Вольдемар Грилелави

Игла

1. САНЗАДАНИЯ

Флору и фауну пустыню Каракумы сотрясал грохот и шум, парящего над барханами и светящегося единственным огромным глазом с мелькающими огоньками под плоским пузом, темного монстра ночи. Это чудище наводило ужас на ночных обитателей песков, что вышли на охоту в поисках пищи и прохлады. Но его рычащий и грохочущий шум вновь вогнал их в норы, вызывая смятения и сомнения в их голодных мыслях. Как это шумное нечто посмело потревожить их спокойное течение равномерного распорядка суток, когда долгожданная ночь является специально и только для них, чтобы ночные обитатели Каракум смогли спокойно исполнить свои потребности и обязанности по наполнению желудков и щек в запас на будущее. А оно вот посмело в нарушение всех установленных правил и законов. Да еще и перепугало.

Ничего страшного и удивительного в самом этом явлении и не наблюдалось бы, если бы сей факт произошел в светлое время суток под ярким освещением солнца. Шумный зверь знаком и привычен. И старого, испепеленного сединой, зайца скандальным и крикливым летающим монстром, часто и регулярно парящего над его домом-норой, уже не испугать. Для этой твари добыча требовалась более крупная и упитанная. Поэтому на малое ушастое существо он просто внимания не обращал. Всегда пролетал мимо, словно игнорируя само его существование. Пусть себе, мол, бегает и прыгает по пескам, коль больше заняться нечем, да травку жует, если попадется на барханах такая. Больно маловат старый заяц такой громиле, как на обед, так и на ужин. Не сытно и небогато. Так что, серый порядком насмотрелся на это страшилище, и его появлению над барханами и норками не очень-таки испугался.

Но удивился. А удивления в данный момент вызывал факт несоответствия, поскольку этот чудовищный зверь вышел на прогулку после захода солнца. Да еще парит так низко, что не ровен час, и лапой зацепить может. Кто же его поймет в такой момент. А вдруг такое голодное время настало, что и зайцами нынче не брезгуют? Попрыгал старый заяц по бархану, пометался из стороны в сторону, и для большей безопасности на всякий случай нырнул в свою норку. Ох, неспроста все эти ночные пугающие полеты! Даже ему, старому и малограмотному да седому и серому, виделось в деянии летающего зверя явное нарушение определенных параграфов в летных законах и правилах.

Однако нарушать эти писаные законы экипажу вертолета Ми-4 в составе командира Григория Соколова, второго пилота Александра Соляк и бортового механика Рашмаджана Усманходжаева (в экипаже его все звали Мишей, поскольку, пока будешь выговаривать имя, забудешь, чего забыл спросить) вовсе не хотелось. Вот просто солнце не захотело немного переждать и село раньше их. А все правила и законы требовали сделать все наоборот. Хотелось, да вот не успели — светило опередило. Теперь приходится лететь под бледный блеск луны. Хотя, если по-честному, то они уже взлетали после посадки солнца. Но не оставаться, же на ночь в песках посреди пустыни. И пассажиры настоятельно требовали этого взлета в сторону родного порта в городке.

События с самого начала стали развиваться кривобоко, косолапо, скверно и абсолютно неправильно, словно за что-то постоянно цеплялись, спотыкались, тормозились, не желая брать правильный и верный курс. Явно все в этом мире желало толкнуть экипаж на нарушение летных документов, параграфы которых гласят: по ночам разрешается летать только подготовленным и проверенным экипажам на оборудованные для ночных полетов аэродромы или площадки. Ни того, ни другого и даже третьего у экипажа не имелось.

Аэродромчик, расположенный возле поселка городского типа, имел всего на всего небольшую асфальтовую полоску, заканчивающейся махоньким перрончиком. Транспортные проблемы окружающего района он решал успешно, выполнение народнохозяйственных задач обеспечивал. Так что, специально для Гриши с Сашей разбивать ночной старт необходимости не было. Пусть теперь сами выпутываются из лабиринта, куда добровольно и без посторонней помощи забрались. Иногда в целях личной и общественной безопасности требуется проявлять стойкость и принципиальность, а не соглашаться безропотно на всякие там просьбы и уговоры первых встречных и кого попало.

И так, подводя итоги, приходим к неутешительным выводам. Виновники нервных потрясений флоры и фауны обнаружены и опознаны. И все отлично понимают, что здесь имеет место грубое нарушение правила полета, касающегося темного времени суток. В атмосфере отчетливо чувствуется запах озона, предшественника грозы, нависшей над повинными головами. По всем признакам и предположениям ожидается неслабая буря, грозящая потрепать нервы и тела нарушителям.

Однако экипаж спокоен и хладнокровен. В их лицах просматривается лишь предельная осмотрительность и напряженная внимательность. Они думают только о полете и полны уверенности в успешном завершении рейса. А причиной такого спокойствия является вера в свои силы и способности и полнейшая уверенность в отсутствии какого-либо начальства, которого надо бояться, на территории аэропорта. Поскольку такие нежелательные субъекты при имеющихся транспортных возможностях могут появиться в поселке, а стало быть, и в аэропорту, лишь до обеда. Иных вариантов просто в природе не существует.

Да к тому же еще на их стороне и ПВО, по просьбе которого выполняется этот экстремальный полет. И само маленькое начальство аэропорта являлось посредником этого самого ПВО. Тылы прикрыты супер, как надежно. В этом и кроется основная причина олимпийского спокойствия экипажа. Все свои переживания и волнения они перепоручили этим главным виновникам беспокойства флоры и фауны.

— Отдохни, дай мне порулить, — попросил по СПУ (самолетное переговорное устройство) Саша и мягко взялся за рычаги управления.

Гриша плавно потянул ручку управления на себя, подбрасывая вертолет на пятьдесят метров, и передал управление вертолетом Саше. После захода солнца жара малость спала, но температура наружного воздуха упорно не желала снижаться ниже отметки плюс сорок градусов. В пилотской кабине было немного теплей, так как по непонятным законам физики при полете вертолета вперед, почему-то дуло в спину, что способствовало не только возникновению радикулита, но еще и тянуло жарой от работающей аппаратуры, расположенной в хвостовой части вертолета. Абсолютно лишним теплом при данных температурных условиях. И чем шире открываешь двери пилотской кабины, тем сильнее дует в спину. А точнее, выдувает из вертолета наружу излишнее тепло.

Но приходится терпеть, так как летом в Каракумах за последние сто-двести лет холодов не наблюдалось. Июль показывал в полной мере свои права и силу. Беспощадно палил землю, загоняя все живое по норкам и щелям. А в полуденный зной отказывали порой и кондиционеры. Техника оказывалась неспособной одолеть злые силы природы. Это и есть летние Каракумы — беспощадные, сердитые и равнодушные ко всему живому. Вокруг до самого горизонта лишь песок и солнце. А над раскаленным песком атмосфера дышит, как над сковородкой, а в горле от перегретого воздуха все пересыхает и горит. И не приведи господь в такой момент напиться сырой холодной воды большими жадными глотками. Пропал человек. Теперь до утра не напьется хоть кружками, хоть ведрами. Очень опасна вода в июле. Горлышко прополоскав, лобик протри мокрой тряпочкой, но не пей. Только-только промочи.

Но наш экипаж на мякине не проведешь, и теплой водой из канистры с надписью "для непищевых и негорючих веществ" не соблазнишь. То вода для инспектирующих и прочих проверяющих. А для экипажа у Рашмаджана, которого все звали Мишей, всегда в запасе имелась фляга с чаем, питие из которой строго лимитировалось. Однако лишь таким способом можно спастись от Каракумской летней июльской жары. Вот уже вечером после полетов отпивались горячим зеленым чаем без ограничений и лимитов. Хоть пиалами, а хоть и кесушками (большими пиалами, предназначенными для потребления лагманов).

— 73-ий — послышался голос диспетчера в эфире.

— Слушаю, — ответил Гриша, прижимая ларенги к губам.

— Далеко еще?

— Минут через десять встречай.

— Переживает, — усмехнулся Саша.

— Конечно, страшновато. Кому же захочется задаром седину наживать? — понимающе вздохнул Гриша, оправдывая переживания диспетчера Адхама.

— Хи-хи-хи! — похохотал на ухо Саше Рашмаджан (Миша). — Никому неохота. Вот только нам эта халява вечно достается. И все по своей мягкотелости влипаем в какую-нибудь авантюру. Всех нам жалко, вечно всех мы должны выручать. А вот, как седина и прочие халявные сопутствующие аксессуары, так сразу нам.

— По твоей черной шевелюре переживаний я как-то особо не заметил, — усмехнулся Гриша.

— Так скоро будет и она. Вот еще пару-тройку таких санзаданий — вся голова побелеет. Это тебе хорошо. Осталось на голове две волосинки, так без разницы их цвет.

— Он свою голову вечно на сквозняках держит. Вот и сдуло всю растительность, — смеялся Саша под грозный и сердитый взгляд Гриши, которому и самому не очень нравилось такое экстренное и ускоренное покидание в последний год богатой пшеничной прически. Даже расческой прекратил пользоваться, боясь таким прибором остатки счесать, окончательно превратив голову в сказочный персонаж.

— Это все от чужих подушек, — заметил Миша.

— Можно подумать, он всегда на своих спит, — прокричал по СПУ Гриша, довольный ответом на сарказм товарищей.

Теперь смеялись все, и обстановка разрядилась.

А влипать экипажу, ни в какие неприятности и сомнительные истории не хотелось. Да очень уж жалостливо просили, что под конец уговорили. Гриша даже, уже соглашаясь, хотел всплакнуть, да только давно разучился, как это делается. Саша и Миша (Рашмаджан) плакать не желали и не собирались. Но, соглашаясь, громко и звучно скрипели зубами и прочими подвижными скрипящими частями организма. Сдались под напором плакальщиков. Только Миша тихо похихикал и сказал:

— Хи-хи-хи! Опять уговорили.!?

В таких ответственных случаях, когда под угрозой нависала вся летная карьера всего экипажа, одного Гришиного согласия и команды было недостаточно. Требовалось не просто единодушие, но и добровольное принятие решения.

А начиналось все с того, что начальник УРБ (Управление разведочного бурения), заказчик, заявки которого выполнял экипаж, отпустил их на отдых раньше обычного. Потом термометр зашкалил за плюс сорок пять по Цельсию, что категорически не разрешало полеты, и экипаж забрался в вагончик под защиту кондиционера. Сильный попался зверюга. Шумел, рычал, громко возмущался, но нужный холод все равно извергал, лаская тело страждущих и испепеленных солнцем.

Гриша заслуженно гордился им, так как сам выбирал из огромной горы один единственный. Долго рылся на складе, нервируя его работников и иных, материально ответственных работников этого хранилища многочисленных ценностей, пока данный агрегат не приглянулся ему. Как он не пояснил экипажу, что этот аппарат сам напросился в руки и подмигнул ему при встрече. Саша и Миша вслух поддержали его гордость, но между собой иногда посмеивались с сомнениями и подозрениями, поскольку такой сложный агрегат, как кондиционер, машина сложная и, вполне допустимо, что умная, но железная и безмолвная. В душу к ней не заглянешь, про настроение не спросишь, и на свои недомогания пожаловаться не сумеет.

Одним словом — лотерея. Повезло, значит выиграл. Лично Саша по лотереи никогда и ничего не выигрывал. Покупал регулярно, погружая семейный бюджет в непредвиденные расходы, в надежде на успех и желании окупить столь неоправданные расходы. И всегда не доставало одной цифры, что только подталкивало на новые покупки, чтобы догнать эту недостающую циферку. Миша (будем теперь все время называть его так, поскольку настоящее имя, как выговорить, так и написать без ошибок очень сложно) выиграл один раз рубль.

Потопчемся вокруг кондиционера и выйдем во двор, чтобы несколько минут полюбоваться вагончиком, в котором отдыхал экипаж. О нем хотелось бы говорить не только на восторженной ноте, но и про него спеть симфонию, если бы ко всему прочему имелся в наличии голос и слух. Однако ни того, ни другого в наличии не имеется, но постараемся подобрать интонацию и много красочных выражений, чтобы создать о нем правильное впечатление, и позволить читателю восторгаться вместе с экипажем.

Его история начала формироваться еще несколько месяцев назад. Но не много, где-то в конце зимы. А поскольку сейчас лето, то и большим математиком быть не надо, чтобы приблизительно высчитать срок. Новое, недавно сформированное, УРБ затребовало вертолет, поскольку по пескам на наземной технике добираться до буровых установок, разбросанных на многие десятки и сотни километры друг от друга, нудно и утомительно. Во-первых, начальство желало быстро и комфортно перемещаться от объекта к объекту, а во-вторых, новая смена после такой утомительной поездки еще сутки отдыхать желает. И устают от длительных покачиваний по барханам, да и водки напиться успевают до поросячьего визга. А на вертолете можно за час-полтора оказаться на рабочем месте.

УРБ попросил, а командование авиационного отряда, в подчинении которого работал экипаж, заключило с, выше перечисленной, организацией постоянно действующей и экономически выгодный обеим сторонам договор. После подписания документов и небольшого, но продолжительного банкетика в эту честь, закрепляющего права и обязанности, высокие стороны разъехались по домам, а экипаж остался один на один с недовыполненными обязательствами высоких сторон.

Но заказчик доволен, что приобрел удобное транспортное средство, и клятвенно заверил, что при ближайшей удобной возможности выполнит и остальные пункты договора, касающиеся быта экипажа. Такой удобной оказии не появлялось вот уже несколько месяцев, поэтому экипажу приходилось коротать досуг и личное время, отведенное для отдыха, в поселковой гостинице в номере с многочисленными удобствами во дворе и за барханами.

Трехместный большой квадратный номер в гостинице на втором этаже украшали четыре железные кровати времен Турксиба и Магнитки, с прогибающимися до самого пола пружинами. Посреди комнаты громоздился старый канцелярский стол и один поломанный стул с тремя целыми ногами. Максимальную нагрузку он мог выдержать десять-одиннадцать килограмм. Таковых в экипаже не было. Лишь секретный портфель с картами и штурманским снаряжением. Поэтому кроватями пользовались вместо стульев, как для канцелярских работ, так и в вечерние чаепития. Сон всю ночь находились в очень сложной позе йога. Если ноги и голова приблизительно в положении лежа и находились на одном уровне, то центральная часть туловища провисала на полметра ниже.

Ночью при повороте на другой бок стуком бедер и ягодицами об пол будили весь экипаж. Договорились переворачиваться строго по расписанию, редко и одновременно. Иначе ночь получалась бессонной, а при длительных перелетах днем некоторые пытались наверстать упущенное. Автопилота на вертолете Ми-4 не было. Не успели оборудовать. Только трудно предположить вероятность его наличия. Кто-то ведь должен и наблюдать за перемещением.

С питанием дела обстояли еще хуже. Курящему на завтрак доставалось пару сигарет. А некурящий обходился двумя стаканами теплой воды из графина. Обедали в аэропортовском ресторанчике по цене Московских ресторанов высшей категории. Но очень невкусно и несвеже. Порой диву давались фокусам поваров. Как это такие высококлассные специалисты умудрялись так профессионально и быстро испортить набор свежих и качественных продуктов? На ужин ели ложками красную рыбу (кильки в томатном соусе). Запивали водой из графина.

На четвертый месяц, устав от неполноценного отдыха и безобразного питания, экипаж решил провести общее собрание с присутствием технического состава в лице единственного техника Италмаса, обслуживающего вертолет на земле перед полетом и после. С докладом о злостных бездельниках, не желающих выполнять основные пункты договорных обязательств, касающихся быта и обеда, выступал Гриша. В прениях свое отношение к волнующему вопросу высказали Саша и Миша. Технический состав молчал, так как в его основные обязанности на этом собрании входили процедуры по разливанию водки по стаканам и разносу их по койкам, где восседали ораторы. И слушатели.

Собрание многократно прерывалось жесткими нотами и репликами, иногда сопровождаемые громким пением и галдежом, когда забывалась тема дискуссии. Потом долго приходилось вспоминать и приглашать народ к вниманию. С трудом, но все же под конец Грише удалось зачитать проект решения, хотя слышали его уже не все, а некоторые в момент чтения громко храпели. Однако утром с содержанием текста были повторно ознакомлены остальные, случайно не услышавшие его по ряду уважительных и не очень причин.

Но где-то к обеду все было повторено, как в устной форме своими словами, так и с вручением петиции заместителю начальника УРБ по хозяйственным вопросам. В частности в этом судьбоносном документе гневно осуждалось бездействие и безделье руководства, и его полное безразличие к быту и отдыху экипажа. Было отмечено и указано, что ряд таких заболеваний, как язву, гастрит, колит и радикулит они приобретут и без посторонней помощи, а именно, самостоятельно и по собственной прихоти, а не благодаря усилиям, или бездействиям таких безответственных личностей, как некоторые субъекты, присутствующие при данном разговоре. Не хотелось бы показывать пальцем.

И очень нервирует тот факт, что эти вечные спутники командировочной жизни становятся явлением по причине нежелания некоторых, не будем снова показывать пальцем, этим же пальцем просто пошевелить. И возмущению общественности в лице экипажа и одного техника нет предела. Да обрушит аллах свой праведный гнев на их бессовестные головы. Да пусть самим так несладко проживется хоть пару дней, какие достаются несчастному экипажу на полжизни, что приходится проводить по командировкам. Бизимилла Рахман Рахими Малинкин Мустафин Аллах Акбар. Аминь. И пусть их бог покарает.

Заместитель начальника по хозяйственным вопросам слушал с глубочайшим сочувствием и дружеским сердечным пониманием и заверил экипаж, что при первой возможности что-нибудь когда-нибудь он придумает и обязательно где-нибудь и как-нибудь, но кровь с носа, а сделает. От таких клятвенных заверений и искренних обещаний во рту стало кисло, горько и солено одновременно. Словно в рот положили сухую коровью лепешку, а рассказывают про сгущенное молоко. А еще предложили всю эту смесь запить ослиной мочой. Всему миру стало ясно, а экипажу в первую очередь, что обещанное не выполнится просто никогда, а не то, что через обещанные три года, как обычно говорится в таких случаях. Хорошо бы последнее не отобрали.

И только Миша тихо и беззвучно сказал:

— Хи-хи-хи! — тем самым давая полную оценку словам заместителя начальника.

Однако мир не без добрых людей, и Гриша предложил заняться их поиском. Компасом и главным помощником в таких случаях и в этом благовидном деле служила тара с магической жидкостью, именуемой полулитром. Она в таких процессах служила не только указателем, но и катализатором в химических реакциях, способная преодолеть межведомственные барьеры, покрыть нехватку времени и восполнить людские ресурсы, превращая с легкостью недоступное и остродефицитное в видимое и осязаемое, которое можно не только пощупать, но и заполучить. То есть, с ее помощью материализовать мифическое.

Вот так сразу и возникло ниоткуда специфическое транспортное средство с подъемником для погружения и доставки, комфортабельных двух вагончиков из промбазы УРБа, расположенной в двадцати километрах от городка в песках, на саму территорию аэропорта. С помощью того же катализатора укомплектовали жилье всеми необходимыми бытовыми атрибутами, как спальными, кухонными и культурно развлекательными: шахматами, картами (игральными) и нардами, без которых не обходилась ни одна оперативная точка.

Вечером, как само собой разумеющееся, бурно и помпезно отпраздновали новоселье, на котором присутствовал на правах равного заместитель начальника по хозяйственным вопросам. Он почему-то, правда, непонятно почему, считал себя причастным к новоселью. А после пятого стаканчика и вовсе возомнил самым главным виновником торжества. Ведь все это, что видят глаза и ощущает тело, включая и ту часть, чем сидим, выдано с его склада и по его личному распоряжению. Оно до этого принадлежало лично ему.

Иногда возникало острое желание прервать речь сильно завравшегося зама и указать ему его истинное место в этом мире. Но, поскольку большого вреда, кроме слабого и незначительного покалывания личного самолюбия, его болтовня не приносила, а польза в будущем могла оказаться, то все лишь тихонько посмеивались и согласно кивали головами. Говори, мол, говори, нашей славы не убудет. Главного виновника и без тебя знаем. Он, как раз, на столе и находится и усиленно всеми поглощается. С его помощью и тебя сюда заманили.

А теперь вернемся к кондиционеру, под защиту которого забрался в вагончик экипаж. Миша (Рашмаджан) сидел рядом с ним с широко раскрытым ртом и жадно ловил холод, проклиная невыносимую жару, вот уже несколько дней кряду беспощадно изводящую флору, фауну и его самого. Гриша сладко растянулся на кровати и сквозь дремоту недоумевал. Как это, родившийся и проживший всю сознательную жизнь в песках, Миша так болезненно реагирует на слегка повышенную температуру наружного воздуха. Это же твоя родная стихия, родина, можно так сказать. Люби и радуйся теплу и солнцу. Ведь другого лета здесь отродясь не было и не будет. Это еще пока ты молод. А под старость всего себя, как подушками, кондиционерами окружать будешь?

Саша стоял на голове. Не спортивный интерес и не увлечения йогой подвигли занять такую нелепую и неестественную позу. Таким методом он боролся с голодом. А поскольку острое желание пожрать его практически не покидало, то и на голове приходилось стоять каждое выпавшее мгновение. Сложно, нудно, трудно, а чего поделать? Дело в том, что Саша курить бросил. Получилось само собой легко и просто. Даже удивился, что и ломки обещанной нет, и страданий от излишнего желания затянуться дымком. Ну, и радуйся такому счастью. Ан нет. Иная напасть навалилась на голову. Точнее, на желудок. Теперь вместо курения его не покидало желание пожевать. И присутствовало это желание и днем, и ночью.

Не такое уж нудное присутствие. И вредной привычки в хорошем аппетите нет. В здоровом теле он и должен находиться. Лично Гриша был сторонником много и вкусно поесть, и всегда приветствовал сие желание в других. Но Саше причудилось, что он быстро поправился в результате таких процессов аж на полкило, если не больше. А поскольку всю жизнь он выделялся среди окружающих своей стройной худой фигурой, то такое преображение слегка пугало и претило личным принципам. И он усиленно начал борьбу с голодом, а точнее, с едой, пытаясь любыми упражнениями и действиями отохотить организм от приема пищи.

Миша вообще понять не мог ни Гришу, ни Сашу. Ну как это в таких экстремальных условиях, когда весь организм донимает жара, и хочется лишь пить, у некоторых еще появляется и апатит. Лично он кроме чая и воды вообще ко рту ничего поднести не может. Если только ранним утром зажевать пару бутербродов хватало сил и желания.

И в это время шумно распахнулась дверь, и с улицы в прохладный вагончик ворвалось облако горячего воздуха. На пороге стоял перепуганный и перевозбужденный диспетчер Адхам и врач санитарной авиации Ниязбай Хафизов. При виде такого тандема все стало и без слов и объяснений предельно ясным и понятным. Теперь от посетителей требовались лишь детали, подробно обрисовывающих картину некоего происшествия, где-то случившегося.

Заговорил первым врач Ниязбай:

— Взорвалось, загорелось, там такое, что надо быстро, иначе очень плохо, можно не успеть. Полетели скорее, нельзя ждать. Они передали, что очень скверно.

Гриша с пониманием кивнул головой, предложил доктору стул и пиалу чая и вопросительно посмотрел на Адхама, требуя более содержательного и внятного объяснения, чтобы, в общем, понять картину и принять правильное решение.

— Под Сакарчагой у чабанов в костре что-то взорвалось. Мальчишку сильно поранило. По радио помощи запросили.

Гриша еще более внимательней посмотрел на часы и на Сашу. Теперь ему требовалась информация о возможностях без, а точнее, с минимумом нарушений выполнить полет.

— Даже при самых благоприятных условиях и при попутном ветре в обоих направлениях и то сумерки прихватываем, — прочитал приговор Саша. — А я уже и дорисовать весь рабочий день успел, так сказать, полностью завершил виртуально летный день.

— Плохо, поспешил. А как дела на метеостанции? — спросил Гриши диспетчера.

— Еще хуже, — обреченно вздохнул Адхам. — Плюс сорок четыре. И понижение ожидается нескоро. Возможно, лишь к утру, да и то незначительное, градусов на пять.

— М-да, — сказали все втроем: Гриша, Саша и Миша и ненадолго примолкли.

Взвешивалось все за и против, хотя на весы "за" положить было совсем нечего. Законы авиации и природа придавили свою сторону плотно и безапелляционно. Но лететь надо, перетягивая запретную сторону весов в обратную сторону, так как под угрозой жизнь маленького человечка. Пусть глупого и во всем виновного, но гражданина страны, сама жизнь которого зависит сейчас от их решения. А лететь нельзя, поскольку под угрозой летная карьера экипажа. А по всем метрическим законам, своя рубашка ближе к телу, чем какого-то чабанского сынишки.

Но с другой стороны, так обидно и стыдно ведь, что ради карьеры не захотели спасти. Совесть мучить не будет, поскольку никто их не осудит и не накажет за отказ. Даже похвалят и в пример поставят, мол, какие молодцы, что не поддались на сантиментальные уговоры, не нарушили параграфы летных документов.

Молчание и размышления экипажа несколько раз пытался прервать врач Ниязбай. Просил ускорить процесс принятия решения, страстно подбирая убедительные доводы, словно там далеко истекает кровью очень близкий ему человек.

Помолчали еще минут пять. Больше для приличия и повышения своей значимости. Нельзя же сразу по первому призыву поддаваться и сдаваться. Так можно и лицо потерять. Вертолет не телега, или арба, как это транспортное средство у них зовется. Но все уже понимали, как поступить. Конечно полетят, и обязательно спасут ребенка, поскольку авиация для того и существует, чтобы по первому призыву спешить на помощь. Не ради цветов и лавров. Это их работа. А в данную минуту кроме них этого не сделает никто. Жизнь того далекого пиротехника только в их руках. Он умирает, а наша задача — спасать.

Хочется заметить и уточнить, что данный эпизод совершенно не означает, что их работа состоит сплошь из нарушений. Экипаж, чаще всего, старается придерживаться правил, что регламентируют работу авиации. Но иногда приходится отступать от общих правил, грубо нарушать законы, поддаваясь на такие вот уговоры. Разумеется, это делалось только в полной уверенности в свои возможности, стопроцентно доверяя технике и при отсутствии контроля, зная, что в данный момент о проверяющих и контролирующих даже речи не может быть. И, как всегда, во главе угла общенародный принцип: "со мной ничего и никогда плохого случиться просто не может". И не должно.

Такие незначительные отступления от законов сверху не очень поощряются. А даже наоборот: строжайше пресекаются, а нарушители жесточайше высекаются. Но сама жизнь часто просит не быть всегда пунктуальным и законопослушным к буквам параграфов. Хотя нарушать их иногда бывает страшновато.

— ПВО известил? — спросил Гриша у Адхама.

— Да, договорился. Связь на всем пути поддерживаете с ними. Со мной выходить лишь по моему вызову. Они вас будут вести весь полет. Только опознавательные не забудьте включать.

— Саша, запишешь коды и с Мишей бегом на вертолет. Я заскочу на вышку.

Больше не думали и не говорили. Лишь готовились к срочному вылету в неизвестность. До Сакарчаги долетели без задержек и приключений. Ветер в том направлении хорошо облегчил полет, подталкивая и подгоняя вертолет. Только один раз их отвлекли два симпатичных и стройных джейрана, выскочившие из-под капота. Запрыгали, засуетились в панике, выбирая направление для бегства. Затем остановились на бархане и со страхом следили за источником беспокойства. Гриша выполнил глубокий вираж над ними и с восхищением воскликнул:

— Красота!

— А вкуснотище-то, какая! — мечтательно пропел по СПУ Саша, потирая район желудка.

— Чудесный шашлык по пескам бесхозно бегает. Обидно, что спешим, а то с собой прихватили бы, — с сожалением произнес Миша, проглатывая слюну в совершенно пустой желудок.

Гриша вывел вертолет на курс и с осуждением произнес:

— И как только у вас рука поднимается на такую красотищу? Глазами любоваться надо, а не желудком.

— А он сегодня шашлык ногами кушать будет, — иронически заметил Саша, подмигивая бортмеханику.

— Эквилибрист-эксцентрик выискался, — поддержал осуждения второго пилота Миша.

— Друг фауны и брат флоры, — никак не мог успокоиться Саша. — А на ужин технику жаркое заказал. Я не думаю, что оно будет из макарон или иных не мясных продуктов.

— Гринпис самоучка, — продолжал распыляться Миша. — Давно ли у самого ружье отобрали?

Действительно, приблизительно два месяца назад инспектор Садовский отнял у Гриши хорошее двуствольное охотничье ружье, обвинив весь экипаж в браконьерстве. Хотя Гриша пытался доказать, что без ружья летать в песках небезопасно. Оно просто обязано присутствовать на борту, как один из обязательных предметов первой необходимости в случаях непредвиденных и аварийных.

Если говорить правду, то оно всегда и присутствовало, независимо от указаний и распоряжений руководства. Но теперь более надежно и недоступно от них припрятано. Мясо в магазинах не продается, а макароны быстро приедаются. Поэтому экипаж в начале командировки один день посвящал заготовке мясных и рыбных продуктов. Холодильник плотно забивался рыбой, мясом и прочей дичью. А без ружья и в самом деле никак не обойтись. Того же сома из канала не вытащить, пока пару дырок в голове ему не сделаешь.

Но Гриша гордо промолчал и ничего не ответил на высказанные замечания. Просто продолжил полет с намеченным курсом. А Саша и Миша страстно продолжали обсуждать меню на ужин. Обед прошел давно, а ужин оттянулся в связи с незапланированным полетом на неопределенное время. Так что, Гришины восхищения красотами обитателей пустыни просто оказались не к месту. У них перед глазами маячило лишь тушеное и жареное мясо. Что уж говорить о других, если даже у Миши прорезалось аппетитное чувство, и он успел проголодаться.

— Товарищи, а нельзя ли заткнуться? — не выдержал Гриша описаний предстоящего ужина и матерно выругался. — Слюной подавиться можно. Устал заглатывать.

Они приняли замечание к сведению и примолкли. Ворчание и нытье не приносило сытости, и Саша с Мишей мирно заткнулись, переключив внимание на пунктуальное выполнение своих функциональных обязанностей. Миша, прислонившись к спинке сиденья второго пилота, сладко задремал под гул и грохот четырнадцати поршней, а Саша забрал управление у командира и повел вертолет самостоятельно, позволив и Грише беззаботно вздремнуть несколько минут.

Стоянка у чабанов оказалась в пятнадцати километрах от поселка. И пока ее искали, солнце склонилось к самому горизонту. Стало ясно, что теперь и сам взлет придется выполнять в ночных условиях с необорудованной площадки.

Мальчик лет тринадцати, неумело перевязанный окровавленными тряпками, был без сознания. Крови много потерял. Пока сообразили, что к чему, пока взрослых позвали, вот и упустили много времени, так необходимого в такой критической ситуации. Хорошо, что вообще от страха не разбежались, и хватило смелости обратиться за помощью к пастухам, которые в такое важное время оказались так неудачно далеко от места развлечения детей. Но, слава богу, ребенок жив. Мертвенно-бледное лицо, посиневшие губы, кровавые пятна — все напоминало о свершившейся недавно трагедии, о несчастье, свалившемся по чьей-то злой воле или шутке на этих, заброшенных далеко от цивилизации, людей.

— Что там у них взорвалось? — спросил Гриша у чабана. — Какое это взрывное устройство, кроме бараньего гороха, можно в этих голых песках отыскать?

— Говорят, что не знают. А скорее всего, говорить не хотят. Сейчас остается лишь гадать. Правду от них не добьешься. Мне кажется, что мальчишка сам чего-нибудь подбросил, да отскочить не успел. Вот и принял весь взрыв на себя, — ответил за чабана врач. — Но безосколочное, так что это его и спасло от большей беды.

Перевязку доктор заканчивал уже с последними лучами солнца. Если раньше теплилась хоть маленькая надежда справиться до наступления темноты, захватив лишь сумерки, то теперь даже сам взлет придется выполнять в ночных условиях. Однако и сумерки по правилам считаются для авиации ночью, так что говорить о каких-то параграфах с суровыми и строгими законами в данный период абсолютно нельзя. Состояние ребенка требовало неотлагательных действий, невзирая на эти буквы, что написаны в авиационных учебниках. А объяснять чабанам о запретах сейчас настолько рискованно и опасно для жизни и здоровья экипажа, что лучше уж об инспекторах не вспоминать. Число пострадавших моментально возрастет в геометрической прогрессии.

Вопрос решили без собраний и совещаний с голосованием. Гриша просто сел в вертолет, запустил двигатель, раскрутил трансмиссию и предложил желающим остаться. Таковых среди присутствующих пилотов и докторов не оказалось, и экипаж в полном составе, с доктором и тяжело раненном на борту на предельно малой высоте (от нуля до двухсот метров) на максимальной скорости бросил вертолет в темную ночь навстречу приключениям и подвигам.

Адхаму было от чего волноваться. Он ведь давно доложил в верха по инстанции о завершении работы аэропорта, о полнейшем спокойствии и тишине, давно наступившей в зоне его ответственности. Получается липа. Последний нарушитель пока в воздухе. А время в таких ситуациях тянется страшно медленно в томительном ожидании. Оставалось десять минут переживаний, но самых пиковых и критических. Впереди еще посадка в ночи на неподготовленный к таким сюрпризам аэродром. В Гришу то он уверен. Пилот опытный и умелый. Лишь бы железо не подвело. А то, по всемирно известному простому люду недавно открытому закону пакости, в такой обстановке чаще всего что-нибудь непредвиденное и неприятное как раз и случается.

Но сегодня, кажется, этот закон не сработал. И на фоне звездной тишины Адхам услышал сладкий успокаивающий рокот вертолета. Давненько этот звук не был таким приятным и услаждающим. По команде Адхама тремя прожекторами, направленными в одну точку, был освещен перрон, на который и примостил Гриша вертолет. Еще вращались винты, а люди в белых халатах, выбежавшие из подъехавшей машины скорой помощи, уложили больного на носилки, и "Волга" с красными крестами на борту, включив сирену, скрылась в темноте. К вертолету подошли Адхам и техник Италмас, радостно приветствуя героический экипаж.

— От лица пастухов и овцеводов вам огромная благодарность. Все отлично, Гриша. Врач сказал, что несостоявшийся пиротехник жить будет, — порадовал всех диспетчер.

Гриша улыбнулся и подмигнул экипажу. Слова не нужны. Экипаж понял друг друга по выражению лиц и соответствующему настроению. Рисковали не зря.

— Заканчивай полеты! — весело и громко закричал Италмас на весь перрон и ночной аэродром. — Мясо стынет, водка греется. Или понравилось? Так давайте, еще куда-нибудь сгоняем.

— А что? — спокойно ответил Гриша — Намного интересней и легче. Только немножко темновато. А так тебе никакой болтанки, ни турбулентности. И прохлада по кабинке гуляет.

— А до меня доходила информация, — решил высказать свое мнение Саша с точки зрения финансиста экипажа, на совести которого лежали все денежные и штурманские документы. — Что ночные полеты оплачиваются по иной тарифной сетке, чем дневные. А это на порядок выше. Да плюс подбор площадок. Ведь считай, что в оба конца полет выполнялся вслепую. Как ты думаешь, Миша, это к нам так же относится? Все-таки рисковали, подвиг совершили. Кроме дополнительной оплаты, хотелось бы увидеть освещенным наш благовидный поступок в местной прессе с фотографиями и умными комментариями. Уж, в крайнем случае, так я согласен на более узкую огласку, как в боевом листке, например. Народ, в конце концов, просто должен знать своих героев поименно и в лицо.

— Все же нежелательно. Народ, допускаю, поймет и оценит. А там, — Миша многозначительно ткнул пальцем в звездное небо. — Могут сформулировать неверно. И тогда вместо благодарностей они вкатят нам большую круглую дыню в адекватное место. Потом долго стоя будешь пить за дам, как истинный джентльмен.

Гриша осуждающе взглянул на свой разболтавшийся экипаж и командным голосом прервал лишние разговоры и мечтания о повышенных заработках и славе героев:

— При выходе из вертолета прошу о данном рейсе забыть, как о кошмарном сне, что бы он, не дай бог, не сбылся. И не вспоминать о нем даже в сильном опьянении. Ишь, герои, демагогию развели здесь. И медалей с деньгами захотелось им, и популярности с публикациями в газетах. Садовского на вас нет. Поощрил бы так, что и стоя пить, не захотели ни за дам, ни за собственный упокой. Сейчас Италмас награждать будет вас и штрафной рюмкой, и большим куском мяса.

— Мясо стынет, водку греется! — громко повторил свой призыв техник Италмас.

— Зачем кричать, Алмас, как испорченная пластинка! — возмутился Саша, озираясь опасливо в темноту. — Быстро иди и поставь водку в холодильник, а мясо на огонь. Как будто первый день в командировке. Разрекламировал тут вечернее меню.

— И почто посвятил весь персонал аэропорта в наши вечерние тайны? Сейчас сбегутся, как тараканы, — сердился Миша на техника за его излишнюю болтливость.

— Так никого уже в порту не осталось. Лишь сторож и его верный пес по кличке Леша.

— Это тебе так кажется. Ради водки с мясом они с радостью выйдут в ночную смену подработать.

Когда водку разлили по пиалам, а мясо разложили по тарелкам, дверь вагончика тихонько без скрипа и лишнего шума приоткрылась, и на пороге показались работники местной метеостанции Лариса и Шурочка, каким-то особым чутьем всегда улавливающие наличие жареного мяса в вечернем рационе экипажа. Высказывались предположения, что у них на наблюдательном пункте кроме прочих необходимых метеорологических приборов наличествуют особые улавливатели мясного жареного запаха. Вчера на жареные макароны они почему-то не пришли. Лично Миша, молча, обвинил в этом Италмаса за его громкий крик глашатая, афиширующего остывающее мясо.

Однако возгласы из-за стола полны доброжелательства и радости. Женщины всегда желанны в этом коллективе и способны только скрасить застолье. Даже, несмотря на здоровый и очень хороший их аппетит. А испортить в данную минуту торжественный момент и хорошее настроение способен лишь разве кто-нибудь из инспектирующих или проверяющих. Но даже если предположить и это практически невозможное бедствие (хотя от инспекции можно ожидать любой пакости), то и тогда охрана аэропорта своевременно предупредит экипаж о надвигающейся угрозе.

Тылы и фланги прикрыты надежно, и экипаж с гостями мирно и спокойно опустошал пиалы и тарелки. Елось и пилось с жадностью, с завидным аппетитом, с богатырским здоровьем. Ели молча, не отвлекаясь на пустую болтовню, поскольку пустые желудки требовали наполнения. А в такой большой голодной компании лишнее сказанное слово может стоить недостающего куска. Только лишь на короткое мгновение отрывались, чтобы соприкоснуться пиалами и выслушать краткий тост. И опять за щеку запихивался, заталкивался огромный жирный кусок мяса и пережевывался с упорством и неистовством.

И вот только тогда, когда, как всегда, Саше посчастливилось ухватить с тарелки последний кусок мяса, а Италмас показал народу пустой казан, объявив об окончании блюда, рассчитанного по его планам еще и назавтра, как минимум на два раза, все облегченно вздохнули и откинулись от стола, оторвавшись, наконец-то, от своих тарелок. Посмотрели друг на друга веселыми осоловевшими от пития и еда глазами, и приступили к беседе. Теперь уже можно позволить себе более пространственные и длительные тосты с умными и богатыми эпитетами, а так же уделить долю внимания красотам и очарованиям дам. Оказывается, они тоже присутствовали на церемонии поглощения мяса.

А присутствие дам намного скрашивало речь мужчин, исключив из богатого лексикона нелитературные выражения, обогащало содержание беседы, так же опуская из нее такие, как "правила полета вертолета", "теория полета и аэродинамика вертолета", а так же, "как я однажды куда-то за чем-то летел", и конструктивные особенности планера и силовой установки. В другое время и без дам в таких застольях можно повышать свою квалификацию, обогатиться отсутствующими знаниями. А командованию можно порекомендовать прямо за столом и под рюмочку принимать зачеты по авиационным дисциплинам. Знания они увидят хорошие. Заодно и свои прилично расширят.

Сегодня за столом говорили о политике, о погоде, о женщинах, о рыбалке, охоте и так далее. Да мало ли общих тем в такой веселой и сытой компании. Саша, правда, один раз попробовал затронуть производственную тему, вспомнив из летной практики один эпизод, как когда-то с кем-то и где-то совершенно некстати вышли из строя аккумуляторы, и они сумели запустить двигатель за несущий винт, соединив его через валы, шестерни и прочие подвижные детали с коленчатым валом. Ведь если от двигателя вращается винт, то почему не использовать процедуру наоборот. Много раз так приходилось автомобиль заводить.

После непродолжительных дебатов всем, технически грамотным, членам экипажа совместно с умным техником удалось убедить Сашу в невозможности и невероятности такой операции. Вертолет, однако, не автомобиль, который легко заводится от толчка. И беседа влилась в привычное русло со смехом дам и шутками мужчин. Но приблизительно через час Саша попытался вернуться к своей теме, и Грише пришлось уложить его спать, чтобы окончательно не испортил вечер.

— Какой же ты мерзопакостный во хмелю! — читал он нотацию, уже храпевшему, Саше. Это он с усталости заговариваться начал, — оправдывал уже перед присутствующими.

А утром с Сашей приключился новый казус. Он, как всегда, по привычке проснулся раньше всех, разбудил техника, отправив его на площадку готовить к вылету вертолет, а сам выполнил комплекс гимнастических упражнений. Этот метод так же был включен в список борьбы с лишним весом. Особенно после вчерашних лишних килокалорий возникает естественная необходимость их спешно израсходовать, чтобы они не отложились в организме лишними килограммами.

Покончив с утренней зарядкой, Саша разбудил остальных членов экипажа и сам забрался под прохладный душ, построенный на очередном субботнике рядом с вагончиками. Радостно подставляя лицо под живительные струи влаги, Саша вдруг с ужасом вспомнил, что у них сегодня по графику законный плановый выходной, и вполне допустимо, что его сейчас могут побить. На всякий случай он закрыл дверь на защелку, чтобы обезопаситься на первые самые злые минуты. Для большей надежности еще и скамейкой подпер.

За толстой стеной послышался мат и прочие литературные ругательства, подтверждаемые нехорошие намерения грубым стуком тупыми предметами в запертую дверь. Саша, молча, и с тревогой ожидал развязки. Но он знал, что большие любители продолжительных утренних снов недолго будут бушевать. Теплая и уютная кроватка вновь заманит их в свои объятия. И действительно, ровно через минуту, ровно настолько хватило у них злости и ярости, продолжая посылать нехорошие эпитеты в адрес Саши, экипаж вновь ушел в вагончик. Когда страстные крики поутихли, Саша распахнул дверь и показал уходящим обидчикам язык и кулак, покрикивая, чего бы они добились, если бы рассердили Сашу.

Выходной в командировке никогда не радовал пилотов. Скучный и нудный день. Много спать не хочется — отвыкли за рабочую неделю. Разгуляться так же не разгуляешься, поскольку в таком захолустье и пойти некуда. Конечно, попробовали прогуляться по городку, но только настроение испортили: пиво оказалось теплым и кислым, в кино не пустили, так как у них существует некий таинственный минимум зрителей, при котором допускается демонстрация фильма.

Правда, толстая и потная кассирша прозрачно намекнула, отпивая чай из пиалы, что при наличии у них двадцати билетов им покажут кино. Но на такое крамольное предложение Саша еще категоричней и понятней намекнул о полном и твердом нежелании тратить свои кровные, трудом и потом заработанные рубли. Нелегко они даются пилоту. И вообще, в командировку они прилетают зарабатывать, а не сорить деньгами. Дома жена и дети настойчиво требуют наличность на расходы насущные. Еще минут десять поспорили, обругали друг друга плохими словами и ушли. Потом их облаяла собака, и на этом выходной закончился. Когда ложились спать, душа радовалась предстоящему рабочему дню, полному забот и хлопот, но своей суетой указывающему на полезность и нужность их труда.

Природа взбесилась окончательно. Красные спиртовые столбики термометров подкрадывались к пятидесятиградусной отметке. Солнце палило, как никогда. В таких экстремальных условиях экипаж мог работать только до обеда, когда температура еще лишь приближалась к критической цифре. Стоило лишь красному столбику подползти к границе, Адхам отправлял экипаж на отдых, не желая выслушивать никаких отговорок и уговоров. Температурные данные отправлялись по всем инстанциям, и никто не допустит функционирование аэропорта при таких показателях. Тем более, что их вертолет по инструкции обладает самым максимальным пределом среди остальных летательных аппаратов. Для остальных воздушных судов Адхам закрывал аэропорт задолго до обеда. Только и успевали отправлять утренние рейсы.

Вот такие полу-отдых полу работа продолжались в течение всей недели, поэтому экипажу приходилось вставать раньше солнца, чтобы взлетать вместе с его лучами. А сегодня, вдруг, откуда не возьмись, появились облака, очень схожие с дождевыми тучками. Даже пара капель упало с неба. И как они только сумели долететь и не растаять в сухом воздухе? На термометре красный столбик застыл на отметке плюс тридцать. Воздух можно назвать даже прохладным. Видимо, природе тоже понадобилось устроить себе положенный выходной.

Саша сидел на вертолетном колесе, когда на площадку пришел начальник участка Меньшиков. Он вразвалочку небрежно обошел вокруг вертолета, словно решил самолично удостовериться в готовности транспортного средства к полетам, постучал носком сапога по колесу, на котором и сидел Саша, и присел рядом со вторым пилотом, протягивая ему раскрытую пачку сигарет, великолепно помня, что он бросил курить. Саша давно понял, что начальнику надо нечто, несовпадающее с возможностями экипажа, и попросил не юлить, а сразу приступать к деловому разговору. Зачем, мол, такие предисловия.

— Говори правду и только правду. Как на исповеди перед самим господом богом.

— Да ну, зачем ты так сразу с подозрениями на криминал, — смутился Мельников такому откровению.

— Ну, так давай постепенно, раз тебя смущает скорая правда. Мы сейчас не торопимся.

— Понимаешь, сейчас подвезут небольшую железку. Ее срочно надо на тринадцатую буровую отправить. Авария у них, а на месте никак не справляются. Вот и решили на помощь отправить этот агрегат. Маленькая, килограммов на триста. Можно загружать?

— Можно, но если твои слова правдивы, и вес совпадает с твоей версией, а не с моими догадками.

— Нет, нет, точно, как я и сказал. Впятером грузили без крана. У меня же нет богатырей.

Из-под вертолета выполз Миша. На стоянках он всегда от жары прятался под фюзеляжем. На борту для этих целей он возил старое одеяло, которое и стелил под вертолетом, если время стоянки позволяло расслабиться и поваляться. Сейчас Миша хотел выяснить некоторые нюансы у начальника участка.

— Точно триста килограммов? — спросил он Мельникова, пронзая его пронзительным взглядом, выражая тем самым полное недоверие его словам.

— Обижаешь, Миша, разве я когда обманывал? — обиженно воскликнул начальник, на что Миша отреагировал своим традиционным и красноречивым:

— Хи-хи-хи! — давая точную оценку своего отношения к заверениям заказчика.

Буквально в прошлую командировку Мельников привез на площадку подозрительную пятидесятилитровую бутыль, чистосердечно заверяя, что в ней находится чистейшая дистиллированная вода.

— Чище не бывает, — стучал он кулаком в грудь и для большей убедительности опустил палец в бутыль и облизал его.

Ну не существует в природе более убедительных доказательств своей правоты. И все бы проскочило, если бы в спешке не опрокинули эту подлую посудину, и часть водички не выплеснулось на песок. Шипение и дымление опровергли такие явные убедительные доказательства, поскольку так себя могла повести лишь кислота, запрещенный для перевозок на воздушных судах груз. Картину позора и изгнания Мельникова с площадки пришли пронаблюдать почти все работники промышленной базы. А явились они на сумасшедше громкий крик и мат Гриши, обличающего начальника в подлых умыслах на покушение. Долго потом не подпускали его к вертолету и к самой площадке.

Вот и теперь с этой маленькой железкой история могла повториться. Ведь в его понятии, что вертолет, что трактор "Беларусь" — все едино. Грузи все подряд и сколько влезет. А все математические расчеты по максимально взлетному весу он считал Сашиными бреднями. Появление на горизонте из-за бархана автокрана с грузом на стреле еще больше усилили сомнения. Зачем же тогда понадобилось ему из-за такого легкого груза гонять мощный кран?

Шесть крупных грузчиков, а не слабеньких рабочих, о которых рассказывал Мельников, обступили железный предмет и громко кряхтели в диком танце вокруг него. Груз мертвой хваткой вцепился в песок и не желал подчиниться мускулам буровиков. Приказы и мат Мельникова желательных изменений в обстановку не вносили. Чем бы это кончилось, неизвестно. Возможно, сильное желание начальника участка любой ценой отправить нужный груз, и победило бы, если бы в это время не вернулся Гриша. Он успел пробежаться по всем складам промышленной базы, проверяя их содержимое и ругаясь со всеми кладовщиками, преследующих его по пятам и не позволяющих ничего ему без разрешения прихватить, и моментально изымая понравившийся предмет.

Злой и страшно рассерженный, да еще с пустыми руками, вернулся он на площадку и сходу вмешался в погрузку. После тщательного осмотра груза под слоем засохшей грязи он обнаружил бирку с четырьмя цифрами и двумя буквами "2100 кг".

Длительное молчание нарушил Миша:

— Хи-хи-хи!

Больше никто ничего не сказал. Только Саша крепко вцепился в Гришину руку, рвущуюся к физиономии Мельникова. Груз тем же краном и с того же места загрузили на машину и отправили на буровую. Сам Мельников ретировался в контору. Когда пришел главный инженер, Гриша пожаловался на противозаконные действия начальника участка. Он указал пальцем на многодетного Мишу, чьи дети чуть не остались сиротами, и малосемейного Сашу, фамилия которого могла так внезапно прерваться преступными деяниями некоторых беспечных и безответственных граждан. А его вдове пришлось бы вновь заниматься поисками мужа, на что Миша красноречиво повторил свое коронное:

— Хи-хи-хи! Она бы это сделала с большой радостью. Хотя и при жизни никто не мешает заниматься ей поисками. По-моему, долго она плакать и тосковать не будет.

За такие пошлые намеки он получил от Гриши по шее, а Саша посоветовал за правдивые высказывания не бить Мишу по шее, так как бортмеханик абсолютно прав. Но про женитьбу и жену Саши мы расскажем чуть погодя. А сейчас главный инженер содержательно и клятвенно заверил этот безобразный случай основательно разобрать и кого попало, чем попало строго наказать.

Саша забрался в кабину пилотов и включил радиостанцию, чтобы связаться с аэропортом. Но не успел он нажать на кнопку радио, как эфир огласил беспокойный голос Адхама:

— Семьдесят третий, ответь!

— Отвечаю, — Саша от неожиданности растерялся.

— Срочно необходимо лететь на юг.

— Да мы вроде находимся не на севере.

— Санзадание, — не меняя интонации, кричал Адхам.

Теперь всем стало ясно, о каком юге идет речь.

— И что на этот раз у них могло случиться? — спросил в эфир Саша.

— Беременная женщина консервами отравилась. Нужна срочная помощь. Когда вылетаете?

— Что он сказал? — не понял Гриша.

— Двое отравились консервированными продуктами.

— Спроси, а нормальную пищу, они жрать не могут?

— Нет, откуда же у них дичь. Кругом одни пески, а вертолета под рукой нет, — в оправдание за тех других ответил Саша, словно в этом их вина тоже незначительной была.

— Спроси, врача брать будем?

— Адхам, — прокричал в радио Саша. — Доктора брать будем?

— Нет, везите их сюда. В аэропорту встретят.

— Ясно. Гриша, санитарная авиация сачкует. Говорит, что хотят встретить уже в аэропорту.

— Передай Адхаму, — сказал Гриша, — залетать в аэропорт не будем. Отсюда пойдем. Топлива с запасом хватает, а светлого времени еще больше, так что, про ночные полеты можете забыть, — и, повернувшись к главному инженеру, Гриша виновато развел руками. Ничего, мол, не поделаешь. Двое взывают о помощи, надо лететь спасать. Ведь во всей округе им и надеяться не на кого. Там с надеждой вслушиваются в тишину пустыни, томительно ожидая ласковый желанный рев четырнадцати цилиндрового двигателя. А управляет им Гриша, Саша и Миша, которого правильно звать Рашмаджаном, но про это многие забыли.

2. АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ

"Трах-тах-тах-тах! Трах-тах-тах-тах!"

Вот такие тарахтящие звуки доносятся неизвестно откуда, и из какого такого источника. Складывается ощущение, что тарахтит непосредственно из-под земли, или где-то далеко за барханом что-то отдаленное и занудливое изображает работающий агрегат. Но, как не крути головой по сторонам, окидывая взглядом всевозможные направления, ничего подозрительного и похожего на источник грохота не обнаруживаем. Неужели и вправду метро в пустыни пустили. Хотя бы пробную первую ветку. Дабы избежать пробок и заторов.

Трудно поверить в эту нелепую версию и предположить такое явление даже в сверх фантастическом сне, но уж больно схож этот перестук на постукивание колес проходящего состава. Еле хватило ума задрать голову и глянуть на голубое прозрачное небо. И тут-то на фоне его голубизны с трудом обнаруживаем маленькую черненькую точечку, перемещающуюся параллельно руслу реки. И уже методом аналитического мышления приходим к правильному выводу. И никакие это там паровозы с вагонами и с работающими агрегатами. Там высоко в небе парит некий, летящий в неведомую даль, вертолет.

Так это даже не просто вертолет, а до боли знакомый и уже известный. Ба! И как же мы сразу не смогли признать, почто головой крутили по сторонам и мысли в голову всякие допускали с метро и пробками на дорогах! Сразу в небо надо было смотреть, а не глупыми фантазиями увлекаться. Вот только не совсем понятно, какой черт его так высоко закинул? То чуть барханы колесами не цепляет, ввергая в ужас местную фауну, а тут так забрался ввысь, что со слабым зрением вряд ли бы и приметили. И только лишь утренняя тишина позволила услышать этот перестук среди естественных шумов природы. А чуть позже, когда проснуться все обитатели пустыни и берегов шумной реки, так и этот легкий шумок затеряется среди прочего разнообразия звуков.

Объяснения получаем у Гриши, командира уже знакомого нам вертолета. Утром и летом вроде прохладно. Успевает остыть атмосфера от дневного пекла за ночь. Но этот комфорт лишь у самой земли, где вертолет не может лететь. То пространство для автотранспорта и прочих наземных обитателей. Но умные метеорологи придумали некий слой инверсии, расположенный чуть повыше над землей. Если по-умному, то объяснения звучат приблизительно так: теплый, нагретый за весь день, воздух приподнялся и ни в какую не желает охлаждаться.

Вот и получается, что у земли намного прохладней, чем наверху. Однако экипаж вылетел с базового аэропорта и летит в командировку. Стало быть, полет должен выполняться по всем правилам и параграфам. То есть, по трассе, которую они выбрали и согласовали с диспетчером. Это уже там, на месте в командировке они смогут летать, где угодно и как угодно. А на трассе будь добр, соблюди все каноны авиации. А поскольку Гриша кроме ума в голове имеет еще и жизненный опыт, то он и выбрал эту головокружительную высоту, до которой эта вредная инверсия не добирается. Силенок у нее не хватает.

А вы уж подумали, что с Гришей могло чего-нибудь случиться, и не заболел ли он? Нет, полный порядок. Все сделано специально и по трезвому расчету. И такие мысли у некоторых могли возникнуть лишь с непривычки. Ведь Гриша всегда предпочитает очень малые высоты, которые не просто удобны при полетах на малые расстояния, но и увлекательны своими близкими зрительными контактами с природой. Это ведь несведущему кажется, что пустыня безмолвна. Она очень даже плотно заселена аборигенами, как мелкими грызущими, так и копытными.

И так, что мы на сей момент, имеем? А у нас на огромной высоте в командировку на своем любимом и привычном вертолете Ми-4 направляется знакомый экипаж, во главе которого уже немолодой, но совсем еще нестарый командир вертолета Григорий Соколов. А вместе с ним незаменимый, но страшно молодой, цветущий и очень перспективный, однако по ошибке женатый, второй пилот Александр Соляк. Помним мы и третьего члена экипажа. Ну, конечно же, это тоже молодой, но, кроме жены, успевший за короткий срок окружить себя большой кучей детей, бортовой механик Рашмаджан Усманходжаев, которого все знали, как Мишу. Потому что основное имя не выговаривается по утру.

Отдохнувшие, посвежевшие они вновь летят в командировку выполнять производственный план, вершить великие и благородные дела на благо людей и заказчика. А заодно и повысить качество и количество семейного бюджета. Жены успели за это короткое время отдыха между командировками изрядно потрясти семейную кассу, нанеся ей тяжелый и трудно поправимый урон.

Гриша, прикрыв пол лица, огромными дорогостоящими, диковинными, и схожими с глазами стрекозы или зеленой жабы, очками, откинув голову назад, крепко спал, вибрируя нижней челюстью. Непонятна слегка причина вибрации — то ли от тряски силовой установки, а то ли сладко и крепко храпел. Но причины были уважительные. Вчера допоздна занимался установкой, купленного по категоричному требованию жены, кондиционера. Жена после долгих дебатов предъявила ультиматум. Она потребовала немедленно, и даже прямо сейчас, поскольку не хватило для этого времени за две недели отдыха, и чтобы сей факт произошел еще до отлета в командировку, он купил и установил столь необходимый и желанный агрегат. Ей уже надоело выслушивать обещания и жариться в душной квартире. Или же завтра вместе с ним, а точнее, в то же время, что и он, она вместе с детьми и на все лето уезжает к маме в Россию, где можно в прохладе спокойно хотя бы спать. И так будет ежегодно, пока у него наконец-то не найдется нужного времени на покупку и установку охлаждающего аппарата.

Гриша в школе по математике имел удовлетворительные оценки. Можно сказать, что эта точная наука без удовольствия отдавалась ему. Хромало слегка сложение и отнимание. Однако в данный момент он удивительно быстро и легко подсчитал и определил, что расходы на второй вариант намного превышают первые. Поразмышлял, затем перемножил на бумаге и сдался. Купил и доставил до дому без каких-либо проблем. Начались они, когда в магазине сразу же на месте предложили услугу по установке приобретенного агрегата. Как всегда в таких случаях вмешались добросердечные и участливые друзья.

Да разве они могли допустить такие немыслимые и глупые расходы. Они ведь тоже специалисты широкого профиля. С авиационной техникой обращаются, шутя, а тут запросто справятся за пару часов, если не быстрей. А деньги, которые Гриша планировал потратить на установку, можно применить для более полезных целей. И даже хозяина не будут задействовать в этом процессе. Ты, Гриша, только успевай наливать. А работа сама делаться будет.

Вроде с утра и занялись, и все делали грамотно и профессионально. К обеду подошли еще умные советчики и помощники. Только все они оказались способными профессионально и быстро водку пить. Не успевал в магазин бегать. А уж подсчитывать разницу между расходами на водку и той суммой, которую запрашивал настоящий мастер из магазина, даже желания и смелости не было. Уж хватило бы на бригаду мастеров. Хорошо жене смету не показывал, так как на время установки отправил ее подальше с глаз к подруге.

Злился Гриша на помощников по двум причинам. Нет, финансовая сторона в списке не значилась. Во-первых, ни черта толком не сделали, и ему завершить установочный процесс пришлось самому, поскольку основные специалисты почему-то быстро выключились и громко храпели на диване, отвлекая других от работы. А во-вторых, самому ему сегодня пить с ними ну никак нельзя. И он, глядя на своих помощников, как они славно орудуют рюмками и вилками, сам чуть слюной не захлебнулся. В базовом аэропорту медики очень строго следят за здоровьем пилотов, и вмиг унюхают алкогольный изъян на лице.

Путь до пункта назначения долгий и нудный. Вот Гриша и решил позволить себе легкую дрему для полного восстановления частично утраченной работоспособности. Сон снился ему расчудесный. Горный водопад и розовый закат. А на фоне розового женщина в белом. Сонное лицо временами озарялось глуповатой улыбкой и сладкими почмокиваниями. Чудесно спалось под грохот водопада и шум четырнадцати цилиндров. Слегка омрачало благодушное состояние назойливая безбилетная муха, упорно пытающаяся проникнуть в открытый Гришин рот и разобраться в тех ароматах, что скрывали его закоулки.

После нескольких бесплодных попыток шевелениями носом и губами убедить насекомое в категорическом нежелании предоставлять свой рот для убежища и места кормления, он приоткрыл дверь пилотской кабины. Муху выдуло сквозняком наружу, и Гриша проснулся. Он сладко потянулся, широко зевнул и, почувствовав окончательный выход из состояния дремы, забрал рычаги управления у Саши.

Саше по должности спать не положено. На тех вертолетах, где отсутствует автопилот, его функции выполняет второй пилот. И не хуже справляется. Даже наоборот. Всегда сумеет вовремя разбудить экипаж, подсказать месторасположение и поддерживать связь с диспетчером. На вертолете Ми-8 автопилот есть. И очень трудно сказать, что кто-нибудь этому завидует. Например, бортовой механик с восьмерки Бариев к своей черной шевелюре добавил по этому поводу несколько рядов седых волос. И теперь стоит перед дилеммой, как отнестись к своей профессии, если седина прибывает семимильными шагами.

Он так же, как и экипаж Гриши, много лет работал на Ми-4 и горя не знал. Дернул черт переучиться на восьмерку. Во-первых, керосин даром никому не нужен. А стало быть, пить и закусывать приходится за свой счет. Совсем иное дело на четверке — пару канистр бензина толкнул налево, вот тебе и литр водки с тремя пирожками. Славный вечер на троих гарантирован. Но и это не так уж важно. Главнее иное. Пить за свой счет быстро научились, но спокойный сон в полете нарушен.

Дело в том, что автопилот расслабляет весь экипаж. И вот уже при первом самостоятельном производственном полете случается такой предынфарктный казус. Летели далеко, забрались высоко. Ну и, как всегда в таких случаях при полетах на старых вертолетах Ми-4, командир и бортмеханик, доверив свои жизни и здоровье пассажиров второму пилоту, сладко задремали, окунувшись в объятия Морфея и приятные сновидения. Кресла в восьмерках намного комфортабельней и уютней, что позволяло намного удобней дремать.

Вдруг он, то есть Бараев, почувствовав запасным чувством приближение беды, спешно попытался вырваться из божественного мира. И точно. Открывает глаза, а все вокруг, включая пассажиров, сладко и крепко спят. Один лишь автопилот трудится в поте лица. У него в программе сон не заложен. Лишь включение и выключение. А ведь хорошо, что так вовремя проснулся. Они успели всего на двадцать километров перелететь нужную площадку. Вернулись благополучно и незаметно для окружающих, но после полета матерно ругали единственного виновного: второго пилота. Ему в любом случае по статусу сон не положен.

Но все это на словах. А на деле такие казусы случались регулярно. Вот и произошло по этим причинам преждевременное поседение и нарушение крепости и покоя сна. Лишь урывками и на нервах. Разве так можно полноценно отдохнуть?

А на Ми-4 все, кроме второго пилота, имеют право мирно и без излишней нервотрепки смотреть любые и разнообразные сны, спокойно доверяя свои жизни вечному заменителю автопилота. И намного его надежнее и послушнее.

Саша к такому ритму не просто привык, но и всегда готов к бодрствованию и пилотированию. Он любит и приучил себя перед летным днем хорошо отдохнуть и много поспать. Чтобы никакие потом уговоры Морфея не сумели соблазнить и уговорить на посещение его апартаментов. И Раису Максимовну к такому порядку приучил. Чтобы никаких ласок и претензий, с требованиями исполнения всяких там долгов в предполетную ночь. Работа превыше любви. Она кормит и надевает семью, а от любви сплошной вред и масса нервозных заболеваний. Тем более от такой, какая досталась случайно и нечаянно им двоим.

Зимой пришла в летный отряд разнарядка на переучивание. Руководство отряда уже давно задумывалось о том, чтобы избавиться от устаревшей и износившейся техники. Такой, каким и являлся трудяга Ми-4. И сменить его на два типа вертолетов, как Ми-2 и Ми-8, чтобы сохранить весь перечень услуг, оказываемых и требующихся заказчику. Ми-4 — техника универсальная и многопрофильная. И грузоперевозки легко и разнообразно выполняет, и для оперативных полетов удобен и дешев, где требуется всего-навсего, но очень срочно забросить на буровую вышку гаечный ключ или просто небольшую деталь. А восьмерку накладно гонять попусту. Вот как раз здесь и пригодится такой маленький и шустрый вертолет, как Ми-2. Дешево и удобно.

Саше, если так можно сказать, крупно повезло. Он поехал в числе первых в Кременчуг на переучивание. Пришлось бы еще долго летать во вторых ролях. А тут сразу получается, что в командиры выбился. Радостно и бодро мчался в этот славный город за новыми ощущениями и дипломами. Хотелось оправдать доверие по самому высшему уровню. Да так усиленно старался, что слегка даже перевыполнил план. Командование отряда послало его всего-навсего получить знания и навыки, чтобы в числе первых он смог приступить осваивание новой техники. А поступление ее планировалось уже сразу в новом году.

Он законно считал такой подарок судьбы везением. Но, если бы просто переучился, как и планировалось с его отправкой на эти курсы. Так нет, он еще к тому же перевыполнил полученное задание на все триста процентов. Ведь такой поворот в судьбе даже в его личные планы на ближайшее десятилетие не входило. А оно вошло, да еще с таким неприятным сюрпризом. То есть, Саша умудрился за эти три месяца учебы еще и жениться. Ни один умный пилот, хотя в этой профессии таких практически не существует, никогда не станет совмещать таких два совершенно несовместимых мероприятия. Ведь тебе абсолютно нахаляву с оплатой среднемесячной зарплатой предоставили курорт на три месяца с отдыхом, развлечениями и получением до конца трудовых дней диплома пилота вертолета Ми-2. Так бездарно распорядиться подарком судьбы.

А ведь перед отлетом на учебу Саша от старших товарищей получил многочисленные и грамотные инструкции. Их давали люди, умудренные жизненным опытом, прошедшие не просто огонь с водой и прочими трубами, но и сами наделавшие немало ошибок, от которых и пытались предостеречь молодого товарища. И им показалось, что он внял их наукам, учтет ошибки и избежит ловушек, расставленных в этом южном граде на каждом углу на молодых и неопытных курсантов в форме пилота гражданской авиации.

Но молодость со вниманием прислушивается к советам старших товарищей лишь в трезвом виде. А после нескольких рюмашек под ресторанную музыку хочется много любви и ласки. И все предостережения уже кажутся глупыми опасками старых козлов. Да я разве попадусь на эти пошлые уловки и ужимки крашеных девиц. Да я только лишь захочу, как сразу и потом,… а если что, так я… В общем, горячая кровь победила разум, а глаза застлала мгла и мелькание фонарей под громкую музыку. Если кто помнит эти шумные полутемные рестораны с мигающими огоньками, то поймет, насколько велик риск при выборе партнерши. Они же все крашенные перекрашенные. И при таком освещении кажутся молодыми и принцессами. Просто глаз не оторвать.

Вот и оторвал. Такая же ошибка случилась и с не совсем трезвым Сашей. Только с гораздо катастрофичными и разрушительными последствиями. Он в ресторане выключился. А проснулся в чужой постели в жарких объятиях неизвестной особы. Лучше бы он не открывал глаза и не видел своей избранницы. Руку хотелось отгрызть и бежать без оглядки. К тому же, как выяснилось потом, избранница оказалось не простой любительницей веселой ресторанной жизни. Это была охотница высокого разряда. И на этот раз в ее капкан угодила нужная дичь. Холостой, молодой и перспективный. А под занавес программы утром в их комнату вошел папа, чтобы поздравить молодых с вступлением в новую женатую жизнь. Он работал в горисполкоме немалым начальником. И пока молодые спали, папа оформил нужные документы. Подписи оказывается, Саша проставил еще вчера в отключенном состоянии. Раиса Максимовна стала законной обладательницей фамилии Соляк.

От попытки покончить жизнь самоубийством Сашу отговорили товарищи. Женитьба — не настолько серьезная беда, чтобы вот так сразу стреляться. Можно, немного погодя, развестись и забыть, как страшный сон. Только с детьми торопиться не стоит. Главное — с этим делом проявить максимальную осторожность. Однако к старой и некрасивой жене еще как-то можно привыкнуть. Но у нее еще к тому же круглосуточно рот не закрывается. И вовсе не для ласковых эпитетов. Упреки и обиды сыплются день и ночь. Саше вновь захотелось застрелиться, но в этот раз его спасло командование, отправив Сашу в долгосрочную командировку в составе экипажа, с которым он работал до учебы. Вот в этих командировках Саша и отдыхал от жены душой и телом.

В предкомандировочный вечер Раиса, как обычно, поливала грязью его товарищей и тех гипотетичных шлюх, к которым с такой радостью Саша собирал свой командировочный чемодан. К ее тирадам он успел уже немного привыкнуть. Но перед вылетом требовалось крепко и качественно выспаться, чего могло не случиться дома. Поэтому Саша ушел в общежитие к друзьям, где постоянно пустовала свободная койка. Лег рано просто кошмарно. В такую рань Саша мог лечь лишь в сильном подпитии. Но не перед вылетом же. Раза два до утра успел выспаться. Три раза проголодался и несколько раз получил замечание от товарищей. Притом последние два с предупреждением о физическом воздействии.

Сдав бразды правления командиру, Саша взял планшет и приступил к заполнению документации. Пилотирование вертолета для Саши делом было намного приятней, чем эта нудная писанина. Очень много цифр и пунктов приходилось вписывать в полетное задание. Однако это денежный документ строгой отчетности, и к нему были высокие требования, как по чистоте заполнения, так и по правильности подсчетов и грамотном написании. А такое получалось не всегда.

И часто простое сложение двух таких простых цифр, как два плюс три, у него в итоге выходило пять. Или еще более непредсказуемый результат, за это его ругали, наказывали, но противная бумага с ее правильнописанием не желала подчиняться и по-прежнему не слушалась. Цифры и буквы писались не те, какие обязаны были отражать навигационные и бухгалтерские элементы полета.

Саша аккуратно выводил цифры, а позади него клевал носом Миша. Большая семья редко позволит рано лечь спать и попозже встать. Да и забот на целый день хватает. Одному нос вытереть, второму ползунки сменить, третий Чапаева изображает. А недостающего коня приходится восполнять самому. К концу дня так заездят, что засыпаешь вместе с Чапаевым на спине. И такой короткой ночь потом покажется, будто и не ложился вовсе. Все недосыпания Миша восполняет в командировках. Нет, он не всегда спит в полете. Пару дней отоспится, а потом чаще бодрствует. Но в первый день простить такую слабость можно. Больно уж сладко спится в прохладе на такой большой высоте.

Вот нечто беспокойное приснилось, и Миша вздрогнул, толкнув Сашу в спину. Благо, грохот четырнадцати цилиндров двигателя заглушили поток неприятностей, вырвавшихся из уст второго пилота. Но, когда Мише приснилось очередное беспокойство, вследствие чего он толкнул Сашу в правую, пишущую важный документ, руку, то второй пилот принял уже агрессивные карательные меры. Саша аккуратно сложил бумаги в планшет и наотмашь приложился им Мише по голове.

Теперь бодрствовал весь экипаж. Но полетное задание было испорчено жирной синей чертой. Придется переписывать заново, так удачно начатый документ. Можно заставить и Мишу, чтобы научился спать в полете спокойней и без судорожных конвульсий. Но себе дороже выйдет. Он и на земле может испортить все имеющиеся в запасе бланки. Миша не только не умеет правильно считать, но и с грамотой у него еще со школьной скамьи большие проблемы. Он даже слово из трех букв "еще" напишет с пятью ошибками: "ысшчо".

Да, совсем подзабыли про четвертого члена экипажа. Но он наземный член, и летает только до оперативной точки и обратно. В командировке он сидит на земле и преданно дожидается посадки. А сейчас внизу в грузовой кабине с ними летел Италмас. Закопавшись в грязные, промасленные вертолетные чехлы (а я уже предупреждал, что вертолет летит на довольно-таки приличной высоте, где намного прохладней, чем у земли) Италмас так же крепко и сладко спал. А ему в полете сам бог велел спать. Вся главная работа техника на земле. В его обязанности входят встречи и проводы вертолета, и техническое обслуживание.

А в данную минуту он законный пассажир со своими претензиями и притязаниями. Вообще-то Италмас умеет много спать. И день проспит, если работы нет, а потом вместе со всеми укладывается спать на ночь. И проснуться может с опозданием, и в вертолете уснуть, если экипаж задержится по каким-либо причинам. Не зря в народе про техников говорят: "вечно грязный, вечно сонный техник авиационный". Эти значимые слова, как нельзя лучше, подходят к нему.

Над головой голубое прозрачное небо, впереди по курсу огненный шар восходящего солнца, позади родной город, где остались родные и друзья-товарищи, а внизу под вертолетом вьется река, по берегам которой разбросаны поселки, деревушки, пастбища и ровные квадратики полей. Труженики сельского хозяйства, вооружившись самой современной техникой и простыми мотыгами, начинали трудовой день, пока и для них солнце еще не раскалило землю и воздух.

Трудовой день у экипажа был в самом разгаре. Оставалось с полчаса до пункта назначения, и Гриша дал команду второму пилоту установить на пульте дистанционного управления частоту радиостанции аэропорта, в зоне которого находилась площадка их пункта назначения. А если вы помните, то промышленная база УРБ располагалась в двадцати километрах от городка с аэропортом. Работа, кстати, порученная командиром, непыльная и несложная. И Саша, хотя и без особого энтузиазма, но и без лишних проволочек взялся левой рукой за переключатель, и легким движением руки покрутил вправо.

Если быть более точным, то крутилась Сашина рука. А сам переключатель после незначительного количества щелчков по неизвестным причинам замер на месте. Саша с недоумением посмотрел на окружающих (Гришу и Мишу). Затем сосредоточился и решил провернуть данную операцию, но только правой рукой, погрешив на некоторую слабость в левой. Результат получился идентичный первой попытки. Но уже без единичных щелчков. Недоумение появилось на лице всего экипажа. Первым высказался по такому недоразумению Миша:

— Хи-хи-хи! Машина только с формы. Полазили технари своими шаловливыми ручками.

Потом свое веское командирское слово сказал Гриша:

— Сто раз уже говорил одно и то же: разведись и женись по-людски, чтобы поила и кормила по-человечески. А то, что же это получается, а? Мало того, что и так скелет скелетом, так еще ко всему курить бросил. Последних витаминов организм лишил.

Гриша резко и сердито бросил управление в руки Саше и взялся за радиостанцию сам. Грише, кулак которого с Сашину голову, испорченная техника так же не поддалась. Но еще с худшим результатом. По излишней нервозности он открутил, а точнее, обломал ручку управления радиостанцией по самое плато.

— Заело, вот и отвалилось, — виновато подвел он итоги пятиминутной борьбы с переключателем. — Свяжись по второму каналу, — уже с большей теплотой в голосе дал он команду второму пилоту, забирая у него рычаги управления.

Саша переключился на вторую радиостанцию дальнего действия и добросовестно выполнил команду командира. Он громко кричал в эфир, звал диспетчера, просил помощи у бортов, находящихся в воздухе и в зоне его слышимости, но в наушниках пищало, скрипело, стреляло и говорило на непонятном иностранном языке. От крика и напряжения голосовых связок щипало в горле, слезились глаза, а результата никакого не добился. Нет, кое-какой результат все-таки был: себе и людям нервы попортил основательно. Но от него ждали иного.

Гриша несколько минут ждал от Саши вразумительного ответа. И, не выдержав, взорвался:

— Ничего током поручить нельзя, ничего сделать не может, а материальную часть выведет из строя. Ты сегодня, за что не возьмешься, так только лишь сломаешь. Вот как нам теперь поговорить с диспетчером о наших планах?

— УКВ ты сам сломал, — сердито в свое оправдание пробурчал Саша, обиженный на крики, которых он совершенно не заслужил.

— Это не считается, — кипятился Гриша. — Я лишь доломал то, чего начал как раз ты.

Он и сам понимал, что в этих поломках никто не виноват. Точнее, среди присутствующих, на кого он орал. А виновные остались в аэропорту взлета. Но выпустить на волю, накопившийся гнев, было просто необходимо. Это сосредоточивало внимание на принятии решения. Тем более, что ни Саша, ни Миша особого внимания на крики Гриши не обращали и обижались кратковременно. Привыкли за месяцы совместной работы. Он только кричит громко и матерно, и со стороны казался сердитым и страшным, а в душе был добрым и отходчивым.

Ситуация сложилась не сказать, что неприятная и опасная. Просто не совсем хорошая. Всего-навсего пропала связь. Экипаж стал для окружающих аэропортов и летательных аппаратов глухим и немым одновременно. Саша успел своими первыми щелчками сбить прежнюю частоту, на которой они работали с аэропортом взлета. А вот с установкой новой частоты возникла проблема. Мало того, что не получилось, так вообще обломали все свои возможности.

Однако Сашу огорчало в этой истории поломок не пропажа связи, а предстоящая вынужденная посадка в аэропорту. А такие посадки оплачивались гораздо ниже. Притом понижение отражалось на всем времени перелета, поэтому всегда при перелетах с базового аэропорта они первую посадку производили на промышленной базе УРБ. Об этой уловке знали все, но она никому не мешала, потому и не препятствовали. Каждый зарабатывал, как умел и хотел. Он уже собирался подсчитывать убытки, как в наушниках прозвучал голос Миши:

— Хи-хи-хи! Генератор отказал. Смотри, лампочка мигает. И это так называемое, что машина побывала на базе. Форма такая. Чего они с ней такого понаделали? Одному богу известно. А мне кажется, что и он ни черта не понял.

— Что-о-о? — громко заорал Гриша. — Вот этого нам как раз и не хватало для полного счастья!

А Саша только рот открывал, оставляя слова несказанными. От растерянности он отпустил ручку управления, предоставив право вертолету самому лететь без участия пилотов. Почувствовав свободу, машина вошла в глубокий правый вираж. А Саша, не глядя на горизонт и приборы, двумя руками бросился на тумблеры и АЗС (автоматы защиты сети). Большой сноровки и ловкости понадобилось Грише, чтобы одной рукой вывести вертолет в горизонтальное положение и установить нужный курс, а другой предотвратить полное выключение всего имеющегося на борту оборудования, питающегося от генератора.

— Хи-хи-хи! — тихо похихикал Миша.

— …!!!??? — промолчал Гриша.

— Но ведь так в инструкции написано, — попытался оправдать свои действия Саша.

— Про панику в инструкции ни слова не написано. Ты дальше как собирался лететь? На ощупь? Мы и без того уже без связи, так еще и остальное оборудование хотел обрубить.

Саша пожал плечами, а Миша дружески похлопал его по плечу, мол, всякое бывает. Нервы.

Через несколько секунд спокойствие и взаимопонимание в экипаже восстановилось, и, вспомнив окончательно все необходимые рекомендации по действию экипажа при отказе генератора, они не спеша выполнили написанные пункты руководства по летной эксплуатации. На борту имелись резервные источники электроэнергии, которые в течение определенного времени обеспечат надежное функционирование необходимых приборов и оборудования. Так что, оснований для волнений не было. Тем более, впереди виднелся городок с аэропортом.

И за свою растерянность и испуг Саша пусть, молча, краснеет и стыдится. Не воспиталась еще в нем восприимчивость ко всяким казусам в летной жизни, не научился хладнокровно реагировать на всякого рода отказы. Гриша доброжелательно погладил его по голове, а Миша предложил флягу с теплым чаем.

Полет продолжался в прежнем режиме. Тихо в эфире, мигает лампочка отказа генератора, приборы показывают исправную работу всех систем и оборудования. Гриша пилотирует вертолет, небрежно положив руку на ручку управления и прикрыв глаза дорогостоящими очками. Саша достал чистый лист бланка задания на полет и приступил к его заполнению, взамен испорченного Мишей документа. А сам Миша вновь стал пристраивать свою голову на Сашиной спине, чтобы продолжить сладкий сон, прерванный беспокойным поведением отдельных систем вертолета. Про свою вину в порче документа он уже забыл.

Появившийся на горизонте городок с аэропортом на южной окраине, медленно, но уверенно увеличивался в размерах, извещая о своем приближении. Сквозь утреннюю дымку уже отчетливо просматривалась диспетчерская вышка, ретранслятор, а чуть правее буровые вышки, с нетерпением поджидающие прилет вертолета. Ничего, скоро прилетим. Вы только ждите. Вот только сядем в аэропорту, устраним неисправности и сразу активно примемся за работу.

Вновь начнем перебрасывать железки с буровой на буровую, срочно доставлять необходимых специалистов для выполнения и устранения неполадок, какие так же бывают и у буровиков. С большой надеждой ждут вертолет работники пищеблока. Многие буровые нуждаются в пополнении запасов свежими продуктами. При трудной работе даже в жару аппетит у пролетариата зверский и все уничтожающий. Продукты не успевают завозить, как мгновенно все съедается. А наземным транспортом скоропортящиеся съестные ингредиенты не успеваешь довезти, как они приходят в негодность. Вся надежда на вертолет.

Сказать диспетчеру о своих проблемах не получается. Однако без посадки в любом случае не обойтись. Хочешь, не хочешь, а садиться нужно. В небе вертолет задержаться и подождать ремонтников не может. Ему нужно срочно на землю. Так решил и Гриша, и он бросил ручку "Шаг-газ" вниз до упора. Вертолет словно провалился в глубокую яму. Мгновенно в кабине создалась обстановка, близкая к невесомости. Гриша проделал данную процедуру без предупреждения и подготовки, однако экипаж привык к таким неординарным выходкам командира и воспринял такую перемену состояния вертолета вполне спокойно и адекватно. Ничего удивительного и необычного. Правила быстрого снижения.

Только внизу в грузовой кабине с Италмасом неприятность приключилась. В момент перехода вертолета с режима горизонтального полета в режим авторотации Италмасу приснился страшно кошмарный сон. Он лес на небо по высокой веревочной лестнице, а она внезапно оборвалась. И вместе с ней оборвалось все в душе у техника. Он летел вниз в каменное ущелье на острые скалы и долго никак не мог проснуться. Однако возвращение из сна повергло в еще больший ужас, поскольку вертолет в действительности падал камнем вниз. Кошмар продолжался наяву, а понять происходящее без посторонней помощи невозможно. Схватив Мишу за ногу, он беспокойно затряс его, требуя немедленных пояснений. Миша просунул в люк кулак с большим оттопыренным пальцем, внятно на языке жестов обозначающим "во".

Во время снижения в работе двигателя обнаружилась некая странность. К привычному монотонному грохоту добавился металлический стук, словно некто посторонний забрался под обшивку и стучал тяжелой болванкой по железу. Гриша сразу вспомнил, что когда-то и очень давно слышал такой звук. Но по давности забыл его причину. Саша и Миша в своей не многолетней непродолжительной летной практике с таким явлением не встречались. Командир и второй пилот смотрели вопросительно на технически грамотного бортмеханика. Но Миша таким не показался. Он сначала пожал левым плечом, затем правым. А потом просунул голову в люк и требовательно посмотрел на техника. Италмас пожал двумя плечами сразу и внятно развел руками.

Саша в беспокойстве завертелся, заерзал на сиденье и непроизвольно глянул на правую сторону. Он вдруг увидел, как за вертолетом стелется черный шлейф дыма. И ему так показалось, что это вовсе не выхлопная труба коптит. А стало быть, дым имеет иной смысл.

— По-моему, горим, — на удивление всем спокойно произнес Саша по СПУ для всего экипажа.

— Бывает, — равнодушно ответил Гриша, слегка поправив сбившиеся с носа очки.

— Хи-хи-хи! — подвел итог отношения к происходящему Миша, и сильно во весь рот зевнул.

Затем Миша нажал кнопку СПУ, чтобы высказать более подробно свое мнение по поводу черного дыма, но в наушниках подозрительно щелкнуло, свистнуло, треснуло и замолкло. Теперь с технической стороны Миша стал глухим для всего экипажа. Новая неисправность отделила его от всех окружающих. Внезапная глухота вносила в его организм некий дискомфорт. Общаться без СПУ в грохочущем вертолете весьма труднодоступно. Но деваться некуда. Информация требует доведения. Он склонился к Гришиному уху и громко прокричал, стараясь исполнить свой крик громче ревущего и подозрительно стучащего двигателя.

— Отказал регулятор смеси. Ничего страшного, дотянем до аэропорта. Потяни кран останова до откидного упора, но сам упор не тронь, а то, совсем заглохнем. Стук по идеи должен стихнуть. А дыма бояться не стоит. Это излишки бензина хлещут.

Гриша осторожно и четко выполнил все рекомендации бортового механика, но процесс шума и дыма не прекратился. А тут и Саша вспомнил. У него так же наступило просветление в мозгах, и сразу всплыл пунктик из руководства по летной эксплуатации. В частности, касающегося действия экипажа при отказе регулятора смеси.

— Там еще написано, что, если работа не восстановится, то необходимо выключить двигатель, — гордый своими познаниями, прочел он наизусть необходимый параграф и протянул руку к рычагам управления двигателем, чтобы реализовать задуманное и предложенное. Слова с делами не должны расходиться.

— А-а-а? — спросил Миша, по воле техники лишенный нормальной связи с экипажем.

— Прекратить, ничего не трогать! Руки, ноги оторву и в форточку выкину! — взорвался Гриша и двумя руками, как Александр Матросов, прикрыл жизненно важные рычаги. Вертолет вновь, почувствовав свободу, вошел в глубокий правый вираж и круто опустил нос. — Сиди и занимайся своими бумагами. Руками в вертолете без моего личного разрешения чтобы никто ничего не трогал. Ну что это за мода пошла? Чуть что, так сразу у них все надо выключить и перекрыть. Так и норовят последних шансов лишить, без приключений до аэропорта дотянуть. А о последствиях думать за вас кто будет? Пушкин, что ли? Ишь, знаток инструкций выискался! А с математикой как дела, дружишь? Вот и ответь мне на простой вопрос: сколько двигателей у нас, и сколько останется, если один из них заглушить? На барханы с чем садиться будешь?

— Так ведь документы требуют, — пытался оправдаться Саша, виновато пожимая плечами.

— А-а-а? — прокричал Миша, и Саша, громко крича на ухо, объяснил Мише спорный вопрос. Миша занял позицию командира. У двигателя хоть и четырнадцать поршней, но они любят работать коллегиально. А без них летать скучно и неуютно.

Вертолет продолжал медленно и неотвратимо снижаться, словно раненная птица. Ему не хватало сил для продолжения полета, а внизу проплывали барханы и поселки, что совершенно не позволяет произвести вынужденную посадку. Первое не позволяло сесть без пробега, поскольку раненный вертолет неспособен зависать над площадкой, а второе было заполнено строениями и любопытной ребятней. Им-то конечно радостно и весело смотреть на падающий и дымящийся вертолет. Такое раньше они наблюдали лишь в кино. А тут все наяву и вживую. Очень ведь любопытно, чем такое закончится.

— Будем тянуть до аэропорта, — принял решение Гриша и приподнял немного рычаг управления шагом винта, подозрительно и с опаской поглядывая на указатель оборотов. Вертолет замедлил снижение, но обороты незначительно упали.

Саша, во избежание дополнительных глупостей, сидел, сложив руки на коленях, и с надеждой смотрел на приборы.

— Может, тогда дотянем до промышленной базы? — как бы, между прочим, спросил он, не надеясь на ответ. — Все-таки оплата на группу выше. Много теряем.

— А-а-а? — громко прокричал, заглушая рев двигателя, Миша. Ему также хотелось быть в курсе событий.

Саша хотел ответить ему и высказать свои сомнения и сожаления, но тут уже нечто хрустнуло в собственном горле. Ему и так сегодня много пришлось покричать и поволноваться. И по отказавшим радиостанциям, и оглохшему Мише. Этот последний крик оказался роковым. В сердцах Саша махнул рукой и оставил Мишин вопрос без ответа.

Командировка начиналась не совсем удачно. Правда, за годы летной деятельности им не единожды приходилось сталкиваться с неполадками в работе материальной части. Железо имеет глупую привычку ломаться и капризничать. Так зачем в таком случае обижаться на него. Просто всегда и всякий, даже мелкий отказ, вносил в работу огорчения. Они были уверены, что Гриша и сейчас успешно справится с посадкой. Но на устранение неполадок бесполезно пропадут несколько дней. Командировочных, куда экипаж прибыл на заработки.

Италмас беспокойно теребил ногу бортмеханика, требуя и его ввести в курс своих планов и действий. Но Миша ограничился высунутым кулаком с оттопыренным большим пальцем, на международном языке обозначающем, что ситуация под контролем. Тогда Италмас уселся, поплотней на сиденье, и для большей безопасности пристегнулся привязными ремнями. Так, он решил, надежней.

Медленно, но неуклонно приближалась долгожданная асфальтовая полоса аэродрома. С большим волнением следил экипаж за глиссадой снижения, мучаясь в предположениях и догадках, где соприкоснется она с землей, дотянет ли больной вертолет до начала этой спасительной полоски. Но Гриша уверенно руководил большой машиной, рычагами управления направляя ее на ровную твердую поверхность. И уже за несколько секунд до приземления экипаж понимал, что мощность двигателя позволяет дотянуть до асфальта, от чего настроение повысилось, а нервная система успокоилась. И самого момента посадки уже ждали, как чего-то должного и привычного. Страшное позади.

Так оно и случилось. Вертолет на скорости подкрался к краю полосы, мягко коснулся асфальта задними основными колесами, затем грубовато передними, по инерции пробежал несколько метров и замер.

Земля. Родная и любимая, к которой стремятся все пилоты и летчики после взлета, моряки после отчаливания от берега. Надежная и твердая опора, которая никогда не подведет, не обманет. В воздухе и славно дышится, чудесно чувствуется и смотрится, а все равно самая желанная мечта — приземлиться. Не зря пилотам желают мягкой посадки. Основной синоним этому слову — жизнь. Даже грубая по авиационной терминологии посадка без последствий считается мягкой, успешной.

— Ура! — закричали Миша и Саша.

— Ура! — кричал и плясал внизу Италмас.

Гриша еще долго пытался выдержать на лице серьезное и озабоченное выражение. Ему хотелось выглядеть строгим и важным командиром, которого весьма огорчили свалившиеся ни их голову обстоятельства. Они требовали тщательного анализа и выяснения причин. Счастливое лицо не способствует адекватному поиску виновных и справедливого наказания таковых, ежели они окажутся в данный момент где-то поблизости. Но предательская довольная счастливая улыбка выдала и его истинное настроение с потрохами. Вот с такими блаженными глупыми улыбками выруливали они на перрон, где встречал их дежурный с флажками.

Однако при выходе из вертолета Гриша уже без посторонней помощи и совершенно добровольно изобразил на своем мужественном лице гневное осуждение. Такие же сердитые лица приодели на свои передние верхние части тела члены экипажа. Они обступили Италмаса и категорически потребовали внятных разъяснений. И поторопили его с ответом, пока они еще в состоянии держать себя в руках, иначе, если сейчас, а особенно Миша и Саша, сильно рассердятся, то даже трудно представить, чего они наделают с техником.

— Честное слово, ребята, я абсолютно не виноват, — оправдывался плаксивым голосом техник. — Это все вовсе и не я. У меня последние два дня вообще отгулы были. А последний ремонт и приемку уже заканчивали без меня. Я же не камикадзе, чтобы вылетать на настолько неисправной технике. У меня все работало исправно.

— А я камикадзе? Да мне как-то по барабану, где ты был в день приемки, и кто наворотил таких ляпов! — сердито тряс за грудки Италмаса Саша. — Я еще зарплату за прошлый месяц получить не успел, а ты меня в гроб? Или ты не ведаешь того, что по закону спартанцев бездетных воинов нельзя убивать. Моя фамилия могла бы заглохнуть с этим двигателем. Ладно, там Миша и Гриша. У них детей, включая своих, уже на несколько фамилий вперед. А я не имел никакого права погибать. Ты своими руками посадил нас в совершенно неисправный вертолет. Это уже преступление не только лишь по отношению ко мне. И теперь за этот подлое покушение на наше драгоценное здоровье изволь держать ответ.

— Предлагаю тяжело и с травматическими последствиями избить, — внес деловое предложение Миша.

— Да я обоими руками голосую за твое предложение, — горячо поддержал Саша.

— Не возражаю, — подытожил итоги разборки Гриша и предложил без промедления приступить к экзекуции.

— Прямо здесь и сейчас, пока пыл не пропал. Вот под этими колесами. А потом завернем в чехлы и торжественно прикопаем на краю аэродрома, — громко проголосовал экипаж.

Техник Италмас максимально низко опустил нижнюю трясущуюся губу, изобразив на своем скорбном лице страдание и раскаяние, и приготовился заплакать. Хотя и понимал бессмысленность и бесполезность оправданий. Заработал, так получи заслуженное физическое замечание и выговора. Но от расправы Италмаса избавил подбежавший диспетчер Адхам, которого интересовали вопросы и причины молчаливого явления вертолета без сообщений и объявлений.

— Что случилось, Гриша? Вас уже давно потеряли и собирались объявлять в розыск. Что хоть передать на базу? У вас все в порядке? Я и не заметил, как вы и откуда появились.

— По всем интересующим вопросам обращаться к нему. Вот к этому ударнику всех пятилеток сразу, который три пятилетки способен выполнить за день. А потом вот такие казусы происходят, — Гриша ткнул пальцем техника в грудь, затем презрительно отвернулся и пошел в сторону их вагончиков, сиротливо стоявших в безлюдном углу аэропорта.

Саша и Миша еще пару секунд постояли в боевой позе палача, страстно желая продолжить начатое внушение. Но без командира чинить расправу уже не хотелось. И сама злость куда-то улетучилась, и боевой пыл поутих. Как же бить, если уже давно простили и забыли. Ничего не оставалось, как плюнуть под ноги и пойти за Гришей.

Все волнения позади, и сильно расстраиваться за происшедшее не имело никакого смысла. Ничего ведь уже не изменишь, а нервные клетки только испортишь. Восстанавливаются они или нет — пока медики и ученые с этим вопросом не определились сами. Зачем в таком случае рисковать? Истинного виновного все равно не найти, а Италмас лучше после побития работать не станет. Даже допустимо, хотя и не реальное, обратное. Еще мелко напакостит от обиды.

У всякой железке есть оправдания. А спросить, где болит, и почему не работает, так не ответит же. Можно конечно рассчитывать на совесть тех, кто обслуживает и ухаживает. Но очень часто встречается тот факт, что у них с совестью бывают проблемы, если не полное ее отсутствие. Да и оправдание всегда найдется. Два часа бесперебойно оно же отработало. А чего вдруг начало разваливаться и ломаться, так у него самого, вертолета этого, и спросите. Прошли те времена, когда архитекторы сами становились под мост. Разумеется, если бы эти два часа на этом вертолете покатать после ремонта всю ремонтную бригаду, что готовила вертолет к вылету, то качество работы многократно возросло бы. Да где же таких смелых набрать-то? Кадровая политика намного усложнилась бы.

Возле вагончиков классически матерился Гриша. Громко и многообразно, с применением максимально знакомых и не совсем известных выражений. Кто-то в их отсутствие не по-хозяйски похозяйничал. Саша и Миша проявили и в этом вопросе максимальную солидарность и присоединились к Гришиному матерному монологу, позволив себе нервную разрядку. Когда после небольшого словесного излияния настроение улучшилось, приступили к наведению порядка. Мели, рубили и копали так, что пыль столбом стояла. Синоптик Лариса по ошибке передала по всем каналам пыльную бурю в районе аэропорта. И диспетчер Адхам да выяснения причины бури закрыл аэропорт для всех бортов.

После уборки пошли в привокзальный ресторанчик, где невкусно и очень дорого пообедали. Обслуживала их официантка Жазира. В замасленном грязном переднике и шлепанцах на босу ногу важно проплывала она между столиков, разнося на подносе в жирных тарелках постный суп и в мутных стаканах жирный компот. Второму блюду имя еще не придумали, но вид и запах на съестное похож не был.

Когда Жазира принесла счет, то пришлось долго поспорить над фактической стоимостью обеда. Жазира, нехотя и скрипя зубами, согласилась сбросить только два рубля и ни копейки больше. Гриша догадывался, что дальнейший спор положительного результата не принесет. Поэтому предложил экипажу покинуть помещение, пригрозив Жазире в ближайшие сто лет не посещать данный пищеблок. Его желудок не намерен ставить эксперименты и устраивать проверки качества и стоимости малосъедобных кулинарных изысков. А Миша просто сказал:

— Хи-хи-хи!

И Саша добавил:

— Обсчитали и голодными оставили. Сервис по высшему разряду. Хорошо, если до утра без диареи обойдется. А нет, так все ей лично на стол принесу.

— Это же на кой черт мы вообще сюда заходили? — продолжал хихикать Миша. — Полное помутнение в мозгах. Будто здесь можно было на нечто иное рассчитывать. Хлеба с консервами лучше пожрали бы, и обошлось намного дешевле бы.

— Не факт. Местные консервы еще опасней, — предостерег Саша. — Если уж думать о безопасности, то тогда лучше уж хлеба с чаем попить. Тогда точно без диареи.

— Мальчики, успокойтесь, — оптимистично воскликнул Гриша. — Местный сортир всегда к вашим услугам. А вообще, если по правде, то Жазира может невкусно покормить и крупно обсчитать. Но отравить никогда. Здесь в ресторане только свежие продукты. У них просто повара великие фокусники. Умеют красиво все испортить.

— Да! — протянул Саша. — Это надо иметь хороший талант, чтобы из свежих и вкусных продуктов такое дерьмо приготовить. У меня жена так умеет тоже.

— Их этому в школе поваров учат, — уточнил Миша. — Есть такая школа в нашем городе.

— И все равно настроение замечательное. Мы сумели, несмотря на все препоны, прилететь сюда. Ведь все противилось, а мы прорвались. Это же здорово! — продолжал оптимистично восторгаться жизнью Гриша. — Посмотрите лучше вокруг. Какая красота! И солнце тебе светит, и птички песенки поют!

— А сколько зверья по пескам бегает, а сколько вкусной рыбки в озерах плавает!

— Опять за старое? — как будто рассердился Гриша, но все видели его доброе настроение.

— Да брось ты, Гриша! Второй раз ружье не отберут. Мы его надежно спрятали, — успокоил командира Саша.

А действительно, ну чего там, собственно, неправильного произошло? Ну, сломались, поели скверно и невкусно. Так все ведь поправимо. Сейчас отремонтируются, залетят в знакомые закоулки и закутки пустыни, где не ступала нога человека, где дичи видимо невидимо. Холодильник затоварят свежими продуктами, и все сразу станет на свои места. И от этих мыслей лица экипажа озарила радостная счастливая улыбка.

3. РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Гриша шумно заскочил на метеостанцию, окинул пронзительным взглядом присутствующих и, не увидев в помещении никого, кроме кота и Ларисы, уделил им долю своего внимания, подарив каждому в отдельности секунды радости от общения с ним. Кота по кличке Ленивец потрепал за холку и почесал за ушком, а Ларису ущипнул за правый, в меру упитанный и мягкий теплый бок. Кот с удовольствием подставил ему и второе ухо, а Лариса нехотя отстранилась от Гриши, для деликатности ойкнув, и взяла чистый бланк для выписки прогнозов погоды. Поняла, что зря поспешила, так как Гриша быстро переключился на кота. А она вовсе не возражала, чтобы ее ущипнули еще раз.

Пока она писала и на ходу сочиняла благоприятные и опасные погодные явления, столь редко посещающие летние Каракумы, Гриша усиленно пытался разозлить кота методом пощипывания, щекотания и дергания за все имеющиеся у него конечности, включая хвост, усы и уши. Однако ему, как и многим другим, сия процедура не удавалась. Только лишь себе настроение раззадорил. Кот же вполне соответствовал, удачно подаренной еще в младенчестве, кличке. Он был до безобразия ленив и прожорлив. А портить отношение с постоянными посетителями метеостанции, регулярно угощающих его вкуснейшими деликатесами, из-за двух-трех минут беспокойства абсолютно не хотелось. Ну, и куда этот Гриша денется? Все равно сейчас отстанет и уйдет заниматься своими делами. Потешься, коль настроение есть, а заняться больше нечем.

— Готово! — спасла Лариса кота от назойливого и приставучего этого Гриши.

Гриша с серьезным сосредоточенным видом взял в руки бланк прогноза и одним глазом уставился в важный документ, пытаясь найти в нем знакомые метеорологические термины и нужные символы. Вторым глазом он с большим усердием и повышенным вниманием вглядывался в декольте, прожигая проницательным взглядом оба объекта внимания. Лариса чувствовала пристальный интерес Гриши к отдельным деталям ее летнего открытого платья, но с напускным безразличием продолжала заниматься своими метеорологическими изысканиями. И для улучшения обзора ради Гриши чуть ниже склонилась к бумагам.

— Чудесная погодка! — проглатывая волнительную слюну и с большой неохотой отрываясь от всех интересующих объектов, сказал наконец-то Гриша, посчитав, что все уже основательно изучено и осмотрено, и более интересного и любопытного он здесь уже не узнает. — Ничего такого страшненького не поджидаем? Что-то ветерок свежеет. А может, мне просто почудилось спозаранку.

Лариса посмотрела в потолок, словно пытаясь совершить уникальное мировое открытие методом изучения рельефа побелки, и медленно, нехотя протянула:

— Не-а, не должно. А свежий ветерок всегда по утрам бывает. Пески за ночь остыли, вот и прохладой потянуло. Так что, можете вылетать спокойно. Метео погоду гарантирует.

Дверь опять с грохотом отворилась, и в комнату влетел запыхавшийся Саша.

— А, Лариса, здравствуй! Ты случайно Гришу не видела? — спросил он, хотя не заметить Гришу даже слепому непростительно. Но его, по-видимому, сам ответ не интересовал. Заметно по его перевозбужденному лицу, что здесь причина кроется в неком внешнем раздражителе. Вот он и носится беспричинно по аэродрому, чтобы выплеснуть нервные перегрузки наружу, или взвалить свои заботы на посторонних. Таким способом Саша любил успокаивать самого себя.

Окинув присутствующих пустым взглядом, Саша развернулся и с таким же шумом и треском убежал, исчезнув вмиг, словно его здесь и не было. Однако, не дав опомниться присутствующим и осознать происходящее, через несколько секунд Саша вновь явился в том же возбужденном состоянии и приблизительно с аналогичным вопросом, лишь с другими именами на устах.

— А, Гриша, а ты случайно Мишу не встречал? Что-то давно я его уже не видел.

Лариса и Гриша недоуменно переглянулись, пожали плечами и сочувственно с подозрением посмотрели на Сашу, словно перед ними безнадежно больной клиент.

— Тебя пчела ужалила, или малярийный комар укусил? Сядь и успокойся, чайку теплого пару глотков сделай. А потом уже расскажешь нам о своих проблемах.

— Инспектор прилетел. Смываться надо, пока не поздно. Вот я вас и ищу, чтобы поторопить. Он пока занят, ему не до нас, но, пока не освободился, бежать нужно.

— Саша, а ты случаем ничего не успел натворить с утра такого непристойного и неприличного, чтобы вот так волноваться? Признавайся, пока информация не дошла до инспектора.

— Пока нет, а что? — испуганно спросил Саша. — Вроде вместе проснулись, все на виду.

— Ну, так нечего и суетиться. С утра даже пилот, чист, как младенец. Или сам задумал чего преступного? Так покайся, и мы с Ларисой выступим свидетелями твоего не причастия.

— И ничего я такого не задумывал. Просто смываться нужно на всякий случай.

— Зачем? — не соглашался Гриша. — И кому это понадобилась с утра такая нервотрепка? Вместо крепкого чая? Так я уже пил, и все у меня распрекрасно. Инспекторов, милый Саша, бойся вечерами в конце летного дня, — уже успокаивал он второго пилота.

У Гриши летного и жизненного опыта по более, чем у молодого неопытного Саши. Он знал, что в начале рабочего дня инспектора опасностей не представляют, ну, а правонарушению, свершенному во сне, суд оценку не дает. Мало ли чего там приснилось? Бывает, такое привидится, что и самому вспоминать не хочется.

— Так ведь сам Садовский прилетел. Неужели ничего не понял? Какие там сновидения?

— Ну, вот с этого и надо было начинать, а то развел тут демагогию про всяких там инспекторов, — уже серьезно и сосредоточенно отвечал Гриша, принимая озабоченное выражение на лице.

От этого инспектора можно ожидать любой пакости. Для него не нужно нарушения, заметные и понятные для всех. Ему нужен человек, а уже под него он и подыскивает правонарушение. Это уже дело техники и постановки самого вопроса. А там они сами уже отыскиваются. Стоит только задать любому пилоту или технику пару "почему", как тот мгновенно попадает в сети этого охотника человеческих душ.

Страшного и опасного явления для жизни и здоровья можно избежать по причине утра за окном. Но ведь нервы, тварь эдакая, попортит основательно, а настроение будет испорчено на долгие дни. У него не бывает холостых наездок. И какую цель, и задачу поставил он на сегодняшний день — вопрос сложный и любопытный. Только ради спасения собственной нервной системы и успокоения души стоит действительно, как советует Саша, срочно смываться.

— Запускаем, раскручиваем и улетаем, — дал четкую и краткую команду Гриша, и процесс пошел по ускоренному сценарию. Без проволочек и уточнений мелких незначительных нюансов. И диспетчера предупредили, что их призвал заказчик на неотложную аварийную работу. Пусть сегодня их никто не ждет.

Миша лично и без посторонних подсказок уже прослышал про появление на территории аэропорта вредного противного инспектора Садовского. Поэтому он уже успел выполнить предполетные процедуры, привел все системы в полную боевую готовность, держа машину на парах, чтобы в считанные секунды по команде взмыть в воздух. Но командира со вторым пилотом все не было и не было. И он нервно похаживал вокруг вертолета, с надеждой поглядывая на здание диспетчерского пункта, поглотившего и не желающего возвращать Гришу и Сашу.

Но больше всего его волновали два собеседника в дальнем углу перрона, одним из которых и был этот вредный Садовский. Миша догадывался, а даже больше, знал, что беседа у них надолго не затянется, поскольку с этим инспектором долго никто не мог говорить по причине не особо хорошего характера у последнего. Максимум диалог может продлиться до момента, пока собеседник не придумает причину срочной спешки по неотложным делам. Это пилотам деваться некуда и неотложными делами не отмахнешься. Слушать будешь его нудные монологи до последнего дыхания, пока у того самого лексикон не закончиться, или выскажет все свои запасы гипотетических правонарушений.

Почему-то в его присутствии сразу выплывают из далекого прошлого и приходят на память давно забытые грехи. И почему-то в этот миг начинает казаться, что о них инспектор подробно осведомлен, и ради напоминания затеял свои противные наставления. А ходит вокруг да около, чтобы окончательно деморализовать противника и принудить его на чистосердечное признание.

Гриша и Саша наконец-то появились на крыльце диспетчерского пункта и ускоренным спортивным шагом взяли курс прямиком на вертолет. И в это же самое время собеседник инспектора счел необходимым закончить затянувшуюся неприятную беседу и приступить к исполнению собственных обязанностей. А Садовский широкой поступью, глядя в землю вперед метров так с пять-шесть, с заданной целью и с тем же пунктом назначения, что и командир со вторым пилотом, грозно двигался на экипаж. Настроение собеседник испортил основательно, и теперь требовалось срочно восстановить авторитет, повысить собственное влияние в аэрофлоте, так нагло развеянное этим независимым субъектом.

— Соколов! — громкий бас прогремел по всей территории аэропорта, вспугнув стаю воробьев и одинокую ворону, от неожиданного грома обронившую куриную косточку. К тому его страшный крик еще и разбудил портового пса по кличке Леша. Этого ленивого и крупного пса даже рев самолетов не мог оторвать от сна.

Птицы громко защебетали, ворона вернулась и подобрала оброненное лакомство, а пес лениво потянулся, для приличия тявкнул и вновь уснул. Совершенно иначе отреагировал Саша. Он от вскрика вздрогнул и испуганно пригнулся, как от орудийного выстрела, и ускорил шаг, не меняя направление, что даже Гриша со своими семимильными шагами прилично отстал от него.

— Не оборачиваться! — скомандовал вслед убегающему второму пилоту Гриша. — Скажем, что не слышали, в случае чего. Мало ли тут кто мог, кому кричать?

— Уж больно громкий голос у этого Садовского. Никто нам не поверит, что не слышали, — не сбивая темпа, жалобно пролепетал Саша, и еще глубже втянул шею.

— Он поверит, никуда не денется. Главное, это сейчас сбежать, пока у него настроение скверное, — убедительно утвердил Гриша. — Вертолетчики все глуховатые, а он из бывших четверочников.

Когда занимали рабочие места, бас Садовского повторно оглушил тишину. Но опасность для экипажа благополучно миновала, так как сейчас лишь спортивный бег способен был подарить Садовскому приятную желанную беседу. Однако шарообразная окружность, расположившаяся чуть ниже грудной клетки, позволяла ему перемещаться лишь со скоростью прогулки влюбленных под луной.

Кстати, последняя вероятность так же ушла в историю. С женщинами Садовский любил вести диалоги тоном следователя и дознавателя по особо важным делам. Почему, да от чего, куда и где, и как? Целая викторина, а не соблазнение с комплементами. И какое твое поросячье дело? Как желаю, так и имею. Вот так резко обрывали женщины с ним контакты. Вообще-то, после общения с ним складывалось такое впечатление, что у него желчный пузырь намного крупнее самой печени. Даже судя по желто-зеленым его маленьким глазкам.

Саша по молодости не успел еще прилично обрасти нарушениями, но потому-то и боялся так инспекторов и проверяющих. Иммунитета не приобрел. К ним ведь, как к злым собакам, привыкнуть надо. Когда часто попадаешь под их винты, то у тебя уже вырабатываются антитела, способные стойко защищать организм от их запаха и нудных проповедей. А они, как дворняжки, нюхом чуют страх перед ними. Особенно таких, как Саша. Приятно ведь ощущать преданность и повышенное внимание, наблюдать, с каким раболепием выслушивают твои нравоучения, невпопад поддакивают, послушно соглашаются и кивают головой.

После таких общений с таким преданным собеседником у начальства складывается мнение об огромной пользе и значимости, только что принесенной всему аэрофлоту. Авторитет в собственных глазах сильно возрастает. Но зато страшно не любят инспектора, когда им перечат и доказывают свою правоту. Тут мгновенно срабатывает принцип: "прав тот, у кого права". Виновность строптивого все равно будет определена и доказана, хоть он и чист, как дистиллированная вода.

Вот почему экипаж решил избежать неприятной встречи. А удалось сие не только из-за нерасторопности инспектора и скорости их личных ног. Миша успел удачно развернуть вертолет хвостом к Садовскому. И в этом случае экипаж оправданно мог не увидеть и не услышать любые децибелы инспектора.

Скрипя зубами и пухлыми костяшками пальцев рук, Садовский долгим взглядом и матерными напутствиями проводил вертолет за горизонт. Теперь не дождешься их, надолго улетели. Упустил, промедлил, корил он себя. А все из-за этого работника порта, что настроение подпортил. Ведь последний рейсовый самолет покидает аэропорт через полтора часа. И пропустить данный рей очень нежелательно. Местный пищеблок способен многократно похуже испортить настроение, чем тот плохой собеседник. Есть большая уверенность в нарушении пищеварения после его посещения. Даже диарея допустима.

Он еще до сих пор помнит, как после прошлого обеда ласточкой порхал от унитаза к унитазу. Даже сил не хватало надолго покинуть кабинет, чтобы далеко не удаляться от зовущего в свои объятия стульчика. Ох, и настрадался, что лучше не экспериментировать. А присоединяться к столу экипажа совесть не позволяла. Он же планирует устроить разнос и разборку по частям. А сесть за один стол, значит потерять цель. Кто же ему позволит за чужим столом качать права? Это не просто неэтично, но и непозволительно. И попросить могут. Ничего, не последний день живем. Еще не раз встретимся и пообщаемся по душам.

А вот экипаж наоборот покинуло беспокойство и посетило благодушие. Наступило благополучие и тишина, как в нервной системе, так и в сердце. Монотонный гул двигателя, шелест вращающихся винтов, а в эфире слабые попискивания и потрескивания. Такие звуки привычны и любимы экипажем. Во стократ приятней и сладостней, чем монологи Садовского, от которых лишь уши потом неделю болят.

Площадка промышленной базы УРБ появилась в поле видимости через пять минут полета. Она находилась в котловане, и при подлете на малой высоте ее можно узреть лишь только при максимальном приближении. Высокие песчаные барханы, словно горы, спрятали поселок в песках, превратив его в невидимку.

Вертолет покружился над поселком, погудел над конторой, отрывая от важных и не очень нужных дел работников умственного и нервного труда, напоминая о своем появлении и о необходимости поспешить с загрузкой. Гриша совсем не любил простои и задержки по вине заказчика, чаще происходящие из-за лени и неповоротливости некоторых. Он ни на шаг не отставал от диспетчера, ответственного за все виды транспорта в управлении, пока тот не сообразит, чем заполнить вертолет. Это совсем не значило, что воздушное транспортное средство им без надобности и лишняя головная боль. Как раз наоборот. Просто не успевал так быстро диспетчер мыслить и выбрать наиболее важное направление полета. Вот Гриша как раз в этом и старался ему помочь.

А вот сейчас даже коснуться колесами площадки не успели, как сразу поняли свою важность и необходимость. К вертолету бежало очень много народу, словно спешили они не к маленькому вертолетику, а к огромному крупногабаритному межконтинентальному лайнеру. И складывалось впечатление, что они все до единого желают втиснуться в только что приземлившийся вертолет.

Миша не рискнул открывать дверь пассажирского салона. Даже на всякий случай поставил ее на фиксатор. Он помнил из многочисленного опыта, что потом этих жаждущих и с милицией не высадишь. Только время и нервы потеряешь. Да и при желании милиционера здесь не сыщешь. Они в песках не водятся.

Переговоры велись с рабочих мест через открытые двери пилотской кабины. Все оказалось банально просто и тривиально ясно. Не сегодня-завтра ожидается строгая министерская комиссия. Внеплановая и без предупреждения. И все начальники, и инженеры сразу оптом спешили попасть на свои буровые, чтобы умными и дельными советами на местах и под собственным умным руководством успеть устранить все недостатки, кои на протяжении много времени в ежедневной суете заметны не были. А свежий ревизорский взгляд сразу приметит, что не так стоит и не так лежит. В особенности, так это масса пустых бутылок в тех местах, где существует строгий сухой безалкогольный закон.

Происходящее поначалу напоминало политический митинг со всеми выступающими сразу. Настоящий гул турбин взлетающего реактивного самолета. Затем в толпе появился заместитель начальника УРБ по хозяйственным вопросам и попросил слово. Порядок и тишина мгновенно восстановились. В вертолет сели он, две женщины с тремя ящиками продуктов, ребенок пяти лет — сын одной из женщин, и семь рабочих различных специальностей. Оставшиеся, возможно, и возмущались, но молча, держа кукиш в кармане. Поэтому их возмущение основная масса народа не услыхала. Окружающие слышали лишь шум винтов.

Заместитель решил разумно и рентабельно — недоделки можно и нужно устранять в любое время и каждый день. А повара со свежими продуктами для буровиков намного нужнее, чем суетливое беспокойство мелких начальников перед серьезной комиссией.

Пока Гриша занимался запуском двигателя и раскруткой винтов, Саша спустился вниз к пассажирам и выразил свое восхищение организаторским способностям заместителя начальника, его дальновидному таланту руководителя, его умением в мгновение ока решать сложные проблемы, например, как эта, несколько минут назад, которая поставила экипаж в труднейшее неразрешимое положение.

Заместитель смущенно откашливался, застенчиво отнекивался, умоляя не преувеличивать его скромных заслуг, а Саша, не прекращая петь здравицу, протянул ему два чистых бланка на подпись. Дальше летелось совсем с хорошим настроением. Главное, что основной денежный документ подписан, а там пусть хоть небо переворачивается. Тем более, что задание на весь день расписано, а про Садовского давно забыто. И погода радовала своей тишиной и покоем.

До первой буровой лету минут сорок, и Гриша, установив заданный режим, передал управление Саше. А сам взял в руки недочитанную книгу. Саша пилотировал, Гриша читал, а Миша думы думал. И вполне допустимо, что мечтал. За те два дня, что ремонтировали вертолет, он отоспался, как медведь в берлоге. А читать в полете не любил. От тряски и вибрации быстро утомляются глаза. Поэтому в свободные минуты полета он любил помечтать. Ему очень хотелось сделать какое-нибудь открытие или найти богатый клад, чтобы немного прославиться и улучшить бюджет многодетной семьи. Уж очень быстро и бесследно истребляли его родные жена и дети довольно-таки приличную зарплату. И чаще до этого часа "Х" приходилось залазить в долги.

Но на открытие ума и времени не хватало. И нужное образование отсутствовало. А эти факторы не лишние для славы, но и недоступные для отца многочисленного семейства. Да, если клад и можно поискать, то с данным умом придется доживать до конца дней. Его не откапаешь и не найдешь в каких-либо закоулках. Зато в свободные минуты все легко и просто реализовывалось в мыслях со всеми подробностями и под предполагаемые бурные овации.

В такие минуты небезынтересно наблюдать за его мимикой и пантомимой, которые в зависимости от эпизода в мечте бурно отражались на его лице. Миша в помощь отражению своих чувств и отношений к тому или иному мечтанию так размахивал руками, что очень вредил Сашиной сосредоточенной писанине. Часто его эти неосознанные жесты и телодвижения откладывали печать на документах, если Саша в это время писал. И второму пилоту приходилось высказывать громко и матерно свое отношение к его жестикуляции. Миша спешно извинялся, виновато втягивал голову в плечи и продолжал мечтать.

Гриша был больше человеком дела, чем мечты. Он предпочитал иметь журавля в руках, чем страуса в небе. И часто шел к намеченной цели напролом, снося мелкие препятствия и перелезая через крупные. Коль задумал чего, так сделал по любому. Вполне вероятно, что там внутри и была розовая мечта. Но она так глубоко зарыта и закопана, что о ней не только окружающие, но и сам он не догадывался. Для тех, кто с ним был знаком мало, он казался грубоватым и нагловатым.

Однако такая характеристика — результат поверхностных впечатлений. Гриша был добрым и безотказным, что очень ценилось среди друзей-товарищей. И они всегда шли к нему — кто с просьбой, кто за помощью, а кто просто так. Он пользовался авторитетом во всех кругах, с кем приходилось работать, кроме собственного начальства. Этот контингент не всегда любил его прямолинейность и напористость. Однако, Гриша больше ценил дружбу и уважение равных, и не стремился добиться расположения в командных кругах.

О Саше кратко, как о зимнем дереве, но к началу весны. Гол, но с большим будущим. Молодой. Девушки его любят, и он их не меньше. Над глупой женитьбой все потешаются и ставят в пример, как не надо жениться. Пример, достойный не подражанию. От вина не отказывается, поскольку любит повеселиться. Мечту о разводе можно не называть глобальной. Это простая острая необходимость. А в его розовых заоблачных мечтах — инопланетные путешествия. Или внезапно стать героем детской сказки. Понять его можно — сам недавно со сказками расстался. В отличие от Мишиных парениях в облаках, Сашины мечты не могут сбыться по самой причине их несбыточности вообще. И мечтает он лишь потому, чтобы заполнить длительный монотонный полет чем-нибудь красочным.

И вот, когда Саша в очередной раз вообразил себя сказочным героем, диспетчер назвал позывной экипажа. Саша от неожиданности вздрогнул и не совсем адекватными движениями ручкой управления ввел вертолет в сложное положение, трудно описываемое литературными словами. Но именуемое в популярной технической литературе, как полная разбалансировка во всех трех осях скоростной системы координат. Выглядит наглядно это примерно так: нос опущен, хвост задран, глубокий правый крен, левое скольжение с не совсем допустимой вертикальной скоростью снижения. И все эти манипуляции вертолет выполняет одновременно. Фигура высшего пилотажа. По просьбе зрителей может не получиться.

Но Гришу сложно удивить такими сложными акробатическими этюдами. Сказывается многолетний опыт. Он не спеша отложил в сторонку книжку, легкими движениями руки восстановил потерянное равновесие в пространстве, отвесил Саше увесистый подзатыльник и вежливо ответил диспетчеру на вызов:

— Чего хотел, Адхам?

— С десяти часов по вашему району ожидается пыльная буря, — передал Адхам штормовое предупреждение на борт вертолета. — Прогнозируется на длительное время, принимайте решение. Рекомендую возвратиться в аэропорт.

— Благодарю за информацию, — спокойно ответил Гриша. — К десяти успеем вернуться. Через семь минут рассчитываю посадку, стоянка минут тридцать. Прошу до вылета.

— До вылета с буровой, — ответил диспетчер.

— Садовский до десяти не успеет улететь домой, — забеспокоился Саша от услышанной информации.

— Тогда придется пережидать бурю на буровой, — категорично и безапелляционно успокоил его Гриша.

Он покружился над площадкой с целью определения направления ветра, вывел вертолет на предпосадочную прямую и передал управление второму пилоту.

— Сам садись, — сказал он Саше, убирая руки и ноги с рулей управления, предоставляя ему полную свободу действий. Условия идеальные, а Саша без пяти минут командир маленького, но самостоятельного вертолета Ми-2, на который он недавно переучился. Вот только еще не дождался поступлений новой техники.

Саша с радостью схватился за рычаги и сконцентрировал внимание на крохотный песчаный пятачок, именуемый посадочной площадкой. Неожиданно вертолет слегка тряхнуло, словно он налетел на кочку. Гриша вопросительно глянул на второго пилота.

— На песчаный вихрь наскочили, — объяснил Саша, продолжая заход и не меня режима снижения, поскольку вмешательство природы не изменили глиссады и не вмешались в траекторию.

А песчаный вихрь, побеспокоивший экипаж и изобразивший на пути вертолета невидимую кочку, неожиданно выскочил из-под брюха машины и занял площадку, увлекая в свой водоворот все легкое и доступное его силе и мощи.

— Уходи на второй круг, — скомандовал Гриша, махнув правой рукой, изображая траекторию предполагаемого полета, необходимого для повторного захода.

— Ага! — сказал Саша и, вводя вертолет в глубокий вираж, выполнил еще один заход и снова направил нос вертолета на ту же площадку, которая никак не желала принимать гостей, выставляя без конца перед их носом различные преграды.

Увиденное ошеломило всех. Со стороны буровой на площадку и на вертолет надвигалась песчаная стена. Плотная и высокая, что не пробиться и не обойти стороной или перескочить через верх. Только разворачиваться и бежать без оглядки.

— Без паники! — воскликнул Гриша, забирая управление в свои руки. Это и есть она — обещанная песчаная буря, о которой предупреждал Адхам. Только вот она почему-то опережает события. Сильно поспешила, что остается лишь ретироваться.

Гриша вызвал диспетчера по радио и предупредил его о возврате по погоде.

— Возврат запрещаю! — кричал Адхам. — У нас такая же катавасия началась. Аэропорт закрыт, так что, садитесь на буровой и ждите дальнейшей команды.

— Не можем! — с той же интонацией и такой же информацией отвечал Гриша. — Площадка так же закрыта.

Адхам поначалу нечто невразумительное пробубнил, затем сделал вид, что не расслышал, и совсем исчез из эфира, предоставив право экипажу самому искать выход из аварийной ситуации. А что вразумительное сумел бы посоветовать диспетчер, когда эта буря окружила весь район со всех сторон. Экипаж оказался в кольце двух штормов. Ни вперед, ни назад нельзя. Повисли в воздухе.

Но они не на воздушном шаре, где топливо никогда не кончается. Бензин тает с каждой секундой. А буря угрожает и требует незамедлительных принятий решений, не позволяя даже на варианты и выборы из нескольких версий. В таких случаях решение принимается единственно: стой там, где сидишь, или садись там, где висишь. Вот они втроем и кружили головой, в поисках пригодной площади для безопасной и безаварийной посадки. А кругом одни барханы.

— Смотри, Гриша, какой чудесненький пятачок! Ровненький, гладенький, словно для нас подготовленный, — подсказал выход из сложной ситуации Миша, показывая на песчаный холм с гладкой крышей, как горное плато в миниатюре, удобное для посадки.

Гриша без раздумий согласился с мнением бортмеханика и с ходу примостил все четыре колеса на предложенный аэродромчик, без подготовки выключая двигатель.

— Мужики! — удивленно спрашивал заместитель начальника. — Почто сели немного мимо? Совсем рядом же вышка. А там и столовая со всеми последствиями.

— Сейчас узнаешь со всеми подробностями, — отмахнулся от вопросов Гриша. — Приготовиться к обороне. Объявляю осадное положение. Закрыть плотно двери, законопатить щели, — командовал он с командирского кресла. Но в последнюю минуту нервы не выдержали перед надвигающейся песчаной ордой. — Сверху падать страшно. А в компании и смерть не так ужасна, — оправдывался он перед пассажирами и экипажем, усаживаясь вместе со всеми в пассажирском салоне.

Тысяча тысяч, да еще в кубе, песчинок со всей силой и всей своей мощью и злостью обрушились на вертолет, выстукивая о металлическую обшивку музыкальную песчаную серенаду. К их оркестру присоединился ветер и скрип деталей вертолета. И началась такая свистопляска, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Шум, вой, тряска, стук и темнота. Чего не хватает еще для полной экзотики? Огня, воды и медных труб. Чтобы на сказку походило.

Женщины пугливо прижались друг к другу. Воспользовавшись ситуацией, к ним прижались некоторые из мужчин. Остальные тоскливо хмурились. Ребенок пытался плакать, но ограничился кратковременным хныканьем, поскольку происходящее было не совсем понятным, а напряженная обстановка слегка не устраивала. Он просто не мог определиться с поведением: надо ли вообще сейчас плакать. Заместитель начальника вопросительно посмотрел на Гришу.

— Не перевернемся?

— Не должны, — неуверенно заверил он, и для большей безопасности дал команду экипажу пришвартовать размахавшиеся лопасти, словно птица крыльями.

Несмотря на то, что все двери и щели были плотно закрыты и законопачены, через несколько секунд после столкновения с бурей на зубах скрипел песок. Заместитель начальника взял канистру, на которой крупными буквами было написано: "для непищевых и негорючих веществ", и прополоскал этой жидкостью рот.

— Гриша, какой позор на весь аэрофлот. Когда же ты приличной посудиной обзаведешься? — спросил он, сплевывая невкусную противную теплую жидкость.

— Ты же не обеспечиваешь.

— Что, и канистры для воды я выдавать должен? Мне так кажется, что все оборудование, входящее в перечень, необходимого для полетов, на вашей совести. Ты и без того все склады мне подчистил, что кладовщики уже пугаются одного вертолетного звука и в паники зарываются в песок, словно ящерицы.

— Я же не для себя и не для собственных жены и детей стараюсь. Все для благоустройства жилья и на радость экипажам, что работают на вас. Это для вас наше жилье временное, а мы, как не крути, а почти полжизни проводим в этом вагончике. Чего же потом удивляться всяким прицепившимся заболеваниям, если самому не подумать о себе. Вы с нашим начальством уже один раз позаботились.

— А у нас в аэропорту ничего и нет приличного для воды, — вмешался в разговор Саша. — На каждом собрании только об этом и говорим, а пользы никакой.

— Разворовали, — внес ясность в беседу Миша. — В комплекте со всем необходимым оборудованием входят и термоса, да при укомплектовании каждый начальник норовит стащить и домой уволочь. Вот для нас ничего и не остается, кроме этих канистр.

— Надолго буря-то? — спросила одна из женщин. Сидеть, молча и слушать вой ветра со скрипом песка об обшивку стало невмоготу. Хотелось говорить о чем угодно, только бы не думать об испортившейся погоде. Да еще в таком полумраке.

— Помнится, три дня дуло без остановки. Во так намело! Неделю потом песок из квартир выносили обратно в пустыню. А наелись песка, так до конца дней, думали, хватит. Ан, нет, не хватило, решила природа, и решила слегка добавить. Придется еще немного поесть, — хмуро поделился воспоминаниями заместитель.

— Значит, умрем, — оптимистично подытожил Гриша. — Ни еды, ни воды на нас всех на три дня не хватит. Даже если ваши сырые запасы все съедим без остатка.

— На буровую пробиваться будем, выкрутимся, — обнадежил своей идеей заместитель начальника.

— Человек без еды может больше месяца прожить, — возразил Саша двум оппонентам.

— Ты не проживешь. У тебя без еды и одного дня не бывает, — резюмировал Гриша.

— Надо распределить всю еду на всех поровну, чтобы каждый съел только свое. Иначе за Сашей не уследишь. Сожрет все без остатка, — внес предложение заместитель.

— Сырые овощи можно оставить напоследок, они долго сохранятся, а вот с мяса начнем в первую очередь. Жалко будет, если пропадет, — продолжил идею распределения Миша.

— Мясо в банках. Мы решили сегодня тушенку взять. Ее готовить удобно и не портится, — успокоила сомнения бортмеханика женщина. По-видимому, повар.

Вот так и разговорились. Все сразу. И страх перед бурей ушел на дальний план, словно это мелкое пыльное недоразумение даже создало такое удобство для общений. Заодно и вспомнили исторические факты успешных длительных голоданий, не просто бедственных, но и излечивающих от страшных болезней и избавляющих от недугов. По пути поругали воровство в аэрофлоте, по причине которого на борту теперь находится малопригодная для внутреннего потребления вода. Нашли поименно виновных в этих безобразиях.

А уж затем внесли деловые предложения по устранению этих недостатков. Заодно обнаружились массовые злоупотребления в самом УРБе. К счастью для обвинителей один из представителей этой организации и виновник всех бед находился с ними рядом в вертолете. А выслушать пришлось, так как на улицу в этот тарарам не выйдешь, чтобы избежать справедливых укоров. Но задержались на нем недолго, так как уже расширялся масштаб критики до области. Сами не заметили, как и из этих границ маханули по всей стране.

Особенно досталось сфере обслуживания и должностным лицам, от которых зависело наведение порядка на планете. Гневно осудили империализм и его загнивающую сущность, затронули космогонию и космополитизм, хотя практически никто не понял значения этих слов, но полемизировали активно все. В конце концов, в результате горячих споров нашли прямого виновника и в этой буре. Потом поняли, что глубоко копнули и решили помолчать.

— Все дует и дует. Откуда только мощи берется у нее. Давно пора и замориться.

— Скоро устанет. Природа, как маленький котенок — напрыгается, побесится, потом отдохнуть захочет.

— Неужели три дня дуло? Кошмар, какой! Как же мы тут три дня все высидим?

— Кушать хочется, как дураку бороться. Сейчас бы дохлую кошку с аппетитом съел.

— Глупость какай! В такой кутерьме о еде думать. Вот от газировки я не отказался бы.

— Все равно после газировки кого-нибудь съесть. Конечно, не дохлую кошку, а пару котлет с гарниром.

— Предлагаю провокаторов пристреливать на месте без суда и следствия. Народ нервируют только.

— Можно подумать, что у него сразу аппетит пропадет. Да и пистолета с собой ни у кого нет.

— Ради святого дела я ружье из запасника достану. У Гриши оно где-то припрятано.

— А давайте народным фольклором отвлечемся для поднятия духа и поддержки настроения. И про еду забудем, — внес деловое предложение Саша и сам первый рассказал общеизвестный древний замусоленный анекдот про супружескую неверность.

Некоторые для приличия хихикнули, а Гриша сделал замечание второму пилоту за ужасную древность и кошмарную не литературность пошлого фольклорного произведения. В помещении присутствуют женщины и один ребенок.

— А такие произведения по-иному никак не рассказать. Смысл пропадает, — обиделся Саша.

— Не можешь анекдоты, расскажи последнюю прочитанную сказку или рассказик.

— Это будет намного скучнее, — не согласился заместитель начальника по хозяйственным вопросам.

— А я анекдотов не знаю, и рассказывать их не умею, — сказала одна из женщин, мать ребенка. — Расскажу лучше случай, со мной и с моим сыном приключившийся года полтора назад. В больницу мы попали вместе с ним. Меня-то не положили, ему уже за три года было. А у меня как раз отгулов набралось, с полмесяца накопилось. Так я, только врачи по домам, сама и ложусь в палату рядом с сыном. Сами знаете, какой там уход и присмотр за малыми детьми. Здорового в гроб загнать могут. Насмотрелась я за эти дни, так до конца дней охота попадать в больницу пропала. За весь день могут ни разу к ребенку не подойти. Не то, что лекарства вовремя дать, так и про еду забывали. Вот так и ночевала с ним. А утром перед обходом прячусь, или домой сбегаю, чтобы переодеться и перекусить. Где-то на третий-четвертый день попалась. Но врач посочувствовал, тем более, что мне-то бюллетень без надобности. А назавтра прибегает злой, ругается, грозит выгнать. Кто-то пожаловался, что мне разрешают, а другим нет. Он вышел за дверь, а я медсестре говорю:

— И какая же это сволочь настучала?

А сын слышал наш разговор, и утром врач только зашел на осмотр, он ему и говорит:

— Дядя доктор, а мама говорила, что вы сволочь и кому-то на нас настучали.

— Как, как?

— Так и говорит, что сволочь. Вот, — повторил сын, словно сделал радостное открытие.

А мне, как услыхала его признание, так сразу плохо сделалось. Схватила его в охапку и в палату. Отшлепала, перед врачом извинилась, да разве теперь поверит? Думала, что выгонит обоих. Нет, оставил. Видно, сам ничего толком не понял. Я уже успокоилась, думала, пронесло. Так этот обормот назавтра опять на обход доктору все высказал.

— Дяденька, вы меня не ругайте.

— А за что я тебя должен ругать, малыш?

— Что я вас вчера сволочей обозвал. Мне мама сказала, что это вовсе не вы сволочь.

Так у врача сразу речь отнялась, и больных осматривать желание пропало. До самой выписки косился на меня, а с сыном боялся общаться, чтобы на новую грубость не нарваться.

В салоне послышался тихий смех, оживление. Слегка забылось про непогоду, да про скрип на зубах. Все неприятности отошли на задний план. Потом слово решил взять Гриша, и он рассказал одну из летных историй. Гриша не великий мастер на истории, но ему, как командиру корабля, по статусу требовалось создавать уютную атмосферу в сложных неприятных и критических моментах:

— Первый самостоятельный полет хочу вспомнить. Не в училище, а здесь, в качестве командира вертолета. И первый мой полет был по плану в поселок Кулач. Лету час сорок, погода замечательная, все просто благоприятствовало беспроблемному выполнению рейса. Загрузили меня в аэропорту семью буровиками с баулами вещей. Вахту на смену вез. А первый самостоятельный, он ведь, как по веревочке: ни влево, ни вправо не сверни. Допуски самые максимальные и лишь на проверенные и провезенные площадки. Никаких посторонних посадок не допускается. И вот через час полета один из пассажиров трясет бортмеханика за ногу. Равиль тогда у меня в экипаже был. Он спустился вниз, чтобы конкретно узнать, чего тому потребовалось так внезапно. И уже через минуту мне докладывает о чрезвычайной ситуации на борту:

— Приперло мужика, и очень сильно придавило. Прямо глаза на лоб лезут. Требует срочной посадки, иначе возможны непредсказуемые последствия.

— Потерпеть надо еще минут сорок. Никак не могу. Пусть терпит изо всех сил.

— Говорит, что уже силы покидают его. И без того с полчаса через силу сидит.

Подумал я, поразмыслил и принял окончательное решение. Пусть хоть мне весь вертолет загадит, но никаких посадок я производить не буду. Ведь после первого самостоятельного полета открываются двери в командирское кресло. А пока я еще такого права не получил и нахожусь под пристальным вниманием инструктора. И сейчас даже за маленькое отклонение не даст добро, и тогда я застряну во вторых пилотах на долгое и непредсказуемое время.

— Но ведь беда у человека. Разве у вас не предусматриваются экстренные посадки? — с трудом сдерживая смех, спрашивает женщина. — Положение-то безвыходное.

— Предусмотрены. Но тут просматриваются два противоречия. Во-первых, у меня пока не было допуска на посадку с подбором площадки. А во-вторых, ни в одной инструкции случай с поносом не просматривается. Ни по медицинским показаниям, ни по техническим. Не является сей эпизод аварийной ситуацией. Я так и объясняю бортмеханику, чтобы передал страждущему мои наилучшие пожелания и долгого сорокаминутного терпения. Передать то он передал, да рекомендации оказались непосильными для нашего аварийного пассажира.

Вот сейчас мне хочется напомнить всем вам, что мы там наверху дышим с вами одним воздухом. Одним и тем же, но первые его вдыхаете вы, а потом мы. Любые изменения в атмосфере вашего окружения моментально трансформируются и переносятся к нам в кабину. Вы еще только разливаете водку в надежде, что мы не видим и не слышим, а мы ее уже нюхаем. Даже раньше вас успеваем услышать запах ее паров. Кто-нибудь под шум поршней произведет порчу воздуха, в надежде остаться незамеченным, как у нас моментально эта порча со всеми ее ароматами предстает перед нами. Так случилось и сейчас.

И мы очень скоро поняли, что желудок страждущего товарища больше не нуждается в посадке. Поняли это быстро, сразу и очень ощутимо. Такое живое амбре, словно сортир разбомбили. Ну, думаем, не долетим до Кулача без потерь. У второго пилота уже глаза потекли, а у меня самого сознание слегка помутилось. Но вдруг сей аромат внезапно куда-то исчез. Чему мы несказанно удивились. Складывалось такое впечатление, что обмишурившегося пассажира свои же товарищи выкинули вместе с его амбре и его поносом за борт.

Однако, мы обязательно услыхали бы открывающиеся входные двери в пассажирском салоне. А поскольку они открываются против полета, то посмевшего прикоснуться к дверям вырвало бы вместе с дверями с шумом и грохотом. Но этого не произошло, а запах бесследно исчез. Вот и зарождались в голове всякие непредсказуемые догадки. Что же там случилось с нашим бедолагой?

Разгадка пришла к нам вместе с посадкой. Как я сразу понял, что именно этот пассажир первым выскочил наружу с большой эмалированной кастрюлей в руках и громким матом на устах. Он ее закинул далеко за бархан и объяснил, что теперь он остался без кастрюли, а жена в следующую вахту новую не даст.

Оказывается, когда терпение у него окончательно лопнуло, то единственный грамотный выход он нашел в использовании этой емкости в качестве детского горшка. А потом плотненько прикрыл, вот запах и исчез. А мы тут наверху строим различные фантастические и совершенно невероятные догадки.

В салоне к шуму стихии уже добавился смех и громкие желания продолжить столь щепетильную тему. Саша тоже уже хотел поделиться подобным случаем из его личной практики.

— Очень тема несъедобная, — попытался воспрепятствовать таким повествованиям заместитель начальника. — Нельзя ли про что-нибудь эстетичное и приятное.

— Нельзя. Такая тема от еды отвлекает. На таком неприличном фоне про пищу мысли возникнуть никак не могут, — возразил Гриша и дал добро Саше на его рассказ.

— Помнишь, три месяца назад, когда мы еще в гостинице жили, инструктор Гуляев прилетал к нам. Он тебя отпустил на отдых, а два рейса выполнил со мной. Так вот, первую ходку мы выполняли по дальним буровым. Хорошо хоть без пассажиров летели. Нам всякого барахла нагрузили и по буровым просили разбросать. И как раз в это утро на завтрак Адхам подал нам баклажанную икру.

— Помню, очень хорошо помню тот экзотический завтрак, — печально покачал головой Гриша. — До вашего прилета после этой икры от горшка не мог оторваться.

— Я тоже быстро понял, что она чем-то отличается от нормальной еды, — продолжал Саша. — У меня сложилось впечатление, что эту икру до нас уже кто-то ел. Очень непрезентабельно выглядела она. Да с голодухи не сдержался и полбанки в один присест умял. Так она сразу после взлета напомнила о своем присутствии в организме. Точно так, как твой пассажир, зубами скриплю, но молчу и надеюсь дотянуть до первой буровой. Куда там, быстро сообразил, что удержать ее внутри себя никаких возможностей уже нет. А Гуляев летит по всем правилам, медленно, плавно и, как я понял, сядет не скоро.

В общем, дотерпелся, что возникла угроза экологической катастрофы. Пришлось срочно затребовать у Гуляева немедленной посадки. Притом без всяких заходов и предварительных осмотров местности. То есть, без подбора площадки, а там, что видит под собой. Но ведь Гуляев — сама ходячая инструкция. Поначалу минуты три крутился в поисках подходящего места. Потом еще столько изучал направление ветра, чтобы произвести посадку по всем летным правилам.

Еле дождался, пока он выполнит все эти манипуляции. А икра уже на взводе стоит, и сдержать ее порывы никаких сил уже нет. Даже на простые просьбы и уговоры сил не остается. Рот страшно открывать, так зубы плотно сжал. От ужаса и страха закрыл глаза, пока не услыхал легкое касание колес земной поверхности. Радостно и с глубоким удовлетворением распахнул двери и хотел из кабинки сходу лететь к бархану, как тут перед собой метрах в тридцати вижу самый настоящий туалет с двумя посадочными местами. Правда без дверей, но остальные атрибуты, как стены, крыша и площадка для зависания в полном объеме присутствуют.

Мне так весело стало, что и про икру забыл. Этот Гуляев, оказывается, в пустыне, где на десятки километров ни одного жилого домика, нашел настоящий сортир. Вот ты, Гриша, когда-нибудь встречал туалет среди барханов?

Народ весело расхохотался, а Гриша почесал за правым ухом левой рукой.

— Что-то ни разу не приходилось мне встречать в пустыне подобный шедевр архитектуры.

— Так я до этого случая тоже. Он немного левее километров семь-восемь от трассы. Издали он и похож-то на причудливый бархан. В другой раз специально смотрел, так и не увидел.

— Тогда все ясно. Мы, скорее всего его и считаем за кучу песка. В следующий полет вместе поищем.

Конечно, когда данные эпизоды случались в жизни, то в тот момент веселья и смеха они не вызывали. Это потом нам уже кажется, что вот так и вся жизнь состоит сплошь из увеселительных и уморительных эпизодов. На самом деле жизнь весела и интересна. Нужно только с нужного ракурса смотреть на нее. Когда-нибудь и сегодняшнюю бурю, присутствующие при ней будут вспоминать, как веселое приключение. И этот увлекательный эпизод потом весело расскажут друзьям.

Поскольку теперь желающих поделиться смешными воспоминаниями возникло много, Гриша предложил соблюдать очередность, чтобы избежать гвалта говорящих. Идею приняли единогласно и поддержали с большим удовольствием.

А буря постепенно затихала. Сквозь пыльную тучку пробился луч солнца, стали различимы дальние барханы, показались и буровые вышки в нескольких километрах от их посадки. Совсем немного не успели они долететь из-за пыльной бури.

— Подождем еще с полчаса, пока видимость не улучшится. Потом и продолжим наш рейс, — принял решение Гриша, вглядываясь в горизонт. — Вроде, как ушла надолго.

— Да мы после такого азиатского дождя вертолет не откапаем, — кричал Саша, обходя вертолет, колеса которого глубоко зарылись в песок. — Еще бы чуть-чуть, и весь вертолет скрылся бы под песком.

— Это уже мелочи, — успокоил его заместитель начальника. — Народу много, так что, если понадобится, на руках вынесем. Давай, Саша, твоя очередь выступать. На второй круг пошли.

— Я, если помните, начинал первый. Помните мой анекдот? Так это я его рассказал. Плюс история с сортиром.

— Саша, твой первый анекдот мы не стали учитывать. Он настолько старый и скучный, что, если бы не буря, то слушатели разошлись бы, не дослушав его до конца, чтобы избавить себя от такого раритета. Поэтому, напрягись и рассказывай.

— Дорога ложка к обеду. Просто тогда с перепуга ничего более свежего на ум не пришло.

— Поэтому сейчас мы и просим тебя, немного поработать мозговыми клеточками.

— Пусто там у меня, — тяжело вздохнул Саша. — Больше ничего не хочет на ум приходить.

— Да, от тебя дождешься! Проще самому успеть сочинить и рассказать, — махнул рукой Гриша.

— Значит, придется вам, — сказала женщина, мать ребенка, посмотрев в сторону мужчины, хмуро сидевшего с заместителем начальника и выделяющегося среди всех очень тоскливым взглядом.

Его как-то не волновали ни устное творчество, ни анекдотические воспоминания. Вид не просто скучающего человека, а глубоко переживающего трагедию.

— Не принимайте так близко к сердцу, Владимир Борисович. Для таких мест пыльные бури — явление регулярное и частое, — посочувствовал и попытался успокоить хмурого пассажира заместитель начальника. — Домой улетите вовремя.

— Вас такой пустяк огорчил? Расстроились, что жену не вовремя увидите? — усмехнулись женщины.

— Кто это? — спросил Гриша у рядом сидящего бурильщика, немного удивленный таким официальным обращением заместителя начальника к простому рабочему.

Суровые условия, трудная работа в песках немного огрубляет людей, сближает, да и отношения упрощает. Все уже привыкли к традиционному обращению друг к другу на "ты", по имени или по отчеству. Как Каландарыч, Михеич, Зарипыч, Иваныч. Ну, а уж начальство к рабочим на "ты" и по имени: Вася, Петя, Мурад, Рашид. Официальность редка. Так понятней и проще без фамильярностей и официоза.

— Специалист из министерства. Какие-то новые установки испытывают. А конкретно не знаю.

— А-а, — с пониманием кивнул Гриша. — Трудно человеку в непривычной атмосфере. И уже к хмурому человеку — Вы, наверное, в наших краях впервые?

— Да, впервые, — виновато улыбнулся хмурый человек, обескураженный таким пристальным вниманием. — Нет, не погода и не песок тому причина. Просто этот ураган напомнил и разворошил в душе еще один такой же катаклизм. Сердечный. Не разрушительный, но с немалыми последствиями. Как вспомнится, так в душе все переворачивает. Извините, что своим кислым видом порчу всеобщее веселье. Вы, пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

— А может вам необходимо поделиться своими воспоминаниями и сразу полегчает, — посоветовала одна из женщин. — Я понимаю, что откровенность сейчас не в моде. Да и кому охота свои скелеты ворошить на людях. Зато вам самому станет спокойней, как попутчику в купе скорого поезда. Мы сейчас расстанемся навсегда, забыв друг друга и сами откровения. А у вас некий груз с плеч спадет. Иногда самой так хочется разоткровенничаться, выплакаться, да боишься, что сплетни разнесут по всей округе. Надо в первый попавшийся поезд сесть на пару длинных остановок, вывалить все свои беды на первого попавшегося и успокоиться. Потом живи и греши дальше. Умный человек еще в древности исповеди выдумал. От всех душевных болезней лекарство.

— Спасибо, — вдруг поблагодарил специалист из министерства. — Но у вас тут все веселые истории. Моя не впишется в общую картину. Да и ни какая это не история. Мелкое, но грустное душераздирающее событие. Самому хотелось бы поскорее от всего избавиться, как от записи на магнитной пленке — стереть и забыть.

— Тогда все же придется тебе, Саша, — предложил заместитель начальника. — Согласно очереди. Только без хлама и пошлостей. Мы старье не принимаем.

Саша почесал затылок и предложил еще одну комическую историю, связанную с внезапными и неуместными расстройствами желудка. И пока он красочно описывал кишечные коллизии, распогодилось окончательно, и Гриша предложил перенести вечер воспоминаний на другое время.

Рабочий день продолжался.

4. НЕМНОГО ПРО ЛЮБОВЬ

— Послушай, Саша, а вытрезвитель, как пишется правильно: через "и" или через "е"?

— Через "у". А что у тебя там за слово, какие такие заморочки? — спросил Саша у Миши, отрываясь от вороха бумаг, в беспорядке разбросанных на столе и требующих к себе незамедлительного внимания. А тут бортмеханик с глупыми вопросами пристает, словно этот медицинский объект так важен ему.

— Да вот тут спрашивается про медицинское учреждение, восстанавливающее внезапно утраченную работоспособность и временно потерянное здоровье.

— Профилакторий. Подходит?

— Поместилось. И буквы совпали удачно. А мне казалось, что только в вытрезвителе можно поправиться.

— Нет, там как раз только остатки потерять можно. Кстати, вместе с финансами.

И вновь в вагончике восцарила тишина. Лишь легкое поскрипывание мозговых клеток у бортмеханика от чрезмерного усердия мышления над мудреными вопросами кроссворда, да Саша скрипел пером по бумаге, документально завершая полеты и подводя итоги трудового летного дня. А Гриша на кухне, расположенной между двумя вагончиками, помогал умными и деловыми советами технику Италмасу готовить ужин. Моментами через открытую дверь вагончика проникали ошеломляюще одурманивающие запахи жареного, и Саша с Мишей отрывались от привычного и важного занятия, громко заглатывая обильную слюну, и вновь углублялись в бумаги, выводя в них требуемые буквы.

— Южноафриканское животное. Обитает в степях и лесах, именуемых там джунглями.

— Крокодил! — сердито воскликнул Саша, больше злой не на Мишины глупые вопросы, которыми он постоянно отвлекает от важной работы, а больше на затянувшееся приготовление ужина. Бумага потерпит, а вот желудок уже громко требовал наполнения.

Миша еще раз глубоко и жадно втянул носом приятный запах жареного мяса, проглотив приличную порцию обильной слюны в пустой желудок, и с тоской вписал в четыре клетки предложенное вторым пилотом африканское животное.

— Нет! — громко на весь вагончик разозлился он. — Такие кроссворды только для мозгов академиков. Пишут свои вопросы, словно среди народа можно таких пролетариев умных сыскать. В конце концов, я в кулинарии тоже не профан, и отлично знаю, что так возмутительно долго мясо нельзя держать на огне. Оно может здорово ужариться. А Гриша? Не слишком ли помногу он пробует? Так помощники поваров не поступают. Как не появится его физиономия, так обязательно что-то жует. Предлагаю немедленно усилить контроль, — и Миша вышел из вагончика, чтобы присоединиться к кулинарам.

Саша тут же скоренько сложил бумаги, решив завершить бухгалтерию завтра (все равно завтра выходной), и выскочил следом. Теперь и Мишу требуется взять под контроль. С его обильным слюноотделением опасно к продуктам подпускать.

Весь экипаж в полном составе, плюс техник Италмас, склонились над казаном, в котором подозрительно шипело и потрескивало. С грустью и тоской в глазах они, не моргая, смотрели внутрь посудины и читали шепотом каждый свою молитву. Их настолько увлекла мелодия, издаваемая шипящим казаном, что даже не заметили, как к ним подошли заместитель начальника и Владимир Борисович.

— Готово! — вдруг радостно завопил Италмас, и по всему аэропорту пронеслось громогласное хоровое "Ура"!!!

Радостный крик подхватили и гости в лице заместителя и товарища из министерства.

На сегодняшний вечер был запланирован пир. Причин и поводов насчитали приличное количество. Но одну из главной назвал заместитель начальника. Комиссия после кропотливой и длительной трехдневной проверки довольно-таки положительно высказался в адрес работы заместителя, и в некоторых местах даже проскальзывали хвалебные нотки. Или так, по крайней мере, ему показалось. Но даже не это главное. Показалось или было, в самом деле, но кресло под ним сохранилось. А обычно после таких главных министерских проверок быстро возникали свободные вакансии на должность заместителя начальника. И кресло поспешно, даже пыли не позволив осесть на землю, занимал кто-нибудь иной, ожидавший своей очереди на повышение.

На радостях заместитель начальника увидел в этом заслугу экипажа, которому немало пришлось потрудиться, перебрасывая комиссию с места на место, с одного объекта на другой. Пришлось даже пару раз схитрить, сославшись на нехорошие метеоусловия в районе тех объектов, которые не были готовы для показа придирчивой комиссии, и не предназначены для посещений посторонних лиц.

Угощал заместитель начальника. Весь стол, включая и хлеб, и посуду был накрыт за его счет. Товарищ из министерства тоже сделал попытку открыть кошелек и просубсидировать пир (экипаж не пытался), поскольку его установки чудесно заработали с первого захода. Но заместитель был категорически против его стремлений (ты лучше на эти деньги детям конфет купи), поскольку установки могли и не работать, или с третьей-четвертой попытки закрутится, что совершенно никак не отразилось бы на благополучии и устойчивости кресла заместителя начальника. А от его установок у него даже настроение не испортилось бы.

На этом дебаты по определению меценатов и прочих спонсоров прекратились, а заместитель раскрыл портфель, доставая оттуда значительное количество бутылок со спиртным, разрисованных звездочками и аистами. Клич "Ура" был не единожды повторен на бис. А потом послышались бурные рукоплескания.

Вагончик гудел, как взбудораженный улей. Только не кусался. Мужская компания после ряда тостов говорила вся сразу. Слушатели на начальном периоде застолья временно отсутствовали. Преимуществом в этом орущем кагале пользовались лишь обладатели громких голосов. Таких крикунов волей неволей вынуждены слушать, поскольку от их децибелов и себя не слыхать. Однако поначалу всем одновременно любой ценой хотелось до всех довести, что и они как-то причастны ко всему здесь происходящему. И не только лишь то, что относится к сегодняшнему конкретному событию, но и в мировом масштабе они не последнее место занимают. Потому-то и хотелось перекричать и донести ушей присутствующих.

Затем, когда было произнесено еще с пяток тостов, все приступили к оценке многих личностей, выделяя среди прочих свою, как важную и уважаемую. И хотелось убедить присутствующих в своем глубоком уважении к товарищам по труду. И если того потребует обстановка, то их личная грудь станет щитом и защитой, прикрывая от обидчиков, чтобы никто и никогда не посмел даже плохим словом, не говоря уже о других мелких пакостях. После доведения до всех своей безмерной любви и преданности ко всему человечеству, гул стал постепенно затихать и приобретать управляемый вектор. То есть, появились слушатели.

Сказалась усталость. От еды и пития. Немного пожелалось, молча вникать в слова собеседников. И только тогда обратили внимание на грустное молчание Владимира Борисовича. В компании его давно уже все звали Владимиром, и обращались к нему на "ты". Народ заинтересовался его тоской еще в тот момент, когда в компании царил дух соревнования по перекрикиванию. Но тогда было просто не до молчунов. Хотелось добиться внимания. А Владимир глупо смотрел на шумную толпу и мял свою папиросу, не осмеливаясь прикурить.

— Опять хандра напала, — оправдывался он перед товарищами. — Вроде казалось, что выздоровел. Ан нет, душат воспоминания, врываются без спроса и жгут под печенкой.

— Давай, рассказывай, все равно ведь завтра улетишь навсегда. Мы быстро забудем, а тебе полегчает, — попросил дружески Гриша и сел рядом, обняв его за плечи.

— Налей, Саша, — Владимир протянул стакан, а сам наконец-то прикурил замученную папиросу.

Выпили без тоста. Владимир прикурил следующую папиросу, так как та быстро рассыпалась под глубокими затяжками, и начал свою печальную историю:

— История невеселая и мало кому интересная, но раз просите, то слушайте. Это произошло три года назад. Я сам и еще три моих товарища, специалисты в этой же области, были откомандированы в Тюмень для монтажа и испытаний точно таких установок. Первого выпуска. Эти мы немного модернизировали. Так что там были первые их испытания, пробы и ошибки с первыми внедрениями. С Тюмени начинали.

Мы прибыли в первый день, как получили задание, а оборудование, которое должны были отправить на день раньше, как всегда где-то кто-то прошляпил. С такой неразберихой и вам приходится сталкиваться, когда инициатива опережает расторопность других.

Мы дали срочную телеграмму на завод и получили такой же срочный ответ: "ждите". Обыкновенная межведомственная несогласованность. Но мы народ привычный и к таким сюрпризам подготовленный. Нас этими нестыковками разве удивишь! В гостинице устроились просто великолепно. Со всеми удобствами, с горячей водой, теплым туалетом, что в Тюмени большая редкость. И даже ванная. А внизу на первом этаже приличный ресторан. Да с такими удобствами и благами ждать можно долго и комфортно. Курорт за счет завода.

Денег, не сказать, что вполне достаточно, но хватает, если тратить их с умом. И растянуть можно без ущерба на длительный срок. И с первого дня мы не стали шиковать, словно пацаны, сорвавшиеся с цепи, а разумно веселиться с головой на шее. Да вы, поди, и сами применяете такую же тактику времяпровождения: пару бутылок из магазина по госцене опрокидываем без закуски внутрь, да еще столько же припрятываем под матрасом в номере. Поскольку почему-то, как всегда в конце веселья, когда тормоза приспущены, появляется глупая расточительность тащить водку из ресторана в номер за тройную цену. А вот когда ты твердо уверен, что там припрятано, то уж веселишься спокойно хоть до утра.

Второй день оказался субботним. Предварительно подзаправившись горячительным, мы заказали столик и к нему все соответствующее. Сидим, пируем. Женщин полон ресторан всех мыслимых и немыслимых возрастов. Есть на ком взгляд остановить, с кем потанцевать и пригласить для дальнейшего общения.

Два наших товарища уже не впервые здесь. Так они, как старожилы, имеют своих знакомых, товарищей, с официантами на "ты" и поименно. А мы с Сергеем вроде новичков. Сергей бывал один раз пролетом, но без задержек и общений. А мне как-то не приходилось, хоть и посылали несколько раз. Но вечно находился тормоз. Да видать не зря. Нельзя, оказывается, меня к таким объектам допускать.

Во хмелю и пожелалось познакомиться с какой-нибудь хорошенькой особой женского пола. Тогда было мне чуть больше за тридцать. Мало еще для старости, а для большой и светлой любви уже поздновато. Потому-то и спланировал легкий флирт на одну ночь. Максимум на пару, но без последствий. Кутить, так кутить.

Женщины танцевали и приглашали меня охотно. То есть, пользовался я у ресторанного женского контингента спросом. Но я еще недостаточно выпил, а потому хотелось прицениться к особе где-то моего возраста. Вот и прицепился взглядом к одной такой, именно по всем параметрам подходящей для моих коварных планов. Она сидела в компании с молоденькой девчушкой. Но я ее сразу отмел по романтическим соображениям. Конкретней, она создана для любви, чего от меня в этот вечер дожидаться не имело шансов.

Я желал сиюминутного секса без предварительных вступлений. На прелюдии тратить свое красноречие не желал, хотя в компаниях молчуном не слыл. Любил теплые беседы в горячей обстановке. Поначалу не приглашал. Присматривался и приценивался, чтобы не обмишуриться. Хотелось знать, что из себя представляет. Нет, ее никто не приглашал, и она так же полностью поглощена своим столом и компанией своей молоденькой подружки. Стало быть, кавалеров они не поджидают. После еще нескольких рюмок понял, что дошел до нужной кондиции, а потому пора уже идти на штурм.

— Разрешите?

— Нет, мне не хочется.

Я прямо протрезвел. После такой тщательно подготовки и такой полнейший облом.

— А почему?

— Просто не хочется, и все, — ответила она, безразлично, демонстративно отвернувшись.

Согласитесь, что любой из вас оскорбится таким грубым отказом. Но, ни на обиды, ни на оскорбления временем я не располагал. И портить себе настроение в этот славный вечер не планировал. Ну, нет, так нет, не больно-то и хотелось. Возможно, что чуточку и обиделся, однако лирика в душе не исчезла. Чтобы моя попытка не пропадала даром, и не возвращаться пустым на место, пригласил молодую. Поскольку тактику отрабатывал по соблазнению старухи, так я решил ее обозначить в своей памяти, то с девчонкой затруднился в общении. Прижался к хрупкому девичьему тельцу и прикрыл глазки, как сытый кот.

Но на второй танец она пригласила саамам.

— А меня зовут Светланой.

— Светик-самоцветик? А можно Светланка. Мне так тоже нравится, — вдруг развеселился я, и авантюрное настроение окончательно вернулось ко мне.

Нет, не совсем, конечно, так, поскольку пришлось планы сексуального характера не выпячивать и тщательно закамуфлировать. Светланка рождена для романтических воркований. Но охмурять я ее не хотел. К подлецам я не относился, и пакостить даже в командировках не желал. Зачем же старому женатому, обремененному детьми, козлу пудрить мозги молоденькой девчонке. Поболтали, поговорили, но так до конца вечера больше практически с ней не расставались.

Был момент, когда ее старая подружка (а мы почему-то тогда всех, кому за тридцать, записывали в бабушки) пыталась меня пригласить на очередной танец. Но я демонстративно отказывался, ссылаясь на чрезмерную занятость, и сходу приглашал свою Светланку. Надо было заметить их глаза, сжигающие и испепеляющие друг друга. Победительница и побежденная. Так запросто можно в хлам рассорить на века самых преданных и близких подруг.

Мой Сергей тоже в этот вечер разгулялся. Познакомился с женщиной и пригласил ее в номер, прихватив с собой две бутылки дорогущего коньяка. Ему потом не раз еще высказались по этому поводу и сделали грубое замечание за чрезмерное расточительство. Да на такие деньги можно было всей командой гулять, как минимум, дня два, не меньше. При выходе из ресторана встретили еще пару дальних знакомых. Встреча была очень теплой и сантиментальной для пьяных мужчин: с объятиями и целованиями. Словно самые родные и любимые.

Мы со Светланкой пошли с ними. Пили в номере коньяк, танцевали под магнитофон. Потом неожиданно Светлана пригласила к себе домой, и у меня возникли подозрения, что наше знакомство из романтичного может перерасти в более тесные взаимоотношения. Но оказалось банальней и тривиальней. Оказывается, как она мне потом объяснила, друзья Сергея, поскольку они оказались без дам, задумали осуществить мелкую пакость. То есть, меня постараться споить, а даму присвоить себе. Света быстро раскусила их подлый замысел, поэтому и поспешила эвакуировать меня в безопасное место.

Мы долго гуляли по городу, много болтали, смеялись по пустякам, шутили и врали про себя. Особенно я. Мне уже Светланка нравилась все больше и больше. Я медленно и неотвратимо погружался с головой и всеми потрохами в озеро любви. Меня засасывало водоворотом, и сопротивление не имело смысла. К тому же мне совершено не хотелось оказывать сопротивление. И на друзей Сергея обижаться не стоило. Ее внешние данные могли, кому угодно голову вскружить и толкнуть на безрассудные поступки. А я уже трезвел от водки и пьянел от ее близости, от слов, интонации, смеха. От того, что она рядом. А больше от ее восхищения мною. Вроде таких качеств никогда не замечал за собой, но я ей верил на слово и не спорил, а тем более, не стремился отрицать.

Мы зашли в ее квартиру ближе к утру. Но, как оказалось, что кроме кухни, все комнаты заняты. Так случилось, на что Света абсолютно не рассчитывала, к ним вечером проездом заскочили дальние родственники. И остались ночевать. Факт нам показался страшно возмутительным, поскольку кухни для любви недостаточно, но протестов мы не выражали. Сидели за кухонным столом, пили чай с шоколадными конфетами и целовались. Самое восхитительное в этом эпизоде то обстоятельство, что, не смотря на возраст и темперамент мне поцелуев было недостаточно. Но я готов был целоваться с ней всю оставшуюся жизнь. Ее губы и тело были слаще сахара, голова кружилась от прикосновений и слов, что оторвать не хватало сил, и не было на то желания.

— Светланка, какой кошмар, я провалился в бездонную пропасть, и меня продолжает нести в неизвестность. Откуда ты только такая взялась? Я за свою жизнь ничего подобного не встречал. Неужели все происходящее случилось со мной?

— А ее зовут Марина.

— Ну и черт с ней. Я бы уже при встрече и не узнал ее. Забыл раз и навсегда. Навек.

— Но ведь поначалу понравилась тебе она, а не я. Почему ты к ней первой подошел?

— Понравилась? Нет. Здесь иное. Мы ведь пришли в ресторан не за любовью. Может, чем-то выделилась, потому и пригласил. Мы — мужики командировочные, а потому считаемся холостяками на это время. И это была пьяная жажда знакомства на одну ночь. Здесь притяжение сердец совершенно не обязательно. Ты не смотришься, как девица для флирта, и мне совсем не хотелось портить тебе вечер.

— Странно, разве я способна испортить кому-то вечер? Очень неудачный комплимент.

— Нет, не ты, а я со своими сексуальными претензиями. Ведь такие встречи всего на одну ночь, а завтра, то есть сегодня, расстанемся навсегда. А здесь будет очень больно, — я постучал себе по сердцу. — Боль долгая и нудная. Вот потому и не хотел, чтобы не угодить в капкан любви. Ты просто не рождена для мимолетных встреч с постелью на одну ночь. Тебя искренне жаждешь целовать и любить, ласкать, говорить глупости. И это вовсе не пьяная болтовня. А если я в данный момент и пьян, то только от твоего присутствия.

Вполне вероятно, что спьяну я слегка и приукрашивал, преувеличивал, но не пацан же я двадцатилетний, чтобы совершать такие глупости. Да и опыт жизненный немалый. Но Светланка в действительности обладала некой сумасшедшей притягательной силой. Однако я умел в любых ситуациях мыслить трезво и расчетливо, разумом понимая, что командировочные приключения имеют свойство заканчиваться. И я очень скоро покину этот город навсегда. А ежели случиться чудо, то попаду сюда настолько нескоро, что даже трудно предположить сроки. Поэтому иллюзиями, никогда не увлекался. У меня ведь была программа одной сексуальной ночи, которая сорвалась по ряду причин, одной из которых и была Светланка. Мне не хотелось обижать ее надеждой.

— Света, а почему ты не замужем? — спросил я, узнав о ее истинном возрасте, который она специально не стала скрывать, чтобы поразить меня. Я ошибся в своих предположениях лет на шесть. И по годам она от Марины мало отстала. — С такими внешними данными и до сих пор одна? Ваши мужики и в самом деле слепые и глухие кретины. Я особо не наблюдал обилие красавиц.

— Пьют много. Даже через чур. А у меня, скорее всего, завышенный критерий. Вот за тебя побежала бы без раздумий. Но ты не приглашаешь. Меня еще никто за всю жизнь такими ласками не задаривал. Ты иной. Не такой, как все. Я ужасно счастлива и благодарна Марине, что у нее оказалось в тот миг плохое настроение, и она отказала тебе. А может, еще пожалею. А ты откуда такое мне имя придумал? Меня сразу же от него повело и лишило разума. Еще на танце.

— Из сказки. Ты разве такую не читала? Мне оно самому безумно нравится, — говорил я, обнимая и целуя Светика-самоцветика. — Это хорошо, что Марина не пожелала меня. Я благодарен ей за тебя, за те поцелуи, которых у меня никогда в жизни не было. На всю оставшуюся жизнь нацелуюсь и запомню их вкус до конца дней своих.

Ночь закончилась. Светало. А мы все никак не могли расстаться. В моей жизни такого не происходило даже в молодости, чтобы простые слова так дорого стоили, чтобы прикосновения были парализующими, чтобы взгляда оторвать не хватало сил, и не было желания. Мы прилипли, словно склеились, и только с болью могли разорваться. Но это не считалось бы болью, если бы не приходилось рвать на века.

— Я любила, но родители не приняли его и не пожелали иметь такого зятя. И сделали все возможное и невозможное, чтобы мы расстались. А больше любовь не приходила. Не смогла простить той моей слабости. Жизнь умеет больно мстить и причинять страдания за ошибки. Теперь родители присмотрели достойного и пытаются внушить и мне мысль о его незаменимости. Но я его ненавижу. Он хорош, красив, но приторен. Все разговоры лишь о деньгах и вещах. Даже о свадьбе говорит, как о каком-то коммерческом проекте. Сколько с каждого родителя взять, чтобы поровну и без обмана. А мне даже слышать о его расчетах противно. Гоню его постоянно, но он не обижается, и словно бумеранг возвращается и продолжает свои подсчеты. Как крот из "Дюймовочки". Однажды настолько разозлил, что чуть хрустальной вазой не убила. Если бы убила, то после реанимации и согласилась пойти в ЗАГС. Но он остановил мой порыв одной поразительной фразой:

— Не надо. Она очень дорогая. Больших денег стоит.

— Тебе жалко стекляшку больше, чем свою голову?

— Это не простая стекляшка. Он хрустальная.

И постоянно хвастается своими заработками, финансовыми махинациями. До тошноты надоедает.

Под утро Светлана меня выпроводила, чтобы родители не застали нас вместе, и умоляла придти к обеду. Даже раньше. Ее родители по воскресеньям всегда ездят на дачу. Только родственников выпроводят, а сами на весь день и даже до утра на даче. Я обещал, но уходил с намерениями, не приходить вовсе. Вроде, не мальчик в любовь играть. А больше боялся, что утону со всеми потрохами, и мозги не спасут. Да и зачем обманывать девчонку, пудрить ей мозги, пока она сама окончательно не присосалась ко мне. Простым самцом по отношению к ней я не мог быть. И без меня счастье ее не часто посещает.

В номере гостиницы царствовало веселье и беспорядок. Мои напарники и друзья Сергея поправляли свое здоровье после вчерашнего перепоя. Сразу поинтересовались моими успехами, набросились с расспросами. Сначала неуверенно, а после рюмки-другой окончательно осмелел и обнаглел, и разболтался, приписывая себе несостоявшиеся подвиги. Но надолго не хватило. Сказалась бессонная ночь и выпитый алкоголь. Сам не заметил, как уснул.

И долго не мог понять, чего хочет от меня Сергей. Оказывается, падая в постель, я успел попросить его о такой услуге. Сам не пойму, зачем, но видно сквозь затухающее сознание зов сердца и любви пробился и выплеснул эмоции. Я его не просто просил, а убедил, что вопрос стоит ребром и между жизнью и смертью. Выпил рюмку для снятия тормозов и полетел в свою бездну.

Светлана сама открыла двери, одетая лишь в одну сорочку на голое тело.

— Почему опоздал? — сердито спросила она и, не дожидаясь ответа, ушла в спальню.

Я пожал плечами и поплелся следом. Она уже спала на тахте. Я сел рядом на стул и растерялся, не зная, как мне поступить. Спасла положение она сама.

— Ложись спать, чего сидишь.

Я еще раз пожал плечами, разделся и лег. Потом она готовила обед. Хотел сбегать в магазин, но она не пустила, сказав, что в доме есть все необходимое. В разгар пира пришла Марина. Веселье продолжалось в большей компании. Она даже призналась, что огорчена случившимся, что не стала моей.

— Дурацкое настроение подвело. Или не успели еще разогреться, но мне никого не хотелось в тот миг.

— А не надо было ломаться, — смеясь, говорил я.

Но Светлана недолго веселилась в компании подруги. Вскоре приревновала меня к Марине и проявила максимум усилий, чтобы подружка заторопилась домой.

Однако и мы недолго пробыли в одиночестве. Внезапно вернулись ее родители. Погода оказалась сегодня скверной, дождливой, и на даче им попросту нечего делать. А смотреть в мокрое окно дома веселей. Света повезла меня к своей другой подруге, которая жила недалеко от нее. Подружка жила с сыном в двухкомнатной квартире, и после беседы и непродолжительного чаепития она предоставила нам одну из комнат. Мы с радостью согласились с ее подарком.

— Родители пусть привыкают, — объясняла мне Светлана. — Я не маленькая девочка, чтобы сидеть взаперти. Иногда позволительно и разгуляться. Я ведь красивая женщина и просто обязана воспользоваться таким даром природы.

Я согласно кивал головой, покорно со всеми ее доводами соглашаясь. Лично мне было все равно. Тем более, что с ее родителями так и не успел познакомиться. А через день-другой покину эти края. Да и спорить с ней не имело смысла. Женщина пошла, как говорится, в разнос, и всю инициативу взяла в свои руки, двигаясь напролом и без оглядки к своей цели, понимая, что эта ночь может быть последней в нашей жизни. У самого меня на все смелые поступки решительности не хватало. Я боялся обидеть ее лишним словом, лишним жестом, старался потыкать во всем и соглашался с любым капризом.

Мне по-человечески было жаль ее, понимая, что обманываю ее надежды. У нас просто не могло быть будущего. Я мог подарить ей только миг одной ночи. И она, словно почувствовав скорое расставание, спать мне не позволила, посчитав сон непозволительной роскошью. Я злился, тихо ругался, да все бес толку. Выжала она меня, как лимон, и к утру силы меня покинули окончательно.

Шли домой, медленно и молча. Она боялась расставаний, понимая их вечность, а у меня просто не было никаких сил. Вторая бессонная ночь — трудное испытание для моего организма. И уже возле дома я решил рвать наши отношения больно и решительно, чтобы между нами не осталось ни одной ниточки, способной удержать и притянуть. Как можно небрежней я склонился и холодно поцеловал в щеку, думая про себя: "прощай". Она поняла и долго смотрела в мою сторону грустными глазами, наполненными слезами и тоской.

— Ты первый, кого я по-настоящему полюбила.

— Любовь с первого взгляда? Не поверю сроду.

— Но это, же так! Зачем пошла в этот ресторан? Марина уговорила. А лучше бы она согласилась на твое предложение на танец. Теперь мне будет больно.

— Все равно не верю. Все это ваши бабьи сказки про любовь и верность. Быстро забудешь. Еще раз в ресторан сходишь и про меня не вспомнишь никогда.

Я говорил грубо. Хотя самому хотелось прямо сейчас наговорить много ласковых эпитетов, а самому прижаться к ней и никуда не отпускать. Но я понимал, что чем грубее рвать, тем меньше страданий потом. Рваные раны быстрей заживают.

Вот уже сейчас было о чем трепаться перед друзьями. И болтал без умолка, боясь остановиться. Грубо хохотал, опошлял, чтобы внушить самому себе, что возврата не будет, хотя хотелось плюнуть на все и бежать к своей Светланке без остановки.

А вечером опять кутили, но уже в номере. В ресторан идти уже было не с чем, финансы не позволяли. Мужики у нас все семейные, а жены на разгул не выделяют средства. И с леваком на нашей работе не получается. Умную мысль налево не загнать. Чего я объясняю? Вы сами постоянно в командировках, так что понимаете ситуацию.

Но потом со мной случилось то, что простому объяснению на словах не подлежит. Наступил страшный кошмар любовного похмелья. Или, как говорят алкаши и наркоманы, отходняк с ломкой. Да такой мощной, что душу наизнанку выворачивало. Пропал человеческий спокойный сон, аппетит, исчезли все нормальные мужские людские желания и потребности. Я не мог спокойно сидеть, ходить, стоять, книги читать, кино смотреть. Никакие занятия не моли отвлечь от единственной мысли и одного, но самого невыносимого желания: хоть одним глазком увидеть ее, услышать слова, ее дыхание, ощутить прикосновение.

Как та буря, что сорвала нам полет, налетели вдруг воспоминания и задушили меня, перекрыв кислород и возможность дышать. Ведь первые два дня показалось даже, что начинал забывать о ее существовании. Ну, если не совсем забыл, то просто слегка грустил, словно в сердце заноза беспокоила. А тут, как цунами смело меня с ритма нормальной человеческой жизни. Так не просто смело, а забросило в омут и крутило беспощадно, бросая о скалы и рифы, не давая возможности ни на секунду избавиться от этого водоворота. Я не мог ни на миг освободиться от этого наваждения, захлестнувшего и завертевшего меня. Уйди, просил, умолял, покинь меня, я больше не могу так. Мы ведь расстались навсегда, навечно. Я не хочу больше этих невыносимых страданий.

Но стоило лишь на время закрыть глаза, как сразу вижу ее обиду и слезы, вспоминаю наши беззаботные часы и тот момент, когда показывала язык, если затруднялась с ответом. Каждое ее движение, жесты, дыхание, упреки, словно невыносимо тяжелым грузом вдавливали в кровать, часами не позволяя уснуть. Но сам сон не приносил облегчения, поскольку и там была только она. Что же такое произошло со мной, какой вирус поразил мой мозг? Этому явлению не было объяснения. Но и любовью назвать нельзя. Она околдовала меня, и теперь невидимые и неслышимые волны надрывно звали к ней.

Однажды, переходя дорогу, я панически испугался, что сейчас меня может сбить какая-нибудь глупая машина. Не факт самой смерти ввел меня в ужас, а сознание того, что это нас разлучит на века, и уже никогда я не смогу увидеть ее, свою Светланку. А она всю жизнь будет ждать моего появления, не ведая, что меня давно уже нет в этом мире. И тогда эта разлука в действительности станет вечной.

Оборудование все никак не присылали, и мы застряли надолго. В конце концов, мы прокутили все деньги и целыми днями просиживали в номере, бесцельно прожигая время игрой в карты и прослушиванием магнитофона. Но если их спасала музыка, то меня она добивала до конца. Особенно не мог спокойно слушать те песни, которые проигрывали у нее. Каждая из них напоминала один из эпизодов нашего совместного пребывания. Каждое слово из этой песни вырывало из памяти кусочек нашего мимолетного счастья, радостные минуты и мгновения.

Вот никак не могу понять саму природу человека. Почему ему дается счастье на минуту, а муки длятся вечно? Это же не справедливо по отношению к самой жизни. И самой кошмарной в тот момент была для меня песня одной популярной группы. По-моему она называлась: "Прости, если сможешь". В ней каждая нотка кричала обвинением, звала и требовала к себе, жгла раскаленным железом. Спазмы душили так, что казалось, теряю сознание. Разум уже давно потерял. Такое явление не поддавалось никакому разумному объяснению. Дальнейшая жизнь теряла смысл и становилась все больше невыносимей.

В то утро я тихо встал незаметно от товарищей и пошел к ее дому. Цели перед собой не ставил. Не было ее, как и самого сознания. Мною управляла сила космоса и внутреннего подсознания. Они сами между собой сговорились и, объединившись, повели по линиям магнита. Сам собой я уже управлять был не в состоянии. Словно лунатик или зомби, не ощущая своего тела и не контролируя свои поступки. Ноги сами вели в ту точку, где мы расстались навсегда.

Когда я увидел ее, то у меня пропал голос, и я не знал, как позвать ее. А она, молча, шла, поглощенная своими утренними заботами и по своему выбранному курсу. Я понял вдруг, что мы сейчас разминемся и потеряемся. И больших трудов понадобилось, чтобы сдвинуть себя с места и встать на ее пути. А она, столкнувшись с внезапным препятствием, долго еще не могла поверить, что им являюсь я.

— Ты!?

— Я!

Я схватил ее за руки и притянул к себе. Мы, еще долго молча, просто стояли и пожирали друг друга взглядом. Она все никак не могла поверить в мое появление, так как успела смириться с потерей, а я не в состоянии наглядеться, словно случайно нашел то, что давно и навсегда потерял. А теперь вновь боюсь отпустить и вновь ощутить боль тех рифов, о который бросал меня цунами. Спешили прохожие на работу, ученики в школу. Толкали, сердито обходили и смотрели на нас, как на чокнутых и больных, внезапно возникнувших у них на пути.

И мешали им торопиться. Бросали колкие фразы, старики пытались стыдить. Но мы, ни на кого не обращали внимания. Мы просто никого не видели и не слышали. Только я и она. Господи, да кто нам в этом мире нужен был! Какое ваше дело, товарищи прохожие, до нас! Вы разве не видите, что мы на сто лет расставались. И плевать нам на ваши производственные и аморальные мысли. Мы одни остались в этом огромном мире, и будьте добры, не беспокоить нас.

— Я ведь не поверила тогда тебе. Ты специально грубо отталкивал. Обо мне заботился, чтобы мне не было так печально? Я видела твои глаза, твою душу. Ты не хотел расставаться, прощаться навсегда. Почему ты испугался любви?

— Прости. Мне кажется, что я в то утро умер. И только потом понял, что не смогу без тебя.

— А почему так долго не шел. Я все эти дни ждала, с ума сходила. А тебя все нет, да нет.

— Боялся. Хотел справиться, победить себя. Однако, победило безрассудство. Ты на работу идешь?

— Не пойду. Один день работа побудет без меня. Ты когда улетаешь домой?

— Завтра. Но мы не домой. Пока на объект, а через неделю я обратно вернусь. Я обязательно приду.

Мы целый день бродили по городу, болтали всякую чепуху, смеялись над своими глупостями, но это были самые счастливые часы в моей жизни. И, мне почему-то так кажется, они уже никогда не смогут повториться. Такое у каждого случается лишь раз в жизни, ибо повторения этих ощущений и чувств не реально, настолько сильны и эмоциональны они были. Я признался Светлане, что женат, что у меня четверо детей. Так уж природа щедро пошутила надо мной. Два раза подряд жена родила мне двойни. Светланка не верила. Или не хотела, так как, если поверить, значит разрушить мечту, потерять меня теперь уж навсегда. И при одном лишь упоминании о семье она смеялась и просила не болтать чепуху, настолько нереальными казались ей мои признания.

— Ты бы второй раз не пришел. От такого семейства про любовь забывают.

— В том мое несчастье, что пришел. Теперь уж точно совсем пропаду в этом раю.

— В раю всем хорошо.

— Мне будет плохо после него.

Ночевали у той подруги, что и первую ночь. Это неточное определение. Не ночевали, а, скорее всего, провели ночь. Я поклялся ей, что обязательно на обратном пути заеду, но она опять, как и в первый раз, не могла поверить. Так не бывает в жизни, чтобы судьбы в третий раз подставила подножку.

Две недели мы облетывали районы нефтеразведки, и все эти дни я жил лишь одной мыслью встречи со Светланкой. Я утонул в любви, погиб, сгорел, как мотылек на свечи, как метеорит при входе в плотные слои атмосферы. Для моего возраста и семейного положения такие увлечения опасны и чреваты последствиями. Тайные встречи не позволят сумасшедшие расстояния и финансовое положение. А осиротить четверых, ни в чем неповинных, детей я никогда не сумею. Только собственной смертью. И то изо всех сил постараюсь, если согласую с богом, до этого момента постараюсь их вырастить.

Они ведь всегда ждут меня из командировки, верят и надеются на мое возвращение. Ни в чем не повинна и моя жена, что некий бес в ребро мне влез. Она посвятила мне и моим детям всю свою любовь и энергию. За что же бить ее своими похотливыми страданиями. Так что, я даже в мыслях не мог понять и осознать тот капкан, в который добровольно и с радостью вгоняю себя. С песней и счастливой улыбкой на устах. Как кролик к удаву — пищит, а лезет.

Но не в тот момент я мог трезво рассуждать. Мои мысли были заполнены предстоящей встречей после двухнедельной разлуки. Товарищи скоро заметили мои страдания, которые я и не стремился завуалировать. Да только слепой не увидел бы творящиеся со мной метаморфозы. Они всеми силами и красноречием пытались отговорить меня от опрометчивых необдуманных поступков. Знали бы вы, сколько полезных и красочных лекций о семье и детях и о вреде влюбленности вдали от них. Никогда бы не подумал, что эти мужланы настолько тонко эрудированны в такой щепетильной и интимной теме.

— Эти вспышки необузданной страсти очень быстро проходят. Ну, в крайнем случае, не совсем быстро. Чуть-чуть дольше, чем хотелось бы. А потом, когда притрешься, осмотришься, окинешь уже трезвым взглядом свою страсть, тогда и начинаешь понимать, что она точно такая же, как и все. Не хуже и не лучше. Пока кружится голова, то кроме положительных качеств ты в ней ничего узреть не способен. Запомни, мужчина — сладость приедается быстрее пресного. Ты в данный момент даже ее отрицательные стороны стараешься идеализировать.

— Сознательно игнорируешь недостатки, заставляя себя в принудительном порядке не замечать их. Это все равно, как с чужими детьми — всякие шалости кажутся милыми и потешными. А свои короеды так голову задурят, что порою просто ненавидишь их и стремишься скорее умчаться в долгожданную командировку. Особенно в выходные и в плохую погоду, когда нельзя на улицу их вытолкать.

— Аналогия и с тобой. Встретил красивую, милую страстную женщину и оторваться никак не желаешь. Да кто же против страсти. Зачем тебе понадобилась эта ненужная любовь? Твоя любимая жена разве хуже, в ней меньше было страсти? Намного лучше и дороже, только ты к ней настолько привык, что для тебя она стала будничной. А ты попробуй по возвращению приодень ее в самое лучшее, отправь к парикмахеру и косметологу, и валите оба в ресторан. Только сядь на пару минут за соседний столик. Посмотрю, надолго ли тебя хватит, и какие самцы будут вращаться вокруг нее. Так быстро уведут, что и ахнуть не успеешь. Только и увидишь шлейф от ее платья. Ну, еще и пыль, увозящего ее автомобиля.

— Дуры наши бабы. Думают, раз приобрели мужичка, так теперь они для нас в любом виде чудо непревзойденное. Забыли про кокетство и жеманство. А нам его порою не хватает. Вот в командировках и восполняем. Они почему-то в замужестве думают, что мужу строить глазки необязательно. И соблазнять не надо.

— Только не забывай и не путай, что восполняем, а вовсе не заменяем. Пройдет пару лет, и от своей Светланы будешь бегать налево в поисках страсти и новых ощущений.

— Ты забыл основное правило командировок. Здесь про любовь умные люди не думают. Вообще-то, ты на работу прибыл. Вот и работай. Кабак, водка, бабы работе не помеха. А влюбляться-то зачем? Ненужная и хлопотная забава. Ты когда женился, точно про такую любовь трепался всем налево и направо.

— Глупый был, молодой. Всего-то восемнадцать было, когда в ЗАГС побежали.

— Можно подумать, что сейчас он страшенно, какой умный. Ни хрена ты и сейчас не умный. Вот морда старее, и седина проблескивает. А ума, как раньше не было, так и сейчас подавно.

Все две недели убеждали, лекции читали. Да только понапрасну. Я был непреступен и желал видеть лишь свою Светланку. Хотя бы один раз увидеть, услышать, сказать те слова, что не успел. С тех пор даже несчастных случаев стал опасаться из-за боязни потерять ее. В ее город летел, как на крыльях. С аэропорта даже в гостиницу не стал заходить, боясь, что товарищи запрут, свяжут и не отпустят.

Да и они уже поняли бесполезность своих доводов, что переубеждения их напрасны. А потому позволили остаться на три-четыре дня для выяснения и уточнения отношений. Собрали все оставшиеся копейки, обещав приврать начальству о производственной необходимости продлить тебе командировку. А ради меня они торчать в постылом городе без денег не собираются. Лишь исполнят обещанное и прикроют от начальства и жены. А там уж сам оправдывайся.

Дверь открыла она. Я долго боялся звонить, так как немного стыдно было перед родителями за обман. По-другому встретиться невозможно. Она уже вернулась с работы, а до утра я не доживу. Просто уже не в состоянии ждать. Удивление, радость, неописуемый восторг — так меня еще никто и никогда не встречал из командировки. И вряд ли когда встретят. Казалось, что она светилась вся неоновым огнем. Усадила на кухне, а сама кружилась, готовила ужин, без умолка болтала, потом бросала все, становилась передо мной на колени и преданно смотрела в глаза, умоляя больше не покидать ее никогда.

— Марина говорила, что ты уехал навсегда, и мне лучше забыть и успокоиться. Пыталась забыть, но успокоиться не получается. Не хотелось верить, что обманул.

Уже больше тридцати лет прошли, как научился вслух произносить слова. А таких слов даже, наверное, раньше не знал. Они сами вылетали из моих уст. Глупые, смешные, а я их не стыдился. Даже немного жалел, что недостаточно знаю еще лучших слов. Хотелось такое сказать, что никто никогда никому не говорил. Это были три дня блаженства и полетов в раю. Космос с его невесомостью и яркими звездами. Но сквозь опьянение любовью прорывался трезвый злой и жестокий голос с приказом и требованием немедленно лететь домой.

Приближалась пора возвращаться к семье, к своим детям и жене. Я не мог поверить, что это последние наши поцелуи и признания. Настолько нереальным казалось расставание. Все равно казалось, что сейчас захлопнется дверь, но я вернусь. Невозможно допустить мысль о прощании навсегда. Мы просто хотим сказать друг другу: "до завтра". Как же это все, что мы нашли, так запросто потерять?

А Светланка и сердцем, и душой понимала, что прощаемся мы навечно. И ничто, никакая сила не способна меня вернуть к ней. Она эту беду предчувствовала, но крепилась и радовалась последним мгновениям до последнего. И только тогда, когда я нежно поцеловал ее в губы и сказал: "прощай", она сорвалась и истерически разрыдалась. А я не мог ее ничем успокоить. Таких слов в природе не существовало, а врать, обещая, уже не стал. Так и оставил плачущую.

Три года прошло с тех пор, а все никак забыть не могу ее прощальных слез. Но никак нельзя было по-другому. Их можно осушить лишь другими слезами. Более горькими и болезненными. Однако жену и детей я не смел обижать. Но первый год я страдал жестоко. Не было того часа, чтобы я не думал о ней, не вспоминая наши счастливые беззаботные минуты. Час в час, день в день, днем и ночью она мерещилась мне. Я бредил ею. И так все эти годы.

Может, и легче было бы, если бы высказаться кому-нибудь, поделиться, услышать слова успокоения, порицания и упрека. Но я оберегал и дорожил семьей. Даже намека моей боли они не увидели, настолько глубоко закопал я свои страдания. Я ломал себя жестоко и зло, но жена и грустинки не увидала в моих глазах. Это моя рана и моя вина, и я хотел самостоятельно ее переболеть, чтобы моих родных не коснулись мои муки. Еще два раза меня посылали в этот город, но я под любым предлогом отказывался, понимая, что стоит лишь увидеть ее, как потом уже сил покинуть вряд ли хватит. Стонал, зубами скрипел, но отказывался, протестовал вплоть до увольнения с работы.

Потом немного утихомирилось в сердце, остыло. Время медленно затянуло рану. Семейные и производственные заботы засосали, успокоили. Сейчас с женой все просто замечательно. С детьми еще лучше. Меня любят, ждут и радуются встречам из командировок. А вот та буря разворошила прошлое, напомнила и перепугала, что конец пришел, а мне перед смертью к Светланке захотелось. Упасть перед ней на колени, ладони к лицу прижать и прощение вымаливать, что был в те дни жесток и беспощаден, когда бросил в слезах.

Владимир Борисович замолчал. Молчали все, протрезвев от такого откровенного и сантиментального признания, от услышанной романтической любви. Всхлипнул Саша.

— Ты чего? — спросил удивленный Миша. Он так же расстроился, но не до слез же.

— Светку жалко. Больше никого. Не надо было бросать. Такой любви у тебя уже никогда не будет.

— Заткнись, дурак, — грубо оборвал его Гриша. — Все правильно. К черту мимолетную любовь. А четверо детей, а жена? Такие женщины, как Светка, из породы самых опасных хищниц. Вот как уцепилась, что еле вырвался. Да еще с мясом, с кровью. А могла и запросто сожрать. Присмотрела мужичка и в капкан заманила. Вот только съесть не получилось. За это ты молодец. А что, годы у бабенке уже подошли, вот и распушилась вся, чтобы любой ценой к себе присосать. Но надолго ли потом хватило бы ее? Всю энергию на захват потратила, а потом все те же будни.

— Не надо ее ругать, — жалобно попросил Владимир Борисович. — Во всем лишь моя вина. Сам ведь гоголем танцевал, хвост распустил, да сказками услаждал. Поначалу много врал, потом про любовь говорил, а когда уже все серьезно завертелось, закружилось, так сразу правду про жену и детей вспомнил. Она ведь по-настоящему полюбила меня. Так женщины врать не могут. Да и с ее внешними данными с замужеством просто не может быть проблем. Любить она хотела меня, хотя я для нее был самой большой проблемой.

— А я так и скажу своей Раисе Николаевне, чтобы отстала от меня и напрочь позабыла. Надо вот такой любви дождаться, как у тебя, — пошмыгал носом Саша. — А чего так жить, когда даже совсем не любишь? Сплошные страдания.

— Потому что в кабак ходят не за любовью, а за женщинами, — резюмировал Гриша.

— Товарищи, — вмешался в дебаты заместитель начальника. — Прошу слова. Все же сегодня мой праздник, а народ до сих пор трезвый. Наливайте, пьем за меня.

— Таких, как ты, всегда снимают. Вот только с одного места на другое. И еще неизвестно, с понижением ли, и где вам лучше, — не согласился Гриша. — Пьем сегодня весь вечер только за любовь. Ибо она нас мужиков превращает из простых самцов в человека с большой буквы.

Предложение Гриши всем очень понравилось. Даже возмущенному заместителю. Женщин он любил больше всего на свете. И мужчины дружно поднимали тосты за прекрасный пол, за Светланку и Светика-самоцветика, которые делают нашу жизнь не только прекрасней и богаче, но содержательней и осмысленней. Мы от них плачем порою, рыдаем, смеемся, но от этого еще сильней жить хочется, творить и мечтать. Спасибо вам, Светы, за эти дни и часы, которые порой ценятся дороже всей жизни. И пусть расстались навсегда, но светлые воспоминания будут светить тем ярким светом, что так необходим для полноты содержания смысла жизни.

5. НЕСПОКОЙНЫЕ СНЫ

— А-а-а! — разорвал ночную тишину душераздирающий вопль, леденящий душу.

— А-а-а! — надрывался глас вопиющего, парализующий сознание и разум.

Испуганно закричали вороны, дремлющие на ночных деревьях в тишине и прохладе, попытался залаять ленивый пес по кличке Леша, да природная лень уговорила не тревожиться по пустякам. Сонный аэропорт легким шумом и гулом отозвался на странный шум вопящего. Проснулся и ночной сторож Алтыбай, неожиданно вспомнивший о своих прямых должностных обязанностях. И, прихватив ружье, заряженное холостыми патронами, отправился на осмотр охраняемого объекта. У него возникло желание обнаружить источник беспокойства.

С трудом освободилась из пут Орфея и синоптик Лариса, чуть не прозевав важный этап ночного дежурства — передачу синоптических наблюдений по инстанции. Она выскочила в легком воздушном платье из теплого помещения на улицу с сырым и немного прохладным ночным воздухом, на ходу окидывая сонным взглядом метеорологическую ситуацию, сочиняя текст информации. И скоренько помчалась на наблюдательный пункт обратно в тепло, мучаясь мыслью: и к какому это можно природному явлению приписать, сей ночной вой.

В холодном поту проснулся Миша, до смерти перепуганный криком неизвестного монстра. Долго он еще не мог понять автора и источник дикого вопля, законно подозревая, что сие явление могло случиться в его собственном сне. И тогда искать виновников с открытыми проснувшимися глазами было бы глупым и нелепым. Дрожащей рукой он нащупал на стене выключатель и на всякий случай зажег свет. Гриша уже не спал и тоже хлопал удивленными ресницами. Стало быть, кошмар не приснился. Теперь они оба недоуменно и перепугано изучали спальную обстановку, щуря от яркого света сонные глаза.

Поначалу Миша и Гриша долго смотрели друг на друга, молча требуя обстоятельных объяснений. Ничего не обнаружив в собственных лицах, они глянули на пустую Сашину кровать, возле которой некто запутался в одеяле и пытается найти выход на свет. Положение потерпевшего осложняло то обстоятельство, что субъект во сне проник в пододеяльник и теперь самостоятельно вряд ли выберется. Гриша подошел к шевелящемуся одеялу и вытряхнул из вороха тряпок Сашу, который продолжал махать руками и испуганно таращить глаза.

— Чего орешь, как боров при кастрации? — вернул Гриша Сашу в действительность и, сердито ухватив за плечи, оторвал от пола и усадил его на кровать.

— Приснилось, — отвечал второй пилот, виновато опустив голову в смущении за происшедшее. Да, вот такой конфуз случился, слегка опростоволосился.

— А приснилось то чего? — спросил сочувственно Миша уже успокоенным голосом. Дрожь в теле прошла, страхи и сомнения улетучились, и Миша был рад благополучному исходу курьеза. Теперь и ему самому стало слегка стыдно за пережитый ужас.

— Кошмар приснился, — тихо ответил Саша, тяжело вздыхая и оправдываясь перед товарищами. — Летим мы в командировку на максимальной огромной высоте. И чего-то захотелось мне выбросить бланк задания, тобой, Миша, испорченный. Опять ты уснул и грубо толкнул меня в руку. Только я приоткрыл дверь, как меня вместе с заданием сквозняком и выдуло. А ведь отлично помню, что был пристегнут к креслу. Видать, ремни ослабли. И вот лечу вместе с этим бланком, а оно мне к морде прилипло, как банный лист и отклеиваться не желает.

— Кушать надо плотней и калорийней, Саша, а не бороться с аппетитом, — сладко зевая и вновь укладываясь в постель, по-отечески посоветовал Гриша. — Тогда и сквозняком выдувать не будет. Веса осталось в теле, что скоро, и учитывать при расчетах не будем.

— Да! — так же широко и истомно зевнул Миша. — Нехороший сон. Вполне может неприятность накликать. Например, Садовский прилетит, или еще чего похуже случится.

— А что хуже Садовского бывает? — уже испуганно спросил Саша, словно осознавая в этой возможной беде свою вину. У Саши только при одном лишь упоминании этой скверной фамилии кожа на теле мгновенно покрывалась красными пятнами.

— Да нет, — успокоил его Гриша, уже засыпая и увлекаясь своими сновидениями. — Он с инспекцией химиков проверять улетел. Там сейчас самая жаркая пора.

— Тогда бояться нечего, — облегченно вздохнул Миша. — А вот мне тоже не очень приятный сон приснился. Будто сегодня обыкновенный явочный день, но мы почему-то пришли не в эскадрилью, а на огромный завод, расположившийся посреди пустыни, по производству больших труб для газопровода. Вокруг такие мощные механизмы, и все они на свежем воздухе под открытым небом находятся. Люди все работают, суетятся, нас совсем затолкали. Еще делают нам замечания, что мы своим ничегонеделанием только мешаем им. А мы, ну, как всегда в такие обязательные дни, слоняемся от безделья из угла в угол и не знаем, куда приткнуться. Тогда замкомэска дает команду: хватать ведра и бежать за водой. Решил пристроить нас к общественному полезному труду. Будем, говорит, пустыню вокруг завода поливать. А я и спрашиваю его, мол, сегодня всю польем, или оставить чего на следующий явочный день? Нет, говорит, по частям. Раздельно по квадратам. Пронумеруем и приступим к поливу. Сегодня польем лишь двадцать первый квадрат. А нас уже такая лень обуяла, что делать совершенно ничего не хочется. И вот он один с ведрами бегает по заводу, матерно ругается, а мы попрятались за барханами, в трубах, в песок зарылись. Лишь бы ничего не делать. А тут Саша разорался. Так визгливо и страшно, что мне показалось, что это замкомэска меня нашел и кроет нехорошими словами. Да. Вот такие дела. Если бы не Саша, то точно один квадрат успели полить.

— Твой сон, скорее всего, к дождю. Или точно Садовский прилетит. Он из вредности своего характера напакостить захочет нам. Лишь узнает, что мы расслабились и не поджидаем его.

— Ох, не хотелось бы встречаться с ним. Намного приятней и комфортней без него.

— Ну, вы там, звездочеты хреновы! Сейчас из вагончика выгоню и заставлю до утра взлетную полосу поливать, чтобы всякие гадости предсказывать расхотелось. Нельзя ли свои гороскопы до утра отложить? — не на шутку рассердился Гриша. — Ночь на дворе, полтретьего, а они здесь конкурс по разгадыванию сновидений устроили. Спать надо по ночам, а не всякую глупую дребедень разглядывать.

— Так они сами без спроса приходят, — обиделся Миша за вмешательство в фантазии и выключил свет.

И вновь вагончик заполнился мирным храпом и посапыванием. Вернулись на прежние свои рабочие места синоптик Лариса и сторож Алтыбай. Метеоролог записала в свою тетрадь показания приборов и прилегла на топчан до следующего просмотра, а сторож ничего не стал писать в журнал происшествий. В округе он не обнаружил объекта беспокойства. Поэтому он, подложив под ухо ружье, рухнул на диван и громко захрапел. Замолчали вороны, поскольку вся ночь впереди, а они к ночным птицам не относятся. Широко зевнул и закрыл глаза большой пес по кличке Леша. В аэропорту вновь наступила мертвая ночная тишина.

Но ненадолго. Разбудил экипаж заместитель начальника по хозяйственным вопросам. Он прибыл намного раньше обычного, что свидетельствовало о серьезной проблеме, возникшей на участке его ответственности. Видно какая-то производственная неприятность требует незамедлительных действий. Не мог он по личной прихоти потревожить сладкий утренний сон пилотов. Гриша, однако, усиленно сопротивлялся его потугам и стараниям сорвать приятные сновидения. Он долго мычал, ворчал, кряхтел, но потом все же не выдержал чрезмерно требовательного натиска заказчика и с большим трудом приоткрыл сонные глаза.

— Какая кошмарная ночь выдалась сегодня! — воскликнул он горячо и эмоционально, но без мата, усиленно разминая двумя руками сильно измятую физиономию, приводя свое лицо в бодрое человеческое состояние и приличный презентабельный вид. — Один орет среди ночи, не способный разобраться со своим одеялом без посторонней помощи, второй сонники разгадывает полтретьего. А теперь еще и этот привалил спозаранку и на работу требует бежать. У вас, что сегодня за состояние души мерзопакостное, человечно нелюбимое. Когда-нибудь, просто любопытно, этот ночной терроризм закончится или нет?

— Гриша, твердо скажу, что закончится, но не сегодня. Авария на тринадцатом участке, лететь срочно надо. Ключи оборвало. Не успеем, потом на полгода буровую консервировать придется, — требовал слезно заместитель начальника. — Я уже техника на вертолет отправил и диспетчера предупредил, что сегодня вы начнете полеты раньше запланированного. Поторопитесь ради бога.

— Ладно, уже проснулись и бежим. Завтрак, Саша, прихвати с собой. Перекусим хоть в полете, — нехотя согласился Гриша, спрыгивая с кровати в тапочки.

Началась обычная подготовка к полету. Саша достал чистые бланки заявок, подошел к заместителю начальника и, изобразив на своем лице доброе и восторженное выражение, произнес длинную хвалебную и восторженную речь:

— Какая все же беспокойная и нервная работа у вас. А насколько ответственная, требующая огромных организаторских и профессиональных качеств и способностей, четких умелых действий. И когда еще весь трудовой люд продолжает беззаботно смотреть свои сладкие утренние сны, вы уже на ногах и весь в трудовых хлопотах и суетливых заботах. А ведь и вам ничто человеческое не чуждо и хотелось бы…

— Ладно, Саша, потом как-нибудь продолжим, а сейчас ужасно некогда и не до сладких речей. Так что, давай заявки, и полетели поскорее, — засмущался заместитель и подписал бумаги.

Саша довольно усмехнулся, любовно сложил важные документы и сунул их вглубь планшета. Рабочий день, несмотря на некоторые неудобства и грубоватое прерывание сна, начинался просто замечательно. А продолжаться он будет еще лучше. И планомерно и бес проблемно, потому как главные финансовые документы уже подписаны заказчиком, а от того душа поет и радуется.

Вылетели вместе с восходом солнца. Луч в луч. Только оно успело высунуть свой краешек огненного шара из-за горизонта, и Гриша оторвал груженый вертолет от полосы. С аэродромов Гриша любил взлетать по самолетному. Так даже романтичней. Разгоняешь вертолет по полосе до шестидесяти-семидесяти километров в час, и рывком ручки на себя отрываешь тяжелую машину, мгновенно взлетая на стометровую высоту. А выше и нет необходимости. Утренняя прохлада не требует поиска в высоте низких температур.

От того и лететь радостно. И тело восторгается свежему воздуху, и вертолет доволен, когда у земли дует прохладный плотный ветер, помогающий мощному двигателю в его тяжелой работе. По небу ползли темные причудливые тучки, кое-где накрапывал мелкий дождик, о чем свидетельствовали полосы, словно нарисованные из облаков, как на детских картинках, изображающих осадки.

— Смотри, НЛО! — вдруг заорал громче мотора Саша, тыкая пальцем в сторону пролетающего вдоль горизонта облака.

— Чего? — не понял Гриша, удивленно и вопросительно поглядывая на перевозбужденного Сашу.

— Тарелка летающая! — кричал Саша так убедительно, что экипаж невольно поверил ему и уставился пронзительным взглядом в направление, указанное Сашиным пальцем.

От увиденного бросило в холодный и горячий пот одновременно. По небу плыл темный круглый летающий объект, больше похожий не на тарелку, а на яйцо. Этот объект можно было принять за что угодно, если бы не пять ярких светящихся иллюминаторов, ровной линией расположенных вдоль борта летящего яйца.

Гриша непроизвольно приоткрыл рот и направил нос вертолета в сторону НЛО. Было ужасно страшно, но еще больше любопытно. А еще переполняло душу чувство гордости первооткрывателя. От волнения дрожали руки, путались мысли. Хотелось радостно смеяться и восторженно кричать. Мы первые встретились с далекими посланцами неземной цивилизации, мы первые на земле кричим им:

— Здравствуйте, братья по разуму! Экипаж вертолета Ми-4 приветствует вас и хочет пожать вам вашу мужественную дружескую руку, или то, что у вас на этом месте находится. Мы летим к вам с миром и хотим с вами дружить и общаться.

Неожиданно ровная линия иллюминаторов разломалась, заморгала и превратилась в пять красивых белых лебедей. Утреннее восходящее солнце, легкая дымка, причудливая тучка с лебедями на ее фоне, и богатая фантазия после кошмарной ночи ввела экипаж в крупное курьезное заблуждение. Саша неприятно поежился, Гриша, молча, вывел вертолет на заданный курс, а Миша сказал:

— Хи-хи-хи!

— Саша, — проговорил Гриша, когда его нервная система пришла в полный порядок, и он смог спокойно без дрожи в голосе говорить. — Если ты сегодня не прекратишь свои фокусы, то я просто вынужден буду твой ночной кошмарный сон претворить в явь. И ты со своими истерическими воплями полетишь догонять свою летающую тарелку. И считай, что тебе повезет, если сумеешь уговорить этих лебедей поддержать тебя в воздухе и не позволить шлепнуться на Мишин завод, который он из-за твоего визга не успел до конца полить.

Саша понятливо кивнул, хорошо понимая свое глупое положение и вполне законное Гришино раздражение. Так неприятно природа пошутила над ним с этим яйцеобразным НЛО. Еще прибавилось богатое воображение, а в результате конфуз. Так хорошо начатый день испорчен такой неприятностью. И самое главное, что в такой спешке не только не успели позавтракать, но и забыли сложенные и приготовленные бутерброды. И теперь дважды неприятно сосало под ложечкой.

С ними на буровую летел кассир с авансом для буровиков. И Саша предложил экипажу, пока кассир будет выдавать деньги, заполнить этот промежуток времени завтраком в столовой. Гриша, хоть и был до сих пор зол на Сашины выкрутасы, но согласно кивнул головой. От еды он не мог отказаться независимо от присутствия или отсутствия настроения. Он был одним из тех мужчин, кто категорично соглашался с народной пословицей про желудок и путь, проходящий по пищеводу к сердцу. За такие предложения он прощал все ляпы.

Сегодняшний случай был редчайшим, когда вылетели голодными. Во всем виной был сбивший всех с ритма кошмарный Сашин крик. Ну, еще горькие слезы заместителя начальника. Ведь под угрозой находились не только планы и многомесячная работа буровой, но и личная карьера заместителя. Если не выполнить на аварийной буровой требуемые манипуляции, то сама авария выльется в катастрофу, как техногенную, так и личную профессиональную многих, включая и данного пассажира, ответственных лиц. Потому-то и несутся, как угорелые, чтобы успеть исправить ошибку, отвлекаясь лишь на НЛО и прочие неожиданности.

Пока разогревался вчерашний борщ, поскольку завтрак еще не был готов, Миша предложил пополнить домашние запасы имеющимися в столовой продуктами. Полный, румяный, приятный на внешность повар выдал Грише два лотка яиц и четыре банки мясных консервов, попросив за весь товар десять рублей. Саша, привыкший по долгу службы к сложным арифметическим вычислениям в уме, быстренько пересчитал весь товар по существующим ценам и обнаружил обсчет на один рубль и две копейки. Но повар так приятно улыбался и ласково напутствовал, что Саша не осмелился тотчас обнародовать ошибку.

Кассир выдавала деньги в столовой, точнее, в вагончике, приспособленном под пункт питания. Народ тянулся лениво и неспешно, словно здесь не выдавали, а отнимали деньги. Видно, серьезная авария, что даже про деньги забыли. Один из рабочих сам добровольно вызвался пойти пригласить буровиков за деньгами, чтобы не задерживать кассира и экипаж. А в это время закипел вчерашний борщ, и приятный повар элегантно по столичному обслужил экипаж, подав на стол полные тарелки дымящегося блюда. В каждой тарелке кроме жидкого наваристого борща лежало по огромному куску мяса, торчащего в посудине, как айсберг в океане.

Не пожалел, щедро отвалил говядины. Сколько же сдерет за такое богатство? Ели молча. Сашу мучила мысль, как бы напомнить про нахальный обсчет в размере одного рубля и двух копеек. А Миша и Гриша затеяли некий спор с кассиром. Обсуждалось моральное падение буровиков. И их мелочность и крохоборство. В спор влез и повар, который так же поддержал концепцию возросшей жадности пролетариата.

— Не тот люд пошел, — горячился румяный повар. — Каждую копейку пересчитывает. Берет с собой гроши на вахту и за обед старается до копейки расплатиться. Да еще поесть подешевле. Гарнира набирают по две-три порции. А утром и вечером вообще мало народу ходит. Все по вагончикам чай с лепешками наминают, животы набивают. А попробуй хоть пару копеек сдачи не доплати, так такой скандал устраивают, что не дай бог. Зайдут в столовую, меню все строчки перечитают, все цены пересчитают. Один раз не повесил меню, так такой шум подняли. Хотел оправдаться, так при них заставили писать и вывешивать.

— Это точно! — поддержала его кассир. — Раньше никогда мелочь с собой не брала, а теперь мне Андреевна говорит, чтобы хоть беленькими запасалась на всякий случай. Крохоборы пошли. Стоит в очереди, и уже в жмене мелочь держит, чтобы без сдачи вышло. Саидову в прошлый раз семьдесят копеек не додала, так знаете, какую телегу накатал на меня? Дороже вышло. А ведь больше тысячи получал! А мне за двести в месяц мотаться по пескам — больно охота на вертолете трястись?

— Да что там семьдесят копеек! Я три дня назад Ибрагимова на двадцать копеек обсчитал, так и сам не обрадовался. До сих пор попрекает и все обидеть норовит.

Саша понял, что про такой мелочный обсчет теперь говорить неприлично. Еще его самого в крохоборы зачислят. Но потом он все-таки нашел оптимальное решение и придумал выход из сложной финансовой неприятности. Сдав в окошко пустые тарелки, он сказал повару от имени всего экипажа большое спасибо, так же мило и доброжелательно улыбнулся, и они покинули столовую, взяв курс в сторону вертолета. Повар, скорее всего что-то и хотел напомнить Саше по поводу стоимости обеда, сильно, пожалев, что так безрассудно вложил в полные тарелки с горячим борщом такие огромные куски мяса, но и на него сильно подействовал недавний спор по поводу жлобства некоторых. Поэтому ему пришлось сквозь оскал улыбнуться и промолчать.

Вот и вернулось в организм сытное и довольное настроение. Заместитель начальника отпустил до вечера, обсчет компенсирован даже с наваром, а в желудке переваривается хоть и вчерашний, но вкусный и полезный борщ. И мясо было хорошим. А главное, что много, сытно. Доброе настроение вернулось и к Грише. Он передал управление Саше, а сам ласково и задумчиво смотрел вдаль. Мысли витали разные, но хорошие. Начал пробуждаться эфир.

И только тогда экипаж понял, какая же еще рань. Что утро лишь начинается, а впереди до самого утра отдых с разрешения заместителя начальника. Успеют и отдохнуть, и отоспаться. Мимо проплыли, вполне допустимо, знакомые пять лебедей, и Гриша приветливо помахал им рукой, тыкая пальцем в Сашу, предлагая Мише посмеяться над причудами второго пилота и над его иллюминаторами от НЛО.

В эфире диспетчер Адхам затеял диалог с каким-то бортом. Начался сезон химиков. И по всем колхозам вокруг аэропорта и в зоне действия его связи под присмотром Адхама химичили экипажи Ан-2. Они опыляли хлопок. Вот поэтому и приходилось им докладывать на командный пункт обо всех своих действиях и бездействиях. Таков порядок.

— Восемьдесят восьмой, ты сегодня один ночевал? — спрашивал Адхам у одного из бортов. — Все остальные по домам разлетелись? Или просто выходной устроили?

— Да, семьдесят шестой и девяносто второй ушли на базу, так что я один ночевал.

Гриша просто от хороших чувств и желания пообщаться решил вмешаться в диалог.

— Лично я сомневаюсь, чтобы он спал один. Сколько помню, без женщины к нему сон не приходил. Хитришь, молодой человек, поди, с агрономом храпел.

— Борт, зачем обижаешь? — послышался в эфире голос восемьдесят восьмого. — Кругом люди, поди, подслушивают, могут понять неправильно. Потом доказывай, что не верблюд.

— Ха! — удивился Гриша. — Он обижается. Все давно знают, что агроном у вас там женского пола. Вот я сегодня даже один, и то плохо спал. Так мне действительно обидно. Всю ночь проспал со сплошными кошмарами и сумасшедшими криками.

— Это Лариса с метеостанции кричала у тебя? — кто-то совершенно посторонний влез бессовестно в эфир. — Она, я заметил, из твоего вагончика не выходит ни днем, ни ночью.

— Какое там еще метео? Почто наговорами занимаешься! — заволновался Гриша.

— Сами знаем, — продолжал в том же духе неизвестный. — И не надо простачком прикидываться.

— А вчера в вашем вагончике чуть ли не до утра свет горел. И чем это вы так увлеклись? — Это уже абсолютно свежий голос решил продолжить полемику.

— Неправда, мы сразу после программы "Время" спать легли, — пытался реабилитироваться Гриша, очень недовольный, что весь разговор так неожиданно акцентировался на его личности.

— Кто это там "мы"? С кем это ты так рано в койку завалился? — по эфиру пронесся издевательский смешок.

— Борта, прекратите болтовню, эфир засоряете, — прервал дебаты на интимные темы строгий голос диспетчера Адхама, тем самым спас Гришу из щекотливой ситуации. Хотя на эту тему он и сам не прочь поговорить. Но служебное положение и высокий статус диспетчера и руководителя полетов требовали радиодисциплины.

А Гриша продолжил обсуждения этого волнующего вопроса по СПУ с экипажем.

Однако обещанный отдых был жестоко сорван, так и не позволив им долететь даже до аэропорта. Заместитель начальника сумел дозвониться до диспетчера Адхама, и тот в срочном авральном порядке развернул их в обратном направлении. Потом целый день возили на аварийную буровую специалистов и оборудование, и весь день пролетел в трудовом привычном ритме.

А под вечер все же сбылся Сашин кошмарный сон. И инспектор Садовский каким-то неведомым и труднообъяснимым способом, преодолев немыслимые преграды, прилетел в аэропорт. Саша срочно спрятался на метеостанции, но, как по закону пакости, именно с нее и начал свой осмотр Садовский. И Саше ничего не оставалось делать, как мило поприветствовать ответственного работника аэрофлота.

Однако инспектор оказался в отличном расположении духа, и сообщил приятное известие экипажу, что им буквально сразу после командировки предстоит полет на ремонтный завод. Гриша на радостях чуть не предложил это событие отметить, а Саша пожал инспектору Садовскому руку и сделал попытку обнять. Но вовремя остановился. Никакая радость не может так расслабить пилота.

А впереди их ждала дальняя увлекательная командировка.

6. НЕУДАЧНОЕ ПАДЕНИЕ

Полет на ремонтный завод — это не простая командировка с ее обычными атрибутами и зарисовками. Нет, и много раз нет. Ведь не зря так радостно восторгался Гриша словам Садовского, при одном виде которого лишь хотелось материться и фигу держать в кармане. Такого человека воплями восторга не встречают. Но за праздничную светлую новость его даже всем экипажем очень приличными и хорошими словами от всей души поблагодарили.

Во-первых, это почти бессрочный (то есть, не ограниченный точными датами пребывания, но не превышающий двух недель) полет с пребыванием в большом областном российском городе на берегу чудесной реки и с его множеством развлекательных заведений. Таких, как, в первую очередь ресторан, потом уже парки, кинотеатры, и даже, по слухам некоторых, в нем наличествует настоящий театр. В последнее заведение в таких романтических командировках обычно, а скорее всего, постоянно, не ходили. Спектакли в основном шли в вечернее время. А такой период суток, как всегда, совпадал с посещением ресторанов, завершающиеся прогулками по темным закоулкам парков с каким-нибудь из посетителей ресторана. Обычно и всегда таковыми были женщины.

И, во-вторых, если вертолет требовалось перегнать с завода на базу, то технический состав занимался приемкой и проверкой техники ровно столько, сколько времени заказывал экипаж. Срок совпадал со временем исчезновения наличности в кармане. Почувствовав, что на большее уже рассчитывать в этом городе нечего, командир давал команду на оформление приемки и отбытия домой.

И самый главный момент в таком мероприятии — со склада ремонтного завода для перегонки вертолета в специальные баки заливалась противообледенительная жидкость. По-русски на понятном для многих языке такая формулировка звучит, как чистый технический спирт крепости девяносто шесть градусов. Все шестьдесят литров спирта списывается одним махом при попадании вертолета в условия, соответствующие обледенению. Скорость списывания — весь бак за пять минут полета в таких условиях. И предназначены они не для самого процесса полета, а для безопаснейшего выхода из таких перипетий.

А лететь приходилось, чуть ли не через всю Россию. Плюс перелет выпадал на начало осени, что способствует сплошь и рядом всегда иметь под боком такие нужные для списания спирта метеорологические катаклизмы. Они же (эти обледенения) на каждом участке встречаются кучками и толпами. Нужно только вовремя поставить нужную печать в промежуточном аэропорту. А для этого в бак вся жидкость не заливалась. Минимум пятнадцать литров размещались в отдельной канистре. То есть, пока не выпьют, ремонтный завод не покидают. Из-за этих неучтенных литров время приемки и удлинялось на непредсказуемое время.

Саша уловил в голосе жены некое нервозное ожидание. Чувствовалось в ее поведении ожидание торопливость, стремление скорее собрать ему чемодан и усадить в такси, которое увезет в аэропорт. Он еще раньше предупредил ее, что никто из жен и семьи экипажа не будут провожать своих мужей в аэропорту, поскольку они все вчетвером едут в одной машине. И дело вовсе не копеечной экономии. Просто излишняя суета абсолютно ни к чему, как им самим, так и их семьям.

Кому и зачем излишние проводы, когда такие отлеты и прилеты в авиационных семьях случаются ежемесячно и регулярно. В командировки пилоты привыкли ходить, как многие пролетарии на ежедневную работу. А такая внезапная командировка на ремонтный завод сравнима разве со сверхурочным заданием. Дело привычное и регулярное, потому и обыденное.

Но Саша думал в ином аспекте. Если до него раньше и доходили слухи о вероятности супружеской неверности его жены, то вчера ему доложили конкретно и с указанием фамилии и прочими биографическими и фотографическими данными. Даже подробный адрес и место постоянной работы указали. Какой-то маленький начальник на промышленной базе. Что-то там выдает и распределяет.

Не сказать, что Саша сильно огорчился. Так, мелкая досадная неприятность. Просто очень раздражает ее нетерпение выпроводить мужа и на его место впустить заместителя.

— Рая, ну зачем так уж откровенно веселишься, что вся просто сияешь от предвкушений чего-то ожидаемого? — обиделся и высказал вслух Саша жене свои предположения.

— Ты о чем это? — откровенно испугалась Рая от неожиданного признания мужа.

— Да все о нем. Люди у нас странно устроены. Сначала долго шепчутся и перемывают твои косточки по всем углам и настолько конспиративно, что объект помывки даже и предположить не может, какие страсти-мордасти вокруг его персоны крутятся. Но стоит лишь одному какому-нибудь доброжелателю осмелиться и приоткрыть завесу тайны хоть пол словом или легким намеком, как сразу все наперегонки спешат излить свои откровения с сочувствиями со всеми возможными и желательными подробностями. Еще и сочувствуют.

— Я тебя совершенно не понимаю. И меня твои грязные подозрения и пошлые намеки унижают и оскорбляют, — уже сумела собраться с мыслями и перейти в наступление Раиса. Просто она еще не готова к признанию и уходу от мужа. Тылы не совсем прикрыты, и база к отступлению в стадии подготовки. — Если ты больше веришь своим доброжелателям и шептунам, то мог бы с ними и жить.

— Рая! — Сашу уже развеселили ее неумелые попытки выкрутиться из щекотливого положения. — Выходит, что ты сама еще не определилась со статусом своего любовника. Не знаешь, как быть? Со мной еще немного пожить, или к нему на ПМЖ смотаться? Не юли, а то сейчас пойду за ним и поставлю перед тобой. Это уже не пошлые слухи и сплетни про мелкие твои шашни, а серьезный факт.

Тут наконец-то Рая поняла, что разоблачена полностью, как провалившийся вражеский резидент, пойманный с поличным, но, чтобы не ронять свой прежний менталитет и сохранить независимое лицо, решила и в таком нелицеприятном факте выставить мужа полностью виноватым и подтолкнувшим ее к такому опрометчивому шагу.

— Все равно ты меня никогда не любил. Сама слышала, какие у вас там, в командировках развлечения. А я, по-твоему, должна сидеть смирно и тебя дожидаться? У него хоть какие-то ко мне чувства. Не любить, так уважать будет.

— Ты зачем меня охмуряла? Сама же женила, а теперь еще и винишь в этом. Ну, нагулялась бы досыта, а потом уже и устраивала охоту на мужей. С твоим папенькой ты и там сыто и в достатке жила. А пьяных пилотов для сексуальных утех в полутемном ресторане всегда найти могла бы на одну-две ночи.

— Хотела, как все, — уже растерянно и потерянно вяло оправдывалась она, понимая нелепость своих обвинений. — Любая женщина мечтает о семье.

— Но ведь твоя мечта сбылась. Да, без любви и прогулок при луне, так я уже смирился и согласился со своей участью. Еще неизвестно, чем эти подлунные приключения заканчиваются. Они, эти красавица, еще хуже бывают. А какими же ты соображениями руководствовалась? Чем же я тебя не устроил в семейной жизни? Даже если и попался на твою уловку, то не планировал резких перемен.

— Можно подумать, что у тебя никого не было в этих командировках, святоша выискался.

— Глупая ты женщина, что еще сказать. Да нет здесь в этих краях женщин, на ком глаз можно приостановить. Потому-то ты и пользуешься спросом у местных. А наши пилоты стараются себе жен из России привозить, чтобы с местными не конфликтовать. Только вот не сильно уверен я, что ты одна у него единственная.

— Не очень верится в твою девственность. Свинья грязь везде найдет себе.

— Ты это о ком? Не слишком ли самокритично? Я еще в том возрасте, что нос от грязи отворачиваю. Может быть, не хочу спорить, что с годами менее разборчивым буду, а пока больше романтики ожидаю. А ты можешь уже не скрывать свои похождения налево. Только до моего возврата определись конкретней: или к нему уходи навсегда, или возвращайся к своему папеньки. Он примет.

— Ты так решил?

— Да. По-другому у нас дальше не получится, а оставить все, как было, уже невозможно.

— У него своя семья. К нему нельзя.

— Этот вопрос сама, без меня решишь. У них можно и две, и три жены. Возможно, будешь первое время любимой. Но надолго не рассчитывай. Ему ребенка рожать нужно, а ты на такой подвиг уже неспособна. Молодость очень бурно провела, вот тебе и последствия. Всех своих деток по помойкам разбросала.

— А ты откуда знать-то можешь? Может и в тебе причина, что я не беременею, — попыталась уязвить Рая Сашу, но быстро поняла, что сплоховала, поторопилась с обвинениями. В своей беде она успела не раз убедиться по ходу своих похождений. С беременностью проблема чисто ее. Она уже давно не предохраняется.

— А здесь тебе оставаться так же не получится. Квартиру мне отряд служебную предоставил. Так что, попросят быстро освободить. А разведемся сразу после возвращения из командировки. Переживать не стоит, твой Бараев тебе купит дом или квартиру кооперативную. Если любит. А нет, так к папе вернешься.

Она еще пыталась что-то говорить невпопад, но Саша уже не слушал ее. Он и так устал от объяснений и неразумных оправданий. Всю ночь готовил обличительную речь, а как дело дошло до исполнения, так сразу и сердцебиение участилось, и во рту пересохло. Ему за свою короткую жизнь еще ни разу никому не приходилось говорить столько много обвинений разоблачительного характера. Всегда хотелось иметь вокруг себя доброжелательное отношение, согласие и искреннее уважение к своей личности. Даже грубияна пытался оправдать.

А чего сейчас-то переживать? Ведь сколько бессонных ночей после первой брачной постели провел в муках и страданиях за бесцельно и бесполезно потраченную молодость и красоту. Ну, пусть он не красавец, но иногда сам себе немного нравился. И вот все это совершенно задаром и пожизненно вручил старой бесплодной посредственности. А так мечталось о пылкой любви и нежных ласковых признаниях, которые бездарно пропиты в этом темном пьяном ресторане.

И вот все эти его страдания и сожаления таким легким и безболезненным способом услышаны и устраняются. И произошло такое избавление намного проще, чем даже мечталось. Ее у него какой-то больной на всю голову совершенно нахаляву уводит. Даже компенсации не требует. Главное, что он перед тестем чист по всем статьям, и не придется оправдываться в содеянном за потерянную дочку. Есть возможность и претензии предъявить. И совесть мучить не будет.

А мама? Вот перед мамой совершенно без надобности оправдываться. Она еще и порадуется за сынка, что невестка оказалась намного умнее его, и решила проблему без привлечения малолетнего пацана, как называла его крестная. Мама сама просила придержать свой паспорт в чистоте, не портить глупыми штампами. Самому повзрослеть надо. И вряд ли она огорчится, что в отпуск Саша приедет без невестки. Ей так и не пришлось с глазу на глаз, познакомится с женой сына. И если она уж сильно заинтересуется бывшей невесткой, то Саша ей фотографию привезет на обозрение. А личное знакомство абсолютно без надобности. Маме внуков надо, а бесплодные невестки ни к чему.

Бесполезный и глупый спор прервал Миша. Он уже заволновался затянувшейся задержкой второго пилота и по просьбе Гриши забежал, чтобы поторопить.

— Ругаемся? — шепнул он, загадочно кивая в сторону Раи. — А на потом отложить нельзя?

— Нельзя. Мы уже не ругаемся, а просто уточняем некоторые нюансы. Я решил вернуться с завода холостым и счастливым. С чистым паспортом и совестью.

— Разводитесь? Молодцы! — неожиданно радостно поздравил молодоженов Миша.

— Да, но пока гипотетически. Официально и документально оформим по возвращению.

— А сейчас как это? Гипо…?

— Этически. Ну, душевно, внутри себя самого, чтобы уже чувствовать себя полноправным холостяком.

— Ну и правильно. Вам обоим будет лучше и комфортней. Ты, Рая, извини, но Бараеву ты подходишь намного лучше. Что толку от этого молокососа, когда он еще сам нуждается в мамочке и материнской груди. Мы, ты не переживай, там ему грудей навалом найдем. Такого добра в России с избытком.

Раиса зло блеснула в сторону Миши, испепеляя его своим презрением и негодованием. Но решила промолчать, а обойтись хлопаньем дверей, и скрылась в спальне.

— Во! Какой салют! — восторженно воскликнул Миша. — Так, переживать с поливанием слез и соплей будем, или поехали? Самолет ждать твоих страданий не будет.

— Ты прав, радоваться надо, а я слегка огорчился. Понимаешь, опыта с разводом нет, вот, и переживаю.

— Опыта у нас ни у кого нет. Такой опыт лично мне абсолютно не интересен. Лучше уж сто раз развестись, чем один раз так, как ты, жениться. Тьфу, тьфу, тьфу.

Гриша не стал сочувствовать и одобрять. Он окинул новоиспеченного холостяка презрительным взглядом и как можно пренебрежительней высказался по этому факту:

— Шпана малолетняя. С соплями еще не разобрался, а уже в ЗАГС заторопился. Папу страшного испугался, что ли? Кто тебя вообще уговорил тащить это безобразие сюда. Вот там, в училище как раз ее и место. Пьяным пилотам без разницы на кого нападать. Но для семейной жизни нужно хотя бы в выборе принимать участие. И подрасти еще надо до солидного возраста, став поначалу самому мужчиной. А то устроили тут чехарду с женитьбами да разводами.

Миша, как всегда, был краток. Но не менее содержательным в оценке события.

— Хи-хи-хи!

И его традиционное хихиканье имело на то объяснение. Сам Гриша женился, когда ему еще не исполнилось восемнадцать. Да еще невеста чуть ли не в загсе разрешилась от бремени.

— Да я к восемнадцати годам уже всех девок в своем и соседнем дворе перещупал! — гордо оправдывался Гриша. — У меня как раз срок для женитьбы подошел.

— Ладно, успокоимся, — махнул рукой Саша, усаживаясь на заднее сидение, потеснив Мишу и Италмаса. — Полетели. Там уйма девчонок с тоской дожидаются нас, а мы тут демагогию развели. Моя душа и тело уже в командировке.

— Вот это по-нашему! Шеф, трогай! — весело скомандовал водителю такси Гриша.

На ремонтный завод лететь через Ташкент, откуда прямой рейс до Иркутска. А там завод рядом. Поэтому первый перелет предстоял на маленьком самолете Як-40. Из-за Сашиных продолжительных выяснений отношений с женой, они подъезжали к аэропорту как раз в разгар регистрации. Но спешить им никуда не нужно было. Билеты с местами и наименованием рейсов у них до самого пункта назначения. И их места в самолете занимать непозволительно никому.

Чемоданчики и огромные сетки с южными плодами у них никто не проверял. Кто же будет копаться в вещах своих работников. Если сильно захочется провезти непотребный груз, или что-нибудь запретное, так и без затруднений можно миновать все проверки. Через проходную сразу напрямую к трапу.

— Ты и в самом деле в порядке? Что-то видом мне своим ты не нравишься, — поинтересовался Гриша у скучающего Саши. Очень с тоскливым и грустным лицом, как на эшафот, шел он к самолету. — Не хочется поднять настроение?

— Не переживай, Гриша. Я такую перемену бытия вынесу легко. Все случилось ожидаемое, как природное явление у Ларисы. Что-то вроде грозы с громом и молнией. Ждешь ее, а как громыхнет, так все равно слегка вздрагиваешь и поеживаешься.

— Ну, смотри. А то налил бы стаканчик для поднятия духа. Я прихватил с собой фляжку.

— Не надо. В Ташкенте перед вылетом пропустим по рюмочке и помянем прошлую жизнь.

Гриша подошел к Мише, когда тот один остался возле регистрационной стойки.

— Присматривай за ним, — тихо попросил он. — Хорохорится, а у самого лицо, словно лимон раскусил, да еще жирного червяка там обнаружил. Переживает пацан. Впервые такое в его биографии случилось, вот и принимает близко к сердцу.

— А можно подумать, что у тебя по нескольку раз в году жена к соседу уходит насовсем.

— Не знаю, сколько раз, но мне хватит одного раза отловить, чтобы ее по стене размазать и порвать в клочья. А потом напьюсь в стельку, но страдать из-за этих стерв не собираюсь.

— Все мы передним умом сильны, — усмехнулся Миша, как бывалый и опытный семьянин с приличным стажем. Хотя у самого, несмотря на немалое количество в доме ребятни, стаж мужа не очень и велик. Просто дети почему-то рождаются ежегодно.

— Заканчивается регистрация на рейс триста пятый по маршруту Чарджоу — Ташкент, — прохрипела и проскрипела некая невидимая сварливая женщина в динамике. — Посадка на рейс начинается…

Народ словно всколыхнулся от этих слов и, прихватив свои чемоданы и сумки, потянулся к указанному выходу. Гриша всегда летал с минимумом вещей, считая излишеством набирать с собой кучу тряпок и прочих аксессуаров, мешающих передвижению. Но в такие командировки каждый член экипажа прихватывал с собой кроме личных вещей еще и по большой сумке набор экзотических овощей и фруктов, столь высоко оцениваемых в Сибири. Вот и сейчас он кроме своей сумки прихватил и Сашин тяжелый баул с овощами.

— Гриша, — возмутился Саша такому чрезмерному вниманию и опеки. — Я, конечно, немного расстроен гнусным поведением своей, точнее, Бараева, жены. Но, честное слово, от этого факта совершенно не ослаб и вполне пока способен самостоятельно таскать свои баулы.

— Заткнись и ползи следом, — отмахнулся Гриша.

Так он выразил свои соболезнования. Иных ласковых и добрых слов он не знал. А может, забыл. Привык быть грубым и напористым. А сочувствовать и вовсе не планировал по такому пустяку. Как он и предполагал и желал с первых дней замужества, так это даже праздничный момент в жизни молодого парня. Мужик должен жениться, а не быть пойманным в ловушку хитросплетениями некоторых вредных особ. Потому и называл женитьбу Саши замужеством.

— А он не очень-то и опечален, — встрял Миша в диалог. — Сам постоянно все командировки только и мечтал о ее побеге, как о рациональной форме избавления. Чего теперь-то рожу кривить в страданиях и печалях. Улыбка больше сейчас отразит твое настроение. Мы еще попляшем на твоем разводе.

— А я и вовсе не по этому поводу переживаю. Как раз сам факт ее побега радует.

— Ему просто рога сильно на мозги давят, — хохотнул весело и заразительно Гриша.

— И рога не маловажный факт. В конце концов, ведь могла бы пойти иным путем.

— Она тебе по фамилии не Ульянова. Это у них там было принято, чуть что, идти сразу иным путем.

— Ты, Миша, в корне неправ. Любит, не любит — эта тема для других абитуриентов. Ведь если пожелала замужества и свершила такой героический и вероломный поступок и осмелилась наконец-то приостановить свои поиски на таком молодом красивом объекте, как, например, я, то будь добра — соответствуй своему порыву, посвяти остатки жизни цели своих стремлений, — горячо и азартно пытался оправдаться и обвинить супругу Саша. — А если уж осознала свою ошибку и возжелала изменить свой статус и судьбу, то объясни, поговори, договорись. Я ведь тебя не на аркане тащил. Уж кто и тащился, так ты сама себя. И сейчас даже не пытался удержать. И не нужно было так пошло воровать.

— Притормози, Саша, успокойся и не горячись. Все же я тебе налью стаканчик. А то ты прямо как-то порозовел от перенапряжения, — придержал Сашин пыл Гриша.

— Это я от перевозбуждения.

— Вот-вот. А спирт и напряжение снимет, и настроение изменит в противоположном направлении.

— Гриша, — Саша еще больше вспылил. — Отстань от меня со своим спиртом. Я отлично знаю себя. Сейчас выпью, раскисну и разрыдаюсь в исповедовании. Я вот лучше назло ей пить брошу. Насовсем и навсегда. Вот даже от твоего спирта откажусь. И тогда у меня возникнут иные проблемы. Они и отвлекут от глупых мыслей. Знаешь, сколько сразу возникнет заморочек от трезвости. В нашей стране легче и проще употреблять, чем жить в завязке. Не поймут.

— Какая несусветная глупость, свершенная еще из-за никчемной бабы. Это же, как надо умом тронуться, чтобы до такого додуматься и отказаться от земных благ! — резюмировал Сашино решение Гриша. — Подвиги свершают любви ради, а не вопреки. Ну, из-за принцессы, куда еще не шло. А совершить безрассудство по собственной прихоти — глупость несусветная и архи неразумная.

Они могли без приглашений и разрешений в числе первых и раньше пассажиров зайти в салон Як-40. Такие мелкие привилегии были понятны и привычны в летной среде. Но на дворе стояла душная и жаркая погоды. А там внутри от солнечных лучей атмосфера салона напоминала слегка остывшую сауну. Париться уже нельзя, но сбросить с себя одежду очень хочется. Поэтому экипаж и техник со своими мешками-чемоданами стояли чуть в стороне от общей толпы и обсуждали предстоящий отдых. Работой такие увлекательные командировки никто назвать не посмел. Да и язык как-то не поворачивался.

При появлении дежурной по перрону, народ возле самолета пришел в движение, крепко ухватившись в свои сумки двумя руками. Медленно началась посадка с исчезновением груженых пассажиров в чреве маленького по аэрофлотским меркам лайнера. А разве можно назвать большим, если вместимость всего на тридцать пассажиров?

— А вам отдельное приглашение по почте прислать? — громко крикнула дежурная экипажу.

— А нам куда спешить, Римма, — отмахнулся от нее Гриша. — Экипажа еще нет. Чего париться внутри.

— Ладно, оставайтесь за старших. Гриша, передай Ольге бумаги, а я побегу. У меня Московский через полчаса.

— Беги. Не волнуйся, мы здесь не допустим никаких нарушений, — заверил Гриша.

— Саша, привет! — крикнул, проходящий мимо, пилот, махая Саше рукой, показывая, что ему очень хочется что-то личное и наедине. — Подойди на минутку.

— Только быстро, а то уже вон экипаж идет, — предупредил Гриша, показывая рукой на часы.

Саша передал портфель с секретными документами Мише и побежал в сторону Даминова, пилота самолета Ан-2, проживающего в соседнем подъезде в одном доме с Сашей. Он пробежал метров десять, когда вдруг неожиданно неестественно споткнулся и, неуклюже махая руками, шлепнулся плашмя на перрон.

— Ну, вот говорил же — давай стаканчик налью для поднятия тонуса. И координация намного бы стабилизировалась, и крепость в организме появилась. Так нет, он еще и эксперименты решил вредные ставить над собой, полностью отстранить организм от алкоголя. Вот пацан настырный. Совершенно не желает умные советы старших воспринимать, — сердито проворчал Гриша, наблюдая за неуклюжим падением второго пилота и медленно направляясь в его сторону.

— Вставай, чего развалился, не перина, поди, а бетонка! Устроил ночлег на свежем воздухе, — весело похохатывая, прокричал Миша и пошел на помощь за командиром к развалившемуся Саше, так как он почему-то не желал самостоятельно вставать.

Миша подошел вплотную к лежавшему неподвижно второму пилоту и нагнулся, чтобы оказать посильную помощь, но вдруг неожиданно вздрогнул и непроизвольно истерически вскрикнул, словно увиденное его чем-то напугало.

— Чего еще там такое? Не ори, как истеричная девица, а помоги мужику на ноги встать, — недовольно проворчал Гриша, поскольку экипаж с рейса уже скрылся в чреве лайнера, и им необходимо поторопиться с посадкой, чтобы не нарваться на замечание пилотов.

— Он совсем не шевелится, — испуганно прошептал Миша. — И совсем неправильно лежит.

— Чего неправильного ты увидал в развалившемся мужике. Ну, упал, слегка ушибся, со всяким случается. И нечего тут панику разводить, сейчас подымим.

Гриша наклонился и перевернул Сашу лицом кверху. Но тут ему самому стало не по себе. Больше всего его поразили плотно сжатые губы и закрытые глаза. И лицо неожиданно приобрело нездоровый бледно-синеватый оттенок.

— Гриша, он не дышит, — испуганно прошептал Миша, уставившись паническим взглядом в командира.

— Да не может быть такого. Как это он от такого детского падения ушибся насмерть, что ли?

Но Миша уже склонился над телом Саши и пытался нащупать сердцебиение.

— И сердце совсем не стучит. Остановилось, наверное. Гриша, Сашка умер.

— Да пошли вы все на хрен! — разозлился не на шутку Гриша, откидывая в сторону бортмеханика. — Что ты тут заладил, как попугай: не дышит, сердце не стучит, умер.

— Он и вправду умер, — печально констатировал Миша, вставая и склоняя голову над Сашей.

— Я ему сейчас здесь так умру, что он и взаправду жить расхочет. Ишь, удумал чего. У меня такие фокусы не пройдут. Это вам не арена цирка с клоунами на манеже!

К ним уже стягивался весь люд, что находился на перроне. Покинул свои кресла и экипаж Ташкентского рейса, прослышавший о трагедии с одним из пассажиров. Мишины слова, несмотря на то, что сказал он еле слышным шепотом, услышали все и уже звали врача. Многие советом пытались оказать помощь.

Но Гриша не желал спокойно и терпеливо дожидаться прибытия медиков. Он отогнал с помощью Миши любопытствующих и посторонних, склонившись над безжизненным телом, и в спешном порядке вспоминал первые действия при оказании помощи в подобных ситуациях. Он со всей силы вдыхал в него через рот полные легкие и двумя руками колотил по грудной клетке Сашу. Им вдруг овладело чувство ярости. Как это так, и с чего это его второй пилот, так вот неожиданно, ни за что, ни про что умер из-за какой-то мелкой семейной неурядицы. Ну, не могло же у него остановиться сердце из-за этого нелепого падения. Да и падал он как-то неестественно. Обычно при спотыканиях так люди не падают. А его полет походил на смертельно раненного, словно подстреленного бойца.

Когда Гриша наконец-то осознал свое бессилие перед непонятным явлением, убившего Сашу, он, яростно, схватил второго пилота за грудки и бешено затряс, словно требуя немедленного подчинения. К этому времени уже подъехала машина скорой помощи с начальником медсанчасти аэропорта. Галина Сергеевна испуганно наблюдала за манипуляциями Соколова и требовательно кричала, чтобы он немедленно прекратил издеваться над больным.

Даже не ясно, чего больше испугался Гриша, когда вдруг Саша открыл глаза, резко со стоном вздохнул и словно чахоточный закашлялся. Все облегченно вздохнули и наконец-то расступились, допустив к больному начальника медсанчасти. Однако Саша после непродолжительного покашливания вновь смолк и закрыл глаза. Он дышал, сердце стучало, но признаков жизни не подавал.

— Ну? — все напряженно и выжидающе смотрели на Галину Сергеевну, ожидая ответа.

— Вроде жив, — неопределенно ответила врач. — Но пока без сознания. Быстро помогите мне.

Громкий вздох облегчения пронесся по перрону еще один раз, и добровольцы, а их оказалось с излишком, подхватили Сашу на руки и, не дожидаясь носилок, внесли в машину.

— Все, можно распаковываться, — грустно вздохнул Гриша. — Командировка отменяется, не успев по-настоящему начаться. А ведь я уже и спирта маленько прихватил. А сколько полезных фруктов прихватили с собой. Быстро бы распродали в Иркутске. Да, жалко пацана. Неужели все проблемы из-за этой дуры?

— Да нет, — пожимал плечами Миша. — Не очень-то он расстроился. Просто слегка обиделся за такую подлую выходку. А о разводе он только и мечтал.

— Отставить панику. Вылечат вашего второго, никуда он не денется, — к экипажу подошел командир вертолетного отряда Чупреянов. — Никаких отмен и переносов командировки. С завода пришла телеграмма о готовности вертолета, и теперь любая задержка будет по нашей вине. Так что, грузитесь и летите по прежнему маршруту. Завтра-послезавтра отправим вам второго пилота. Или Курбанова, или Гарипова. А пока принимайте вертолет. Все, как и положено.

— Но, Тимофей Федотович, — попробовал опротестовать Гриша. — Может все обойдется?

— Ты сам хоть понял, что сказал? Да после такого случая ему вообще вряд ли в авиации остаться. Остановка сердца. Ни у одного врача не хватит духу после такого заболевания допустить его до летной работы. Если конечно выживет.

— Как, если выживет?

— А кто его знает? С сердцем в игрушки не поиграешь. Оно или стучит, или останавливается. Тогда уж навсегда. Но не хочется трагедий разводить. Надеюсь, что справится. Молодой, крепкий.

Михаил, а если быть точным, то Рашмаджан Усманходжаев с Григорием Соколовым, прихватив техника Италмаса и чемоданы с баулами, груженые экзотическими фруктами и овощами, с грустью и печалью шагали по ступенькам автоматического трапа пассажирского самолета Як-40. А их второй пилот, столько месяцев украшавший своим присутствием командировочные будни, на машине скорой помощи ехал в городскую больницу. И им хотелось верить, что это ненадолго.

Начальник медсанчасти Галина Сергеевна не осмелилась оставить больного Соляк в аэропортовской санчасти. Это был не просто заболевший или травмированный пациент. Здесь требовалось серьезное обследование с компетентными выводами. Судя по внешнему виду и по описанию очевидцев, то Соляк поначалу, как говорится, умер, а потом уже упал. Но упал удачно и мягко, что даже царапин и легких ушибов не получил. Так что, в этом случае виновником болезни явилась остановка сердца. И причину такого катаклизма нужно обязательно узнать, что доступно лишь в этой больнице от нужных специалистов.

У Саши сильно скоро восстановилось нормальное дыхание, ритмично и без каких-то либо перебоев стучало сердце. Но в сознание он не приходил. По внешнему виду можно смело назвать такое состояние тихим безмятежным сном.

Заведующий терапевтическим отделением Джагар Смидович Мемликетов неопределенно пожимал плечами и беспомощно разводил руками перед Галиной Сергеевной.

— Как ни странно, но он спит. Просто очень крепко и безмятежно спит. Сердце работает бесперебойно, дыхание чистое. Что-нибудь конкретнее скажем после получения результатов анализа. А сейчас я сам в большом затруднении.

— У него была полная остановка сердца и дыхания, — пыталась втолковать врачу Галина Сергеевна. — Должна же быть какая-то важная причины этому?

— Милая Галина Сергеевна, — мягко проговорил Джагар Смидович. — Мало ли какой фактор мог вызвать остановку сердца. Я уже много лет отработал на этом поприще. И вы знаете — года не походит без сюрпризов. Вот, хотя бы из последних случаев, так та же история с вашим летчиком Базаровым полгода назад. Вы его признаете годным без ограничений, а сердце возьми, да и остановись. Вашему Соляку повезло, что рядом его командир оказался и хоть какие-то манипуляции проделал. Мы, разумеется, написали в диагнозе Базарову острую сердечную недостаточность, а что там произошло фактически, так одному Аллаху ведомо. Оно ведь, как мотор. Может заглохнуть и без видимых причин. Стресс, информационный удар, сильное потрясение. Кстати, как там у него на семейном фронте? Вроде, насколько я владею информацией, он женат?

Галина Сергеевна пожала плечами. Все Сашины перипетии с бытовыми дрязгами ей неведомы. Лишь анкетные данные, по которым он числился женатым. А точнее, молодоженом. Замечаний и жалоб на здоровье не имел, в пьянках замечен не был. Если и выпивает, то в пределах разумного. На лице не отражалось.

— А почему он в сознание не приходит? — поинтересовалась Галина Сергеевна у врача больницы.

— Он в данную минуту в сознании, но спит. И сон какой-то через чур безмятежный. На внешние раздражители не реагирует, но реакция, как у спящего.

Саша действительно спал. Крепко, сильно и тихо. Не сопел, не храпел, не ворочался. Лежал тихо и смирно, как в гробу почивший. И только его равномерное дыхание, определяемое по ритмичному движению грудной клетки, и порозовевшие щеки извещали о присутствии в его организме жизненных функций. Но, ни пить, ни есть он не просил и не нуждался в избавлении от продуктов жизнедеятельности. Такой факт больше всех и поражал лечащих врачей.

Он не слышал и не знал о событиях, происходящих за пределами больницы. Его уже не мог волновать тот факт, что жена даже порадовалась его внезапному заболеванию, и уже не пыталась скрывать от друзей и соседей своего любовника, который ходил в ее дом, как в собственную квартиру. И днем под освещение солнца, и ночью в лунный свет. Она посчитала, что ее поведение теперь оправдает даже папа. Зачем им нужен больной зять? Да еще так безнадежно.

Не слышал и не видел Саша шума за окном и громких разговоров соседей по палате. Отдельную палату ему решили не давать. Не велик чин. Да и соседи в случае чего присмотрят. Так решил лечащий врач. Его никто не навещал и им никто не интересовался. Никто ничего ему не приносил. Ведь передачи и подарки в такой ситуации были бессмысленны. Он не мог их посмотреть и попробовать.

А Саша спал и видел сны. Эти сны были странными и страшными. Они ему были непонятны, но ужасно осознанные. В них он пытался прожить чью-то маленькую и кошмарную часть жизни. Он никак не мог понять, откуда берутся эти незнакомые ему люди, вещи, механизмы. Но он общался с ними и пользовался вещами, словно ему принадлежащими. Саша управлял неведомыми сказочными механизмами, словно в совершенстве владел навыками работы с ними.

Он жил чужой бурной жизнью чужого человека. И это совершенно не напоминало ему ничего из прежних его воспоминаний. Даже в корне отличалось от минутных фантазий, в которые он окунался в свободные минуты. В его снах даже фантазии принадлежали чужому.

7. СТАНЦИЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ИЗЛЕЧЕНИЯ

Его звать Войэр. Как он понял, то его осудили на принудительное лечение. Судьи или прокуроры, а может простые медики, но они очень долго прямо при нем спорили над его судьбой. Скорее всего, они не понимали или не догадывались, что он слышит их и понимает тему полемики. Но и самому Войэру как-то было глубоко наплевать на свою дальнейшую участь. Мир, в котором он жил, радовался и любил, погиб безвозвратно и обратно в него уже никогда не вернуться. А смысл существовать ради приема пищи и иных бытовых и скучных процедур ему не хотелось до зубной боли. Собственной смерти он не желал так же. И эта тупая безвыходность превращала ежедневное существование в кошмар.

И самое ужасное в этой пытке был факт его собственного осознания в причастности гибели и уничтожения той Родины, которую он знал и любил с рождения. Именно своими руками с оружием и ненавистью он убивал и разрушал, не находя иного выхода и способов избавления от таких деяний. Притом при всем он испытывал потребность и неуемное желание выплеснуть наружу переполнявшую его ненависть и ярость. Но он не желал держать в себе этого беспощадного зверя, понимая свою непричастность ко всему происходящему, но все вокруг требовало жестокости ради собственной жизни и спасения.

— Комиссия, изучив состояние пациента и принимая во внимание опасность в данный момент его нахождение среди членов общества, принимает решение дать ему шанс на исцеление, но изолирует временно на реабилитационный период. Факты подтверждают его полную непричастность к планетарной катастрофе, потому и присоединяем его к остальным спасенным на транзитную станцию. Нейтрализовать мы сумеем его в любое время, если поймем бессмысленность лечения. Но лишь в том случае, если для жизни общества он будет представлять реальную угрозу. Лично я против нейтрализации ради спокойствия и мнимого благополучия всех остальных. Он имеет право на шанс.

Так говорил председатель комиссии. Он много и долго объяснял, словно пытался оправдать Войэра в лице его самого, надеясь на то, что преступник осознает свою вину и оценит милосердие общества. Войэр чувствовал некую благодарность за эти слова председателя, но своей личной вины перед присутствующими не ощущал. Он не желал им и вреда, поэтому не понимал наличие жестких захватов, прижимающих его к креслу и не позволяющих выполнить лишних движений. Они напрасно приковали к сидению, опасаясь за безопасность присутствующих. У него никогда не было стремлений целенаправленного истребления себе подобных. Это все были вынужденные акции.

Войэр внимательно слушал эти слова надежды и, вникая в их смысл, понимал одно, что это не просто дает ему шанс на жизнь, но еще и получить некую свободу, избавив от этих оков. Но не для того, чтобы мстить обидчикам и продолжать в своих мыслях ненавидеть и презирать. У него появится шанс осознать и понять смысл той ситуации, в которую он угодил в этот раз. А может и дать понять всему миру, что он не является таким монстром, каким его представили перед этим судилищем. А еще в этой спокойной наконец-то жизни до конца проанализировать ту катастрофу, что так круто изменила его существование.

Оказывается, он не один уцелел в этой мясорубке самоистребления и самоуничтожения. Председатель комиссии дал ясно понять, что кроме него во всей истребленной колонии выжили еще четверо ее жителей мужского пола: Полт, Крош, Муар и Гали. Он с ними до этого момента никогда не был знаком и не встречался. Оно и ясно. Они все пятеро никогда не встречались и не были знакомы, иначе при встрече просто уничтожили друг друга. Любые подобные встречи заканчивались бойней до единственного результата: пока не наступала смерть соперника.

Их встреча произошла на перевалочной транзитной станции, куда его, как и их, определили для прохождения курса излечения и реабилитации. Но стоило лишь встретиться взглядами, как Войэр понял единственную цель и направленность их мыслей и сознания. И это не совпадало с желанием и стремлением тех, кто определил их сюда для исправления и излечения. Во взгляде своих сокамерников Войэр увидел единственное страстное намерение: затаиться, осмотреться и, используя любую возможность, бежать куда угодно, но лишь бы отсюда и подальше от присмотра и контроля своих надсмотрщиков.

Но перед побегом они учинят здесь кровавую разборку с многочисленными жертвами. Длительное время, проведенное в оковах, в одиночестве и взаперти требовало реализации замыслов, о которых даже не предполагали и не подозревали те, кто отправил этих заключенных на этот заброшенный осколок мира.

Живой охраны среди обслуживающего персонала не было. Их охраняли автоматические системы и роботы, запрограммированные на выполнение этой нудной и важной работы. С ними невозможно договариваться, уговаривать, разжалобить жалостливой сказкой, или просто сторговаться. Они свою работу выполняют безупречно, не позволяя никому в этом замкнутом пространстве выполнить даже толику лишнего движения. Только согласно графику и инструкциям.

Станция служила транзитным перевалочным пунктом для пролетающих в ее зоне звездолетов, нуждающихся в мелком ремонте, дозаправке или восстановлении жизнеобеспечивающих систем. Ее использовали корабли, возвращающиеся домой на родную землю после длительных экспедиций, если у них возникли сомнения, что без этой посадки и короткого передыха с ремонтом и дозаправкой не сумеют безопасно добраться до дома. И главная задача этих заключенных или пациентов лечебно-оздоровительного комплекса, поддерживать станцию в рабочем состоянии и приводить в прежний вид после отлета гостей.

В момент отсутствия на станции посторонних, автоматически с них снимались оковы, что позволяло свободно передвигаться и перемещаться по всем уголкам и отсекам станции. Общались они в эти часы и между собой. Однако весьма редко и без особого желания. Пища и лекарственные препараты снимали агрессию и взаимную ненависть, но пока еще взамен этих единственных чувств к ним не возвращались доброжелательность и стремление к общению. Однако общая работа требовала каких-то совместных усилий и минимальных контактов. Поэтому им приходилось вольно или невольно говорить друг другу какие-то слова, иногда делиться незначительными воспоминаниями.

Если и возникала агрессия по отношению к товарищам, появлялось желание ответить на кажущуюся грубость или неуважительное внимание, то, скорее всего такие порывы подавлялись не просто теми лекарственными препаратами, но уже и пониманием контроля над их поступками и возможного внешнего вмешательства. Им просто непозволительно проявлять агрессию. Она запрещалась инструкциями, и такое поведение напоминалось в ежедневных информационных программах. Везде по станции были размещены мониторы, по которым транслировались передачи гуманистического характера. Все и всё в этом замкнутом пространстве настроено было на пропаганде доброжелательства.

Войэр помнил эпизоды детства и ранней юности, но никак не мог понять причину той радости и восторга, что вызывали, казалось бы, глупые слова и поступки. Ему даже не хотелось верить, что он когда-то был таким беззаботным и глупым, позволяя окружающим шутить над собой и смеяться над его поступками. Ему и сейчас от одних только воспоминаний хотелось вернуться в то далекое и потерянное время, чтобы отомстить тем обидчикам. Но некуда и некому.

Мир, в котором он родился и прожил молодые годы, уничтожен. И лишь эта пятерка каким-то чудом сумела выжить. Зачем они выжили, когда пропал даже сам смысл жизни в этом пространстве, когда вся энергия зла была направлена на истребление живого и движущегося. Включая саму память о том времени. И больше всего поражало Войэра, но сдерживало от расспросов своих товарищей, почему у них не возникает, кроме него, одного: даже признаков желания вспомнить и поделиться своими воспоминаниями из прошлой жизни.

Нет, Войэр как-то в общении бросил вскользь фразу о том мире, откуда они явились сюда. Но встретил холодные непонятливые взгляды, словно услышали от него речь инопланетного существа. В этом Войэр сразу же узрел существенную разницу между ними и собой. Они совершенно иные, хотя комиссия признала знак равенства между всеми заключенными. Почему-то никто из комиссии не хотел признавать в Войэре этой разницы. А сам он не желал или боялся, хотя страх давно уже покинул его тело, оставив лишь инстинкт самосохранения, заявить о своих искренних чувствах. Казалось, что эта маска может спасти и защитить.

Против людей в бронированных костюмах и с мощными лазерными пушками они были бессильны. Но, кроме того, что прибывавшие гости были укрыты в броне, для усиления безопасности вся пятерка, еще к моменту стыковки вновь прибывшего корабля, приковывалась и усыплялась на время ремонта и самого присутствия гостей в специальном и наглухо запечатанном отсеке. Весь процесс обслуживания раненного и измученного длительными экспедициями звездолета происходил автоматически и под руководством экипажа, который порой даже и не подозревал о наличии на станции живой души.

Таково решение комиссии, направившей их на эту станцию. Такова и воля граждан, сурово требовавших оградить их от агрессивных убийц. Мало кто верил в возможность их исцеления и приобщения к нормальному здоровому обществу. И большинство просто не желало даже оставлять их в живых, требуя немедленной нейтрализации. Даже тот факт, что вовсе не их вина в этой внезапной агрессии и жажды уничтожения, никто не хотел воспринимать, как оправдание. Эта пятерка сумела не просто выжить в том апокалипсисе, но уничтожить, или способствовать истреблению всего живого на планете.

Несколько миллионов поселенцев колонии, поселившихся несколько столетий назад, сумевших создать жизнеспособную и самообслуживающуюся инфраструктуру, оказались уничтоженными в течение нескольких лет методом жестокого самоистребления. Никто не знал и не предполагал всех подробностей такой трагедии. Умалчивал о ней и Войэр, через некоторое время, догадываясь, что о ней не понимают и его товарищи-сокамерники. Это слегка шокировало его, но не воздвигало на откровения на такую тему, ни с кем.

Получив сигнал бедствия единожды, а затем через незначительный промежуток времени неожиданное полное прекращение любой связи с колонией, вынудило Центр Межпланетных Объединений снарядить комиссию для проверки такого внезапного исчезновения с мониторов и любых иных средств связи. Поначалу предположений и версий была масса. Но, ни одна из них даже предположить не могла катастрофического характера события, связанного с гибелью колонии по причине космической трагедии. Можно было допустить даже такое невозможное, как внезапный выход из строя всех одновременно предающих устройств. Парадоксальное, но объяснимое явление.

Однако по прибытию комиссии на место события через пять лет после получения сигнала бедствия, действительность ужаснула. Колония не просто полностью уничтожена, но и истребление совершено самими обитателями поселения. И произошло сие сразу повсеместно и одновременно, словно некая эпидемия одним махом накрыла планету ужасным и непонятным вирусом агрессии и ярости. Вплоть до истребления крупных животных. На планете совершенно случайно выжили лишь мелкие грызуны и полчища разнообразных насекомых.

Что случилось, и кто причина такой глобальной катастрофы, выяснить не представлялось возможным. И эта пятерка, случайно оставшаяся в живых, да туча грызунов и насекомых, если и владели некой информацией, то не желали общаться на эту тему ни с кем из членов комиссии. Хорошо хоть ума хватило сразу при встрече обездвиживать и изолировать их. Предотвратил излишнюю трагедию один из фактов нападения первого из выживших, кого встретили члены комиссии на этой планете. Потом проявили осторожность, и уже вместо приветствия сразу производили захват и полную изоляцию с последующим общением.

И больше ни одного признака жизни на всем пространстве планеты. Да и эти остальные четверо дались без особого боя и труда, поскольку уже сами находились на пределе и на той грани, когда уже ближе к смерти, чем к жизни. А самая главная причина их сохранения к прилету экспедиции с комиссией, так это тот факт, что они находились на безопасном расстоянии друг от друга. Если бы им случилось встретиться с кем-нибудь из этой компании, или вообще всем впятером вместе, то уже на этой планете, как максимум, их встретил бы кто-нибудь один из выживших. Единственный, уцелевший в этой последней смертельной схватке.

Более года светила всех наук и техники пытались докопаться до причины гибели колонии. Еще больше всего им хотелось познать и достучаться до оставшихся в живых. Они не просто превратились в безумных, выживших из ума, злых и беспощадных монстров. Их разум не только сохранился на уровне, которому они соответствовали до катастрофы, но развился и приспособился к существующей обстановке. Они, хоть и с иронией, но ясно и четко обрисовывали события мирного созидания. Иногда отвечали и на причину агрессии, ссылаясь на вероятность нападения со стороны встречавшихся земляков.

Все пятеро были приблизительно одного возраста. Родились и провели беззаботное детство и ученическую юность на этой планете. Все учились и закончили учебные заведения, получив различные, но земные и мирные специальности. Практически никто, как сумела понять комиссия, не готовился в астронавты. Сугубо приземные и мирные созидательные специальности, не связанные с обороной и нападением. Они, так же по их кратким воспоминаниям, не готовились для освоения новых неведомых земель, что не включало даже азов военной деятельности.

Расспросы легко и непринужденно двигались до сигнала бедствия. Причем ответы их были автоматические и неэмоциональные. Даже в состоянии гипнотического сна. Ничего конкретного и дающего хотя бы приблизительную картину апокалипсиса. Но лишь затрагивалась тема последних лет, как глаза автоматически наливались кровью, кулаки сжимались для боевой схватки. В их воображение вмешивался невидимый враг, представляющий смертельную опасность.

Нет, члены комиссии даже не планировали обвинить в этой трагедии именно эту выжившую пятерку. Они всего на всего являются невольными ее свидетелями и очевидцами. Просто случилось нечто неординарное и необъяснимое, от чего вдруг в ужасающе короткий промежуток времени, успев лишь отправить сигнал бедствия, все население колонии неожиданно сходит с ума. И не так себе теряет рассудок или самоконтроль. Их обуяла внезапная ненависть и агрессия против всех окружающих себя. И началось самоуничтожение, истребление населения планеты, включая и животный мир. Вместе с живыми уничтожалась техника, сжигались архивные и любые иные документальные данные, могущие хоть как-нибудь обрисовать и рассказать о жизни колонии.

Комиссию встретила планета с испепеленной выжженной цивилизацией. Никаких следов былой жизни и причин, толкнувших на всеобщее безумство, найти не удалось. Однако в ходе опроса и исследований чувствовалось, что эта пятерка, чудом уцелевшая в этой мясорубке, владеет, хоть и не полной, но какой-то информацией, достаточной, чтобы делать какие-нибудь выводы. Но эти живые видят в самой комиссии тех же врагов и убийц, что и встречались им на каждом шагу по всей планете все эти долгие годы выживания.

Через год обследования, изучения и дознания, комиссия зачитала им свой приговор и решение каждому персонально и в отдельности от всех. Им объявили о своем видении на их дальнейшую судьбу. И, несмотря на ряд требовательных предложений об их нейтрализации, комиссия вынесла вердикт почти оправдательный, приняв решение направить всех пятерых на излечение и реабилитацию. Нельзя жестоко наказывать человека лишь за то, что по непонятным причинам его постигла неизвестное опасное заболевание.

Во-первых, чтобы испробовать всевозможные методы и способы лечения, а во-вторых, они единственные свидетели и владетели информации этой катастрофы. Уничтожив их, навсегда потеряешь возможность познать загадку космоса, истребившую, так быстро и бесследно целую современную цивилизацию.

Вот теперь они встретились все вместе, узнали близко и подробно все о своих товарищах по несчастью, получили возможность общаться между собой. Комиссия так же рассчитывала, что в общении друг с другом они раскроются и поделятся теми тайнами, коими каждый из них владеет. Это поможет быстрей узнать правду. Все равно ведь придется общаться, обращаться, проводить совместно время, как труда, так и досуга. Рано или поздно захочется поделиться своими душевными тайнами и страданиями. Долго в себе такие секреты не удержать. Лекарственные препараты помогут расслабиться и открыться.

Но первые ожидания не оправдали надежд. Их общения между собой напоминали диалоги первобытных людей, владеющих минимальным запасом слов, необходимых для простейшего сосуществования.

— Дай, подай, уходи, подойди, туда, сюда.

Конечно, экспериментаторы не рассчитывали на мгновенный результат. Поэтому первые сведения об их общежитии в уныние не привело. Один только факт, что их контакты между собой носили неагрессивный характер, уже вселяло надежду на успех. Все равно когда-нибудь возникнет желание излить друг всю имеющуюся информацию, захочется избавиться от давящего груза знаний. Ведь до тех пор, пока отсутствует научное обоснование гибели целого мира, даже попытки повторного заселения колонии новыми поселенцами недопустимы. Нет гарантий, что это нечто не осталось на планете и не затаилось в ожидании очередной жертвы. Как бы все это не вернулось обратно.

О каждом шаге, вздохе, выдохе и эхе, любое слово и малозначительная информация моментально поступали в Центр Управления и Исследований новых миров. Существует такой Центр уже много веков. С тех пор, как цивилизация приступила к изучению и освоению пригодных для безопасного проживания миров. Этот Центр служил больше, как информационный и консультативный. От всех заселенных звездных миров именно к нему поступает информация обо всех изменениях, перемещениях и опасных явлениях. Он и получил один из первых сигнал бедствия с погибшей колонии. Он и направил комиссию, а теперь отслеживает станцию технического обслуживания, где проходят курс реабилитации эта пятерка. Дальнейшая судьба пациентов зависит от результатов их обследования.

8. ПРОБУЖДЕНИЕ ОТ СНА

Саша открыл глаза и ошарашено смотрел на соседей по палате. Потом бросил тревожный взгляд на руки и ноги. Все совершенно целое и освобожденное от захватов. Никаких оков и наручников. И вокруг абсолютно незнакомая обстановка с чужими людьми и предметами. Окна, входная дверь, примитивные кровать с простынями и одеялами. Но больше всего поражал этот бело-серый потолок с грязно-зелеными стенами. И вообще, назначение всех предметов и этой обстановки с дикой нелепой окраской имели непонятное назначение.

А теперь, не мешало бы уточнить хотя бы собственное имя. Вот сейчас-то как его зовут? Саша и некий мистический Войэр? И почему так сильно въелось в память это нелепое глупое имя? И сейчас, вспоминая незначительные эпизоды детства и юности, в памяти издалека выплывали какие-то его чужие родители, родные и близкие люди, пытающиеся почему-то его убить, лишить жизни, причинить боль и страдания, словно все это и является его неотъемлемой частью существования.

И только случайности, совпадения обстоятельств и его собственные реакция и боевые навыки постоянно спасают от неминуемой гибели. Но постоянное чувство преследовало и угнетало, что вечно и всегда удача не может идти рядом. Она так же устанет от извечной борьбы за это никчемное и ненужное существование. Но он спасался, чего невозможно сказать о его врагах, с предсмертным воплем летящих в эту бездну с каменным и стальным дном.

Но откуда у него мало спортивного мальчишки взялись эти воинские навыки ведения уличного боя с голыми руками против вооруженных и яростных врагов. Если он Саша, то паинька мальчик, не способный вот так ни за что ни про что просто обидеть, а не то, что жестоко и беспощадно убить. И не раз, и не сто, а тысячи, полчища врагов, жаждущих почему-то его личной смерти. Пусть кто-нибудь объяснит им, что нет в нем жажды крови и плоти этих несчастных.

— О! Молодец! Очнулся наконец-то! — воскликнула молоденькая девушка в белом халате и белоснежной косынке. — Жив, холера! Лежит себе, молча, глазками хлопает беззаботно, посапывает, похрапывает, и ни до чего ему дела нет!

— А где я? — испуганно спросил Саша, однозначно пугаясь нежелательного ответа.

— Как это где? Вот и вопросик задаешь же ты, — искренне удивилась девушка. — Ясно, что в больнице. Ты разве на иное рассчитывал? Неужели не понятно, что после всего случившегося, только в нашей больнице и место тебе.

— А ты кто? — хотя уже и без ее ответа Саша мог догадаться о своем местонахождении.

— Что еще за глупые вопросы? — опять удивилась она. Видно, что девушка была стопроцентно уверена в нелепость таких вопросов в этом лечебном заведении. Да они просто неуместны. Раз лежишь на больничной койке и видишь перед собой молодую девушку в белом халате, то даже коню понятно, что перед тобой является обычный медперсонал. Ну, а из-за чрезмерной молодости уже и глупый сделает соответствующие выводы, что она медицинская сестра.

— Лично я медсестра. Тебя такой ответ устраивает? Интересно, а кого еще ты хотел у нас увидеть?

— А звать как?

— Рената. Ну, это не столь важно и опасно. Если и забудешь, то назовешь по-простому, как и все: сестричкой. Так обычно все ко мне обращаются. Сейчас пойду, позову врача и обрадую его, что ты проснулся. А то мы все устали уже ждать твоего пробуждения.

— Я разве спал? — испугался Саша. Теперь-то он уж точно определился с именем.

— А что же еще? Конечно, спал, как сурок. И главное, спит, и просыпаться, словно не планирует. А мы тут все с ног сбились, что мозги заклинивает. Ничего не желает: ни пить, ни есть, ни, простите, на горшок сходить. В общем, ни жив, ни мертв. Вот только твои посапывания и дают знать о твоем существовании. Потому-то на доктор и велел тебя перевести в общую из отдельной палаты. Опасности-то никакой для жизнедеятельности. Даже результаты анализов исключительно замечательные. Доктор говорит, что ты внезапно уснул летаргическим сном. Тебя даже из Москвы профессор Архангельский прилетал смотреть. А ты ничего совсем не ощущал? Сон хоть какой-либо снился?

— Снился вроде, да еще какой-то кошмарно странный. Только детали не помню.

Даже интересно: а сейчас я проснулся, или вот именно все это как раз и есть мой сон? Сон Войэра. А кто тогда Саша? У меня же здесь есть вполне реальные и живые мама, друзья, работа пилота вертолета. Кстати, ведь я уже могу и командиром вертолета Ми-2 летать. Они должны были уже поступать в отряд. Пока спал, наверное, уже первые прибыли. А жены, так точно не должно быть.

— Рената, а спал я очень долго?

— Да почти два месяца. С ума можно сойти. Еще странно, что обошлось без пролежней.

— Да, с ума сойти и в самом деле не сложно от таких метаморфоз, — тяжело, но больше равнодушно, чем эмоционально, вздохнул Саша или Войэр, в чем он сам еще не разобрался.

Нет, я здесь обыкновенный Саша. Войэр очень уж злой и жестокий. А у меня к Ренате очень добрые и человеческие чувства. Симпатичная девчонка, мулатка. И вовсе Войэр не изверг. Он попал в такие нечеловеческие условия. И теперь вынужден свершать такие варварские злодеяния. Интересно, а как бы ты сам повел себя, попади в джунгли с дикими зверями. Можно подумать, что налево да направо сеял доброе и разумное. А они потихоньку отъедали по кусочку от тебя. Еще разобраться надо, как он стал убийцей, и почему эти озверевшие люди хотят твоей смерти. То есть, его, Войэра. А может Саши?

— И что же такое здесь получается? Я все эти дни вот так провалялся трупом, как чурбан?

— Нет, не совсем. Самое веселое в этой истории, что ты даже самостоятельно крутился. Не так уж и часто, но переворачивался с бока на бок. Доктор даже восторгался твоим сном с такими вращениями. Нам совсем не надо было об этом заботиться, — весело и задорно, словно похвалила его, ответила Рената.

— А как же с простыми человеческими потребностями, как прием пищи, воды и прочими атрибутами жизнедеятельности? Неужели ничего совсем не было? — без удивления и восторга, как об обыкновенной обыденности поинтересовался Саша, все еще не приходя к единому мнению, кто и где он на самом деле.

Рената убежала за врачом, а Саша продолжил напрягать мозги над сложной головоломкой. Войэр тоже на излечении. Он догадывался, да и никто не скрывал этого факта с самого начала, что в пищу добавляются успокаивающие препараты. Чтобы снять агрессию и излишнее перевозбуждение. Он не только не отрицал и не протестовал против такого факта, но даже понимал и одобрял их решение. Без таких препаратов они просто поубивали бы друг друга.

Погоди, не сходи окончательно с ума. Я Саша, а тот Войэр просто ему приснился за эти длительные сонные дни. Ничего ужасно ведь не случилось, такое происходило в истории медицины. Обычное, или не совсем, а простое и редчайшее, но это заболевание с глюками и видениями. Ведь и раньше бывало такое. Ему снились разнообразные истории, увлекательные и интересные, готовые лечь на бумагу в форме увлекательного приключения. Случались и умные жизненные сюжеты. И если не удавалось по какой-либо причине досмотреть, и он прерывался неким внешним фактором, то потом Саша в течение дня домысливал его и доводил до логического конца, чтобы в последствие эта история уже больше не беспокоила его мысли и не лезла в сны.

И эта история со странным человеком по имени Войэр и с его космической трагедией банально приснилась. Простой факт, что все уж сильно смахивало на реальность, не должен волновать Сашу. Он просмотрел многосерийный фильм. Ясно, отчетливо, с комментариями и пояснениями на большом и панорамном экране. Даже испытывая притом, при всем боль и страдания.

Но это же не повод для переживаний и сомнений. Сейчас перед ним стоит более масштабная задача и проблема. Что с ним могло случиться такое безобразное, от чего он слег на столь длительный период в больницу. Его в данный период не волнует физические последствия заболевания, его протекание и диагноз. Он даже полностью уверен, что чувствует себя полным сил и энергии. Даже с переизбытком, словно так хорошо после трудов праведных отдохнул. Вот как отразится сия кутерьма на его дальнейшей летной карьере.

— Ну, наконец-то, Саша, слава богу, проснулся! — в палату вошел в таком же белом халате, как и Рената, солидный высокий мужчина лет сорока азиатской, но симпатичной солидной внешности. — Я твой лечащий врач. Звать меня Рахиль Зайнулович. Будем знакомы, и теперь уже общаться будем посредством великого и могучего русского языка. А то до сих пор у нас был односторонний монолог. Мы ему все говорим, вопросы задаем, а он хотя бы для приличия промычал.

— Наверное, я спал, — улыбнулся Саша этому энергичному человеку в ответ.

— Да не наверное, а точно. И еще как крепко. Что и есть самое поразительное. Вот поэтому я и хочу сейчас с тобой на эту тему поговорить. Ты ведь даже Московских светил заинтересовал. Сам Архангельский соизволил посетить.

— А я разве мог что-нибудь ему любопытное рассказать? Какой интерес в спящем человеке?

— А вообще, ты хоть чего-нибудь помнишь? — как-то разочарованно спросил доктор.

— Нет. Совсем ничего. Только то, что мы уже собирались в самолет садиться. Потом меня кто-то позвал. Вот и все. А сон рассказывать совсем неинтересно.

— Снилось?

— Всякая дребедень. Как и обычно, что даже и говорить не о чем. Картинки, суета, беготня.

— Жалко. Ну, ладно, приходи в себя дальше. Мы еще потом с тобой пообщаемся.

Он ушел, а Саше вдруг стало тоскливо и печально. Жалко себя и всех погибших во сне. Про сон он никому не расскажет, а вот про боль, про ту очень сильную, жгучую, режущую, пробившую ему сердце и свалившую на перрон, рассказывать не хотелось по иным причинам. Он боялся, что доктора могут неправильно оценить его состояние и списать из авиации, с летной работы подчистую. А летаргический сон — так это вовсе не диагноз. Они сами в затруднении, и с такой новинкой столкнулись впервые. Можно даже без последствий свалить всю беду на козни бывшей жены, что довела молодое сердце до такого стресса.

Вот эту боль он помнил отчетливо, как сейчас. Словно сверло настойчиво и целенаправленно высверливалась в его сердце, грубо разрывая ткани и кроша мышцы. Боль была настолько сильной, что он даже кричать был не в силах. И еще, а может это просто так казалось, уж очень долго эта боль терзала тело, пока не наступил облегчающий сон. Но и сон окончательно не смог избавить от боли. Только на место физической пришла душевная. Поначалу ярость, злость, жажда крови и мщения, затем притупленное успокоение, отчаяние и чувство безысходности, словно попал он в этот плен, как в глубокую яму, не имеющую выхода.

И эти долгие годы одиночества с редкими и нежелательными встречами таких же скитальцев, как и он сам. Затем следовал короткий кровавый бой, заканчивающийся, разумеется, его победой. А иначе и быть не могло. Ведь он во сне, а, стало быть, непобедим. Ибо само его тело находилось под присмотром таких симпатичных медсестер, как Рената, а так же под наблюдением такого умного и опытного Равиля Зайнуловича. Потому-то во всех схватках он поражал противника любым оружием, которое просто попадалось под руку: камень, палка, металл, а так же личные зубы, когти и собственная сила.

— Нет, сон пусть остается с тобой, — сказал ему доктор при следующем посещении.

— Нет, а и в правду, Равиль Зайнулович. Вот иду по перрону, слышу крик, а потом пришла Рената. И все. А что вообще случилось со мной? Что-то серьезное?

— Да нет, сынок. Как раз у нас к тебе претензий нет. Даже кардиограмма исключительная, словно в космонавты готов. Ни одного лишнего зубка. Как у отдыхающего младенца. Вот это и есть самое удивительное. С каждым днем твое состояние просто улучшается. Такое может случиться лишь при употреблении живой воды.

— А летать я смогу, меня допустят? — набрался смелости и задал Саша самый волнующий его вопрос.

Жена была, и нет. Если уж так надо будет, так опять появится. А вот менять профессиональную деятельность не хотелось бы. Это же не так, как жену — пошел и поменял. Жениться по новой и то легче, чем сменить профессию. Одной учебы только лет на несколько. Кто же его учить будет? Маме он такой большой и больной не нужен. Не откажется, но самому не хочется навязываться. Уже давно стал взрослым и самостоятельным. И менять статус не желаю.

— Ну, по моим показателям у меня к тебе претензий нет. Я смело подписываюсь в графе "здоров". А там что скажут твои авиационные доктора. Случай уникальный, и в моей практике встречающий впервые. Думаю, что после хорошего отдыха и реабилитационного периода, допустят. Ладно, выздоравливай, успеем с тобой эту тему обмусолить. Я тебе предписываю специальную диету, но очень прошу, чтобы ты полностью доверился и помогал нам. Старайся сдерживаться в желаниях. Вплоть даже отказа от некоторых. Не переживай, это ненадолго. Так думаю, что после обследования через недельку отпустим домой.

— Да я уже и сейчас себя просто великолепно чувствую. Могу хоть сейчас сплясать.

— А ты не торопись. Не успел глаза открыть, а уже плясать. Посмотрим, как еще себя поведешь после нагрузок. Не пришлось бы все сначала учиться и ходить, и пить, и есть.

— А разве я не смогу? — удивлено и уже радостно, словно услышал шутку, спросил Саша.

— Да нет, Саша, сможешь, да боюсь, что не без последствий. Ты два месяца провалялся.

— Мне Рената говорила, что даже есть, не хотел. Вот хохма? Раньше и дня не мог без еды.

— Раньше ты спал. Но мы ведь тебя слегка витаминами подкармливали. Думаю, что за такое время без нашей подкормки истощал бы сильно. В тебе и без того большая нехватка веса.

После ухода доктора Саша решил без спроса встать и походить по палате. Однако, не успел приподняться, как резко закружилась голова, и он почувствовал в руках и ногах сильное покалывание, а к горлу подкатился тошнотворный ком. Такие метаморфозы сильно перепугали молодого, не знавшего ранее проблем со здоровьем, юношу. Вот только ко всему прочему недоставало ему сейчас бессилия. А вдруг вообще инвалидом станет? Нет, доктора слушаться надо. Плохого не пожелает. Раз сказал, что никакой спешки, так и поступай, а не занимайся самодеятельностью. Ведь Саша хочет не только без последствий проскочить эту внезапную болезнь, но и сохранить летное здоровье.

Но, что же с ним произошло на самом деле? Доктор восхищается анализами и кардиограммой, его удивляет само происходящее с Сашиным организмом. Но он ясно помнит ту боль. Саша не терял сознание мгновенно, как представляет тот момент врачам. В ту секунду он явно ощутил эту шальную пулю, влетевшую в его сердце через спину под лопаткой. Сбила она его сразу, но сознания не лишила, хотя обездвижила и парализовала тело. Он отчетливо слышал слова Миши об отсутствии у него дыхания и об остановке сердца.

Потом эти истерические крики Гриши и его издевательства над Сашиным телом. Его попытки спасти лишь усиливали боль и страдания. Так и хотелось в тот момент нагрубить, накричать на Гришу и потребовать, чтобы он немедленно оставил его в покое. И еще страшное осознание собственной смерти, по причине которой не сумеет сказать Грише этих слов. А потом случился туман, принесший физическое облегчение, и Саша незаметно превратился в Войэра.

Начался новый этап кошмарного и тяжелого сна, о котором не только говорить, но и вспоминать не хотелось. Лишь бы скорее забыть и увидеть те прошлые и радостные, со сказочным сюжетом и приятным счастливым концом. Ведь Саша был всю свою непродолжительную жизнь бесконфликтным мальчиком. Слегка мягкотелым, жалостливым и добрым ребенком. Ему даже бездомного паршивого грязного щенка всегда было жалко за его сложную голодную брошенную судьбу.

Он никогда не ввязывался добровольно в мальчишеские драки. Друзья часто бравировали победами во дворе или на танцевальных площадках. Ходили с подбитыми глазами и разбитыми костяшками пальцев, считая свои раны орденами и медалями за боевые заслуги. Потому-то и привез из училища вместе с дипломом пилота Ми-2 нелюбимую, но нахальную и противную жену. Ведь стоило только учинить скандал с жестким требованием немедленно вернуть чистый и холостой паспорт с правом вновь оказаться в холостой и привольной жизни, как это законное требование мгновенно бы исполнилось.

Никуда бы не делся ее папаша со своей перегулявшей дочуркой. Попрыгали с угрозами, помахали бы пальчиками, и разошлись по углам. Ан нет, жалко вдруг Саше стало судьбой обиженную женщину. Слюбится, решил он. Зато будет благодарна и податлива. Однако все случилось с точностью наоборот. Податливая, но другим мужикам. А с ним решила не церемониться и хамить с первых дней замужества, словно теперь Саша ее навечно, и никуда не денется.

А этот Войэр, который влез в его нутро во сне, просто монстр с садистскими наклонностями. От одних этих воспоминаний в дрожь бросало. Даже, несмотря на сон. Не щадил он не только соперников мужчин. Уничтожал всех подряд, кто попадался на его пути. Наверное, потому и оказался на принудительном лечении вместе со своими четырьмя товарищами. Такой факт и испугал Сашу при пробуждении. Ему сначала показалось, что он проснулся Войэром, но в новой палате. Слава богу, что такая гадость случилась лишь во сне.

Но одна назойливая мыслишка немного мучила Сашу. Хоть он и отгонял ее, поскольку совершенно считал немыслимым и глупым обсуждать сон даже с самим собой. Но постоянно сверлила и надоедала. Саша не обвинял Войэра в его жестокости. Еще полностью не мог уловить причины такого прощения, но чувствовалось, что выполнял он такие мерзкие акты по принуждению, а не велению души. Задача стояла не простая: или ты их, или они тебя.

— Рената, — спросил Саша медсестру, когда та принесла ему в палату жиденький и очень мизерный обед, состоящий из куриного бульона с маленьким кусочком хлеба. — Ты случайно не в курсе про мою мать? Ей не сообщали про мою болезнь? Мне бы не хотелось ее волновать. Тем более, что все закончилось великолепно.

— Я уточню, если ты так хочешь, но, по-моему, мне так кажется, что никто не удосужился.

— Слава богу! А с чего ты так решила? Какие такие факты навели на эти суждения?

— Но друзья о тебе справлялись. Гриша, такой крупный мужик, приходил с веселым Мишей. Хорошие у тебя друзья. Так они мне и говорили, что с первого дня попадания в больницу, ты можешь считать себя холостым. Просто формальности уточнишь при выписке. Ой, может, все это зря говорю? — вдруг испугалась Рената.

— Нет, даже спасибо за радостную весть. Мы с ней давно уже врозь и порознь. Она к другому уходит, а я счастлив от таких ее маневров. Зачем мне протестовать, если сам не мог дождаться такого ее смелого и мудрого решения.

— Почему? Пару фингалов под глаз повесил бы ей, так сразу бы передумала.

— Я с тобой в корне не согласен, — улыбнулся Саша такому искреннему соучастию в его судьбе. — Любовь на цепи не удержишь. Поспешил я с женитьбой, вот и насмешил самого себя и все окружение. Головой думать надо было.

— Мама расстроиться?

— Нет, не успеет. Я ее еще не успел даже познакомить с невесткой. Не по ком расстраиваться.

Рената весело рассмеялась.

— Чудной ты. Не успел жениться, как разводишься. Так и будешь всю жизнь челноком жить, если не научишься держать нас, баб, в крепких руках. Женщины любят силу и страх. Если она знает, что уйти опасно, то и уходить ни к кому не будет. Любит, не любит — а стала женой, так будь ею пожизненно.

— Это у вас мусульман такие правила, — не согласился Саша. — Наши законы либеральней.

9. СОН АПОКАЛИПСА

Войэр сидел в своем отсеке, плотно пристегнутый ремнями к креслу. И скучал, равнодушно наблюдая в монитор за прибывшим для легкого ремонта экипажем небольшого межпланетного корабля. Но это у него, скорее всего, вид был стороннего равнодушного наблюдателя. А фактически он углубился в далекие воспоминания. Все-таки каким-то образом воздействует этот воздух, пища, вода на его внутреннее душевное преобразование. Уже не ощущается той всепоглощающей ярости и ненависти к окружающим и себе подобным. Пропало желание при встречах сразу убить.

Злоба постепенно сменилась равнодушием, а от этого остается особенно в такие часы в мозгах некое пространство для воспоминаний и размышлений. До этого все мысли, желания и стремления направлены были на изыскания способов и методов, как выживания самому, так и возможностей выйти победителем в окружении вражески настроенных соплеменников. Точно такой эффект он наблюдал в глазах своих товарищей по заключению. Даже какие-то чувства дружбы и солидарности сал испытывать к ним, уже с нетерпением дожидаясь встречи после непродолжительных вынужденных разлук.

После расстыковки кораблей у них было масса работы, что на общение времени практически не оставалось. Много отнимал времени этот частый сон. Воздействие препаратов. Поэтому остатки бодрствования посвящались работе, восстановлению и расстановке с устранением нарушений и разрушений после посещения гостей. Им-то лишь бы привести себя в порядок, а после себя, скорее всего, догадывались, что есть, кому восстанавливать. Но, поскольку в их представлениях превалировало мнение, что станцию обслуживают роботы, то и отношение к порядку соответствовало. Какие могут быть отношения к машине.

Но Войэр, как и его напарники, равнодушно приводили в рабочее и нормальное бытовое состояние станцию, никак не реагируя на пренебрежительное отношение к своему повседневному труду. О каких чувствах можно рассуждать к случайно пролетавшим незнакомым чужестранцам. Если и наблюдали за транзитными пришельцами, то лишь по монитору. Видно специально их боксы были снабжены видеонаблюдением, чтобы кроме самих себя заключенные еще видели и посторонних, понимая, за кем и ради кого они трудятся.

Счет дням никто из них не вел и не обсуждал. Внешне для Центра, куда поступала информация об их психическом и физическом состоянии, они вели себя, как послушные исполнительные роботы. Проявлений нервозов не фиксировалось. Даже создавалось впечатление об успешном прохождении курса излечения. У несведущего могло возникнуть мнение, что исправление наступило, и пора пациентов приобщать к обществу нормальных членов общества.

Они свою планету звали Землей. Точно так же, как и их праматерь. Но у нее было и свое название, которым она обозначалась на звездных картах. А еще и в отчетах, посылаемых постоянно в Центр Управления. Но жители не считали нужным использовать это официальное название, привыкнув к своему родному и понятному имени. Большинство проживавших даже с детства так и считали, что иного имени у нее и нет. И, встречая в официальных бумагах чужое слово, законно интересовались его значением, удивляясь, что так зовут их родную планету.

Он родился здесь на этой земле, как и его родители, как родители родителей. На Земле практически не осталось в живых из первых поселенцев. Есть небольшое количество вновь прибывших, которых и называли гостями. Основное же население родилось и выросло на этой планете, которую звали правильно и по-научному Зван. Это и есть ее настоящее официальное имя. Однако многие, кто не был причастен к работе с межпланетными сообщениями даже и не догадывались, что у нее есть такое странное и непонятное имя. Оно им и не требовалось, поскольку во всех СМИ они только и слышали информацию о Земле, а не о каком-то Зване.

Однако это вовсе не означало, что основное население не ведало ничего о своей планете-праматери, откуда прибыли ее предки. С детства и с первых слов родители всегда с восторгом и любовью сообщали своим малышам о той далекой и прекрасной Родине. Книги, кино, картины рисовали во всех красках ее красоты. Поэты писали стихи, а малыши мечтали когда-нибудь, повзрослев и получив достаточные умения, помчатся далеко в звезды к ней.

Планета жила полноценной жизнью именно той цивилизации, на уровне которой существовали все планеты-колонии. Просто цели и задачи у населения Зван были более приземленные. Кроме освоения новых площадей и расселения по всей территории, у них стояла задача по добыче редкоземельных и отсутствующих на Земле элементов. Вот за этим добром и прилетали с их далекой родины и с других колоний транспортные корабли, которым их и снабжал Зван.

Но с этими проблемами Войэр не был близко знаком. Знал, слышал, был в курсе, но он жил иной жизнью и проблемами. Он только вступал во взрослую жизнь. Последний год учебы означал окончание детства и юности. Впереди работа по выбранной специальности. Место постоянного жительства пока не определил, поскольку предпочтительней считался выбор поближе к месту работы. Но специфика его труда предусматривала полеты по всей планете.

А стало быть, он мог остаться в родном городе рядом с родителями и братьями с сестрами. Однако ему хотелось самостоятельности. Да и от товарищей по учебе отставать не желал. А они звали его в соседний город. Мама же уговаривала поселиться поближе к дому, чтобы родной сын был ближе ко всем своим близким. И он с ней с радостью бы согласился, если бы не та, ради которой Войэр готов был бежать, хоть в соседнюю галактику. А она как раз и ехала в тот же город, что и его друзья. Оставлять невесту одну, даже с лучшими друзьями представляло опасность и сулило серьезную потерю. Поэтому Войэр с болью в сердце признался матери о своем окончательном выборе.

О приближении крупного метеорита и о его неизбежном столкновении с Землей говорилось и писалось уже много дней. Но большой опасности он не представлял, поскольку к его встрече планета уже была готова. Такая встреча с космическими непрошенными гостями в истории Зван была не первой. Но в этом метеорите наблюдалась некая странность. Его плотность намного разнилось с обычными. Попытки исследовать давали противоречивые ответы. Но решение было принято однозначным: уничтожить при входе в плотные слои атмосферы. Остальные мелкие осколки сгорят самостоятельно, не долетая земли.

Население вскользь в новостях было проинформировано, и поскольку реальной угрозы метеорит для жителей не представлял, то и разговоров особых не было. В компаниях обсуждалось, как будничное явление, не вызывающее повышенного интереса. Однако в день падения и его уничтожения, особенно в самом районе, где должно произойти прикосновение метеорита с атмосферой земли, собралась масса зрителей даже с других районов, чтобы лично лицезреть сие природное явление. И не просто быть обычным зрителем, но и успеть запечатлеть его на все имеющиеся технические аппараты.

Это событие совпало с выпускным вечером. Словно сама природа решила отсалютовать в честь окончания учебы и вступление во взрослую жизнь. От того и присутствовали в сердцах молодежи возвышенная эйфория и щенячий восторг. Не каждому ведь дается такая честь, как салют самого космоса из метеоритных осколков. И такое предзнаменование природы хотелось принять на свой счет, суливший успехи в будущей работе и счастье в самостоятельной жизни.

Момента взрыва ожидали, но все равно эффект превзошел все ожидания. Ярко-оранжевая вспышка в темном небе вызвала бурю восторгов и радостных криков. И вот уже от этого искусственного солнца в ночи отделились тысячи мелких светящихся осколков. Они мгновенно гасли, сгорая, не долетая поверхности земли. Однако горели как-то необычно. Они не походили на падающий сгорающий метеорит. Осколки пылали, оставляя за собой шлейф темного зловещего дыма. И буквально через несколько минут вся округа наполнилась непонятным тяжелым запахом, сдавливающим легкие и туманящим глаза.

Веселье и эйфория сменились ужасающей паникой. Когда Войэр увидел задыхающихся и корчащихся в судорогах своих однокурсников, то принял единственное правильное разумное решение — побежать в сторону ближайшего здания подальше от этой агонии. Он сразу же бросился не к входным дверям, ведущим в само здание, а вниз в подвал, где могли находиться герметичные помещения. Войэр понял причину удушения зрителей и празднующих выпуск студентов. Газ от разорвавшейся кометы. Это он убивает людей.

Человечество само открыло свою погибель. Выпустило на волю убийцу, с такой яростью напавшего на все живое. Вот почему эта скрытая тайная комета не желала подпускать исследователей для познания. А своей смертью она убивает. Но насколько хватит смертельных доз. И как долго этот газ задержится на земле. А если навечно, то какой был смысл в этом спасении. Не проще ли было без мучений и страданий, не оттягивая свою предначертанную участь, остаться вместе со всеми. И только вера в ту возможность, что газ рассеется, потеряет силу, или полностью нейтрализуется, удерживала Войэра в этом подвале.

Вот такие и столько вопросов мучили Войэра, запершегося в какой-то темной комнатушке. Для большей безопасности он снял с себя нижнюю майку и, смочив в воде, приложил к лицу. Таким способом их учили спасаться от дыма. Спасет ли такой примитивный способ от космического газа, можно было лишь гадать и выжидать. Время даст более точный ответ. А сейчас ничего не остается делать, как уповать на судьбу, на герметичность помещения, способного не допустить яд во внутрь. И верить в удачу. А вдруг, да и повезет ему.

К нему не доносился шум и предсмертные крики сверху. Толстые стены надежно скрывали от внешнего мира. Мысли терзали и больно сверлили в мозгу, но нужного ответа не приходило. Он не остался там вместе со всеми, кто встретил этот кошмарный газ. А здесь лишь тайна и его разнообразные предположения. Так в тиши и внешнем спокойствии Войэр сумел уснуть, заглушая страшные мысли.

Он понял о своей трагической ошибке, когда однажды, решившись наконец-то, поздним утром вышел наружу. Не нужно было прятаться или вообще просыпаться. После увиденного жить не хотелось. По всей округе валялись истерзанные тела людей. Это совершенно не походило на смерть от удушья. Здесь произошла необъяснимая трагедия и кошмарное массовое убийство. Тела мужчин и женщин, детей и стариков, истерзанные, потрепанные, изувеченные, с многочисленными рваными ранами беспорядочно валялись на земле.

Живых среди них не было никого. Это ошеломило и повергло в шок Войэра. Да, он ожидал нечто схожее, предполагал встретить на поверхности некую трагедию. Но только не такой ужас. Что же это за враг такой всего человечества посмел поднять руку на существо разумное, находящегося под защитой цивилизации? Очень редкие и до минимума случайные убийства происходили на планете Зван, о которых потом многие дни обсуждались и осуждались по всем уголкам земли. Но одним махом лицезреть последствия такой кошмарной бойни — не зрелище для слабонервного и в духе гуманизма воспитанного молодого выпускника института с либеральной человеческой специальностью. Войэр был на грани сумасшествия. Его мозг отказывался воспринимать действительность.

Да, он учился такой профессии, которая предусматривала освоение неведомых земель и встречу с агрессивной реальностью. Но ему казалось, что зверя можно нейтрализовать, приучить или прогнать, чтобы не вмешивался в процесс познания. Даже к такой акции, как убийство готовила кафедра вуза. Но монстра, чудища и безмозглого, бездумного существа. О войне себе подобными гуманоидами даже мысли ни у одного, нормально мыслящего, возникнуть не могло.

Войэр учился многим специальностям. У него был талант в одной области, которую он и осваивал, как основную, но понимал, что однобокие и односторонние знания могут мешать в работе. Поэтому и посещал максимум курсов и школ по осваиванию тех или иных навыков, считая их не только, как фактор расширения кругозора, но и нужными в жизни и его работе. Он стремился к освоению разносторонних наук.

Такие знания в последствие и помогли ему определить главную причину массовой гибели людей. Его не покидало ощущение, что смерть наступала не от самого удушающего газа горящих осколков уничтоженной кометы. Он явился тем катализатором неких злых сил, что вызвали извне смертельную убойную силу. При этом складывалось впечатление, что погибшие люди гибли не от сторонней силы, а убивали сами себя. Положение их тел и звериный предсмертный оскал говорил о бойне и войне за нечто жизненно важное и необходимое для их собственного существования.

Они пытались отнять и присвоить это нечто у другого. Словно на всю толпу был брошен один противогаз, и выжить в этом аду мог лишь его обладатель. Вот за его обладание и сцепились в единой схватке зубами и когтями мужчины и женщины, старики и дети. Здесь пол и возраст уже не имел существенного значения. И сила тоже, так как в общей войне не всегда сила оказывалась на высоте. Чаще побеждала хитрость и коварство. Войэр не обнаружил ни в одном из мертвых лиц страха смерти, ужаса перед безысходностью. Только ярость и ненависть, словно вмиг они превратились все разом в бойцовых псов, сцепившихся в мертвой схватке. И развести их могла лишь смерть.

Газ. Он был не смертельным. Это был парализующий и уничтожающий личность газ. Всяк, вдохнувший его определенную дозу, переставал быть просто человеком, с присущими данной особи качествами. И скольких же он успел заразить этой человечно ненавидящей болезнью? Остались ли на планете кроме него, Войэра, здравомыслящие люди? А вдруг он просто немного рассеялся, и его концентрация уменьшилась, а вредное действие осталось, но всего на всего замедлилось? И теперь Войэр сам медленно и постепенно заражается. Время работает против него, но как суметь определить начало этого заболевания?

Им намного легче пришлось пережить такое нашествие, проще воспринять этот космический дьявольский дар. Даже оставшиеся в живых, но пораженные газом кометы, уже перестали быть людьми. Их мозг преобразился и теперь выдает единственную команду — убить. Любого, кто попадется у него на пути. Неосознанно, жестоко, но обязательно, ибо никто кроме него самого существовать в этом мире не имеет прав. Уговоры и попытки разжалобить не работают.

А Войэр пока человек, осознающий и ожидающий такое будущее. Но скоро ли случится и с ним такая метаморфоза, долго ли еще придется бродить среди трупов, пока сам не превратишься в безмозглое жестокое и бессердечное создание. Или еще раньше при встрече с одним из монстров в неравной схватке скорее сам станешь трупом, так и не успев совладать и не успев избежать решающего боя. Вечная война, пожизненное наказание за свою скорость мышления, когда один из первых понял опасность ядовитого хвоста кометы.

Ярче из всех встреч за это долгое время скитаний по мертвой планете ему запомнилась первая встреча. Пять человек. Две женщины и трое мужчин. Незнакомые Войэру и неизвестные. Они все были покрыты многочисленными ранами, струями стекала с них кровь. Войэру сразу захотелось бежать от них подальше. Но они увидели его раньше, чем он успел сообразить и предпринять попытку к бегству. В отчаянии ожидал приближения зверя в облике людей.

По ним видно было, что перед этим они сражались уже долго и не на жизнь. Об этом свидетельствовали многочисленные раны на теле и злые яростные лица. В этой группе не было разделения на противоборствующих. Все пятеро были против друг друга, против всех одновременно. Поняв, что с бегством запоздал, Войэр схватил валявшийся под ногами железный прут и замер в ожидании врага. Враг хоть и был изнеможен и обессилен, но настроен решительно и враждебно. В их мозгу почему-то проскочила молнией мысль справиться в первую очередь с ним, прежде чем продолжить междоусобицу.

Войэру легко было справиться с обессилевшим противником. Правда поначалу он попытался взывать к их рассудку, выслушать и объясниться. Но быстро понял, что перед ним нет разумных слышащих созданий. Это были обыкновенные безмозглые и бесчувственные твари, которых просто даже по разумным соображениям нельзя оставлять в живых. Здесь вопрос стоял жестко — или ты, или тебя. Вариантов иных не допускалось. Даже бегство спасало на время. Потому что эти зомби будут идти по следу и выискивать тебя всюду.

И Войэр вынуждено принял решение в свою пользу. А они, даже умирая, пытались ползти в его сторону, чтобы ухватить когтями или зубами. И при прикосновении друг к другу, понимая свое бессилие против Войэра, они перегрызали глотки сопернику, душили остатками сил за горло. У него уже не хватало душевных сил добивать умирающих, но жаждущих смерти другим. Так и покинул их, истекающих кровью, стараясь скорее покинуть и не видеть это ужасное место.

Неужели вся планета поражена этим ядовитым газом, и на ее просторах не осталось ни единого разумного существа, человека в том смысле, который и вкладывался в это гордое слово. Поскольку пораженные переставали им быть с моменты вдыхания метеоритного дыма. Неужели никто другой так и не успел понять и принять меры предосторожности, как Войэр, чтобы спастись, спрятаться, укрыться и защитить себя от его воздействия. И надолго ли хватит его самого.

Он пока еще ощущал в себе человеческие остатки разума и души, но все чаще и чаще во встречах с зомби-убийцами начинал приписывать и себя к их числу. Вполне допустимо, что его заражение коснулось слегка, как насморк в легкой форме. Но, вынужденный во имя собственного спасения убивать, Войэр вдруг ощутил эту ненависть и ярость ко всему живому в этом мире. Он медленно превращался в зомби.

10. ПРАЗДНИК ХОЛОСТЯКА

— Понимаешь, Саша, — говорила Галина Сергеевна, заведующая медсанчастью аэропорта. — Ты по всем статьям здоров. Даже без ограничений. Все тщетные поиски каких-то отклонений дали нулевой результат. Признаюсь, что желание найти в твоем организме хотя бы маленький изъян, не покидало нас на протяжении всего обследования. Однако, как говорят про исправный вертолет, все системы и оборудование работают исправно, мотор стучит и гоняет по организму чистую и правильную кровь, а приборы показывают норму.

— Ха! — удивился Саша. — И зачем это вам понадобился такой настойчивый поиск дефектов? По-моему, такое положение дел должно лишь радовать.

— И я очень рада за тебя, — печально согласилась Галина Сергеевна. — Но после случившегося, ни у кого хватает смелости подписать твое освидетельствование.

— Вы мне предлагаете самому списаться по состоянию здоровья? — скривил губы в плач Саша, словно доктор предложил нечто кошмарно скверное и ругающее. Для молодого юноши, только что начавшего летную карьеру, даже сам намек на такую перспективу казался приговором суда на максимальный срок заключения.

— Нет, Саша, списываться тебе не стоит, но и для нас такая проблема весьма затруднительная. Просто с таким явлением наша местная медицина столкнулась впервые. Может история и знала нечто подобное, но мы не слыхали.

— Это получается, что я первый в такой интересной ситуации? Вроде, как уникум?

— Уником, да еще какой! Не то слово. Единственный в своем роде. Нам было бы намного легче, если бы ты при падении, хотя немного ушибся. Это оправдать и объяснить, можно было бы. У нас и после серьезных аварий и поломок восстанавливаются, продолжая летать, хотя под серьезным наблюдением и максимальными ограничениями. Просто приписываем им принудительное ежегодное санитарное курортное лечение. А по твоим показателям, ты и на такой приговор не тянешь.

— А я против курорта ничего не имею, — обрадовался Саша таким радужным перспективам.

— Нет в твоем организме такого изъяна, чтобы вот так, отправить в санаторий. Тут такая загадка, что сами в затруднении: что с тобой случилось, и от чего лечить?

— Как это? — удивился Саша. — Я чувствую себя полностью здоровым, претензий у врачей ко мне нет, а почему в вашем голосе столько много сомнений?

— Мы не знаем причины твоего заболевания. И было ли вообще какая-либо болезнь?

— Поэтому и не можете допустить к полетам? Смешно получается: ни списать, ни допустить.

— В том-то и дело, — тяжело вздохнула Галина Сергеевна. — Ни списать, ни разрешить. Но и запретить, повода нет. Просто даже объяснить невозможно. Ты ведь, вроде как, пострадал на производстве при исполнении служебных обязанностей. Но, поскольку ты полностью здоров и никаких отклонений и последствий болезни не наблюдается, то и оснований у нас для запретов нет на допуск тебя к полетам.

— Так смело и пишите, что здоров, как бык, и никаких гвоздей. И я полетел в командировку.

Галина Сергеевна задумалась. Положение у нее действительно было незавидным. Молодой, крепкий, здоровый парень. И летать бы ему в аэрофлоте еще уйму лет. Только где найти смелого председателя комиссии ВЛЭК, у которого не дрогнет рука при подписании заключения. Своя рубашка ближе, чем судьба некого мальчишки с его малопонятными и странными проблемами.

— Саша, насколько я в курсе твоих перипетий, то ты без пяти минут, как холостяк? Развод окончательный, или еще в стадии размышлений? Неужели насовсем?

— А я тут причем? — усмехнулся Саша. — Это ее личный выбор. И тут совсем болезнь не причем. Вот только не делайте, Галина Сергеевна, удивленные глаза, словно услышанное в новинку и шокирует вас. Вы про все, про то намного раньше меня знали со всеми вытекающими последствиями и страданиями. Такой неписаный закон в обществе существует с незапамятных времен. Вот почему-то задолго до разоблачения кого-либо из супругов в супружеских разгулах, чуть ли не весь город знает про них со всеми интимными подробностями. И, как всегда, пострадавшая сторона узнает такой факт последняя. И то совершенно случайно, наткнувшись на сам факт или на признание.

— Саша, сам справишься, или потребуется медицинская психологическая помощь?

— Да нет, Галина Сергеевна. В этом вопросе у меня так же никаких проблем не существует. Вы же слышали, поди, подробно историю моей женитьбы?

— Доходили слухи, но мало ли люди болтают. Не принимать же болтовню всерьез.

— Так вот, с первого дня женитьбы я только об этом и мечтал. Каждый раз, возвращаясь из командировки, только и надеялся, что какой-нибудь придурок уведет ее у меня. И вот, наконец-то, дождался. Мне очень хочется поблагодарить своего сменщика за оказанное содействие. Пусть теперь сам хлебнет дерьма с лихвой.

— Саша, я вот почему затронула твою холостяцкую тему. С твоей проблемой знакомы уже все, включая начальника управления. То есть, популярность приобрел почти мировую. Он только поддержит тебя и посодействует, если ты решишься перевестись в любое управление. А в твоем Витебске есть вертолеты? Ты ведь, как мне кажется, совершенно недавно переучился на двойки.

Саша весело хохотнул.

— Да вот, как раз оттуда вместе с дипломом и привез себе эту временную жену. А вертолетный отряд только что организовался в Витебске. Там пилоты требуются.

— Так это же просто замечательный выход из нашего лабиринта. У тебя, по-моему, мать одна. Отца нет. Так что, все складывается даже лучше, чем ты хотел.

— Вы считаете, что там врачи намного смелее окажутся? Их не испугает мой случай?

— А у тебя нет ни случая, ни диагноза, запрещающего летать. Я поговорю с председателем ВЛЭК. Он подпишет, но с условием, что ты переводишься в другое управление. И ни одного взлета у нас. Бери все имеющиеся отпуска, отгулы, я тебе еще с месяц бюллетеня добавлю, и езжай домой, ищи работу, собирай документы, оформляй перевод. Получишь все отпускные с больничными, так намного хватит погулять. Только постарайся не впадать в пьянку. Не губи молодость. А то большие деньги много соблазнов сулят. Постарайся справиться.

— Спасибо, Галина Сергеевна. Я справлюсь, — обрадовался Саша разумной и своевременной удачной подсказке. — Вы очень хорошую идею мне сосватали. Постараюсь грамотно и полноценно воспользоваться. А Витебским отрядом я интересовался и раньше. Но боялся, что никто меня не отпустит. Ведь переучили на Ми-2 не для дяди, а для себя. А при таком раскладе, так я безумно рад.

Саша в хорошем настроении покинул кабинет начальника санчасти. Больше всего он боялся списания. Совсем не хотелось оставаться в этом городе без профессии, а вернуться к маме с такой новостью еще горше. Очень сильно огорчила бы ее такая Сашина перспектива. Достаточно того, что он после длительного молчания написал ей письмо о радостном избавлении от привязавшейся к нему без спроса совершенно не любимой жены. О бескровной своей потере.

Ну, разумеется, никто и не собирался сообщать маме об этом чрезвычайном событии, о его длительной и неведомой болезни. Жена сразу на радостях сбежала к своему любовнику на постоянное место жительства, поняв проблему с жилплощадью, лично принадлежавшей Саше. А адрес мамы никому другому, кроме начальника штаба, не был известен. Но он или не знал, кому и про что писать, или решил дождаться финала. Поступок аморальный, но полезный. По крайней мере, мама обошлась без излишних сердечных переживаний.

Почтовый ящик был забит почтой и несколькими тревожными письмами от мамы из дома. Мама в крайнем недоумении по причине его столь длительного и неоправданного молчания. Такого пренебрежения к переписке сын никогда не проявлял. Ни о чем катастрофическом, разумеется, мама и не предполагала. Ее версия строилась на чрезмерной занятости семейными проблемами и производственной суетой. Все же ее сын не на заводе работает, а покоряет воздушное пространство страны. Она учитывает такие сложности, но требует не забывать своих сыновних обязанностей, и на пару строк находить время.

Саша коротенько отписал, ссылаясь на длительную командировку и перипетии семейных катаклизмов. А чего теперь и расписывать про бывшую жену, если маме не удалось даже глазком глянуть на настоящую. Не успела она познакомиться со своей невесткой. Ну что ж, мама, это избавило тебя от излишних потерь нервных клеток. Сынок и сам успел исправить грубую жизненную ошибку. Будем надеяться, что в следующий раз при посещении ресторана, снизит потребление алкоголя до предельного минимума, чтобы успеть ускользнуть от капканов.

А какая молодец Галина Сергеевна. Как говорится: "не было бы счастья, да несчастье помогло". Попробуй самостоятельно добиться перевода, так лишь на грубость нарвешься. А в Витебский отряд его возьмут с радостью. Готовый переученный пилот Ми-2. И возиться с ним не нужно. Пару контрольных полетов, и выпускай на производственную ниву. А уж родное Туркменское управление распрощается с ним с превеликим удовольствием. Кому же охота рисковать с таким припадочным и сонливым. Еще уснет за управлением, а потом оправдывайся. А те ничего не знают, и головной боли нет.

Саша на калькуляторе подсчитал все причитающие ему выплаты и ужаснулся. Ведь больничный лист пилотам оплачивается по среднему заработку, что выходит почти в два раза больше самой зарплаты. Плюс три месяца отпуска. Он один за прошлый год не догулял из-за переучивания. Деньги в карман могут не поместиться. Придется специальный чемодан заказывать. И маме привезет немало, и самому от души погулять хватит. Слава богу, что с куревом с трудом и еле-еле завязал. Уже совсем не тянет. А пить без компании он не любит. Тогда и деньги тратить совсем некуда буде. Странно, лишние оказались.

Все складывалось, как нельзя, лучше и не надо. Вот только сон этот проклятый замучил со своими кровавыми разборками. И самое главное: каждая ночь начинается с продолжением прошлой, словно книгу отложил, а теперь продолжает чтение. И имя странное какое-то у этого главного героя, которым он сам же и является. Войэр. С перепуга и не выговоришь. Только трезвый и по слогам.

— Ну, здравствуй, Саша! — командир отряда Чупреянов Тимофей Федосович искренне обнял Сашу и усадил за стол. — Мои соболезнования по поводу кончины жены. Считаю, что если ушла, то значит умерла. Возврата с того света быть не может. Так что, давай помянем рабу божью всякими словами.

Тимофей Федосович достал из сейфа начатую бутылку коньяка и разломленный гранат на тарелке. Они, молча, выпили по рюмке, и командир налил еще.

— Сегодня все можно. Мне завтра никуда лететь не нужно, а ты с сегодняшнего дня в отпуске.

— Пока на больничном.

— Тем более. Врач лекарство приписал? Вот. Мы его сейчас и потребим в допустимой дозе.

— Вот только с формулировкой соглашаться не хотелось бы. Мне она не понравилась.

— Какая еще формулировка?

— Про соболезнования и поминки. Ты, Федосович, в корне не прав, — за столом в отряде считалось вполне приличным и допустимым говорить с командирами на "ты". Независимо от возраста и чина. Раз позволил себе составить компанию с товарищем, то и этим ты уже уравнялся с ним. — Никакой панихиды. Праздник по всем статьям. Пусть ее новый хахаль печалится, а мы порадуемся от души. Печаль была полгода назад, когда попался в ее расставленные сети.

— А вот за такие слова хочется налить по полной, — радостно воскликнул командир. — За твой отпуск по всем параметрам. Отомсти всем за поруганную честь.

Они выпили и закусили зернышком граната. Саша ввел в курс своих последних перипетий и поделился с ближайшими планами. Такие перспективы радовали даже командира.

— Так даже лучше, — согласился Чупреянов. — Сам бы давно уехал отсюда, если бы маячило где хоть захудалое жилье. Да привязан крепко. Семья, дети. Куда теперь от них денешься. А скитаться по хатам в нашем возрасте, так и новому месту не порадуешься. Вот на тебя рассчитываю. Освоишься, приживешься, может, и напишешь мне, что, да как. Авось и сгожусь. Согласен даже в рядовые.

— Так мне еще в прошлый отпуск знакомый пилот поделился своими перспективами. Говорит, что по случаю организации нового отряда, им выделяют приличное количества квартир. Я вот на этот фактор и рассчитываю. А нет, так домик на окраине куплю рядом с аэропортом. У нас жилье недорогое. Успел кое-что скопить. Хорошо хоть жена не успела мои накопления обнаружить. А теперь я ей про них даже и намекать не собираюсь. С домиком идея даже лучше мне нравится. Садик, огородик. Будет чем между командировками заняться. Проживу.

— Слышь, а у меня ведь там хороший знакомый в управлении сидит. Даже родня. Жены двоюродный, или троюродный брат. А может дядька. Мы с ним, когда водку пили, так в родственных связях не разобрались. Ты ему от моего имени пару дынь отвезешь. Вот и протекция будет. Облегчает общение.

Они еще с полчаса помечтали за коньяком о Сашиной будущей работе, о перспективах самого Чупреянова. Саша обещал заикнуться. Хотя, сама работа была. Вот с жильем небольшие проблемы. Но, как сказал сам Федосович, то его с большим удовольствием так же устроит домик с маленьким садиком.

С разводом никаких задержек не было. В ЗАГС Саша пришел с шампанским и коробкой конфет, а вышел уже со штампом, подтверждающим его статус холостяка. Даже сама женитьбы более скучно происходила. Незаметно и без помпезности. Потому-то Саша и обставил сам развод празднично и весело, чтобы хоть эта дата, как событие, запомнилась на много дольше. А чего растягивать такую процедуру. Детей родить не успели, да и не сумели бы при любом раскладе, жена с разводом согласная, а Саша уже давно был "за". Потому-то никаких лишних вопросов веселая девушка в брачной конторе не задавала.

Миша и Гриша были в командировке. Поэтому бурно отметить такое событие было не с кем. Лишь в ЗАГСе по глотку за здравие пропустили и разошлись. А много пить с соседями и товарищами по цеху Саше не хотелось. Он по-простому решил заглянуть в магазин, набрать всяких вкусностей, бутылочку сухого вина, и посидеть вечер в полном одиночестве. К нему Саша уже давно привык. Вот только Войэр сильно зачастил в гости без спросу. Но такой гость из сна не помеха. После выпитой бутылочки Саша самостоятельно уйдет в образ того дикого загнанного зверя, теряющего медленно образ человеческий.

Саша уже накрыл стол фруктами и колбасной нарезкой. Осталось лишь в готовящееся мясо с овощами в сковородке насыпать зелень, как послышался звонок в дверь. Ему сначала не хотелось открывать, чтобы не отвлекаться по пустякам. Зачем в такой замечательный праздничный день нужны посторонние. Хочется ужасно одиночества и трезвых размышлений под сухое вино. А дум накопилось много, которые требовалось в собственной голове привести в полный порядок. Они из-за длинной цепи событий и происшествий совсем вразнобой разбросались по всем закоулкам и уголкам его мыслей.

Но звонок прозвенел более требовательней и настойчивей. Чувствовалось, что гость на той стороне квартиры в курсе последних перемещений Саши. Его присутствие ему ведомо. Или видел Сашино вхождение во владения собственной квартиры, или слышал стук дверей. Отсидеться никак не получается. И звонит и стучит с завидной нетерпеливостью. А может срочное что понадобилось, а Саша тут выпендривается. И он, не глядя в дверной глазок, резко распахнул дверь и приятно удивился вполне желанному гостю. На пороге стояла соседка Айбахор. Саша по-соседски звал ее Айкой. И ласково, и приятно звучит.

— Привет, Айка! Чего в доме кончилось, или сломалось, и срочно потребовались мои руки?

— А вот просто так зайти в гости нельзя? По-соседски, по-дружески посочувствовать или порадоваться.

— Можно, но не нужно. Я с сегодняшнего дня официально холостой мужчина. А ты, насколько я помню, не просто замужняя, но еще и многодетная. И вот такое безрассудное посещение холостого соседа чревато непредсказуемостью.

— Плевать. Я за этой непредсказуемостью к тебе и заскочила. Муж в командировке, детей отец забрал, а у меня запасы спирта залежались. Чистый, медицинский.

— Заходи. От таких гостей преступно отказываться. Народ неправильно поймет. Еще подумают, что правильно жена поступила, покинув такого слабого мужика, что от женщин отказывается. Вот только ради собственного престижа впускаю.

— Да? А из личных симпатий нельзя было пригласить? Я разве тебе не нравлюсь?

— Нравишься, даже запредельно, но семейный статус притормаживает желания.

— Не нужно сдерживать души прекрасные порывы. Иначе они могут обидеться.

Была, ни была, решился Саша. Айка уже давно строила глазки Саше и намекала на блуд. А он, как порядочный семьянин, слегка игнорировал ее намеки.

— Муж рога не обломает? Он у тебя, хоть и некудышний, но ревнивец рьяный.

— Если только своими, — засмеялась Айка, смело, как хозяйка, проходя на кухню, на звук шипящего мяса. — Ой, как вкусненько! И ты все это хотел сожрать один? Какой ужас! Да у тебя запросто мог случиться приступ обжорства.

— У вас сожрешь, — сердито пробурчал Саша. — Хорошо, хоть с запасом жарил. А ведь планировал завтра доесть, готовить не пришлось бы. Но с такими соседями можно лишь планировать, а, в самом деле, еще придется сегодня дожаривать.

— И ты вот с этим собрался, есть? — удивилась Айка, показывая на бутылку сухого вина. — Не солидно и не по-мужски. Как раз мой спирт вовремя подоспел.

Айка работала в больнице, и спирт у нее водился. Чем муж регулярно пользовался. Две недели после командировки он не просыхал. Саша его вообще последние годы трезвым не видел. Даже слегка пьяным. Постоянно, как дрова. По ступенькам вечером взбирался на свой этаж на четвереньках. Или засыпал в теплую погоду возле подъезда на лавочке. Добросердечные соседи часто под руку притаскивали к входной двери. Позвонят и бежать, чтобы от Айки претензии не выслушивать. Мол, чудесно бы и на улице проспался.

От того молодая симпатичная женщина и строила глазки соседу. Ей ведь тоже ласки хотелось. А у соседа к тому же жена хуже мымры и страшней крокодилицы. Ей даже плакать от обиды хотелось, когда Саша эту, так называемую, жену привез. Даже претензии по этому поводу высказала. А уж стоило только прознать про ее похождения, так в числе первых постаралась довести такую информацию до мужа. Не прямо, не открыто, но ее намеки сделали свое дело.

Она считалась, да и по паспорту читалась, как узбечка. Но мать у нее русская, а отец наполовину. В его родне тоже кто-то из славян был. Она старше Саши была лет на пять-семь. Но маленький рост и худоба превращали в пацанку. Ну, просто мила и хороша по всем параметрам. И чего этот придурок пьет без просыпу. Двух недель в командировке мало, что ли. Конечно, для Саши старовата, и детей трое, которые, как и полагается, отца-алкаша любят и ждут. А то Саша и не раздумывал, прихватил бы в жены. Нет, стоп, про жен забыть, как минимум, лет на двести. Хватило одного эксперимента.

— Айка, только в меру лей, а то быстро выключусь, и весь твой вечер пойдет насмарку. Помни одно, что я уже с командирами успел коньячком побаловаться.

— Не переживай, уж сегодня я своего не упущу. За все обиды и твое невнимание ко мне в прошлом отомщу. Месть моя будет жестокой и беспощадной.

11. МЕРТВАЯ ПЛАНЕТА

Она мертва. И это уже не предположение, а диагноз. Планета умерла и ее реанимация бессмысленна. Много месяцев бродил Войэр по ее просторам, но кругом царил лишь смрад от разлагающихся тел и загнивающих строений, почти полностью сгоревших предварительно в огне. И ужасно редкие живые существа, когда-то бывшие человеки, при встречах мгновенно набрасываются на него. У них почему-то даже не возникает простое людское любопытство и желания спросить, узнать, или просто сказать несколько слов. Лишь убить. Это единственное и страстное стремление, к чему спешат одичавшие соплеменники.

Но он уже и сам понял после нескольких неудачных попыток общений бесполезность призыва к разуму и сердоболию. Научился мгновенному отражению их атак. Это они — твари безмозглые и безумные. А у Войэра пока с разумом полный порядок. Поэтому он всегда носил с собой два пистолета. Один газовый, чтобы отпугивать и нейтрализовать стариков и детей, для убийства которых у него рука не поднималось, и сердце протестовало, хотя умом отлично понимал свою излишнюю добродетель. Жизнь для них закончилась еще вчера.

Второй пистолет у него настоящий, смертоносный, так как сильного и ловкого мужчину рискованно пугать легким нейтрализатором. Даже смертельно опасно. Их надо уничтожать сразу и без попыток контактов. Но делал он так не всегда, надеясь еще встретить себе подобного, сумевшего спастись от ядовитого газа желтой кометы. Опасные попытки, поскольку те не пытались даже поинтересоваться его личностью, стараясь мгновенно ухватить зубами или когтями.

Они же, то есть почти все, кого Войэр встречал, не умели или не хотели пользоваться оружием. И всегда считали главным своим оружием собственные зубы и когти. Страшно смотрелось, но у них даже на пальцах вместо ногтей успело отрасти некое подобие когтей. Человечество не просто одичало, превратившись в безмозглых тварей, но и озверело, наполнившись яростью и ненавистью ко всему передвигающемуся, живому, всему, что попадалось на пути.

Что же это за такая комета прилетела к ним из далекого космоса? Уж лучше бы она была заражена ядовитым смертельным газом, который просто молча и тихо, убил бы на планете все живое. Но тогда не пришлось бы увидеть ему такие метаморфозы, происшедшие с целой цивилизацией. Хуже или лучше — судить теперь некому. Выпала такая судьба — лицезреть собственными глазами этот кошмар самоуничтожения. А сдаваться и погибать от рук монстров Войэр не желал. Боролся и цеплялся за жизнь всеми фибрам души и мышцами тела. Позволит или не позволит судьба, но он попытается выжить, чтобы донести потомкам эту адскую картину смерти человечества на отдельно взятой планете.

Войэр до конца надеялся при встречах, давая противнику оценить и познать себя, что кто-нибудь вдруг скажет человеческим языком, испугается или намекнет своим движением об остатках разума. Не мог же среди миллионов он единственный осознать ужас приближения трагедии. А может, и были, но просто они погибли уже от рук и зубов своих соплеменников. Не у всех хватило сил и мужества противостоять напору и натиску безумного врага. А вдруг он их просто неправильно понимает? Они творят свое зло, не ведая и не догадываясь о таких последствиях. Это только ему выпала такая участь: быть наблюдателем и участником кошмара одновременно. А у них перенасыщение инстинкта самосохранения. И убивают лишь с одной целью — выжить.

На кой он вообще прятался от газа этой кометы. Давно бы приобрел покой и тишину, и не терзался бы сомнениями и не страдал бы от кровавых кошмаров. Он не спасся, оттянув свой срок на неопределенное время, который рано или поздно, но настигнет его. Но перед смертью жизнь позволит вкусить в полной мере красот и запаха ада. Даже редкий сон, и то наполнен битвой и резней.

Но, несмотря на то, что ему уже казалось бессмыслицей дальнейшее существование в этом перевернутом мире, убивать самого себе не хотелось. Он дрался за свое существование самоотверженное, словно защищал не просто свою жизнь, но и в этом был смысл будущего, на которое надежда пока не умирала. Он надеялся на некое чудо, даже встречая на своем пути уже лишь разлагающиеся трупы. И не только людей, но и животных, которые почему-то тоже казались для них смертельными врагами. Животный мир продолжал жить и развиваться своими инстинктами, но безумцы и на него покушались.

К запаху трупов и гниения Войэр сумел привыкнуть, поскольку иного воздуха на этой планете уже не было. Он был везде и во всем, даже в живом, как в растениях, так и в пище, которую потреблял он, в воде, что текла в реках и плескалась в озерах. И солнце светило и грело запахом мертвечины. Планета умирала полностью, включая животный и растительный мир. Сумеет ли она когда-нибудь возродиться, или превратится в мертвую пустынную землю.

Он сидел на высоком холме и наблюдал за очередным погибающим городом. Еще чувствовалось, что совершенно недавно в нем были живые существа. Но не человеки. Он это понимал по пожарищам, которые доедали остатки цивилизации. Спускаться вниз не хотелось. Даже если там и есть хоть одно живое существо, то это, скорее всего очередной зомби убийца. Пусть сами без его участия продолжают убивать друг друга. Ему эта кровавая эпопея уже порядком надоела.

Нет, чувств жалости и сострадания Войэр к ним уже не испытывал. И если случались неожиданные встречи, вынуждая его убивать, избавляясь от таких незваных друзей, то совершал он эти акты хладнокровно и равнодушно. Как комаров или мух в квартире, которые просто пытались присесть на его тело для исполнения своих желаний, тем самым причинив ему неудобства и дискомфорт.

Это был уже не первый, умирающий на его глазах, город. Случилось так, что он единственный на этой планете, оставшийся в живых. Не из тех, которые ходят по планете словно зомби, а разумных и мыслящих. Эти вампиры упыри еще имелись в большом запасе. Казалось, что их запас на многие долгие годы, или, словно вновь и вновь нарождаются, чтобы встретиться с Войэром. Ведь по логике вещей, свою ярость, зараженные этим ядовитым газом, уже должны были давно выплеснуть. Неужели такое возможно, чтобы долгое время носить ее в себе, чтобы в определенное время, а именно при встрече с Войэром, эта болезнь выпячивается наружу, чтобы наброситься именно на него.

А если все же случилось такое, что не все сразу заразились этим газом? И вот по происшествие времени он начинает действовать? А долго ли разум просуществует в его мозгу? Даже если допустить полную нейтрализацию газа, то и тогда нет никаких шансов остаться в рамках человеческих чувств и не сойти с ума. Сколько же еще лет он сможет просуществовать в этом хаосе? Вот именно, что просуществовать, доедая остатки сохранившиеся остатки пищи. Имеются где-то еще очень большие запасы, называемые стратегическими.

Но кому, же нужно это скотское проживание своих последних лет в этом мертвом мире? И скорее всего их потому никто не спасает, что уже практически некого. А его одного попробуй, отыщи в этом хаосе. Или до сих пор боятся заражения. Потому и списали эту колонию, как неудавшийся эксперимент. А в том, что это был эксперимент, Войэр теперь понял, вспомнив многие факты их истории, на которые раньше просто не обращал никакого внимания.

Эти документы повествовали о первых исследованиях планеты, прежде чем решиться на ее колонизацию. И в первых результатах проскальзывали намеки о прежнем населении этой земли некими разумными существами. Строились предположения разные, вплоть до версий о добровольном покидании, по причине несовместимости неких факторов. По истечению многих веков уже невозможно было определить даже приблизительно размеры катастрофы, а, тем более, что за разум и адрес его постоянного места проживания.

Но имелись и версии о спешном и трагическом бегстве с нее. И не бескровном. Некая сила зло и напористо вытолкнула непрошеных гостей. И не просто вытолкнула, но и оставила множество трупов, пытавшихся доказать несостоятельность таких требований. Вполне допускались и предположения о полной гибели цивилизации, что напрочь отбило охоту повторной колонизации. А не аналогичный ли метеорит сгубил их предшественников? Может, потому-то и не летят к ним спасатели, что сумели разгадать тайну катастрофы многовековой давности.

А, стало быть, он забыт и заброшен, и оставлен на этой разрушенной планете на вечное прозябание, если только сумеет выжить в этой схватке с оставшимися в живых тварями. А они в последнее время все реже и реже стали попадаться. Даже скучно бывает без этих встреч, словно они становились хоть какой-то отдушиной и отвлечением от тоски и отчаяния. Но, оставшись со всем этим хаосом наедине, на какой еще срок проживания может рассчитывать он сам? Как надолго затянется эта вечность? Сколько ему отведено и отмеряно еще?

Но если Войэр еще как-то сумел осознать факт их звериного самоуничтожения, то никак не может понять причину бессмысленных пожаров и погромов. Они никак не вяжутся со стихийными бедствиями и техногенными катастрофами. Ведь яд желтого дыма полностью парализовал их способность размышлять. Эти зомби, как автоматы, направленные лишь на уничтожение перемещающихся предметов.

А тут налицо преднамеренное умышленное истребление следов цивилизации. Поджоги и погромы происходили целенаправленно с целью уничтожения всяких намеков на былое присутствие человечества. Такое ощущение, что перед бойней они сносят со всех щелей в кучу все информационные и документальные следы присутствия на этой планете разума, чтобы уже потом при пламени и при его мерцании истреблять беспощадно и хладнокровно самих себя.

Поспешили их предки с освоением новой земли, построив свои поселения на могилах далекой цивилизации, не изучив и не проанализировав причины прежних катастроф. Самоуверенно повели себя и самонадеянно. Вот и поплатились. Каким образом, и с помощью каких приборов сообщить следующим, чтобы остерегались и сумели избежать подобных просчетов? Не оставляют варвары после своих изуверств ничего похожего на технику, способную крикнуть в космос эту информацию.

12. БЕЗДОМНАЯ СЕСТРИЧКА

— Хорошо я проконтролировала дозировку, не правда ли? — весело хохотала Айка, спрашивая Сашу среди ночи и спрыгивая с кровати, собирая по полу разбросанную одежду. Она не зажигала свет, чтобы не мелькать своим силуэтом в окне.

— Мне понравилось, — довольно согласился Саша. — А ты куда заторопилась? Еще темно на улице. Ночь, поди, в самом разгаре, а ты суетишься, как на пожаре.

— Ночь, ночь, — Айка поцеловала Сашу в нос и побежала к выходу. — Это у тебя ночь, а у меня не то семейное положение, чтобы позволять себе нежиться в чужих кроватях. Мне утро встречать надо в своей постели. Ладно, я вечером забегу, можешь на засовы не запираться, чтобы легче проникнуть было. Пустишь?

— Пущу. Куда же мне теперь от тебя деваться. Мы в ответе за тех, кого соблазнили. Так сказал какой-то известный классик, — широко зевая, согласился с ее доводами Саша.

— Да в том-то и дело, что денешься. Два крупных недостатка у меня, от которых никуда не спрятаться и косметикой не замаскировать: стара я больно уж для тебя, и трое детей в нагрузку имею. Ох, как быстро бы бросила я своего придурка рогатого! Хоть вчера, да дети его сильно любят, не простят мне.

— Да я вроде никаких предложений не делал, чтобы у тебя возникли такие перспективы. Мне самому бы нарадоваться внезапным холостяцким счастьем.

— Гад ты, Сашка. Нет бы что-нибудь ласковое и приятное женщине сказать, так он еще и поддакивает. Я, может, только и жду от тебя этих желанных слов.

— Ну вот, сама говоришь, а потом еще и ругаешь, — сконфузился Саша. — Мне же хотелось поддержать.

— Не обязательно с нами во всем соглашаться. Я специально провоцировала, а он всерьез принимает. Нет, чтобы опровергать, доказывать мою неправоту, наговорить массу комплиментов по поводу моей неправильной оценки возраста. Так он только кивает и подтверждает. Ладно, до вечера, я побежала.

Вот так у мужиков растут рога. Не успел избавиться от своих, как уже примерил соседу. И, по-моему, на этом развешивание не закончилось. Над этим еще придется потрудиться. Просто так Айка не отстанет, пока не получит от него максимум возможного. Однако, великим грехом такую шалость Саша не называет. При такой жене, как Айка, можно было бы ограничиться пьянками в командировках. И красавица, и хозяйственная, а сколько нерастраченной ласки!

Уж он-то знает его экипаж. Редкий день проходит без застолья. Порою доходило до того, что и с утра не могли вылететь без похмелья. Хорошо, что не на всех оперативных точках строгий медицинский контроль. Как раз они на такие точки чаще и попадают. И почему-то уже, который год за ними закрепился район Имам-Бабы. А там совершенно под боком огромный и знаменитый винный завод. С его великолепными туркменскими винами, которые сами текут рекой в закрома экипажа.

Гриша один раз напросился в эту командировку. Вина и виноградного спирта там в изобилии. И за все это богатство платить абсолютно без надобности. Лучший эквивалент — высококачественный авиационный бензин, которого на точке не меньше, чем на самом заводе вина. И меняют они его с большим удовольствием, по причине очень скверного бензина на местных бензозаправках. Вот потому-то Айкин муж и не вылезает из Имам-Бабы. Так мало ему в командировке этих ежедневных круглосуточных пьянок. С той же частотой продолжает дома.

А Айке тоже хочется любви и ласки. Она не просто молодая, но еще и привлекательная женщина. Потому-то Саша и не собирается корить себя за те счастливые и радостные минуты жизни, что не только доставил себе, но и подарил женщине. Тем более, что покидает этот город, край, республику навсегда, а может быть и навечно. Вряд ли найдется повод для посещения этих мест, позволяющих случайную или преднамеренную встречу. Его сюда приведет лишь острая необходимость, которой, как он догадывается, не случится никогда.

Нет, существует еще в природе мелкое недоразумение, что принудит Сашу посетить этот чудесный город. О нем у него останутся самые распрекрасные впечатления. Богатый теплом и изобилием дешевых овощей и фруктов. Вряд ли сумеет еще где-нибудь на широких просторах Союза встретить нечто подобное. Но навестит он этот край лишь по производственной надобности, чтобы после отпуска и утряски своих личных дел рассчитаться и распрощаться уже навсегда. Но это уже будет визит гостя на очень короткий срок.

С билетами на Московский рейс проблем не было. Поток отпускников и студентов спал, так что места на этот рейс были с запасом. Даже блатом не пришлось пользоваться.

— Как только устроишься, не забудь черкнуть пару строк, может и нам там место отыщется, — просили его многие товарищи, с кем он успел переучиться на Ми-2.

— Вас не отпустят, так что губы можете, смело закатывать взад, — заметил с легкой иронией Саша. — Не для того вас учили и деньги тратили, чтобы разбазаривать налево направо кадры. Вам еще пески осваивать и осваивать, пока к пенсии не подберетесь.

— А мы попробуем так же, как и ты. Специально посреди перрона шлепнемся и уснем дней на пару. Я специально дня три себя бессонницей помучаю, — шутили пилоты.

— Ты бы хоть проконсультировал нас, как это так удачно и вовремя у тебя получилось? А то брякнешься прилюдно, а тебя, вместо реанимации сразу прикопают на городском кладбище. Вот смеху будет — просыпаешься, а ты в гробу.

— Надо заранее место на бетонке приметить, чтобы грохнуться без особых последствий. А рядом Гриша караулил. У него теперь большой опыт работы с сердечными остановками, — в таком же тоне, шутя и смеясь, отвечал Саша. — А еще очень важно при падении не сломать какой-нибудь важный орган.

Отпускные и прочие выплаты и в самом деле в один карман не влезли. А еще, как назло, в кассе в этот момент были в наличии лишь мелкие купюры. Но такой мелкий казус Сашу абсолютно не расстроил. Ничего страшного в большой массе денег нет. Пусть будут любые купюры, лишь бы побольше. А он в городской сберкассе потом обменяет на крупные. Там знакомая Гульнара работает. Она уже давно ему глазки строит, намекая на аудиенцию. Он ей много наобещает, а потом, как получится. Саша же один, а после развода откуда-то появилось много желающих заполучить его холостое туловище в бессрочное пользование.

Затылок почесал Саша не только из-за глубоких мыслей по всем свалившимся на него проблемами. Он стоял в это время возле продуктового магазина в раздумьях. И чего бы сейчас накупить из продуктов, чтобы прожить эти три дня до отъезда. Жратвы любого сорта в холодильнике хватало, но ведь ему еще Айку кормить. Не скажешь же женщине, чтобы со своими продуктами приходила. Не по-мужски получится. Ему на Айку ничего не жалко, но оставлять в холодильнике на долгое время ничего не хотелось. Состарятся и испортятся. Неизвестно, через, сколько дней-месяцев он сумеет вырваться для окончательного расчета. А вчерашнего ужина и на сегодня может хватить. Вот Саша и решил ограничиться одной булкой хлеба. А завтра будет смотреть по обстоятельствам.

Гульнару он приглашать не собирается. Обойдется одними обещаниями. Он ей очень четко и конкретно сказал, что вполне допустимо как-нибудь когда-нибудь куда-нибудь он ее пригласит. Вот пусть и ждет. Со здоровьем у Саши полный порядок. И самочувствие просто великолепное. Хоть завтра в космонавты подавайся. Но это вовсе не означает, что у него, откуда, ни возьмись, появились такие сексуальные потребности. Ой, как одной Айки предостаточно! Да же с излишком. Запросы на интим у молодой женщине при таком пьющем муже запредельны. И это даже для молодого и крепкого Саши. Нет, пусть Гульнара ждет. Лучше с одной, но в полной мере и предостаточно, чем тяп-ляп с двумя.

Купив булку хлеба, Саша вышел из магазина. И уже при выходе на крылечке ему попался на глаза огромный пятикопеечный баранок, в одном месте надкусанный. Видно, какой-то ребенок выбросил его по причине совершенно скверного вкуса этого продукта. А, может, уже ребенок был сыт, а купил его из-за простого каприза. Тоже вариант. Вот и валяется теперь сиротинушка на крылечке никому не нужный и недоступный. Ребенок выбросил за ненадобностью, а птицам не подступиться из-за частых покупателей, что топчутся и распугивают. А народу он абсолютно безразличен, поскольку валяется с краешка и никому не мешает.

Настроение у Саши было приподнятое. Все складывается неплохо, словно это мелкое недоразумение с его странным заболеванием только способствует хорошим моментам в жизни и помогает преодолевать все встречающиеся препятствия. Даже способствует всему благополучию и успеху. А поскольку у него так прекрасно, то и для других хочется удачи. Хотя бы этому баранку помочь лечь в нужном и доступном месте. Негоже продукту пропадать, если совсем рядом птички голодные прыгают и подозрительно на хлебобулочное изделие поглядывают. Вот на той клумбе он вполне станет доступным пернатым.

Удар был резким, сильным и точным, и баранок, пролетев метров несколько над землей, удачно приземлился в центре клумбы. Саша хотел порадоваться успешному перемещению баранка, но в момент удара он заметил промелькнувшую тень возле ноги. Саша бросил взгляд в сторону движения этой тени и увидел съежившую перепуганную маленькую девочку, одетую в замызганную перепачканную серую кофточку и в рваные колготки. Она смотрела на него полными слез голодными глазами, в отчаянии ожидая, когда Саша уйдет, что бы самой потом вернуться и забрать заброшенный продукт из клумбы.

Первая мысль проскользнула в Сашиной голове, что он по инерции нечаянно зацепил ребенка. Он ведь уже нагнулась, чтобы забрать этот злополучный баранок, когда Саша своими гуманистическими порывами и спортивными показателями лишил ребенка добычи. Саша испуганно спрыгнул с крыльца, подбежал к ребенку и, тщательно осматривая ее, участливо спросил:

— Я случайно не ударил тебя? У тебя все в порядке, нигде ничего не болит?

Девочка быстренько закивала головой, настойчиво пытаясь освободиться из цепкой хватки незнакомого дяденьки, чье сочувствие ей абсолютно без надобности.

— Точно все в порядке? Ты не стесняйся, говори, если где болит, а то потом еще больнее будет.

— Да, у меня все хорошо, — наконец она выговорила эти слова, словно дались они ей с трудом.

— Так ты хотела забрать его, а тут плохой дяденька устроил футбол и испортил твои планы?

Девочка кивнула головой еще раз и вырвалась из Сашиной хватки. Но не побежала никуда: ни от Саши, ни в сторону клумбы, где вокруг баранка уже столпились голуби. А девочка с любопытством рассматривала молодого человека в форме пилота гражданской авиации, принявшим в ее беде соучастие.

— А вы летчик?

— Почти. Нас правильно пилотами зовут. Летчики в армии в военной форме. Пойдем в кафе, я тебя покормлю, раз лишил такого малосъедобного баранка.

— Почему, он вкусный, просто никому не нужен. А так даже очень хороший.

— Ты права, но поднимать с земли не следует. Тем более, что его уже кто-то укусил.

— Нет, не нужно. Я лучше домой пойду, мне надо, — девочка отказалась от Сашиного предложения, но никуда не спешила уходить. По глазам было заметно ее страстное желание вернуться и разогнать вредных птиц, чтобы забрать этот, мало вкусный хлебобулочный продукт. Но в данный момент она стеснялась незнакомца в форме.

Саша взял ее за руку и притянул к себе. Девочка не сопротивлялась и податливо приблизилась к нему. Тогда он отломал от хлеба горбушку и вручил ей. Девочка жадно впилась зубами в теплый хлеб и так быстро зашевелила челюстями, что у Саши возникли сомнения — а хватит ли ему этой булки на вечер. Не вернуться ли и не прикупить про запас еще одну. Буквально и подумать не успел, как горбушка благополучно исчезла в голодном желудке ребенка.

— Быстро! — весело удивился Саша, поразившись скорости поедания сухомятки.

— Вкусно! — улыбнулась девочка, уже с хорошим и счастливым настроением.

— Еще будешь?

— Пока не нужно. Мне может плохо сделаться. Я давно не ела. Хотя, так вкусно и еще очень хочется, но лучше потерпеть. А можно вы кусочек на потом дадите?

— Он, конечно, можно. Однако у меня иное предложение. Еще со вчерашнего ужина в холодильнике у меня остался великолепный супчик с косточкой. Сам готовил, правда. Пойдем со мной. Я тоже обедать собирался, вот вместе и поклюем. Тебя звать-то как? Меня Сашей. И зови, пожалуйста, так, без лишних заморочек. Будем на "ты", ты ведь не намного младше. Лет девять есть?

Девочка кивнула головой.

— А мне двадцать два. Тринадцать лет разница. Запросто можно говорить мне "ты".

— А меня Анфисой звать.

— Ха! — весело воскликнул Саша, от чего девочка обиделась и отвернулась от него.

— Я сама не люблю свое имя. Как кличка у кошки. Вот зачем только называли меня так. Это все бабка, папина мама. Ей почему-то именно так хотелось назвать.

— Вот это ты зря. Я вовсе и не смеюсь над тобой. Наоборот, мне очень нравится такое имя. Просто, очень редкое, но замечательное. Зря ты стесняешься его. И хихикнул я от того, что первый раз услышал его от девочки. До сих пор лишь в книжках читал, и то в сказках. А тут вот от тебя. Потому и удивился.

— Правда? — девочка недоверчиво посмотрела на Сашу, и уже в ее глазах не было обиды.

— Конечно, правда. Мне-то, зачем врать тебе. Оно такое сказочное и пушистое. Ты не смейся. У меня такая привычка с детства. Я все хорошее, и что мне очень нравится, называю пушистым. А твое имя даже через чур пушистое. Ладно, идем, а то я так сильно есть хочу, как дурак бороться. Супчик очень хороший и почти свеженький. Я его вчера сварганил. И косточка в нем свежая, не магазинная. Я для супа люблю мясо на рынке покупать. Тогда навар аппетитный.

— Ты сам себе готовишь еду? — удивилась Анфиска, уже смело доверяя свою руку Саше, как новому, но хорошему другу. — А у тебя разве нет жены или мамы, которые и должны готовить обеды? Мужчины не умеют на кухне стряпать.

— Я умею. Я много чего умею. Мы же постоянно в командировках находимся, а там можно только на самого себя надеяться.

— Поэтому ты вместо женщин сам себе готовишь? А они чем занимаются тогда?

— Мама у меня есть, но она очень далеко. Я к ней в отпуск скоро поеду. Уже и билеты купил. А жены просто нет. Была, но очень далеко убежала. К другому мужу.

— Почему? Разве от таких могут сбегать? Ты ведь совсем не злой, и обеды умеешь готовить.

— Нет, ты что, я очень даже добрый и тоже пушистый. Просто, женщины всегда непредсказуемы. Бывает, что и хороших, и плохих, и пушистых покидают.

— А ты не…, — она замялась, не зная, как бы менее обидно высказать свои подозрения. Ей совсем не хотелось разочаровываться в своем новом друге, но она много раз слышала про случаи, когда страшные дяденьки заманивают маленьких доверчивых девочек и делают с ними плохо. Вот про такие случаи она и хотела узнать у него.

Саша сразу и не понял, о чем это она хочет спросить его. Но, заметив на ее лице тень сомнений и легкое недоверие, догадался и быстренько попытался развеять цепь сомнений и изменить ее мнение о себе в самую лучшую сторону.

— Ты что! Среди пилотов таких психов не бывает. Это же просто больные люди способны на такие мерзости. А нас в этом вопросе очень строго проверяют врачи. Правда, правда, мы все, то есть пилоты, очень даже пушистые. Со мной можешь идти без всяких сомнений. Разве бывают такие бяки в такой красивой форме?

— Ладно, — смело согласилась Анфиса. Ей очень хотелось верить этому веселому и доброму молодому дяденьке, ставшему в этот короткий промежуток времени уже лучшим другом. И еще манило обещание про вкусный супчик.

В квартире Анфиса примолкла и с большим удивлением и восторгом рассматривала двухкомнатную Сашину квартиру с ванной комнатой, туалетом и кухней с газом и газовой колонкой, благодаря которой в любую минуту можно сделать горячую воду. Но больше всего ее поразила чистота и порядок.

Саша сам любил в доме уют и благополучие, поэтому вместо утренней хорошей зарядки он пылесосил, намывал, натирал и расставлял все по местам. Особенно по прилету из командировки ему хватало работы на первые три-четыре дня. За две недели отсутствия жена умудрялась превратить квартиру в огромную свалку-помойку. Даже намекать на порядок было чрезвычайно опасно. Кроме взрыва гнева и обиды из ее уст вырывались многочисленные обвинения. Если разумно как-то проанализировать этот поток крика, то понять все равно смысл невозможно. Главные слова в этом поносе слов означали, что он сам дурак.

Саша эту служебную квартиру получил сразу по прибытию из училища. Здесь шла реорганизация объединенного авиаотряда, поэтому с жилплощадью была самая лучшая обстановка на весь аэрофлот всего Советского Союза. Даже ему холостому предоставили двухкомнатную квартиру, поскольку однокомнатных под рукой не оказалось. Но руководство пошла на такой шаг, чтобы не потерять ее, так как был конец года, и, если совсем отказаться, то отнимут без возврата.

А такой шанс упускать нельзя. Тем более, что жилье служебное. А тут на радость всем, кроме него самого, Саша женился. Вот потому эта жилплощадь закрепилась за ним окончательно. Да и до появления жены Саша любовно и заботливо ухаживал за своей квартирой, обставлял мебелью и телевизионной и радиоаппаратурой, кухонным оборудованием. Ежедневно между командировками пылесосил и мыл. И вот теперь, оставшись снова в одиночестве, он вернул своему жилью излюбленный порядок. Этим и удивил Анфису. Она не могла понять, что один холостой одинокий мужчина может поддерживать в таком идеальном порядке такое большое и просторное жилье.

— А у тебя дома дела похуже? — спросил Саша, гремя тарелками и кастрюлями на кухне.

Анфису такой вопрос поставил в тупик. Уж хуже, чем в ее доме, она, наверное, и не встречала. В ее родном доме грязь и беспорядок — это явление обычное.

— Намного, — немного помолчав с минутку, ответила девочка, печально склонив голову. — И всегда пахнет скверно. А что я поделать смогу? Со мной даже за одной партой никто сидеть не хочет. Я и сама слышу этот запах, но у меня другой одежды просто нет. Они смеются, дразнятся, а я как-то привыкла и внимания не обращаю. Что толку обижаться, если ничего изменить нельзя.

— А мамка что? Совсем не хочет следить за своим ребенком, или болеет часто?

— Мамки у меня нет. Она умерла еще до школы. Я ее уже плохо помню. А папка пьет каждый день. Еще бабка с нами живет. Это папина мама. Она злая. Всегда ругается и дерется. Говорит, что она не собирается за мной смотреть. Пусть, говорит, сам папка и кормит, и одевает. Ему некогда, а она кушать совсем не дает.

— И как же ты выкручиваешься? Ведь это надо и в школу одеться, и кушать с собой чего-нибудь взять.

— Ты что, я дома не всегда кушаю, а в школу и брать, никогда ничего нет, о чем ты говоришь? Дома хоть шаром покати. Вот такие баранки и ищу, — тяжело вздохнула Анфиса.

— А я их пинаю, — Саша подхватил ребенка на руки и усадил к себе на колени. Он не обращал внимания на эти посторонние запахи. Его душила жалость к ребенку и ненависть к тем взрослым, что не могут разобраться между собой и забывают о тех, кто еще не может самостоятельно ходить по этой земле. — Мы больше не будем собирать баранки и куски, я постараюсь позаботиться о тебе.

— Я сама скоро вырасту и пойду работать, — всхлипнула Анфиса, плотней прижимаясь к Саше. Ее еще никто не сажал на колени и не говорил добрых слов. Вот ее глазки не выдержали и всплакнули. — Тогда у меня тоже такая квартира будет. А еще много разных баранков и булочек. И одежда всегда чистая.

— Будет. Только для этого обязательно нужно вырасти. А еще выучиться, чтобы быть умной и умелой. Ведь чтобы работать, нужно овладеть какой-нибудь профессией. Правда, ведь?

— Трудно учиться, и негде. Я со школы прихожу и скорее на улицу убегаю.

— Ты в третьем классе учишься?

— Ага. Первый год продленка была. Так я там уроки делала. А сейчас негде.

— Ко мне приходи после школы. Мы всегда с тобой вместе уроки делать будем.

Айбахор пришла, когда уже Саша с Анфисой мыли посуду. Она удивилась присутствию такой гостьи-бродяжки, и сразу всем своим видом показала, что девочка здесь лишняя. В этом доме у нее больше прав находиться и командовать.

— Саша, ты чего это в дом оборванок приводить стал? — грубо спросила, не заботясь, чтобы эти слова услышала и Анфиса. — А не пора ли ей и честь знать?

— Понимаешь, Айка, пока в этой квартире я хозяин. И гостей буду сам для себя подбирать. Мне хотелось бы более почтительного отношения к моей гостье.

— Может, мне тогда лучше самой уйти, если такой лишней оказалась? — неуверенно спросила Айбахор, пока еще не сомневаясь в своей необходимости и желанности в этой квартире, намного большей, чем эта замызганная девчонка.

— Саша, может, я уже пойду? Ладно? Спасибо тебе за ужин. Супчик очень вкусный.

— О! А мы уже на "ты"! — съехидничала соседка. — Иди, иди, а то нам после тебя еще квартиру проветривать нужно. Саша, открывай окна поскорее, а то дышать нечем.

Анфиса вся съежилась, как от удара, и стыдливо покраснела. Она ведь уже успела почувствовать себя здесь свободно и раскованно, а тут так внезапно ей справедливо напомнили о ее месте. Она встала и уныло направилась к выходу. Но Саша быстро вскочил с дивана и подхватил девочку на руки.

— Анфиса — моя гостья. И мне самому решать, когда и куда ей нужно. А кому наше присутствие не по душе, так настаивать не будем. Они запросто могут самостоятельно покинуть помещение. Мне не нравиться твоя самоуверенность. Ты слегка перестаралась и переоценила свою здесь значимость и нужность.

Айка остолбенело и настороженно, глядя на Сашу с ребенком на руках, спросила:

— Так ты считаешь, что лучше мне уйти? Тебе посторонний ребенок дороже, чем соседка?

— Да. И чем скорее это поймешь ты, тем лучше будет всем. Нам совсем не нравится, что в наш адрес говорятся грубости и пошлости. Мы с Анфисой такого пока не заслужили. Она не только мой друг, но и желанная гостья. И хотелось бы уважительного отношения к моим друзьям и гостям. Останется желание дружить со мной — подружись с Анфисой. Официального изгнания пока не подтверждаем.

Айбахор вспыхнула и в знак протеста громко хлопнула дверью, что даже несколько хлопьев побелки сорвались с потолка и закружились над дорожкой в прихожей.

— Саша, а может, лучше было бы мне уйти? Она, наверное, к тебе пришла в гости, а тут я, — осторожно спросила Анфиса и вдруг прыснула от смеха в кулачок. — Ты так смешно и непонятно говорил. Как будто проповедь в церкви ей читал.

— А ты в церкви бываешь.

— Иногда. Мне нравится слушать попа. Он так красиво и мягко говорит, что верить хочется.

— Мы, Анфиска, не будем реагировать на капризы замужней и обремененной детьми женщины. А то, видите ли, муж в командировке, детей сбыла на все каникулы родителям, а сама скорее бежит к холостяку соседу в гости. Ты ведь согласна со мной, что такие поступки подлежат глубокому осуждению.

Анфиска тихо засмеялась и ничего не ответила, так как много из всего не поняла. Но ее безумно обрадовало Сашино решение. Анфисе совершенно не хотелось покидать эту уютную квартирку, и ужасно понравилось под монотонный гул телевизора общаться с новым другом. У нее всегда было мало друзей, хотя таких бродяжек, как она сама в городе хватало. Были во дворе такие, с кем она делилась впечатлениями и проблемами, играла в разные игры, но с ними не так интересно и увлекательно, как с Сашей. Он не сюсюкал и не заигрывал с ней, а обращался как с равным собеседником. Затрагивал в темах любые вопросы, словно перед ним его ровесник. И хотя не всегда все было понятным, но ей очень приятно и интересно слушать и поддакивать.

Звонок в дверь вновь внес сумятицу в ее душу. Кто там еще из соперниц мог придти к Саше в гости. Анфисе совсем не хотелось никакого присутствия, кроме ее самой. А они, словно именно сегодня так срочно понадобилось в один день, когда им ни до кого нет дела, прут да прут так бессовестно. Но Саша, не обращая на ее молчаливое несогласие и немой протест, пошел открывать дверь. Он прав. Все равно ведь надо знать, кого там еще принесло. Саша, не глядя в глазок и не спрашивая через закрытую дверь, резко распахнул ее. На пороге стояла смущенная и покорная Айка с коробкой печенья в руках.

— Можно? Я была не права и хочу извиниться. Вот гостинец в знак примирения.

— Иди у Анфисы прощения проси. Обидела ты ее, а не меня. Незаслуженно и очень грубо. Какие вы, женщины, бываете жестокие и коварные, когда касается личной собственности. Она же не как не может тебе конкуренткой стать?

— Ну, ладно, я же хочу извиниться. Ты мало успел ознакомиться с внутренним строением женского пола. На мымре женился сразу, вот и не успел изучить. Поэтому так и реагируешь. А она, хоть и маленькая, но тоже собственница.

— Даже если первый опыт и неудачный случился у меня, то он не может касаться соседок. Мои ошибки — сам и спотыкаюсь. Так что, давай о моем прошлом без пошлостей. Иди, извиняйся и накрывай стол. Будем чаевничать под твой десерт.

— Хорошо, второй раз не права. Столько много в один день ты мне моралей прочел.

— Сама виновата. Слушай, Айка, давай приоденем ее приличней. У тебя чего-нибудь близко к ее размеру есть? Ну, там из нижнего белья, костюмчик, какой?

— Так у меня одни пацаны, как же мне подобрать-то? Если только пижаму ночную.

— Ой, Айка! — раздраженно воскликнул Саша. — Вот какая разница маленькой девчонке сейчас. Мне на один день до завтра-послезавтра. А потом куплю все сам для нее. Походим по магазинчикам, чего-нибудь подыщем на первое время.

— Саша, ты чего это, как Мать-Тереза? После развода на благотворительность потянуло. Нет, чтобы возрадоваться свалившейся свободе, так он нашел лишние хлопоты на свою голову. Так ты у нас скоро большой популярностью среди бродяжек обрастешь. И потянуться со всего конца города толпы страждущих.

— Опять хамишь? Никак не хочешь принять факта наличия маленькой соперницы.

— Ладно, дверь не запирай, я скоро. И никакая она мне не соперница. Мала еще.

Айка скрылась за дверью, а Анфиса испуганно и настороженно посмотрела на Сашу. Ее порадовала его защита перед этой красивой взрослой тетей Айкой, как звал ее Саша, но они настолько откровенно и громко говорили про Анфису, что у девочки слегка заклинило в мозгах от всего непонятного и таинственного.

— Она вернется? — тихо шепотом спросила Айка, ожидая подтверждения от самого Саши.

— Да, — успокоил ее Саша, и обнял за плечи. — Она сейчас извинится перед тобой за свое нетактичное поведение, а мы долго ломаться не будем и простим. Хорошо? — спросил Саша, словно констатировал факт, как уже случившийся.

Анфиса кивнула головой, а Саша включил газовую колонку и пошел набирать ванну.

— Мы тебя сейчас искупаем и приоденем. И тогда ты будешь вкусно пахнуть шампунем и весьма презентабельно смотреться. Как все хорошие домашние дети.

Когда искупанную Анфису приодели в одежду старшего сына Айки, то соседка даже слегка удивилась, словно у нее на глазах случилось волшебное превращение.

— Ну, ничего себе. Словно поменял там, в ванной ребенка. Внес одного, а вернулся с другим. Теперь и в самом деле есть к кому приревновать. Красавица и милашка, глаз не оторвать.

Анфиса смутилась от такой откровенности и зарделась от счастья. Столько много значимых событий в один день, что она их просто не успевала усваивать. Оттого-то и кружилась голова, потому как негативные характеристики так быстро сменялись на похвалы. Ей захотелось как-то ответить, но слезный комок в горле препятствовал прохождению слов, и она отвернулась, чтобы не выдать свои истинные чувства.

— Слушай, Саша! — воскликнула Айка. — Вот сейчас если ее постричь, так она копия станет, как мой старший пацан. Один в один. А он весь в меня, потому и такой красавец. Вот с этим, пожалуйста, не спорь. Самой себе я цену знаю.

— По-поводу красоты я спорить не стану, поскольку здесь прозвучал комплимент и в адрес Анфисы, но на ошибку укажу. Ты увидела знакомую одежду, вот и возникли ассоциации. А Анфиска в этом костюмчике все равно симпатичная девушка.

— Анфиса, — спросила Айка. — А ты с моим сыном случайно не в одной школе учишься?

— Нет, — ответил за девочку Саша. — Она в пятой. Они даже не в одном дворе играют.

— Ну, с этим-то ясно, у нас во дворе я бы ее запомнила. Слушай, Саша, а пижаму, зачем я принесла? Разве она не пойдет домой? У тебя на ночь останется? — удивленно спросила Айка, неожиданно понимая, что Саша и не думает выпроваживать ребенка. Куда ни шло, просто позаботиться, а тут еще с приютом.

— Что тебя так удивляет?

— У нее же дома могут родители ждать, волноваться. А ты оставляешь на ночлег.

— Пьяный отец да злая бабка. Никому она особо в своем доме и не нужна. Она здесь мне нужна. Мы с ней встретились именно в этот миг, как два покинутых одиночества. Потому и не хотим расставаться никогда. Правда, Анфиска?

Все же предательская слеза выкатилась из одного глаза и щекотно покатилась по щеке. Ничего иного не могла ответить девочка, как только не ухватиться за руку своего друга и прижаться к ней мокрой щекой.

— Слушай, Анфиса! — отвлек ее новым вопросом от переполненных нахлынувших чувств Саша. — А не хочешь, ли поехать со мной в отпуск? Мне лично такая идея нравится.

Саша и сам не понял, как этот вопрос вырвался из его уст. Он еще и представить не мог выполнение такой задумки. Но, наблюдая за настроением ребенка и ее тягу к нему, Саше не захотелось расставаться с этим симпатичным преданным и добрым ребенком. Неужели он теперь сумеет расстаться, зная и вспоминая, как она будет беспомощно бродить по закоулкам этого южного города и собирать баранки, кем-то надкусанные, и никому уже не нужные.

— Как это? — удивилась Анфиса, еще никак не способная понять вопроса Саши. И слова какие-то незнакомые. Она еще никогда никуда не ездила и не знает, что это такое за отпуск.

— Понимаешь, Анфиска, отпуск — это каникулы для взрослых, как и у вас бывают.

— А мне ведь в школу послезавтра нужно. Кто же мне разрешит каникулы?

— Это не очень важно. Возле моей мамы есть большая школа. Я тебя туда определю, будешь там учиться. И мама рада будет. Ей так же одиноко живется. Вот мы три одиночества и создадим свою большую и крепкую семью. Ты будешь моей младшей сестренкой. Тогда для мамы дочкой и помощницей по дому.

— А вернемся когда?

— Никогда. Нам здесь совсем делать нечего.

Айбахор слегка побледнела. Она успела прикипеть к молодому соседу, понимая бесперспективность, но надеясь на регулярные тайные, но сладкие встречи, а он вот так хладнокровно и безжалостно обрубил все ее надежды и мечтания.

— Ты насовсем уезжаешь?

— Да, навсегда и насовсем. Мне в этом городе больше нечего делать и ничего не держит. А разве я тебе свои проблемы не рассказал? Меня после такого падения с засыпанием работать здесь не разрешат, а в наземные службы ради непонятных благ оставаться нет резона. Дома как раз новый отряд вертолетчиков организовывается. Так что, там я нужен и востребованный.

— А я? — как-то потерянно и совершенно бессмысленно спросила Айка, понимая глупость и ненужность этого вопроса. Просто не хотелось от сердца отрывать.

— Айка, вот мне отвечать, или скромно промолчать? — стараясь смягчить удар, спросил Саша.

— Но ведь тебе ребенка никто никогда не отдаст. Разве можно увозить без спроса?

— А я спрошу. И почему-то уверен, что не встречу особого противостояния. Как я понял Анфиску, то в ее доме она совершенно не желанна и невостребованная. Пьяный отец даже не заметит пропажи, а злая бабка только спасибо мне скажет.

Анфиска, уже согласная ехать с новым другом хоть на край света, с волнением и затаенным страхом смотрела на Сашу и соседку, слушая и стараясь уловить смысл их доводов. Дома она абсолютно не нужна им обоим. И всегда слышит от бабки грубые проклятия и слова негодования по поводу лишнего рта и пропойцы отца, словно это вовсе и не ее сынок. А во всем теперь виновата Анфиса.

— Анфиса, чего молчишь, помогай защищаться от Айки. Ты согласна стать моей младшей сестренкой? Мы вместе поедем с тобой в отпуск навсегда?

— Да! — тихо сказала она, и уже не смогла сдержать поток слез, уткнувшись мокрым лицом в Сашину грудь.

— Вот ее ответ и будем считать главным аргументом в этом решении партии и правительства.

— Какой ты, все же, придурок, Саша! — качала головой Айбахор. — С таким трудом приобрел долгожданную свободу, холостяцкую жизнь. Ну, и радуйся! Так не сидится на одном месте, колется, видите ли, ему. Пошел искать приключения, нашел себе бродяжку на помойке, вот и возрадовался счастью неписаному.

— Неправда, мы вместе нашли друг друга, — категорично заявил Саша, подхватывая ребенка на руки и, убаюкивая, понес в кровать. — Спи, ребенок, у тебя теперь нянька нашелся. Завтра дел нам предстоит массу сделать: и билет покупать, и к твоим родным попрощаться и нужные документы у них забрать. А еще в школу зайдем. Нам там надо всякие справки и бумаги подписать.

— Саша, — шепотом спросила Анфиска, когда Саша укрыл ее одеялом и погасил свет.

— Ну?

— А когда я вырасту, то мы с тобой поженимся? Ты не будешь раньше жениться?

— Я не хочу тебе заранее обещать, так как еще не знаю, да и лет ждать много придется. Тебе еще много подрасти нужно, а я к этому времени совсем состарюсь. Вот зачем тогда тебе нужен будет дряхлый старичок, когда твои женихи созреют?

— Нет, Саша, ты мне всегда нужен будешь. Я тебя буду любить, и ждать всю жизнь.

Саша поцеловал ребенка в щеку и, пожелав спокойной ночи, вернулся к Айке, которая стояла в дверном проеме спальни и слушала этот малолетний, как ей показалось, бред. Она смотрела на Сашу вытаращенными от удивления глазами.

— И ты все это всерьез? Вас сейчас слушала, как радиопередачу из психушки.

— Айка, ты о чем?

— Обо всем. И даже об обещании любить тебя всю жизнь. Это же надо такой малявке слова еще про любовь говорить. Не каждый взрослый сумеет. А вообще, Саша, не обращай на мои слова внимания. Это все от психа. Злюсь на себя, вот и срываюсь на вас. Завидки берут, глядя на тебя с Анфиской. Ты вот спасаешь совершенно чужого тебе ребенка от пьяных и злых родственников. И сразу, какую преданную любовь схлопотал. Она ведь искренне все говорила, от души, от сердца. И ты не выпендриваешься, не рисуешься. Еще не научился притворяться. А я вот ни себе самой, ни детям помочь не могу. Он совсем не злой, даже, когда пьяный в дымину. Как им объяснить, что папа плохой?

— Ты хочешь совета или сочувствия? — спросил Саша, присаживаясь рядом.

— Слушателя. Все равно, ничего предпринимать не стану. Так и будем жить с рогами и водкой. Я ему их наставлять и тихо плакать в подушку, страдая за потерянную молодость, а он помаленьку спиваться и пропадать. Ты же мне все равно сочувствовать не собираешься. Вон, Анфиску пожалел, пригрел, накормил, одел и надеждой в будущее обогрел. Она сразу и в любви призналась.

— Ребенку, Айка, очень нужна наша, взрослая любовь, — не согласился с нытьем Айки Саша. — А потом уже все остальное: и еда, и одежда. Но в первую очередь семейный уют. Чтобы ребенок вырос добрым и отзывчивым, так ему самому нужно испытать и услышать признания в любви. Ежедневно, чтобы не разувериться и сохранить в своем сознании, когда повзрослеет и захочет сам любить. Особенно девчонкам надо по нескольку раз в день признаваться в любви.

— Так и родил бы себе, раз такой любвеобильный к детям. Чего тянули с Райкой?

— Проблема у нее с такой способностью. В молодости перестаралась в заботах о своих радостях. Теперь навек себя лишила возможностей иметь детей.

— Ой, ужас! — искренне взволновалась Айка. — А я и духом не ведала про то.

— И, слава богу. Но только Анфиска вовсе и не первая встречная. Я не знаю, как это объяснить, но встречается у людей такой электрический разряд. Вот идут навстречу друг другу чужие незнакомые люди, а между ними как шандарахнет. И все. С этой минуты они уже связаны этой химической и физической силой между собой. Не разорвать. Вот такое и случилось между Анфиской и мной. А если хочешь позавидовать и получить такой же заряд, то разберись сначала в самой себе и поставь вопрос ребром перед мужем. Они, дети, любят его, пока маленькие, и он их может чем-то заинтересовать. Но очень скоро за постоянный свинский вид возненавидят всеми фибрами души. Но гораздо страшнее будет, если эта ненависть волной и тебя зацепит. Ты им такого папку подсунула, так и изволь нести ответственность совместно. И не удивляйся, когда все три сына начнут пить вместе с отцом. Тогда от всех разом побежишь.

— Какой ты нежный, Сашенька. Такие славные ужасы моего будущего нарисовал, что хоть сейчас иди в арык, да камнем вглубь. Все вы пьете много. Но мой хоть не дерется, не орет. А вокруг еще страшней много крат. Начну швыряться мужьями налево направо, так совсем одна останусь. Лучше будет?

— А я и не советовал тебе разбрасываться. Воспитанием займись. Но не грубостями, а нежными и ласковыми словами и деяниями. Со мной-то, сама добродетель.

— Да, приласкал. Теперь и сама не знаю, что делать. Хоть и от тебя беги. Но не в силах. Вот уедешь насовсем, тогда и займусь семейным перевоспитанием. Все равно пока некого, в командировке сидит. А от тебя сама отрываться не хочу.

— Вот и не жалуйся. Любите вы, бабы, свой блуд оправдывать трудностями собственного быта. Не желаете признаться в личном грехопадении.

12. ПОБЕГ ЧЕРЕЗ ГАЛАКТИКУ

Войэр сидел пристегнутым в кресле в своей закрытой наглухо комнате. К станции пристыковался очередной корабль для выполнения мелких профилактических работ, дозаправки и дозагрузки продуктами обеспечения жизнедеятельности. До окончания ремонта и расстыковки гостей крепкие захваты не выпустят его из плена. Но он и не стремился к свободе, отчетливо осознавая бесполезность глупых попыток и их полную бессмысленность в их положении.

Куда можно деться из этой станции? Даже если случится чудо и произойдет ряд благоприятных событий и обстоятельств, позволяющих взлет и полет в любом направлении, то вряд ли их кто-нибудь где-нибудь ждет. А это снова бессмысленные скитания, охота, как на диких зверей, с окончательным отловом и пленением. Далее допустимо, учитывая их повышенную агрессивность, что суд примет решение об их нейтрализации, что на понятном языке означает смерть.

Пока в их безопасности и отсутствии агрессии никто не сомневается. Вот потому к ним особой строгости не проявляется. И изолируют их от прилетных экипажей, чтобы не создавать претендентов и даже замыслов к побегу. И от возможных всплесков ненависти. Пока в их предсказуемость никто не хочет поверить. Слишком много невинной крови пролили они за свою короткую жизнь.

Но, как понимал Войэр, за их жизни волнуются и заботятся не из-за сердечного отношения к их личностям. Центру необходимо любыми средствами выяснить главную причину гибели Звана. Войэр уже давно разобрался в психическом и физическом состоянии своих товарищей. Они получили незначительную дозу ядовитого газа желтой кометы, но свидетелями ее взрыва и распространения облака не были. Так уж случилось, что все четверо оказались под землей или под водой. Просто выполняли в тот момент свои работы.

Однако той дозы яда им хватило для частичного повреждения нервной системы и психики, чтобы отклониться от нормы человеческого состояния. Видно, что вынырнули на поверхность немного рановато, когда еще концентрация газа была довольно-таки велика и опасна. Случилось половинчатое отравление. Малое для полного озверения и превращения в зомби, но достаточное для неадекватного восприятия действительности. Человеки с повышенным расстройством нервной системы. Тяжелобольные, лечение которых возможно, но при постановке верного диагноза. Такое в этой обстановке труднодоступно.

Войэру же удалось полностью избежать контакта с тем ядовитым облаком. Но он единственный выживший разумом и телом в этой катастрофе. И если бы у них хватило ума расспросить и пообщаться на человеческом языке и с человеческим пониманием, то они могли бы давно уже поставить диагноз болезни и апокалипсиса целой планеты. Но Войэр заразился недоверием и неверием. Его молодой, еще не сформировавшийся и неокрепший, организм поразило последствие того взрыва. Он стал жертвой этой бессмысленной резни.

Пять лет скитаний и борьбы за выживание смирили его с неизбежностью смерти в полном одиночестве и забвении. Он полностью разучился говорить, так как ему некому и нечего было сказать. А с самим собой болтать для поддержания навыков речи, чтобы не превратиться в бессловесную скотину, считал излишним. Не видел в этом смысла, поскольку понимал безысходность и беспросветность в этом тупом и никчемном существовании ради самого существования.

Войэр понял свою заброшенность в этом погибшем мире и стремился к скорейшей своей гибели. Но он не допускал никакого самоубийства, а принять смерть от рук этих безмозглых тварей, которых уже научился легко и равнодушно убивать, считал унизительным и противным. Вот если только гибель в настоящем мужском поединке, сражении с воинами. А такое уже невозможно из-за отсутствия на этой разгромленной планете иных субъектов, кроме зомби.

И вот, когда на его пути возникли существа в защитных космических костюмах, он вдруг несказанно обрадовался, восприняв их, как избавление от многолетних кошмаров и окончание его бесплодных скитаний. Наконец-то Центр вспомнил об этой планете и осмелился прислать экспедицию, чтобы наяву убедиться в страшных последствиях космической катастрофы. А эти явились сюда, чтобы спасти его. Он радостно бросился к ним навстречу, чтобы выразить свои чувства, но те неожиданно повели себя странно и агрессивно, набросив на него плотную прочную сетку, ослепили, оглушили и обездвижили.

Ему хотелось кричать и плакать от досады, громко и внятно объяснить их ошибку. И только сейчас он понял, как был неправ, что отказался в свое время тренировать речь, разговаривая с самим собой. Тем самым он разучился говорить вообще, и не сумел произнести даже простые слова, которыми сейчас можно было сказать о себе своим спасителям. Доказать, что он совсем не похож на тех, в которые превратились все жители погибшей планеты.

Поначалу, успокоившись, Войэр решил попозже, когда они немного успокоятся и поймут свою ошибку сами, каким-нибудь способом сумеет объяснить им, кто он, и что из себя представляет. Он ведь и разговаривать научится. Не сразу, не так скоро, но не насовсем же превратился в немое существо. Не словом, так через приборы, через компьютер. Да какая разница, как! Его просто немного надо попробовать понять и пообщаться, как с человеком, а не со скотом.

Но его долго держали взаперти, в клетке, потом изучали, словно подопытный образец для исследования, пичкали какими-то сонными успокоительными препаратами. Потом было жесткое решение комиссии. Он так и не сумел доказать им, что остался среди этого мертвого звериного царства человеком. Им или не хотелось, слушать этого молодого непонятного парня, или не могли принять такого положения, что еще могло сохраниться что-то правильное и понятное среди всего этого хаоса. А может проще записать в общую строку и списать заедино со всеми?

Потом после отчаяния пришла ненависть, злость на своих спасителей, а затем безразличие и апатия. Ему уже не хотелось даже пытаться общаться и искать общий язык с ними. Они презирали его, считая обезумившим и одичавшим зверем. Он ответит им взаимностью. И даже с неким злорадством наблюдал их неумелые попытки поисков причины катастрофы. Пусть теперь сами, и какими хотят методами изучают и анализируют. А он порадуется их ошибкам.

Злорадство еще подстрекала мысль, что он понял простую истину. Когда уже столкнулся со своими сокамерниками, то после общения выявил интересное и любопытное открытие. Даже два. Во-первых, он понял истинную причину такого неприемлемого отношения к его обиженной персоне членов комиссии. Те четверо попались в их плен в числе первых. И уже о Войэре и о его психики судили по их поведению, считая таким же опасным зверем, не способным к диалогу и пониманию.

А во-вторых, он единственный из выживших после этого апокалипсиса, кто владеет информацией об истинной причине трагедии. Но у него уже пропало желание объясняться с ними и разговаривать на любые темы. Не хотели сразу понять и принять таким, как есть, так пусть и ломают свои мозги. Он им не помощник. В нем еще сохранились такие чувства, как самоуважение и себялюбие. А еще гордость, которая должна переболеть, прежде чем задуматься о прощении.

Постепенно, общаясь с сокамерниками, или, как он решил их называть, друзьями по несчастью, он научился говорить, внимательно слушать и вступать в дискуссии. Им проще. Они не были свидетелями самой катастрофы и не успели понять причин трагедии планеты и своего сумасшествия. Они просто одичали, озверели, разучились контролировать эмоции, когда тело опережает разум. И сейчас во всех своих бедах винили управление планеты, считая, что те допустили грубую ошибку или просчет в каком-либо эксперименте.

Сначала на Войэра давило знание истинного виновника — той желтой кометы с ее ядовитым газом. Но доводить до сведения и объясняться перед товарищами не хотелось. Скорее всего, понимал бессмысленность такого шага, если не опасность. Еще неизвестно, как они отреагируют на эту информацию. А вдруг не поймут, да еще примут за личное оскорбление признание их свихнутыми. Пусть уж все протекает, как оно есть. Тем более, что после пяти лет скитаний среди разрушения и кровавых разборок, сейчас жизнь приобрела некий определенный смысл. У него есть дело и мирные собеседники.

Мирные они по иным причинам, что у Войэра. Если бы не постоянные препараты в воде и пищи, то трудно предугадать бы последствия их психики. И не только с ним, но и самими собой, скорее всего, уже разделались бы. Они и живы лишь потому, что бродили по мертвой планете врозь. И все пятеро встретились впервые уже здесь. Здесь и познакомились, и немного рассказали о себе, чтобы общение стало хоть немного приятным и желанным после длительных молчаний.

Войэр не просто догадывался, но и уже понимал и знал, что Центр Управления постоянно контролирует их с места своего постоянного базирования. Каждое движение, слово, шаг, кроме мыслей. Поэтому, находясь в одиночестве в своей комнате, он иногда хотел признаться им в своих истинных чувствах, сообщить хозяевам правду о трагедии на Зване. Но, вспоминая свои первые попытки и их пренебрежения к нему, как к личности, этого временное желание исчезало. Обида и злость глушили благородные порывы. И здесь не спасали успокоительные препараты. Видно, что действовали они на больных. А он здоров, потому и не чувствует, как его соседи, тех изменения и успокоения.

Он сама себя загонял в тупик. Выхода нет, и он его не видит. Вот потому он сейчас даже здорово удивился впервые за долгие месяцы заключения, увидев всю четверку в своей камере без оков и без контролеров-роботов. По всем правилам они все, как и Войэр, должны были поодиночке, находится в своих комнатах-камерах пристегнутыми наглухо к креслам. Сам факт такого положения контролировался не только роботами-надзирателями и диспетчерами из Центра, но и всеми системами безопасностями, запрограммированными на данную ситуацию.

Пока не завершатся ремонтные работы, и не произойдет расстыковка очередного корабля, системы их удержания выполняют охранную функцию. Их появление в свободном положении давно зафиксировано, и сей факт, передан в Центр диспетчеру. С первой секунды, с первого несанкционированного движения. Там сразу все службы подняты по тревоге, и самое скорое через пятьсот часов на станции появятся вооруженные сотрудники службы безопасности, перед которыми стоит единственная задача — устранить ошибку в охране станции. И если ошибка не подчинится, то они просто ее нейтрализуют. А по-простому — убьют.

— Мы пришли узнать у тебя — с кем ты? С нами или против нас? — спросил Войэра Полт, в прошлой жизни выпускник школы астронавтов полетов близких орбит. То есть, специалист по полетам на малых кораблях на незначительные расстояния.

— Можно конкретных объяснений? Мне не совсем ясна ваша цель и задача. Я думаю, что у вас найдется лишняя минута для обзора своих планов, и что требуется лично от меня. Если ваши замыслы совпадут с моими, то я занимаю вашу сторону.

— Логично. Мне ход твоих мыслей нравится. Ты ведь кроме аналитики еще и программированием занимался? Просто среди нас четверых таковых нет.

— Да, кое-что еще помню. Не все выветрилось из головы. А вам все это зачем? Ведь очень скоро здесь будут бойцы спецназа. Даже быстрей, чем вы предполагаете. Они уже заметили несоответствие вашего расположения. Думаю, и замыслы разоблачили. А, стало быть, могли уже задействовать внутреннюю систему безопасности. В таком случае, на что вы рассчитываете, и что успели предпринять?

— За местный спецназ можешь не волноваться. Он давно занял нашу сторону.

— Чтобы вы не задумали, но я принимаю вашу сторону. У самого уже рвотные позывы от этих стен и жратвы. Только подскажите свои цели и введите меня в курс своих планов.

— Маур и Гали сумели заблокировать управление роботов-контролеров, — продолжил Полт. — И в данную минуту мы полностью свободны, и ничто уже нам не угрожает. Теперь только вперед, обратного хода нет. Другого шанса, поняв, на что мы способны, они уже нам не предоставят. Экипаж корабля не вооружен. Их всего пятеро, так что, сопротивление вряд ли окажут. А окажут, так только быстрее умрут. Уничтожаем их и летим в любом направлении на их корабле. Если даешь согласие, то принимаем в свою команду и освобождаем от пут.

— По-моему, я уже выражал свое мнение. Разве с первого раза не поняли и нуждаетесь в подтверждении? Одному мне в этом мире делать совершенно нечего.

— Нет, с этим все ясно. Просто хочется одного уточнения. Мы решили, что на момент побега старшим и единовластным руководителем буду я. Значит, ты должен согласиться на полное и беспрекословное подчинение. И не обсуждается.

Войэр, молча, кивнул головой, и к нему подскочил Маур, незаметными манипуляциями освобождая его от прочных и, казалось, сверхнадежных захватов.

— Экипаж убивать обязательно? — спросил он, уже почувствовав свободу и ту эйфорию предстоящего побега, которой уже охвачены были все заключенные.

— А зачем нам оставлять их в живых? Нет никакого резона, — равнодушно пожал плечами Гали.

— А убивать? — возразил Войэр. — Во-первых, они обыкновенные астронавты, не причинившие нам ни малейшего беспокойства. Точно такие же, каким был ты, Полт. А во-вторых, убийство ради спортивного интереса мне всегда претило. Пусть живут, если не мешают нам. Любое зло необходимо оправдать, чтобы остаться самим собой.

— Я им не успел в полное мере стать, — зло прошипел Полт, подписывая тем самым смертный приговор совершенно случайному экипажу залетного корабля.

— Нам много времени придется провести вместе в замкнутом пространстве без контроля над всеми нами, как роботов-контролеров, так и следящего глаза из Центра Управления, — тихо, но твердо и уверенно произнес Войэр, требующий к себе внимания и уважения. — Я не смогу делиться пищей и одним воздухом, а так же товарищеским вниманием с равнодушными убийцами.

— Ты разве мало убивал на Зване? За пять лет, поди, с большой поселок лично своими руками извел. А иначе бы не выжил. Уж мы цену жизни познали.

— Это были безмозглые твари. Животные, схожие обликом и повадками, но звери. И убивал я в битве, где им предоставлено было право на защиту. Хотя, чаще приходилось защищаться мне. А мы люди, попавшие в беду и не понятые этими глупцами из комиссии. Постараемся соответствовать такому званию. Если хотим остаться таковыми. Убивать без причины и оправдания считаю излишним.

Все переглянулись, слегка ошарашенные пафосным тоном Войэра. Как-то никому не приходило в голову признать себя не просто человеком, но и поставить себя выше этих комиссаров. С Войэра перевели взгляд на Полта, уже сомневаясь в верности его замыслов по поводу случайного экипажа. Полт немного поразмыслил, прикинул выгоду и вред дальнейшего настаивания на убийстве экипажа, и решил сдаться, соглашаясь с выводами Войэра. Зачем сориться прямо сейчас из-за пустяка, когда жизнь и смерть этих случайных людей ничего не меняет в их планах. Помешать они не способны, а информацию Центр и так сполна получил. Станция напичкана аппаратурой слежения и подслушивания.

Тем более, что без знаний и навыков Войэра, как программиста и аналитика им придется сложно. Им же надо настраивать всю систему управления на полет в какие-нибудь дали, где их служба безопасности не сумеет достать. И вообще, Полт давненько заметил сильное отличие Войэра от остальных. Его трезвый ум и расчет, рационализм в мышлениях и отрицание насилия.

— Хорошо, соглашусь с твоими доводами. Выкинем из корабля, да запрем на станции, чтобы даже охота пропала помешать нам. Ты прав. Даже если допустить неудачу, то хоть зачтется их жизнь и наш гуманизм. Все равно обратно пути заказаны, а эти, — он ткнул пальцем в потолок. — Нас слышат и видят. Никуда от них не деться, Маур не нашел доступа к подслушке. И очень скоро направление определят, и в погоню своих псов отправят. Но у нас есть тот запас времени, который мы и хотим использовать с пользой для побега вдаль.

— А экипаж успел хоть устранить все свои неполадки? — спросил Войэр. — На что мы можем рассчитывать? Насколько я успел понять, корабль средней дальности и не очень скоростной. В любом случае, пока будем добираться до любой точке, они успеют не только предупредить всех по пути нашего следования, но вполне и догнать. Так что, без торжественной встречи никак не обойтись.

— У тебя есть умнее предложения, чем этот пустопорожний треп? — зло спросил Маур, раздосадованный нарисованным бесперспективным бегством. А ведь вся эта затея провернулась только благодаря его смекалки. Получается, что радовался и гордился своим успехом преждевременно. В любом случае тупик. — Я свою жизнь заканчивать в этой вонючей тюрьме не намерен.

— Не такая уж она и смердящая. А хоть и затоскуешь — обратной дороги у нас нет, — усмехнулся Гали, для которого успех не главное. Ему требуется сам побег, чтобы размять ноги и получить впечатления. — Механизм не имеет обратного хода. Теперь мы можем двигаться лишь вперед. И хватит мозги себе мусором засорять. Нельзя ли по дороге разобраться с маршрутом дальнейшего следования?

— Нельзя, — категорично заявил Полт. — Понесемся с максимальным ускорением, чтобы успеть оторваться от их взоров. А это без летаргии недопустимо. Так что, маршрут и конечный пункт мы должны определить только сейчас.

— Зван. Единственный наш шанс. И не только потому, что мы там недоступны. Просто они еще много лет туда не сунуться, пока не сумеют определить причину и субъект, вызвавший эту катастрофу, — предложил Войэр. — Я думаю, что у них даже желания не возникнет преследовать нас. Мы на Зване не представляем для их опасности. И еще не на один десяток лет, которые что-нибудь переменят или в их сознании, или в нашем. А она для нас родная и знакомая. Ни в какой любой точке, доступной для наших возможностей, нас с цветами не встретят.

— Слушай, а ведь мы и сами не знаем, что за хрень приключилась на этом Зване. А будет ли хуже или лучше, но, в самом деле, плевать. Эй вы, отстаньте от нас! — крикнул Полт в потолок. — Мы ни хрена не знаем, так что, дайте вы нам дожить свои жизни. Не так уж много ждать осталось. Не нарывайтесь на войну. А будете нос совать, так посшибаем пушкой. Она исправна, и на многих хватит.

— Полт, ну на кой нам эта дохлая планета? Там даже баб нету, не говоря уже о простых людишках. Мы там оказались последними, — попробовал возразить Крош.

— Войэр, а в самом деле, какого мы забыли на этом Зване? — спросил Полт.

— Если уж быть честным до конца, то меньше всего бы мне хотелось провести остатки жизни в вашей компании на корабле, где даже возможности уединиться не будет. Дерьмовая перспектива. Уж лучше тогда остаться здесь со своей отдельной камерой, — печально изложил свои искренние мысли Войэр.

— А если захватить какую-нибудь колонию? — с воинственным энтузиазмом предложил Гали.

— На себя посмотри, — иронично усмехнулся Войэр. — Какие вы к дьяволу воины. Я прошу воспринимать мои слова без излишних эмоций. Конечно, обидно слушать о себе правду, но вы лишь то, что сотворил с вами Зван. Злости, ненависти, ярости многовато, но это не то оружие, с каким встретит нас самая маленькая колония. Отбросим преследования и желания уничтожить нас Центром. Но уж встретить и противостоять нашей пукалки у любого колонистского поселения найдется чем. Так что, кроме Звана, и то, если они позволят нам эту дикую землю для проживания остатков своей жизни, ничего реального предложить не могу. Но я не буду настаивать, пока не услышу мнения остальных. Только сразу предупреждаю, что полет в летаргии может завершиться банальным пленением. Тепленьких повяжут, как беспомощных котят.

— Так на кой нам этот сон? Полетели в нормальном режиме. Хоть ответить сумеем, — возмутился Крош. — Разве столь уж необходима нам эта летаргия?

— Еще раньше собьют, — констатировал, как факт, Полт. — А в режиме бодрствования никто не выдержит ускорения. Надеюсь, что сможем оторваться на безопасное расстояние. А там уже все зависит от их желания. Захотят, не захотят, если посчитают через чур хлопотным. Я бы на их месте зазря не тратился на нас. Тем более, что уже никакого интереса для них мы не будем представлять.

Они еще пару часов спорили, выясняли позиции каждого, отношение к самому побегу, к жизни на Зване, вносили нелепые предложения, но Войэр видел в их диспуте спор отморозков, которых уже тянуло на безрассудные боевые приключения с невероятными захватами и покорениями. На умные рассуждения мозгов не хватало. Эмоции глушили разум. Войэр уже с радостью остался бы на станции, так как уже сомневался в своем поведении неприятия хозяев. У него только сейчас возникло желание поведать всему миру о трагедии на Зване. Ведь он единственный обладатель этой правдивой информации.

Однако он понимал и то, что ходы для отступления закрыты прочно. Они уже не оставят его в живых. Но почему-то о своей безопасности в данную минуту он думал меньше всего. А отправлять их одних считал наиболее опасным. Дров наломают, и крови успеют перед собственной смертью пролить море. Только трезвым разумом можно понимать, что преследовать их будут в любом случае и обязательно. Они всегда будут опасны для цивилизации в любой точке галактики, на любой, даже мертвой планете, такая, как Зван.

На корабле стоит мощная гравитационная пушка, способная превратить в пустыню любую планету. Правда, цивилизация приложит максимум усилий, чтобы не допустить ее применения, но это можно лишь ценой их жизни. Уж человечество владеет защитой и от этого оружия. И причем их будут ждать задолго в любой доступной точке. Радиоволны им не обогнать даже при максимальном губительном ускорении. Хорошо, хоть Полт понимает это.

— Мы может, не будем время терять на базар, а делом займемся? — охладил Войэр жаркие споры бывших сокамерников, которые теперь на долгое время становятся его товарищами и соседями по койке и соратниками по делу.

Войэр окончательно рубил пути отступления. Он становится их сообщниками, и таким же опасным для общества, как и они. Они пришибут его в запале, если он, хоть попытается намекнуть о том, что передумал и возвращается в свою камеру.

— Полетели. Зван, так Зван. При подлете уточним дальнейшие свои действия, — скомандовал Полт, решившись наконец-то взять руководство кампании в свои руки.

И операция по захвату межзвездного корабля началась. Экипаж уже давно был заблокирован в столовой. Он не могли понять причины, но догадывались, что произошло нечто неординарное. На банальную неисправность не смахивало. Полт хотел сам войти к ним и объяснить сложившуюся ситуацию, но Войэр предложил свои услуги, сославшись на нужность командира в данную минуту на корабле и готовить побег, а не болтать с пленниками. Полт не спорил, ему позиция Войэра нравилась. И тот факт, что он акцентирует внимание всех на главенствующую и руководящую роль Полта над всеми в этой операции.

Войэр вошел к пленникам один, дождавшись, когда рядом не оказалось ни одного из его товарищей. Астронавты хотели наброситься на него с вопросами о причине такой непредвиденной задержки, но Войэр вкратце обрисовал ситуацию, предупредив об опасности любой попытки противостоять им. Затем подошел к командиру и вручил ему маленький чип, приложив палец к губам, с просьбой никак не реагировать на этот жест. Затем тихим шепотом добавил:

— Прошу передай им, что я оставался человеком, но не смог убедить их в этом. В чипе вся правда о катастрофе на Зване. Я убедил их оставить вас в живых, оставьте и мне этот шанс. Я уведу их за тысячи лет от разумной цивилизации. Если сочтут нужным убить, так я не стану винить их. Но я сделаю все, чтобы они не представляли никакой опасности для человечества. Прощай, все остальное в чипе.

Командир пытался что-то сказать, но Войэр жестом просил молчать.

Руководил стартом Полт. У него все-таки был небольшой опыт вождения кораблей до катастрофы на Зване. На меньших, чем этот, и с иными параметрами. Но и это что-то значило, поскольку у других и такого опыта не было. Тем более, что на тех, что приходилось ему осваивать, в основном превалировали ручные и полуавтоматические схемы. А здесь уже на сто процентов все управление автоматизировано. Пилоту остается лишь вносить в компьютер параметры.

Войэр хотел занять кресло с пультом установки и регулирования летаргией, то есть, силой и продолжительностью летаргического сна. Он одобрял решение Полта выполнить полет до самого Звана во сне. Во-первых, с целью безопасного разгона скорости, а во-вторых, прожить срок полета в замкнутом пространстве с отморозками без успокоительных препаратов опасно для жизни и самого полета. В таком случае можно было даже и не затевать сам побег. Войэр высказал эту мысль Полту, и тот согласился, что изоляция им необходима.

— Это еще, почему мы должны бояться друг другу? — не соглашался с таким мнением Гали.

— А мне кажется, что Войэр задумал какую-то провокацию, — засомневался Муар, недовольный таким негласным союзом Полта с Войэром. — С какой стати нам нужна эта сонная изоляция. Да еще под контролем Войэра. Может, хватит на период разгона? Хватило и так этого многолетнего одиночества.

— Придурок, заткнись, — вступился за Войэра Крош. — Вот именно, что столько лет врозь. Он умно говорит. Никто из нас не выдержит такого срока в замкнутом пространстве в близком контакте между собой. Вот сядем на Зване, тогда и будем решать, с кем и как находиться. Зачем же рисковать напрасно?

— Все, хватит базар. Мы уже несколько часов пробыли вместе, а уже готовы порвать друг друга на куски. Раз мы взяли Войэра, так будем доверять ему во всем, как самим себе, — Полт решил взять, наконец, бразды правления в свои руки с первой минуты старта. — И на кой хрен вам смотреть на наши рожи все эти годы полета? Я понимаю, что когда-нибудь и привыкнем, но не нужны эти глупые риски. Вы же не согласитесь потом на дополнительный сон? И куда вас потом девать с корабля? Будем наконец-то рассуждать хоть, немного, обдуманно.

— Тогда пусть за пультом сидит Крош. Кстати, у него и специальность соответствующая, — продолжал кипятиться Гали. — Мы так легко вручаем свои жизни ему, словно они нам самим не очень дороги. Что мы о нем знаем вообще?

— Мы или верим друг другу, или остаемся здесь и никуда не летим. Почему вы не хотите понять простой истины, что лишь ему и можно довериться полностью! — громко рыкнул на всех Полт. — Да, я верю сейчас только ему одному. Поясняю. Войэр хоть и моложе всех нас, но, я насколько понял, что его мозги меньше пострадали от той катастрофы на Зване. Это сильно заметно в сравнении с вами.

— Это с чего ты взял? — взорвался Муар. — Хочешь сказать, что он единственный умник среди нас? Не много ли на себя берешь, Полт? Лично я сомневаюсь.

— Потому что ты отморозок, каким и до катастрофы был. Я сам не пойму причину собственной метаморфозы, но чувствую, что нечто неординарное случилось на Зване, которое не зацепило Войэра. Нас заразило, переломило, а он как-то уцелел.

— Вот и спросим у него, что и почему случилось это только с нами? — предложил Гали.

— Ответил бы, если бы знал, но он, же и этим из комиссии ничего не говорит. Но тебе отвечу я причину своего доверия. Он самый молодой из нас и из малоопытных. В том смысле, что не соображает в вождении и в самой аэронавтики. И он проснется один из первых, поскольку сидит на пульте. И я стопроцентно уверен, что он обязательно разбудит хотя бы меня, поскольку не сумеет без моей помощи посадить корабль на Зване. Тебе, Войэр, не приходилось управлять?

— Нет, у нас в ВУЗе не было таких специальностей. Только обслуживание.

— И кого мы обслуживали там? — усмехнулся Гали. — Случаем, не женщин ли?

— Нет. Программное управление и аналитика. Мы в основном занимались составлением программ. В последние два года в основном разработкой интеллектуальных роботов.

— А это что за гадость такая? — спросил Крош. — Они бывают и умные, что ли?

— Если по-простому, то эта программа предусматривала внедрение интеллекта на расстояние с орбиты планеты, — пытался пояснить Войэр. — Летающие иглы.

— Мне приходилось слышать о них, — вспомнил Гали. — Как раз при обследовании одной дикой планеты недалеко от Звана. Просто я не знал о них еще ничего, но эффект, как говорят, потрясающий. Твой интеллект внедряют в робота, а ощущение, что сам сидишь в нем. Словно некое раздвоение личности.

— Ну, ни хрена себе, шуточки! — удивился Муар. — Ничего подобного даже слышать не приходилось. А если пришибить этого робота, то кто тогда коньки отбросит?

— При ликвидации робота возникает ощущение потери близкого родственника. А вот обратного действия еще никто не испытывал. Но это все слова других.

— Коню понятно, что не испытывал. Тогда и рассказать не кому было бы, — усмехнулся Муар.

— Вот потому нашим сном будет управлять Войэр. Остальным я сам пока не могу довериться. Каждый из вас в состоянии самостоятельно посадить корабль. А вдруг какая-нибудь подлая мысль за годы сна втемяшится в ваши мозги, и вы захотите избавиться сразу от всех, — закончил свою мысль Полт, давая понять, что решение окончательное, и больше никаких версий он принимать не намерен.

Гали зло глянул на Полта.

— А почему ты так думаешь, что его излишняя доброта и жалость к нам подтолкнет его к побудке?

— Ты что, до сих пор не допер? Он не владеет пилотированием. И для посадки вынужден будет будить меня. А я уж сам подумаю о вашей дальнейшей судьбе. И все на этом, просьба всех заткнуться. Кто дрожит, так может занять кресло бодрствования.

— Ха! — усмехнулся Муар. — Лучше сдохнуть во сне. А то, если выдержу перегрузки, то уж лицезрение ваших рож на протяжении всего полета вряд ли.

— Тогда по коням. Старт через десять минут. Войэр, ты пользовался летаргией? — спросил Полт.

— Откуда. Практические занятия программой не предусмотрены. А в теорию я не вникал. Считал как-то без надобности. А вживую не приходилось встречать, — слукавил Войэр, притворяясь профаном и новичком в этой области.

Он отлично знал конструкцию и действие этого аппарата, поскольку не один год изучал его. Не будет же Войэр сейчас этим отморозкам рассказывать такие эпизоды своего детства, как увлечение аэронавтикой с посещением городского аэроклуба юных астронавтов. Ему не пришлось выполнять практические межпланетные полеты, но вокруг Звана и многочасовые тренировки на тренажерах даром не прошли. Уже окинув лишь взглядом корабль, он чувствовал способным управлять им, как на взлете, так и при посадке.

— Муар, установи ему режим и время сна. И вкратце объясни правила выхода экипажа из летаргии. Ставь режим на автомат, но хоть кнопки покажи, чтобы сумел правильную нажать, если потребуется его вмешательство. Остальные сели в позу старта. Объявляю готовность к побегу на Зван номер один.

Муар подошел к Войэру, помог закрепиться в стартовом кресле, установив его в режим повышенных перегрузок, и настроил компьютер летаргии на срок полета до Звана. Затем вкратце рассказал правила пользованием инструкции по выходу экипажа из состояния длительного летаргического сна. Инструкция так и звучит, как методы расконсервации экипажа. Инструкция довольно-таки подробная для тех, кто владеет грамотой, но Муару хотелось лишний раз убедиться, что он внятно и четко сумел сформулировать Войэру его первые действия при пробуждении.

Ведь от его первых шагов зависит не только его самого жизнь, но и всех их, так как проснуться уже остальным можно лишь по команде именно с этого пульта. Это время давалось диспетчеру, так называлась должность на этом кресле, устранить непредвиденности, произошедшие во время длительного сна. А вдруг в самой системе произошел сбой. И тогда пробуждение экипажа опасно для их жизни.

Войэр слушал внимательно и с интересом, словно все это ему было в новинку, согласно кивал головой и с видом новичка задавал простенькие вопросы для уточнений. Но в его голове созрел давно уже свой иной план. Не видать им Звана. И предлагал он им его, лишь как самый простой план, возможный в сложившейся обстановке. Иначе они бы затеяли длительный спор, вполне способный закончиться бойней. У этих отморозков в действительности произошло полное заклинивание мозгов. Им могут позволить лишь только взлет.

Возможно, Центр им разрешит долететь и до Звана. Устраивать погоню и начинать боевые действия со спящими угонщиками им ни к чему по моральным соображениям. Да и по экономическим так же. Никто их преследовать не будет еще потому, что любая орбита планеты оборудована достаточными средствами защиты. И служба безопасности Звана уже, поди, предупреждена о намерении беглецов. Хотя Войэр допускает, что они поверят ему и позволят беспрепятственно покинуть эту станцию. Тем более, что он передал с тем экипажем свои предположения по поводу катастрофической гибели Звана.

Но об этом Войэр думал меньше всего. Ему сейчас все было безразлично. Он сделал свой выбор, сообщил посланникам цивилизации свои знания, владельцем которых стал по стечению обстоятельства он единственным на все человечество. Он уводит этих отморозков на самое безопасное расстояние. Неужели за все эти добрые дела они не позволят ему довести до логического конца свой выбор. Его дар достоин того, чтобы выпустить их за пределы доступного.

Но в мозгах Полта и его команды настолько завышенная самоуверенность в свои возможности и оружия на корабле, что пытаться объяснить свои замыслы не имеет смысла. Видно, все же сильную порцию газа успели схватить они. Меньшую дозу, для полного превращения в зомби, но достаточную, чтобы хватило ума слушать и прислушиваться к иному мнению. Лишь у Полта еще иногда проступали просветления задумчивости. Но это лишь секундные и скоропроходящие. Однако и эти секунды показывали возможное излечение. Зря он затеял побег.

Можно было бы после продолжительных дискуссий убедить хотя бы Полта, что никогда не допустит цивилизация длительного простоя такой замечательной планеты, как Зван. А уж получив информацию от Войэра, то уж к их подлету там буду трудиться не только инспектора и комиссии, но уже и простые исследователи и строители. Планета приступает к новому освоению своей старой планеты. И это факт, который совершенно не допускает появления в ее границах таких больных и опасных отморозков, вышедших из-под контроля.

Сразу же после включения Полтом старта Муар Гали и Крош прикрыли глаза в готовности к взлету и длительному сну. Они уже предчувствовали и ожидали многолетнее сновидение, тем более, что в их обязанности только эта процедура и входила. Никаких иных дел у них не было, поэтому и позволили себе наконец-то расслабиться. А Войэр в момент вибрации и набора оборотов стартовых двигателей бросил настороженный взгляд в сторону товарищей и вернул на компьютере время летаргии, добавив к начальному старту несколько нулей, что даже сам не мог представить тот срок, на который установил летаргию.

Но количество лет Войэра не могло волновать. Он исполнил обещанное, а теперь можно надеяться только на авось, что тот длительный сон, на который он обрек всех, допустим по физическим параметрам, что они сумеют проснуться. Ну, а нет, так этого Войэр тоже желал. Он устал от самой жизни и не видел уже смысла в ней. Так зачем и кому нужны эти душевные муки и страдания. И станет он тогда вечным скитальцем холодного бесконечного космоса. Ведь те нули, что он добавил к первоначально установленному сроку, унесут их в запредельные дали по времени и расстоянию, когда в этом пространстве уже будут иные миры.

В душе Войэр надеялся проснуться и встретить в тех далеких космических далях некие живые и пригодные для их проживания миры. Может случиться такое, что еще и походит он по какой-нибудь земле, вдохнет свежего воздуха, прогретого настоящим солнцем, попьет водицы из настоящего водоема. А еще лучше будет такая ситуация, если неожиданно попадется у них на пути разумная младшая цивилизация, которую можно, как младших братьев, обучать и учить уму разуму. С этими мыслями Войэр улыбнулся и углубился в сон.

14. МЛАДШАЯ СЕСТРЕНКА

Билет для Анфисы на Московский рейс Саша покупал отдельно, поэтому ее место оказалось не просто не рядом, так еще вообще в другом салоне. Поскольку самолет был практически полностью заполнен, то вариантов с посадкой вместе не оказалось. Саша не счел этот факт столь существенным, поэтому усадил ребенка в кресло и торжественно обещал во время полета навестить ее. Тем более, что вылетал самолет настолько рано утром, да еще всю ночь они проболтали, не сомкнув ни на секунду глаз, что предполагалось провести все время нахождения аэроплана в воздухе в состоянии глубокого сна.

Однако, увидев психическое состояние ребенка, полные паники и ужаса глаза, пришлось поменять представление о предстоящем времени отдыха. Для спасения от нервного срыва перепуганное дитя пришлось обратиться за помощью к стюардессе. Благо, сегодня в экипаже была его давняя знакомая и подружка Людмила Баранова. У них одно время возникла дружеская любовная связь, прервавшаяся по причине выхода замуж за столичного пилота лайнера. Поскольку большой привязанности не было, то решили остаться друзьями.

— Саша, а откуда такого взрослого ребенка взял? Вроде, женился не так уж и давно. Зимой, по-моему. Можешь не объяснять, про твою эпопею наслышана, и всем экипажем много похохотали. Но случаются и более смертельные случаи. У жены выискались такие взрослые, но симпатичные детки, или удочерили уже совместно?

Сначала Анфиса хотела обидеться за фривольные ассоциации, но, во-первых, до ужаса страшно было, а тетенька представлялась в роли спасительницы, а во-вторых, она все-таки назвала ее очень взрослой и симпатичной. За такие правильные слова можно и не обижаться за мелкие незнания фактов.

— Людочка, спешу тебя проинформировать о своем изменившемся семейном статусе. Ты вновь будешь долго смеяться, но она абсолютно самостоятельно и без излишних напоминаний покинула мое тело и жилище, и предпочла себе субъекта из местного контингента. Так что, я вновь холостой и счастливый.

— Да этого просто не может быть? — воскликнула весело и радостно Людмила, сама пораженная такой сногсшибательной новостью. — Да я бы на твоем месте иконку в уголок повесила и молилась на твою суженную с утра до вечера.

— Люда, как-нибудь я задумаюсь над твоими словами, когда до меня, наконец, дойдет смысл всего происшедшего, — согласился с ней Саша. — Но сейчас мне не до приятных ассоциаций. Видишь, какая беда приключилась? Дите нуждается в срочном спасении. Притом при всем, просто экстренно. Самой же для собственного спокойствия лучше уж посодействуй. Иначе полет испортим.

Людмила при виде перепуганной Анфисы сама уж поняла, что вмешательство требуется просто незамедлительное. И в ее голове уже созревал план спасений.

— Анфиса, ты чего такая вся паническая? — усмехаясь, спрашивал Саша ребенка. — Будто первый раз самолет увидела. И вовсе он не такой уж и страшный. Даже интересно. Сам, когда первый раз летел, так от окошка не отрывался.

— Нет, ну ты вот, как скажешь! — обиделась Анфиска на Сашину насмешку. — Видела, даже раз сто, только в небе и высоко. А они там такие маленькие, потешненькие и совсем не страшные. Я не то, что на самолете, на городском автобусе за всю жизнь два раза, ну три от силы проехала. У меня весь маршрут от школы до дому. Ну, когда жарко, так еще с девчонками на арык бегали. А он мне тут про самолеты рассказывает. Я в самом аэропорту первый раз в жизни оказалась.

— Ой, ну темнота, ну необразованность дремучая! — в том же тоне продолжал насмехаться над Анфиской Саша, понимая, что этим отвлекает ребенка от ее страхов перед таким страшным чудищем, как самолет по кличке Ту-154М. — Как из глухого аула. А ведь все девять лет прожила в областном центре. Как-никак, а цивилизация. Я тебя потом на своем вертолете еще покатаю.

— Дай мне этот перелет пережить, а потом уже про вертолет поговорим. Слышишь, Саша, а до твоей мамы можно еще чем-нибудь добраться? — жалобно поинтересовалась Анфиса.

— Во-первых, мы уже сидим на месте, и обратной дороги нет. А если можно, то только поездом. Но этот червяк будет ползти до Москвы, аж все семьдесят два часа. Оно тебе надо? От стука колес голова опухнет. И потом, мы еще и на поезде поедем. Так что, всего хватит сполна: и поезда, и автобуса, а еще на трамвае.

— А это еще что за зверь такой? — Анфиса настороженно и с легким испугом спросила Сашу.

— Автобус на рельсах с железными колесами.

Анфиса недоверчиво посмотрела на своего друга, предполагая его очередную шутку.

— Да нет же, честное слово! — смеялся Саша от радости и веселья. Ему нравилось делать открытия своей названной сестренке, учить новому и неведомому.

Анфиска вдруг погрустнела и испуганным голосом спросила, боясь откровенного ответа:

— Саша, а мы вправду совсем уже не вернемся сюда? Мне совсем не хотелось бы.

— Нет, ребенок, уезжаем из этого города навсегда. Здесь мы с тобой никому не нужны. От меня жена сбежала к другому дядьке, а у тебя и не было любимых. Твоя бабка сказала, что ты ей даром не нужна. Забирай, говорит, насовсем. А папка промычал и два раза икнул. Это одно и то же, что бабка сказала, — печально констатировал такой прискорбный факт Саша. — Нет, ну мне, конечно, придется на пару дней вернуться сюда, чтобы оформить перевод и получить окончательный расчет. Но это не считается. Я скоренько туда-сюда слетаю, и все. А ты еще не поверила?

— Знаешь, Саша, немного тоскливо. Я все-таки всю жизнь прожила здесь в этом городе. И подружки мои здесь, и знакомые закоулки. К каждому домику привыкла. Только, если я здесь никому не нужна, так какой смысл оставаться с этими неживыми друзьями. Я вот с тобой всего-то несколько дней знакома, а ты мне стал самым родным и любимым братиком. Я уже и минуты без тебя жизни не смыслю. И супчик ты классно готовишь. В жизни не пробовало ничего подобного. Саша, а тебе Айку не жалко? Мне показалось, что она хорошая. И даже всплакнула, когда прощалась с тобой, по-настоящему.

— А тебе жалко?

— Ага. Я к ней немного привыкла.

— Хорошая, говоришь? Но чужая. У нее есть муж и трое детей. Нельзя у детей отца отнимать. Они его любят. А Айка пусть свои проблемы научиться самостоятельно решать.

— Ой, мамочки! — воскликнула Анфиска и закрыла лицо руками. — Мы уже взлетаем, ужас, какой! Саша, держи меня крепче, а то я от страха сейчас сбегу.

Саша спешно развернул леденец барбариску и сунул ребенку конфетку в рот.

— Соси и слюну глотай. Так ушам легче будет, а то сейчас закладывать начнет.

Анфиска позволила себе руки от лица отнять, когда стюардесса по микрофону объявила о наборе высоты, и разрешила отстегнуть привязные ремни. Самолет летел плавно и устойчиво. Такое ощущение, что этот стальной гигант, словно воздушный шар, завис над землей. И лишь облака пролетали мимо, словно это они, а не железный лайнер пронизывал их пушистые бока.

— А почему мы не летим? — испуганно спросила Анфиса, вслушиваясь в монотонный гул самолета.

— Ты в окно глянь. Очень даже летим. Просто тихо и аккуратно, чтобы пассажиров не распугивать. Мы ведь с тобой все равно никуда не торопимся, так что, спешка без надобности.

— Не буду я в окно смотреть. Страшно. Достаточно того, что я здесь внутри сижу.

— Ну и зря. А в окошке очень даже красиво и страшно интересно. Глянь, какие они все маленькие и смешные, как коротышки в мультике. Обхохочешься.

Анфиска с настороженностью приблизилась к окошку и аккуратно бросила свой испуганный взор в иллюминатор. Но неожиданно расхохоталась, словно увидела нечто анекдотичное.

— Какие все смешные, как на картинках! А оно все всамделишнее, или нарисованное?

— Нет, просто с той стороны некий художник стекла разрисовал для веселья всеобщего.

— А почему тогда все двигается? Так не бывает, чтобы картинки шевелились. Тихо, но едем.

— Да? — искренне удивился Саша и сам глянул в иллюминатор. — Правда, как живое, значит настоящее.

Анфиска тщательно всматривалась в Сашино лицо, выискивая в его выражении подвох. Но, поскольку он сам не сумел долго выдержать маску серьезного выражения, то она скоро поняла, что он ее разыгрывает. Однако обижаться не стала, а весело посмеялась вместе с ним. И страха уже никакого не было.

— Анфиса, а ты маму хорошо помнишь? — уже серьезно спросил Саша.

Они за эти дни о многом успели поговорить. Но, во-первых, Саша не стал сразу начинать устраивать ребенку допрос с биографическими подробностями, напоминая ей о сложностях и трудностях положения. А во-вторых, эти дни пролетели в суете и сборах, а так же в оформлении добывании нужных справок, чтобы в его родном городе с Анфиской не было проблем, как в школе, так и в поликлинике и с пропиской в ЖЭУ. А он решил с самыми серьезными намерениями забрать ее к себе и привезти к маме этого ребенка. Так удачно встретились два одиночества, а теперь летят к третьему. С этого момента у них всех троих начинается совершенно иная жизнь. Как у настоящей семьи.

— Знаешь, Саша, я не очень хорошо помню ее, но вот снится мне она очень часто. Если бы она осталась жива, то, скорее всего, мы совсем иначе жили бы. И, вероятнее всего, без папы и его злой бабки. Нам с ней было бы хорошо, — мечтательно произнесла Анфиса, и с ее глаз выкатились две предательские слезинки.

Саша нежно обнял ребенка и прижал к груди, поглаживая по пушистым волосам.

— Мы с тобой и с мамой будем очень хорошо дружить. И никогда не обижать друг друга. Только иногда немного спорить, совсем чуть-чуть. А папа твой? Он совсем не любит тебя? Ты разве не хотела бы с ним одним без бабки?

— Саша, — уже более твердым и решительным голосом ответила Анфиска, смахивая со щеки слезинки. — Плохо, совсем плохо мне было и без бабки, и с бабкой. А знаешь, почему мне намного легче жилось именно в этом городе? Потому, что в нашем дворе, так и в классе много туркменских детей. Они все такие же замурзанные, потому что у них семьи такие большие, что и следить за всеми родители не успевают. Их много, но они все равно были сытые. И хотя в своих тряпках я походила на них, сливалась заедино с ними, то кушать хотелось мне постоянно. Ни папка, ни бабка никогда сами мне не предлагали никакой еды. Что они не успевали съесть, то и доставалось мне. А еще я давно приметила, что у них, у туркменских детей, принято по подъездам сухой хлеб собирать для домашних животных. Вот и я часто, когда уже совсем невмоготу становилась, брала торбу и так же по подъездам куски собирала. От того и сыта была чаще, чем голодна. Противно все было, стыдно, но мне хотелось как-то выжить. Хорошо, хоть базарчик рядом, так я еще и там побиралась брошенными овощами и фруктами. Еще вот такие баранчики и конфетки с печеньками подбирала, что ты пинаешь ногами. Как же я за все это могу кого-нибудь из них любить? Не нужен мне такой папка совсем. Раз я ему без надобности, так он мне подавно. Ты сам видел его и спрашивал про меня. Если бы я глупой дурой была, то мне на все наплевать было бы. А я сама знаю, что умная девочка. Не смейся, я не стараюсь захваливать себя. Просто знаю, что оно так и есть. От того мое положение больней и страшней. И ведь настолько беспросветно, что конца не видно. Не могла придумать, как мне дальше жить, что же делать? Если бы не ты, совсем с ума сошла бы. Помнишь, как смешно было, когда мы вместе явились в школу. А мне плакать хотелось. И не знала, от счастья, или от обиды. Меня ведь самая любимая учительница долго никак признать не могла, а она всегда хорошо ко мне относилась, сочувствовала, жалела. А тут заладила: девочка, да девочка, вы к кому, да зачем? Это ты меня так переодел до неузнаваемости. Так сильно изменил, что никто не узнавал. И за это мне такое спасибо тогда хотелось сказать, что аж глаза щипало от слез. Знаешь, Саша, как я тебя люблю! Очень сильно и по-настоящему. Жалко, что еще такая маленькая и вырасту нескоро. Мы бы с тобой поженились, и тогда уж точно никогда не расставались. Ведь, правда, Саша?

Саша благодарно еще плотней прижал к себе ребенка, отвечая тем самым на ее откровенный вопрос. Теперь у него такая же предательская слеза выкатилась на щеку и замерла в ожидании следующей, щекоча кожу на лице. Ему еще никогда вот таким серьезным тоном не признавался по-настоящему в любви. И пусть, что ребенок, но искренне и преданно. Конечно, теперь после таких слов он ее никому ни за что не отдаст. И никогда не позволит обижать. Это будет на весь мир для него самый любимый и милый человечек.

Анфиска дремала. И так крепко и сладко посапывала, что Саше даже очень жалко было будить ее на обед. Но разбудить он был просто обязан, поскольку аэрофлотский обед в таком полете составляет, чуть ли не главную экзотическую часть такого удивительного и уже совсем не страшного перелета.

Точно с такого страха начиналась и посадка в поезд. Действительно, она походила на добровольное проникновение в утробу длинного ужасного червяка.

— А самолеты к твоей маме совсем не летают? — робко спросила Анфиса, надеясь еще на возможность отговорить Сашу от такого безрассудного поступка.

— Ой, Анфиса! — возмутился Саша за ее страхи перед таким мирным существом, как поезд. — Он совершенно не опасен. Мы всего на всего ночь поспим, а утром бросимся в объятия моей любимой мамочки. И зачем нам самолет дожидаться, если он летит, лишь завтра после обеда. Да еще такой маленький и страшно шумный. Ан-24 называется. Я на нем ужасно не люблю летать. И гарантирую, что тебе он совсем не понравится. Кошмарная керосинка.

— Ладно, — согласилась с доводами Саши Анфиска. — Деваться все равно некуда. Только, чур, я на вторую полку не полезу. Это только сумасшедший может спать на такой верхотуре, — заявила уже она, когда они уселись в купе, и проводница занесла постельные принадлежности. — Оттуда свалиться можно запросто.

— А зря, — не согласился с ней Саша. — Многие дети за счастье сочли бы прокатиться наверху.

— Я ко многим не отношусь, — категорично и безапелляционно заявила она, с опаской поглядывая на соседа, устраивающего себе постель на противоположной полке.

Мама и в самом деле рвалась к встрече с любимым сыночком, что с утра не поленилась и примчалась задолго до прибытия поезда. И как только сумела добраться до вокзала? Ведь поезд приходил как раз, когда начинали ходить первые трамваи.

— Мама, ты не с ночи нас дожидаешься? Или с полуночи пешком по рельсам?

— Нет, ты что? — целуя и обнимая свое разнесчастное дитя, говорила со слезами мама. — Ты просто позабыл, что у нас с четырех утра уже дежурный трамвай ходит.

— Вот и ждала бы нас дома, — ласково упрекнул Саша маму, но самому было приятно, что мама так нетерпеливо ждала его. — Не пришлось тебе побывать в свекрухах, мама. Твой сыночек с женитьбой слегка напортачил. Неудачно получилось.

— Ну, хоть фотографию той, что побывала в моих невестках, догадался привезти?

— Вот только фото и привез. Полюбуешься и познакомишься. Мама, а это моя Анфиска, — Саша наконец-то вспомнил о стоявшей в стороне девочке. А она вдруг испугалась, что про нее совсем забыли. И такой страх и тоска обуяли, что хотелось назад домой бежать. Да только очень далеко забрались от родного города, что обратного пути уже нет и не может быть. Не добраться пешком. А денег не будет таких на самолет и поезд.

— Анфиса? Какое имя красивое! — удивленно и восторженно воскликнула мама, протягивая руки навстречу ребенку. — Ну, идем знакомиться, принцесса Анфиса.

Анфиса от таких слов от счастья сияла, как утреннее солнце. Казалось, что привокзальные фонари только мешают своим светом и затеняют ее сияние.

— Мама, она будет пока моей младшей сестренкой. Но, когда подрастет, сама сказала, станет твоей невесткой. Ты уж до этого времени побудешь ее мамой?

Анфиса вздрогнула и замерла в томительном ожидании. Ей ужасно хотелось, чтобы у нее была мама. И пока еще про это серьезно с Сашей не говорили. А здесь все произошло настолько спонтанно и неожиданно, что даже немного страшно стало. Что же мама ответит Саше на его признание? Захочет ли быть и ее мамой?

Саша вкратце пересказал биографию девочки, поделился с ней своими планами, и мама, слушая беду маленького ребенка, не сумела сдержать слез.

— Ну, вот. Всю жизнь мечтала о доченьке, а тут сын и исполнил мою мечту. Что ж, идем ко мне на ручки, дочурка. Будем знакомиться. Я согласна быть твоей мамой. А ты?

— Мамочка! — неожиданно громко вскрикнула Анфиска и бросилась к маме на шею.

В такси женщины сидели на заднем сиденье и сквозь слезы обе друг другу жаловались на судьбу и на не совсем правильную жизнь. И радовались, что теперь у них все в этой жизни наладится и будет хорошо, не так, как раньше.

— Ты зачем таксисту так много заплатил? — укорила мама, когда они уже поднимались по ступенькам на второй этаж в свою двухкомнатную квартиру, — Надо было один рубль сдачи взять. С вокзала до нашего дома и два рубля не наматывает.

— Мама, пилот в отпуске гуляет. О какой сдаче речь может идти? Смотри, сколько мне отпускных отвалили, с трудом в карманах вмещается, — Саша вывалил из всех карманов деньги, рассыпав разнообразные купюры по всему столу.

Мама охнула и, схватившись за сердце, уселась на диван, чтобы удержаться на ногах. Она отродясь за всю свою жизнь не видела такой кучи денег. Ну, если только в кино. Или в кассе, когда зарплату получает. У них на всю бригаду, поди, не больше получают. А мама работает контролером на радиозаводе. Конденсаторы выбраковывает. Работа не трудная, но нудная и тоскливая. Так Саша решил, когда бывал у нее в цеху и видел, как целая галерея женщин, словно в курятнике на насесте, сидели за маленькими столиками и совали детали в автомат, который тут же их проглатывал. Но иногда и выплевывал. Это и был брак.

— Надо срочно в сберкассу отнести, а то дома страшно столько хранить без охраны, — наконец-то вымолвила мама, осторожно прикасаясь к этой кучке.

— Зачем, мама. А потом за каждым рублем бегать в кассу. Нет, мы дома в тайник припрячем, и будем по мере надобности по чуть-чуть брать на расходы.

— Надолго хоть приехали-то, сынок? Отпуск как всегда один месяц, или сразу на два отпустили? Все-таки, скоро и год закончится, а ты еще ни разу не был.

— Все, мама, приехали мы к тебе насовсем, — категорично и торжественно рубанул сын.

— О боже! — мама вновь села на свое место на диване и придержала сердце от желания выпрыгнуть. Что-то много сюрпризов в один день высыпал ей сынок. Так и до сердечного приступа недалеко. — А случилось хоть что?

— Ты, мама, разве не рада? Сама всегда горевала, что далеко живу от тебя, не добраться.

— Я всегда рада тебе. Но такое ведь неспроста, случилось чего непредвиденное, чувствую.

— Ничего ужасного. Даже наоборот — великолепное. Мне перевод разрешили. Свое начальство я уже уговорил, и оно весьма благосклонно отозвалось к моей просьбе. Мне очень веские доводы пришлось привести. А местный отряд еще в прошлый раз приглашал. Они даже сами переучить хотели, а тут я уже успел переучиться за счет Туркменского управления. Это большой плюс.

— Слава богу! — счастливо и радостно воскликнула мама и наконец-то уже со спокойным стуком сердца обняла родное дитя. — Теперь вместе будем. И уж так неправильно, как произошло в училище, мы тебе с Анфиской жениться не позволим.

— Это как? — испугалась Анфиска. — Он обещал уже мне, что будет ждать, пока я не вырасту.

Мать, с трудом сдерживая смех, отвернулась от девочки, чтобы не обидеть ее, а Саша присел рядом с ребенком и, взяв ее за руки, категорично заявил:

— Будем терпеливо ждать. Хватит нам варягов со стороны. Вот, мама, с какого возраста невест выбирать надо. Воспитаем такую, какая нам и придется потом по душе. И уж не на кого валить будет, что плохо выбирал и смотрел не туда. Не к кому придираться. Вот, откуда, мол, плохие невестки берутся? А тут, что сам сотворил, то и получил. Претензии самому себе и предъявляй.

Мама и Саша шутили, смеялись, а Анфиса так до конца и не сумела понять, почему в таких серьезных вопросах взрослые люди шутят и смеются. Она, лично, к своей позиции подходит со всей строгостью и женской расчетливостью.

— Мы потом свою квартиру на большую поменяем. Или дом купим, правда, Саша? — заявила она, и тут сама не выдержала серьезного тона, и расхохотались все втроем.

15. ПРОБУЖДЕНИЕ, ПОВЕРГШЕЕ В ШОК

Войэр медленно и трудно открывал глаза, ощущая тяжелую одышку, словно вдыхаемый воздух был тяжелым и вязким, и с трудом и с большой неохотой проникал в легкие. А к векам приклеились свинцовые накладки, которые предстояло поднять усилиями мышц век. Почему-то выплыло из памяти традиционное выражение из одной телевизионной программы, в которой ведущий громко и внятно кричал в эфир, пробуждая поздним утром заспанных и ленивых соотечественников: "с добрым утром, проснувшийся человек"!

Сколько же мы проспали в таком законсервированном состоянии? Войэр даже сам представить не мог этот срок. Он не фиксировал ничего конкретного, не планировал и не рассчитывал. Лишь одна мысль толкала на этот безрассудный и авантюрный поступок: подальше от цивилизации, чтобы она убедилась в его лояльности и правдивости, чтобы поверила в их стопроцентную безопасность. Он обещал выброситься вместе со всеми за пределы всех доступных и возможных далей, он выполнил данное слово, а они позволили беспрепятственно покинуть.

Отсек медленно избавлялся от консерванта. А вместо него втекал изо всех щелей на потолке тот жизненный и легкий, что позволит полной грудью вдыхать и комфортно ощущать его жизненный вкус. В теле возникал зуд и стремление полнокровно нагрузить силой и физическими тяжестями свои мышцы, истосковавшиеся по движению, помахать руками, в полную силу оттолкнуться от пола ногами. Хотелось резко и быстро шевелиться, крутиться и громко во весь голос кричать.

Но, как указано в инструкции и помнится из прежних школьных учебников, пока никаких резких движений, никаких прыжков и скачков во избежание разрыва и растяжения тканей, не восстановленных и не адаптированных к новым условиям после столь длительного бездействия. Хотя время на срок летаргии во всем корабле как бы остановилось, замерло и совсем исчезло. Спал не только экипаж, но и все оборудование, аппаратура и материалы, из которых изготовлен сам звездолет. Произошла полная консервация всего корабля.

Войэр не помнил, на какое время установил этот вечный сон, но догадывался, что запредельно много и надолго. Притом ошибка может исчисляться на нули. В тот момент его мало волновал, как маршрут, так и конечный пункт. Лишь бы подальше. Он даже слабо надеялся на это пробуждение. Никто еще и никогда в истории освоении космического пространства не засыпал на такой сумасшедше рекордный срок. Войэр в этой области поставил новый космический рекорд. Вот только перед кем и зачем его сейчас можно зарегистрировать, чтобы вписаться в историю, как первооткрыватель и первопроходец.

И сейчас он даже в затруднении и не уверен, можно ли вообще будить своих сумасшедших товарищей. А не оставить ли их вот в таком вечном сне? Не выбрасывать же за борт корабля. Хотя, если взвесить все возможные варианты, то это один из лучших и оптимальных. Он забросил их в такую невозможную даль в пустой и холодный космос, что уже на простую человеческую благодарность рассчитывать не приходится. У него и в мозгах не могло возникнуть вероятность их реакции на такое сообщение, созвучное с пожизненным приговором.

Но Войэр в глубоком раздумье. Благо, что на иную деятельность у него нет возможностей. Однако экстремальные варианты он способен лишь предпринять в своих невероятных фантазиях. В жизни Войэр не способен был покуситься на жизнь беспомощных и спящих товарищей, хоть и не испытывал к ним теплых дружеских чувств. За такой длительный сон в его мозгах многое переосмыслено. Им и так пришлось не по своей воле стать жестокими убийцами. Зачем же усугублять свое неизвестное вечное существование в этом замкнутом пространстве.

Его товарищи должны проснуться, как пишут инструкции, через семьдесят часов. Это при идеальном варианте и теоретически. Такой срок рассчитан на хорошие, но многолетние уходы в летаргию. А тут ведь идут исчисления на неизвестные, но ужасно продолжительные сроки. Тыкал он пальцем в клавиатуру яростно и беспощадно, не фиксируя свое внимание на цифры, выскакивающие на мониторе после его манипуляций. Кто его знает, какова же истинная реакция организма на такой, непредусмотренный никакими правилами, сон?

Процесс не изучен и не описан ни в одном из учебников. Они — первооткрыватели. И кому же тогда было время изучать и объяснять? Вот теперь ему, Войэру, дано право, вносить в эту науку изменения и дополнения. Только читать и использовать полученные знания будет некому. Кроме этой четверки. Но у них желания такие вряд ли возникнут. А всевозможные цивилизации остались далеко за пределами доступного. Их корабль не самый скоростной, но и при его скорости время позволило за такой период унести их за пределы галактики.

Он сейчас отлежится, акклиматизируется и до пробуждения остальных определит с помощью компьютера свое истинное местонахождение. Хотя бы приблизительное. Но вот только оно ему надо? Зачем и для чего ему и его напарникам знать свое место пребывания среди холодных звезд. Разве эти названия сумеют как-то повлиять на их судьбу, на настроение и дальнейшие планы? Может взять, да ликвидировать всевозможные доступы к информации?

Но среди этого абсурда и разброда мыслей одна очень даже рациональная и трезвая идея всверлилась надеждой в его мозги. Ведь среди этих безмолвных и холодных звезд есть вероятность, пусть мизерная и недопустимая, присутствия какой-нибудь звездной системы с кучкой планет, одна из которых окажется приемлемой для проживания. Тогда и жизнь его товарищей имеет определенный смысл. Он-то в любом случае пусть живут. У них практически нет человеческих чувств, но сохранился опыт управления кораблем.

А такую махину один человек, если и сумеет кое-как и с большим трудом не без последствий посадить, то уж без повторного взлета. Но ведь хотелось бы путем проб и ошибок найти нужную и желанную землю. Вдруг понадобится несколько посадок, даже и на одной и той же планете? Пусть и они живут. Ведь по его воле угодили в такой водоворот. Если станут совсем невыносимыми, то он просто покинет их. А сейчас на первое время постараться устранить все конфликтные моменты, тогда и тебя не посмеют тронуть.

Однако ненадолго может хватить их, сами себя поубивают, если надолго задержаться на этом корабле в замкнутом пространстве. Здесь нет тех затормаживающих и успокаивающих препаратов, чем пичкали на станции обслуживания. Можно надеяться, что они не начнут скоро звереть из-за длительного летаргического сна. Но сколько его действие будет влиять, и позволит ли хотя бы на срок поиска себе пристанища. А там уж в борьбе за выживание лично Войэра последствия волновать не будут. Он останется самим собой и с самим собой.

Вот только одна интересная мысль будоражит сознание. Почему ему за такое время ничего не снилось? Словно сон пролетел в мгновение, не успев даже прислонить голову к подушке. Но, вроде, все-таки какие-то видения припоминаются. Сны виделись сумбурные, какие-то неопределенные и, по-моему, что-то снилось из далекого детства. У него ведь были и отец, и мать, братья с сестрами. Товарищи по школе, по ВУЗу, по аэроклубу. Неужели он уже никогда не станет просто человеком со своими человеческими желаниями и потребностями? Не увидит лицо человека, а не этих, надоевших до тошноты, отморозков?

Но они хотя бы умеют общаться. Порою зло, сердито, с ненавистью, но язык все равно людской. А до встречи с ними были долгие годы лишь взбешенные звериные твари, которые при виде себе подобного пытались всеми своими фибрами своего существа уничтожить, искромсать и загубить все живое. Долго Войэру пришлось свыкаться с мыслью, что любая встреча грозит смертью. Вот и привык на свою голову. Такая привычка и сгубила всю дальнейшую судьбу.

Сам стал зверем. И из-за своей звериной сущности не успел объяснить членам комиссии, что он еще чуть-чуть остался человеком, и просто говорить отвык и разучился. И зря он окрысился на них. Ведь стоило лишь намекнуть, как его приняли бы в объятии, как равноправного члена общества. Только сейчас он понимал, что излишняя гордость и глупая обида забросила вместе со всеми отщепенцами в этот уголок вселенной, где и придется провести остатки жизни.

Войэр копался в собственных мыслях, занимался самоанализом прожитых лет, а сам на компьютере ставил задачу всему исследовательскому комплексу определения место положения и уточнения фактического срока сна. Засверкали, замерцали огоньки светового табло, понеслись по монитору столбцы цифр, а на других замелькали карты звездного неба, сменяясь одна за другой. Компьютер считал, искал, анализировал, но и сам затруднялся со скорым ответом, поскольку в его программу не была вложена столь длительная пауза.

Ему, то есть компьютеру, тоже оказывается нужно время для просыпания, чтобы осмотреться по сторонам, покопаться в собственных мозгах, чтобы уже потом без запинки рассказать Войэру о своих открытиях. Войэр не стал дожидаться результатов и не торопил машину, так как понимал ее трудности. У машины тоже есть мозги, которым так же требуется время для разминки и привыкания к нормальным условиям жизни. Пусть без спешки, которая абсолютно лишняя в сложившейся ситуации. Успеет еще насладиться правдой.

Войэр учился ходить и шевелить всеми частями тела, которые с трудом и нехотя сгибались и разгибались, с запозданием реагируя на команды и желания мыслей. Быстро уставал и требовал себе отдыха, во время которого заказал первый завтрак. Он его так назвал, поскольку после просыпания нормальные люди всегда завтракали. И автомат выдал ему стакан некой зеленоватой пресной жидкости. Но он понимал, что большего пока ему тоже нельзя. Даже этот противный невкусный мизер он должен слизывать по капельке и смаковать во рту не менее часа. Процедура нудная и ужасно неприятная.

А спешить и не хотелось. За все это он не просто жив, но и постепенно возвращается в норму. И к просыпанию всей команды будет самым боеспособным и многократно сильным на фоне их беспомощности. Такой факт слегка радовал и бодрил. Однако еда и незначительная нагрузка его основательно уморили, и Войэр вновь лег в свое кресло, засыпая уже нормальным человеческим сном.

И вновь ему снились, но уже более отчетливей и ярче, картины детства с беготней по берегу озера и игрой в мяч. Вот только лиц напарников никак не мог рассмотреть. Однако они не напоминали ему лица родных и близких ему людей. Кто-то чужой и неведомый. И совершенно неясно было, почему эти незнакомцы казались такими знакомыми, словно из тех, кто ему дорог и нужен.

Разбудил мелодичный звонок компьютера, извещающий об окончании своих подсчетов и расчетов, и своем желании довести важную информацию до ее заказчика. Цифры и картина оказались ошеломляющими даже для Войэра, готовому ко всем сюрпризам. Показать свое безразличие и апатию он не сумел, хотя сильного сердцебиения не ощутил. Но глаза от удивления раскрыл широко, огласив диким возгласом тишину корабля, слегка испугавшись своей неадекватной выходке.

Проспали они в глубоком летаргическом сне свыше ста тысяч лет. В данный период времени они находились в созвездие Аиста. Ну, а про расстояния, на которое забросил их корабль, можно и не заострять внимание. Цифры здесь неуместны. Тем более, что обратной дороги для них нет. Вердикт судьи окончательный и без всевозможных апелляций. То есть, обжалованию не подлежит. Знал, предполагал, догадывался и хотел, но правда острой болью вонзилась в сердце, словно эта информация навсегда отняла ту далекую часть жизни.

Однако бальзамом по расстроенным нервам отозвалась существенная рекомендация, о которой он в первую очередь сообщит остальным членам экипажа после пробуждения. Буквально на очень незначительном по космическим меркам расстоянии впереди их по траектории полета находится любопытная звезда с девятью планетами, вращающимися вокруг этого солнца. По параметрам самой звезды и планет можно вполне прогнозировать вероятность наличия на одной из них условий, пригодных если не для проживания, то хотя бы возможности синтезировать продукты жизнеобеспечения и топливо.

Войэр вдруг передумал выслушивать рекомендации этих спящих попутчиков, и, не дожидаясь их пробуждения, заложил в компьютер программу торможения с изменением направления полета в сторону этой звездной системы. Ему страстно неожиданно захотелось, чтобы хоть одна из этих планет по параметрам походила на тот далекий, погибший Зван. Нет, это он для них погиб, а те, кто остался, реанимируют его. И вновь, как в далекое детство, побегут по нему дети, помчатся машины, поплывут корабли. Она вернется к жизни несмотря ни на что.

Войэр мечтал, чтобы и это солнце в созвездии Аиста сумело пригреть его и отогреть остывшее сердце. О наличии возможной цивилизации почему-то думать не хотелось. Его сотоварищи, может быть, и обрадовались бы, обнаружив на одной из планет поселения разумных существ. Да только разум этот не порадовал бы их своим присутствием. Вместе с этими отморозками разум отвергнет и его, Войэра, как злого и опасного для их существования. Если он там, на Зване не сумел на родном для всех языке изъясниться с сородичами, то чужака уж и подавно.

Пусть будет лишь флора и фауна с атмосферой, пригодной для дыхания, водой, столь необходимой для питья, и много-много пищи, чтобы не воевать с этими уродами за ее каждый кусок.

И это все, что он успел сделать без помех и глупых советов. Он вторично принял роковое решение без их участия. И совершенно не хочет жалеть о содеянном. А теперь можно будить всех. Интересен лишь пустячок: помнят ли они сами об инструкции и правилах поведения при пробуждении? А то на радостях устроят ему пляски с песнями и переломами костей с разрывами связок. Ему как-то плевать на их здоровье и благополучие, но не хотелось бы перед собой наблюдать летающий госпиталь с утками под кроватью. Пусть уж будут крепкими и здоровыми.

Во-первых, работа нянькой противная и малоперспективная. Все равно ведь не выбросит всех за борт, будет ухаживать и лечить. А во-вторых, предстоит еще управлять сложным аппаратом. И возможны серии взлетов и посадок, пока одна из девяти не покажется наиболее приемлемой. Компьютер и исследовательский комплекс предлагает ему пока на выбор максимум две-три. Но и из этих вполне вероятно по нужным параметрам может не оказаться, ни одной.

Войэр приступил к возвращению из сна своих попутчиков. Или, как он их привык про себя называть, временных товарищей. Он сейчас хочет использовать их для собственных корыстных целей. Они помогут ему выбрать и приземлиться на одной из пригодных планет. Здесь требуются их теоретические и практические познания. Компьютер самостоятельно анализирует и предлагает варианты, а уж более конкретно ответить, способен лишь специалист. А те параметры, что автоматика выдает на дисплей, для Войэра немного не понятны.

Так получилось совершенно случайно, но на борту корабля собрался тот минимальный набор специалистов, что столь необходим для выполнения таких экстравагантных перелетов с посадками и нужными расчетами. Поэтому Войэр решил не рисковать и не испытывать свои не апробированные способности в аэронавтике и в исследовательской стезе. У него нет ни практического опыта полетов за пределами земных орбит, ни посадок на незнакомые планеты, ни, тем более, опыта исследования на таких гигантских расстояниях.

Он чистый теоретик. А если и практик, то тренажерный. Нет, вполне допустимо, что мог бы и справиться, потратив на все процедуры и операции немало лет. Но никто и не готовил этот корабль для длительных межзвездных перелетов. Он только успел вернуться оттуда, а его успели снарядить для полета домой на родную Землю. Хорошо хоть сообразили его товарищи позволить экипажу завершить процессы профилактического характера с дозаправкой всеми продуктами жизнедеятельности.

И трудно предугадать, когда неожиданно и вдруг эти запасы закончатся. А он все еще будет пытаться определять нужную точку приземления. До слез обхохочешься, зависнув над какой-нибудь пригодной планеткой, превратившись в ее очередной спутник. Пожизненный. А через определенный промежуток времени и мертвый. Вот потому, чтобы избежать подобных казусов, он сейчас и приступает к грамотному и поэтапному вывода всего экипажа из длительного многотысячелетнего летаргического сна с соблюдением правил безопасности.

— Привет, Войэр! — первым приоткрыл глаза Полт, уставившись туманным взором в Войэра. — Мы уже подлетаем, или еще толком не уснули? Очень странное чувство, что глаза закрывал всего на одну секунду. Даже уснуть не успел.

— Тихо, молчи и не шевелись, — положив ему руки на плечи, Войэр предотвратил попытки Полта привстать. — По-моему, ты один из грамотных астронавтов, чтобы не творить глупости. Сам хорошо знаешь правила выхода из сна.

— Ни хрена я не знаю, — тяжело улыбнулся Полт, вновь прикрывая глаза. — Это мой первый опыт. В том смысле, что практический. А теории не всегда правы.

— Все равно, лежи, молча, дремли, отдыхай. Я сам дам команду, когда можно вставать.

Сказал, а самого словно жаром обдало. Он впервые за долгое время увидел улыбку на лице своих сокамерников. Оскал, ненависть, ярость с брезгливостью. А тут усталая блаженная улыбка. А вдруг их вылечил этот длительный сон, а он так долго сомневался в необходимости их присутствия? Неужели случилось то, о чем мечтал Войэр на протяжении многих лет? Они очеловечились.

В это время пробудились и Крош, и Гали, и Муар. Они так же сразу захотели вскочить со своих кресел и приступить к исполнению своих намерений. Но их пыл охладил Войэр, с тоской наблюдая о своей внезапной ошибке, рассуждая по одной улыбке Полта об очеловечивании всего экипажа. Нет, такие же, как и раньше. Лишь в сознании Полта, вполне возможно, что-то сместилось. Это требует подтверждения, но легкая тоска вновь уколола в сердце. По правде говоря, так он с удовольствием увидел бы в их лицах человеческий блеск.

— Господа, прошу внимания и полного послушания. Закройте быстро рты и вслушивайтесь в мои слова, как в единственное средство, чтобы остаться живым и здоровым. Хотелось бы увидеть в данную минуту в вас таких же кротких, как рыбки в аквариуме. Я не собираюсь никого из вас уговаривать, призывать к благоразумию, а тем более, после непредсказуемых, но ужасных последствий непослушания нянчится, словно с младенцами. Как понял из уст Полта, а он из нас самый опытный и бывалый космический скиталец, никакими навыками практическими, а тем паче, и теоретическими по просыпанию после длительной летаргии вы не обладаете. Факт прискорбный, но не печальный и не катастрофический. Вот сейчас как раз трагедия может и произойти, если вы, хоть на полслова не прислушаетесь к моим рекомендациям.

Первоначальная решимость в глазах пробудившегося экипажа слегка притухла. Особого страха в их глазах он не увидел, но желание подчиниться было.

— Вот и паиньки! А сейчас я вам зачитаю эти правила. Желание задать вопрос я пойму по легким шевелением губ. Отвечать будете таким же способом. Можете не волноваться — я вас пойму. А если возникнут дополнительные или непонятные темы, то мы их обсудим буквально через несколько часов. Ничего ужасного, если точно выполнять мои рекомендации, не произойдет за такой короткий промежуток времени. Думаю, что много вопросов не возникнет.

По слабым кивкам головы он понял, что можно смело продолжать свои нравоучения.

— Вам запрещается весь реабилитационный период даже резко дышать. Продолжайте спокойно спать уже в нормальном человеческом состоянии. О последствиях моего непослушания лучше не представлять. Хорошо, если простой инвалидностью отделаетесь. Хуже — полная потеря двигательной функции. Думаю, что у самих возникнет жгучее желание, срочно избавиться от подобных инвалидов. Как от излишнего и хлопотного балласта. Через двадцать часов приду кормить вас. И не пытайтесь обмануть самих себя. Ужасы последствий таких попыток я уже красочно обрисовал, но думаю, что сильно занизил. Фактически все возможно намного трагичней. Продолжайте отдыхать и мыслить, если у кого еще остались мозги. А нет, так просто отдыхайте.

Желаний возразить и задать кучу вопросов возникло у всех сразу и в большом количестве. Но уверенный жесткий командный голос Войэра, чего они впервые услышали от него, убедил в целесообразности подчиниться полностью и с радостью исполнить столь уж не сложные указания. Тем более, что такой лени в организме и слабости в теле они испытывают впервые за долгие годы своей жизни. Поэтому исполнение произошло без пререканий и мгновенно.

Стартовый отсек вновь замер. Словно опять погрузился в длительный многовековой летаргический сон. И только значительное изменение цвета их бледных лиц, окрасившись в слабые намеки на розовые оттенки, беспокойная мимика и нервное вздрагивание век говорили об их уже нормальном человеческом сне.

А Войэр, воспользовавшись еще одними свободными сутками, продолжил более доскональное ознакомление с летательным аппаратом. Сам он уже вошел в полную норму, как физическую, так и моральную. Тело вступило в согласие с душой и требовало творений и поисков. На монитор уже поступили подробные данные о звездной системе, к которой приближался их корабль. И он сразу же отбросил пять дальних планет, как потенциально непригодных даже для временного пребывания, сфокусировав все внимание на оставшихся четырех.

Но через некоторое время небольшого анализа из этого списка была удалена еще одна, орбита, которой проходила на самом близком расстоянии от солнца. Итого остановились на трех. Но большие расстояния и недостаток аналитического опыта и общения со сложной аппаратурой не позволяли Войэру выделить из трех одну, как самую перспективную в плане возможного поселения на ней. На всех трех наблюдались признаки приемлемой атмосферы. Но пока ее состав не поддавался анализу.

— С добрым утром, господа! — немного пафосно и торжественно произнес Войэр.

На него уставились четыре пары слегка ошарашенных и удивленных глаз. После всех рассказанных страшилок они теперь боялись даже лишний раз без его ведома пошевелить губами, не говоря уже о других частях онемевшего тела.

— Господа, прошу принять первый завтрак аристократа. Ужасно невкусно, но прошу дословно выслушать правила его приема. Это не сильно вас утомит.

И Войэр, насколько можно понятливей, объяснил им правила и порядок поедания этой неприятной и невкусной пищи, как на цвет и вкус жидкости.

— Я бы и ее сейчас залпом проглотил, чтобы не маяться. Такого дерьма мне даже на Зване не приходилось сосать, — прошептал Гали, взором спрашивая разрешение на голос.

— Уже можно немного разговаривать и шевелить мышцами. Нагрузку сами ощутите. Ничего не делайте через силу и напряжение. Все это у вас будет впереди предостаточно.

— Слава тебе господи! — облегченно вздохнули хором все сразу и тихо загудели, зашевелились, словно давно ждали такой желанной и приятной команды.

— Но с этой отравой шутки плохи. Говорю уже прописные истины о том, что никого не собираюсь отговаривать и уговаривать. Но один резкий глоток превратит любого из вас в трясущегося уродца. Конечно, не велика беда для остальных, но в корзину для мусора сбросим однозначно. Но мне ужасно не хотелось бы, потерять даже одного из вас. Есть некие моменты, требующие присутствия каждого. Поэтому я и проявляю такую отеческую заботу и внимание.

— И на том спасибо, что мы еще нужны тебе. А то, наверное, на просыпание можно было бы и не рассчитывать? — зло и с какой-то затаенной ненавистью спросил Муар.

— Это еще почему? — удивился Полт. — Что-нибудь неординарное приключилось?

— Немножко. Продолжайте лизать, а я введу вас в курс последних событий и изменений. В слове последние я подразумевал что-то немного больше ста тысяч лет.

— Не понял? — все мигом прекратили лизать свои стаканчики и ошеломленно смотрели на Войэра.

— Приблизительно столько лет мы продремали в своих кроватках. Спины и бок не затекли? От пересыпания головка не болит? Но снов пересмотрели уйму, поди.

— Ты какого черта нас забросил в этот далекий космос? — зло спросил Полт с силой, на сколько сумел сдержать свой внезапный порыв гнева и ярости.

— Не я. Во всем вините Муара. Он устанавливал режим и подробно меня инструктировал. Все претензии, но пока что лишь в письменном виде, к нему. В этом процессе я банальный и аккуратный исполнитель. Кстати, можете даже похвалить меня за четкое и правильное исполнение всех инструкций. Выполнил я свои обязанности профессионально и добросовестно. А по всем прочим нюансам обращайтесь к Муару. Кнопку я нажал вовремя и сильно. Как и просил он меня — до упора, пока не утонет со щелчком. Но я бы на вашем месте не спешил с расправой. Он невольно, и не желая того, спас нас от неминуемой гибели.

— Да не верю я ему! Кого вы слушаете? Сам все и подстроил, — вдруг испуганно попытался оправдаться Муар, бросая на товарищей виноватый взгляд.

— Зачем?

— Не знаю я, зачем ты все это сделал, но не мог я так грубо ошибиться. Нет, вообще никак не мог, голову даю на отсечение. Это все его личные проекты. Вот не надо было с самого начала доверять, так все и было бы, как и договорено с самого начала.

Войэр усмехнулся и, встав со своего кресла, остановился рядом с Муаром.

— Кто-нибудь мне сейчас сумеет доказать, что в выигрыше я оказался один? Ну, такой пустячок, что меня радует улет в бесконечность. Хотя, после получения данных местонахождения и прогнозирования, некая радость в сердце и возникла. Но такая метаморфоза произошла внутри моей души уже после просыпания, а не в момент старта. Или я такой ловкач, что вы и моргнуть не успели, как я изменил программу? Ну, стало быть, пытался избавиться от вас. Но, господа, на кой хрен в таком случае бужу вас и по-отечески забочусь? Я не только мог вас уничтожить за те семьдесят часов, что раньше вас пробудился, но и сейчас вы для меня словно беспомощные младенцы в пеленках. Учтите такой факт, что я уже стопроцентно реабилитировался и окреп.

— Действительно, Муар, не гони волну, — тихо приказал Полт, прекратив одной фразой волнение и озлобление на Войэра. — Не было надобности Войэру вводить нас в заблуждение. Он же не враг сам себе? Я не способен даже представить себя на его месте. А уж тем более вас. Вы сами бы как повели себя, ощутив всю силу и власть над всеми? И самому убивать не надо. Просто не мешать проснуться, встать и попрыгать, чего безумно хотелось каждому из нас.

— Ладно, — уже миролюбиво по отношению к Войэру высказались все астронавты.

— Какая разница, куда и зачем улетели, все равно куда, лишь бы подальше от станции.

— Здесь отыщем себе кусок метеорита, или любую планетку, чтобы ножками попрыгать по ней.

— Войэр, — уже миролюбиво спросил Гали. — А ты точно все знаешь о последствиях летаргии? Ничего не перепутал? Сам ведь говорил, что опыта нет. Муар, и тот, так вышло, что ни хрена в теории не соображает. А прикидывался докой.

— Муар в школе скверно учился, вот все и позабыл. Сам ведь, Полт, говорил мне, что ни у кого из вас теоретического опыта с летаргией нет. А уж практическими навыками тем более никто из вас не владеет. Никто голову лишней информацией забивать не желал, вот и пришли к такому результату. Но не плачевному.

— Ха! А сам забил? — спросил Муар, зло усмехнувшись. — Сам-то откуда-то знаешь.

Войэр, молча, подошел вплотную к Муару и процедил сквозь зубы, отвечая на его ухмылку:

— В аэроклубе теорию мы штудировали исправно даже без намеков на принуждение. Абсолютно добровольно и с энтузиазмом, поскольку самостоятельно желали превратиться в эрудированных и интеллектуальных астронавтов. Никакого принуждения и насилия. Вот школьные, твердо усвоенные, знания и всплыли сразу с пробуждением. Нас воспитывали так, что все усвоенное перед сном ярче и надежней оседает в мозгах. Вы то и про саму школу, поди, забыли, как она выглядит и для какой цели предназначена вообще. А я до катастрофы студентом был. Выпускным. Это такая стадия любого специалиста, когда ты еще очень много всего знаешь, но, ни хрена пока не умеешь.

— А я бы все равно Муара пришиб за такие идиотские штучки, — крикнул с кресла Крош, но без резких движений и нежно слизывая противную жидкость из стакана. — Это куда же мы залетели по его разгильдяйству? Даже представить невозможно.

— А мне до сих пор хочется сказать ему большое человеческое спасибо за спасение наших жизней, — усмехнулся Войэр, ласково поглаживая Муара по голове.

— За что же нам этого придурка еще благодарить? — категорично не соглашался Гали. — А не проще ли нам его выбросить, как мусор, в космос за борт?

— Я тебя самого сейчас вышвырну, псина смердящая. Пусть объяснит сначала, а то ни черта не ясно из его намеков. Чего такая вдруг щедрость на благодарности?

— За жизнь. Сам того не желая, он спас нам наши никчемные и мало кому нужные жизни. Меня можете не благодарить за заботу и уход. Я преследовал сугубо меркантильные планы. И жизни вам сохранил лишь потому, что имею глобальные личные интересы на ваш счет. Мне одному со своими теоретическими навыками отродясь не справиться с такой трудно управляемой махиной. Да и привык я уже к вашему обществу, слюбилось, прижилось. Не очень перспективно остаться до конца дней в полном одиночестве в этой скорлупе, несущейся в пустой космос. Думаю, что с годами и к вам придет такое человеческое чувство, как простое взаимопонимание и симпатия. Ведь все равно друг от друга деваться некуда.

Все примолкли от слов Войэра. Было над чем призадуматься. Хотя Войэр понимал, что любой из них первым бы лишил жизни не только его, но и всех остальных. Во всех них сидит этот зловредный кусочек яда той катастрофической кометы. Вряд ли они уже способны любить людей и на человеческие взаимоотношения. До сих пор от самоуничтожения их спасает факт не стопроцентного отмирания людских чувств. Остались неповрежденными еще участки мозга, отвечающие за общения и рациональное мышление. И некая потребность в друг друге.

Испытывали они эту жизненную необходимость в присутствии товарища. Не умом, а неким подсознанием, которое и толкало на диалог, полемику, спор, а не агрессию с попытками расправиться и уничтожить. В том и присутствовала особая опасность. Как бы, не успев осознать и не ощутить отсутствие потребности в обществе остальных, не сработал сразу инстинкт желания избавиться и уничтожить, истребить все, что видят глаза в радиусе доступности.

— Но, а как же нам спас жизнь Муар, объясни нам как-нибудь? — спросил Полт.

— Бегством. Если вы только что проснулись и еще не успели осмыслить факта случившегося, то мне хватило времени, чтобы осознать и произвести свои расчеты. А теперь пришел и ваш черед ознакомиться с состоянием нашего корабля. И, разумеется, с его месторасположением. Ведь информация о наших размышлениях и перемещениях летела на много быстрее и впереди нас. И если цивилизация не уничтожила нас еще до подлета к Звану, то лишь по банальной причине своего знания нашей программы. Точнее, об ошибке или разгильдяйстве нашего многоуважаемого Муара. В школе часто уроки пропускал, или вместо того, чтобы слушать учителя, в окно смотрел на пешеходов.

— Пешеходок, — хихикнул Гали. — Я давно догадывался, что он не отличался интеллектом.

— Да сам ты тупой, придурок. Если бы можно было встать, то все заткнулись бы давно, — злился Муар, но старался не делать резких движений и выкриков.

— Вот этим мы и воспользуемся, чтобы успеть высказать все свои существенные замечания, что не могли сказать до этого, — хохотнул Крош, показывая язык Муару, смеясь и придерживаясь за живот, чувствуя колики от перенапряжения.

— Да врет все Войэр! Нашли, кого слушать. Или сам чего накуролесил, или мозги пудрит, цену себе набивает. Теоретик хренов. Ну, и чем я спас вас всех так удачно, что даже моя ошибка тебя радует? Заткнитесь все! — крикнул Муар на остальных, что обрадовались возможности немного поиздеваться над ним.

— Успокоились? — спросил Войэр, когда шум стих. — Продолжу. Я так понял, а мои размышления в этом верны, они, то есть, те, кто за нами наблюдал, не менее ста раз успели проанализировать наши планы и просканировать программы, заложенные в компьютер. И все параметры полета по времени и направлению знали раньше, чем корабль успел погрузиться в сон. А уж про ошибку Муара тем более прознали быстрее, чем Полт нажал на старт. Потому-то и оставили нас в живых. Никто и никогда бы не позволил таким отморозкам, как мы, приблизиться на безопасное расстояние к Звану. На планету сажали бы уже или трупы, или пленников, что намного хуже было бы для нас.

— Это, с какого ляду мы могли бы сдаться бы им в плен? Живым второй раз я бы им уже не дался, — проскрипел зубами Гали, окидывая злым взглядом товарищей.

— А им не больно-то и нужны наши живые тела, — продолжил Войэр. — Просто законы цивилизации не предусматривают бессмысленных ликвидаций разумных существ, коими нас до последнего часа они считали. Даже прознав про побег. И, заметив, что наша программа полета для их цивилизации не представляла никакой угрозы, спокойно и без излишней суеты позволили беспрепятственно покинуть нам все разумные пределы их галактики и всех доступных им рубежей. Мы по воле Муара оказались на совершенно безопасном от них расстоянии, как по времени, так и по удалению. Недоступными.

— И какие у нас перспективы? — бешено вращая глазами, спросил Муар, хотя беситься нужно было всем в его адрес. — На кой хрен сдалась мне эта вечная жизнь в скорлупе корабля? Там хоть родной Зван, а что ты взамен предлагаешь?

Войэр хмыкнул и пренебрежительно похлопал Муара по животу, от чего тот чуть не взвыл от резких колющих болей, словно Войэр не рукой нежно гладил его, а бил со всей силой металлическим прутом. И лишь самолюбие не позволило Муару кричать.

— Он еще и издевается. А не сам ли ты, придурок, загнал нас сюда своими дилетантскими обращениями со сложной техникой? С таким успехом я и без твоей помощи справился бы с управлением. Но, дурная твоя башка, вслушайся и осмысли сказанное. Все мы здесь присутствующие несказанно благодарны и обязаны твоему личному разгильдяйству за свои жизни. Так опомнись и осмысли истинного виновника всех наших благ, свалившихся благодаря тому. И если возникнет желание слушать меня до конца, то я вам, так уж и быть, выдам более перспективную информацию. На много жизнерадостней и обнадеживающей. Не все еще в этом космосе бескрайнем потеряно.

— Не томи, — хмуро проворчал Полт. — Хватит уже морали да проповеди читать. Давно бы, по сути, сказал, а не размазывал про то, какой профан наш Муар.

— Не скажи, — не согласился Войэр. — Когда еще возникнет такая ситуация, когда вы будете просто вынуждены выслушивать мои нравоучения. Вот через пару дней окрепните, и тогда кому я сумею высказывать замечания? Кто же обратит внимания на мои речи? А сейчас вам деваться некуда, и не заткнете меня.

— Ладно, трепись дальше, но пора бы и к сути подойти. Уж больно много туману напустил. Может твоя информация обласкает израненную душу. Раз уж так все бездарно произошло, то пусть это радостное известие сердце успокоит.

— Я за время вашего сна успел определить наше место и изменил направление полета к ближайшей, но схожей с нашим солнцем, звезде в созвездии Аиста.

— Черт! — заорал Гали, совершенно забыв про риск и недопустимость резких выкриков. — Аиста? Боже, да это же у черта на куличках! Они же к нам никогда в жизни уже не сумеют добраться. Даже если и захотят сделать это безумно.

— И чем тебя такой факт огорчает? — спросил Войэр. — А не этого ли мы желали с самого начала побега? Вот и сбылась мечта идиота: мы одни и недоступны.

— Теперь уже ничто меня не огорчит, — обреченно вздохнул Гали. — Только в этом Аисте не прогнозировались даже намеки на признаки жизни. Мертвая зона. Так ее назвали исследователи-теоретики. Твои, кстати, сотоварищи. В этот район не планировались полеты даже в ближайшее тысячелетие. И имя же придумали, как в насмешку. Символ деторождения присвоить безжизненному пространству.

— Эти ближайшие тысячелетия давно уже на Земле прошли. Теперь можно допустить и иные мнения об этом созвездии. Возможно, и взгляды успели поменяться по отношению к самим нам. По любому успели уж разобраться с причинами катастрофы и с нашими проблемами, — заметил Крош. — Только нас их мнения уже не могут волновать. Теперь уж точно мы для них недоступны.

— Да плевать я хотел на их мнения и выводы. Не больно-то и хотелось им разбираться с нашими болячками. Проще, оказалось, запереть на этой станции и использовать по назначению, — зло проворчал Муар, слизывая остатки со стакана.

— А ты хотел почета и уважения, — усмехнулся Гали. — Сказал бы спасибо, что вообще в живых оставили. Уж ты бы сам никого не пощадил, вряд ли кого пожалел.

— Сам не очень выделялся покладистым характером, молчал бы уж, — заметил Крош.

— Так я и не предъявляю никаких никому претензий, — спокойно ответил Гали. — Не знаю, почему, но мне кажется, что здесь не простым одичанием пахнет. Что-то страшное случилось на нашем Зване. Вот только теперь уж никогда не узнаем.

— А тебе очень хотелось бы? — спросил Крош, выбрасывая пустой стакан в урну.

— Да погодите вы со своей болтовней. Все это пустые разговоры, — в приказном тоне тихо сказал Полт, требуя тишины и внимания. — Пусть Войэр выскажется до конца, а то вас до конца не дослушать. Чем тебя-то привлекла эта мертвая звезда.

— Планетной системой. Ведь никто не предполагал в этом созвездии звезд с планетными системами. А эта к тому же поразительно схожа с той, в которой Зван. И наша мать Земля. Вот и решил, пока не просквозили мимо, сунуть свой нос туда. От нас не убудет, а там вдруг чего интересного может выявиться.

— А компьютеры чего показывают? — поинтересовался Гали. — Обнадеживают?

— Я недостаточно компетентен. Нуждаюсь в вашей интеллектуальной помощи. Сутки еще на реабилитацию дам, а потом потребуется корректировка курса с траекторией на одну из планет. По моим расчетам, таких будет три.

— А можешь мне сейчас показать предварительные результаты? — попросил Полт. — Мне достаточно десяти основных показателя с каждого объекта, чтобы нарисовать хотя бы приблизительную картинку. Может, сразу из трех выберем одну.

— Мы еще очень далеко, чтобы даже приблизительно на что-то рассчитывать.

— Но данные на все девять поступают? Значит, он видит их и способен прогнозировать.

— Весьма расплывчатые. Больше похожие на прогнозирование с версиями.

— Мне хватит. Переключи на меня, полюбуюсь циферками, а то уже истосковался по мозговой работе. Может, ничего и не выдам, но немного разомнусь.

Войэр прошелся по клавиатуре и включил большой экран напротив Полта. Тот слабыми руками, с трудом управляя пальцами, защелкал в бешеном темпе по кнопкам и клавишам, полушепотом считывая данные по всем девяти планетам этой солнечной системы, к которой направляется их корабль. И вот, когда очередь дошла до тех трех, на которых предполагал Войэр хотя бы признаки жизни, Полт напрягся и уже громче и внятней произносил малопонятные фразы.

— Ну? — хором просили все четверо, ожидая от него внятного и конкретного ответа.

— Третья, — обессилено откинувшись на спинку кресла, тяжело прошептал Полт.

— Что значит твое — "третья"?

— Допускаю, что она ближе всех по параметрам к Звану. Наличие кислородной смеси в атмосфере, наблюдается чередования суток, схожие со сменой дня и ночи Земной. Среднесуточная температура допускает, если не присутствие фауны, то признаки флоры гарантировано. По крайней мере, возможно пополнение жизненных ресурсов. Синтезировать пищу, влагу, пополнять воздухом для дыхания. Немедленно меняй курс в направление к ней. Даже время терять нет желаний. Даю по максимуму гарантии, что она вполне пригодна для существования. Две другие даже не рассматриваю. Они невозможны для проживания. На их поверхности экстремальные условия, нежизнеспособные.

Известие Полта порадовало и приободрило всех. Никого из них не устраивала перспектива вечных скитальцев среди пустых холодных звезд. А к одиночеству на огромной планете они не просто готовы, но уже и привычны. Их не очень волновала судьба на дальние годы вперед. Для них важным фактором было наличие пищи на сегодня, а зрелищ навсегда. А уж такого, то есть, зрелища, на корабле было на первое время с излишком. Потом уже на новом месте добавят к имеющемуся арсеналу столько, сколько того потребуется. А пищу, они научатся добывать на поверхности той третей планеты, что приманила своими обнадеживающими правильными жизненными показателями.

Более детальное изучение третей планеты повергло в шок даже тех, кого удивить уже ничем нельзя было. И произошло это уже при входе в орбиту звезды, названной экипажем по имени родственной из прошлого Солнцем. А свою избранницу они назвали именем праматери всей их бывшей цивилизации Землей. Так и более понятней и уютней. А поразила она их наличием на ней разумной цивилизации. Намного низшей даже по уровню Звана. Но уже обладающая техническими средствами высоко разумных существ, сумевших преодолеть земное тяготение.

Вокруг нее обнаружено немалое количество искусственных спутников, творений цивилизации на стадии освоения космоса. Первые неопытные, но уже твердые шаги по межзвездному пространству. Это же сколько еще тысячелетий пролетит, пока они сумеют достигнуть первых звезд с их многочисленными планетами? Но они уже не простые дикари с дубинками и палками. Значит, обладают сильным, мощным вооружением. Далеко от мощи гравитационной пушки, установленной на их корабле, но уже достаточной сильно кусаться.

Но на удивления Войэра, хотя он быстро вспомнил, с кем имеет общее дело, никто в экипаже не выразил восторга и радости по поводу такого открытия. Лишь опасения и огорчения из-за возможного сопротивления. У них даже мысли не возникло установить контакт, найти общий язык, попытаться сдружиться и сотрудничать. Такая цивилизация, поди, и не мечтала о встречи с инопланетными собратьями по разуму. Она лишь делает первые шаги по такому вопросу. И вот сюрприз, да еще и искать среди миллиардов далеких звезд без надобности.

Войэр хмуро вслушивался в дебаты своих товарищей и морщился от боли за своих сородичей и презрения за таких посланцев. Они готовились к войне, обсуждали планы захвата, покорения неизвестной им планеты с разумом человеческим, не задумываясь совершенно о том, что там могут жить, любить и творить неведомые им существа, не желающие воевать с, невесть откуда взявшимися, врагами. Чем же они сумеют ответить кучке отморозков с отравленными мозгами, по воле случая вооруженных таким мощным оружием, способным стереть с лица земли все их научные и технические достижения.

Он их ненавидел с каждой минутой все сильней, и думал лишь только о том, как суметь помешать, этим отморозкам свершить свои кровожадные планы. Цивилизация, сумевшая постичь аза космонавтики, и не только теоретически, но и практически, сумеет дать отпор агрессору извне. С большими потерями, рано или поздно, но, как хозяева, они сумеют, в конце концов, одолеть их и уничтожить. И Войэру до слез не хотелось погибнуть в стане врага от рук тех, смерти кому он не желает. Ведь такое редкое счастье в жизни, как встреча с братьями по разуму, не каждому дано даже за всю его космическую жизнь.

Но переубеждать своих товарищей не имело никакого смысла по одной банальной причине — полного отсутствия рационального ума в их мозгах. Отравленные головы жаждут лишь смерти, войны и бойни с победами. Он уже начинал немного упрекать себя в том, что позволил им прибыть в эту точку звездного мира. Если бы обладал такими данными об этой третей планете до их просыпания, то вряд ли позволил им такие планы. Хотя, если быть честным хотя бы по отношению к себе, то все повторил с точностью до жеста. Не убийца он.

— Истребить к чертям собачьим весь их род человеческий, а потом уж попользоваться всласть их плодами. Немного оставить для обслуживания и ухода.

И вдруг Войэр заметил одну странность в общении со своими товарищами. Они ведь превратились в бесплодных созданий. Их организм не вырабатывает тестостерон, который направлял бы их мысли немного в ином направлении с другими и вовсе не кровожадными желаниями. Полное отсутствие наполнения хоть на толику мечтаний с сексуальным воображением. Ни разу, если только не в иной ипостаси, он не слышал даже намека о бабах, как обычно бывает в мужской среде, где в любом случае возникают картинки с их изображением. И если случайно упоминался в их междоусобицах женский пол, то уж точно не с сексуальными картинками, а просто, как о наличии таковых в природе.

Даже сейчас, говоря об очистке площадей для собственного обитания, никто из них не намекнул о возможностях оставить для развлечения особ женского пола. Да, они иные немного по цвету, строению, конфигурации, но самого смысла такая разница не меняет. Гормоны все равно бы требовали реализации своего прямого предназначения. А этим лишь бы утраивать охоты с кровавыми разборками, что вполне заменяет все виды развлечений и радостей.

Неужели их сексуальное тяготение полностью переключилось на ненависть ко всему живому. Они превратились в бесплодные создания с местоимением "оно". Они схватили именно столько яда, чтобы сохранить разум и потерять чувства. Потому-то и жаждут крови и смерти, испытывая некое наслаждение от мук и страданий слабейших и беспомощных. Готовые автоматы убийств. И только та часть разума, которая заставляет их видеть в товарищах жизненную потребность и необходимость, удерживает их от самоуничтожения.

16. ПЕРЕВОД НА РОДИНУ

— Девочки, спешу сообщить вам весьма приятнейшую новость вселенского масштаба! — Саша подхватил на руки Анфиску и вместе с ней уже обнял маму. — Командир отряда подписал согласие на прием меня на работу командиром вертолета. Он даже больше меня обрадовался, что я уже давно переучился на этот тип, да еще вдобавок получил минимальные допуски к полетам на вертолете Ми-2. А еще он обещал, узнав про меня и Анфиску, выхлопотать нам скромное жилье. Им на реорганизацию выделяют немалое количество квартир. Так что, мало того, что мы теперь переезжаем, так еще возникают варианты с поселением на собственные квадратные метры с максимумом удобств.

— Ура! — радостно завопила Анфиска, вся пылающая от счастья. — Саша, а вот чего ты сейчас такого наговорил, что я почти ничего из твоих слов не поняла?

Мама с Сашей по-новому весело расхохотались, теперь уже над словами Анфиски.

— А чего тогда радуешься, если ничего не поняла. Так же можно и над глупостью веселиться.

— Ты вот сначала посмотрел бы на себя в зеркало, прежде чем подкалывать меня, — пыталась обидеться Анфиска. — Сам весь горит от радости, словно его подпалили со всех сторон. Вот и я за компанию веселюсь. Мне ведь приятно, когда в моей семье такие чудесные события происходят, как ты сказал, какого-то масштаба.

— Вселенского.

— А это еще какого?

— Космического. Ну, так говорят, когда хотят привести в пример что-то очень крупное.

— А теперь переведи этот масштаб на понятный мне язык. Мне тоже хочется осмысленно порадоваться, — попросила Анфиска, спрыгивая с рук Саши на пол.

— А! — догадливо протянул Саша. — Тогда все ясненько. Объясняю на понятливом наречии. Мы с тобой остаемся в моем любимом городе жить, работать, учиться и подрастать. Ну, как тебе нравится такая приятная перспектива?

— Очень! — осталась довольная переводом и разъяснением Саши Анфиса. — Теперь я насовсем в эту школу пойду? Да? А то у меня уже здесь подружка появилась. И теперь мы с ней крепко подружимся, как настоящие друзья. А почему бы и не подружиться, раз мы остаемся здесь навсегда жить и учиться? Она хорошая девочка, я еще лучше. Вот и получились две хорошие дружки.

— Анфиса! — скомандовал Саша. — Иди красиво одевайся. Ну, примерь тот костюмчик, что мы на школьные праздники купили тебе. Там театр детский гастролирует, из самой столицы прикатил. Пойдем с тобой на их представление глянем.

— Хорошо, я пойду одеваться и пойду смотреть на гастролирование этого театра, но вот опять не совсем ясные моменты из твоих речей. Как это театр может разъезжать по дорогам. Да еще из такого далеко, как сама столица. Я так поняла, раз детский, то не настоящий, игрушечный? А то ты мне показывал свой театр, так он вряд ли сумеет с места сдвинуться. Не говоря уже про поездки. Разве такая каменная махина может куда-нибудь уехать в другой город?

— Может, Анфиса, еще как может. Только не сама эта каменная махина, а артисты, которые живут в нем. Они и разъезжают по всей стране, гастролируют. То есть, выступают со своими спектаклями. На машинах катаются с чемоданами и костюмами, — попытался внятно пояснить Саша малоизвестные вещи ребенку.

Можно, конечно, и над этим посмеяться. Ведь городскому ребенку такие понятия давно известны. Ничего сверх необычного в явлении гастролирования по стране театров и прочих артистических коллективов нет. Но, во-первых, она не простой городской ребенок, а из туркменского мегаполиса, если таковым можно Чарджоу назвать. А во-вторых, с ее отцом и бабкой хорошо хоть ребенок сумел в третий класс пойти. И это ее личное достижение. При таком досмотре можно было вообще в школу не попасть. Она сама жаждала знаний.

Но, даже, несмотря на такое низкосортное воспитание, она оказалась очень смышленым и легко схватывающим и усваивающим все науки ребенком. Саше самому нравилось общаться с ней на всесторонние темы, обсуждать все жизненные проблемы, как семейные, свои и в государственном масштабе. И на политические темы любила не только слушать, но и полемизировать. Саша порой удивлялся, как она понимала порой сложные даже для него понятия.

— Саша, — мама постаралась максимально снизить голос и перешла на громкий шепот, поглядывая на дверь спальни, где скрылась Анфиска. — Ты всерьез решил Анфиску оставить у нас?

— Мама, а разве она чем-то тебя не устраивает? Мы, вроде, конкретно обсудили этот вопрос.

— Нет, что ты, я абсолютно не против. Она мне безумно нравится, и мне хотелось бы иметь такую дочку. Но это же не совсем правильно. Так нельзя поступать.

— Разве мы что-то нарушили? — спросил таким же шепотом Саша, удивленно посмотрев на мать.

— А разве у нее нет родных людей? У нее есть отец, бабушка. Нельзя же на веру воспринимать ее характеристики. Это могли быть ее детские фантазии. Может, она обижена на них и хочет отомстить за какое-нибудь зло. Ты сам хоть видел их, разговаривал? Мы все как-то мимоходом затрагивали эту тему. Казалось, что она на короткое время в гости приехала к нам. А тут вдруг ты так категорично, что я немножко испугалась. Они ведь могут искать ее, в милицию заявить.

— Мама, я же тебе сразу все серьезно и категорично объявил. Зря ты не восприняла, как свершившийся факт. Я не просто встречался с ее родней, но успел даже пообщаться. Честное слово, мама, на повторную аудиенцию не отважусь. Тошнотворная компания. Но можно мы подробней обсудим такую тему после спектакля? Просто боюсь, что мы опоздаем к началу. Не хотелось бы. Но сразу и категорично заявляю — в любом случае я Анфиску оставляю себе. Она не просто чудесный ребенок, но доверилась мне, как самому родному человеку. А обмануть чаяния маленького ребенка у меня не хватит сил. И не хочу.

— Ладно, прости, я вовсе не потому, что она мне надоела или мешает. Ситуация неординарная и неопределенная. Хорошо, бегите в театр, потом обсудим конкретней и в более спокойной неспешной обстановке, — согласилась мама и поцеловала сына в лоб.

Саша схватил Анфиску за руку, и они помчались на автобусную остановку. Ехать на автобусе где-то с полчаса, и Саша горел желанием скорее со всеми подробностями рассказать Анфисе свои похождения в летный отряд. Но с появлением в окне его любимых и знакомых мест, где он провел свое детство и юность, Саша поспешил поделиться некоторыми воспоминаниями. Ему и самому хотелось напомнить себе некоторые эпизоды из детских похождений.

Но Анфиска, отвернувшись к окну, не отвечала на Сашины восторги и впечатления. И только молча, водила пальцем по стеклу, рисуя на нем незамысловатые фигурки. Такое безразличие поначалу хотело обидеть Сашу, но потом он заметил в нем некую трагичность, словно буквально секунд несколько назад случилась нелепость, внезапно изменившая настроение ребенка.

— Ты не приболела, случаем? — Саша пощупал лоб у ребенка. — Прохладный. Значит, в мое отсутствие нечто приключилось. Поделись по-братски, колись, давай.

Анфиска покачала головой, но не промолвила ни слова, продолжая давить пальцем на стекло. Тогда Саша перехватил ее на руки и плотно прижал к себе, как маленького запеленатого младенца, покачивая и успокаивая убаюкивающими фразами.

— Быстренько расскажи всю правду про беду свою, а то сам скоро расплачусь.

Анфиска всхлипнула и уткнулась мокрым носом в Сашину грудь. Она была на грани истерики. И сейчас ей будет очень сложно выговорить хоть слово. Саша понимал ее состояние, поэтому не торопил с ответом, а медленно раскачивал.

— Анфиска, милая моя, пойми одно, что я тебя так сильно люблю, что готов услышать любые, даже самые ужасные, признания. Все равно, никто и ничто в этом мире не сумеет разлучить нас. Нет еще такой силы, и вряд ли появится.

Все же она, как не крепилась и не боролась с собой, но в два ручья разревелась, размазывая слезы и сопли по Сашиной рубашке. Но, так подумал Саша, это даже к лучшему. Значит, сейчас всю свою беду выплачет, потом сумеет поделиться, и сразу полегчает. Он такие эпизоды из своего детства припоминает. И не раз, и не сто, а часто, и скорее всего по таким пустякам, что потом и не вспоминалось. Скорее всего, и здесь произошло мелкое недоразумение.

— Ну, все слезки собрала в мою рубаху? Теперь и сказать пора про то, что болит.

— Я нечаянно услыхала, как вы с мамой тихо разговаривали. Я вправду не хотела подслушивать. Просто у меня слух музыкальный, как ты всегда говоришь. Она говорила, что не хочет, чтобы я оставалась у вас, к папе с бабкой отправить тебе предлагала. Мне очень страшно стала, словно все в этом мире закончилось вдруг. Вот счастье, радость, а потом так, как будто умирает и исчезает.

Саша облегченно вздохнул. Не такая уж это и беда. Даже очень легко поправимая. А у него какие только ассоциации не возникли в эти трудные секунды.

— Анфиса, — как можно строже и серьезней спросил Саша. — Только честно и правдиво признавайся — ты все слышала, или лишь отдельные фразы? Мне так показалось, что ты, как в шараде, из отдельных картинок создала некого монстра. Мы с мамой даже договорить не успели про тебя, так как спешим на спектакль. И решили продолжить, но уже с твоим участием и за сладким чаем.

— Вы тихо говорили, поэтому все неслышно было, — уже, немного неуверенно и, успокоившись, ответила девочка, всхлипывая и вытирая платком мокрое лицо.

— Вот. Само слово дает правильный ответ. Из кусочков разговоров правильный вывод делать нельзя. И такие слова, как нет и нельзя, не всегда отрицают. А мама просто поинтересовалась у меня, как это я собираюсь официально и законно оставить такую девочку, как Анфиса, у себя. И мы постановили позднее обсудить и решить. Твои инсинуации оказались преждевременными и ошибочными. И весьма обидными для мамы. Как же она может вот так внезапно сначала разрешить, а потом расхотеть? Она ведь совсем незнакома с твоим отцом и бабкой, и не может правильно оценить их поведение. В ее умной и доброй головке не может уместиться такое злое и жестокое обращение с маленьким ребенком. Можно быть строгим, но безразличным недопустимо. Она у меня очень хорошая и добрая, и никогда не посмеет чего плохого пожелать нам. Просто высказала свои волнения, переживания, а ты неверно истолковала.

— Правда? — уже весело сквозь остатки слез щебетала Анфиска. — Вот я, какая глупая! Это же надо было вот так ни за что ни про что до слез расстроиться? А знаешь, как я ужасно перепугалась? Мне совсем-совсем не хочется возвращаться туда к ним. Сам же видел, как там ужасно плохо и опасно. Я им не нужна.

— И на будущее запомни и учти, — уже строго сказал Саша, ссаживая ее с коленок на прежнее место. — Все вопросы и неясности обговариваем, обсуждаем, а потом уже можно и истерики закатывать с поливанием слез и соплей. Но никак не наоборот. А вопрос совместного проживания уже решен окончательно и без дополнительных запятых и двоеточий. К нему не возвращаемся никогда. Но мама, она на, то и есть мама, чтобы иногда поворчать, поругать, даже наказать.

— Ремнем побить?

— Нет. Она у меня никогда не дерется. Даже когда я был очень маленьким и хулиганистым, и заслуживал этого. Других детей за такие проступки лупили и ремнем, и розгами, а она лишь пальчиком перед носом помашет, и мораль о моем плохом поведении прочитает. Чаще стыдней и обидней бывало. Но лишь за самого себя.

Анфиса тяжело вздохнула и прижалась лицом к Сашиному плечу, пряча в пиджаке глаза.

— Прости, я больше не буду. Теперь я и вправду поверила, что мы настоящая семья, как у всех детей. Саша, а твоя мама будет взаправдашней считаться и моей?

— Почему это будет? — не согласился Саша. — Мы решили, что она уже давно считается. С первого дня знакомства. Я ей так и сказал, что привез ей дочку.

Договорились, что маме о таком казусе рассказывать не нужно. Чтобы не расстраивать и не обижать такими глупыми подозрениями. Мало ли чего ей показалось. Сами сумели разобраться и покраснеть в тех моментах, где стыдно и ужасно неудобно за свои мысли. И Анфиска обещала, что, во-первых, никогда больше не подслушивать даже нечаянно, а во-вторых, с сомнениями делиться со своим старшим братом, прежде чем обижаться и плакать.

В Туркмению Саша решил лететь сразу после Анфисиных осенних каникул, чтобы воспользоваться свободными деньками и нагуляться с ребенком по всем развлекательным уголкам чудесного города Витебск. А мест в нем имелось немало, как для ребенка, так и вообще для увеселительных мероприятий. На танцы он ходил один, поскольку туда просто бы ее не пустили. Но Анфиска не была в обиде, потому что вечера с мамой у телевизора доставляли ей не меньшее удовольствие.

А потом ведь ему самому хотелось определить ее в школу и проводить на первый урок. Зачем такое ответственное мероприятие перепоручать маме. И без того взвалил не малую ношу. Правда мама ее несла с радостью и удовольствием, но объяснять в школе родство Саше намного проще и понятней. Хотя учительница долго пыталась выяснить их родственные отношения, и кто кому кем приходится. Но Саша своими путаными пояснениями довел ее до головной боли, что она решила больше вообще не возвращаться к данному вопросу.

Ну, раз говорит, что старший брат, значит уж точно не младший. А тот мелкий факт, что отчества немного отличаются, так такое повсюду вокруг и рядом. Взрослые — народ беспечный, и всякие там коллизии сплошь случаются. И отцы у родных людей бывают разные, и матери. Подумаешь — тут такое случилось, что у них и то и другое разное. Лишь бы сами себя считали родными. А то бывает, что настоящие близкие люди хуже врагов относятся друг к другу.

Полная путаница в родственных отношениях. Но возвращаться к данной теме Вера Гордеевна, так звали Анфисину учительницу, больше не желала по причине все той, же головной боли.

— Саша, я с тобой хочу, — сделала попытку похныкать Анфиса, глядя на сборы брата.

— Зачем? Я очень быстро оформлюсь и сразу вернусь. Ты одни только излишние расходы пересчитай, так сразу желание уменьшится. И школу пропускать совершенно не желательно, — категорично возражал Саша. — У тебя теперь свои обязательства, за которые ты ответственна перед обществом, а так же перед нами с мамой, и обязана неукоснительно за свои поступки отвечать и соблюдать.

Мама так же поддержала его. И уроки пропускать незачем, и деньги тратить глупо. Тем более, что Саша там будет бегать и носиться по кабинетам с утра до ночи.

— И где ты там дожидаться его будешь? Так-то он в общежитии у друзей переночует, а с тобой куда деваться?

— Вообще-то вы правы оба. И дорого на самолете лететь. Мы уж тогда лучше на сэкономленные деньги маме пальто к зиме купим. У меня-то оно есть, — разумно рассудила Анфиска, хотя в душе было тоскливо и плаксиво от предстоящего расставания.

— Эй, Анфиска! — воскликнул Саша, понимая трагичное состояние ребенка. — Твое пальто только на нашу Белорусскую осень рассчитано. Ну, еще можно пару раз весной одеть. А зима у нас суровая. Покруче и длиннее будет, чем в Туркмении. Я тебе из Чарджоу что-нибудь теплое и красивое привезу. Там выбор богаче, и импорта побольше. Им за выполнение плана по хлопку много хороших товаров завозят. Вот на эти сэкономленные деньги я и привезу что-нибудь приличное. А маме мы с отпускных по приезде шубу купим. Я видел симпатичную в универмаге.

И все равно в аэропорту Анфиска разревелась такими горючими слезами, что хоть ты сдавай билет и отменяй поездку. Но ведь такое совершенно невозможно, как ты не желай. Потому-то Саша шел по перрону и никак не мог оторвать взгляда от ее несчастного плачущего лица. Хотелось даже броситься назад и забрать ее с собой. С трудом сдержался от неразумного поступка.

Ведь они сейчас вернутся домой, сядут напротив телевизора и под вкусный чаек с печеньем и баранками забудут такую мелкую неприятность, как отлет на короткий промежуток времени своего сына и брата. А Анфиска здесь очень полюбила сумасшедше вкусные баранки. Их вкус даже невозможно было сравнить с теми, которые встречались брошенными на землю голодному ребенку. Все равно эти Российские, а все, что за пределами Туркмении считалось Анфиской Россией, даже в сытости в сто раз вкусней. И мама каждый день покупала их, чтобы корзинка с выпечкой и сдобой не пустовала.

— Неужели так быстро отпуск кончился? — встретил с таким вопросом и удивлением Сашу Тимофей Федосович Чупреянов, командир его летного отряда. — Вроде совсем недавно проводили. Заходи и докладывай: как там Родина? Хотя, чего лишние вопросы задавать. Сам скоро своими глазами увижу и узнаю. Через месяц и мы с женой в отпуск по путевке в Подмосковье полетим. Говори лучше, что у тебя на трудовом фронте. Можно поздравить и порадоваться успехами?

— Вот, Федосович, как видишь, прибыл для увольнения. Точнее, за переводом. Добро мне дали там. С огромным и толстым удовольствием, — порадовал командира Саша, доставая гарантийное письмо от командира Витебского летного отряда.

— Молодчина! — искренне порадовался Чупреянов за молодого пилота, недавно еще бывшего в его подчинении. — Ты только с женитьбой больше не торопись, а так жизнь по всем параметрам налаживается. Все даже лучше, чем хотелось бы.

— Нет, Федосович, с женами завязал, как с куревом. Уж на ближайшее десятилетие, так это на сто пудов. У меня теперь дома невеста подрастает. Воспитаю по своему вкусу и нраву. Потом некому будет претензии предъявлять и валить на всяких тестей и тещ, что воспитали на мою голову. Вырастит та, о которой и мечтал.

— Умно и предусмотрительно. Уж не ту ли девчонку, что вместе в самолет садился?

— Она самая. Здесь отыскал среди местного сброда. Хорошенькая девчонка, мама в восторге от будущей невестки. Оставил их двоих меня дожидаться.

И они весело посмеялись над Сашиной шуткой, хотя у самого Саши немножко защемило в груди при упоминании об Анфиске. Засели в памяти ее слезы.

В это время в кабинет ворвались Гриша и Миша. Они лишь только услыхали про возвращение своего второго пилота, как сразу бросились на поиски.

— Федосович, мы у тебя забираем своего товарища. Он нам нужней, — радостно обнимая Сашу, официально заявил Гриша. — Мы его больше не видели.

— Погодите, мужики, ну, дайте хоть пару интересных вопросов задать на волнующие темы, — возмущался Чупреянов, хотя понимал, что его сейчас никто не послушается. — Я ведь хочу с ним и о своих перспективах поговорить, варианты обсудить.

Но Миша и Гриша были непреклонны, так как считали себя вторыми родителями Саши со всеми вытекающими последствиями. Ведь это они вопреки утверждениям Сашиного организма принудили его сердце, не желавшее выполнять свою работу, вновь забиться и оживить всего Сашу. Правда, Миша слегка умалчивал о той панике, что охватила его в момент Сашиной смерти. Но об этом сейчас вспоминать вовсе не обязательно. Гриша молчал и не уточнял детали, а Миша по просьбе слушателей всегда рассказывал о совместных усилиях по возвращению своего второго пилота с того света в этот мир. И даже после легкого подпития пытался выставить себя главным воскресителем.

— Потом, Федосович, потом, успеешь еще. У нас единственные два свободных дня, из которых только один сегодняшний позволительно выпить. Поэтому, на сегодня можешь со своими вопросами переждать. У нас их больше, а времени меньше. Нам послезавтра в командировку лететь, а к тебе он еще сто раз прибежит с бумажками и прочими бухгалтерскими реквизитами.

— Уговорили. Ох, Гриша, умеешь же ты убеждать! — нехотя сдавался Тимофей Федосович. — Забирайте, но до потери пульса не спаивайте. Ему еще к Галине Сергеевне наведываться. Неудобно перегаром дышать на главного доктора.

— Ну, с потерей пульса мы уже имеем опыт справляться, — хохотнул Миша, а Гриша ему хихикнул в тон, как это обычно проделывал сам бортовой механик. — А выпьем за все пошедшие и будущие праздники. Он же покинет навсегда нас. Когда потом выпадет случай еще посидеть за рюмочкой с разговором.

Разумеется, пошли в общежитие к холостякам, где обитали холостые технари и электронщики, квартиры которым по статусу не положены были. Но комнаты в общаге были у них не хуже квартир. Большие, и по одной на каждого холостяка. Без подселения и притеснения. И всегда, по причине регулярных командировок, пару комнат, как минимум, пустовало. Вот в одну из пустующих экипаж в прежнем составе и зашел. Тем более, что Саше даже предложили здесь пожить на время оформления документов и ожидания перевода.

— Так Галина Сергеевна не поставила тебе крест на летной работе? — спрашивал Миша, пока Гриша по старой привычке колдовал на столе с закуской и выпивкой.

— А она сама в полной прострации. До сих пор объяснить мне не может происшедшее со мной. Получается, что я немного уснул на ходу. Прямо стоя и в пути. Скорее всего, сказалось нервное перенапряжение. Все-таки мой первый в жизни развод. Желанный, ожидаемый, но эмоциональный. Вот и тряхануло.

— Дай бог, не последний, — поднял стакан Гриша и для торжественности момента встал. — Ты, Саша, только лишь начинаешь жить. Так что, будь готов к таким стрессам.

— И чуть было не закончил свою жизнь на первом разводе. Надо, Саша, укреплять нервную систему. А то в следующий раз нас рядом может не оказаться. Так и останешься в своем сне, некому будет разбудить, — как более опытный семьянин, посоветовал Миша. Хотя сам он таких коллизий не испытывал и не переживал.

— Не каркай, — притормозил развитие его мыслей Гриша. — Просто организм молодой еще, не закаленный жизненными перипетиями. Еще пару-тройку разводов, и будет их, как семечки щелкать. Ты, Саша, главное, когда будешь жениться в следующий раз, сразу же планируй развод, чтобы он не стал неожиданностью.

— Да? — не согласился Миша. — А детей? Их в таком случае, как планировать?

— Это к тебе, — усмехнулся Гриша. — По-моему, у тебя еще ни один год вхолостую не прошел. Сколько их у тебя уже? А то я как-то со счета сбился, запамятовал.

— Почто обижаешь, Гриша. Лично я считаю, что два года у меня впустую пролетели. И вовсе не много у меня детей. Всего-то четверо, — Миша призадумался и вдруг, словно вспомнил важное, радостно вскрикнул. — Нет, пятеро. Я же про Нурилу забыл. Так разве это ты называешь много? У меня еще все впереди.

— Миша, — удивленно спросил Саша. — Так вы с женой еще планируете детей?

— Что ты, Саша, разве можно детей планировать. Они сами по себе рождаются, без всяких там планов и расчетов. Это у вас принято одного ребенка, и то со скандалами и скрипами планировать. А мы просто живем, радуемся и жизнью наслаждаемся. И вдруг, откуда ни возьмись, раз — оказывается, что она опять беременная.

— Миша, — загадочно спросил Гриша, ковыряясь вилкой в тарелке. — А ты на все сто процентов уверен, что вот от таких, тобою перечисленных, жизненных удовольствий, жена рожает. Все-таки, как ни считай, а полжизни мы проводим в командировках. А не допускаешь ли ты такой вариант, что пока тебя дома нет, некто иной выполняет вместо тебя такую ответственную работу.

— Нет, — легко и простодушно улыбнулся Миша и снял рубаху, показывая на спине под левой лопаткой большое коричневое пятно. — У всех пятерых такое. Родинка называется.

— Так у тебя же старший брат есть, — вспомнил Саша. — У него есть такое же пятно?

— Нет, я в корне не согласен с такими инсинуациями. Даже если у него такое же пятно есть, то это ничего еще не означает. Он далеко живет от нас. Даже настолько далеко, что не может быть причастным к этим родимым пятнам.

— А он мог и в гости наведаться, и просто на минутку заскочить, да и на твоей свадьбе присутствовать. Ой, Миша, да мало ли существует всяких интимных моментов! — весело хохотнул Гриша, сам большой любитель похождений по чужим женам.

— Нее, — спокойно и без излишних эмоций протянул Миша, не реагируя на провокации командира. — На свадьбе она уже была на пятом месяце. Так что, за всех своих пятерых отвечаю по всем статьям. Гарантия стопроцентная, можно сказать.

Саша решил, что тему рано закрывать, поэтому внес еще одно шаткое предположение:

— Такое пятно и нарисовать можно. А тебе рассказать про родинку. Фломастером или йодом.

Миша мгновенно помрачнел и уже возжелал срочно сбегать с инспекцией домой. Но неожиданно опомнился и повеселел, поняв нереальность Сашиных фантазий.

— Я всегда самолично купаю своих детей. Смылось бы. Им самим очень нравится со мной мыться, а я люблю полюбоваться таким красноречивым доказательством, так что, Саша, в своих будущих семейных отношениях помни эти моменты.

— Действительно, Саша, глупость ты сморозил несусветную. Это надо только несмываемой краской. А потом постоянно обновлять, словно по трафарету. Запросто проколоться недолго, — покачал головой Гриша, соглашаясь с доводами бортового механика.

— Так пока он в командировке можно красиво и правильно разрисовать, как хочешь и чего угодно. А с годами запросто по чуть-чуть уменьшай, а потом заявляй, что рассосалось.

Миша уже не на шутку рассердился, что у Саши с Гришей совсем пропало желание заниматься анализом происхождения детей бортового механика.

— Вот не понимаю я вас, зачем так говорить, словно я сам ни на что не способный. Пока еще детей делать я сумею самостоятельно и в советчиках и помощниках нужды не испытываю. Сами бы научились или у меня проконсультировались, как надо жить, чтобы много детей получалось. И нечего ко мне цепляться из-за обыкновенной низменной зависти по причине собственной неспособности.

Пришлось срочно сменить тему, чтобы простая веселая пирушка не превратилась в мелкую свару. А зря. Здесь еще, как говорится, и конь не валялся. Водки не хватит, чтобы все переговорить. С холостым и бездетным Сашей скучно про детей, Гриша давно уже сам запутался в своих семейных коллизиях. Один счастливый в таком вопросе Миша, так и тот заартачился, словно его разоблачают и бичуют, как непричастного к детопроизводству своей семьи.

— Саша, — Миша сам первый перевел разговор в иное русло и поинтересовался у товарища прошлыми перипетиями. — Так какой ты все-таки сон успел просмотреть за такое долгое время. Тут за короткую ночь столько всего увидишь, что за день не переговорить. А ты, мне так кажется, целый многосерийный сон успел рассмотреть. Это же надо было столько времени проспать!

— Не люблю я сны выслушивать, — перебил его Гриша. — Скучно и глупо. Ну, вот чего такого любопытного могло ему присниться, кроме всякой белиберды. Явно, что мура всякая, да чушь несусветная. Набор эпизодов, не связанных между собой. Я еще никогда не мог даже конкретной картинки, потом вспомнить.

Саша немного заскучал. Лицо его слегка погрустнело и приняло серьезное выражение. Как раз последние сны превратились в сплошную головную боль. Даже рассказать никому не мог, настолько путанные и сюжетные снились ему настоящие многотомные картины. Но боялся пока, чтобы не приняли за психически больного. Ему еще летные комиссии проходить, врачам на вопросы отвечать. А с такими снами можно запросто вызвать подозрение.

— Снилось много чего любопытного, но странность еще в том, что и после больницы продолжают сниться все те же и с теми участниками. Действительно, словно продолжение следующей серии. Каждую ночь ложусь спать, словно переселяюсь в иной мир, но ужасный и кошмарный, что засыпать не хочется.

— Так это обычные кошмары от твоего излишнего переживания, — успокоил его Миша.

Гриша махнул рукой, мол, все это муть. Эти ужастики вовсе не обязательно смотреть.

— И страшного ничего в них не бывает. Вот только надо уметь себя контролировать даже во сне. И в нужный момент проснуться, если не справляешься с приснившимися монстрами. А лучше, так убеди себя, что ты сильней и могущественней. Проще, мужики, нужно быть, свободней и независимей от любых снов.

Миша категорически не согласился с такими выводами и отношением к сновидению. Особенно с Сашиным случаем, когда никакой возможности у него не было проснуться.

— Куда же ему от его ужастиков спрятаться, если сон затянулся на столько дней?

— Это ведь тогда, такое еще можно понять. А сейчас, когда у него уже нормальный человеческий сон? Не нравится, так и смотреть не обязательно. Можно в любую минуту проснуться, стоит только захотеть. А еще запросто можно свой сон направлять в нужное русло. Я люблю во сне командовать собою, доказывая, что даже во сне главным начальником являюсь только я сам, а не какие-нибудь страшилки.

Где-то в разгаре веселья и болтовни по различным вопросам, в холостяцкую комнату вошла Галина Сергеевна. У нее есть такая тенденция, как внезапные проверки по вечерам порядка и поведения холостяков в общежитии. Нет, пить водку и решать свои сексуальные проблемы она не может запретить категорично. Но превращать общественное здание в свинарник не позволит. Допустимо все, что противоречит общественной морали и правилам общежития.

— О, Соляк, и ты тут как тут! Ну, а, стало быть, рядом найти можно Гришу и Мишу. Вы почто мне тут больного спаиваете? За чаем посидеть нельзя просто так?

— Вы бы, Галина Сергеевна, еще с компотом посоветовали нам посидеть. И о чем тогда речь вести трем мужикам за кружкой компота с чаем? Про моду, да прически?

— Я, Галина Сергеевна, совершенно здоров. Даже через чур. А сейчас мы мое новое назначение отмечаем. Я теперь полноценный и боеспособный член общества.

— И куда тебя назначили? — поинтересовалась начальник медсанчасти у своего подопечного.

— Командиром вертолета Ми-2. В моем родном городе, — гордо и громко объявил Саша, с силой стуча кулаком по груди. — Вот, приехал подписывать бумаги.

— Поздравляю, молодец, искренне рада за тебя! — порадовалась Галина Сергеевна за Сашу. — Только все равно много пить не нужно. Мало ли чего там с тобой случилось.

— Я не буду, Галина Сергеевна, мама не любит пьяных, а я стараюсь ее не обижать.

— С мамой жить будешь в Витебске?

— Да, но мне обещают собственное жилье, а я отказываться от лишней площади не собираюсь.

Галина Сергеевна поздравила Сашу, согласилась выпить за его здоровье и новое назначение и покинула мужиков, попросив вести себя прилично и бесконфликтно.

— Ну, и что у тебя за сны такие? — вернулся к теме сновидений Миша. — Если такие они многосерийные, так ты попробуй записывать их в тетрадку, а потом можно и книгу издать. За нее приличные деньги получишь, что и летать тогда не обязательно.

— Я как-нибудь к пенсии к мемуарам вернусь, — не согласился Саша. — А пока полетать охота. Мужики, если бы вы только знали, как там красиво летать! Совсем не так, как здесь по Каракумам, где кроме барханов и смотреть-то не на что.

— За красу России! — предложил тост Гриша.

— За аэрофлот! — воскликнул Миша.

Выпили, закусили и немного помолчали.

— А сон мне какой-то страшный и странный снится сон. Что, даже проснувшись понять, не могу, где я проснулся, и проснулся ли вообще. А может, наоборот, заснул и все вокруг вижу во сне. Ну, вот вас, маму, Чупреянова, Анфиску.

— Анфиску? Вот здесь, пожалуйста, поподробней, — оживился Гриша. — Мы этот факт хотим прослушать более внимательно. И хотелось бы с некоторыми консультациями.

17. АТАКА ИГЛАМИ

Войэр ясно понимал, что они уже давно неспособны адекватно воспринимать человеческие просьбы и разъяснения. В их мозгах сидит злой бесчувственный агрессивный зверь. Они практически перестали быть людьми со свойственной этому индивидууму психикой. Конечно не настолько, как все остальное население Звана, отравленное кометным газом. Но часть яда успели вдохнуть. И этой части достаточно, чтобы превратиться в мыслящих монстров, пытающихся даже остатками эмоций избирательно и изобретательно планировать смерть.

А они именно сейчас планируют и ищут методы и способы истребления цивилизации. Не просто захвата и покорения, а полного уничтожения, словно вновь вернулись на свой отравленный Зван, населенный монстрами. Приводить им разумные доводы по поводу абсурдности их стремлений в данную минуту не имеет смысла. Любые попытки аргументировать нелепость такого отношения к, повстречавшемуся на их пути и в их жизни, разуму отскакивали, словно от защитного шлема, специально именно для такого случая одетого ими на их горячие головы.

Он не позволял проникнуть к их совести и трезвости, к любви и жалости тех миллиардов, что освоили свою землю и творят на ней со своими проблемами и печалями. А этих нюансов у этих человечков, поселившихся на своей родной планете, и без коварных гостей полным-полно, что веками не разрешить. И тут с войной приперлась кучка отморозков с планами гегемонов. Да не с простой войной, а истребительной, освобождающей для себя пространства, словно здесь проживает скот, который они хотят привести на бойню. И понять простую истину они не хотят, что эти гуманоиды в любом случае перед смертью окажут им не просто посильное, а яростное и жесточайшее сопротивление.

Да, перед ними возникла цивилизаций, на много тысячелетий отстающая в развитии от них. Но это уже не дикари с палкой или камнем в руке. Здесь успел возникнуть и развиться хорошо технически оснащенный разум, который будет возражать и не соглашаться с участью, незваными гостями уготовленной. Если они сумели выйти в космос на околоземную орбиту, а анализ показывал о наличии большого количества искусственных космических тел на разных орбитах, то не стоит даже сомневаться в обладании оружием такой мощности, которое после первых признаков агрессии всей своей мощью легко уничтожит их корабль, вооруженный не столь уж сильным оружием.

Да, смерть свою и своих товарищей Войэр предрекал без дополнительных доказательств. Уговорить их на мирные деяния не представлялось разумным. Слушать его никто не будет. Лишь обвинят в трусости и предательстве общих бредовых идей. Вот только горя и страданий успеют посеять эти безмозглые твари на поверхности неизвестной, но разумной планете. Какой кошмарный и скверный опыт приобретут жители планеты от первой встречи с инопланетным объектом. Разве ради такого знакомства вырвались они в открытое космическое пространство, напрягая все силы разума и техники? Разве не мечтали о таких встречах, чтобы раскрыть свои объятия братьям старшими или младшим? И смогут ли поверить впредь в мирные и добрые отношения пришельцев?

— Сразу же при подлете уничтожаем их орбитальные станции и крупные космические объекты. Кто их знает, чем они оснащены, — командным голосом планировал атаки Полт, уже в предчувствии долгожданных развлечений с битвами и кровавыми бойнями. — Затем несколькими залпами истребляем мегаполисы, сея по всей планете панику и хаос. И только потом можно садиться и выдвигать требования. Я думаю, что после такой трепки, они на все условия согласятся.

— Я категорически возражаю против твоих переговоров и уговоров с этими низшими созданиями, — кричал с пеной у рта и пылая красными горящими глазами Крош. — В любом случае они будут мешать нам и регулярно оказывать сопротивление. Нельзя оставлять крупное количество поселенцев. Чем меньше, тем лучше и безопасней. Сразу смешать их всех с дерьмом, чтобы у оставшегося меньшинства даже шансов на сопротивление не оставалось. Небольшой кучки рабов для обслуживания и развлечения нам вполне хватит.

— И что мы будим делать среди такой массы руин и трупов? — немного задумавшись, не согласился Гали и возразил Крошу. — Опять повторить эпопею Звана? Лично меня такая перспектива в корне не устраивает. Хотелось бы свои оставшиеся годы прожить немного интересней и с цивильными развлечениями. Да я при одном только вспоминании тех одиноких диких лет в тоску впадаю.

— А чего умного ты хочешь предложить взамен? — кричал Крош, хватая Гали за руку.

— По-моему, хорошей трепки будет вполне достаточно, чтобы вселить в их мозги страх и уважение к нам. Максимум половину развалить и истребить, а остальных запугать и пусть существуют ради нашего блага и удовольствия. Ты сам опять в дикари желаешь? Нет, и я тоже не очень. Мне на Зване по горло хватило.

— Полт прав, — высказал свое мнение Муар. — Но и предложение Гали нравиться не меньше. Однако прислушаемся и к мнению Кроша. Понимаете, мне кажется, что здесь требуется напрячь мозги по-максимуму. Не хотелось бы жить среди руин и в смраде гниющих трупов. Полный дискомфорт. С таким успехом она нам, эта планета, и без надобности. От чего бежали, к тому и вернулись. Если просто напугать, то эффекта так же не добьемся. Получится вечная угроза с их стороны.

— Ты не страшилки нам рисуй, а чего-нибудь дельное предложи. Ужасы мы и сами без тебя представляем, — прикрикнул на Муара Полт, требуя внести свое видение предстоящего поведения у всех. — Нам хочется услышать практичное и реально осуществимое.

— Лично мне представлялось стать президентом всей этой планеты. Единого государства. Действительно, а почему бы на не направить свои идеи не на уничтожение, а на покорение. Потом уже можно создавать вокруг себя партии единомышленников из местных, руками которых и управлять миром. Пять президентов с единым правлением и равными полномочиями. Только без возвышения кого-либо над другими. Я согласен на равную долю власти. Без привилегий.

— Многовластие? А не сильно ли ты хочешь все усложнить? На все мозгов не хватит, — возразил Крош. — Много очень функциональных обязанностей навешать хочешь.

— Откажись, — хохотнул Полт. — А мне понравилась такая идея. Но еще требующая осмысления.

— Мы для того и собрались здесь, чтобы всю нюансы осмыслить, — согласился Гали.

— Войэр, а ты чего молчком отсиживаешься? Высказаться не желаешь по судьбе этой планеты? — прервал размышления Войэра Полт. — А ведь чувствую, что у тебя есть особое мнение. Вид у тебя через чур задумчивый и загадочный, словно мысль интересную перемалываешь. С нами не хочется поделиться?

Войэр встал и, молча, прошелся по отсеку, пристально вглядываясь в лица своих вынужденных попутчиков. Не говорить же им правду о своих истинных мыслях. Понять, не поймут, а озвереют еще крепче. Только некуда дальше звереть. И так уже, слушая их, понимаешь, что окружают его полные отморозки с озверевшими взглядами страшных и опасных хищников. У него есть свое мнение по поводу такой долгожданной встречи в безмолвном и безмерном космосе с братьями по разуму. В таких случаях его мнение не разошлось бы с его собратьями, оставшимися в том далеком и потерянном мире. Он громко и с распростертыми объятиями хотел бы кричать: "здравствуйте, друзья, мы с миром пришли, чтобы поделиться своим счастьем от такой встречи!".

Но в этом споре, в этой полемике он даже намеков на такие ассоциации не услыхал. Вся мощь их остатков мозгов, их воспаленного разума нацелена на смерть. В эту секунду промелькнула досада, что не уничтожил их еще до пробуждения. Если бы хоть мог догадываться о таких перспективах со встречей с разумной цивилизацией, то приложил бы усилия к тому, чтобы без агрессий и бряцаний оружием с восторгом и дружескими приветствиями с миром и доброжелательностью сесть на поверхность этой планеты. Как друг и посланник добра и любви.

Он не отрицает, что эта планета требует более тщательного изучения, как поверхности, так и самих существ, населяющих ее. Но в любом случае ее населяют цивилизованные технически грамотные разумные существа со своим менталитетом и обычаями, с привычками, свойственными им. Они любят, размножаются, решают свои земные проблемы и возникающие вопросы. На этой планете наличествует настоящий человеческий разум. Не выходят в космос с агрессивными намерениями. Это только они на весь необъятный космос единственные в своем роде.

Но такие отклонения могут возникнуть в мозгах редких и незначительных личностях, коих процент мизерный на весь мир. Не бывает плохим народ, бывают редкие больные и юродивые. Но даже если жители этой планеты и имеют ряд отличий от нас, то вовсе не означает, что с ними невозможен диалог. Можно и нужно договариваться. У них на корабле масса полезной для местных аборигенов информации, которой с радостью можно поделиться. А теперь у Войэра единственная мысль, зудящая и сверлящая мозги. Как спасти братьев младших от этих старших монстров? В любом случае, если остаться в их стане, меня ждет смерть. Если не от своих попутчиков, то от карающего меча защитников этой цивилизации. А они не захотят превратиться в рабов и окажут достойное сопротивление.

— Я против планов всех вас четверых, — наконец высказал свое мнение Войэр. — Ваши намерения гибельны для нас во всех вариантах. Интересно, на сколько залпов гравитационной пушки вы можете рассчитывать? Двадцать-тридцать? И все. Далее вы становитесь беззубыми и беспомощными. А ваши злостные рычания они бояться будут максимум несколько мгновений. Вы, господа, забыли один простейший факт, что наш корабль залетел на станцию ради профилактической проверки и дозаправки. Он возвращался из экспедиции домой, на отдых, а не собирался в дальний рейс. И получил на нашей станции минимум необходимых продуктов жизнеобеспечения. А ему и не требовалось излишняя заправка и дополнительная зарядка пушки. Так что, у нас остались лишь неиспользованные заряды. А наша станция ему нужна была для благополучного полета до дому.

— И что ты хочешь этим сказать? — со злостью спросил Муар, выражая всеобщее отношение к словам Войэра. — Мы, получается, не имеем возможностей для борьбы с ними?

— Пока нам никто не угрожает, — не обращая внимания на реакцию товарищей, спокойно ответил Войэр.

— Это пока, но если мы начнем войну, на что нам можно рассчитывать, как ты предполагаешь?

— Предположить ничего конкретного я не могу. Но наших сил вполне хватит, чтобы разворошить улей или раздразнить дикого спящего зверя. Вот тогда пощады не ждите. Единственное средство спасение — лететь подальше от их солнца. У них есть выход в космос, а стало быть, возможность достать нас на любой доступной орбите, кроме, как за пределами системы их звезды. И стоит лишь нам легонько их укусить, как сразу ощутим их атаку всей мощи. Огрызаться будут с яростью самки, спасающей своих детенышей. И не успокаивайтесь мыслью, обманывающей наше осознание их беспомощностью перед нашей мощью. Я допускаю, что их космическая техника в начальной стадии развития, но уверен, что локация достигла тех высот, чтобы уже наблюдать за нами и строить свои предположения. Но только смотреть они будут до тех пор, пока мы мирные.

Войэр внес в компанию раздор и разногласие. Сразу же разгорелся спор, шум, гвалт с перекрикиванием и жестикулированием, близким к рукоприкладству. Вот сейчас Войэр счел бы благоразумным их поведение, если бы они просто перебили друг друга. Насколько облегчили бы его задачу и планы на будущее. Но он сам рекомендовал Полту, и с его мнением согласились все, включить в рацион ежедневный и регулярный подконтрольный прием препаратов, успокаивающего действия, чтобы исключить любую вероятность агрессии по отношению к товарищам.

Хорошо хоть они сами признавали за собой такое отклонение, не требующее убеждений и доказательств. Войэру приходилось в данную минуту изображать полную солидарность с их намерениями и глобальными планами. Но ему сейчас нужно направить всю их энергию в свои планы, чтобы любыми способами не допустить варварского разгрома на неизвестной, но разумной планете. Время еще вполне достаточно для убеждений и пропаганды проектов спасения меньших братьев. Но такие мирные фразы для них недопустимы, и отвергнут их даже в начале произношения. Нет, оставим суть неизменной, но сделаем ее подконтрольной именно Войэром, чтобы направлять их агрессию на разрушение их же самих. Войэр любой ценой, даже собственной жизни, если не получится сохранить себя, не допустит осуществление планов покорения и истребления.

— Хорош базар! — рявкнул Полт, пытаясь прекратить эти пустые сварливые и глупые крики, воинственного и бравирующего толка. Он уже задумался над словами Войэра и увидел в них рациональное зерно, понимая бессмысленность простой лобовой атаки. Ему так же уже хотелось поменять первоначальные свои стремления. — Если не заткнетесь и не научитесь в спорах применять разум вместо глотки, увеличу дозу препаратов до тройной. Впереди еще минимум пятьсот часов полета до орбиты Земли, так ее и будем впредь называть. Вот и будем спокойно выслушивать мнения каждого без излишнего шума и громких эмоций. Мы отчетливо должны понимать допустимость ошибок и недопонимания друг друга, различные подходы к проблеме. И это вовсе не предопределяет чье-то преимущество над кем-то. В конце, если не придем к единому мнению, то решение приму сам единолично. Так что, пытайтесь найти точки соприкосновения, чтобы и ваше слово в последствие имело вес. Нам нужно придти к согласию перед решающей битвой. Начинать войну с разнообразными подходами и, не имея единой тактики, рискованно и провально. Поэтому даю время до окончательного принятия решения на обдумывания своих версий покорения объекта. И на заключительном последнем собрании, когда еще вам можно будет говорить, все выскажут свое видение проблемы. А пока будем лишь фиксировать и без драки обсуждать и выискивать оптимальные решения. И изучать объект, чтобы знать о нем, как можно больше, если не все. Помните, что врага можно победить только тогда, когда хорошо его узнать. Даже лучше, чем самих себя. А мы во всех аспектах сильней их. Но, главное на первом этапе — метод эффективного испуга. Думайте, шевелите своими серыми клеточками, а сейчас разошлись по рабочим местам.

Разошлись, продолжая орать и махать руками, предлагая друг другу все фантастичней и безумней идеи покорения новой земли. Но настроение приподнятое и близкое к эйфории. Хотя они и ругались и злились на товарищей за несогласие и неприятие, но впереди маячила перспектива власти над низшими существами, битва с покорением и победой. Кровавая бойня и истребление непокорных. Их даже не сильно тревожил потерянный и задумчивый вид Войэра. Они рвались в бой и жаждали большой крови, деятельности и драки с врагом.

— Мы заставим их подчиниться нашей воле и танцевать под ту музыку, которую и сыграем для них.

— На колени их поставим. Пусть обслуживают и развлекают нас. Вернем в их обиход рабство. Поди, и слово такое подзабыли. Нам не сложно и напомнить.

— Я хочу наконец-то попрыгать по земле, по грунту, по воде. Устал уже от металла и пластмассы, — это единственное разумное человеческое желание из уст Полта.

И никто из них не произнес обычное пошлое желание владения женщиной. Пусть не похожей ни на одно из тех, оставшихся на Зване, но так понятно и близко любому мужику. Однако их мужиками назвать уже нельзя. Войэр уже давно дал им кодовое имя "Оно". И сейчас еще сильней закрепил такое мнение в своем сознании. Бесполые, алчные, мстительные и кровожадные существа, пытающиеся избыток энергии реализовать в агрессии и жестокости.

— Ты уже надумал чего, Войэр? — в его спальный отсек вошел Полт. — Вижу, что терзает некая разумная идея, но боишься поделиться. Не совсем созрела еще?

— Да, пока дозревает, — Войэр внимательно всматривался в глаза Полта, пытаясь раскусить его истинные намерения. — И она мне кажется самой разумной и оптимальной. Лично меня, если быть честным даже к самому себе, больше устроила бы жизнь в цивилизованном мире. От слова "Мир", а не ареол. Устал от дикости за те пять лет на Зване. И мы теперь пытаемся повторить эксперимент.

— Договариваться? На каких паритетах? На правах гостей я лично не очень желал бы.

— Но мы ведь в гости и прибыли. Они не захотят принять в свои владения новых хозяев.

— А ты предлагаешь стать вечным гостем на чужой жилплощади, как я понимаю.

— Почти, но более развернуто, — сказал и многозначительно промолчал Войэр, поджидая ответной реакции Полта на такое откровение, чтобы успеть резко, отпрыгнуть в сторону. В смысле не физически, а в объяснении своих идей. Поняв, что Полта эти слова напрягли, Войэр продолжал мысль, круто поменяв значение своих слов. — Но с позиции силы и власти над ними.

Полт смягчился и даже присел напротив, уже доброжелательно и со вниманием приготовившись выслушивать позицию Войэра, с которой ему хотелось соглашаться. Он и сам видел в криках товарищей лишь браваду и бряцание оружия, с полным отсутствием конструктивных и позитивных проектов.

— Но без фанатизма и откровенно открытой конфронтации, — продолжил начатую мысль Войэр. — Во-первых, на максимальное разрушение, как я уже высказывался, мощности оставшегося заряда не достаточно. Я не большой специалист в области оружия, но и ты согласишься, что имеющееся количество зарядов не делают нас такими всесильными и способными на право диктовать условия совершенно неслабой цивилизации. Испуг на несколько секунд, на что можно рассчитывать. И какие площади мы сумеем покрыть гравитационной пушкой? В процентном отношении ко всей поверхности планеты, можно сравнить с ожогом в один процент тела. Не только не смертельно, так еще и озлобим и возбудим против себя. Потом бы самим ноги успеть сделать. Ответный удар допускаю ужасающим по всем параметрам. Если не решающий.

— Настолько прогнозируешь их мобильность? Чем они таким серьезным могут владеть?

— Полт, они в космосе. Чтобы преодолеть тяготение земли, нужно иметь много в голове. Я пытаюсь сравнить с научным потенциалом нашей Земли той эпохи. Там не было напуганных детсадовских мальчиков. Они на своей планете до выхода в космос обладали ядерным и термоядерным оружием. А мы прибыли сюда не с военной экспедицией. Хотелось бы просто мирно и тихо пожить. Ведь даже для банального отступления мы не владеем своими позициями. Вовсе не горю желанием ради амбиций Кроша или Гали голову сложить в чужбине. Даже оправдать свою смерть не сумею в последний предсмертный миг.

— Насколько я понимаю твою мысль, так ты ярый противник военных действий, — вновь напрягся Полт, теперь уж окончательно запутавшись в суждениях Войэру. — Уж не предлагаешь ли ты, немного испугавшись, покинуть пределы этой планеты, даже не испробовав ее жизненных владений с пополнением своих запасов.

— Я против лобовой атаки, не обладая хоть малейшим преимуществом, — уже сердито воскликнул Войэр, не желая понимать эту тупую твердолобость оппонента.

— Она же круглая, где в ней ты узрел углы, обходы, — немного удивился напору Войэра Полт.

— Значит, давай, немного схитрим. Ведь если немного пошевелить серым веществом, то вполне разумно можно использовать имеющиеся мощности.

— Например?

— Я еще не до конца сам сумел понять свою идею, но, если установить в центре их поселений приемники-ловушки, то этим мы усиливаем при десятикратном сокращении энергии на один залп в несколько раз эффективность оставшихся зарядов.

— Погоди, — всполошился Полт, отчетливо понимая, о каких ловушках и какой экономии говорит Войэр. — Действительно, понять твою идею сложно. Это еще мягко сказано. Не кажется ли она тебе фантастической и непрактической. Я смогу допустить их теоретическое исполнение, но техническое исполнение просто невероятно. Кто их будет, собирать и устанавливать в центре и на виду всех жителей поселения. Они только при нашем появлении уже окружат тебя и засыплют вопросами, если не поместят на всякий случай в клетку. Мы разные, и совсем даже близко не похожи на них. Контакт невозможен.

— Абсолютно не согласен. Да, разные, да, иные, но никто и не собирается вступать в прямой контакт. Можно и вполне допустимо исполнить такую акцию скрытно.

— И кого ты предлагаешь на эту акцию? — уже иронично и недоверчиво спросил Полт.

— Самого себя. Считаю, поскольку вы решились с первых дней довериться, то и сейчас повода для сомнений не нахожу. Поэтому устанавливать ловушки буду сам, так как автором такого предложения и являюсь. У тебя вопросы?

— Вот теперь и тебе в дурдом пора. У нас всего на всего один корабль. Гондолами он разукомплектован. На чем же мы тебя высадим? С парашютом сбросить на виду у всей жителей планеты? И кем ты представишься со своей неадекватной рожей? И как ты потом спрячешься, чтобы беспрепятственно осуществлять технические задумки? Войэр, если ты сейчас не пошутил, то постарайся убедить в своих доводах, хотя бы меня. Тогда я сумею говорить с остальными.

— А тебе никто и не говорил, что я лично сам собираюсь высаживаться на поверхность этой планеты, — спокойно и без эмоций ответил Войэр возбужденному Полту.

— Здравствуйте! — Полт уже злился на его спокойствие и полное непонимание. — Битый час выслушиваю бредовые проекты, а он мне сейчас пытается втолковать, что он и не думал ничего подобного предпринимать. Нельзя ли внятней.

— Если ты еще помнишь до сих пор, то я по специальности программист. А Муар у нас специалист по лазерным установкам. Я хочу скомпоновать наши профессии.

— Ну? — нетерпеливо спросил Полт. — Что мы получим в результате такого скрещивания?

— Я программирую иглу по своим параметрам, и мы ее с помощью лазера запускаем на поверхность. Там выискиваем подходящую кандидатуру и имплантируем ее в нее. Точнее, в него. Не хотелось бы даже киборгом менять свой пол.

— Это ты про те свои эксперименты говорил как-то? Но ведь они у вас были на стадии разработок. Справиться сумеешь? Черт, голова кругом, совершенно не апробированный эксперимент. Вопросов более тысячи, а с ответами пусто. Погоди, дай придти в себя, больно неожиданно, — засуетился Полт, вытирая обильный пот со лба. Чувствовалось, что он мгновенно прочувствовался сумасшедшей идеей Войэра, но даже сам пугался ее сложностью и новизной.

Войэр подошел к большому монитору и указал рукой на экран, на котором среди прочих объектов светилась пока маленьким огоньком живая планета их будущего.

— Мы уже приближаемся, но вот здесь, чтобы успокоить и ввести врага в заблуждение, включаем защитный экран. Даже если они уже наблюдают за нами, то пока мы недоступны и на безопасном расстоянии. И на время работы защиты просто потеряют нас. Пусть такая интрига с исчезновением и появлением немного нервирует их. Но выключать экран будем лишь на максимальной орбите. Первое снижение в состоянии невидимки выполняем для сканирования, фотографирования и забора нужных параметров для дальнейшего анализа. Затем уходим на орбиту зависания над определенной точкой и получаем полную картину выбранной поверхности с ее обитателями, пока не узнаем о них все, чего требуется для дальнейшего планирования выбранных объектов.

— Но, насколько я помню, — засомневался Полт. — Вы испытывали свою иглу пока лишь на роботах. Одно дело стальные машины, а тут гуманоид с мыслящими мозгами.

— Я пока не вижу разницы. Но ощущения просто фантастические. Даже страх передавался от него. В том смысле, это уже был мой страх. Меня потом долго не покидало ощущение после ликвидации автомата, что убили лично меня. Даже боль ощутил в момент смерти. Все прикосновения, запахи и вкус передается с эффектом фактического присутствия. В этой машине я видел самого себя.

— Ну! — замялся Полт. — Страшновато, но тебе видней. Мне не приходилось сталкиваться с такими новинками. Только слышал о них. Слушай! — словно вспомнил что-то, напрягся Полт. — А в случае твоей гибели, он кем останется?

— Полт, вопросов много, но на все ответить я сам не в состоянии. Мы лишь начинали эти эксперименты, первые пробные шаги. Но думаю, что в этом случае никем. Игла должна полностью поглотить объект. И все управление всеми функциями идет через передатчик личного владельца иглы. Своим киборгом управлять могу лишь я сам, и уже никто не сумеет вмешаться. Другому он не подчинится.

— А сон? Ты что, круглосуточно должен сидеть у пульта и не покидать ни на секунду его?

— Да нет же, Полт. Тебе что, краткий курс прочитать, что и как работает. После имплантации я сам по себе становлюсь им на время работы передатчика.

— Ладно, в самом деле, здесь пятен больше, чем понятий. Завтра уже вместе со всеми осмысли твое предложение. Лично я полностью с твоей позицией согласен. Однако чувствую, что она нуждается кое, в каких дополнениях.

Но собрание сумели провести лишь через несколько дней, хотя интрига уже витала в атмосфере корабля. Полт успел намекнуть на оригинальную идею Войэра. Но в скомканном и спешном виде ее не хотелось представлять. Она нуждалась в спокойном и детальном рассмотрении без спешки и отвлечений на повседневные мелочи. При приближении корабля к выбранному объекту на компьютер стала поступать такое обильное множество интересной информации, нуждающейся в срочной обработке и осознании, что пришлось на это время задействовать весь экипаж.

Но зато о планете, которую окончательно постановили называть в честь своей главной базовой праматери Земля, они узнали, даже больше, чем о своем Зване, который в обиходе и в средствах массовой информации в до катастрофическое время журналисты именовали Землей. Атмосфера, влага, фауна и флора соответствовали земной. Разумные существа практически не отличались по физическим параметрам. Разница была мало существенна, тем более, что никто не планировал близких отношений и человеческих общений с этими аборигенами. Не красавцы, а даже в сравнении с обитателями Звана немного уроды с другим цветом кожи, формами лица и всего тела. А так, даже людьми можно называть.

Более подробную информацию они планировали получить после сканирования человечков с ближайшей орбиты. Но им было достаточно и тех данных, что уже имелись и позволяли составить общее представление о них. Так что, на общем собрании во все голоса обсуждали план Войэра, как окрестил его Полт. И в общем гуле слышалось одобрение и согласие, лишь с небольшими дополнениями. Гали внес предложение — программировать две иглы, а не одного Войэра. Пусть, предлагали, с ним летит и Полт, как руководитель всей этой экспедиции. Но Полт совершенно не желал соглашаться с таким неожиданным предложением, поскольку не совсем был готов к таким метаморфозам. Но к его доводам не желали прислушиваться и категорично отметали, как несостоятельные.

— Нельзя Войэра, дурья твоя башка, одного отправлять без помощника и контроля, — высказывал сомнения Гали. — Да мало ли чего ему в голову может придти. И посоветовать нужно, и подсказать, да и от необдуманных поступков отговорить.

— А если нужно, так и власть потребить, вплоть до физического вмешательства, — поддерживал Крош, которому сама идея нравилась, но уж больно мало доверял он Войэру.

— Опять чего-нибудь напортачит, а на кого-нибудь из нас свою ошибку свалит, — согласился Муар.

— Господа, я слушаю вас и не знаю, когда начинать смеяться над вашими шутками. Подсказывайте хотя бы, — Войэр попытался изобразить на лице шутливое выражение. — А я вовсе, как вы заметили, но до сих пор не поняли, на время эксперимента и не собираюсь покидать вашей компании. Вы так до конца и не поняли принцип действия иглы. Я буду все время находиться рядом с вами и под вашим постоянным контролем. А киборгом, обладателем моей иглой с моими параметрами, буду командовать вот с этого пульта. Если пожелаете, то все кнопки и звуковые команды можно дублировать через любого из вас. А его перемещения, видения, осязания, ощущения — да все это вы увидите сами на мониторах. Мы коллективно и совместно, и дружно сможем и будем наблюдать и контролировать. А туда никто не полетит. И в компанию могу взять хоть всех вас вместе. Только зачем вы там нужны, точнее, ваши киборги. Под ногами путаться? Так с такими пустяками вы и здесь справитесь.

— Но ты ведь не возражаешь против компании Полта, ну, чтобы и он там смог помочь тебе? — совершенно не обижаясь на реплику Войэра, спросил Муар.

— Да, пожалуйста, я двумя руками "за". Но меня проще и быстрее спрограммировать две иглы на самого себя, чем на кого-то из вас. Потеря времени и затрат энергии колоссальный. И потом, у меня опыта нет на программирования других. До сих пор я только проделывал такие метафоры лишь с самим собой. Но, думаю, что справлюсь. Однако, как скажет Полт. Мне потребуется для более точного фиксирования много личного из его характера и биографии. Согласится ли откровенничать. Ведь тут с обманом шутить опасно и провально.

— Может, не стоит тогда и огород городить, коль такие сложности возникают? — с затаенной надеждой спросил Полт, уже довольный возникшими сложностями. Немного напугал его Войэр и своими воспоминаниями по работе с киборгами-автоматами, но и на излишнюю откровенность пока не готов. Все равно ведь двойника потом придется уничтожать, а откровения останутся и станут достоянием гласности. И само это уничтожение, по словам Войэра, схоже с самоубийством.

— Ты что, испугался, начальник? — усмехнулся Муар. — Смелее, нам многого хотелось бы почерпнуть из твоей биографии. А то сам о себе маловато говоришь.

— А сам не хочешь попробовать? — зло проворчал Полт, понимая, что отвертеться не получится.

— Пока командиром у нас являешься ты. Вот и дуй впереди с шашкой наголо на лихом коне.

— И ничего я не испугался. Если так уж требуется там мое присутствие, то так тому и бывать, значит, я буду там с Войэром, — уже категорично и командно поставил точку в этом ненужном споре Полт, обреченно сдаваясь напору команды.

— Успокойся, Полт. Совершенно не смертельная процедура. А откровенничать ты будешь наедине со мной, — успокоил Войэр расстроенного командира. — А мне ты можешь все свои затаенные мысли выкладывать без опаски. Они со мною и в могилу уйдут.

На том и порешили. И уже в дальнейшем Войэр все свое личное и рабочее время проводил с Полтом, чтобы полностью изучить все его черты характера и биографические подробности, требуемые для программирования иглы. Полт первые часы пытался завуалировать многие пункты своей биографии, смазать некоторые черты характера, но Войэр предупредил, что ложь пойдет во вред в моменты радиосвязи с киборгом, возможны сбои и выход из подчинения. Поэтому обычно иглы программируют сами программисты на себя. Но обучение программам самого Полта займет уйму времени. И не вариант, что это у него получится. Он ведь перед обучением должен пройти тест на способность, как музыкант или художник. Без особого дара возможен рецидив и недопустимость к программированию. Так что, Полту пришлось откровенничать с Войэром, как на исповеди и перед врачом психологом.

Войэру так же пришлось осваивать оборудование корабля, чтобы суметь работать с ним. Здесь знания Полта пригодились. Войэр работал в ВУЗе на устаревшем и уже ушедшим в историю программном оборудовании. А здесь пришлось основательно напрячься и приложить мозговых усилий на изучение и тренировки. Но молодость и способность познавать помогла справиться и с этими трудностями. Поэтому подготовка к работе двух игл шла успешно и быстро. Немного сложней, оказалось, тренировать и инструктировать Полта, чтобы его киборг там, на планете вел себя послушно и адекватно. Ведь после имплантации игл в объект потребуется около двух земных месяцев на реабилитацию.

Это все-таки не автомат, который готовят и программируют предварительно перед отправкой на исследуемую планету. А потом, машину запускали в основном для исследований и сбора информации плюс выполнения примитивных работ. А тут придется вжиться, внедриться и освоиться с окружающими, подавляя волю и желания хозяина тела, чтобы суметь полностью вытеснить его и заменить собой. А потом уже заняться сооружением антенн-ловушек из имеющихся технических и научных подручных средств. Возможно, многие детали придется изобретать уже на месте, так как у них научный потенциал еще мог не достигнуть нужного уровня.

Все основные детали просто обязаны присутствовать на Земле, поскольку соответствующий технический прогресс уже присутствует. Об этом можно судить уже только по такому факту, как космическая и радиотелевизионная отрасли. А такое устройство, как антенна-ловушка не требует особого и специального оборудования. Она проста в конструкции. Вся сложность в последовательности сборки. В ее задачу входит принятие сигнала от гравитационной пушки, усиление его и отражение параллельно поверхности горизонта.

Проще говоря, произойдет мгновенное распыление местности на молекулы. Небольшой взрыв термоядерной бомбы без радиационных последствий. От всего живого и неживого останется большая куча пыли в радиусе почти пятидесяти километров от центра ловушки. Это и есть главный план Войэра. Таким способом они уничтожат с десяток крупных городов, израсходовав притом минимум энергии зарядов пушки. А затем, уже посеяв панику и внушив ужас, заявят о своем присутствии на орбите и выдвинут свои требования населению Земли.

Требования решили не усложнять, и излишними хлопотами-заботами себя не обременять. Они попросят предоставить им остров с минимум населения и инфраструктур для их обслуживания. И, разумеется, в дальнейшем не беспокоить их и не вмешиваться в личную жизнь. А они сами будут праздно доживать свой век. Проще не придумать. Живите сами и нам не мешайте радоваться солнцу.

На более мудреные требования ума у них не хватило. Они и сами на радостях не знали, чего им самим-то нужно для полноты счастья, и чего требовать от аборигенов. Возможно, что потом, когда осмотрятся и обживутся, тогда и желания иные возникнут. А пока лишь эйфория и тупые восторги захватили их умы. Но одно желание было неоспоримым — им всем страстно хотелось ступить на твердую землю и попрыгать по траве. Всем порядком осточертел бездонный черный космос, тесные каюты, маловместительные отсеки. И эта безвкусная пресная еда. Безумно хотелось дичи с кровью и фруктов с деревьев.

Войэра так и подмывало закричать истерично и злобно на них, выместив всю свою ненависть на этих безголовых отморозках. Ведь аборигены не простые дикари и не бездумные скотины. Зачем нужны эти планы с кровавыми разборками и запугиванием, кому понадобятся такие сокрушительные разрушения и уничтожения. Они сами с огромной радостью встретят нас с распростертыми объятиями и предоставят совершенно даром все эти мелкие блага. И зачем, не успев ступить на эту неопознанную планету, сразу же наживать себе миллиарды врагов. Вы все равно не сумеете совладать с этой цивилизацией.

Но он отчетливо видел их бешеные радостные глаза, предчувствующие сладость крови, красоту разрушений и всемогущую власть над всем человечеством. Потому Войэр молчал и медленно с их помощью готовил для своих попутчиков смертельную ловушку. Он им не позволит передать такой ужасный смертельный привет от братьев старших по разуму. Пусть эти человечки останутся несведущими о далекой цивилизации, до которой им пока не суметь долететь ближайшие тысячелетия. Может быть, очень нескоро и встретятся две Земли, но никто и никогда не вспомнит об этом нашествии пятерых обезумевших соотечественниках.

Нежелательные агрессивные гости исчезнут малоприметно для человечества. А присутствующие при их гибели единицы несведущих свидетелей запишут в свой актив, как неопознанное странное явление, неподдающееся объяснению. Возможно, потом долго ученые этой планеты будут спорить, и выдвигать фантастические версии, увяжут с инопланетным объектом, трагически погибшим при невыясненных обстоятельствах. Потом скоро обыватели забудут, а научный мир переключится на более приземленные тематики. Планета не познает отрицательного опыта общения с инопланетянами. Пусть ждут друзей и благожелателей.

— Имплантируем иглы и уходим на дальнюю орбиту, — командовал операцией Полт. — Экран потребляет слишком много энергии, а она нам пригодится для иных дел.

— А почему мы боимся открыться и остаться на малой орбите? — спросил Гали. — На кой черт нам эти необъяснимые маневры. Ведь с малой орбиты и управлять удобней.

— Никакой разницы, — вмешался в спор Войэр. — Только вопрос до ужаса тупой и глупый.

— Не понял! — взорвался от такого внезапного оскорбления Гали, бросив злой взгляд в сторону Войэра.

— Попытаюсь я тебе объяснить, если у тебя последние мозги отсохли, и соображалка отказала, — глупо похихикал Полт, пытаясь более похоже изобразить тупого Гали. — Во-первых, на малых орбитах мы уязвимы, а в их мозги мы еще не влезли. А ну, шарахнут по неизвестному объекту, а мы отреагировать не успеем, куда потом сунешься! А потом, зачем обижаешься, если сам давно понял, что глупость сморозил. Где же киборг будет у нас под постоянным контролем и наблюдением? Ну, вот, соображать начал. Мы все время над ним висеть должны. А любую опасность на таком расстоянии успеем засечь и адекватно отреагировать. А потом, лично я впервые с таким явлением встречаюсь. Войэр, а они без нас смогут сговориться и отказаться от команд?

— Нет, господа, нет, они будут только подчиняться, как детская игрушка пульта малыша.

— Действительно, если так мыслить, то можно допустить вариант сговора Полта с Войэром и здесь, — засмеялся Крош. — Ведь им намного проще шлепнуть нас в корабле, пока мы не разбежались по Земле. Этот вариант намного приемлемей. Но смысла не вижу. Зачем уничтожать родные тела, чтобы до конца дней прожить внутри этих уродов. Давайте уже доверяться до конца.

— Согласен, — заметил Войэр. — Но есть неучтенный аспект. Эти уроды еще больше ужаснуться при виде наших настоящих тел. Получается, что жить на этой планете намного было бы комфортней в их виде, если желаешь в согласии с обществом доживать свой век. Но ведь, как я понял, о согласии мы речь не вели?

— Да все равно им нечем доставать нас с земли, не та техника, — махнул рукой Гали.

— Ошибаешься. Для этого нашим киборгам даже малых усилий не понадобится — усмехнулся Войэр.

— Объясни-ка!

На Войэра теперь подозрительно и с опаской смотрели все.

— Странно, — Войэр пожал плечами. — Кто у нас специалист по ловушкам? Разве сложно перестроить ее в отражатель? Сила луча не столь мощна, но вполне достаточна, чтобы распылить в космосе наш корабль. Даже отреагировать не успеем.

Известие Войэра прозвучало громом в ясный день, что сильно развеселило его самого. Сами уготовили смерть миллионам, а за свою драгоценную жизнь трясутся. Боятся твари смерти. Ну и пусть эта опасная мысль сверлит им мозги на протяжении всего периода действия плана устрашения. И им самим будет страшно.

— Позволь! — взорвался Полт. — Уж я такого-то сроду не натворю хотя бы по той причине, что не самоубийца. Это же придется убивать самого себя, а на такое ни у кого из вас вряд ли рука поднимется. Чем же я смогу мотивировать свой поступок? Остаться в чужом теле киборгом одному на чужой планете среди чуждых мне гуманоидов — безрассудство в высшей степени. Даже пугать таким пугалом бессмысленно. Так еще вилами по воде писано: не погибнут ли мои мозги вместе с вами. И кто там больше останется — тот, в кого мы имплантируем иглу, или я?

— Я вовсе не собираюсь никого пугать. Но такой вариант допустим, а стало быть, с ним нужно ознакомит всех, — спокойно сказал Войэр, оставшись довольным своей выходкой. Зерно недоверия он посеял, и, как понял, оно проросло. Пусть сомневаются.

— Господа! — первым в себя пришел Полт и сумел взять себя в руки, пытаясь прекратить этот ненужный спор, вносящий в команду недоверие и сумятицу. — Таких вариантов можно привести массу. Никто не застрахован от любой подлости и предательства. Можно допустить любой исход события при всевозможных действиях. Но, чтобы довести начатое дело до логического завершения, нам придется довериться немного друг другу. А, тем более, что на поверхности этой планеты наши киборги будут под тотальным всеобщим контролем. У вас будет возможность вмешаться в любые несанкционированные деяния и попытки исполнить незапланированный акт. Ну, а мы с Войэром — вот они, стоят перед вами и никуда не собираются с этого корабля. Объясните причину неоправданной паники и глупого недоверия. Вы мне лично доверились перед началом побега, а Войэр уже сумел доказать свою преданность и верность всем нам. Можно не говорить о безумной любви, но он с нами, а не против нас. Уж у кого, так это у него было максимум возможностей без проблематично с нами расправиться. И с сонными до пробуждения, и с ослабшими после просыпания. Он прав, что предупредил о таком варианте, но теперь я хочу лично убедиться, что вы полностью доверяетесь нам. Потому что при малейших сомнениях я отвожу свою кандидатуру и уступаю с радостью свое место любому из вас. Предлагаю выслушать желающих подменить лично меня.

— Но иглы уже запрограммированы на нас с тобой, — предупредил Войэр Полта. — А на борту больше их нет в запасе. Видно экипаж все успел израсходовать.

— А разве сильно большие сложности перепрограммирования? — спросил Полт.

— Нет, но затратим еще немало времени. Да и кому еще захочется со мной так откровенничать, как ты?

— Да нет! — хором испуганно прокричали Муар, Гали и Крош. — Зачем так сразу? Так мы и будем без конца крутиться вокруг этих игл. Чем же кто-то из лучше другого? С таким успехом можно высказать недоверие любому следующему.

— Ну и отлично! — обрадовался Полт. — Даю команду на сближение с Землей. Приступаем немедленно к выполнению акции, пока в команде не возникли новые споры по поводу какого-нибудь казуса. Заходим на минимальную орбиту. Подготовить установку к пуску. Войэр, приступаем к поиску себе подходящего туловища, — Полт уже развеселился от предстоящей операции, и позволил себе расхохотаться, чтобы показать всем свой оптимизм и отсутствие волнений.

Слабоватые нервишки, когда приходится идти на риск лично самому, подумал Войэр. Сам себя бодрит и успокаивает. Хотя Войэр и сам слегка мандражировал. Ведь этот эксперимент уже не с автоматом, куском металла, который потом легко и бесхлопотно ликвидируешь. И то жуть охватывала, словно лишал жизни самого себя. А здесь придется столкнуться с человеком, в котором его, Войэра, суть раздваивается. И этот гуманоид, во многом схожий формами и содержанием с ним станет мыслить и рассуждать его понятиями, его мыслями.

Этот человек станет частично самим Войэром. А потом уже по истечению какого-то времени сольется с субъектом полностью, ощутив жизнь его своей сущностью, осязанием, обонянием и осмыслением. Ведь Войэр станет не просто единым существом с тем неизвестным гуманоидом, но и ощутит его боль, переживания, страдания. Он ясно вспоминал, как робот с его иглой подвергся нападению и увечью, если так можно сказать о машине. И тогда, теряя часть конструкции, он ощутил тупую внутреннюю боль и страдание. Но тем и отличается гуманоид от автомата, что у него есть нервная система со всеми человеческими чувствами. И перед смертью одного из них, они оба одновременно ощутят ее присутствие, приход и холодок объятия. Она станет настоящей.

— Есть на экране первый субъект! — закричал вдруг Муар. — Полт, готовься к трансляции, фиксируй частоту и приступай к отслеживанию. Стреляю, залп, вот тебе иголку в задницу. Ух, ты! Подпрыгнул, словно пчела вонзила жало в ягодицу. Ничего, потерпи, сейчас анестезия начнет действовать. Все, Полт, дальше сам разбирайся с ним. Я отключаюсь и приступаю к поиску следующего тела.

Муар хохотал от удачного и смешного попадания, что не навредил киборгу и удачно имплантировал иглу. Тем более, что это первый выстрел в его жизни и такой удачный.

Полт напрягся и быстро заработал пальцами по клавиатуре, соединяя частоты киборга со своими. Он с этого мгновения начинал двойную жизнь. Нет, это пока не означает, что молодой сильный мужчина на Земле прекратил свое существование. Еще пройдет много времени, пока игла не распадется на тысячи шариков и не распределится по всему организму, создавая паутину антенны и заменяя все части тела этого человека сущностью Полта. Пока Полт может лишь отслеживать его и контролировать деятельность, позволяя иногда вмешиваться и поправлять, если возникнет непредсказуемая ситуация на Земле с его киборгом. Но очень быстро сознание Полта сначала частично, а потом полностью сменит земного гуманоида и превратит его в автомат, полностью контролируемый и исполняющий волю хозяина, которым полноправно является Полт.

— Муар! — позвал Войэр стрелка.

— Тебе чего?

— А нельзя ли слегка изменить центр мишени? Почто в ягодицу жалишь? Встречаются на теле и более симпатичные места. Зачем конфузить клиента перед окружающими.

— Но почему-то все медики предпочитают именно это место для своих игл. Так почему я свою иглу должен втыкать в иную часть тела? — продолжал хохотать довольный Муар, не отрывая взгляда от оптического прицела лазерного оружия, высматривая подходящую цель для Войэра.

— Но можно использовать и руку, и ногу. Спина есть, в конце концов. Уж больно комично в присутствии общества выглядит реакция клиента, — неопределенно пожал плечами Войэр.

Ему самому эта реакция была безразлична. Но для чистоты своего личного придуманного плана хотелось бы, чтобы все выглядело более натуральным и естественным. Ни в ногу, ни в руку Муар стрелять не будет. А спина удачно совпадет с дальнейшим поведением субъекта. Именно туда он и направлял стрелка.

— Обхохочешься! Ну, тебе-то какая разница? — удивился Гали, стоявший рядом за спиной Муара.

— Никакой. Банальное пожелание пациента. Если оно легко исполнимо, то можно пойти навстречу.

— А-а-а! — протянул Муар. — Постараюсь учесть желание клиента. Внимание, появилась подходящая цель. Молодой, на вид крепкий и здоровый мужичок. Войэр, готовься к приему. Стреляю. Есть, попал, как ты и просил, в спину. Можешь смело внедряться в новое тело. А я свою работу полностью выполнил, и имею право на отдых.

Муар облегченно вздохнул и выключил установку, откинувшись на кресло, словно проделал титаническую важную и трудную работу, и теперь имеет полное право вздремнуть.

— У объекта остановка сердца, я теряю с ним связь! — вдруг испуганно вскрикнул Войэр, беспорядочно щелкая клавиатурой и кнопками на пульте управления иглой.

— Черт, не может быть! — воскликнул бешено Муар и бросился к лазерной установке, пытаясь вернуть ее в рабочее состояние и самолично убедиться в своей ошибке.

К нему подскочил Полт и ударом кулака по пульту выключил аппаратуру.

— Прекращаем. Защитное поле ослабевает. Быстро готовимся к старту. Уходим на дальнюю орбиту и зависаем над моим объектом. Потом разберемся с ошибками. Мы не имеем право, засвечиваться раньше срока. Они могут понять, что мы зачем-то маневрируем. Это их насторожит. Гали, готовь пушку для возможного отражения атаки.

— А как же нам быть тогда с киборгом Войэра. Мы его уже не сумеем отыскать, — спросил Муар.

Все пристально смотрели на Войэра, но тот обреченно покачал головой.

— Связь потеряна окончательно и безвозвратно. В этой массе мы уже не сумеем отыскать его.

— Почему? Что могло случиться с иглой? Не должна сама по себе пропасть связь.

— Но случилось. После попадания в организм игла должна начать распадаться и разноситься с потоком крови по площади всего тела. Так сооружается в теле киборга антенна.

— Ну? — Крош нетерпеливо схватил Войэра за плечи. — Почему этого не произошло?

— Остановка сердца. Оно приостановило кровоток, а без него распавшаяся игла осталась в одном месте и не отражает сигнал. Антенна не создалась. Муар проявил изумительную меткость и угодил пациенту точно в сердце. Вот и случилась остановка.

— Ну, а в ваших чертовых автоматах сердце откуда? Им кто антенну распускал?

— Мы устанавливали антенны в заводских условиях, или перед высадкой робота на поверхность объекта. В живых существ нам не приходилось пулять с орбит.

— Черт, придурок, а чем тебя задница не устраивала? — с досады застонал Муар, который буквально несколько минут назад радовался своей меткой и удачной стрельбой. И такой ляп испортил его ювелирную и точную работу.

— Я в ногу просил. Ну, черт с ним, можно было в любую часть тела. Даже при остановке сердца кровь успела бы создать небольшую площадь из частиц иглы. А тебе угораздило точно в сердце. Вот уж где идеальная снайперская работа. Так что, моя игла там прямо в самом сердце и осталась навечно в мертвом теле.

— Да пошел ты! — зло махнул рукой Муар и пристегнул привязные ремни. — Полетели. Пусть сам Полт разбирается с возникшими проблемами. Это теперь его трудности.

— Не надо паниковать и устраивать трагедию из-за незначительной неудачи, — попытался утихомирить рассерженных и расстроенных товарищей Полт. — В конце концов, мы Войэром лишь продублировали. Потеря иглы не так уж трагична. Все произошло великолепно и удачно. Мой пациент не просто жив и здоров, но и бодрствует. Даже задницу уже перестал чесать. Забыл про пчелу, доставившую ему легкую нервозность. Честное слово, но я уже маленькую толику ощущаю его. Войэр, а кем я больше буду по окончанию реабилитационного срока?

— Большую часть самим собой. Поначалу. А потом полностью его подавишь своей волей. Он практически прекратит свое существование. А пока делись с ним.

— Так это что же получается: я все вместе с ним буду ощущать? — удивленно спросил Полт. — И голод, и сытость, и холод с теплом, и все прочие его ощущения?

— Всего я тебе не могу сказать, поскольку опыта в мою бытность никто подобного не имел. Хотя, скорее всего, так оно и будет. Если уж в роботе и то почву под ногами ощущал. Так там железная безмозглая машина была. Не успели с живыми существами поэкспериментировать. Как раз перед самой катастрофой подготовили иглу в крупном животном. Не успели. А тут даже не животное, а разумное создание. Так что, ты первый участник подобного эксперимента. Жаль, что у меня сорвалось. Признаюсь, что сильно завидую тебе сейчас.

— А я доволен, — смеялся Полт. — Значит, я первый и единственный. А что, у меня теперь есть интерес и способ легко и просто избавиться от вас, оставаясь в теле своего субъекта.

— Хрена тебе! — разозлился не на шутку Крош. — Мы тебя привяжем к креслу, и до конца операции не дернешься с места. Будешь, как миленький работать под диктовку.

— Ошибаешься, Крош. Мне мое тело уже без надобности. Я теперь остаюсь в жизни тем человеком, в котором моя игла. В обществе и со всеми его благами.

— Немного не торопись, Полт. Ты совсем забыл одну детальку, — напомнил ему Муар. — Контроль и управление твоей иглой у нас на пульте. С крючка не сорвешься.

— Не я, а ты слегка ошибаешься. Разверну ловушку на сто восемьдесят градусов, и получите рикошетом себе в лоб. И все, я остаюсь недоступным и единственным представителем нашей цивилизации. А то поднадоела мне ваша компания.

— Можете не страшиться пугалок Полта, — равнодушно произнес Муар, даже зевнув для убедительности. — Развернуть ловушку необходимо за пять-восемь секунд до выстрела. И спокойно почить с нами от отдачи. Удара волны хватит разрушить здание или местность в радиусе до двадцати метров. Не успеет отпрыгнуть.

— Ладно, — усмехнулся Полт. — Будем считать, что испугать не удалось. А хотелось. Ладно, все в койку и отправляемся в полет на исходную орбиту. Будем работать.

Крош и Гали еще долго недоверчиво косились в сторону Полта, но уже поверили Муару и до конца поняли шутку Полта. Он же не самоубийца и не придурок, чтобы рисковать ради такой глупости, как полного одиночества на всей планете среди чуждых и незнакомых ему аборигенов. А тут, как ни как, а товарищи.

— Не хотелось бы больше слушать твои шутки, — обиженно сказал Гали, ища поддержки у всех. — Это усиливает недоверие. Мы и так все здесь сидим на нервах.

— Нервные стали чрезмерно, — проворчал Полт, настраивая компьютер на старт и смену орбиты. — Нам вместе жить до конца дней своих. И мы просто обязаны безоговорочно верить друг другу, как самим себе. Правильно, Войэр? Ты не переживай так. Нет твоей вины в этой мелкой неудачи. Будем считать, что это наша общая игла, поэтому мне хотелось бы, что бы ты все время рядом был и подсказывал. Так уж случилось, что ты, хоть и самый молодой из нас, но в этом вопросе самый опытный. А мы оказались новичками. Особо не зазнавайся, но помогай.

Войэр согласно кивнул головой и немного удивился кардинальной переменой характера Полта. У него возникли несвойственные ему качества. Шутит, бодрит и по-человечески просит. Неужели уже какие-то свойства характера земного существа успели передаться ему. В глазах Полта Войэр заметил проблески человечности. Странно, а если попытаться запрограммировать остальных и имплантировать их иглы в тела землян? Может и они очеловечатся? Или это просто внутренний страх немного изменил Полта? А потом, когда освоится и привыкнет, то опять вернется в прежний облик отморозка.

Но это Полт. В нем Войэр уже давно заметил незначительную разницу с остальными. Если бы у Войэра было больше время, а главное, желания изменить их, то вполне вероятно и занялся бы таким экспериментом. Но есть угроза, что они не пойдут на уговоры. Они не признают себя больными, а стало быть, лечению воспротивятся. А Полт сейчас почувствовал себя беспомощным и зависимым от Войэра. Вот и либеральничает.

Черт с ними, поздно уже разбираться и спасать их. Им всем уже уготовлена судьба в этой ловушке, в которую они успели благополучно угодить. И на жизнь у них остались последние деньки. Много дней, по меркам Земли, но все равно последних, которые быстро и незаметно иссякнут.

18. СОН, КАК ЯВЬ

Саша проснулся от приятного голоса стюардессы, призывающего пассажиров к выполнению правил поведения внутри ее зоны владения и властвования:

— Уважаемые пассажиры! Наш самолет приступил к снижению. Просьба пристегнуть привязные ремни и до конца посадки не вставать со своих мест. Температура наружного воздуха в аэропорту города Витебск минус пять градусов.

Ух, ты! Саша даже вздрогнул от таких неожиданных слов. Как это он подзабыл, что дело идет в его родном городе к зиме. Это тебе не Туркмения, где еще почти лето. Почти, так это для Чарджоу. А в его городе такое лето с редкими дождиками за счастье можно посчитать. У нас все три месяца, как в Туркмении осень. Саша успел даже два раза на арык сходить искупаться. Загорать некогда было, не до солнечных ванн, но желание прихватить последние лучики теплого солнца было.

Однако не загорать приехал на несколько суетных дней. Кроме подписей и необходимых согласований пришлось и поляну накрывать для прощания с товарищами по оружию, которые слезно просили и для них подыскать место в его прекрасном красивом городе. Многие просто откровенно завидовали Сашиному несчастью, так удачно изменившему всю его дальнейшую судьбу.

Опять этот странный кошмарный сон. Чего пристал, как банный лист к одному адекватному месту. Даже ложиться спать пропало желание в последнее время. Не успеваешь, глаза прикрыть, как сразу перед глазами всплывает одна и та же картинка. Пора бы уже и планку сменить. Хватит крутить без конца одно и то же. Приелось. Нет, эпизоды снятся разные и в правильной последовательности, словно перелистываешь странички и читаешь фантастическую биографию одного человека. Войэр его звать. Такое имя, что с первого раза и не выговоришь. И облик его отличается от Сашиного. Сон про себя, но не про Сашу.

И вдруг Сашу, словно током ударило от внезапной страшной догадки. Это его домыслы, его предположения, но они имеют обоснования и объяснения. Только так, сравнивая его последние перипетии с событиями, происходящими во сне, можно расставить по пунктам и увязать сон с явью. Это вовсе и не сон. Игла. Она принуждает к таким картинкам, рассказывая истинную биографию этого парня, угодившего в безвыходную сложнейшую ситуацию.

Игла пронзила ему сердце, случилась временная его остановка, но Гриша оказался вовремя рядом и не позволил Саше умереть. Это он принудил сердечные мышцы беспрерывно сокращаться, и исполнить роль, отведенную в такой ответственный момент самому сердцу. Получилось так, что за эти критические минуты игла рассыпалась на нужные составные части, и ее мелкие частицы разбежались по всему телу, создав необходимую паутину приемной антенны.

Он ожил, но он почему-то сразу решили, что он умер, и отключились от него. Теперь антенна работает только на прием и мучает его снами. В Сашином организме навечно остались частички Войэра, которые и поведали всю его биографию. Сашу спасла остановка сердца и их спешка. Списав его со счетов, они отключились от него. А по сему, управлять и контролировать его поступками не в состоянии. И если бы этого не случилось, то Войэр вытеснил бы его волю и сознание, овладев мозгами и телом Саши, превратившись в настоящего киборга.

Только одно не ясно: зачем Войэр так быстро отключился. Или у них остановка сердца считается явлением необратимым, как безвозвратной смертью, исключающей дорогу к жизни. Нет в их сознании такого понятия, как клиническая смерть. Все же они существа инопланетные, а, стало быть, немного иные и отличные от нас. Но с этим Саша не согласился, моментально отметая несостоятельную мысль. Войэр — один из всех, кто сохранил разум. И такую манипуляцию он сотворил специально, чтобы ввести своих товарищей в заблуждение.

Полт со своей бандой представляет угрозу не только для самого Войэра, но и для всех жителей Сашиной родной планеты. Но тогда его поступок неразумен. Зачем отключался от Саши. Он остро нуждается в его помощи и подсказке. Войэр спас Сашу, чтобы затем спасти самого себя и нашу Землю. Он это чувствует и понимает. И найдет способ подсказать правильное поведение в экстремальной ситуации. Ох, не зря он затеял такую свистопляску со снами!

— Мужчина, вам плохо? — прервала его размышления соседка, заметив нездоровую бледность и крупные капельки пота на Сашином лбу. — С вами все в порядке?

— У меня все хорошо, — монотонно и спокойно отмахнулся от нее Саша и хотел продолжить анализ своих внезапных догадок, пытаясь выискать в них рациональное зерно.

— А может, позвать стюардессу? Очень уж плоховато выглядите вы. Как бы чего не приключилось, — продолжала надоедать своей опекой назойливая соседка, что у Саши возникло спонтанное желание нагрубить, чтобы отбить навсегда охоту вмешиваться в чужие мысли и перебивать логическое строение мышления.

— Нет, авиация здесь не причем. Вчера славно проводили меня, вот результат и сказался на моей внешности, — решил схитрить Саша, спрятав грубости в потаенный уголок черепной коробки, чтобы воспользоваться ими в более подходящий момент.

— А, тогда все ясно, — брезгливо ответили женщина, моментально потеряв интерес к здоровью соседа. Пьяниц она не уважала и не жалела мужчин в состоянии похмелья. Чего жалеть за болезнь, в кою они сами добровольно и с удовольствием влезают.

Обрадовавшись безразличию соседки, и что его оставили в покое, Саша продолжил анализ своих странных снов. Его мучили сомнения в правильности предположений. Но, как же можно убедиться, что его сновидения не являются снами, а простая и подробная биография Войэра? Настоящая, живая, а не мистика из фантастических фильмов или книг. Да не читал он ничего подобного в своей жизни. Во сне не могут сниться картинки, никогда не происходившие или не видевшие где-то и в чем-то в жизни. Сон — простоя повторяла яви.

Это многим кажется, что ничего подобного с ними не происходило. А хорошенько мозгами пошевелить, то сразу поймешь, откуда данный эпизод взялся. Неужели Гриша прав, когда говорил, что этот бред — результат Сашиных увлечений фантастической литературой. Просто к прочитанному и уведенному прибавилась Сашина личная фантазия. Тогда можно сказать себе четко и определенно, что Войэр сниться в Сашином больном воображении. Но не задержался ли он в этом сне? Пора бы картину поменять, страничку перелистать.

А если не сон? Как быть тогда? Как проверить? Есть простой способ, но Саше он не нравится. Нужно дождаться, когда эти инопланетные отморозки приступят к исполнению своей программы устрашения и запугивания человечества. И тогда он со стопроцентной уверенностью может заявлять об очевидности диктовки Войэра своей биографии во сне Саши. Доказательство очень явное, но весьма скверное. Как же Саша будет спокойно дожидаться такой убедительной утвердительности? Но ведь он и сам может запросто оказаться в этом населенном пункте.

Постой-ка! А если Войэр специально отключился, чтобы снабдить Сашу информацией и развязать себе руки. Точнее, ему, Саше. Только зачем такая сложность для нас обоих. Я не знаю, что и как мне делать, а он убивает себя в любом случае. Эти отморозки не простят ему предательства. Я пойду, поеду, понесусь искать этого Полта, точнее, его киборга, чтобы убедиться в правоте своих догадок, а уж затем попытаться, помешать ему осуществить эту варварскую затею. Неужели они, эти долгожданные посланники далекого космического разума, ничего лучше не могли придумать с пламенным приветом, как взрывы и уничтожение городов?

А как искать этого Полта? Здесь на планете его киборг, а не лично он сам. А если отловить этого двойника, то такими действиями запросто выдаем самого Войэра. Нужно много думать, а где ему, профессиональному пилоту, для такой мозговой деятельности мозгов набраться. Был бы умным, то не в пилоты пошел бы, а в науку. А здесь в авиации необходимо обладать крепким здоровьем, что никак не совместимо с достаточным умом. Тупой и смелый — основные достоинства пилота гражданской авиации. Несогласных просьба удалиться.

Нет, Войэр, если он не просто сон, а сигналы из космоса, найдет сам способы связи со мной, и в нужное время даст требуемый совет и подсказку. Ясно же сказано, что для реабилитации необходим приличный срок. Как для Полта, то есть, его преемника, так и для Войэра с Сашей. Он не зря все так задумал, понимая свою исключительность и бесконтрольность. Ведь кроме него никто не знаком с работой иглы, и он смело вешает им лапшу на уши, если у них существует такой продукт. Будем надеяться, и выжидать определенного сигнала. Спешка опасна и вредна, а гибель и разоблачение двойника Полта может усугубить проблему.

Пушка находится у них на борту, и она заряжена и готова к стрельбе. Даже если учесть, что зарядов не так уж и много, но беды принести она способна уйму. Если с помощью антенн-ловушек они хотят для акции устрашения стереть с лица Земли с десяток крупных городов, то уж с орбиты пульнут по полной. Смешают с грязью гораздо больше и результативней. Потому Войэр и отговаривает их от прямых залпов, чтобы разобраться с ними здесь на поверхности планеты. С двух предположений одно: или он загоняет своих товарищей в ловушку, чтобы уничтожить всех вместе с собой, или еще не придумал способ собственного спасения, но планирует именно с таким результатом эту акцию.

Парадоксален в этой ситуации факт невозможности поделиться такой информацией ни с кем. И совета не услышать не от кого. Кошмарно одинок и беспомощен. Мое повествование любому субъекту — прямой путь в палату номер шесть городской психушки, где и без меня полно разнообразных инопланетян с Наполеонами. А уж в палате совсем трудно будет доказывать, что ты не верблюд, а горб — твой рюкзак с запасом продовольствия. Вот дилемма неразрешимая.

Однако, психушка психушкой, но они планируют уничтожение с десяток городов, чтобы до смерти перепугать весь мир. И об этом они рассуждают, еще плохо ознакомившись с этой новой планетой и с ее социальным устройством. Привыкли мерить своими мерками без границ и наличия антагонистических государств. А что им до границ, если уже меж звезд летают без всяких допусков и разрешений. А у нас год назад пилот Реутов в Болгарию путевку хотел купить, так его партком не пустил. У него, видите ли, есть нарекания по дисциплине.

И не просто так себе, а антиобщественного порядка. Он транзисторный приемник спер на складе и у себя на оперативной точке радио слушал. И ни какой-нибудь там "Голос Америки", а обыкновенный "Маяк". Разве можно такому разгильдяю путевку давать в Социалистическую Болгарию, чтобы он порочил своей наглой бандитской рожей весь честный и показательный Советский Союз. Там таких нечестных людей и бессовестных воров нет. Там социализм строят. А при социализме воров и хулиганов, таких, как Реутов, не будет.

И что из этого следует? Да ничего. Да только из нашей страны этот хитрый Полт никуда не денется. Кто же его пустит? Стало быть, весь набор этого десятка городов приходится на Советский Союз. Одно радует, что с комплектующими для своей антенны-ловушки он намается по полной. Набегается до седьмого пота. В наших магазинах полное изобилие лишь дефицита. Тотального и всеохватывающего. Куда только нос не сунь. А кроме тотального дефицита, так еще локальный бардак.

Ох, и долго ему придется приживаться в нашем обществе, чтобы обзавестись кругом знакомых и блатных на различных радиозаводах и воинских частях, где можно суметь украсть, стащить и вынести нужную деталь. Здесь советский бардак и нищета способствуют оттяжки сроков акции. А за это время они с Войэром придумаю некую умную и противодействующую антиакцию.

Саша к этой очевидной мысли пришел уже сидя в такси, которое мчало его к дому. Своих родных женщин он опознал задолго до подъезда к дому. Анфиска первая увидела и узнала Сашу, и, опережая маму, повисла у него на шее, щебеча обо всех новостях и переживаниях последних дней и целуя в щеки и нос братика.

— Анфиска, у Саши шея отвалится, — попросила мама, которой самой хотелось припасть к родному сыночку. — Ну, как дела, все бумаги оформил, больше не придется лететь в Туркмению? Надеемся, что теперь насовсем прилетел?

— Все, мама, полный расчет, и полная смена климата. Мы остаемся навсегда с тобой. Пару дней отдохну, и пойду на новую работу. Правда, мне Гавриленко разрешил до конца года догулять все отпуска, подчистить недоделанные дела. Но, думаю, лучше сразу и быстрей, как говорится, пока горячо. Самому с трудом верится в случившееся. Знаешь, как мне там мужики обзавидовались? Тепла и гостеприимна страна лимония, но тянут красоты родных полей и лесов. Уж больно скоро устаешь от жары и песчаного ландшафта.

— Отдохни, сынок, а то все носишься, как угорелый. То туда, то сюда, а просто отдохнуть и погулять, так и времени совсем не было, — посоветовала мама.

— Успею еще, мама, какие мои годы! — отмахнулся Саша. — Страшно затягивать. Да мало ли что случится за эти дни, зачем понапрасну рисковать. Сначала оформлюсь, комиссию пройду, экзамены, и зачеты все сдам. А уж после Нового Года начну серьезные деньги зарабатывать. Меньше, чем в песках, но немалые.

— Ой, сынок, нам и те еще девать некуда! Мы с Анфиской очень экономные хозяйки.

— Как вы без меня прожили эти дни, не сорились? — спросил Саша шутливо, но настороженно.

Замечательно! Правда, Анфиса? Мы с ней сдружились и спелись окончательно.

— Правда, мама Зина. Мы, Саша, с ней очень хорошо дружим, и совсем не ругаемся. А я помогаю ей по дому. Уже даже газом научилась пользоваться, горелки зажигать пьеза зажигалкой. Такая, которая без огня. Страшно было, но я осмелела и заставила себя не бояться. Вот. А теперь запросто могу чайник вскипятить и яйцо пожарить. А скоро мы более сложные блюда изучать с мамой будем. Ну, макароны, кашку или картошку, — гордо хвасталась Анфиска.

— Ничего, это уже большой успех! Скоро мама тебя научит готовить борщи, супы и прочие вкусные вещи, — нежно прижимая ребенка к себе, радовался вместе со своими женщинами Саша, счастливый от такой радостной и эмоциональной встречи. Сон, который он уже определенно считал явью, незаметно отошел на второй план. Вся его энергетика с мышлением окунулась во встречу.

— Так это же просто здорово! — продолжала верещать счастливая Анфиска. — Я буду скоро настоящей хозяйкой, как наша мама. И у нас станет взаправдашняя семья.

— Да, Анфиска, мы уже настоящая семья, а ты моя младшая любимая сестренка. И самый лучший друг. Я думаю, что только тебе, как надежному и верному другу, сумею доверить тебе большой секрет. Его сначала у меня не было. А вот совсем недавно откуда ни возьмись он явился ко мне. Мне очень хотелось бы поделиться с тобой, — прошептал на ушко Саша Анфиске. — Ему тесно там в моей голове. И если ни с кем не разделить его, то голова может лопнуть.

— Ой, правда? — испуганно воскликнула громко на весь подъезд Анфиска, напугав своим визгом маму.

— Что у вас такое? — всполошилась мама, идущая впереди с большой сумкой в руках.

— Мы пошутили, — успокоила ее Анфиска, закрыв лицо руками и переходя на шепот, чтобы мама ничего не услышала. — Ты мне потом обязательно расскажи, ладно?

— Обязательно, — таинственно прошептал Саша, заинтриговав своим таинственным видом маму.

— А со мной можно поделиться? — спросила мама на ходу, догадавшись о наличии тайны у детей.

— Нет, мама, это наш, детский секрет. Взрослым знать совсем не обязательно, — помахал головой Саша, а Анфиска утвердительно закивала головой, выражая свое согласие с братиком.

Но дома мама быстро занялась своими домашними заданиями, и она уже с материнской нежностью и любовью наблюдала за перешептываниями своих детишек, как взрослого самостоятельного, так и маленькой девочки, которую успела полюбить, словно родную. Ей уже трудно представить себя без Анфиски. Саша привез из Чарджоу нужные документы, и теперь они решил оформить ребенка по всем существующим правилам и законам, чтобы Анфиска сумела ощутить себя полноправным членом их небольшой, но дружной семьи.

— Только не здесь. Разговор будет очень длинным, — тихим шепотом сказал Саша ребенку. — Мы сейчас пойдем в кафе есть мороженое с пирогами и какао, и там я тебе про все расскажу с ужасающими подробностями и деталями.

— Саша, — Анфиска вдруг стала серьезной и печальной. — А почему ты не хочешь и маме про этот секрет рассказать? Ты разве ей не доверяешь или боишься?

— Нет, ты что, очень доверяю. Я ее очень люблю и про все свои секреты всегда рассказываю, — уже по пути в кафе признавался ей Саша. — Но это абсолютно детский секрет, потому-то поначалу я хочу его тебе открыть. А там решим: стоит ли в его посвящать маму. Вдруг она не сумеет его правильно понять и оценить?

— Ой! — засмеялась Анфиска. — А ты разве еще не взрослый. Вон, какой уже большой.

— Я пока взрослый ребенок, который пытается повзрослеть. А мой секрет, как мне кажется, сумеют понять лишь дети. Потому что он противоречив и парадоксален. Не хочется огорчать маму, у которой от моего секрета может возникнуть подозрения о тяжелом психическом заболевании сына. Она сильно меня любит, чтобы поверить в мой бред. Нам бы самим с ним разобраться.

— Ты полагаешь, что раз я маленькая, то мне можно говорить всякую чушь, а я должна тебе на слово верить? — не на шутку обиделась Анфиска, приготовившись заплакать. — Саша, но ведь так нечестно, почему ты меня так обижаешь?

— Честно, Анфиска, — сказал Саша, усаживаясь за столик в кафе и подзывая официантку. — Мы с тобой сейчас немного посекретничаем, и ты сразу поймешь мои сомнения.

Они заказали самое вкусное мороженое, которое безумно любила Анфиска, и у ребенка моментально возникло самое расчудесное на все кафе настроение.

— Ты специально заказал его для меня, чтобы я простила! — пытаясь остаться серьезной и обиженной, но при виде такого изобилия вкусноты у нее сие не удавалось.

— А я пока, Анфиска, не провинился перед тобой. Понимаешь, моя история через чур фантастична и нереальна. Если она тебе понравится, но ты мне все равно не поверишь, то не скрывай своих сомнений. Тот факт, что я сумел развлечь тебя интересной историей, похожей на сказку, меня вполне устроит. Но ты должна мне поверить по двум очень важным причинам. Во-первых, мне очень хочется такими знаниями с кем-нибудь поделиться. И именно с тем, кому я смогу всецело довериться. А во-вторых, я очень нуждаюсь в помощнике. Не знаю еще, что нам делать, но догадываюсь, что помощь твоя весьма потребуется. Понимаешь?

Анфиска кивнула головой, поскольку рот уже был забит вкусным сладким снежком, но глаза говорили о ее готовности не просто слушать, но верить и помогать. Ради Саши она на все готова. Разве сможет она отказать в чем-либо своему любимому старшему братику. Один лишь тот факт, что он хочет доверить только ей свою страшную и непонятную тайну, воздвигало Анфиску на подвиги.

— А хочу я тебе рассказать, милая Анфиска, историю одного молодого человека, который по какой-то, непонятной даже мне, причине стал для меня очень близким и родным. Но поскольку рассказывать я собрался тебе сказку, то приготовься услышать сейчас сказочные происшествия со сказочными его участниками. Приступаю.

Далеко, далеко в очень далекой галактике, где светит совсем другое солнце, и его лучи согревают совершенно иную землю, жил был мальчик по имени Войэр. А его землю звали Зван. Такая вот сказочная и ужасно прекрасная страна с таким странным именем. И не было на этой планете ни государств, ни стран, строящих социализм или капитализм. Там жили счастливые люди одним большим на всю планету государством со всеми вытекающими атрибутами власти, структурами правления и руководства всей планетой.

Были на Зване и блюстители порядка. Но армии не было. Там просто не с кем было воевать, потому, что все жили в одном государстве, и они просто в нем учились, трудились и любили. Войэр тоже учился и жил в семье. У него были родители, которых он безумно любил, братья, сестры. Большая и дружная семья. Он окончил школу, затем поступил в институт. А еще у него были огромные планы на свое будущее. Он после окончания института планировал посвятить себя освоению необитаемых и далеких планет. Хотелось изучать их, покорять и обживать.

Для лучшего овладения своей будущей специальности и приближения своей мечты он все эти годы учебы занимался даже в аэроклубе, где обучался вождению межзвездных кораблей. А еще в его институте была опытная лаборатория по программированию и опробованию неких игл. Так назывался маленький приборчик, похожий на иголку, который программировался под любого человека и монтировался в робота. Понимаешь, Алиса, благодаря этой иголке робот мог мыслить и чувствовать все тоже, что и человек, чья программа в этой игле. И эти иглы Войэр в основном испытывал на самом себе.

Зачем я на этой игле заострил внимание, ты потом поймешь, но сейчас я продолжу биографию этого молодого человека. И начну с выпускного бала, который и стал отправной точкой в этой истории, связавшей судьбами нас обоих. И так, был выпускной вечер, и весь народ, живший в его городе, гулял на улице, на природе, в парках, скверах и дворах. Это был всеобщий ежегодный праздник посвящения во взрослую самостоятельную жизнь. С этого дня студенты становились специалистами, профессионалами с правами и обязанностями взрослых.

А еще все уже давно знали и ждали, как к их планете приближается одна большая и весьма странная комета. И ее траектория совпадала с траекторией их планеты Зван. Но никто не боялся и не переживал по такому пустяковому поводу, поскольку ее уже давно отслеживали, изучали и планировали уничтожение этой кометы в плотных слоях атмосферы Звана. Ученые все рассчитали, так что даже после взрыва самые маленькие осколки не упадут на поверхность планеты. Все они дотла сгорят в полете, как светящиеся огоньки фейерверка.

Вот такой большой фейерверк готовились увидеть миллионы граждан Земли, над которыми планировался этот взрыв. Было много гостей и с других уголков планеты. Им так же хотелось быть свидетелями этого чуда природы и техники. Не каждый раз выпадало увидеть редкие падения космических тел. А тут еще и с взрывом. Поэтому, несмотря на всеобщее веселье и раздолье, с нетерпением ожидали час пик, когда навстречу космическому гиганту взлетят ракеты с зарядами, способными превратить небесное тело в кучку пепла.

И вот, ближе к полуночи, когда эта большая глыба уже приблизилась совсем близко к планете, на встречу к ней вылетели несколько ракет, чтобы расколоть ее на тысячи мелких осколков. Красивый мощный взрыв и вспышку встретили громким криком, своими салютами и шампанским. Но в этот момент и началась во всеобщей эйфории некая странность, заставившая всех мгновенно замолкнуть. Вместо веселых огоньков к земле неслись ярко желтые облака. Они были настолько зловещими и пугающими, что Войэр один из всех, а может, их было достаточно много, бросился к дому в подвал спрятаться от такого салюта.

Он давно уже знал о наличии в этом доме большой герметичной комнаты, поэтому и решил в ней укрыться, поскольку почувствовал в этом зловещим дыме опасность. И успел, скорее всего, как понял из последующих событий, как раз вовремя. Он пробыл в этой комнате очень долго. Много дней, даже не может сказать, сколько, так как боялся выйти, а считать часы и дни было недосуг. Но потом понял, что дальше скрываться уже не имеет смысла, поскольку кроме пищи и воды в помещении заканчивался приемлемый для дыхания воздух.

Но, когда вышел из подвала на поверхность, то увиденное его настолько потрясло, что он сразу же пожалел, что не остался со всеми наверху. Мир преобразился. Нет, такое слово ему уже не подходило и звучало кощунственно. Мир прекратил свое существование. Он превратился в одно большое кладбище на пожарищах. Все вокруг уже догорало и догнивало. Воздух был переполнен запахами гари и гнили. И Войэр вдруг ощутил, что остался в этом мире один. Он выжил, сумел спастись от вселенской катастрофы, но радости от такого спасения не ощутил, так как смысл жизни мгновенно растворился в этом смраде.

И что же ему теперь делать одному среди мертвых руин и развалин? Куда идти, зачем дальше жить? Вперед, назад, но трудно сказать о масштабах этой беды. И он пошел. Раз выжил, стало быть, нужно двигаться и искать выход из всего этого ада. Много дней шел вперед, куда глаза глядят, надеясь хоть кого-либо встретить, такого же, как и он сам. Ему была невыносима даже мысль одиночества на всей большой мертвой планете. И лишь единственная надежда согревала и толкала вперед к движению: про эту катастрофу обязательно стало известно Центру Управления, их главной планете, откуда и прибыли его далекие предки. И звали ее Земля. Это их мать. И она не должна оставить его в этом мертвом мире одного и в беспомощном состоянии среди руин.

Но он все еще надеялся среди мертвецов встретить живых. И ему, как поначалу показалось, в этом повезло. Он увидел подростка, копающегося в большой мусорной куче в поисках съестного. Войэр радостно окликнул его, и тот развернулся, поразив и перепугав его своим звериным волчьим взглядом. Даже без предупреждения, не дав Войэру опомниться и осознать происходящее, подросток, словно дикий зверь, набросился на него, оскалив зубы и издав дикий рык. Войэр поначалу отскочил в сторону и попытался отговорить, уговорить, убедить в своих мирных намерениях. Но подросток любым путем пытался впиться зубами в его плоть и загрызть, если такое получится.

Устав от бесполезных попыток уклониться и уговорить, Войэр сильно ударил мальчишку, ощутив при этом сердечную боль и сожаление о своем поступке. Но и это не помогло, и ему приходилось еще и еще бить, пока тот не успокоился, упав на землю замертво. Он убил его, но просто не видел в этой схватке иного выхода. Ему ведь ничего другого не оставалось делать. Ну не мог же подросток потерять человеческий облик за такой незначительный промежуток времени. Даже если и остался беспомощным, то в борьбе за существование обрел бы иные навыки и черты характера, а не звериные волчьи хватки.

Здесь иная причина. И ее Войэр понял после нескольких подобных встреч. Комета со своим ядовитым газом не убила людей, а отравила их мозги, превратив их в безмозглых озлобленных и озверевших тварей с программами убийц. Убивать, уничтожать, ломать, крошить. Это некое межгалактическое оружие, словно от чужой враждебной цивилизации. И не надо ни с кем воевать. Хватило одной большой кометы, которую они сами же, жители этой планеты, и разорвали на мелкие кусочки, выпустив дьявола на волю. Эти кусочки, сгорая в атмосфере, распространили по всей ее территории ядовитый газ.

И самое странное, что ведь когда уже Войэр вышел из своего убежища, газ прекратил свое действие. Он выполнил запрограммированную функцию и распался на безопасные составляющие. Но, если некоторые жители планеты и спаслись таким же способом, как и Войэр, то эти единицы разумного человечества давно погибли рано или поздно от рук озверевших особей. Не сразу это понял Войэр. Много месяцев ему пришлось походить по мертвой озлобленной планете, со многими сразиться в смертельной схватке прежде, чем понять истину.

И тогда он научился избегать встреч. Или спасаться бегством, чтобы не убивать, или прятаться при обнаружении таковых. Они и не преследовали его, словно мозги не позволяли на расстоянии видеть врага. Они видели и ощущали только вблизи на расстоянии, позволяющим вступать в бой. И этим фактом так же воспользовался Войэр. При виде кого-либо из живых существ, он старался избегать близких контактов. Он уже потерял веру во встречу кого-нибудь из выживших и не зараженных жителей планеты. Не было признаков на разум, а спасать никто не планировал. Земля, их праматерь, забыла и забросила их.

Трудно даже было сосчитать, сколько времени он вот так бродил, по каким городам, по каким местам, поскольку разрушенные и сожженные населенные пункты стали похожими друг на друга. А время потеряло смысл. Оно словно остановилось. И вот случилось то, чего он ждал эти долгие-долгие дни. Он впервые повстречал живых существ, не похожих на жителей Звана. Это были люди оттуда. Но они опасались неизвестности, поэтому были в защитных костюмах, похожих на скафандры. И Войэр, столько лет избегавший встреч с живыми существами, впервые пошел навстречу гостям. Его не испугала их настороженность и странное поведение, когда он вышел к ним на открытую площадку.

И только лишь тогда, когда он ощутил мощные захваты, словно тиски, парализовавшие его движение, он испугался, приняв спасителей за врагов. Ему хотелось что-нибудь сказать, но его язык разучился издавать человеческие звуки. Он услышал лишь знакомый звериный рык, вырвавшийся из его собственного горла. Он даже не мог представить себе и понять, чего же они хотят от него. Но ему неистово хотелось вырваться, освободиться, сказать им все, что он о них думал. Но этого не произошло, просто не получалось. И тогда он понял окончательно, что они его враги.

И только после происшествия некоторого времени Войэр разобрался в своей ошибке. Это они приняли его за такого же больного и зараженного ядовитым газом, как и те четверо, с которыми свела его судьба. Но еще позже он понял одну важную истину, с которой хотелось поделиться с членами комиссии. Ни они, его спасители, ни эти четверо, с которыми поселили его на станции, не знали истиной причины катастрофы, уничтожившей цивилизацию на Зване.

Все произошло в тот роковой день настолько быстро и тотально, что Зван не успел сообщить в Центр о ядовитом облаке, вырвавшегося из недр уничтоженной кометы. Никто ничего не успел предпринять. И, скорее всего, даже понять, происходящее вокруг. Войэр конечно допускает, что он был не одинок, кто успел спастись от этого яда зла. Но те, другие, скорее всего не сумели выжить. Половина населения страны, если не самая большая, заразились ядом в самый короткий срок, не успев понять причину, мгновенно превратившись в безмозглых монстров, и уничтожив остальных, полностью или частично пораженных кометным ядом.

А эта четверка пыталась спастись, или в момент взрыва оказалась изолированной от общей атмосферы, но незначительную долю желтого яда все же успела прихватить. Но благодаря своему спасению они стали намного опасней и многократно коварней остальных. Те злы и беспощадны, а эти разумно опасны. У них сохранился разум, но исчезли человеческие чувства. Высокоинтеллектуальные убийцы. Они не просто могли напасть с когтями и клыками, но и предварительно продумать, спланировать и рассчитать свое нападение.

Этим злым и яростным разумом они превратились во всесильных страшных и намного превосходящей окружения. Поэтому и выжить им удалось легче, чем Войэру. И если бы они сумели встретиться и объединиться до их пленения членами комиссии, то превратились бы в неуловимых и недоступных. Тогда бы никто не сумел захватить их и вывезти со Звана. И они стали бы правителями, превратив эту пустынную планету в свою колонию, и установив на ней неограниченную власть. У них достаточно разума, чтобы из обломков и остатков цивилизации создать и оружие, и транспорт, и возможности превратить Зван в свою личную планету, способную больно и коварно огрызнуться.

Разумеется, рано или поздно, но их обязательно изучили бы, разоблачили и пленили. Об уничтожении не говорю, поскольку убийство для этой цивилизации является чрезвычайной мерой, и только допустимой в крайних обстоятельствах. И вот случилось все же то, чего нельзя было допустить на самом Зване. Они оказались вместе. Члены комиссии посчитали их за людей, так же, как и самого Войэра, но тяжелобольных, пораженных неизвестным недугом. А поскольку признали их все же человеками, то и лечение назначили соответствующее нормальным человекам. То есть, такие медицинские препараты, которыми лечат нормальных людей. Они не смогли учесть простого факта, что Зван поражен вирусом, далеким от понимания медиков человеческих.

Судья предоставил им двухлетний шанс трудотерапией с применением препаратов, восстанавливающих психику и тормозящих агрессивные позывы. И, возможно, по истечению срока Войэра признали бы полностью исцелившимся. Но только не его четверых сокамерников: Полта, Муара, Гали и Кроша. Оказывается, на них практически не действовал препарат, предназначенный для обыкновенных людей, поскольку кометный газ уничтожил полностью те органы чувств, которые Центр с судьей планировали лечить. А вылечить то, чего у человека нет, физически невозможно. Это лекарство лишь немного их успокаивало.

И за все это время они сумели не только притупить бдительность охраны и наблюдателей, но и изучить их самих, а затем и нейтрализовать. А так же сговориться между собой, что больше всего удивительно при таком тотальном контроле, где под наблюдением охраны находился каждый шаг, жест и вздохи. Хотя Войэр был далек от тех проблем, чем страдали его товарищи, но они приняли его за своего. И вот конечный результат: захватили транзитный корабль и сумели бежать. Да так оперативно и скоро, что исключили любое вмешательство контролеров-роботов и наблюдателей из Центрального Управления.

Войэр поддержал команду только лишь по причине собственной безопасности. Он просто обязан был принять их условия и влиться в команду, чтобы выжить и осуществить свой план. Он один из них понимал, что полет на Зван — это полет в никуда. Никто не позволит им с таким опасным оружием скитаться по космосу пяти озверевшим особям. К таковым причислен был поначалу и Войэр. Ведь такие космонавты пострашней обезьяны с гранатой. И их обязательно уничтожат до подлета к Звану. А Войэр еще молод, чтобы так бездарно и по воле глупцов погибать.

Спас его Полт, доверив управление летаргией. Конечно, не из-за симпатии и личного доверия, а из помыслов собственной безопасности проявил Полт такое доверие к Войэру. Не смог он довериться своим товарищам, увидев в Войэре то надежное, что толкнуло его даже на разлад с другими. А Войэр исполнит все пожелания Полта ради собственного спасения. Про аэроклуб, который он посещал, будучи студентом, никто, не знал. А самому ему рассказывать до этого времени не было, а теперь и не хотелось, чтобы не заострять их внимание на таком факте.

На станции он мало общался с ними, и Войэр им запомнился, как студент, только что закончивший ВУЗ и защитивший диплом программиста. Потому и решили ему доверить свои жизни, в надежде, что ради спасения своей он позаботится и о благополучном их пробуждении. Ибо теперь выживание зависело от всей команды, антагонизм, в которой просто недопустим, как явление чрезвычайно рискованное. Но другие в борьбе за власть могли думать иначе. Вот потому, не доверяя свои жизни, друг другу, положились полностью на волю и желания Войэра, как самого молодого и рассудительного.

Вот тогда Войэр и приступил к исполнению задуманного плана. Улучив момент во время подготовки к старту, он передал спасенному с транзитного корабля экипажу информацию о причинах трагедии на Зване и просил передать в Центр, чтобы позволили улететь беглецам в открытый далекий космос. Он постарается и обязательно исполнит свою задумку, унеся этих отморозков далеко в черную бездну, обезопасив их от остального цивилизованного человечества. Видно человечество поверило ему, поскольку позволило беспрепятственно покинуть пределы их контроля. А стало быть, его информация о Зване стала всеобщим достоянием.

Войэр избавил свою родную цивилизацию от этих монстров, но забросил себя вместе с ними в неведомые просторы бесконечного космоса. И тут фортуна отблагодарила его за такой благородный поступок, подарив ему Солнце с планетой по имени Земля. Это был огромный и бесценный дар, и такому счастью можно было бы беспредельно радоваться и благодарственно восхищаться. Даже при планировании экспедиций с опытными подготовленными астронавтами, никогда еще никому не выпадало такого результата, как встреча с разумными существами. Примитивная флора и фауна — удача сверх великая. Просто признаки жизни, но о разуме даже в мечтах себе представить сложно.

Но его товарищи потеряли эти простые человеческие чувства еще на Зване. Единственная ошибка, которую совершил Войэр уже в новой жизни в это новое время после пробуждения ото сна — он оставил их в живых. Не хватило сил, воли и смелости своими руками лишить жизни тех, кто доверился ему, с кем прожил рядом и прошел такие же испытания на ремонтной станции. Не в чем было обвинить, чтобы свершить приговор. Не их вина, что этот ядовитый газ отравил им разум, но оставил тело для жизни. Это творение космоса.

И не было еще уверенности в вероятности наличия на орбите этого солнца обитаемой планеты. А когда Земля возникла в их обозрении, то власть вновь была у Полта и его товарищей. Теперь они, как и прежде, имели силу, с которой Войэр уже не совладает. Оставалось лишь подчиниться и идти вместе.

Но больной разум его товарищей не мог мыслить трезвыми категориями. Не сумели они понять того уникального момента и оценить его по-человечески. Ведь эта встреча давала не просто нормальную возможность прожить свой век, отведенный природой, но и уникальные условия проявить свои таланты и дары той цивилизации, от которой злая судьбы принудила к бегству.

Не успел, да и не стремился до этого мгновения Войэр понимать до конца те моменты, с кем связала его судьба. Они перестали быть людьми еще на Зване в первые дни встречи планеты с ядовитой кометой. Царствовать решили, и такое задумали четыре царька. И чтобы утвердиться на троне, решились до смерти перепугать жителей этой цветущей развивающейся цивилизации. И опять же, коль приняли такое безрассудное решение, не мешало бы осмыслить губительность своих бредовых затей. Но разум затмила праздничная эйфория.

Они уже видели себя у власти царями и повелителями, а вокруг лишь послушание и раболепие. Достаточно ногой топнуть, грубо прикрикнуть, и раб готов в ноги пасть и с любовью и почитанием любое желание исполнить. Вот тебе и обезьяны, но только с ядерной гранатой. А испуг они задумали кошмарный, о чем даже сами не сумеют догадаться. Вроде и всего-то испуг ограничится каким-то десятком уничтоженных до основания городов. Но в этом их недопонимании и скрыт тот ужас, который не закончится, а лишь начнется с этого акта.

Две единственный иглы были запущены на нашу планету. Но стреляли они на незначительном расстоянии друг от друга. Пусть пару тысяч километров для наших понятий — расстояние приличное. Все равно отводилось какое-то время на адаптацию, привыкание и ознакомление с тем окружением, куда забросила меткость Муара. И все бы следовало тем намеченным планам, если бы не тот простой и незатейливый факт, что Полт и Войэр попали на территорию одного государства, называемого Советским Союзом. Это полностью рушит их планы. А еще ужас заключается в том, что они так просто всей трагедии понять неспособны.

Они попали в нашу страну. Мы ее любим, мы ею дорожим, но мы понимаем, что она не такая, как все. СССР — страна, закрытая на сотни замков. А стало быть, они не напугают весь мир, напугана будет лишь наша Родина, потому что никто их не пустит за пределы страны. Мне пока неясно, где и в ком находится Полт, но он совсем рядом и в Союзе. Такая информация уже поступила от него, и буквально очень скоро я буду про него знать намного больше.

А теперь представь себе мощный взрыв, уничтоживший один из многомиллионных городов с его пригородами. Кто, откуда, за что и почему? Да никто долго и выяснять не станет. Сомневаюсь даже, что наше руководство станет дожидаться второго взрыва, а моментально нанесет ответный удар. А Россия привыкла отвечать на такое хамство грубо и изо всех сил. Враг получит по полной программе. А кто является первейшим врагом для СССР? Разумеется, весь капиталистический мир во главе с США. И этот испуг, на который так рассчитывает Полт и его команда, закончится мировым катаклизмом, если не апокалипсисом космического масштаба. Мир просто перестанет существовать.

Потом им самим на планете делать нечего будет. Она сама по себе станет не приспособленной к проживанию, точнее, безопасному и комфортному. Я сам до конца не понял его план, но Войэр специально спровоцировал мою временную смерть, чтобы оправдать отключение от связи и развязать мне руки. Я слышу команды через иглу Полта. По-моему, он настроил эти иглы на одну частоту, чтобы я мог принимать сигналы, как направленные Полту, так и поступающие от него на борт корабля. Поэтому, возможно, я в курсе всех их деяний.

Вот такая сказочка-страшилка, милая Анфиска, на ночь перед сном. И я сейчас в таком ужасном затруднении и мысленном распутье, что просто не вижу дальнейшего своего пути. Но идти надо и придется, независимо от моего настроения. Он подсказывает мне дорогу, но я пока не совсем ясно понимаю его, или плохо слышу, так как не могу разобраться, его ли вообще я слышу, с ним ли общаюсь. Я имею в виду Войэра. И язык чужой, и понятия странные. Страшно мне, Анфиска. А тебе?

— Ужас, кошмар! — шепотом и с недоверием, глядя широко раскрытыми глазами на Сашу, говорила Анфиска. — Но такое, же не бывает, Саша, может он все же снится?

— Вот в этом-то и проблема, милая моя Анфиска! — воскликнул Саша. — Теперь ты понимаешь, что мне никто в жизнь не поверит, пока не начнутся взрываться города с миллионами безвинных жизней. А мне очень не хочется допустить гибель наших граждан. Войэр не зря постоянно все это время мне мозги долбит. Требует радикальных мер. И не просто радикальных, но и немедленных. Дальше тянуть некуда. Но, если всю эту информацию держать в голове, то самому с ума сойти не долго. Поэтому мне и требовалось кому-то высказаться, чтобы разделить то сумасшедшее давление на мои мысли. И этим слушателем я избрал тебя в надежде, что ты своим детским умом сумеешь воспринять такую информацию, как свершившийся факт, а не бред, выжившего из ума после длительной болезни, юнца. Сам бы я даже выслушивать не стал, если бы некто осмелился вывалить эту бредятину, требуя воспринять, как истину.

— Саша, а если все это правда, так надо что-то делать, — оправившись от шока и уже рационально, как взрослый и разумный слушатель, предложила поиск выхода их тупика Анфиса. — Нам нужно найти этого, как ты сказал? Полта? Вот. Найти и срочно сдать в милицию. Нельзя позволить ему разгуливать по нашей планете.

— Милая Анфиска. Понимаешь, что так делать нельзя ни в коем случае. Кто же слушать станет эту галиматью?

— Но ты, же правду говоришь? — горячилась Анфиска. — Я сумела поверить, так почему там не станут слушать?

— Тогда нас обоих отправят в психушку. Нет, долго слушать нас не буду. Они послушают, посочувствуют, наобещают принять срочные меры, и сделают вид, что согласились.

— Почему?

— Хорошо, можно допустить и такой факт, что в сказку поверить, нашелся разумный начальник.

— Так я про то и говорю тебе. Раз я поверила, так и они сумеют понять и правильно все сделать.

— Анфиска, а у тебя есть хоть капелька сомнений в тот рассказ, что я сейчас наговорил?

— Ну, понимаешь, Саша, — Анфиска немного замялась и покраснела. — Только чуть-чуть.

— Вот. Даже у тебя возникает небольшие сомнения. А если и немного поверила, то больше по той причине, что мы с тобой большие и любящие друзья-товарищи. А любимому человеку можно верить даже только за то, что он есть на этой земле. А они никогда не поверят. Но это ерунда. Опасность совсем в другом.

— В чем же? — Анфиска слегка смутилась, так как и в самом деле до сих пор считала, что Саша рассказывает ей интересный сон. Разве бывает правда с космическими бандитами?

— Мы предадим Войэра. Им, то есть, его команде, плевать на человека с иглой Полта. Но, если разоблачить посланника Полта, то они узнают про план Войэра. И еще неизвестно, что с ним сделают после всего этого. И тогда мы потеряем связь навсегда. И никогда не сможем узнать, про что они еще думают, какие пакости намечают. Вот тогда и случится настоящая и большая беда. Нет, Анфиска, нельзя никому и ничего рассказывать. Надо придумать нечто иное.

— Саша, но не убивать, же нам его? — Анфиска сама от своих слов пришла в ужас.

— Нет-нет, — успокоил ее Саша. — Убивать мы никого не будем, но нечто разумное или сами придумаем, или Войэр найдет способы, как нам подсказать.

— Слава богу, — непроизвольно с облегчением и довольно вздохнула Анфиска. — Он тебе подскажет?

— Да. В очередном сне. Он зачем-то только во сне со мной общается. И тогда я тебе расскажу о наших дальнейших планах. А пока эту информацию храним в глубокой тайне.

19. АКЦИЯ УСТРАШЕНИЯ

Полт неожиданно резко вскочил с кресла и, словно заведенная механическая игрушка, запущенная малышом пружиной, забегал по всему отсеку, в последние мгновения, умудряясь отворачиваться от препятствий. Затем остановился возле своего кресла и не нашел ничего мудрее, как с силой пнуть его ногой, не забыв при этом грубо и матерно его обругать всеми нехорошими словами, запасом которых владел он. А запас такой лексики у него изобиловал разнообразием.

— Вот черт, вот придурки! — уже для присутствующих попытался он выразить свой гнев и его причину. — Вот это влипли. Это же надо было так лопухнуться. Выбрать из более сотни разнообразных стран именно эту чертову клетку. Идиоты недорезанные. Вот лень было хотя бы перед пуском легкий обзор провести?

— Ты это чего тут устроил танцы с лирическими строками? — воскликнул удивленный Крош, пораженный внезапным беспричинным гневом и взрывной тирадой Полта. — Опять пчела за задницу укусила, или местный на ногу наступил?

— Крокодил ползадницы откусил, больной на голову! Да не он, а я большой профан и недотепа! — махнул рукой и плашмя вновь шлепнулся в свое побитое кресло Полт. — Да ничего страшного. На собственный идиотизм напоролся, вот и выпустил пар.

— А народу западло пояснить, чтобы мы тоже над тобой немного потешились? — попросил Гали.

— Могу, да только можно было бы и самим допетрить. Представляете: у них, оказывается, границы существуют с государственным делением и со своими законами и причудами. Получается жизнь, как в клетках в огромном зоопарке. Большая тюрьма с множеством камер и коридоров. Да точно же такая, как и та, с которой мы только что сбежали.

— Несколько тысячелетий назад, — спокойно и без эмоций поправил его Войэр.

— Да мелочи все эти тысячи. Но их клетки имеют замки и строгие правила перемещения. Если ты осёл, так и живи с ослами и не смей перелазить в соседнюю клетку к жирафам или бизонам. А вдруг возникла такая необходимость, так будь любезен — на поводке и при наличии провожающего. Но для этого необходимо столько причинных поводов придумать, что нервов и времени не хватит.

— Полт, не мути воду, а толком поясни, что тебя так сильно уж возмутило в социальном устройстве этой симпатичной планеты. Народ желает кратких объяснений, — невозмутимо просил Гали, словно это бешенство командира его только забавляло.

— У них государственные разделения. Понимаешь? Вся планета разбита на отдельные части по территориям, по каким-то национальным признакам. С разными языками, по историческим традициям и прочими заморочками. Полный кавардак.

Полт быстро на клавиатуре набрал полный набор снимков поверхности планеты, подробно разъясняя разделения народов на государства и страны, выделяя более темным цветом ту страну, в которую он по вине Кроша угодил.

— Вот, смотри, где сейчас нахожусь я. Точнее, мой киборг. СССР называется. Можно и подробней: Союз Советских Социалистических Республик. И хотя она, эта страна, очень крупная по площади, но население в ней распределено редко и неравномерно. Но не это главное — она находится в страшной и непримиримой конфронтации почти со всем миром, готовая воевать со всеми подряд, кто иначе мыслит.

— А тебя, их мысли почто так взволновали, — иронически спросил его Муар.

— Да мне, по сути, плевать на их разборки. Но тут вырисовываются два очень важных аспекта. Во-первых, она с каким-то глупейшим социальным устройством, где все и вся буквально под тотальным запретом. А во-вторых, с точно таким же дефицитом. Там практически невозможно заполучить комплектующие. С трудом, но подыскал я варианты с изъятием этих деталей из определенных радио и теле устройств. Но уперся в дилемму с их получением.

— Мешает тебе кто, или эти цацки вынести трудно? — продолжали равнодушно издеваться товарищи над ним, еще сами до конца не понимая его трудности и проблемы, возникшие на пути по сбору комплектующих для ловушек.

— Для получения этих приборов нужны расчеты с продавцами. Наличные деньги. А где я тебе возьму их деньги. Просто так не дают — заработать надо.

— Извини, Полт, — тихо, но слышно для всех произнес спокойно и рассудительно Войэр, словно хотел провести поучительный и познавательный урок планетоведения. — Мы сразу поняли, что эта цивилизация намного отстает в развитии от нашей. А если бы такового не случилось, то к нам бы давно уже стучались гости с вопросами. И хорошо, если с добрыми намерениями, что не скажешь о нас. Ясен вопрос, что их уровень значительно ниже, а стало быть, у нас выше шанс на безопасность и возможностей на диалог. Диктуют сильные.

— А пальнуть из пушки пару-тройку раз? — восторженно с боевым задором воскликнул Крош. — Я не могу до сих пор понять: чего мы с ними церемонимся, развели здесь эксперименты с познаванием и изучением. И в результате — сплошные сопли и нытье. Зачем и кому нужна эта канитель с иглами?

— Ты, Крош, или немного поглупел за последние дни, или всю жизнь таковым был, просто скрывался под умного. А чтобы паузу в диалоге заполнить, так можно было умнее речь толкнуть, — ехидно спросил Гали, занимая боевую стойку для обороны, поскольку Крош налился краской гнева, и готов был наброситься на обидчика. Но Полт резко спрыгнул с кресла и встал между ними.

— Заткнулись все, иначе самих по клеткам рассажу, как на этой планете, чтобы лишь на безопасном расстоянии общались! — гаркнул Полт и такими злыми глазами прожег всех, что желания махать кулаками пропало сразу и надолго. — Это не обсуждается. Решено окончательно и бесповоротно. Я на эту тему не желаю больше разговоров даже слышать. А ты, Крош, в первую очередь прекрати провоцировать. Всем предельно ясно, что зарядов у пушки максимум на три приличных выстрела. Сами ведь знаете отлично, так чего болтать тогда? Хреново с пустой обоймой дулом махать. А нам не только испугать их надо, но еще придется и на земле слегка огрызнуться, чтобы страх поддерживать. Вечного мира они нам не позволят, даже если мы прикинемся пай-мальчиками.

Крош зло махнул рукой и молча, отвернулся от Гали, не показывая своей обиды и согласия.

— Полт, — спросил Войэр, до сих пор не вмешивавшийся в перепалку, лишь иногда давая разумные объяснения тем или иным неясностям, словно учитель, глядя на разбушевавшихся учеников. — Тебя лично, что так разволновало в этих жизненных перипетиях жителей развивающейся цивилизации? Если в данный момент кроме временных затрат иных проблем нет, так смело дерзай, а не вноси сумятицу в экипаж. Он и так сильно взволнован. Не добавляй излишек адреналина. Пусть лучше концентрируются на своих обязанностях.

— Они все зависят от успехов продвижения Полта по намеченному плану, — заметил Муар.

— Зависят, но торопиться никто не предлагал. У нас спешки нет, цейтнота тем более. Времени предостаточно для трезвой и разумной оценки сложившейся ситуации.

— Я ее и оценил, — все еще в возбужденном состоянии, ответил Полт и настроился на частоту киборга, выводя его на экран для всеобщего обозрения картинки, что наблюдает и сам. — Вот, смотрите сами. Куда ни сунься — надо платить.

— Плати, для того ты там и приживаешься с ними в едином обществе. Думай их понятиями.

— Думаю, да вот денег брать негде. У него были минимальные запасы, так уже подошли к концу.

— Полт, вливайся полностью со всеми потрохами и мозгами, — подсказывал Войэр. — Устраивайся на работу, зарабатывай эти деньги, заводи круг знакомых. Не пройдет и пару-тройку месяцев, как ловушка будет готова. И начни с первого ближайшего города. Витебск, кажется? А потом все пойдет само, как по маслу.

— Да, Витебск. Но он невелик. Хотелось бы масштабней, да в столицах у них правила суровей. Понимаешь, Войэр, почему я психанул — с тысячу километров бы западней попасть, так все по-иному пошло бы. Быстрей и комфортней намного у тех, как они называют — буржуев. Социальный строй немного свободней.

— Да у нас времени валом, не суетись, впереди еще целая вечность с природой и фауной планеты.

— Ладно, справлюсь, только обидно, что наобум ляпнули. У буржуев с технической оснащенностью покруче, и с заработком этих денег шансов больше. А как выкручиваться в этой стране Советов, так еще до конца не сообразил.

Войэр иронически хмыкнул и вновь словно шутя, предложил Полту разумную идею с трудоустройством. Он то через своего киборга уже хорошо обстановкой владел, но не показывать же им, что в данный момент оказался умнее. Не поймут и обидеться могут. Сейчас совсем не хотелось бы навлекать на себя подозрения.

— Устройся на работу на Витебский какой-нибудь завод по производству электронной аппаратуры, или выпускающий хотя бы запчасти к ней. Вот тебе и выход.

Полт призадумался, словно приценивался к предложению Войэра. Потом вновь вскочил, как и первый раз с нервной тирадой, но уже без таковой, а осветленный и удовлетворенный новой идеей.

— Точно, удачное предложение. Эта идея входит в разряд наилучших, но еще сыровата. А дальше что? Хищения, покупка или вынос без спроса? Но малыми дозами и предельно осторожно. Примитив примитивом, но правоохранительные органы у них жесткие и суровые. За пустяк запросто упрячут за решетку на много лет.

— Посидишь, не привыкать, — хохотнул Гали.

— Сам сиди, — огрызнулся Полт и смолк, углубившись, как в свои мысли, так и думы киборга. Он уже больше присутствовал на Земле, а монитор его глазами освещал экран картинками многоэтажек и ландшафтом маленького городка, из которого Полт собирался попасть в первый их город — начала устрашения планеты.

В Витебске имелся большой завод радиодеталей, выпускающий массу необходимых запчастей для их антенны-ловушки. Устроился Полт без особых сложностей. Единственный факт, поразивший при трудоустройстве, так это фиктивная медицинская комиссия, существующая больше для проформы, чем необходимость. Но все проскочил без сучка и задоринки, и скоро вышел в свой первый рабочий день, который и поразил тем существующим бардаком и глупостью, тормозящих, как само развитие производства, так и научные продвижения.

Однако еще больший смех и восторг, который он обязательно учтет при построении следующих ловушек, вызвал факт наличия основных запчастей на заводской свалке. Очень скоро Полт понял, что как работать ради деталей ловушки, так и воровать их совсем необязательно. Достаточно регулярно на несколько минут посещать эту свалку. Там он находил такие узлы, что и на производстве на глаза не попадались. Но работать приходилось по другим причинам. Статья за тунеядство у них круче, чем за воровство. И есть нужно было ежедневно. Киборг нуждался в регулярном пополнении топливо, то ест, едой.

Такое открытие намного улучшило настроение Полта и взбодрило экипаж. Теперь-то они могли полностью отдаться подготовке к высадке на планете. Но саму высадку они планировали уже не в этой стране с ее странностями. И потом, для комфортного проживания они желали теплый остров с минимумом цивилизации. В Тихом Океане, например, где климат соответствовал их Звану, но малочисленное население вообще настолько было далеко от общей цивилизации, что даже ближе подходило к первобытнообщинному.

Но для них такой казус не был помехой. Даже наоборот. В общении с населением они не нуждались. Войэр сильно поразился их минимальному животному запросу. В таком случае, зачем вообще необходимо устраивать эту кошмарную акцию устрашения. Напугать, чтобы разозлить? Разве можно такую огромную с прогрессирующим развитием планету долго держать в страхе? До ужаса перепугать, принудить к временному послушанию, чтобы потом получить смертельный отпор. А иного невозможно даже предугадать. Оно очевидно. Любое разумное существо рано или поздно взбунтуется и укусит, как бы не было страшно.

Но говорить с ними на эту тему не имело смысла. Сменить их вектор мышления не имело вероятности осуществления. Пусть купаются в эйфории предстоящих побед. А Войэр будет им потыкать, помогать ускорению осуществления задумок, а сам неуклонно следовать своему плану. Эти отморозки неспособные для переговоров. Война, объявленная миру, уже началась. Притом, как считает Войэр, противников в ней две стороны: экипаж во главе с Полтом и с другой стороны сам Войэр. Жителей планеты он практически не считал, разве только своего киборга и его маленькую, но очень милую помощницу.

Полт, сняв на окраине города комнату рядом с заводом у одиноких стариков, приступил к подготовке акции устрашения. Крош сетовал, что лучше было бы снять ближе к центру города, но Полт категорично возражал против подсказок.

— Какая разница до эффективности! Тебя сильно волнует ландшафт после взрыва и его результативность? Он сильно мал для такой мощности. В любом случае от самого города ничего не останется. Если быть точным, то кучка пыли. А мне весьма удобно с работой, и времени на разъезды не трачу попусту. Прогуливать смены здесь непозволительно. Так что, работаю по-стахановски.

— Как? — удивился Гали.

— У них хороший труд так называется. В том смысле, что быстро и продуктивно.

— Слушай, Полт, а ты там уже и специальность освоил, и усталость после работы чувствуешь? — смеясь, спрашивал Крош. — Интересно все-таки, как в двух лицах существовать!

— И устаю, и жрать хочется к обеду. У них работа с обедом. Сменой называется. У меня двухсменная работа.

— Две смены подряд?

— Нет, бездарь! Понедельно. Одну неделю с утра хожу на работу, а потом после обеда.

— Так на кой жрать два раза в обед.

— Все, хватит, вам никак не понять на пальцах. Там поживете, может, сами захотите на завод.

— Дудки, на работу мы не пойдем. Мы теперь до конца жизни отдыхать будем.

— Так и не лезьте с глупыми вопросами. Мне и без вас хлопот хватает. Но отдыхать, желание возникает. Поразительная вещь, эта игла, Войэр. Я иногда начинаю настолько входить в роль жителя той планеты, что порой пугаюсь самого себя за эти планы. Скажи, Войэр, а ты не в курсе, как твоя игла будет существовать без меня. Я, точнее мой киборг, слегка волнуется за будущее. Страшновато.

— Туловище превратится в зомбированного безмозглого робота. Тупоголовый и ограниченный, — смело соврал Войэр, понимая, что проверять некому, а сам он толком и не знает, поскольку с живыми существами испытания не проводились.

— Это твое мнение, или вы практиковались на ком-нибудь? — подозрительно спросил Гали.

— Частично, — продолжал врать Войэр. — Больше на стендах. Но стоило отключить оригинал от киборга, как тот моментально превращался в бессмысленную кучку материала. Мусор.

В эйфории бешеной подготовки к испытанию никто не заострял внимания на эту полемику и вранье Войэра. Хотя при детальном опросе его можно было легко разоблачить. Он и сам не понимал, зачем на ходу так открыто врать, но его уже бесило само присутствие их на борту таких живых и довольных. Все были стопроцентно уверены в победе и успехе, что их уже не волновали мелочные вопросы, не имеющие в дальнейшей жизни смысла. Никакой им разницы нет до состояния и чувств киборга после отключения от связи с Полтом.

Они уже предвкушали торги с политиками планеты и готовились к посадке на цветущем острове посреди океана. Казалось, что после попадания на остров, начнется совершенно иная жизнь. Романтическая, прекрасная, настоящая. И однажды Полт и Войэр доложили о готовности к первому приему сигнала гравитационной пушки.

— После включения ловушки, — советовал Войэр, — уезжаешь километров за триста. Не будем на всякий случай рисковать. Готовность установишь за десять минут до приема волны.

— А не многовато будет? — засомневался Крош. — За такое время можно успеть развернуть антенну на сто восемьдесят градусов. Зачем вообще нужна эта готовность?

— Во-первых, ее некому будет перепрограммировать и менять. Там никого нет, кто бы заинтересовался моим конструированием, — засмеялся Полт искренне м весело. — На всей планете технологией управления ловушкой никто кроме моего киборга не владеет. А он не настолько сошел с ума, чтобы угрожать мне. Самое страшное, что может произойти, так это легкое смещение на миллиметры.

— Чем это опасно? — поинтересовался Муар. — И есть ли вероятность такого смещения.

— Нет. Там просто некому, кроме моих стариков, которые абсолютно за те деньги, что я им плачу, не желают вмешиваться в мои дела. А если и случайно, что исключаю, но допустим, что дед или бабка тронут и подвинут, то на секунды продлят свою жизнь. Но я и от этого застраховался. Закрепил ее к полу. Так что, господа, забросьте все свои сомнения на свалку, и приступаем к операции.

20. КОНТРУДАР

— Саша, а тебе Войэр ничего больше не подсказывает? — спрашивала Анфиска, когда они вдвоем сидели у телевизора и болтали о чем угодно, но только не о его странных снах. Он молчал, а она сгорала от любопытства и требовала ясности, хотя и понимала, что Саша и так сильно откровенен с ней. А если ничего не говорит, то, значит, сейчас ему просто нечего сказать. — Может уже нужно что-то делать, а мы сидим тут и бездельничаем. Спроси сам у него.

Анфиска специально долго не начинала разговор на эту тему, пока мама не вышла из дома. Секреты она умела хранить и никогда никому даже не намекнула о том разговоре, о готовящейся акции инопланетян. Хотя желание просто вскользь высказаться и немного высвободить такую тайну, давящую изнутри, было непомерным. Сама удивлялась своему молчанию. Но Сашин рассказ настолько был призрачным и неестественно ненатуральным, что порою у нее возникали сомнения в его существовании. Было или не было. А вдруг это все ей приснилось, тем более, что Саша вообще перестал говорить на эту тему.

Однако Анфиса видела, что в его душе сумбур и постоянная полемика с кем-то неизвестным. Он чаще стал молчать и уходить в самого себя, словно не замечая присутствия окружающих. Вот и сейчас, когда мама ушла к подружке посплетничать, а она такие выходы часто устраивала, и всегда такие беседы затягивались допоздна, он вновь мысленно покинул эту комнату, удаляясь к своему Войэру. Поэтому Анфиска и решила встряхнуть его и вспомнить о ее присутствии. Если они друзья, то он должен про своих странных инопланетян рассказывать и Анфиске, чтобы и она была в курсе всех перипетий.

— Понимаешь, Анфиска, — неуверенно начал Саша, словно стремился избежать этого разговора, но понимал его острую необходимость. Казалось, что он сильно сожалел о посвящении Анфиски в свою тайну, так как этим подверг свою любимую подружку неоправданному риску. — Я в очень затруднительном положении и раздумье. Открыть то открыл тебе свою тайну, поскольку доверяю и верю тебе полностью, но сложность момента в том, что срочно нуждаюсь в помощнике, а даже представить себе не могу, кому еще можно довериться. И времени совсем уже не осталось. На пределе, а события торопят и требуют ответных действий. Нам пора настала готовить контрудар.

— Саша, так почему бы не рассказать все мне. Я пойму, а может даже, и помочь сумею. Ты уже много доверил мне, чтобы теперь пытаться что-то скрыть. Почему вдруг сейчас засомневался? Разве я давала повод для такого недоверия? — Анфиска выжидающе смотрела Саше в глаза и требовала смелей поведать проблемы, поделиться с ней своими сомнениями, чтобы решать их совместно.

— Постараюсь разъяснить. Они уже подготовили ловушку. Ну, я так думаю, что ты хорошо помнишь про ту акцию устрашения, методом уничтожения нескольких городов.

— Саша, я пока склерозом не страдаю. Ты мне, как маленькой, не разжевывай. Разве можно было хоть буковку подзабыть из твоей рассказанной страшилки.

— Хорошо, прости, очень многого навалилось враз. Я даже сообразить не в состоянии и понять, как это у них получилось, но начать они решили именно с нашего любимого города Витебска. Представляешь — первым в их списке оказались мы.

— Какой кошмар! — испуганно воскликнула Анфиса, закрывая от страха лицо руками. — А та нашел уже того второго, который выжил после иглы и готовит эту ловушку?

— Да, он живет и работает в нашем городе. Вот этого я никак не ожидал. Понимаешь, когда нужно было спасать тебе неизвестный и, вроде бы, чужой незнакомый город с незнакомыми тебе людьми, то все казалось мало ужасным и простым развлечением. Но ведь я прожил в нем всю свою жизнь, и у меня здесь масса знакомых, известных мне людей. Здесь мама, сюда от пьяного кошмара я привез тебя. И теперь у меня многократное желание победить их, но и страх перед неудачей из-за того, что спасать придется моих любимых.

— Саша, — Анфиска неожиданно стала таинственной и одухотворенной, словно мысль ее посетила судьбоносная и очень главная. — Я поняла, почему так случилось.

— Серьезно? — удивился Саша, как вопросом, так и внезапной переменой в настроении своей сестрички. — Ты хочешь сказать, что здесь оказалась намного умней и рассудительней?

— Саша, не нужно никаких инсинуаций. Но я, как женщина, намного интуитивней мужчин. Могу раньше тебя сердцем почувствовать истину, что ты проглядел.

— Я весь во внимании, — уже развеселившийся и с улучшенным настроением просил Саша. — Ты откуда таких умных слов набралась, Анфиска, что даже слушать удивительно.

— Он так специально сделал, чтобы облегчить тебе работу. Согласись, что в чужом городе ты бы был меньше защищен и беспомощен. А тут все-таки родные стены.

Саша неожиданно весело расхохотался. Маленькая девочка оказалась разумней и дальновидней пилота гражданской авиации. Ох, не зря гласит народная мудрость о тупости пилота, как о его главном летном качестве в работе.

— Я полностью с тобой хочу согласиться, но, как же сам не сумел сообразить такое очевидное и вероятное? Спасибо, сестренка, что подсказала старому больному дураку.

— Ты еще очень даже молодой и здоровый. Не нужно на себя наговаривать.

— И все равно, ты моложе и умней.

— Так делись скорее, пока у нас время есть. Мы вместе с тобой много чего умного навыдумываем.

— Понимаешь, сестренка, эти гады подстраховались и закрепили ловушку к полу, чтобы обезопасить ее от случайных перемещений. Сейчас я попробую тебе объяснить, насколько сам понимаю и сумею. Ну, устройство и конструкцию я и сам не знаю, но и не обязательно нам это знать. Однако по первоначальному плану Полт должен был собрать антенну-ловушку в съемной квартире, подготовить ее к работе и просто включить. А он недалеко от радиозавода снял комнатку у одних пенсионеров. И вот сборка завершена, ловушку он установил. Ведь ее достаточно просто собрать из различных деталей и установить в комнате на полу. А этот Полт по подсказке своих товарищей решился закрепить ее на каркасе, а каркас прикрутить к полу. Видите ли, а вдруг кто-нибудь без его ведома, пока он после включения будет сбегать из города, задумает в ней чего-нибудь заменить или переместить ее саму. Ведь кроме стариков никого в доме нет, да и те стараются угождать такому замечательному жильцу.

— Он мог прознать что-нибудь про Войэра, или не совсем довериться ему, так?

— Нет, он ему верит, но словно почувствовал на Земле соперника, способного противостоять его планам. И времени оставил совсем чуть-чуть на перепрограммирование — десять минут. За это время ее нужно освободить от креплений, развернуть на сто восемьдесят градусов и опять установить. Понимаешь, мне Войэр через Полта подсказывает, что это вполне возможно и совсем не сложно, но просто в эти мгновения необходим помощник, чтобы рядом кто-то стоял и немножко помогал хотя бы поддерживать. Одному такое ужасно сложно, если вообще невозможно. Я могу во время не уложиться. А если не успею хотя бы на пару секунд, то наш родной Витебск превратится в кучу пепла или пыли, как там у них бывает. Этого никак нельзя допускать.

— Но тогда они захватят нашу Землю и превратят всех жителей в рабов, чтобы работали на них? — перепугано спросила Анфиска. — Саша, это очень ужасно и страшно. А разве я не сумею тебе помочь? Ты ведь сам говоришь, что помощнику всего-то и нужно поддержать, что-то подержать или немного помочь подвинуть.

— Нет, Анфиска, — Саша категорично покачал головой. — Тебе я уготовил иную роль. Ты выступишь, как мой посланник, если мне не удастся остановить их.

— А как это? — спросила она, уже с любопытством.

— Я тебе поручу передать письмо. Оно уже написано, и в нем подробные инструкции по дальнейшему поведению руководителей государств. Пока не могу понять, кому это лучше и удобней, но считаю, что передашь любому начальнику. Хотя бы и в милиции.

— Саша, а зачем мне передавать это письмо? Ты сам разве не сможешь это сделать? — голос Анфисы дрожал. Она смутно начинала догадываться о причине своей миссии. — Ты хочешь сказать, что можешь умереть? Саша, но я без тебя не хочу жить.

— Не смей так говорить, Анфиска! — не на шутку рассердился Саша, но от таких слов у него самого защипало в глазах. — Глупости все это. Ты возьмешь нашу маму, и вместе покинете город. В Борисове мамина двоюродная сестра живет. Вот туда вы и поедете. А если я вдруг по какой-либо причине не успею, то вы уедете в Минск и там уже передадите письмо. Об этом вы сразу поймете. Ну, Витебска уже не будет. Только в Минске не задерживайтесь — он следующий.

Анфиска, ошарашенная от услышанного, сидела, молча и категорично качала головой. Ей абсолютно не хотелось воспринимать сказанные Сашей слова за правду, такую возможность она заранее отрицала и не желала даже слушать. В кои века она вдруг таким волшебным способом приобрела семью, любимых людей, и теперь вот так просто и легко она не желала их терять. Она не хотела в этом мире жить без Саши, вновь оставаться одной, снова страдать.

— Понимаешь, Анфиска. Я в том письме подробно все происходящее описал. И про планы захватчиков. Они никогда и не поверили бы, но после уничтожения Витебска им придется согласиться с действительностью. А самое главное, так это я описываю инструкции по уничтожению захватчиков. Их нельзя трогать до тех пор, пока они не выступят с ультиматумом. И сразу же безоговорочно срочно соглашаться со всеми их условиями. А после посадки корабля на Землю атаковать всеми имеющимися на Земле средствами и уничтожать. На Земле они станут намного слабее и маломощными. Эти уроды, как их называет Войэр, и в самом деле не понимают, чего творят, но они жаждут смерти, страха и рабства, чтобы все подчинились их воле. Но совсем не могут воспринять того факта, что таким путем ведут самих себя к собственной гибели. Страшен лишь тот факт, что перед собственной смертью они сотрут с лица Земли несколько городов с миллионами жителей. Ни в чем неповинных.

— Саша, а почему тогда нельзя его арестовать или просто убить, если он так опасен.

— Нельзя Полта даже пугать и намекать ему, что он разоблачен. Тогда беды будет многократно больше. Когда поймут, что про них знают правду, они просто отключатся от киборга и атакуют планету из космоса. У них мало зарядов в пушке, но и их достаточно, чтобы натворить пожарищ на планете в сотни раз ужасней, чем этими ловушками. Мне даже представить страшно. Поэтому я и хочу тебя с мамой отправить в Борисов, а самому попытаться ликвидировать угрозу из космоса с первого захода. Я обязательно найду в ближайшее время себе помощника.

— Сашенька, миленький, но ты же и сам понимаешь, что это практически невозможно, — расплакалась Анфиска, повисая у него на шее. — Этого помощника не просто нужно найти, но еще убедить и уговорить, рискуя собственной жизнью, остаться с тобой. Только единственный человек, который всегда и всюду согласится быть с тобой рядом, так это я. Я единственная, кто сможет тебе помочь, тем более, что сам говорил — там дел мизер. А если что, так ведь совсем больно и не будет. Мы останемся вместе навсегда, а я так хочу всю жизнь лишь с тобой.

Саша крепко прижал к себе Анфиску и стиснул от отчаяния зубы. Черт, как она права, кому он сейчас будет впаривать эту сумасшедшую белиберду. Прямой путь в психушку, а оттуда он уже никому помочь не сумеет. Она права, но как осмелиться рискнуть этим любимым ребенком, которому обещал счастья, а привел к смерти.

— Господи, Анфиска, что ты со мной делаешь! Я не могу и не имею морального права брать тебя с собой, но и без тебя не сумею справиться с этой проклятой ловушкой.

— Вот и все, — вытирая слезы, уже улыбалась Анфиска. — Вои и порешили. И ни о чем не думай таком плохом. У нас все обязательно получится. Мы с тобой не одиноки — нам помогает Войэр. А уж он-то знает, что делает, и не стал бы подсказывать, если бы сам не уверен был в успехе. Он обязательно по-другому подсказал бы.

— Как ты права, Анфиска! Ну, ничего. Ты меня уговорила, но зато теперь я буду во стократ уверенней в себя, так как буду лично защищать тебя, зная, что смерть угрожает лично моей самой любимой девочке на свете, моей младшей сестренке.

Мама, когда вернулась от подружки, на несколько секунд застыла, пораженная такой внезапной переменой детей. Она никак не могла понять этого состояния и его причину. Иль чего натворили, или сговорились тайно и скрытно на нечто неординарное. Но их лица настолько были загадочными и одухотворенными, что она даже сразу и не осмелилась поинтересоваться причиной такой метаморфозы. Когда уходила, то все было в норме. Чего же успело приключиться?

— Мама, мы потом тебе обо всем с подробностями расскажем, — опередил ее вопросы Саша. — А пока еще сами не придумали оправдание своим деяниям.

Мама еще сделала одну попытку задать пару вопросов, но Анфиска так загадочно подмигнула и убежала в спальню, что она передумала и махнула на них рукой.

— Подумаешь, секретчики выискались, ну и ладно, не больно-то и хотелось, — мама хотела обидеться, но передумала.

Она ведь тоже два часа с подружкой шепталась, делились друг с другом своими женскими тайнами и секретами. И даже не планировала ни с кем, потом делиться этими разговорами. Так чем они виноваты. У детей тоже бывают какие-то между собой дела, про которые мамам знать не обязательно. Главное, что мирно дружат и ее любят.

Саша вошел в спальню к Анфисе и, склонившись над кроватью, прошептал ей на ушко:

— Мы маме потом обязательно все расскажем. В последний день, даже миг, чтобы не оставлять ей время на раздумье и прочие размышления. А пока молчим и сами готовимся к своей секретной миссии. Я так думаю, что она обидится, но простит.

— Давай название придумаем нашей операции, чтобы все по настоящему получилось, как в кино! — восторженно воскликнула Анфиска, уже полностью с головой вовлеченная в эту смертельно опасную игру.

Она воспринимала эту войну с инопланетянами, как веселую и опасную, но кошмарно интересную забаву. Ей такое развлечение казалось увлекательным приключением, о котором потом она с удовольствием расскажет своим подружкам во дворе и одноклассникам в школе. Короткая, но скверная жизнь с пьяными и противными родными оставила мало хороших воспоминаний. Теперь она с радостью и жадно жила с Сашей и мамой, стараясь наверстать упущенное детство. И страх потерять Сашу перевешивал все иные опасности.

Но Саша и не старался ее переубеждать и запугивать всякими кошмарами в случае неудачи и опоздания с разворачиванием ловушки. Зачем и кому нужны такие излишние страхи. Если и придется погибнуть, так с шуткой-прибауткой на устах, словно в разгар праздника все быстро некто выключит свет. Можно подумать, что смертельно перепуганный ребенок легче воспримет смерть. А в игре и забаве они сумеют запросто без особой спешки справиться с совсем несложной задачей.

Как утверждает Войэр, Полт из-за собственной лени и понимания полной своей безнаказанности, вовсе не собирается намертво крепить эту ловушку к полу. Он всего лишь подстраховывается от непредсказуемых случайностей. Единственное неудобство и сложность во времени. Сигнал от ловушки прекратит поступать на корабль за десять минут до выстрела. Это говорил Войэр. А причина в этой временной необходимости Саше была неведома. Это их космические технологии, пока неясные и недоступные высокому человеческому разуму.

О чем тогда можно говорить с Сашей с его летным образованием. Здесь фигурируют физика с математикой, про которые Саша уже много чего позабыл, а вспоминать пока вроде и незачем было. Однако, несмотря на неясности и недопонимание самой сущности процесса, Саша за эти десять минут обязан открутить восемь болтов — четыре от пола и столько же от каркаса. Затем развернуть ловушку на сто восемьдесят градусов и, если останется время, отскочить на безопасное место. Поскольку удар обещается быть настолько сильным, что здание вряд ли уцелеет. Разрушение полное Войэр не гарантирует, но частичное допускает.

Но в любом случае Анфиску Саша успеет отослать подальше в безопасную зону. Причину и повод для этого отыщется. Ведь ему она нужна лишь в первые минуты отсоединения и разворота самой антенны, а сами улавливатели осилит самостоятельно. На месте уточнит, что и как. Страшно хотелось бы спасти побольше людей, эвакуировать хотя бы детей, но это практически невозможно и очень рискованно. Никакой гласности до уничтожения врага допустить нельзя. Спасибо Полту, что время для выстрела он выбрал настолько удачное, что и по заказу так не получилось бы. В это время в доме кроме стариков и больных никого не будет. Все трудоспособное и школьное население вместе с детсадовским будет на своих предприятиях и за школьными партами.

Такое известие немного успокаивало и радовало. Невозможно в такой кровопролитной войне абсолютно без жертв. А если с минимальными, так все делается ради спасения миллионов. И если случится эта беда с разрушением и гибелью единиц, то Саша погибнет вместе с ними, и его совесть чиста. Они вместе умрут ради спокойного существования всей земной человеческой цивилизации.

— Позови маму, — попросил Саша Анфиску утром за завтраком перед уходом в школу.

— А мы сегодня в школу не пойдем? — напряженно и немного испуганно спросила она.

— Нет. Сегодня мы с тобой идем туда, — неопределенно, но серьезно и строго сказал Саша.

Анфиска, втянув голову в плечи, как сомнамбула вышла из кухни в мамину спальню, и уже пришла с мамой, которая не успела довести свою прическу до логического конца, поскольку ребенок так требовательно и настойчиво просил оторваться от зеркала и немедленно идти следом за ней для ответственного разговора.

— Что за спешка, Саша, время совсем не ждет, или случилось нечто неординарное, требующее моего немедленного вмешательства? — полушутя спросила мама. Но тут она в прихожей увидала два огромных надутых чемодана, готовые к длительному путешествию. — Вы куда-то собрались без предупреждения? Это еще что за тайны Мадридского двора, требующие таких незамедлительных и скрытных действий? Или, как мне показалось, это вы меня из квартиры выставляете? — уже со смехом, но слегка напряженным, проговорила она.

— Ты, мамочка, как обычно, немного права. Только не совсем, а частично. Никто тебя не выставляет, а вежливо и требовательно приглашает. Но еще с нашей помощью ты соберешь все документы, деньги и самое необходимое, а затем поедешь в Борисов к тете Кате. Она страшно соскучилась по тебе, вот ты и навестишь родню. Родные люди, так близко живете друг от друга, а даже в году пару дней не отыщите для встреч. Как-никак, а двоюродные сестры.

Мама от неожиданности приземлилась на один из подготовленных к отъезду чемоданов.

— Мама, не рассиживайся, времени у нас в обрез. Внизу тебя ждет такси. Я уже уплатил ему дорогу на весь день и туда, и обратно, а так же и ожидание. Тете Кате я еще вчера позвонил поздно вечером, когда вы уже спали, так что, она с нетерпением поджидает тебя в гости. Пару часиков поболтаешь с ней о том, о сём, а к вечеру на этой же машине вернешься обратно и накормишь нас ужином.

— Да никуда я не поеду, выдумали тоже! — сквозь слезы и обиды воскликнула мама. — Ну-ка признавайтесь немедленно, чего удумали, иначе устрою сейчас сидячую забастовку. Я и так, молча, который день за вами наблюдаю, да все дожидаюсь, когда удостоите меня и отважитесь поделиться своими секретами. Спасибо, дождалась, что меня вообще из дома выгоняют. Никуда не поеду, пока не признаетесь, чего затеваете в мое отсутствие, что даже я помехой стала. Деточки, миленькие! — мама уже жалостливо умоляла, понимая их неприступность. — Ну, поделитесь со своей мамочкой, случилось чего? Так неужели я не пойму вас? До сих пор отлично понимала и разделяла все ваши трудности.

Анфиска строго посмотрела на Сашу и пожала плечами, словно укоряла себя за эту сцену.

— Саша, надо все-таки рассказать всю правду, иначе она останется на этом чемодане и помешает нам. Мама у нас одна, а мы вроде не совсем честно поступаем по отношению к ней, скрывая и утаивая от нее свои дела и замыслы.

— Ладно, девочки, уговорили! — нехотя и недовольно согласился Саша с требованием своих женщин. — Беги, Анфиска, вниз и передай таксисту, что выезжаем через час. Ему все равно, где и как стоять. Я ему за весь день уплатил.

Когда Анфиска вернулась назад, Саша пригласил всех в зал на диван, а сам уселся в свое любимое кресло напротив женщин, чтобы говорить в глаза и видеть их реакцию.

— Мама, только предупреждаю, что рассказ мой больше похож на бред сумасшедшего с примесью все невероятной белибердой. Однако никаких твоих претензий я принимать не собираюсь, и в любом случае ты ровно через час покинешь родные пенаты, уносясь в далекий город к своей любимой сестре. А так же выполнишь все наши наставления и поручения, коими мы сейчас перегрузим тебя. И, умоляем, никаких страхов, ужасов и ахов загодя и беспричинно. Мы с Анфиской торжественно и клятвенно тебя заверяем, что вечером с громаднейшим аппетитом, после встречи по всей форме целыми и невредимыми, схаваем весь твой, приготовленный лично тобою в нашем присутствии, ужин. Вот.

Мама, все еще недоверчиво бросая косые взгляды на детей, уже согласно кивала головой, требуя быстрей наконец-то вводить ее в курс своих секретов. Саша внял ее желаниям, и без особых подробностей и мелких описаний, поведал вкратце ту же историю про инопланетян и их кровожадные намерения, что и несколько дней назад рассказывал Анфисе. Только немного смягчил ее и обезопасил, превратив акцию устрашения со стороны пришельцев и спасение от них, как в легкую безопасную увеселительную прогулку.

Однако мама, несмотря на Сашины попытки показать все в оптимистических тонах, была в шокирующем ужасе. Она первые секунды даже не смогла и вопросы задавать, настолько разволновало и напугало ее это повествование.

— И вы выпроваживаете меня, чтобы я вам не мешала осуществлять спасение мира от этих монстров? — охрипшим от волнения голосом наконец-то проговорила она. — Столько дней скрывали, скрытничали, шептались, сами готовились, чтобы в последние секунды меня вон из дома, а сами, словно Гастелло или Матросов на амбразуру? И как только вам не стыдно за все эти тайны! Я же вам самая родная и единственная мама, а они даже довериться не посчитали нужным.

Саша и Анфиска с двух сторон прижались к маме и жалобно просили прощения.

— Ты не обижайся, мамочка, мы очень любим тебя, но я даже представить себе не мог, что в эту чушь даже поверить можно, — касаясь пальчиком маминой щеки, просил Саша. — Я и сейчас не был уверен, что ты воспримешь мою болтовню.

— Саша, — мама уже смягчила тон и немного успокоилась, но голос все еще дрожал. — Ты зачем на смерть берешь ребенка, а меня, маму, даже не спросил? Ведь для нее жизнь важнее и нужнее нашей. А не лучше было бы нам с тобой?

— Нет! — резко вскрикнула Анфиска, вскакивая с дивана. — Я не буду жить без вас, и не хочу остаться одной. У меня сейчас в моей жизни самая любимая и лучшая семья, и я не собираюсь ее терять. Куда мне одной потом деваться?

— А я? — мама вновь полила из двух глаз ручейки. — Мне-то как потом без вас?

— Девочки, милые, да помолчите вы! — уже сердито и строго прикрикнул Саша на рыдающих и ругающихся женщин за право первой отдать свою жизнь в борьбе с инопланетянами. — Мы вовсе не собираемся погибать. Я тебе торжественно клянусь, что мы с Анфиской обязательно исполним эту легкую детскую задачку, а ты, как и планируем, вечером напоишь и накормишь своих деток.

— Да? — недоверчиво спросила мама. — А чего же ты тогда так настойчиво выпроваживаешь меня, если все так мило и беспечно? Лапшу на уши вешаешь?

— Мама, это все на всякий пожарный случай. А вдруг, что-нибудь заладится не так, а если мы где-то проколемся или задержимся. Да мало ли чего? Но это ведь кошмарно маленький процент неуспеха. Вот для такого процента мы и посылаем тебя с письмом для властей. Но встретишься и передашь его лишь в самом крайнем случае, когда поймешь наш провал. Но еще раз повторюсь, что нет у нас иного выхода. Поверь мне и доверься, все будет очень хорошо.

— Мама, — добавила Анфиска. — Мы совсем там будем не одиноки. С нами Войэр. Он обязательно подскажет.

И все же в последний момент мама разревелась, пригласив в свой хор и Анфиску. Поэтому Саше пришлось в спешке уговаривать на срочное прекращение рыданий, а маме вместе с чемоданами покинуть пределы родного города.

Такси медленно выезжало со двора, а мама, испуганными прощальными глазами, до самого поворота смотрела на детей и мысленно прощалась с ними. Как же им, таким маленьким и беспомощным, справиться с таким сильным инопланетным коварным врагом, способным уничтожать не только города, но и целые планеты. Почему-то она сразу поверила в эту странную историю, рассказанную сыном, но никак не могла убедить себя, что они успешно справятся, и обязательно вечером она увидит их целыми и невредимыми, как и сам родной ее город Витебск, в котором прожита вся жизнь с самого рождения.

А Саша с Анфисой, взяв чемоданчик с максимумом возможных и нужных инструментов, пошли к этой судьбоносной кирпичной девятиэтажке, чтобы, выждав определенное время, приступить к осуществлению своего плана по спасению мира от злых и ужасных монстров, прибывших из далекого мира.

— Саша, а этот Полт разве хоть капельку не останется тем, кем был до этого, пока в него не выстрелили иглой? — спросила Анфиса уже на лавочке во дворе этого дома, из которого должен вот-вот с минуты на минуту выйти этот самый Полт.

— Почти. В нем практически ничего не осталось от прежнего. Лишь внешняя оболочка. Все его мышление подчинилось Полту и, скорее всего, вряд ли вернется после отключения. А вот что случиться после смерти Полта, то я даже не знаю.

— Ну, почему такое будет? Ты же, как был Сашей, так им и остался. Совсем-совсем не поменялся. Только где-то там далеко сидит Войэр и подсказывает немножко, как и что делать, когда тебе трудно, и сам не знаешь, что делать.

— Ты, Анфиска, совсем не знала меня до этой иглы. Мне самому даже немножко кажется, что я слегка изменился. Вот еще только не совсем понял, как и что, но нечто иное во мне появилось. Кажется, что думать разумней научился, обдуманней.

— А тот тогда совсем пропал из своего тела? Как страшно, словно умер наполовину. Ты не боишься Войэра? А вдруг и он захочет выселить тебя из тела, а сам полностью занять все пространство? Ведь стоит только захотеть ему, как запросто сделает.

— Нет, Войэр хороший, не злой и не убийца, как эти. Он не успел заразиться кометным ядом, поэтому и остался человеком своей цивилизации. А их воспитывают в человеколюбии и самопожертвовании ради себя подобных. И эти были такими до катастрофы, поэтому осуждать мы их с Полтом не будем. С ними сотворил такую метаморфозу злой дым. Мы ведь не из мести, а просто хотим спасти от гибели и рабства нашу любимую Землю. Это вынуждает нас к убийству.

Саша почувствовал, как Анфиска крепко сжала ему руку. А сама немного дрожала, как от холода и от сильного волнения. Она ведь еще совсем маленький ребенок, чтобы вот так хладнокровно идти в бой даже на злостного врага.

— Я понял, Анфиска, почему Войэр совсем не вмешивается в мои действия. Он не зря отключился от меня, так как все решили, что я после имплантации иглы умер. И он спасал меня от смерти. А когда я выжил, то стал слышать Войэра через ретранслятор, которым и служил для нас двоих Полт. И специально потерял мою иглу, чтобы общаться без помех и излишних подозрений своих товарищей. Нам просто кажется, что мы до чего-то додумались, а, в самом деле, действуем строго по его инструкции. Поэтому, милая Анфиска, можно смело ничего не бояться. Войэр все продумал и рассчитал. И его дальнейшая жизнь зависит от нашей. Мы с тобой успешно справимся и никогда не умрем. А Полт умрет, потому что за него сейчас думает тот злой и плохой дядька.

— Саша, а кем был этот человек, которого сменил Полт? У него ведь была семья, дети, мама с папой.

— Григорий Вихров. Инженер по технике безопасности на маленьком заводике в Невеле. Городок такой есть недалеко от Витебска. Жил втроем с мамой и папой. Но после имплантации иглы и ее распада они его полностью изолировали. Теперь его телом полноправно и всевластно руководит Полт, который находится на космическом корабле. Но под контролем всей команды. Поэтому, самостоятельно ни одного лишнего движения не выполнит. Это облегчает действия Войэра. Он информирован о любой мысли и жесте Полта. А, стало быть, мы тоже контролируем своего противника. А от Вихрова, мне так кажется, ничего уже не осталось. Сгинул в никуда. Поэтому воюем мы только с сами Полтом.

— А вдруг после смерти настоящего Полта Григорий вернется в свое тело назад? Он вспомнит, что с ним было.

— Ой, Анфиска, какие сложные вопросы задаешь ты мне! Я ведь даже не знаю, куда после взрыва денется мой Войэр. Ведь его частички сидят во мне, хотя пока я ничего не ощущаю. Но подчиняюсь же всем командам, и советы выслушиваю. Стало быть, присутствует он. А вот о дальнейшей судьбе не догадываюсь.

Когда из подъезда вышел угрюмый и хмурый человек лет сорока с маленьким дипломатом в левой руке, Анфиса испуганно напряглась и впилась двумя руками в Сашино плечо, словно пыталась этим жестом избавиться от страхов и волнений. Все происходящее до сих пор казалось нереальным и слегка рискованной игрой. Теперь же настоящее требовало и звало в опасность и неизвестность.

— Спокойно, моя девочка, все у нас под контролем. Пусть этот плохой дяденька далеко уедет, чтобы мы могли без опаски и излишних рисков закончить его работу, — стараясь подбодрить, но сам весь, дрожа от напряжения, прошептал Саша в полушутливом тоне, больше успокаивая и настраивая себя на успокоение и хладнокровие. — Мы ведь с тобой никого и ничего не боимся.

— Страшно, — в самое ухо сказала Анфиска, немного заикаясь и заглатывая слюну, которой и без того не хватало в пересохшем горле. — А вдруг у нас не получится?

— Почему? Еще как даже получится. Так получится, что сами сильно удивимся и потом не нарадуемся, что какие мы были замечательные. Всегда помни, что вечером нас за ужином ждет мама. Мы не имеем никакого права ее обманывать. Это будет ужасно нечестно, так как обещания необходимо выполнять.

Они знали, что Полт уже никогда сюда не вернется, поскольку, во-первых, автомобиль уже на всех парах несет его в сторону Минска, а во-вторых, на космическом корабле настоящий Полт и его товарищи приступили к завершающей стадии акции устрашения, и уже обратного действия этот процесс не имеет. Вот почему Саша и Анфиска смело и без оглядки вошли в подъезд и позвонили в дверной звонок. Они так же знали, что в квартире остались лишь хозяева: старик со старухой.

Что-то долго объяснять и подробно им рассказывать времени уже не оставалось, поэтому Саша и предложил такой не совсем гуманный способ их нейтрализации, как усыпление и оставление в беспомощном состоянии на сам момент взрыва. Тем более, уверенности в том, что в этом доме даже при удачном исходе операции, кто-нибудь останется в живых, нет. Даже Войэр странно намекает на неизбежность жертв. А выгонять всех из дома небезопасно и бесполезно.

Не поймут, далеко пошлют, поднимут шум и помешают спокойно выполнять свою сверхважную и точную работу. Вот для того и взял Саша с собой большую литровую бутылку крепленого вина. Он уже был проинформирован о склонности стариков к потреблению алкоголя, поэтому и посчитал такой способ единственным тихим и надежным, чтобы изолировать их от чрезмерного любопытства. Мама иногда пользовалась снотворными или успокаивающими препаратами. Поэтому Саша сумел незаметно вскрыть пробку и добавить в вино приличную дозу препарата. Уснуть должны крепко и безопасно.

— Здравствуйте! — радостно с порога крикнула Анфиска старику, открывшему им на звонок дверь. Даже Саша удивился, как быстро и незаметно она спрятала свои страхи, преобразившись в счастливую гостью. — А мы к дяде Грише. Мы его племянники из Невеля. Он ничего про нас не говорил? Он писал про вас, что живет с вами, приглашал в гости, вот мы и приехали. Мы ненадолго, скоро уедем домой. Вот немного пару дней по магазинам побегаем, всего накупим, и сразу на автобус. Правда, Саша? — быстро тараторила заученный текст девочка и, не дожидаясь персонального приглашения, слегка отстраняя хозяев, вошла в квартиру, освобождая тем самым свободный проход для Саши.

— Ой, а его нет сейчас! — поторопилась проинформировать старуха. — Он сказал, что отлучится по делам, хотя сегодня должен в вечернюю смену. Вроде, как на работу вызвали. Он там какой-то начальник, что часто вызывают из дома.

— А вы не будете возражать, если мы подождем его, а то мы впервые в Витебске, и у нас здесь никого нет? — спросил Саша, демонстративно выдвигая вперед авоську с торчащей из нее бутылкой и двумя банками рыбных консервов.

Дед, при виде такого подарка судьбы, а после вчерашнего организм требовал хотя бы глоток, облизнул пересохшие губы и радостно позвал их в свою комнату, подождать родного дядю в их компании, надеясь, что гость не будет далеко прятать эту ценную авоську и незамедлительно выставит содержимое на стол.

— Вы только подождите его у нас, в нашей комнате, а то он свою на ключ запирает. Меня дедом Федором зовут, а она баба Женя. Ну, а вас как звать, величать?

— Я Анфиска, а братика Сашей зовут, — отвечала за двоих Анфиска, смело проходя в комнату и усаживаясь за стол. — Мы проголодались, Саша, давай перекусим слегка, и деда Федю с бабой Женей угостим. Мы с собой вот в магазине прикупили.

— Конечно, конечно, — засуетилась хозяйка и убежала на кухню, довольная, что ее предположения оправдались, и гости не заставили стариков страдать от вида целого литра вина.

А Саша выставил бутылку и консервы на стол и попросил у хозяина стаканы. Старик не заставил себя долго уговаривать, и Саша уже разливал вино в три стакана.

— Ой, Саша, ты сейчас не пей, а то потом еще с дядей Гришей придется, а потом сильно болеть будешь. Помнишь, как в прошлый раз плохо было? — жалобно просила Анфиска.

— Заботливая, — ласково проворковала баба Женя, но с мужем стаканы опорожнили мгновенно, и с жадностью набросились на консервы, не обращая внимания на гостей. Горело нутро после вчерашней пьянки, вот и не было дела до того, как себя буде чувствовать Саша, и сколько ему еще пить со своим дядькой.

Саша пытался изобразить для стариков легкое сожаление, бросая на сестренку осуждающий взгляд, но быстро сообразил, что их такое стечение обстоятельств лишь радует. Он тяжело вздохнул и быстро налил старикам еще по полному стакану, предлагая выпить за скорейшее возвращение их родного дяди Гриши, про которого они все время помнили, потому и приехали с визитом.

Заснули старики даже быстрей, чем Саша ожидал. И второй стакан не успели до конца допить. Сказалось вчерашнее похмелье и приличная доза снотворного. Он так не говорил Анфиске, но судьбу их уже предрешил, потому сыпал препарата без опаски и без надежды на пробуждение. Пусть, коль погибнут под руинами, так красиво и тихо во сне. Дед, откинув голову на спинку дивана, сразу громко и со свистом захрапел, а бабку Саша еле успел подхватить со стула, чтобы она не грохнулась на пол. Он ее уложил рядом с диваном на ковровую дорожку, подложив под голову старое пальто, висевшее возле двери на гвозде.

— А они не умерли? — настороженно спросила Анфиска, испуганно глядя на стариков.

— Нет, что ты! — успокоил ее Саша. — Слышишь, как храпят громко. Разве мертвые могут свистеть и пыхать? Наоборот, сейчас за все годы отоспятся. С мамой же ничего не случается, когда она пьет эти таблетки. Даже спит крепче и слаще.

— Они старенькие, жалко их обманывать. Проснутся, а нас нет. И дядя Гриша сбежал, и племянники пропали куда-то. Удивятся, а может, не поверят, что мы были. Просто приснились.

— Точно. А если и задумаются, так мы ничего у них не украдем. А про дядю Мишу они не знали ничего, да так и не узнают. Тем более, что и в паспорт к нему не заглядывали.

Саша поискал среди вещей деда какой-нибудь ломик или топорик. Ключей и отверток с пассатижами они прихватили, а вот про дверь с замком не подумали, не учли, что Полт может запереть ее на ключ. Анфиска на кухне нашла топорик для рубки мяса и радостно вручила Саше.

— Вот, смотри! Мяса в доме нет, а топорик есть, как у нас с мамой, правда?

— Молодец! — обрадовался Саша, обнимая и целуя Анфиску. Затем легко подковырнул топориком дверь, с треском ломая замок. За спящих стариков он не беспокоился. Их никакой шум не способен вырвать из сна. А потом здесь мусора будет с избытком.

Входили в эту таинственную судьбоносную комнату со страшным предназначением настороженно и неуверенно, словно здесь их могло ожидать неожиданное препятствие и кошмарный монстр. Конструкцию посреди комнаты трудно было с первого раза назвать антенной в том понятии, какие антенны обычно представляли Саша и Анфиса. Ну, Саша-то в авиации видел их всякие, как по размерам, так и по конфигурациям. Но удивляло в этот момент нечто зловещее и символическое.

Она напоминала и очень схожа была с маленькой, где-то размером метр на метр, как по высоте, так и по ширине с новогодней сосенкой. Вот именно такие пузатые коротышки обычно устанавливают в семьях на Новый Год у них в Туркмении. Елки там трудней достать. Еще с Новогодней красавицей ее сближали большие стальные шары, словно елочные украшения. Вот такой подарок к празднику готовила команда из чужой галактики. Анфиса при виде такой конструкции от удивления рот открыла, и первые секунды не могла ничего сказать.

— Саша, — прошептала она, приходя в сознание. — И эта штука может превратить наш город в кучу пепла?

— Может, раз Войэр говорит. Хорошо бы мне сейчас его подсказку услышать. С этой холерой ведь что-то делать надо, а у меня в голове сплошной туман.

— Ой, Саша, а ты разве не знаешь? — недоверчиво спросила Анфиска, глядя ему в глаза.

— Кажется, знаю, но немного сомневаюсь. Хотя, просто волнуюсь, а сомнений совсем нет. Но нам пока трогать ничего нельзя. По-моему, Войэр предупреждал, что нужно выждать какое-то время, пока эти шары не включатся.

— А как это они будут включаться? Сами, что ли без никакой помощи и выключателя?

— Как только эти шары засветятся, так сразу нам нужно действовать. И не раньше, поскольку тогда сигнал о готовности установки не поступит. Это вызовет подозрения и вернет Полта назад. Нам сейчас торопиться и ошибаться никак нельзя. А вот потом они уже ловушку видеть не будут, и приступят к подготовке к запуску. Так что, у нас есть немного времени, чтобы оглядеться и подготовиться, подобрать нужные ключи и отвертки. Вот эти восемь болтов и шурупы для крестовых отверток. Присядем, Анфиска, и немножко помолчим. Все у нас получится, я уверен, мы справимся. Нам никак нельзя огорчать маму.

— А баба Женя и дед Федор проснуться? С ними ничего не случится? — спросила Анфиска, бросая взгляд в комнату, откуда раздавались мощные аккорды с посвистыванием.

— Не должно. Но и ты все-таки должна понять, Анфиска: они уже старенькие, а мы вовсе не виноваты, что так поступили с ними. Иного выхода у нас просто не было. Поэтому, думать о них не хочется. Спасти и обезопасить мы никого не можем.

Они смолкли и зачарованно смотрели на причудливую предновогоднюю конструкцию. Да, хороший предпраздничный подарок уготовил Полт мирным гражданам в виде большой разноцветной игрушки. Анфиска незаметно пересела к Саше на колени и прижалась к груди, ощущая сильные удары его сердца. Переживает и волнуется, как и она сама. Только непонятно, почему так долго тянется время?

И, когда эти шары вдруг замелькали и стали раскрываться, превращаясь в огромные тарелки, Анфиса невольно залюбовалась необычным зрелищем, словно праздник уже начался. Это явление так же увлекло и Сашу, и оно до него не сразу дошло, что таймер начал обратный отсчет, и с этого мгновения время работает против них. Он спешно снял с колен Анфиску и схватился за инструменты.

— Держи эту елку с обратной стороны и по команде перемещайся по кругу, — крикнул Анфиске Саша и дрожащими руками стал спешно откручивать болты.

Полт, разумеется, вовсе не ждал врага в этом логове, и болты легко поддавались, так как были лишь слегка наживлены. Сложней пришлось с шурупами, но Саша, словно предчувствовал все неувязки и схватил самую мощную отвертку, которой уже легко и бес проблем выкрутил их из половой доски.

— Все, Анфиска, беги, милая, вот фонарик и несись к той лавочке, где мы сидели. Оттуда поморгаешь мне, — первое, что пришло в голову, наговорил Саша, обнимая ребенка, словно прощаясь с ней навсегда, предчувствуя свою погибель в руинах этого дома.

— Саша, снег пошел, ты не увидишь свет. Зачем моргать тогда? — не понимая его намерений, спросила Анфиска, словно предчувствуя попытку Саши избавиться от нее.

— А мне не нужно видеть твой свет, он для антенны нужен, пулей несись, чтобы успеть.

Саша чуть ли не силой выталкивал Анфиску из комнаты, на ходу предупреждая, что все теперь зависит от нее и от ее скорости. И девочка, на ходу набрасывая на плечи зимнее пальто, на скоростях помчалась по ступенькам, понимая ту ответственность, которую возложил он на нее. Хорошо, хоть фонарик оказался в чемоданчике. Саша на всякий случай положил его. Мало ли зачем понадобится, хотя истинное предназначение его не знал до последней секунды. А выпроводить Анфиску таким способом он придумал в последнее мгновение, когда понял, что теперь спокойно и без суеты управляется самостоятельно.

Ведь чертовка больше не нужна здесь, а по-иному уговорить и заставить спастись могло и не получиться. Если дом не выдержит удара волны, то они не выживут в этих руинах. Зачем же ребенку погибать бессмысленно. Но намекать ей об опасности, ни в коем случае нельзя. Упрется, что с места потом не столкнешь. А Саша уже легко доделает все процедуры до конца. Он развернул шары диском кверху, перекрутил конструкцию на сто восемьдесят градусов и отошел к выходу, оставляя дверь открытой, чтобы убедиться в правильности своих действий.

Добежать до Анфиски он вполне мог успеть, но Войэр почему-то подсказывал, чтобы до светового сигнала он не покидал конструкцию, держа ее под присмотром, чтобы проконтролировать последние мгновения, и вмешаться в процесс, если произойдет некий сбой. Он обещает все эти секунды держать его под присмотром и помочь подсказкой. А Саше ничего не оставалось, как довериться ему.

Сам или с подсказкой, но Саша бросил уверенный взгляд в стороны санузла, где, интуиция говорила, можно успеть спрятаться, поскольку в нем наименьшие разрушения бывают при землетрясениях. Легкая вибрация напоминала Саше о его дальнейших действиях, но он упорно не желал покидать место, с которого наблюдал за поведением конструкции, хотя уже отлично понимал, что там наверху из космоса уже произведен залп и ждут результатов. А поскольку Саша до сих пор жив, то и результат будет иным и непредсказуемым.

Он победил. Они победили. Втроем, поскольку все это время с ними был Войэр, который подсказывал, советовал и приказывал. А Саша выполнял его указания вместе с Анфиской. Мы, моя мила девочка, оказались сильней вооруженных до зубов страшных и беспощадных монстров. Они проиграли, потому что желали людям зла. У них не было в любом случае шансов на успех и жизнь.

Заряд, выпущенный гравитационной пушкой, не желает рассеиваться по красивому и родному городу Витебску. Он решил сконцентрироваться в узкий пучок и вернуться в то место, откуда его прислали. И об этом говорили дикие вращения шаров-тарелок, и нарастающий гул, и усиливающая вибрация. Луч ушел в космос, чтобы стереть в пыль посланников далекой галактики.

Саша медленно входил в ванную комнату, уже падая внутри от сильного толчка и теряя сознание с мыслью, что какая скверная смерть настигла его в туалете, в столь непристойном месте для настоящих мужчин. А в последний миг он себя к таковым причислил.

21. РИКОШЕТ

Теряя сознание, Саша неожиданно глазами Войэра увидел ужас и панику в глазах Полта. Настоящего Полта, который не ехал на такси в Минск, а Полта, который нажал кнопку гравитационной пушки и послал смертельную волну в сторону антенны-ловушки. Он вдруг впервые воочию увидел весь экипаж, за исключением самого себя. Войэра Саша не видел, но понял его состояние удовлетворения от проделанной успешно работы. И это заметно было по лицам всего экипажа, которые выражали панику и непонимание. Они тоже испугались, но пока еще не понимали всей трагедии, внезапно и не запланировано свалившейся на них. Их просто пугала реакция Полта после выстрела из пушки. Почему-то следом за восторгом из его уст вырвался хриплый крик страха.

— Это смерть, все пропало, мы погибли! Но почему, кто ошибся, я же собственными руками сам лично правильно и по инструкции установил ее. Неужели сделал наоборот? Нет, тысячу раз нет, здесь не моя вина, я этого не хотел!

— Полт, Полт! — только и успели вскрикнуть Крош, Гали и Муар, пытаясь дотянуться до Полта.

И лишь один Войэр молчал. Немного страшновато было дожидаться желанного рикошета, но он был рад, что Саша выполнил все инструкции и подсказки быстро и точно. И, несмотря на стопроцентную уверенность в успехе, внутри самого себя Войэр до последней секунды немного сомневался, что Саша успеет за такой короткий промежуток времени проделать столь сложную и точную работу. Ведь мизерное отклонение могло послать рикошет мимо корабля. А тогда пришлось бы все повторять. Но это лишь в том случае, если бы выжил Саша.

Нет, и этот случай предусмотрел Войэр. Он не допустил бы сам лично отклонения рикошета, а потому заранее подготовил магнитную установку, которая притянула бы этот поток энергии к себе. Но как же справиться с тем волнением, когда смертоносная волна убивает твое собственное тело. И сейчас этот убийственный рикошет летит с точностью до микрона именно к их кораблю, где уже встретившись с основным зарядом пушки распылит их межгалактический корабль вместе с ними в космосе на высоте около тридцати шести тысяч километров над планетой Земля. И летит этот отраженный удар с такой сумасшедшей скоростью, что времени хватило лишь испугаться и осознать свое поражение.

Неизвестный объект на этой орбите был обнаружен с первых мгновений его появления. Но эту информацию захватили и засекретили военные и правительственные силовые структуры. Советские специалисты подозревали, что его хозяева США, а те наоборот. Поэтому, когда яркая вспышка уничтожила неизвестный объект, обе стороны так и решили, что произошла самоликвидация после выполнения определенного вида разведывательных работ. Или по причине сбоя в системах. Но решали, молча и без эмоций, вычеркнув его из памяти. Да мало ли какие проблемы могли возникнуть у противной стороны.

Анфиска от сильного землетрясения упала с лавки на землю, но испугаться не успела, поскольку сначала ничего не поняла. Но вдруг с ужасом заметила, как трясется и трещит большой кирпичный дом, в котором остался Саша. Она быстро вскочила и хотела бежать в сторону подъезда, откуда, только, что минуты две назад выбежала сама, но новый толчок вновь свалил ее на землю, а потом послышались два мощных взрыва, и из нескольких окон, вместе со стеклами вырвалось пламя. Лопались стекла, трещали кирпичи, рушился дом вместе с ее мечтой.

И тогда Анфиска поняла, как Саша обманул ее с этим глупым фонариком. Зачем и кому нужно было мигать в этой снежной дымке. Он же ее, как простую дурочку провел этим фокусом, а она ему поверила и бросила в беде погибать. Хотелось кричать, звать на помощь, но ноги не слушались, и голос совсем пропал. Из шока ее вывел вой сирены пожарных машин, визг милицейской и трель скорой помощи. Вокруг бегали люди, кричали, шумели, а Анфиска, обессиленная, упала на лавку и беспомощно заскулила. Зачем, за что, почему он ее обманул. Не нужна ей эта никчемная жизнь, если рядом нет Саши.

Он стал смыслом и причиной ее стремлений к жизни, к мечте, ко всему, что могло окружать и радовать. Благодаря нему у нее появилась настоящая семья с мамой, с домом, куда хотелось бежать. Ради него она жила и мечтала, а он взял и бросил ее. Нет, он вовсе не виноват. Получается, что это она бросила его в беспомощном состоянии. Если бы она была рядом, то разве позволила бы ему умереть. Конечно, не разрешила, поскольку тогда и ей незачем было бы жить.

Анфиска лежала на лавке и горько выплакивала свое горе, а вокруг было много людей, которые даже не спрашивали у нее причину такого несчастья. У них своя была беда с огнем, со смертью и болезнями. Пожарные машины уже затушили огонь и вынесли всех раненных. Возможно и почти всех, кто погиб, но тот подъезд, где был Саша, разрушен был больше других, и из него еще никого не выносили, потому что там работает большой кран и много рабочих. Но никто не слушал плача Анфиски. У всех было много работы и суеты.

Мама появилась, когда совсем стемнело. Но в этом дворе было много света от прожекторов и фонарей. И мама сразу увидела Анфиску и бросилась к ней.

— Что случилось, где Саша? — истерично закричала она, приподнимая плачущую девочку с лавки. — Анфиска, скажи, немедленно мне скажи, почему ты плачешь, и что произошло с Сашей. Успокойся и говори, не томи, миленькая.

— Мамочка, миленькая, я не виновата, он обманул меня. Сам дал мне этот дурацкий фонарик и сказал, чтобы я бежала и мигала им. А я поверила ему, что так и надо, а он просто спасал меня. Он сразу знал, что такое случится, а я не знала. Он же совсем ничего не говорил, просто так сказал, что нужно помигать. Мамочка, совсем не нужно было, зачем так было говорить, я хотела остаться с ним.

Мама подхватила ребенка на колени, и теперь они вместе громко оплакивали потерю своего сына и брата. Было горько, больно, но такое случилось безвозвратно. Ничего уже обратно не вернешь, и сына спасти ничем нельзя. И вдруг мама, словно очнулась от этого гипноза и, сильно сжав за плечи Анфиску, приподняла над землей и задала ей ошеломляющий и ошарашивающий вопрос:

— Ты почему считаешь его погибшим? Ты видела, его уже вынесли из этого дома.

— Не знаю, — шепотом и испуганно ответила Анфиска. — Там так сильно взорвалось, посыпалось, а потом загорелось. Страшно было и ужасно. Все гремело и падало, где был Саша.

— А вдруг он не погиб, вдруг сумел выжить? С ним ведь был этот, как его имя?

— Войэр.

— Вот. Он мог помочь и подсказать, как спастись, а мы тут развылись. Анфиска, побежали искать.

И они, как подружки, схватившись за руки, побежали в сторону подъезда, где работали два больших крана, и много толпилось людей. Но им как-то удалось проскочить через эти людские кордоны и попасть в подъезд. Квартира, где Саша с Анфиской колдовали над ловушкой, находилась на третьем этаже, но лестничные марши просели и лежали неправдоподобно на боку. Вид трещин по дому и обломки кирпичей с обвисшими плитами поначалу привел их в отчаяние.

Но надежда не покидала, и они попробовали подняться по смертельно шатающимся маршам. Однако в это время в подъезд вошли какие-то люди и, громко накричав на них, выгнали из подъезда. Им хотелось кричать, ругаться, требовать, чтобы их выслушали, но вдруг Анфиска увидела возле соседнего подъезда, стоящего рядом с автокраном без шапки и пальто, но в порванном свитере Сашу.

— Мама, смотри! — еще не веря в чудо, показала Анфиска на Сашу, с трудом понимая увиденное.

— Сынок! — истерично закричала мама и подбежала к Саше, обессилено падая перед ним на колени.

Мама, молча, обнимала воскресшего сыночка, а Анфиска не могла стронуться с места, поскольку возвращение только что потерянного навсегда и навечно самого любимого братика, окончательно лишило ее сил и возможности двигаться. Радость оказалась сильней горя, отняв последнюю энергию, так нужную и желанную, чтобы мгновенно нестись, как на крыльях, к своему Саше.

— Мама? — и радостно, и удивленно спрашивал Саша, совершенно не понимая ее трагедии. — Ты как оказалась здесь? Ты же должна быть в Борисове у своей сестры. Ну, в том смысле, что не так рано вернуться. А где Анфиска?

— Ты зачем обманул меня? Не нужно было мигать этим глупым фонариком, — Анфиска нашла наконец-то в себе силы и на ватных ногах с трудом подошла к маме с Сашей, обхватив братика за ногу. — Обманщик, я тебе никогда такого не прощу, — сквозь слезы ругала Анфиска своего любимого братика, затем, ухватив его руку, прижала к мокрой щеке, без конца целуя и шепча ласковые слова.

А Саша поднял маму с колен с холодного снега и, обняв сразу двух своих девчонок, повел их домой.

— Мама, ты же обещала покормить нас ужином. Мы с Анфиской здорово проголодались, что съедим кошмарно много. Правда, сестричка. За такую работу можно и поесть.

— Сейчас, мои милые, я скоренько и накормлю вас, и напою, и вина вам обоим налью.

— Ребенка спаивать не позволю, — хитро подмигнул Саша Анфиске. — С нее и сока хватит.

— Я тоже буду вино, — надула губы Анфиска, но сама сияла от счастья и восторга, что ее семья цела и невредима. Теперь она уже никогда не поддастся на такие уловки, и ни за что не покинет своих настоящих и любимых членов семьи.

— Ладно, пару капель можно. В церквях даже младенцам предлагают святое вино, а мы уже из такого возраста давненько вышли. Нальем, можешь не переживать.

— Сашенька, — уже немного успокоившимся голосом спрашивала мама. — Неужели все получилось? Ты прости меня, но не доехала я до сестры. Потом позвоню и придумаю оправдание. Ждет, поди, до сих пор. Но это не столь важно. Не могла я ехать. Постояли немного возле въезда в Борисов, выждала время, и поехали домой. Сама еду и трясусь после твоих рассказов. Тяжело мне было поверить в их реальность, но и не верить я не могла. Ты же не мог просто так ради шутки устроить всю эту кутерьму. Вот и до последнего до боли в глазах всматривалась в горизонт, со страхом ожидая увидеть руины вместо Витебска.

— Значит, поверила, раз вернулась. Ну и хорошо, значит, вместе как-нибудь навестим тетю Катю.

— Обязательно. Я только сейчас поняла, что нельзя терять связь с родными. Все так ненадежно, что потеря секунды может разлучить родных навечно.

— А я тоже хочу познакомиться с тетей Катей. Она теперь и моя родня, как ваша, ведь, правда?

— Правда, моя милая, мы теперь все вместе самые родные. Вот. А как увидала издали трубы ТЭЦ, так и сразу легко на душе стало, радостно, но непонятно, что же могло произойти, в самом деле. А вдруг ничего не получилось ни у вас, ни у них. Что тогда делать? Вот и ехала к этому дому с разными мыслями. А тут Анфиска панику подняла, так у меня самой чуть сердце от горя не остановилось.

— Ну, что же ты, Анфиска, сразу без разбору меня похоронила. Надо бы поначалу на тело посмотреть и убедиться в его неподвижности, а потом уж предположения выдвигать. А я в ванной комнате спрятался. У них санузел совмещенный. Вот потому, наверное, и жив остался. А по башке все равно получил здорово какой-то трубой. Хорошо, хоть не с горячей водой, а то в придачу к шишке еще и ожог добавился бы. Посмотри, какой прирост к мозгам получился, — Саша показал им с правой стороны лба огромную синюю шишку.

— Я обиделась на тебя, — надула губки Анфиска и отвернулась от Саши, но руку сжала еще сильней, чтобы не потерять его во второй раз.

Она совсем мало обиделась, так как только сейчас поняла, как он ее безумно любит, раз ценой своей жизни спасал от смерти свою сестренку. И от такого понимания была безумно счастлива, что вся семья жива и здорова. А шишку на Сашиной голове от какой-то железной трубы они с мамой вылечат. Холодный пятак приложат. А нет, так они Сашу и таким сильно любят. Она совсем не мешает и не портит героический вид, а даже наоборот, еще долго будет напоминать про этот день, когда им обоим пришлось, спасая мир, рисковать головой.

— Саша, а деда Федя и баба Женя умерли? — настороженно спросила Анфиска немного погодя.

— Не знаю, девочки мои. Ничего не знаю. Слышал, что многих в больницу отвезли. А вот, кто жив, а кто погиб, так даже не могу сказать. Но я думаю, что мы и узнавать не будем. Зачем нам с тобой лишние переживания. Ведь мы только что победили Полта и спасли от смерти уйму народу. А это сейчас главнее. Война без жертв не бывает.

Саша с утра отправил своих женщин по служебным и школьным делам и решил малоприметно для окружения и родных, и как бы невзначай, прогуляться к месту катастрофы и прослушать в этом районе сплетни женщин. Хоть и обещал он маме и Анфиске, что им совсем не обязательно знать размеры несчастья и количество погибших и раненных по их, можно и так выразиться, вине, но самого себя обмануть не удалось. Его сильно волновала судьба людей, пострадавших по его личной милости.

Эта старая жестокая скотина Полт словно специально избрала такой огромный дом для своих мерзких целей. Ведь мог же спокойно и беспроблемно устроить свою ловушку в одноэтажном частном доме, которых вокруг навалом было. Окраины любых городов всегда изобилуют частным сектором. Не отличался этим и Витебск. Но Полт выбрал единственную кирпичную девятиэтажку.

Хотя, у него есть два серьезных оправдания: во-первых, хотелось эти дни пожить с максимальным, для этой планеты, комфортом. Зачем обременять себя холодными туалетами и топкой печи. А тут такие удачные старички попались. Да еще сильно пьющие, что только способствовало без помех осуществлять свои замыслы. А во-вторых, какая разница, где размещать эпицентр взрыва. В любом случае в пыль превращаются все дома одинаково и с равным успехом.

— Здравствуйте, бабушки, — Саша подошел к большой группе старушек, столпившихся невдалеке от аварийного дома и шумно обсуждавших вчерашнее происшествие.

— Здравствуй, внучек, коль серьезно говоришь, и не шутишь, — ответила одна из них.

— Не подскажите, уважаемые, что здесь случилось такое? — удивленно спросил Саша, показывая на оцепленный дом, вид которого напоминал мужчину, получившего хорошую трепку. За позднее возвращение с работы, но явно на ней не присутствующего.

— Да вот, говорят, что в одной из квартир, пока не знаем, в какой, нечто рвануло так, что чуть весь дом не развалился. А потом еще и газом добавило. Рассказывают, что это еще большое счастье, что после такого взрыва сам дом устоял и не развалился. Никого бы не осталось в живых. Прочно сделали строители, надежно. Умеют, если захотят. А рвануло так, что прямо по всему дому трещины разбежались. И в среднем подъезде лестница обвалилась. А так все почти уцелело. Хороший дом.

— Был хорошим. Сносить будут, — вмешалась в разговор вторая старушка, печально качая головой. — Что-то порушилось в нем. Центральная ось сломалась некая.

— А погибло много? — неуверенно спросил Саша, словно страшась услышать правду.

— Есть погибшие, есть, внучок. Старики Жовнеры точно, я знаю, погибли, еще вроде бы кто. Но из моих знакомых живы все, только немного пораненные.

— Так эти Жовнеры вечно пьяные были, вот, скорее всего, из-за этого и выбраться не сумели.

— Это дед Федя с бабой Женей? Как же так, — искренне опечалился Саша, что в этом и его вины немного было. — Знал я их немного, пили, но не злобными были, простые и доверчивыми.

— Да, они. Но шансов у них не было. Стена прямо на них и упала. Спали крепко, так во сне и погибли. А еще старики Морозовы. Это просто повезло, что невестка с детьми в деревню к матери уехала как раз перед этим. Вот это их и спасло. Потом вроде, как Кравченко и Гроль. Эти всегда дома сидят в любую погоду. Сидели.

— Нет, ты чего болтаешь зазря. Эти живы. Побило сильно, в больницу увезли, а так сказали, что выживут. Вот Костик погиб. Он как раз с работы вернулся, так оно и тряхануло. Опоздай на пару минут, и жив, остался бы. Вот с ним пять и получается.

Бабульки подробно описали Саше всю картину катастрофы и ее последствия. Пятеро погибло, и около двадцати попали в больницу. А дом подлежит сносу. Совершенно новый, жалко до слез. И так квартир не хватает, а тут еще с непонятными взрывами напряженка. Но всех уже расселяют по общежитиям, а после Нового Года дадут квартиры в новом доме. Так что, с жильем проблем не будет.

Сашу смерть невинных людей потрясла. Вот зачем приходил, словно себя хотел в чем-то обвинить. Не мог он поступить иначе. Всех жалеть, не пережалеешь. И погибших, и раненных, которым теперь вместо новогодних праздников в больнице проваляться. Новогоднее веселье заменят им уколы, гипс и микстура.

— Зато живы, а не в общей куче пыли. Мы выбрали наименьшее зло из большего. Не кори себя.

— Что? — Саша покрутил головой, но никого рядом не увидел. — Глюки, — сделал вывод он.

— Да нет, не глюки, все явно и понятно. Вроде еще не пил, чтобы на глюки сваливать.

— А кто тогда, если не причудилось? — машинально спросил Саша и еще раз более внимательно осмотрел округу. — Если хочешь поговорить, так выйди и откройся.

— Головой покрути, может, и поймешь, — смешливо отвечал неизвестный, не желая представляться. — А если не поможет, то просто мозгами пошевели немного.

А чего головой крутить и мозги напрягать. Голос слышен явно не из-за угла и не из-за укрытия. Рядом и близко настолько, словно на ушко шепчет, как мальчик с пальчик, который взобрался на плечо, уселся там и общается с ним. Но плечи чистые, нет на них никого. Остаются явные глюки. И пусть этот призрак что угодно говорит, но у Саши от перенапряжения последних дней, как физического, так и нервного произошел легкий сдвиг по фазе. И ничего в этом удивительного он не наблюдал. Эмоциональные перегрузки требовали разрядки и выброса излишек информации, с силой давящей на мозги переполненными событиями.

Но о происшедшем и обо всех перипетиях поделиться можно лишь со своими женщинами. Лишь с ними, возможно, обсудить и высказаться. С кем-нибудь посторонним рискованно и глупо. Хорошо, если просто пальцем у виска покрутят. А то могут и в соответствующие инстанции проинформировать. Припишут не только сдвиги, но и распространение ложной и вредной информации, порочащей моральный облик советского пилота гражданской авиации. Доказывай потом всем подряд, что ты не верблюд. А еще для простоты закрытия уголовного дела свалят на него взрыв с диверсионными целями.

Ну-ка, Саша, погоди-ка. А как же наш многоуважаемый Полт? Ну, я к тому, что его двойник с имплантированной иглой. С ним-то чего могло произойти? Вернулся ли он в свое человеческое сознание Гриши Вихрова, или так и будет бродить по Минску в поисках подходящего места для установки ловушки. Полт ему такую программу задал, вот и будет исполнять, как зомби, пока не загребут куда-нибудь. Толку ведь от ловушек никакого, раз самой пушки уже в природе не существует. Или после исчезновения сигнала от оригинала, который рассыпался на молекулы в космосе от рикошета, прекратил свое существование и киборг.

Остатки Полта высоко и далеко в космосе. Или только высоко. Нет, просто далеко. Космос, по-моему, может измеряться верхом. Куда ни глянь, а везде верх, нигде нет ширины. Вот и меряют космос длиной в километрах, парсеках и световых годах. Нет, это уже время. А космос, как река, которая лишь длинная и тянется далеко. Однако она бывает и широкой. Тьфу ты, черт, точно, крыша едет. На кой хрен мне эти измерения в космосе, если я желаю до пенсии летать над землей на предельно малой высоте, что свойственно моему вертолету.

— Сплюнь и забудь. Чего голову ерундой всякой заполняешь. Она у тебя и без того трещит от переизбытка информации. Мыслить нужно иными категориями.

— Нет, в натуре, сказать западло, кто ты такой, и чего пристал ко мне! — рассердился Саша на незнакомого невидимку, от которого нервная система совсем рассвирепела. — Поговорить хочешь с человеком, так представься, пригласи в кабак, а потом мы уж и пообщаемся, решим по-людски, как дальше с этим жить.

— А пить-то как будем? — поинтересовался невидимка. — У нас с тобой один желудок, и мозги общие. Запросто оба в аут улетим, если чокаться начнем, или пить на брудершафт. Я предлагаю лично так: тосты за мной, а пьешь ты. Контролируем состояние и сознание оба. Как только кто первый почувствует, что пропасть рядом, а одна нога уже зависла, даем установку о прекращении потребления. Просто переключимся на закуску, или безалкогольные напитки.

— Нет, но я предупреждаю сразу, что вотку, пить отказываюсь. Я Анфиске обещал, мысленно, что она никогда меня пьяным не увидит. Хватило ей лицезрения свинских рыл за короткое детство. Немножко хлебнем сухого и вкусного вина. Или по чуть-чуть коньячка. Его много не выпьешь, а пахнет после него вкусно.

— Согласен. И куда пойдем?

— Да тут вот рядом новый ресторан открыли. Он, правда, с двенадцати, но вот-вот откроется. Стрелки на моем циферблате приближаются к заветной цифре. Знаешь, а я уже немного начинаю врубаться в это помутнение. Ты — Войэр. Привет, рад твоему прибытию!

— Молодец, Саша, ты очень умный парень. Мне кошмарно повезло, и приятно будет осознавать, что свой век, а вовсе не остатки лет, проживу в умных мозгах и молодом теле. И еще, а это был выбор Муара, а не мой, мы оказались родственными и весьма близкими по психологическим параметрам. Оба, я давно в тебе заметил, любим не просто жизнь, но и все окружающее ее.

— С ума сойти! — воскликнул Саша вслух, хотя произносить слова было необязательно. Понимали и слышали они друг друга, молча. — Так вот как ты решил сбежать с корабля? А чего меня не предупредил? Вошел по-английски, хотя те так уходят. Мы бы как-то обсудили, как жить и разделять свои прихоти.

— Не уверен был, сумеешь ли ты существовать без оригинала. Вернее, моя игла. Но получилось. Сначала все исчезло, словно провалился в сон, а потом внезапно проснулся, долго не понимая, где и что в данный момент из себя представляю. Но сопротивляться и показывать о своем присутствии не желал сразу. Мог ведь, молча и без предупреждения так, и прожить всю жизнь. Потом подумал, что так нечестно по отношению к тебе. Вот и признаюсь.

— А как так получилось, я совсем запутался. Ты будешь жить во мне со мною вместе? А кем тогда стану я? Мне придется потесниться и вообще удалиться?

— Первое и самое главное — мы будем жить вместе, не мешая, а помогая друг другу. Да, все станет совершенно по-иному, но и ты должен понять, что выхода не было у нас обоих. Альтернатива — смерть. Не думаю, что она лучше, чем такое двойное существование. И никуда смерть не денется. Но не сейчас, а через сотни лет. Саша, вопросы настолько сложные, что даже у меня ответов нет в целом мире. Ни в твоем, ни в моем. Я не обладаю достаточным опытом и знаниями в этой области, но немало знаком с теорией наших ученых по этому вопросу. С тех времен, когда мы занимались испытанием и опробованием такой иглы.

Так вот, гипотетически мы вполне мирно сумеем ужиться, очень скоро слившись в единый образ. То есть, буквально через несколько дней, в пределах ста, мы уже не сумеем отличать Сашу от Войэра. Но превалировать всегда будет твоя личность, поскольку обладателем тела являешься ты. Однако, даже догадываясь о таких перспективах, я пошел на этот шаг, иначе иного способа в создавшейся обстановке выжить я не мог. Эти уроды не поддались бы ни на какие уговоры. Я так понял, что ты успел увидеть в последний миг моих сокамерников. Мы иные, как по цвету, так и по некоторым параметрам.

Очень много общего, но иные, что ставило бы нас немного в другой ряд с общим человечеством. И они из-за этой разницы сразу успели причислить все человечество к низшей расе, к неразумным созданиям. А они сами — боги, а вы — рабы. И роль человечеству хотели уготовить соответствующую — прислуги. Вот и была у них главная цель приземления на планете Земля, чтобы поработить остатки цивилизации и максимально притормозить ее развитие, не выпуская из-под влияния и подчинения. Но и сама жизнь этих монстров больше напоминала бы скотское существование с потребительскими запросами.

Я не хотел бы выступать в роли обвинителя, поскольку конкретно сами они ни в чем невиновны. Такую злую участь им уготовил маленький глоток кометного газа. Это он превратил нормальных умных и образованных специалистов высокого класса в бессердечных и жестоких убийц. Скорее даже безразличных, с недопониманием своих поступков, и с меркантильным страстным желанием властвовать. Они даже не могли сами себе объяснить свою цель. У них не осталось этих чувств, как у слепого зрения, а у глухого слух. Но вот сейчас я уже понял, как возможно было излечить их от этого недуга. Поздно сообразил, когда рикошет со смертью летел к кораблю. А теперь так уж случилось, что мы с тобой — единственные посланники моей далекой разумной цивилизации.

— Войэр, а просто захватить корабль и посадить на землю ты не мог? Ведь у тебя была масса возможностей убить их, истребить, а потом уж сесть на землю.

— Я не убийца. Ведь это пришлось бы собственными руками лишать их жизни. А потом, Саша, мне дискомфортно жилось бы среди человечества. Хотя бы потому, что я не похож на человека земного. Это обрекло бы меня на пожизненное одиночество.

— А Полт? — вдруг вспомнил Саша. — Точнее, его двойник. Он разве не остался в живых? И что с ним вообще теперь случится? Не вернется ли он в образ прежнего Григория Вихрова, если не останется так же, как и мы с тобой, в двух образах.

— Не думаю. Я сразу же с первых секунд программирования обоих игл планировал эту ловушку для них, а для себя побег. Потому-то и настраивал обе иглы на одну частоту, чтобы ты, а точнее, я в твоем образе, продолжал жить человеческой жизнью. И сразу же после попадания иглы в твое тело, включился нейтрализатор, парализовавший твою жизненную деятельность на несколько минут. Это мне нужно было для них, чтобы компьютер зафиксировал твою смерть, и я смог оправдать твое отключение. И когда ты ожил, то игла уже растворилась по всему телу тысячью мелких шариков, создав приемную антенну.

И уже через Полта я намеками давал тебе указания, поскольку напрямую не имел права, чтобы не разоблачить нас обоих. И ты оказался большой умницей, что четко следовал моим инструкциям. А главное, что понял, чего я от тебя добиваюсь, и что требуется исполнять. Вот этот вопрос в основном и волновал меня. а Полт, то есть, его двойник на Земле, получив иглу, сразу же подавил личность Григория Вихрова. Он жил только разумом и командами, поступающими из космоса.

Поэтому, потеряв своего родителя, я так думаю, что, скорее всего он погиб, умер или сошел с ума. Сам Полт погиб на корабле, а Григорий убит много дней назад иглой. Так что, дорогой Саша, хочу заверить тебя, что мы — единственные и неповторимые. И нас с тобой ждут великие дела. Ведь твоя и моя молодость, плюс мои инопланетные знания очень скоро помогут нам вырваться на вершины великих научных светил. Дел наворотим умных и полезных.

— А как же моя авиация? Мне полетать хотелось бы несколько лет по просторам любимой Родины, — Саша даже немного растерялся от таких перспектив, не свойственных его менталитету.

— Саша, у тебя менее чем через десять лет пенсия аэрофлотская. А пока мы будем готовить тылы. И к твоей пенсии ты, а точнее, к нашей и мы придем с большим багажом знаний и массой великих открытий. Грешно, владея силой, не потребить ее.

— Вообще-то, к наукам тяги у меня никогда не было. Я больше к простой шоферской работе привычен.

— Зато она была всегда у меня. С детства любил в научные дебри лазить и искать выход. Так что, давай делиться и такими привычками. Я согласен на несколько лет с твоей летной работой.

— Да в принципе я не против. Чего теперь уж нам с тобой делить, когда судьба повязала в связке и на века. Только ответь, а почему ты так уверен в смерти Полта? Я считаю, что твои сомнения просто необходимо проверить. Ведь игла имела программу, и никуда она не делась. И если твоя во мне ожила и решила продолжить свое существование полноценной жизнью, то не мудрено, что и его аналогично проснется. Только вот кто будет превалировать в ней? Хорошо, если оживет сам Григорий Вихров и сумеет подавлять волю и команды Полта. А ежели, как ты сам говорил, Григорий полностью подавлен, то тогда этот Полт с его знаниями инопланетных космических технологий представляет реальную угрозу. У него гораздо больше знаний и опыта, ежели у тебя. И до чего он сумеет домыслить, тебе лучше известно. А в нашем мире сообщников и помощников найти не составит проблем. Он будет мстить.

— В чем-то ты прав, Саша. Эйфория победы слегка ослабила мою бдительность и притупила мышление. Эта радость избавления и спасения затмила реальность угрозы. Он, Полт, разумеется, если жив, никогда и ни за что не поймет причину провала акции устрашения. Скорее спишет на свои просчеты и ошибки в расчетах. Но опасность для общества он представляет реальную. У тебя есть какие-нибудь предложения? Где мы сумеем его разыскать? Все, связи с ним нет, не та мощность, чтобы суметь с ним общаться. Да и наша антенна в основном работала на прием.

— Войэр, а ведь он к моменту залпа из пушки должен по времени находиться в Минске. А туда он ехал уже на ПМЖ. Значит, искать будем его среди населения столицы.

— Куда уехал?

— Постоянное место жительства. Чтобы прижиться, обжиться и приступить к осуществлению своего дальнейшего плана. Если с ним что и произошло, то не составляет особого труда поискать по больницам и моргам. Тем более, что при нем документы на Григория Вихрова. Сегодня и начнем операцию. Ночным поездом мчимся в Минск, чтобы с утра начать поиски. Среди больных и мертвых.

— А если разыщем живым и невредимым? Я ведь, Саша, гарантий ни на какой вариант дать не могу.

— По-моему, ты совершенно недавно его совсем похоронил. А теперь сомневаешься.

— Ты прав, шансов больше, что его тело в морге или в реанимации. И нам не составит труда узнать и опознать его. Тем более, что ты сам лично видел его.

— И не только. Мы знаем ФИО.

— Чего.

— Слушай, Войэр, а тебе самому расшифровать слабо? Вроде в моих мозгах прижился.

— Не нервничай и не переживай. Привыкну. Всего-то второй день, как поселился. А если более точнее, то и того меньше суток самостоятельного пребывания. Ведь до этого мгновения моя игла всего-то и служила приемной антенной. Никаких раздвоений у тебя до вчерашнего дня не было. Я боялся проколоться, тем самым и тебя погубить и свой план-ловушку провалить.

— А умирать страшно было? Ведь отлично понимал, что я рикошет на тебя лично направляю.

— Нет, совсем об даже не думал. Я ведь все пять лет умирал на Зване, мечтал о смерти, жаждал ее, как избавление от постоянного кошмара. А потом еще в этой тюрьме на станции. Жить совершенно не хотелось. Но не хватало мужества ускорить кончину. Я не самоубийца. Таким, видно, родиться нужно.

— Больным и стать можно. Здоровый человек борется за жизнь до последнего. В любом случае смерти не избежать, а вот суметь передвинуть ее срок по максимуму — нужно здоровое мужество. Хотя бы для остального человечества, чтобы в генах сидело это стремление жить даже тогда, когда противно само существование. Знаешь, как у нас на Земле говорят: жизнь, это смертельное заболевание, передающееся половым путем. Будем спасать себя во имя всех.

— В этом с тобой согласен. Поэтому не считаю себя слабаком. Мы славно нашли друг друга. И если умеем так легко понимать себя, то единение произойдет легко и без проблем.

Мама с Анфиской пришли в ужас, когда им Саша сообщил о своем желании ехать в Минск, чтобы разыскать в этом миллионном городе какого-то малоизвестного Полта. Войэр сразу предлагал сымитировать служебную командировку. Да и незачем было предупреждать женщин и вовлекать их в свои дела с такими подробностями. Вполне хватило тех передряг, внезапно свалившихся на их дамские головки. Этого предостаточно, а больше волнений не нужно.

Но Саша категорично не согласился. Это ведь его любимые женщины, которые не просто поверили в такую белиберду, но и полностью доверились ему.

— И тебе, Войэр, придется с такой же любовью и вниманием относиться к ним, как самым дорогим существам в мире. Мы с тобой едины не только мыслями, но и чувствами.

— Их это напугает. Зачем же излишние страхи и переживания за твою жизнь. Один раз они тебя чуть не потеряли, но второго раза не должно даже в мыслях быть. Ты, конечно, героически постучишь кулаками в грудь, но объяснить им мое присутствие в тебе вряд ли удастся без каких-либо последствий. Они такое не воспримут.

— Войэр, ты сам недавно говорил, что очень скоро осуществиться наше слияние. Поэтому мне придется, немного дней умолчать факт твоего существования, а потом и врать незачем будет. Я так думаю, что имя менять мы не будем.

— Сайр. Тебя устроит?

— На рыбу похоже. Нет, только Саша, и ничего не приму иного, поскольку это ты ко мне влез, а не наоборот.

— Да я давно согласился, так что, зря споришь.

И все равно Саша сказал перед отъездом правду о поездке. Они были рядом в трудную и сложную минуту, и вся его жизнь в этом мире ради них. А врать ради спокойствия и сочинять про командировки сейчас он считал нечестным.

— Мама, Анфиска, мне очень нужно знать самому правду, чтобы потом не удивляться сюрпризам. А вдруг он жив и представляет серьезную опасность для окружающих. Ведь в его мозгах знаний и умений покруче всех наших академиков вместе взятых. Он враг опасный и коварный. А самое главное, что безмозглый. Как раз с мозгами не совсем прав — они через чур кошмарно умные, но без тормозов.

— Саша, я с тобой! — категорично заявила Анфиска. — Мы с тобой начинали, нам и завершать операцию. Ты же не оставишь опять нас снова в неведении?

Саша от избытка чувств и любви к маленькому ребенку подхватил ее на руки и нежно прижался губами к ее щеке. Так его еще никто не любил и не переживал с готовностью идти на пожертвования. Этот ребенок до безумия боится его потерять.

— Я тебя кошмарно люблю, но сейчас хочу проделать свой поиск самостоятельно. Нет, Анфиска, не потому, что ты мне не нужна. Я ведь всего-то и хочу разыскать его и убедиться, что он безопасен для человечества. Он не просто не знает, но даже не догадывается о моем существовании, так что, моя поездка не представляет для меня никакой опасности. Обыкновенная рядовая командировка. Ведь ежели в его мозгах зреют глобальные планы стратегического характера против всей планеты, то я клянусь, что возвращусь и позову в помощь вас обеих. И мы втроем успешно завершим акцию по истреблению и предотвращению нашествия инопланетных бандитов. Они еще хорошо узнают нас сердитых и возмущенных. Спокойного существования за наш счет мы им не предоставим.

— Да ну тебя! — уже смеялась Анфиска. — Ладно, езжай, мы с мамой отпускаем тебя. Но больше так, как в прошлый раз, не обманывай. Чтобы несколько раз позвонил и рассказал про свои дела, и как идет поиск этого противного Полта.

— Нет, Анфиска, разве я способен на обман. Ведь и сейчас мог не говорить правду, а вот хотелось, чтобы мои девочки не думали плохо про меня, как обманщика.

— Вот только не надо про свою честность. На обман ты даже очень способный мальчик, — смеясь, изображая глубокое возмущение, проговорила Анфиска.

— Это был не обман, а стратегическая хитрость. Ты просто уже выполнила свою работу, а дальнейшее твое присутствие было излишним и неоправданным риском. Вот и пришлось таким способом эвакуировать тебя. Согласись, что иные доводы на тебя не подействовали бы, — не согласился с обвинениями Саша.

Ему совершенно не хотелось рассказывать женщинам про присутствие в нем внутри Войэра. Зачем еще шокировать такими подробностями. И в самом деле, как заявлял Войэр, очень скоро они сольются в единого человека по имени Саша. И это единении его совершенно не пугало и не страшило. Так или иначе, но в каждом из нас постоянно присутствуют два личных "Я", которые на протяжении всей жизни выясняют между собой отношения и приоритеты. А у них с Войэром даже сейчас глобальный консенсус по всем параметрам и вопросам. А спорные моменты они способны обсудить в ближайшем кафе за бутылочкой хорошего вина. Оба готовы к диалогу и компромиссу.

Войэра поначалу удивил примитив в справочном деле. Да и вся система коммуникаций поражала своими первобытными способами. При наличии космических технологий полное отсутствие компьютерных новшеств. Оказывается, что такое чудо-юдо есть, но за рубежом в капиталистических странах. А у нас так же возможно есть нечто подобное, но под жестким контролем серьезных организаций, как КГБ и разведка. Засекречено и запрятано от всего народа.

Но двух дней хватило, чтобы получить такую информацию, как о транспортном происшествии буквально в тот же день, когда был уничтожен рикошетом корабль Войэра. Мужчина, по документам Григорий Вихров, словно специально дожидался на переходе красного сигнала светофора, и в момент начала движения, как сомнамбула вышел на трассу под колеса, идущего в него транспорта. Хорошо, хоть автомобиль только тронулся с места, поэтому Григорий отделался легкими ушибами и сотрясением мозга. Однако врачей больше беспокоило его психическое состояние, словно человека, перенесшего страшную трагедию личного характера. Он с трудом понимал, кем является в данную минуту.

Саша приобрел в магазине пару яблок и коробку шоколадных конфет, объявив в приемном покое о своем родственном отношении к этому Вихрову и о своем желании увидеться с этим человеком.

— Я по его взгляду сразу поставлю диагноз, — подсказал Саше Войэр, когда они шли по коридору больницы. — Кто из них превалирует в его сознании, или там уже никого нет. Вот только тогда мы его покинем навсегда, чтобы он смог спокойно дожить свой век. Как человек, он уже не сможет восстановиться, а мы себя в этом обвинять не будем. Лишь по-человечески посочувствуем.

— А не могла с ним случиться точно такая же метаморфоза, как и у нас с тобой?

— Саша, я не знаю и не смогу что-то утверждать. Просто не владею информацией по причине отсутствия опыты. И не столько у меня, как в тот миг им никто не обладал. Да и зачем сейчас устраивать гадания на кофейной гуще, забивая глупыми измышлениями по поводу этого Гриши-Полта. Сейчас все и увидим. Мы без представления просто постоим и понаблюдаем за ним секунд несколько. Глаза все расскажут.

Взгляд Гриши-Полта был настолько растерянным, потерянным и перепуганным, что Саше стало, немного жаль его. Случилось непредвиденное и непредсказуемое, о чем постоянно предупреждал Войэр. Отсутствие опыта и знаний. Полт заблудился в Грише. А если быть более точным, как подсказывает Войэр, то это Григорий в своем теле проснулся после длительной спячки, который сейчас ошарашено, вращал глазами и никак не мог воспринять присутствия в нем постороннего инопланетянина. У Полта так же происходили непонимания этих неясных метаморфоз. Он сопротивлялся влиянию хозяина тела, но полностью потерял волю к властвованию, поскольку исчезли сигналы с орбиты. Кто и что натворил такого непонятного с ним? Почему случилось, и где сейчас он оказался?

— Простите, но я вас совершенно не знаю. А мне сестра сказала, что ко мне двоюродный брат пришел, — умоляющим тихим шепотом с трудом выговорил Григорий.

— А ты меня и не должен знать, — усмехнулся Саша тоном Войэра. — И навестить я не одного тебя пришел, а сразу вас обоих. Мне ужасно любопытно и обязательно нужно узнать, как твое, или ваше, самочувствие, и кто из вас сильней.

— Саша, я даже затрудняюсь назвать это самочувствие, как победой или поражением, но случилось нечто совершенно непредсказуемое. Понимаешь, игла оказала на него лечебное воздействие. В нем задатки человека с правильными чувствами, какими и должен обладать вполне здоровый и психически адекватный именно из моих соотечественников, таких, с какими я был знаком на Зване. Я наблюдаю в глубине его глаз проблески любви и состраданий.

— Нет, Войэр, не так сама игла, как потеря оригинала. Мне кажется, что в нем сейчас больше Григория. Или ты думаешь, что это к Полту вернулись здоровые чувства?

— Прав намного и ты, и я, мне так кажется. Но согласись со мной, что в койке сейчас мы видим двух, вернувшихся из небытия, мужчин. Настоящий Григорий, каким он был до имплантации иглы, и тот прежний Полт, каким он был до атаки кометного газа. Он избавился от этого яда и внутренне переживает за деяние, свершенные под его воздействием. А беда Григория в том, что он вспомнил все манипуляции Полта и его преступления. И сейчас они в стадии противоречий и самоанализа с самобичеванием. Точнее, самоуничижения.

— Признаемся ему? — спросил Саша Войэра. — Зачем обрекать на такие страдания.

— Разумеется. Мы теперь должны помочь ему. Саша, он вернулся в человеческое состояние с обыкновенными нормальными характеристиками, коими мы все обладаем. И поверь, Саша, в нашем обществе, а таким стал он, нет даже мысли на покушение воли и жизни себе подобного. Если бы к вам прилетели, настоящие посланники Звана, а может, будет правильней, нашей Земли, то, уж поверь мне — мыслей об устрашении и покорении даже природе не существовало бы. И обвинять его в преступлениях, свершенных диким безмозглым Полтом, неоправданно и беспринципно. Я сумел спастись от воздействия космического газа, а ему, как и его товарищам, не повезло. Притом дважды. Он бы давно умер, если бы получил полную дозу отравы. И мне так кажется, что я почти единственный, если не вообще один на весь Зван, спасшийся от ее воздействия.

— Может, вас таких было и много, но ты один из тех, кто сумел в этом аду выжить.

— Ты снова прав. А теперь он один единственный из излечившихся. И такое случилось благодаря моей игле. Он теперь мой пациент, а доктор обязан заботиться не только в процессе лечения, но и после, чтобы помочь реабилитироваться.

— Извините, — прервал молчание Саши Григорий, который уже заволновался от его излишней самоуверенности и излучаемой власти над ним, навеваемой страх. — Я вас не совсем понял. Почему вы говорите о двоих посетителях, когда я вас вижу одного? Вы, наверное, не только ко мне одному пришли?

— А второй слегка спрятался во мне, Полт. Или с тобой будет легче, как с Григорием?

Эти слова, как током, прожгли насквозь Полта. И потрясли и напугали настолько, что его бледное лицо стало белее не совсем чистой наволочки на подушке. По лицу пробежала судорога, и Саша напугался за его здоровье и самочувствие.

— Вы кто? — слегка заикаясь, дрожащим от волнения и полного непонимания спросил Полт.

— Войэр. И Саша одновременно. Еще помнишь такового? Я имел ввиду первое имя.

Неожиданно Полт в один миг понял все. Он теперь уже знал наверняка, что все его действия были правильными и грамотными. Не было никакой ошибки в сборке антенны-ловушки. А случился рикошет по вине этого вот, стоявшего прямо перед ним, владельца второй неудачной иглы Войэра. Как раз, очень даже удачной. Потому что Войэр все точно рассчитал и исполнил свой план с микронной точностью и желаемым результатом. А Полт в этот момент стоит у него на пути и мешает продолжить задуманное. Только вот что задумал, пока не ясно.

И не хотелось просить и умалять, поскольку вина его, Полта, перед ним велика безмерна. Акт, спланированный экипажем, был задуман, как деяние варварское и дискредитирующее само исследование и познание космического мира. Никто не имел прав с захватническими и животными стремлениями отрываться от притяжения своей земли и рваться в космос за услаждением собственных желаний. Полт не осуждал, а даже внутренне был благодарен этому юнцу, что он не позволил им натворить непоправимых бед. Пусть Земля еще много веков не знает о цивилизации, принесшей их, как напасть и кошмар.

— Войэр? Ты все специально так сделал? А теперь пришел избавиться от меня? Да, все правильно. Я понимаю, что просить пощады не имеет смысла. И не хочу. С такой памятью страшно дальше жить. Случись все наоборот, я тоже, наверное, не пощадил бы тебя. Хотя, сейчас трудно судить. Со мной произошла некая сумасшедшая метаморфоза, которая и сводит сейчас меня с ума. Жалко, конечно. Я вдруг увидел мир иным взглядом. Его, Григория. И мне, ты можешь не поверить, он сильно понравился. Неожиданно захотелось в нем пожить.

— Полт, давай я тебя буду звать Григорием, а ты меня Сашей. Вот такие имена теперь присвоены нам. Я не буду и не хочу тебя убивать по двум простым причинам. Во-первых, я никогда в своей жизни не был убийцей. Даже там, на Зване я старался максимально избегать столкновений. Хотя, из людей мне там особи уже не попадались. А убить вас мне не представлялось сложностей и проблем. Но не рожден я для смертей, не сумел и категорично не желал я становиться убийцей.

— А почему я сумел, почему Крош, Гали, Муар смогли? Что же могло случиться с нашей планетой, почему она так внезапно вся превратилась в кровожадного монстра? А я рожден убивать? И всю жизнь исследовал и познавал. Так откуда могли возникнуть эти страстные и неудержимые кровожадные стремления? Я тебя еще на станции заподозрил в несоответствии с нами. Неумело, но убедительно для всех ты скрыл свое несогласие с нами. Особенно, убедив всех оставить в живых экипаж. Ты знаешь, но я ужасно благодарен тебе за все эти деяния против нас. За тот экипаж, за эту планету. Жалко и неясно, откуда беда свалилась на нашу башку. Дикая и непоправимая.

— А ты помнишь ту комету, к встрече с которой готовился Зван в последний свой мирный вечер?

— Да мало ли их было за мою жизнь. Не она первая, не она последняя. Сам лично не одну спалил.

— А вот та последняя оказалась роковой. Я и сам всего объяснить не могу, но ее опасность уловил сразу.

— Ну и что? Я еще очень жалел, что подъем со дна озера запланирован был на срок, через семь дней после атаки на комету. Не сумел уговорить руководителей.

— Вот, Гриша, она и превратила Зван в кровожадного монстра. Вернее, ее дым, желто-зеленый смог. Я почему-то один, как мне показалось, из всех уловил его опасность в тот самый момент, когда этот дым только начинал опускаться на землю, и замуровался на много дней в подвале. А когда выбрался на поверхность, то потом сто раз пожалел, что сумел спастись и пересидеть самую кульминацию трагедии. Намного было бы проще оказаться среди всех.

— Послушай, Войэр, прости, Саша, но ведь получается, что я тоже только через семь дней вышел из глубины наверх. И сразу попал в ад. Но это совершенно не испугало меня. Я все видел, все понимал, но страстно желал смерти каждому, попадавшему мне на глаза. И убивал. Почему же ты избежал, а я нет?

— Сроки. Видно, к твоему выходу газ еще не полностью нейтрализовался. А я выждал максимум времени, пока физически мог находиться в этом подвале. Разумеется, меня спасло знание ситуации, а ты вышел без раздумий. Вот остатки распавшегося газа и сгубили частично твои мозги, превратив в монстра наполовину.

— Саша, а как жить дальше? Я потерян, повержен, уничтожен. Я уже давно умер.

— Живи, Полт. Живи вместе с Гришей Вихровым. И помни, что у тебя есть мать и отец. В Невеле. Езжай к ним и стань старикам опорой. Научись радоваться жизни.

— Войэр, а как ты отважился на такой эксперимент? Не проще ли было посадить корабль без нас?

— А у меня иного выхода не было. Если бы убил вас еще во сне, то не сумел бы самостоятельно посадить корабль. У меня мало опыта. И еще мы ведь ничего не знали про эту планету. А к моменту знания вы уже были в силе. Но знания Земли только подтолкнули к такому плану. Разные мы, как ты заметил, и жить среди людей было бы сложно. А ваша авантюра в любом случае, даже при удачном устрашении, однозначно привела бы вас к гибели. Она провально была изначально. Но уже воевать с вами физически было сложным и опасным.

— Я это понял. Сейчас понял. Они все равно бы уничтожили нас, не допустив космического рабства. С покорением и пожизненным проживанием в беззаботной и счастливой оболочке никто бы нам здесь не позволил. Только разозлили бы.

— Раз понял, значит живи. И будь здоров, Полт. Я потом тебя сам найду. Как никак, а мы с тобой два представителя далекого и прекрасного Звана. Это оставлять и пускать на самотек нельзя. До свидания!

Гришкевич Владимир Антонович

Content

Вольдемар Грилелави
Игла

1. САНЗАДАНИЯ

2. АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ

3. РАБОЧИЙ ДЕНЬ

4. НЕМНОГО ПРО ЛЮБОВЬ

5. НЕСПОКОЙНЫЕ СНЫ

6. НЕУДАЧНОЕ ПАДЕНИЕ

7. СТАНЦИЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ИЗЛЕЧЕНИЯ

8. ПРОБУЖДЕНИЕ ОТ СНА

9. СОН АПОКАЛИПСА

10. ПРАЗДНИК ХОЛОСТЯКА

11. МЕРТВАЯ ПЛАНЕТА

12. БЕЗДОМНАЯ СЕСТРИЧКА

12. ПОБЕГ ЧЕРЕЗ ГАЛАКТИКУ

14. МЛАДШАЯ СЕСТРЕНКА

15. ПРОБУЖДЕНИЕ, ПОВЕРГШЕЕ В ШОК

16. ПЕРЕВОД НА РОДИНУ

17. АТАКА ИГЛАМИ

18. СОН, КАК ЯВЬ

19. АКЦИЯ УСТРАШЕНИЯ

20. КОНТРУДАР

21. РИКОШЕТ