Петр Прудковский.

Оборотень.

Повесть

1. В ЛАГЕРЕ БЛИЗ БРЮККЕНАУ

Два человека беседовали летним вечером на террасе маленького охотничьего замка, затерявшегося в лесах Северной Баварии.

— Ваш план недурен, — говорил, лениво покачиваясь в кресле-качалке, толстяк в мундире полковника американской армии. — Информация обо всем, что делается на Востоке, нам безусловно необходима, и в данном случае любые расходы оправдают себя… Но, дорогой мой мистер Блэк, должен вас разочаровать: ваши коллеги дважды посещали мой лагерь, и, насколько мне известно, результаты были весьма плачевны. Особенно среди русских. Эти люди абсолютно лишены здравого смысла, и вести с ними деловой разговор чрезвычайно трудно. Даже при вашем замечательном знании русского языка — я не поручусь за успех. Уверяю вас, дорогой… Напрасный труд! Или, как говорят в России, — овечья шкура не стоит того, чтобы производить ее обработку…

И полковник закатился негромким утробным смешком, от которого затряслись многочисленные складки его подбородка. Но мистер Блэк, видимо, не был расположен к шуткам. Ткнув сигаретой в пепельницу в виде головы негра с разинутым ртом, он жестко посмотрел на своего собеседника.

— И все же, с вашего позволения, я попытаюсь. Вам известно, что русская комиссия собирается вас посетить в самом ближайшем будущем?

— Да, мне сообщили об этом в Брюккенау. Удивляюсь, откуда им стало известно местонахождение нашего лагеря… Впрочем, русских у нас не так уж много, да кроме того, часть из них я хочу перебросить завтра во Франкфурт-на-Майне. Там нужна рабочая сила.

— И правильно сделаете. Но предварительно давайте просмотрим вместе списки. Дело в том, что в случае неудачи варианта, о котором я говорил, у меня есть в запасе вариант № 2. Только попрошу вас сообщить самые точные характеристики…

— Ничего нет легче. Герр Гоппе, прежний начальник лагеря, был так любезен, что передал нам всю документацию. О каждом имеются довольно подробные сведения. Помнится, среди них есть даже один инженер, хотя он упорно отказывается работать по своей специальности… несмотря на все очевидные преимущества…

— Инженер? Интересно!

— Предупреждаю: все они чистейшей воды большевики. У меня целая куча их заявлений — требуют репатриации.

— Вот как? Ну, что же. Попробуем поговорить и с большевиками. Разрешите начать сейчас же?

— Если хотите.

Полковник привстал со своей качалки и нажал кнопку звонка.

— Машину! — приказал он вошедшему слуге.

— И захватите с собой мой чемодан, — добавил мистер Блэк. — Он может нам понадобиться…

Порядки в лагере «перемещенных лиц», расположенном в лесу близ баварского городка Брюккенау, мало чем отличались от тех, какие были в нем при гитлеровцах. Почтенный герр Гоппе передал американскому полковнику не только документацию на заключенных, но и весь свой «штат», в том числе добрую дюжину овчарок, несших по ночам караульную службу вокруг концлагеря. Бараки мало чем отличались от тюремных помещений, и лишь по вечерам, после возвращения с работы, люди могли в течение получаса общаться друг с другом во дворе лагеря.

Этого коротенького получаса всегда с нетерпением ожидал Михаил Кузьмин, высокий, худощавый молодой человек лет двадцати восьми. Впрочем, глядя на его изможденное, черное от угольной пыли лицо, ему можно было дать и все тридцать… Последнее время Кузьмин работал каталем на небольшом руднике, километрах в десяти от лагеря. Утром заключенных подвозили к руднику на грузовиках, в лагерь же приходилось возвращаться пешком, под охраной нескольких американских солдат. Такой порядок вконец изматывал силы. Но как ни велика была усталость, она не мешала Кузьмину каждый вечер спешить в отдаленный участок лагерного двора, к старому кудрявому дубу, у корней которого, у небольшой рытвины, можно было сидеть, как на скамье, прислонившись к обросшему мхом стволу.

Сюда приходила Верочка, девушка из 6-го барака; здесь только и удавалось им встречаться. Они мало говорили, вспоминать прошлое было невыносимо тяжело, а будущее представлялось темным. Надежда, вспыхнувшая год назад при вести об окончании войны, начинала гаснуть; на все требования заключенных о возвращении на родину администрация лагеря отвечала молчанием; но зато лагерь стал наводняться газетами и листками на всех языках, писавшими о царящей в странах Восточной Европы разрухе и безработице, о том, что только в зоне американской оккупации «перемещенным» гарантирован постоянный заработок, о том, наконец, что вернувшиеся из германского плена подвергаются на родине репрессиям и т.д. Большинство заключенных не верило этой вздорной клевете, но кой на кого она производила впечатление. Потом появились вербовщики: они на все лады расхваливали замечательные условия труда и райскую жизнь в странах Латинской Америки и уговаривали подписать контракт, показывая журналы с изображением смеющихся полуголых девушек среди зарослей банана.

Кузьмин не слушал вербовщиков, отмахивался от них, как от надоедливых мух; не слушала их и Верочка; оба они предпочитали с утра до вечера гнуть спины — один в штреках шахты, другая — в лагерной прачечной, и ждали того дня, когда снова увидят березы в родных смоленских лесах… Как ни старались американцы изолировать лагерь от всего внешнего мира, вести о том, что в Западной Германии работает советская комиссия по репатриации, доходили и до окрестностей Брюккенау.

Сегодня, как и всегда, торопясь на свидание с землячкой, Кузьмин собирался сообщить ей, что в Брюккенау видели группу советских офицеров (об этом говорил ему чех, шофер грузовика, отвозившего рабочих на рудник). Кто знает, может быть, не сегодня-завтра они посетят лагерь, и тогда!… Но увидев расстроенное лицо Верочки, ее покрасневшие от слез глаза, он сразу почуял неладное.

— Ну… что ты? — спросил он, и голос его осекся от волнения.

— Нас увозят из лагеря, — отвечала девушка.

— Не может быть! Откуда ты знаешь?

— Нам приказали собираться. Завтра утром подадут машины… А разве…

Она схватила его за руку, и Кузьмин почувствовал, как дрожат ее худые, огрубелые и красные от щелочи пальцы.

— Разве вас не предупредили? Значит… значит…

Кузьмин отрицательно покачал головой.

— Значит, тебя оставляют… а я… звери, звери! Будет ли конец этому издевательству? Почему они не пускают нас домой? Миша! Скажи, почему? На что мы нужны им?…

— Верочка, успокойся… Ничего они не сделают с нами! Ты знаешь, наши уже в Брюккенау. Может быть, тебя еще не успеют увезти… А если и увезут, я скажу… я потребую… я понимаю, тут какая-то грязная политика… кому-то надо показать, что советские люди не хотят возвращаться на родину. Ты же читала, что они пишут в своих паршивых газетенках… Но ничего у них не выйдет! Вот увидишь. Наши помогут, вызволят всех!

Резкий металлический удар прервал его слова. Верочка, плача, прижалась к Кузьмину.

— Проклятье… опять уходить… Миша! Они же могут увезти бог знает куда… когда же мы встретимся? Как найдем друг друга? Что делать? Научи!

— Где бы ты ни была, требуй возвращения на родину. Это твое право! А там уж ничто не помешает встретиться… Ты ведь знаешь адрес…

— Да, да! Парамоновы… в Орежске, Беловодская, 48…

— Тот из нас, кто первым вырвется отсюда, сообщит о себе. Орежск не был в оккупации, я знаю… Кто-нибудь из Парамоновых, наверно, продолжает жить там. Это — хорошая семья, я рассказывал тебе… Они помогут тебе устроиться. Ну, не надо плакать… Веруся! Слышишь? Мы встретимся, встретимся!

Удары гонга повторились.

— Надо идти… Пойдем, Веруся, и будем крепиться оба!

Он бережно взял девушку под руку и довел до входа в барак № 6, где уже стоял, расставив ноги, американский сержант и, точно проводник у дверей вагона, отмечал в книжке каждого возвращающегося с работы.

— Помни же: Беловодская, 48! — крикнул Кузьмин на прощанье.

— Помню! — И обернувшись в дверях, Верочка в последний раз махнула ему рукой.

…Когда Кузьмин подходил к своему бараку, он увидел у входа двух солдат и рядом с ними человека в штатском — переводчика, служившего в комендатуре.

— Господин Кузьмин, вас вызывает комендант, — сказал он с вкрадчивой улыбочкой и, понизив голос, прибавил: — Могу вас порадовать. К нам приехал русский майор. Он хочет говорить с вами…

2. РАЗГОВОР С МАЙОРОМ

С бьющимся от радости сердцем перешагнул Кузьмин порог комендантского кабинета и сразу же увидел майора: он сидел за маленьким столом, очевидно, нарочно поставленным посреди кабинета, и рассматривал лежащие перед ним бумаги. Услышав шум отворяющейся двери, он поднял голову и встретил Кузьмина пристальным, изучающим взглядом серых, очень светлых глаз.

— Ваша фамилия, имя… от-тчество? (на последнем слове майор слегка запнулся). Спокойнее, товарищ, прошу вас! — предостерегающе поднял он руку, видя, что вошедший так и рванулся к столу. — Мы здесь не одни.

Тут только Кузьмин увидел коменданта лагеря. Полковник сидел поодаль, развалясь в низком кожаном кресле, и с видом полного безразличия разглядывал струйку дыма, подымавшуюся от его сигары. Переводчик, войдя вслед за Кузьминым, встал и замер рядом с комендантским креслом.

— Итак, вас зовут? — повторил свой вопрос майор и, как показалось Кузьмину, ободряюще улыбнулся.

— Кузьмин, Михаил Евграфович… товарищ майор!

— Очень хорошо. Подтвердите, прошу вас, что это заявление о желании возвратиться в Россию подписано вами.

И майор, не вставая, протянул Кузьмину через стол листок, на котором, в числе других, тот узнал и свою подпись.

— Да, это писали мы… Я и мои товарищи из барака № 4. Писали больше полгода назад… Мы хотим вернуться на родину! Товарищ майор! Мы несколько раз писали… Нас держат как арестантов (Кузьмин задохнулся от волнения). По какому нраву? Мы — советские граждане, мы требуем…

В эту минуту полковник задвигался в своем кресле и что-то быстро заговорил, проглатывая окончания слов. Переводчик, согнувшись в почтительной позе, выслушал до конца и повернулся к майору:

— Господин полковник доводит до сведения господина майора, что некоторые из тех, чьи подписи значатся на этом заявлении, лично обращались к нему и просили командование войск США предоставить им убежище, так как опасаются преследования со стороны советских властей. Возможно, что это коллективное заявление написано под угрозой какого-либо агитатора…

— Ложь! — перебил Кузьмин. — Товарищ майор! Никто нас не агитировал! Это они сами ведут в лагере свою агитацию. Вот, прочитайте, что написано тут про нас, про Советский Союз! — Он порылся в кармане, достал смятый листок и, расправив, положил его на стол перед майором. — Нам нечего бояться! Мы не совершили никакого преступления… Это наше несчастье, что мы попали сюда…

— Товарищ Кузьмин, прошу вас говорить спокойнее. Я для того и прислан, чтобы выяснить все обстоятельства вашего пребывания в лагере… Судя по документам (майор положил руку на лежащие перед ним бумаги), вы не являетесь военнопленным. Это правда?

— Да…

— И все же находились на территории Германии. Что же, в таком случае, побудило вас оставить Россию? Отвечайте точнее, это необходимо и мне, и господину коменданту.

— Товарищ майор! Ведь вы же знаете, что фашисты насильно угоняли наших людей в Германию. Таких, как я, тысячи… Нас заставляли работать…

— Прошу прощения, — вмешался в разговор переводчик, — господин полковник просит напомнить господину Кузьмину, что при опросе он назвался работником одного советского завода и, следовательно, имел в свое время полную возможность эвакуироваться.

— Да, это правда, я поступил на завод, но работать мне не пришлось… я могу объяснить…

Майор встал из-за стола и, подойдя к Кузьмину, дружески взял его под руку.

— Дорогой товарищ! Вы видите, как наши друзья-американцы беспокоятся, чтобы на родине с вами не случилась какая-либо беда. Поэтому расскажите нам подробнее о себе; не волнуйтесь, сядьте вот сюда и рассказывайте. Вот так! Хотите закурить?

— Спасибо, товарищ майор… Я не курю.

Кузьмин опустился в подставленное ему майором кресло и только сейчас почувствовал во всем теле страшную усталость; колени его дрожали, в ушах стоял шум… Но он превозмог слабость и начал свой рассказ.

Рассказ был короток. Весной сорок первого года Кузьмин закончил институт и получил направление на машиностроительный завод в одном из подмосковных районов. Оформившись на работу, собирался использовать полагавшийся ему месячный отпуск, чтобы навестить родственников, проживавших на Смоленщине. В дороге заболел воспалением легких и больше двух месяцев пролежал в больнице города Рославля. Когда же встал на ноги, — весь этот район был уже оккупирован немцами. До родного села ему так и не удалось добраться; по слухам, оно было сожжено дотла.

— Когда я вышел из больницы, гитлеровцы сразу же взяли меня на учет… И вскоре угнали в Германию. Я знаю, мне следовало бы попытаться перейти фронт… или уйти в партизаны… но я не сумел. Я был очень слаб после болезни… вы должны понять меня, товарищ майор!

Во все время рассказа майор слушал чрезвычайно внимательно, то и дело отмечая что-то в своем блокноте. Раз только он прервал Кузьмина, попросив подробнее сказать о заводе, на котором ему предстояло работать.

— Это завод сельскохозяйственных машин, — отвечал Кузьмин. — Он выпускал сложные молотилки и различные зерноочистительные машины.

Майор обратился к переводчику:

— Скажите господину коменданту, что комиссия не видит причины, мешающей возвращению этого молодого человека в Советский Союз.

Комендант что-то пробурчал, утвердительно кивнув.

— Итак, товарищ Кузьмин, могу вас поздравить. Скоро вы будете на родине и сможете снова получить работу на вашем заводе… Кстати, у вас не сохранилось ли каких-либо документов, удостоверяющих вашу личность?

— Какие же могут быть документы, товарищ майор! Когда я лежал в больнице, все мои бумаги хранились в канцелярии… и немцы, очевидно, захватили их. Я получил только справку из фашистской комендатуры.

— Жаль, очень жаль. Но, может быть, вы назовете кого-нибудь из работников завода, кто хорошо знает вас?

— Я же говорил вам, что работать мне не пришлось. Но в отделе кадров должен сохраниться мой личный листок…

— Так, так. Значит, на всем заводе нет никого, кто бы знал вас в лицо? Подумайте, припомните, это очень важно!

— Постойте, постойте… Перед тем как уехать, я зашел к начальнику цеха и провел у него весь вечер… он должен помнить меня…

— Его имя?

— Григоров, Василий Антонович. Я ему много рассказывал о себе… Разумеется, он запомнил меня! Наведите справки, если это нужно!

— Очень хорошо. Но, может быть, никаких справок и не потребуется. Это так, на всякий случай. А теперь (майор порылся в своих папках и достал оттуда что-то), поглядите сюда, товарищ инженер, узнаете вы эту книжку?

— Мой комсомольский билет! — в волнении Кузьмин вскочил со стула. — Мой билет… Откуда он у вас?

Майор рассмеялся.

— Ничего нет удивительного. Всему причиной — немецкая аккуратность. Все ваши документы хранились в архиве здешнего лагеря… Там имеется и справка о сдаче вами диплома в отдел кадров завода… Ну, товарищ Кузьмин, вам определенно повезло: попадись вы к немцам годом позже — ваша принадлежность к комсомолу дорого обошлась бы вам! Кстати, судя по билету, в комсомол вы вступили еще в институте?

— Да…

— Здесь и ваша фотография имеется… Но боюсь, теперь вас не узнали бы по ней. Ведь прошло целых пять лет! Вы сильно изменились. Ну, что ж, как будто все формальности закончены… Могу пожелать вам спокойной ночи!

— Но когда же, товарищ майор?…

— О, не беспокойтесь. Думаю, что скоро. Можете идти.

— Одну минуту, товарищ майор. У меня к вам просьба… в лагере есть одна русская девушка… Вера Ивановна Ковалева. Ее хотят перевести куда-то… умоляю вас, помогите освободиться и ей!

— Вера… Ковалева? (Майор тотчас же сделал пометку в своем блокноте.) Она ваша родственница?

— Нет… но все равно: она — близкий мне человек… Она моя невеста!…

— О-о! — На лице майора расплылась улыбка. — Вот как… И она находится в одном лагере с вами?

— Да… Но ее почему-то переводят в другое место. Я только сегодня узнал…

— И эта Вера Ковалева хочет обязательно вернуться вместе с вами в Россию? Хорошо, товарищ Кузьмин. Постараемся сделать что-нибудь и для нее.

Кузьмин хотел сказать еще что-то, но конвоир, по знаку коменданта, подтолкнул его к двери…

Спустя две недели из Франкфурта-на-Одере отправился в Польшу, а затем в Советский Союз эшелон «перемещенных», которых комиссии по репатриации удалось вызволить из лагерей Западной зоны. В списке репатриированных находился и Кузьмин Михаил Евграфович.

Веры Ковалевой с ним не было. Как видно, русский майор не смог выполнить свое обещание…

3. НЕЖДАННАЯ ГОСТЬЯ

Совещание у главного инженера закончилось поздно. Выйдя из конторы, начальник цеха № 2 Василий Антонович Григоров несколько минут стоял на ступеньках крыльца, с наслаждением вдыхая прохладный ночной воздух. На заводском дворе было светло, как днем. Яркий свет лился из высоких окон, а вдоль ограды, через правильные промежутки, горели на кронштейнах лампы в матовых шарах, похожие на гигантские бусы-жемчужины.

Хотя прошло уже больше двух лет, как закончилась война, Василий Антонович не мог оставаться равнодушным при виде сияющего огнями родного завода. Невольно вставал в памяти тот субботний вечер, когда он вот так же выходил из конторы, собираясь идти домой, чтобы утром, чуть свет, отправиться за город, на плеса, вдвоем с сыном Петрушей — таким же страстным рыболовом, как и его отец… Только сутки прошли — и завод погрузился во мрак на долгие четыре года. И вот — все уже позади, и нет больше тревожных настороженных ночей и бледных, шарящих по небу лучей прожектора, и отвратительного визга стали, несущей смерть и разрушение… «Выжил, голубчик, выстоял… а вот Петруше не пришлось!» — с грустью думал Василий Антонович, глядя на ярко освещенные заводские корпуса и жемчужное ожерелье фонарей, опоясавшее их.

Ночная смена только что заступила на работу. У проходной толпились уходившие рабочие.

— Тут вас товарищ Кузьмин спрашивал… раза три приходил, — сообщил табельщик, увидев Василия Антоновича.

— А! Кузьмин… где же он?

— Да вот — на улице, под фонарем стоит, ожидает. Срочные дела, видно.

Василий Антонович вышел из заводских ворот и на углу прямого, как стрела, шоссе, в конце которого темнели многоэтажные дома рабочего поселка, увидел знакомую фигуру помощника сменного мастера — Михаила Евграфовича Кузьмина. Тот в свою очередь заметил его и пошел навстречу.

— Василий Антонович! Як вам… ну, как?

Старик вскинул на него недовольный взгляд.

— Вот торопыга!… Список еще будет утверждаться директором завода.

— А Петр Савельич как?

— Петр Савельич не возражает. Но скажи на милость, чего это тебе так не терпится снова попасть за границу? Кажется, должен быть сыт по горло… Сколько лет тебя там проманежили… Удивляюсь!

Тон, каким было сказано это, не понравился Кузьмину. Умеряя свою настойчивость, он сказал:

— Я хочу быть полезным… вы же знаете, что я довольно хорошо говорю по-немецки. Кроме того, знаю немного и английский язык…

— Ну, разве что так!

— Кстати, Василий Антонович, а для чего завод посылает в Германию своих рабочих? Что мы будем там делать?

— Не беспокойся, дела найдутся. Кое-чему научимся, кое-чему научим немецких товарищей. Поможем наладить производство сельскохозяйственных машин для кооперативных хозяйств.

— Значит, колхозы будем организовывать?

Василий Антонович рассмеялся.

— Вот чудак! Кооперативы сами немецкие крестьяне создают… а наше дело — помочь им, показать, как надо хозяйничать без помещиков.

Разговаривая так, они дошли до крайнего четырехэтажного корпуса и остановились у освещенного лампочкой подъезда.

— Ну, пока. Будь здоров, — сказал Василий Антонович. — Завтра узнаешь подробности. Всем, включенным в бригаду, будет инструктаж у Петра Савельича. Он тоже едет.

— Василий Антонович! Может быть, зашли бы ко мне… Куда вам торопиться? Я бы вас угостил…

— Ах, да! Ты же на новоселье… неплохую квартиру дали? Можно теперь и хозяйкой обзаводиться? А? Как ты полагаешь?

— Так зайдем, Василий Антонович?

— Поздно уже… ну, да разве на минутку. Чайку бы теперь не вредно…

— Обязательно, будет и чаек!

Оба поднялись на площадку второго этажа, и Кузьмин стал возиться с туго поворачивавшимся в замке ключом. Дверь соседней квартиры приоткрылась, и оттуда выглянула старушка в белом чепце.

— Это вы, Михаил Евграфович? Тут вас гражданка одна спрашивала… раза два заходила, волновалась очень, сказала, что еще зайдет… сегодня. Вы ее, случаем, не встретили? Она в садике собиралась посидеть, обождать.

— Э-э, брат! Да ты, я вижу, зря время не теряешь. Ну раз такое дело — третий не ко двору… Я пошел. Спокойной ночи!

Василий Антонович повернулся и стал спускаться с лестницы. Кузьмин не стал удерживать его. Он собирался было подробнее расспросить соседку, но та уже скрылась за дверью. Выйдя на улицу, Василий Антонович машинально свернул направо (он жил в соседнем корпусе), но, не пройдя и десяти шагов, вдруг остановился. Мысль, пришедшая ему в голову, была так неожиданна и так мало обоснована, что старик даже крякнул с досады.

— Вздор, вздор, — прошептал он и медленно пошел дальше, бормоча на ходу: — Черт знает что такое! Не может быть…

Василий Антонович припомнил свою первую встречу с Мишей Кузьминым — было это недели за две до начала войны; молодой, горячий парень так и рвался на работу. И дернула же его нелегкая уехать тогда на Смоленщину!… Чуть не шесть лет спустя, Кузьмин снова появился в конторе завода и разыскал его. Василий Антонович с первого раза едва узнал парня: он сильно исхудал, осунулся, даже говорил как-то с запинкой, точно разучился родной речи — понятно, несладко жилось у фашистов… Когда Кузьмин рассказал о всех своих мученьях, о том, с каким трудом удалось в конце концов попасть на родину, и в заключение показал комсомольский билет, который, с опасностью для жизни, берег все эти годы, — старику искренне стало жаль парня. Он помог ему устроиться на завод. Первое время, пока шло оформление, Кузьмин жил в квартире Василия Антоновича, в той самой комнате, которую занимал Петруша… И старику казалось порой, особенно вечерами, когда уходил к себе в спальню, а из-за перегородки, в Петрушиной комнате, слышались шаги и шорохи, — что сын рядом с ним, и стоит только позвать, как раздастся в ответ знакомый голос…

И на работе Кузьмин сразу зарекомендовал себя, и уж без всякого участия Василия Антоновича был вы двинут в помощники мастера. Одно только коробило иногда старика: слишком уж вкрадчивый, даже заискивающий тон, с которым Кузьмин всегда обращался к старшим — впрочем, кое-кому это нравилось!

«Может, и зря все это, — думал старик, — а все-таки, как подумаешь, что целых пять лет обрабатывали там парня… Э, да что я! Сказано: ум хорошо, а два — лучше. Поговорю с Петром Савельичем. Наверно, не ушел еще».

И решительно зашагал обратно, к заводу.

…А в это время Кузьмин, повернув выключатель, стоял в нерешительности посреди своей комнаты и прислушивался.

Кто эта поздняя и настойчивая гостья? Откуда она? Кому мог понадобиться он в этом поселке, где у него не было ни одной знакомой девушки?

«А что, если это — Ковалева… та самая», — мелькнула вдруг догадка. Он подошел к окну и сквозь щель в занавесках поглядел вниз — на пустынную улицу и такой же пустынный палисадник между двумя жилыми корпусами. Никого не видать?

…На лестничной площадке послышались чьи-то легкие, торопливые шаги, и в дверь громко постучали.

4. БЕЛОВОДСКАЯ, 48

От станции, на которой останавливались поезда дальнего следования, до города Орежска было около семи километров. Отсюда каждые четыре часа ходила «передача» — два классных, пригородного типа, вагончика, влекомые бойким маневровым паровозиком серии «ОВ» — овечкой, как называют железнодорожники. На дощатом перроне, подле киоска, где продавались билеты, в ожидании «передачи» уже собралось человек двадцать пассажиров, прибывших с ночным поездом. Одни дремали, сидя на своих корзинах и чемоданах, другие, более нетерпеливые, расхаживали взад и вперед, поглядывая вдаль, откуда над темной кромкой леса уже подымалась розовая полоска зари. Среди последних был молодой человек в синем прорезиненном плаще и с небольшим перевязанным бечевкой портфелем в руке. Его худощавое, нервное лицо, с большими темными глазами и курчавым чубом, выбившимся из-под сдвинутой на затылок фуражки, невольно привлекало внимание. Это было одно из тех лиц, на которых каждое мимолетное впечатление отражается мгновенно, подобно тому, как на зеркальной поверхности тихого, окаймленного кустами ракит пруда даже самый легкий ветерок вызывает легкую рябь. И всякий, поглядев на него хотя бы мельком, безошибочно определил бы сейчас, что человеку этому не терпится попасть в город, и он готов на что угодно, лишь бы ускорить течение времени.

Так оно и было. Прошагав еще раз от одного края платформы до другого, он посмотрел на часы, минуту соображая что-то, потом решительно соскочил с дощатого настила и быстро пошел по путям — к выходной стрелке. Около семафора спустился с насыпи и по чуть приметной среди высоких луговых трав тропинке направился, срезая угол, к лесу, через который, как сообщили ему, шла грунтовая дорога в юрод.

Юрий Стрельцов — так звали юношу — правильно рассчитал, что, идя обычным походным шагом, он будет в городе по крайней мере на полтора часа раньше, чем если бы приехал туда с «передачей», и, следовательно, застанет еще дома тех, кто утром уходит обычно на работу.

Размашисто шагая по обочине грейдера, Юрий думал о том, как удастся выполнить данное ему поручение. Это было первое серьезное, больше того, таинственное дело, с которым столкнулся он за время своей недолгой работы помощником следователя. В его руках был сейчас кончик единственной нити, по которой, может быть, удастся размотать весь клубок…

Порыв ветра налетел откуда-то сзади, затрепал полами плаща, погнал впереди по дороге крупинки песка, соломинки, катышки сухого навоза. Небо заволоклось серыми облаками, заметно похолодало. Юрий прибавил шагу, чего доброго, пойдет дождь — осень нынче выдалась дождливая — надо поскорее добраться до города.

Ровно в семь, — репродуктор на телеграфном столбе только что передал сигналы проверки времени, — Юрий остановился около углового дома, на стене которого была прибита табличка с надписью: «Беловодская». Теперь оставалось только найти на этой улице дом под номером сорок восьмым…

Нужный ему дом Юрий отыскал скоро: это был опрятный одноэтажный домик, с ярко-зелеными, недавно выкрашенными ставнями на окнах; в маленьком палисаднике перед домом Юрий еще издали увидел пожилую женщину в темном ватнике; она подбирала в фартук падалицу с двух грушевых деревьев.

— Доброе утро, Прасковья Никитична! — сказал он, приподымая фуражку.

Женщина быстро обернулась, с минуту удивленно смотрела на Юрия, но удивление на ее лице тотчас же сменилось приветливой улыбкой.

— Здравствуйте, — отвечала она. — Простите, что-то не припомню я вас… Вы не из Сашиных товарищей?

— Нет, я приезжий. Из Энска. Вам просили передать привет…

— Неужели Верочка? Вы знакомы с ней? Да что же вы стоите, входите, садитесь вот сюда (она указала на лавочку под одним из деревьев), рассказывайте. Саша! — позвала она. — Иди скорей! От Верочки товарищ…

Юрий почувствовал, как сердце у него забилось учащенно. С первого же слова он, кажется, напал на след. Стараясь подавить волнение, он вошел в палисадник и присел на лавочку.

— Не знаю, смогу ли я сообщить что-либо… Тут дело вот в чем: на вокзале в Энске я случайно разговорился с одной девушкой… может быть, это и не та, о ком вы думаете. Я даже не знаю ее имени. Она ехала из Орежска, а я направлялся сюда… Я спросил, не знает ли она, где можно здесь остановиться, на случай, если в гостинице не будет мест… и она указала ваш адрес. Вот и все.

— Ну, конечно же, это Верочка! Кто бы другой мог знать нас? И больше она ни о чем не просила передать?

— Нет.

— Как жаль! А я думала…

На крыльцо вышел мужчина лет тридцати, в шинели без погон, со связкой ученических тетрадей в руках. Он с интересом поглядел на Юрия, и, сойдя со ступенек, протянул ему руку.

— Вот… товарищ из Энска. Видел там Верочку, — сказала Прасковья Никитична. — Странно, что она ничего не написала до сих пор… Удалось ли ей разыскать своего Михаила Евграфовича?

— Это ваша родственница, должно быть? — полюбопытствовал Юрий.

— Нет… Она совсем недавно у нас… Тут, знаете, целая история! Она в Германии была, в плену, а потом в лагере, у американцев… Насилу-насилу удалось вырваться от них! В плену она познакомилась с Мишей Кузьминым, это — товарищ Сашин, они учились вместе… ну, подружилась… полюбила. И вот разыскивает теперь его; он, как ей удалось узнать, вернулся в Россию… а ее еще целый год продержали. Саша! Товарищ просит пустить его переночевать… Я думаю, можно поставить койку в твоей комнате?

— Прасковья Никитична! Вы не беспокойтесь, я ведь так зашел, на всякий случай. Может быть, и не понадобится…

— Ну, что ж, смотрите, как вам удобнее. Гостиница у нас неплохая, но, конечно, места не всегда бывают. Вы, верно, в командировку к нам, надолго?

— Не знаю еще. Как придется. В случае чего — зайду к вам.

— Пожалуйста, заходите.

Юрий распрощался с гостеприимной Прасковьей Никитичной и вышел на улицу вслед за Александром Парамоновым. Некоторое время они шли молча. Но когда домик с зелеными ставнями скрылся за поворотом, Юрий дотронулся до руки учителя.

— Товарищ Парамонов, — сказал он, — мне необходимо поговорить с вами. Вы очень торопитесь?

Учитель посмотрел на часы.

— Занятия начнутся через час. Но у меня есть еще кое-какая работа… А вы что хотели бы?…

— Прежде всего — один вопрос. Вы хорошо знаете в лицо эту Верочку, о которой говорила Прасковья Никитична?

— Конечно. Она жила у нас несколько дней.

— Тогда поглядите на эту фотографию и скажите, она ли это?

И Юрий протянул ему снимок.

Возглас изумления вырвался у Александра Парамонова.

— Она! Она! Но что же с ней? Почему такой снимок…

— Ее нашли застреленной на окраине Энска. Мне поручено следствие по этому делу. Очень прошу сообщить все, что вы знаете об этой девушке.

Вечером того же дня Юрий выехал из Орежска.

Погода, начавшая меняться еще с утра, окончательно испортилась. Хмурое небо быстро темнело; холодный ветер задувал в открытое окно вагона, заносил брызги дождя. Юрий поднял стекло, и оно тотчас же запестрело косо бегущими струйками.

В поезде включили свет. Сразу в вагоне стало уютнее и как будто даже теплее. Пассажиры, сидевшие до того неподвижно, завозились, устраиваясь на ночь.

Вагон был «комбинированный», и Юрию досталось сидячее место в углу возле столика. Это, впрочем, не очень огорчило его. Спать не хотелось, а сидя с полузакрытыми глазами, прислонясь к стенке и мерно покачиваясь в такт с перестуком колес, легче было перебирать в памяти и приводить в порядок все впечатления последних дней.

Живо вспомнилось, как несколько дней назад вместе с врачом он сидел в больнице около кровати неизвестной девушки, дожидаясь, когда сознание вернется к ней и можно будет допросить ее… Часы проходили за часами; врач сокрушенно качал головой и разъяснял, что при такой тяжелой травме головного мозга трудно рассчитывать на благоприятный исход, но Юрий не терял надежды. Он пристально смотрел в темное рядом с марлевой повязкой лицо, и ему казалось, что он улавливает легкое дрожание ее бледных запекшихся губ. Несколько раз наклонял ухо к самому рту девушки, надеясь разобрать хотя бы одно произнесенное в бреду слово.

И вот расслышал какую-то одну фразу, все время повторявшуюся среди невнятного бормотания умирающей. И от этого частого повторения слова приобрели наконец смысл. «Беловодская, сорок восемь», — явственно услышал Юрий и тотчас же записал эти слова в свой блокнот. Похоже, это был чей-то адрес, крепко врезавшийся в память… Но больше ему ничего не удалось разобрать. Через сутки девушка умерла, так и не придя в сознание.

«Беловодская, 48» — был единственный ключ к тому, чтобы установить личность неизвестной. Ее нашли на рассвете 27 сентября на окраине города, вблизи виадука, переброшенного через железнодорожное полотно, с пулевой раной в голове. По-видимому, она была ограблена — все карманы пальто вывернуты, а сумочка валялась рядом совершенно пустая, — хотя по ветхому платью трудно было предположить, чтобы она имела при себе какие-либо ценности. Никаких документов у нее не оказалось, и только при вторичном, более тщательном, осмотре места происшествия Юрий нашел на земле железнодорожный билет с компостером от 25 сентября, приобретенный на станции Орежск. Справившись с расписанием поездов, он установил, что девушка приехала из Орежска накануне во второй половине дня. Убийство же, как сообщил врач, произошло около полуночи. Где пробыла девушка эти несколько часов, было неизвестно.

Слова, произнесенные в бреду, побудили Юрия немедленно связаться по телефону с Орежским управлением милиции. Какова же была его радость, когда он узнал, что в Орежске действительно имеется Беловодская улица, а на ней дом под номером 48. В этом доме проживало семейство Парамоновых — владелица дома, Прасковья Никитична Парамонова, вдова, ее сын Александр Дмитриевич, преподаватель средней школы, с женой Анастасией Ивановной и дальняя родственница, старушка. Первым вопросом Юрия было — в Орежске ли в настоящее время Анастасия Ивановна: из всех обитателей дома № 48 она одна могла бы оказаться потерпевшей. Ему обещали навести справку и, через два часа, когда он позвонил в Орежск вторично, сообщили, что Анастасия Парамонова, работающая счетоводом в какой-то артели, жива и здорова и никуда из города не отлучалась.

Юрий решил немедленно выехать в Орежск, захватив фотографию, снятую с убитой девушки. Его начальник, товарищ Верховский, очень заинтересовавшийся загадочным убийством, дал несколько советов, как вести расспросы. И вот расспросы увенчались успехом. Он не только установил личность убитой, но и узнал — к кому и зачем приехала Вера Ковалева в Энск. Но кто же такой этот Кузьмин и имеет ли он какое-либо отношение к убийству? На всякий случай Юрий позвонил перед отъездом из Орежска Верховскому и сообщил ему результаты своей поездки.

Если бы только можно было вычеркнуть эти сутки, которые предстояло провести в пути, и перенестись в Энск!…

5. ГДЕ ВОДЯТСЯ КОЛИБРИ?

Следователь Верховский с нетерпением ждал возвращения своего помощника. Из краткого, но обстоятельного доклада Юрия, переданного накануне по телефону, он сделал заключение, что дело может быть гораздо серьезнее, чем казалось.

Было около полуночи, когда в дверь кабинета постучали, и на пороге появился Юрий Стрельцов. Не раздеваясь, он подсел к столу и подробнейшим образом рассказал обо всем, что сообщили ему в семье Парамоновых.

Верховский внимательно слушал, делая изредка пометки в своем блокноте.

— Теперь моя очередь, — начал он, когда Юрий замолчал. — Послушайте, что удалось узнать мне. Кузьмин, которого разыскивала наша Верочка, действительно находился в лагере перемещенных лиц. Он репатриирован около года назад, работает сейчас на заводе сельскохозяйственных машин и проживает в рабочем поселке, неподалеку от виадука. И как раз в конце дня 26 сентября адресный стол выдал какой-то гражданке справку об этом человеке. Таким образом, звенья нашей цепи понемногу начинают смыкаться. Но вот, что самое главное: через два дня после убийства Ковалевой, точнее — позавчера утром, группа работников завода выехала в Москву, а оттуда — в Германию, а с ней — и наш Кузьмин… Этой командировки, как мне сообщили, он добивался давно. Не кажется ли вам, что между убийством девушки и отъездом ее друга имеется некая связь?

— Его можно еще догнать… и задержать, если нужно. Они будут в дороге не менее четырех дней.

— Совершенно верно. Но об этом после. Давайте сначала разберемся, что нам известно в этом деле и что пока остается неясным.

Верховский встал из-за стола и прошелся по кабинету. Юрий, хорошо знавший привычки своего начальника, приготовился слушать один из тех «анализов фактов», которые всегда восхищали его.

— Итак, начнем. Двое живут долгое время в фашистском плену, а потом среди перемещенных. Наконец, им удается в разнос время репатриироваться. Вы сказали, что они уговорились узнать друг о друге у Парамоновых, в Орежске. Очень хорошо. Но почему же тогда этот Кузьмин, вернувшийся на родину первым, так и не удосужился за целый год сообщить о своем местопребывании в Орежск, как было условлено? Не странно ли это?

— Разумеется, странно. Парамоновы тоже были удивлены… И если бы Александр Парамонов не вспомнил, что еще перед войной Кузьмин сообщал ему о своем направлении на Энский завод, — Верочка не поехала бы сюда…

— Запомним эту первую неясность и пойдем дальше. Девушка приезжает в Энск. Прямо с вокзала она идет в адресный стол и узнает там адрес своего друга.

Обрадованная, спешит за город, в рабочий поселок. Встретилась ли она там с Кузьминым или нет — этого мы пока не знаем. Известно только, что, пробыв где-то до поздней ночи, она возвращается пешком в город и около виадука, не успев перейти через железнодорожное полотно, подвергается нападению. Вариант с ограблением отпадает. Вы говорите, что ничего ценного при ней не было?

— Да. Александр Парамонов даже ссудил ей немного денег на дорогу…

— Вот видите. А между тем из сумочки ее взято все, что там находилось. Убийце понадобилось, чтобы личность девушки нельзя было установить. Заметьте это обстоятельство. Оно чрезвычайно важно. Дальше. Можно признать за бесспорный факт, что бедняжка возвращалась в город в ужасном состоянии…

— Почему вы так думаете?

— Перед ней было хорошо освещенное шоссе. Но она пошла не прямо, через виадук, а свернула почему-то вниз, под арки, где даже и прохода на другую сторону нет… Так неразумно поступить можно только при крайнем расстройстве чувств. Или…

— Или?

— …или она хотела спрятаться от преследования. Может быть, даже видела, что ее догоняют. Чувствовала, что жизнь ее висит на волоске! Как вам кажется, похоже все это на радостную встречу с другом, ради которой она так крепко запомнила условленный адрес, что даже перед смертью, в бреду, твердила его?…

Верховский подошел к столу и выпил стакан воды. Юрию редко приходилось видеть своего начальника в таком волнении.

— За всем этим, Юра, может оказаться большая гнусность! Да… Однако будем продолжать. Что такое этот

Кузьмин?… После вашего разговора по телефону из Орежска я побывал на заводе и побеседовал кое с кем из его сослуживцев. Ничего плохого о Кузьмине сказать они не могли. Наоборот! Очень общительный парень, активный комсомолец… А его рассказы о мытарствах, которые пришлось испытать ему в плену, просто нельзя было слушать без волнения. Между прочим, Кузьмину удалось каким-то образом даже сберечь свой комсомольский билет… Словом, ничего подозрительного как будто нет. Разве вот только то, что он очень уж настойчиво упрашивал включить его в состав бригады, отправляющейся в Восточную Германию. Но, вообще говоря, в желании прокатиться за границу нет ничего предосудительного. И все-таки, именно это обстоятельство обратило на себя внимание многих… и прежде всего — начальника цеха, где работал Кузьмин, — товарища Григорова. Он сам признался мне в этом и прибавил, что даже поделился своим подозрением с главным инженером, поехавшим с бригадой. Но слушайте дальше: естественно, я поинтересовался, не знает ли товарищ Григоров, где был и чем занимался Кузьмин вечером 26-го… И вот что он сообщил мне: как раз в этот вечер они шли вместе с завода, и Кузьмин пригласил своего начальника зайти к нему на чашку чаю, но, когда они уже поднялись по лестнице, соседка сообщила Кузьмину, что в его отсутствие какая-то женщина справлялась о нем… и, наверно, зайдет еще. Григоров из скромности отказался от приглашения и распрощался с Кузьминым. Таким образом, мы точно знаем, что Вера Ковалева разыскивала Кузьмина и была в рабочем поселке… неизвестно только, как я уже говорил, состоялась ли их встреча. Но если и состоялась, то наверняка известно, что Кузьмин в это время был в своей квартире один и, более того, был уже предупрежден, что его разыскивает женщина.

Верховский сделал паузу и снова отхлебнул несколько глотков из стакана.

— Вот, Юра, мы и дошли до самого главного… Как видите — весь путь несчастной девушки прослежен шаг за шагом… от вокзала в Орежске до квартиры Кузьмина. Но что произошло затем? Об этом может рассказать только вот эта штучка… Поглядите-ка.

И он протянул Юрию крошечный кусочек металла, завернутый в папиросную бумагу.

— Пуля? — шепотом спросил Юрий, чувствуя, что волнение Верховского начинает передаваться и ему.

— Да, пуля, извлеченная при вскрытии. И не простая, а разрывная. Но обратите внимание на ее размер! Мне известно только одно такое оружие: это пистолет «Колибри», дамский пистолет, как его называют… Немногим больше спичечной коробки. Игрушка! И тем не менее — смертельное оружие. А спрятать и провезти его можно в любом месте — в куске туалетного мыла, в выдолбленном каблуке башмака… Может быть, хотите знать, где изготовляются эти игрушки? Да в той же самой стране, где водятся и птички колибри… Кстати, в каком лагере рассталась Верочка со своим другом Кузьминым?

— В лагере Брюккенау. В американской зоне оккупации…

— Ну, вот. Как видите — все дороги ведут в Рим. Такую «игрушку» мог иметь при себе только человек, побывавший за границей, да к тому же имевший близкую связь с заокеанскими господами… Итак, вот результат: девушку убил тот, кому надо было во что бы то ни стало помешать ее встрече с Кузьминым, либо…

— Сам Кузьмин?…

— Да. Но что же произошло такое, что превратило друга и возлюбленного Веры Ковалевой в ее убийцу?…

Вот где загадка, дорогой мой! И решить эту загадку — наш долг. Мне кажется, Юра, что мы с вами напали на след матерого врага. Давайте пока кончим на этом. Идите отдыхайте… уже второй час. А завтра, вернее, утром, прошу,— зайдите ко мне пораньше… Ну, скажем, часов в семь. Не позднее.

— А как же…

— Вы насчет Кузьмина? Не беспокойтесь, в это время они в лучшем случае будут подъезжать к Смоленску… и в случае чего — телеграмма догонит поезд. Да, еще один вопрос. Вы ведь неплохо, как будто, владеете немецким языком?

— Да, и английским тоже. Впрочем, слабее, чем немецким, а что?

— Так. Может пригодиться для дела. Ну, всего вам хорошего! Отдыхайте. До семи!

— Есть — отдыхать до семи, товарищ начальник!

И крепко пожав руку Верховскому, Юрий вышел из кабинета.

Как только дверь закрылась за юношей, Верховский снял трубку телефонного аппарата и заказал срочный разговор с Москвой.

На следующий день Юрий явился к Верховскому гораздо раньше назначенного срока. Ему не терпелось узнать, какое новое поручение даст ему начальник.

Верховский был уже у себя. Вернее, он никуда и не уходил из кабинета… В комнате было накурено, на письменном столе стоял недопитый стакан крепкого чая. Струйки сизого дыма, плыли в воздухе, уходя в форточку, открытую, видимо, только что…

— Вы всю ночь не спали, Сергей Петрович! — невольно вырвалось у Юрия при виде Верховского, сидевшего за письменным столом.

— Ну, подумаешь, беда какая! — улыбнулся Верховский. — Садитесь и слушайте хорошенько.

Он потянулся к папиросному коробку, лежавшему подле чернильного прибора, но коробок оказался пуст. И Юрию стало вдруг ужасно досадно, что сам он не курит и у него нет при себе папирос…

— Итак, дорогой, дело вот в чем. Надо догнать Кузьмина. И сделать это поручается вам. Вы поедете вместе с ним в Германию…

— Я?!

— Вы. Чему удивляетесь? За время работы у нас вы зарекомендовали себя неплохо, и думаю, что вполне справитесь и с этой операцией. В общем, я выдвинул вашу кандидатуру, и она принята. Вы будете включены в состав бригады машиностроителей в качестве переводчика. Собирайтесь скорее. Я уже узнавал в аэропорте: самолет в Москву вылетает в 9 утра. Через пару часов вы будете на Внуковском аэродроме… В Москве зайдете в Министерство и у товарища Васильева, комната 211, — запишите! — получите все необходимые документы. И тотчас же вылетаете дальше. Маршрут бригады известен; вы сможете присоединиться к ним либо в Бресте, либо, в крайнем случае, — в Варшаве. Едут они московским экспрессом, вагон 7. Разыщите прежде всего начальника группы, — фамилия его Березин, Петр Савельевич, — и передайте ему вот это письмо. Главное, не выпускать из виду этого Кузьмина… Вообще же действуйте сообразно обстоятельствам.

6. ФЛАГ РОДИНЫ

В маленьком итальянском порту на побережье Тирренского моря шла разгрузка двух американских транспортов. Могло показаться странным, что океанские суда, миновав Неаполь, подошли именно сюда, хотя у причала с одним-единственным портальным краном едва хватило места для разгрузки только одного судна; другое, в ожидании своей очереди, вынуждено было стоять на внешнем рейде. Но, по-видимому, те, кому предназначался груз, руководствовались прежде всего соображением — поменьше обращать на себя внимания.

Работа шла круглые сутки, и так как портовых рабочих не хватало, в помощь им были привезены откуда-то на грузовиках с полсотни человек в полувоенном и довольно-таки поношенном обмундировании. Почти все они плохо знали итальянский язык и потому держались особняком от остальных рабочих. Распоряжались этими людьми несколько американских солдат, и односложные команды были, как видно, отлично понятны им.

Когда первый транспорт был разгружен и его место у стенки заняло второе судно, произошло событие, взволновавшее все население маленького приморского городка. Приближался вечер. Солнце склонилось к горизонту, опаловые полосы легли на бирюзовую гладь моря, и отроги Калабрийских Аппенин вдали подернулись туманом. На берегу, пустовавшем в часы полуденного зноя, появились гуляющие. Особенно оживленно было на окраине города, в рыбачьем поселке; возле вытянутых на отмель лодок и баркасов уже зазвенел бубен, и начали собираться в кружок парни в черных безрукавках. Сначала никто не обратил внимания на небольшой пароход, огибавший мол. Но когда судно приблизилось настолько, что можно было разобрать цвета его флага, развевавшегося на кормовом флагштоке, смутный гул прошел по толпе; взоры всех устремились в сторону моря, и слово «soviet», понятное на всех языках мира, прозвучало тут и там.

— Eviva Russia![1] — раздался чей-то звонкий голос, тотчас же подхваченный десятками других голосов. И, как бы отвечая на это приветствие, советское судно, бросив якорь, повернулось к берегу левым бортом, и красный флаг его, освещенный лучами заходящего солнца, еще ярче заполыхал на фоне вечернего неба…

Рабочие, тащившие тюки и ящики по сходням американского транспорта, громкими криками приветствовали появление советского судна. Многие из них, не обращая внимания на окрики солдат, побросали свою ношу, и, махая кепками, сгрудились у причальной стенки. Прошло не менее получаса, пока охране удалось водворить порядок. Вереница людей снова потянулась по сходням.

Только один грузчик (из тех, кого привезли под охраной американских солдат), точно завороженный, продолжал стоять с обнаженной головой и неотрывно глядел на пароход, к борту которого уже подходила сторожевая моторка. Охранник подскочил к нему и ударил прикладом автомата… Худое, черное от загара лицо грузчика исказилось злобой; сжав кулаки, он обернулся к солдату, но сдержал себя, и, нахлобучив фуражку, медленно пошел к сходням.

…Южные ночи темны. Огни рейдеров освещали палубу, по которой сновали взад и вперед люди, разгружавшие судно. Охрана торопила рабочих, едва державшихся на ногах от усталости. В суматохе никто из солдат не заметил, как один грузчик, пробегая по сходням, вдруг оступился и, даже не вскрикнув, упал в черную щель между бортом судна и причалом. Товарищ его, шедший сзади, остановился было и хотел позвать на помощь, но сообразил, что спасти беднягу не удастся, и, безнадежно махнув рукой, побрел дальше.

К рассвету разгрузка была закончена, и транспорт отдал концы. Немногим позже снялся с якоря и советский пароход, пополнив запасы продуктов свежими фруктами, в изобилии доставленными жителями городка.

Гористые берега Калабрии уже скрывались в гуманной дали, когда в каюту капитана советского парохода явился вахтенный и доложил, что на баке, между бунтами каната, обнаружен человек. Он хорошо говорит по-русски и умоляет оставить его на судне…

— Уверяет, что русский и бежал из американского лагеря перемещенных лиц, — добавил вахтенный, — но сказать можно все…

— Разумеется. А на судно он попал как?

— Добрался вплавь, ночью, и влез по якорной цепи через клюз.

— Смелый парень! А ну-ка, давайте его сюда…

7. ПАРИКМАХЕРСКАЯ В ГРОСЕНГАЙНЕ

Однажды утром в парикмахерскую герра Мюллера, помещавшуюся на главной улице саксонского городка Гросенгайна, неподалеку от вокзала, зашел человек. Погода стояла пасмурная, холодная, но на посетителе не было ни пальто, ни даже шляпы.

— Пренеприятная история, — сказал человек, подсаживаясь к старику, читавшему в ожидании своей очереди газету. — Отстал от поезда! Приходится ждать следующего… Скажите, тут можно курить?

Говорил он по-немецки с сильным акцентом, хотя и вполне свободно. Последнюю фразу произнес нарочито громко, обращаясь, по-видимому, не столько к старику, сколько к хозяину, работавшему над шевелюрой толстяка, безучастно смотревшего на свое отражение в зеркале и готового, казалось, вздремнуть до конца сеанса…

Услышав этот вопрос, герр Мюллер быстро обернулся и внимательно оглядел говорившего.

— Могу предложить хорошую сигару, — отвечал он, медленно выговаривая каждое слово.

— Благодарю. Я курю папиросы, — в тон ему произнес посетитель и вынул из кармана пиджака коробок с изображением скачущего горца…

— О-о! — расплывшись в улыбке, сказал старик, оторвавшись от своей газеты. — У господина русские папиросы… хорошая марка!

— Я и сам русский, — улыбнулся посетитель. — Берите, прошу вас.

— Премного обязан! — Старичок взял из коробка одну папиросу, потом с виноватым видом взял другую и бережно спрятал в жилетный карман. — О, русские не помнят зла! Когда они пришли в наш город, моя жена, фрау Луиза, плакала и молилась — нас пугали, что русские будут жечь дома… и все отберут… Но у нас жил русский офицер, и он не сказал ни одного грубого слова, и когда встречался со мной, всегда предлагал папиросу… вот эти самые — Каз-бек…

— Прошу вас! — герр Мюллер тряхнул белоснежной салфеткой и указал на освободившееся кресло.

— Но, кажется, очередь не моя…

— О, что вы, — заторопился старичок. — Мне же не к спеху… Пожалуйста… я рад услужить русскому господину.

Герр Мюллер — мастер своего дела, и не прошло и пяти минут, как посетитель был чисто выбрит, причесан, освежен одеколоном. Но, видно, торопливость не приводит к добру: когда оставалось только сдернуть салфетку с плеч клиента, герр Мюллер неосторожным движением столкнул с подзеркальника чашечку с взбитой мыльной пеной — и прямо на колени «русскому господину»…

— Мой бог! — в ужасе вскричал парикмахер. — Прошу прощения! Такая неосторожность… Пожалуйста, вот сюда… — Он почтительно указал на дверь, завешенную портьерой. — Одну минуту!

И схватив со столика щетку и стакан с водой, герр Мюллер кинулся вслед за своим клиентом.

Старичку, ожидавшему очереди, определенно не везло. Чистка костюма посетителя требовала, по-видимому, порядочно времени. Отложив газету, старичок прошелся по комнате. Поравнявшись с дверью, которую хозяин впопыхах не притворил плотно, он вдруг остановился и прислушался к доносившимся голосам.

— Странно, — прошептал он. — Очень странно!

За дверью послышались шаги, и старичок поспешно вернулся на свое место, к столу.

Герр Мюллер вышел в сопровождении посетителя. Кланяясь и извиняясь, он проводил «русского господина» до выхода из парикмахерской и даже постоял с минуту на пороге, пока тот не скрылся за поворотом улицы.

Потом, вернувшись в залу, вежливо пригласил старичка занять место перед зеркалом.

…Через полчаса старичок, побритый и подстриженный в парикмахерской герра Мюллера, медленно шагал, опираясь на трость, по улице, становившейся все шумнее и люднее. По правилам, ему давно уже пора было бы вернуться домой, где ожидала его фрау Луиза, но какая-то назойливо прицепившаяся мысль не давала покоя старичку.

«Странно, — думал он. — Странно и непонятно, почему герр Мюллер и русский господин разговаривали между собой по-английски?…»

Группа работников Энского машиностроительного завода прибыла к месту своего назначения — в маленький немецкий городок на границе Восточной и Западной зоны. Дорога обошлась без каких-либо происшествий, если не считать того, что на станции Гросенгайн двое из группы отстали от поезда. Впрочем, через несколько часов, в Дрездене, где была пересадка, оба они догнали эшелон, так что начальник группы, ехавший в другом вагоне, даже не заметил их отсутствия.

Один из отставших был переводчик Стрельцов, присоединившийся к группе в Бресте. Второй — молодой инженер Михаил Кузьмин.

Вечером в номер гостиницы, занятый начальником группы, — главным инженером завода, — кто-то тихо постучался. Петр Савельич отворил и увидел на пороге Юрия.

— Что нового? — спросил он.

Юрий бросил быстрый взгляд вдоль коридора и, убедившись, что он пуст, плотно прикрыл за собой дверь.

— Кузьмин нарочно отстал в Гросенгайне.

— Да? Вы в этом уверены?

— Совершенно уверен. Он имел полную возможность сесть, и все же дал поезду уйти. Я в тамбуре стоял и все видел. Во время остановки он прошел в буфет. Когда дали звонок, он выглянул из дверей вокзала, но увидел, что поезд еще стоит, — и спрятался. Тогда и я спрыгнул… и стал следить.

— Ну, и что же?

— Сначала он ходил по платформе и спрашивал у дежурного, когда пойдет следующий поезд на Дрезден. Предъявлял свои документы… Потом, узнав, что в его распоряжении около двух часов, пошел бродить по городу. Я, разумеется, за ним. Народу на улице было мало, и я ни разу не потерял его из виду.

— Заходил он куда-нибудь?

— Да, в парикмахерскую. Но зато пробыл там довольно долго… хотя очереди особенной и не было. Потом вернулся на вокзал. Здесь мы и встретились.

— Что он говорил вам?

— Ничего особенного. Посмеялся. «Товарищ по несчастью… будет нам теперь взбучка». Вот и все. На всякий случай я снесся с дрезденской комендатурой. Пусть заинтересуются этой парикмахерской. Верховский тоже поставлен мною в известность… Кстати, у вас нет никаких новых указаний от него?

— Пока нет.

Петр Савельич помолчал с минуту, задумавшись.

— Василий Антонович был прав. Парень этот ведет себя подозрительно. Ну, что ж, товарищ Стрельцов… продолжайте свои наблюдения. В случае чего, я немедленно сообщу вам. Вы где поместились?

— Конечно, в одном номере с Кузьминым. Там еще несколько человек из наших.

— Отлично.

…Когда Юрий выходил из номера, ему показалось, что в конце коридора мелькнула чья-то фигура. «Неужели подслушивал, гад?» — подумал Юрий и почти бегом бросился в этом направлении, но за поворотом не увидел никого, кроме дежурного лифтера.

Кузьмина он нашел в номере за чтением газет, купленных в дороге.

Весь следующий день был посвящен ознакомлению с заводом, на котором предстояло работать русским машиностроителям. Вместе с другими Кузьмин внимательно осматривал оборудование и, пользуясь своим знанием немецкого языка, подолгу беседовал с рабочими. Юрий, владевший немецким языком настолько, чтобы понимать беглую речь, старался находиться во время этих разговоров где-нибудь поблизости, но не заметил ничего подозрительного.

Вечером осматривали город. Как уже упоминалось, он был расположен почти у самой демаркационной линии; границей зоны служило большое озеро на северной окраине городка, где находился густой парк, подходивший вплотную к самому берегу озера. На противоположном берегу хорошо видны были жилые дома и корпуса каких-то промышленных предприятий.

Юрий подумал, что парк — наиболее уязвимый участок пограничной полосы. Ширина озера в этом месте, как он определил на глаз, не превышала 300—350 метров. Ночи стояли безлунные, и хороший пловец, умеющий долго держаться под водой, мог бы легко преодолеть, никем не замеченный, это расстояние.

Уходя из парка, Юрий заметил, что Кузьмин отстал немного. У него потухла папироса, и он никак не мог зажечь на ветру спичку… Юрий подошел и щелкнул своей зажигалкой. Кузьмин закурил, поблагодарил, и они вместе пошли догонять товарищей.

Однако прежде чем направиться к выходу, Юрий огляделся вокруг и увидел, что с того места, где стоял Кузьмин, хорошо был виден сторожевой пограничный пост, расположенный у лодочной пристани на берегу озера…

8. КОНЕЦ КАРЬЕРЫ МИСТЕРА БЛЭКА

Проворный «виллис» мчался на предельной скорости по дрезденской автостраде. Ветер с дождем хлестал навстречу, заставляя двух седоков плотнее кутаться в свои дождевики. Но вот впереди замелькали желтые огоньки, и машина, сбавив ход, нырнула в одну из улочек городка. У ярко освещенных окон кафе шофер на минуту остановился, чтобы спросить у выходившего на улицу горожанина, где находится гостиница.

Оказалось, что гостиница — тут же, рядом, за углом. Шофер собрался было снова дать газ, но один из седоков положил ему руку на плечо.

— Не надо, товарищ… Ожидайте нас здесь. Мы и так дойдем. Пошли, Михаил Евграфович! — обратился он к своему спутнику и прибавил, когда оба они завернули за угол: — Не стоит обращать на себя внимание… Пешеход ночью не так приметен, как машина.

Через несколько минут они уже находились в вестибюле гостиницы. Справившись, где проживает русский инженер Березин, старший из приехавших вошел в кабину лифта. Его спутник, молодой человек с очень худым, изможденным и сильно загоревшим лицом, последовал за ним.

Петр Савельич, поздно вернувшийся в этот вечер с завода, уже спал. Негромкий, но настойчивый стук в дверь поднял его с постели. Накинув пальто, он пошарил рукой по стене, нашел выключатель, зажег свет. Стук повторился. Петр Савельич открыл дверь и с удивлением увидел в коридоре двух незнакомых ему людей в дорожных плащах.

— Что вам угодно? — осведомился он по-немецки.

— Мы к вам, Петр Савельич, — шепотом отвечал по-русски один из незнакомцев. — Я — Верховский, — прибавил он, проходя в номер.

— Товарищ Верховский? Очень рад познакомиться! Стрельцов передал мне ваше письмо. Мы вместе с ним наблюдаем за этим Кузьминым… Вы знаете, — в дороге он отстал для чего-то на одной станции…

— Знаю, в Гросенгайне. Но об этом потом… Очень прошу вас: нельзя ли сейчас же позвать Стрельцова к вам в номер, но под каким-нибудь благовидным предлогом, чтобы не вызвать подозрение.

Петр Савельич подумал с минуту.

— Я позвоню коридорному, скажу, что понадобилось перевести или написать что-нибудь по-немецки.

— Отлично. Звоните. А мы с товарищем пока побудем в соседней комнате. Не надо, чтобы коридорный видел нас…

Юрий только что собирался раздеваться, когда коридорный, зайдя в их номер, сообщил, что начальник группы требует переводчика Стрельцова к себе.

Бросив взгляд на соседнюю койку, на которой уже спал, завернувшись с головой в одеяло, Кузьмин, — Юрий захватил с тумбочки полевую сумку, в которой носил, на всякий случай, словари, и пошел в номер к Петру Савельичу.

Первым, кого он увидел, открыв дверь, был товарищ Верховский, сидевший у стола рядом с главным инженером. В номере был и еще кто-то, но Юрий, пораженный внезапным приездом своего начальника, не обратил на него внимания.

— Ну, Юра, — сказал Верховский, крепко пожимая руку молодому человеку, — могу вас поздравить. Знаете, кем оказался ваш гросенгайнский парикмахер? Это — будем говорить дипломатическим языком — не кто иной как резидент одной иностранной державы, весьма заинтересованный всем, что делается в нашем отечестве… Ваше сообщение помогло разоблачить его… И вот что интересно: в тот же день один старик-немец явился к советскому коменданту в Гросенгайне и рассказал, что хозяин парикмахерской Мюллер беседовал о чем-то с приходившим к нему «русским господином» на чистейшем английском языке… О чем говорили они, старик не понял, но явственно слышал, как парикмахер называл «русского господина» мистером Блэком.

— Вот так история! Значит, наш Кузьмин…

— Именно так. Он такой же русский, как я папа римский… Правда, от Мюллера покамест ничего не удалось узнать, но факт налицо: при обыске были найдены шпионские донесения, переданные ему нашим молодчиком. Кстати, где он сейчас?

— Спит в своем номере. Наши койки рядом…

— Хорошо, пусть спит пока. А теперь — разрешите познакомить вас…

Он указал на человека, сидевшего поодаль в кресле:

— Знакомьтесь, Юра, и вы, Петр Савельич… Это Михаил Евграфович Кузьмин… настоящий Кузьмин! Как видите, мы сразу же напали на правильный след.

И Верховский кратко рассказал о бегстве Кузьмина из американского лагеря.

— Товарищ Кузьмин, — прибавил он, — давно уже сообразил, что его документами воспользовались для засылки шпиона в нашу страну… и что искать этого шпиона следует скорей всего в Энске. Вот почему мы и встретились с ним. Теперь остается еще установить, кто этот оборотень. Петр Савельич! Нет ли у вас его фотографии?

— Его личное дело со мной. Сейчас посмотрим.

Он достал из ящика стола несколько папок и быстро разыскал личный листок с приклеенной в правом углу фотографией. Кузьмин поднес ее к лампе.

— Так и есть! — глухо проговорил он. — Майор! Русский майор, который расспрашивал меня… О, подлецы!…

Он закрыл лицо руками.

— Две недели… только две недели… Вернись я на две недели раньше — и Верочка была бы жива, а этот негодяй…

— Ну, вот что, — Верховский резко поднялся со стула. — Хватит ему разгуливать на свободе. Юра! Возвращайтесь в свой номер и не спускайте глаз с молодчика. А я сообщу сейчас в комендатуру. Оружие с вами?

— Да…

— Я тоже пойду, — сказал Кузьмин. Губы его дрожали, но глаза были сухи и жестки, и морщина между бровями обозначалась еще резче.

Верховский не стал удерживать его.

Одной минуты было достаточно Юрию и Кузьмину, чтобы спуститься на второй этаж, где помещались номера, занятые русскими машиностроителями. Держа пистолет наготове, Юрий толкнул дверь.

Койка соседа была пуста.

Двое других рабочих крепко спали. Разбуженные Юрием, они не могли ничего сказать, впрочем, с того времени, как Юрий вышел из номера, прошло не более четверти часа и беглец не мог уйти далеко.

Бросились к привратнику, но тот заверил, что никому не открывал входной двери. Наконец, напали на след: в уборной нижнего этажа было выдавлено стекло в окне, выходившем во двор.

— Скорее в парк! — крикнул Стрельцов, выбегая вместе с Кузьминым на улицу. — Наверняка, он попытается перебраться на ту сторону озера, к своим… Я знаю дорогу… скорее!

…Темная, осенняя ночь изредка прорезывалась далекими, беззвучными зарницами. Накрапывал дождь. Ветер налетал порывами, то стихая совсем, то поднимая тревожный шум в вершинах вековых лип, срывал пожелтевшие листья и швырял их на мокрый булыжник мостовой.

Юрий и Кузьмин бежали вдоль стен, высоких, слепых и, казалось, вымерших зданий. Вдруг Кузьмин радостно вскрикнул: впереди, при свете уличного фонаря, мелькнула торопливо шагавшая фигура. Значит, Юрий был прав, и беглец действительно направлялся в сторону парка.

Они побежали быстрее, думая только об одном — не упустить его из виду, не дать юркнуть незамеченным в какую-нибудь подворотню…

И вдруг фигура исчезла. Юрий бросился вперед, первым добежал до угла и понял, в чем дело. Прямо перед ним, через улицу, виднелась невысокая ограда какого-то сада. Он успел даже расслышать шорох удаляющихся шагов.

Перебежать улицу и перелезть ограду было для Юрия и Кузьмина делом одной минуты. Но тут они очутились в непроглядной тьме, шаги впереди затихли, приходилось идти наугад… Несколько раз колючие живые изгороди преграждали им дорогу и приходилось продираться через них. Но вот деревья расступились, раздались по обе стороны, и они очутились на просторной лужайке с каменным бассейном фонтана посередине. Стало светлее. Между стволами мелькали желтые, дрожащие огоньки… Еще несколько шагов — и перед ними открылась черная гладь озера, едва освещенная редкими огнями на противоположном берегу.

И почти тотчас же донесся откуда-то легкий всплеск…

— Стой! — закричал Юрий и тотчас же понял свою ошибку: услышав окрик, человек поплыл еще быстрее…

— Не уйдет, — злобно прошептал Кузьмин. — Зовите на помощь, — крикнул он Юрию, и в то время, как Стрельцов бросился через заросли влево, к пристани, где должны были находиться немцы-сторожа, — он в несколько прыжков достиг края обрыва, скинул ботинки, пиджак и с разбега прыгнул в воду.

В темноте трудно было разглядеть что-либо, но впереди явственно слышались всплески, и Кузьмин поплыл в этом направлении. Все мускулы его были напряжены страшным усилием воли, как в ту ночь, когда он, спрыгнув со сходней в черную щель между причалом и бортом судна, плыл в такой же вот непроглядной темноте, думая только об одном — как бы добраться до стоящего на рейде советского парохода…

Еще несколько взмахов, и он поравнялся с беглецом и схватил его за рукав рубашки. Завязалась борьба. Удары сыпались с обеих сторон, но, попадая в воду, теряли свою силу… Вскидываясь порой на поверхность воды, Кузьмин слышал раздававшиеся на берегу голоса. Значит, подмога близка!… Вдруг он почувствовал, что грузное, отчаянно барахтавшееся тело врага как-то сразу ослабло, обмякло, выскользнуло из его рук и камнем пошло вниз, на дно. Очевидно, один из ударов оглушил беглеца…

«Так нет же! Не будет тебе, гаду, легкой смерти!» — не то вскрикнул, не то подумал Кузьмин и, набрав побольше воздуха, нырнул, схватил утопающего за волосы и потянул на себя, но острая боль заставила его разжать пальцы. Не понимая еще, что случилось, он инстинктивными ударами ног вытолкнул себя из воды, вздохнул и хотел было снова нырнуть, как вдруг яркий луч прожектора ударил ему в глаза, потом скользнул вправо и протянулся широкой светлой полосой через все озеро. Кузьмин увидел далеко впереди вынырнувшего из воды человека.

Он понял хитрость врага, намеревался опять пуститься в погоню, но почувствовал, что слабеет… Из правой руки, перерезанной повыше кисти, текла кровь; начался звон в ушах, перед глазами поплыли радужные круги…

Все же у него хватило сил перевернуться на спину, в таком положении легче было удержаться на поверхности…

С болью пронеслось в голове:

«Уйдет… неужели уйдет?…»

Частый, нарастающий звук мотора заставил его открыть глаза.

Мимо, приподнявшись на редане, пронеслась моторная лодка с людьми. Лучи ее фар осветили далеко вперед поверхность озера.

Кузьмин услышал голос Юрия, кричавшего что-то по-немецки. Выполняя его приказание, моторист круто повернул, и лодка, описав полукруг, пошла наперерез плывшему впереди человеку…

— Нет! Шалишь! Не уйдешь!… Теперь не уйдешь! — радостно вскрикнул Кузьмин, изо всех сил выгребая здоровой рукой.

Пенистая, сверкающая тысячами искр волна подхватила его, подняла, закачала и бережно понесла к берегу.

Примечания

1

Да здравствует Россия! (итал.).

Content

Петр Прудковский.
Оборотень.
Повесть

1. В ЛАГЕРЕ БЛИЗ БРЮККЕНАУ

2. РАЗГОВОР С МАЙОРОМ

3. НЕЖДАННАЯ ГОСТЬЯ

4. БЕЛОВОДСКАЯ, 48

5. ГДЕ ВОДЯТСЯ КОЛИБРИ?

6. ФЛАГ РОДИНЫ

7. ПАРИКМАХЕРСКАЯ В ГРОСЕНГАЙНЕ

8. КОНЕЦ КАРЬЕРЫ МИСТЕРА БЛЭКА

Примечания