседним столом. Он все еще помнил луч света, исходящий из затененной зеленой лампы, и скрип карандаша на грубой второсортной бумаге своего блокнота.

Чувствуя себя неприкаянным, он подошел к книжной полке и вытащил школьный альбом — «Космос». Он положил альбом на стол и углубился в него. Многие страницы были исписаны поздравлениями от людей, которых он едва помнил, — Скай Кэймерон? Майк Рудольф? — и то и дело попадались записочки о чувствах, которые давным-давно увяли. «Не забывай Лауру Лэнд, приятель!» Он в самом деле забыл о ней. «Друзья до гроба», — утверждал кто-то по имени Джимми 3., которого Уилл не видел с выпускного вечера.

Было одно фото, которое он помнил ясно, — он и пятеро других парней из бейсбольной команды. После выпускного вечера они вшестером совершили путешествие, которое навсегда изменило планы Уилла. Смеющиеся и заполненные нахальной самоуверенностью, они направились на юг, к границе, чтобы отметить веху окончания школы.

По дороге домой друзья Уилла сказали ему, что он сошел с ума. Он загубил свою жизнь ради двух незнакомок.

Но Уилл видел в них вовсе не незнакомок. Это были его жена и дочь.

Он перелистал страницы в начало альбома — портреты из средней школы. Портрет Уилла был снимком в профиль, силуэтом на вершине скалистого гребня, солнце освещает его со спины. Он держит руки, словно поддерживая само солнце. Хвастун, подумал он.

Переворачивая странички, он нашел Сару Мун. Было странно, что его сердце забилось в волнении, когда он увидел ее имя. Он нахмурился, изучая ее фотографию, изображение несчастливой девочки с колючими волосами, пламенным взглядом, с руками сложенными решительно перед собой, словно щит.

Рядом с ее фотографией вместо списка достижений была нарисована полуоткрытая устрица с двумя глазами, глядящими из темноты, и надписью: «Может быть, это немного, но это все, что я смог придумать». Она была молчаливым наблюдателем, прячущимся в тени, отмечающим нюансы человеческого поведения, которые позже станет еще ярче отображать в своем искусстве.

С нынешней перспективы Уилл ясно почувствовал, что она, может быть, самая интересная ученица в этом альбоме.

Он задумался, каково это было — стать мишенью громких саркастических идиотов, каким был и он. Теперь, когда Аврора быстро приближалась к этому возрасту, он начинал тревожиться, как она справится с переходом в девятый класс.

С того момента, как он отвез Сару в больницу, он не мог выбросить ее из головы. По причинам, которые он сам не мог назвать, он продолжал думать о ней. Это было, вероятно, из-за Глории и всех ее разговоров. Ее замечания задержались у него в сознании, словно надоедливое зернышко пшеницы застряло в зубах.

Найти кого-то…

Поджигателя, вот кого он должен найти. А не мечтать о чертовом свидании с беременной женщиной.

Но теперь мысль пустила корни, и он с трудом мог от нее избавиться. Он то и дело возвращался к тому вечеру в ее доме, к их странной честной беседе и к шоку желания, которое он не ожидал испытать. Если бы он не знал себя лучше, он бы сказал, что соблазняет Сару Мун. Когда он патрулировал окрестности, обнаружил себя проезжающим мимо коттеджа Мэй, и он обращал особое внимание на серебряно-голубой «мини», когда видел его припаркованным у бакалеи или почты.

Несколько раз Уилл видел ее в городе. Она всегда была одна. Он начал узнавать ее голубую ветровку и быстрый, целеустремленный шаг, и то, как морской бриз треплет се короткие белокурые волосы.

Он попросил — практически он умолял ее — позвонить ему. Она не позвонила, в чем была определенная ирония и напоминание о школе. Возвращаясь туда мыслями, он понимал, что не обращал внимания ни на кого. Весь мир вращался вокруг Уилла Боннера.

В библиотеку вошла его мать, в руках у нее была подарочная керамическая чайная чашка. Почти автоматически Уилл захлопнул альбом.

— Все в порядке? — спросила она.

— Конечно.

Она взглянула на альбом на столе:

— Ты искал кого-то?

— Да. — Он никогда не говорил маме ничего, кроме правды. Врать не было смысла. Она была настоящим телепатом в своей способности определять ложь или отговорки.

— Сару Мун.

— О? — Она оперлась о библиотечный стол и скрестила ноги и лодыжки. — Аврора говорила мне, что ты отвез ее в поликлинику. Все в порядке?

— С ней все будет хорошо.

— Вы никогда не были с ней друзьями в школе, не так ли?

Уилл сухо рассмеялся.

— Я издевался над ней из-за того, что она выращивает устриц. Она меня ненавидела от всей души.

Его мать подняла бровь.

— Ты в этом уверен?

— Я был одним из главных героев ее комиксов, помнишь?

— Это означает, что она была в тебя влюблена.

— Вряд ли. Она была странной, как и все изгои.

— А теперь она вернулась.

Уилл поставил книгу обратно на полку.

— Ты когда-нибудь думала об этом, мама? О том, чего я должен был добиться в жизни вместо того, что произошло со мной на самом деле?

— Все время. — Она глотнула чаю. — Люди всегда сомневаются в том, правильный ли путь они выбрали в жизни. Это в человеческой природе.

В тот день, когда Уилл привез Марисоль и Аврору домой, он отчаянно желал, чтобы родители подсказали ему, что делать. Они, конечно, этого не сделали. Вместо этого мать спросила его: «Что подсказывает тебе твое сердце?»

— В любом случае, с чего это у тебя приступ ностальгии? — спросила его мать. — Из-за того, что Сара Мун вернулась?

— Может быть. И… Аврора. Она окажется старшеклассницей прежде, чем мы глазом успеем моргнуть. — Он покачал головой. — С ума сойти.

В наступившем молчании они услышали, как участник соревнований «Американский идол» начал исполнять «Нескованную мелодию». Сквозь дверной проем Уилл мог видеть своего отца и Эллисона, которые смаковали зрелище и были теперь в таком же восторге, как Аврора и Брайди.

— Она растет так быстро, — сказала его мать с мягкой улыбкой.

— Слишком быстро, черт возьми, — пробормотал Уилл.

— Все в порядке?

— Мы слишком много ссоримся, — признал он. — Я никогда не думал, что такое случится. В одну минуту все хорошо, а в следующую мы уже спорим о чем-нибудь.

— Ты взрослый. Борись с искушением побраниться с ребенком.

— Легче сказать, чем сделать. Однако я этого не понимаю. Аврора — мое сердце. Я умру за нее, мама. Но в последнее время между нами то и дело пробегает черная кошка, меня это тревожит, потому что это я вырастил ее. Когда она была младше, я понимал, что заставляет ее раздражаться. Когда у нее что-нибудь болело, я делал так, чтобы ей стало легче. Когда она злилась, я заставлял ее смеяться. Мы всегда были по одну сторону дороги.

— А теперь она словно незнакомка и себе на уме.

— Она меняется так быстро, а я совсем один.

— Сынок, каждый мужчина, у которого есть дочь, проходит через это. Ты хорошо справляешься. Просто помни, что девочкам в ее возрасте отец нужен больше всего на свете.

— Она то и дело начинает разговоры о матери.

— Ты не думал связаться с Марисоль и…

— Нет. — Уилл сделал рукой движение, словно отрезал чего-то в воздухе. — Она отлично знает, где мы находимся. Наш адрес и номер телефона не изменились с тех пор, как она ушла. — Он наклонил голову и подумал, похожа ли отговорка на ложь. Чего он никогда не мог рассказать своей матери — и Авроре — это то, что Марисоль была с ним на связи. И Боже помоги ему. Он держал этот контакт в секрете. Не было смысла говорить Авроре, что Марисоль регулярно звонит ему, потому что она звонила, только когда ей нужны были деньги, а не ради своей дочери.

Еще один голос из «Американского идола» взял высокое вибрато и застрял там, отчаянно колеблясь.

— Как Глория? — спросила его мать.

— Как всегда, плохо.

— Все еще настаивает, чтобы ты ходил на свидания?

— Все время. Она думает, что это пойдет на пользу и мне и Авроре.

На долю секунды его мать скользнула взглядом по альбому. Шэнн Боннер ничего не делала случайно, и Уилл знал это.

— Перестань, мама. Теперь еще ты.

— Я не сказала ни слова.

— Я слышал тебя очень ясно.

— Она из чудесной семьи, — подчеркнула его мать.

— Она разводится. Для меня это звучит не так уж чудесно. — Он подумал о затруднительном положении Сары и добавил: — Ты даже не представляешь себе, насколько ей нет до меня дела.

21

— У вас потрясающий брат, — сказала Сара Брайди при следующей встрече.

— Я тоже всегда так думала.

Сара изучала фото Уилла и Авроры, которое, как она теперь понимала, было сделано лет пять назад. Он очень мало изменился. Рядом с ним Аврора выглядела крошечной и хрупкой, и этот контраст подчеркивал то, что Уилл мягко оберегает ее.

Брайди прокашлялась, и Сара вспыхнула.

— Он рассказал вам, что случилось со мной?

— Нет. — Брайди наклонилась вперед, сложив руки на столе. — Что-то такое, о чем я должна знать?

Сара кивнула, хотя ее накрыла волна признательности к Уиллу. Он сдержал слово, сказав, что ее состояние — это ее дело. Она скрестила руки на животе. Итак, видимых свидетельств беременности пока нет, однако она чувствовала себя другим человеком. Более нежным и уязвимым, полным удивления.

— Я беременна, — сказала она Брайди.

Ее адвокат отодвинула блокнот и откинулась на стуле.

— И это счастливая новость?

— Безусловно, — ответила Сара. — Я хочу сказать, я испугалась, и это безумие, но это то, чего я хотела и о чем мечтала так долго. — Она быстро объяснила обстоятельства зачатия. — Конечно, я не представляла, что окажусь в таком положении, когда это наконец случится…

— Это будет чудесно. Я уверена. — Брайди улыбнулась. Сара была поражена сильным впечатлением семейного сходства.

— Итак, что теперь? — спросила она. — Я полагаю, я должна сказать Джеку.

Брайди кивнула:

— Вопрос поддержки ребенка вступает в силу.

Сара нервно глотнула воды из бутылки, которую теперь всегда носила с собой, и высказала мысль, которая тревожила ее всю ночь:

— Может ли он требовать опекунства?

— Он никогда его не получит, но визиты возможны.

— Я боялась, что вы это скажете.

— Вы ожидаете проблем? Он представляет угрозу для ребенка?

— Не физическую, конечно, хотя, честно говоря, я не знаю, чего ожидать, — признала Сара. — Я была не права насчет многих вещей… — Она посмотрела на свои руки на коленях. Чернила впитались в пальцы ее правой руки. Она рисовала все утро. — Когда мне следует рассказать ему?

— Вскоре. Мы запишем в вашей страховке, что обстоятельства изменились. Беременность входит в страховку, так что тут не будет проблем.

— Я позвоню ему сегодня.

— Вы чувствуете себя хорошо, Сара?

— Да. Я не знаю, что бы я делала без вашей племянницы и вашего брата, которые отвезли меня в больницу. — Она посмотрела на фотографию в рамке, стоявшую на полке. — Я была так удивлена, увидев Уилла. Почему вы не сказали мне, что он в Гленмиуре?

— Мне не приходило в голову, что вам это интересно.

— Мы учились в одном классе в школе…

— Как и Вивиан Пайерс. Она все еще здесь, — сказала Брайди. — И Марко Монтенья. Он побывал моряком и вернулся с Ближнего Востока инвалидом. Я могу вам изложить весь список, если хотите.

— Я вас поняла. Однако с Уиллом другое дело. Он ваш брат. — Саре хотелось спросить о матери Авроры, но она боялась, что Брайди насторожится.

— Хорошо. — Брайди сделала пару пометок в блокноте. — Я рада, что вы двое восстановили связь.

— Поначалу у нас было не очень много общего. Я бы не сказала, что в школе мы были друзьями.

Брайди не поднимала взгляда от своих заметок.

— Может быть, вы станете друзьями теперь.

Сара направилась к городской пристани, где скамейки вдоль дока глядели на бухту, великолепное местечко, чтобы посидеть и посмотреть на горизонт, размышляя о трудных предметах. Это было также одно из немногих мест, где работал мобильник. Она знала, что должна сделать этот звонок, но маленький серебристый телефон в ее руке был тяжелым, как свинец, и холодным.

Она прошла мимо матери с дочерью, которые делали покупки через окошко магазина, оживленно болтая, обсуждая выставленные сумки ручной работы. Она мгновенно смогла определить, что это мать и дочь, не из-за очевидного семейного сходства, но из-за близости между ними. У них была одинаковая осанка, когда они наклонялись изучить что-то в витрине, и они одновременно повернулись, чтобы посмотреть друг на друга.

Неожиданный приступ ностальгии охватил Сару. «Я беременна, мама, — подумала она. — И я никогда не скучала по тебе больше, чем сейчас».

Бабушка и тетя Мэй обняли ее, когда она сообщила им новость. Они сияли счастьем и говорили правильные вещи. Но в центре всех эмоций Сара ощущала — и ничего не могла с собой поделать — огромную зияющую дыру. Беременность — это чудо, которым жена должна поделиться с мужем, а потом с матерью.

Ее охватило головокружение и сентиментальное чувство. Ребенок. У нее будет ребенок, и она отдала бы все на свете, чтобы поделиться этой новостью со своей матерью. Она представила себе заброшенный станок в доме отца, на котором все еще была натянута кашемировая ткань, цвета розы весной.

— Сегодня, мама, — прошептала она. — Я расскажу тебе о своих мечтах сегодня вечером.

Джек может подождать, решила она, убирая телефон. Она вошла в бакалею и купила базовый набор еды — яйца, лимоны, апельсины, картошку, яблоки, брокколи, еду для собаки. Она все еще была склонна испытывать тягу к странным вещам, но была решительно настроена позаботиться о себе.

— Мой холодильник будет виртуальным монументом великой пищевой пирамиды, — поклялась она.

Выходя из магазина, она прошла еще мимо трех женщин, в надежде, что они не заметили, как она разговаривает сама со собой. Очевидно, нет, они были слишком заняты друг другом. Все три женщины были настолько привлекательные и стильные, что вполне могли бы принадлежать к составу актрис «Секса в большом городе». Три подружки, которые смеялись и болтали. Подружки. Но теперь у нее была концепция. «Я беременна, — хотелось ей сказать им. — Разве это не замечательно?»

Она подумала, не позвонить ли парочке друзей в Чикаго, чтобы сообщить им новость. Но большинство этих друзей были дружны с Джеком «навеки». И они не шутили. В мире Джека связи устанавливались в юном возрасте и выдержали испытание временем.

«Здесь, — подумала она, чувствуя тошноту и жжение злости в животе. — Теперь я готова. Я могу сделать этот звонок».

Она решила поехать куда-нибудь в более укромное местечко. Она знала, где именно ее телефон получит хороший сигнал от башен маяка Поинт-Рейз. Пока она ехала, размышляла о том, что ее ребенок растет здесь, окруженный поразительной красотой морского берега, волнами, разбивающимися о вздымающиеся утесы, таинственным туманом, окутывающим берег моря, и зеленой тенью лесов. Она в первый раз позволила себе нарисовать мысленную картинку настоящего ребенка, босого и легкого, словно фея, бегущего по цветущему полю или играющего в песке на залитом солнцем пляже. Она улыбнулась воображаемому ребенку, зная, что она идеализирует его, но для чего еще бывают мечты наяву?

Она въехала на гравийную парковку рядом с болотистым местечком с похожей на зеркало лагуной и толстым тростником, бахромой окаймляющим воду. Ожидая, пока ее соединят с номером Джека, она смотрела на голубую цаплю на ножках-палочках, бродящую по мелководью. Неподвижная, словно статуя, птица ловила рыбу, отлично зная, что наилучший способ исполнить задачу — это ничего не делать. Она, похоже, даже не дышала, но Сара представила, как бьется ее сердце, когда ее глаза-бусинки исследуют чистые воды бухты в поисках добычи. Она подумала, сколько готова ждать цапля?

— «Дэйли констракшнз». — Миссис Бродски, исполнительный секретарь Джека, была одной из тех верных друзей, которые были преданы семье «навеки».

— Это Сара. Мне нужно поговорить с Джеком, пожалуйста. — Она вытащила маркер, который всегда лежал в сумочке.

— Я посмотрю, свободен ли он, Сара. — В голосе миссис Бродски звучало неодобрение. Нет сомнения, что она и все остальные полагают, что Джек — жертва, отвергнутый своей странной женой из Калифорнии.

Автоматически Сара вытащила лимон из пакета с покупками, стоявшего на сиденье рядом с ней. Она представила себе круглолицую, с кислым выражением лица миссис Бродски, которая говорит: «Я посмотрю, свободен ли он».

Затем Сара маркером нарисовала лицо Джека на яйце. Когда женщина из комиксов заговорила, она смотрела прямо на Джека, спрашивая его глазами, желает ли он поговорить со своей неуправляемой женой. Они не разговаривали в последнее время. Все общение шло через адвокатов. Всего несколько месяцев назад такое развитие событий могло бы показаться невозможным, но теперь…

— Сара! — Джек резко схватил трубку.

Ее маркер истекал кровью на поверхности яйца, создавая неожиданную кляксу в середине. Может ли яйцо получить яйцом по физиономии?

— У меня новости, — сказала она, пририсовывая к кляксе хвостик. Теперь это выглядело как головастик. Или сперматозоид. — Это вроде как странно.

— Какие еще новости? Все странно с тех пор, как ты уехала.

Сара сжала зубы. Она ухитрилась великолепным образом забыть обстоятельства своего отъезда. Его голос звучал обиженно. Пострадавшая сторона.

Она взяла один из апельсинов и нарисовала еще одного Джека, с озадаченным выражением на лице.

— Я беременна, — сказала она. — Я только что узнала.

Джек погрузился в молчание, что с ним бывало нечасто.

— Нет, черт! — наконец отозвался он.

— Нет, — отреагировала она, не давая своему голосу задрожать. Она не предполагала, что этот разговор обернется так. Где нежность, любопытство, радость? — Шутить на этот счет было бы проявлением исключительно плохого вкуса.

— Почему? Твои комиксы ухитрились сделать шутку из моего брака.

Болезненное, шокирующее молчание установилось между ними. Вот почему предпочтительней было общаться через адвокатов. Каждый раз, как Сара и Джек разговаривали, они находили новый способ задеть друг друга.

— Может быть, на этот раз это тебя не касается? — Она продолжала рисовать методично, не думая. Через несколько минут на каждом яйце и фрукте было лицо, одно и то же, но с разными выражениями. Выстроенные в коробке, яйца были похожи на болельщиков на бейсбольном матче. Она осмотрела пакет с картошкой. Мистер картофельная голова, подумала она.

— Отлично. У тебя будет ребенок, и это меня не касается — Его тон был издевательским — Так что, он мой? — спросил Джек.

Она отодвинула телефон от уха. Она не могла поверить. Она слабо слышала его голос, он продолжал что-то говорить. Каждой жилочкой своего тела ей захотелось выбросить телефон подальше, в воду, но она уже выбрасывала телефон во время беседы с Джеком, и это ничего не изменило. Ей все еще нужен был телефон, и Джек все еще был ослом.

Вместо этого она села поудобнее и посмотрела на птицу. Она летела, как стрела, выпущенная из лука. Голова цапли что-то исследовала под водой, а потом появилась, в клюве ее билась сияющая рыба. Птица проглотила все еще бьющуюся рыбу и затем поднялась, словно морской планер, набирая скорость и высоту, ее огромные крылья махали сильно и уверенно.

С привычной аккуратностью Сара выключила телефон и положила его в сумку. Затем она завела машину и ехала, пока не смогла ехать дальше. Маяк Пойнт-Рейз был в дальнем конце никуда, стоя как часовой над громадным Тихим океаном. Она остановилась в местечке, где избитые непогодой утесы поднимались над яростным морем и знаки предупреждали, чтобы она не подъезжала слишком близко к краю обрыва. «Приближайтесь с осторожностью, особенно в ветреных условиях» — было написано крупными буквами.

Она припарковалась и вышла из машины, чувствуя, как ветер обдувает ее, поднимая полы куртки и трепля ее волосы. Она подошла к краю утеса и долгое время стояла гам, пока не замерзла, загипнотизированная видом громадных валов, разбивающихся о скалы и рассыпающихся бриллиантами. Некоторые из брызг были такими густыми, что в них появлялись радуги, быстрые и неясные, одна за другой. Звук моря складывался в странную и неотразимую музыку, которая говорила ей о том, что она должна принять свои чувства.

Она смотрела на черную ворону, которая подняла раковину моллюска и бросила ее на камни и повторяла процесс снова и снова, пока раковина не раскололась и птица не получила свою награду. Маленький кусочек пищи, казалось, стоил усилий, потому что ворона тут же подхватила другую раковину.

Возвышаясь над краем бездны, она ощущала одновременно могущество и уязвимость. Ветер трепал ее одежду и наклонял пучки анемонов у ее ног.

«Это я?»

Слова Джека, казалось, развеяло ветром, они превратились в шепот и стали завыванием, которого она не могла избегнуть. Господи боже, он в самом деле сказал это. Ее ярость стала глубже, она стала ядом, который распространялся по всему ее организму, угрожая разрушить ее и новую жизнь у нее внутри, если она позволит ему поглотить себя. Она глубоко вздохнула, наполняя легкие туманом и морским воздухом, резким от соленых брызг разбивающихся волн. Она протянула руки перед собой и расправила их, словно крылья. Она больше не чувствовала себя уязвимой, но полной сил и могущества.

Затем она вспомнила о совете, который дал ей Уилл Боннер. «Злитесь. Швыряйте вещи».

Она вытащила пакет с покупками, вытащила одно яйцо с лицом Джека и бросила его. Яйцо описало превосходную дугу в небе. Затем оно разбилось о скалы внизу, и волны понесли устроенный беспорядок в море.

Она взяла другое и бросила его. «Берите это. И то». Одно за другим она с силой бросала яйца, а когда они кончились, она перешла к лимонам, апельсинам и картошке. С каждым броском яд в организме испарялся, словно его высасывало море.

Через минуту пакет был пуст. Ее плечи болели, мышцы на руках устали и расслабились, а разум ее успокоился.

Как Уилл и обещал.

22

— Первое, что Джек спросил, — его ли это ребенок, — сообщила Сара группе поддержки. — И я наконец поняла, что некоторые из вас говорили о гневе. До того момента я не осознавала, как я разгневана на самом деле. Я так хорошо похоронила это чувство, что и не знала, как оно глубоко, пока он не сказал этого.

Группа приняла это в молчании, но ее это успокаивало, словно глоток воздуха. Она начала рассчитывать на эту группу, это было общество раненых душ, помогающих друг другу выжить. Она рисовала их себе всех вместе, сбившихся в кучку в лодке жизни в темном, штормовом море.

— Я думала раньше, что я страшно зла на Джека, — сказала она. — Теперь я думаю, что эта ярость была только вершиной айсберга.

— Некоторые из нас ходят сюда годы. — Женщину звали Мэри Б., она была среднего возраста и вела себя уверенно и с достоинством. — Этому есть причина. Если ты имеешь дело с яростью, то сама ты никогда не узнаешь ее глубины. Ей просто нет выхода. Нужно просто исследовать се. Вот для чего создана эта группа.

Сара кивнула, осознавая свое смущение.

— Честно сказать, я даже не знала, что я чувствую насчет своего будущего, но я сделаю все, чтобы быть счастливой.

— И это хорошо, — одобрила Мэри. — Не позволяй другим людям украсть у тебя твое счастье.

— Спасибо. Время не слишком подходящее, но это то, о чем я мечтала долгое время, — улыбнулась Сара и села в тихом размышлении. Она в самом деле чувствовала восторг, хотя он был смешан с неуверенностью и иногда даже с паникой. И тем не менее с того дня на утесе она обнаружила, что ей легче справляться со своими эмоциями, даже с гневом. Может быть, думала она, секрет счастливой жизни заключается в том, чтобы научиться невредимым проходить через периоды несчастья.

После того телефонного звонка Джек перезванивал ей несколько раз, но она никогда не отвечала, так же как и на звонки его матери, Хелен, или его сестры Меган. Она уничтожала их сообщения на автоответчике, не слушая их, и заблокировала свой электронный адрес. Согласно Брайди, адвокат Джека утверждал, что его клиент сожалеет о своей реакции на эту новость и желает взять назад свои развернутые обвинения. Джека застали врасплох, и он хочет обсудить с ней возникшие вопросы.

Она не хотела ничего обсуждать. Она начала видеть схему в его отступлениях, которые случались, когда оказывалось, что за все нужно платить определенную цену.

Она сказала Брайди, чтобы та внесла в документы платежи по поддержке ребенка.

Поддержка ребенка. Саму эту идею было трудно принять. Как и мысль об опеке и визитах. Все в этой ситуации было трудно переварить. С того момента, как ей сообщили о ее беременности, мир Сары прошел через совокупность изменений. Теперь она должна была принимать все решения, имея в виду ребенка. Беременность означала, что все теперь под вопросом. В обозримом будущем она остается здесь, ближе к своей семье, зная, что она и ребенок будут нуждаться в них.

Ребенок. Она могла, закрыв глаза, нарисовать себе своего нерожденного ребенка на каждой стадии развития. Она чувствовала странную вину за то, что не осознала своей беременности раньше, несмотря на то что после всех процедур, которые она прошла, она могла считаться в этом экспертом. Она всегда думала, что будет знать, когда это случится. Сотни раз она представляла себе шарик из клеток, прицепившийся к ее матке, меньше, чем булавочная головка. К тому времени, как она узнала, что происходит, ребенок превратился в крошечное человеческое существо с конечностями и собственным бьющимся сердечком. «Хотела бы я знать это раньше, — говорила она ребенку. — Хотела бы я не пропустить ни одной секунды твоего существования».

Она могла вообразить вес и тепло ребенка в своих руках, его запах и гладкость его кожи. Мальчик или девочка — ей было все равно. И тот и другой будет для нее бесценен. Маленький Понго или Пердита. Реет или Скарлетт. Зевс или Гера. Женщина-загадка или капитан Америки. Она лежала по ночам без сна и придумывала длинный список возможных имен, и этот процесс казался ей восхитительным.

Согласно Брайди — и законам здравого смысла, она должна была решить, какова будет роль Джека. Было легко поддаться праведному негодованию, но, без сомнения, в дело был вовлечен еще один человек. Ребенок, у которого двое родителей и который заслуживает самого лучшего из всего, что могла предложить Сара. И не обязательно было говорить ей, что вынашивать ненависть и гнев по отношению к его отцу — плохая мысль.

После собрания Глория Мартинес подошла, чтобы обнять ее.

— Я по-настоящему счастлива за вас.

— Спасибо. Я все еще не привыкла к этой новости.

— У вас полно времени, чтобы спланировать все.

Она кивнула.

— Когда я была замужем, я так хотела ребенка, что иногда не могла рассуждать здраво. Я была уверена, что это единственное, чего не хватает в моей жизни, и что, если я забеременею, все встанет на свои места.

— А теперь?

В конце концов Сара улыбнулась:

— Сейчас, когда я снова собираюсь быть одна, мне не нужен ребенок, чтобы склеить свой брак. — Она погладила рукой живот: жест, который стал ее привычкой. — Но я все еще хочу этого ребенка больше, чем сделать следующий вздох.

— Это хорошо, — заключила Глория. — Ребенку было бы трудно склеить рассыпающийся брак. Это дикое предположение, но мне кажется, детям лучше, когда они — просто дети.

Сара кивнула, глядя, как двое новеньких уходят, мужчина и женщина. Он открыл ей дверь, затем последовал за ней на парковку.

— Как насчет свиданий? — спросила Сара.

— Некоторые люди встречают себе пару в группе, но такое случается нечасто.

Сара вспыхнула:

— Я не имею в виду эту группу. Просто… в общем и целом.

— Значит, никого конкретного вы не имели в виду?

— Нет, о боже… нет. — Однако при этих словах сознание Сары нарисовало вполне конкретный образ.

За кофейным столиком Глория взяла знакомую сумку с знакомым логотипом и инициалами ГФД.

— Вы работаете в департаменте? — спросила Сара.

— Да. Я пожарный. Инженер на самом деле.

— Может быть, вы работаете с Уиллом Боннером?

— Точно. — Глория надела куртку и освободила волосы из-под воротника.

— Именно он отвез меня в поликлинику в тот день, когда я узнала, что беременна. Не знаю, что бы я без него делала.

Глория перебросила сумку через плечо и одарила Сару улыбкой.

— Многие люди чувствуют то же самое к Уиллу.

Аврора избегала Сары. Она начала делать это не думая, но позже осознала, что серьезно удручена. Она не была счастлива из-за того факта, что ее папа и Сара в конце концов встретились.

«Она мой друг», — хотелось Авроре сказать отцу. Однако она знала, что не может сказать этого. Это прозвучало бы совершенно по-детски.

Когда она получила эсэмэску от Сары, где та просила встретиться с ней после школы, она испытала искушение проигнорировать приглашение. Но проблема была в том, что Сара ей нравилась и ей хотелось, чтобы они остались друзьями.

Забросив рюкзак за спину, она вышла из автобуса одной из первых, вместо того чтобы дожидаться Мэнди и остальных в надежде, что однажды они пригласят ее пройтись с ними. Это было уже кое-что. Во всяком случае, она прекратила свои ужимки с целью стать частью группы.

Сара была именно там, где и говорила, с Фрэнни на поводке, обнюхивающей заросли дикой полыни. Аврора осмотрела Сару встревоженным взглядом.

— Вы в порядке?

Та ухмыльнулась:

— Обещаю, что не свалюсь тебе на плечи, как в тот раз.

— Спасибо. Это была бы для меня слишком большая драма.

— Так что я полагаю, твой папа не особенно много распространялся о том, почему я плохо себя чувствовала в тот день, — сказала Сара.

— Он сказал, что это ваше дело, и еще доктора.

— Я не согласна. Ты заслуживаешь того, чтобы знать, и, кроме того, это не секрет.

Аврора сконцентрировалась. Была ли это какая-то странная болезнь? Аврора точно знала, что мать Сары умерла молодой, от чего-то ужасного. Не унаследовала ли Сара ту же предрасположенность?

— Ну хорошо. Говорите.

— Выяснилось, что я жду ребенка.

Словно идиотка, Аврора не могла придумать, что сказать. Частью ее реакции было облегчение. Теперь она понимала, что совершенно глупо было опасаться, было просто паранойей тревожиться о том, что папа и Сара начнут встречаться. Разводясь и одновременно будучи беременной, Сара просто не могла думать о парнях.

В самом деле?

Аврора сказала себе, что не стоит быть такой опасливой занудой. Она уставилась в землю, сжав челюсти, ее чувства застыли в смущении.

— Это хорошая новость, — быстро сказала Сара, вероятно смущенная молчанием Авроры. — Мой доктор сказал, что все в порядке, пока я забочусь о себе.

— Это классно в таком случае. Я думаю. — Аврора мало что знала о маленьких детях, никогда не общалась с ними.

— Почему мне кажется, что ты не думаешь, что ребенок — это отличная новость?

«Потому что у вас нет мужа, для начала. Потому что, вероятно, есть одна вещь, которая хуже, чем быть родителем-одиночкой, — это быть ребенком родителя-одиночки. Мама Глиннис всегда говорит, как это трудно. На уроках здоровья даже в учебнике написано, что это борьба».

— Дети приносят много хлопот.

— Родители бы сказали, что дело того стоит.

— Не все родители, — пробормотала Аврора. Потом она подумала: «Черт, зачем я это сказала?»

Сара сузила глаза и немного наклонила голову.

— Ты говоришь о собственной ситуации, не так ли?

— Это единственная ситуация, которую я знаю. — Аврора чувствовала настоятельную потребность поговорить о своей матери, но подавила ее. Вместо этого она сказала: — Когда возникает перспектива ребенка, все меняется, все ваши планы.

— Перемены могут быть к лучшему.

— О нет, — настаивала Аврора. Затем, раньше, чем она успела подумать, она выпалила: — Я загубила будущее своего отца.

— Что ты хочешь сказать этим «загубила»? — Сара почти закашлялась.

— Пока я не появилась, у него были разные планы. Он должен был отправиться в колледж, может быть, стать профессионалом в спорте, играть за «Атлетов» и стать звездой. И все бы им гордились. Вместо этого он связался с моей мамой и со мной и остался здесь. Так что его планы полетели к чертям.

— Перемена планов — это не то же самое, что загубленная жизнь. Где, господи боже, ты набралась этих идей? Это твой отец говорит тебе такое?

— Ни в коем случае. Мой папа ведет себя так, словно я лучшее, что могло ему достаться. Я услышала правду от учителя в школе. Мистер Кеарнз, который преподает здоровье и тренирует бейсболистов, сказал мне. Он был по-настоящему разочарован, когда мой отец остался здесь и принялся заботиться обо мне.

Сара вспомнила Кеарнза, посредственного учителя и агрессивного тренера. Какой негодяй! Как он мог говорить такое Авроре!

— И ты веришь какому-то учителю больше, чем собственному отцу?

— Я верю, что мой отец сделает все, чтобы я такого не слышала, но я все равно услышала.

— Ребенок — самая большая награда, которую может получить человек. Я только что сама осознала это.

— Потому что вы беременны.

— Потому что это так. Ты знаешь, прежде чем я узнала, что у меня будет ребенок, я планировала переехать в Сан-Франциско и найти себе роскошную однокомнатную квартиру.

Я представляла себе, что живу одна, как Бриджит Джонс Западного побережья, и у меня были планы начать богемную жизнь художника. А потом — бац. Я обнаружила, что беременна. Эта новость изменила все мои представления о будущем. Разве оно погублено? Разве я разочарована? Даже близко такого нет. Я чувствую себя так, как чувствовал себя твой отец, когда ты появилась. Благословенной, и удачливой, и переполненной чувствами. И я чувствую себя счастливее, чем когда-либо.

— Это означает, что вы вернетесь к мужу? — спросила Аврора.

Сара прокашлялась.

— Этого не произойдет. — Она замолчала и посмотрела на Аврору. — Ты когда-нибудь думала, что могло случиться с твоими родителями?

Черт, она права, подумала Аврора, глядя в землю.

— Нет, — признала она, понимая, что сожаления наполняют ее. Она чувствовала себя также и раздосадованной, потому что однажды сказала Саре, что они с папой собираются переехать в Вегас, чтобы быть с мамой. Теперь Сара, должно быть, поняла, что это только болтовня. — Я обычно мечтала об их воссоединении, но теперь я знаю, что это глупо и никогда не будет правдой. Без обид, — торопливо добавила она. — Но когда дети маленькие, они всегда хотят, чтобы их родители были вместе.

— Ты слишком умна для ребенка, — сказала Сара.

— В отношении некоторых вещей, я полагаю, что да. Они с папой обычно были счастливы, несмотря на то что их было только двое. Но в последнее время она почувствовала перемену. Точно она больше не была ребенком. Она не ждала, что он подхватит ее на руки или будет укачивать в кроватке. Он казался теперь таким далеким, что ей практически хотелось закричать «Пожар!». В наполненном людьми здании, только чтобы привлечь его внимание.

23

Сара остановилась в фойе здания «Эсперсон», нашла туалет и рванулась к унитазу как раз вовремя. В последнее время позывы к рвоте стали обычным случаем. Традиционное утреннее недомогание. Доктор Фаулк, ее терапевт, ничуть не был озабочен.

Однако этим утром тошнота продолжалась дольше обычного, она была ее молчаливым спутником по дороге через мост «Золотые ворота», вниз к парковке, к гаражу под блочным офисным зданием и в лифте по дороге к офису синдиката «Комик релиф» на двадцать третьем этаже.

На завтрак она выпила чаю и съела несколько устричных крекеров. По большей части она ухитрялась удержать в желудке содержимое завтрака, но не сегодня. В это утро все было обострено нервами.

Избавься от этого, сказала она себе. Ей нужно было сфокусироваться на питании для ребенка. Это было то, что могло противостоять ее несчастьям. Было достаточно осознать, что она не имеет роскошной возможности впасть в депрессию. Больше нет. Когда у вас есть ребенок, вам есть ради чего жить — и ради чего зарабатывать на жизнь.

В одном ей повезло — она была в туалете одна. Быть больной само по себе плохо. Но судороги рвоты в присутствии незнакомцев были бы для нее слишком большим испытанием.

До назначенной встречи все еще было целых пятнадцать минут, и она использовала это время, чтобы собраться. Она вымыла лицо, поправила волосы и макияж и сунула в рот «Тик-так». Даже самый лучший тональный крем не мог скрыть ее бледности, но, может быть, люди, которые никогда ее не видели, сочтут, что это ее природный цвет лица. Они могли подумать, что у нее цвет лица героини Шарлотты Бронте.

— Я Сара Мун, — сообщила она молодому человеку за столом. — У меня назначена встреча с Фрицем Пендеграстом.

Спокойствие, подумала она. Не показывай ничего, кроме спокойствия и уверенности в том, что им понравится материал. Забудь о том факте, что редакторы в синдикате лишены чувства юмора, что это женщины среднего возраста и что это один из самых успешных синдикатов на свете. Не думай об этом.

Она чуть не споткнулась, когда секретарь на ресепшне проводил ее в конференц-зал, освещенный высокими окнами с видом на суетливую пристань. В конце конференц-зала стоял ряд мольбертов. Стол красного дерева, такой длинный и сияющий, как дорожка для боулинга, был окружен легкими вертящимися стульями на колесиках.

Там был компьютер для презентации в Пауэр-Пойнт. За мгновение до того, как появились Фриц и трое его коллег, она загрузила программу. Она познакомилась с помощником редактора, управляющим редактором и Нэнси, молодым специалистом.

— Спасибо за то, что увиделись со мной, — сказала Сара. — Я поистине ценю такую счастливую возможность.

Процедура подавляла, она была наполнена напряжением. Она выставляла себя на их суд, просила их посчитать ее ценным сотрудником, особым образом оценить ее творения. Неудивительно, что до сих пор она избегала синдикатов.

— Нас всегда интересуют свежие таланты, — отреагировал Фриц скучающе, коматозным голосом.

Презентация прошла как по нотам. Все сказали то, что и должны были сказать, и издали все приличествующие случаю звуки. Поэтому Сара превосходно поняла, что встреча прошла плохо. «Просто дыши» умерли при родах.

Когда она призналась в этом себе, она расслабилась. Поскольку она всегда была изгоем, не было опасности, что этот удар собьет ее с ног.

— Я знаю, что вы думаете, — неожиданно для самой себя уверенно произнесла она.

Фриц послал своей помощнице взгляд, усиленный поднятой бровью.

— Ну хорошо, — согласился он. — Я слушаю. Что я думаю?

— Что комиксы недостаточно оригинальны.

— Ах. В конце концов, вы справились с домашним заданием. Согласно «Комик Маркетинг-Гайд», это первая причина для того, чтобы вам отказать.

— В таком случае вы, наверное, слышали все ответы на это, — сказала она.

Он посчитал их по пальцам.

— Вы приносите нам не оригинальность, но свежесть видения. Персонажи ваших комиксов и ситуации таковы, что читатель может сравнить себя с ними. Вы хотите создать длительные связи между аудиторией и материалом.

Она не смогла сдержать горькой улыбки.

— Вы тоже справились с домашним заданием.

Фриц взглянул на часы.

— Вы хороший художник. У ваших комиксов есть потенциал, и они будут приняты на определенных рынках. Но я не продаю, Сара. Вы все еще не привели мне причины, по которым я должен попытаться добиться с вами успеха.

«Хороший художник»… «потенциал»… «будут приняты». Разве это не причины? — подумала она. Что еще он хочет?

— Моя оценка? — спросил он, несмотря на то что ей она не требовалась. — Комиксы хорошо нарисованы, они сделаны резко и честно. Однако, как мы уже сказали раньше, они не оригинальны и не так уж смешны.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь наполнить неожиданно опустевшие легкие.

— Я не смешная, с этим я согласна.

— Тогда почему я должен помещать вас на страничку юмора?

— Потому что «Просто дыши» — это о боли и правде.

— Как и страничка некрологов.

— Вот вам комедия, — сказала она, кликая на страничку Ширил в клинике по оплодотворению. — Мои читатели не смеются над ней, но они и не смотрят в сторону.

Нэнси изучала каждый образ, она становилась все более и более возбужденной. Во всяком случае, так показалось Саре.

Фриц взял пульт управления и быстро пролистал следующие несколько рисунков.

— Вы предлагаете мне боль и правду о молодой женщине, которая пытается спасти свой брак, заведя ребенка, не так ли?

— Нет. — Сара была в шоке. — Вы неправильно поняли. До самого последнего момента Ширил не думала, что с ее браком что-то не так. И она, безусловно, не настолько наивна, чтобы верить, что ребенок это исправит. Я не могу представить, как комиксы могли оставить у вас такое впечатление. У нее очень хороший брак.

Она переключила компьютер на четырехнедельную серию о Ширил и Ричи, переделывающих их кухню.

— Посмотрите, разве они не горячая парочка?

— Все ругаются, когда устраивают ремонт.

— Но я думаю, что общее правило в том, что женщина всегда выигрывает, — вмешалась Нэнси. — А Ширил не удалось получить здесь ни единой вещи, которую она хотела.

— Ей это было безразлично, — настаивала Сара, указывая на кульминацию истории. — Посмотрите на нее. История рассказывает о женщине, которая понимает, что по-настоящему важно, и это не погонные футы или пространство для стойки.

— Это о манипуляции и подавленном желании, — констатировала молодой специалист. — Ричи мастер на это.

— Это безумие, — возразила Сара. — Ричи не манипулирует Ширил. Она отвечает за их отношения.

— Тогда почему, черт побери, она в конце концов переезжает к своей придурковатой матери?

Нэнси пролистала еще несколько историй.

Сара была не готова ответить на это.

— Лулу не придурковатая. Она самый реализованный персонаж в комиксах.

— Чего? Ей пятьдесят лет, и она даже не может решить, в какой цвет ей покрасить волосы. Они с Ширил доводят друг друга до безумия.

— Как парочка шпицев, — согласилась Сара. — В особенности когда Лулу выясняет, что на самом деле происходит с Ширил.

— Что же это?

Сара попала на крючок, и она знала это. С натянутой улыбкой она перешла к самым последним рисункам, которые еще не были опубликованы.

— Ширил беременна.

У Нэнси отвисла челюсть.

— Заткнись.

Фриц и другие смотрели, словно зрители на матч пинг-понга. Наконец кто-то сказал, что встреча окончена.

Сара замолчала и постаралась выглядеть не слишком разочарованной, собирая свои вещи.

— Первое, что я сделаю завтра утром, — вышлю вам контракт, — сказал Фриц, делая пометку в блокноте.

Она моргнула, думая, что ослышалась.

— Я не поняла. Я подумала, что вам не понравились комиксы.

— Вы не слушали. Я сказал, что они не являются оригинальными и вовсе не смешные. Я также сказал, что они честные и хорошо нарисованы. Но это не то, что убедило меня.

— Тогда что?

— Честно сказать, мы сократили три серии комиксов, и есть место для чего-то нового. Кроме того, — он показал на Нэнси, — когда кто-то начинает спорить о поведении персонажей, я понимаю, что мы кое-что нашли.

24

Было слишком жарко, чтобы думать. К счастью для Уилла, пожарный мог выбрать себе дело, которое не требует особых размышлений. Он мог бездумно полировать решетку двигателя и его хромированные части, например. Он решил вымыть грузовик. Вода, струей бьющая из шланга, давала приятную передышку от яростных волн зноя.

На нем были только резиновые сапоги и форменные штаны цвета хаки с опущенными помочами, рубашку он снял и повесил на лавровый куст. За несколько минут Уилл весь промок и пришел в отличное расположение духа. Сильной струей он обмыл боковую подножку и насвистывал себе что-то под нос, когда почувствовал, что кто-то наблюдает за ним.

Он перекрыл струю воды поворотом форсунки и оглянулся. Невдалеке стояла Сара Мун и смотрела на него с выражением, которого он не мог определить. На ней был голубой сарафан и соломенная шляпа, в руках она держала папку.

Уилл чувствовал себя странно в присутствии этой женщины. И, ради всей своей жизни, он не знал почему. Это женщина бросила своего мужа и к тому же беременна — картина, лишенная стабильности. Но… черт.

— Все в порядке? — спросил он ее.

— Отлично, — ответила она. — Я зашла, чтобы принести вам кое-что. — Она протянула папку.

— Я весь мокрый, — сказал он.

— Я вижу. — Она казалась смущенной, что ему польстило. Ее лицо покраснело, и она старалась не смотреть на его обнаженную грудь, однако он чувствовал, что она притягивает ее взгляд, и не мог отрицать, что это было приятное ощущение. — Это небольшой благодарственный подарок. Я нарисовала вас и Аврору.

Он ухмыльнулся:

— О-хо-хо. В последний раз, когда вы рисовали меня, это не было особенно лестно.

— Пусть это будет моим извинением. — Она вытащила рисунок из папки и показала ему.

Рисунок был оправлен в рамку с подписью в нижнем углу. На рисунке они с Авророй сидели в городском доке, болтая ногами в воде.

— Я положила в основу фотографию, которую взяла у вашей сестры, — объяснила Сара.

— Уф, — сказал он. — Это фантастика. Спасибо.

Она просияла.

— Вам действительно нравится?

На рисунке он был обросшим щетиной, в слегка измятых рубашке и джинсах. Рисунок был необыкновенно хорош. Даже больше. Сара умудрилась передать красоту Авроры и ее состояние уже не девочки, но еще не женщины.

— Да, — сказал он. — Мне это действительно нравится.

На кончике его языка вертелось приглашение пообедать с ним после дежурства. Но это было… слишком похоже на свидание.

Он изучал ее, пытаясь увидеть признаки беременности. Она улыбалась женственно и таинственно, однако глаза ее были грустными. Уилл подозревал, что он знает почему. Ожидать ребенка для влюбленных пар было счастьем, трепетом и предвкушением. Однако он не был в этом специалистом. Он не переживал этого сам, поскольку Авроре было уже четыре года, когда она вошла в его жизнь. С самого начала Марисоль дала понять, что совершенно не заинтересована в том, чтобы иметь еще детей.

— Вы глазеете на меня, — заметила Сара.

Он моргнул:

— Что? О, простите.

— Почему вы смотрите на меня так? — настаивала она, явно не собираясь спускать его с крючка.

Вспыхнув, он подумал: «Я смотрю, потому что ты выглядишь… по-настоящему милой». Лжец, подумал он. Скажи ей, что ты на самом деле думаешь.

— Вы красивая.

— Ого. Я не нарывалась на комплимент.

Его улыбка не была извиняющейся.

— Это не комплимент. Я действительно думаю, что вы красивая. — Он надел рубашку, затем сделал ей чай, и они уселись вместе на паре складных деревянных стульев в густых объятиях огромного калифорнийского дуба. Он смотрел, как ее горло мягко оживает, когда она пьет. Было странно думать, что они знают друг друга всю жизнь, и тем не менее он только сейчас ощутил ее привлекательность.

Она поставила свой стакан.

— Вы флиртуете со мной?

— Может быть.

— Флиртовать с неудачливой беременной женщиной. Это плохая идея.

— Возможно.

— Вы были таким ухажером в школе. Это было отвратительно.

— Это вы ясно дали понять в своих комиксах.

— Да, но я была обижена.

— Чем?

— Тем, что вы флиртовали со всеми, кроме меня.

— У меня не было шанса флиртовать с вами, — сказал он, тряся головой. — Вы были очень робкой.

Она шмыгнула носом.

— Лесть не доведет вас до добра.

— Я думал, я добился определенного успеха, сказав, что вы красивая.

— Не могу поверить, что мы ведем такие разговоры, — сказала она.

— Я не слишком привык к таким беседам. Утратил навыки.

— У вас отлично получается.

«Мы пара», — думал он, глядя, как она подносит стакан с ледяным чаем ко лбу, чтобы охладить его. И конечно, они совсем не пара. Просто двое людей, чьи дорожки неожиданно пересеклись. И тем не менее — это было безумием — он чувствовал себя так, словно она разбила ему сердце.

Невозможно, думал он. Если он что-нибудь понял из истории с Марисоль, так это было то, что просто безумие отдавать свое сердце женщине, которая носит ребенка другого мужчины. Зачем так рисковать снова?

Аврора зашла на станцию после школы. У ее папы всегда было холодное питье, а в эту жару она умирала от жажды. Ей также нужно было поговорить с ним о таинственных пожарах, которые случались в районе. Или, может быть, нет. Она еще не решила.

Асфальт был мокрым, грузовик наполовину вымыт. Может быть, он пошел смотреть это дурацкое старое шоу «Пейтон-Плейс» по кабельному телевидению. Они с Глорией и все остальные с ума сходили по этому шоу. Она последовала на голоса и застала своего папу и Сару Мун сидящими в тенечке. Они двое были, похоже, поглощены друг другом.

«Она мой друг! — захотелось крикнуть Авроре. — Я первая нашла ее».

Если ее папа и Сара стали симпатизировать друг другу, это все погубит. Было неписаное правило: Аврора не любила или, во всяком случае, не уважала любую женщину, с которой встречался ее отец. Проблема состояла в том, что Сара ей нравилась и она ее уважала. Отказаться от этих чувств было бы не так просто.

Минуту Аврора наблюдала за ними, примечая, что глаза Сары сияют, словно звезды, когда она смотрит на ее отца.

Коррекция, подумала Аврора, торопясь уйти со станции прежде, чем они ее увидят. Это будет совсем не трудно.

— Привет, папа. — Аврора ворвалась в кухню, заставив его вздрогнуть.

Он только что пришел домой и открывал пиво. Однако удовольствия этим и ограничились. Он уселся за стол, чтобы разобрать счета. Когда Аврора появилась перед ним, он прикрыл чековую книжку листом бумаги, чтобы она не видела, кому он выписывает чек.

— Что такое?

Она изучала рисунок в рамке, стоящий на столе.

— Это от Сары?

— Ага. Тебе нравится?

Она нахмурилась и скрестила руки.

— Полагаю, он очень хорош. Почему она дала тебе рисунок?

— В благодарность за то, что мы ей помогли.

Аврора отбросила назад свои блестящие черные волосы.

— Значит, ты встречаешься с ней?

— Нет. — Его ответ был быстрым и уверенным. — Почему ты так подумала?

— Вы сидели сегодня на станции.

— Я сидел на станции с Глорией. Пару раз заходила повидаться Джуди де Витт. Это не означает, что я с ними встречаюсь.

— Сара — это другое.

Нет, черт, подумал он. То, что он с ней не встречается, еще не означает, что он этого не хочет Это было глупо, они не подходили друг другу, и время нельзя было выбрать хуже.

И тем не менее он не мог не думать о ней — пока не разведенной, беременной, но темпераментной Саре Мун.

Он давным-давно выяснил, что не может контролировать собственное сердце. Его сердце контролировало его.

— Мы друзья, — сказал он Авроре. — У тебя с этим проблемы?

— Нет.

— Если я начну встречаться с ней, у тебя будут с этим проблемы?

— Вероятно, да.

Отлично. Все книжки по воспитанию детей в мире предостерегали его, что дети ее возраста склонны ко лжи. Но в случае с Сарой Мун он знал, что его дочь скрупулезно честна.

— Ну хорошо, почему?

— Миллион причин. Если ты станешь встречаться с ней, что будет со мной? Это странно.

— Значит, ты утверждаешь, что я должен ходить на свидания, согласуясь с тем, кажется тебе это странным или нет.

Она уставилась на стол, изучая рисунок Сары Мун.

— Все, что ты делаешь, влияет на меня.

— Это процесс взаимообразный. Так всегда бывает в семье. Вещи, которые делает один, оказывают влияние на других. Это семья. И это неплохо.

— Даже если один человек заставляет другого почувствовать себя плохо?

— Я не заставляю тебя чувствовать себя плохо.

— Точно, — ядовита произнесла она.

Он скомкал пустой конверт. Черт.

25

Из-за своей работы Уилл полностью просыпался, когда звонил телефон, даже если не был на дежурстве. Он мгновенно сел в постели и схватил телефонную трубку после первого же звонка.

В одну секунду, между звонком и «Алло», у него мелькнула мысль: «Марисоль» Потом другая — «Аврора». Она осталась ночевать в доме своей подруги Эдди.

— Боннер, — сказал он. Его голос был резковатым и хриплым. Он потер глаза и посмотрел на часы: 2.14 ночи.

— Простите, что разбудила вас. Я не знала, кому еще позвонить.

— Кто?..

— Это… гм… Сара Мун.

Ритм его сердца изменился. Как и его дыхание. Когда беременная женщина звонит посреди ночи, это не к добру.

— Вы в порядке? — спросил он. Ее отец и брат оба живут поблизости; почему она не позвонила им?

— Да, я в полном порядке. Я чувствую себя ужасно из-за того, что вот так звоню вам, но… — Она замолчала, звук был такой, словно она уронила трубку. — Вы можете приехать?

Он уже сунул ноги в синие джинсы, прижав трубку подбородком.

— В чем дело?

— Это Фрэнни.

— Фрэнни. — Он на мгновение положил трубку, чтобы натянуть старый свитер, затем схватил трубку снова.

— …щенки, — говорила Сара. — Пожалуйста, Уилл. Мне стыдно беспокоить вас, но… Я просто не справлюсь одна.

Наконец ситуация прояснилась, луч солнца пробился сквозь туман.

— У вашей собаки будут щенки.

— Я уже позвонила по 911. Они сказали, что приедут, только если будут настоящие проблемы.

— А они есть? — Его руки приняли решение раньше головы. Он натянул пару рабочих ботинок, не завязав шнурки, и уже сбегал по лестнице.

— Только со мной, — призналась она.

— Я буду сию же минуту.

Он быстро доехал до ее дома. Ночь была спокойная и пустая, как сердце пустыни, затянутые туманом дороги жили своей тайной жизнью. Жабы, олени и еноты были невидимы до последней минуты, вспыхивая, словно препятствия в видеоигре. Что, черт побери, ты делаешь, Боннер? Его ворчливый внутренний голос не желал успокоиться.

— У нее стресс, — пробормотал он, остро захотев кофе. — Дама в стрессе.

Он знал, что сказала бы его умудренная сестра: «Такими ты их и любишь, Уилл».

В самом деле? Брайди любила устраивать ему сеансы психоанализа, укладывать его на кушетку, словно доктор Фил. Вправду ли он неосознанно чувствует влечение к женщинам в беде? Основываясь на выборе, который он делал в прошлом, это было вероятно. И в чем состояла привлекательность? В женщине или в ее беде?

Он подъехал прямиком к единственному светофору в городе. Если Франко где-то поблизости, он, вероятно, катается на бригадном автомобиле с включенным радио в надежде, что диспетчер не позвонит.

Уилл припарковался у подъездной дорожки дома Сары и направился к парадному крыльцу. Она ждала в дверях, бледная и растрепанная, в странном наряде из тренировочных штанов, топа от пижамы и детского фартука. Ее волосы были спутаны, и она выглядела до странного привлекательной.

Он отбросил эту мысль и шагнул внутрь.

— Где она?

— В кладовке в холле. Она не хочет выходить.

Он прошел в недлинный холл между гостиной и кухней. Дверь в кладовку была открыта. На полу рядом с ней лежал фонарик. Медленно, надеясь, что он не испугает бедную собаку, Уилл опустился на пол.

— Привет, псина, — сказал он. — Помнишь меня? — Он включил фонарик, но отвел луч в сторону от собаки, чтобы не потревожить ее.

Собака издала звук, комбинацию поскуливания и рычания. Еще одна дама в стрессе, это точно. Раздутая, как кузнечные мехи, она лежала на подстилке из жакетов, свитеров и ветровок и как минимум на одном старом полотенце. В кладовке стоял специфический запах, пахло не просто псиной, но сыростью. Неужели у собак воды отходят так же, как у женщин?

— С тех пор как я пошел работать пожарным, — сказал он, — мне ни разу не пришлось принимать роды. Однако я об этом читал. В большинстве случаев нужно положиться на мать-природу.

— Как вам кажется, она в порядке? Я купила ей несколько месяцев назад прекрасную корзину, и мне казалось, ей нравится в ней спать. А сегодня вечером она исчезла, и я нашла ее здесь. Она стащила с вешалок одежду. — Сара встала на колени рядом с ним. — У нее хороший вкус. Пальто под ней — кашемировое.

— Вы хотите, чтобы я попытался вытащить его оттуда?

— Нет, — быстро сказала она. — Это пальто… оно из Чикаго.

Она этого не сказала, но Уилл заподозрил, что это как-то ассоциируется с ее бывшим.

— Бедная Фрэнни, — жалобно проговорила Сара. — Похоже, ей больно.

— Когда вы в последний раз водили ее к ветеринару?

— Неделю назад. Он сказал, что она, скорее всего, родит в выходные.

— Так что она идет точно по графику.

— Похоже на то. Это нормально, что она так тяжело дышит?

Уилл развел руками:

— Я в этом смысле не эксперт.

Они некоторое время посидели в молчании. Собака зашевелилась и поднялась, немного покрутилась и улеглась снова. Затем она начала медленно и методично вылизывать себя.

— Нужно дать ей немного места, — сказал Уилл, слегка смущенный интимностью момента.

— Хорошая мысль.

Они встали вместе. Он чувствовал себя неловко, его ноги затекли.

— Я бы выпил чашку кофе.

— Я сделаю.

Они пошли в кухню и направились к старой кофемашине ее бабушки.

— Она нормально работает?

— Безусловно. О мой Бог! — сказала она, неожиданно расширив глаза.

— Что-то не так?

— Аврора. Вы оставили ее дома, чтобы приехать сюда?

— Я бы не сделал этого, даже в городке вроде нашего. Я чересчур заботливый. Она осталась ночевать у подруги.

Сара прислонилась к стойке.

— Все эти родительские заботы — мне еще предстоит этому научиться.

— Вы научитесь, — сказал он, когда она вручила ему чашку. — Дети вас быстро научат.

Они снова проверили, как там собака, — она целенаправленно вылизывала себя, — и присели на софу.

— Итак, — сказал Уилл, он уже полностью проснулся и был необыкновенно счастлив видеть ее, несмотря на все обстоятельства. — Не считая того факта, что ваша собака рожает, у вас все в порядке?

Сара пахла шампунем и витаминами. Когда она улыбнулась ему, ею пронзила правда: его привлекала сама дама. А не ее стресс.

Она приподняла фартук, чтобы показать ему живот.

— У меня назначен визит к доктору на среду. Я думаю, все идет по графику.

Уилл закашлялся, поперхнувшись кофе. У нее точно увеличился живот с того времени, как он в последний раз видел ее.

Она не поняла его бурной реакции:

— Простите. Это, вероятно, больше того, что вы хотите знать. Я не могу лгать. Но должна признать, что, не считая утренних недомоганий, мне очень нравится быть беременной. Мой терапевт говорит, что, если бы была олимпиада для беременных, я стала бы претендентом на победу.

— Отлично. — Он не знал, что сказать еще.

Она рассмеялась:

— Я полагаю, вы жалеете, что приехали. Я слишком много рассказываю вам.

— Все в порядке.

Она испытующе посмотрела на него:

— Почему вы так милы со мной?

— Я просто милый парень. Это то, над чем я работаю, понимаете? С самой школы. — Он надеялся, что его ответ прозвучал нейтрально, уклончиво. Время сменить тему. — Так, что у вас новенького?

— Ну, я нашла синдикат, который будет распространять мои комиксы. Они говорят, у них на мой счет большие планы, так что я счастлива.

— Мои поздравления! — Он коснулся своей чашкой ее.

— Но это означает, что у меня прибавится работы. Я вроде как задолжала работу со всеми этими событиями. — Она показала рукой на рисовальный столик в углу гостиной.

— Могу я посмотреть?

— Конечно.

Он был поражен, как много набросков она сделала, меняя местоположение персонажа или переписывая его слова. Хотя это не было очевидно в напечатанных комиксах, но артистизм и внимание к деталям были ясно видны в оригиналах. Он был заинтригован ее комиксами. Он осознал, что, окруженные юмором, здесь были изложены ее надежды, страхи, мечты и ожидания. И ее разочарования.

— Аврора пересмотрела все эпизоды «Просто дыши» в архивах Интернета. Она ваш фанат. Ее любимый персонаж — это Лулу.

— У Лулу есть собственный фэн-клуб. — Сара заколебалась и посмотрела в сторону. — Иногда я думаю, была бы она похожа на мою маму, если бы она была жива.

Он испытал прилив сочувствия к ней. Дженни Мун умерла несколько лет назад, когда Сара училась в колледже. Он посмотрел на набросок Лулу, вступающей в воду со словами: «Эй, ты! Вылезай из генофонда!»

— Я была близка с Хелен — моей бывшей свекровью, — призналась Сара. — Я все откладываю звонок ей о ребенке, но я скоро позвоню.

— Почему так?

— Мне кажется, это правильно. Она будет выдающейся бабушкой. Боже, какая это будет путаница.

— Вы разберетесь, — сказал он. — Не тревожьтесь. — Он покачал головой. — Это звучит очень неубедительно, но, черт возьми, я знаю, что вы будете в порядке.

Сара была откровенна с Уиллом насчет своего мужа — его амбиций, его болезни, его неверности. Если она вообще сможет выжить одна, то сможет и вырастить ребенка без Джека.

— Вы будете хорошей мамой. Я это могу сказать. Обычно дети говорят все, что вам требуется знать.

Она замолчала так надолго, что он подумал, что она уснула. Потом она спросила:

— Что за история с матерью Авроры? Вы не много об этом говорите.

О боже.

— Точно, — согласился Уилл. — Не много.

— Вообще или только мне?

— Она бросила нас много лет тому назад. Что вам нужно знать?

— Мне ничего не нужно знать.

«Боже, — подумал он. — Оставим эту тему».

Опять наступило молчание. Затем она сказала:

— По статистике, разведенный мужчина женится во второй раз в течение двух лет после разрыва с первой женой.

— Я не имею отношения к статистике.

— Я это знаю.

Он надеялся, что она закроет эту тему. Вместо этого она заметила:

— Вы поразительно молчаливы на ее счет.

Он ухмыльнулся:

— А вы поразительно настойчивы.

— Только скажите слово, и я заткнусь.

— Я не хочу, чтобы вы затыкались.

— Тогда расскажите мне о матери Авроры. Она не поддерживает отношений с Авророй?

— Это… не в ее стиле. Аврора не слишком часто получает от нее известия.

— Это слишком личный вопрос?

— Да нет. Однако дело обстоит именно так.

— И это проблема?

— Зависит от…

— От чего?

Он сделал паузу.

— От того, попадут ли мои ответы в комиксы или нет.

— В комиксах все честно.

Это был не тот ответ, которого он ожидал.

— Означает ли это, что во всем есть своя смешная сторона?

— Если бы я в это не верила, сомневаюсь, что я бы пережила свою нынешнюю ситуацию. Я могу прийти к вам за консультацией как к отцу-одиночке?

Он закашлялся.

— Вы лаете не на то дерево. Я не эксперт.

— Вы превосходно справились с Авророй.

— Она переменилась в последнее время, — признал он.

— Что случилось в последнее время?

— Я думаю, это называется пубертат.

— Ах…

— Я чувствую себя как… — Он замолчал, собираясь с мыслями. С Сарой было исключительно легко разговаривать. — Мы разделились. Мы были лучшими друзьями, но теперь ссоримся. В одну минуту она хочет, чтобы я подоткнул ей одеяло и почитал книжку на ночь, а в другую она захлопывает дверь у меня перед носом.

— Звучит очень понятно для меня.

— Мне трудно пережить все физические изменения, через которые она проходит. — В конце концов он открыто признался в этом себе. Он был встревожен — он был просто напуган — цветущей зрелостью Авроры, и это доставляло ему массу неудобств. — Большинство девочек обращаются к матерям, когда начинаются такие вещи…

Сара подождала, затем подсказала:

— Она оформляется?

— Точно.

— У меня такое чувство, что этот возраст труден для всех отцов, и в особенности для приемных отцов. Но что любит говорить мой любимый пожарный? Вы справитесь. Не тревожьтесь.

Он сопротивлялся желанию обнять ее.

Фрэнни издала звук, сначала заскулила, потом эти звуки перешли в вой. Они поторопились проверить, как она, и оба застыли без слов. Она родила первого щенка, измятый шарик темного цвета, в котором невозможно было ничего разобрать. Со спокойной уверенностью собака перекусила пуповину и вылизала щенка. Крошечный беззубый ротик раскрылся со слышным звуком — его первый вдох. Фрэнни свернулась вокруг него клубком. Затем Фрэнни завизжала снова, готовая к появлению на свет следующего.

— О господи, — прошептала Сара. — Я никогда это… — Ее голос замер, пока она смотрела на новорожденного щенка.

Уилл посмотрел на их руки и увидел, что они встретились в предвкушении. Он и не помнил, как схватил ее за руку.

— Вы думаете, она в порядке? — спросила Сара. Она пришла в себя и отняла у него руку.

— По-моему, она точно знает, что делать.

Похоже, собаке от них ничего не было нужно, кроме мира и покоя. Между рождением четвертого и пятого щенков Уилл и Сара подремали рядышком на софе. Он проснулся оттого, что у него затекла рука, которая касалась соседнего плеча. Он обнял ее, и она положила голову ему на грудь.

Секунд тридцать он не двигал ни единым мускулом. Он просто оставался в таком положении и ощущал ее вес и тепло там, где соприкасались их тела. Он вдыхал запах ее волос — запах ванильного шампуня. Он слышал тихий ритм ее дыхания. Для самообмана не было места, так что он даже не трудился обманывать себя. Ему нравилось быть с ней так близко, пока она спит. Это было так просто — и так сложно.

Встало солнце. Слабый серый свет проник сквозь окно. Уилл подумал об Авроре. Она еще не встала, поскольку сегодня воскресенье.

— Привет, — сказал он, мягко обнимая Сару и убирая свою затекшую руку.

Она тихо простонала и потянулась медленно и изящно, движением, которое напомнило ему, как долго он не обнимал женщину. Затем она тихонько вскрикнула:

— О боже! Не могу поверить, что я уснула.

— Мы оба задремали. — Он ждал, когда его рука вернется к жизни. Она массировала свое плечо. Он подумал, не повредил ли ей вес его руки. Лучше не спрашивать.

Он пошел проверить собаку. Щенки лежали в ряд, кто сосал, кто спал. Уилл дважды пересчитал их.

— Шестеро, — сказал он Саре.

Она сонно улыбнулась:

— Они в порядке?

— Думаю, что да. Фрэнни дремлет.

Сара допила остатки чая из своей чашки, сморщилась и потом опустилась на колени рядом с собакой.

— Хорошая девочка, — ласково сказала она и протянула руку. Собака сонно моргнула и позволила Саре погладить ей голову — Я уже записала семьи, которые возьмут щенков. Пока я говорила о четверых — Она повернулась к Уиллу: — Спасибо вам.

— Нет проблем.

— В самом деле? Я вас сорвала не с работы?

— Нет. И насколько я знаю, прошлой ночью никого спасать не надо было. — Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться на ноги

Она быстро оглядела его, затем взяла за руку.

— Меня, — сказала она.

26

Как она иногда делала, когда никого не было дома, Аврора переключила радио на кухне на испанскую станцию и позволила знакомым голосам и ритмам занять сознание. Когда она делала это, ее голова наполнялась мечтами и воспоминаниями, и она не могла определить разницы между ними.

Она вспомнила ощущение женской руки, гладящей ей лоб. Была это мама или кто-то еще, медсестра в клинике, где ей кололи пенициллин? Аврора не могла вспомнить.

Барабанная дробь дикторского голоса по радио звучала бодро и весело. Ее родной язык имел естественный оптимистический ритм, так что даже молитва Господу звучала как джазовый ритм. До приезда в Гленмиур у нее была целая толпа двоюродных братьев и сестер, и она могла играть с ними, или она это только воображала?

Ее прошлое было как далекая, неоткрытая страна, сияющая на горизонте, до которой она не могла дотянуться. Она подозревала, что если будет стараться изо всех сил, то сможет поехать туда и узнать, на что она в самом деле похожа. С должной точностью она сможет отделить воспоминания от снов и желаний и открыть жизнь, которой она жила, пока не появился Уилл.

Вопрос состоял в том, действительно ли она хочет это знать.

С тревожным вздохом неудовлетворенности она выключила радио.

Это все так бессмысленно, думала Аврора, пустая трата времени гадать и тревожиться о ком-то, кто ушел и не оглянулся.

Как все говорили ей, у нее была преданная семья, создавшая ей отличную систему поддержки. Проблема состояла в том, и она не пыталась этого отрицать, что она все еще хотела иметь мать. Часть ее готова была променять «систему поддержки» на пять минут безусловной материнской любви.

Неожиданный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. То, что она увидела, открыв дверь, заставило ее вздрогнуть еще сильнее — Зэйн Паркер. Несколько секунд все, что она могла делать, — это просто глазеть на него. Он был так хорош собой, что это было почти ненормально. Он словно явился из телевизионного сериала, в котором играл горячего парня. Все девочки, которых знала Аврора, балдели от него. Если бы разбитые сердца разбивались на самом деле, он был бы усыпан их осколками.

Это было словно в сказке, Зэйн Паркер пришел к ней домой, как она и мечтала. Она боялась заговорить из страха разрушить колдовство.

— Мы продаем луковицы для проекта восстановления Маунт-Вижн, — сказал он, одаривая ее безупречной улыбкой.

Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что в тени его стоит его брат Этан.

— Вы хотите сказать, как электрические лампочки?

— Как цветочные луковицы, детка. — Он рассмеялся, словно она пошутила. Но нет, думала она. Она в самом деле была тупицей. Присутствие симпатичного мальчика убило все мозговые клетки в ее голове.

Приносить цветочные луковицы Боннерам было все равно что приносить лед эскимосам, но Авроре не было до этого дела.

— Входите, — пригласила она и споткнулась, гостеприимно распахивая дверь. В ушах она слышала музыку и не сразу поняла, что это биение ее собственного сердца. Аврора пришла в такой восторг, что практически забыла об Этане. — Прости, — сказала она, отступая в сторону. — Привет, Этан.

— Привет. — Этан был во всех отношениях противоположностью Зэйна. На нем были черные джинсы, низко спускавшиеся на бедрах, и черная футболка. Его слишком длинные волосы закрывали ему глаза. В отношении Этана было ясно, что он не особенно беспокоится о своем внешнем виде. Зато у него были добрые глаза, а по губам скользила легкая, быстрая улыбка.

Он последовал за братом с тяжелой с виду коробкой в руках.

— Не возражаешь, если я поставлю это на стол?

Глядя на них, Аврора подумала: «Что за облом иметь такого брата, как Зэйн». Однако Этан, похоже, ни в малой степени не смущался и лишь застенчиво усмехался, глядя на нее.

— Конечно, нет проблем. — Она провела их в кухню.

На столе она торопливо отодвинула в сторону книги и газеты.

Зэйн постучал ручкой по стойке.

— Что, твой старик дома?

— Он в городе, выполняет кое-какие поручения. — Как обычно, отец приглашал ее поехать с ним. Когда она была маленькой, она любила дни, когда он не был на дежурстве, когда они двое занимались обычными вещами, например ходили в библиотеку или в бакалею. Часть ее хотела, чтобы они все еще ходили друг за дружкой по пятам, но в ее возрасте это выглядело бы по-детски, и она приобрела привычку находить отговорки всякий раз, как ее отец приглашал ее заняться чем-то вместе с ним.

Она заметила, как братья переглянулись, и торопливо добавила:

— Я куплю у вас немного луковиц. Я хочу сказать, что это для хорошего дела и все такое. — У нее были собственные деньги, поскольку она подрабатывала нянькой, и деньги лежали на ее собственном банковском счете. Она собирала их на маркеры, как у Сары, но неожиданно луковицы показались ей более важными.

Зэйн снова ослепил ее улыбкой.

— Превосходно. — Он жестом показал на брата. — Покажи ей, что у нас есть.

Ей хотелось, чтобы Зэйн показал ей луковицы, но он, похоже, больше интересовался кухней. Неожиданно у нее родилась блестящая идея.

— Не хотите что-нибудь выпить? — Она открыла холодильник и показала им выбор.

— Спасибо. — Этан вытащил себе газировки.

— А, «Будвайзер», — сказал Зэйн, хватая банку.

Аврора рассмеялась:

— Да, точно. Угощайся.

— Не возражаешь? — Он вскрыл банку со свистящим звуком.

— Эй! Я пошутила, — сказала Аврора. — Ты не можешь это пить.

— Слишком поздно. — Зэйн сделал большой глоток. Этан закатил глаза и сказал сквозь зубы:

— Идиот.

Зэйн ответил ему долгой отрыжкой. Он взял со стола брошюру.

— Итак, ты готова выслушать мои разглагольствования или ты готова купить?

Аврора ощутила ледяной укол мрачного предчувствия в животе.

— Ты должен мне за это украденное пиво, — прямо сказала она. — Давай послушаем.

— Отлично, — согласился он. — Как вы изволите. — И начал читать заготовленный сценарий, описывая ужасный пожар, который уничтожил две тысячи акров пустыни.

Этан отхлебнул газировки, внимательно читая «Бэй беакон». Газета была открыта на страничке комиксов, которую Аврора никогда не пропускала с тех пор, как комиксы Сары Мун «Просто дыши» стали в ней печататься. Ширил и Лулу доводили друг друга до сумасшествия, и Ширил только что сообщила известие, подобное разорвавшейся бомбе, — она беременна. Это было эксцентрично и классно, если знать, что комиксы отражают то, что происходит в жизни Сары.

Через мгновение Аврора осознала, что отвлеклась от болтовни Зэйна.

— …основанная в 1997 году, чтобы помочь восстановлению природной пустыни, — продолжал Зэйн. — Э… тебе это действительно интересно?

«Мне интересен ты», — подумала она и от этой мысли вспыхнула.

— Точно. — Она пошла и вытащила из бумажника деньги, пока Зэйн приканчивал пиво с самым что ни на есть деловым видом.

Аврора прицельно выбрала луковицы так, чтобы им пришлось распаковывать пакеты, и это означало, что они задержатся подольше. Она притворилась, что не понимает этого, несмотря на то что, благодаря бабушке с дедушкой, знала о цветах массу всего. Большая часть ее детства прошла в ярком мире фермы, среди лилий, морских армерий и георгинов, и она могла определить семейство цветка по его виду и запаху.

Получив деньги, Зэйн застегнул кошелек на «молнию», записал полученную сумму и направился к двери.

— Прости, что не могу остаться, — торопливо сказал он. — Я должен покончить с этим к шести часам. Этан поможет тебе с луковицами.

Аврора подавила импульсивное желание настоять, чтобы ей помог Зэйн, а не Этан. Она глубоко вздохнула, повернувшись к Этану. В отличие от своего брата он, похоже, никуда не торопился. Что же, подумала Аврора, этот мальчишка может быть полезен. Завоевав его доверие, она поладит с Зэйном.

— Как замечательно, что вы с братом взялись за это по-настоящему хорошее дело, — прокомментировала она.

— Зэйн делает это потому, что ему поручили в школе.

— Почему же ты ему помогаешь?

— Потому что… Не имеет значения. — Он отхлебнул газировки.

Она подумала, что это вроде как привлекательно, хотя и по-дурацки, что он притворяется, что ему нет дела до окружающей обстановки. Она могла сказать, что на самом деле ему было дело.

— Послушай, тут группа ребят отправляется в воскресенье расчищать завалы от пожара, — сказал он. — Хочешь пойти с нами?

— А Зэйн идет? — Она надеялась, что в ее вопросе не прозвучала излишняя готовность.

Он сунул руку в задний карман.

— Это имеет значение? — спросил он.

— Нет, — быстро ответила она. — Я просто интересуюсь, вот и все.

Этан повернулся, изучая книги на полках, словно думал, что в них был ключ к значению жизни.

— У тебя много книг, — заключил он, осматривая книжную полку, протянувшуюся до потолка. — Твой отец ходит в вечернюю школу или что?

— Нет. Он просто много занимается сам.

Этан углубился в потрепанный том о поведении в подростковом возрасте.

— Это все о воспитании детей. Может быть, он считает тебя большой загадкой.

— Может быть, я и есть большая загадка.

— Как скажешь. По-моему, в тебе нет ничего загадочного.

Она шмыгнула носом.

— Полагаю, ты считаешь, что видишь меня насквозь.

— Это не так трудно.

— Докажи это. Расскажи мне что-нибудь из того, что ты видишь.

— Ты запала на моего брата, — уверенно произнес он. — Это кое-что.

Щеки Авроры вспыхнули огнем.

— Это враки. Я не знаю, с чего ты взял.

— Это написано здесь, в книге, — сказал он, переворачивая выбранную наугад страницу. — Это известный факт, что девочки-подростки всегда влюбляются в старших мальчиков, которые хорошо одеваются и ведут себя самоуверенно.

Она расхохоталась, хватая книгу.

— Врун. Покажи мне, где это написано.

Он не отдал ей книгу.

— Здесь еще есть сноска. И знаешь, что там написано? Тут написано, что чувства девочки к старшему парню абсолютно фальшивы и что в глубине души она любит его младшего брата.

— Ты мужлан, — возмутилась она.

— Оскорбления — признак любви. — Он притворялся, что цитирует. — Это надо знать. — Он с треском захлопнул книгу.

Она не могла удержаться от смеха, несмотря на то что была встревожена. С Этаном было легко, и он заставлял ее улыбаться. Он ей нравился — как друг, конечно.

— Положи книгу на место, умник.

Он поставил книгу на полку.

— Ты читала что-нибудь из этого?

Она задумалась, потом решила кое-чем с ним поделиться.

— Знаешь, что я иногда делаю? Я нахожу в этой книге всякие болезни, вроде булимии, и смотрю, могу ли я подделать симптомы, понимаешь, чтобы мой отец их заметил.

— Разве тебе нравится его тревожить?

— Ну, в этом все и дело. Но пока мне не удалось убедить его, что со мной что-то не так.

— Зачем тебе это?

— Готова поклясться, что иногда это единственный способ достучаться до него. Не обращай внимания. — Она не должна была ничего говорить. Произнесенные вслух эти ее хитрости выглядели совершенно неубедительно. Она решила сменить тему. — Итак, что делает природоохранный персонал?

— Мы очищаем почву от новых растений, так чтобы те, которые росли там от природы, могли снова вырасти. — Он начал сортировать луковицы, выбирая те, которые она заказала. — Ты должна когда-нибудь прийти к нам. Это интереснее, чем читать книги по воспитанию и думать о несуществующих проблемах.

Он ухмыльнулся, говоря это, так что она не обиделась и тщательно обдумала его предложение. Три часа прополки не были для нее особенно привлекательными, но мысль о том, что она будет работать бок о бок с Зэйном Паркером, решила дело.

— Когда мы встречаемся?

Задняя дверь со скрипом отворилась, и вошел ее отец. Обе руки его были заняты пакетами с покупками.

Аврора и Этан посмотрели друг на друга, затем одновременно их взгляды обратились к пустой пивной банке на столе. О, черт, подумала она.

— Привет, папа. — Она заторопилась к отцу и преградила ему дорогу. — Позволь помочь тебе с этим.

— Я справлюсь, — сказал он.

— Но…

Он обошел ее и поставил пакеты на стол. Аврора едва не пошла пятнами и вдруг заметила, что пивная банка исчезла. Стараясь не показать своего облегчения, она сказала:

— Папа, это Этан Паркер. Мы учимся в одном классе.

— Этан.

Ее папа протянул руку. Он старался не выглядеть устрашающим в подобных ситуациях, но не мог ничего с собой поделать, он был в десять раз больше всех остальных.

— Этан с братом собирают деньги на восстановление Маунт-Вижн, — сказала Аврора. — Продают цветочные луковицы. — Разве все это не правильно?

— Я понял, — кивнул ее папа. — Итак, где твой брат?

— Он пошел перечислять деньги, — сказал Этан. — И мне лучше тоже уйти. Спасибо, Аврора.

Он взял коробку с луковицами.

— Так ты придешь в субботу?

Она посмотрела на отца:

— Если папа разрешит. — Она объяснила насчет прополки.

— Мы поговорим об этом, — сказал ее папа.

Отлично, подумала она, закатывая глаза, провожая гостя до входной двери. Он не может просто ответить ей «да», пока она не поклянчит хорошенько.

— Я скажу тебе в школе, — пообещала она Этану.

— Хорошо. — Мгновение мальчик смотрел на нее, и она почувствовала, что почему-то нервничает. Затем он посмотрел в сторону и бросил: — Пока, мистер Боннер.

— Как раз то, что нам нужно, — сказала Аврора, возвращаясь в кухню. — Еще цветочки.

— Звучит как хорошее дело.

«Да, — подумала она. — Во всяком случае, Зэйн Паркер поговорил со мной».

— Ты выглядишь счастливой, — заметил ее отец. — Не знал, что ты увлекаешься восстановлением природы после пожара.

Она покраснела так сильно, что, похоже, покраснели даже корни ее волос, во всяком случае, ей так показалось.

— Может быть, это так и есть.

— Хорошо, — одобрил он с насмешливой ухмылкой. — Как насчет того, чтобы помочь мне разобрать покупки? Я что-нибудь придумаю с этими луковицами.

И в ту же секунду Аврора заметила, что он нашел пивную банку, взглянув на полки с книгами, и его лицо изменилось.

— Что, черт побери, это здесь делает?

Она укрылась в защитном гневе.

— Не имею представления. Ты, наверное, сам ее туда поставил. Готова спорить, что она стоит там уже целую вечность.

— Она все еще холодная, только что из холодильника, — огрызнулся он. — Так что признавайся, кто ее выпил, ты или твой друг?

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Он перевернул банку, и из нее закапало пиво.

— Видишь эти номера? Они все одинаковые в упаковке из шести банок. Интересно, что будет, если я сравню их с банками в холодильнике.

Черт. Кто знал о серийных номерах на дне банки? Он потянулся к телефону.

— Ты знаешь номер Паркеров наизусть или мне стоит позвонить в справочную?

«О боже, — подумала Аврора. — Я пропала». У нее был единственный шанс подружиться с Зэйном, и ее отец готов уничтожить его.

— Я выпила пиво сама, — выпалила она, в надежде, что он не станет заставлять ее дыхнуть. — Мне просто хотелось посмотреть… на что это похоже.

— Ты дисквалифицирована без права апелляции, — сказал он, осторожно укладывая трубку на рычаг. — Посмотришь, на что это похоже.

27

Когда Сара сначала переехала в Гленмиур, она все еще чувствовала себя той неудачницей, какой была в школе. Озабоченная тем, что она — отвергнутая жена, она вернулась к старой привычке все держать в себе и даже заказывала товары по Интернету — виртуальная женщина, живущая виртуальной жизнью.

Но беременность пробудила ее. Это местечко станет родным городом ее ребенка. Она не хотела, чтобы ребенок жил с чувством, что его мать — неудачница. Она собиралась сделать то, чем раньше пренебрегала как несчастливый подросток и позже как жена Джека. Она решила больше не быть отшельницей и создать широкую сеть из семьи и друзей.

Но ломать старые привычки оказалось нелегко, а теперь появилась новая причина для озабоченности. Быть разведенной — не редкость. Однако быть разведенной и беременной одновременно, по ее мнению, значило — выглядеть довольно жалко. Она воображала, что по городу разлетаются новости, как ветер Санта Ана.

Перебори себя, говорила она себе голосом Лулу. Людям есть чем заняться, кроме как сплетничать о тебе.

Однако на этот счет у нее появились сомнения, когда она вошла в магазин художественных принадлежностей и все вокруг умолкли. Она говорила себе, что не стоит опускаться до паранойи, и подошла к продавщице за кассой.

— Джуди? — сказала она, узнав молодую женщину. — Это я, Сара Мун.

— Сара! Я слышала, что ты вернулась в город. — Джуди де Витт работала здесь со школы. В дополнение к тому, что она была очень странной девушкой, Джуди была одной из самых одаренных учениц в старших классах, она создавала фантастические скульптуры из проволоки и сплавных лесоматериалов, украшая свои работы раковинами и прочими находками, которые она подбирала на берегу.

Как и Сара, она была тихой и артистичной. Но в отличие от Сары она всегда отлично себя чувствовала в собственной коже. Она была Джуди-гот, украшенная металлическими заклепками и украшениями, которые заставляли пищать металлоискатели в дверях школы. Глубоко в душе Сара завидовала Джуди, потому что Джуди любила себя такой, какая она есть, — уникальной, нездешней и талантливой. Она никогда не стыдилась того, что у ее семьи нет денег, и никогда не была жертвой, влюбившись в мальчишку не своего круга.

Джуди утратила некоторое количество пирсингов, хотя все еще носила исключительно привлекающий внимание гвоздь посреди подбородка. В других отношениях она едва ли изменилась вообще.

— Рада тебя видеть, — сказала Сара.

— Я тоже. Мы должны как-нибудь прогуляться вместе, — ответила Джуди.

— Я с радостью. — Сара чувствовала себя зажатой и неловкой от недостатка практики.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Джуди.

— Я хочу осмотреться. — Не так плохо, подумала она. Может быть, они с Джуди возобновят знакомство. Может быть, как бабушка и тетя Мэй в былые деньки, они будут гулять вместе. Заниматься искусством и разговаривать. Саре хотелось быть в большем контакте с людьми, которых она раньше знала.

— Сара Мун, — сказал кто-то. — Я слышала, что ты вернулась.

Даже не поворачиваясь, Сара узнала ее по голосу. Это был тот же голос, который она помнила со школы, жизнерадостный, несущий с собой хорошее настроение и бодрость духа.

— Привет, Вивиан. Как поживаешь? — Сара сложила рот в улыбку.

Вивиан Пайерс улыбнулась в ответ. Если это только возможно, она была еще более блистательной, чем в школе. Тот же каскад белокурых волос, собранный в хвост. Та же сияющая улыбка. То же безупречное чувство вкуса — с одним небольшим изменением. На пальце ее левой руки сияло потрясающее обручальное кольцо. Сара послушно произнесла, как хорошо увидеть Вивиан снова и как отлично она выглядит. Затем она задала вопрос, которого Вивиан, очевидно, ожидала:

— Как у тебя дела?

— Я в таком восторге, — поведала Вивиан, показывая жестом на тележку, нагруженную кистями и средствами для чистки. — Мы только что купили дом.

— Мои поздравления, — сказала Сара.

— Это прелестное местечко за маяком Поинт-Рейз, — сказала она. — Однако нуждается в нежной заботе.

— Не думаю, что в таком случае тебе нужен щенок, — предположила Сара, показывая жестом на Фрэнни на поводке, которая сидела за дверью магазина. — Моя собака принесла приплод. — Она ожидала, что Вивиан пропустит ее слова мимо ушей

Вместо этого Вивиан удивила ее, вручив ей карточку.

— Позвони мне, когда их можно будет забирать.

— Я повешу в магазине объявление, — предложила Джуди. — Если хочешь.

Они обе были… такие милые. Сара этого не ожидала. Вивиан показала Джуди какие-то цветные образцы.

— Я приняла решение: выкрашу стены в цвет сельдерея, а отделаю красным кадмием.

Джуди поднесла образцы к смешивателю краски.

— Я боялась, что ты придешь за белым и розовым.

— Вот уж нет.

Сара спрятала свое удивление за этой легкой дружеской перепалкой. Джуди и Вив были в сотнях миль от школы. Королева школьных балов и гот. Сейчас они вели себя как лучшие подруги, в особенности когда Джуди пообещала навестить Вивиан сегодня вечером и помочь с покраской. «Что ты знаешь о них?» — подумала Сара.

Выбирая то, что ей нужно, она исподтишка изучала женщин. Вивиан выглядела не только красивее, чем всегда, она выглядела преуспевающей в кашемире и дизайнерских джинсах, ковбойских ботинках и с безупречной стрижкой.

— Помни, что нужно следовать инструкциям, — сказала Джуди Вивиан, складывая краски в коробку. — Ингредиенты в этой краске быстро испаряются. Проветривай помещение и не используй краску у открытого огня.

Вивиан подмигнула ей:

— Может быть, если я устрою пожар, Уилл Боннер прибежит меня спасать.

При имени Уилла Сара вся превратилась во внимание.

— Я думала, ты счастлива в браке, — сказала Джуди слегка ворчливо.

— Я счастливая замужняя женщина с активным воображением, — сказала Вивиан. — Взгляни правде в глаза, половина женщин в этом городе пошли бы в огонь, в надежде привлечь внимание Уилла.

— А другая половина?

— Сунули бы в огонь своих мужей.

Сара подумала о муже Вивиан и нарисовала себе безупречного юриста, который работает в городе. Знают ли они, что такое «счастливый брак»? В самом деле знают или просто дурачат сами себя? В безупречном мире Уилл был бы женат на Вивиан. Они всегда были королями балов в старших классах, превосходная пара. Она припомнила, что в школе даже была какая-то драма. Давняя подружка Уилла бросила его прямо перед балом, и он с друзьями отправился в путешествие к южной границе.

Сара добавила в свою корзину несколько архивных маркеров.

— Вив, я помогу тебе перенести твои покупки в машину, — предложила Джуди.

— Все в порядке. Для этого я взяла с собой муженька.

Сара была заинтригована. Она не могла дождаться, чтобы увидеть этого муженька. Наклонившись над графитными карандашами, она тянула время.

— Он задержался в скобяной лавке. Должен быть с минуты на минуту.

Пока ждали, Вивиан и Джуди болтали, как старые подруги. Сара почувствовала неожиданный приступ тоски. Одиночество поразило ее, словно пощечина. Просто иметь кого-то, чтобы поговорить, или пообедать, или обсудить цвета краски… неожиданно это показалось ей таким же важным, как воздух и пища.

На двери прозвенел звонок, и вошла еще одна знакомая личность.

— Мистер Шопен! — выпалила Сара. — Я Сара Мун. Помните меня?

Виктор Шопен одарил ее сияющей улыбкой. Он был ее учителем рисования и ментором в средней школе и в старших классах. Он был одним из тех учителей, которые считали ее одаренной ученицей, давая ей чувство значимости. Со своей привлекательной восточноевропейской внешностью и намеком на экзотический акцент, он заставлял сердца учениц трепетать. Если что и изменилось, то с ходом времени он стал даже более энергичным, чем когда-либо.

— Я, безусловно, узнал вас, мисс Мун, — сказал он, улыбаясь ее официальности. — Вы приехали домой погостить или вернулись к нам надолго?

Его глаза были бездонными озерцами шоколада. Девушка могла утонуть в них.

— Я… приехала, чтобы остаться, — сказала она.

— Все еще рисуете, я вижу. — Он показал на ее корзину с покупками, в которой необъяснимым образом оказалась дюреровская сетка, которой она не пользовалась со школы. — Я очень рад в этом убедиться.

— Спасибо, мистер Шопен.

Он одарил ее еще одной сердечной улыбкой и отошел к прилавку с красками.

— Мы все купили, милый. — Вивиан поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. — Пять галлонов лучшей краски Джуди.

Сара смотрела с отвалившейся челюстью, как ее любимый учитель тащит наружу краску Вивиан. Мистер Ш. женился на королеве бала.

— Ты выглядишь удивленной, — улыбнулась Джуди, заворачивая покупки Сары.

— Я выглядела просто остолопом, — посетовала Сара.

Джуди улыбнулась:

— Забавно, как повернулись некоторые вещи, да?

Когда Сара погрузила вещи в машину, она заметила

Фрэнни, трусящую по дорожке, которая отделяла магазин от склада. Собака все еще была мастерицей сбегать и ухитрилась выскользнуть из ошейника.

— Фрэнни, — сказала она, — черт возьми, иди сюда. Носом в землю собака вбежала в магазин, Сара кинулась догонять ее и почувствовала себя расстроенной.

— Не принимай это на свой счет.

Сара повернулась и увидела Джуди, прислонившуюся к задней двери магазинчика художественных принадлежностей и курящую сигарету.

— Тот факт, что моя собственная собака убегает от меня? — спросила Сара.

Фрэнни повернула назад. Сара сопротивлялась желанию догнать ее и надеть на нее поводок и ошейник. Но это было бы состязание, которое она не имела надежды выиграть. Вместо этого она сделала вид, что не замечает собаку.

— Как ты поживала все эти годы? — спросила она Джуди, не спуская глаз с Фрэнни.

— Нормально. — Джуди выдохнула клуб дыма.

— А мистер Мэдсен? — поинтересовалась Сара, имея в виду хозяина магазинчика.

Джуди колебалась.

— Он умер четыре года назад. Я купила магазин, решила, что лучше буду следить за этим местом, чем разорюсь, покупая здесь материалы.

Джуди-гот — владелица бизнеса. Саре понадобилось не меньше минуты, чтобы осознать это.

— Я планирую быть одним из твоих постоянных покупателей, — сказала она.

Джуди провела Сару через высокие двери на склад из рифленой жести. Большую часть помещения занимали товары, краски и шпатели, но в одном углу была устроена студия металлической скульптуры. Там были печи всех размеров и паяльные лампы в полной готовности, куски нарезанного металла и кувшины припайки.

Сара осознала специфическое воздушное качество абстрактных скульптур. Кованые металлические грани, казалось, не имели веса, словно они были перышками в полете.

— Ты делала инсталляции в парке Уотерфронт?

— Да. — Джуди показала ей неоконченную работу, заказанную винным заводом из Хопланда. Она заметила, что Сара смотрит на ее руки. — Следы от ожогов, — сказала она, протягивая их Саре. — Обычный риск.

Они вместе вышли наружу. Джуди бросила окурок в наполненное песком ведро.

— Мне лучше вернуться к своим делам.

Сара кивнула.

— Увидимся. — Затем она помолчала. — Эй, не хочешь ли ты как-нибудь встретиться выпить по чашечке кофе?

— Думаю, что да. Мы с Вивиан обычно встречаемся в кафе «Белая лошадь» около девяти утра по рабочим дням. Просто поговорить, понимаешь?

Сара колебалась, однако перспектива казалась ей очень заманчивой.

— Спасибо. Я с радостью, — сказала она.

28

Самые ранние воспоминания Сары омывала пахнущая морем атмосфера устричной фермы. Когда она была ребенком, это был весь ее мир. Она любила стоять у кромки воды с распростертыми руками, обнимая воздух вокруг себя. Но, став подростком, она стала считать все это ловушкой и страстно желала вырваться. Теперь она находила во всем этом гармонию. Ей нравилось водить Фрэнни на прогулки по усеянной раковинами дороге, ведущей к длинным мрачным зданиям на высоких сваях, которые возвышались над сорняками, окружавшими бухту Мун. Каждая устрица, которую продавала компания, начиналась с икры размером с булавочную головку. В одну из своих частых прогулок она рассказала об этом Уиллу, который, несмотря на то что всю жизнь прожил в Гленмиуре, не знал, как работает устричная ферма.

— Когда я была маленькой, — рассказывала она ему, — я думала, что у каждого отцы уходят каждый вечер в темноту, когда начинается отлив. Когда я стала старше, узнала, что это просто необычный, но честный заработок.

— Может быть, поэтому ты стала такой испорченной.

Она шлепнула его по руке, и затем они погрузились в дружеское молчание. Они с Уиллом не «встречались». Это было бы безумием, и они оба это знали. Однако они звонили друг другу. Они ходили в долгие прогулки по пляжу на закате. Они обедали вместе и иногда даже при свечах. Но это были определенно не свидания.

— Ты скучала по нему? — спросил Уилл. — Когда он уходил на работу?

— Нет. — Она прекрасно понимала, почему он спрашивает. — Он поддерживал семью, и я знала, что он вернется.

— Надеюсь, что Аврора чувствует то же в отношении меня. С моим сумасшедшим рабочим графиком я или весь здесь, или меня вообще нет.

— Почему бы тебе не спросить ее? — предложила Сара.

— Она едва со мной разговаривает. Все еще злится на меня за то, что я ее наказал. — Он устало вздохнул. — Она спрашивала Брайди, не может ли привлечь меня за противозаконный арест.

— Я была немногим старше Авроры, когда тайком выбиралась из дома и пила пиво с нашими рабочими. И была поймана, конечно. И тоже наказана. Но ты сделал больше, чем просто наказал ее. Ты погасил свечку, включив шланг на полную мощность. Почему так?

Он не ответил, и Сара знала, что она перешагнула черту, пролегающую между любопытством и заботой.

— Твоя дочь много для меня значит, Уилл. Я хочу понять.

— Она выглядит в точности как ее мать, — наконец признался он. — Когда она начинает вести себя как она, меня это пугает до дрожи.

Они смотрели на Фрэнни, которая яростно обнюхивала побитый непогодой док, поднимающийся над садками. Сара попыталась представить себе Марисоль, такую же красивую, как Аврора. Что же это за женщина, если она не побоялась разрушить свой брак пьянством и ложью?

— Это проблема родителей, — сказал Уилл. — Здесь столько же риска причинить вред, сколько минут в дне.

— Внимание, Боннер. Она отличный ребенок. Почему не оценивать все, что между вами двоими происходит, положительно?

— Это вроде как трудно сделать, когда она все время молчит. — Он сунул большие пальцы в задние карманы джинсов. — Я обычно понимаю о ней все. В конце концов, я думал, что понимаю. Однако она каким-то образом превратилась из безупречного ребенка в… Я не знаю. Проблемного подростка.

— Она хочет поговорить, — уверила его Сара. — Поверь мне, я знаю, что думают проблемные подростки.

— Да? Ты была одним из них?

— Совершенно верно. — Она не могла поверить, что ему надо было об этом спрашивать.

— И Аврора проблемная?

— Тот факт, что ты об этом спрашиваешь, означает, что она, возможно, двигается в этом направлении. — С ним не было смысла кривить душой. — Так что послушай, я не знаю, что такое быть родителем, в особенности родителем тринадцатилетней девочки. Но насколько я могу видеть, она уже наказана. Пришло время простить ее.

— К твоему сведению, я уже готов снять с нее ограничения и простил ее давным-давно.

— Она об этом знает?

— Полагаю, что да.

Сара подумала о собственном отце. Были ли в ее детстве минуты, когда он мог дотянуться до нее, уничтожить ее сомнения и неуверенность?

— Не предполагай. Скажи ей, что она прощена.

— Она все еще дуется на меня.

— И ты все еще дуешься на нее, — сказала Сара, внезапно понимая.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Просто дикое предположение. Что на самом деле происходит, Уилл?

Он охватил рукой побитые погодой перила дока и уставился на воду.

— Она солгала, понятно? Она сказала, что выпила это пиво, а я, черт возьми, отлично знаю, что это сделал какой-то другой ребенок. Как ты и говоришь, каждый ребенок то и дело таскает пиво. Я зол, потому что она соврала мне.

— Она рисковала, — сказала Сара. — Знает ли она это?

Он ухмыльнулся и покачал головой.

— Я понял. Я поговорю с ней.

— Хорошее решение. — Сара коснулась его руки. — Я вот подумала…

— О-хо-хо

— Поскольку ее арест скоро будет снят, я думаю, ты должен взять ей одного из щенков.

— Ну конечно! Наградить ее щенком после того, как она так себя вела.

— Я не говорю о награде. Щенок — это длительная связь и ответственность. Я думаю, Аврора готова и к тому и к другому. — Она смотрела, как Фрэнни роется у свай дока, хватает связку водорослей и трясет ее.

— Никак невозможно. У меня слишком сумасшедший график. Для собаки в нашей жизни нет места.

— Моя бабушка говорит, что вещи, которые имеют значение, приходят в свое собственное время, не обязательно когда ты готов.

— Мы сейчас говорим о собаке.

— Мы говорим о том, что имеет значение.

— Никаких собак, Сара. И не думай даже упоминать об этом при Авроре.

— Я все еще наказана, — проинформировала Аврора Этана Паркера, когда они сели на велосипеды на парковке у вершины Медвежьей долины. — Я не смогу пойти на концерт в парке Уотерфронт сегодня вечером. — Когда она была наказана, общественная работа была единственным, что разрешал ей отец. Она встречалась каждую субботу с группой добровольцев и командой природозащитников, чтобы строить контролеры эрозии и сажать растения.

— Это обидно. Во-первых, тебя не должны были наказывать, — сказал Этан, спускаясь с холма.

Аврора подстроилась к нему, наслаждаясь свежим ветром в лицо. Работа была тяжелой и не такой уж благодарной, в особенности в такие дни, когда Зэйн решал умотать, как сегодня. Обрабатывать целый склон было просто утомительно.

— Почему ты сказал это? — спросила она Этана. — Что я должна была сделать? Сказать папе, что твой брат выпил пиво?

— Во всяком случае, это была бы правда.

— И мой папа позвонил бы вашим родителям, и, так или иначе, все мы нажили бы себе неприятности. Насколько я понимаю, меня все равно бы наказали. Так я, во всяком случае, оставила вас с Зэйном в стороне.

— Ну это еще как посмотреть, — сказал Этан. — Зэйн мог взять все на себя и лично принять удар.

Он переключил передачу и припустил вниз по холму.

Самое худшее в наказании, думала Аврора, была не потеря свободы, или телевизора, и Интернета. Самое трудное было продолжать злиться на отца. Однако она этого хотела. Выстроить между ними стену непонимания заняло больше времени и сил, чем ей представлялось. Она носила в груди кусок льда, и он день ото дня беспокоил ее все больше и больше. От нее требовались все ее силы, чтобы удержаться от того, чтобы умолять об освобождении, чтобы она могла перестать злиться.

Иногда она думала о том, чтобы убежать и найти свою мать. Это было бы не так трудно. Аврора знала, что она может убедить тетю Лонни доставить ее вместе с цветами или устрицами самолетом в Лас-Вегас. Она могла даже, может быть, угнать один грузовой самолет. Но когда она найдет свою мать — что тогда?

Всю дорогу до дома она воображала в голове различные сценарии — слезное воссоединение, горькие взаимные обвинения, семейное счастье. Но ни один из них, похоже, не годился, и она знала почему. Она просто не знала достаточно свою мать, чтобы понимать ситуацию. Ее воспоминания были по большей части туманными фрагментами, хотя она верила, что отчетливо помнит день, когда мама их покинула. В семь лет Аврора не осознавала прямо, что мама уехала навсегда. В один прекрасный день отец нашел ее дома одну после школы, она ела хлопья и смотрела телевизор, включенный на полную громкость. Она помнила, что сидела на зеленой, как мох, подушке посреди комнаты, воображая, что она жертва кораблекрушения на маленьком плотике.

— Где твоя мать? — спросил папа, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в макушку.

Она пожала плечами, потом просияла, показывая в улыбке новый передний зуб.

— Я рада, что ты дома, папа.

Она знала, что он любит, когда его называют папой, потому что он ухмылялся и широко расправлял плечи.

Аврора всегда обращала особое внимание на то, как она говорит. Она с самого начала решила, что будет говорить как английские дети в ее классе.

В тот день папа продолжал улыбаться, пока убирал молоко обратно в холодильник, но она поняла, что он не очень счастлив из-за чего-то. Его плечи из прямых и широких сделались жесткими, и его движения были резкими, когда он схватил беспроводной телефон и вышел на улицу. Несмотря на то что Аврора была совершенно уверена, что он не сердится на нее, она почувствовала тревогу, так что подслушала разговор.

— …черт побери, о чем думала Марисоль, оставляя семилетнюю девочку одну в доме? — сказал папа в телефон.

По голосу Аврора могла определить, что он говорит с бабушкой Шэннон. В ту ночь было еще много разговоров и куда больше тревоги. Ее папа посадил ее к себе на колени и сказал, что мама переехала в место под названием Лас-Вегас и больше не будет жить с ними.

— Тогда давай поедем к ней, — предложила Аврора.

— Мы не можем сделать этого, детка. — Ее папа выглядел очень печальным.

— Почему нет? Я буду вести себя хорошо, — настаивала Аврора. — Я обещаю.

— Конечно. Будешь, детка, но твоя мама… у нее другие планы. Она не может взять нас с собой. Для всех нас будет лучше, если мы с тобой останемся здесь.

Больше Аврора ничего не знала, и ее папа никогда не говорил с ней об этом.

Когда она прибыла домой, она заметила на подъездной дорожке отцовский грузовик. Отлично. Теперь ей придется делать вид, что он ей отвратителен.

Она, хлопнув дверью, вошла в кухню. На стойке лежали огромные пакеты из «Бэй Хей и Фид».

— Привет, — сказала она уклончиво.

— Привет, привет. — За конторкой он уже распаковывал пакеты, и она была поражена, увидев пару мясных шариков и толстый пакет собачьей еды.

Она нахмурилась, глядя на него:

— Что происходит?

Он вытащил красный ошейник и поводок.

— Ты сегодня вечером занята?

— Зависит от… — Ее сердце забилось. — Пожалуйста, о, пожалуйста. — Что у тебя на уме?

— Я думал, ты поможешь забрать нашего нового щенка.

— Папа! — Позабыв о том, что она сердита, Аврора подскочила к нему и крепко обняла. — В самом деле? Мы берем одного из щенков Сары?

— Им уже восемь недель. — Он осторожно отодвинул ее от себя. — Их можно забирать.

— Мы едем прямо сию же минуту?

— Как только ты будешь готова.

Она уже припустилась к двери.

— Минуточку, юная леди, — сказал ее папа.

Ловушка, подумала Аврора. Всегда бывает ловушка.

С опустившимся сердцем она повернула к нему лицо.

— Да?

— Щенок — это много работы.

— Я знаю это, папа. Черт.

— Так что, если мы берем его к себе в дом, тебе придется с ним гулять и заботиться обо всех его нуждах. Я просто не понимаю, как ты можешь это делать, будучи наказанной.

Она уже не трудилась стереть улыбку со своего лица. Наконец-то.

— Я тоже, папа.

29

Когда Сара открыла дверь своего дома и приветствовала их с улыбкой, Уилл понял, что пропал. Не имело значения, сколько бы он это ни отрицал, но он с ума сходил по ней, и это началось в тот день, когда он отвез ее в больницу с недиагностированной беременностью.

Беременность, Боннер, говорил он себе снова и снова. Только что после распавшегося брака. Ты с таким же успехом мог бы втрескаться в Анджелину Джоли. Во всяком случае, смысла в этом ровно столько же.

Но когда Сара улыбалась ему так, как сейчас, он забывал обо всем на свете. Стащив с головы бейсболку, он посторонился и пропустил Аврору вперед.

— Мы берем щенка, — сказала Аврора. — Не могу поверить, что вы мне не сказали.

Глядя на них вместе, Уилл ощутил волну нежности. Сара обращалась с ребенком как с равной, как с другом. С самого начала между ними установилась связь, и Уиллу становилось все более и более очевидно, что Авроре нужна мать.

— Давайте выйдем. Вы сами выберете щенка, — предложила Сара.

Аврора рванулась к двери. Уилл следовал за ней медленней. Щенки лежали в большой кедровой коробке на застекленном крыльце. Коробку сделал отец Сары. Кровать Фрэнни располагалась рядом.

Она забила хвостом, приветствуя их, и Сара наклонилась, чтобы почесать ей за ухом.

— Привет, девочка. Ты выглядишь усталой. — Она разогнулась, потирая поясницу. — Вам она не кажется усталой?

— Она кормила щенков восемь недель. Думаю, кто угодно устанет.

Аврора влезла к ним в коробку, и они копошились вокруг нее, карабкаясь ей на колени и пытаясь лизнуть лицо. Отец щенков был неизвестной породы, но Уилл заподозрил наследственность гольден-ретривера, судя по цвету малышей и привычку блуждать, свойственную этой породе. Замечательно.

Аврора подняла голову и радостно рассмеялась, пока щенки боролись за ее внимание.

— Вам нужно было принести камеру, — сказала Сара.

— Ты права. Жаль, что я не сообразил.

— Может быть, я сделаю вам набросок.

— Хорошо бы. — Он знал, что никакая фотография или скетч не смогут передать смех Авроры или радость на ее лице. Он должен сам запомнить это.

— Папа, как я буду выбирать? — спросила Аврора. — Они все превосходные.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Может быть, один из них выберет тебя, — предложила Сара.

— Что вы хотите сказать?

— Я не уверена. Давайте вынесем их во двор и дадим им время.

Уилл и Сара пошли и сели на крыльце, лицом к маленькому огражденному дворику, за ним шумело море. Воздух был наполнен запахом жимолости, и голос Авроры легко разносился по двору. Она посадила на землю первого щенка, и тот прямиком направился в розы.

— Я надеюсь, она решится выбрать кого-нибудь, — сказал Уилл. — Я не могу взять весь выводок.

Сара молчала и смотрела на него с выражением, которого он не мог разобрать. Когда она улыбалась ему, он все время чувствовал, словно выиграл что-то или сдал экзамен. Проблема была в том, что для разных вещей у Сары были разные улыбки, и понять ее было нелегко.

— Ну, — сказал он. — Клянусь, я не смогу взять всех.

— А ты справишься с двумя, если придется? — спросила она.

— Я на это не подписывался.

— Иногда ты получаешь бонус.

— Один щенок в подарок. Я так не думаю. — Цепи крыльца зазвенели, когда он дернулся в волнении. — Я думал, ты говорила, что обо всех шести уже есть договоренность. Кто-то передумал?

— Нет, расслабься. Ты получишь только одного. Я просто пыталась напугать тебя.

— Чтобы напугать меня, понадобится нечто большее. — Слегка раздосадованный, он повернулся, чтобы посмотреть на Аврору, которая возилась со щенком номер три. Собака, похоже, не хотела ничего другого, чем зарыться в грязь и соснуть.

— Мне нравится этот ответ. — Сара снова стала тихой, задумчивой.

Уилл чувствовал, что сегодня она какая-то другая. Напряжение между ними тоже стало сильнее. Это напряжение было всегда, но ни один из них его не осознавал.

— Твои дела в порядке? — спросил он.

— Да, — отозвалась она. — Да, я в порядке.

Во дворе Аврора посылала воздушные поцелуи, чтобы привлечь внимание щенка номер четыре.

— Если говорить о бонусах… У меня новости.

— Да?

Она обняла рукой живот.

— Двойня, — просто произнесла она.

Уилл обнаружил, что смотрит на ее грудь, пока до него доходило значение сказанного.

— Кроме шуток, — сказал он. — Bay.

— Это то, что я все время себе говорю. — Она улыбнулась ему улыбкой, в которой было отчаяние, и страх, и всепроникающая радость, которую она не могла скрыть.

— Это потрясающе, Сара. На самом деле.

— Спасибо. — Она отбивала ногой какой-то ритм. — Мой последний визит к доктору подтвердил это. Я становлюсь большой, и быстро, и я знаю, что иногда, когда ждешь двойню, тебя тошнит вдвое больше — это не ложь. Ко всему тому в моей семье уже были близнецы, и лекарства для зачатия, которые я принимала, тоже повышают такую возможность. Сонограмма потрясла меня, Уилл. Хотела бы я, чтобы ты увидел… — Она замолчала и на секунду закрыла глаза.

Он представил ее себе одну в кабинете доктора, изумляющуюся своим детям «Я бы тоже хотел это видеть».

— Это было потрясающе, — сказала она. — Я могла видеть их обоих, словно два маленьких привидения… Два вместо одного, — добавила она. — Это отчасти напугало меня.

Он не стал с этим спорить.

— Все будет хорошо, вот увидишь. Иногда мне хотелось бы, чтобы у Авроры были брат или сестра, — сказал он

— Сестер и братьев перехваливают

— Ты не ладила со своим братом?

— Когда мы росли, я думала, что он пришел в этот мир, чтобы показать мои недостатки.

Уилл знал Кайла Муна не слишком хорошо. В отличие от Сары он взялся за семейный бизнес. Он выращивал тех же устриц, что и несколько поколений семьи. Он заказал рекламу агентству с умной политикой пиара, которое продвигало на рынке мысль, что устрицы бухты Мун — самые редкие устрицы на тихоокеанском побережье. Он заключил эксклюзивные договоры с лучшими ресторанами в районе Бэй и превратил ежегодный Устричный фестиваль, который проходил в октябре, в главное культурное событие на побережье. Однако у Уилла не было представления, как все это может сочетаться с тем, чтобы быть хорошим братом.

— Все семьи разные, — сказал он. — Готов спорить, что между твоими детьми будет крепкая дружба, но будут и драки.

Улыбка, осветившая ее лицо, была необыкновенной.

— Мне нравится, когда ты называешь нас семьей и говоришь о них как о моих детях.

Он посмотрел на ее живот, обтянутый цветастым платьем в стиле кантри.

— Не сомневаюсь в том, что они твои, — сказал он.

Она рассмеялась, откинув назад голову. Аврора оставила возню со щенками и посмотрела на двоих взрослых. Ее глаза немного сузились, и она нахмурилась. Аврора первая подружилась с Сарой и немного ревновала, видя, как они смеются и разговаривают вместе на крыльце. И вообще, можно было подумать, что Уилл испытывает к Саре романтический интерес.

И похоже, что так оно и есть, подумала Аврора. Однако отец намеревается держать эту пикантную подробность при себе.

Смех Сары утих.

— Не представляю, почему это показалось мне таким смешным. Когда я услышала, что их двое, я бурно отрицала очевидное, хотя ясно видела обоих на экране. Я продолжала говорить доктору, что это ошибка. У меня не может быть двоих детей.

— Я счастлив за тебя, Сара Честно. — Он чувствовал, что уж слишком старается быть убедительным. А правда состояла в том, что он в смятении и не знает, что делать с влюбленностью в женщину, которая носит ребенка другого мужчины. Тот факт, что детей было двое, все еще более осложняло. Если по какому-то чудесному стечению обстоятельств время сработает на него, он станет отцом троих детей, и ни один из них не будет его собственным. Иногда он лежал по ночам без сна, гадая, будут ли у него собственные дети. Он не мог с уверенностью сказать, что хочет этого, это была такого рода вещь, которую стоит обсудить с женщиной, в которую ты влюблен. Конечно, они с Сарой не могли говорить об этом, поскольку они едва осознавали взаимное влечение. Он даже не был уверен, что она в нем заинтересована. Когда она смотрела на него, что она видела?

— Полагаю, людям в городе будет о чем посплетничать. Быть одинокой и беременной — уже проблема. Но быть одинокой и беременной двойней — тут есть о чем поговорить.

— У тебя невысокое мнение о жизни в маленьком городке, — сказал он.

— Может быть, ты прав. Я ненавидела себя, будучи девчонкой с устричной фермы. С тех пор как я вернулась, обнаружила, что в здешней жизни есть своя прекрасная сторона. Я завела нескольких друзей — Вивиан Пайерс и Джуди де Витт.

— Это хорошо, Сара. — Он подумал, что это многообещающий знак. Ему нравилась мысль, что она обоснуется здесь.

Она обратила свое внимание на Аврору, которая вернулась к щенкам.

— Почему ты передумал и позволил ей взять щенка?

В порыве честности он хотел сказать ей, что это потому, что Аврора потеряла лучшего друга — его — и нуждается в новом. И что она потеряла его потому, что он был слишком дерьмовым отцом и стремился к близости с ней теперь, когда она стала старше, сложной и полной тайн. Он до сих пор был потрясен тем днем, когда у Авроры случилась первая менструация. Он думал, что он к этому готов, Брайди и его мать заранее поговорили с Авророй и дали ей прочитать массу Книг. Они снабдили ее всякого рода запасами и личными гигиеническими принадлежностями. Но каждую ночь он молился — такой он оказался трус, — чтобы это случилось не у него на глазах.

Но Бог не услышал его молитву. Аврора вела себя потрясающе. Она даже была счастлива, хуже того, она была… болтлива. Она хотела поговорить об этом.

Уилл прервал ее излияния. Он сменил тему и притворился, что чем-то занят. Чем-то, что не может ждать. Он дал ей двадцать баксов и велел сходить в кино.

Все это происходило перед лицом тех книг по воспитанию, которые он читал. Последнее, что должен был делать отец, — это отвергать, уклоняться или отрицать сексуальность своей дочери и веху, которая сигнализировала о ее вступлении в зрелость. Предполагалось, что он примет, и даже с восторгом, ее вступление в этот возраст.

Но во всех книгах по воспитанию кое-что было упущено. Он не нашел инструкций на предмет того, как мужчине растить приемную дочь в одиночку. Были минуты, когда малая разница в их возрасте разделяла их, словно неразделимая пропасть. Уилл знал, что он член маленькой группы — отец-одиночка, который растит дочь-подростка, — и что другие члены клуба были ребята вроде Лукаса Кроссака из «Пейтон-Плейс». Были ли в литературе примеры хороших приемных отцов?

— Я решил, что она готова завести собаку, — сказал он Саре, прервав ход своих мыслей. — Она достаточно долго была одинокой.

— Есть и другое решение, — усмехнулась она. — Жениться на женщине с детьми и таким образом немедленно обзавестись семьей.

Он закашлялся.

— Это американский способ.

— Не будь таким циничным. Люди делают это каждый день.

— Мисс Мун. Это предложение?

— Как будто бы. Я говорю гипотетически.

Уилл поднял руки, сдаваясь.

— Просто проверял.

— Полгорода думает, что нам стоит пожениться, — сказала она. — Ты замечал это?

— Такое трудно не заметить.

— Но ты ведь не думаешь, что мы не можем быть просто друзьями?

Этот вопрос задел его, но он ответил с легкомысленной улыбкой:

— Было бы грустно, если бы мы не смогли. Я понимаю, что ты не готова к новым отношениям.

Она погладила его по руке:

— Вот почему нам так хорошо вместе.

Аврора прервала свое научное исследование щенков и вытащила всех остальных из коробки. Она лежала в траве и хихикала, когда они карабкались на нее.

— Готова спорить, что ты хотел бы иметь десяток Аврор, — сказала Сара.

— Может быть, не десяток. У нас свои взлеты и падения.

— Мне она кажется великолепной. Как ты это делаешь? Как тебе удается растить таких отличных детей?

Он рассмеялся:

— Ты спрашиваешь меня?

— Я спрашиваю всех, с кем встречаюсь. Мне нужна вся помощь, которую я могу получить.

— Как-нибудь зайди к нам. У меня есть кое-какие книги, которые я могу дать тебе почитать.

— Аврора говорила мне о книгах. Их больше сотни.

— Я могу поделиться парочкой. Однако у меня нет ничего про близнецов.

Она охватила живот обеими руками. А у него появилось безумное желание коснуться ее. Он испытывал восторг перед ее телом. Не только округлый живот, но и набухшая грудь, и невыразимый дух тайны, окружавший ее. Он находил ее невероятно сексуальной. Он подумал, не сделала ли она из него извращенца.

— Я попросила Брайди рассказать моему бывшему. Мы с Джеком общаемся теперь исключительно через адвокатов. Я в ужасе от того, какая у него может быть реакция. Я просто-таки вижу битву за опеку, которая заканчивается как в «Родительской ловушке», понимаешь?

— Брайди защитит тебя и детей.

Они посидели молча в густеющей тени в складках холмов, спускающихся к морю. Аврора не торопилась выбрать щенка.

— Хорошо, — сказала Сара. — Чувствовать себя в безопасности — это главное для одинокой матери. Я слышала об этом в группе разведенных, куда я езжу в Фэйрфакс.

— Это помогает?

— Все, что я делаю с тех пор, как покинула Чикаго, помогает. — Она вытянула ноги и вздохнула. — Я рада, что вернулась сюда. Я чувствую, словно снова могу дышать.

— Это хорошо, Сара.

— Когда я была ребенком, я не могла дождаться, когда начну жить. Я хотела жить в большом городе, посмотреть мир. Говорила ли я тебе, что провела свой первый год колледжа в Праге?

— Нет. Как это было?

— Очень похоже на Чикаго, но более старые здания и более грязная река.

Он улыбнулся и повернулся к ней на качелях на крылечке. К черту быть просто друзьями. Она больше не разговаривает со своим бывшим.

— Я тоже рад, что ты вернулась.

Она опустила глаза, при этом ее улыбка стала шире.

— Да?

— Сара…

— Папа! — позвала его Аврора со двора. — Я выбрала.

Он еще мгновение колебался, затем поднялся с качелей и протянул руку Саре, ладонью кверху. Она посмотрела на него:

— Помогаешь бедной беременной женщине встать на ноги?

— Привык к этому.

— Пап, иди сюда! — В голосе Авроры звучало нетерпение.

— Итак, кого ты выбрала?

Они шли с Сарой через двор, и он старательно поднимал ноги, чтобы не наступить на щенков.

— Правильную собаку.

— Это отлично, дорогая.

Аврора сияла улыбкой, которую он никогда не видел раньше. Он думал, что знает все ее улыбки, но эта была новая, в ней открылась особенная глубина.

— Видишь, вот этот больше всех меня хочет, — сказала она, указывая на щенка, который пытался лизнуть ее лицо. Она показала на двух других. — Эти самые хорошенькие, ты так не думаешь? А те двое других, которые играют друг с другом, самые резвые.

Она подошла и сгребла последнего щенка, пытающегося влезть на крыльцо, обратно к матери.

— А этот, — промурлыкала она, прижимая щенка к груди, пока его поскуливание не затихло, — больше всех нуждается во мне. Так что я выбираю этого.

30

Джек начал снова звонить Саре. Он был совершенно потрясен мыслью о близнецах, хотя это и удваивало его обязательства по поддержке детей. Он явно сожалел о шутках насчет того, кто был их отцом. Сара знала это не только потому, что он продолжал звонить ей, — она не отвечала на его звонки. Но и его мать Хелен, и его сестра Меган стали пытаться склонить Сару к примирению.

Сара не испытывала ненависти к Хелен и Меган. Потеряв собственную мать, она была рада, что в ее жизни появилась Хелен. И теперь, когда Сара носила в себе их наследников, ее связь с женщинами семейства Дэйли только возросла. И в любом случае это не они завели себе любовниц вроде Мими Лайтфут и бог знает кого еще. Они не сделали Саре ничего плохого, не считая их лояльности к Джеку. Из вежливости она отвечала на их звонки. Когда Джеку сообщили о близнецах, их звонки удвоились. Что, как думала Сара, кое-что значило.

— Он в ужасном состоянии, — сокрушалась Меган. Сара слушала ее по громкой связи, лежа в кровати. Ее гинеколог настаивал, чтобы она много времени проводила в постели, отдыхая по ходу беременности.

— Это не моя вина, — спокойно сказала она, отказываясь чувствовать себя виноватой. Раньше, когда он был болен, это была ее забота — заставить его почувствовать себя лучше. Рефлекс все еще был удивительно силен, даже сейчас, но она сопротивлялась ему.

— Я не говорю, что это так, я просто констатирую факт.

— Это также не моя проблема.

— Ты была за ним замужем, — сказала Меган. — Ты была с ним, когда он чуть не умер от рака.

— Я не нуждаюсь в напоминаниях об этом.

Она осталась одна, и у нее появилась масса времени для того, чтобы подумать и проанализировать, что пошло не так, взвесить все причины, по которым двое людей, любивших друг друга, окончили свой брак разрывом и конфликтом. Было достаточно легко свалить все на Джека, и она в этом преуспела. Однако с течением времени Сара поняла, что, если она хочет добиться мира и внутреннего исцеления, она должна задать вопросы и себе и осознать свою роль даже тогда, когда все, чего ей хотелось, — это винить Джека.

— Последнее, что я слышала о Джеке, он все еще с Мими Лайтфут, — подчеркнула она.

— Он порвет с ней в ту же минуту, как ты скажешь, что хочешь попытаться наладить ваши отношения, — заверила ее Меган. — Ради ваших свадебных клятв, разве ты не хочешь попытаться преодолеть это?

Клятвы, думала Сара. Она поклялась быть ему женой в здоровье и болезни. Она справилась с болезнью — как и Джек. Но держаться вместе в здоровье оказалось невозможно. Что-то сломалось между ними, и, нравится ей это или нет, она сама приложила к этому руку.

— Прости его и попытайся начать снова! — убеждала Меган.

— Нет, — сказала Сара. Она была удивлена тому облегчению, которое испытала, когда в ней созрела уверенность. Она не дурачила себя. Она не хотела к нему возвращаться. Не ради себя и даже не ради детей. Она слишком хорошо его знала, знала, что новизна отцовства быстро станет для него рутиной и они снова станут дрейфовать порознь.

— Это все, что ты можешь сказать? — Голос Меган звучал недоверчиво.

— Да, это все, спасибо.

— Это не шутки, Сара. И это совсем не смешно.

В конечном счете хотя бы в одном они согласились.

— Он разрушил мое доверие, и это невозможно исправить, — объяснила она. — Я не хочу растить своих детей в доме, где нет взаимного доверия.

Она закончила неприятный разговор и направилась в кафе «Белая лошадь», чтобы встретиться с Джуди и Вивиан и выпить чашечку кофе. Это стало частью ее утреннего распорядка, и она обнаружила, что ценит время, которое они проводят вместе. Они, без сомнения, заботились о ней и умели слушать.

— Я слишком многого ждала от брака с Джеком, — призналась она после чашки латте без кофеина и кокосовой ячменной лепешки. — Он представлялся мне рыцарем в сияющих доспехах, который спасает меня от опостылевшей жизни на устричной ферме. Я отказывалась видеть, что он не тот парень и моя жизнь вовсе не была постылой.

— Это не извиняет того, что он сделал, — подчеркнула Вивиан. — Неверности нет извинений.

— Он отец этих детей. — Сара коснулась раздутого живота. — Это всегда будет нас связывать, с этим ничего не поделаешь.

— Ты должна простить его, чтобы не злиться на него все время, — сказала Джуди.

— Простить, пожалуй, нужно, — подчеркнула Вив. — Но она имеет право злиться.

— Считается, что я должна избегать стресса, — задумчиво произнесла Сара. — И знаете, что смешно? Когда я жила с Джеком и у меня была так называемая прекрасная жизнь, я была в большем стрессе, чем теперь, одинокая и беременная близнецами.

— Этот так и есть, — сказала ей Вив. — Ты не одинока. И никогда больше не будешь одинокой.

У Сары запылало лицо.

— Он не тот, кто меня волнует. Но что, если кто-то взволнует меня, между прочим?

— Это из староанглийского, — объяснила Вив с профессиональным выражением на лице. — Держи руки подальше от огня. — Она продемонстрировала движение. — Я думаю, Сара меня понимает.

— Посмотри на этот румянец, — заметила Джуди. — Он тебе нравится. Ты влюбилась.

— Что это, школьные денечки вернулись? Мы друзья, понятно? — отмахнулась Сара. — Вот и все. И ничего больше.

— Врешь, — рассмеялась Вив. — На самом деле я намерена зайти к нашему капитану пожарных прямо сейчас. Кое у кого душа горит.

В то время как Меган была самой младшей и самой непостоянной в семействе Дэйли, свекровь Сары, Хелен, была образчиком женского достоинства. Окончившая Северо-Западный колледж, она была суперженщиной прежде, чем появилось само это понятие. Она умудрилась сделать успешную карьеру в финансах, родила четверых детей и имела мужа и дом, полный забот.

— Глядя на вас, можно подумать, что все так просто, — сказала ей Сара вскоре после того, как они с Джеком поженились. — В чем ваш секрет?

— Он заключается в маленькой коричневой пластиковой бутылочке, — ответила Хелен со смехом, и Сара не могла понять, шутит она или нет.

Единственная вещь, которая встревожила ее свекровь, — беда, случившаяся с Джеком. Хелен покорила чикагскую биржу, но битва с болезнью сына подкосила ее. Однажды Сара обнаружила Хелен в часовне больницы, возносящей вопли к Богу. Она не молила об исцелении своего сына, но требовала его. Приказывала и отказывалась слышать в ответ «нет».

Сара знала, что она не ровня матери Джека. И никогда не была. Когда Хелен диктовала меню на День благодарения или вручала ей список подарков к Рождеству, Сара просто повиновалась, потому что сопротивление было бесполезно. Близнецы будут ее первыми внуками. Сара знала, что Хелен будет бороться за место в их жизни

Она не выбирала слов, когда позвонила.

— Я была обескуражена, когда ты бросила Джека, — сказала она, — но держала язык за зубами. Однако дети все меняют, и я уверена, что ты это понимаешь. У вас с Джеком было достаточно времени, чтобы остыть, и теперь, я думаю, пришло время уладить разногласия.

Сара изобразила женщину из мультфильма, повисшую на своем языке.

— Я всегда обожала вас, Хелен, и подозреваю, что так будет всегда. Когда мы с Джеком поженились, я безропотно выполняла все, что мне диктовала семья, но теперь все изменилось. И я буду делать то, что лучше для детей.

— Ну, благодарение Богу, — обрадовалась Хелен. — Никакой ребенок не заслуживает, чтобы его разлучили с отцом.

— Мой адвокат начал обсуждение права ограниченных визитов.

Наступила пауза, пока значение ее слов доходило до Хелен.

— Решение суда — это не замена семьи. Сара, иногда мужчины отбиваются от рук. Вот что они делают.

Сара услышала жесткость в голосе Хелен, которая заставила ее задрожать. И Сара знала — Джон Генри изменял. Теперь это было очевидно. Ее седовласый свекор, сын которого был так на него похож.

— Хорошие жены достаточно умны для того, чтобы вернуться назад, — продолжала Хелен. — Туда, где их место. Я знаю, Джек хороший человек.

Как и его отец, подумала Сара.

— Разве ты не думаешь, что каждый ребенок должен жить с обоими родителями в достойном доме?

Сара прикусила губу, сопротивляясь желанию сказать, что Джек сделал все, чтобы уменьшить выплаты на детей.

— Нет ничего достойного в доме, построенном на лжи и предательстве. Джек изменял мне. И знаете что? Я думаю, что поняла, почему он это делал. Я даже в глубине души простила его.

— О, Сара. Такое облегчение слышать это.

— Я не закончила. Я пытаюсь сказать вам, что понимаю, почему он мне изменял. Я могу простить его. Но не могу полюбить его снова.

— Сара, ты не можешь так говорить.

— И я не стану растить своих детей в доме без любви.

— Дети нуждаются в том, чтобы знать своего отца. Ты направила свою горечь на Джека, и твое сознание затуманено. Он имеет право быть частью их жизни.

— Он отказался от этого права, когда нарушил клятвы, которые мы давали в церкви, там, где он вырос.

— Теперь ты драматизируешь.

— Должно быть, это гормоны, Хелен, — сказала она. В одно мгновение она ощутила раскаяние. Во всем этом не было вины Хелен. — Я не обвиняю вас в том, что вы блюдете интересы Джека. Каждая мать поступила бы так. В противном случае что мы за матери?

Несмотря на го что Сара сблизилась с Авророй и Уиллом в последние месяцы, она до сих пор не бывала у них в доме, и это казалось ей странным. Поэтому, когда Боннеры пригласили ее к себе отведать что-то, что называлось «Труесдэйл спешиалз», она с готовностью приняла приглашение.

Юная мисс Боннер приветствовала ее у входной двери с неуклюжим щенком, который получил имя Зуи. У них был типичный дом, выстроенный в сороковых годах моряком, удалившимся на покой из Сан-Франциско. Она была рада видеть, что ее портрет Авроры занял почетное место на стене. Девочка с готовностью показала Саре дом.

— Это твоя мать? — спросила Сара, показывая на фотографию в рамке на комоде. На ней была изображена улыбающаяся женщина, глядящая прямо в камеру. Она напоминала Аврору, однако были едва заметные отличия — жесткость в глазах и в линии подбородка. Или, может быть, это была печаль.

— Это мама.

— Готова спорить, ты по ней скучаешь. — Рука Сары потянулась к животу. Она еще не держала в руках своих малышей, однако чувствовала такую горячую стихийную связь с ними, что ей было трудно понять то, что сделала Марисоль, бросив свою дочь.

Аврора пожала плечами. Сара почувствовала за этим подавленную горечь.

— Я скучаю по своей маме, — сказала Сара, — каждый день. — Однако она не хотела быть сентиментальной. — Как насчет того, чтобы показать мне больше?

— Сюда, — пригласила Аврора, направляясь в холл. Она, совершенно ясно, не хотела продолжать эту беседу.

Путешествие включало в себя визит в длинную, загроможденную комнату наверху, которая соединяла спальню Авроры с ванной. Там была конторка со встроенными полками, два высоких окна, пропускающие свет, куски и обломки заброшенной мебели и куча картонных коробок без наклеек.

— Это должна была быть комната для шитья, — объяснила Аврора. — Мама хотела быть швеей, так что мой папа обустроил для нее эту комнату. Однако она так ничего и не сшила. Вы умеете шить?

— Даже не представляю себе, как это делается, — призналась Сара. Она пыталась представить себе красивую Марисоль с грустными глазами, сидящую у окна с шитьем. Она задержалась у другого фото в дверях и подумала: «О чем ты думала, Марисоль? Ты разбила им сердце».

То и дело Сара клялась себе всегда помнить, что быть матерью означает оберегать своих любимых от боли, а не наносить ее.

— Папа на заднем дворе. Он только что разжег гриль.

Как только Сара увидела Уилла, она поняла, что обманывала себя в отношении чувств, которые испытывает к нему. При виде Уилла в патио, в белой футболке и вытертых джинсах ее охватила волна тепла. Она колебалась минуту, сравнивая мысленно Джека и Уилла. Джек всегда куда-то рвался, спешил, у него не было времени жарить бургеры. Уилл знал, как быть здесь и сейчас.

«Я пропащий человек». Вид его, поджаривающего на гриле бургеры, был просто сногсшибательным. А она вынуждена была сказать ему, и Авроре, и самой себе, что она не готова к отношениям.

Все ложь. Она посмотрела на него, и ей захотелось обнять его широкие плечи. Ей хотелось дотронуться до его волос и ощутить вкус его губ, и каждый раз, когда она видела его, она хотела его сильнее и сильнее. Она боролась с этой привязанностью как только могла, потому что это могло разбить ей сердце. Она теперь не имела права влюбляться в кого-нибудь.

Она пришла к такому заключению и помахала ему через окно кухни, пока они с Авророй готовили салат. Она повторяла это словно мантру, накрывая обед и одаривая их цветущей, сердечной улыбкой.

— Не волнуйся, если тебе не понравятся бургеры, — успокоила ее Аврора. — Они мало кому нравятся.

— Ты будешь поражена тем, что мне сейчас нравится, — сказала Сара, исследуя еду на тарелке. Она выглядела несколько странно и называлась еще более странно — пирожок, сделанный из «Спэма», «Велвиты» и лука.

— Он вкуснее всего, если обмакнуть его в томатный суп, — посоветовала Аврора и тут же продемонстрировала.

Сара решила попытаться и откусила кусочек. Она чувствовала, как Аврора и Уилл пристально на нее смотрят. И это было похоже на тест.

— Очень вкусно, — сказала она.

— Правда? — спросила Аврора.

— Истинная правда. — Она коснулась своего живота. — Нам всем это нравится.

После обеда зазвонил телефон, и Аврора исчезла в своей комнате.

— Она часами болтает с подружками, — сказал Уилл. — Не представляю, о чем они говорят.

— О мальчиках и об одежде. Тебе помочь вымыть тарелки?

— Нет, просто составь мне компанию,

Она откинулась назад и положила ноги на стул рядом с собой.

— О, но я настаиваю.

— Успокойся. — Он ухмыльнулся и приступил к работе.

Она смотрела, как он убирает со стола и в кухне, восхищаясь его уверенными движениями, похожими на танец. Всякий раз он смотрел на нее искоса, почти с ощутимой интимностью. И под этими взглядами она чувствовала себя почти разоблаченной. Этого не должно было случиться. Не здесь. Не сейчас. И не с ним.

Но прошло столько времени, думала она, с тех пор, как она была близка с мужчиной. Она открыла, что есть вид одиночества, которое таится в костях и превращается в лед, и, когда эта холодная немота начинает таять, каждое нервное окончание отзывается болью. Хуже того, она не была просто одинока. Ей не хватало именно его.

Это был приятный вечер. Она могла испортить его своим следующим вопросом. Не делай этого, говорила она себе. Она глубоко вздохнула и все равно спросила:

— Думаю, пришло время рассказать мне все о матери Авроры.

— Я говорил тебе в тот вечер, когда мы брали щенков.

— Ты предложил мне несколько фактов, но не причины, которые за ними лежали. — Она внимательно на него посмотрела, его плечи напряглись. Она сделала еще один вдох. — Что произошло, Уилл?

Сердце Уилла бешено забилось, прежде чем он повернулся лицом к Саре. Он стоял, положив руки на стойку, острый угол врезался в его ладонь, когда он ухватился за нее. Были такие вещи о Марисоль, которых он никому не говорил, и вот здесь эта женщина настаивает, чтобы он открыл ей душу.

— Почему ты хочешь знать? — спросил он, ощущая смешанное чувство недоверия и облегчения.

— Потому что мне есть дело. До Авроры и… до тебя. До этой минуты они хорошо ладили. Он осознал, что, если хочет стать ближе ей, а он определенно этого хочет, — ему придется открыться ей. В любом случае он готов был поделиться старым, старым бременем.

— Выйдем, — сказал он.

Она посмотрела в сторону лестницы. Он слышал, как Аврора хихикает, все еще болтая по телефону.

Зуи, щенок, последовал за ними в полуосвещенный двор и немедленно начал обнюхивать его по периметру. Уилл провел Сару на скамейку и смущенно ждал, пока она усядется. Затем он сел рядом с ней и уставился вдаль, пытаясь выстроить объяснение. Сара этого заслуживала. Она по-настоящему заботилась об Авроре. Однако он должен быть осторожен. В его прошлом были такие вещи, которые он хотел бы скрыть от Авроры и о которых не рассказывал ни единой душе.

В конце его школьной карьеры все ожидали, что Уилл Боннер взлетит, словно ракета. Уилл и сам ожидал этого. Весь последний год он взвешивал предложения лучших школ штата. Команда второго дивизиона «Атлетов» сделала ему предложение, если он согласится отложить обучение в колледже или попробует разорваться на части.

И он хотел всего этого. И почти получил, кстати, только судьба его сделала петлю.

Он был типичным импульсивным подростком во всех смыслах этого слова. Когда они с друзьями решили отметить окончание школы поездкой в Сан-Диего и обратно, взяв туристический автобус до Тихуаны и напившись до бесчувствия, в этом не было ничего необычного. Глупые мальчишки делали это с начала времен. Путешествие молодых людей к мексиканской границе было ритуалом. Их отцы проделывали это путешествие, возвращаясь с сумками «Акапулько Голд», засунутыми в джинсы «Ливайс». Их дедушки тоже и их прадедушки еще раньше привозили назад дешевую текилу и сувениры. Некоторые говорили, что эти уик-энды в приграничном городке начались в дни сухого закона, когда было почти невозможно найти что-нибудь крепче лимонада. Другие прослеживали эту традицию даже глубже, в викторианские времена, когда доступные женщины искушали молодых людей нарушить их непорочную жизнь. Калифорнийские мальчишки росли, слыша об авенида Де Муерес, легендарной улице, украшенной цветками бугенвиллеи, спускающейся из оконных горшков, о глинобитных домишках, раскрашенных в самые яркие цвета, и о сговорчивых женщинах, стоящих в каждой двери.

— Летом по окончании школы я поехал в Мексику с группой парней, — сказал он Саре. — Мы с пересадками добрались до Сан-Диего. Кто-то — я думаю, это была Трент Лоури — взял билеты на автобус отсюда до Тихуаны. Ты садишься на американской стороне, и автобус перевозит тебя через границу.

— Я представляю себе.

Он сплел пальцы и оживил в памяти тот случай, который начинался как простая забава. Он направился на юг к границе, чтобы провести ночь в пьяной пирушке. Окончилось это тем, что путешествие изменило его жизнь. Он не предчувствовал этого, ни единой секунды. Единственное, что было у него на уме, — напиться текилы и трахнуть кого-нибудь.

По счастливой случайности — или, согласно мнению его друзей, по ошибке — Уилл окончил школу девственником. Это не было свидетельством его добродетели, скорее привычки медлить с девушками, которые твердо желали сохранить себя для брака. И хотя его дразнили монахом и хуже того, ситуация так и не изменилась.

За два дня до окончания школы его девушка, с которой они встречались два года, порвала с ним. Уилл был полон решимости отпраздновать свободу. Это было лучшее время, чтобы покончить с целомудрием.

Старая часть приграничного города протянулась, чтобы обнять мальчишек из района Бэй — беспутных мальчишек, у которых было слишком много денег и слишком мало соображения, — своими искушенными руками. Женщины здесь были опьяняющие, с мягкой, мускусной плотью, маслянистыми волосами и сочными губами. Поначалу Уилл был в восторге, но никакое количество текилы не могло окончательно ослепить его, чтобы он не видел, что скрывается за раскрашенными губами и дешевыми цветастыми платьями. Эти женщины — а некоторые из них были мучительно юными — были несомненными рабынями низких сутенеров и мадам с жесткими глазами, которые двигались по улицам словно привидения, обращаясь к туристам свистящими голосами.

— Значит, вот чем мы занялись, — рассказывал он Саре. — В Тихуане мы сначала пошли на лошадиные бега, и почти немедленно я выиграл большой приз. Глупая кобыла принесла мне одиннадцать тысяч долларов.

— Мой Бог. У тебя руки Мидаса.

До этой минуты вся его жизнь не обещала ему ничего, кроме чистой удачи. У него не было представления о том, что в течение нескольких часов его удача изменится.

— Я бы, наверное, потерял эти деньги на следующей скачке, но было время отправляться на вечеринку, — сказал он. — Мы нашли бар на открытом воздухе. Оркестры играли на каждом уличном углу, люди продавали сувениры, брелки свисали с одеял на тротуар. — Он бессознательно потер рукой татуировку с драконом на предплечье — еще один сувенир из этой сумасшедшей поездки.

Уилла и его друзей, уже набравшихся текилы, пригласили в «Каза Луна», в конце проспекта.

— Мы были в балиа — танцклубе.

За ярким, покрытым цветами фасадом прятались крошечные комнатки, которые резко пахли жидкостью для чистки полов, потом и мочой, на заднем дворе лежал навоз, бродили козы и валялся мусор, нездоровые дети разного возраста без присмотра играли в грязи. Бизнес велся на койках, отделенных друг от друга побитыми молью занавесками. У двери каждой комнаты стоял камень со святой водой. Клиентов приглашали освятить себя, прежде чем войти и после ухода.

— Я прилично ослабел от текилы.

Это сыграло с ним злую шутку. Он потерял невинность с девушкой, чьи ленивые глаза выражали скуку и отчаяние. Он даже не знал, что ее зовут Марисоль. Опыт был потрясающим, трезвящим и безвкусным одновременно. Девушка пригласила его остаться на ночь — за дополнительные деньги. И, глядя на нее красными от текилы глазами, он почувствовал искушение, потому что к этому времени убедил себя, что почти влюбился в эту девушку, но она рассмеялась и посоветовала ему идти своей дорогой.

Говорят, что молодой мужчина взрослеет с первым сексуальным опытом. Уилл знал, что это неправда. Добиться от девчонки, чтобы она сделала тебе минет или даже прошла с тобой весь путь, не значит, черт возьми, ничего. В этом случае трансформация из мальчика в мужчину происходит за одну ночь, это правда. Но это не имеет ничего общего с сексом. Он превратился в мужчину благодаря отчаянной нужде, жалости к ребенку.

За несколько минут до полуночи он решил отправиться домой. Его планом было добраться обратно до автобуса, выспаться после текилы, мечтая о девушке с ленивыми глазами, и дождаться, когда объявятся его друзья.

— Я уже собирался уйти, когда почувствовал запах горелого. Оказалось, что это огонь, и всех вывели на улицу. — Он никогда не говорил никому, что это был за дом, как начался пожар или как он оказался в самом центре происходящего. — На улице собралась толпа, но никто не выглядел озабоченным. Там были козы и собаки на заднем дворе, которые обезумели от страха. Прошла целая вечность, прежде чем прибыли пожарные, и, когда они приехали, здание уже сгорело.

Лицо Сары было бледным.

— В том доме была Аврора, не так ли?

Он кивнул:

— На крыше. Четырех лет от роду и перепуганная до смерти.

— А ее мать?..

— Это был хаос, — сказал он. — Их разлучили.

— Их разлучил огонь?

Он не ответил и надеялся, что она этого не заметит.

— Грузовик с водой не мог подобраться к дому. Улица была слишком узкая. Пожарные не могли подняться на крышу изнутри, а снаружи не было пожарной лестницы.

— Как же ты забрался на крышу? — спросила Сара.

Он колебался.

— Откуда ты знаешь, что это был я?

Она слегка улыбнулась:

— Уилл, окажи мне небольшое доверие.

В это мгновение протрезвевший от шока Уилл узнал о себе кое-что новое: он был рожден, чтобы спасать людей.

— Я взобрался на крышу по соседнему зданию.

Сейчас он слышал крики и молитвы, словно это было вчера. Без всякой подготовки, действуя на одном адреналине — у него не было времени сомневаться или взвешивать свои шансы, — он перебрался по водосточной трубе, которая соединяла крыши. Материал крыши был мягким и пружинил у него под ногами.

Крошечный ребенок, он еще не знал, что ее зовут Аврора, пронзительно рыдал, разгоняя ручками волны дыма. Должно быть, он был страшен как черт, огромный парень, бегущий на нее, хватающий ее и несущий, словно футбольный мяч. Он помнил, какой легкой она ему показалась — как маленькая игрушка. Пожарная команда использовала лестницу, чтобы сделать мост между двумя зданиями. Переходить по ней было легче, чем лезть по ржавой водосточной трубе.

Он не смотрел вниз и не выпустил ребенка из рук.

— Вот тогда ситуация стала сложной, — рассказывал он Саре.

Он карабкался вниз по изогнутой лестнице в потоках воды из пожарных шлангов, когда услышал звук: словно кто-то уронил на мостовую целую сырую индейку. В переулке за неопрятным двором он заметил молодую проститутку, с которой был в эту ночь, исключительно хорошенькую, которую бил ее сутенер. «Мама!» — закричал ребенок.

Уилл опустил ее на землю и бросился вперед, словно грузовой поезд. Сутенер, вероятно, даже не понял, что свалило его с ног. Женщина была в истерике. Не потому, что ее избили, и даже не потому, что ее ребенок, который теперь вцепился ей в юбку, был в опасности. Но потому, визжала она, что, когда появится дядя Феликс, ее накажут. Хуже, чем просто еще раз побьют, сказала она Уиллу на смеси приграничного испанского и ломаного английского, — ее выгонят. Она окажется на улице, чтобы подбирать чужие объедки, словно бродячая собака. Она вынуждена будет продать своего ребенка, просто чтобы выжить. Кончится тем, что она продаст ее человеку вроде Феликса, так что ничего хорошего не было в том, чтобы нападать на него.

На неуклюжем испанском Уилл объяснил ей, что, без сомнения, у нее есть и другой выбор. Потом он посмотрел на перепуганную юную проститутку и ребенка с широко открытыми глазами в ссадинах и болячках по всему телу и понял, что говорит неправду. У этих двоих нет будущего. Вообще никакого. Если он что-нибудь не придумает.

Он колебался, чувствуя, что это потенциально главное решение в его жизни. Затем взял их обеих за руки. Избитая женщина спотыкалась и кричала от боли, убеждала его, что не может идти. Он взял ее на руки и понес, пока ребенок шел следом, вцепившись в материнскую юбку.

— Как тебя зовут? — спросил он женщину.

— Марисоль Молина, а мою дочь — Аврора, — сказала она.

Аврора, словно рассвет. Марисоль рассказала ему, что ее «дядя» отправил ее работать в тринадцать лет, она родила в четырнадцать и назвала ребенка в честь любимого диснеевского персонажа.

Казалось, полночи Уилл искал для них укрытие. Церкви, как предполагалось, давали защиту, но их двери были закрыты и забаррикадированы против вторжения. Наконец он обнаружил клинику, которой руководили пожилой доктор и медсестра, чье выражение усталого сочувствия мешалось с покорностью от тщетности всей их работы. Они обработали раны Марисоль, самой худшей из которых было вывихнутое плечо, дали Авроре лекарство от кашля и мазь от болячек. Медсестра долго беседовала с Марисоль, отчего ее щеки вспыхнули от стыда, и все трое вместе покинули клинику.

Оказавшись на улице в слабом утреннем свете, Уилл почувствовал себя более уверенно. И напрасно. Их остановила полиция. Феликс Гарсия — сутенер — искал свою «племянницу». Он страшно о ней тревожился. Он боялся, что ее, возможно, похитили. Уилл заверил полицию в обратном — это стоило ему большой взятки из тех денег, что он выиграл на скачках. Набив карманы, полиция потеряла интерес к Уиллу. Но они все еще намеревались передать Марисоль обратно Феликсу.

Марисоль пустилась в долгие, отчаянные объяснения. Уилл с трудом следил за беседой, но ему казалось, что он понял.

— Ты сказала ему, что мы женимся? — спросил он ее.

— Сегодня, — ответила она. — Прямо сейчас. Это единственный способ не вернуться в «Каза Луна». Конечно, тебе придется дать еще денег на взятку.

Именно тогда Уилл обнаружил, что он сделает что угодно, чтобы спасать людей.

Сонная от температуры и лекарства из клиники, Аврора проспала все торопливое бракосочетание, которое произошло после очередной взятки в городской магистратуре. Они получили все нужные документы.

— Так просто? — спросила Сара, ее глаза округлились от удивления. — Разве там не нужно было сдать какие-то анализы или, я не знаю, выждать определенное время?

Пограничники на американской стороне тоже были настроены скептически. Они отвели Уилла в сторонку и десятки раз убеждали его избавиться от этого глупого брака. Они видели такое раньше — честных американских мальчиков, попавших в сети мексиканских путан. Они могут разрешить все проблемы, заверили они Уилла. В течение нескольких часов он будет свободен и может бросить женщину и ребенка, оставив их в Мексике как недекларированный багаж.

— Спасибо, — сказал он. Но это не была ошибка. Он не желал обрести свободу ценой того, чтобы отдать женщину на растерзание волкам. Кроме того, он и в самом деле верил, что его чувства к Марисоль переросли в любовь. — Я собираюсь на ней жениться. Мы останемся вместе.

Это было не так просто. Сам процесс занял недели и потребовал вмешательства полного сочувствия адвоката по делам иммигрантов, профессора Брайди в штате Сан-Диего.

Уилл покачал головой:

— Если знаешь нужных людей и можешь им заплатить — на что я был способен благодаря выигрышу на скачках, — все возможно. В то время одиннадцать тысяч долларов были хорошим состоянием в Мексике.

Сара смотрела на него, словно он превратился в незнакомца.

— Я не знаю, что сказать.

Он пожал плечами:

— Я был бы рад сказать, что с тех пор мы жили долго и счастливо, но все было сложно.

Первым делом было сделать так, чтобы Марисоль и Аврору осмотрели американские доктора. Аврору нашли в отличном здравии для ребенка, которым так пренебрегали. У Марисоль — к удивлению всех, кроме Уилла, — обнаружили болезнь, передающуюся половым путем.

К счастью, ее можно было вылечить, и Уиллу повезло, что он не заразился от нее. В конце концов, когда через несколько недель они поженились, у них была первая брачная ночь. Уилла знакомила с удовольствиями красивая и опытная женщина, и он влюбился так, как только мог влюбиться девятнадцатилетний мальчишка с ограниченным опытом.

Кое-кто в Гленмиуре был в ужасе. Что с будущим, которое он планировал для себя?

Уилл никогда не отвечал на этот вопрос. В глубине его произошли глубокие изменения в ту ночь в Мексике, когда он стоял на мягкой, покрытой дегтем крыше горящего здания. В первый раз в своей жизни он ощутил ясную цель. Он пришел на землю не без причины, и причина эта была не в том, чтобы подсчитывать очки, получать награды или подписывать контракты.

— Не я выбрал эту жизнь, — заключил он. — Эта жизнь выбрала меня.

Двор был полон запахом цветов, на землю опускались сумерки, появились голуби. Уилл чувствовал себя измочаленным и опустошенным, словно только что пробежал марафон. Обнажать свою душу было нелегко. Он никогда не делал этого раньше, не рисковал так своим сердцем, но это была Сара. Он доверял ей. Он гадал, как это возможно — иметь такие близкие отношения с женщиной, которую он ни разу не заключил в объятия. У него не было представления, какова она на вкус или так же ли мягки ее губы, как выглядят, или будет ли она в его объятиях такой, словно всегда там была. Может быть, ему стоит…

— Сколько из этого знает Аврора? — спросила она, неловко поднимаясь на ноги.

— Почти ничего, — отвечал он. Мгновение было упущено, несмотря на то что желание все еще сохранялось. — Ее мать никогда много об этом не говорила.

— Почему Марисоль бросила тебя? — спросила Сара.

— Почему Джек бросил тебя? — возразил он. — Любовь забавная штука, а?

Они вошли внутрь, и Сара попросила чашку чаю. Он пошел за чайными пакетиками. В коротком коридорчике между задней дверью и кладовкой висели фотографии и детские рисунки Авроры, сохранившиеся с тех пор, как он привез ее и Марисоль в Гленмиур. Его мать, которая занималась арттерапией в Беркли, настаивала, чтобы они поощряли Аврору к рисованию. Ее ранние озадачивающие фигурки были словно рисунки на стенах древней пещеры, нацарапанные кем-то, кого больше не существовало, их значение было неясно. Даже сама Аврора не могла объяснить значение этих темных царапин, этих топорных фигурок. Они были запечатаны где-то глубоко в ее памяти вместе с воспоминаниями о ночи пожара в Мексике, когда она вошла в его жизнь.

Одним из благословений детства была упругость человеческого духа. Нитевидные каракули Авроры в возрасте пяти лет уступили место солнечным, сложным рисункам, которые она приносила домой из детского сада с гордостью, — портреты его и мамы, оберегающих, улыбающихся ей. Буйное цветение фермы ее приемной бабушки. Природная красота вокруг, от водопадов Аламер и глубокой тени лесов мягкоигольчатой сосны до величественного маяка Пойнт-Рейз

— Она никогда не спрашивала? — Сара выглядела заинтригованной

— Много раз, — признал он, ожидая, пока закипит вода — Но я никогда не отвечал

Самые последние рисунки были сделаны в седьмом классе. Это было почти фотографическое воспроизведение заброшенной каменной кабинки, сожженной огнем Маунт-Вижн, ее разрушенные стены съежились на фоне буйного цветения обновленного весной пейзажа

— Готова поклясться что она знает больше, чем ты предполагаешь, — сказала Сара

Он кивнул. Иногда это пугало его больше всего

Часть пятая

31

С каждой проходящей неделей Сара все больше и больше зависела от Уилла. Ее дружба с ним переросла в нечто большее, что очень много значило для нее. И дружба была рискованной, потому что ей все время хотелось обратить ее во что-то еще.

Одеваясь для смотрин, Сара услышала глухой рокот и подумала, что это удар грома или звук реактивного самолета над головой, но крещендо сирены коснулось ее спины, словно лед. В ту же секунду она подумала об Уилле. Что случилось? Он не ранен?

Двигаясь так быстро, как позволяло ее неуклюжее тело, она закончила одеваться, затем схватила сумочку и ключи и направилась в город. Черный дым поднимался от здания на морском берегу. Она не думала, что когда-нибудь привыкнет к этому, к той мысли, что всякий раз, как случается несчастье, пожарный в опасности. До последнего времени она считала, что так и должно быть. Пока не встретила Уилла Боннера.

Это его работа, напомнила она себе. Его обычная работа. Призвание, которое он открыл в себе в одну полную событий ночь в Мексике. И тем не менее мысль о том, что Уилл может быть ранен или погибнуть, заставляла ее кожу покрываться мурашками от страха за него.

Когда она прибыла к месту пожара, Уилла нигде не было, а она стеснялась спросить о нем. Однако все равно спросила.

— У капитана Боннера сегодня выходной, — сообщил ей доброволец-пожарный. — Повез свою дочь в Маунт-Вижн.

Сара испытала огромное облегчение. Она так беспокоилась о нем. Это была трудная работа — держать сердце закрытым, словно жук, сопротивляющийся солнечному теплу. Но она знала, что будет еще труднее впустить Уилла и Аврору в свою жизнь, пока она все еще несчастна и страдает от боли и опустошенности после своего разрушенного брака.

— У вас тут все в порядке? — спросила она.

— Никто не пострадал. Это был заброшенный лодочный сарай, которым не пользовались долгие годы, — отвечал доброволец. — Детективы скоро приедут и все выяснят. — Он жестом показал на Глорию. — Его коллега здесь, если хотите с ней поговорить. У нее дополнительное дежурство, она кого-то подменяет.

Сара с трудом узнала Глорию Мартинес в форме. Она наполовину всунулась в моторный отсек и что-то кричала по рации.

— Может быть, позже, — сказала Сара.

Когда она вела машину к берегу бухты, она посмотрела на часы на приборной панели. У нее было достаточно времени, чтобы съездить в Маунт-Вижн и вовремя успеть на смотрины. Она не подвергала сомнению неожиданное, яркое и глупое желание увидеть Уилла. Она просто действовала.

Она повернула на извилистую дорогу к парковке, обращенной к живописному пейзажу. Тут она заметила грузовик Уилла и группу людей, собравшихся вокруг, надевающих солнечные очки и наполняющих бутылки водой. Она остановилась и опустила окно.

Аврора поторопилась ей навстречу.

— Привет, Сара.

— Привет. — Она развернула машину и открыла дверь. Вылезать из «мини» даме с большим животом становилось все труднее. К ее смущению, у нее не получилось сделать это сразу.

— Позволь я дам тебе руку, — предложил Уилл, присоединяясь к ним.

Она вложила руку в его ладонь. Осторожно пожав ее, он помог ей вылезти из машины.

— Спасибо, — сказала она, вспыхивая, что случалось всякий раз, как она его видела. Время шло, и влечение становилось только сильнее, хотя она и говорила себе, что это смешно. — Скоро мне понадобится блок и оснастка, чтобы прогуляться.

Взгляд Авроры пробежал от непричесанных волос Сары через выступающую грудь и живот и опустился вниз, к ее распухшим лодыжкам.

— Ого!

— Спасибо, — улыбнулась Сара.

— Вы хорошо выглядите, — быстро опомнилась Аврора.

— Я выгляжу словно индеец виннебаго, — сказала Сара. — Все в порядке. Теперь я мало что могу сделать, только ждать и удовлетворять мою странную страсть к мороженому из рокфора и жареным пирогам. Я полагаю, если моя карьера карикатуриста накроется, я всегда смогу занять место богини плодородия.

— На канале «Нэшнл джиографик» они всегда показывают их голыми, — подчеркнула Аврора.

— Что объясняет, почему я никогда не смотрю канал «Нэшнл джиографик».

С каждым днем дети становились для нее все более и более реальными. Она уже знала их маленькие изгибы, ей нравилось, как они потягиваются или даже икают. Благодаря команде специалистов, следящих за ее беременностью, она была ходячей медицинской энциклопедией. Однако ее знания, вместо того чтобы лишить тайны период беременности, только углубили магию того, что происходило с ней.

— Вы отлично одеты, — заметила Аврора.

— Эприл Корнер встречается с изготовителем тентов, — весело отозвалась Сара, глядя на ткань, обтягивающую холм ее живота. — Мои бабушки устраивают мне смотрины в своем доме. — Сама идея смотрин с группой друзей, приехавших, чтобы отпраздновать ее беременность, была невероятно приятной.

— Это классно, — восхитилась Аврора.

Уилл извинился и отошел, чтобы вступить в топографическую беседу с руководителем рабочей команды.

Что-то в глазах Сары, должно быть, выдало ее, когда она смотрела ему вслед, потому что Аврора сказала:

— Значит, вы проехали весь этот путь, чтобы сообщить нам, что у вас сегодня смотрины?

— Можете прийти, если хотите. Но вам, наверное, будет скучно. — Сара согнула одно распухшее колено, затем другое. — В начале бухты был пожар. Но он уже под контролем, и никто не пострадал.

Аврора наклонила голову.

— Это хорошо. Если бы им понадобился папа, они бы связались с ним по радио. У нас все хорошо, понимаете? — резко добавила она. — Почему бы и нет? У папы выходной. И даже если бы не было, с ним все равно все было бы в порядке. Он профессиональный пожарный.

Сара прикусила губу, зная, что Аврора понимает весь риск его работы и что она ощущает подводные течения между ней и Уиллом. Аврора посмотрела через плечо на ребят, натягивающих спецовки.

— Мне нужно идти.

— Восстанавливать пустыню?

— Да.

— Я заберу вас отсюда в четыре, — сказал Уилл, присоединяясь к ним. — Надень очки и следи за ядовитым дубом и сумахом.

— Поняла, папа. Пока. Сара, повеселитесь на своих смотринах.

Сара смотрела, как Аврора бежит, чтобы присоединиться к группе.

— Это хорошее занятие для нее. Ее друзья, наверное, сидят дома и играют на компьютере, тогда как она спасает лес.

— Я не уверен, что ее мотивы так чисты.

Сара заметила, что Аврора разговорилась с двумя мальчишками, направляясь к тропинке. Она узнала старшего — официант из магазинчика мороженого в городке.

— Зэйн Паркер. Тот, в кого она влюблена по уши.

— Она сказала тебе это?

— Она использовала слово «уши». Кто другой мальчика?

— Младший брат Зэйна, Этан.

Даже на расстоянии было видно, что Этан томится, следуя за Авророй и Зэйном. Добро пожаловать в клуб, мальчик, подумала Сара.

— Она растет слишком быстро, — сказал Уилл. — Она еще не готова к тому, чтобы встречаться с мальчиками.

— Ты хочешь сказать, что это ты не готов.

— Я хочу сказать, что она не готова. Она еще ребенок.

Сара коснулась его руки:

— Она там со взрослыми.

Он прислонился спиной к машине, глядя на членов рабочей команды, расходящихся веером по горному лугу. За несколько минут Сара и Уилл остались на парковке вдвоем. Она посмотрела на него, и ее пульс участился.

— На что ты смотришь? — спросил он.

— На тебя. — Она могла расслышать жужжание пчел на анемонах, шум ветра в камыше и щебетание птиц в траве лугов.

— Почему?

— Я пытаюсь кое-что решить.

— Насчет чего?

Что за черт. Когда твой живот размером со страну третьего мира, ты не можешь ничего сказать.

— О том, влюблена ли я в тебя по уши, или это просто гормоны.

Он рассмеялся:

— Ты видишь разницу?

— Я нашла свой будильник на холодильнике в один прекрасный день и не помню, когда я его туда поставила. Так что в последнее время я себе не доверяю.

— А я нет. Я доверяю себе. Я тоже влюблен в тебя по уши.

— О, черт.

— О, черт, это верно. — Он улыбнулся достаточно дружелюбно.

— Что же нам делать?

— Я не знаю, Сара. Честно не знаю.

— Хуже времени найти было нельзя, — сокрушенно сказала она.

— Можно было бы. В конце концов, сейчас мы оба свободны.

— Почти, — вздохнула она, от всей души желая, чтобы ее грядущий развод был позади. — Что думает Аврора?

— Она нас возненавидит… если мы что-нибудь предпримем.

— Она не любит, когда ты ходишь на свидания. И люди могут подумать, что это странно.

Он слегка коснулся суставами пальцев ее щеки. Сара сделала вдох, ее кожа пылала от его прикосновения. Он опустил руку.

— Я никогда не принимаю решений согласно тому, что говорят люди, Сара.

«А я принимаю». Она не знала, можно ли себе доверять и что она может предложить. Она все еще разбиралась с последствиями своего брака, пытаясь решить, кто она такая, чтобы снова стать собой. Согласно экспертам — сюда входили и люди из группы поддержки, и все книги по самопомощи, которые она прочитала, о том, как пережить развод, — это было самое сумасшедшее время. Может быть, она сама — часть сумасшедшего времени.

— Даже если это будет твоя дочь? — спросила она Уилла.

— Даже если она. — Он ухватился за борт машины.

Она испытывала насущную потребность прислониться к нему, почувствовать его. Она думала, каковы будут на ощупь темные завитки его волос. Затем она увидела, что он смотрит на нее с выражением, какого она никогда не видела у него раньше. Его взгляд опустился к ее губам, и она обнаружила, что расстояние между ними измеряется ударами сердца. Один, два… меньше чем три.

Она забыла о том, кто она есть, и о своем месте в жизни. Она снялась с якоря. Она плыла, или ее толкал соленый ветер, и она прислонилась к нему, шепча его имя. Мгновение было совершенно ясным, словно отражение вечернего света в мире.

Все изменилось между ними, навсегда и безвозвратно, если принять на веру, что он чувствует то же, что и она. Так оно и было. Нужно сделать выбор. Принять решение. Часть ее хотела избежать всего этого. Уилл был лучшим другом из всех, какие у нее когда-либо были. Они делились всем. Может ли она рисковать потерять это?

— Уилл! — Она снова произнесла его имя, на этот раз громче. Прохладный воздух, казалось, сжимал ее кожу.

Затем, словно осознав, что мать попала в ловушку, близнецы вытянулись и начали пинаться, напоминая ей, что она кое-где должна быть. Лодка встала на якорь.

— Мне нужно идти, — сказала она и отступила.

Он сомневался, и она почувствовала, что наполовину желает, чтобы он унес ее, словно пещерный человек, и удовлетворил все желания ее наполненного гормонами тела. Вместо этого он открыл ей дверцу автомобиля.

— Поезжай осторожно.

Она уехала не сразу. Что-то произошло между ними, и они оба бы солгали, если бы стали это отрицать.

— Как ты думаешь, можем ли мы остаться просто друзьями?

Он пристально поглядел на нее и молчал так долго, что она почувствовала себя неловко.

— Уилл? — подсказала она.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет, Сара. Я не верю, что это возможно.

Ее пульс участился. Это был ответ, которого она боялась. И которого она страстно желала.

— Тогда что же нам делать?

— Я полагаю, мы уже это делаем. — Он снова протянул ей руку, и на этот раз она ухватилась за нее, и он опустил ее на водительское сиденье.

Всю дорогу до бабушкиного дома она была вне себя. Ей нужно научиться стоять на собственных ногах, хотя бы раз в жизни. Это не ее дело — влюбляться в Уилла Боннера или в кого-нибудь еще. Она собиралась отпустить его прежде, чем заполучит.

Бабушка и тетя Мэй с энтузиазмом взялись за смотрины, которые проходили на закрытом крыльце их дома на краю бухты. Столы были украшены цветами, и карнизы были увешаны разноцветными детскими туфельками. Там был торт, украшенный двумя колыбельками, и такое количество еды, что Сара пожелала, чтобы у нее в животе было побольше места.

Для Сары самым большим сюрпризом и самой глубокой радостью стала группа женщин, которая собралась на смотрины, — Брайди, Вивиан, Джуди, Ла Нелл, бабушка, Мэй и их друзья из общества садоводов. Глория и ее подружка Руби прибыли позже. Подарки всех собравшихся были продуманны и практичны, но что произвело на Сару большее впечатление, это волны благожелательности, которые исходили от женщин. Когда бабушка предложила тост со сверкающим яблочным соком в стакане, Сара получила возможность сказать об этом.

— Я вернулась домой с поджатым хвостом. Я думала, что моя прекрасная жизнь кончилась, и поэтому чувствовала себя неудачницей. Теперь, благодаря тете Мэй, у меня есть дом, стараниями моих подруг — утренние посиделки в «Белой лошади», вечера с группой поддержки в Фэйрфаксе и почти завершенный развод, благодаря Брайди, моему адвокату… — Она потерла поясницу.

— Это начинает походить на речь при вручении «Оскара».

— И тридцать семь огней сияют, — сказала тетя Мэй, подмигнув ей.

— Я просто хочу, чтобы все знали, как я благодарна. Я не знаю, когда настолько налажу свою жизнь, что смогу назвать ее превосходной, но я знаю, что все будет в порядке. — Она коснулась своего живота. — У нас все будет в порядке.

— Слушайте, слушайте, — объявила бабушка, и все чокнулись и расселись на белой плетеной мебели, пока Сара открывала подарки.

Доктор предложил назвать ей пол младенцев, но она не хотела знать, отчего ее друзья просто сходили с ума. Она получила все, от практичных вещей — запас памперсов на три месяца — до эксцентричных — две пары крошечных кедов, расписанных вручную ее бабушкой.

Сара была тронута тем, как внимательно все к ней отнеслись. Сам день, казалось, сиял возможностями. Женщины говорили обо всем — о заказе на скульптуру, которую Джуди надеялась получить от винного завода, о приближающейся велогонке Брайди, о последнем проекте Вив по улучшению дома. Как обычно, бабушка и Мэй были заняты общественными проектами — они вязали вещи, чтобы собрать деньги для средней школы. Глория и Руби заявили, что они собираются провести брачную церемонию, и все подняли бокалы со сверкающим яблочным соком.

— Так скоро? — спросила Вивиан. Она дружила с Дином, который только год назад был женат на Глории. — Ты уверена?

— Я ждала ее всю свою жизнь, — заявила Глория.

— Вот и хорошо, — заключила тетя Мэй.

Сара смотрела на женщин и в восторге слушала их болтовню и смех. Это были ее друзья. Их добрые пожелания окружали ее, словно объятия. К концу вечеринки она нашла бабушку и тетю Мэй в кухне, моющими фамильный фарфор.

— Я должна перед вами извиниться, — сказала она им. — Я всегда считала, что ваши собрания и встречи бессмысленны. Я была не права. Теперь я это поняла.

— Как приятно слышать это от тебя, дорогая, — отвечала бабушка, полируя лимонное блюдо. — Мы страшно счастливы, что ты решила вернуться, — объяснила она. — Твои дети — такое благословение для нас.

— Я рассчитываю на вашу помощь, им нужно научиться, как быть близнецами.

— Мы начнем их учить в ту же минуту, как встретимся с ними.

Сара коснулась живота, там, где кожа болела.

— Доктор Мюррей говорит, что каждый день, который приближает меня к сроку тридцать шесть недель, приближает меня к простым родам с потугами и освобождением от бремени. — Она услышала звук хлопнувшей автомобильной дверцы.

Бабушка и тетя Мэй обменялись взглядами.

— Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, кто это приехал? — предложила бабушка.

Сара вышла на крыльцо. Ее подарки уже были уложены в коробки и погружены на заднее сиденье «мини», и она не могла дождаться, когда вернется домой и вытянет ноги.

— Привет, пап, — сказала она. — Ты пропустил вечеринку. — Она ухмыльнулась, увидев робкое выражение его лица. — Ты ведь так и планировал, не так ли?

— Виноват.

— Хочешь торта?

— Может быть, попозже. Тут еще один подарок. — Он протянул большую плоскую коробку.

— Ты купил мне подарок?

— Я не говорил, что купил его.

Заинтригованная, Сара присела на плетеный стул. Она развязала ленту, сняла крышку с коробки и ахнула. Она ничего не могла сказать. Одно мгновение она не могла двинуться. Там, в коробке, лежала роскошная шаль, сотканная на станке ее матерью. Она знала, что это ее работа, на ней стояла ее подпись. Мягкая и прочная каждой своей нитью, шаль была глубокого цвета только что раскрывшегося пиона.

— Я решил, что у тебя полным-полно детских одеял, — сказал ее отец. — Это для тебя. От меня… и от твоей матери.

— О, папа. — Руки Сары дрожали, когда она погрузила их в коробку и наполнила их самым мягким на свете маминым кашемиром. Она поднесла шаль к своему лицу и вдохнула, воображая, что сможет ощутить незримое присутствие своей матери, вплетенное в шерстяные нити. — Эта ткань была на ее станке, ведь так? — спросила она отца, ее голос сорвался.

— Да, это она. Не мог заставить себя прикоснуться к нему долгие годы. Может быть, он ждал подходящего случая. Флоренс из магазина пряжи помогла мне закончить эту вещь. Можно увидеть, где рука меняется.

— Мне она нравится такой, какая она есть. На ней видно, где она остановилась и где ты занял ее место. — Она набросила шаль на плечи и почти со стоном вздохнула. Это мамино объятие.

Сара всегда несла в себе боль утраты. Это никогда не изменится Но она знала теперь, что любовь ее матери горит внутри ее, пламя, которое никогда не погаснет.

— Спасибо тебе, — сказала она отцу.

Она изучала морщинистое лицо, на котором оставили свой след многие часы работы на солнце и на ветру. Она знала, что этот человек, этот дорогой ей человек, этот заботливый человек всегда жил ради нее, любил ее на расстоянии и не знал, как стать ближе. И тем не менее он знал. И теперь знала и она.

— Пап, я хотела бы не быть таким противным подростком, потому что я не ценила всего того, что здесь есть, или…

Он повернулся и плотнее укутал ее плечи в шаль.

— Ты выглядишь в точности как она. Ты говоришь как она. Мне больно смотреть на тебя, — сказал он, и в его голосе слышалась печаль. — Каждый раз, как я смотрю на тебя, мое сердце разбивается снова и снова.

Она впитала эти слова, страдая за него. И в то же время ее пронзило более глубокое понимание. Как ни трудно было ей потерять свой брак, утрата ее отца была куда хуже. Он потерял свою жену, своего лучшего друга, своего товарища по жизни.

— Мне очень жаль, папа. Хотела бы я, чтобы ты сказал мне это раньше.

— Я говорю тебе сейчас. В любом случае я ошибался. Ты отдельная личность, не она, и ты нужна мне, и я молюсь Богу, чтобы ты осталась.

Ее отец уселся на одном конце шезлонга, и она прислонилась щекой к его руке.

— Ты в порядке, папа, — прошептала она.

Он погладил ее по голове.

— Я отвечаю за семью.

Они сидели вместе, глядя на воду, где море и небо встречались над устричными садками. Лодки спокойно покачивались на легком ветру.

— Я должна спросить у тебя кое-что, — сказала она.

— Давай.

— Что ты думаешь о том, чтобы присутствовать при родах?

Он на мгновение застыл, а потом глубоко вздохнул:

— Я боюсь.

Ее сердце упало.

— Я хочу сказать, мне нужен кто-то, кто будет ходить со мной на занятия. Ты можешь не входить в родильную комнату, если не хочешь, но я хотела бы заниматься с тобой и практиковаться…

— Ты не дала мне закончить. Я сказал, что я боюсь. И горжусь. Я сделаю для тебя все, что угодно, дорогая. И ты это знаешь.

32

Сара не могла спать. В этом не было ничего нового; она не могла спать большую часть ночей. На ее последнем еженедельном осмотре дети весили по шесть фунтов каждый, и они все еще росли, оставляя мало места для чего-то другого. Она лежала, ее одеяло сбилось, она купалась в поту, кожа на животе ужасно болела. Ее мочевой пузырь был готов взорваться. Она чувствовала себя разваливающейся на части и усталой, готовой покончить со всеми своими суровыми испытаниями. Подоплекой этих мыслей был неизбежный страх, и, если бы ей не было так тяжело ходить, она бы встала и шагала взад-вперед по полу.

Несмотря на это, ее гинеколог Беки Мюррей заверяла ее, что все идет прекрасно, но статистика и недомогания одолевали Сару. Она проводила долгие часы в постели, но это только давало ей больше времени для тревог. Она обдумывала риск преждевременных родов, позднего токсикоза и обвития пуповиной шеи ребенка. Она беспокоилась о всех видах эмбриональной недостаточности, которые они изучали на занятиях по подготовке к родам. Она даже думала об исчезновении синдрома близнецов, когда один из близнецов растворяется в теле матери, не оставляя и следа. Доктор Мюррей обещала ей, что на этой стадии беременности этот синдром физически невозможен, но это не избавило Сару от тревоги. Она тревожилась обо всем: о здоровье детей, о сложности, о трудных родах, о кесаревом сечении. Проснется ли она, когда они заплачут. Она тревожилась о том, где они будут жить. О медицинской страховке.

Благодаря Брайди соглашение с Джеком и отчисления на детей были щедрыми, но, без сомнения, ей придется их содержать. Рисование комиксов показалось ей таким же смехотворным, как казалось раньше Джеку.

В четвертый раз она встала, чтобы сходить в ванную, заметила луч света на горизонте и решила больше не спать. Фрэнни была только счастлива пораньше выбежать во двор. Сара открыла дверь и последовала наружу за собакой, в неподвижный воздух. Туман скрывал вид, создавая мир теней. Собачий хвост, маячивший впереди, указывал ей путь сквозь туман.

Сара поняла, что еще далеко не утро. Свет исходил от луны, и было два часа ночи. Луна еще не была полной, но приближалась к этой фазе, ее белое лицо, как привидение, смотрело на молодую женщину пустыми глазницами.

— Хотела бы я, чтобы ты была здесь, — сказала она своей матери, плотнее запахиваясь в пионовую шаль. Ее мягкое тепло охватывало плечи Сары, словно объятие, и она снова и снова испытывала благодарность к отцу за этот жест, за то, что он закончил работу ее матери и отдал шаль ей. Ее мать покинула их, но все же, спустя годы после своей смерти, она смогла сделать Сару и ее отца ближе. Но все еще… — Я справлюсь, мама. Хотела бы я, чтобы ты была здесь.

Она позвала собаку в дом и вдруг почувствовала волну ужасающей меланхолии. Ожидание родов должно быть самым волнующим и полным удовлетворения временем в жизни женщины. По большей части Саре удавалось убедить себя, что она взволнована и удовлетворена, но в такие минуты, как эта, когда даже голуби спали, реальность подступала к ней. Она должна была справиться с этим одна. Несмотря на поддержку друзей и семьи, у нее не было настоящего спутника в этом путешествии — отца ее детей.

Всю ее беременность все старались изо всех сил смягчить этот факт. Они с отцом прилежно посещали занятия по подготовке к родам. Завтра ее изоляция кончится. Чтобы избежать риска попасть в пробку на мосту «Золотые ворота», они поедут в маленькую обставленную квартирку через улицу от больницы, где родятся дети.

Сара говорила себе, что должна освободиться от этих чувств. Черт возьми, она счастлива быть там, где она есть. Прежде чем вернуться в постель, она сделала себе кружку жасминового чая и отнесла в спальню на доску для рисования, которая в эти дни стала ее постоянным компаньоном. Последние несколько недель она была в креативной горячке. Она нарисовала десятки эпизодов с Лулу и Ширил. Наброски лежали кучей на прикроватном столике. Некоторые из них были по-настоящему хороши — но она все еще сражалась с ключевым событием, к которому она шла долгие месяцы, — ребенком Ширил.

Сюжет развивался лучше, чем она могла себе вообразить. Без сомнения, дела в комиксах шли успешнее, чем ее собственные, заключила она, изучая свои лодыжки, распухшие, словно у слона. История Ширил получила громадный отклик у читателей. Редакторы в синдикате нервничали, но им пришлось смириться с этим. Несколько газет перенесли ее рисунки на первую страницу.

Проблема заключалась в том, что она не знала, как или когда Ширил родит. Зачастую нужно было просто оставаться спокойной и не пытаться форсировать события, и нужная идея приходила к ней сама. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, в надежде очистить мысли и найти ответ.

К сожалению, ее сознание к этому не стремилось. Она не чувствовала себя спокойно. Может быть, виной тому был обед, который она съела вчера вечером. Отец вывел ее в свет в Дельфиний угол, обед включал в себя десерт.

Сара была уже такой огромной, что просто чудо, что в ней осталось место для чего-то еще, но она умудрилась умять палтуса с Аляски и картофель-дюшес.

Она решила, что ей нужно вымыть холодильник, несмотря на то что было всего три часа утра. Что за черт?! Она прилежно отдыхала в постели по восемнадцать часов в сутки или больше. Она может себе позволить встать и немного поработать. Она может также выключить холодильник.

Радио играло рок мелодии восьмидесятых, а Сара методично освобождала полку за полкой и оттирала каждую поверхность. Это было одно из преимуществ одинокой жизни. Можно вести себя как хочешь, и никто не станет говорить тебе, что странно мыть холодильник посреди ночи, притом что ты беременна близнецами.

Во время болезни Джека она иногда страдала бессонницей, но тогда все, что она могла сделать, — это надеть наушники и сделать музыку погромче, не включая света, потому что одно из лекарств делало его болезненно чувствительным к свету. Теперь она могла беспокоиться только о собственных нуждах и удобстве, и если ей хотелось, чтобы всю ночь свет был включен, то так оно и было.

Развод будет окончен меньше чем через две недели. Она хотела, чтобы с ним было покончено раньше, чем дети появятся на свет, но Брайди предупредила ее, что вряд ли это возможно. Каждый раз, как Сара думала, что все решено, адвокат Джека находил новый повод для беспокойства, привязываясь к каждой мелочи и манипулируя цифрами, касающимися раздела имущества. Его последним трюком было утверждение, что Сара угрожала бросить Джека в самые темные минуты его болезни.

Потрясение, которое она испытала, подавило все ее сомнения по поводу развода. А вот Уилл — он был спасателем. Он оберегал людей, о которых заботился каждой частичкой своего большого сердца. Это, как она понимала, и была ответственность.

Она дотянулась до кувшина с грейпфрутовым соком, и вдруг ее пронзила сильнейшая боль, от которой перехватило дыхание. Она прислонилась к дверце холодильника, обливаясь потом.

Она постаралась вспомнить все, чему научилась на занятиях подготовки к родам. Целью гинеколога были, конечно, естественные роды, но Сара понимала: близнецы могут стать поводом для кесарева сечения. У нее даже была намечена дата рождения, основанная на быстром росте детей и на обследовании ультразвуком. Если бы первый близнец лежал ягодицами вперед, не было бы вопросов — она получила бы их обоих путем кесарева сечения. Она нормально к этому относилась. Обсуждая все эти проблемы с отцом, она написала детальный план организации родов, учитывающий каждую случайность. Не была забыта и Фрэнни, которая останется с бабушкой. А молодую мать в город отвезет отец. Все было готово к завтрашнему дню.

К сожалению, близнецы не читали этот меморандум.

Она умудрилась захлопнуть дверцу холодильника, прежде чем второй приступ боли повалил ее на колени. Фрэнни, должно быть, почувствовала тревогу. Она поднялась и поспешила к Саре, стуча коготками по полу. Собака обнюхала Сару, которая лежала теперь на кухонном полу, с поднятыми ногами, так высоко, как только позволял ее необъятный живот.

Собака села на задние лапы и заскулила. Сара ощутила волну тошноты и вспомнила ключевую информацию, которую она выучила в классе подготовки к родам: когда у женщины начинаются схватки, все остальные физические функции ослабевают или совсем прекращаются. Включая рвоту.

Схватившись за ручку от дверцы холодильника, она встала и, спотыкаясь, добралась до ванной, где ее обед из пяти блюд был исторгнут в унитаз.

Она вытерлась полотенцем и увидела свое отражение в зеркале ванной комнаты. Неужели этот тот магический, памятный момент в жизни женщины? Разве не предполагалось, что она должна была потрясти мужа за плечо и ласково прошептать: «Милый, пришло время». Разве не должно было лицо раскраснеться от доверчивого любопытства и предвкушения посвящения в тайну? И уж точно, она никак не ожидала, что будет выглядеть вот так — потная, с бледным лицом, пятна рвоты на ночной сорочке, с широко открытыми глазами, в которых ясно читается растерянность.

Она нашла в себе силы добраться до спальни, схватила телефонную трубку и повалилась на постель. На левую сторону, это она помнила. Это пригонит больше крови в матку. «Боюсь, я так боюсь». Попить воды с яблочным соком.

Она не могла дотянуться до стакана с водой на ночном столике. Он был в миле от нее. Чувство отчаянного одиночества охватило ее. Она лежала, сжимая телефонную трубку, с замутненным взглядом болью, ее пальцы теребили пуговицы ночной рубашки. Если она позвонит 911, приедет ли Уилл?

Почему из всех вещей, о которых могла думать в такую минуту, она подумала об Уилле Боннере?

Она не была готова ответить на этот вопрос. Сосредоточься, напомнила она себе.

С твердой решимостью она набрала номер. Между звонками прошла целая жизнь. Возьми трубку, думала она. Возьми трубку, возьми, возьми. Может быть, в конце концов ей придется звонить 911.

— Алло? — Голос, хриплый спросонья, разогнал ее мрачные предчувствия.

— У меня схватки, — сказала она. — Ты можешь приехать?

— Я уже на полдороге, — ответил ее отец. — Расслабься, дорогая. Просто дыши.

33

— Теперь ты главное достижение семьи, — сказал Кайл, наклоняясь, чтобы поцеловать Сару в лоб. — Мои поздравления.

Сара плыла в светлом тумане усталости и любопытства, она улыбнулась ему с больничной койки.

— Ты их видел?

— Мы видели, — ответила Ла Нелл. — Они превосходны. Мы не можем дождаться, когда ты с ними приедешь домой.

Сара думала, что она готова любить своих детей. Но может ли слово «любовь» хоть немного передать чувство, которое охватило ее, когда она прижала детей к своему сердцу? И есть ли вообще такое слово? Она ожидала сильного переживания, но не такого всепоглощающего желания защитить, оградить от опасностей и тревог своих малышей. Материнская любовь, оказывается, совсем не сплошь нежность и сладость. Теперь Сара узнала, что это прежде всего ответственность.

Она слегка прикрыла глаза, борясь с неожиданно подступившими слезами. Суровое испытание было позади. Близнецы совершенно здоровы, и вскоре их поместят в ее комнату.

— «Домой» звучит неплохо, — тихо прошептала она.

— Тогда почему ты плачешь? — спросила Ла Нелл, поглаживая ее по плечу.

Сара и представить себе не могла, что ее невестка может быть такой ласковой. И тут же поймала себя на том, что не особенно старалась получше узнать Ла Нелл. Теперь у нее открылись глаза, и она увидела женщину, которая была ей другом.

— Тетя Ла Нелл, — произнесла она. — Или ты тетушка?

— Это сейчас не так важно. Тебе предстоит принять куда более важные решения.

— Да, например, выбрать имена для своих детей, — объявил Кайл. — Говоря о достижениях, вот список имен длиной в мою руку. — Он протянул несколько страниц, покрытых почерком Сары.

— Я хотела быть уверенной, что выберу правильные имена, — сказала она.

— Я за Сару, — поддержала Ла Нелл. — Нет нужды торопиться. Она должна выбрать два имени и два вторых имени, и все должно гармонировать с фамилией.

Сара снова закрыла глаза, припоминая недавний разговор с Джеком. Это было на прошлой неделе, когда она отдыхала в постели.

— У детей должна быть моя фамилия, — настаивал он. Она восприняла это как шутку.

— Тебя даже не было рядом во время зачатия, — сказала она. — Будет справедливо дать им фамилию медбрата-практиканта.

— Ты совершаешь большую ошибку, — предостерег ее Джек. — Они заслуживают того, чтобы носить фамилию их отца, как любой другой ребенок в Америке.

— Они заслуживают отца, который готов нести ответственность за них. — Сара не могла удержаться, чтобы не упомянуть о том, как он боролся за то, чтобы уменьшить сумму выплаты на поддержку детей.

— Значит, их право носить мою фамилию продается? — съязвил он. — Ты хочешь, чтобы я заплатил за привилегию, словно на бейсбольном поле?

Она отмахнулась от воспоминаний и открыла глаза, как раз когда ее отец вошел в комнату.

— Привет, папа.

— Привет, привет. Что за хмурый вид? Я только что из инкубатора, там все в порядке. — его лицо светилось гордостью.

— Мне только что пришло в голову, что нужно сообщить Джеку.

— Если хочешь, я позвоню ему.

Боже, это будет отлично. Она была рада переложить эту задачу на его плечи. Не в первый раз она испытала волну благодарности к отцу. Против всех ее ожиданий, он на самом деле прошел через все ради нее. Теперь он излучал гордость, но выглядел почти таким же измученным, как она, с посеревшей кожей и красными глазами.

Поездка до больницы казалась бесконечной, желтые фонари шоссе пролетали длинными сияющими нитями, пока она практиковалась в дыхательных техниках.

— Дыши, дорогая, — говорил ее отец, его голос дрожал. — Просто дыши, хорошо? Мы уже почти приехали…

Приступ боли превратил все в размытые очертания. Боль была превыше всяких сил, она приглушала все звуки, заставляла ее чувствовать себя совершенно одинокой, плывущей во Вселенной. У нее остались только смутные воспоминания о том, как они прибыли в больницу и ее осмотрели, хотя ни на секунду отец не оставлял ее, попросив кого-то припарковать машину.

Она родила близнецов в операционной, лезвие хирургов нависло над ней, словно гильотина. Однако она боролась, оставаясь союзником доктора Мюррей, зная, что естественные роды все еще возможны. Оба ребенка лежали головкой вперед, соединенные с миром через эмбриональные мониторы, провода которых овивали ее. По временам комната казалась городом Чикаго в час пик, ее окружала толпа людей. Провода капельниц и мониторов привязывали ее к кровати, словно Гулливера в Стране лилипутов. У каждого ребенка была своя команда педиатров, у Сары — свой акушер-гинеколог, и, поскольку Мерси-Хейтс — учебная больница, там было полным-полно и студентов-медиков. Она не могла сосчитать, сколько разных людей осматривали ее таз и измеряли ширину прохода.

Наконец, когда второй студент в ряду узнал о том, что значит семь сантиметров, она заскрипела зубами и сказала:

— Я начинаю чувствовать себя банкоматом.

Ее отец выступил вперед. Она даже не осознавала, что он стоит у стены у нее за головой.

— Хватит, — сказал он, и экзамен прекратился.

К тому времени Сара была в тумане от боли и утомления. Она могла слышать ужасный крик женщины в соседней комнате, и еще одна женщина кричала молитвы по-испански. Собственная боль Сары превратилась в звук, стон, который вышел у нее изнутри, она даже не подозревала о его существовании. И затем, за минуту до того, как она уже готова была согласиться на кесарево сечение, ее матка раскрылась и ей было велено тужиться. Выпуклое зеркало высоко в углу комнаты показало первого младенца в венчике волос, появляющегося словно маленькое дикое животное. Его сразу схватила команда педиатров из пяти человек. Она помнит, что хотела посмотреть в зеркало снова, потому что в нем отразился практикант, сунувший в нее руки по локоть, чтобы принять младенца номер два. По шкале «Апгар» они получили впечатляющие девять баллов для первого младенца и шесть для второго. Все это было записано, затем детей запеленали и дали ей подержать, прежде чем унести.

Эти минуты с ее новорожденными были бесценны. Испытание родами, примитивное, и жестокое, и полное агонии, ушло, словно отлив. Боль Сары куда-то улетучилась, она ее не помнила, словно то был дурной сон, который растаял при пробуждении. Чувствуя мягкое прикосновение младенцев к своей груди, она ощущала, как каждая клеточка ее тела наполняется чистой радостью. Она превратилась в мать, и ее душа была так же глубока и безгранична, как само время.

— Спасибо за все, что ты сделал, — сказала она отцу.

— Я ничего не сделал.

— Это было как раз то, что нам было нужно.

34

Уилл решил, что у Сары, вероятно, достаточно цветов, так что он не принес цветов в больницу, когда пришел навестить ее. Вместо этого он зашел в магазинчик рядом с госпиталем и купил простую цифровую камеру, которой можно было снимать в темноте и при свете, одной рукой, и надежную батарейку. Он показал ее бабушке Сары, которая сказала, что это как раз то, что Саре нужно.

Он помнил, как ему хотелось иметь хорошую камеру, когда он впервые привел Аврору домой. В его жизни появился маленький человек, который стал его ребенком. Он просыпался каждое утро готовый увидеть ее, услышать, как она разговаривает, смотреть, как ее напряжение превращается в любопытство и, через некоторое время, в подлинное счастье. Он сожалел о том, что не знал Аврору с младенчества, а если бы знал, была бы связь между ними сильнее? Понимал ли бы он ее лучше?

У Марисоль не было фотографий новорожденной Авроры, но он воображал себе ее чудесным младенцем, с безупречной белой кожей, сияющими черными волосами и ярким ротиком. На тот момент в ее жизнь должны были вступить феи и дать все дары, которые могли ей понадобиться в жизни. Вместо этого Аврора попала в мир нищеты и коррупции, где властвовали негодяи, при мысли об этом Уилл до сих пор непроизвольно сжимался.

Он гадал, как выглядят малыши Сары. Может быть, у них светлые волосы и глаза? Или они похожи на ее бывшего? Как, между прочим, выглядит ее бывший? Уилл старался не думать об этом парне, но сейчас, при мысли о детях Сары, он попытался представить себе, как выглядит их отец.

Продавщица завернула камеру в шуршащую бумагу и положила в большой блестящий пакет. Уилл взял пакет и понесся через больничную парковку.

Все время беременности Сары их не похожая ни на что дружба только крепла, вместе со страстью, которую они не проявляли, но которую нельзя было отрицать. Однако они держали дистанцию. У нее было столько дел: ее распавшийся брак и готовность стать матерью двоих детей. Уилл был озабочен своими проблемами, не последней из которых была Аврора. Все книги по воспитанию детей соглашались в том, что молодой девушке полезно наблюдать богатую эмоциональную жизнь одинокого родителя. К сожалению, авторы этих книг никогда не видели Аврору и ее тлеющего негодования, а также не были обязаны охранять ее ранимое сердце от боли.

И все же он не мог удержаться от того, чтобы не заботиться о Саре Мун. Когда он узнал, что она уехала в город, рожать, он был вне себя от тревоги и разрывался на части. Его отношения с Сарой были неясны, и это его раздражало. Его выводило из себя то, что он не может просто бросить все и быть с ней, что он должен ждать, пока его сестра не позвонит ему и сообщит, что все прошло хорошо.

Он покончит со всем этим прямо сейчас. Его сердце пылало, и этот огонь сжигал последние остатки сопротивления разума.

Он тихо постучал в дверь ее палаты в родильном отделении. Женщина в розовом хирургическом костюме впустила его. Беджик, свисавший с ее рубашки, говорил о том, что она член лиги Ла Лече[12].

— Сара, ты готова принимать гостей? — спросила она.

— Абсолютно готова, — произнес тихий голос с кровати, женщина отступила и ушла.

Он стоял неуверенно в дверях, оглядывая эту мягко освещенную, ослепительно чистую комнату, и затем перевел взгляд на нее. В воздухе пахло цветами, дезинфекцией и… чем-то не поддающимся определению. Это был богатый, плодовитый аромат, вероятно запах рождения. Он не был уверен в том, что знал, что такие вещи существуют.

Стоя здесь, с подарочным пакетом в руках в окружении незнакомых предметов, он не был готов к тому, что испытает такое счастье, увидев ее и двух новеньких незнакомцев, лежащих спеленутыми в чистых плетеных колыбельках на колесиках. Столик на колесиках был уставлен разнообразными напитками и подносом из кафетерия с тарелкой, которая выглядела так, словно ее начисто вылизали. Стойку и подоконник украшали цветы и шарик, стопка книг лежала на прикроватном столике.

Посреди всего этого нарядного хаоса царила Сара, которая сидела в больничной кровати, цветущая и сияющая, словно солнце, пробившееся сквозь туман. Уилл знал, что он похож на идиота, улыбающегося ей во всю ширину лица, но он ничего не мог с собой поделать.

— Привет, Сара, — сказал он. — Мои поздравления.

— Привет, привет. Подойди посмотри на близнецов.

— Они выглядят отлично, — восхищенно произнес он и слишком поздно понял, что смотрит при этом на ее грудь. Он прокашлялся, чувствуя себя не в своей тарелке и одновременно испытывая странное облегчение. — И ты тоже отлично выглядишь, — добавил он.

— В самом деле? — Она коснулась своих волос.

— Я как раз подумал, что ты похожа на Мадонну. — Это ее не убедит, подумал он.

— Лжец, ты думал о моих сиськах.

Он не ответил. Она поймала его с поличным. Да и то сказать, они были такие огромные, что он не мог их не видеть. Не смотри туда больше, сказал он себе. Не смотри.

— Я признаю, они и меня удивляют, черт побери, — рассмеялась она.

Он заставил себя отвернуться и двинуться к колыбелькам.

— Итак, наконец-то мы встретились, — сказал он, изучая две спеленутые фигурки. У них были темно-красные личики и кулачки не больше большого пальца мужчины.

Их закрытые глазки опухли, губы были изогнуты и раздуты. Они выглядели совершенно одинаковыми — неразличимыми. От их вида его бросило в жар. Он не ожидал такого наплыва эмоций — смесь нежности, облегчения и желания защитить.

— Ты, как всегда, молчишь, — отметила Сара.

— Я не знаю, что сказать. — Он ощущал странное сжатие в груди. — Два мальчика. Два маленьких мальчика. Черт побери, Сара.

— Я не могу к этому привыкнуть, — согласилась она. — Когда я была беременна, я не хотела знать их пол. Они сделали так много анализов, я хотела, чтобы хотя бы одно осталось для меня сюрпризом.

— Ты была удивлена?

— Все в них удивляет меня. — Ее голос дрогнул, и в ее лице отразилась вся любовь мира.

Один из младенцев скривился и издал слабое хныканье. Чувство в груди Уилла усилилось. Этого не может быть, думал он. Этого не может быть. И тем не менее это есть. Он чувствовал, что сходит с ума — из-за Сары и этих крошечных детей.

— Как их зовут? — спросил он, не спуская глаз с младенцев.

— Я еще не решила, — сказала она, — и, пожалуйста, не придирайся ко мне.

— Я и не собирался.

— Мой брат потерял со мной терпение. Он называет их Вещь один и Вещь два, как в книге доктора Зевса. Если я не поспешу, эти имена останутся с ними.

— Не торопись. Пока для них это не имеет особого значения. — Он протянул ей блестящий подарочный пакет. — Это тебе. Это от меня и Авроры, от обоих.

Она просияла, вытащив лакированную коробку с фотоаппаратом. Глядя на нее, он неожиданно почувствовал себя тупицей. Может быть, он купил не ту вещь. Может быть, он должен был…

— Уилл, это превосходно. Это как раз то, чего не хватало в моем арсенале кормящей женщины. — Она улыбнулась ему. — Спасибо тебе огромное.

— Не за что.

— Я бы обняла тебя покрепче, — сказала она, — но…

Но это было бы слишком шикарно, подумал он.

Она сделал беспомощный жест рукой.

— Я вроде как привязана здесь, еще на день или два. Они должны убедиться, что со мной все в порядке и что дети умеют есть.

— Это правильно. — Повинуясь импульсу, он скользнул рукой к ее подбородку и прикоснулся своими губами к ее. Он намеревался только слегка тронуть ее губы, но поцелуй получился куда более глубокий.

Она это тоже почувствовала. Он мог сказать это по удивлению, которое прервало ее дыхание, и неожиданному отчаянию, с которым ее пальцы ухватились за его рукав.

Уилл предполагал, что он мог бы быть более благоразумным, в смысле выбора времени и места их первого поцелуя, но вдруг почувствовал, что лучшего времени быть не могло. Она была мягкой и сладкой, как подрумяненная булочка. Ему не хотелось останавливаться. Ему хотелось целовать ее и целовать, но он заставил себя отступить. У него произошла эрекция такой силы, что он мог бы забивать гвозди своей плотью, и отчаянно надеялся, что она не заметит этого.

Ее губы теперь были влажными и полными, и ему не хотелось ничего другого, как поцеловать ее снова.

— Итак, — сказала она, ее щеки покраснели, — это твой способ сказать «добро пожаловать»?

— Это мой способ сказать, что я влюблен в тебя, Сара. И уже долгое время.

Она внезапно побледнела. Не та реакция, на которую он рассчитывал. Черт. Но чего он ожидал, она только что родила двойню, не может же она влюбиться в тот день?

У нее был взгляд пойманного в капкан животного.

— У тебя, черт возьми, железные нервы, Уилл Боннер, — сказала она.

— Да, может быть, это не лучший момент, я это понимаю, но я очень много думал об этом, и должен был сказать тебе.

— Почему? — В ее голосе звучала боль. — Нам было так хорошо раньше.

Он понимал, что она в депрессии, что ее развод все еще свежая рана, что ее дети всего нескольких дней от роду и что она, вероятно, не готова к новым отношениям. Однако его сердце говорило ему, что Сара стоит того, чтобы пойти на риск.

— Нам не было хорошо, — сказал он. — Мы были друзьями.

— Точно. Уилл, ты превратился в моего лучшего друга. Но когда ты начинаешь говорить такие вещи… все меняется.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, Сара. — Но по выражению ее лица он видел, что она ему не верит.

Ее глаза наполнились слезами.

— Ты уже причинил мне боль.

— Перестань, — сказал он, — это не так…

— Визит окончен, — раздался голос в дверях.

Уилл повернулся и увидел парня, стоящего за его спиной. На нем были великолепно отутюженные брюки, дорогие кожаные ботинки и рубашка без галстука. Рукава рубашки были закатаны, в руке он держал спортивный жакет, в другой руке у него была синяя коробка от Тиффани. Уилл мгновенно понял, кто это, и повернулся к Саре, только чтобы убедиться в этом.

Краска, сбежавшая с ее лица несколько мгновений назад, теперь вернулась, и ее глаза засверкали.

— Джек! — воскликнула она.

Сара все еще прижимала подарок Уилла к груди, когда он вышел из комнаты. Он не торопился, он просто сказал:

— Я тебе позвоню.

Затем он уверенно прошел мимо Джека и исчез в коридоре.

Она все еще прокручивала в уме слова, которые сказал Уилл, но теперь она должна переключить свое внимание на Джека. Боже, Джек здесь. Материнский инстинкт, побуждающий ее оберегать малышей, рос в ней. Она не хотела делиться своими детьми с этим мужчиной, хотя на бумаге согласилась на ограниченные визиты.

— Джек, — повторила она. — Я тебя не ждала.

— Я знаю. — Он стоял в стороне, в палату вошла его мать, Хелен Дэйли. — Мы сели в самолет, как только узнали.

— Привет, Хелен, — улыбнулась Сара. Она коснулась своих волос, чувствуя себя неожиданно смущенной. Ее поразило, что она всегда чувствовала себя так с Джеком и его семьей — растрепанной, немодной. Несмотря на то что в данный момент у нее были все мыслимые извинения, ей остро захотелось подкрасить губы или что-то в этом роде, чтобы как-то приукрасить себя.

— Сара, мы так счастливы за тебя, — сказала Хелен. — Как ты себя чувствуешь?

Совершенно встревоженной, подумала Сара. Однако она осознала, что отвечать не обязательно.

Хелен сконцентрировалась на чистеньких колыбельках.

— Джек, подойди посмотри. — Она говорила благоговейным шепотом. — О, мои звездочки, — прошептала она. — Посмотри на них. Ты только посмотри на них.

Дети все еще сонно сопели, аккуратно, мастерски спеленутые нянечками. Сара надеялась, что вскоре они проснутся, потому что ее щедрые груди распирало от молока, словно гейзер.

Джек приблизился к колыбелькам, вытянул шею и наклонился, чтобы посмотреть. Сара пыталась прочесть выражение его лица, но не могла. Как странно, что она больше не понимает его. Она этого не ожидала. Он был так же хорош, как и всегда, заметила она, модно и стильно одет и хорошо выглядит. Бодрый, энергичный, здоровый, благодарение Небесам.

Его реакция на детей была не такой, как у Уилла. Джек был гордым собственником, Уилла же при виде малышей захлестнули эмоции. Она все еще могла представить себе его: лицо залила нежность, в движениях — бессознательное желание защитить.

— Как их зовут? — спросил Джек.

— Я еще не решила.

Он нахмурился:

— Разве ты не думала об этом все те месяцы, когда была беременна?

— Я хотела сначала их увидеть. — Сара предостерегла себя, что ей не нужно защищаться.

— Они чудесные, — сказала Хелен. — Я уверена, что ты выберешь для них превосходные имена.

Неожиданно именно присутствие Хелен тронуло Сару больше всего. Она будет первоклассной бабушкой, Сара это знала. Было что-то в ее лице, в глубоких морщинах вокруг рта, когда она улыбалась, что заставляло Сару вспоминать собственную мать. Было невероятно грустно, что ее мама не увидела этого. Но здесь была Хелен Дэйли, отчаянно желающая стать бабушкой. Сара знала, что она не может оттолкнуть ее. Однако все это было так ново. Они все трое были словно актеры, чьи роли написаны заранее. Каждый выжидал, чтобы произнести свою реплику.

— Мы привезли тебе это. — Джек вручил ей коробку от Тиффани. Там была пара тонких серебряных рамочек для фотографий. — На каждой выгравирована дата их рождения, но, я думаю, ты впишешь имена позже.

— Джек, спасибо тебе, — сказала Сара. — Я это сделаю. Их взгляды на мгновение встретились, и Сара ощутила странную неуверенность, несмотря на свое страстное желание довести развод до конца. Она знала, что дверь все еще приоткрыта к воссоединению. Она представляла, как восстановит свою жизнь с ним и их сыновьями. Это можно сделать. Это может сработать. В некотором смысле это может сработать очень хорошо. Финансово, например, — но потом она осознала другую цену и поняла, что сама мысль безумна.

Однако она могла дать ему кое-что. У нее было двое превосходных детей. У Джека не было ничего, кроме алиментов.

— Их второе имя будет Дэйли, — сказала она. — Думаю, с этим ты согласен.

Он ответил ей кривой горькой улыбкой.

— Я далеко с этим не согласен, — возразил он, — но разве тебя это останавливало? С тех пор как ты меня бросила, ты делаешь то, что тебе захочется.

Сара послала Хелен взгляд, означающий: «Вы это слышали?» Но мать Джека, похоже, была целиком и полностью поглощена детьми. Она вытащила одного из колыбельки, перенесла его на стул у окна и смотрела на крошечное спящее личико, погрузившись в процесс целиком и полностью. Сара была один на один с мужем.

Она перевела взгляд с Хелен на Джека и почувствовала, что у нее на душе стало необычайно легко. Гнев прошел. Она не знала, когда она избавилась от него или как это произошло, но она больше не носила в себе этот тяжелый клубок ярости, который появился в тот день, когда она наткнулась на него и Мими. Однако его место заняла печаль, и она окрасила ее голос, когда Сара произнесла:

— Джек, было время, когда все, чего я хотела, были твои дети, и они бы, безусловно, получили твое имя. Ты сам изменил все это, причем в день их зачатия.

— Это удар ниже пояса, Сара.

Она все еще не чувствовала гнева, хотя печаль только углубилась.

— Да, я знаю, каково тебе это чувствовать.

35

Последние полторы недели Аврора следила за тем, как посетители приходят в дом Сары и уходят из него. Старые бабушки были регулярными посетительницами, они приходили утром и оставались почти на весь день. Джуди де Витт из магазина художественных принадлежностей и миссис Шопен приносили закрытые блюда и выносили сумки оберточной бумаги и увядшие букеты цветов. Глория и Руби, мама Глиннис, тоже нанесли визит, и Аврора готова была спорить, что это заставило Глиннис сходить с ума. Досадно, когда твоя одинокая мама с кем-то встречается. Но если она встречается с другой женщиной, ну это уже из рук вон плохо, А когда они вместе выходят на люди? Как сказала бы бабушка Шэннон, это никуда не годится.

Тетя Брайди уже повидала малышей, подарив Саре пару кремовых хлопковых конвертов. Аврора по-настоящему не понимала, почему их называют конвертами. Насколько она знала, в них заворачивают детей.

Брайди с Сарой спрашивали об Авроре и дали понять, что ее визит будет принят с радостью. Аврора ужасно хотела видеть ее, и у нее даже был специальный подарок для детей — рисунок маяка Поинт-Рейз, который она сделала чтобы повесить в их комнате. Детям, правда, это было до лампочки, но Саре он бы понравился. К тому же Аврора на свою зарплату за два месяца работы няней профессионально оформила рисунок в рамочку. Она мало путешествовала, но была уверена, что это место одно из самых красивых, хотя из самолета с тетей Лонни видела мост «Золотые ворота» и Сент-Луис, Обиспо, Брайс-каньон и Йосемит. Ни одно из этих мест не могло сравниться с драматическим великолепием Поинт-Рейз на краю земли.

Однако она стеснялась показываться у Сары. Она разрывалась между желанием быть ее другом и тревогой, что Сара может подцепить на крючок ее папу.

В конце концов она нашла возможность показаться у Сары одним туманным вечером. Это был один из тех дней, когда туман висит над землей целый день. Он дезориентировал, и было трудно сказать, который час. Дом Сары был погружен в толстое облако белого тумана, ограда и клумбы, казалось, плыли в реке мглы. Пожилые сестры ушли, и новых визитеров не ожидалось.

Аврора подошла к двери и постучала. Фрэнни в доме гавкнула разок и затем дружелюбно чихнула, узнав Аврору. Она ждала, чувствуя необъяснимое напряжение. Они с Сарой друзья, напоминала она себе. Она хотела прийти сюда, хотела увидеть новорожденных.

Открыв дверь, Сара стерла всякую тревогу своей улыбкой. Она выглядела по-настоящему хорошо, несмотря даже на то, что на ней были мешковатые пижамные штаны и фуфайка на «молнии». Без гигантского живота она выглядела моложе и бодрее.

— Привет, незнакомка, — сказала она, обнимая Аврору. — Я по тебе скучала.

Аврора вспыхнула, ее улыбка была неуверенной.

— Как вы поживаете?

— Совершенно не так, как в тот раз, когда ты в последний раз меня видела. Хочешь повидаться с малышами?

— Вы шутите?

Дом выглядел все так же, но сам воздух в нем теперь был другим. В нем стояла тишина, словно кто-то задержал дыхание, и был странный мягкий запах Младенцы лежали в колыбельках, их крошечные головы покрывали мягкие волосики, белые, словно пух одуванчика.

— Они спят, — предупредила Сара. — Они много спят.

Аврора склонила голову набок.

— У них такие аккуратные личики, — сказала она, ощущая неожиданный прилив чувств в груди. — Не могу поверить, какие они крошечные и какие прелестные.

— Я тоже. — Лицо Сары смягчилось любовью и гордостью.

Для Авроры было поразительно то, что каждое человеческое существо начинается вот так, новеньким и беспомощным. Когда она смотрела на них, совершенно одинаковых, это только подчеркивало впечатление, что все начинают одинаково. Не оставляй их, хотелось ей сказать Саре. Вместо этого она спросила:

— Итак, как их зовут?

— Все еще не решено. Когда я выписывалась из больницы, в их записях было сказано «младенец А» и «младенец Б». Подобрать правильные имена оказалось труднее, чем я думала.

— Прошло полторы недели. Чего вы ждете? — Она надеялась, что Сара не ждет, что ее бывший поможет ей выбрать имена.

— Я не хочу торопиться с решением.

— Они выглядят совершенно одинаковыми.

— Очень похожи. Однако они двуяйцевые близнецы, как моя бабушка и двоюродная бабушка.

— Как вы их различаете?

— Я полагаю, что, будучи их матерью, я должна просто знать, кто есть кто, — сказала Сара. Однако у меня еще не было шанса это выяснить. — Она приподняла уголок одного из одеял, обнажив кукольную ножку с больничным браслетом вокруг лодыжки. На пластиковой карточке было написано: «Младенец А Мун».

— Вам в самом деле нужно дать им имена, — прошептала Аврора. — Как насчет…

Младенец А начал плакать. Тихий мяукающий звук перепугал Аврору и разбудил второго близнеца. За несколько секунд звук из тихого мяуканья превратился в нечто большее. Они орали, как парочка блеющих коз, и шум произвел на Аврору смешное впечатление, словно она застучала зубами или что-то в этом роде.

Сара посмотрела на часы на стене:

— Пора кормить. Они едят каждые два часа.

— Весь день? — Ритмичная интенсивность плача скребла ей по нервам.

— И всю ночь. — Сара выглядела усталой. Склонившись над колыбелькой, она проверила памперсы ребенка, которые оказались сухими. Второй ребенок взял пустышку, что немножко уменьшило звук, но только на секунду. Ребенок выплюнул пустышку и начал орать снова.

— Могу я что-нибудь сделать? — спросила Аврора.

— Они любят, когда их держат на руках, — сказала Сара, и точно, младенец А утих, как только она подхватила его на руки.

Аврора нырнула в прилегающую к комнате ванную и вымыла руки с мылом.

— Поддерживай голову, — наставляла ее Сара, когда Аврора взяла на руки плачущего младенца. Это было труднее, чем выглядело со стороны, потому что он продолжал извиваться и трястись, но, когда она взяла его на руки, он немного успокоился. Ребенок продолжал вертеть головой и открывать рот, что ее несколько обеспокоило. Она дала ему пустышку, и он немного утих, хотя все равно издавал сердитые звуки.

Сара уселась в кресло.

— Мне нужно покормить его. Не возражаешь?

— Нет. Черт, конечно нет. — Аврора выяснила, что визг утихает, когда она нежно укачивает ребенка.

Сара расстегнула толстовку и рубашку под ней. На ней был надет уродливый бюстгальтер с огромными чашками и застежками наверху. Аврора смотрела в шоке и со жгучим любопытством, как Сара прижимает к себе ребенка и он все понимает. Сара вздохнула, затем заметила, что Аврора смотрит на нее.

— Это нормально, что ты смотришь, — сказала Сара. — Если бы я была в твоем возрасте, мне тоже было бы по-настоящему любопытно.

Аврора вспыхнула и опустила голову. Она чувствовала себя незваной гостьей, но уйти она не могла, потому что на руках у нее был ребенок.

— Это называется рефлекс сокращения, реакция на детский плач. Клянусь, я больше никогда не выпью ни стакана молока. — Она устало улыбнулась. — Я рада, что ты пришла. Всегда легче, когда кто-то помогает.

— Что же вы делаете, когда совсем одна?

— Им приходится ждать своей очереди, и иногда я просто плачу вместе с ними. Однако я в порядке, — быстро добавила она. — Моя семья хорошо заботится обо мне. И Фрэнни тоже. — Она показала на собаку, которая сидела рядом спокойно и послушно, готовая вскочить в любую секунду. — Я не была уверена, как она отнесется к малышам, но, похоже, она их приняла целиком и полностью.

— Я не удивлена, — сказала Аврора. — Она и сама хорошая мать.

— Я так рада, что мы раздали щенков до того, как появились на свет близнецы.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как ребенок глотает. За несколько минут сосание замедлилось, младенец мягко отрыгнул и задремал. Сара положила его в колыбельку и прикрыла ее.

— Следующего, — попросила она, меняя грудь.

И она не поторопилась, потому что младенец Б выяснил, что пустышка — это что-то не настоящее, и принялся сопеть и выражать протест. Аврора отдала его в руки Саре. Сейчас она чувствовала себя менее стеснительной. Точно, это было странно — большие тугие груди, как шары цвета плоти, голодный, ищущий ротик, но в каком-то смысле это было красиво. Она смотрела, как расслабилось лицо Сары, а все ее тело, казалось, свернулось в клубок, защищая ребенка. Аврора гадала, держала ли ее собственная мать вот так, сияло ли ее тело любовью? Вероятно, нет, решила Аврора. Однажды, когда она была маленькая, она сказала: «Мама, расскажи мне о том, как я была младенцем». И все, что ответила мама, было: «Ты все время плакала. Ты все время болела».

— Что ты думаешь насчет Адама для младенца А? — спросила Сара. — И Брэдли для младенца Б?

— Я думаю, они подходят. — Авроре нравились имена вроде Коди и Тревиса. И Зэйн. Зэйн — отличное имя.

— Подходят? Я хотела бы, чтобы имена не просто подходили. Адам — второе имя моего отца, а Брэдли — девичья фамилия матери. Таким образом я смогу отделить А от Б.

Аврора посмотрела на маленькую круглую головку и на ручку, похожую на звездочку. Брэдли? Разве он похож на Брэдли? Ей он казался просто младенцем, но, когда она смотрела, она воображала, как он растет, ходит и смеется и в один прекрасный день выйдет в большой мир.

— Мне нравится Брэдли, — согласилась она. — И Адам. Мне нравятся оба имени.

— В самом деле? — Сара положила уснувшего младенца в колыбельку. И улыбнулась ему. — Еще два часа, и мне придется повторить это снова.

— Когда они станут старше, — попросила Аврора, — не рассказывайте им, что они плакали.

Сара все еще улыбалась.

— Я не жалуюсь, в самом деле. Я не раздражаюсь. На самом деле я люблю все это. Странно, да?

— Нет.

Аврора вышла и принесла свой подарок.

— Я сделала это для вас, — сказала она, чувствуя некоторое смущение. — Для вас и вашей семьи.

Глаза Сары просияли, когда она развернула бумагу. Минуту она смотрела, а затем воскликнула:

— Аврора, это прекрасно! Ты фантастический художник. — Она изучала рисунок, как умеют делать только художники, отмечая точность рисунка и качество света и даже то, как работа оправлена в рамку. Затем она поставила рисунок на каминную полку. — Это сокровище, — заявила Сара. — Я буду думать о тебе всякий раз, как буду на него смотреть.

— Итак, что случилось между вами и моим папой? — выпалила вдруг Аврора. Она ничего не могла с собой поделать. Этот вопрос таился в глубине ее сознания все время, пока она была здесь.

И теперь, когда она спросила, она следила за тем, какой эффект это произвело на Сару. Ее кожа пошла пятнами, и, может быть, она даже немного вспотела.

— Почему ты думаешь, что что-то случилось? — спросила она Аврору.

— Я не знаю. Но вы, ребята, действуете очень похоже друг на друга.

— Мы друзья. Я не могу этого объяснить. — Сара коснулась кончиками пальцев своих губ почти бессознательным жестом. Когда она заметила, что Аврора смотрит на нее, она положила руки на колени.

— Просто друзья? — настаивала Аврора.

— Ты задавала этот вопрос своему папе?

— Он дал мне тот же ответ.

— Он сказал, что мы друзья?

— Он не слишком много рассуждает о таких вещах. Вот почему я спрашиваю вас. Однако и вы тоже ничего мне не говорите.

— Это потому, что у меня нет ответов. Дорогая, я даже не знаю, который сейчас час и надела ли я туфлю на правую ногу. Анализировать мои отношения с твоим отцом сейчас не лучшая идея. Ты меня понимаешь?

«Нет, не понимаю», — думала Аврора, но она знала, что не получит от Сары ответа, во всяком случае не сегодня.

Часть шестая

36

В три месяца близнецы блестяще прошли осмотр. Казалось странной жестокостью наградить их прекрасные показатели уколом в бедро, но именно это они и получили.

— Приступим с благоговением, — сказал педиатр. Он уже дал каждому младенцу по капельке тайленола[13], просто из предосторожности. — Вы готовы, мамочка?

Сара погладила головку Адама, прикусила губу и кивнула. Он был в неведении о том, что ему предстоит, он фыркал и ворковал, его вполне можно было размещать на плакате педиатрического здоровья. Затем последовал быстрый холодящий мазок стерильной хлопковой ватки и укол иглы.

Одно мгновение все было тихо. Потрясающие голубые глаза Адама широко раскрылись, и его рот сложился в безупречное «О» ошеломленной агонии. Затем последовала продолжительная задержка дыхания — ответ на боль, такую искреннюю, что его маленький язычок задрожал. Его боль едва ли не бросила Сару на колени.

— Прости меня, — взмолилась она. — Прости меня. Прости, прости.

Брэдли присоединился к брату, потому что так было всегда. Когда один плакал, второй делал то же самое. Однако, когда подошла его очередь делать прививку, он побил рекорд брата по чудовищному крику. К тому времени, как все было кончено, Сара была готова попросить себе валиум. Затем крик прекратился, так же быстро, как и начался. Мальчики лежали в своих переносках, слезы бежали по пылающим щекам, пустышки ходили туда-сюда.

— Так всегда с младенцами, — сказал доктор. — В ту же минуту, как боль проходит, проходят и слезы. Если бы со всеми людьми было так, мир был бы более счастливым.

Помощница педиатра напомнила Саре, что она должна привести детей на следующую прививку, и она записала это как минимум три раза, так чтобы, когда она вернется домой, у нее были напоминания в трех местах — в календаре, на входной двери и на дверце холодильника. Она была почти уверена, что не забудет.

Она в эти дни почти все забывает, думала она, устраивая детей на сиденье автомобиля и направляясь домой. Она никогда не помнила, какой сегодня день, или ингредиенты в денверском омлете, или номер своей социальной безопасности. Тогда почему она не может забыть тот день в больнице, когда Уилл пришел к ней? Она могла прокручивать этот день в голове, словно кинофильм, кадр за кадром, останавливаясь, чтобы изучить каждый момент. Поцелуй, который заставил каждый нерв вспыхнуть жизнью. И еще слова, словно она их только что услышала: «Я влюблен в тебя».

Это было безумием. Он должен был знать это. Он должен был знать, что она не позволит себе влюбиться в него.

Нельзя, только что разлюбив одного человека, влюбиться в другого посреди развода. Она не должна была позволить этому случиться. Это просто результат ее страха и одиночества, разве не так?

Ход истинной любви не следует предсказанному образцу. Это словно беременность, когда каждый следующий шаг происходит согласно некоему предустановленному биологическому плану. И даже тогда, когда план выполняется как по нотам, все равно остается место для сюрпризов.

Она положила пальцы на рулевое колесо. Когда она впервые сняла обручальное кольцо и платиновый перстень с желтым бриллиантом, которое Джек подарил ей на помолвку, его призраки оставались с ней еще долгие месяцы. Ее палец был бледным и сморщенным на том месте, где было кольцо Джека. На то, чтобы избавиться от следа, ушла вся беременность, дополненная отеками. Она гадала, сколько потребуется времени, чтобы исцелить отметину на ее сердце, и сможет ли она когда-нибудь жить полной жизнью.

Она то и дело натыкалась на Уилла — на фермерском рынке, в кофейне, на детском пляже, тонкой полоске песка у бухты, окруженном высокими арками деревьев городского парка. В таком месте невозможно было уклониться от встречи, и, кроме того, несмотря на то что ей больно было встречаться с ним, его дружба значила для нее все. Они разговаривали об Авроре, о работе и о детях, о жизни, о смехе и боли и обо всем, что было у них на сердце.

Но они больше не говорили о любви или о будущем. Время влюбляться — это время, когда ты эмоционально готов и свободен от забот, когда не имеет значения, в котором часу ты приходишь домой или как поздно ты встанешь на следующий день. Когда ты проводишь часы и часы глядя в глаза другого и еще больше времени занимаясь любовью, когда никто тебе не мешает.

«Если тебе нужно идеальное время, чтобы влюбиться, — говорил ее внутренний голос, который был подозрительно похож на голос Лулу, — имей в виду, ты его не дождешься».

Иногда, когда Сара думала о своей жизни, она хотела бы, чтобы встреча с Джеком никогда не случилась. В конце концов это оказалось слишком болезненно. Но если бы она не вышла за него замуж, у нее никогда не было бы детей. Джек подарил ей чудо, и она всегда будет благодарна ему за этот дар. Они были настолько близки ей, поистине частью ее, что она с трудом могла вспомнить жизнь без них. Хотя люди клялись, что невозможно их отличить друг от друга, Сара могла сделать это с закрытыми глазами. Брэдли был эмоциональным, он таял в ее руках и прижимался к ней, словно теплая одежда. Адам любил смотреть на мир, его круглые глаза сияли и его челюсть работала, когда он сосал палец, даже в таком юном возрасте он был, казалось, внимателен к деталям.

Она доехала до дому и минутку посидела в машине, не рискуя разбудить своих спящих сыновей. Она чувствовала себя не очень хорошо, может быть из-за душевной травмы, полученной во время прививки, или потому, что сегодня утром, проверяя свой банковский счет, она обнаружила, что ежемесячные выплаты Джека на поддержку супруги и детей пришли как по часам — минута в минуту. Это не должно было бы ее расстраивать, но расстроило. У ее детей был банковский депозит вместо отца.

Она избавится от плохого настроения через минуту, сказала она себе. Все обожали ее, говорили, как она хорошо поступила, изменив свою жизнь. Она избежала плохого брака, пережила трудную беременность и еще более трудные роды и теперь растила близнецов сама, занимаясь своей работой. Она была словно те женщины, о которых читаешь в книгах и газетных статьях, которые умудряются сделать все это. То же, чего не объясняли книги, — огромная личная цена, которую нужно было заплатить за все это. Сон, нормальная психика, чувство своей значимости. Первые несколько недель бабушка и тетя Мэй по очереди проводили с ней время. Ла Нелл, Вив и Джуди являлись с приготовленной едой и продукцией своих садов. Ее отец предложил доставку молока с одной из местных ферм. Она была окружена друзьями, избалована и окружена заботой.

Однако постепенно ей пришлось научиться, как справляться со всем самой. Была одна вещь, которую она усвоила, — ты не должен торопиться, когда у тебя на руках младенцы-близнецы. Даже переход из автомобиля в дом был почти путешествием. Дни, когда она носилась с сумкой, ключами и пакетами из магазина в руках, не подготовили ее к этой реальности. Но теперь она привыкла делать по несколько ходок, когда ей нужно было перенести в дом детей, сумку с памперсами и одеждой, пакеты с покупками из бакалеи, сумочку и себя саму. Она делала это по заведенному порядку. Оставляла детей в машине и отпирала дверь, таща на себе столько сумок и одежды, сколько могла удержать в руках. Дверь открывалась. Она кричала на Фрэнни, чтобы та оставалась внутри и не выбегала на улицу, разувалась. Осторожно распеленывая детей по очереди, она бережно клала их в колыбельки, где они могли проспать лишних полчаса. Если ей очень, очень везло, они дремали до тех пор, пока она не вносила все в дом и даже иногда успевала просмотреть почту. В последнее время она стала позволять себе судить обо всем. Она была словно исполнитель в цирке «Де Солей».

Однако хватало единственной оплошности, чтобы разрушить тщательно подготовленный план. Когда такие оплошности случались сплошь и рядом, она выкручивалась, как могла. В этот день телефон начал звонить как раз в тот момент, когда она распеленывала Адама. Она давно уже научилась не спешить к телефону. Если это что-то важное, звонящий оставит сообщение на автоответчике, и она перезвонит. Однако настойчивый звонок телефона, отражающийся от оконных стекол, встревожил ее настолько, что она поторопилась распеленать сына и вытащить сумку из «мини». Каким-то образом она умудрилась толкнуть ребенка. Он проснулся с криком.

Она заметила, что место укола, заклеенное пластырем, посинело и распухло. О боже, подумала она. У него реакция на прививку. Все ужасные вещи, которые она читала об иммунитете, одновременно пришли в голову и напугали ее. Она должна войти в дом и сразу же позвонить доктору.

Ухватив переноску, она извернулась и захлопнула дверцу автомобиля. Она уже готова была рвануться в дом, когда ее осенило.

Игнисекунда, подумала она. Как наносекунда, чтобы осознать, что, когда она захлопывала дверцу машины, ключи остались в зажигании. И что двери на автоматическом замке, противоугонном устройстве, которое она забыла отключить.

«Ха, — подумала она. — Я к этому готова». У нее был второй ключ от машины, припрятанный внутри кухонного шкафчика, как раз для этих целей. Она рванулась внутрь, уложила переноску с Адамом, схватила ключ и бросилась к двери, остановившись, чтобы успокоить Адама, — звук ее голоса только заставил его еще сильнее разрыдаться. В машине на улице Брэдли, вероятно встревожившись, завопил в ответ. Она умудрилась уронить ключ в щель на ступеньках крыльца.

Она знала, что ее дети вырастут и узнают больше ругательств, чем моряк в притче. Она упала на колени, чтобы вытащить ключ, только чтобы обнаружить, что она не сможет дотянуться до него. Она побежала к машине и попыталась открыть дверцу, просто на всякий случай. Лицо Брэдли было красным от ярости. Она почувствовала, что должна что-то сделать — что-нибудь. Бросить кирпич в окно? Нет. Она не была уверена, что стекло небьющееся.

Ее накрыла паника, она понимала, что у нее нет безопасного способа достать ребенка. Прежде чем она решила, что делать, ее пальцы уже набирали 911.

Через двадцать бесконечных минут, которые Сара провела в агонии, появился Уилл Боннер, словно Капитан Америка[14], открыл дверь, в руках у него было что-то вроде манжеты для измерения кровяного давления. В мгновение ока он открыл замок. Когда он повернулся к ней с ребенком на руках, которому не причинили никакого вреда, Сара почувствовала, что у нее подгибаются колени.

— Давай войдем в дом и присядем, — предложил Уилл.

Сара кивнула и последовала за ним в дом, где Адам теперь мирно дремал в своей переноске.

— Это не воспаление, — сказал Уилл, указывая на след от укола. — Во всяком случае, мне так не кажется.

— Я думаю, это мое воображение воспалилось. — Сара сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь восстановить самообладание.

Брэдли выглядел удивительно спокойным в руках Уилла. В свою очередь, Уилл выглядел удивительно спокойным, держа ребенка.

Когда она посмотрела на них, ей захотелось заплакать. Ее немного шокировало, как быстро меняются ее эмоции. Уязвленная, она схватила салфетку и прижала ее к лицу.

— Прости, — сказала она.

— Не извиняйся, каждый на твоем месте был бы охвачен паникой. — Он положил Брэдли в колыбельку, его движения были уверенными и осторожными.

Стоя в дверях, Сара ожидала рева протеста, но ребенок был уложен в колыбельку, медленно моргнул и затем закрыл глаза.

— Ты хорошо справляешься с младенцами.

— В самом деле? — Уилл ухмыльнулся. — У меня не особенно много опыта, но маленькие дети — это несложно. Сложности начинаются позже, примерно в седьмом классе.

Он взял Сару за руку и повел ее к софе. Они несколько минут сидели в молчании, потом он сказал:

— Ну, Сара. Что мы делаем?

— Я не уверена, что понимаю, о чем ты спрашиваешь. — Но на самом деле она была уверена, что понимает. Она точно знала, о чем он спрашивает. И он заслуживал объяснения. Она еще раз глубоко вздохнула. — Я в первый раз в своей жизни учусь стоять на собственных ногах. До сегодняшнего дня обо мне заботились — сначала моя семья, потом Джек и его семья. Не то чтобы я была просто маленькой женщиной, но я никогда не знала, как жить одной. И пришло время этому научиться.

— Что ты пытаешься доказать?

— Я должна знать, что я могу это сделать. Это трудно, но, может быть, именно это мне необходимо доказать самой себе. Жизнь нелегка. И не предполагается, что будет легко. Это не так плохо. Когда было легко, я проводила целые дни как во сне, притворяясь, что все хорошо. Я проснулась, чтобы столкнуться с грубой реальностью, но одновременно это то, что спасло меня.

Он вслушивался в ее слова и молчал.

— Я люблю тебя, Сара. — В его голосе не было радости, когда он произносил это. — Я не знаю, когда это случилось, но думаю, что это началось в ту ночь, когда Фрэнни родила щенков.

Она смотрела на него, не дыша, не зная, что сказать.

— Так что я какое-то время уже об этом знаю, — сказал Уилл, — но я отступал, дал тебе пространство, чтобы ты могла справиться со всем этим. — Он жестом обвел рукой комнату.

Она задрожала от его слов. Она уже была готова вернуть их ему. «Я люблю тебя тоже». И почувствовала боль в груди.

— О, Уилл. Я никогда не думала обманывать тебя или заставить тебя думать… — Она остановилась, пытаясь найти слова, но в ней все еще было так много боли и смущения. Все было так, как она боялась. — Ты нужен мне как друг, Уилл…

— Мне жаль тебя разочаровывать, но мы не сможем остановиться. Мы уже прошли критическую точку в своих отношениях.

Она слышала честность и страсть в его словах.

— Я не разочарована.

— Сара, я долго ждал, что ты мне позвонишь. Не жди, пока это превратится в проблему. Просто позвони.

— Не думаю, что я должна делать это, — сказала она. В ее голове голос Ширил ворчал: «Как ты себя чувствуешь, девочка? Это Уилл Боннер, которого ты отвергаешь. Ты в своем уме?»

— Послушай, — заторопилась она. — Если бы дело было только во мне и в тебе, все было бы иначе. Мы достаточно взрослые, чтобы знать, что мы делаем. Достаточно взрослые, чтобы исцелить разбитое сердце. Но подумай о детях — об Авроре и о мальчиках. Если мы ошибемся или что-нибудь напортачим, ты и я будем единственными виновниками их бед.

— Почему ты так убеждена, что мы что-то напортачим? — спросил он.

— Я только хочу сказать, что нечестно по отношению к детям так рисковать. Не сейчас, во всяком случае. — Она с треском открыла дверь.

— Когда? — настаивал он. — На следующей неделе? Через месяц? Ты всегда сможешь найти себе извинение.

— Это не извинение, — возразила она.

— Хорошо. Позвони мне, когда ты справишься с сомнениями.

— Уилл, — сказала она. — Я думаю, что ты потрясающий, и я польщена, но моя жизнь сейчас и без того достаточно сумасшедшая.

— А когда жизнь не бывает сумасшедшей? Скажи мне. Туше[15], подумала она.

37

Она не знала, почему согласилась прийти на Устричный фестиваль в воскресенье. В последнее время она едва доживала до восьми вечера, когда утомление охватывало ее. Дети больше не просыпались для ночного кормления, маленькое чудо, которое пришло точно в срок, как раз перед тем как она окончательно потеряла рассудок. И тем не менее обычный график требовал от нее жертв.

Однако ее брат Кайл хотел, чтобы она приняла участие, объяснив, что ежегодный фестиваль — ключевое событие для его покупателей и рестораторов. Они с отцом остановились у дома Сары. Как всегда, папа присел на корточки на полу с малышами. Он отдавался роли дедушки всем своим сердцем, и, несмотря на свой юный возраст, близнецы, похоже, осознавали, что в их жизни есть кто-то особенный. Они встречали его воркованием, сучили ножками и дарили ему исключительно широкие улыбки.

Сара не дурачила себя, понимая, что растить двух мальчиков без отца — это вызов. И знание того, что папа и Кайл будут помогать ей с близнецами, было для нее бесценным даром.

Кайл показал ей пачку блестящих брошюр.

— Все любят идею домашних семейных праздников. Весь город примет участие. У праздника даже есть название — Устричный фестиваль бухты Мун.

— Если у тебя будет целый город, — сказала Сара, — тогда тебе не нужна я.

— Точно нужна. Просто будь веселой и очаровательной, — убеждал Кайл. — Ты можешь быть Устричной королевой.

Сара преувеличенно содрогнулась.

— Я думаю, они приходят ради устриц.

— Они приходят ради всего, — объяснил ее отец.

— Дай им ключи от «Бухты Мун» и футболки и фартуки для чистки устриц. Я скоро буду.

— Все еще тревожишься о том, что подумают люди? — спросил Кайл.

Она бросила беглый взгляд на отца. Он занялся мальчиками, и его лицо ничего не выразило.

— Прошу меня простить, — сказала Сара.

— Перестань, — вскинулся Кайл. — Когда ты была маленькая, ты всегда ненавидела работу в семейном бизнесе, но теперь-то ты взрослая.

— Я ее не ненавидела. — Болезненное чувство охватило ее. Они никогда не говорили об этом раньше, однако, похоже, и отец и сын знали.

— Кайл, достаточно, — твердо произнес ее отец. Сара перевела взгляд с отца на брата. Они были так похожи, эти двое, оба честные и тяжело трудящиеся, — и куда больше понимали ее беды, чем она им когда-либо позволяла.

— Он прав. Я была просто глупым ребенком.

— Ты была очень маленьким ребенком. И я хотел бы, чтобы я не заставлял тебя работать на устричной ферме. — Он взял Адама за ножку и поиграл с ним. — Никаких устричных ферм для тебя и твоего брата, молодой человек, это я обещаю. — Он ухмыльнулся Саре. — Быть отцом намного легче, чем быть дедушкой.

— Я могу сказать то же самое о том, чтобы быть дочерью, — теперь, когда я стала матерью. Серьезно, мне хотелось бы, чтобы я делала больше. Семейный бизнес дал мне лучшее образование, которое можно купить за деньги. Я никогда этого не ценила. — Она сглотнула, чувствуя боль в горле. — Папа, мне так жаль.

Он поднялся с игровой площадки на полу, чтобы обнять ее. По кусочкам напряжение внутри ее ослабло и ушло. Прощение такая простая вещь, думала она, если ты ему покоряешься. Улыбаясь сквозь слезы, она потянулась к брату.

— У меня больше нет вшей, — сказала она, и он позволил ей себя обнять.

— Значит, это означает, что ты в деле? — спросил Кайл.

— Только не заставляй меня становиться Устричной королевой.

В утро Устричного фестиваля отец Сары попросил ее встретиться с ним в гараже Гленна Маунгера.

— У меня для тебя сюрприз, — было все, что он сказал.

По дороге в гараж Сара завезла малышей к бабушке и тете Мэй. Они настаивали на том, что присмотрят за детьми весь день и вечер. Пришло время, сказали они. Сара не могла с ними спорить и не могла оспорить профессиональную компетенцию, с которой старые леди брались за дело. В конце концов она отдала мальчиков с чувством облегчения и благодарности.

Материнство определяло каждое мгновение ее жизни. Она погрузилась в него и зачастую забывала выйти подышать воздухом. Ее доктор, озабоченный ее истощением, настаивал, чтобы она перевела их на искусственное вскармливание, и теперь они к тому же ели кашку. Когда она покинула дом бабушки, она заставила себя не оглядываться. Они в порядке, сказала она себе.

И конечно, так оно и было. Была даже какая-то симметрия в том, как старые леди-близнецы присматривали за мальчишками-близнецами.

Оказавшись предоставленной самой себе в первый раз после рождения детей, Сара чувствовала себя легко и странно, ничем не обремененной, хотя продолжала беспокоиться о том, что что-нибудь забыла. Когда она припарковалась у гаража Маунгера и вышла, она минутку постояла у «мини», чувствуя себя слишком легковесной без обычных пеленок и детских одежек и без самих детей. Затем она сделала глубокий вдох и отправилась искать отца.

Гараж автомобилей и автосервиса существовал в Гленмиуре столько, сколько помнила себя Сара. Это было такого рода место, которое привлекало парней куда больше, чем женщин, может, именно поэтому ее отец проводил там так много времени. Гараж, похожий на амбар, имел отделения для починки автомобилей, сдававшиеся внаем, и сложный набор инструментов и оборудования. Старомодный музыкальный автомат играл старомодную музыку. Длинные стены были покрыты эмалированными надписями названий моторного масла и радиальных шин, винтажными неоновыми часами и календарями и подсвеченными стеклянными полками, на которых стояли призы, которые Гленн выиграл на автомобильных шоу по всей стране.

В поисках отца она проходила мимо автомобилей в разной стадии починки, некоторые с открытыми двигателями, другие с недостающими частями или снятыми кузовами. В дальнем конце, омытый светом из открытой двери на бухту, стоял ее отец рядом с «мустангом». Его лицо сияло любовью и гордостью.

— Папа, это прекрасно.

Автомобиль сиял свежей краской цвета мака. Все хромовые части сверкали, словно зеркала, и верх был опущен. Видя автомобиль и выражение лица отца, Сара вспомнила множество мгновений из своего детства — поездки в город с мамой, которая выглядела так роскошно в шелковом шарфе и темных очках, ее отец напевал в такт радио, а Кайл сидел рядом с ней на заднем сиденье.

— Я так рада, что вернулась, — сказала она отцу.

— Разве могло быть иначе, — ответил он, открывая ей дверь. — Поедем заберем твоего брата и Ла Нелл.

Двигаясь с королевским достоинством, они проехали по главной улице города в «мустанге». Сняв туфли, чтобы не испортить обивку, Сара и Ла Нелл уселись на заднем сиденье автомобиля с откидным верхом, махая руками, словно возвращающиеся домой королевы, когда они проезжали мимо толпы, которая собралась на фестиваль. Сара откинула голову, чувствуя тепло индийского летнего солнца. «Видишь, мама? — подумала она. — Не о чем больше беспокоиться. Мы в порядке».

Хотя первоначально фестиваль был организован, чтобы создать добрые отношения между продавцом и покупателем, праздник распространился на весь город. В павильоне, установленном фирмой-поставщиком, Устричная компания бухты Мун представляла осенних устриц. Гости дегустировали сырые кумамото с лимонным соусом или с хреном, устрицы «Томалес» на гриле и барбекю, запеченные и вареные устрицы «Мэд-Ривер». Местный пивоваренный завод снабдил фестиваль отличным портером, который хорошо шел с устрицами в сливочном соусе и ржаным, душистым хлебом. Винный завод из Напы предоставил сухой мускадет, еще один напиток, превосходно подходящий к устрицам. Цветочная ферма Боннеров предоставила украшения.

В городском парке развернулся пикник, соревнования на детском пляже и морская регата вокруг бухты. Рыболовецкий флот натянул фонарики на оснастке каждой лодки, и ансамбли с живой музыкой выступали весь день до поздней ночи.

Фестиваль был веселым и утомительным, как и обещали ее отец и брат. Часы проходили как в тумане, и девочка, которой когда-то была Сара, та, которая жалела, что она дочь устричного фермера, которая прятала свои обветренные руки, но не свое отношение, исчезла окончательно и бесповоротно, и ее исчезновение прошло незамеченным и без печали. На ее месте оказалась достойная женщина, дочь и сестра, полная гордости и восторга от своей семьи.

Это не был превосходный день. Уилл не показывался. Не то чтобы он был обязан, повторяла она себе. Их отношения — такие, какими они были, — развивались черепашьим шагом, и на самом деле она не была уверена, развиваются ли они вообще. Кто-то сказал ей, что он наблюдал за Авророй на регате, поздравляя ее, когда она пришла к финишу, но Сара его не видела.

Так было лучше. Когда бы она ни была рядом с Уиллом Боннером, она чувствовала напряжение невыносимого желания, такого сильного, что это причиняло боль. Он заставлял ее хотеть делать глупые вещи, но она теперь была матерью. Со своими двумя мальчиками, зависящими от нее, она не могла позволить себе делать ошибки.

К закату половина павильона была переделана под танцпол. Прибыл новый ансамбль, и музыканты принялись настраивать инструменты. Сара почувствовала, что она отчаянно нервничает. «Но в конце концов, — решила она, — зачем я купила себе великолепный наряд для этого вечера». Это было застегивающееся на спине бледно-голубое шифоновое платье на бретельках, с летящей юбкой, которая крутилась, словно цветочные лепестки. Подходящие туфли-лодочки заставляли ее чувствовать себя словно Золушка на королевском балу.

Раньше, в Чикаго, она чувствовала себя пойманной в ловушку в своих великолепных нарядах, но теперь осознавала, что дело было не в нарядах. Проблемы была с ее старым «я», с жизнью женщины, которая думала, что знает, какой должна быть ее жизнь. В любом случае потеря Джека оказалась лучшим событием, которое с ней случилось, потому что, если бы не это, она никогда бы не изменилась сама.

Ее отец пригласил ее на первый танец. Несмотря на платье, она чувствовала себя неловко и странно, но, когда посмотрела на Кайла и Ла Нелл, которые забылись в объятиях друг друга, она поняла, что грация и стиль не имеют значения.

— Что тебя рассмешило? — спросил отец, заметив ее улыбку.

— Людям нет дела до того, как выглядят другие, когда они танцуют, — сказала она.

— И это смешно?

— Смешно то, что я не осознавала этого раньше.

— Как с травмой шеи?

— Что?

— Ну ты знаешь, травма шеи. Оттого, что ты вертишь головой и пытаешься увидеть, не показался ли где Уилл Боннер.

— Ты с ума сошел, папа.

— О-хо-хо. Попробуй сказать об этом этому парню. — Ее отец повернул ее, и перед ними оказался Уилл. Он выглядел потрясающе в линялых «ливайсах» и отутюженной до хруста рубашке, его волосы были все еще слегка влажными после душа, а лицо освещено улыбкой.

— Ох, — выдохнула Сара, чувствуя, что ее щеки заливает краска.

— Привет, — сказал он. — Потанцуешь со мной?

Отец вручил ее кавалеру и растворился в толпе, а она обнаружила, что кружится с ним среди танцоров.

— Ты прекрасно выглядишь, — промурлыкал он ей на ухо. Его руки охватили ее обнаженную спину.

Она едва не растаяла; прошло столько времени с тех пор, как кто-то говорил ей, что она хороша, и обнимал ее.

— Спасибо, — сказала она. — Это для меня большое событие. Я привыкла к футболкам и помочам.

— Ты одета по-настоящему прекрасно.

— Почему ты такой милый? — спросила она его.

— Ты бы не спрашивала, если бы знала, о чем я думаю. — Он склонил губы к ее уху и прошептал предложение, которое заставило ее покраснеть до корней волос.

Она, беспомощная, уткнулась лбом в его плечо, когда музыка заиграла старую любимую мелодию, «Док оф зэ бэй». Было что-то одновременно ленивое и эротичное в том, как он двигался рядом с ней, и она забыла весь мир и отдалась ощущению, закрыв глаза и откинув голову. Их первый танец. Он наклонился и вдохнул запах ее волос, и это было восхитительное ощущение.

— Ты хороший танцор, — похвалила она.

— Все так думают, — согласился он с усмешкой в голосе. Этот комментарий вернул ее обратно на землю, и она открыла глаза. Чувствуя себя слегка обезумевшей, она огляделась и заметила любопытные взгляды, бросаемые в ее направлении.

— Пойдем что-нибудь выпьем, — предложила она, отодвигаясь от него.

Он продолжал держать ее за руку.

— У меня идея получше. Позволь мне отвезти тебя домой.

О боже. Она подумала о том, что он прошептал ей на ухо. Ее сердце забилось. Последняя беседа, которая произошла между ними, старый диспут был все еще открыт, потому что не было способа разрешить его. Она пыталась привести все извинения, которые только могла найти.

— Как насчет Авроры?

— Она смотрит фейерверк, а потом ночует у подруги. А я уже знаю, что сегодня ночью твоя бабушка присматривает за малышами.

Она сделала глубокий вдох. Ощутила твердость его мускулов под своей рукой.

— Я сейчас вернусь, — сказала она и ускользнула. Пересекая павильон, она схватила за руку Вивиан и затащила ее в женский туалет.

— Он хочет отвезти меня домой, — сказала она, практически бездыханно. — Что же мне делать?

— Ну, вы можете взять две машины или одну оставить здесь и забрать ее утром…

— Это не то, о чем я спрашиваю, и ты это знаешь. — Ее глаза заблестели слезами, и она схватила бумажное полотенце, чтобы вытереть их.

— Дорогуша, множество девушек плачут из-за Уилла Боннера, но не потому, что он хочет отвезти их домой.

— Ах, Вив. Ты знаешь, почему я напугана. Я не могу сделать это словно жаворонок. Это так много значит. Я так ужасно провалилась с Джеком. Как я могу быть уверена…

— Ты и не можешь, — сказала ей Вивиан, подталкивая ее к двери. — Никто не может, но почему, ради бога, ты позволяешь этому встать у себя на пути?

Они могли видеть фейерверк с парадного крыльца, вспышки звезд отражались в недвижных водах бухты. По радио играл приглушенный джаз, и Уилл открыл бутылку шампанского. Он приготовил заранее бутылку в ледяном ведерке — просто на всякий случай, сказал он ей.

На случай пожара, думала она, вскрывая бутылку. В ее уме складывался комикс.

Они чокнулись бокалами с шампанским.

— Итак, — сказал он, мягко прижимая ее к перилам крыльца. — Вот мы и вместе. — Обрамленный вьющимися розами и белым орнаментом крыльца, он выглядел словно ее сон.

— Я боюсь, — выпалила она, с сожалением отодвигаясь, все еще ощущая, как его тело прижалось к ее телу.

— Как и я. Доканчивай свое шампанское.

Они опорожнили бокалы, и кончиками пальцев он коснулся выемки на ее шее, соединив пальцы вместе, отодвинув их в сторону. Затем он поцеловал ее долгим и глубоким поцелуем. Это был поцелуй, которого она ждала и опасалась и надеялась на него с того самого дня в больнице, и казалось, что он длится вечно. В конце поцелуя она почувствовала себя опьяневшей, не от шампанского, но от эмоций. Он взял ее за руку, и они вошли внутрь, направившись прямиком в спальню.

Не упусти момента, думала она голосом Ширил.

На полу лежали тени и лунный свет, создавая дрожащие причудливые образы. Кружевные занавески шептали что-то у открытого окна, и в отдалении были видны последние отблески фейерверка, отражающиеся от поверхности воды. Уилл остановился и поцеловал ее снова, и она едва заметила, как он расстегнул ей сзади платье и дал ему упасть на пол.

У нее были близнецы, два грудных малыша, она нянчила их уже шесть месяцев, и ее тело хранило свидетельства этого. На мгновение мрачные предчувствия переросли почти в панику. Однако то, как Уилл смотрел на нее, слова, которые он шептал ей на ухо, и нежное прикосновение его рук к ее груди и бедрам заставили ее почувствовать себя легкой, прекрасной и желанной. Она остановилась, пытаясь успокоить поднявшиеся в ней, как пена, опасения. Если он не прекратит это — прямо здесь и прямо сейчас, — их отношения изменятся навсегда, и не будет способа их исправить. В действительности ли она к этому готова? Действительно ли они делают это? Здесь? Сейчас?

Его бессловесный ответ на ее бессловесный вопрос пришел как долгий, ленивый поцелуй с открытыми ртами. Он не торопился и не стремился побыстрее уложить ее на пахнущую лавандой постель, он брал ее с медленным эротизмом, который связывал ее своим колдовством.

Она забыла или, может быть, никогда не знала, что такое заниматься любовью с человеком, который любит тебя, которые не считает секс супружеской обязанностью, который не имеет от нее секретов. Нужда и страсть перевесили опасения, и она исследовала свое тело, которое жадно стремилось познать каждый его сантиметр. Это было почти удивительно, как сильно она его хотела.

— Должно быть, ты думаешь, что я маньячка, — прошептала она.

— Я на это рассчитывал.

Она положила щеку на его обнаженную грудь, впитывая мягкий ритм его бьющегося сердца и тая от радости и переполняющей ее нежности. И облегчения. Это тоже было. После столького времени она не была уверена, что она та женщина, которая способна любить. В его объятиях она чувствовала себя возрожденной, словно он раздул в ней внутреннее пламя. Однако старые демоны преследовали ее, и она неуверенно произнесла:

— Это просто… У меня так давно этого не было, Уилл. И я никогда не была слишком хороша в постели.

— Откуда, черт возьми, ты набралась таких идей? — Он прижал палец к ее губам. — Не обращай внимания. Не отвечай. И не говори о себе такого больше никогда. Это не вопрос опыта или умения.

— Да, но…

Он снова остановил ее, провел большим пальцем по ее губам.

— Конец дискуссии. Ты хороша в постели. Ты даже себе не представляешь, как хороша.

Птицы разбудили Сару рано. Прошлая ночь могла быть сном, правда, все ее тело пело от воспоминаний, и рядом с ней был спящий мужчина. Она хотела разбудить его, вдохнуть запах его кожи и пробежать по его телу руками, но, если она это сделает, они, может быть, не вылезут из постели.

Что не казалось такой уж плохой идеей, когда она хорошенько об этом подумала. Но, правда, мир их ждал — семьи и сложности вне ее спальни пытались войти в нее, как мотыльки, разбивающиеся об оконное стекло, летящие на свет. Она соскользнула с постели и впустила Фрэнни. Затем, тихим ранним утром, все еще с мягкой улыбкой на губах, она сварила кофе.

Запах разбудил Уилла, и он появился в кухне в одних только своих джинсах «Ливайс», с расстегнутой верхней пуговицей.

— Давай еще поспим, — сказал он, становясь за ней и гладя ее спину.

Она задержала дыхание, затем повернулась и вручила ему чашку кофе.

— Мне нужно забрать мальчиков.

Он издал длинный страдающий вздох и отпил кофе, оглядывая кухню. Он просмотрел гостевую книгу со всеми этими записками, оставленными в коттедже благодарными гостями. Когда Сара впервые въезжала сюда, она возмущалась веселыми романтическими записями в этой книге. Все эти счастливые парочки и семьи, в таком восторге от своих отпусков на берегу моря. Теперь она сама прожила здесь немного с мальчиками и лучше понимала гостей. Там было отчаяние отрицания в некоторых записях. «Видите, мы тоже счастливая семья» — таково было невысказанное послание.

Глядя на Уилла, она задержала дыхание, не уверенная в том, что она хочет, чтобы он прочитал те записи, которые она добавила в конце. Для нее делать смешные рисунки было почти рефлексом, она не была в состоянии сопротивляться искушению чистой страницы. Там был комикс, изображающий ее автопортрет с близнецами, — как Шкала правосудия и подпись «Теперь нас трое». Она нарисовала другие маленькие заметки — первую улыбку мальчиков, первый зуб, первый успех в карабканье и вставании. И она точно знала, что Уилл задержится на ее изображении Лулу, говорящей: «Выйти замуж — это словно выпрямить зубы. Если ты сделал это правильно в первый раз, тебе не придется проходить через это снова».

Он закашлялся, а потом унес свой кофе на крыльцо, и выглядел так, словно вечно был здесь. Это природное свойство Уилла Боннера, думала она, глядя на него сквозь дверной проем. Он был дома повсюду: во всем мире, в своей жизни, в своей собственной коже. Да, он расплатился за то, что остался в Гленмиуре, но она не чувствовала в нем сожалений. Он обожал этот маленький городок с его непростой судьбой и старинными морскими традициями. Вместо того чтобы сожалеть об упущенных шансах в прошлом, он погрузился в жизнь общины, занимал жизненно важный пост и находил счастье в маленьких радостях. Она почувствовала это в нем прошлой ночью, в его неторопливой любви и несмущающемся восхищении.

— Если ты будешь продолжать так смотреть на меня, — сказал он ей, — эти мальчики окажутся в детском садике к тому времени, как ты за ними соберешься.

Она вспыхнула, но тепло ее кожи само по себе доставляло ей удовольствие.

— Мне лучше идти, — согласилась она, заставляя себя отодвинуться от него.

— Я тебя подвезу.

— Нет, спасибо. Слишком долго опускать сиденья автомобиля. И прежде чем мы начнем это, нам нужно поговорить о том, собираемся ли мы вести себя словно пара или нет.

— Детка, я думаю, мы решили этот вопрос прошлой ночью. — Он вошел в дом и поставил чашку в раковину.

— Тогда тебе лучше поехать домой и поговорить с Авророй, прежде чем она узнает об этом по сарафанному радио. И я не хочу присутствовать при этом разговоре.

— Цыпленок.

— Признаю. — Она поцеловала его еще один, последний раз. — Теперь поезжай.

Он застонал, но согласился, что ему лучше уйти. Глядя, как он отъезжает, она прислонилась к парадной двери и вздохнула с тем ощущением счастья, которого давно не испытывала. Счастье быть на свежем воздухе и смеяться без причины сделало жизнь прекрасной штукой. Она прижала кончики пальцев к губам и припомнила его вкус и то, как она чувствовала его внутри себя, и вскоре она уже жалела, что отпустила его.

38

Аврора собирала свои вещи, чтобы отправиться к бабушке с дедушкой. Обычная рутина, повторяющаяся каждый раз, когда Уилл был на дежурстве, была так же знакома, как чистка зубов. Большая спортивная сумка с четырьмя сменами одежды и чем-то, в чем спать. И позже собачий корм и надувная подстилка Зуи. Когда Аврора была маленькая, она обычно плакала всякий раз, как отец отправлялся на дежурство, потому что знала, что пройдет несколько дней, прежде чем она увидит его снова. Теперь она совсем не чувствовала печали. Ее бабушка с дедушкой были потрясающими, и от их дома можно было дойти пешком до дома Эдди или Глиннис, а немножко дальше был дом Паркеров.

Ну хорошо, расстояние было несколько большим, чем ей хотелось бы. На самом деле нужно было ехать довольно далеко. Если бы она «случайно» прошла мимо дома Зэйна Паркера, он бы знал, что это намеренно.

Разве что… короткий мозговой штурм — и у нее появился превосходный повод.

— У меня теперь есть собака, не правда ли, Зуи? Разве нет? Собака в ответ встала на дыбы.

— Мы отправимся на чудесную, длинную прогулку, и нам, может быть, даже понадобится остановиться у дома Паркеров для… ну посмотрим. Точно! Чтобы взять книгу у Этана. — Она добавила в сумку собачий поводок и взялась за мобильник. Он лежал на обычном месте на отцовском бюро в защитном чехле, который она подарила ему на прошлый День отца.

Зуи последовал за ней по ступенькам. Обычно Аврора бы остановилась и поиграла с ним, но ее дедушка должен был забрать ее через несколько минут.

— Сидеть, — пробормотала она псу, который схватил валявшийся носок и дико его тряс. Верхняя полка бюро была хранилищем телефонов, ключей, вещиц из карманов, книги состязаний, маленьких газетных вырезок и визиток, и гам лежал его «ролодекс». Визитка от кого-то из пожарного отделения. Она задержалась, когда дошла до нее, взяла ее и положила снова. Верхний ящик был приоткрыт. Она выдвинула его еще на сантиметр и отскочила, наткнувшись на коробку презервативов.

С содроганием она захлопнула ящик, бормоча:

— Это должно научить меня не совать свой нос куда попало.

Зуи заскулил, затем решил поиграть. Он отбежал и вернулся через несколько секунд с теннисным мячиком и с готовностью уронить его у ног Авроры. Благодарная за то, что он отвлек ее, она бросила мячик повыше, смеясь, когда собака подскочила за ним и ухватила его в воздухе. Она заставила его прыгать практически до потолка. Он не промахивался, пока она не бросила мячик в сторону. Мячик закатился под кровать, и Зуи залез за ним. Мячик, должно быть, закатился куда-то далеко, потому что она слышала, как пес скребет пол и повизгивает. Вскоре стало ясно, что все его попытки безуспешны, так что Авроре пришлось залезть на животе наполовину под кровать. Глотая пыль, она расчихалась так, что от чиха ударилась головой. Затем ее рука нащупала что-то твердое и полое. Коробка?

Она вытащила ее из-под кровати, следом выкатился теннисный мячик для Зуи. Она уже была готова засунуть коробку обратно под кровать, когда что-то заставило ее заколебаться. Она была огнеупорная, закрытая на четырехзначный кодовый замок. Положи ее обратно, сказала она себе. Это плохая мысль — совать свой нос не в свое дело. Положи ее назад.

Но она этого не сделала. Она повертела кодовый замок. Ее отец использовал один и тот же ПИН-код для всего на свете — 9344, который на телефонной клавиатуре читался как Уилл. Она попыталась набрать код и испытала чувство вины, когда коробка открылась.

Собака носилась вокруг, пытаясь заставить ее поиграть с ней, но она махнула на нее рукой. В коробке были бумаги и документы, которые выглядели не особо интересными на первый взгляд. Затем кое-что привлекло ее внимание — чек из «Гилдед Лили Джеверлиз». Она уставилась на описание товара: «1 карат бриллианта 18 карат золота».

Ее рука дрогнула, и она позволила бумажке упасть на пол. Она посмотрела на чек. С Устричного фестиваля ее отец встречался с Сарой Мун. На самом деле встречался, там были долгие обеды и телефонные разговоры шепотом. Если этот чек означал то, что думала Аврора, она получит мачеху. Это означало смерть всех надежд на то, что настоящая мама Авроры когда-нибудь вернется. Не то чтобы она кому-нибудь признавалась в этом, но в течение долгого времени она мечтала об этом. Теперь, когда на картинке нарисовалась Сара, Авроре пришлось отказаться даже от этой мечты.

Она еще немного покопалась в коробке, и то, что она увидела, шокировало ее еще больше. Чеки на перевод денег, все выписанные на имя ее матери. Даты доказывали, что их отсылали регулярно в последние пять лет. Почему он продолжает посылать деньги после того, как ее мама бросила его? Неужели он платит ей за то, чтобы она держалась от них подальше?

Аврора еще глубже зарылась в бумаги, некоторые из них пожелтели от времени. Там была папка, содержащая в себе анкеты и документы, касающиеся иммиграции ее матери и натурализации. Там было старое заявление, написанное ее отцом, в котором описывались обстоятельства, в которых он нашел Марисоль и ее дочь.

Она читала, поглощенная процессом. В конце концов перед ней была реальная история. Тайна развеялась. Правда. Глубоко внутри она начала дрожать, а затем дрожь вырвалась наружу, ее руки затряслись, а подбородок задрожал. Она почувствовала себя больной, потому что и не воображала, что таким было ее прошлое. Она никогда не знала о нищете, жестокости, не знала того факта, что ее отец спас ее маму из ночного кошмара. Пока Аврора читала слова, крохотные вспышки освещали ее сознание. Она не знала, то ли это воспоминания, то ли ее воображение, но они заполняли пустоту. Огонь и крики, бегущие ноги, вопли. Пролет ступенек, ведущий наверх и наверх, коридор, заполненный дымом, который заставил ее заткнуть рот и ел глаза.

Когда она склонилась на колени в спальне, ее глаза наполнились слезами. Она никогда не знала, что ее мать работала в публичном доме или что Аврора играла в грязном дворе, запачканном гусиным дерьмом, или что ее мать была жертвой постоянных избиений. Это все было здесь, кратко описанное в официальном рапорте гражданина США Иммиграционной службе.

Ее отец заставил ее поверить, что он привез ее и ее мать в эту жизнь, потому что любил их. Теперь Аврора осознала, что он в буквальном смысле спас их, как спас бы кого угодно, как спас бы потерявшуюся кошку.

В журнале дежурств Уилл сделал обычную запись — дата и время вместе с докладом: «Капитан Боннер освободил капитана Маккэйба от дежурства, отделение в порядке». Он откинулся на стуле, на лице его блуждала глупая улыбка. Они с Сарой в конце концов были вместе. Он чувствовал себя так, словно выиграл в лотерею. Нет, больше того. Он выиграл будущее, которого себе даже не воображал — до сегодняшнего дня. Он покончил с ожиданием. Точно, ему повезло. Он не видел причины возвращаться к прежнему состоянию. Он любит ее. И собирается со временем полюбить еще больше. Ожидание служило только одной цели — оно свело его с ума.

Он даже купил кольцо. Может быть, он поторопился? Возможно. Но, черт возьми, он не даст ни ломаного гроша за это время. Больше нет. Он схватил бумажник и взял патрульную машину, чтобы доехать до бакалеи и купить кое-что для следующего дежурства. На лице его все еще была дурацкая ухмылка, когда он ехал через город. Бывали времена, когда он думал, что Гленмиур убьет его, этот крошечный приморский городок, где никогда ничего не случается. Теперь он знал, что это то место, где случается все, где лежит его будущее.

Его мечты о Саре были разбиты, когда включилось радио. Вызов со станции — пожар в Устричной компании бухты Мун.

— Здание в огне, амбар или здание на отшибе, все вызываются. Дом Мунов.

— Я уже почти там, — сказал он, мчась мимо бакалеи. Он прибыл на место за несколько минут до пожарной машины и экипажа. Спазм напряжения сжал его кишки. Он был рядом и надеялся, что здание было пустым.

Он был первым, кто прибыл на место происшествия, и поставил патрульную машину рядом с пожарным краном. Схватив радио, он побежал выяснить ситуацию. Здание стояло изолированно, и вроде бы там не было ни души. Плохая новость состояла в том, что здание пылало, словно ад, и его местоположение было неудачно по той причине, что рядом поднималась кверху дорога, покрытая сухой травой и смолистыми соснами, высушенными недавней засухой.

Кайл Мун был там один. Он помогал Уиллу, когда тот вытащил насос из грузовика.

— …был дом для сезонных рабочих, — прокричал он сквозь шум огня. — Теперь тут хранятся всякие вещи. У нас здесь несколько рабочих на этой неделе. Они оставили в здании несколько соломенных тюфяков. Я знаю, это грубое нарушение…

Нет, черт, только не это, думал Уилл.

— Какие-то растворители? Краска? Смола для лодки, лаки, вещества под давлением?

Внутри послышалась серия взрывов.

— Все наверху, — сказал Кайл. — И… там баллон с пропаном. Однако он старый. Я не помню, когда мы в последний раз наполняли его.

Пропановый баллон. Отлично.

Уилл перешел к делу, планируя атаку, хотя пожарный наряд все еще не приехал. Даже на расстоянии огонь едва не опалил ему глаза.

Произошло еще несколько взрывов. Еще один язык пламени осветил район, словно вспышка света, подчеркивая зловещие детали. Поленница дров, уже занявшаяся, лежала рядом. Там, окруженный пламенем, был стогаллоновый пропановый баллон. Он мог слышать зловещий свист выходящего из баллона газа.

— Черт меня побери, — прошептал он.

Сезон был сухим, и сегодня вечером ветер глухо завывал. Если огонь перекинется на прилегающую дорожку, каждая сосна вспыхнет, словно факел. И снова вокруг будет огонь Маунт-Вижн — только на этот раз район пожара куда более населенный.

— Мне нужно добраться рукавом до этого баллона, — сказал он Кайлу. — Если до него вообще можно дотянуться. Вам нужно к чертям собачьим убираться отсюда — минимум двадцать пять сотен футов в сторону.

Риск взрыва газового баллона становился все сильнее с каждой минутой. Если баллон загорится, это будет словно бомба, и он разбросает огонь во всех направлениях.

Кайл не уходил.

— Я могу остаться и помочь.

— Черт меня побери, если можете! — рявкнул Уилл. — Уходите.

Кайл, должно быть, услышал что-то в его голосе. Он, прыгая, двинулся по дороге, выполняя приказ. В отсутствие пожарной команды Уилл связался по радио с начальником батальона и сообщил, что он намерен направить наконечник рукава на пропановый баллон, чтобы избежать взрыва. Он молился, чтобы давление воды было достаточным и струя могла достать до баллона. Из наконечника вырвался фонтан воды, рукав стал мягким в его руках.

— Сукин сын, — сказал он. Он схватил радио, чтобы проверить, где пожарная команда, но канал был занят. Он набирал ключ несколько раз и не получил ответа. Черт.

Он снова попытался включить рукав и ощутил давление воды. Да. Он наклонился вперед с пожарным рукавом, сложенным под ним, подвигая его ближе к баллону. Дым, и пламя, и летающие обломки почти ослепили его. Несколько секунд он не мог делать ничего, кроме как бормотать свое любимое словечко между приступами кашля:

— Черт, черт, черт.

Между спазмами кашля он был готов к тому, что любой из летящих обломков ударит его по голове. Вокруг он слышал сосущее «ш-ш-ш» горящей смолы. Он ощутил давление воды в рукаве.

— Давай, давай, — уговаривал он его. Наградой ему была небольшая, но верно направленная струя воды в ту сторону, где пламя лизало пропановый баллон. Затем он вынужден был перекрыть воду и подождать, пока давление поднимется. Свистящий звук стал сильнее, царапая ему нервы. У него было лишь несколько секунд, чтобы направить наконечник шланга.

Он помчался в безопасное место, оставив между собой и баллоном несколько сотен ярдов, когда чудовищная вибрация забарабанила и запульсировала вокруг него. Секундой позже звук, какого он в жизни не слышал, обрушился на него. Каждая частичка зноя, света и воздуха была унесена в сторону, и затем дракон взревел.

Аврора послала своей подружке Эдди эсэмэску: «Что ты делаешь сегодня вечером?»

Эдди ответила: «Прости. Занята».

Тогда Аврора отправила эсэмэску другой своей лучшей подружке, Глиннис, но та не ответила. Это было немного странно, потому что Глиннис жила ради эсэмэсок. У Авроры не разбилось сердце оттого, что две ее подруги были заняты. Она просто тянула время, пытаясь успокоить нервы и сделать то, что ей на самом деле хотелось сделать, — побежать к Зэйну Паркеру.

Она сделала глубокий вдох, затем пошла и взяла собачий поводок.

— Я поведу собаку погулять, — крикнула она бабушке.

— Возьми фонарик, — прокричала бабушка в ответ. — И свой телефон.

— Хорошо. — Она сунула голову в гостиную, где ее бабушка сидела и читала книгу. С подобранными под себя ногами и длинными волосами, падающими на лицо, бабушка Шэннон выглядела скорее как девочка, нежели как бабушка. Аврора спросила себя, что знает бабушка о ситуации в Мексике? Вероятно, все. Тетя Брайди тоже, поскольку она работала над этим делом. Аврора гадала, чувствуют ли они вину за то, что держат ее во тьме, или они думают, что защищают ее от чего-то.

Бабушка подняла глаза от книги:

— Все в порядке?

— Точно. — Аврора тоже могла лгать, как и все вокруг нее. — Я вернусь через некоторое время. — Она чувствовала себя неудачницей в своей семье. Всю свою жизнь, если подумать об этом. Она была белой вороной и в школе тоже. Не принадлежать чему-то было худшим ощущением на свете.

Когда она прошла от подъездной дорожки к дому Паркеров, она повторила, что она скажет. «Привет, Этан. Я забыла учебник по геометрии. Не возражаешь, если я возьму твой? И пока ты занят, не будешь ли ты против, если я возьму и твоего брата?»

— Только если ты обещаешь вернуть его назад, когда трахнешься с ним, — произнес голос из тени за домом.

Зуи издал приветственное рычание, натянув поводок. Аврора от унижения лишилась дара речи. Господи боже, может ли быть что-то хуже?

Этан Паркер приблизился к ней, под мышкой у него была доска скейта.

— Ты так ошизела? — сказал он со смехом в голосе.

— Заткнись! — Ее лицо горело. — Ну и что, если я думаю, что он — классный?

— Значит, ты просто теряешь свое время. И поверь мне, он не такой уж классный.

— Конечно, ты так не думаешь. — Она шмыгнула и присела на ступеньки крыльца. — Ты ведь парень.

— И я довольно классный, если ты об этом.

Есть кое-что в Этане, что ее удивляло: как бы она ни была расстроена, он умел заставить ее улыбнуться.

— Значит, он здесь? — спросила она.

— Нет Сказал, что ему кое-что надо сделать. Так что ты напоролась на меня.

Зэйну было шестнадцать, и он водил свой старый «дастер» повсюду. Аврора воображала, как катается с ним и что это свидание. Ее папа сказал, что ей еще нельзя с кем-то встречаться, и ей было совершенно запрещено садиться в машину с парнем. Теперь, в свете того, что она узнала о своей матери, она думала, есть ли причина такой осторожности ее отца. Не думает ли он, что она станет как ее мать?

— Эй, Этан! — сказала она. — Что, если ты выяснил что-то, чего ты, как предполагается, не знаешь? Что бы ты стал делать с этой информацией?

— Разместил бы ее в Интернете.

— Серьезно.

— Серьезно, я бы, вероятно, не стал играть в шпионов и рассказал бы кому-нибудь. Так просто.

— Для тебя, может быть, и просто, — пробормотала она. Желание рассказать ему все было сильным, но он был не тем человеком, который бы помог ей в этом разобраться. Только ее папа может сделать это, так что она перевела разговор на другую тему. Они с Этаном сидели на ступеньках крыльца, бросая собаке мячик. Одно было хорошо в Этане: с ним не нужно было прикидываться. Ей просто можно было быть самой собой.

Через некоторое время появился Зэйн на своем старом «дастере» со стерео, включенным на полную громкость. Огни фар скользнули по двору и затем исчезли.

— Привет, — сказал он, вылезая.

— Привет, Зэйн. — Аврора почувствовала, как все мысли покидают ее мозги. Да, он был такой классный, что у нее от него случилось повреждение мозгов.

Зуи танцевал и носился вокруг него, приглашая его поиграть.

— Хорошая собака, — сказал он.

— Это Зуи, — сказала она. — Я вырастила его из щенка.

Зэйн посмотрел на брата:

— Мама и папа дома?

— Нет.

Их родители владели рестораном на станции Пойнт-Рейз и по большей части оба работали вечерами.

— Отлично. — Зэйн вытащил пачку сигарет и классно, как и все, что он делал, зажег ее. — Хочешь одну? — спросил он Аврору.

— Конечно, она не хочет, идиот. — Этан заворчал на брата.

Аврора послала ему благодарный взгляд.

— Господи, не могу поверить, что ты куришь, — продолжал Этан. — Это слишком погано.

Зэйн пожал плечами:

— Я брошу в один прекрасный день. — Он вытащил из кармана пластмассовую зажигалку и начал ею щелкать, зажигая пламя.

Перед фасадом паркеровского дома затормозила машина. К удивлению Авроры, это был автомобиль ее бабушки с дедушкой. Окно опустилось, и бабушка сказала:

— Садись в машину, Аврора.

— Но… — Черт. Зэйн только что приехал, и он наконец-то заговорил с ней.

— Сейчас же, Аврора. Там пожар.

— Земля для Сары, — сказала Джуди, махая рукой перед лицом Сары. — Твой ход.

Они двое проводили вечер в доме Сары, играя в скраббл. Джуди как раз записала загаданное слово: «Наркоман». Сара смотрела на свои буквы, ее мысли были в миллионе миль вдали. Последний час в отдалении был слышен вой пожарных сирен, и, когда она их услышала, ей захотелось вскочить и побежать.

— Прости, — пробормотала она, хмурясь.

Джуди села обратно на свой стул.

— Для человека, который только что вновь обрел сексуальную жизнь, ты выглядишь немного мрачной.

— Это сложно. — Сара сложила слово из букв «Джуди».

Джуди рассмеялась:

— Сложно — это лучше, чем надоедливо. Смотри, моя сексуальная жизнь лишена сложности. Один раз в неделю Уэйн трахает меня, поэтому я так его и называю — Раз в неделю. Он является, проводит со мной ночь и затем снова пускается в дорогу. Сказать честно, это немного надоедает. — Ее бойфренд, Уэйн, был коммивояжером охранных систем и большую часть своего времени проводил в дороге. Она угостилась одним из шоколадных пирожных с орехами, которые Вив принесла раньше. — Эти пирожные лучше, чем моя сексуальная жизнь.

Сара ухватила одно пирожное с тарелки.

— Пирожное Вив лучше, чем сексуальная жизнь всех на свете. — Со времени школы Вивиан превратилась в первоклассную кухарку.

Однако, когда зазвучали новые сирены, Сара мгновенно потеряла аппетит.

— Не думаю, что я когда-нибудь привыкну к этому, — призналась она.

Джуди подсчитала очки, затем посмотрела на свои руки. Как всегда, на них были крошечные ожоги от ее работы с металлической скульптурой.

— Я рассказывала тебе о том, как моя студия загорелась? Уилл Боннер отлично справился, потому что я оставила в студии упаковку слишком близко к рабочему пространству. Он тогда проходил обучение, работал помногу…

— Что собой представляла его жена? — спросила Сара, вопрос против воли сорвался с ее губ. — Я хочу сказать, он рассказывал мне о ней, но что ты думаешь?

Джуди докончила свое пирожное.

— Я на самом деле почти не знала Марисоль, мы просто обменивались приветствиями. Она работала на миссис Данди, была уборщицей.

— Уилл тяжело переживал, когда она его бросила, — сказала Сара. — Понимаешь, вот это и есть настоящее сумасшествие, то, во что мы с Уиллом вовлечены. Мы оба так обожглись с нашим браком.

— И теперь вы оба стали умнее. Перестань бояться все испортить.

Она уставилась на доску со скрабблом, пытаясь увидеть новые слова. «Риск», «наркоман», «рифма», «увечье» — все складывалось вместе.

Зазвонил телефон, напугав их обеих. Сара поднялась, чтобы ответить на звонок, увидев на определителе номер Кайла. Это была ее невестка, Ла Нелл.

— Тебе лучше приехать, — сказала она напряженным голосом. — Загорелся складской сарай на устричной ферме.

— Кто-нибудь пострадал?

Ответом ей было молчание. Только невольный вздох.

— Я ничего не слышала. Там было несколько взрывов.

— Я уже собираюсь. — У Сары дрожали колени, когда она повернулась к Джуди. — Сможешь остаться с мальчиками?

Звезды были прекрасны, они мягко вращались над головой, словно Уилл потерялся в море, лежа лицом кверху на палубе корабля. Говорят, можно прокладывать путь по звездам, используя созвездия как карту в неведомое. На древних картах картографы обозначали неизвестные места зловещим предостережением: «Здесь будут драконы».

Много времени прошло с тех пор, как он пребывал в обиталище драконов, в самых неизвестных и опасных местах. Огонь не имел над ним власти, потому что он целиком и полностью понимал его. Для него подлинный риск был вопросом сердца. Он вырос, привыкнув к безопасности известного ему мира, населенного друзьями и семьей. Сейчас, думал он, изучая мерцающие звезды, опасность вошла в его жизнь — Сара Мун. Долгое время он удерживался, не давал себе открыть, на что будет похожа жизнь с ней, запрещая себе желать этого. И все напрасно. Он хотел быть с ней, как хотел следующего вдоха. Но, черт… Он мог без колебаний прыгнуть в горящее здание. Но с Сарой он заставлял себя ждать — чего? Потому что Аврора не любила, когда он с кем-то встречается? Должен ли он был ждать, пока его дочь вырастет и покинет дом? Нет. Откладывать вещи — это не дело, когда у тебя такая работа.

Он не знал, как долго он пролежал в темноте, звуки были приглушены глухотой, и он молился, чтобы она была временной. Ветер выдувал из него жизнь, и, может быть, он потерял сознание или ему что-то снилось. Его грудь была в огне, но он был жив. Все члены, похоже, работали, ничего не было сломано. Может быть, пара ребер. Он не чувствовал, что горит.

Глория, подумал он. Пожарная команда. Почему никто не нашел его? Он пытался встать, заставив руки работать. Он ухитрился вытянуть руки перед собой и сесть.

Каким-то образом он разглядел лучи фонариков сквозь дерево. Хорошо, они его ищут. Острые лучи пронизывали ночь, шесты валили охваченные огнем ветви деревьев. Горящие предметы падали с неба — горячая зола, куски постройки и ее содержимое, куски окружающих сарай деревьев и кустов. Вода тоже. Не дождь, но струя из пожарного шланга, поливающая горячие угли.

Он с трудом встал, чувствуя множество ушибов. Он ощутил приступ боли в легких, опустошенных падением и снова наполненных горячим воздухом. Взрыв отбросил его далеко от того места, где он был. Переставляя одну ногу за другой, он начал шагать. Горящие куски падали вокруг него, но он не обращал на них внимания и упрямо шагал.

Он прошел, может быть, шагов двадцать, прежде чем наткнулся на самого себя, на того Уилла Боннера, которого он знал.

— Ах, боже, — сказал он, — моя пожарная команда. — Затем он побежал, его легкие заболели от тяжелой работы.

Пожарная команда взяла пламя под контроль. Сквозь клубы дыма он увидел Глорию. Он попытался позвать ее, но голоса не было.

Аврора прыгнула в бабушкину машину, и они помчались к машине скорой помощи, припаркованной на гравийной дороге. Она едва помнила их поездку к бухте Мун. Она оставила собаку Этану, который сказал, что будет держать Зуи так долго, как будет нужно. Папа в порядке, он звонил, когда они ехали на пожар. Если даже он и уверял, что у него только царапины и синяки, Аврора была в ужасе, что он повредил что-то, что нельзя исправить.

Она увидела его с кислородной маской на лице, лежащим на каталке машины скорой помощи. Он был черным от головы до ног. Но его глаза, окруженные бледной кожей от защитных очков, улыбались.

Сара уже была там, заметила Аврора. Она крепко держалась за него, словно сама его спасла. Авроре не понравилось, что Сара уже приехала.

Но это было владение семьи Мун, напомнила себе Аврора. Однако Сара не выглядела слишком озабоченной утратой собственности. Она была поглощена папой.

Аврора позвала его по имени. В конце концов, Сара может и отойти на минутку.

Аврора ничего не могла с собой поделать. Она охватила его руками, зная, что он весь покрыт сажей. Он вздрогнул, и она отпрыгнула.

— Ты ранен!

— Я, может быть, сломал несколько ребер, — сказал он и осторожно обнял ее.

Хотя от него пахло жаром и дымом, он был таким сильным и хорошим, что она едва не расплакалась, что было глупо, потому что с ним, очевидно, все было в порядке. Он произнес ее имя ей на ухо, сказал «Аврора-Дора», как говорил всегда, и она быстро задышала, чтобы удержать слезы.

— Ты грязный, — сказала она. — И у тебя везде порезы.

— Когда я вымоюсь, я буду как новенький, — заверил он ее.

На этот раз обошлось, думала она. А как насчет следующего раза? Знает ли он, понимает ли кто-нибудь, что это такое — иметь единственного родителя и знать, что этот единственный может умереть всякий раз, как уходит на работу? Заботит ли кого-нибудь, что она чувствует по этому поводу?

Именно тогда Аврора осознала, насколько она выведена из себя всей этой ситуацией. И теперь, когда она знала, что с ним все в порядке, она умирала от желания поговорить с ним о секретах из-под кровати. И о кольце.

Черт. Отдал ли он его уже ей? Она взглянула на руку Сары. Никакого кольца, уф.

— Послушай, мне нужно кое о чем позаботиться, — говорил ее папа. — Ты подождешь здесь с Сарой, хорошо?

Нет, ничего хорошего в этом не было, но Аврора понимала, что будет выглядеть словно ребенок, если станет фыркать и возражать. Она кивнула и отпустила его. Она не осознавала, что все еще сжимает его руку изо всех сил.

Папа надиктовал свой рапорт на магнитофон. Аврора стояла за желто-черным аппаратом и смотрела на клубы дыма, поднимающиеся в небо, сине-серые на фоне черноты. Это было странно красиво, и она не могла отвести глаз от этого зрелища. Ее воображение соскользнуло к воспоминаниям, или она думала, что это были воспоминания. Стаккато криков по-испански. Проклятия и молитвы. Жар и дым. Незаметная фигурка в красном платье, двигающаяся в противоположном направлении, слишком быстро, чтобы Аврора успевала за ней.

Мама.

— Эй, девчушка! — Глория протянула ей бутылку воды. — Хочешь пить?

Аврора испуганно взяла бутылку и поблагодарила ее.

— Вы тоже в порядке?

— Да, вопреки желанию того, кто запалил этот огонь. Мне надо идти. — Глория коснулась ее плеча и направилась к группе парней в форме.

Огонь уничтожил здание склада, и процесс тушения оставил целую кучу разбитых банок, белой чешуи, тлеющих канатов и садков для устриц. На земле лежала почерневшая эмалированная дощечка, которая висела над дверью: «Устричная компания бухты Мун, с 1924 года».

Аврора подвинула ее ногой. Под ней лежал наполовину обгоревший кусок желтого пластика. Она пнула его носком ботинка, затем наклонилась и подобрала.

Ее пронзил холод, когда уверенность охватила ее сознание. Это было словно воспоминание о Мексике, что-то, что она знала и чего не знала, место, куда ее сознание не хотело добираться. Что сказал раньше Этан? Что-то о том, что нужно прекратить играть в шпионов и просто быть честной. Что за мысль. «Правда освободит тебя» — люди любили выражать такие сентенции, но это была чепуха. Правда может вовлечь тебя в такие серьезные неприятности, что выхода уже не будет. И посмотрите на папу, который так много прятал от нее. Он, очевидно, думал, что иногда говорить правду — это совсем плохая идея.

— Я рада, что твой отец в порядке, — сказала Сара, подходя к ней. Она была одета в джинсы, толстовку с наброшенной на плечи розовой шерстяной шалью. Закутанная от осеннего холода, она выглядела бледной и напуганной, несмотря на то что опасность миновала. Ну конечно, она была напугана. Она планировала будущее с парнем, который едва не умер сегодня ночью.

Аврора спрятала желтый пластиковый браслет и не ответила, несмотря на то что ей хотелось исповедаться, как она тревожится об отце каждый раз, как он уходит на свою работу. Она изо всех сил старалась не быть с Сарой приятной. Это утомляло. Она не могла себе позволить вступать в неформальные отношения с врагом. А Сара теперь была врагом. Аврора подавила острую тоску.

Сара смотрела на тлеющие обломки.

— Я хотела бы узнать, кто это сделал. Это нужно прекратить. Эти пожары. Пока никто не пострадал, но это просто удача. А мы не можем полагаться на удачу.

Чтобы сменить тему, Аврора сказала:

— Где ваши малыши?

— Я оставила их с моей подругой Джуди. Надеюсь, что они спят. — Она смотрела на команду добровольцев, сгребающих остатки здания. — Мой отец выстроил этот сарай, — сказала она. — Когда мы с Кайлом были маленькими, мы обычно играли здесь. Иногда он надевал на палочку сырую устрицу и преследовал меня с ней. Братья иногда бывают просто невыносимы.

Не вкладывала ли она особого смысла в слово «братья»? — подумала Аврора. Как, может быть, Аврора будет раздражаться на близнецов, которые станут ее сводными братьями? Она отказывалась думать об этом.

— Думаю, ваш брат был большой задницей, — заметила Аврора.

Гром прогремел в холмах над бухтой, словно разбудил природу. Крупные капли дождя упали на землю, всего несколько, но дождь обещал быть сильным.

Звук хлопнувшейся автомобильной дверцы напугал Аврору. Она была дома, потому что отца отпустили с дежурства, но ей пришлось ждать, пока он окончит свой рапорт.

Это был папа. Он весь был в ответственности и исполнении долга, даже после того, как едва остался цел после взрыва. Да, он в порядке. Это его обязанность взять на себя ответственность за Аврору. Он никогда не был ее отцом, но он любил ее и хотел, чтобы она была рядом, просто потому, что он исполнял свой чертов долг.

В былые годы она обычно мчалась ему навстречу, чтобы поздороваться, даже если шел дождь, как сегодня, потому что не могла ждать ни одной минуты. Сегодня она была так зла на него, что не могла смотреть ему в лицо. В ту же минуту, как он увидел ее, он понял, что она расстроена, и спросил, в чем дело. Отлично. Она расскажет ему сегодня. Прямо сейчас.

Она побежала наверх и собрала документы и чеки, которые нашла. Дождь, который начался после пожара, неутомимо колотил по крыше, и ветер стучал ставнями.

Она демонстративно собрала документы, которые нашла, и спустилась вниз.

— Эй, Аврора-Дора, — сказал ее отец, явно уловив ее настроение. У него на лице было несколько шрамов и синяк под одним глазом. Он выглядел так, словно побывал в драке — и проиграл. Но он ухмылялся, словно ему не было до этого дела. А ведь она чуть не потеряла его.

— Привет. — Тон ее голоса привлек его внимание.

— В чем дело?

Она положила счета на стол.

— Начнем с того, что ты платишь моей матери за то, чтобы она держалась подальше.

Он не выглядел удивленным и не выказывал сожаления в том, что скрывал это от нее. И даже не разозлился, что она сунула свой нос в спрятанную коробку.

— Я посылал деньги, когда они были ей нужны. Уехать от нас — это был ее выбор.

— Она моя мать. — Слова были искажены болью. — Ты знаешь, что я скучаю по ней каждый день моей жизни. Ты говорил мне, что она никогда не звонит и не входит с тобой в контакт.

— Я не хотел, чтобы ты надеялась, что она вернется. Я не хотел, чтобы ты испытала разочарование.

Авроре захотелось закричать от боли. Вместо этого она отправилась в свою комнату и начала методично складывать вещи в ранец. Ее отец стоял в дверях.

— Мне жаль, — сказал он.

— Точно. — На грани слез она бросила пару учебников, застегнула ранец и натянула плащ. Она прошла мимо него, грубо отодвинув его в сторону.

Холодный дождь хлестнул ей в лицо, когда она обернулась к нему.

— Тут не о чем говорить. Ты врал мне насчет моей матери. Ты врал обо всем. Почему ты никогда не рассказывал мне правды о Мексике?

Теперь он выглядел бледным, словно действительно побывал в драке.

— Я прочитала твое заявление, — напомнила она ему. — Я не тупица.

— Я просто не понимаю, что хорошего принесет тебе знание того, как плохо все было в Тихуане, — сказал он, в его голосе звучали боль и сожаление.

— Не было ничего хорошего в том, что ты скрывал правду. — Гром отозвался на ее слова, громкий, словно незнакомец застучал в дверь. — Мне нужно в библиотеку, — сообщила она, направляясь прямо под дождь. Было ужасно холодно, но она едва чувствовала это.

Папа последовал за ней на улицу, не обращая внимания на дождь.

— Ах, дорогая, возвращайся в дом, и давай поговорим об этом.

Она остановилась в конце дорожки и обернулась:

— Зачем? Ты никогда не хотел говорить об этом раньше.

Без плаща он промок до нитки, рубашка прилипла к нему, но он не двинулся к дому.

— Если бы я мог, я бы переписал для тебя всю твою жизнь, но я не могу. Все, что я могу, — это дать тебе лучшую жизнь сейчас.

— Заведя интрижку с Сарой Мун? Я знаю, ты влюблен в Сару! — закричала она, дождь хлестал по ее носу и щекам.

— Я ничего не могу с этим поделать, — отвечал он, вытягивая руки ладонями кверху, словно для того, чтобы поймать капли дождя. — И я не откажусь от этого.

Она повернулась, чтобы уйти, но он прокричал ей в спину:

— Послушай, Аврора! Я люблю Сару и люблю ее мальчиков тоже. Но ты… ты мое сердце. Моя жизнь изменилась, когда ты вошла в нее. Ты сделала меня отцом.

Она повернулась:

— Вранье. Ты спас меня. Потому что у тебя не было выбора.

Он не отрицал этого, но настаивал:

— Мы — команда, ты и я. И если ты думаешь, что это изменится из-за того, что я встретил кого-то, ты ошибаешься.

— Все уже изменилось. — Она отступила дальше от него.

— Разве это плохо?

— Все было хорошо раньше. — Однако она знала, что это не так. Ее отец всегда был в порядке, но ему не было хорошо, и теперь он, похоже, твердо решил что-то с этим сделать. И Аврора ничего не могла сделать, чтобы изменить его решение. Она была недостаточно важна.

— Есть кое-что, что мне нужно сказать тебе. — Он прокашлялся и посмотрел ей в глаза. — Я собираюсь просить Сару выйти за меня замуж.

Она резко наклонила голову, стряхивая капли дождя с капюшона своей куртки.

— Я знаю. Я видела чек на кольцо.

— Я собирался сказать тебе, но ты меня опередила, сунув нос куда не следует. — На его лице было выражение, какого она никогда не видела раньше. Сияние. — В любом случае я надеюсь, черт побери, что она скажет «да» и что ты, черт возьми, будешь за нас счастлива.

— Счастлива. Посмотрим. Парочка близнецов переедет в мой дом. Женщина, которая не является моей мамой, выйдет замуж за моего отца. И предполагается, что все это сделает меня счастливой?

— Сара любит тебя, Аврора. Ты это знаешь. И ты можешь любить ее и мальчиков, если позволишь себе. Невозможно любить слишком многих в этой жизни.

Аврора не могла поверить, что она это слышит. А еще она не могла поверить собственным мыслям. Что, если бы папа умер в огне? Она могла бы жить с Сарой и ее близнецами до восемнадцати лет.

— Может быть, я не такая, как ты, папа. Я не могу начать ни с того ни с сего называть группу незнакомцев своей семьей. Я так не могу.

— Экстренное сообщение, Аврора, — сказал он, демонстрируя свое раздражение. — Мир не вертится вокруг тебя.

— Ты прав. Он вертится вокруг тебя и Сары и этих малышей. — Неожиданно Аврора почувствовала себя больной. Ее отец заслуживал Сары, которая была доброй и хорошей и которая происходила из прекрасной семьи. Ее отец и Сара принадлежали друг другу, двое хороших людей, проживающих жизнь вместе, а не спасающих один другого. Это, вероятно, никогда не было так с настоящей матерью Авроры. Они с папой никогда не были равными, и то, что мама сбежала, было доказательством тому.

— Куда, черт побери, ты направляешься? — прокричал папа.

— Я буду в библиотеке, делать домашнее задание, — сказала она, забрасывая за плечо рюкзак и натягивая капюшон.

Наступила пауза. Аврора знала, что он пытается решить, заставить ли ее остаться или поорать еще немного.

— Мы обедаем сегодня вечером у бабушки, и нам нужно забрать собаку из дома твоего друга, — сказал он.

— Я знаю. Я потом приеду прямо к бабушке. — Задержав дыхание, она добавила: — Как будто тебе есть дело. — Шагая по дороге, она сжала пальцами измятый чек в кармане плаща. Она прибрала его к рукам, потому что на чеке была еще одна вещь, которую папа держал в секрете, — адрес ее матери.

39

Приняв душ, Уилл позвонил родителям, чтобы предупредить их, что Аврора, скорее всего, будет не в настроении, когда придет. Он попал на автоответчик и передал матери, чтобы она позвонила ему.

Он натянул джинсы, фланелевую рубашку и сделал кое-что по дому. Ссора с Авророй была куда хуже, чем сотня царапин и порезов от пожара. Когда Аврора была маленькой, она была солнечной и простой. Каждый раз, когда он отправлялся на работу, у нее был маленький ритуал. Она обхватывала его лицо крошечными ручками и говорила. «Пока, папа. Я увижу тебя снова, когда ты вернешься».

То, что она называла ею папой, — что-то, что она стала говорить сама, без принуждения, — наполняло его горячей гордостью, такой сильной, что у него не было никаких сожалений о том, что он упустил в жизни какие-то шансы и не вышел на какие-то дороги.

Сегодня она даже не потрудилась сказать «до свиданья».

— Тук-тук. — В дверях стояла Сара, улыбаясь ему. Не ожидая приглашения, она вошла. — У тебя есть время для небольшой компании?

Свет, казалось, изменился и ветер стих, когда она была рядом. Он посмотрел на нее и был покорен необыкновенной магией, она была вся освещена яркими вспышками и таинственными тенями.

— Конечно, — сказал он, обнимая ее. Она была и пахла словно рай, и, несмотря на то что он все еще переживал из-за Авроры, глубокое спокойствие воцарилось в его сердце, когда он прижал ее к себе. Что бы ни происходило с Авророй, с этим он разберется, и, может быть, Сара даже поможет ему в этом. Мысль о том, чтобы получить помощь, воспитывая ребенка, была новой для Уилла. Благодарение Богу, думал он, вспоминая ощущение броска от взрыва посреди ночи. Благодарение Богу, он выжил. Он нуждался в этом, нуждался в Саре, нуждался в том, чтобы любить ее. Такой и должна была быть его любовь — спокойной, а не хаотичной.

В Марисоль все было хаосом. И одна из вещей, которые он находил самыми странными с Авророй, заключалась в том, что она отчетливо напоминала ему ее мать. Сегодня, когда она бросала ему злобные обвинения, то, что он увидел в ее глазах, испугало его — темные молнии Марисоль.

— Я так рада, что ты в порядке, — прошептала Сара ему в грудь.

— Не беспокойся обо мне. Я профессионал.

— Да, скажи это пропановому баллону.

— Я в порядке, Сара, клянусь, что это так. — Он сомкнул вокруг нее руки, и они покачались немного в ритмичном танце близости. Его горло пересохло и глаза горели. Черт, подумал он. Черт. Любовь к ней вызывала у него слезы. Это было с ним впервые, это точно.

— Что? — прошептала она, и он понял, что дрожит.

— Я люблю тебя, вот что. — Его поцелуй был долгим и наполненным вещами, для которых не было слов. Ощущение мира и покоя охватило его, и, подняв голову, он подумал, чувствует ли она то же самое. Мягкое выражение ее глаз говорило, что она чувствует так же. — Сара…

— Заметил во мне что-то новое? — спросила она, отодвигаясь от него и медленно поворачиваясь с раскрытыми руками.

Ну хорошо, она все еще не готова.

— Это хитрый вопрос, — сказал он. — Для парня так много значит, какой ответ он получит. Мне нужен намек. Это имеет отношение к новой одежде, стрижке или потере веса?

— Ты говоришь, что я толстая?

— Ах. Это нечестный вопрос.

— Я думала, ты заметишь, что я одна. Мальчики снова у бабушки и тети Мэй.

— Я был бы счастливее от этого, если бы мне не нужно было к моим на обед, — признал он. Он был влюблен в нее, и ему не хватало времени, чтобы побыть с ней наедине.

— Я просто хотела увидеть тебя. — Сара улыбнулась выражению его лица. — Не смотри на меня так. Помни, прежде чем я начала спать с тобой, мы были лучшими друзьями.

— И затем мы погубили все это. — Он поцеловал ее, стараясь не зайти дальше.

— Я видела Аврору после пожара. Я думала, что она, может быть, хочет поговорить, но ей нечего было сказать мне. Она сердится на нас, Уилл.

Он не стал спорить или пытаться отрицать это.

— Сомневаюсь, что она так же сердита на тебя, как на меня, — сказал он. Затем, сделав глубокий вздох, он рассказал, что Аврора узнала о деньгах, которые он посылает Марисоль.

— Я думала, что алименты — это стандартная процедура, — сказала Сара.

— Это не официально или даже не принудительно. Я просто делаю это потому, что… черт, я не знаю.

— Потому что ты это делаешь. Ты спасаешь людей. Выручаешь из беды.

— Она подарила мне Аврору. И я знаю, что этому нет цены, но Марисоль… Она все еще нуждается во мне. — Слова, произнесенные вслух, звучали неискренне. — Это неправда. Она никогда не нуждалась во мне. Она нуждалась в том, что я мог предложить. В этом разница.

Сара посмотрела на него долгим взглядом:

— Хотела бы я понять ее, Уилл.

— Я говорил тебе. Я…

— Нет, в самом деле расскажи мне. Все.

Он хотел снова избежать этой темы, но потом кивнул, чувствуя странное ощущение облегчения в груди. Он любил Сару. Он доверял ей. Она уже знала о путешествии в Мексику, о поспешной женитьбе, о драматическом изменении его планов на жизнь. Она даже знала, что он сходил с ума от любви к Марисоль и оставался таким дураком слишком долго. То, чего он не рассказывал ей, — это то, как все обнаружилось.

— Я полагаю, что Марисоль никогда не была счастлива, во всяком случае в этом городе и со мной, — сказал он.

Он взял на себя обязанность заняться грин-картой Марисоль и инициировал процесс, чтобы она стала гражданкой США. По ходу дела он брался за любую хоть сколько-нибудь оплачиваемую работу, которую только мог найти, обучаясь на пожарного и ожидая, когда для него найдется должность.

Марисоль становилась тревожной в мягком климате Гленмиура. Непреднамеренно Уилл сам начал разрушать их брак. Думая, что это ее взбодрит, он оставил Аврору своим родителям и отвез Марисоль в отпуск в Лас-Вегас. Она была очарована, словно сказочная принцесса, которая в конце концов нашла свое царство. Свет, шум, задымленные казино и даже гламурные девочки по вызову в отелях приводили ее в восторг. После этой поездки Уилл не слышал ничего, кроме «Вегас, Вегас, Вегас». В конечном счете для Марисоль это была куда более сильная тяга, чем ее связь с Гленмиуром. Преданность Уилла не могла удержать ее. Как и нужды ее маленькой дочери.

— На самом деле, — объяснял он Саре, — Брайди все еще училась на юриста, когда я осознал, что между мной и Марисоль не все хорошо. Но моя сестра уже мыслила как юрист. Она предложила, чтобы я по закону усыновил Аврору. Если бы не это, я мог бы сейчас не быть ее опекуном.

Возвращаясь памятью к событиям, он должен был признать талант предвидения своей сестры — и ее цинизм. Похоже, Брайди видела что-то, чего видеть не могла. Если бы у него была хоть часть внимания и осторожности его сестры, он мог бы почувствовать что-то — предостережение, предупреждение, чтобы не допустить беды. Но он был слеп, хотя, может быть, и по собственной воле. Он хотел верить, что он воплотил в жизнь американскую мечту для двоих людей, которые больше всего в этом нуждались, и упрямо держался за эту мысль.

— Когда Аврора и Марисоль стали гражданками США, мои родители устроили большую вечеринку, чтобы это отметить. — Он покачал головой, сложил пальцы башенкой. Его грудь болела; он не привык раскрывать свою душу насчет этого болезненного эпизода. — Даже тогда я думал, что все сработает. Затем, через несколько дней, с документами сложенными в кошелек, Марисоль уехала.

Она забрала всю наличность, которую только смогла найти в доме, так же как и деньги с карточки, прежде чем Уилл успел закрыть счет.

— Она уехала одна? — спросила Сара удивленно. — Она не пыталась забрать с собой Аврору?

Он покачал головой. Он, вероятно, должен был догадаться по ее изменам в предыдущие месяцы. Каждый раз он обнаруживал, что она оставила Аврору одну, хотя он никогда не видел в ее действиях предостережения.

«Я должна была съездить в Петалуму по кое-каким делам, — объясняла она обычно по-испански, который он превосходно понимал. — Авроре лучше остаться дома на пару часов».

«Она слишком маленькая, чтобы оставаться одной». Уилл изо всех сил старался сдерживаться.

«В таком городке, как этот, ничего не происходит, ни хорошего, ни плохого, так что нет опасности». Марисоль была невежественна по своей воле.

«Опасность всюду, — говорил он ей, горя от возмущения. — В коробке спичек, которые ты оставила в патио, или в банке с антифризом в гараже. А как насчет ее велосипеда? Если ты не будешь за ней присматривать, она может отправиться кататься без шлема и может упасть или потеряться».

Марисоль была поставлена в тупик. Для человека, который жил так, как она, оставить ребенка одного было обычной практикой.

Но даже после таких случаев он отказывался видеть ее отчаянное нежелание быть тем, кто она есть. Когда он просыпался среди ночи и обнаруживал ее плачущей, он думал, что она просто устала на работе. Иногда он замечал, как она смотрит на горизонт с неизбывной тоской в глазах, и это пугало его. Иногда это напоминало ему о жизни, от которой он отказался ради того, чтобы стать семейным человеком. Разница между ними была в том, что Марисоль следовала за своей тоской, в то время как Уилл боролся с ней.

Он стал капитаном — самым молодым в истории графства, и в тот самый день он вынужден был столкнуться с фактами. Он посмотрел на Сару, благодарный за сочувствие, которое видел в ее лице.

— Однажды я пришел с дежурства и обнаружил Аврору дома одну. Это было не в первый раз. Но я сказал себе, что больше это не повторится, даже если мне придется уволиться с работы и самому присматривать за ней. В тот день она не вернулась. Я собирался организовать поиски, когда зазвонил телефон. Марисоль звонила с заправки на шоссе.

Она сказала, что собирается жить и работать в Лас-Вегасе. Она не вернется. Никогда.

— О, Уилл. — В глазах Сары стояли слезы. — Мне так жаль.

Марисоль сказала ему, что знает, что ее нельзя простить, но она также знает, что, если останется в Гленмиуре, она задохнется. Она будет как голуби миссис Данди с их подрезанными крыльями, жалкие и несчастные в своих клетках.

— А как насчет Авроры? — потребовал ответа Уилл, чувствуя боль, но не гнев, пока еще не гнев.

— Она теперь твоя дочь, — сказала Марисоль.

Это была правда. Благодаря Брайди он усыновил ребенка и был ее законным отцом.

Была назначена дата развода, и он прошел как по маслу: бумаги поступили вместе со счетами за электричество — через несколько месяцев, но Уилл не обратил на них внимания. Он задолго до этого знал, что его брак разрушен.

Он рассказал Саре, как трудно было объяснить Авроре, что ее мама уехала, что она намерена оставаться вдали от них, может быть навсегда. Он все еще мог видеть выражение лица своей дочери — широко раскрытые глаза, боль, вид отвергнутого ребенка.

— Она никогда не возвращалась? — мягко спросила Сара.

— Ни разу. Она звонит на Рождество и иногда в день рождения Авроры, но это и все. Постепенно и эти звонки прекратились, и я получал от нее известия, только когда у нее были проблемы.

Наступила длинная пауза, наполненная криками чаек.

— Ты заслуживаешь лучшего, — сказала Сара.

— Кто, черт возьми, знает, чего я заслуживаю? Я остался с Авророй, что для меня как выигрыш в лотерею.

— О, Уилл. Я так тебя люблю…

Пожарный автомобиль притормозил перед домом. Из него выскочила Глория и подбежала к дому.

— Прошу простить меня за то, что я вас прерываю, но я только что получила по-настоящему интересный звонок. Это анонимная информация о поджигателе.

Уилл мог сказать по выражению лица Глории, что она верит, что улика подлинная. Когда зазвонил телефон, он испытал искушение проигнорировать его. Еще один звонок о поджогах? Он снял трубку и отстраненно сказал:

— Боннер слушает.

Это была его мать.

— Я тревожусь об Авроре. Она все еще не пришла.

Уилл посмотрел на часы. Прошло несколько часов.

Слушая слова матери, он почувствовал, как воздух выходит из него. Паника, должно быть, исказила его лицо, потому что, когда он повесил трубку, Сара потребовала ответа:

— Что случилось?

В одно мгновение вспышкой он вспомнил, как Аврора стояла напротив него. «Ты платишь моей матери, чтобы она держалась подальше». Она нашла счета. Нет сомнения, что она узнала также и где живет Марисоль.

— Аврора отправилась искать свою мать.

40

В Лас-Вегасе она ощутила, как жар пустыни дохнул в ее лицо. Это заставило ее думать о Ганзеле из сказки «Ганзель и Гретель», — должно быть, он чувствовал именно это, когда его засовывали в печь к ведьме. Или, может быть, так чувствовал себя ее отец, когда боролся с огнем.

Не думай о папе, напомнила она себе. Она зашла слишком далеко, и не было пути назад, так что мысли о нем ничему уже не помогут.

Вылететь с грузовым самолетом тети Лонни было просто, полет между грузовыми контейнерами был неудобным, но коротким. Аврора выскользнула из грузового ангара, когда Лонни занималась разгрузкой. Авроре не хотелось ввергать Лонни в неприятности, но она должна была сделать это и намеревалась сделать это сама. Хотя она не была уверена, что будет, когда она встретится лицом к лицу с матерью, она просто знала, что должна увидеть ее.

Она быстро прошла по главному терминалу. Ее немного испугало количество народу, толпившегося вокруг и спешащего на свои рейсы, с багажом и пронзительные звуки и звонки тысячи игровых автоматов, но это только прибавило ей решимости. У банкомата она сняла немного наличных, используя свою карточку и обычный отцовский ПИН-код, в котором зашифровано было имя ее отца. Очередь на такси двигалась быстро, и через несколько минут она уже давала шоферу адрес и молилась, чтобы ее сбережений — пачка купюр общей сложностью в сто долларов — хватило, чтобы оплатить дорогу.

Всего через несколько кварталов — бум! — она оказалась в центре Лас-Вегаса. Поздним вечером город разогрелся и пересох, широкие шоссе были забиты машинами, тротуары заполнены туристами и автоматами, где можно купить все, что угодно. Все здания сверкали фальшивыми фасадами. Там были рукотворные водяные фонтанчики и пальмовые деревья, которые не принадлежали этому краю, но выращивались благодаря поливу на изнемогающей от зноя земле.

Он почувствовала неприятные ощущения в животе, но это было не от полета и даже не от жары и запаха такси. Она попыталась справиться с этим, но вместо этого почувствовала себя ужасно. Она была плохой дочерью. Ее отец заслуживал быть с такими людьми, как его родители и Сара, — с людьми, которые любят его и никогда его не оставят. Он отказался от своей мечты, чтобы спасти Аврору и ее маму. Ну что ж, теперь она стала старше. Она не нуждается в том, чтобы ее спасали.

Ее немного шокировал многоквартирный дом, где жила ее мать. Дом был глинобитным и окружен растениями пустыни с острыми листьями, словно гигантские вееры. Аврора заплатила водителю, расправила плечи и пошла искать квартиру 1216. Парадная дверь выходила во двор, в котором была игровая площадка и бассейн, сверкавший на солнце.

Ну вот, она наконец-то здесь. Она спросит свою мать обо всем. Она сжала руку в кулак и решительно постучала в дверь.

Ожидание было бесконечным. Она почти испытала облегчение, когда никто не ответил. Может быть, ее мама переехала, не оставив нового адреса. Аврора решила посчитать до шестидесяти. Затем она возьмет мобильник, позвонит тете Лонни и будет молить ее о прощении. Аврора пнула ногой колючий коврик, потревожив колонию мокриц, которые бросились искать убежище. Досчитав до сорока восьми, он постучала в последний раз. И дверь открылась, только на мгновение, она была на цепочке, но Аврора узнала лицо матери. Испанское гейм-шоу шло где-то по телевизору.

— Мама? — сказала она, автоматически переходя на испанский. — Это я, Аврора.

Дверь захлопнулась у нее перед носом. И снова Аврора испытала облегчение, но оно было кратким. Затем раздался звон, мама сняла цепочку, и дверь широко распахнулась. Одновременно где-то зазвонил телефон. Они обе проигнорировали его.

— Не могу поверить, что ты здесь, — сказала ее мама, отступая назад и заводя ее внутрь. Затем она обняла Аврору.

Неловкость. Это было единственное, что чувствовала Аврора. Она всегда рисовала себе мать как большую, могущественную фигуру, но теперь понимала, что это были впечатления маленького ребенка. Теперь она была выше и крупнее своей матери. Однако в маме все еще была особая гламурность. На ее лице было много косметики, умело наложенной, и ее волосы были блестящими и стильно причесанными. Она также была отлично одета, на ней была мини-юбка, шелковая домашняя рубашка и сандалии с высокой шнуровкой и узким носом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила ее мать, ее большие карие глаза, казалось, впитывали вид Авроры.

— Я нашла твой адрес в кое-каких бумагах и решила приехать повидаться. Я не сказала папе. Я просто приехала. Мне нужно будет попозже позвонить ему и сказать, что со мной все в порядке.

— Входи. — Ее мать, похоже, нервничала и напрягалась. — Входи и садись. Только подумать, как ты выросла и какая красавица!

Квартира пахла духами и слегка — сыростью, словно кто-то принимает душ. Потом она осознала, что так оно и есть, услышав звук струящейся воды.

Мама заметила ее взгляд, направленный на дверь, слегка приоткрытую, ведущую в спальню.

— Эдуарде, — объяснила она, махнув рукой. — Мы собирались пойти пообедать.

— Ох! — Нервы Авроры зазвенели. Это было непросто — видеть свою маму. Но она не была готова встретиться еще и с ее бойфрендом. Почему родители делают это? — думала она. Почему они заводят ребенка, а потом ожидают, что ребенок будет ладить со всеми этими другими людьми? — Думаю, мне нужно было позвонить.

— Я рада, что ты здесь, — заверила ее мама. — Пожалуйста, пожалуйста, садись.

Аврора осторожно опустилась на софу. Это было уютное местечко, ее высокие спинки, казалось, сомкнулись над ней. Комната была обставлена по большей части белым и розовым. Аврора начала думать, что ее отец совершенно ошибался насчет ее мамы. Похоже, он думал, что она ведет неразборчивую жизнь, о которой Аврора не должна знать. В реальности мама была совершенно нормальной. Моложе и красивее, чем другие мамы, и бойфренд в ванной был, конечно, под вопросом, но все равно… Ведущий телешоу был надоедливым, громыхал своим раскатистым «р» и приходил в восторг, когда соревнующийся угадывал название песни. Она нашла пульт и нажала на кнопку. Чтобы отключить звук.

— Ты голодна? — спросила ее мать. — Хочешь пить? Что я могу принести тебе?

— Немного воды, я думаю.

— Вода. Конечно. Со льдом?

Мама двинулась к кухне, которая прилегала к гостиной. Она принесла Авроре большой бокал, наполненный льдом и водой из-под крана, и присела на софу, одернув юбку.

— Итак. Ты здесь. Я все еще не могу в это поверить. — Она потянулась и коснулась щеки Авроры. Ее рука была влажной и холодной от ледяной воды. — Сколько же тебе сейчас лет? Напомни мне.

Напомнить ей? Она что, шутит? Как человек может не помнить точного возраста своего ребенка? Она рассмеялась и не ответила на вопрос.

— Я обнаружила кое-какие вещи, о которых папа мне не говорил, и решила приехать повидаться с тобой, — сказала она, беря быка за рога. Она рассказала все о заявлении, описывающем ее жизнь в Мексике, — нищету, опасность, здание без пожарной лестницы. — Это правда? — спросила она.

Ее мать улыбнулась странной улыбкой, не такой, как если бы она была счастлива, но, может быть, слегка изумленной. Телефон зазвонил снова, и она схватила трубку, проверив номер звонящего на определителе, прежде чем положить ее снова и дать телефону продолжать звонить, пока он не умолк.

— Не все росли так, как ты в Америке, — сказала она. — Я научилась выживать, когда была моложе, чем ты.

Аврора подумала, что она смогла бы сделать, чтобы выжить. Стать проституткой? Снимать одежду перед незнакомцем и заниматься с ним сексом? От этой мысли ее затошнило и закружилась голова, она осознала, что приехала сюда не ради этих незнакомцев. Она изучала мать, ее лицо, которого она больше не знала, руки, которые нетерпеливо двигались на коленях.

— Папа увез тебя от всего этого. У нас была хорошая жизнь…

— У тебя была хорошая жизнь. Я убирала у пожилой леди, и никто со мной не разговаривал, потому что твой папа работал и учился все время. Каждый день был похож на предыдущий, только спина у меня болела каждую ночь, и мне это все больше и больше надоедало. — Она почесала свои обнаженные руки, словно воспоминание вызвало у нее боль.

— Если ты не хотела такой жизни, почему ты уехала из Мексики?

Мама продолжала чесать руки, не замечая длинных красных царапин, которые она оставляет. Воспоминания, должно быть, были болезненными, и Аврора устыдилась того, что она спрашивает, но ей и в самом деле нужно было знать.

— В заявлении, которое сделал Уилл, ничего не сказано об этом, — сказала мама. — Я поссорилась с дядей Феликсом — владельцем дома. — Она заколебалась, затем вздохнула и добавила: — Это я подожгла дом.

Аврора смотрела на расцарапанные руки своей матери. Было кое-что в той ночи, что преследовало ее, воспоминания, спрятанные глубоко-глубоко в памяти, но она чувствовала, что они медленно всплывают на поверхность. Она видела руки своей матери, слышала ее голос, который велел ей оставаться в доме. Она слышала свой собственный плач, детский голос, умоляющий маму выпустить ее.

— Ты подожгла дом, в котором были люди? — Аврора была потрясена. — В котором была я?

Мать махнула рукой:

— Это был несчастный случай. Я дралась с Феликсом. Все случилось так быстро, что я не могла добраться до тебя. Но я знала, что ты в безопасности, благодарение Богу.

Сердце Авроры забилось от ярости за предательство.

— Откуда ты знала, мама? Откуда ты знала, что я в безопасности?

— Из-за Уильяма. Он спас тебя. Есть еще кое-что, чего тебе никогда не говорили. Когда дом загорелся, Уильям влез на крышу и спас тебя.

Даже тогда, подумала Аврора. Даже раньше того, как папа узнал ее имя или что-то о ней, он рисковал своей жизнью, чтобы спасти ее. «О боже! — подумала она. — Что я делаю?»

— Уильям не хотел, чтобы ты знала о своей последней ночи в Мексике, — говорила мама. — Он не думал, что ты сможешь справиться с этим.

— А что ты думаешь, мама?

— Я думаю, что ты как я. — Ее руки наконец улеглись на колени, и она посмотрела на Аврору проницательным взглядом. — Я думаю, ты можешь справиться с чем угодно.

— Ты меня даже не знаешь, — сказала Аврора. — Почему ты никогда не возвращалась? Почему ты перестала звонить?

Телефон зазвонил снова. На этот раз мама вышла в соседнюю комнату и взяла трубку. Аврора могла слышать бормотание ее голоса, могла чувствовать запах воды из душа. Она ровно уселась на софе, не желая ничего нарушить. Голые факты о ее прошлом стояли перед ее лицом, но они словно были зашифрованы и непонятны.

Однако теперь она лучше понимала своего отца. Он лгал, и лгал, и лгал. И все, чтобы защитить ее. В день, когда они встретились, он спас ее, и все эти годы он делал то же самое, снова и снова. И вот как она ему отплатила. Убежав к женщине, которая ее не знает, которая ее не хочет. Аврора чувствовала себя усталой, словно добралась до конца долгого путешествия, гораздо более долгого, чем полет в Вегас.

Ее детство лежало перед ней, словно обломки после шторма.

Когда мама вернулась в комнату, она выглядела иначе. Ярче и более оживленной, и, может быть, у нее на лице было написано облегчение. Аврора не могла понять, что думает и чувствует ее мать. Но кажется, она определила подлинную причину поведения своей матери. Она была на таблетках. Может быть, она наркоманка. Когда мама работала в Гленмиуре, она часто попадала в больницу, и папа Авроры говорил что-то обычное, что она неважно себя чувствует. Теперь Аврора знала, что она ходила туда за наркотиками. Это причиняло такую боль — осознавать, что наркотики превратили ее мать в незнакомку. Минуты, казалось, медленно ползли. Аврора вытащила мобильный телефон.

— Это Эдуардо, — представила мама мужчину.

Аврора виновато засунула телефон в задний карман и вскочила.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Аврора.

Он был старше и довольно привлекательным, с аккуратно расчесанными темными волосами и аккуратными усами.

— Это большая честь — встретиться с вами. Марисоль рассказывала мне о вас.

— В самом деле?

— Конечно. — Он протянул руку, и Аврора почувствовала себя обязанной пожать ее. В противном случае он бы подумал, что она невоспитанная. Но вместо того чтобы пожать руку, он сделал по-настоящему банальную вещь, он склонился над ее рукой и легко поцеловал ее. Жест был быстрым, но недостаточно быстрым. Может быть, это было из-за того, что Аврора нервничала, но она могла поклясться, что он пожал ей руку своими пальцами. Ей захотелось вымыть руки.

— Итак, мы все отправляемся обедать, да? — весело сказала ее мать. — Ты, должно быть, голодна.

— На самом деле я…

— Ресторан называется «Ла-Палома», — сказал Эдуардо, открывая дверь. — Это мой любимый ресторан.

Хотя Аврора пыталась сказать, что ей нужно в аэропорт, она была обескуражена мягкими манерами Эдуардо и болтовней ее матери. В конце концов, ресторан находился в главной части города, прямо на бульваре. Она могла видеть оттуда, как взлетают и садятся самолеты. В ресторане люди, казалось, знали Эдуардо. Там были поклоны и шутливые потасовки, ощущение, что она на своем месте. Аврора чувствовала на себе любопытные взгляды.

— Мне нужно в туалет, — сказала она.

— Пойдем вместе. — Мама поднялась.

Отлично, подумала Аврора. Ее мама могла выглядеть рассеянной, но она, вероятно, точно знала, что намерена делать Аврора, — позвонить своему папе, немедленно.

— Не обращай внимания, — сказала она, садясь на место. — Я могу подождать.

Обед был мучительным, со множеством перемен блюд и фруктовым мороженым в перерыве. Аврора совсем не была голодна. Она едва смотрела вверх, потому что люди, крутившиеся вокруг их столика, похоже, слишком интересовались ею. Наконец, после десерта из горячей сдобы, залитой медом, она сказала:

— Мне нужно в аэропорт. Я уверена, что Лонни меня ищет.

— Мы отвезем тебя, — заявил Эдуардо, затейливо расписываясь на чеке.

— Это совсем близко. Я возьму такси или пройдусь.

— Глупости. Позволь нам отвезти тебя.

Пока она стояла, ожидая, когда официант вызовет такси, Аврора чувствовала себя, словно ее везут на казнь. Она понимала, что у нее паранойя, но у нее было чувство, что они отвезут ее не в аэропорт, что у них на нее свои планы. И конечно, совершенно не помогало делу то, что мама и Эдуардо все время шептались и что-то бормотали друг другу на ухо, очевидно в чем-то не соглашаясь.

В машине — модном «кадиллаке» — Аврора смотрела на дверцу рядом с собой. Если они не поедут прямиком в аэропорт, она выпрыгнет, даже если машина будет двигаться. Они, похоже, едва ползли. Огни Лас-Вегаса освещали небо разноцветными вспышками. Она сосредоточила внимание на аэропорте, и ей хотелось, чтобы машина ехала быстрее. Прошла целая вечность, пока она не показала на грузовой терминал.

Аврора не могла достаточно быстро вылезти из машины.

— Спасибо, — сказала она, потянувшись к дверце. Ничего не произошло. Замок был закрыт, и она не могла найти кнопку.

— Эй, что…

— Аврора. — Мама повернулась на своем сиденье. — Теперь, когда ты здесь, я хотела бы, чтобы ты осталась. Эдуардо тоже этого хочет. Нам будет весело вместе, мы сможем ходить по магазинам, посещать рестораны. Кино и шоу.

— Я должна выйти из машины. — Аврора вручную открыла дверь, и, слава богу, это сработало. Она выскочила из машины, слыша, как мама зовет ее по имени. Может быть, она только вообразила взгляды исподтишка, может быть, у нее паранойя. Теперь это не имело значения.

Потому что там был ее папа, и он выглядел так, словно пробежал всю дорогу от Гленмиура. Он рванулся к ней. Аврора чуть не закричала от облегчения и побежала ему навстречу. Это был ее папа, и он выбрал ее, даже когда ее отвергла собственная мать. Пришло время перестать притворяться, что у нее в Вегасе классная мамочка, когда истина состояла в том, что у нее лучший отец в мире.

Он стоял там, потный и измученный, с грустной улыбкой на лице, но его руки были широко раскрыты, и он ждал ее.

41

Туман поздней осени нес с собой тяжелый холод, который пробирал до костей, и от него не было защиты. Сара помешала огонь в дровяной печи и надела дополнительные носки и свитер. Она только надеялась, что мальчики не чувствуют холода, когда она уложила их с утра поспать. Они не жаловались и не плакали; они выглядели вполне спокойными, в своих красных младенческих пижамах, укрытые одеялами из овечьей шерсти. Она больше не чувствовала себя неловкой и глупой со своими детьми. Она научилась управляться с ними.

Она пошла в кухню заварить себе чашку чаю, чтобы согреться. Пока она ждала, когда вода вскипит, она изучала фотографию ее и Уилла, сделанную на Устричном фестивале. Это был романтический снимок, на фоне туманной бухты: они двое танцевали и выглядели совершенно поглощенными друг другом. Сара демонстративно поставила фотографию на холодильник. Она перестала прятать свои чувства к нему. Она хотела научиться доверять этим чувствам, вместо того чтобы постоянно подвергать их сомнению. Но на фоне всего того, что случилось, она ничего не могла с собой поделать.

Взрыв на устричной ферме все еще преследовал ее, подступая в самые странные мгновения, напоминая о том, что в своей профессии Уилл находится в одном шаге от смерти в любую минуту. С Джеком она жила в страхе нависающей утраты и только теперь поняла, как глубоко он на нее повлиял. Мысль о том, чтобы пройти через это опять, на этот раз с Уиллом, была неожиданно ужасной.

Она потянулась и почесала Фрэнни за ухом. «Ты не можешь сказать любви, чтобы она приходила, когда ты будешь готова, — говорила ей бабушка. — Любовь приходит, когда готова любовь».

Зашумел чайник, и она погасила огонь, прежде чем раздался свисток. Пока чай заваривался, она взяла альбом гостей коттеджа и пролистала его. Словно девчонка-школьница, она испытывала искушение зафиксировать первый раз, когда они с Уиллом занимались любовью и провели вместе ночь, но удерживала себя от этого. В любом случае она не нуждается в том, чтобы поверять это бумаге. Все, что ей нужно, — это закрыть глаза и подумать о нем, и она может вернуть каждую отдельную деталь, каждое прикосновение, и поцелуй, и шепот, каждое биение экстаза, которое она чувствовала той ночью. Они с Уиллом знали, что любить — это значит делать тяжелую работу, во всяком случае в их ситуации. Однако было еще кое-что, что она знала: единственное, что было труднее, чем любить его, — не любить его.

Он обещал позвонить в ту же минуту, как найдет Аврору. Сара спала вполглаза этой ночью, и как раз перед рассветом телефон зазвонил.

— Она отправилась в Вегас с моей тетушкой, — доложил Уилл. — Она сейчас в порядке. Устала. Мы позвоним тебе позже.

Итак, все в порядке, думала Сара, тревожась о том, что происходит сейчас. Уиллу все еще предстояло иметь дело с гневом и болью, которые заставили его дочь выкинуть этот трюк. Роль Сары была неясной; одно она знала точно, что любить мужчину с дочерью-подростком очень и очень непросто.

Когда она клала в чай мед, прозвучал хлопок автомобильной дверцы. Она заторопилась к двери, поправляя пальцами волосы.

— Привет, Сара.

Она застыла, не веря себе, уронив руки, которые неожиданно онемели.

— Джек, — сказала она.

Он изучал ее, его оценивающий взгляд окинул ее короткие спутанные волосы, выбранную наугад одежду, которую она натянула на себя, чтобы спрятаться от холода и тумана. Против своей воли она почувствовала, что краснеет, когда он смерил ее взглядом с головы до ног. В конце концов, когда он видел ее в больнице, у нее было извинение. После сурового испытания родами никто не ожидает от женщины, чтобы она была ухоженной. Она обычно прихорашивалась для Джека, надевала красивые слаксы и свитера, потому что он хотел видеть ее такой. И теперь прошло столько времени, а она почувствовала смущение.

Брось это, сказала она себе. Ты ему больше не жена.

— Входи, — сказала она спокойно. — Ты должен был сначала позвонить.

— Я хотел, но даже после того, как приземлился в Сан-Франциско, я все еще опасался, что могу передумать. — Он вошел внутрь, внес с собой сырость тумана на своем пальто от «Берберри» и на светлых, рыжеватых волосах. Его глаза были ясными, ищущими, может быть, напуганными.

О боже, подумала она, ее пульс забился в панике. Он снова болен.

— Ты в порядке? — спросила она. — Пожалуйста, скажи мне, что ты здоров.

— Чист как стеклышко, — сказал он. — Я теперь обследуюсь раз в год.

В конце концов, она была рада этому. Он выглядел исключительно хорошо — аккуратный и ухоженный, несмотря на поездку. Он слегка улыбнулся ей:

— Как мило с твоей стороны спросить об этом. Иногда я думаю, что именно тогда ты больше всего меня любила. Когда я был болен.

Ублюдок, подумала она.

— Чего ты хочешь, Джек? — Затем до нее дошло. Ну конечно. — О мой Бог, — сказала она, — Мими бросила тебя, так ведь? Вот почему ты здесь. Моя подруга Вив сказала, что это случится. Она сказала, что ты вернешься, как только она тебя бросит.

— Да, твоя подруга по-настоящему мудрая женщина.

Она заметила, что он ничего не отрицает. И тем не менее она не чувствовала желания услышать оправдания. Она ничего не чувствовала и нашла, что это дает ей странное чувство освобождения.

Он сбросил пальто и положил его на спинку стула.

— Пожалуйста, Сара, — произнес он самым добрым голосом, который она только слышала от него с тех пор, как они расстались. — Как дела у мальчиков?

— Они только что проснулись, — сказала она, показывая ему жестами, чтобы он следовал за ней.

Адам вцепился в поручень своей кроватки и изо всех сил раскачивался взад-вперед. Увидев Сару, он шумно обрадовался и протянул к ней ручки. Брэдли поднялся рывком и зашлепал ручками. Даже после короткого сна дети всегда встречали ее так, словно они не виделись веками. Она хотела бы быть хотя бы вполовину такой прекрасной, какой им казалась.

— Это Адам, — сказала она, поднимая его из колыбельки. — А это Брэдли. Обоим надо сменить подгузники и накормить обедом. Хочешь помочь?

— Конечно, — согласился Джек, хотя его голос звучал неуверенно. — Мой Бог, они так быстро растут. Сара, я не знаю, что сказать. Они такие…

— Да, — улыбнулась она. — Я знаю.

Она сменила подгузник Адаму, который цеплялся за ее колено, пока она занималась его братом. Это им не повредит, говорила она себе. Они такие маленькие, что это не может повлиять на них. Благодаря чуду биологии и технологии Джек был их отцом. Это реальность, с которой они будут жить всегда.

— Хочешь взять его? — предложила она, поднимая на руки Брэдли.

— Гм… хорошо.

— Если ты будешь вести себя дружелюбно, они с тобой поладят. — По доброте душевной она начала с Брэдли. Он был более покладистым из двоих и расслаблялся в присутствии других людей. Это было такое чудо, то, как проявлялась их личность, все ярче и ярче с каждым днем.

Джек выглядел неуверенным и окаменевшим, но ребенок, похоже, не обращал на это внимания. Он вцепился своими пухлыми ручонками в рубашку Джека и уставился серьезными глазами ему в лицо. Джек улыбнулся, младенец улыбнулся в ответ, и неожиданно она увидела это — фамильное сходство. Это было сверхъестественно, то, как улыбка Джека отразилась на лице его сына. Она подхватила Адама, и они перешли в кухню, где она показала ему, как посадить ребенка в высокий стульчик. К его чести, он сделал это достаточно гладко.

Джек выглядел по-другому, заметила она, вручая каждому из детей по бисквиту для прорезывания зубов. Не лучше и не хуже. Просто другой. Она все еще могла видеть Джека, который вскружил ей голову, — привлекательный, властный, самоуверенный. Она даже испытала укол ностальгии о вещах, которые они делили, и о том, что она чувствовала к нему.

— Это не должно было случиться с нами, — спокойно сказал он.

— Это… ты имеешь в виду развод. — Она не могла поверить своим ушам. Развод в конце концов завершился, без всяких церемоний бумаги пришли по почте, конверт между телефонными счетами и садовым каталогом.

— Мы можем начать снова, все четверо, семья.

Мы четверо. Семья. Ностальгия навалилась на нее со всей своей силой.

Должно быть, он заметил, что ее лицо смягчилось, потому что нажал сильнее.

— Я имею это в виду, Сара. Мою маму убивает то, что она разлучена с внуками.

— Твоей матери всегда здесь рады, — сказала она.

— Я не говорю о визитах. Я говорю о том, чтобы устроить нашу жизнь. Может быть, на этот раз мы сделаем это успешнее.

И тут она разразилась смехом. Брэдли захлопал пухлыми ручонками.

— Успешнее? — спросила она, слишком изумленная, чтобы злиться. — Ты думаешь, что я не пыталась? — Изучая его, она наконец поняла то, что бабушка пыталась сказать ей. — Каждый день, который мы провели вместе, я старалась быть для тебя лучшей женой. Но тебе этого было недостаточно. И это твоя проблема, не моя.

— Ну хорошо, — согласился он, — будь по-твоему. Я был тем, кто напортачил. Прости меня, я не так безупречен, как ты. Мне жаль, что я заболел раком и ты не забеременела. Я сожалею о том, как я справлялся со своим разочарованием.

— Ах, Джек. Я не безупречна. И я не ожидаю этого от тебя. Однако я ожидала верности. Ты сам порвал со мной.

— В своем сердце я никогда не покидал тебя. — Он сказал это с открытым лицом.

— О, парень! — сказала она. — Мне нужно запомнить эту реплику для моих комиксов.

— Черт побери, Сара.

— Следи за языком при моих детях, пожалуйста.

Она оперлась спиной о стену, чувство невероятного облегчения охватило ее. С тех пор как она ушла от него, она думала, куда делась вся та любовь. Теперь она смотрела на своих мальчиков, на эти два маленьких чуда, и она знала. Материнство научило ее так многому за короткое время. Она не знала прежде, что сердце может быть так полно любовью и тем не менее продолжать вмещать в себя любви еще больше. Может быть, если бы ее мама была с нею, она бы объяснила ей все это давным-давно. Однако то, что она открыла, было ее особым триумфом. Но это было нелегко.

Сделав глубокий вдох, она сказала:

— Я не мученица. Я сыграла свою роль в наших бедах. Я сосредоточилась на том, чтобы иметь семью, на том, чтобы все развивалось нормально. Если бы мы трудились над нашим браком с такой же силой, как над попыткой забеременеть, у нас могло что-нибудь получиться.

Он кивнул, но его внимание привлек Адам, который дотянулся до большой желтой коробки «Чириоз» на стойке, его пухлые ручонки открывали и закрывали ее. Джек взял коробку и вытряхнул несколько хлопьев на тарелку. Мальчишки принялись обеими руками запихивать хлопья себе в рот и наградили Джека криками, словно героя.

Невозможно было сопротивляться этим широко открытым, чистым глазам, этим очаровательным лицам. Джека охватил тихий восторг, и прекрасная улыбка, одна из тех, которых она не видела так давно, изогнула его губы.

— Они потрясающие, — тихо сказал он, его голос охрип от эмоций. — Мои сыновья.

Счастливое чувство от его неподдельной радости охватило сердце Сары. Она закрыла глаза, немного покачиваясь. Это был отец ее сыновей. Он собирался навеки стать частью их жизни.

Когда она открыла глаза, Джек смотрел на нее с любопытством.

— Ты хорошо выглядишь, по-настоящему хорошо. Он коснулся ее так, как когда-то, его пальцы медленно прошлись от ее скулы к челюсти.

Она была напугана остротой воспоминаний, которые пробудило это прикосновение. Она не могла двинуться, не могла заговорить. Даже когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь.

— Я не могу остаться. Детка, — позвал Уилл, входя в кухню, — но я хочу рассказать тебе… ох…

И Адам и Брэдли залепетали ему навстречу, маленькие ручки открывались и закрывались в приветствии.

Стул Сары скрипнул, когда она встала. Ее лицо исказила вина, она чувствовала ее. В волнении она спросила:

— Уилл! Аврора в порядке?

— Да. Мы поздно вернулись, но с ней все хорошо. — Его голос был напряженным и хриплым. Как и его глаза, которые смотрели на Джека.

— Это Джек Дэйли, — сказала она. Они наткнулись друг на друга в больнице, но не были представлены. — Джек, это Уилл Боннер. Джек… гм… приехал навестить мальчиков, — добавила она ради Уилла.

— О-хо-хо! — Взгляд Уилла перешел на руки Джека, на ту, которая только что касалась ее.

Саре хотелось умереть, просто умереть.

— Все в порядке? — спросил ее Уилл.

— У нее все хорошо, — вмешался Джек.

Уилл не изменил выражения лица или своей позы, но неожиданно он стал защитником, может быть даже опасным защитником.

— Я спрашиваю Сару, — сказал он.

— Я в порядке, — выпалила она, эхом повторив за Джеком, без усилий подчиняясь старой привычке. — Правда, — добавила она, — и спасибо за то, что позвонил сегодня утром, и за то, что пришел рассказать об Авроре. — Она умоляла его глазами, потом жестом показала на своего визитера. — Я хочу услышать все, но…

— Позже, — сухо произнес Уилл, его взгляд в последний раз окинул Джека с презрением.

Горло Сары пересохло.

— Хорошо, — сказала она тихо, ненавидя это мгновение, ненавидя то, что она все еще чувствует влияние Джека, даже сейчас.

Она вышла с ним на крыльцо.

— Уилл, я не знала, что он приедет. Не имела представления.

— Все в порядке. Послушай, он их отец. Это никогда не изменится.

Она никогда не видела его таким подавленным. Он выглядел разбитым. Может быть, даже измученным. И самое худшее во всем этом было то, что она не знала, как это исправить.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Нам с Авророй нужно сделать массу всего.

— Конечно, — кивнула она, ее горло сдавил спазм.

— Я должен сосредоточиться на ней, Сара. Она нуждается во мне даже больше, чем я осознавал.

Она поняла наконец. Он хочет, чтобы она отошла в сторону, дала ему время и пространство, чтобы разобраться с Авророй и тем, что она сделала. Сбежав, Аврора продемонстрировала правду, которую они и без того знали. Она была приоритетом для своего отца. Она эмоционально поставила себя между ним и Сарой.

— В любом случае, — сказал он, направляясь к грузовику, — увидимся.

Пытаясь собраться, Сара вошла в дом. Джек смотрел на мальчиков на кухне. В комнате было странно тихо, и она потянулась включить радио — тихо. Ее выбор был наилучшим, передавали песню «Приди посмотри на меня».

— Это парень, с которым ты встречаешься? — спросил Джек, его голос был обычным, словно встречаться с кем-то было не таким важным делом.

— Тебя это не касается, — сказала она, затем вздрогнула, потому что ее голос прозвучал по-детски.

Он изучал ее лицо, и она ощутила жар, заливающий ее щеки.

— Черт! Ты влюблена в него.

Она этого не отрицала. Как она могла?

— И это меня касается, поскольку я посылаю тебе чеки размером с Милуоки каждый месяц. Одно только лечение бесплодия стоило мне целого состояния. Ты плохо возвращаешь мне мои инвестиции.

На мгновение Сара ощутила приступ ярости по отношению к Джеку и представила себе замахнувшуюся для удара собственную руку, свой пылающий рот, когда она ударит его, затем опустит руку, с облегчением. Но фантазия растаяла с горьким смехом.

— Полагаю, ты ожидаешь, что сможешь достаточно меня разозлить, чтобы я сказала тебе: «Забирай свои чертовы чеки». Хорошая мысль, но мне предстоит растить двоих детей, Джек. Ничто не может вывести меня из себя в достаточной степени, чтобы я отбросила их будущее.

Он схватил фотографию Сары и Уилла с холодильника, и магниты рассыпались по полу.

— Ты думаешь, что любишь этого клоуна? Не будь глупой, Сара. Ты можешь думать, что влюблена в него, но это не так. Ничего из того, что ты чувствуешь, не является реальным. Ты все еще разочарована тем, что произошло между нами.

— Ты больше не знаешь меня, Джек.

— Вот почему я здесь. Я думал, что могу воссоединиться с тобой на определенном уровне, ты знаешь, ради детей. Вместо этого я пролетаю весь путь сюда и обнаруживаю мать моих детей трахающейся с каким-то местным мужланом.

Этого было достаточно. Сара встала у двери и открыла ее.

— Ты только что сказал волшебные слова. Никто не может разговаривать со мной так при моих детях. Тебе пришло время убираться.

Джек колебался, и в его лице было что-то, что она помнила с тех времен, когда любила его. Он больше ничего не сказал, но повернулся и вышел. Она стояла, глядя на него, слыша, как в кухне воркуют дети, когда Джек, казалось, растаял в густом тумане и исчез.

Неожиданный визит Джека прояснил для Сары кое-какие вещи. Замечание, что она перешла всякие границы в своем разрушенном браке, не имело для нее значения и никогда не будет иметь. Не было возможности перейти границы в том, что произошло у них с Джеком. Проблема разрешилась сама собой. Одним пунктом в списке неотложных дел стало меньше.

Она знала, что любовь — это не нечто постоянное, она меняется в формах и интенсивности. Ее чувства к Джеку были реальны, но им пришел конец, и она сочла себя одним из счастливчиков. Оставаться в браке, из которого ушла любовь, означало жить лишь наполовину. Это было существование, но оно было плоским и бесцветным, как набросок для комикса.

С Уиллом она обрела новую глубину любви и новые высоты страсти, но тень сомнений омрачала ее. Были времена, когда она думала, что Джек превосходный мужчина, и она ошибалась. Что, если она ошибается и с Уиллом? Что, если время изменит и их тоже?

Она велела себе прекратить тревожиться из-за ответа на этот вопрос. Ее сердце открылось, словно цветок, хотя она оставалась реалистом. Человек не может испытывать то, что она испытывает, и удержать на лице розовые очки. Сара обнаружила, что так сильно любить — больно, но было невозможно не любить. И это не просто состояние, но нечто живое и жизненно важное, что забирало у нее все, что она имела. У нее есть работа, которую надо сделать.

Пытаться стать ближе Авроре, может быть, глупо. Но это не остановит ее.

Когда ты хочешь разрушить стену, ты начинаешь не с того, что за ней, но с того, кто ее воздвиг.

Отличники из художественного класса Авроры отправлялись к маяку Поинт-Рейз, чтобы поработать над проектом. Виктор Шопен сказал Саре, что она всегда желанная гостья на уроках, а путешествие к маяку давало Саре превосходную возможность поговорить с Авророй. Она оставила близнецов с бабушкой и направилась по изогнутой асфальтовой дороге.

Припарковав «мини» рядом с желтым школьным автобусом, Сара осмотрела учеников, которые разошлись веером по холмам и мысам в поисках идеального места для наброска. Каждое выгодное положение являло новую перспективу. Это был один из самых драматичных участков, чтобы следить за миграцией серых китов, которые проходили этот пункт в своем путешествии от Аляски в Мексику, и Сара знала, что башня маяка была самым любимым предметом рисунков Авроры.

По контрасту со спокойной бухтой крайняя западная оконечность региона была местом опасности. Море разбивалось о скалистые утесы, которые парили, словно контрфорсы готического собора над пустыми обширными пляжами, усеянными водорослями, которые выбрасывало на берег. Глубокий звук волн эхом отдавался в животе Сары, вызывая спазмы.

Инцидент с Вегасом прояснил кое-что для Сары. Это было время, чтобы наладить отношения с Авророй. Не то чтобы Саре нужно было разрешение девочки, чтобы любить Уилла. Ей хотелось, чтобы она поняла, что любовь Сары ничего не забирает у Авроры и у ее связи с отцом.

Это был прохладный день, и три сотни каменных ступеней, ведущих к маяку, казалось, вели в никуда. Нижняя часть ступеней исчезала в густом тумане. Звуки были приглушенными — волны, разбивающиеся о камни внизу, обычный вой сирены, подающей сигналы судам. Вокруг маяка было несколько туристов, и ученики художественного класса разбрелись по разным уголкам от маяка, набрасывая белых цапель, и каменные глыбы, и изогнутые ветром кипарисовые деревья. Она обнаружила Аврору на верхней площадке маяка, с альбомом на коленях и коробкой пастели рядом. Она, похоже, не удивилась, увидев Сару.

— Привет, — сказала она.

— Привет. — Аврора быстро посмотрела на нее, но тут же вернулась к наброску.

— Есть минутка?

Ее рисующая рука застыла.

— Я хочу извиниться. Я знаю, что должна перед вами извиниться, как и перед всеми остальными. Я не должна была уезжать, и мне очень жаль.

Эти слова прозвучали качественно, как заученная речь. Сара изучала ее, ее блестящие сине-черные волосы, падающие на оливкового цвета щеку, красивый рот девочки изогнулся в несчастной ухмылке.

— Я пришла сюда не за извинениями, — объяснила она. — На самом деле я не виню тебя, что ты отправилась искать свою мать.

Аврора демонстративно продолжала рисовать. Морская чайка спикировала рядом, повисела в воздухе, ветер шевелил ее перья, и затем заскользила в сторону.

— Я могу понять это, — сказала Сара. — Поверь мне, я бы проделала такой же путь, чтобы увидеться со своей матерью. Я бы сделала все, чтобы это случилось. Но я должна знать. Ты уехала из-за меня?

— Это не имеет к вам отношения. И никогда не имело. — Она нахмурилась, глядя на страничку альбома. — В любом случае мне не нужны ваши лекции, так что прежде чем вы начнете вопить или обвинять меня…

— Я не собираюсь вопить и обвинять тебя. Я просто хочу попросить тебя, чтобы ты перестала мучить своего папу.

— Я его не мучаю.

— Заставлять его выбирать между мной и тобой — ты думаешь, это не пытка?

— Я его не заставляю ничего делать.

— Ты ведешь себя как превосходная дочь, когда вы вдвоем, и превращаешься в ведьму, когда я показываюсь на горизонте.

— Что за ведьма?

— Персонаж в хорошем фильме. Как-нибудь мы посмотрим его вместе.

— Вы ничего не понимаете. — Она поджала колени к груди и смотрела на линию изогнутых ветром вечнозеленых деревьев, наклоненных в одном направлении.

— Ты меня не слушаешь. Я пытаюсь объяснить, что тебе нечего беспокоиться, что ты не потеряешь своего отца, если он влюбится.

— Мы прекрасно ладили, мы двое, пока не появились вы, — сказала Аврора.

Сара осознала, что девочка приобрела яростный защитный инстинкт Уилла, Но у нее не было его справедливости.

— Твой отец всегда был здесь и приглядывал за тобой, Аврора. Тебе не нужно ничего делать, чтобы привлечь его внимание, или беспокоиться о том, что тобой пренебрегут. Только потому, что он слишком занят или на работе, не означает, что он к тебе невнимателен. И то, что он влюбился, еще не означает конца света. Нравится тебе это или нет, но ты получишь еще трех человек в своей жизни, которые любят тебя.

Аврора молчала, сконцентрировавшись на своем рисунке, пока ветер завывал в скалистых утесах. Сара чувствовала, что она ускользает. Это было преимуществом, в самом деле. Потому что теперь Сара осознала, что может говорить от всего сердца, не боясь ничего потерять.

— Я спланировала всю эту речь, — сказала Сара. — Я собиралась сказать тебе, что надеюсь, ради твоего отца, что мы сможем стать друзьями и двинуться дальше. Что я не собираюсь становиться тебе матерью, потому что я уважаю тот факт, что у тебя есть мать. Я собиралась обсудить все семейные проблемы, шаг за шагом. Но знаешь что? Это все ерунда. Может быть, я не присутствовала при твоем рождении и в твой первый день в детском саду или не видела твоего первого школьного танца, но теперь-то я здесь. Я хочу заботиться о тебе, и тревожиться о тебе, и ругаться с тобой, и надоедать тебе со школьными успехами, и водить тебя в магазины. Я хочу любить тебя всю твою жизнь, так же как я люблю Адама и Брэдли. И если ты не можешь с этим справиться…

— Стоп! — выпалила Аврора, захлопывая свой альбом. — Не заткнетесь ли вы на секундочку? — Она прижала руки к лицу и выглядела очень маленькой и напуганной. Затем она вздернула подбородок с гордостью и вызовом.

— Дорогая, я хотела прояснить это прежде, чем ты решишь…

— Я уже решила, — бросила она. — Если вы минуточку послушаете, я попытаюсь объяснить. Может быть, вы считаете меня идиоткой потому, что отправилась искать свою мать, но я выяснила для себя, что она не собирается становиться частью моей жизни, во всяком случае в ближайшее время. Когда я была младше, я не понимала ее, не понимала, почему она все время бегает в больницу, почему мой отец из-за этого так чудит, даже в тот день, когда он привез туда вас. У моей мамы проблемы с наркотиками, даже если она говорит, что их нет. Она крадет и лжет. Может быть, в один прекрасный день она проснется и почувствует себя лучше. Мне бы этого хотелось, но я не могу заставить ее сделать это. И никто не может.

Сара коснулась ее плеча, девочка не оттолкнула ее, и она отвела прядь черных волос с ее щеки, теперь влажной от слез.

— Мне очень жаль, Аврора.

Аврора содрогалась от сдавленных рыданий.

— Я была так зла на нее. Так убита горем. Не имеет значения, если я веду себя как превосходная дочь или папа как превосходный муж. Ничто не заставит ее остановиться.

Сара протянула ей салфетку и вытерла лицо, хотя слезы еще текли.

— Мой отец никогда не сделал ни единой вещи ради своего счастья. Все, что он решал, — это помочь кому-то или защитить кого-то. Теперь он наконец захотел что-то для себя, чтобы это сделало его счастливым. Он лучший человек из всех, кого я знаю, и он заслуживает лучшего. — Ее глаза прояснились, и она с трудом сглотнула. — Я думаю, что, если вы не махнули на меня рукой, тогда, может быть, мы попробуем снова?

— Как хорошо! — сказала Сара. Мир, казалось, расширялся с каждым ударом ее сердца. — Я думаю, осталась одна последняя деталь, о которой нужно позаботиться.

— Что такое? — Глаза девочки расширились от опасения, и Сара осознала, как боится Аврора перемен.

— Мне нужно продать «мини».

42

Глория вошла в кабинет в участке и бросила толстую папку на стол Уилла. Она осунулась, но выглядела спокойной.

— Шесть месяцев в колонии для малолетних преступников. Скажи мне, что ничего хуже не придумаешь.

Уилл знал, что ей нелегко бороться с реальностью, которая заключалась в том, что дочка Руби оказалась поджигательницей.

— Хотел бы я.

— Но ты не можешь. — Она вздохнула и прислонилась к краю стола. — В конце концов, никто из-за нее не пострадал.

— Как насчет тебя и Руби?

Глория — его партнер, его инженер, его скала — моргнула, сдерживая слезы.

— Мы вот на столько близки к разрыву. — Она показала пальцами расстояние в полдюйма.

— Это безумие. Вы, ребята, так хороши вместе.

Она кивнула, ответив ему дрожащей улыбкой:

— Вот почему мы не называем это разрывом. Судья приказал Глиннис посещать консультации по альтернативному образу жизни. После этого, мы надеемся, все изменится к лучшему.

— Умная девочка. — Он встал и обнял ее. — Я горжусь тобой.

— Это просто здравый смысл. Если ты живешь, позволяя своему ребенку командовать, это вообще не жизнь. Когда ребенок вырастает и уезжает, ты понимаешь, что забыл, как распоряжаться собой.

— С каких это пор ты стала так хорошо разбираться в детях? — спросил он ее, отступая в сторону.

— Может быть, я просто умная. Может быть, я достаточно умна, чтобы понять, что мы говорим о тебе, Уилл Боннер. — Она похлопала его по плечу. — О тебе, с твоим сердцем, полным любви.

После ухода Глории Уилл убрал папку в сейф и, звякнув ключами, запер его. Он не чувствовал того, что правосудие свершилось. Для чего ситуация была не такой простой, как, похоже, хотелось Глории. Это означало новое несчастье для Авроры, которой придется окончательно смириться с правдой. Он только надеялся, что теперь она больше ему доверяет. Время скажет, и он не хотел подталкивать ее к решению сейчас. Она все еще была не в себе от осознания, что ее подруга подвергала людей риску. И Аврора еще не совсем оправилась после визига к своей матери. Может быть, он был не прав, пытаясь оградить Аврору от той Марисоль, которой она по-настоящему была. Его дочери нужно было погоревать о женщине, которая ушла от нее, и потом, молился он, она преодолеет это и двинется дальше.

И Сара… Его сердце и его мечты были полны ею, но между ними все было не так просто.

Когда ты отец-одиночка, знал Уилл, ты в первую очередь остаешься верным своему ребенку. Даже когда твой ребенок не прав.

Или так он привык думать. История с Глиннис была словно звонок, разбудивший его. Слепая верность своему ребенку может привести к беде. Невзирая ни на что, он собирался перестать тревожиться о вещах, которые не случились, о вещах, которые могут не случиться никогда. Он держался от Сары на расстоянии, потому что боялся, что Аврора увидит в ней мать и это не сработает. Что у его дочери снова будет разбито сердце.

Но, черт! Разбитое сердце можно пережить, и она достаточно взрослая, чтобы знать это теперь. Он приготовился отправиться домой, провести следующие несколько дней с Авророй и наконец-то поговорить с ней. Он напомнит ей, что в его жизни должно быть нечто большее, чем просто работа и ее воспитание. Сара и ее мальчики были частью его сердца, и он не собирался от них отказываться. После Марисоль он не думал, что влюбится снова, потому что любовь оставила в его душе слишком большую рану. Он был не прав, и на этот раз все шло иначе. На этот раз он не был ребенком. И Сара не Марисоль. Это не означало, что им будет легче, он это знал. Но он знал: это не означает, что не надо пытаться.

Он спустился к грузовику, забросив за спину свою спортивную сумку.

— Похоже, что у тебя свидание в прачечной, — произнес кто-то.

Он обернулся, улыбка осветила его лицо. Это было, словно его мысли наколдовали ее. Это был знак.

— Сара.

Она стояла в дверях участка, легкий ветер трепал ее волосы. Редкое осеннее солнце с трудом разгоняло туман, но сегодня воздух сиял ясностью.

— Привет.

— Я только что о тебе думал, — сказал он, неожиданно желая, чтобы кольцо оказалось в его кармане. Она так выглядела в эту минуту и он столько чувствовал в своем сердце, что ему захотелось отдать ей его.

— Да? — Она подошла к нему, обхватила руками за шею. — Что же ты думал?

Он наклонился и поцеловал ее долгим и чувственным поцелуем, пробуя на вкус воспоминания о каждой минуте, которые они провели вместе, и обещая большее. Она слегка прижалась к нему, ее тело было мягким и открывалось ему навстречу, когда oна сказала:

— Это как раз то, о чем я думала тоже.

— Где мальчики?

— Я взяла небольшой отпуск за хорошее поведение, — сказала она ему. Улыбка увяла. Он видел, как ее глаза затуманились и взгляд стал тяжелым.

О, подумал он. О, черт.

— У тебя есть минутка? — спросила она.

— Что такое?

— Я никогда не рассказывала тебе, что случилось с моим бывшим мужем.

Сердце Уилла стукнуло в груди, когда он вспомнил нежную сцену в ее доме с ее бывшим и их сыновьями — семья.

— Послушай, ты не должна…

— Я хочу.

Уилл попытался разобраться в выражении ее лица. Она прожила с этим парнем пять лет, нянчила его во время рака, носила не одного, а двоих его детей. Собирается ли она решить, что, без сомнения, это слишком сильная связь, чтобы разорвать ее?

— Я была рада, что он приехал. Увидеть его снова было… — ее глаза увлажнились, — странно, — заключила она.

— Послушай, если ты хочешь сказать, что ты все еще не пережила любовь к нему, ты говоришь об этом не тому парню, дорогая. — Стремление Уилла защищать было заперто в ящик стола. — Я люблю тебя, но я не буду жилеткой, в которую ты можешь плакаться о своем бывшем.

Она грустно кивнула:

— Я никогда тебя об этом не просила, Уилл.

Благодарение Богу за маленькие радости.

— Тогда почему странно? — спросил он.

— Я всегда думала, что я должна что-то доказать Джеку. Что я должна показать ему, что я смогу быть матерью-одиночкой, работать и растить близнецов сама. Он — Джек — сказал кое-что… о нас — о тебе и обо мне, даже несмотря на то, что это не его дело. Он клялся, что я отступлюсь. Я знаю, что это безумие — придавать значение всему, что он говорит, но он умеет странным образом подорвать мою уверенность в себе, даже сейчас.

— Только если ты позволяешь ему это, Сара. А ты намерена позволить ему?

— Нет, но реальность состоит в том, что он — часть жизни мальчиков.

— И всегда будет, ну и что? — Он прокашлялся, желая лучше управляться со словами, желая объяснить свои чувства так, чтобы она поняла. Человеческое сердце такой сложный орган, нежный и выносливый одновременно. — Я знаю, что у тебя разбито сердце, Сара, — сказал он. — Но я также знаю, что сердце можно исцелить. И знаю, что чувствуешь, когда полюбишь снова. Я люблю тебя так сильно, что не могу спать по ночам. Иногда я забываю дышать. И за сто лет это не изменится.

Она посмотрела на него, она выглядела… как? Испуганно?

— Уилл, ты действительно это имеешь в виду? — прошептала она.

— Я сказал это, разве нет? — Его голос звучал сердито, но он не обращал на это внимания. — Послушай, я ждал, но никогда не будет идеально подходящего времени, чтобы попросить тебя об этом. Так что я спрашиваю тебя сейчас, Сара. Ты выйдешь за меня замуж?

Она на мгновение закрыла глаза, словно пловец перед прыжком.

Ее колебания заставили его нервничать.

— Я не отменяю этот вопрос, Сара, — настаивал он. — И я буду ждать так долго, как тебе нужно, чтобы получить ответ. Что бы ты ни думала, я запасусь всем терпением на свете.

Открыв глаза, она улыбнулась ему:

— Уилл, я люблю тебя, и, кроме того, я не хочу ждать. Я хочу провести остаток своих дней, любя тебя. Можем ли мы сделать это, Уилл? Можем ли мы объединить вместе наши семьи, сделать так, чтобы все получилось? Потому что, ты знаешь, это то, что я должна доказать. Что, между прочим, означает да.

Наконец-то, подумал он. Наконец-то. Он подхватил ее и поднял на высоту своего роста. Он закрыл глаза, запоминая в своем сердце этот миг навеки. Его цель теперь была так ясна. Эта женщина не нуждается в том, чтобы ее спасали. Он просто должен любить ее. Он поставил ее на землю и поцеловал.

— Я в первый раз целую свою невесту.

— Ты сделал мне предложение, но, если бы это не случилось, я бы предложила тебе сама.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Итак, когда мы сообщим Авроре счастливую новость? — Насчет Авроры он уже не сомневался.

Сара вспыхнула. Он никогда не устанет смотреть, как она краснеет.

— Я думаю, она уже знает, — мягко сказала она.

— Знает что? — Он должен был услышать, как она скажет это.

— Знает, что я люблю тебя так сильно, что не могу жить без тебя. И без нее. У меня с ней был на этот счет большой разговор. Она просто дурочка, Уилл, и я обожаю ее.

Он едва не потерял нить разговора, охваченный счастьем.

— Ах, детка, я хотел бы сказать, что ладить с ней стало проще…

— Это и не должно быть просто, Уилл, но ты недооцениваешь ее. У твоей дочери такое же большое сердце, как у тебя. Она говорит о тебе именно так.

Никто никогда не говорил ему этого раньше. Это была вещь, которая должна была оказаться правдой, и наконец он нашел человека, который говорит ему это. Он обхватил Сару руками и поцеловал ее снова, прижимая к себе так сильно, что ее ноги оторвались от земли.

— Итак, сколько у тебя осталось времени за хорошее поведение? — спросил он, поставив ее на ноги и утыкаясь носом в ее шею.

— Недостаточно для этого. Я сказала Авроре, что мы встречаемся здесь… как раз сейчас.

— Она присматривает за близнецами?

— Она повезла их на Детский пляж. — Сара улыбнулась странному выражению лица Уилла. Она потянулась и коснулась его щеки. — Мы будем в порядке, все мы, — сказала она. — Может быть, не превосходно, но в полном порядке. — И потом она наградила его поцелуем, о котором он мечтал с того раза, как впервые сам поцеловал ее, правильным поцелуем, наполнившим грудь чувствами.

Мгновение спустя он услышал голоса — его дочь говорила что-то по-испански — и детский смех. Он прижал Сару к себе. Мгновение спустя они уже были здесь, освещенные последними лучами солнца, мальчики и Аврора, толкающая коляску, — целый мир приближался к нему.

Эпилог

Примечания

1

Джонс Роберт Трент — известный американский архитектор площадок гольфа. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Акр — единица площади в английской системе мер. 1 акр равен 0,4047 гектара.

3

«Читти-Чигти Банг-Банг» — фантастический автомобиль из одноименной американской комедии 1968 года, поставленной режиссером Кеном Хьюзом.

4

USK — University of Southern California — один из ведущих американских университетов, с лучшими в стране программами бакалавриата.

5

«Спэм» — товарный знак мясной гастрономии производства компании «Хормел фудс». Мясные консервы с этим товарным знаком появились в 1937 году и во время Второй мировой войны стали одним из основных продуктов питания солдат американской армии. До сих пор служит предметом шуток гурманов, не признающих стандартов в питании. Название является комбинацией слов SPices (специи) + hAM (ветчина).

6

«Велвита» — товарный знак популярного сорта плавленого сыра; выпускается фирмой «Крафт фудс».

7

Соответственно май и июнь.

8

«Мышьяк и старые кружева» — известный американский фильм режиссера Фрэнка Капры, поставленный в жанре черной комедии.

9

«Поп-тартс» — сладкий пирожок (производятся компанией «Келлогг», продаются в виде полуфабрикатов, перед употреблением разогреваются в тостере).

10

Андрокл — римский раб, однажды вынул колючку из лапы льва, и тот стал его преданным другом

11

Вероятнее всего, имеется в виду роман Г. Уэллса.

12

Лига Ла Лече — известная международная организация, занимающаяся вопросами грудного вскармливания младенцев.

13

Тайленол — тайленол ацетаминофен, патентованное средство от головной боли и простуды (заменитель аспирина) в таблетках и капсулах производства компании «Макнил консьюмер энд спешалти фар-масютиклс», отделения компании «Макнил-Пи-пи-си». Ранее производился также компанией «Джонсон энд Джонсон». Рекламный лозунг: «Надежное облегчение». В октябре 1982 года страну потрясли сообщения о случаях отравления со смертельным исходом, вызванного тем, что ненайденный злоумышленник подложил в капсулы тайленола цианистый калий. Жертвами стали восемь человек в Чикаго и в штате Калифорния. В результате этой трагедии федеральные власти выработали новые правила проверки выпускаемых лекарств.

14

Капитан Америка — супергерой из популярных американских комиксов.

15

Туше — укол, нанесенный фехтовальщиком сопернику.

Content

Сьюзен Виггз
Просто дыши

Часть первая

1

Часть вторая

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть третья

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть четвертая

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть пятая

31

32

33

34

35

Часть шестая

36

37

38

39

40

41

42

Эпилог

Примечания