Сергей Самаров

Идеальный калибр

ПРОЛОГ

Треск автоматных очередей был коротким, хлестким и четким, но оставался таким лишь в первичном своем звучании. В дальнейшем эхо множественных выстрелов рассыпалось трескучим горохом по ущелью, звук восторженно перепрыгивал с камня на камень и, отражаясь от скал, становился гулким и грозным. Зачастую множество очередей с одной и с другой стороны сливалось в одну единую безостановочную, но все же в нее вливались и другие звуки, создавая дополнительный шум. Пули свистели над головами, били в камни и снова свистели, кувыркаясь от рикошета. Поглощая их своим голосом, несколько раз грозно рыкнул гранатомет.

– Товарищ капитан, там двое слева выше поднимаются!..

Радист группы, младший сержант Серегин, как раз спешно сворачивал рацию после очередной неудачной попытки установить связь и упаковывал ее в специальный рюкзак, когда увидел, как на верхнюю, удобную для кинжального расстрельного огня точку пытаются пробраться по склону два бандита. Его автомат дал в ту сторону несколько коротких очередей, которые заставили бандитов лишь пригнуть свои головы за камнями, но не остановили их намерений. И положение группы могло стать опасным.

– Радимов! – скомандовал командир роты капитан Герасимов.

Гранатометчик с «РПГ-7» в руках обернулся.

– Сможешь снять? Там камни еле держатся… – Палец капитана показал направление тревоги.

– Понял, товарищ капитан.

Радимов не торопился. Он вообще был таким по жизни: несуетливым, неторопливым и вдумчивым. Гранатометчик сначала посмотрел в бинокль, но не прямо на бандитов, а немного выше по склону. Удовлетворившись осмотром, он поднял свое оружие, пристроил тубу на камень и начал целиться. Осколочных гранат у него не было, ибо российская оборонная промышленность их вообще не выпускает, а «РПГ-7» официально считается противотанковым гранатометом[1]. Но бандиты в горах танков в своих сараях и землянках не держат, и потому в бою против них лучше всего шли осколочные гранаты китайского или арабского производства, специально приспособленные для нашего гранатомета, но таковых на складе перед выходом на операцию не оказалось. Вообще в последнее время попадалось все меньше схронов боевиков, которые и являлись основным поставщиком осколочных гранат для армейских складов, поэтому приходилось удовлетворяться бронебойными. Однако сейчас можно было использовать и такую гранату.

Радимов выстрелил. Он вообще считался лучшим гранатометчиком батальона и промахивался редко. И в этот раз граната попала точно в цель: под основание каменной кучи, скрепленной только рыжей глинистой землей. Казалось, что эта куча вот-вот развалится сама и вместе с собой сбросит со склона большие валуны. Выстрел бронебойной гранаты только ускорил этот процесс. Громадные мощные камни, подрагивая и набирая скорость, покатились вниз с грохотом и пылью, заглушая крики бандитов, которые пытались выйти на верхнюю точку для стрельбы. А камни катились дальше: самые круглые из них, сумевшие набрать наибольшую скорость, и докатились до опушки леса, где засела основная часть банды.

– Отходим к перевалу, – негромко скомандовал капитан, как только стих грохот обвала, но еще не успела осесть пыль, сливавшаяся по цвету с окрестными горами и сделавшая видимость для стрелков с обеих сторон близкой к нулевой.

– Взвод! Отходим к перевалу, – повторил команду командир взвода лейтенант Локтионов, для которого этот бой стал самым большим событием в его молодой жизни. До этого он участвовал в нескольких незначительных стычках, но там было просто уничтожение бандитов. А теперь был настоящий бой, с непредсказуемым исходом. Поэтому голос лейтенанта звучал особенно бодро.

Взвод отходил организованно. Сначала пошло первое отделение, прикрываемое плотным усиленным огнем своих товарищей. После того как оно заняло свою новую позицию, его маневр повторили сначала второе, а затем и третье отделения. Этот отход, грамотно выстроенный и отработанный на тренировочных занятиях, вовсе не походил на бегство и в принципе таковым не являлся. Более того, Герасимову очень хотелось, чтобы бандиты, как только осядет пыль, организовали преследование, потому что там, наверху, у спецназовцев, занявших удобную позицию, было бы преимущество, и для атаки на них даже теоретически полагалось бы втрое больше сил, чем у обороняющихся. А откуда бандитам было столько набрать…

Впрочем, они и не стремились показать свою силу, хотя по звукам встречной стрельбы капитан Герасимов, многократно участвовавший в боевых операциях, определил своим опытным слухом, что в банде не менее пятидесяти автоматных стволов, а для атаки перевала требовалось хотя бы девяносто человек, а то и сотня. Судя по всему, бандитами командовал человек опытный, который знал свои возможности и учитывал опасность, которой он бы подверг свою банду, если бы пошел в лобовую атаку на занявших перевал спецназовцев. Поэтому банда не покинула лес, предпочитая прятаться на опушке и одновременно никого в лес не пуская.

Горбатый поворот склона скоро скрыл четыре тропы, по которым ушли спецназовцы. Более того, он даже не позволял бандитам вести прицельную стрельбу.

– Локтионов! – позвал капитан.

Командир взвода появился из-за ближайшего камня, совсем не удрученный прошедшим боем и, может быть, даже наоборот, немного восхищенный самим собой.

– Потери есть?

– Двое легко ранены. Перевязка сделана. Могут и марш продолжать, и в бой снова пойти.

– Легко мы отделались. Двигаемся к перевалу. Может, хоть там связь установить удастся…

Капитан встал, и вдруг оттуда, снизу, из леса, где только что занимали позицию боевики, раздался волчий вой: сначала одиночный, протяжный, тоскливый, потом еще два или три голоса подхватили его низкие ноты, постепенно переходящие в протяжные и высокие.

Герасимову показалось, что у него что-то шевельнулось под кожей на голове, может быть, корни волос… Вой был жутким, тоскливым и, как всем показалось, настоящим. То есть это не люди выли по-волчьи. Это выли настоящие дикие волки. Но ведь там только что были боевики…

* * *

Капитан Герасимов был опытным офицером, прошедшим много боев и скоропалительных стычек, хорошо знающим, как вести себя с боевиками, изучившим их тактику и привычные манеры ведения боя. Предполагалось, что капитан в последний раз ведет своих солдат на операцию, потому что, согласно слухам, уже был подписан приказ о его переводе в штаб батальона на майорскую должность. И этот перевод должен был состояться, как только из другой бригады прибудет замена ротному. И хотя у него в подчинении был всего-то один взвод спецназа ГРУ вместе с его командиром лейтенантом Локтионовым, он уже назывался не взводом, а группой, так как в нее входили командир роты и приданный группе радист, младший сержант Серегин из штаба батальона. В таком статусе группа совершала рейд по горам, проверяя сообщение осведомителя, видевшего двух, судя по внешнему виду, откровенных бандитов, что вышли из высокогорного аула и направились в сторону Погорелого леса. Осведомитель сумел передать данные только через неделю после события, и они вполне могли устареть. Поэтому большие силы задействовать не стали, а решили для начала обойтись одной компактной группой, чтобы потом, в случае удачного поиска, срочно потребовать подкрепления. Для этого группе и был придан батальонный радист, однако никто и предположить не мог, что в дальних горах связь будет настолько плохая.

Погорелый лес представлял собой большой лесной массив, протянувшийся по склону хребта на полтора десятка километров. Причем противоположный склон того же хребта и противостоящий ему склон хребта соседнего были полностью каменистыми, и из растительности там были только сгустки высоких изломистых кустов, цепляющихся скрюченными корнями за небольшие участки пыли и грязи, заполнявшие пространство между каменными глыбами. Это был обычный для Дагестана пейзаж. Нужно было очень постараться, чтобы на такой высоте найти лес. Но в этом ущелье и только на этом склоне то ли почва была подходящей, то ли по какой-то другой причине лес был, да еще такой огромный. Этот лес, без сомнения, был украшением местной природы и являлся своего рода живым зеленым оазисом среди серых и холодных камней. А Погорелым его прозвали за то, что он часто горел то в одном, то в другом месте без видимой вроде бы причины. Просто возникал пожар, который даже не тушили из-за отдаленности леса от ближайших селений и из-за трудности доступа на склоны хребта. Гонять сюда пожарные вертолеты было сложно: высокогорье из-за сильно разреженного воздуха даже вертолеты не любят. Да и профиль ущелья такой извилистый, что запросто можно зацепиться винтами за деревья, а при задымленности, обязательной при пожаре, видимость на небольших высотах становится нулевой, да и на большие высоты не каждый вертолет может подняться. Облака там всегда плотные и цепляются за верхние точки хребта. Самое главное, что вертолету негде взять поблизости воды для заправки противопожарных емкостей. Летать за водой в дальние водоемы тоже накладно, топливом заправиться негде. Потому на пожары и махнули рукой. Старый лес сгорит – новый на удобренной пеплом земле только лучше расти будет…

Однако в последние два года пожаров в Погорелом лесу не было, хотя легкий дым над верхушками деревьев время от времени все же поднимался, и пастухи его видели многократно. Поговаривали, что это костры. Кто может там жечь костры, объяснять никому нужды не было. И потому разговоры о дымах над Погорелым лесом велись шепотом и не до всех доходили. По крайней мере, федеральным силам о них часто не сообщали. Нет видимой причины для сообщения, когда все основано на слухах. А вот когда увидели двух боевиков – сообщили, правда, поздно. И потому пришлось торопиться. Сформировали группу из подручных сил, из откомандированных в Дагестан бойцов Моздокской бригады спецназа ГРУ, и выбросили там, где было удобно вертолету, а вовсе не самим спецназовцам. Поэтому им пришлось совершить двухдневный тяжелейший марш по сложному профилю, чтобы добраться по ущелью до высокогорного аула. Дорог в аул не было, были только тропы.

В ауле спецназовцев встретили сдержанно, если не сказать неприветливо. Но там им делать было нечего. Спецназ ГРУ обычно не занимается «зачистками» в населенных пунктах, предоставляя это дело «краповым беретам», то есть спецназу внутренних войск. Немного отдохнув в ауле, группа двинулась в путь, такой же трудный, потому что из аула в Погорелый лес не было ни одной дороги, была только одна тропа, да и та потом разбивалась на несколько тропинок, большинство из которых вели на дно ущелья, где росла трава. Эти тропинки были отмечены многолетними запасами овечьих экскрементов, и становилось понятно, кто их протоптал…

После выхода из аула группа совершила быстрый марш-бросок и уже в ночной темноте почти вплотную подошла к лесу. Но в сам лес спецназовцы входить не стали, желая сначала рассмотреть подступы к нему и поискать следы человеческого присутствия. Для разворачивания лагеря вообще пришлось подняться еще выше, чтобы избежать внезапной атаки, которая из-за близости леса была весьма вероятна. И действительно, утром их атаковали. Правда, часовой был внимательным, среагировал вовремя, поднял тревогу, и атаку сразу удалось остановить. Хуже было бы, если бы их атаковали при входе в лес. Там превосходство в численности бандитов могло бы сказаться более явно…

* * *

– Укрепляем позицию. Обед только после завершения работ.

– Есть, укреплять позицию, – козырнул лейтенант Локтионов и пошел к взводу.

Капитан, как обычно, устроился в стороне от всех и издали смотрел, по жестам определяя правильность команд малоопытного лейтенанта. Но в принципе Локтионов отдавал распоряжения правильно, и возражать или исправлять было нечего. Лейтенант вообще в этом походе с самого начала, с первого двухдневного перехода по трудному маршруту показал себя молодцом. И в бою тоже никто не увидел его робости, хотя практически необстрелянному человеку трудно бывает сразу демонстрировать и соображение, и хладнокровие. Но лейтенант это демонстрировал, не выказывая присущего его возрасту ненужного лихачества, соблюдая естественную безопасность, но и не пасуя перед противником, превосходящим спецназовцев численностью, а главное, лучше знающим местную обстановку. Зная обстановку, можно было победить и с более слабыми силами, если умело управлять боем, о чем говорила хотя бы та же самая попытка двух бандитов пробраться на выгодную позицию! Не будь в группе такого хорошего гранатометчика, как рядовой контрактной службы Радимов, и не подвернись удобная для обрушения скала, неизвестно, чем бы все закончилось. И то, что банда не бросилась в оголтелое преследование, где обязательно сразу же понесла бы большие потери, тоже говорило о знании обстановки и о боевом опыте их командира.

– Есть связь, товарищ капитан, – доложил младший сержант Серегин, протягивая командиру роты наушники с микрофоном. – Начальник штаба на проводе…

– Здравия желаю, товарищ майор, – чуть торопливо начал говорить Герасимов, словно опасался, что связь снова прервется.

– Куда пропал, Андрей Александрович? Почему на связь не выходишь?

– Рад бы, да связи нет. Только с перевала удалось установить.

– Докладывай обстановку.

– Вышли к нижней опушке Погорелого леса еще вчера вечером. Встали лагерем. Утром были атакованы большой бандой, не менее пятидесяти стволов… У нас двое легко раненных. Точно уничтожили двух бандитов на склоне. Сколько уничтожили в лесу, не знаем.

– Откуда там такие силы, чтобы вас атаковать? Ты ничего не путаешь?

– Я ничего не путаю, товарищ майор. После боя были вынуждены отступить на перевал. Мы закрыли его и никого не выпустим. По крайней мере, в эту сторону. А в другую и дороги нет…

– Значит, нужно выбрасывать полностью роту?

– Так точно… Но я боюсь, Григорий Петрович, для прочесывания и роты не хватит. Идти нужно будет плотно. Лес густой, сильно порос кустами. Видимость ограничена, обзор предельно малый. Если роту развернуть цепью, цепь будет не плотной, и велика возможность прорыва. Необходимо будет перекрыть и наши тылы.

– Мечтатель! А где я тебе возьму дополнительные силы, Андрей Александрович? Из Чечни роту снимать? У них там своя операция.

– У нас сложный горный профиль, дающий возможность или спрятаться, или организовать засаду. На стороне бандитов знание местности. При малой численности не обойдемся без значительных потерь.

– Да понимаю я все. Буду докладывать наверх. Пусть они решают. Сейчас как, отбиваетесь?

– Сейчас окопались и обед готовим. Бандиты после боя из леса не вышли, атаковать перевал не пожелали. У них, думаю, эмир опытный. Понимает, что сил для атаки мало, и не рискует. Рассчитывает, что мы сами по себе снимемся и уйдем. Тогда и он уйдет.

– Ладно. Я срочно доложу. Заранее знаю, что мне не поверят. Просто не захотят поверить. Это им показатели подпортит. Откуда такой крупной банде взяться, когда они постоянно рапортуют об уничтожении то одной, то другой… Но я буду вопрос ставить жестко и попрошу подкрепления для твоей роты.

– Понял, товарищ майор. Мы остаемся на позиции. Идти сейчас в атаку невозможно.

– Это даже я в своем кабинете понимаю. Кстати… Тебе в подкрепление двух человек отправили. Надеялись, что связь будет, сообщим, и ты их встретишь. Не просчитали возможность неполадок со связью. Они с гражданским грузовым вертолетом вылетели на противолавинную станцию. Должны были пешком пройти до аула, а там или тебя ждать или пойти по твоему следу, поскольку направление у них единственно возможное. Район спокойный, эксцессов быть не должно.

– Кто такие? – не понял Герасимов.

– Наши парни. Два младших сержанта из твоей роты. Закончили школу снайперов. Перед выпускными экзаменами их отправили по месту службы для стажировки. Получили новые американские крупнокалиберные снайперские винтовки «Харрис» с тепловизорными прицелами. Недешевые штучки, что винтовка, что прицел. А для тебя в местных условиях прицел с тепловизором – это половина успеха. От тепловизора никакой лес спрятаться не даст. Издали любого бандита отыщешь. Нужно встретить. Сможешь к аулу выйти?

– И открыть перевал?

– Ну, пошли пару человек. Снайперы по расчетам должны уже сегодня быть в ауле.

– Хорошо. Пару человек послать навстречу смогу. В ауле обстановка не дружественная… Как же мне раньше не сообщили!

– А так вот… Надеялись, что связь будет. А ты четвертый день молчишь.

– На перевале связь устойчивая. Людей навстречу снайперам я пошлю. А когда, товарищ майор, что-то известно будет? Относительно подкрепления…

– Думаю, не раньше, чем часа через три. Тогда и выходи на связь. Если меня еще не будет, радисту сообщат время следующего сеанса.

– Понял, товарищ майор, до связи.

– До связи, Андрей Александрович…

* * *

Добираться с перевала до аула никак не меньше четырех часов. Хотя бы полчаса нужно, чтобы найти в ауле снайперов, да и самим бы надо дыхание перевести, воды из ручья попить и фляги наполнить. По большому счету, лучше бы дождаться утра и только утром направить пару человек, чтобы встретили в ауле и привели на перевал двух недоучившихся снайперов. Капитан Герасимов помнил их фамилии и звания: младший сержант Братишкин и младший сержант Востриков, помнил их в лицо, но вот имена забыл. В ауле отношение к федералам у большинства жителей было откровенно холодное, и не хотелось подвергать парней лишним испытаниям. Поэтому Герасимов решил отправить навстречу снайперам лейтенанта Локтионова с кем-то из опытных солдат. Возвращаться группе придется в темноте, но здесь горы не такие страшные, чтобы темноты бояться. Да и ночи над хребтом стоят светлые, звездные.

Капитан позвал Локтионова и в нескольких словах поставил задачу.

– Снайперы вольются в мой взвод? – сразу заинтересовался лейтенант.

– Не жирно ли будет для одного взвода? – усмехнулся капитан. – Два снайпера с крупнокалиберками… Одного еще смогу, пожалуй, у тебя оставить…

– Востриков из моего взвода, – напомнил Локтионов.

– И хорошо. Его и возьми. А Братишкина другому отдадим. Откуда его отправляли? Сейчас не помню откуда. Как, кстати, зовут твоего Вострикова? Помнишь хоть?

– Петя. Петя Востриков. Толковый парень, вдумчивый. Но встретить все равно нужно. Тогда я собираюсь. Кого с собой взять?

– Сам смотри. Кого поопытнее, кто местные условия знает…

По крайней мере, личные дела солдат своего взвода Локтионов изучил тщательно и ошибки в выборе допустить не должен. В любом случае он своих парней знает лучше.

– Анзора Бапынаева возьму. Он балкарец, но все равно кавказец. Местные порядки знает…

– Хорошо. На весь поход у тебя восемь с половиной часов. В светлое время можешь идти быстрее, чтобы время сохранить. Могу даже предположить, что снайперы уже сюда вышли, поскольку в ауле их никто не ждет. Тогда вы встретитесь на тропе и раньше вернетесь. Будь осторожен при возвращении. С часовым перекликайтесь. А то ненароком подстрелит…

– Понял, товарищ капитан. Я пошел…

– С Богом.

* * *

Незадолго до назначенного сеанса связи со штабом откуда-то из дальних ущелий донесся непонятный шум. Капитан Герасимов прислушивался долго. И радист, младший сержант Серегин, навострил свое чуткое к звукам ухо и встал рядом с капитаном.

– Что это? – спросил радист. – Словно сброс воды с плотины…

– Здесь нет плотин. И воды в таком количестве нет. Эхо звуки уродует, до нас непонятно что доносит. Я думаю, где-то там вертолеты летят. И не один вертолет. По крайней мере пара.

– Высоко для вертолетов, товарищ капитан, – не согласился младший сержант. – Не рискнут они сюда забираться.

– Рисковать или не рисковать, это выбор пилотов. А пилоты – это люди, и у каждого собственная высота риска, как и высота полета. Я в молодости знавал одного гражданского вертолетчика, который на такие памирские высоты забирался, куда ни один военный не летал. Причем на самом обычном вертолете. Потом взлететь не мог, набирал по земле скорость и бросал машину с обрыва. И в падении уже винтами за воздух цеплялся. Этого я сам не видел, только рассказывали… Похоже, конечно, на легенду, но от него всего можно было ожидать…

Они вслушивались в звуки еще пару минут.

– Развернул рацию? – спросил наконец капитан.

– Сейчас, – хватился младший сержант слегка растерянно и бегом вернулся к прерванной работе.

Связь была установлена вовремя. Капитан Герасимов как раз на часы посмотрел. Ровно три часа прошло с момента последнего разговора с начальником штаба. И в этот момент младший сержант Серегин позвал:

– Товарищ капитан, начальник штаба батальона.

Герасимов взял наушники с микрофоном. Как обычно, наушники не надевал, а просто к уху прикладывал так, чтобы микрофон возле рта оказывался.

– Слушаю, товарищ майор…

– Что там у тебя, капитан? Не прибыла подмога?

– Снайперы? Пока не прибыли. Выслал за ними двоих…

– Я про «краповых» и про наших. Три большегрузных вертолета вылетели два часа назад. Твоя рота без одного взвода, и в дополнение «краповые» во главе с капитаном Ермолаевым. Он – к тебе в подчинение, хотя по численности «краповых» вдвое больше. Операцией по-прежнему командуешь ты.

– Мы слышали звук вертолетных двигателей. Это где-то в долинах. Возможно, даже в районе аула или, скорее, чуть в стороне. Значит, часа через четыре будут у нас. Может быть, через пять… «Краповые» ходят медленно. Тем более большой колонной.

– Да, у них три минометных расчета с собой. Несут на себе и минометы, и запас мин.

– Значит, через шесть с лишним часов. Надеюсь, моя рота ждать их не будет…

– Я так и приказал. Рота выдвигается сразу. Это на тот случай, если бандиты в атаку полезут. Кто знает, какие у них планы. Может, они для операции сконцентрировались, а ты им мешаешь.

– Перевал я и сам удержу. Здесь всего четыре тропы. Не прорвутся. Но вот контратаковать со своими силами не рискну. Полным составом роты – можно. Но тоже не в лоб. Или обходить по боковым тропам, или на плечах идти после их атаки.

– Как они там, шевелятся? Тебе лес сверху видно?

– С перевала не видно, но на повороте склона у меня пост. Если пойдут, наблюдатель сообщит. Пока молчит, значит, не высовываются.

– Хорошо. Кого послал за снайперами?

– Командира взвода с солдатом из кавказцев. Правда, не дагестанец, а балкарец, но местные порядки знает и в ауле себя поведет правильно.

– Хорошо, что офицера послал. Надежнее. Ладно, встречай пополнение. Следующий сеанс через три часа.

Вернув наушники радисту, Герасимов поднялся на седловину перевала. Она была недалеко, в двадцати шагах. Звук, что недавно привлек внимание, стал заметно слабее. Вертолеты, скорее всего, не садились, а просто сбросили десант, который сразу после приземления должен был выступить в марш, а сами отправились восвояси, чтобы вернуться уже после окончания операции вместе с работниками следственного комитета при окружной военной прокуратуре. При высадке задержка наверняка была, когда спускали минометы и мины. С таким грузом много не попрыгаешь, да и сбросить его можно только вертолетными блоками, специально предусмотренными для таких случаев. Не слишком быстро, зато надежно. Но спецназ ГРУ наверняка не стал дожидаться, пока «краповые» закончат выгрузку, и уже двинулся маршем в сторону перевала, вперед, на выручку своего командира. Все это было просчитано Герасимовым, и вовсе не в укор внутривойсковикам. Просто у каждого вида спецназа собственные задачи, и этими задачами обуславливается методика тренировок. Стремительные переходы – это задача спецназа ГРУ. Здесь с ним мало кто рискнет потягаться силами. А если, скажем, требуется провести «зачистку» территории, тут уж флаг в руки «краповым», это их дело, и сделают они его лучше всех других. Вот когда они подойдут, тогда, пожалуй, уже и «зачистку» можно будет начинать. А подойдут они уже в темноте или в преддверии темноты. Какое-то время придется им дать на отдых: высокогорье на дыхании сильно сказывается. Капитан Герасимов уже мысленно объединил силы, которые будут под его командованием, и знал, что именно следует делать. Герасимов решил выдвигать свою роту четырьмя колоннами, скрытно, с рассеиванием перед самым лесом. Бойцы должны будут ползком и незаметно пройти опушку, обнаружить бандитские посты и снять их без звука. В том, что основные силы бандитов уже ушли, капитан был уверен, поскольку хорошо изучил бандитскую тактику в Чечне и в Ингушетии, теперь вот пришлось применять полученный опыт в Дагестане. И невольно думалось, какая республика станет следующей на пути спецназовцев…

Но пока следовало думать не об этом. Пока более конкретные задачи требовали продуманности действий, и капитан пошел по тропе вниз, к оставленному на повороте склона дозору, чтобы оттуда в бинокль попробовать рассмотреть, что там творится на опушке…

* * *

– Товарищ капитан, – встал один из дозорных солдат, чтобы доложить обстановку, но капитан махнул рукой, прерывая доклад, и толкнул солдата в плечо, силой заставляя снова спрятаться за камень.

– Кто тебя подпрыгивать на посту учил? Локтионов?

– Никак нет, товарищ капитан. Никто не учил.

– Сиди и не высовывайся. А если у них снайпер там? Теперь будет тебя караулить.

– Нет там снайпера, – твердо ответил второй солдат.

– Откуда ты знаешь, кто там есть, кого нет? Туда спускался?

– Там волки бегают… – В голосе солдата слышались нотки ужаса.

– А ты волков боишься? – спросил Герасимов улыбаясь, но без иронии в голосе, потому что вспомнил недавний волчий вой, от которого волосы вставали дыбом. – А зачем тебе автомат?

– Еще в ауле рассказывали… Говорили, что бандитов в лесу нет. Они этого леса боятся. Здесь стая волков-оборотней бегает, которых пуля не берет… И потому в лес никто не ходит. Все местные этого леса боятся.

– Это бандиты сказки распускают, чтобы нас остановить. А ты вой услышал и раскис… Сами бандиты и выли. Зря, что ли, на знамени Дудаева волк был нарисован!

– Это не бандиты, – сказал первый дозорный. – Это настоящие волки выли.

– У тебя что, слух скрипача? Фальшивые ноты уловил?

– Мы волков видели, – сказал второй дозорный. – Четверо из леса вышли, постояли, посмотрели в нашу сторону и ушли.

– А бандитов видели?

– Ни одного.

– Ладно. Теперь я посмотрю…

Капитан лег между двумя камнями и упер локти в рыжую, лишенную травы землю. Но так лежать из-за крутизны склона было неудобно, и он быстро перестроился, присев к камню боком. Он смотрел уже поверх камня, хотя знал, что представляет собой хорошую мишень для снайпера. Видимо, что-то подсказывало ему, что бандитов на опушке действительно нет, зато где-то недалеко есть волки. Все же он не удержался и сказал солдатам:

– Видно, что вы парни городские. Не знаете, что волки в стаю только на зиму собираются. А сейчас только-только лето начинается. Самое большее, что можно увидеть, это пару волков. А вы – четыре…

– Четыре волка было, – в унисон друг другу сказали дозорные, и так твердо сказали, что не поверить им было трудно.

– Не сезон сейчас для стаи… – снова ответил капитан, но ответил неуверенно, потому что выл не один волк и не два.

И вообще, что-то здесь, в этих местах, было не так. Необычно большая банда, стая волков, собравшаяся не вовремя…

– Так то стая волков, а это стая волколаков[2]… – сказал первый дозорный.

– Слова-то какие знаешь, – усмехнулся капитан, но сам почему-то веселости не испытывал.

Да и веселиться было не от чего, потому что там, на опушке, в окулярах бинокля мелькнула среди кустов тощая серо-рыжеватая тень. Мелькнула и быстро исчезла. Герасимов быстро подстроил бинокль и стал поочередно просматривать одни заросли кустов за другими. Но безрезультатно. Больше он никого не увидел. Тем не менее волчья тень успела промелькнуть, и сомневаться в этом не приходилось…

* * *

Капитан вернулся к укреплениям перед перевалом, сделанным очень быстро, но все же основательно. В них даже были мелкие окопчики, позволяющие занимать удобное положение при стрельбе лежа.

Здесь, пока не поступил тревожный сигнал от дозорных, можно было не прятаться от автоматных очередей или от одиночных выстрелов снайпера. И потому все солдаты сидели неподалеку от своих окопов, готовые в считаные секунды занять боевую позицию. Герасимов нашел подходящий камень, чтобы присесть. Ему даже не нужно было каким-то словом или жестом привлекать к себе внимание, потому что все и так на него смотрели.

– Есть ли среди вас охотники? Не те, кто один раз сходил уток пострелять, такими не интересуюсь. А настоящие, серьезные?

Пауза длилась недолго. Радимов отложил в сторону тубу гранатомета.

– Я сам-то, товарищ капитан, не слишком, а вот отец и дед у меня – это да… Они настоящие охотники были. Отец до сих пор покоя не знает, хотя дичи в наших местах не стало. Как и везде, впрочем…

– А волков они стреляли?

– Я в детстве, помню, на волчьей шкуре спал.

– А рассказы про волков ты слышал? – спросил капитан.

– Конечно, слышал, – неохотно ответил гранатометчик. – Это вы про тех… – Он кивнул в сторону тропы, ведущей к лесу леса.

– Да, про тех. Ты сможешь отличить голос настоящего волка от человеческого подражания ему?

Радимов вздохнул:

– Отличу. Каждый человек сам отличит. По ощущениям… Я в каком-то журнале читал научную статью про волчий вой. Он звучит так, что действует на участки головного мозга, которые у людей и зверей отвечают за страх. Внизу не люди выли. Люди так не сумеют. Это был натуральный волчий вой…

– Тогда скажи мне вот что…

– Откуда в это время года стая?

– Да.

– Сам об этом думаю, товарищ капитан. Не должны волки летом стаями ходить. Они – не собаки. Собаки могут. Одичавшие, я имею в виду. Но даже полностью одичавшие собаки не воют по-волчьи. И вообще вой собак идет в другом звуковом диапазоне. Не знаю, одним словом…

– А это и не волки, – сказал солдат с левого фланга. Его позиция была наверху, на скале, голос был слышен, но самого солдата не было видно. – Нам старики в ауле говорили, что это оборотни. Они уже много лет здесь обитают. Еще в Первую чеченскую войну из Чечни пришли и покоя пастухам не дают. Захотят – в людей обратятся, подойдут, бывало, в горах с пастухами поговорят. Захотят – станут волками и у тех же пастухов ягнят украдут. Иногда и на людей нападают.

– У пастухов здесь собаки свирепые. Я видел раз… – рассудительно заметил Радимов. – Стадо маленькое, три десятка овец, и пять собак. Кавказские овчарки. Ни одному оборотню мало не покажется. Эти псы ни оборотня в виде волка, ни волка в человеческом обличье к пастухам не подпустят. Они никого не пощадят.

– А собаки оборотней боятся, – уверенно заявил солдат с верхней позиции. – И в человеческом облике, и в зверином. И потому, как старики говорили, пропускали их к пастухам. Поэтому те и поняли, что это оборотни, что собаки их испугались…

Радимов только вздохнул. Спорить на такую скользкую тему он не желал. И вообще, как можно говорить о том, чего не знаешь. И разговор о волках и оборотнях заглох сам собой.

Капитан Герасимов еще раз поднялся на седловину перевала и прислушался. Звука вертолетных двигателей уже совершенно не было слышно. Быстро улетели. Могли бы, конечно, и дальше пролететь, но не рискнули. Предпочли доставить спецназовцам удовольствие от пешей горной прогулки. По местности, где водятся волки-оборотни. Впрочем, оборотни были с другой стороны хребта, и думать о них не хотелось, потому что думы эти приятными и радостными быть не могли и мешали сосредоточиться на боевой обстановке. Но все же узнать, чем пугали солдат старики в ауле, было необходимо. И Герасимов полез на скалу, где должен был находиться тот самый солдат, который только что разговаривал с Радимовым.

К удивлению капитана, на скале никого не оказалось. Там был выложен небольшой бруствер, но окопчика не было. Впрочем, окопчик вырыть здесь было трудно, поскольку земля покрывала монолитный камень только тонким слоем. А солдат куда-то пропал.

Капитан посмотрел со скалы. Все солдаты сидели внизу.

– Радимов! Здесь, на скале, кто сидел?

– Рядовой Бапынаев, товарищ капитан.

Бапынаева хотел взять с собой лейтенант Локтионов. Это Герасимов помнил точно.

– А где он?

– Не могу знать, товарищ капитан.

– А кто с командиром взвода ушел?

– Кажется, Бапынаев и должен был… – неуверенно ответил гранатометчик.

– А кто вместо него здесь засел?

– Не могу знать, товарищ капитан.

– Что ты заладил одно и то же. Ты с кем об оборотнях и собаках сейчас разговаривал?

– Кажется, с Бапынаевым… – неуверенно пожал плечами Радимов.

Капитан обреченно махнул рукой. Что-то непонятное творилось вокруг, и нельзя было на этом зацикливаться, потому что оно помешает провести операцию как полагается. И на ситуации с Бапынаевым внимание заострять было нельзя, потому что такие разговоры могут вселить в солдат неуверенность. А неуверенность при выполнении задания, которое собрался дать своей роте капитан Герасимов, может иметь плачевные последствия…

* * *

Только тренированная воля капитана Герасимова, человека совсем не суеверного и не материалиста, потому что в церковь он время от времени ходил и ставил свечки за своих умерших родителей, за погибших друзей, да и за собственное здравие тоже, смогла заставить его выбросить из головы все мысли о волках и оборотнях. Необходимо было сосредоточиться на том, как рота будет входить в лес. Внешне этот вроде бы простой маневр может в действительности оказаться сложным и опасным, тем более что уже была возможность убедиться, что бандитами руководит человек хладнокровный и опытный. Если боевики просто отступили на пару десятков метров и залегли там, удачно замаскировавшись, они имеют возможность подпустить военных разведчиков на дистанцию убийственного кинжального огня и произвести залповый расстрел. Естественно, что в таких залпах применяются не отсеченные одиночные выстрелы, а короткие и жестокие очереди. За пять секунд можно успеть дать пять прицельных очередей. А если эти очереди будут давать пятьдесят человек, то они в состоянии уничтожить и крупный отряд наступающих. И потому осторожность требовалось проявлять предельную и о безопасности роты необходимо было позаботиться.

Капитан снова спустился к наблюдателям дозора и вновь раз за разом осматривал каждый доступный для внимания участок леса. В одном месте показалось, что из кустов торчит пулеметный ствол. Но сказать категорично, что это так, тоже было нельзя. Это мог быть простой сучок дерева, обладающий причудливой формой, а воображение дорисовывало правильность очертаний. Однако Герасимов всегда предпочитал перестраховаться и не надеяться на случайность или везучесть. В данном случае он отвечал не только за себя, но и за жизнь солдат своей роты, а это накладывало на командира дополнительные обязательства. Это там где-то, в высоких штабах, где солдат в лицо не знают, где их вообще не видят и все солдаты и офицеры являются только лишь боевыми единицами, из которых составляется выполнение общих планов, могут позволить себе и риск, которого можно было бы избежать, и вообще порой приносят кого-то в жертву, чтобы добиться стратегической цели. Ротному так нельзя. И не только потому, что ему предстоит писать потом письма матерям и отцам погибших солдат, но и просто по-человечески – нельзя. Это заставляло Герасимова обдумывать каждую деталь предстоящей операции.

– Товарищ капитан, а оборотни вообще-то бывают? Или это сказки? – спросил один из дозорных, вглядываясь вниз, в опушку леса.

Дозорные только недавно сменились. Эта пара солдат волков не видела, но, кажется, слух уже распространился по всему взводу и начал давить на психику солдат. В местах, где пули посвистывают чаще и где есть повышенная вероятность прощания с жизнью, психика не может быть предельно уравновешенной. Даже опытные офицеры, умеющие управлять собой, и те иногда бывают на грани срыва. О солдатской психике в районе боевых действий вообще говорить нечего. Она просто подорвана. А тут, мало того что в бою убить могут, нет ведь, еще и мистика какая-то. Такое положение вещей требовалось срочно прекратить, но как это сделать, Герасимов пока не знал. И даже, наоборот, он хорошо понимал другое: человеческая психика так устроена, что если приказом запретишь разговоры о волколаках, то тем самым только возбудишь солдат, и разговоры будут вестись шепотом и приглушенным голосом, что сделает ситуацию малоуправляемой.

– Я за свою молодую жизнь пока ни разу с ними не встречался… – ответил Андрей без всякой усмешки, потому что волчий вой сразу всплыл в памяти. – Спроси лучше у тех, кого оборотень кусал… Если, конечно, они смогут ответить.

– А те, кого кусали, тоже в оборотней превращаются?

– Не путай оборотней и вампиров. Это разные вещи в мифологии.

– Я читал как-то про оборотней, – сказал второй дозорный. – Какая-то фантастика, что ли… Оборотнем можно только по своему желанию стать. Нужно найти пень, воткнуть в него нож, прочитать заклинание и перекувыркнуться через нож. А чтобы снова человеком стать, нужно все сделать в обратном порядке[3]. Всего и делов-то…

Капитан снова припал к биноклю.

– Сколько смотрю, ни одного пня в этом лесу не вижу…

Этим разговор, кажется, был исчерпан.

* * *

Внезапно в темноте послышался шорох. Немедленно раздался окрик часового. Он был хорошо слышен в ночи и звучал строго по уставу. Но ответ, который прозвучал с обратной стороны, разобрать было сложно.

Капитан Герасимов встал и поднялся на седловину перевала, чтобы встретить пришедших. И уже через пять минут темнота расступилась, и к командиру роты быстро приблизился лейтенант Локтионов.

– Они пришли, товарищ капитан?

– Кто? – не понял Андрей.

– Снайперы.

– Куда пришли? – Герасимов уже понял, что произошла какая-то неприятность. – Здесь их не было. Докладывай подробно.

– Снайперы не захотели ночевать в ауле. Предполагаю, встретили их там не слишком приветливо. Но все же показали, в какую сторону пошла наша группа. Они пробыли там полчаса и двинулись сюда. Вдвоем могли бы уже утром догнать, двое – это не колонна, там скорость другая…

– Должны были, – согласился командир роты, морщась по своей привычке от неприятной вести. – Вдвоем быстрее идти… Но где они? Ты следы смотрел?

– Так наша группа шла этой же тропой. А подошвы у солдатских ботинок одни и те же. Выделить практически невозможно.

– Какого-то изменения обстановки на маршруте не заметил?

Лейтенант неуверенно пожал плечами и ответил так же неуверенно:

– В трех местах наши следы перекрывались волчьими…

– Волчьими или собачьими? Может, собаки из аула бегали?..

– Я с детства с собаками дело имею, товарищ капитан, могу отличить. У волков волосы между пальцев лап не растут, и след другой. Он более четкий, как вырисован. Нас с Анзором в ауле пугали. И наверняка снайперам тоже говорили. Говорят и радуются.

– И ты туда же… – недовольно сказал капитан. – Это про оборотней?

– Про оборотней, – подтвердил Локтионов.

– Веришь бредням?

– Я верю фактам. Нам предложили на две могилки сходить. Двух пастухов оборотни прикончили. В одну неделю. Говорят, мозг выгрызают, а тело не трогают.

– Страсти какие, – засмеялся капитан.

И в ответ тут же раздался волчий вой из недалекого леса. Снова такой же, как утром. Сначала завыл только один волк – тоскливо и протяжно, долго вытягивая одну и ту же вибрирующую ноту. Потом второй подхватил, и даже разницу в голосах можно было уловить. А потом целая стая включилась. И опять мурашки по коже пробежали и зашевелились корни волос. Герасимов заметил, как торопливо встали на ноги все солдаты и стали всматриваться в темноту.

– Оборотни, – проворчал капитан. – Посмотрим, как эти оборотни на пули реагируют, а потом говорить будем.

– Кто-то в ауле сказал, что простые пули оборотней не берут. Только заговоренные или серебряные. Другие ему не поверили. Стали говорить, что одного подстрелили, но шкуру содрать не успели: оборотень исчез, растворился…

– Они наговорят, – рассердился Герасимов. Он был зол не на лейтенанта, а на свою неспособность доказать, что оборотничества быть в природе не может.

– Они наговорят… – согласился лейтенант Локтионов. – Запугать нас хотели, это точно.

– Но где же снайперы? – Капитан раскрыл планшет и подсветил фонариком в карту, словно надеялся там найти ответ.

– Кроме волчьих следов, мы не увидели ничего, что могло бы заинтересовать, – сухо сказал лейтенант.

– Свернуть им было некуда. Только к нам могли выйти. Значит, не дошли…

В это время до ушей капитана донесся новый окрик часового. Значит, на подходе рота и следует ее встречать. Теплилась надежда, что снайперы каким-то образом встретились с ротой и прошли маршрут вместе с ней…

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер

«…ты прямо этому Амирхану скажи, что я скоро вернусь и оторву ему голову. Я не его одноклассник и вообще к шутникам себя не отношу. Просто заявлюсь к вам в школу, вытащу его из класса прямо с урока, и весь его авторитет сразу кончится. Не бойся на меня ссылаться. Скажи, он отстанет. Скажи, что я многих его соплеменников жизни научил. И он, если будет тебя доставать, так просто не отделается… Я сам скажу ему, когда приеду, что с ним будет. Это если отстанет. А если не отстанет, то и объяснять не буду. Станет посмешищем у всего Моздока…

Еще… Ты про Людку писала. А Людка твоя – дура-дурой, и голова у нее опилками и дискотеками набита, а мозгов там от рождения не было. У нее это в глазах написано. Самая подходящая пара Амирхану. Мой тебе совет: держись подаль-ше от таких подруг. Ты бы видела, как она без тебя круги вокруг меня наворачивала, тогда поняла бы, почему она не хочет нас с тобой рядом видеть. Ну, это нам с тобой решать, а не всяким людкам… И вообще будь готова, она тебе еще много чего наговорит. С ее головой умное что-то выдумать невозможно, вот и лепит всякую ерунду. Не верь! У нас не такая служба, чтобы наркоманов здесь держали. Знаешь, за что боевики нашего ротного к смерти приговорили? Он трех парней, которых мирными жителями называли, пристрелил. Наверное, помнишь эту историю. Шума тогда много было. Боевики через этих парней наркоту пытались в бригаду подсунуть. Капитан пристрелил их сам, без суда. Его даже посадить за это хотели. Но как-то там сделали все так, что следствие закрыли. Потом снова открывали, но снова закрыли. Для ротного, слава богу, обошлось все… А вообще у нас, если заметят такое, человека накажут сразу. Можешь не волноваться. Не употреблял это дерьмо и не буду… И не верь Людке. Она сама, наверное, обкурилась, если на меня показывает.

Вера, я скоро уже вернусь и сам тебе все скажу. Говорят, что перед экзаменами нас отправят на стажировку по своим частям. Два месяца стажировки, потом выпускные экзамены. Если все будет так – увидимся, может, через неделю. Я, может быть, даже письмо свое обгоню…

Я вот думаю, а стоит ли тогда его отправлять? Лучше сам приеду, покажу тебе – читай, Верунчик, если я словами сказать не смогу…»

* * *

– Давненько я таких маршей не вышагивал, – переведя дыхание, посетовал Валера Братишкин, с которым нас и отправили догонять мой взвод, что находился сейчас под командованием ротного капитана Герасимова. – Тебе мешаю, торможу…

– Ты считаешь, что мне в удовольствие скакать, как дикая лошадь? – спросил я в ответ, стараясь так успокоить Валеркину совесть. – Я сам с удовольствием медленнее иду…

Почему меня отправили, это понятно. Все-таки мой взвод, и мне в нем служить согласно контракту еще не один год. А взвод, из которого отправляли на учебу Валерку, в настоящее время в Ингушетии находился и в ближайшее время в бригаду не собирался. Вот туда бы его… Но в Ингушетию, видимо, попутного транспорта не было. А стажировку, да еще с новыми винтовками, которых и опытные снайперы-офицеры не имеют, необходимо было проходить в сложных боевых условиях, чтобы такую классную технику освоить. Вот Валерку ко мне, грубо говоря, и «прибавили» простым арифметическим действием. Не позволили ему отдыхать и своих дожидаться. И мне тоже не одному через горы добираться. По одному в здешних условиях никого не отпускают. Обычно солдат без офицера даже парами не пускают, только ввиду особых обстоятельств. Видимо, здесь был тот самый случай. А что произошло, нам не докладывали. Не нашего, как говорится, ума дело. Наше дело приказы выполнять, а отдают их другие.

Хотя, может быть, здесь и другое сказалось. В перечне упражнений, которые мы должны были освоить в боевой обстановке, была стандартная работа снайперской пары. Лучше всего пара работает против снайперов противника, когда устраивается так называемая дуэль, но у бандитов теперь снайперы в дефиците, и потому на дуэль рассчитывать не приходится. Есть, однако, и другие варианты работы парами. Например, когда противник знает, что находится под обстрелом снайпера. Тогда он после очередного выстрела меняет позицию. Он думает, что тот один и что он успеет перескочить за другое укрытие до следующего выстрела, и тут нарывается на пулю второго снайпера. Возможно, в нашем стажировочном предписании как раз и была прописана парная работа, потому нас и оставили в связке. Так вдвоем и отправили, не дав даже суток отдохнуть после прибытия в батальон. А отдохнуть хотелось.

Хотелось даже большего и, может быть, даже важного. Я планировал в тот же вечер в «самоход»[4]отправиться, чтобы Веру навестить, подружку свою. Она молода и наивна, какой и положено быть нормальной десятикласснице. Ненормальных десятиклассниц я тоже много видел, и больше не хочу. Ненормальные только о развлечениях думают. Их так весь внешний мир воспитывает. Телевизор и прочее… Мне это никогда интересно не было. А она именно нормальная, без современной дури в голове. Вера терпеливо ждала меня шесть месяцев, когда я учился в школе снайперов, и писала по письму через день. Я по-мужски был более сдержан и писал два письма в неделю. Наверное, и разница в возрасте сказывалась. Шесть лет – это немалый срок. У нас с ней хорошие отношения складывались. Я Веру от всего и всех берег и имел в отношении ее самые серьезные намерения. И потому встречи с ней ждал, и она ждала. Но вот увидеться не получилось. Отправляли нас быстро и, я бы даже сказал, торопливо. Причину нам не объясняли. Так, краем уха слышал, что в той операции, куда нас погнали, тепловизоры нужны. Но они везде нужны…

Сначала нас вертолетом забросили вместе с какими-то ящиками на противолавинную станцию. Командование договаривалось, билеты брать не пришлось. Полет был такой, что просто нет слов. Вертолет гражданский, дребезжал, как консервная банка, и мы с Валеркой гадали, в какую минуту он развалится. И очень удивились, что этого не произошло. Потом лавинологи куда-то по своим делам выезжали, по пути отвезли нас на машине до нужного поворота на высокогорье и высадили. Пальцем ткнули, показывая направление.

– Дальше по большой тропе, никуда не сворачивая. Там ошибиться невозможно. Следуйте за поворотами большой долины. За сутки дойдете до аула, а там уже ваши рядом… – так нас и напутствовали.

Повезло нам. За счет того, что часть пути мы на машине проехали, уже кучу времени сэкономили. А те сутки, что дали нам на дорогу до аула лавинологи, они оценивали по своим более чем скромным возможностям. Мы с Валеркой на такие мерки внимания предпочли не обращать и двинули привычно, как нас учили, маршевым темпом. Останавливались только один раз, чтобы на двоих уничтожить один пакет сухого пайка. Больше на марше лучше не есть, иначе идти трудно. И добрались до места за восемь часов. Значит, сделали мы вывод, лавинологи в ходьбе слабы, привыкли больше к машинам и вертолетам. Но нас и это не расслабляло, потому что мы готовы были и в ночь двинуться дальше, надеясь до темноты успеть нагнать взвод.

Карта у нас была. В штабе выдали, и даже без росписи. Не армейская, не секретная, без нанесения на нее мест дислокации воинских частей и специальных обозначений, типа геодезических знаков, помогающих ориентироваться, но все же и на этой карте были обозначены тропы. Мы прикинули свои возможности и решили, что можем ускориться. Тем более в ауле нам сказали, что взвод вышел по маршруту только нынешним утром. Значит, до леса, куда взвод направлялся, он еще не дошел и в сам лес, скорее всего, пойдет только завтра. Есть возможность нагнать. Вдвоем можно шагать быстро. Колонной такое передвижение осуществлять сложнее, если только бежать, но о том, что взводу следует торопиться, нас в известность никто не ставил. Нам на маршрут должно было хватить четыре часа – так я по карте определил. В крайнем случае, если в это время не уложимся, подойдем в темноте. Не окликнув, даже часовой не стреляет, и потому разобраться возможность будет. Да и оставшийся путь в большинстве своем выпадал на еще светлое время суток. Значит, много спотыкаться не будем.

Правда, нас пытались пугать местные жители. Каких-то волков-оборотней придумали, которых пуля не берет, а сами они на людей нападают и, дескать, мозг из черепа выгрызают. Пугали, а у самих глаза хитрющие… Нас этим не проймешь. Мы и сами хитрые.

И мы пошли совершенно без страха. Но оказалось, что силы мы рассчитали неправильно…

* * *

Общие силы всегда следует измерять по слабому звену. Я еще вполне нормально себя чувствовал, когда Валерка заметно сдыхать стал. Он перед отправкой в школу снайперов три месяца после ранения в ногу пролежал в госпитале. Естественно, не тренировался. А все занятия по общефизической подготовке в школе снайперов, хотя они и казались кому-то чрезвычайно интенсивными, для нас, по большому счету, и тренировками не были. Нагрузка совсем не та, что в спецназе ГРУ, где тебя до кровавого пота гоняют. Капитан Герасимов, наш ротный, сам не понимал, что такое усталость. И не понимал, когда другие устают. А в школе… Так, утренняя разминка перед завтраком. Потому Валерка форму потерял окончательно и стал тормозить, а потом, хотя и не жаловался на боль, совсем захромал. Осуждать его за это было грех. Не сам он себе лежку в госпитале устраивал и не по большому блату туда попал. В общем, мне пришлось равняться на него и сдерживать свои порывы. Я-то сам с раннего детства на лыжах бегал: в юношескую, а потом и в молодежную сборную области входил и потому усталости обычно не знал, а если и уставал, то умел терпеть и приводить себя ко «второму дыханию». В армии это помогало. Даже когда другие наши парни, хорошо подготовленные, начинали тормозить, я имел возможность прибавить темп. Но с Валеркой в напарниках темп прибавлять было нельзя. И даже укорять его не хотелось, хотя сам я не представлял пока, что такое дважды простреленная кость голеностопного сустава и длительное ношение гипса после операции. Наверное, это будет еще долго сказываться.

– Сегодня, пожалуй, и не догоним, – предположил я. – Может, помедленнее пойдем, но без остановки до утра?

– А нам нужно так спешить?

Уже этот встречный вопрос и тон, каким он был задан, показали, что Валерка слегка раскис. Нужно было его жестко приводить в норму. Именно жестко, иначе не получится, а если и получится, то ненадолго. И я нашел аргумент:

– А ты что, хочешь потом по лесу плутать и аукать? Долго искать придется. Лес громадный. И не сообразишь, куда они пошли.

Валерка вздохнул, соглашаясь, и перекрестился. Но ситуацию тоже оценил. В любом случае вдвоем себя чувствуешь не так, как со взводом. Наш маршрут – это не туристическое мероприятие, и находимся мы на территории, где людей найти непросто, да и те не всегда к нам доброжелательно относятся. Я сам еще до школы снайперов участвовал в операции по «зачистке» горного аула, где мы вытащили из подвалов четверых бывших солдат, превращенных в рабов. Кавказцы в большинстве своем сами работать не любят, но обожают заставлять работать на себя других. Это у них в порядке вещей и считается хорошим тоном на протяжении многих веков. Тех, кто рабов держит, односельчане уважают.

И потому задерживаться и оставаться постоянно в состоянии настороженности тоже не хотелось. Но пошли мы все же значительно медленнее, тем более что и сама тропа поднималась все выше и выше и дышать становилось труднее. А потом она вообще стала петлять среди высоких камней, полностью закрывающих обзор. И темнота уже была готова вот-вот подступить вплотную. Среди скал это ощущалось явственнее, чем на открытом месте.

И в этот момент мы впервые и услышали его…

Это был волк. Он выл безудержно-тоскливо, с какой-то многовековой затаенной болью, которую пытался вылить на окружающий его мир, в надежде таким образом избавиться от нее навсегда. Я никогда раньше не слышал волчьего воя, но сразу понял, что это такое, и ощутил, как под кожей по всему телу пробежал ледяной озноб. Даже под автоматным огнем врага такого озноба не ощущаешь. Там только злость и отчаяние, а здесь – что-то похожее на ужас. И вдруг ты начинаешь чувствовать свое бессилие, начинаешь понимать, что ты состоишь из обыкновенного мяса и костей.

И сразу вспомнились рассказы жителей аула об оборотнях…

Нет, конечно, ни я, ни Валерка не верили в оборотней. Тем не менее влияние волчьего воя на наши уши было таким, что поневоле верилось в любые небылицы. Валерка трижды перекрестился.

– Далеко он?

– А здесь определишь? Любой звук среди скал болтается, может сразу остановиться, а может за много километров убежать и только усилиться. Эхо…

– Неприятно…

– А ему, думаешь, приятно было бы нас встретить?

Валерка вздохнул, вытащил из глубокого кармана «разгрузки» трофейный автоматический пистолет «Глок» и переложил в другой карман, откуда его можно легко достать.

Пистолет модный, но дерьмовый, честно говоря. У меня был такой еще во время срочной службы, до контракта. При стрельбе ствол бросает так, что в автоматическом режиме прицельно из него можно только на площади в демонстрацию стрелять. Может быть, в кого-нибудь попадешь, но и это не факт. Скорее, все пули в небо уйдут. Одиночная стрельба еще более-менее нормальная. Но тогда зачем вообще автоматический режим сделан? Непонятная пластмассовая игрушка, хотя и называется громко «полицейским пистолетом». Ну да, полиции-то в самый раз демонстрации с таким разгонять…

У Валерки, насколько я знал, оставалось всего два патрона. Я еще перед выходом предлагал пистолет с собой не таскать, хотя и весит он совсем не столько, сколько «Стечкин». Но вот «Стечкин» с полной обоймой, несмотря на тяжесть, и я бы в дорогу прихватил. Только его у меня не было.

– Винтовки соберем? – спросил Валерка.

– Рано еще…

Наши крупнокалиберные винтовки «Харрис-93» в собранном состоянии, в отличие от российских крупнокалиберок, покороче, но и потяжелее, и неудобны при переноске. Это только на первый взгляд кажется, что без малого десять килограммов груз не слишком большой. А если еще и магазин на двадцать патронов прихватишь – а у патронов-то калибр 12,7 миллиметра, – следовательно, вес обоймы немногим меньше веса винтовки… А есть еще и комплектующие, начиная от портативной спутниковой метеостанции и боевого калькулятора и кончая прицелом с тепловизором и аккумуляторами ко всей системе… Как подумаешь, что тащить это придется на одном плече в гору на протяжении многих километров, сразу поймешь, что в разобранном виде винтовка гораздо более удобна. На каждое плечо по упаковке, и можно идти. А предложение со стороны Валерки прозвучало только для того, чтобы на отдых остановиться и дыхание перевести. Но нам лучше было медленнее передвигаться, чем останавливаться и тем сбивать себе дыхание.

Чем выше мы поднимались, тем прохладнее становилось. В горах ночи всегда прохладные, а на высокогорье особенно. А здесь высокогорье серьезное, если сюда вертолеты стараются не летать. От ходьбы и тяжести груза потеешь, а воздух вокруг холодный. Приятного в таких ощущениях мало.

– Не торопись… – попросил Валерка.

Голос его звучал уже с дистанции. Значит, я, задумавшись, оторвался от него. Так тоже парами не ходят. Напарника следует ждать. Я остановился и обернулся. Валерка вышел из-за поворота, сильно хромая. Наверное, мы слишком откровенно рискнули, отправившись в этот переход сразу после восьмичасового перехода до аула. Надо было отдохнуть, а там, может быть, и из взвода кто-то подошел бы. Нам в штабе батальона обещали, что нас могут встретить.

Валерка шел, глядя себе под ноги. И рот был открыт, и дыхание тяжелое. Я уже подумал было, что стоит привал объявить, пусть отдохнет…

Только в пяти шагах от меня Валерка поднял голову. И в его глазах я сразу прочитал приближение беды. Смотрел напарник не на меня, а мне за спину. Я уже обернуться хотел, когда почувствовал, что мне в позвоночник чуть ниже рюкзака уперся автоматный ствол.

– Привет туристам. Заблудились мальчишки, – сказал насмешливый голос с сильным кавказским акцентом.

Ситуация просчитывалась в общем-то легко. Нажать на спусковой крючок автомата вовремя тоже не так-то просто. Я легко успевал бы резко развернуться, отбросить одной рукой ствол, а второй ударить с разворота. Но тогда предназначенная мне очередь угодила бы в Валерку. Да и он смотрел не в одну точку, глаза у него бегали из стороны в сторону. Значит, за спиной было несколько человек, и, сбив с ног одного, я угодил бы под очереди других.

– Много их? – не оборачиваясь, спросил я Валерку.

– Пятеро, – сказал он и перекрестился. – Влипли, кажется…

– Влипли, влипли, – согласился тот же голос за моей спиной. – Креститесь не креститесь, теперь это вас не спасет…

* * *

– Что же ты патронами для меня не запасся? – спросил Валерку старший в группе боевиков, захвативших нас, невысокий крепыш с седыми косичками под окончанием усов. Он вертел в руках пистолет Валерки и уже убедился, что в обойме только один патрон, а второй был уже дослан в патронник. – Идешь в гости, нужно подарки с собой брать…

– Не успел пока другого такого, как ты, найти с таким же пистолетом, – спокойно и с достоинством ответил Валерка.

– Зачем тебе другой? – не понял боевик, хотя я уже понял.

– Чтобы его убить, а патроны забрать… Придется тебе самому своих собратьев убивать, чтобы патронами разжиться. В армии такие пистолеты не в почете. Дерьмо…

Боевик довольно усмехнулся.

– Дерьму – дерьмо…

И сам нарвался на ответ.

– Вот тебе и достался… Дерьму – дерьмо.

Валерка за словом в карман никогда не лез. И не из трухлявых оказался. Хорошо сказал.

Удар ногой в пах последовал незамедлительно. Но такой удар блокировать можно было без труда, что Валерка и сделал. Просто голенью отвел бьющую ногу в сторону. Мог бы и сам ударить в ответ, пока бандит был в неустойчивом положении, но пока не ответил. Да и как ответишь, если на тебя четыре автомата смотрят не мигая. Вернее, на него только два смотрели, потому что два оставшихся смотрели на меня.

– А ты храбрый, – сказал Валерка. – У нас в деревне баба одна такая же храбрая была. Пьяного мужа постоянно избивала. Он утром просыпается, весь избитый. Она говорит, таким домой, мол, пришел. Пока ему не сказали. Быстро, слава богу, отучилась…

И при упоминании имени Бога демонстративно перекрестился.

– Ты меня бабой обозвал? – взревел бандит.

– Мужчина мужчину уважает. А безоружного только баба бьет, – сказал я.

Это бандита, готового нанести Валерке второй удар, остановило.

– Посмотрим, кто из вас не баба, – сказал он. – А это что?

Он толкнул ногой одну из упаковок с «крупнокалиберками». С нас их сняли сразу, решив, видимо, облегчить нам дорогу.

– Посмотри, – равнодушно сказал я.

Бандит упаковку расстегнул, стал вытаскивать винтовку.

– Ух, ты… Лукман, по твоей части. Разберешься?

Стоящий дальше других бандит загнул вперед и наклонился.

– Крупнокалиберка. Американская дальнобойная. Всю жизнь о такой мечтал!

– Хорошая штучка?

– Класс! А у Адама почти такая же. Чуть-чуть похуже. Только я, пожалуй, со всеми этими приборами не разберусь. – Он посмотрел на нас. – Если никто не покажет…

– А Адам?

– Адам тем более не разберется. Он только стрелять умеет. С его-то винтовкой я ему разбираться помогал. Он дурак.

– Каждый бы дурак так стрелял! Муху влет бьет…

– Ох, и винтовочка… – Лукман гладил приклад.

– А я из-за каких-то пистолетных патронов ругался, – сказал первый. – А нам вон какой подарок принесли… Ну, спасибо вам, спасибо! Наш эмир человек благодарный. Он, может быть, в знак уважения решит вас просто расстрелять и не будет с живых шкуру снимать. Спасибо еще раз. И патроны есть…

– Тебе спасибо, обрадовал, – ответил я.

– Человек предполагает, а Господь располагает… – добавил Валерка и снова перекрестился, чувствуя, что этим сильно раздражает бандитов, и умышленно идя на обострение.

И словно в ответ ему совсем неподалеку раздался протяжный волчий вой. Мы с Валеркой переглянулись и тут же на боевиков глянули. Они на вой почти не отреагировали. По крайней мере, явно не показали своих эмоций и за оружие не схватились. Только Лукман плечами передернул, словно озноб сбрасывая.

– Идем, – сказал старший. – Пора уже…2. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ

Капитан Герасимов собрал вокруг камня, служившего ему канцелярским столом, командиров взводов, чтобы поставить вводную задачу и провести инструктаж.

– Нас сегодня утром атаковали, если можно так сказать, хотя, по большому счету, нас только обстреливали с опушки леса. Часовой видел передвижение бандитов по опушке, но за ее пределы они не выходили. Не решились на лобовую атаку. Я насчитал около пятидесяти автоматных стволов. Было два выстрела из «Мухи»[5]. Видимо, у бандитов есть еще несколько «Мух», и потому необходимо быть осторожнее. Выдвигаться начнем по всему периметру за три часа до рассвета. Конечный остаток пути до опушки леса все передвижения выполнять скрытно, ползком. Встать в полный рост можно будет только в момент соединения со своими, если это произойдет и если бандиты при этом будут далеко. Скорее всего, банда отошла в глубину леса, но резонным будет предположить и наличие засады. Минирование и простые растяжки можно будет встретить повсюду, и пото у еще раз предупреждаю об осторожности. Передвигаться с оглядкой, смотреть под ноги, контролировать все вокруг. Это всем ясно?

– Ясно, товарищ капитан, – ответил за всех командиров взводов лейтенант Локтионов.

– Теперь перейдем к конкретным мероприятиям. Первый взвод по главе с лейтенантом Локтионовым, как наиболее знакомый с местной обстановкой, занимает верхнюю позицию. Другим, кто склона не видел, спуститься там будет сложнее. Локтионов своих проведет и начнет спуск к лесу с левого фланга. В сам лес углубляться только после того, как станет ясно, что и остальные займут нужные позиции.

– Понял, товарищ капитан.

– Идем дальше. Второй взвод выходит овечьими тропами на дно ущелья и проходит вдоль ручья. Далеко в долину не углубляться, а готовиться к атаке только со своей стороны. Одновременно со вторым взводом третий заходит в долину как можно глубже, но не более чем на 200 метров. После этого первый взвод заходит в лес и пересекает его. При этом следует учесть, что линию нельзя разрывать. Лучше оставить открытым незначительный участок с самого края, чем ставить сеть, состоящую из сплошных дыр. Таким образом мы замкнем цепь окружения. Два оставшихся взвода под моей командой пойдут, вернее поползут, во фронтовую атаку.

– А «краповые»?

– Если они успеют к началу боя – хорошо. Не успеют, ну что ж. Но я оставлю сообщение для их командира. Пусть полностью перекроют выход из леса, плотной линией, и захватывают тех, кто попытается выйти оттуда.

Командир роты осмотрел своих офицеров, ожидая вопросов. Вопросов не последовало. И только после этого он перешел к следующей теме.

– Информация на всякий случай… У нас два солдата-контрактника пропало. Младшие сержанты Братишкин и Востриков. После окончания школы снайперов прибыли в бригаду на стажировку. Их высадили вертолетом на противолавинной станции и отправили пешком догонять нас. При отсутствии устойчивой радиосвязи не было возможности предупредить нас, чтобы встретили. В ауле снайперы были вчера во второй половине дня. Там не задержались и сразу двинулись догонять нас. По дороге пропали. Лейтенант Локтионов в сопровождении солдата своего взвода выходил навстречу, дошел до аула и вернулся обратно. Следов солдат он не нашел. Сбиться с пути было сложно, свернуть в боковое ущелье у них надобности не было, банда заперта в ущелье без возможности выхода через перевал. Тем не менее солдат нет. У них при себе были новые американские крупнокалиберные снайперские винтовки, имеющие оптику с тепловизором. Из-за этого их к нам и послали так срочно. Потому попрошу каждого отмечать любую информацию, которая поможет облегчить поиск. – Капитан еще раз осмотрел всех командиров взводов. – У меня все. Если нет вопросов, можно разойтись и начинать инструктаж и подготовку солдат. А лучше дать им сначала выспаться.

Конечно, полноценно выспаться за оставшееся время никто не сумеет, тем не менее привычным к таким графикам солдатам спецназа ГРУ хватило бы пары часов, чтобы почувствовать в себе новые силы. Командир роты это знал прекрасно…

* * *

Капитан и сам не прочь был выспаться. Оставив вместо себя дежурного с приказом будить при любой информации и назначив время подъема, Андрей Александрович сразу же уснул, как только отдал себе внутренний приказ. И проснулся опять же сам, за несколько минут до назначенного для подъема времени, чем очень обрадовал дежурного, которому и самому хотелось хоть чуть-чуть поспать.

– Радиста ко мне и можешь идти отдыхать, – распорядился капитан и немножко помахал руками, чтобы разогнать кровь по телу. Ночь все же была прохладной, и нужно было немного согреться. Но согреться как следует не удалось, потому что откуда-то издалека опять послышался волчий вой. Теперь одиночный, но одиночным он был недолго, и уже через минуту к нему присоединились два других голоса из разных мест долины. Впечатление было такое, что волки разбрелись в разные концы леса и так перекликаются.

От этих диких тоскливых голосов в тело вместо тепла вошел холодок.

Радист младший сержант Серегин и сам знал, что подходит время сеанса связи, и велел дежурному разбудить себя чуть раньше. И потому на зов командира роты явился сразу.

– Разворачивай технику…

– Уже готово, товарищ капитан. Через две с половиной минуты подходите. Сеанс начнется…

Через две с половиной минуты, которые Герасимов сосчитал, не заглядывая в циферблат часов, младший сержант Серегин протянул подошедшему капитану наушники с микрофоном.

– Начальник штаба на связи…

– Здравия желаю, товарищ майор, – сказал Герасимов.

– Здравствуй, здравствуй. Докладывай обстановку. – Начальник штаба батальона был настроен по-боевому, и вообще он никогда не любил порожних разговоров.

– Рота прибыла. Установку для каждого направления дал. Сейчас солдаты отдыхают. Через час начнем операцию по зачистке леса. «Краповых» пока дожидаюсь. Надеюсь, подойдут вот-вот. Снайперы пропали вместе с винтовками. И вообще обстановка неприятная…

– Что пропали два солдата – это очень неприятно. Попробуй их поискать. Хотя бы следы найди. И, как только все дела в лесу закончишь, начинай активный поиск. Прямо с аула. Пусть «краповые» там зачистку проведут. Все может быть… Могут там их держать. А сам путь к перевалу полностью прощупай. И докладывай результат.

– Я не про эти неприятности, – вдруг захотелось пожаловаться Герасимову.

– Еще что-то?

– Волки. В ауле говорят, что оборотни…

– Что-что? – переспросил Григорий Петрович.

– Из леса время от времени раздается волчий вой. Причем настоящий, не имитация. У меня в роте охотники есть – говорят, настоящий. Да и чувства он вызывает неприятные. В ауле говорили, что здесь волки-оборотни живут…

– В погонах или без? – спросил Григорий Петрович, явно не воспринимая сообщение всерьез. Да любой на месте начальника штаба батальона повел бы себя аналогично. – Оборотни в погонах сейчас – модная тема в прессе. Откуда волчьей стае взяться? Сейчас не зима. Волки стаями только в зиму бегают. Что-то ты не то говоришь, Андрей Александрович.

– И это мы обсуждали. Все понимают, что сейчас не зима. Тем не менее воет целая стая. В разных местах леса…

– Не дури ты мне голову всякими оборотнями. – Начальник штаба не сердился, но смеялся. – Это вам бандиты что-то подсовывают.

– Удачно подсовывают, товарищ майор. У солдат уже настроение скверное от этого воя. Он вроде бы нас не преследует, тем не менее неприятно ощущать рядом волков. Только что вот выл, и у меня внутри все холодеет. Но у меня психика закаленная. А солдаты многие в неуверенности находятся, я заметил. Они бандитов не боятся, а с волчьей стаей встречаться откровенно не желают. Придется их туда сводить, чтобы сами увидели. Придется в любом случае, поскольку мы весь лес должны прочесать.

– И прочесывай. Через три часа доложишь. До связи…

Капитан передал наушники радисту, тот смотрел командиру прямо в глаза.

– Ты что?

– Не верят, товарищ капитан, в волков-оборотней?

– Не верят. А ты веришь?

– В мире много странностей бывает. Что-то там есть, а что – скоро узнаем. Хотя узнавать как-то жутковато… «Краповые», кажется, идут.

Из-за перевала раздавался шум, похожий на шаг колонны, идущей по площадной брусчатке. Конечно, горная почва тоже не отличается мягкостью, тем не менее все же лучше ходить потише, подумал капитан, вставая, чтобы встретить подкрепление, которому он отводил роль заслона…

* * *

Итак, все роли были распределены. «Краповые» выступили на обозначенные позиции почти без остановки. Да им и выступать-то было особо некуда, поскольку предстояло просто занять перевал, где для них даже окопы были подготовлены. На это было решено выделить треть личного состава, а остальными двумя третями, тоже далеко не удаляясь, перекрыть дно ущелья. Само ущелье никуда не ведет, но все же если бандиты прорвутся через ряды спецназа ГРУ, они могут рассеяться по склонам, где собирать их по одному будет и долго, и затруднительно, да и потерями это чревато. Но дно ущелья под перевалом было достаточно широким, и потому капитан Герасимов решил выставить туда большую часть спецназа внутренних войск. Внизу, конечно, предстояло окопаться и выложить из камней бруствер. Задача несложная, даже если учитывать ночное время. Нужно было только не шуметь при выставлении заградительной линии.

Тех бойцов, которым предстояло перекрыть перевал, Герасимов повел на позиции сам. И, производя смену, вспомнил про пустой окопчик на скале, что приготовил для себя рядовой Бапынаев. Вспомнилось, как кто-то из этого окопчика отвечал на вопросы, хотя сам Бапынаев в это время ушел с командиром взвода встречать снайперов.

Капитан повел на скалу двух бойцов из состава «краповых». На скале, при приближении командира, встал сам Бапынаев. Вернулся, значит, на свое подготовленное место.

– Ты с Локтионовым уходил? – спросил Герасимов.

– Так точно, товарищ капитан.

– Я внизу с солдатами разговаривал, отсюда кто-то в разговор вмешивался. Кто здесь был?

– Баштар Аббасов, наш пулеметчик. Я его попросил здесь посидеть. Сверху пулемету лучше стоять. Стрелять удобнее.

– А сейчас он где?

– На другой скале, выше меня. Пока мы в аул ходили, он выше себе место подготовил.

– Я здесь, товарищ капитан, – раздался голос с соседней скалы. Голос Герасимов узнал.

Вот и разрешилась одна маленькая проблема. Разрешилась просто, без всякой мистики. Разрешится сама собой и проблема с волчьей стаей, и с мистическими оборотнями. И обязательно разрешится просто.

Капитан подумал об этом с облегчением, но тут же, словно в ответ на его мысли, снова завыл волк. И завыл совсем близко. Второй подтянул почти сразу и тянул ту же ноту. Александру Андреевичу вдруг показалось, что волки и вправду его мысли читают.

– Это те самые, которые людям мозг выгрызают? – спросил «краповый», которому предстояло занять место Бапынаева.

– Те самые, – преодолевая себя, усмехнулся командир роты. – Но волки же, как известно, боятся красных флажков. А «краповый» берет ничем не хуже флажка. К вам волк не подойдет…

– Ну вот, значит, и каску надеть нельзя, потому что она зеленая. Зачем тогда тащил ее с собой. – Он похлопал себя по кевларовой каске, подвешенной к ремню ниже спины.

Каски у «краповых» серьезные. Прочные и легкие. Министр внутренних дел о своих подчиненных заботится. Почему же в армии никто о бойцах заботиться не желает? Почему армейская стальная каска до сих пор не нашла себе замены? Обычно отговариваются нехваткой средств. Но на что тогда бюджетные средства тратить, если не на солдат?

Герасимов уважительно потрогал кевларовую каску кончиками пальцев.

– На скале, наверное, можно и ее носить, – сказал капитан. – Сюда волку забраться трудно.

– Пожалуй, надену, – решил «краповый».

* * *

Командир группы «краповых» капитан Ермолаев, крупный краснолицый офицер с грубоватыми манерами, поделился с коллегой из спецназа ГРУ переговорным устройством из своих запасов, чтобы можно было координировать действия двух спецназов. У спецназа ГРУ были свои переговорные устройства у командира роты и каждого из командиров взводов, но все они работали в одном диапазоне, и попытка установить общую связь между военными разведчиками и «краповыми» не увенчалась успехом. Потому Ермолаев послал куда-то молодого солдата, и тот вернулся через пару минут с запасной «переговоркой».

– Штука казенная, не личная, – предупредил «краповый» капитан, вручая «переговорку» Герасимову, – подлежит обязательному возврату.

– Беру на себя обязательство… – кивнул Герасимов. – Ну, счастливо оставаться…

Он встал в полный рост и расправил плечи. Пришло время выступать. Три взвода уже выступили. Подошло время четвертому и шестому взводам. Пятый находился в Ингушетии, и, возможно, всей роте скоро придется отправляться ему на помощь. По крайней мере, начальник штаба батальона прозрачно намекал на это совсем недавно. Но это потом, а сейчас необходимо было думать о предстоящей операции.

Выставив вперед дозор из командира четвертого взвода старшего лейтенанта Патрикеева, который ночью видит, по его собственным словам, как две кошки, вместе взятые, двух пулеметчиков и одного автоматчика, капитан Герасимов шел рядом с командиром шестого взвода лейтенантом Корепановым. Передвигались неторопливо, беззвучно, и даже в ночи стремились укрываться под сенью редких деревьев и в тени скал. Когда тропа разделилась на четыре рукава, оба взвода растеклись по ним, чтобы прийти к опушке леса одновременно. Но подходить к опушке в полный рост, на манер Терминатора, Герасимов не собирался. Он сам выбрал необходимую дистанцию и передал команду сначала Патрикееву, ведущему передовой дозор, а потом, через сорок шагов, и всем остальным. Почти шесть десятков бойцов перешли на гусиный шаг. Скоро скалы, камни и заросли кустов скрыли спецназовцев от взгляда возможного наблюдателя из леса. А еще ниже, когда склон стал совсем пологим, Герасимов дал команду двигаться дальше ползком. Команду эту спецназовцы ГРУ всегда не любили хотя бы потому, что на тренировочных занятиях ей уделялось больше всего времени. Ползать в роте умели все, причем почти так же быстро, как ходит обычный человек. И уж конечно быстрее, чем осуществляется скрытное передвижение в полный рост и, тем более, утомительным гусиным шагом.

Таким образом, иногда поднимая голову для внимательного ощупывающего взгляда вперед, два взвода спецназа добрались до опушки леса.

– Я – Центр. Командиры групп, доложите обстановку, – потребовал капитан Герасимов, прижимая к губам переговорное устройство.

– Я – Первый, – доложил лейтенант Локтионов. – Опушку уже видим. Последний спуск отнимает много времени. Стена почти вертикальная. Используем блок и веревки.

– Когда будешь на месте?

– Еще минут семь-восемь. Половина взвода спустилась.

– Продолжай. Как только закончишь, доложи. Остальные…

– Я – Третий, – доложил командир третьего взвода старший лейтенант Шамсутдинов. – Завершил выстраивание цепочки.

– Получилась замкнутая система?

– Не хватило человек пяти… Оставил открытой верхнюю часть.

– Сдвигайся до верхнего уровня. Оставляй открытой нижнюю. Если уйдут поверху, в лес, долго потом будем за ними бегать. Если уйдут снизу, есть надежда, что пойдут на «краповых». Пятьдесят на пятьдесят… Выгода очевидна.

– Понял, сдвигаюсь, товарищ капитан. – Шамсутдинов свою ошибку осознал сразу. – Минута уйдет. Через минуту буду готов.

– Жди команды. Второй…

– Я – Второй, – отозвался командир второго взвода лейтенант Балаклава. – Готов…

– Первый! Тебя ждем…

– Сложный спуск. Торопиться нельзя…

В этом лейтенант Локтионов был полностью прав. Лучше неторопливо завершить спуск и приступить к операции полным составом, чем поднимать, перевязывать и выносить с места операции кого-то, кто в спешке сорвется со скалы. Но ждать осталось недолго.

* * *

– Центр, я – Первый. Я готов. Вышел полным составом к опушке.

– Остальные… – требовательно и сосредоточенно запросил капитан.

– Третий готов…

– Второй готов…

– И Шестой готов, – пошутил лейтенант Корепанов, лежащий рядом с командиром роты.

– Продвигаемся в сторону цепи Третьего, – не отреагировав на хорошее настроение лейтенанта, скомандовал Герасимов. – Ползком… Внимательно… Вперед! Третий, смотри, чтобы твои в нас стрелять не начали.

– Я инструктировал. Смотрят внимательно. Стрелять будут только в определенную цель.

Продвижение в лес началось. Здесь уже не было необходимости торопиться, потому что требовалось не просто привыкнуть к темноте, но и ощупать каждое место, где можно было устроить замаскированную нору. Спецназовцы ГРУ – сами большие мастера устраивать такие норы, потому и искать их умели.

Но остановиться пришлось уже после первых пятнадцати метров.

– Командира роты на правый фланг… – шепотом передали по ползущей цепи.

Если передавали через солдат, значит, вызов идет не от офицера.

– Иду, – отозвался Герасимов.

Он сдвинулся в сторону, чуть отстал от основной цепи и пополз направо. И скоро заметил, где требуется его присутствие. Два бойца склонились над телом. Это явно было тело боевика, получившего пулю – скорее всего, в бою со спецназом минувшим утром. Пуля вошла в грудь и вышла через правую лопатку ближе к подмышке. Вторая пробила плечо, тоже навылет. Неприятные ранения, но не смертельные. Если в банде есть врач или хотя бы санинструктор, раненого можно было бы попытаться спасти. Его не спасли. Скорее всего, добили. И смерть наступила совсем от другого ранения.

– Прикройте нас… – скомандовал капитан.

Двое бойцов, увидев в руках командира роты фонарик, сразу сообразили, с какой стороны следует прикрывать, сняли бушлаты и отгородили ими Герасимова от внутренней стороны леса. Капитан посветил. У бандита было разорвано горло. Разорвано идеально, с левой стороны, после чего кровь перестала поступать через сонную артерию к мозгу. Такую рану наносят или большие специалисты, или существа, подчиняющиеся только инстинкту.

Опять холодок пробежал под кожей, и капитан прислушался, не раздастся ли где-нибудь волчий вой. Но воя слышно не было. А на горле убитого были видны отчетливые следы острых зубов. Помедлив пару секунд, Андрей перевернул уже остывшее тело бандита лицом вниз и слегка отшатнулся после того, как навел фонарик на голову.

Это была уже не голова. Это была половина головы, потому что теменная часть черепа была сорвана и мозг почти полностью выеден.

«Оборотень… Оборотень… Оборотень…» – начала пульсировать в голове мысль.

Капитан попытался эту пульсацию остановить, но это ему удалось не сразу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер военной разведки – тоже разведчик

Руки нам связали за спиной, в двух местах. С непривычки от такого способа связывания сначала заболели не запястья и локти, которые стягивала веревка, а плечи и ключицы, потому что плечи неестественно выгибались в сторону спины. А стоило чуть-чуть подать их вперед, нудная боль приходила уже в локти. Бандиты свое дело знали, умели устраивать человеку даже маленькие мучения, не говоря уже о больших, и делали это психологически грамотно, предпочитая первые. Они прекрасно, должно быть, знали, что большие мучения всегда вызывают у человека ярость и отчаянную жажду к сопротивлению. И тогда, в состоянии аффекта, они проходят для жертвы не так заметно. А маленькие мучения, особенно если они длятся долго, всегда своим дискомфортом доставляют такие ощущения, которые изматывают нервную систему человека, а иногда и ломают его характер эффективнее, чем это делает обещание виселицы. Человек сам, своими мыслями, страхом за будущее, подводит себя к состоянию отчаяния. Это все и я, и Валерка знали из теории, хотя на практике сталкиваться с этим пока не приходилось. Нас самих обучали искусству связывания еще более изощренному, который называется «баба-яга». При этом способе руки за спиной стягиваются петлей, дальше петля перебрасывается через горло, потом веревка захватывает одну ногу, согнутую в колене, и подтягивает ее как можно выше. Когда связанный начинает шевелить затекшей ногой, он начинает сам себя душить. Если шевелит руками, то и в горло себе вцепляется, и ногу себе же одновременно выворачивает. Через час обычно начинаются судороги в задней части бедра. Чтобы побороть такие судороги, следует выпрямить ногу и как можно выше поднять переднюю часть стопы. Но этого не позволяет сделать веревка, и связанному каждое движение доставляет мучения от удушья. Человека такое состояние изматывает, постепенно уничтожает его волю. Через два часа лежания в такой позе можно проводить допрос пленника. Как правило, он бывает успешным.

Слышал я, бандиты тоже умеют «бабу-ягу» делать. Не все, но отдельные умеют. Из тех, кто сам прошел через такую практику. У них была возможность оценить этот способ. Но нам это пока не грозило, поскольку наши ноги бандиты предпочитали держать свободными. Тащить нас на своем горбу никто желания не проявил. А Валерка, как мог, тормозил их передвижение, хромая все сильнее и сильнее. Причем выглядело это вполне натурально, поскольку бандиты видели его хромающим перед самым пленением и сильно возразить не могли, хотя, наверное, хотели бы. Нельзя же заставить птицу летать, если у нее крылья подрезаны. То же самое относится и к человеку с больной ногой. Но вопрос все же Валерке задали. Тот самый бандит задал, старший, с седыми косичками под окончанием усов.

– Лодыжку подвернул?

– Не-а… Не подворачивал. После госпиталя… Две пули в лодыжке. Три месяца в гипсе. Не успел пока ногу полностью разработать. Иначе я тебе на твой пинок такого бы отвесил…

Бандит радостно заулыбался. Он оказался необидчивым.

С тропы мы свернули не на другую тропу, а просто протиснулись в узкую расщелину между скалами. Бандиты все были с рюкзаками, да и наши рюкзаки тоже несли, не говоря уже об упаковках с винтовками, но, чтобы в эту щель протиснуться, им пришлось снять с себя всю амуницию, двигаться боком и передавать вещи по цепочке – настолько щель была узкая. Нас в нее запустили после того, как двое уже зашли туда. Путь по расщелине был, как мне показалось, очень долгим, и сильно мешали двигаться связанные за спиной руки. Дважды я застревал, однако с усилием сумел протиснуться. Но метров через двадцать мы из щели вышли и оказались на небольшой, плохо протоптанной тропе. Впрочем, чтобы протоптать тропу в твердом гранитном камне, нужно не один полк здесь прогнать десяток раз туда и обратно. Да и то едва ли тропа станет более заметной, если полк не будет укомплектован бронетехникой.

Идти опять пришлось через бурые скалы с богатым вкраплением слюды и опять же по расщелинам. Эти расщелины было достаточно широкими. Только излишне широкоплечему здесь нужно будет местами боком передвигаться. А так – путь не сложный.

Стемнело быстро. Ведущий боевик не постеснялся даже фонарик зажечь и светил себе под ноги, чтобы не споткнуться. Видимо, был уверен, что никто его не заметит. Но когда лезешь в такую крутизну, споткнуться все равно трудно, потому что ногу вперед всей подошвой ставишь. Разве что споткнешься по собственному желанию. Я такое желание испытал, споткнулся раз, потом другой. Не увидел, а услышал, как Валерка, идущий позади меня, тоже старательно споткнулся. И не раз повторил номер. А со связанными руками после падения и встать не так-то просто. Помогать нам подняться никто не спешил, и мы нормально отдыхали сидя, пока не получали пинка. Тогда поднимались до следующего падения.

– Ходить по горам вас не научили, – сказал старший бандит и пальцем подкрутил свои косички. – А еще «летучие мыши»[6]…

– По таким тропам ходить – привычка нужна, – изрек Валерка. – Посветил бы хоть кто под ноги. Надоело падать…

Но светить нам под ноги никто не пожелал. И мы благополучно продолжали замедлять общий темп передвижения, надеясь при этом сами не зная на что. Но надежда всегда умирает последней, и потому мы ждали возможного изменения ситуации. Тогда мы уже смогли бы показать, что в действительности значит «летучая мышь», внешне такая безобидная. Ну, совсем безобидная, как мы…

Один из принципов спецназа гласит: никогда не показывай противнику свою силу раньше времени. Пусть противник считает тебя слабым. И это сделает слабым его самого, и тогда ты сам становишься хозяином положения. Мы с Валеркой эту истину знали хорошо и вели себя соответствующим образом. Он хромал все сильнее, а я передергивал плечами, да так часто, что старший не мог этого не заметить.

– Да не вырвешься ты из этой связки, не пытайся, – подтолкнул он меня в спину так, что я снова упал и не вставал в ожидании очередного пинка.

– Я и не пытаюсь, – сказал я устало, получил легкий пинок и неторопливо поднялся. – У меня старый перелом ноет. Плечи вывернули, вот и ноет. Потому и шевелюсь…

– Где перелом был?

– Большой плечевой бугор. Три перелома в одной кости.

У меня действительно был такой перелом в детстве, когда я на велосипеде в лесу зазевался и въехал плечом в дерево. Долго плечо болело. Года два, наверное. Потом прошло. Сейчас это вспомнилось вовремя. И показало бандитам мою слабость. Пусть считают меня слабым… Пусть. Они сами от этого ослабеют…

Валерка меня понял.

– Ты лучше расслабь плечи. Не так больно будет, – посоветовал.

Но он не знал о моем детском переломе. А последние годы мы с ним вместе служили. И за это время переломов у меня не было. Значит, Валерка принял игру. Мы оба с ним слабые. Слабые солдатики среди сильных бандитов. Пусть так считают. Пусть теряют внимательность. Тогда повысятся наши шансы на переворот ситуации. Пусть только случай представится. Мы свое дело сделаем…

* * *

Шли уже больше двух часов. Правда, шли раз в шесть-семь медленнее, чем шли до этого вдвоем. Судя по всему, тропа среди скал выводила нас на вершину хребта. Маршруты по траверсу[7] всегда нелегкие, а уж преодолевать их со зверски связанными за спиной руками вообще проблематично. Сказывалось высокогорье. Дышать было тяжело. И мы с Валеркой с удовольствием и восторгом задыхались. Так задыхались, что иногда и идти не могли. Просто садились на камни и дышали. Бандитам тоже, скорее всего, идти было трудно, поэтому нас теперь уже не подгоняли. Они отдыхали вместе с нами. Это приятно было видеть. Если не ломать комедию, я смогу пройти весь этот путь туда и обратно дважды, прежде чем бандиты его преодолеют хотя бы один раз. Так я оценил их способность, но показывать это я не намерен. И Валерка тоже. Он вначале комедию поломал, когда старший бандит пинаться начал. Взъерепенился… А потом, надо полагать, понял, что следует сделать: показать бандитам, что ты «сломался». Сломанного человека мало уважают, но за ним и присматривают вполглаза. А нам только этого и надо. Я даже уверенность внутри себя почувствовал и во время очередной остановки для восстановления дыхания присматриваться начал. Бандиты сидели кучно, и бить их было бы сплошное удовольствие. Если бы не связанные руки, мы бы с Валеркой голыми руками заставили их на «пятой точке» с хребта скатиться. Это несложно. Всего несколько выверенных ударов, и мы на свободе. Но пока мы были бессильны. Оставалось ждать, когда с рук снимут веревки.

Но и руки уже, к сожалению, стали уставать. Сначала налились тяжестью плечи, а потом и руки неметь начали. Сначала онемение было еще не такое, что могло привести к омертвлению тканей, но тоже чувствительное. В мышцах ощущалось острое покалывание. Но нам с Валеркой это дало новый повод для демонстрации своей слабости.

Я сел на камень и глубоко вздохнул, переводя дыхание.

– Иди, иди, – прикрикнул старший. – Только что сидел.

– Если мне веревку не ослабят, у меня руки отсохнут, – сказал я настолько категорично, что старший бандит посмотрел на меня внимательно. – Лучше уж сразу со склона прыгнуть, чтобы не мучиться. Все, сил уже нет терпеть…

– Кто-то недавно про мужчин толковал, – припомнил он.

Да, я эту свою ошибку осознаю. Сначала хотелось показать силу и гордость. Думал, что нас сразу пристрелят. В этом случае и смысла не было притворяться. А сейчас смысл появился.

– Ослабь веревку, – потребовал я. – Хотя бы локти освободи…

Старший боевик усмехнулся, но, подойдя ко мне со спины, веревку ослабил и локти освободил. Признаться, я не ожидал от него такой милости. И сделал правильный и естественный, как мне показалось, вывод – бандитам что-то от нас нужно.

Валерка не просил ни о чем. Он просто повернулся к старшему бандиту спиной, подставляя руки, и тот распустил веревку у него на локтях. Вот и хорошо. Теперь для восстановления кровообращения потребуется меньше времени. А это значит, что, если мы окажемся на свободе, мы быстрее сможем действовать.

Но интересно, какие же у бандитов могут быть на нас планы? Хотят на кого-то сменять? Такое уже было и проходило несколько раз. Родственник родственника вытаскивал в обмен на заложника. Правда, потом ни тому ни другому родственнику уйти не удавалось. Но это частные варианты. А что нас ждет?..

* * *

С вершины хребта с правой стороны в дневное время суток, как я понимал, хорошо было видно пока еще далекий лес. Это тот самый Погорелый лес, куда мы шли и где сейчас должен находиться мой взвод вместе с командиром роты. Напрямую – это совсем рядом. Но в ночи была видна только темнота по всему склону хребта, и невозможно было разобрать, есть там лес или нет его. Но за время нашего марша вырубить весь лес было трудно, и хотя бы что-то должно было остаться. Хоть бы огонь костерка увидеть сверху, и то стало бы легче, несмотря на то что уйти отсюда к костру возможности нет никакой. Согласно карте, которую отобрали у нас бандиты, но которую я хорошо помнил, потому что изучал ее тщательно еще до вылета из бригады, с хребта прохода в лес не было. Были скалы, которые впору великим скалолазам преодолевать, но никак не воинским частям или местным бандам. А это означало, что отсюда спуститься невозможно. Мы с Валеркой, к сожалению, не скалолазы. И тем более не великие. И нам прямого пути к своим нет. А единственная возможность возвращения, если, конечно, она представится, – только одна: тем же путем, которым пришли. Его тоже, кстати, на карте нет. Но его необходимо запомнить. И я старательно запоминал. Уверен, что Валерка запоминал тоже. Хотя ночь вовсе не способствовала тщательному разглядыванию пути. Если бежать из плена ночью, то легче будет вспомнить. А днем очертания скал и тропа выглядят совсем иными.

Но это все касается тропы в скалах. На самом же траверсе тропа более заметна, и днем ошибиться будет невозможно. Я отметил это с удовольствием.

– Имран, нам не пора? – спросил бандит, идущий первым, старшего группы.

– Еще шагов сто, – ответил Имран.

Они говорили на русском. Из этого можно было сделать определенные выводы. Или это было сказано специально для нас, чтобы, например, ввести нас в заблуждение, запутать; или в банде представители разных национальностей, и для всех для них понятен один общий язык – русский. Я был склонен ко второму варианту, потому что запутывать нас можно было только в том случае, если мы не пленники. А если мы не пленники, то нам бы руки не связывали. И вообще, это было слишком сложно для простых бандитов, излишне уверенных в себе, как все кавказцы. Но из всего этого самой точной информацией пока было имя бандита с седыми косичками под кончиками усов. В данный момент это имя нам ничего не давало, однако когда-то и оно могло бы пригодиться и сыграть какую-то решающую роль в сложной ситуации. При наших обстоятельствах следует запоминать любой пустяк…

* * *

Я стал считать шаги. Это, кстати, вообще общепринятая практика, когда не хочешь чувствовать какое-то неудобство при ходьбе – например, когда обувь натирает. Считай шаги, и забудутся неприятные ощущения. Если считать лень или ты вынужден стоять, а не идти, нужно что-нибудь вспоминать, например, какое-то стихотворение из школьной программы.

Я стал считать шаги, и забылись неприятные ощущения в руках. Но я считал, понятно, не для этого. И насчитал чуть больше девяноста, когда ведущий резко свернул налево. Видимо, он плохо ориентировался в темноте, и потому Имран крикнул:

– Не здесь, Азамат, еще шагов десять. Здесь свалишься…

Азамат сваливаться не пожелал, резко, почти испуганно вернулся на прежний уровень и снова двинулся вперед.

– Вот-вот… Здесь, сворачивай, Азамат, – подсказал Имран еще через двенадцать шагов по моему счету. Шаги-то у всех разные. Мои двенадцать, может быть, и равняются десяти шагам Имрана, поскольку он идет, как я заметил, широким топающим шагом. Уверен, когда ему руки свяжут, он пойдет по-другому.

Вслед за Азаматом свернули все мы – и потерялась последняя возможность увидеть костер по другую сторону хребта. А само движение сильно замедлилось. Нам с Валеркой уже не требовалось умышленно устраивать короткие стоянки. Но, конечно, скорость была оправданной, и это чувствовали все. Спуск был очень сложным, и Имран, понимая ситуацию и наше в ней положение, решил нас с Братишкиным подстраховать. Он прицепил одну веревку к моему поясу и передал свободный конец своему соседу, вторую веревку он прицепил к поясу Валерки и оставил свободный конец у себя. Если уж нас так берегут, понял я, спуск действительно сложный. И не ошибся. И меня, и Братишкина несколько раз удерживали за веревку, иначе мы обязательно сорвались бы, потому что при спуске необходимо было держаться руками за камни, а связанными за спиной руками держаться не слишком удобно. Одновременно я видел и другой вариант развития событий. Тот бандит, что вел меня на поводке, как собаку, сам чувствовал себя не очень уверенно и, как мне показалось, этого спуска боялся. Он держался за камни даже тогда, когда необходимости в этом не было. Может, голова кружилась от воображения, потому что она не могла кружиться от невидимой высоты. И на меня он обращал мало внимания. Только когда веревка сильно натягивалась, бандит перебрасывал свой конец через плечо, упирался ногами и таким образом страховал. В этом случае хватило бы одного резкого движения, простого скачка, чтобы он сорвался с кручи. И я бы проделал такой фокус, если бы не опасался, что бандит будет за веревку, то есть за меня, держаться, как утопающий за соломинку, и сбросит меня вслед за собой. А я и ухватиться за камень возможности не имею, потому от затеи пришлось отказаться.

Но опасный спуск был недолгим. Скоро на смену ему пришла ровная площадка размером метров пять на шесть, где все уселись отдыхать. А от площадки в сторону вела пологая тропа, продолжающая спуск со склона, и было нетрудно догадаться, что мы пойдем именно по ней.

Долго отдыхать группе Имран не позволил.

– Камни ночью холодные, простынете… Вперед! – скомандовал он опять на русском языке.

Я уже обратил внимание, что на своем языке разговаривали друг с другом только двое из пяти бандитов. С остальными же они говорили по-русски, и те между собой говорили по-русски. Значит, здесь могли быть представители четырех национальностей. Удивляться этому не приходилось, потому что, как я слышал, в самом Дагестане существует более двадцати равноправных языков, принадлежащих живущим в республике народам. Все языки, естественно, родственные, но не всегда понятные. Так, русский не всегда поймет, что говорит украинец или белорус, но оба они поймут, когда говорит русский. Такая же картина, наверное, и здесь наблюдается. Но если по-русски говорят все, следовательно, наличия в группе иностранных наемников предполагать не стоит, хотя не стоит и исключать.

Я поймал себя на этих мыслях, казалось бы, совсем неуместных, и понял, откуда они пришли. А пришли они от командира роты капитана Герасимова, который много раз говорил, что военный разведчик в любой ситуации, что бы с ним ни произошло, должен оставаться военным разведчиком и анализировать все, что вокруг него происходит. И военный разведчик только тогда будет состоявшимся, когда он будет проводить анализ автоматически, не задумываясь над тем, есть ли необходимость его делать. То есть это станет привычкой.

Пусть привычка работает. Я вырабатывал ее в себе и выработал. Но для чего она нужна в теперешней ситуации? Ответ пришел сам собой. Пока во мне работает привычка анализировать события, я не сомневаюсь, что все переменится. То есть на подсознательном уровне я осознаю, что все равно стану победителем. Пусть и пройдя через испытания, но стану. И этот подсознательный заряд энергии помогает держаться, помогает сохранять холодную голову и ищет путь к освобождению. И не просто к освобождению, а к победе над противником. Когда и сознание, и подсознание направлены в одно русло и работают в унисон, человек становится способным на многое. И я готовил себя к тому, чтобы многое совершить…

* * *

Тропа долго была почти прямой, только местами слегка петляла, чтобы обойти какую-то скалу. И только через двадцать минут ровного движения спуск стал постепенно приобретать крутизну. Но до той крутизны, по которой мы спускались с горы, этой крутизне было далеко, и потому она уже не казалась нам серьезным препятствием. И даже Имран не позаботился, чтобы снова привязать к нам страховочные веревки. Без них, впрочем, идти было тоже не сложно. Здесь, на спуске, мы уже не могли спотыкаться и падать. Даже останавливаться, чтобы перевести дыхание, уже необходимости не было, потому что никто на таком пути не задыхался. А тропа скоро снова выровнялась и, к моему удивлению, перешла в классический «серпантин», который снова повел нас в сторону хребта. Непонятно было, зачем мы спускались, если могли просто по траверсу дойти до той же точки. Однако я понимал, что без причины ничего не случается, и причина должна скоро открыться. Так и получилось. Серпантин кончился и перешел в строго горизонтальную, едва приметную на камне тропку с сильным уклоном вбок. Идти по ней было не совсем удобно, потому что приходилось постоянно сгибать ноги.

В итоге тропинка уперлась в скопление скал. И я почти сразу догадался, что где-то среди этих скал будет расщелина, которая изменит наш путь. Так и оказалось. Скопление скал мы обходили с нижней стороны, и чуть дальше в скале была трещина, через которую мы и начали перебираться по одному. Трещина была глубокой, хотя и не прямой, и через три поворота нам открылась площадка, по другую сторону которой зияла чернотой дыра. Это был, как я понял, вход в пещеру. Азамат, опять идущий первым, хотел было шагнуть в темноту, когда откуда-то из глубины пещеры, причем явно издалека, до нашего слуха донесся тоскливый волчий вой. Он не совсем походил на тот, что мы слышали раньше, но что это тоже был волк, сомнений не было.

Азамат шарахнулся в сторону, оглянулся и посмотрел на других бандитов.

– Шагай, шагай… – грубо прикрикнул Имран. – Не слышишь, что ли, волки далеко. Наверное, в своем логове. У нас есть еще в запасе больше часа.

– Оборотни, а не волки… – сказал вдруг Валерка с непонятной даже мне радостью.

Я не видел этого, но почувствовал, как вздрогнул стоящий рядом со мной Лукман, всю жизнь мечтавший о крупнокалиберной снайперской винтовке. Он нес мою винтовку. Но поможет ли она ему при встрече с оборотнем? При всей мощи своего калибра, поможет ли?..2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, совершает попытку к бегству

Я не очень удивился тому, что в пещеру, по которой нас пригласили прогуляться со связанными за спиной руками, не было проведено электричество. В эту сторону республики вообще никакие линии электропередачи не идут. А заводить здесь дизельные станции не выгодно, поскольку топливо можно доставлять только на своем горбу. Но люди все равно знают, что где-то электричество существует. Кажется, в том ауле, где нас волками пугали, об этом благе цивилизации мечтают с той поры, когда зажгли первую «лампочку Ильича». Тогда им, наверное, впервые пообещали электричество подвести. С тех пор и подводят. Ждут чуть меньше века. Но в горах, как всем известно, живут долгожители. Они имеют возможность подождать еще. И пусть ждут…

Бандиты шли по пещере с зажженными фонарями, не очень заботясь о том, что заряда батареек может не хватить. У меня сразу возник вопрос относительно того, где они берут к своим фонарям эти самые батарейки. Но где-то берут, значит, имеют прочные связи с внешним миром, и это, кстати, один из способов выследить их в дальнейшем. Но во время похода по пещерам, к сожалению, рядом не было никого, кто мог бы внятно ответить на этот вопрос. И выяснять его придется мне с Валеркой. Но это наша профессия, выяснять такие вопросы и им подобные. Мы, конечно, не офицеры военной разведки, мы только младшие сержанты контрактной службы, но сама служба по контракту уже подразумевает некоторый профессионализм, иначе и смысла бы в ней не было. И потому мы могли говорить твердо, что разведка – это наша профессия. Хотя, по большому счету, мы только снайперы в разведывательном подразделении. Почти готовые снайперы. Осталось только отстажироваться и сдать экзамены. Но для этого необходимо еще винтовки себе вернуть, несмотря на то что они бандитам сильно понравились. Я не думаю, что это слишком сложное дело. Не будут же нас постоянно держать со связанными руками. Когда-то развяжут, когда-то стволы автоматов будут смотреть в другую сторону или предохранители окажутся в верхнем положении. Достаточно трех-четырех секунд, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. И мы умеем это делать. Но мы и ждать умеем. И потому дождемся самого выгодного момента. Валерку я хорошо знаю. Он не отступит и не подведет.

Признаться честно, бандиты меня удивили. Они шли уверенно и ни разу не ошиблись поворотом, хотя ошибиться было нетрудно, поскольку пещера представляла собой не грот с высоким сводом, как порой случается, а множественные коридоры и чем-то напоминала лабиринт. Заблудиться здесь было проще простого. Чтобы запомнить обратный путь, я считал все боковые проходы с левой стороны. Значит, на обратном пути буду считать правые. В том, что обратный путь будет, я не сомневался.

Шли мы долго, и путь был почти прямым. Если я правильно сориентировался, то направление наше было строго к западу. То есть мы пересекали хребет под землей, если это можно было назвать землей, но не под прямым углом к противоположному склону, а наискосок, с тем чтобы выйти в противоположном от перевала конце. Бандиты торопились и на всем протяжении пути останавливались всего дважды.

В первый раз остановка была вызвана новым волчьим воем. Но на сей раз волк выл не в глубине пещерных ходов, а где-то у нас за спиной и, как мне показалось, довольно недалеко. Впрочем, по пещере вой разносился, словно проходя через трубы, и, несомненно, сильно искажался, менялся и одинаково мог и ослабнуть и усилиться, в зависимости от стен и потолков проходов. Здесь ошибиться было легко. И принять далекое за близкое. Я уже обратил внимание, что острее всех на вой реагирует Лукман. Или лучше, чем другие, знает, что это такое, или же просто по характеру не настолько жесткий, как остальные, и воспринимает опасность острее.

Вторая остановка произошла в самом большом зале из тех, что попались нам на пути. Азамат, как обычно, идущий впереди, остановился в нерешительности.

– Думай, думай, вспоминай… – в этот раз Имран не пожелал подсказывать откровенно.

Мне вообще показалось, что Имран, грубо говоря, натаскивает Азамата на роль ведущего. Наверное, это было с чем-то связано, но трудно сказать, с чем именно, не имея дополнительной информации. Но и то, что мне показалось, тоже было информацией, и я это запомнил, уверенный в том, что в нашей ситуации не существует понятия «не мое это дело». Здесь каждое дело мое, поскольку каждый боец спецназа ГРУ, как говорил капитан Герасимов, в любой ситуации должен оставаться самостоятельной боевой единицей. Я желал этой единицей оставаться и рассчитывал, что смогу использовать все, что мне удастся узнать и понять в жизни бандитов. Что-то, конечно, может и не пригодиться. Но что-то может и пригодиться, и необходимо запоминать все, потому что никогда не знаешь, что будет дальше.

– Сюда? – показал пальцем Азамат на самый неказистый проход.

– Думай, вспоминай. Есть характерный признак…

Азамат шагнул вперед, потрогал стенку рукой и кивнул головой теперь уже твердо:

– Сюда.

И пошел первым. Удовлетворенный этим, Имран подтолкнул меня локтем. Азамат выбрал верный путь, и можно было двигаться дальше.

* * *

Валерка опять захромал. И даже ругался на бандита, который его подталкивал. Я подумал, что у моего напарника появилась мысль об освобождении. Наверное, Валерка заметил что-то, что от моего взгляда ускользнуло. Подтверждением тому стал короткий сосредоточенный взгляд, который Братишкин бросил на меня.

У нас с ним сменились «опекуны». Если раньше Имран вел Братишкина, то теперь Имран шел рядом со мной, а рядом с Валеркой шел бандит, имени которого я не слышал. Но я связал новые намерения напарника именно с этой сменой. Может быть, бандит, сам того не понимая, предоставил Валерке какую-то зримую возможность к сопротивлению.

К сожалению, сейчас Валерка шел за моей спиной. Вернее, даже за спиной Имрана, который меня подталкивал, и посмотреть на товарища я имел возможность только тогда, когда он падал, и это вызывало общую остановку. Свет фонариков, конечно, не позволял видеть все, однако что-то рассмотреть можно было.

– Дайте передохнуть, – услышал я наконец. – Нога не идет. Или на себе тащите…

Валерка не просил, он требовал таким тоном, полным отчаяния и одновременно решительности, что отказать было трудно. И это показывало, что он от своего не отступится, хотя и просил не так много. Нести его на себе бандиту тоже, кажется, не слишком хотелось. Имран придержал меня за плечо. Я остановился и оглянулся. Валерка сидел на камне, привалившись спиной к стенке прохода, и двумя руками обхватил себе лодыжку, с силой сжимая ее пальцами.

Бандиты молча ждали пару минут.

– Все. Отдохнул, и идем, – решил Имран. – Недолго осталось.

И подтолкнул меня.

– Помоги встать, – требовательно, почти в приказном порядке обратился Валерка к бандиту, который его «опекал».

Перед тем как пойти, я успел увидеть, как бандит подхватил Братишкина, а тот навалился на него, стоя на одной ноге. Мне стало что-то ясно. Видимо, Валерка заметил оружие, которое с бандита можно снять незаметно. И воспользовался своим положением. Нормальный ход! Хотя двумя связанными руками это сделать нелегко. И мне бы стоило тоже присмотреться, чтобы выкинуть какой-то аналогичный фокус. Но у Имрана был только автомат со сдвоенными «валетом» рожками, в карманах разгрузки торчали гранаты «ВОГ-25» для подствольника, а за поясом спереди был засунут пистолет «Глок», отобранный у Валерки. Спереди его незаметно никак не вытащишь. Да и шел Имран за моей спиной, и рассмотреть его я имел возможность только тогда, когда останавливался Валерка, а вместе с ним и вся группа. И не хромал я, чтобы требовать себе помощи и иметь возможность обхватить кого-то из боевиков. У идущего впереди меня Азамата висели на поясе две гранаты «Ф-1». Но как их спереди снять? Это слишком заметно. Не говоря уже о солидном, размером с мачете, остроконечном ноже, который был у Азамата на боку и сильно оттягивал брючный ремень своей основательной тяжестью. Вытащишь нож – это сразу заметно станет, да и куда такой спрячешь? Он размерами с абордажную саблю.

– Азамат, к эмиру… – скомандовал Имран.

Ведущий, который намеревался пройти прямо, остановился и из двух боковых проходов выбрал правый.

Я продолжал считать повороты.

Но теперь мы шли самым широким коридором, который имел только один боковой проход в самом начале, а потом все стены стали гладкими, словно обработанными человеческими руками. Я даже решил проверить качество стены и в одном месте оперся на нее двумя связанными руками. Нет, человеку такую обработку сделать не по силам. Это явно потрудилась природа.

В конце недлинного коридора можно было уже выключить фонари, потому что дальше виден был свет из какого-то, наверное, просторного помещения. Свет не яркий, но достаточный, чтобы видеть стены и пол и не споткнуться на неровности. В трех шагах от входа в большой зал из-под самого низа стены с легким бульканьем выбегал ручей, заливал углубление в полу шириной сантиметров в тридцать и уходил под другую стену. Внешне вода казалась чистой. Значит, здесь проблем с питьевой водой не существовало, и, имея запас продовольствия, в пещерах можно было прятаться долго. Естественно, если кому-то это нравится, потому что некоторые из бандитов прятаться подолгу не любят, они живут дома и только временами на несколько дней уходят в леса и горы, чтобы оттуда совершить дерзкую вылазку. А потом снова домой – жить своей внешне мирной жизнью.

Сразу за ручьем стал чувствоваться запах. Колебание бликов света и без того показывало, что в большом помещении горит открытый огонь. А запах показал, что это масляные светильники. Так и оказалось. Но легкий сквознячок шел нам в спину, и потому раньше запах не чувствовался. А выходил он, видимо, через одну из больших нор-проходов в противоположной стене, расположенных выше человеческого роста. Одна из этих нор имела даже веревку с навязанными через каждые полметра узлами, чтобы можно было туда подняться или спуститься. Следовательно, проход куда-то вел. Скорее всего, наружу. Чтобы перейти в соседнее помещение, необходимости прибегать к услугам веревки не было.

Здесь же было еще два прохода, прикрытых грубо сколоченными дощатыми дверями, а вместо дверной рамы использовались простые слегка подрубленные еловые бревна. Лес рядом – почему бы не срубить несколько елей, если в этом есть необходимость. Одна из дверей была изнутри занавешена одеялом, которое было хорошо видно сквозь щели.

Посреди большого помещения располагался огромный плоский сверху валун, который просто сам просил использовать себя в качестве стола. Валуны поменьше для сидения, очевидно, прикатили бандиты. Там, на камнях, сидела пара бородатых немолодых горцев. У одного на коленях лежал автомат, второй положил на пол у ног «РПК», до которого с низкого камня мог бы дотянуться за секунду. Это было похоже на пост. Поскольку мы шли к эмиру, легко было понять, что пост охраняет его.

На сей раз Имран обратился к одному из постовых на родном языке. Наверное, постовой был его соплеменником. К сожалению, я понять ничего не сумел, как и в ответе. Но ответ Имран своим попутчикам, то есть и нам с Валеркой, – перевел:

– Эмир отправил отряд на операцию, а сам спать лег. Нельзя беспокоить. Отведите пленников в клеть и отдыхайте.

У меня сразу возник вопрос, как будут содержать пленников. Если клеть – это камера, то какой смысл держать нас там со связанными руками. Но просить, чтобы нас развязали, мне показалось унизительным, и я пошел хитрым путем, намекая Имрану, что пора бы уже веревки снять.

– Хотя бы воды нам сегодня дадут?

Лукман посмотрел на Имрана, тот кивнул, и Лукман взял стоящий на столе глиняный кувшин с водой. Я плечами передернул, показывая, что со связанными руками попить не смогу. Но поить меня никто и не собирался.

– Туда… – кивком показал Имран на проход за деревянной дверью, не имеющей одеяла. – Там и напьетесь.

Нас повели трое, и это меня обнадежило. Если мы там напьемся, то нам, хотелось надеяться, руки развяжут. А пространства в пещере везде одинаково ограничены, за исключением больших помещений. Само слово «клеть» не подразумевает наличие обширного пространства. Пусть только развяжут нам руки. Что такое три автоматчика? В тесном пространстве и одному можно с ними справиться. А уж вдвоем, при том что Валерка подготовил их своей намеренной хромотой к неспособности оказать сопротивление, мы сможем, пожалуй, получить свободу.

Дверь, однако, скрипнула так издевательски, что заставила меня усомниться в реальности моих намерений. Я много раз обращал внимание на подобные случаи. Что-то хочешь сделать – и какая-то на первый взгляд малозаметная примета показывает, что ничего не получится. Но я все же не потерял надежду.

Один из бандитов шел впереди, посвечивая фонариком; я за ним, Валерка за мной. Я бы, честно говоря, предпочел идти после Валерки. Позади двое бандитов, а в рукопашной схватке я намного сильнее своего напарника. И с двумя мне справиться легче, чем ему. Но руки нам пока не развязали, а когда развяжут, ситуация может поменяться. Я ждал, зная, что стоит мне начать, как тут же ввяжется Валерка. Он начнет, и сразу наступит мой черед. И мы оба готовы, мы оба – пружины, сжатые до предела и готовые распрямиться с силой.

Коридор оказался недлинным и заканчивался заборчиком из жердей, за которым была темнота. Дальше угадывалось какое-то деревянное сооружение непонятной конструкции и непонятного предназначения. При более ярком свете я, может быть, и понял бы, куда нас привели. Но слабый луч единственного фонарика ничего не показывал. Меня подвели к заборчику первым. Бандит посторонился и открыл какое-то подобие калитки.

– Иди, – подтолкнул он меня.

Пожав плечами, я шагнул на дощатый пол, качнувшийся у меня под ногами. И понял, что такое клеть. Это такая же клеть, как в шахте. На такой спускают шахтеров под землю.

Калитка закрылась.

– Спиной повернись, – последовала команда.

Я повернулся.

Лукман долго возился с веревкой, но все же развязал узел и освободил мне руки.

– Два шага вперед…

Я почувствовал, как автоматный ствол подталкивает меня в спину. Можно было бы резким ударом отбить ствол. Но куда смотрят два других ствола, я не знал. В данной ситуации риск был неоправданным. И пришлось послушно сделать вперед два шага. И только после этого я повернулся…

– Не поворачиваться.

Автомат по-прежнему на меня был направлен. Я выполнил приказ.

– Иди ты…

Это, как я понял, к Валерке относилось. Клеть качнулась. Он ступил на нее.

– Спиной.

Процедура повторилась.

– Не оборачиваться.

Заскрипел ворот. Клеть закачалась. Я все же обернулся и последнее, что увидел при свете фонарика, что кувшин с водой поставили рядом с Валеркой…

* * *

Нас опустили метров на пять. Дальше опускать или поленились, или веревка кончилась.

– Приехали, – сказал я, размял руки, сунул их в карманы и нашел там стреляную гильзу от крупнокалиберной винтовки. Гильза была тяжелая. Не раздумывая долго, я сбросил ее за борт в шахту. Звон раздался только через пять секунд. Значит, высота примерно с пятиэтажный дом, если не больше. Но веревки нет, чтобы туда спуститься, и вообще есть ли смысл спускаться, когда неизвестно, куда шахта ведет.

– Чего там шумите? – раздался сверху голос.

Значит, еще и часового оставили. Хорошо, что мы не начали громко обсуждать варианты побега. Валерка усердно разминал руки, это я в темноте по звукам ощущал. Его, видимо, стянули сильнее, и кровь в руках застыла. Вообще, в полной темноте оставаться было весьма неприятно. Ночью в лесу или в горах или даже в комнате с закрытыми дверями, но хотя бы с маленькой щелью в окне полной темноты никогда не бывает. Я слышал, что в полной темноте ни одно животное и ни одна птица не видит. Ни кошка, ни сова. Им нужно хотя бы минимум подсветки, хотя бы звезды над головой, и тогда они видят все. А в полной темноте человек и кошка равны, одинаково не видят. Здесь могут видеть только те существа, которые вместо глаз имеют локаторы. Например, летучие мыши. Настоящие летучие мыши, а не из спецназа ГРУ. Но бойцы спецназа ГРУ компенсируют это памятью. И я отлично помнил, как нас опускали в клети в эту шахту. При необходимости я легко найду на ощупь ту толстую веревку, которая держит клеть, и поднимусь на ней до уровня выхода. Думаю, что сумею раскачаться и прыгнуть на площадку с забором и калиткой. Главное, за забор ухватиться. Там можно подтянуться и идти – пусть и не на все четыре стороны, а только в одну, но в той одной стороне можно и засаду устроить, чтобы вооружиться, и с оружием в руках создать себе возможность выхода как раз на те пресловутые четыре стороны. Конечно, делать это следует вскоре после опускания, а никак не после отдыха, когда уже потеряется пространственная ориентация и не будешь точно помнить, где находятся проход и забор. Прыгнешь не туда, а на стене уцепиться будет не за что. Если гильза летела пять секунд, ты долетишь быстрее, поскольку весишь больше гильзы, а скорость падения составляется из собственной массы и ускорения свободного падения.

Но пока даже такой вариант для нас неосуществим, поскольку наверху оставили часового. Должно быть, Имран опасается «летучих мышей» и не верит в то, что мы раскисли. Может не верить. Мы же не лицедеи, чтобы натурально изображать дохляков. Могло не получиться.

– Эй, там, – крикнул сверху часовой. – Курить хотите?

– Спасибо, мы не курим, – вежливо ответил Валерка.

А мне вдруг пришла в голову мысль, и я стал просчитывать ее в деталях. Пока один, без напарника – потом можно будет и вдвоем просчитать. Мысль была простая и незамысловатая. То есть эта же самая мысль пришла мне в голову и раньше, но тогда меня остановило присутствие часового. Теперь оно могло только помочь…

Я все продумал, все просчитал, руки дополнительно растер, и требовалось только утвердить дело на «военном совете» с Валеркой. Но по тихому шепоту и по движению воздуха я понял, что он молится и крестится. Пришлось ждать. Валерка не любил, когда прерывают его молитву, и я относился к этому с уважением. Но и молитва не бывает бесконечной. Наконец Валерка громко вздохнул и переменил, как я понял, позу.

– О чем молился? – спросил я.

– Просил Господа подать мне мысль о возможности спасения.

– Он прислал эту мысль. Тебе через меня…

– Выкладывай на стол, раз не твое.

Я коротко выложил. Все получалось очень четко.

– Работаем… – согласился Валерка. – Кстати, я у охранника гранату украл. «Ф-1»…

– Я видел, – сказал я. – Но сейчас она нам ни к чему.

Я поднял руки и нащупал крестовину, где четыре конца веревки были привязаны к одному, пятому. На этой крестовине держалась вся клеть.

– Я пошел, – сказал я просто.

– С Богом… – напутствовал меня Валерка.

* * *

В физической подготовке я мог бы дать фору многим. Всегда любил спорт и многими видами занимался, хотя преимущество всегда отдавал лыжам. Там я регулярно добивался результата. Другие виды большого удовлетворения в плане побед не приносили, но общее развитие все же давали. И мышечная система у меня была развита хорошо. При этом я не понимал, что такое жир на теле. А тренировочные занятия в спецназе ГРУ дали много специфических навыков, необходимых как раз для выполнения моей задачи. Следовательно, я вполне мог надеяться, что с задачей справлюсь, хотя и понимал всю ее сложность.

Я легко перебирал веревку руками. Торопился, потому что любая затяжка времени была дополнительной нагрузкой на руки, которыми мне и приходилось работать. И трудно было цепляться за веревку ногами, как это делается обычно, чтобы зажать ее между стопами. Такой способ дает возможность отдохнуть рукам, но у меня такой возможности не было. Сама клеть оказалась слишком тяжелой, чтобы веревка могла прогибаться под нажимом ног, да еще Валерка весил больше семидесяти килограммов. И потому приходилось надеяться в основном на одну силу рук. В принципе это я просчитал заранее и расстроился не сильно. Хотя отдохнуть рукам тоже хотелось.

Клеть опустили не слишком глубоко, и силы одних только рук мне должно было хватить. И время я рассчитал вместе с Валеркой. И потому вел мысленный счет. Этот счет помогал мне не думать об усталости и величине нагрузки, выпадающей на пальцы. Бицепсы помогали подтягиваться и не собирались отказываться от работы. И только пальцы беспокоили, потому что они быстро начинали неметь и терять чувствительность. Иногда казалось, что я даже не держу веревку, хотя в действительности вцеплялся в нее чуть не в судорогах. Но я поднимался и успевал вовремя перехватывать веревку руками. А в нужный момент, когда я согласно расчетам должен был выйти на уровень прохода, я еще, в дополнение к счету, должен был подать сигнал, ударив ногой по веревке три раза. Вибрация передастся на клеть, тогда Валерка начнет разговор с часовым, и я по голосу даже в полной темноте смогу определить, где он находится и куда мне необходимо прыгать.

Я перебирал руками, подтягивался и полз выше и выше. Но в один прекрасный момент вдруг оказалось, что мне руку протянуть уже некуда. Я не сразу понял, что мне мешало. И только потом, обвив веревку ногами и удерживая себя одной рукой, я сумел ощупать препятствие. И настроение сразу упало. Бандиты оказались не такими простыми. На веревке был большой узел, поверх которого крепился тяжеленный деревянный щит, не позволяющий мне подняться выше…

До уровня прохода я, согласно собственным прикидкам, не добрался около полуметра. Из-под щита невозможно было прыгнуть даже так, чтобы уцепиться за нижнюю перекладину заборчика. Да и раскачаться он не позволит. Понять это было несложно.

Побег не удался…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ. Оборотни вокруг

Командир роты, хотя внешне не выглядел растерянным, в действительности был растерян. Он чуть замедленно, то ли в раздумье, то ли в нерешительности, переключил переговорное устройство в режим передачи.

– Я – Центр. Четвертый, Шестой, ко мне! Срочно! Маленькое совещание. Я в задних рядах. Солдатам продолжать поиск. Не отвлекаться.

Капитан жестом показал паре солдат, так и стоящих с развешанными в виде защитного экрана бушлатами, что они свободны и команда о продолжении поиска относится к ним напрямую. Солдаты не просто ушли, а тут же перешли в лежачее положение и поползли догонять товарищей по взводу. А сам Андрей вдруг понял, что остался один на один не просто с трупом, а с растерзанным странным и страшным зверем телом. И пусть это бандит, который вел прошлым утром бой против спецназовцев, – это мало что меняло. Однако видеть даже бандита в таком виде все равно было неприятно. И постоянно хотелось оглянуться, чтобы посмотреть, не подкрадывается ли со спины серый четвероногий хищник. И стоило большого усилия заставить себя не оглядываться, иначе капитан потерял бы уважение к себе. Впрочем, долго нервничать не пришлось, потому что командиры взводов уже подошли, и их взгляды контролировали любое движение за спиной командира роты.

– Вы об оборотне слышали? – спросил Герасимов негромко.

– А кто о нем не слышал… – беспечно улыбнулся лейтенант Корепанов, человек от природы легкий, и оттого с ним всем было легко общаться. Но иногда легкость характера оказывалась совсем не к месту. И плохо, что сам лейтенант этого не чувствовал. – Он что, уже обернулся?

– Говорили, кажется, об оборотнях, а не об оборотне…

Старший лейтенант Патрикеев присел на корточки перед телом бандита, оглянулся, словно проверяя, увидит ли кто его действия, и только после этого посветил маленьким, как авторучка, светодиодным фонариком.

– Кто его так? – спросил непонятно для чего, потому что без этого вопроса было ясно. Тем более командир роты уже оборотня упомянул.

– Два ранения – это наши пули. Вчера утром мы вели с ними бой. Как правило, бандиты своих раненых не бросают. Такого раненого можно было унести и попробовать «починить». Его не уносили. Бандиты сами отступали, как я думаю, спешно, если не сказать, что в панике. И раненого или бросили, что вообще-то, как я сказал, не в их правилах, или просто приняли за мертвого и потому бросили. Но он был еще жив и подвергся новому нападению. О том, что он был жив, говорит разорванное горло. Волк напал туда, где пульсировала кровь. Сразу порвал сонную артерию. А потом уже завершил дело так, как об этом рассказывали в ауле. Мозг выгрызен…

Лейтенант Корепанов поскучнел лицом, убедившись, что его вызвали не для того, чтобы выслушивать его шутки. Он тоже склонился над телом и в точности повторил движение старшего лейтенанта Патрикеева, обернувшись и посмотрев, с какой стороны ему закрывать корпусом луч фонарика. И только после этого подсветил своим фонариком.

– Я, конечно, не охотник, – сказал он. – Охотники всегда голодные, потому и охотятся, а я могу сухим пайком обходиться. Но после этого я тоже на волчью охоту хочу. С минометом, если командир разрешит. Накрывать стаю планомерно по квадратам…

– Что скажете? – спросил капитан, решив, что сказанное только что Корепановым нужной мысли не несет. – Без размышлений об охоте и всегда голодных охотниках…

– В первую очередь необходимо предупредить личный состав, – ответил старший лейтенант Патрикеев. – Пусть будут осторожны. Волки подлежат отстрелу при каждом удобном случае. Что тут еще скажешь…

– Есть что еще сказать, – вздохнул Герасимов. – И подумать есть о чем…

Лейтенант Корепанов пожал плечами. Пришлось командиру продолжать самому:

– Сам по себе волчий вой в ночи вызывает трепет и вообще всякие неприятные ощущения. Мне тут объяснил один солдат, который научную статью про волчий вой читал. Вой этот – ближайший родственник психотронного оружия. Это не из статьи, это я от себя добавляю. Слышали, наверное, сами, и наши испытывают, и в других странах… Генераторы, излучающие волны разного диапазона. Каждый диапазон воздействует или на какой-то орган тела, или на определенный участок коры головного мозга. Есть генераторы, которые вызывают у человека чувство страха. Так вот, в статье, как мне сказали, было написано, что волчий вой звучит в том диапазоне, который как раз вызывает страх и у человека, и у животных. За ночь солдаты первого взвода слышали вой несколько раз. И восприняли его соответственно. Короче говоря, настроение у парней неважное. О нашей находке, – капитан кивнул в сторону тела бандита, – уже многие знают, а через некоторое время будут знать все. И чем строже будешь запрещать говорить об этом, тем больше будут говорить. Я с подобными вещами сталкивался. Это может вызвать общий страх. Кто мне скажет, какова боеспособность роты, объятой страхом? А если сюда же приплюсовать стадный инстинкт? Побежит один, за ним побегут остальные. И что мы с вами должны делать в этой ситуации?

Командиры взводов раздумывали не долго.

– Остановить прочесывание и послать сюда «краповых», – внес лейтенант Корепанов кардинальное предложение.

– Ничего, Андрей Александрович, я сказать не могу, – нахмурился старший лейтенант Патрикеев, как и командир роты, словно не замечающий болтовню командира шестого взвода. – Здесь должно быть полностью твое решение. Я даже посоветовать ничего не могу. Что ни посоветуешь, все может оказаться неправильным.

– Мое решение будет таким, – опустил голову капитан Герасимов. – Поскольку я не верю в оборотней, я уверен, что кто-то нас пытается таким образом запугать. Это какая-то дерзкая и хитрая провокация, и больше ничего. И потому довести до сведения солдат мой приказ: волков отстреливать с любой дистанции доступа, при любых обстоятельствах, из любого оружия, вплоть до гранатомета. Это никакие не оборотни. Это обыкновенные животные, в силу каких-то причин оставшиеся и на лето жить стаей. А все остальное – только провокация, и ничего больше. А провокация в данном случае – это способ самозащиты бандитов. Последнее защитное действие после того, как мы перекрыли перевал.

– Товарищ капитан, а вы вчера утром видели, как бандиты отступали? – спросил вдруг Корепанов. – И какая у них была причина для отступления, если одновременно отступали вы?

– Мы не видели, как они отступали, – сердито сказал Герасимов. – И не было у них причин к бегству.

– Тогда почему они раненого бросили? Значит, боевики сами боятся оборотней и бежали от них. И выходит, что они организовать такую провокацию не имели возможности. Тогда эта провокация работала бы и против них.

– Не имели, – согласился капитан с логичным доводом лейтенанта. – Тем не менее солдатам следует объяснить именно так, и только так. Чтобы не волновались. С остальным мы разберемся впоследствии.

Старший лейтенант Патрикеев молча козырнул. Лейтенант Корепанов только вздохнул.

– Идите. Продолжаем поиск…

* * *

Лейтенант Корепанов, несмотря на внешнюю поверхностность его обычных легких выражений, был все же внутренне человеком серьезным и сумел заметить то несоответствие, которое ускользнуло от глаз командира роты. Если бандиты отступали так стремительно, если они бежали с опушки в глубину леса, то бежать они могли только от волчьего воя, то есть при приближении стаи. И бросили второпях своего раненого товарища. Следовательно, они не могли организовать провокацию с целью напугать и местных жителей, и федеральные силы. Тогда что же представляли собой эти волки? Откуда они взялись здесь? Почему он такой жуткий, этот вой? Насколько он жуткий, Герасимов уже убедился на собственном примере. Даже его, человека несомненно мужественного, прошедшего через множество боев, волчий вой вводил в смущение и вызывал в теле неприятный озноб. Ну, если допустить, что статья, о которой рассказывал рядовой Радимов, правдива, то хотя бы что-то становится понятным. Против воздействия воя на участок коры головного мозга, который вызывает у человека страх, бороться было трудно, и капитан не был уверен, что его можно победить исключительно силой воли. Да, он держал себя в рамках, да, он все осознавал, все понимал, и тем не менее страх в него проникал. Именно страх, а не опасение. И страх этот ощущался физически, всем телом, а не только мозгом, следствием чего становилась усталость и неуверенность в собственных силах. И как перебороть эти ощущения, капитан Герасимов не знал.

Операция по зачистке леса между тем продолжалась. Работали солдаты хорошо. О тщательности их действий можно было бы и не беспокоиться, и вообще возникла мысль, что никакой засады неподалеку от опушки быть не может, поскольку бандиты отступали отсюда в панике, сбежав от волков. Засада и паническое отступление противоречили друг другу. И потому Андрей, осмыслив ситуацию, решил было уже отменить утомительное скрытное передвижение, чтобы поберечь силы солдат на последующий осмотр всего леса, когда откуда-то спереди и сбоку почти одновременно в двух местах раздались сначала резкие голоса, а потом и короткие автоматные очереди. Очевидно, где-то система дала сбой.

– Я – Центр, номерные, доложите, что у вас.

– Я – Первый, – тут же сообщил лейтенант Локтионов. – Обнаружили яму с настилом, в ней трое бандитов. Они успели дать очередь. Солдата спас бронежилет. Бандиты уничтожены.

– Я – Четвертый, – сообщил старший лейтенант Патрикеев. – Та же ситуация. Яма с пулеметчиком. Он только ствол поднял, его застрелили.

– Раненые?

– Не осталось. Все – наповал, – доложил Локтионов.

– Сразу с трех автоматов по пулеметчику… – Патрикеев не стал объяснять, что сделают с человеком три одновременные автоматные очереди.

– Осторожно продолжать поиск, – отдал капитан команду, хотя только что собирался идти в открытую. И даже после того, как раздались звуки перестрелки, смысл прятаться все еще был. Если бы шли в открытую, в полный рост, тот же пулеметчик смог бы скосить несколько человек одной очередью. И три автоматчика тоже. И в дальнейшем, если где-то еще есть нора или несколько нор, при передвижении в полный рост легко нарваться на засаду. А ползущего военного разведчика увидишь только тогда, когда он у твоей норы окажется. Но тогда уже будет поздно что-то предпринимать.

Не произойди неприятности с пропавшими снайперами, задача решилась бы просто. Прицел с тепловизором позволил бы эти норы обнаружить сразу. И задача упростилась бы до скрытного приближения к ним с тем, чтобы сбросить вниз гранату. Тогда и о потерях бы вопрос вообще не поднимался. Именно с этой целью начальник штаба батальона отправил снайперов в опасную дорогу. Тепловизор улавливает тепло, излучаемое человеческим телом, и еловые лапы, какими бы густыми они ни были, не в состоянии скрыть это тепло от глазастого прибора. Тогда операция завершилась бы за один день.

Обнаруженные засады снова внесли сумятицу в голову командира роты. Так что же все-таки здесь происходит? Боятся бандиты волчьей стаи или не боятся? Если они минувшим утром отступили поспешно, настолько поспешно, что бросили раненого на съедение волкам, то, получается, боятся панически. И при этом все-таки оставляют засады? Тоже на съедение волкам? Непонятно… Нужны были дополнительные факты, чтобы все можно было расставить по своим местам.

Несколько новых очередей, донесшихся издали, ситуацию не прояснили, а, наоборот, еще больше запутали.

– Я – Центр. Третий, что у тебя?

– Я – Третий, – отозвался старший лейтенант Шамсутдинов. – Двое бандитов пытались прорваться. Один без оружия, но в бронежилете. Мы их встретили в упор…

– Можно было просто захватить, чтобы поговорить, – с укоризной сказал Герасимов.

– Невозможно, товарищ капитан. Видимость метра два, не больше. Как выскочили, сразу в них и стреляли. На раздумья времени не оставалось. Иначе могли бы проскочить. Цепь не плотная. Но… Мне вот тут солдаты подсказывают…

Шамсутдинов замолчал, и только вздох его был слышен явственно.

– Что у тебя, Третий?

– Товарищ капитан… Солдаты волка видели. Он за бандитами гнался. Бандитов застрелили, а в волка не попали. Слишком быстро он промелькнул. Но вот рядовой Крикалев утверждает, что точно в бок волку очередь дал. Пули сквозь него прошли без вреда, как сквозь тень. Крикалев вообще-то не шутник…

– Продолжайте оцепление, – ответил Андрей и вдруг сам обнаружил, что уже во второй раз оглянулся. У него было такое ощущение, будто кто-то смотрит на него. В первый раз он никак не связывал это с волками. Но вот сейчас он оглянулся именно после слов о волках. И опять от тяжелого ощущения того, что за ним следят. И, кажется, не люди…

* * *

К вопросам психологической устойчивости в спецназе ГРУ особое отношение. Это касается и солдат, и тем более офицеров. Невозможно прийти служить в спецназ ГРУ на офицерскую должность, если в устойчивости твоей психики есть хоть малейшие сомнения. Тестирование проводится жесткое, и медицинская комиссия жалости не знает. Даже для тех офицеров, кто много лет прослужил в спецназе, кто был участником многих боевых операций и именно вследствие этого расшатал свою нервную систему, поблажек не делается.

Капитан Герасимов всегда считал себя психологически устойчивым и уравновешенным человеком. Но сейчас он впервые в этом усомнился. Хотя обвинять себя во всех смертных грехах, а тем более в трусости он тоже не рвался. Окажись на его месте любой человек, он тоже почувствовал бы неуверенность. Очень трудно бороться с тем, чего не можешь осознать и воспринять адекватно, чего не можешь принять в принципе. А восприятие оборотня, через которого пули проходят как сквозь тень, вообще адекватным быть не может, как и сам факт, что оборотни, волколаки, существуют на самом деле.

Солдатам в такой ситуации проще. Им приказали – они идут. Даже если боятся чего-то, перешагивают через свой страх и идут, потому что знают, чем грозит отказ от выполнения приказа в боевой обстановке. Но они не несут ответственности за общее положение роты, за разрешение ситуации. Эта ответственность как лежала, так и лежит на плечах командира роты, и никто с него ее снять не может. Но если посмотреть с другой стороны, у солдат нет такой тренированной психологической устойчивости, какой обладают офицеры. И потому им бывает гораздо труднее, когда они сталкиваются с тем, чего, по их мнению, не может быть. Не может быть в природе оборотня, потому что его не существует в действительности. Не может быть, а он есть. И если даже сам командир роты не знал, как к этому относиться, то уж солдаты тем более…

Еще раз почувствовав взгляд со стороны, Андрей не просто оглянулся, он повернулся в одну сторону, в другую и, насколько позволяли глаза, осмотрел в темноте все вокруг, но увидеть ничего не смог. И от этого становилось жутко. Однако нужно было догонять солдат. И Герасимов уже шагнул было вперед, когда в кармане разгрузки издало тихий хрипящий звук переговорное устройство, врученное Герасимову командиром группы «краповых» капитаном Ермолаевым: тот выходил на связь и просил ответа.

Командир роты спецназа ГРУ вздохнул, потому что вызов, по его мнению, произошел не вовремя, но щелкнул тумблером, включая «переговорку», и одновременно выключил свою, ротную.

– Слушаю, Герасимов…

– Андрей Александрович, что там у вас произошло? Слышим, стреляют… Помощь нужна?

– Откопали норы. В одной три бандита, в другой один с пулеметом. Готовились нас встретить. Бандиты уничтожены. Потом еще двух бегущих расстреляли. Пока обходимся своими силами. Сообщите своим внизу, что у нас есть разрыв в цепи. Людей не хватило. Кто-то может выйти прямо на них. Пусть будут готовы встретить.

– Понял. Сейчас сразу и сообщу. Но они и без того караулить умеют.

– Как у вас общая обстановка? – зачем-то спросил, словно желал услышать определенный ответ, капитан Герасимов.

– Странная обстановка… Вы тоже это слышите?

Андрей уже понял, что хочет сказать командир «краповых».

– Нет, мы не слышим. А что у вас?

– Волки обложили. То с одной, то с другой стороны воют. Волосы на голове шевелиться устали. Жуть…

– Снимайте каски, надевайте береты. Волков с красными флажками загоняют. Они ваших беретов испугаются. И вообще, вас же «волкодавами» зовут. Для вас и работа… – Герасимов постарался перевести разговор в шутку, потому что по голосу капитана Ермолаева понял, что там, наверху, люди чувствуют себя неспокойно.

– А оборотней, волколаков, тоже красными флажками обкладывают? – с непонятной злостью спросил Ермолаев. – Извините уж, я раньше по другой породе волков специализировался… Двуногой…

Герасимов не ответил, но часть своего напряжения на «крапового» капитана сбросил:

– Кстати, в самом начале поиска мы обнаружили труп боевика. У него два пулевых ранения. Это, видимо, во вчерашнем бою с нами получено. Но ранения были не смертельные. Однако потом ему разорвали горло в районе сонной артерии, когда он был жив, и выгрызли через затылок весь мозг.

– Кто? – задал Ермолаев глупый вопрос.

– Честное слово, не я… – ответил Герасимов. – Что будет, сообщайте.

Разговор прервался до неприличия быстро. Настолько быстро, что можно было подумать, будто один из собеседников обиделся на другого. Но это уже беда того, кто обижается. Герасимов выключил «переговорку», еще раз оглянулся, посмотрел по сторонам и поспешил догонять своих солдат. Однако свой автомат держал с опущенным предохранителем, твердо сжимая пальцы. Странное дело. Вроде бы только сейчас нервничал относительно положения своей роты, столкнувшейся с этой странной историей. А теперь, когда узнал, что из-за волков и другие нервничают, причем такие испытанные бойцы, как спецназовцы внутренних войск, показалось, что положение не такое уж и сложное. И вообще ощущение было такое, словно груз, что лег первоначально на плечи его одного, разложили на две равные части. Вдвоем его нести легче.

Капитан посчитал, что уже почти догнал своих бойцов, и перешел сначала на гусиный шаг, а потом и пополз и вскоре действительно догнал последний ряд. Солдат задерживало то, что им приходилось проводить внимательный осмотр окружающего пространства, чуть ли не руками ощупывать каждый куст и дергать за ветки вблизи корня. Это обычный способ маскировки, хорошо известный самим спецназовцам. Часто таким образом прятались, выходя на охоту, снайперы. Вырывается куст вместе с корнем; под кустом устраивается яма-нора, поверху имеющая дощатое перекрытие. На это перекрытие ставится куст прямо с корнем, сохраняющий вид настоящего несколько дней. И не сразу поймешь, что здесь под кустом сидит человек, а то и двое. Кроме того, этот способ дает возможность устроить смотровую щель, в нужный момент превращаемую в амбразуру.

Поравнявшись с солдатами, капитан сам занялся поиском. Но от этого занятия его вскоре оторвал вызов капитана Ермолаева.

– Слушаю… – едва слышно сказал Герасимов, понимая, что ради простой болтовни Ермолаев не будет отрывать от дела.

– Андрей Александрович, у нас ЧП.

– Говорите.

– Оборотни… Волколаки…

– Что? – переспросил Герасимов и оглянулся.

Солдаты, что находились рядом, явно прислушивались к разговору, хотя и отвернулись.

– Потери… Четыре человека… Два внизу, два наверху… Полностью вырван затылок… Он словно бы и не выгрызен, а вырван вместе с мозгом… У этих волков пасти, наверное, как у бегемотов. И даже рядом никто ничего не слышал. Вроде было какое-то шевеление, слабый звук, и все… Разве будешь спрашивать, зачем человек с боку на бок перевернулся…

– Понял. Выставляйте посты в обе стороны. Мы возвращаемся. Нас за волков не примите…

Герасимов выключил одну «переговорку» и включил другую.

– Я – Центр. Всем номерным… Я снимаю роту с операции. У «краповых» потери четыре человека. Никто ничего не видел и не слышал. Но все четверо остались без затылков. Проявлять внимательность. Любого волка или собаку расстреливать безжалостно, вплоть до использования подствольников. Первым выходит третий взвод, соединяется с нами. Потом идем одновременно. Третий, понял команду?

– Так точно, товарищ капитан. Мы идем, – отозвался старший лейтенант Шамсутдинов.2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, узнает, что имаму нужны снайперы

Несмотря на охватившее меня злое отчаяние, голову я не потерял, ни разу не выматерился громко и спускался с не меньшей осторожностью, чем поднимался. Хорошо, что Валерка вовремя понял неудачу моей попытки. Как он догадался, сам, наверное, не смог бы сказать, но он не стал заводить разговор с часовым наверху, как было договорено первоначально. Иначе часовой мог бы фонариком посветить и меня заметить. Я не думаю, что он стал бы стрелять, поскольку я не угрожал его жизни и возможности убежать у меня не было. Но тогда открылось бы наше стремление к побегу. А это лишнее предупреждение и требование соблюдать с нами осторожность.

Нельзя предупреждать врага о своих намерениях. Как правило, нельзя… Есть, конечно, исключения. Когда великого итальянского художника, скульптора, писателя и изобретателя Бенвенуто Челлини по приказу папы римского заточили в ватиканскую тюрьму, он всем обещал, что сделает себе крылья и улетит. И он начал мастерить эти крылья. Чтобы не допустить побега, была выставлена дополнительная стража с арбалетами особой конструкции, изобретенными самим Челлини, чтобы застрелить беглеца во время полета. Но Великий Бенвенуто не желал быть подстреленной птицей, крылья мастер делал днем, а ночью был занят рытьем подкопа, через который благополучно и убежал из плена. Примитивного подкопа от великого мастера никто не ждал. И он этим воспользовался…

В нашем положении, к сожалению, даже копать было негде. И репутации Челлини, способной ввести врага в заблуждение, у нас тоже не было. У нас была репутация спецназа ГРУ, которую, если подумать, тоже можно было бы использовать, но следовало придумать, как именно. Делать следует то, чего от тебя не ждут. От нас ждут резких действий, которые могут обеспечить побег. А как бежать без резких действий, этого я понять тоже не мог. Но стоило, наверное, подождать удобного случая. Случай всегда сам предоставляется тому, кто с нетерпением ждет встречи с ним.

Я спустился, и Валерка подставил плечи, чтобы я не спрыгивал на пол клети. Во-первых, тот мог провалиться, во-вторых, веревка могла не выдержать, в-третьих, звук мог привлечь внимание часового и насторожить его. Валерка здорово мне помог, потому что мои пальцы уже почти не держали тело.

– Что там? – прошептал Валерка сразу, как только я сел на пол клети.

Я объяснил. Без подробностей, но точно. И даже зачем-то руками показывал, хотя ни сам Валерку не видел, ни он меня видеть не мог. Темнота была полной. А жестикуляция моя была, скорее всего, вызвана растерянностью от неудачи.

Валерка к неудаче отнесся спокойно.

– Не расстраивайся из-за пустяков. У нас еще будет возможность. Если бы нас убить хотели, тогда бы сразу… А если не убили, мы им нужны. Интересно, для чего? Может, обменять хотят, может, еще что-то…

– Лукман фразу сказал… – напомнил я.

– Да, я слышал. Тоже внимание обратил. Они боятся, что с винтовками не разберутся. На нас надеются. Надо, думаю, помочь им не разобраться. Как можно замкнуть систему питания? Чтобы сразу все приборы отключить. И, главное, тепловизор.

– Не знаю. Надо пробовать… У них, кстати, есть снайпер и помимо Лукмана. Адам, кажется…

– Я слышал. Адам… Малограмотный, как я понял. Лукман говорил, что помогал ему с другой винтовкой разобраться. Будут заставлять учить. Но в любом случае винтовки использовать им позволить нельзя. Один тепловизор может столько бед натворить…

Это можно было и не объяснять. Но я хотел вернуться к своим помыслам. Они более конкретные и потому больше меня волновали.

– Нужно бежать, и обязательно с винтовками.

– Пока мы не можем убежать даже без них.

– Я к тому веду, что, если убежать сможем, далеко не побежим. Будем винтовки отлавливать. Иначе они из этих винтовок многих наших положат, если разберутся.

– Думаю, они их хотят сразу и опробовать. Против твоего взвода. Он где-то рядом. И ротный здесь же. Хороший мы им подарочек принесли…

Валерка чувствовал свою вину. Я же не был таким человеком, который любит брать на себя вину; тем не менее я тоже испытывал неприятное ощущение. И еще у меня всегда, с самого детства было развито чувство ответственности. И я готов был отвечать. И исправлять то, что можно еще исправить.

– Ладно. Ночь уже глубокая. А мы давно не спали. Давай отдыхать. Скоро нас поднимут. Надо хоть немного выспаться, – предложил я настойчиво.

– Сможешь заснуть? – с сомнением спросил Валерка.

– Смогу, – твердо решил я.

У меня всегда это получалось, если я себя заставлял.

– Тогда я тоже попробую.

Мы устроились рядом друг с другом, повернувшись спина к спине. Усталость от длительного похода по трудному маршруту плюс к этому нервные переживания от пленения – все это не могло не утомить. Мне даже уговаривать свой организм необходимости не было. Только я глаза закрыл, как сразу в сон провалился и…

И тут же, как показалось, проснулся.

Снизу, из-под нашей клети, шел такой жуткий и зычный волчий вой, что клеть, как мне показалось, завибрировала. Наверное, шахта в данном случае играла роль рупора, потому что не родился еще волк, способный выть настолько громко и зычно. И почти сразу, добавляя в звук силу, мощь и жуткую тоску, холодящую все тело, подключилось еще несколько волков. И такой хор мог попортить нервную систему даже невозмутимому слону.

Я не думаю, что бандиты – настолько изощренный народ, чтобы таким образом пугать нас и доводить до состояния депрессии. Да и технически это сделать сложно. И вообще отношения бандитов с волками, будь они оборотни или простые дикие волки, определить было трудно. Кто-то был к их вою равнодушен. Имран, например, вообще словно бы и не замечал его. А Лукман, я сам это видел, трепетал в унисон с воем, словно этот тоскливый звук пронизал его насквозь. Но когда мы в своей клети оказались в потоке этого жуткого звука, мы на себе почувствовали его проникновение в каждую клетку тела. Приятного было мало.

Я сел и помотал головой, сбрасывая то ли сон, то ли впечатление от волчьего воя, который еще продолжался. Валерка уже сидел, крестился спокойно, словно и не было никакого воя, читая слова молитвы.

– Ты в оборотней веришь? – спросил я, дождавшись, когда он закончит молиться.

Кстати, в этот момент и вой прекратился. Так совпало, но это произвело на меня сильное впечатление. Где-то в глубине души надежда затеплилась – а вдруг это не совпадение? Вдруг молитва помогла и именно она вой остановила?

– Я в Господа верую, – сказал Валерка. – А если есть Господь, то есть и падший ангел. Оборотни – это и есть, наверное, порождения сатанинских сил. Может быть, и не самые страшные. Самые страшные те, которых не определишь сразу. Они где-то высоко сидят, выступают с больших трибун, что-то говорят нам, и даже кажется всем, что они правду говорят. И верить хочется, пока не задумаешься, откуда все это, к чему тебя призывают. Они тонко действуют, и тебя от Бога отодвигают. Подумаешь – и поймешь: последние времена уже близко. А если близко, значит, и оборотням пора появляться. Закономерность простая. Вот они и появились…

Я вздохнул глубоко и с облегчением. И совсем не от разговора вздохнул, а от того, что избавился наконец от дрожи в теле. Оно как начало вибрировать в унисон с воем, так и продолжало. Под бандитским огнем мне не было так страшно, хотя я принимал участие в нескольких достаточно плотных боях и во время срочной службы, и во время службы по контракту. А от воя становилось очень страшно, и я не боялся в этом признаться. Этот страх был сильнее меня, сильнее моей воли, которую он подавлял и уничтожал.

– Вот они и появились, – повторил Валерка. – Все, как предсказывалось…

На эту тему мы многократно уже говорили. Только раньше без оборотней обходились. Сейчас слова Братишкина прозвучали убедительно. По крайней мере, сразу после волчьего воя из глубины шахты, многократно усиленного, мне эти слова показались очень убедительными.

Сам я считал себя человеком верующим, но не таким, как Валерка, который за стол без молитвы сесть себе не позволял. Все немного верят, и я тоже. Без этого трудно тем, кто служит в частях постоянной боевой готовности. Смерть видеть часто приходится, потому и вера приходит. И так же точно верит большинство, самой веры не понимая и не зная. И в церковь, естественно, не ходил, хотя у нас в батальоне были и настоящие верующие, и в дни церковной службы их отпускали со службы военной, естественно, если они не были в наряде.

Сейчас мне вспомнились слова Валерки, произнесенные, когда я объяснил ему, что у меня постоянно не хватает времени на церковные службы, но намерение такое я имею. Он тогда сказал просто:

– А ты уверен, что дано человеку знать, когда придет его последний час?

– Это уж как повезет, – ответил я обтекаемо.

– Живет человек, жизни радуется, делами занимается, на свидания бегает, а потом или пуля-дура пролетела, или пьяный сосед за руль сел и погонять по двору решил, или просто сосуд в голове лопнул – вот и не осталось времени, чтобы к встрече с Богом подготовиться…

С этим не согласиться было трудно, тем более при нашей службе в спецназе ГРУ. И я согласился. И даже сам себе пообещал, что, когда в батальон вернемся, я буду ходить на церковные службы вместе с Валеркой, и на исповедь, и на причастие, как он. Каждую неделю ходить буду. Чтобы всегда в готовности быть. Когда человек готов, ему не страшно… Но вот не успел еще, не хватило времени. Отправили нас догонять взвод. А сейчас… То ли пуля-дура уже летит, то ли сосед дрожащей рукой уже ключи от машины ищет, то ли сосуд в голове раздулся и лопнуть желает. Я вместе с Валеркой попал в такую переделку, из которой выбраться живым было проблематично. И оставалось только жалеть, что раньше не задумывался о смысле веры, о смысле жизни и смерти. Если бы думал раньше, может быть, многое в моей жизни иначе бы сложилось и сейчас вой оборотней не казался бы таким страшным…

* * *

– Эй, там, внизу… Эй… «Летучие мыши»… Просыпайтесь! Налетались во сне, – раздался мерзкий голос.

Потом послышался какой-то негромкий разговор не на русском языке, в котором мы ничего, естественно, не поняли. Разговаривало по крайней мере трое или четверо. Четвертый, кажется, только реплики бросал. А после разговора сверху пробился по стене луч сильного фонарика. Но осветить клеть ему мешал щит, с которым я столкнулся, «гуляя» по веревке. Надсадно и с легкой истерикой заскрипел блок, и клеть резко и неприятно качнулась, а затем медленно и неуверенно начала подниматься.

Скрип блока не мешал между тем слышать и другие звуки. Кто-то там, наверху, как мне показалось, поднимал штангу и сильно кряхтел, стараясь взять непосильный для себя вес.

– Откормили вас казенными харчами… Тяжеленные, как быки, – проворчал этот кто-то все тем же противным голосом.

Помочь ему мы не имели возможности, даже если бы имели желание. Но мы и желания не имели, и вообще находились еще в полусне. Мы с Валеркой в самом деле умудрились все-таки уснуть. И я даже не представлял, сколько мы спали, потому что в состоянии повышенной усталости время во сне никогда не ощущается. И волчий вой, такой мощный и жуткий, больше не мешал нам. Должно быть, оборотни по своим оборотневым делам удалились. Помогла молитва… И мы бы еще, наверное, могли долго проспать, не поторопись бандиты нас разбудить. Однако сам я сумел оценить и себя, и напарника. Если мы смогли так заснуть в первую же ночевку в плену, значит, нервы у нас в порядке, и оборотням не удалось их расшатать настолько, чтобы лишить нас сна. Наверное, этого же и бандиты хотели добиться. И вообще, кто такие оборотни и кто такие бандиты, что их связывает и что между ними общего – этого мы пока не знали. Но считали их одним единым злом. Я так, по крайней мере, считал. Думаю, что и Валерка тоже.

– Граната у тебя где? – спросил я.

– Под полой, на поясе…

– Дотягиваешься легко?

– Почти под рукой. Что тут дотягиваться…

– Будь готов. Следи за мной.

– Только без отчаяния. Момент нужно ловить.

– Ловим…

Скрип блока заглушал наш шепот. Наверное, это был самый восхитительный скрип, который мне хоть когда-то доводилось слышать. При бесшумном подъеме бандиты могли бы понять, что мы переговариваемся, и имели бы возможность догадаться, о чем идет разговор.

Но они и без того оказались людьми предусмотрительными…

* * *

Скрип прекратился внезапно. И даже как-то неприятно стало оттого, что он прекратился. Но полнейшая темнота не позволяла нам ориентироваться, и мы не знали, на какую высоту нас подняли. И даже знаками посоветоваться друг с другом из-за отсутствия света не могли. Мне показалось, что нас подняли не до конца. И точно.

Вдруг вспыхнул, прорезая темноту, узкий луч слабого фонарика, совсем не того, что отыскивал клеть при осмотре сверху. Тот широкое пятно давал, а этот больше на указку походил. Может быть, это и в самом деле была обыкновенная лазерная указка с одним из широких окошек для прохода луча. Я покупал когда-то такую в газетном киоске. Просто ради любопытства. К указке придается комплект насадок с разными окошечками. Самые узкие делали световую точку, самые широкие рисовали небольшое по размерам пятно. А цвет мог быть каким угодно. Что-то похожее и ощупало нас с Валеркой. Именно ощупало, потому что рассмотреть что-либо при таком узком луче было невозможно. И все же кое-что они, наверное, увидели, да и мы тоже старались глаза не закрывать.

Неприятность заключалась в том, что клеть подняли не до конца, а значит, чтобы выбраться в проход, требовалось взбираться на перила клети, а оттуда уже, цепляясь за забор, лезть дальше. Естественно, нам позволили бы делать это только по одному. А такое положение не давало возможности для молниеносной атаки, которая только и могла нас спасти. И единственный тонкий луч позволял видеть нас, но не позволял видеть нам то, что происходит вокруг самого луча. За спиной человека с фонариком кто-то стоял, наверняка с подготовленными автоматами, но мы не видели, сколько там человек и насколько они внимательны. Идти в атаку в такой ситуации – самоубийство. Бандиты про осторожность не забывали…

– Все еще спите? – спросил все тот же противный голос. – Выбирайтесь… По одному.

Я полез первым, надеясь все же хоть что-то выжать из этой ситуации. Ну хотя бы определить противника, если это будет возможно. Взобраться наверх было нетрудно, а вот что-то увидеть дальше оказалось невозможно. Но ощущение присутствия нескольких человек все же было, и даже не просто ощущение, а уверенность. Может быть, я их дыхание улавливал. В темноте именно это срабатывает.

– Руки за спину…

Я повернулся спиной к голосу и подставил руки. Кто-то шагнул ко мне, но тонкий луч лазерной указки не пошевелился, значит, ствол смотрит туда же, куда и указка. В несколько секунд мне стянули руки тугой петлей. Хорошо еще, что только в запястьях. В локтях связывать не стали, из чего я сделал вывод, что это ненадолго.

– Второй… Карабкайся…

С Валеркой процедура повторилась. И все наши планы пришлось отложить, поскольку атаковать со связанными руками невозможно.

– Вперед! – последовала команда.

И тут же впереди загорелся луч нормального фонарика, освещающий путь. Я шагнул вперед, чувствуя, что сбоку еще кто-то остался. Значит, опасения были не напрасны и стражу нам подготовили серьезную.

Идти по коридору можно было только в одну сторону, и сам коридор был коротким. Прошли мы его быстро. Открылась скрипучая дверь, и мы снова оказались в той большой пещере, посреди которой большой валун заменял стол. Рядом опять были два охранника, только теперь уже другие. И точно так же горели в камнях масляные светильники, дым от которых уносился в верхние отверстия.

– Кормить нас, кажется, не собираются, – сказал я Валерке, когда он остановился рядом со мной. – А еще говорят, что на Кавказе законы гостеприимства считают святыми.

– Кормежку следует заработать. – Толстый человек с противным голосом оказался рядом с нами впервые. На свету мы смогли его рассмотреть. Уж он-то отсутствием аппетита, наверное, не страдал. – Убьете по паре пленных, накормим. Будете убивать?

– А ты этих убитых есть будешь? – спросил я.

Бандит воспринял мою фразу почему-то очень остро, и его чуть не вырвало.

Но в это время открылась вторая дверь, и из-за одеяла-занавески вышел Имран. И сразу шагнул к нам, рассматривая так, словно впервые видел.

– С вами будет эмир разговаривать, – сообщил.

– Как зовут вашего эмира? – спросил я, потому что о некоторых эмирах слышал. Об одних плохое, о других хорошее. И хотелось знать, с кем придется дело иметь.

– Имам Султан Магомедов. Он очень вами заинтересовался.

Этот имя мне ничего не говорило. Кто его знает, что за тип…

– Что в нас интересного? – спросил я, подставляя руки, чтобы Имран развязал их. А наводящий вопрос мог дать хоть какую-то информацию.

– Имаму нужны снайперы. Пойдете к нам служить, будете жить… Или жизнь того не стоит? Будете с ним говорить?

Мы с Валеркой переглянулись и поняли друг друга. Любая перемена обстановки может предоставить шанс на побег. Стоит посмотреть, что представляет собой эмир в сане имама, и послушать его предложения. Во-первых, это дополнительная информация, во-вторых, кто знает, где может представиться попытка к бегству.

Я снова подставил Имрану руки.

Руки он нам все же развязал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ. Беспомощность

Капитан Герасимов собрал свою роту как раз к моменту, когда кругом рассвело. В горах рассветы, как и закаты, мгновенные, просто на голову сваливаются. И причина тому простая. Выходит солнце из-за хребта, и в считаные минуты тьма превращается в свет. Высокая и к тому же близкая линия горизонта, до которой, кажется, вопреки пословице, и дойти можно.

– Все нормально? – осмотрел капитан командиров взводов.

– У нас, товарищ капитан, всегда все нормально, – ответил за всех лейтенант Корепанов. – Мы волков не боимся.

И тут же волки напомнили о себе. Теперь вой шел, как через мощные рупоры, словно бы откуда-то из глубины хребта заполнял собой все пространство. Похоже было, что где-то в глубине горы у волков было логовище.

– Никто не слышал, есть здесь пещеры? – спросил старший лейтенант Патрикеев.

– Где есть горы, пещеры могут быть везде, – со знанием дела ответил старший лейтенант Шамсутдинов. – У нас в Башкирии вообще гор без пещер не бывает. И большие, и маленькие, и сквозные, и лабиринты… Каких только не найдешь.

– Вот они и нашли, – сделал вывод Патрикеев.

– А оборотням разве нужно логово? – спросил Корепанов. – Я думал…

Он не договорил под тяжелым, останавливающим слова взглядом командира роты.

– Выходим, – скомандовал капитан. – Двигаемся в номерном порядке.

Маршевые колонны, выставив охранение, сразу двинулись из леса в сторону своих недавних позиций на подходе к перевалу. На сей раз выставили даже боковое охранение, но ненадолго, потому что все тропы сходились в одну, и оно было вынуждено прижиматься к основной колонне. Сейчас позиция, так тщательно подготовленная военными разведчиками, принадлежала уже «краповым». На ней и на самом перевале вполне можно было устроиться, чтобы передохнуть и обдумать положение.

Обращаться с рапортом к начальнику штаба батальона Герасимов пока не хотел и очень желал, чтобы в отведенное для сеанса связи время самой связи не было. Ведь не было же ее совсем недавно, и хорошо бы, чтобы снова не удалось связаться. Он даже подумывал о том, что бы такое сделать, чтобы во время сеанса оказаться где-то в стороне. Причин для этого было много, и причин не слишком радостных, если приплюсовать сюда же пропажу двух снайперов, но вот реального обоснования этих причин, по сути дела, не было. Смешно будет звучать, когда капитан невнятно доложит майору, что прекратил выполнение операции из-за преследования роты волчьим воем. Внятным такое объяснение назвать никак нельзя. Начальник штаба справедливо подумает, что у капитана от этого самого воя, что называется, крыша поехала. Надо сначала самому с ситуацией разобраться, и только после этого докладывать. Хотя неизвестно было, имеет ли связь со своим командованием командир отряда «краповых» капитан Ермолаев, проводил ли он этот сеанс и что он докладывал. Доклад Ермолаева, если он состоялся, наверняка уже дошел до начштаба и озадачил его. Но самому Андрею, не выходящему на связь по причине проведения «зачистки» в лесу, до следующего сеанса оставалось еще два часа, и за эти два часа предстояло принять решение о возможности дальнейшего поиска.

Убедившись, что бандиты в лесу есть, капитан Герасимов уже не имел права просто так снять роту и уйти. Но когда одновременно с бандитами действует и какая-то другая сила, причем сила, с которой не знаешь, как бороться, обычные расчеты не годятся. И это до предела усложняло его задачу.

* * *

«Краповые», конечно же, видели выход роты спецназа ГРУ из лесного массива и не могли ошибиться в определении принадлежности колонны; хотя бы по численности их не могли принять за бандитов, как иногда случалось в разгар первых двух чеченских войн, когда свои вдруг открывали огонь по своим же. Тем не менее, чтобы пресечь всякие неувязки, капитан Герасимов вышел на связь через полученное от «крапового» капитана переговорное устройство.

– Слушаю вас, – ответил чей-то высокий голос с многочисленными трещинками в интонациях, но точно не принадлежащий капитану Ермолаеву, с которым Герасимов говорил уже дважды и потому голос запомнил.

– Капитан Герасимов, спецназ ГРУ. С Ермолаевым хотел бы поговорить.

– Невозможно, товарищ капитан… – в высоком голосе звучала хриплая растерянность. Видимо, именно от растерянности и хрипота появилась.

– То есть? Почему невозможно? Кто это говорит?

– Старший лейтенант Толстощекин, спецназ внутренних войск.

– А капитан где?

– Нет больше капитана…

Что-то в голосе старшего лейтенанта Толстощекина Андрею не понравилось, хотя слова его были предельно ясными. Но «краповым», занявшим позицию, воевать было не с кем, и потому слова «нет больше капитана» не воспринимались всерьез.

– Что случилось?

– Опять…

– Что – опять? Говорите конкретно.

– Капитан отправил на перевал радиста, потому что рация с позиции не брала наш узел, а потом сам к радисту поднялся. Оба убиты…

– Бандиты зашли с тыла? – попытался уточнить Герасимов. – Откуда им там взяться…

– Не бандиты… – отчего-то шепотом сказал старший лейтенант Толстощекин.

Андрей уже все понял, но все же хотел услышать четкий ответ.

– Говорите конкретнее, старший лейтенант.

– Оба убиты. Следов пулевого ранения нет. Выгрызен головной мозг… Оборотни…

– Ладно. Мы поднимаемся. Нас не перестреляйте. Поднимемся, разберемся.

– На вас нападений не было?

– Мы стреляли в волка… Промахнулись. Уничтожено шесть бандитов.

– Их волки не трогают?

– Трогают… Найден труп бандита. Мозг выгрызен.

– Значит…

– Ничего это не значит. Скоро мы подойдем. Разберемся…

Герасимов отключился от связи, находясь не в лучшем состоянии духа. Откуда-то возникла крамольная мысль: значит, противостояние с бандитами равное. Они потеряли шесть человек, и мы теперь тоже шестерых. От того, что все шестеро «краповые», ситуация не менялась. Потери измеряются не в принадлежности бойца к определенным войскам, а в принадлежности к определенной операции. В данном случае операцией командовал командир роты спецназа ГРУ, следовательно, потери на его совести. И это командованием, конечно, будет отмечено. Но самое неприятное было даже не во мнении командования, а в том, что все потери произошли в задней линии, в цепи прикрытия то есть, среди бойцов, официально находящихся в относительной безопасности. И подумалось, что потери «краповые» понесли после того, как бандиты потеряли шестерых. То есть какая-то посторонняя сила уравнивает количество потерь. Это, конечно, было ерундой, на которой не стоило заострять внимание. Тем не менее, проникнув в голову и оформившись, мысль эта могла впоследствии, что называется, доставать. И чем сильнее будешь сопротивляться ей, тем сильнее она будет доставать. Это уже проверено опытом. И это будет продолжаться до того момента, пока все не прояснится или не разрешится тем или иным образом.

Конечно, шесть человек – это значительные потери. Однако если принять в расчет количественный состав банды, то получается не так и много. Порой такие потери бывают, когда федеральные войска штурмуют дом, в котором засели трое или четверо боевиков. Но там потери боевые. А здесь? Какие потери здесь? К каким их можно отнести?

Волки-людоеды, волколаки, оборотни… Все это в голове нормального человека не укладывается – и укладываться не должно. Средневековые легенды ни у кого не должны вызывать острого восприятия, и уж тем более не должны влиять на выполнение боевого задания. Сами люди находятся уже на другой ступени развития, и им легче поверить в пришельцев из космоса, чем в волколаков. Это капитан Герасимов знал твердо. И потому предпочитал не верить собственным глазам и собственным ушам. Но тогда необходимо как можно быстрее разобраться в ситуации, чтобы снова обрести привычную ясность ума и точность решений. Иначе можно было и в самом деле сойти с ума.

Как сходят с ума психически вполне здоровые люди, Андрей знал. Командир роты спецназа ГРУ, только из другой бригады, занятой в операциях на Северном Кавказе, обнаружил взрывное устройство в расположении своей роты. Оно оказалось настолько хитро устроенным, что капитан, попытавшись его просто вынести из помещения, нечаянно привел в действие механизм запуска порохового замедлителя и, чтобы предотвратить взрыв в казарме, вынужден был просунуть между контактами первый попавшийся под руку и подходящий по размерам предмет – спичку. Однако и спичку он вставлял в самый последний момент, непосредственно перед щелчком замыкания, когда до взрыва оставалось не больше секунды, а взрывное устройство он в это время держал прижатым к груди. Спичку удалось вставить только самым-самым кончиком, да и то под острым углом. Даже не вставить, а защепить угол между контактами. На большее просто времени не хватило. И спичка вот-вот могла вывалиться из пространства между сжимаемыми точками смерти. Самого малого сотрясения могло оказаться достаточным, чтобы она вывалилась и контакты сомкнулись. Казалось, что хватило бы даже громкого голоса.

И капитан отдавал команды голосом, приглушенным до шепота. Приказал всем эвакуироваться из трехэтажного здания. А сам держал взрывное устройство прижатым к груди. И ждал. Но в своем нервном состоянии забыл отдать команду о вызове сапера. Только через полчаса кто-то сообразил, что саперов еще не вызвали. Позвонили, оказалось, что их бригада уехала по вызову и никого под рукой нет. Потом все же нашли сапера в управлении ФСБ. Тот прибыл, долго разбирался со взрывным устройством и, уже обезвредив, еще дольше пытался вытащить его из рук командира роты. Тот сидел с остекленевшим взглядом, смотрел перед собой и прижимал взрывное устройство к груди окаменевшими руками. Капитана отправили в госпиталь. Психиатр сказал, что таких стрессовых нагрузок мозг выдержать не в состоянии. Человек просто сошел с ума, и ни о каком возвращении в строй не может быть и речи.

И если зацикливаться мыслями на волколаках, на оборотнях-людоедах, то можно довести себя до подобного состояния. И потому Андрей старался укрощать свои эмоции и не позволять себе полностью погружаться в переживания. Но возвращаться к ним придется против собственной воли, когда он поднимется на позицию «краповых».

* * *

Встречать спецназовцев вышли три старших лейтенанта. Один из них, насколько помнил капитан Герасимов, уводил часть «краповых» на нижнюю позицию. Группа все еще оставалась там, но старший лейтенант, ею командовавший, поднялся на верхнюю позицию. Наверняка чтобы выяснить дальнейшее поведение военных разведчиков, а заодно и уточнить свою дальнейшую задачу.

– Где Ермолаев? – сразу спросил капитан.

– Наверху, на перевале… – сказал бледный старший лейтенант, козырнул и после этого представился: – Старший лейтенант Толстощекин…

Герасимов кивнул. Толстощекин не соответствовал фамилии, как представлялось в период радиознакомства. Напротив, щеки у него были ввалившиеся и все тело сухопарое и жилистое. Только голос телу не соответствовал.

– Покажите… Остальные четверо – где?

– Туда же перенесли. Выставили охрану из трех человек. Я дал приказ расстреливать волков, если покажутся, из «подствольника».

– Правильно. Я такой же приказ своим давал, – согласился Герасимов. – Пойдемте. Я сравнить хочу…

Толстощекин двинулся первым и уже через плечо спросил:

– Что сравнить, товарищ капитан?

– У ваших погибших горло осталось целым? Когда мне Ермолаев про первых четверых сообщил, про горло ничего не говорил.

– Целое горло. У всех горло целое…

– Тогда как волк убивал?

Толстощекин пожал плечами, показывая этим, что не видел ничего и ничего утверждать не может. Но ему, кажется, не понравилось любопытство капитана военных разведчиков. Это, впрочем, самого капитана волновало мало.

Шесть тел лежали рядом, словно в строю, и головы у всех были накрыты их же собственными бушлатами. По фигуре узнав капитана Ермолаева, Андрей приподнял бушлат, увидел открытые глаза «крапового» капитана, и пальцами закрыл веки. И даже подержал пальцы на глазах больше минуты, чтобы веки застыли в таком положении. Одновременно он осмотрел горло. Оно было абсолютно чистым, даже без следов крови. Ясно было, что волк не вцеплялся в горло и не рвал сонную артерию, как раненому бандиту. Почему? Как иначе он мог убить капитана? Прыгнуть на спину, сбить с ног и вцепиться в затылок? Но затылок слишком большой, чтобы поместиться в волчьей пасти. И даже волку не легко одним движением прокусить, в общем-то, крепкие кости черепа. Здесь было какое-то несоответствие. Если бы капитан Ермолаев не оказал сопротивления, если бы он был без сознания или убит предварительно, все было бы ясно. Тогда волк может изловчиться и выгрызть затылок. Но чтобы волк мог убить человека таким образом – в это не верилось.

Убрав руку с глаз, Герасимов взял Ермолаева за плечо и перевернул лицом вниз. Долго смотрел на затылок, пытаясь найти на обломках костей следы от волчьих зубов, но не увидел. И даже проломлен череп был как-то не прямо. Совсем не так, как внизу у убитого волками бандита. Хотя там в темноте следов волчьих зубов на костях тоже видно не было. Только на горле, где зубы проступали отчетливо.

Вернув тело капитана Ермолаева в прежнее положение и накрыв лицо бушлатом, Герасимов встал и громко вздохнул.

– Что скажете, товарищ капитан? – спросил старший лейтенант.

– Только одно скажу. Это должен быть не волк, а по крайней мере тигр. У волка не бывает челюстей такой силы, чтобы он сразу прокусил затылок и убил человека одним движением челюстей. Или уж волк какой-то особо громадный. Кстати, волчьих следов вокруг тел не видели?

– К сожалению, везде почва была каменистой.

– И звуков никто не слышал?

– Никто ничего не слышал. Даже странно… Оборотень, одним словом.

– Ну, хоть кто-то перед смертью должен был закричать?

– Оборотень… – Толстощекин округлил глаза. – Он никому закричать не позволил…

– Достали вы меня своим оборотнем, старший лейтенант, – в сердцах сказал Герасимов. – Давайте будем думать о более реальных вещах и не забираться в дебри суеверий. Мне и без того тошно, а вы меня дальше пугаете…

– Это не мой оборотень. Это оборотень бандитский, – сказал Толстощекин.

– И не бандитский тоже. Во-первых, мы нашли внизу труп бандита в таком же виде, без затылка. Значит, он и на бандитов нападает. А потом волк гнался еще за двумя. Тогда мои солдаты бандитов застрелили, но волка в темноте заметили слишком поздно и промахнулись.

Чтобы не нагнетать обстановку среди «краповых», командир роты спецназа ГРУ не стал говорить про рядового Крикалева, утверждавшего, что дал очередь точно волку в бок, но пули прошли через того, как через тень. Ни к чему это рассказывать…

– Тем не менее, – сказал другой «краповый» старший лейтенант, – мы не умеем с ними бороться и понятия не имеем, кто станет следующей жертвой. Обстановка среди бойцов, мягко говоря, не совсем нормальная…

– У меня через час с небольшим сеанс связи со штабом. Я доложу обстановку, – пообещал Герасимов. – Наше командование совместно с вашим будет принимать решение. После этого будем разговаривать более конкретно. А пока предлагаю занять круговую оборону, чтобы никому, кроме своих, не подставлять свои затылки.

– Я уже отдал такой приказ нижней группе, – сказал старший лейтенант Толстощекин.

– На перевале следует сделать то же самое. Наша рота будет держать оборону со стороны леса, ваши бойцы пусть прикрывают нас со спины. Пойдемте… Надо распределить солдат по местам.

Герасимов первым двинулся в сторону укрепленной линии. Остальные двинулись за ним, но лица у «краповых» были явно недовольные. Словно они ждали от прихода военных разведчиков каких-то разъяснений происходящего, но этого разъяснения не произошло.

– Еще, Толстощекин… У вас, кажется, минометы с собой?

– Так точно. Три расчета с минометами и запасом мин.

– Мин много?

– Не очень. На себе много не утащишь.

– Выставьте минометы и прочистите осколками лес на ближайших подступах.

– Вы же там только что все чистили…

– После нас недолго снова намусорить. Выполняйте.

Снизу к группе офицеров бежал человек в «краповом» берете. Хорошо бежал, как сразу отметил капитан Герасимов, не задыхался, хотя подъем здесь был достаточно крутым. Андрей понял, что так бежать могут только с новостями, и потому свернул в сторону, чтобы сократить бегущему дистанцию.

«Краповый» старший прапорщик был без бронежилета и разгрузки, чтобы бежать было легче, захватив с собой только автомат. Герасимов ожидал, что доклад будет сделан ему, как старшему по званию и вообще командиру объединенного отряда, но старший лейтенант Толстощекин выступил вперед, и старший прапорщик, даже не козырнув, сообщил:

– Снова…

– В каком месте? С какого края? Кто что видел? – спросил Герасимов.

– Мы круговую оборону заняли. Среди камней. Никто не подходил. Потом слышим, вскрик вроде бы… В самом центре круга. То же самое. Нет затылка…

Толстощекин стукнул себя двумя кулаками по коленям и сел на камень, глаза закрыл и застонал, должно быть, от бессилия и обиды.

– Оборотень. Помню, в детстве читал какую-то то ли сказку, то ли ужастик какой… Оборотень мог в любого человека превратиться… Друг надеется на лучшего друга, а тот оказывается оборотнем. Потом парень бежит, чтобы девушку защитить, а она уже – оборотень… И сейчас он среди нас. Любой… Может быть, даже я… Противно чувствовать свою беспомощность. Не понимаю, что делать…

– Может быть, – спокойно согласился капитан Герасимов. – Может быть, и вы оборотень. Только зачем истерику устраивать? Это делу не поможет. Давайте вместе соображать, что будем делать.

К ним подошли остальные командиры взводов спецназа ГРУ. Обсуждение новостей велось почему-то полушепотом. Но предложить что-то дельное никто не смог, кроме лейтенанта Корепанова.

– А я бы сходил в лес… Один. Ограниченный поиск. Одному искать легче. На одного и выйти кто-то может. На ловца, как говорится… Или на живца…

Капитан Герасимов вдруг выпрямился и всех оглядел.

– Толстощекин, отставить минометный обстрел! В лес иду я. С собой беру старшего лейтенанта Шамсутдинова и… – Капитан ненадолго задумался.

Старший лейтенант Патрикеев выступил вперед, предлагая свою надежную кандидатуру.

– И лейтенанта Корепанова… Патрикеев остается за меня командовать объединенным отрядом. За меня же, Паша, выходишь на связь со штабом, объясняешь обстановку. Все понятно? Командиры взводов, прикажите готовить завтрак. Мы выходим сразу же после завтрака.2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, объявляет себя атеистом

Руки нам развязали. Они даже не успели устать от веревок за время короткого перехода от шахты до двери в комнату эмира. Но охрану к нам приставили немалую. Шесть автоматных стволов, по три на каждого, стерегли каждое наше движение, да еще и Имран был здесь же, и хотя свой автомат он не поднимал, тем не менее я обратил внимание на то, что предохранитель он опустил в нижнее положение, то есть в режим автоматической стрельбы. В глазах каждого из охранников серьезная настороженность.

– Вперед! – скомандовал Имран.

Мы с Валеркой шагнули вперед. Я сразу понял, какую ошибку он допустил. Если мы первыми подойдем к имаму, то имеем возможность захватить его и требовать своего освобождения. Это тоже вариант. Оказавшись с имамом на одной линии, можно действовать смело, потому что стрелять в этом случае бандиты не рискнут – слишком велик риск попасть в своего эмира.

Заскрипела дверь. Я вошел первым в короткий проход, за которым оказался второй грот, вполовину меньше первого, где тоже горели масляные светильники, и даже в большем количестве, но здесь не было такой хорошей вентиляции, и в гроте стоял чад и запах прогорклого масла. Наверное, если привыкнешь, чад можно и не замечать, но мы с Валеркой с непривычки сразу закашлялись. Запах масла встал в горле неприятным комом. Но я успел обратить внимание на то, что поторопился обвинить Имрана в тактической ошибке. В гроте, помимо важного старика невысокого роста и с ласковыми глазами, были еще два автоматчика, которые сразу наставили на нас оружие. Значит, бандиты и здесь лишили нас инициативы. Не перестраховались, а только подстраховались.

Старик был одет просто, без затей, во все то ли черное, то ли бурое, и на улице ничем бы не привлек внимания, кроме красивого резного посоха, на который опирался двумя руками, словно боялся, что не сможет стоять прямо. Вообще почти всем горцам, невзирая на возраст, свойственна прямая спина и расправленные плечи. И от этого вид у них всегда был гордым. Впрочем, старик к таким проявлениям внешности был равнодушен и даже с посохом слегка сгибался.

На удивление, в гроте была даже мебель, непонятно каким образом сюда доставленная. Конечно, не какая-то шикарная гостиничная, а самая обыкновенная, без затей, но вполне приличная: обеденный стол, письменный стол, стулья. А в углу, отгораживая какое-то внутреннее помещение, должно быть, спальное, висел тяжелый полог.

Нас поставили в центре грота. Я скрестил руки на груди, показывая свою независимость, а Валерка убрал за спину. Там у него, насколько я помнил, была спрятана граната, которой можно было бы и здесь воспользоваться. Но, конечно, предварительно следовало выяснить, что за обстановка создалась вокруг нас. И потому Валерка не спешил форсировать события.

– Вот, значит, они какие – «летучие мыши»… – Старик с ласковыми глазами смотрел на нас, кажется, с добротой, и голос его звучал вполне по-доброму, и только любопытство в нем проглядывало.

Мы молчали, еще не выбрав линию поведения: либо прогнуться, чтобы потом выпрямиться, как ветка яблони, а можно надеяться на свою непоколебимую прочность, как ветвь дуба.

– Мне вот тут сказали, что вы снайперы, – продолжил имам, разговаривая совершенно без акцента. – Следовательно, вы сильно провинились перед нами. Снайперы всегда много горя в дома приносят. И их наказывают в первую очередь. К тому же вы контрактники, наемники то есть. Жалко бывает солдат, которых в армию призвали, – они не виноваты. А контрактники сами себе дорогу выбрали. Захотели убийцами стать. Нехорошее это дело… И потому, честно говоря, я не решил еще окончательно, помиловать вас или казнить, хотя мои помощники уговаривают меня склониться в сторону милости.

Добренькие глаза ощупали нас достаточно цепким изучающим взглядом. И, странное дело, мне показалось, что глаза и взгляд живут в этом человеке отдельно. Доброту глазам придавали, наверное, множественные морщинки, веером разбросанные вокруг них. А во взгляде были и сила, и жесткая уверенность в себе, и гордость, и холодная властность. Когда имам не смотрел прямо, он выглядел добреньким. Но при взгляде прямо в глаза человека, не слишком сильного духом, могла бы охватить дрожь. Но мы с Валеркой глаза не отвели. Мы готовились к жесткому противостоянию и потому взгляд имама выдержали.

Он чего-то ждал от нас. Хотелось надеяться, что не того, что мы упадем ему в ноги, чтобы вымолить милость. Наконец имам не выдержал и сам сказал:

– У всех мусульманских народов есть давний обычай: враг перестает быть врагом и становится другом, если отрекается от своих прежних дел и принимает ислам. Потому с вами разговор может быть только об одном…

Я усмехнулся, а Валерка демонстративно перекрестился.

– Ты верующий? – спросил имам.

– Верующий православный христианин. – Валерка сказал это с таким достоинством, что я почувствовал за него гордость.

– Вот ведь какая беда, – усмехнулся имам. – Покажи крест. Носишь крест?

– Ношу, – сказал Валерка и стал расстегивать одежду, чтобы обнажить грудь.

Имам шагнул ближе. Я бы, наверное, на месте Валерки тут же попытался захватить его и, используя в качестве щита, чтобы перехватить инициативу, завладеть оружием, которое лежало на столе. Это было возможно, и стрелять бы никто не стал, потому что слишком велика вероятность попасть в эмира. Да если и не попадешь, эмир потом не сможет простить, что его жизнью рисковали. Потому у меня была мысль, что стрелять бандиты не решатся. Но он шагнул не в мою сторону, а в сторону Валерки. Валерка – тоже парень не промах, и в другой обстановке он мог бы, наверное, все сделать прекрасно. Однако ему мешало его религиозное сознание. Наверное, он посчитал кощунственным использовать ситуацию, при которой показывал крест. Крест не может быть ловушкой даже для врага. А крест у Валерки был особый.

В армии всякое случается. И командиры попадаются всякие: и верующие, и неверующие, и вообще отъявленные атеисты. Последних, к сожалению, значительно больше. Особенно среди командиров среднего звена, которые в советские времена успели хлебнуть атеизма, но недостаточно. Те, что постарше, нахлебались вдосталь, да и время им уже подошло к Богу приближаться, потому они мягче. Молодые чаще бывают верующими или по крайней мере сочувствующими. Но всегда есть возможность нарваться на такого командира, который запрещает носить крест. Видимо, Валерке такой и достался. И потому он нашел для себя выход: сделал татуировку – цепочка через шею, а на груди – крест с распятием.

Этот крест Валерка и показал имаму…

Тот подслеповато глаза прищурил, потрогал пальцами грудь Валерки, словно проверяя прочность татуировки, и скривился. Сделал два шага назад, несколько секунд подумал и сказал что-то на своем языке одному из тех своих охранников, которые находились с ним в гроте, когда мы туда вошли. Охранник радостно хохотнул, сказал что-то одному из наших сопровождающих, позвал с собой того горлодера, что нашу клеть из шахты поднимал, и втроем они подхватили Валерку под руки и повели к выходу. Я хотел было шагнуть следом, но мне в спину уперся автоматный ствол.

– А ты не спеши, я с тобой еще не поговорил… – Имам опять стал добреньким.

Я между тем отметил, что из девяти охранников осталось шесть, хотя на меня одного шесть стволов – это тоже слишком много. Если предпринимать что-то, то только выбрав удачный момент и используя самого имама в качестве щита. Но он ко мне не подходил, а вот охранники подошли ближе и смотрели в мою спину всеми стволами. Каждый даст по очереди – меня в клочья разорвет. Охраняют они профессионально…

Хотя, с другой стороны, теорию они в чем-то нарушают. Автомат Калашникова не является идеальным оружием для плотного контактного боя. Разве что если использовать автомат в качестве дубинки или просто бьющего, но не стреляющего оружия. Удар стволом в ребра бывает очень чувствительным и болезненным. А стрельба очередями на такой дистанции опасна тем, что они друг друга перестреляют. Но мне от этого легче бы не стало, поскольку хотя бы одна из очередей меня обязательно достала бы. У меня одно ранение на счету уже есть. Только одна пуля в мягкие ткани плеча, но удовольствия она мне мало доставила. Два года прошло, но до сих пор порой плечо побаливает. А уж несколько очередей – это совсем не то, что мне может понравиться.

– Ну, что ты скажешь? – спросил имам.

– Вы разве меня спросили? – удивился я.

– А разве нет? Я предложил тебе принять ислам.

– Вот теперь вы спросили, – ответил я. – И я откажусь, пожалуй…

Я уже продумал свою дальнейшую тактику. За долю секунды продумал и начал выстраивать линию поведения.

– Жить, значит, не хочешь? Гордый, герой.

– И жить хочу, и совсем не стремлюсь в герои. Но я вырос в семье атеистов, и если уж не стал православным христианином, то почему же я должен стать мусульманином? Я вообще никакого понятия не имею ни о христианстве, ни об исламе. Какой смысл выбирать то, чего не знаешь? Это глупо…

Имам на какое-то время задумался. Он, конечно, был не глупым человеком и с логикой дружил. И вполне понял меня.

– А ради спасения своей жизни? Согласишься?

– Жить я, конечно, хочу, но я привык жить честно, привык себя человеком считать, а не ползать червяком. А вы хотите из меня именно червяка сделать.

– В чем-то ты, как я понимаю, прав. Тогда подойдем к делу с другого конца. Ты – солдат-контрактник.

– Младший сержант контрактной службы, – поправил я.

– Это дела не меняет. Ты – контрактник. То есть обыкновенный наемник. Наемник служит тому, кто ему платит. Если я буду тебе платить? Гораздо больше, чем платят тебе федералы. Тебе воевать и стрелять в своих не придется. Я понимаю, что для порядочного мужчины это много значит. Ты будешь просто обучать моих снайперов своему делу. Чтобы они, образно говоря, не использовали компьютер в качестве пишущей машинки. Ты согласишься?

Я для пользы дела не спешил с ответом. Потом все же спросил:

– А сколько?

– Это можно будет обговорить отдельно. – Имам бросил взгляд на моих охранников, и я понял: он подумал, что меня можно, что называется, уломать, но не хотел настраивать против меня других своих бойцов и потому сумму озвучить при всех тактично не пожелал. – По крайней мере, я обещаю тебе больше, чем ты получаешь у своих.

– Мне нужно подумать… Я не могу так вот сразу, – сказал я не совсем уверенно.

– Да, тебе нужно подумать, – неожиданно быстро согласился имам. – Я даю тебе сутки. Пока ты думаешь, будешь читать Коран. У меня есть Коран на русском языке. Хотя бы познакомься. Это к вопросу о принятии ислама… Исламская культура – не такое простое понятие, как кажется на первый взгляд. Тем более ее сложно воспринять человеку, прежде с исламом не знакомому. Еще Ницше писал, что культура есть не что иное, как способ ограничения свободы человека. Ницше был прав. Без ограничений не может быть человека. Человек без ограничений превращается в животное. Сейчас ваше российское общество, сняв многие ограничения, превращает русских в таких же животных, как американцы или европейцы. А они – животные, не думающие ни о чем, кроме того, чем живот себе набить и что в дом купить. Общество потребления – это общество животных. Русских может спасти от вымирания только ограничение во многих вещах. Я не сторонник всеобщего аскетизма, но ограничения необходимы.

– С этим трудно не согласиться, – заметил я.

– С этим невозможно не согласиться. И русских может спасти только ислам, как одна из наиболее строгих религий.

– Но я слышал, что в православии тоже много ограничений.

– Много, но недостаточно. Православие не может уберечь вас от западного влияния. Вы все говорите про монголо-татарское иго, как оно затормозило развитие Руси. И никак не понимаете, что монголо-татарское иго было только коротким эпизодом в сравнении с тем игом, что принес вам Петр Первый – самая вредная личность для всей вашей истории. Европейское иго, а теперь еще и американское, произошедшее, в общем-то, от европейского, только со значительной примесью иудаизма, давит на Россию со времен Петра и до сегодняшнего дня. А сейчас усилилось многократно. – Он говорил убежденно, но при этом давал понять, что это совершенно очевидно. – Ну, ладно, мы об этом еще поговорим. А сейчас… Ты кто, кстати – Братишкин или Востриков?

– Младший сержант Востриков, – сказал я, вытянувшись по стойке «смирно», и чуть было каблуками не щелкнул.

– Про звание забудь. Звание твое там осталось, во вчерашнем дне…

Имам подошел к своему письменному столу, сел за него и пододвинул к себе ближе медный масляный светильник. Перед ним лежало все содержимое наших карманов, кроме всяких мелочей. К мелочам я относил стреляную гильзу, которую мне оставили и которой я измерял глубину шахты. А больше, кажется, и мелочей не было. Все содержимое было разделено на две кучки. Имран оказался человеком аккуратным и не смешивал содержимое моих карманов с содержимым карманов Валерки, сразу разложив одно и другое по разным целлофановым пакетам.

Имам пододвинул к себе мое неотправленное письмо Вере. Письмо уже было вложено в конверт с адресом. Он вытащил сложенный втрое листок, перечитал, подумал и показал рукой на стоящий в стороне стул.

– Присаживайся ближе. Будешь письмо дописывать.

Я быстро оценил ситуацию с охраной. Она бдительность не потеряла, несмотря на то что мы с имамом вроде бы и договариваться начали. Автоматные стволы глядели на меня и были готовы к любым неожиданностям.

– Что я должен дописать?

– Я продиктую…

Я пододвинул стул к столу и сел, не развалясь, не показывая лишней вольной наглости и вполне соблюдая приличия. Но взглядом нечаянно скользнул по пистолету-пулемету «Скорпион», лежащему у имама под рукой. Он чутко этот взгляд уловил, хотя смотрел не на меня, и убрал оружие со стола. Однако под несколькими листами бумаги и двумя газетами на арабском языке виднелась рукоятка пистолета. Имаму пистолет виден не был, зато он был виден мне, и я даже слегка развернул стул, якобы для удобства письма, а в действительности только для того, чтобы иметь возможность одним коротким движением дотянуться до оружия.

Имам пододвинул мне мое недописанное письмо и положил поверх школьного тетрадного листа шариковую ручку, показавшуюся мне знакомой. Тонкая ручка из металлизированной пластмассы была у меня в кармане до того, как бандиты карманы вычистили. Сейчас имам предложил мне ее как свою.

– Напиши сначала преамбулу. Как обычно пишешь…

Я пожал плечами и стал писать, чувствуя, что после недавней «прогулки» по веревке пальцы меня плохо слушаются. Тем не менее я предпочел писать и не говорить о том, что у меня болят руки, и уж тем более, по какой причине они болят.

«Здравствуй, Вера!

Никак не получилось у меня вырваться к тебе, когда нас на несколько часов привезли в Моздок. Ты во время моего приезда была в школе, да и у меня возможности выбраться не было. Я надеялся вечером к тебе заглянуть, а нас почти сразу дальше отправили догонять свой взвод. Извини, что так получилось. И письмо снова отправлять не стал, а сейчас дописываю…

Я положил ручку на стол и поставил на столешницу локти. Так я мог одним движением схватить пистолет. Хорошо бы, конечно, чтобы патрон был в патронник загнан. Тогда нужно только предохранитель опустить – и можно стрелять. На то, чтобы затвор передернуть, у меня может не хватить времени. Вообще-то, бандиты обычно патрон в патроннике держат, я уже многократно убеждался в этом. Если нет, то любая моя попытка вооружиться будет пресечена очередью в спину. Потому следует подумать, стоит ли пробовать.

– Написал?

– Написал…

– Что написал?

Я прочитал. Имам удовлетворенно кивнул и задумался.

– Что дальше?

– Дальше пиши…

Он опять взял паузу, подняв взгляд к высокому потолку, а я стрельнул коротким взглядом в сторону пистолета. Стоило большого труда удержать руку. Нельзя торопиться, нельзя… До того как взять пистолет, еще следует посмотреть, что за спиной делается. При первом же удобном моменте следует посмотреть через плечо и, если ситуация позволит, начинать действовать…

* * *

– Братишкин тебе друг? – спросил имам.

– Друг. Вы знаете, что означает слово друг?

– Товарищ… Близкий товарищ… – Имам даже слегка обиделся, словно я своим вопросом обвинил его в плохом знании русского языка.

Он не понимает, что даже русские часто не знают слов, которые стали для них привычными.

– Не совсем так. Друг в древнеславянском языке означало то же самое, что соратник. То есть человек из одной рати, из одной дружины. Слово «дружина» и происходит от слова «друг».

– Я не о том, – отмахнулся имам на отвлекающий его от дела урок. – Твоя девушка его знает? Видела она его?

– Лично не знает. Я писал ей о нем, только и всего.

– Ну, и еще напиши…

– Что написать?

– Пиши, что вы по дороге к своей роте попали в плен и решили остаться у нас. Я, имам Султан Магомедов, встретил вас неласково, но справедливо. Поскольку все снайперы и все контрактники, как профессиональные убийцы, подлежат в наказание за преступления…

– Помедленнее, пожалуйста, я не успеваю… – попросил я, еще раз бросив взгляд на рукоятку пистолета и приняв окончательное решение.

Султан Магомедов стал говорить медленнее:

– …подлежат в наказание за преступления уничтожению, я предложил вам или казнь, или принятие ислама. Вы решили принять ислам, добровольно остаетесь с нами в лесу и готовы служить нам по чести и по совести… Написал?

– Сейчас… – сказал я. – Заканчиваю…

Я выводил последние строчки своего письма.

«Мы с Валеркой попали в плен к бандитам, которыми руководит имам Султан Магомедов. Он уговаривает нас принять ислам. Валерка вообще парень верующий и отказался сразу. Я от такого предложения сам хочу стать православным верующим. Не знаю, что нас ожидает. Нас с Валеркой разделили, а меня заставили писать тебе письмо. Пишу совсем не то, что мне диктуют. Ягнятами для заклания мы тоже быть не хотим. Постараемся вырваться. На всякий случай прощай, Вера!..»

Я отложил ручку и пододвинул письмо на середину стола. Имам взял его в руки и перевернул лист, чтобы прочитать. Моя рука уже приготовилась совершить короткое движение, чтобы схватить пистолет после первой реакции имама. А реакция последует обязательно. И я отвечу на нее в любом случае, даже если все стволы за моей спиной будут на меня наставлены…

Султан Магомедов поднял лист, но прочитать не успел. Где-то в стороне громыхнул взрыв, колыхнулось одеяло на двери и сорвалось с крепления. Грохот был сильным, но я вполне мог допустить по звуку, что это взорвалась граната, та самая «Ф-1», что была у Валерки Братишкина. И я верил, что взорвалась она в нужный момент и в нужном месте. Тем не менее взрыв вызвал секундное замешательство и рука не успела лечь на рукоятку пистолета. И тут же два автоматных ствола уперлись мне в спину и придавили плечи к столу. В таком положении взять пистолет было затруднительно.

– Что там случилось? Имран, разберись, – скомандовал недовольный имам, встал со своего стула, посмотрел на дверь, согнул лист с письмом по линии старых сгибов и положил в конверт. А сам конверт, полизав языком клапан, тут же заклеил.

Ждать ответа долго не пришлось.

– Этот… Второй, – сказал Имран, вернувшись. – Взорвал гранатой и себя, и наших.

Валерка взорвал себя…

Значит, что-то там пошло не так, значит, было какое-то обострение, и он вынужден был так поступить. А у меня даже гранаты нет и до пистолета я не успел дотянуться!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, опять желает бежать

Весть о взрыве ударила и почти поразила меня. Я не понимал, куда и с какой целью увели Валерку, но у меня почему-то была уверенность, что, поскольку он категорически отказался принять ислама, то его отправят в клеть, где мы должны встретиться. Если я, конечно, соглашусь туда спуститься. Но если бы я и не согласился, я все равно за Валеркой обязательно бы забежал. И он тоже не оставил бы меня в плену. Это как раз тот случай, о котором мы разговаривали с имамом Султаном Магомедовым. Из друзей составляется дружина. И два человека – это уже дружина. Если каждый солдат спецназа ГРУ рассматривается при любых условиях самостоятельной боевой единицей, то дружину уже можно рассматривать как войсковую часть. А пока условия были не только против войсковой части, но и против боевой единицы. Я сидел на стуле, а два автоматных ствола прижимали мои плечи к столешнице. Не слишком удобная поза, но, чтобы не показать, что я испугался, мне пришлось почесать ухо.

– Ну вот, я написал… – начал было я почти равнодушным тоном, но кто бы знал, чего стоил мне этот тон, когда внутри все рвалось и требовало немедленного действия, требовало сопротивления и если не победы, то по крайней мере ущерба врагу.

– Переписывать не будем, – решил имам. – Твой друг сам выбрал себе смерть, и это его собственное дело. Не могу не отметить, что умер он как мужчина. Но откуда у него граната?

Вопрос был обращен явно ко мне, а я даже плечами в недоумении пожать не мог.

– Откуда у него граната? – теперь вопрос уже был адресован кому-то другому.

– Я так думаю, снял с пояса у кого-то, – сказал Имран.

– Тогда он достойно наказал нерадивого и невнимательного, и не стоит жалеть о таких.

– Али погиб, – сказал Имран. – Али должен был завтра в Москву ехать…

– Плохо он соображал, значит, чтобы в Москву ехать, – ответил имам. – Отпустите Вострикова, но обыщите. У него, надеюсь, гранаты нет?

Автоматные стволы ослабили давление, и я, преодолевая их сопротивление, выпрямился и встал, не дожидаясь, когда меня начнут поднимать за шиворот. Бандиты любят унижать людей. Они от этого чувствуют свою силу, хотя сильный и без того знает, что он сильный. А вот слабый всегда будет унижать другого, более слабого и не имеющего возможности оказать сопротивление.

Обыскивал меня Имран. Обыскивал тщательно, только что в трусы не лез. И ничего не нашел. Но обыском он был увлечен настолько сильно, что не заметил пистолетной рукоятки, выглядывающей из-под газеты. А я опасался, что он глянет в сторону и заметит оружие вблизи моей руки. Но все обошлось, и я не потерял возможности вооружиться. Только сделать это было необходимо осторожно и аккуратно. И до того, как в меня начнут стрелять.

– Позовите Адама, – распорядился имам. – Он спит после ночной работы. Разбудите и позовите. Петя Востриков хочет с ним познакомиться…

Один из охранников побежал бегом. Приказы Султана Магомедова здесь исполняли быстро и неукоснительно.

– Не помню, чтобы я высказывал такое желание, – сказал я, сразу вспомнив, что имя Адама я уже слышал: если не ошибаюсь, про него говорил Имран, что этот парень пулей влет муху бьет. Снайпер… Мне, вообще-то, интересно было бы посмотреть, как стреляют муху влет из снайперской винтовки, если даже бегущего человека удержать в оптическом прицеле гораздо труднее, чем простым автоматным прицелом.

– Ты просто еще не знал, что Адам существует. Иначе обязательно пожелал бы с ним познакомиться. Он хороший стрелок, но не может полностью освоить возможности своей винтовки. Ты ему поможешь…

– Мы, кажется, договорились, что мне даются сутки на раздумья, – заметил я.

– Но ты написал же в письме… – напомнил имам.

– В письме не мои слова, а ваши. Они же и Братишкина касались…

– Да… – согласился Султан Магомедов. – Я, как всегда, тороплю события. Но слова я назад не беру. Я дам тебе сутки на раздумья.

Он выбрался из-за стола и пошел к занавеске в углу грота. Отодвинул ее и скрылся там. Я оглянулся, не понимая, что мне делать, поведут ли меня снова в клеть или закроют где-то в другом месте. Автоматные стволы по-прежнему смотрели на меня, но уже не так откровенно настороженно. Охранникам показалось, что мы с имамом договариваемся, а это значило бы, что я мог стать среди них своим. И в глазах охранников уже не было прежнего напряжения.

Я решил использовать эту ситуацию, неторопливо встал и потянулся, распрямляя плечи. Автоматные стволы не поднялись резко, а только чуть шевельнулись. И я позволил себе вольность: сел на стол, опершись руками на столешницу. Причем моя левая рука легла не куда-нибудь, а на газеты, накрыв мизинцем пистолетный ствол.

Имам сильно закашлялся за занавеской. Так сильно, что охранники повернули головы в его сторону. Этой секунды мне хватило, чтобы пистолет со стола перекочевал ко мне за пояс. И снова я оказался в расслабленной позе. А когда снова колыхнулась занавеска, я выпрямился, словно приготовился встретить Султана Магомедова. Пистолет был прочно прижат ремнем и вываливаться не собирался. Дело было за малым, чтобы сам имам не хватился оружия. Но я подумал об этом слишком поздно. Изначально я намеревался завладеть пистолетом и почти сразу подыскать момент для его применения. Сейчас ситуация чуть-чуть изменилась. По крайней мере, я решил не применять оружие сразу, подыскивая более подходящий случай. А этот случай не представиться мне не мог, поскольку в клеть меня уже отводить были не должны. Меня наверняка намеревались оставить там, где есть свет. Ведь имам пообещал предоставить мне для ознакомления Коран на русском языке.

Султан Магомедов вышел из-за занавески с томиком под мышкой и каким-то черным пластиковым пакетом в руках.

– Письмо твое я передам для отправки. Тебя самого сейчас отведут в грот, где ты проведешь сутки. Там у тебя будет свет, и ты сможешь читать. Тесновато там, но ты в обиде не будешь. Я вот приготовил тебе мясо, хлеб и воду… Кроме воды, извини уж, мы здесь ничего не пьем. А мясо с перцем для тебя, может быть, непривычно, но другого у нас нет. И не откажи в любезности, подскажи Адаму, что он у тебя спросит.

Имам смотрел куда-то через мое плечо.

– Какая у него винтовка? – спросил я.

– «Геката-2», – ответил голос от двери.

Я обернулся на голос.

К нам вразвалочку подошел невысокий человечек с водянистыми рыбьими глазами. Дальнобойная крупнокалиберная снайперская винтовка, которой он обладал, кажется, должна быть в длину больше его роста или около того. Но сейчас он был без оружия. Тяжело, должно быть, такому малышу тяжелую винтовку таскать.

– Боюсь, что не смогу быть полезным. Я не знаю эту систему, – не моргнув глазом, соврал я, хотя мне приходилось на занятиях стрелять и из этой французской снайперской винтовки обычного и самого распространенного среди дальнобоек калибра 12,7 мм. Хорошая винтовка, мощная, с амортизирующей вставкой в прикладе, но имеет очень большой недостаток. Пороховые газы после выстрела резко бьют стрелку в лицо. Вообще-то, это всем дальнобойкам в той или иной степени свойственно. И чем больше калибр винтовки, тем больше человеку достается газов. А «Геката-2» особенно славится своей газовой атакой. Хоть противогаз при стрельбе надевай. Наверное, потому у Адама и глаза такие воспаленные, газами раздражены. – А что с ней случилось?

– Никак не могу подключить баллистический калькулятор. Из-за этого приходится стрелять с небольшой дистанции.

Адам, как все люди маленького роста, старался выглядеть серьезным, как надутый мыльный пузырь. Естественно, и голову держал высоко задранной.

– Калькулятор родной?

– Нет, венгерский, от «Гепарда»[8]…

– Не подойдет. «Геката» только со своими, я слышал, работает. Хотя утверждать точно не берусь. Говорю же, не знаю систему…

– А где я возьму родной!.. Мне винтовка уже без него досталась. Пытаюсь приспособить то, что нашел.

Я еще не придумал, как можно использовать ситуацию. Но подумать над этим стоит, а саму ситуацию упускать нельзя. Может быть, это один из немногих шансов.

– Меня тут отправляют куда-то отдыхать. Приноси ко мне винтовку, если имам разрешит. Мы, может быть, что-нибудь придумаем…

Адам посмотрел на имама, тот кивнул.

– Я приду, – пообещал Адам.

– Куда мне идти? – спросил я.

– Тебя проводят. Жду тебя ровно через сутки.

Я кивнул и засунул томик Корана под мышку…

* * *

В большом гроте на камне, заменяющем стол, лежали наши с Валеркой винтовки. Я даже остановился, словно взглядом с ними прощаясь. Но прощаться почему-то очень не захотелось. Более того, очень захотелось не дать возможности бандитам пользоваться ими. Тем более что Лукман уже стоял рядом в окружении нескольких бандитов и что-то рассказывал им на своем языке. Похоже, про наши винтовки. Два снайпера в банде имама Магомедова – это уже слишком много. Один снайпер с такой винтовкой может натворить такое же множество бед, как вся остальная банда, и, благодаря высокой дальности эффективной стрельбы, остаться при этом неуловимым. А уж два снайпера, имеющие три дальнобойные винтовки, если учесть и «Гекату-2» Адама, да к тому же две винтовки с тепловизорным прицелом – это слишком много. Два снайпера в состоянии уничтожить на марше взвод солдат, не подпустив его к себе. И речь, скорее всего, может идти о моем взводе, где служат мои друзья, товарищи по дружине. И не зря я предложил Адаму навестить меня. Что-то предпринять будет необходимо. Поскольку я – самостоятельная боевая единица, единственная, которая в состоянии предотвратить большую беду…

Меня вели два охранника и Имран. Какую роль выполнял Имран в банде, я не знал, но он явно был не простым бандитом и имел право командования. В этом я еще раз имел возможность убедиться.

– Рамазан! – позвал Имран.

От группы, что окружала Лукмана, к нам шагнул совсем мальчишка с виноватыми измученными глазами. Посмотрел на Имрана, словно ожидал удара.

– Пойдем с нами. Пленника караулить будешь.

– Я уже караулил сегодня, – попытался отговориться Рамазан.

– Покараулишь еще…

Имран не посчитал нужным разговаривать дальше и пошел за нами к выходу. Рамазан, судя по шагам, послушно поплелся за нами.

Мы выходили по тому самому коридору, по которому пришли накануне в большой грот. Сейчас светило сразу три фонарика, и я даже начал ориентироваться. По крайней мере, за десяток шагов понял, что скоро последует главный коридор. Но, дойдя до главного выхода, мы повернули не направо, на путь, ведущий к знакомому мне выходу, а налево. И я снова стал считать боковые ответвления по левую сторону, чтобы не сбиться, если придется здесь выбираться. Но идти пришлось недолго. Мы повернули направо, прошли еще один поворот – за ним открывался еще один грот, в котором горел свет, – однако туда не пошли, а двинулись чуть дальше до деревянной тяжелой двери с висячим замком. Имран вытащил из кармана ключ, снял замок, посветил фонарем и вошел первым.

Грот был совсем маленьким и явно расширенным стараниями людей. На стене отчетливо виднелись следы кирки. И пол был неровный, с уклоном. У одной стены лежало несколько оружейных ящиков с матрацем поверху. Это, как я понял, моя постель. Рядом стоял еще один ящик, заменяющий стол. Туда Имран поставил, вытащив из какой-то незаметной ниши в стене, масляный светильник и зажег его. Фонари выключили, и стало почти темно.

– Здесь читай и ешь, здесь спи… – сказал Имран. – Когда-то и я здесь двое суток провел. Тоже под замком. Пока не согласился…

– И кем ты был до этого? – спросил я.

– Капитаном милиции. Но я рад, что сюда попал. Это лучше. Здесь себя честным человеком чувствуешь. Там это невозможно. Ладно. Ты – думай… Мы тебе мешать не будем. Что понадобится, спрашивай у Рамазана. Он меня позовет. Ключ у меня остается… А я спать пошел. Надо поспать, а то скоро в лес. Нужно будет как следует напугать кое-кого, кто любит ночами летать, а для этого требуется чистая голова…

– Тогда Адаму ключ передай. Он со своей винтовкой прийти должен. Надо помочь парню.

Имран задумался.

– Где я его сейчас искать буду? Ладно, Рамазан, тебе ключ доверю. Не потеряй…

Рамазан кивнул. Но замок на ключ Имран закрывал самостоятельно. Напоследок еще и посветил на замок фонарем и только после этого пошел вместе с другими охранниками. Мы остались вдвоем с Рамазаном, но разделенные дверью из толстых досок. Правда, щели в двери были большими, и мне было видно, как сначала пошарил по стенам, а потом погас луч фонарика Рамазана.

Я устроился поудобнее и решил посмотреть, что дал мне на обед Магомедов. Признаться, голод я почувствовал только тогда, когда имам сказал про мясо. До этого как-то даже не думалось о еде.

Выложив на стол содержимое пакета, я понял, что имам был не слишком предусмотрительным человеком. Кусок жесткого вяленого мяса, обильно посыпанного красным перцем, поместиться в рот явно не мог, а зубы у меня были совсем не волчьи, чтобы рвать такое жесткое угощение.

– Рамазан! – позвал я.

– Чего тебе? – отозвался часовой из темноты коридора.

– У тебя ножик есть?

– Есть.

– Мне нужно мясо разрезать.

– А потом зарезать меня?

– Не переживай. Я, кажется, не людоед. Я к щели в двери мясо подставлю, ты сам разрежь…

– Мелкий к тебе придет, он разрежет.

– Адам, что ли?

– А кого ты еще ждешь?

– А если он не придет? Мне так и сидеть голодным?

Рамазан посветил фонариком в щель, увидел, что у меня на столе лежит. Потом луч сдвинулся чуть в сторону и остановился на пластиковой бутылке с водой.

– Давай мясо…

Я подставил кусок к щели, в которую тут же просунулся длинный и широкий нож и начал мой кусок не резать, а пилить, потому что на весу разрезать его было невозможно. Но все-таки один небольшой кусок отпилить мы общими усилиями сумели. И я сразу засунул кусок в рот, хотя опять подумал о том, что требуются волчьи зубы, чтобы это мясо разжевать. И перец сразу стал жечь небо и язык. Вкуса мяса при этом совсем не ощущалось.

– Покажи-ка свою бутылку, – попросил Рамазан.

А я как раз за бутылкой потянулся, чтобы перец во рту смыть.

– Чем тебе бутылка не нравится? – спросил я, но секрета из нее не делал и подставил под луч фонарика.

Рамазан вздохнул:

– Подожди-ка, не пей…

– Почему? – спросил я, недоумевая. С куском мяса во рту говорить было смешно и трудно, но я все же разговаривал.

Он помедлил несколько секунд.

– Зачем имам тебе это дал?

– Зачем? Наверное, чтобы я пил. Мне почему-то так кажется…

– Ты разве не согласился быть его снайпером?

– Если бы я согласился, разве меня закрыли бы под замок?

– Все новички карантин проходят. Кто сутки, кто двое, кто трое…

– Нет, я еще не согласился. – Я почувствовал какое-то напряжение момента, убрал одну руку за спину и нащупал рукоятку пистолета.

– Твой друг сразу не согласился. Он погиб.

– Я знаю. Он взорвал себя гранатой и троих ваших взорвал… Наверное, обстоятельства вынудили его так поступить.

– Ты что, не знаешь, почему он взорвал гранату? – спросил Рамазан.

– Не знаю. Расскажи… – В моем голосе, кажется, даже нечаянная угроза прозвучала. Но Рамазан понял, что если это и угроза, то она не в его адрес направлена.

– Он христианин, и у него татуировка была. Цепочка через шею и крест на груди. Имам приказал вырезать крест с цепочкой вместе с кожей…

У меня в глазах потемнело, словно погас масляный светильник. И кровь в висках застучала, словно я неделю висел вниз головой и только что вернулся в нормальное состояние. Я выронил мясо на грязный пол, выплюнул недожеванный кусок. И побоялся, что меня сейчас вырвет.

– На его месте я заставил бы имама гранату проглотить, – не выдержал я.

– Тебе бежать нужно, – сказал Рамазан.

– Ты так думаешь? – спросил я, недоумевая, кто подстроил мне такую глупую ловушку.

– Тебе бежать нужно, – повторил он. – Если тебе эту воду дали, обязательно нужно бежать.

– Какую воду? – не понял я.

– Эту, в бутылке. Посмотри на дно… Взболтай.

Я взболтал воду и даже в свете фонарика увидел, как по дну гуляет маленький водяной вихрь каких-то белых частиц. Рамазан был прав. В воду что-то подмешали.

– Что это?

– Имам многим подсовывает. Кто выпьет, на три дня рабом становится. Делает, что ему скажут, и ничего не понимает. Это вода для шахидов. Их месяц такой водой поят, потом посылают убивать. Зачем он тебе дал?

– Спроси у имама, – ответил я и задумался.

Да, рискнуть и довериться Рамазану, пожалуй, стоило. А он настаивал:

– Тебе бежать надо. Я помогу, только возьми меня с собой. Я никого не убивал. Но мне скоро тоже дадут бутылку с такой водой – и отправят в Москву или еще куда-нибудь. Чтобы взрывать…

Откуда-то из прохода послышались шаги.

– Адам идет. Он всегда так топает… Он сегодня ночью семерых ваших застрелил. Убей его, и убежим вместе. Я смогу тебя вывести. Я знаю, как отсюда выйти.

– Убить Адама – мало. Нужно винтовки забрать. Из наших винтовок могут и другие стрелять. Винтовки очень хороши, – сказал я. – Сможешь забрать винтовки?

– Кто мне их даст!

– Тогда пусть Адам сам их принесет, – решил я. – Запусти его ко мне.

Я отошел от двери и улегся на свою лежанку. И сразу почувствовал укусы блох. Нет, сутки здесь я не выдержу. Подстроили мне ловушку или не подстроили, но кормление злющих, как волки, блох мне по вкусу не пришлось. Обязательно нужно бежать. Тем более что я сам заранее к этому готовился. И почему тогда предложение Рамазана должно вызывать у меня недоверие. Парень не хочет стать шахидом. Этому я вполне верю. А вдвоем бежать все равно легче. Хотя бы винтовки тащить будет легче.

Подошел бандитский снайпер. Рамазан с Адамом говорили не на русском языке, и я не понял ни слова. Но уловил интонацию. Адам разговаривал свысока, в приказном порядке и с легкой долей брезгливости. Рамазан отвечал робко. Он же и дверь открыл, запуская ко мне снайпера бандитов с длинной винтовкой в руках. Тяжелый глушитель значительно удлинял ствол.

– Садись, – показал я на топчан, где в изобилии водились блохи, а сам сел на то, что в моей каморке называлось столом, и взял в руки его винтовку.

Адам, как оказалось, просто не мог подсоединить баллистический калькулятор, поскольку «Гепард» и «Геката» имеют разные клеммы соединения. По недоумию он сорвал и ту и другую клеммы, и оказалось, что у «Гекаты» только четыре контакта, тогда как у калькулятора от «Гепарда» их пять. Я знал, какие два контакта можно соединить в один, но покачал головой.

– Нет. Не получится. Системы с разной базовой программой. Давай попробуем выбрать что-то из наших винтовок. Неси сюда обе.

– Одну только могу, – сказал Адам. – Вторую забрал Лукман. Он тоже снайпер. Сегодня ночью пойдет на охоту.

Я вздохнул.

– Неси хотя бы одну…

– Калькулятор?

– Нет, всю винтовку. Посмотрим, может, лучше снять оттуда клеммы и поставить сюда. С клеммами соединение надежнее, чем простая скрутка.

– Сможешь сделать?

– Думаю, что смогу…

Адам не пошел, а побежал, оставив «Гекату» с полным магазином у меня в руках. Я осмотрел ее полностью и начал с прицельной планки, потом проверил риски на оптике, потом проверил наличие патронов в магазине. Семь патронов против двадцати в «Харрисе». Но все равно хорошая винтовка. С километровой дистанции можно бить наверняка. А если присоединить баллистический калькулятор, то она сможет эффективно стрелять с дистанции до двух километров, и калькулятор, получая данные о скорости и направлении ветра от портативной метеостанции, вставляемой в гнездо приклада, сам будет вносить правку в прицел. Метеостанция при включении работает на постоянной связи с метеорологическим спутником. Данные обычно выдает точные. Проверил я и тепловизор прицела. Работал хорошо, и аккумуляторы, как показывал индикатор, были свежие. Интересно, где в этих горах можно зарядить аккумуляторы?

В принципе то же самое, на что способна «Геката», делает и мой «Харрис», и трудно сказать, какая из винтовок лучше. Но «Харрис» по крайней мере без боезапаса легче на целых три килограмма. На марше это важно. А во время активной стрельбы важен запас магазина.

Но Адам все равно дурак. Это еще Лукман сказал, когда наши с Братишкиным винтовки осматривал. По другому поводу сказал, но точно. Оставить винтовку у меня в руках… Я бы свою винтовку другому снайперу подержать не дал, не то что без пригляда на руках оставил.

В дверь заглянул Рамазан.

– Что? – спросил с надеждой и ожиданием.

– Хочешь бежать? – спросил в ответ я.

У парня глаза раскрылись шире. Он готов был бежать в ту же секунду, если его позвать. Но я еще не был готов. Предстояло сделать кое-что еще.

– Я уже сам собрался. Не могу больше здесь, – признался Рамазан и ударил кулаком в стену. Но стена была прочная, толщиной никак не меньше нескольких километров, и потому даже не загудела. А кулаку, наверное, было больно, потому что мой охранник стал его растирать пальцами другой руки.

– Тогда убежим. Дождемся Адама. Заберем вторую винтовку и убежим.

– Нож надо? – предложил Рамазан свое оружие.

Я со злой улыбкой отрицательно покачал головой.

– Мне моих рук хватит… Так ты говоришь, Адам семь человек застрелил?

– Только сегодня ночью. Хвастался, когда вернулся. Я сам слышал. Они перекрыли перевал. Он стрелял издалека. А сколько вообще убил – подумать страшно… Он два-три раза в неделю выходит. Правда, федералы только-только подошли, и стрелять раньше было не в кого. Но иногда далеко уходил, чтобы пострелять.

– Значит, хватит ему убивать, – решил я. – Иди на пост. Мне помощники не нужны…

Рамазан двинулся было к выходу, но остановился и затрепетал. Было от чего затрепетать. Волчий вой раздался, казалось, совсем неподалеку, хотя я мог бы предположить, что акустика пещер полностью искажает звуки и не дает составить правильную картину.

– Оборотни, – сказал Рамазан.

– Боишься их?

– А как их не бояться…

– Оборотни не духи. Они могут быть только телесными. Значит, их тоже можно и иногда нужно убивать… – Я передернул патрон винтовки, решительно досылая патрон в патронник.

Рамазан ничего не ответил.2. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ. Ограниченный поиск

Пора было собираться на выход…

Взять с собой старшего лейтенанта Шамсутдинова командир роты решил за умение работать в горах. Это ценное качество не каждому дано – оно, скорее всего, закладывается в человека на генетическом уровне. Шамсутдинов вырос в башкирских горах и все детство провел, как сам говорил, лазая по скалам. Конечно, горный Урал совсем не напоминает высотой Северный Кавказ, но профилем гор и наличием скал сравниться может. Да и по всем иным статьям старший лейтенант не уступал другим командирам взводов в роте, поэтому, выбирая Шамсутдинова, Герасимов ни в чем не проигрывал. А выбор лейтенанта Корепанова был скорее интуитивным, чем осознанным. И только позже, когда офицеры готовились к выдвижению в Погорелый лес, капитан Герасимов понял, чем его выбор обусловлен. Легковесный в речи и в мыслях, Корепанов точно так же легко, как к словам, относится ко всем событиям. Он и к появлению оборотня относится легко, смеется над тем, что пугает других. И потому никогда не запаникует, не разинет в удивлении рот в тот момент, когда необходимо будет стрелять на поражение. И это во многом компенсировало недостаток вдумчивой усидчивости. Кроме того, Корепанов стрелял с пояса так же точно и быстро, как другой стрелял бы после долгого прицеливания от плеча. При неожиданном и скоростном появлении противника это качество было особенно ценным.

Старший лейтенант Толстощекин следил за приготовлениями военных разведчиков.

– Может, каски наши возьмете? – предложил он.

– Зачем?

– Каска затылок защитит.

– Что-то она не защитила ваших бойцов.

– Капитан Ермолаев приказал каски сменить на береты. Решил, что волки должны красного цвета бояться. Как бандиты боятся «крапового». А «краповый» – это тоже красный. И вот результат. Кроме себя, никого не напугали…

– Мы обойдемся, – сказал лейтенант Корепанов. – И без касок, и без беретов. Банданы хватит. Я вообще как-то раз слышал, что у волков зрение черно-белое и они красного цвета различать не могут.

– Тем не менее загоняют их с помощью красных флажков, – возразил Герасимов, но не лейтенанту, а самому себе, потому что чувствовал укор совести. Это именно он, хотя и полушутя, посоветовал Ермолаеву сменить каски на «краповые» береты. Ермолаев принял его совет всерьез, и вот чем это все закончилось.

– Старлей, – обратился капитан к Толстощекину. – Держи «переговорку» под рукой и минометные расчеты на всякий случай выставь. Если что, я по связи тебе передам квадрат карты. А мы двинули. Пора уже на волков поближе взглянуть…

И, словно в ответ на это его решение, раздался долгий волчий вой. Теперь уже выли два волка, но не из леса, а откуда-то из-за перевала, с другой стороны.

– А волки летать, случаем, не умеют? – спросил лейтенант Корепанов.

– Умеют, – сказал Толстощекин. – Забыл, как в славянской мифологии крылатый волк-сокол называется.

– Семаргл, – подсказал командир роты. – Только это не волк, а собака. Тем не менее лейтенант задал справедливый вопрос. Мы перекрыли перевал. Согласно карте выйти из долины невозможно. Но волки, или кто там они, оборотни… Короче говоря, они появляются то с одной стороны перевала, то с другой. Они нас окружили. А по воздуху над нами не летали. Что это значит?

– Это значит, что где-то существует проход в соседнюю долину, – сказал старший лейтенант Шамсутдинов. – Им одинаково пользуются и волки, и, возможно, бандиты. И имеют возможность атаковать нас с двух сторон.

– И изнутри, – добавил Толстощекин. – Последний наш погибший находился внутри круговой обороны. Его атаковали за спинами круговой цепи. А это что может означать?

– Все-таки я бы предположил, что это летающие волки, – снова сказал Корепанов. – Атакуют сверху и потому сразу в затылок. Им так удобнее.

– Тогда почему не в лоб? – спросил Толстощекин.

– Волк человеческий взгляд не любит. Боится взгляда, – сказал Герасимов, вступая в это глупое, на его взгляд, обсуждение. – Кроме того, он знает, что лобовая кость у человека вообще самая крепкая. Я однажды видел парня, у которого пуля ото лба срикошетила. Сотрясением мозга отделался, вместо того чтобы половины головы лишиться. Правда, пуля под острым углом шла, но тем не менее…

– Будем головы задирать и за небом следить, – сделал вывод Корепанов. – Волки крупные, их сразу заметишь.

– На Кавказе крупных волков не бывает, – возразил Толстощекин. – Я сам из Сыктывкара родом. Вот у нас волки… С теленка. Местным не чета…

– Все, – прекратил Герасимов болтовню. – Толстощекин, выставляй минометы, жди связи. Можем запросить поддержку. Патрикеев, то же самое, только без минометов. Шамсутдинов, Корепанов – за мной.

И решительно шагнул вниз по склону…

* * *

Теперь уже не было смысла продвигаться вперед скрытно. Время дневное, группу видно издали, если бы военные разведчики ползли. А вне тропы ни проползти, ни пройти возможности не было. В этой ситуации опять очень пригодились бы снайперские винтовки с тепловизорным прицелом, которые два снайпера так и не донесли до роты. И что стало с самими снайперами, тоже пока оставалось загадкой. Прицел с тепловизором позволил бы обшарить все кусты и заранее определить засаду. И сам снайпер сумел бы обезвредить ее, да и минометчики смогли бы в этом случае активно поработать. Но сослагательное наклонение на войне применять нельзя, и потому думать о том, что было бы хорошо и удобно, капитан Герасимов не любил. Другое дело, что к судьбе двух младших сержантов мысли возвращались снова и снова. Было большой глупостью отправить их так вот, парой. Правда, район до этого считался хотя и не дружественным, но спокойным. И только появление пары боевиков из леса вынудило послать сюда взвод спецназа ГРУ, но и это рассматривалось командованием исключительно как профилактическая мера, потому что полностью полагаться на сообщения осведомителей тоже не стоило, а проверить было надо. А получилось так, что пришлось вскоре досылать всю роту без одного взвода, да еще в усиление и отряд спецназа внутренних войск. И при проведении операции на шесть убитых бандитов пришлось семеро погибших «краповых». Потери слишком большие, чтобы считать обстановку в районе нормальной. Тем более что помимо этих шести оставалось еще достаточное количество бандитов, с которыми спецназ ГРУ уже вел бой днем раньше. И никто не мог бы дать гарантии, что по ту сторону перевала бандитов нет и некому было напасть на снайперов. Раньше считалось, что и по эту сторону перевала их нет. А оказалось даже больше, чем достаточно. Но, даже не имея возможности проверить, есть ли в лесу засада, нет ли ее, нужно было идти и разобраться с происходящим там.

Сверху было видно только дальнюю сторону леса. Но группа быстро дошла до поворота склона, откуда уже открывался вид на ближайший лес. До него осталось совсем немного. Спускались с перевала стремительно, и делалось это умышленно. Если бандиты наблюдают за федеральными силами издали, то при стремительном спуске не успеют выставить засаду. А если и успеют добежать до кромки леса, то есть вероятность, что спецназовцы окажутся там раньше. А случайная встреча в лесу капитана не пугала, потому что в подготовленности своих офицеров и себя лично к подобным встречам он не сомневался. Прежде чем бандиты успеют что-то понять, они будут уничтожены. Ни один бандит, даже провоевавший много лет, не имеет такой подготовки, как офицер спецназа ГРУ. У бандитов просто нет систематической подготовки, а это – шестьдесят процентов успеха в реальном бою. Побеждает в большинстве случаев тот, кто стреляет первым. И это правило в данном случае работало на военных разведчиков.

– Гранаты в подствольники! – коротко скомандовал капитан, сам на ходу заряжая подствольник своего автомата.

Конечно, стрелять из подствольника от плеча – дело не слишком приятное из-за сильной отдачи. Однако такой способ стрельбы дает возможность стрелять более точно, чем при привычной всем стрельбе навесом, когда приклад упирается в землю.

– Рядовой Крикалев говорил, что точно в бок волку стрелял, – напомнил старший лейтенант Шамсутдинов, как и его спутники, не знающий еще, в кого придется стрелять: в бандитов или в волков. – Но тот бежал слишком быстро, а дистанция была три метра – промахнуться легко, или в самом деле пули его не берут.

– Если бы его пули не брали, они от него отскакивали бы, как от каменной скалы, – рассудил лейтенант Корепанов. – То есть волк был бы бронированным. А твой Крикалев говорил, что пули через зверя как через тень прошли. Значит, что у нас получается – волк не был материальным существом? А не материальное существо, то есть тень, не может вгрызться человеку в затылок. Нематериальные зубы не смогут прогрызть материальный предмет. Как пули через волка проходят, так и его зубы пройдут через затылок, не повредив его. Нематериальное существо, я так полагаю, существо иной плотности. Выходит, волк был материальным и, возможно, бронированным. Но тогда Крикалев или обманывает, или ошибается с перепугу. Почему он не сказал, что пули от волка отскакивают? Значит, он может и в другом обмануть или ошибиться. Просто промахнулся, и все! И не нужно делать из этого красивый спектакль. Мы не дети, чтобы нас пугать! Не из пугливых…

– И волк тоже – обыкновенный волк – не может череп прокусить одним движением, – вдруг сказал капитан. – Не по его зубам задача. Тигр, лев, гиена – вот звери с самыми сильными челюстями. Особенно гиена. Эти еще могут. В это я могу поверить. Но волк… Очень я в этом сомневаюсь…

– Наверное, товарищ капитан, мои глаза там, наверху, что-то другое видели, – Корепанов сдаваться без спора не хотел.

– Я тоже, похоже, что-то другое видел, – сознался капитан. – И сам не могу понять, что это было. Знаю, что что-то было… И не верю, что это волк. Но я, признаюсь, никогда живого дикого волка не видел вообще. И слышал только здесь. А представление имею примерно такое же, как все обычные люди. Пасть волка разве больше пасти овчарки?

– Такая же, – согласился лейтенант. – Они по своему строению очень похожи. Но вот сила челюстей разная. Почему овчарка и не может с волком справиться.

– Не потому, – заметил Шамсутдинов. – Волк дерется по-другому. Он слабее овчарки, его так не кормят и так о его здоровье не заботятся. И потому волк никогда не будет с овчаркой сцепляться, как вообще собаки сцепляются. Волк просто рванет зубами и отскочит, рванет и отскочит… Верткий и быстрый, и никак его не схватить. У нас в Башкирии волков много. И собак они временами грызут именно таким образом. Сильных собак, больших. Но я вообще никогда не слышал, чтобы волки нападали, как здесь, – одним ударом челюстей убивали. Тем более людей. И никто даже звука не издал… Что-то здесь не так, и товарищ капитан правильно это заметил.

– Не так, – согласился Герасимов. – Тем не менее какая-то сила нападает и убивает. И мы даже не можем определить, что это за сила. Мы приписываем это волкам только потому, что они здесь собираются и воют. Но сам вой с нападением никак не связан. А мы пытаемся связать. И в этом наша ошибка…

– Значит, инопланетяне, – категорично решил лейтенант Корепанов. – Помню, давным-давно даже фильм такой смотрел. Инопланетяне на охоту на Землю прилетают, на людей охотятся. Кажется, фильм называется «Хищник». Шварценеггер так какого-то штатовского спецназовца играет, который с Охотником воюет. Тогда забавным фильм казался. А теперь вот и мы в такую же историю влипли. Посмотреть бы хоть на этих инопланетян…

– Все! Хватит болтовни! – Капитан Герасимов, казалось, за голову готов был схватиться от невозможности понять сути происходящего, да только автомат ему мешал. – Если и дальше такой же треп пойдет, и я начну в инопланетян верить. Хватит! Будем факты искать, а не вспоминать бредни фантастов и калифорнийских губернаторов. Подходим к опушке. Внимание по максимуму. Первичное передвижение стандартной тройкой. Контролируем секторы.

Отрывистые слова команды звучали резко и настраивали на рабочий ритм. А иного ритма в способе работы, выбранном капитаном Герасимовым, вообще-то, и быть не могло. Передвижение тройкой еще называется тактикой выдавливания. Из трех бойцов, идущих рядом с поднятым и готовым к стрельбе оружием, каждый контролирует сектор в семьдесят градусов. Сектор этот состоит из собственного угла обзора в шестьдесят градусов плюс десять градусов сектора соседа. Таким образом, идущий в середине капитан Герасимов вынужден был свой сектор обзора держать увеличенным на двадцать градусов – по десять градусов на каждую сторону, но его одновременно и подстраховывали с двух сторон проникновением своих секторов в его зону. Стрельба при такой тактике всегда ведется не по цели, а по движению. Даже пролетающую над готовой птицу нельзя было упустить. В городских условиях, где такая тактика чаще всего и применяется, роль птицы исполнял летящий со стороны кирпич. Когда три одновременных очереди разбивали кирпич в пыль, это значило, что тройка работает правильно и с полным вниманием[9].

Так и вступили на опушку, где деревья еще не вставали стеной, но чередовались с негустыми зарослями кустарника, которые все же были способны спрятать одиночную засаду. И потому шли, прижав к плечу приклад автомата, внимательно, но быстро ощупывая взглядом каждую еловую лапку. Такое передвижение и медлительно, и утомительно, если не встретишь противника. Да и в густом лесу трудно трем бойцам идти плечом к плечу. Поэтому, едва углубившись в гущу ельника, капитан Герасимов остановился, опустил автомат, контролируя при этом пространство перед собой, и, оценив обстановку, приказал:

– Расходимся. Как можно дальше, но так, чтобы друг друга видеть.

Впрочем, здесь, в начале леса, далеко разойтись возможности не было, поскольку ельник рос густо, и уже через три шага можно было не заметить товарища. Осмотр был сложен еще и тем, что военные разведчики сами не знали, что они ищут. Что волки существовали в реальности, в этом сомневаться не приходилось. Но нужно было найти какое-то подтверждение того, что эти волки смертны. Самое лучшее было бы застрелить волка и принести труп на перевал, чтобы показать всем – в этих животных можно стрелять, можно их убивать.

В этом случае поход командира роты с двумя офицерами в глубину леса оказался бы полезным и пресек бы все страхи, основанные на незнании. Как человек, уже достаточно повоевавший в свои молодые годы, капитан Герасимов хорошо знал, что страх чаще всего приходит от ожидания неведомой опасности. Страх перед оборотнями тоже вызван тем, что никто не знает, что они такое. А если показать, как с ними можно бороться, все встанет на свои места…

* * *

– Что там впереди, товарищ капитан? – вполголоса спросил Шамсутдинов.

Пауза была вызвана стремлением Герасимова отыскать глазами предмет, на который указывал старший лейтенант.

– Где? – Капитан так ничего и не увидел.

– Там, чуть дальше… Метрах в десяти…

Не меняя положения тела, капитан еще раз «прострелял» глазами пространство перед собой, но опять ничего подозрительного не заметил.

– Два шага влево. Сейчас из-за куста, наверное, не видно, – подсказал старший лейтенант.

Герасимов послушно сдвинулся влево, поднял автомат и только после этого шагнул вперед.

– Прикрывай!

Прикрывали вдвоем, хотя команда вроде бы относилась только к Шамсутдинову. Но и лейтенант Корепанов тоже поднял автомат и стал контролировать фланги и глубину леса. А Герасимов приставным шагом осторожно пошел вперед. И только пройдя с десяток шагов, опустил оружие.

– Лежанка…

Теперь он подошел к месту, ранее замеченному Шамсутдиновым. Спецы, по-прежнему прикрывая командира роты, предоставили Герасимову возможность внимательно осмотреть находку.

– Простая техника… – сказал он, остановившись и присев на корточки.

Перед ним была яма глубиной сантиметров сорок, углубляющаяся к дальнему краю до семидесяти сантиметров. Это, как было понятно, для удобства стрелка. Чуть в стороне лежал щит, сплетенный из ветвей и длинных и прочных корней ели[10], укрытый сверху еловыми же лапами. Эти лапы можно было приставить к ближайшему стволу так, что не сразу становилось заметна их чужеродность. При этом бандиты использовали способность еловых лап долго сохранять свежий вид и не желтеть.

– На двоих рассчитано, – уверенно вычислил капитан.

– А почему его бросили? Могли бы прикрыть для дальнейшего использования, – подошел ближе старший лейтенант Шамсутдинов.

– Бежали, похоже…

Капитан запустил руку в яму и вытащил фонарик. Включать его не стал, поскольку хорошо знал, как можно устроить из фонарика взрывное устройство. Только кнопку нажимаешь, и…

– Если это не предназначено для нас, значит, брошено при бегстве. А штука хорошая…

– Наверное, это была та парочка, которую мои мальчишки подстрелили, – предположил Шамсутдинов. – По месторасположению похоже. Бежали они с этой стороны. Значит, по моим прикидкам, они метров пятьдесят пробежать успели. И, в таком случае, получается…

– Что получается? – подошел поближе лейтенант Корепанов.

– Получается, что бандиты не от волка бежали, а от вас. После того как очереди услышали, поняли, что другие засады расстреляны, и бежали…

– Вывод без аргументации, – не согласился Корепанов. – Я не против такого варианта, но нужны аргументы.

– Какая уж тут аргументация, – поддержал командир роты Шамсутдинова. – И так все ясно. В темноте леса волка увидишь только с двух метров. А два человека убегали от волка пятьдесят метров? Да он бы их в два прыжка догнал. Нет, волк тоже бежал от выстрелов параллельным курсом с бандитами. И их не трогал…

– Помнится, один из них без оружия был, – сказал Шамсутдинов. – Нужно пройти до трупов, проверить дорогу.

– Вперед, – скомандовал Герасимов. – Тем же порядком, тем же темпом.

Волчий вой, снова отличающийся вибрирующей трубностью и словно идущий из глубины горы, уже не произвел почему-то былого впечатления. Офицеры даже не остановились на него, хотя головы в сторону лесистого склона все же повернули.

– А волков едят? – спросил вдруг Корепанов.

– Только тех, которые людей едят. От обиды… – отмахнулся командир. – А ты что, голодный?..

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, cовершает побег

Волчий вой меня совершенно не испугал и только вызвал опасение, что какой-нибудь четвероногий хищник пожелает полакомиться Адамом. Вообще-то я был не против этого, чтобы самому руки не пачкать, но Адам должен был принести винтовку, а в этом случае она ко мне в руки может и не попасть. И мне оставалось только надеяться на благополучную пробежку мелкого человечка по коридорам пещеры. Будь со мной Валерка, он помолился бы за благополучную доставку винтовки. Я же, к стыду своему, сообразил вдруг, что ни одной молитвы не знаю до конца. Несколько фраз из одной, несколько фраз из другой – и все. Но я помолился по-своему: просто перекрестился и попросил Господа помочь мне, пообещав, в случае удачного исхода дела, обязательно начать регулярно ходить в церковь. Тем более слухи уже ходили, что и у нас в бригаде церковь построят и вообще в штат бригады введут священника.

Я ждал. По другую сторону двери ждал и Рамазан. Мне оставалось только надеяться, что Рамазан не провокатор. Но в любом случае у меня в руках была крупнокалиберная винтовка. Конечно, при стрельбе в пещере ее оптический прицел своей основной роли не сыграет, но в темноте может сыграть роль тепловизор. А это громадное преимущество. Пуля же калибра 12,7 мм способна с близкого расстояния прострелить навылет несколько человек. А в этих коридорах расстояния могут быть только небольшими.

Я передернул затвор и дослал в патронник патрон. Это, может быть, даже лучше, чем пистолет, похищенный со стола имама. Пусть в пещере звук выстрела даже из винтовки с глушителем будет слышен, но не настолько, как пистолетный. А если Адам появится не один, то в узком коридоре крупнокалиберная винтовка сыграет роль пушек молодого Бонапарта на парижских улицах[11].

Я ждал шагов, и шаги раздались. Торопливые, топающие, характерные, которые можно было узнать сразу. Адам шел один. Дверь в мой грот была открыта. Адам сказал несколько резких слов Рамазану, тот ничего не ответил. Держа винтовку на коленях, я навел ствол на дверь, имея возможность выстрелить сразу, даже через дверь. Пуля такого калибра боковую броню бронетранспортера пробьет, не то что доски. Но стрелять не стал. К чему тратить патроны, которые могут сгодиться для того, что я задумал.

Адам вошел. На свою винтовку внимания не обратил. Видимо, и единой мысли в его мелкой неумной голове не закралось, что я могу выстрелить. А мне просто хотелось посмотреть на его реакцию. Но если не отреагировал, то и не нужно. Я отставил к стене «Гекату» и взял в руки чехлы с упакованной винтовкой «Харрис». По чехлам узнал, что это винтовка Валерки Братишкина. Память от него. И память эта требовала отмщения. Я словно ощутил желание винтовки. А мое желание было вернуть и свою винтовку. Нельзя такое мощное оружие в руках бандитов оставлять.

– Имам говорил, ты сегодня хорошо поохотился? – спросил я.

Адам заулыбался и показал гнилые зубы. Тусклый свет масляного светильника делал их совсем коричневыми.

– Редкая охота. Семь человек…

– «Летучие мыши»? – Я с болью подумал о том, кто же из парней моего взвода попал на прицел этому мелкому ублюдку.

– Нет. «Летучие мыши» в лес ушли. На перевале только «краповые» оставались. Меня имам просил фокус показать. Я и показал. Зашел сбоку, с хребта. Стрелял только так, чтобы затылок снести. Знаешь наши местные легенды?

– Не успел еще услышать.

– Оборотни, говорят, нападают и выгрызают человеку мозг. Вот я под оборотня и работал. Пули запилил крест-накрест, под разрывные. Стрелял сверху, когда голова наклонится, в темечко. Затылок весь выносило. Пойми потом, что это именно пуля натворила…

– Лукман твой рекорд побить хочет?

– Хотеть мало. Он плохо стреляет.

Снайперы бандитов, видимо, не слишком уважали друг друга.

– Он тоже к «краповым» пошел?

– Да. На ту же сторону, где и я был. Я объяснял ему, где на хребет подняться. Но он оттуда не попадет в темечко. Всю картину испортит. Я просил имама, чтобы он не пускал Лукмана, но имам велел ему идти.

Пока Адам, довольный своей охотой, рассказывал, я уже собрал «Харрис». На счету этой винтовки пока нет ни одной живой мишени. Валерка стрелял из нее только по учебным целям. Но пора уже использовать оружие по назначению.

– Ну что, подойдет? – спросил Адам.

– Подойдет…

Я отставил винтовку в сторону, встал и расправил плечи. Сам я среднего роста, а Адам был чуть выше моего плеча. Не затягивая дела, я потянулся, расставив руки, словно бы разминал усталые мышцы и прямо из этого положения ударил Адама тыльной стороной ладони в лоб, но не сильно, только чтобы голову его запрокинуть, и тут же, захватив затылок двумя руками, пригнул его еще ниже и нанес удар коленом в челюсть. Адам отключился. У меня появилась сначала мысль оставить его лежать здесь в бессознательном состоянии, и только закрыть на ключ. Но вспомнилось, с каким удовольствием он рассказывал о своей удачной охоте, и я довершил дело. Наклонился над лежащим лицом вниз снайпером, одной рукой захватил подбородок, другой – затылок и резко дернул влево. Шейный позвонок громко треснул. Правосудие свершилось.

* * *

– Неси… – вручил я Рамазану тяжелую «Гекату». – Стрелять не вздумай. Патронов всего семь штук. Они еще пригодятся. И патроны-то непростые. Адам сделал их разрывными. Самый конец запилил крест-накрест. Пуля в тело попадает и разрывается на четыре части. Жестокая вещь…

– У меня к автомату три магазина, – похвастался Рамазан и похлопал себя по карманам разгрузки.

– Вот из автомата и стреляй. Но тоже только в крайнем случае. Нам лучше уйти тихо.

– А Адам? – Рамазан посмотрел на дверь в грот. Масляный светильник там я уже потушил.

– Он перепил воды, которую дал мне имам, и по моему приказу сам себе сломал шею. Тебя такой вариант устраивает?

Рамазан заулыбался.

– Чему ты радуешься?

– Адам был плохим человеком. Его никто не любил, кроме имама Магомедова.

– Пусть имам о нем сам переживает. Ты говорил, что знаешь, куда идти?

– Я недавно провожал имама в качестве охраны. И знаю ход.

– Куда этот ход ведет?

– В Погорелый лес. Но туда пройти можно только через Мокрый грот, где волки живут. Нужно дождаться, когда волки убегут в лес, и пройти. Или волков перебить.

– Много их?

– Девять штук.

– Они в самом деле оборотни?

– Говорят, так…

– И людоеды?

– Говорят так.

– А ты их сам видел?

– Не видел. Но имам так рассказывал. Волки только одного человека слушаются. Он с ними живет и с Магомедовым дружит. Имам иногда группу посылает за баранами в отары. Это для волков. Чтобы подкормились и на нас не нападали. Когда они сытые, жить в пещере спокойнее. И не воют почти. Только за мясом давно уже не ходили. И потому страшно. Бывает, волк по пещере пробегает. К стене прижмешься и дрожишь. А он мимо бежит, скалится и рычит. И не знаешь, сытый он или голодный…

– Да, мало приятного в такой встрече, – признал я, живо представив себе картину.

– Конечно… Собаку в горах встретишь, не знаешь, как отбиться. А тут волк…

– Значит, твой проход ведет в Погорелый лес, но пройти по нему можно только ночью?

– В Мокрый грот можно из верхних окон заглядывать. Волки в любое время убежать могут. Иногда спят, голову поднимут, когда учуют, и снова спят. Это значит, сытые. И кое-кого даже пропускают мимо.

– Ладно. Мы время терять не будем. У нас задача своя, поэтому пойдем в другую сторону.

– Я туда дорогу не знаю, – признался Рамазан.

– Я постараюсь вспомнить. Идем… Фонарик у тебя есть?

– Есть.

– Свети…

Сам я уже вооружился фонариком Адама, но хотел запас аккумулятора поберечь.

Я пошел первым, считая проходы и повороты коридора. Из одного поворота раздавался непонятный шум, и я, остановившись, никак не мог этот шум идентифицировать.

– Что там? – спросил я Рамазана.

– Дизельный генератор. Его гоняют только для зарядки аккумуляторов. А так электричеством даже имам не пользуется. Сложно солярку доставать. Далеко за ней ходить, и тащить канистры приходится на своих плечах. За соляркой отряд раз в месяц отправляется. Я однажды ходил с ними. Назад еле дошел. Тащить в гору две канистры по десять литров. Да еще на такое расстояние – врагу не пожелаешь делать это часто.

– Пора имаму вертолетом обзаводиться. Чтобы за соляркой летать.

Я двинулся дальше и по характерной отметине, словно кто-то молотком бил по камню на повороте в один из боковых проходов, определил, что мы идем правильно. Так было пройдено больше половины пути. Но тут послышался шум сзади, и шум этот стремительно нас нагонял. Кто-то торопливо шел. Может быть, даже бежал. И не один человек, а целая группа. Рамазан тоже вслушивался в темноте, как мне показалось при слабом свете фонарика, настороженно.

– Погоня? – спросил я.

– Рано… Но… Может быть… – сказал Рамазан. – Сюда сворачивай.

Он посветил фонарем, показывая проход в тесный грот, расположенный совсем рядом с главным коридором, и тут же выключил фонарь. Я шагнул за поворот и передернул затвор на «Харрисе». Глушитель я еще не наворачивал, поскольку в пещере стрелять не собирался. Но искать его в кармане чехла времени уже не было. Так быстро приближались шаги, а у глушителя очень мелкая резьба, и, чтобы привернуть его, нужно потратить минуты две. Недолго думая, я отстегнул с пояса Рамазана гранату «Ф-1» и зажал ее в руке. Винтовку к стене я ставить не стал, поскольку одна пуля может положить нескольких идущих друг за другом бандитов, но пистолет все же ощупал, будет ли легко его вытащить…

* * *

Надежда наша была на то, что наш грот не привлечет внимания преследователей. Слишком много на пути поворотов и гротов, чтобы все их обследовать. На это потребуется не менее суток для целого батальона, а я что-то не слышал о наличии у бандитов таких сил.

Между тем шаги приближались, и я пытался понять, сколько же их так торопится свою смерть найти. Но шаги были разные и часто сливались в один, и потому определить было трудно. И только тогда, когда они пробежали мимо нашего поворота, я сумел их сосчитать. Преследователей было четверо. Причем один из них пыхтел и кряхтел на бегу громче, чем остальные трое, вместе взятые, и я подумал, что это тот самый бандит, что кряхтел, как паровоз, поднимая клеть из шахты.

Теперь шаги удалялись.

– Гранату отдай… – не попросил, а потребовал Рамазан.

– Оставь ее мне, – попросил я.

– Тебя, если поймают, просто изобьют. А меня поймают, пытать будут. Имам сам пытать любит. До смерти замучает. Я лучше сразу… Как твой друг…

Намерение было благое. Я молча повесил гранату на пояс Рамазана.

– Погнали за ними, – предложил он. – Ты можешь идти быстро?

На это стоило только усмехнуться. Ни в одном роде войск, кроме разве что спортивных рот, не могут ходить так, как ходит спецназ ГРУ. Но Рамазану простительно было этого не знать.

– Погнали, – согласился я. – Только идти следует не как они. Иначе нас услышат.

Рамазан молча включил фонарик и осветил дорогу. Мы сразу начали с быстрого темпа, и он, к моему удивлению, шел молодцом. Правда, в сравнении с моими его шаги все же было слышно, хотя на ногах у Рамазана были кроссовки, а не берцы, как у меня. А кроссовки в боевых условиях обувь самая удобная для скрытного хождения. Его просто никто не учил как следует, а у меня уже времени на обучение не было. Но у меня была уверенность, что те, впереди, нас все равно не услышат. Сами слишком шумно идут, и слишком тяжело дышит замыкающий. Не дышит, а хрипит. Но это – их проблемы. Тем более мы не ставили себе целью организовать погоню. Они постепенно отрывались от нас, но я решил: пусть они выходят. Там, на свежем воздухе, у них будет меньше возможностей для нашего обнаружения, чем у нас для их обнаружения. Если вторая винтовка «Харрис» ушла куда-то далеко, то некому будет уже увидеть нас из-за угла. А вот я смогу их увидеть, в случае, если они где-то рядом с углом будут прятаться. Для этого у меня есть целых два тепловизора, и грех не воспользоваться ими. Тем более Адам, кажется, специально для меня постарался и зарядил аккумуляторы питания своей винтовки. Аккумуляторы на винтовке Валерки Братишкина были совсем новые, на клеммах еще стояли предохранительные прокладки. Вот будет смешно, если Лукман, отправившись на хребет с моей винтовкой, не догадается предохранительные прокладки снять. Его же никто не предупреждал! Тогда электроника не сработает, и винтовка будет отличаться от обыкновенной снайперской только калибром. А прицел с дальнего расстояния выставить правильно будет невозможно.

– Торопятся, – сказал Рамазан. – Я еще не видел, чтобы здесь кто-то так бегал.

– Ты давно здесь?

– Четвертый месяц пошел.

– А как тебя угораздило? Что дома-то не сиделось?

– Дома менты достали. Я магазин открыл, они давай с меня деньги тягать. У нас же по всему Дагестану ментовский беспредел. Как и по всему Кавказу… Думаешь, почему их постоянно взрывают? За дело. Я случайно с имамом встретился, пожаловался. Ментов не стало, а я оказался здесь. Отрабатывать, как Магомедов сказал. А я воевать не умею… Не хочу воевать. Не нравится мне это…

– Это хорошо, – сказал я и тут же остановился, чтобы прислушаться.

Рамазан сразу все понял и тоже остановился.

– Нас услышали? – спросил шепотом.

– Нет. По моим прикидкам, они вышли из пещеры.

– Пора бы уже. Долго идем.

– Дальше дорога не лучше.

– Все равно небо над головой – лучше камня. Я от пещер очень устал. От людей этих устал. Они все чего-то от меня требовали. Все власти хотели и хотели мною командовать. Даже самые слабые из них. А я – не слабый. Я просто воевать не умею. И власть мне не нужна. Не люблю я людьми командовать.

– Это для твоего народа совершенно не свойственно. Все кавказцы хотят власти над более слабыми. Я это давно заметил. Идем. Точно, скоро будет выход в скалы. Там я первым пойду, там твой фонарик будет не нужен.

– Скоро опять понадобится. Время уже к вечеру приближается.

– Уже? – удивился я, совсем потеряв счет времени после долгого пребывания в пещерах.

– У нас темнеет быстро. Особенно в долинах.

– Мы наверху будем.

– Все равно. На восточный склон выходим, а солнце на запад ушло. Темно будет. Можно в засаду попасть.

– Вот потому я и хочу идти первым, – сказал я и потряс своей тяжелой винтовкой. – Чтобы в засаду не попасть. Винтовка засаду покажет…

– Как? – не понял Рамазан.

Он, видимо, понятия не имел о тепловизорах и вообще о приборах ночного видения.

– Когда засаду увидим, я тебе покажу. Она, кстати, может быть уже в скалах сразу после выхода. Я допускаю, что эти парни так спешили, чтобы нам путь перекрыть. Они не знают, в какую сторону мы двинулись, и перекрывают все пути.

– Я не был на этой стороне. Не знаю, что там и как, – признался Рамазан.

– А в пещеры ты как пришел?

– Привели. Пришел человек, велел собираться и увел. Через Погорелый лес шли. Там есть выход, через который волки не ходят.

– А есть, через который и волки ходят?

– Есть такой. Там только они и ходят. Наши там боятся идти. Один имам может. Иногда с собой кого-то берет. Один раз меня брал. Позавчера только.

– Зачем? Он на тебя внимание обратил?

– Нет, просто я на посту рядом с его гротом оказался, вот он и взял. Так дорогу и узнал. Я как раз туда и хотел тебя вести. Туда не так далеко, как сюда.2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, уже на свободе, но не спешит убежать далеко

Мы замерли у выхода не только для того, чтобы проявить осторожность и сохранить тишину, но и от естественного желания привыкнуть к дневному свету, который после темной пещеры сразу бил по глазам и ослеплял. Даже я, относительно недолго будучи в полумраке, не ожидал такого удара по глазам. А уж Рамазан, который на свет не выходил давно, вообще на какое-то время ослеп. Глаза его даже слезиться начали. Впрочем, это могло быть и от радости, потому что мы наконец-то вышли из пещеры.

Мы пристроились по обе стороны от выхода, не высовываясь и почти не дыша, хотя только сейчас, кажется, оценили разницу в воздухе внутри и снаружи. Полноценное зрение возвращалось постепенно, но все же достаточно быстро. Хотя высунься мы сразу наружу, то могли бы стать легкой добычей для любого, пожелавшего нас атаковать. И не помогли бы даже две крупнокалиберные снайперские винтовки.

С возвращением зрения пришло и спокойствие, помогающее трезво оценить обстановку. Прямо перед выходом не было, естественно, никого. Я приготовился уже шагнуть из пещеры и даже выпрямился, когда непонятно каким чувством ощутил вдруг чье-то присутствие рядом с собой. Оборачиваться времени не было. Тяжелая винтовка уже подалась вперед, и я резко ударил прикладом назад, за спину. И сразу послышался визг. Я только оглянуться успел и заметил, как за ближайшим поворотом коридора исчезает волчий хвост. Волк подкрался к нам совсем неслышно, как хороший спецназовец.

Я посмотрел на Рамазана. Тот увеличил глаза до размера чайных блюдечек.

– Ты ему прямо по носу въехал… Я видел, он уже прыгнуть был на тебя готов. В затылок.

– Мозг из головы не волки выбивают, – сказал я. – Адам похвастался, что это его рук дело. Разрывной пулей. Такой пулей не только мозг вышибешь, ей можно из человека все внутренности вырвать. А волки… Это только пугало. Волк редко на человека нападает. Этот получил, больше близко к человеку не подойдет.

– Нос у них больное место, – сказал Рамазан. – У всех животных нос – больное место.

– У всех животных, включая людей, – добавил я и шагнул вперед, прекращая разговор.

Впереди, всего в нескольких шагах, была расщелина в скале. А там только три поворота. И прежде чем двинуться вперед, я остановился у края расщелины, поднял свою винтовку и включил тепловизор. Конечно, рассмотреть край скалы было невозможно. Оптический прицел никак не напоминает микроскоп, чтобы рассматривать через него предметы, находящиеся в четырех метрах перед тобой. Но я же не сам поворот рассматривал. Я искал тепло, которое могло оттуда идти.

Тепловизор близости объектов, излучающих тепло, не показал. Тогда я смело добрался до поворота и выглянул за него.

В конце коридора никого не оказалось. Оставался следующий поворот. Я поднял винтовку и прильнул к прицелу. Мутное пятно поворота ни о чем мне не говорило. Большим пальцем я подал вперед кнопку включения тепловизора и сразу увидел голубое пятно, идущее из-за поворота в четырех метрах от меня. Можно было бы бросить камень, чтобы вызвать реакцию засады, а потом стрелять, но я бросать камень не стал. Не глядя я протянул руку за спину и снял с пояса Рамазана гранату. Потом осторожно, без звука, положил на тропу свою винтовку, разжал у гранаты усики и сорвал кольцо, а потом сделал знак своему спутнику, чтобы тот оставался на месте. И даже знаком предложил ему зажать уши, потому что в узком коридоре звук взрыва будет очень сильным.

Рамазан кивнул и, осторожно прислонив к стене «Гекату», заранее зажал уши. А я беззвучно скользнул в сторону поворота. Сделать нужно было не больше двух шагов. Я сделал их, отпустил прижимной рычаг, щелкнувший, как мне показалось, слишком уж громко, а я выждал пару секунд и в падении бросил гранату за поворот с вытянутой руки. И едва успел уши себе зажать. Но даже это помогло мало, поскольку грохот в узком коридоре был оглушительный. И сразу после взрыва я выхватил пистолет и прыгнул за поворот. В облаке пыли я все же увидел, как корчатся два человека, и без раздумий выстрелил в каждого из них. Третий лежал без движения с окровавленной головой, и кровь из головы текла так обильно, что было ясно: этот выстрелить в меня уже никогда не сможет. Однако четвертого бандита здесь не оказалось. Я попытался сквозь облако пыли посмотреть, что там, в дальнем конце коридора, но видно было все еще плохо, даже сам поворот не просматривался, хотя до него было недалеко, и раненый мог за него упасть. Пришлось бежать до поворота сквозь пыль. Выглянул я осторожно. За поворотом никого не оказалось. Чтобы исследовать следующий и последний поворот, нужно было вернуться за винтовкой, что я сразу и сделал. Объяснять Рамазану ничего не стал, сам все увидит. Я только подал знак, призывая идти за собой, и тут же вернулся на позицию. Тепловизор за следующим поворотом никого, излучающего тепло, не показывал.

Это мне не нравилось. Уничтожив трех бандитов, я оставил где-то гулять четвертого, а это значило, что всегда можно ожидать выстрела в спину. Оставалась возможность увидеть ушедшего на серпантине, что был чуть в стороне от выхода из скал, да и то только в том случае, если бандит ушел совсем недавно. Я спешил, теша себя надеждой на поисковые возможности своего прицела, и быстро выбрался из скал на наклонную тропу, по которой сам пришел в пещеру только вчера со связанными за спиной руками.

Наклонная тропа была вся на виду, но бандита на ней не было. Не было его видно и на серпантине. А дальше тропа опять шла какое-то время через скалы. С этой позиции рассмотреть ее возможности не было. Скалы мешали обзору.

– А где четвертый? – спросил Рамазан, наконец-то сообразивший, что одного противника мы упустили и тем самым существенно осложнили свое положение.

– Будем искать, – сказал я сердито, словно это он упустил.

– Это оборотень… Он в волка обернулся, – сделал вывод Рамазан. – И ты ему прикладом нос расквасил.

– Смотри, чтобы он снова в человека не обернулся и не дал очередь нам в спину, – предупредил я, опасаясь больше автоматных очередей, чем оборотней. – За мной!

* * *

Если последний из четверых бандитов ушел вперед, мы имели неприятную возможность позволить ему благополучно улизнуть от пули «Харриса», поскольку нам приходилось опасаться засады за любым из поворотов тропы в скалах. Там пришлось повторить все то же самое, что я делал раньше, но здесь было девять поворотов. Каждый из них приходилось осматривать и ждать, что бандит из-за угла бросит гранату точно так же, как бросил ее я. К тому же бандит мог стоять в двух метрах после поворота, и тогда тепловизор его не заметит. А в то время, когда мы переходим, он гранату и бросит. Поэтому путь к спасению один. Я откровенно обрадовался, когда мы миновали последний поворот, и, кажется, даже глупо заулыбался. Тропа перед нами была пуста. Но улыбаться долго тоже не стоило.

– Рамазан, идем в погоню. Темп выдержишь?

– Гони, я бегать умею…

Нужно было бежать не просто, а с грузом. Рамазан, помимо своего автомата, еще и «Гекату» тащил. А она без патронов больше тринадцати килограммов весит, а магазин с патронами – еще килограмм. Но он, как мне показалось, – парень жилистый и выдержать хотя бы недолгий бросок может. И я взял высокий темп по крутой тропе. Честно говоря, у меня самого сил было маловато. Во-первых, я был просто голодным, поскольку мяса с перцем или же перец с мясом – не знаю, как будет правильнее, – съесть так и не смог. Да и воды у меня не было. Не было фляжек и у убитых бандитов, я посмотрел. Но, помнится, еще когда нас с Валеркой вели в пещеру, я с тропы недалеко от траверса хребта где-то слышал журчание ручейка. В здешних горах такое бывает, когда ключ бьет прямо из склона. И часто такой ключ бывает с минеральной водой. Так что я надеялся, что скоро смогу утолить свою жажду. А вот с едой дело обстояло хуже. Рамазан тоже не имел возможности забежать за своим рюкзаком в спальный грот. И с собой ничего съестного не имел, как не имел и фляжки. Это обстоятельство ограничивало нас во времени. Долго блуждать в горах мы не могли, иначе окончательно потеряем силы. А нам нужно было выйти к своим. А перед этим – завершить дело, которое я задумал. То есть вернуть вторую винтовку – мою, персональную – и не допустить ее использования боевиками.

Еще по словам Адама я примерно представлял, где может занимать позицию Лукман. Ему обязательно требовалось видеть перевал, через который только и возможен путь в Погорелый лес. Причем видеть необходимо было с дистанции около километра и сверху. Возможно, конечно, что и двухкилометровая дистанция Лукмана устроила бы. Но такая дистанция для эффективной стрельбы требует не только определенных навыков в общении со сложной компьютеризированной оснасткой снайперской винтовки, но и самих навыков снайперской стрельбы, тренированности в ней. Я себе такую стрельбу мог бы позволить. Мог бы позволить себе ее и Валерка Братишкин. Но нас этому несколько месяцев интенсивно обучали. Хотел позволить себе Адам – хотя, я думаю, он больше выдавал желаемое за действительное, чем имел основания надеяться на свой успех. Баллистический калькулятор не может заменить человека, он только подсказку дает. И мне думалось, что Лукман, даже если он сумел включить всю систему прицеливания и коррекции выстрела на «Харрисе», не сможет быть чрезвычайно опасным для наших сил. Впрочем, любой снайпер, даже вооруженный простой «СВД»[12], всегда бывает чрезвычайно опасен. А уж с винтовкой почти вдвое превосходящего калибра, да еще занимающий верхнюю позицию, с которой федеральные силы перед ним как на ладони выстроены, тем более. И потому нам с Рамазаном следовало торопиться. И мы торопились.

Но Рамазан, как я понял, скоро мог стать мне обузой, а не помощником. Он переоценил свои силы. Это показала уже первая половина подъема. Честно говоря, я и сам себя заставлял идти в повышенном темпе, торопясь обезопасить своих от выстрелов Лукмана. Но Рамазан уже на середине подъема начал сначала обливаться потом и без конца вытирать лицо рукавом, потом стал задыхаться. А потом уже и отставать начал. Нет, ждать не просил, но смотрел так, словно боялся остаться в одиночестве, а еще больше боялся в этом признаться.

В конце концов я принял у него из рук «Гекату», чтобы самому нести обе винтовки. Хорошо еще, что «Геката» была уже собрана и ее можно было повесить на плечо, тем самым уравновешивая груз, потому что второе плечо оттягивал «Харрис». Рамазану идти стало легче, а мне тяжелее, но он не испытывал моей ответственности, и потому ничто изнутри не заставляло его двигаться быстрее. Да и устал он уже. А мне следовало подумать раньше и раньше же забрать себе тяжелую винтовку.

– Далеко еще до ровного места? – спросил Рамазан.

– До скал… Там в расщелинах пойдем.

Он посмотрел на скалы и вздохнул, хотя мы одолели уже три четверти подъема. Ему все равно это расстояние казалось мучительным испытанием. Однако винить Рамазана было сложно. Любой человек без мощной физической подготовки задохнется даже от обычной, неторопливой ходьбы по такой тропе. Я же взял темп близкий к предельному, после которого, казалось, оставалось только лечь и отдыхать, пока новые силы не появятся. Но меня что-то толкало и толкало вперед, не позволяя останавливаться.

Местами приходилось карабкаться, цепляясь за камни, иначе подняться здесь было невозможно. Особенно трудно это делать, когда на каждом плече висит по тяжеленной винтовке. Однажды я вынужден был перевесить обе винтовки на одно плечо, а потом и вообще пропустил ремни через грудь, опоясавшись ими крест-накрест, как революционный матрос пулеметными лентами. Это по крайней мере освобождало обе руки. И хорошо, что я вовремя забрал винтовку у Рамазана, иначе он вообще отстал бы и вынудил меня подолгу останавливаться, чтобы его дождаться.

Но в итоге сложный участок пути был преодолен, и мы остановились, чтобы перевести дыхание. Это было нужно хотя бы для того, чтобы шумным хрипом не выдавать своего приближения, если нам здесь устроили засаду. И опять началась нудная проверка каждого поворота. Поворотов было много, но, к счастью, все они были недостаточно круты для организации засады, а иногда и откровенно узки. Я еще помнил, как сложно нам было перебираться через эти расщелины. Но дальше путь был уже более легким. В конце концов мы вышли на траверс хребта и двинулись по утоптанной тропе не намного ниже верхнего уровня.

Однажды я, предоставив возможность Рамазану отдохнуть, потому что он опять начал задыхаться от моего темпа, даже поднялся на верхний уровень, чтобы посмотреть на Погорелый лес. Хорошо, что погода стояла ясная, хотя и ветреная. Вид сверху открывался великолепный, и весь лес внизу казался как бы игрушечным. И не верилось даже, что там разворачиваются какие-то события, кто-то кого-то вылавливает, строит засады, кто-то погибает… Я встряхнул головой, отгоняя все мысли, кроме тех, что были нужны для выполнения дела. И только после этого посмотрел вдоль траверса хребта. Перевал мне с этой точки виден не был. По моим расчетам, нам предстояло идти еще часа два-три, чтобы выйти к предполагаемому месту нахождения Лукмана. Но я, на всякий случай, попытался через прицел рассмотреть весь хребет вдалеке. Была, признаться, надежда, что Лукман находится ближе к нам, засел подальше от перевала и пытается стрелять с дальней дистанции. Но ни сам прицел ничего не показал, ни тепловизор не вывел на фокальную плоскость прицела[13] желаемого зеленого свечения. Или Лукман прятался среди камней, или он был дальше, или же, используя неровность верхней линии хребта, сидел в какой-то более низкой точке, прикрытый от меня верхними высокими скалами. Следовало идти дальше, но все же время от времени проверять хребет, в основном левую его сторону, откуда Лукман и должен был стрелять. Но для этого мне следовало обязательно подняться наверх, а тропа, наоборот, спускалась в этом месте значительно ниже, и подъемы местами могли бы быть достаточно сложными. То есть я чуть ли не на четверть увеличивал бы нагрузку на свой организм. От одной мысли о такой нагрузке у меня начал пробуждаться аппетит и в желудке начало нудно и противно сосать. А пить хотелось так сильно, что мой язык пересох и покрылся трещинками. Не очень приятное ощущение. При этом я отдавал себе отчет, что чем скорее завершу начатое дело, то есть ликвидирую снайпера и верну себе свою винтовку, тем быстрее доберусь до своих.

Чтобы не расхолаживаться и не терять дыхания, которое в условиях высокогорья восстановить очень сложно, я сразу двинулся вперед, даже не позвав за собой сидящего на камне Рамазана. Но услышал, как он закряхтел, поднимаясь, не желая, видимо, оставаться в одиночестве. Я этого ему не позволил и темп поднял. Если Рамазан может идти быстрее, мы пойдем быстрее, решил я. И так, в высоком темпе, мы прошли до места, где я решил в следующий раз подняться на хребет, чтобы присмотреться.

– Отдыхай, – предложил я Рамазану. – Лучше всего просто ложись «крестом». Руки и ноги раскинь. Так тело хорошо отдыхает. Это проверено. Да положи ты автомат, никто его не тронет.

– Долго еще идти?

– Пока Лукмана не найдем…

– А если не найдем?

– Я знаю место, где он должен быть. Адам сказал. И обратная дорога ему только нам навстречу лежит. Никуда не денется.

– Пить хочется. Мы не подготовились, фляжку не взяли.

– Готовиться некогда было. Скоро ручей будет. Там напьемся.

– Там вода горькая. Я слышал, говорили. Даже горько-соленая. Из-под скалы бьет.

– Минеральная вода. Очень даже хорошо. Для здоровья полезно. Сил придаст, – ободрил я Рамазана, хотя сам был не уверен, что ту воду можно будет пить. Но хотя бы рот ополоснуть, чтобы жажда так не мучила, будет можно. И это уже облегчение.

Место для остановки я выбрал не случайно. Здесь хребет поднимался достаточно высоко, образуя что-то вроде небольшой вершины с плато наверху. Оттуда должно быть удобно смотреть и стрелять. Плохо, что подъем был сложным.

Но я смело полез по крутизне с одной винтовкой, оставив вторую под присмотром отдыхающего Рамазана. Естественно, взял с собой «Харрис», как более легкую.

Подъем оказался в действительности даже более сложным, чем показалось мне вначале. От трещины до трещины, чтобы ухватиться рукой и перебраться выше, иногда не хватало размаха рук. Приходилось спускаться ниже и искать обходные пути. И времени я потратил намного больше, чем планировал. Рад этому был, естественно, только Рамазан, который послушался моего совета и улегся «крестом». Тем не менее я достиг верхнего плато и удобно улегся на ровную, словно асфальтированную, а в действительности просто выветренную за много веков площадку, и не сразу поднял винтовку. Руки от приложенных при подъеме усилий основательно устали, и в пальцах была дрожь. По опыту знаю, что при такой дрожи будет подрагивать и прицел, и это не позволит ничего толком увидеть. Но отдыхать долго мне необходимости не было. Я просто расслабился, и руки пришли в порядок. Только после этого я поднял винтовку, чтобы осмотреть хребет впереди.

Начал с относительно недалеких участков, откуда, вообще-то, перевала видно быть не должно, надеясь дальше перейти к более дальним. И нечаянно заметил движение в стороне, вне зоны резкости. Навести резкость – дело не сложное. Здесь окуляр вертеть не нужно. Здесь наводишь прицел центром горизонтальной диагонали на цель и нажимаешь кнопку; автоматика резкость создаст сама. И я увидел то, что искал. Вернее, того, кого искал. Здесь даже тепловизор включать необходимости не было. Бандит торопливо шел по тропе, часто поворачивая голову вправо, в сторону хребта. Я даже сумел узнать его. Это был Азамат, шедший впереди группы, в которой нас с Братишкиным доставляли в пещеру. А Имран подсказывал ему путь. Сейчас Азамат не заблудился бы и без Имрана. Но даже при всей его торопливости в движениях бандита была какая-то неуверенность. И объяснить эту неуверенность было просто: он искал место, где устроился Лукман. Значит, оставив троих прикрывать выход из пещеры, Азамат сам отправился предупредить Лукмана, чтобы тот с верхней точки поискал в прицел парочку беглецов. Причем искать сверху можно было, скорее всего, и по одну, и по другую сторону хребта. Мой прицел нашел Азамата вовремя. А его постоянные повороты головы подсказали мне и возможное местонахождение Лукмана.

Я проверил винтовку, проверил плотность крепления глушителя, вывел в прицел показания всех приборов и определил с помощью встроенного дальномера дистанцию до Азамата – тысяча шестьсот двадцать метров. Мне еще ни разу не доводилось стрелять с такого расстояния по живой мишени. Приняв показания приборов к сведению, я включил автоматическую доводку прицела. Прицельная планка задрала хвост самой оптики, и мне пришлось заново искать Азамата. Но это было не так сложно. Он находился все на той же тропе и даже остановился, словно специально под мой выстрел. Я выстрелил и зажмурился, чтобы выхлопной дым, вырвавшись из-под затвора, когда тот лязгнул при перезарядке винтовки, не попал в глаза. Но в нос газ все же попал, и это тоже было не слишком приятно. Я чихнул и услышал, как со звоном катится выброшенная стреляная гильза.

Крупнокалиберная снайперская винтовка тем и отличается от обычных армейских винтовок типа «СВД» или «Винтореза», что не позволяет вести плотный огонь. Отдача настолько сильна, что с прицела сразу сбивает, и для производства следующего выстрела следует готовиться заново. Зато эффект от попадания бывает очень мощным. Крупнокалиберка не оставляет раненых – если, конечно, пуля не заденет кого-то лишь по касательной.

Я снова прильнул к прицелу и не сразу, но нашел Азамата распростертым метрах в трех от тропы: таким мощным ударом в голову его отбросило в сторону. Расстояние было слишком большое, чтобы подробнее рассмотреть эффект выстрела, но получиться у меня должно было что-то похожее на выстрелы Адама. Причем с такой дистанции, которая Адаму пока и не снилась. Я конечно, муху влет не бью и вообще не представляю, как можно сбить муху пулей. Тем не менее Адаму можно было бы у меня поучиться.

Поскольку тело Азамата оставалось рядом с тропой в качестве вехи, можно было спускаться и спокойно идти дальше, не боясь промахнуться. И я уже хотел было подняться, когда в прицеле и опять вне резкости появился другой объект. Я чуть шевельнул стволом и нажал большим пальцем кнопку наведения резкости.

Это был волк. Не крупный, поджарый и совсем не страшный. Волк крался к телу человека, вытянув шею и дугой изогнув хвост. Я наблюдал, что произойдет. Тронет ли волк убитого не им человека, взволнуется ли он от вида и запаха крови. Волк подошел, обнюхал ноги Азамата. Должно быть, их запах перешибал даже запах крови. Потом все же обошел по кругу и обнюхал голову, куда угодила пуля. И стал пятиться, даже не лизнув кровь. Волк не был людоедом, и я стрелять не стал. Конечно, он бежал нам навстречу, но опасности для нас, решил я, он не представляет. Обойдет стороной, если не дурной…

Охотником я никогда не был и вообще не любил их, считая, что убивать можно только по необходимости, но никак не ради удовольствия. Я думал, что жить волк хочет никак не меньше меня. Точно так же, как любой другой дикий или домашний зверь. Для волка охота – это способ жить, а люди, имея возможность жить без убийства, все же идут на охоту. Кто в этом случае лучше, волк или охотник?

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Рота капитана Герасимова, Спецназ ГРУ. Оборотни не успевают обернуться

Группа осторожно выдвигалась в глубину леса. Идти старались так, чтобы не слышать даже собственных шагов. Впрочем, это был привычный для них способ передвижения. При этом военные разведчики ловили ухом каждый звук, фиксировали глазами каждое движение еловых лап на ветру и были готовы на любую угрозу сразу же ответить автоматными очередями. Ведущим пошел старший лейтенант Шамсутдинов, потому что из троих только он один и знал, в каком месте застрелили двоих бандитов. Задача стояла простая: найти брошенное одним из беглецов оружие. И это уже будет доказательством того, что убегали бандиты не от волка, а от солдат спецназа ГРУ. И что волк тоже убегал от солдат спецназа ГРУ. Ни один волк, оборотень он или нет, если только не заражен бешенством, не побежит на выстрелы. Даже не зная, что каждый выстрел несет смерть, волк интуитивно будет бежать от шума. Именно шумом, устраивая облавы на волков, их и выгоняют на охотников. Шумом и красными флажками, развешанными на бечевке.

Подтверждение этого сразу сняло бы с плеч капитана Герасимова весь груз непонятности ситуации и вернуло бы роте слегка пошатнувшуюся управляемость. И капитан очень жаждал получить это подтверждение.

В его кармане подала сигнал чужая «переговорка». Своя, как обычно, располагалась в верхнем нагрудном карманчике разгрузки, короткой антенной поднимаясь до уровня середины щеки, но она пока молчала, поскольку командиры взводов предпочитали не мешать командиру роты, понимая, что во время поиска лучше никого не отвлекать. Сейчас же желал выйти на связь старший лейтенант Толстощекин, принявший командование «краповыми» после гибели капитана Ермолаева.

Герасимов ответил неохотно, потому что переговоры в самом деле мешали работе:

– Слушаю тебя, старлей. Новости есть? – сказал сухо и приглушенным голосом.

– Есть. Очередная жертва. Старший сержант в кусты сбегать решил. Чуть выше, чем мы все устроились. К тому месту, где командир с радистом погибли. И не вернулся. Картина та же самая, хотя волчьего следа мы не видели, а земля там мягкая. Один старший сержант лежал. Я сам все вокруг на коленях проползал, никакого волчьего следа.

– И не будет следа, – сказал Герасимов. – Мне так кажется.

– А что, разве оборотни следов не оставляют? – В голосе Толстощекина отчетливо слышались слегка истеричные нотки.

– Я не знаю, что там у вас происходит. Но это были не волки. И вообще, оборотней не бывает. Подозревать могу только одно: разрывная пуля. Ищи следы пули. В земле, а не в голове. Знаешь, как разрывная пуля работает?

– Знаю только, что они запрещены международной конвенцией.

– Бандитам на конвенции наплевать. Они берут пулю и делают по центру распил крест-накрест; при попадании в тело пуля разрывается на четыре части, и выходное отверстие получается размером с тарелку. Это в том случае, если она попадет в мягкие ткани. А если в жесткий череп попадает, то и входного отверстия не будет, потому что пуля сразу начинает череп на части раскалывать. Одного только не пойму, почему у всех семерых убитых ранения одноплановые. Словно снайпер стрелял в одну точку.

– Восьмой случай не такой. Там сбоку…

– Посмотри внимательно. Нужно кровь в месте попадания в голову смыть. Обязательно должно быть хотя бы начальное отверстие от пули. Хотя бы самым краешком должна оставить на черепной коробке округлый пролом. Проверь, сообщи мне.

– Понял, товарищ капитан. Мои парни вас слышали и голову убитому промывают. Сейчас просмотрят. Минутку подождите. Что у вас?

– Работаем. Есть подозрения, что двое подстреленных бандитов убегали не от волка, а от нас. И волк, в которого наш солдат не попал, тоже от нас убегал параллельным курсом с бандитами. Если сейчас найдем брошенный бандитом автомат, то все это должно подтвердиться. А это значит, что волки на людей не нападают. Это обычные волки с легким отклонением. Отклонение нам известно: стая не распалась на лето, а причину выяснить мы постараемся после, если сможем. Но это не критерий, определяющий оборотней. Еще раз повторяю, нет никаких оборотней…

Старший лейтенант Шамсутдинов в это время полез в кусты и вытащил оттуда автомат «АКМС-47». Показал командиру роты. Цель была достигнута.

– Старлей! Успокой своих! Теперь абсолютно точно. Нет никаких оборотней. Мы нашли оружие. И есть подтверждение, что бандиты не от волка убегали. Значит, эти волки не нападают и бояться их нечего. А волчий вой мы и перетерпеть сможем. Ищите укрытие от снайпера. И постарайтесь вычислить, откуда ведется стрельба. Если вычислите, доложите мне.

– Понял, товарищ капитан. Я сам уже начал о снайпере думать. Секунду… Да, вот, мне показывают. Есть отверстие от пули… Но… Это, товарищ капитан, скорее, пуля не от снайперской винтовки, а от крупнокалиберного пулемета…

– Размер отверстия всегда больше размера пули. Это может быть крупнокалиберная снайперская винтовка, «дальнобойка». К нам еще вчера должны были подойти два снайпера с такими винтовками. Могу предположить, что их захватили бандиты и пользуются нашими винтовками, как своими. Тогда… Знаешь-ка что, старлей… У этих винтовок прицел с мощным тепловизором. В кустах от такого не спрячешься. Прятаться можно только за камнями. Определи направление, откуда стреляли, и ищи укрытие. Передай старшему лейтенанту Патрикееву, что я сказал. И еще передай…

– Он рядом со мной стоит.

– Я слышал, – вмешался в разговор сам Патрикеев, – возвращаюсь к роте. А стреляли, скорее всего, с хребта. Возможно, перевал оттуда видно, а нашу роту не видно за поворотом склона. Потому в нас и не стреляют.

– Выполняй, – сказал Герасимов. – Оба выполняйте. Патрикеев, ниже перевала рация не берет узел связи. На перевал не поднимайся, пока не ликвидируем снайпера. Значит, сидим без связи со штабом. Начальник штаба к этому уже привык. Все, работайте.

* * *

Старший лейтенант Шамсутдинов повесил найденный бандитский автомат на сучок дерева, чтобы забрать его на обратном пути к перевалу. Как правило, захваченное оружие бандитов, мягко говоря, не нужное самим спецназовцам, сдавалось следственным органам для идентификации стволов по баллистической экспертизе и последующего уничтожения. Если возможности таскать с собой трофеи не было, просто вытаскивали из оружия затворы и куда-то прятали. Чаще всего забрасывали в реку или закапывали под землю, а сверху еще и камень клали. Без затвора автомат – уже не автомат, и использовать его возможно только в качестве дубинки. Так у населения скопилось много автоматов без затворов. Это безопасно, и на такие автоматы при «зачистке» даже внимания сначала не обращали, но потом и местные жители стали хитрить и, оставляя автомат, затвор прятали. Дескать, игрушка, что на нее внимание обращать. После нескольких случаев обнаружения затворов стали забирать и само оружие. Сейчас бандитские автоматы после выхода в лес всей роты спецназовцы отнесли к перевалу. Этот, последний, предстояло отнести позже.

– Вопрос выяснили, – сказал капитан Герасимов. – На душе легче стало. Теперь и работать будет легче, и на сознание ничто не давит. Слушаю предложения по дальнейшей разведке.

– Мы знаем примерное направление, – сразу сказал Корепанов, почесывая щеку с рыжеватой щетиной. – В одну сторону бежали и люди, и волк. Предполагаю, что там есть какая-то пещера с выходом на противоположный склон хребта. Какое-то подобие тоннеля. Искусственное или естественное сооружение, это нас не волнует, но следует его искать.

– Согласен. Я направление помню. – Шамсутдинов по-ленински показал туда рукой.

– Снайпер, – напомнил капитан. – Он, скорее всего, сидит на хребте. Причем мы точно можем сказать, что с его места виден перевал, но не видно то, что ниже перевала. Это уже определение его позиции. Его в первую очередь и следует искать, пока он нас всех не перестрелял. Если снайпер лупит из «дальнобойки», мы все в опасности, и потери будут неоправданно большие. Какие есть предложения по снайперу?

– Хребет здесь такую конфигурацию имеет, что… – Старший лейтенант Шамсутдинов только головой покачал, заглядывая в карту, развернутую на колене. – Слишком извилистый профиль. И со многих точек можно стрелять. Причем, если будем его искать, он нас увидит, и мы сами себя подставим. А если прицел винтовки с тепловизором, к снайперу вообще нельзя будет подобраться. На амбразуру бросаться можно, только подойдя к ней близко. Тогда будет толк. А с дистанции атаковать снайпера – самоубийство.

– Потому я и спрашиваю ваши предложения, – сухо сказал командир роты.

– У меня предложение прежнее, – сказал лейтенант Корепанов. – Искать проход через хребет. Пещера или тоннель. Наверняка снайпер не с этой стороны заходил. С этой стороны и мы зайти не сможем. Там такие скалы, что только команде профессиональных альпинистов и можно пройти. Да и то со специальным оборудованием и только за несколько дней. Если попытаемся отсюда пойти штурмом, нас как рябчиков с дерева…

– А где гарантия, что мы найдем проход? – отчего-то упирался капитан.

– А у нас другого выхода нет, – стоял на своем лейтенант. – Мы даже авиацию не можем вызвать, чтобы хребет расстрелять. Вертолеты сюда не поднимутся. Самолеты снайпера найти не смогут.

– Да и связи нет, – напомнил Шамсутдинов.

– Связи нет, – согласился Герасимов. – Любая попытка установить связь с перевала – это дать лишнюю возможность снайперу уничтожить радиста. «Краповые» уже без радиста остались. Да, так подставляться нельзя. Подняться по скалам…

– Невозможно под обстрелом, – сказал Шамсутдинов, поддерживая Корепанова.

– И без обстрела тоже, – добавил Корепанов. – За оставшиеся полдня мы одолеем треть склона. Это максимум. Ночевать в висячем положении невозможно. Забираться дальше в темноте – тем более.

– Соглашусь, – поддержал Шамсутдинов, как признанный скалолаз.

– Уговорили, – вздохнул капитан. – Ищем проход в пещеру. Должен быть проход. Обязательно должен быть, иначе они нас смогли бы не так обстреливать. Но и вход в пещеру должен быть под сильной охраной. Потому следует соблюдать предельную осторожность.

– Может, вызовем роту? – предложил старший лейтенант.

– Это будет сразу заметно. Разведку проведем сами, – решил Герасимов. – Вперед. Ищем следы. Не может такого быть, чтобы следов не оставалось. Хотя бы волчьи следы, хотя я не уверен, что волки и люди одним проходом пользуются…

* * *

Следы нашлись, но слишком старые, чтобы по ним можно было определить что-то конкретное. Отпечатки множества ног вокруг черного круга от небольшого костра, да к тому же размыты дождем. За время пребывания военных разведчиков в горах дождя не было. И, кажется, его не было уже больше недели, хотя никто точно не знал этого. Однако и сам Герасимов, и Шамсутдинов с Корепановым отлично умели чувствовать влажность почвы. После дождя хотя бы пару-тройку дней почва совсем не такая, как через неделю после дождя. И все уверенно говорили, что дождя не было больше недели.

Бандиты здесь устраивали большой привал. Командир роты со своими командирами взводов попытались все же прочитать следы вокруг костра. Если не прочитать, то хотя бы подсчитать. И получалось, что у костра отдыхало не меньше полутора десятка человек, причем отдыхало не в первый раз, поскольку виднелись и совсем уже старые, едва приметные следы. Это говорило о том, что бандиты имеют привычку передвигаться значительными группами. И получалось, что при нечаянной встрече в лесу это был слишком серьезный противник для троих военных разведчиков, чтобы идти с ним на откровенное столкновение. Атаковать такого противника, конечно, невозможно. Вывод напрашивался сам собой: если в лесу появится достаточно сильная группа, пусть и не все те пять десятков, что первоначально не пожелали пустить спецназовцев на прочесывание леса, а даже десять или пятнадцать человек, которые всегда имеют возможность получить подкрепление, и неизвестно, с какой стороны это подкрепление подойдет, обнаруживать себя нельзя. Необходимо будет вести по возможности скрытое наблюдение, и это наблюдение способно дать тот результат, которого военные разведчики и добиваются, – привести их к проходу в пещеры. А любая силовая акция может дать обратный эффект. Или бандиты сами атакуют и вынудят спецназовцев спешно отступить, или же они просто рассеются по лесу, и тогда положение станет вообще неприятным, поскольку автоматную очередь можно будет ждать из-за каждого куста – в лицо, в бок и в спину.

– Андрей Александрович, – позвал старший лейтенант Шамсутдинов, – сюда посмотрите…

Капитан подошел ближе.

На участке песчаной почвы среди нескольких сосен, редких в привычном уже ельнике, поверх человеческих следов отчетливо просматривались волчьи. Причем они были намного более свежими, и были оставлены попарно. Видно было, что след задней лапы иногда наступал на след передней. Это значило, что волк шел спокойно, ничем и никем не потревоженный. Но, наверное, так волк мог ходить здесь до того, как в долину пришли спецназовцы и состоялся бой на опушке леса. Выстрелов, тем более многочисленных, не только волки, но даже собаки не любят, хотя и реагируют на них по-разному. Одни стараются спрятаться, другие, наоборот, рвутся навстречу выстрелам. Как ведут себя во время стрельбы волки, сомневаться не приходилось. Любой дикий зверь, как правило, старается найти себе место как можно дальше от стрельбы. Это инстинкт самосохранения, выработанный веками. Если бы волки бросались на выстрелы, они не смогли бы выжить. И неизвестно, сколько ныне пропавших видов животных, не имеющих этого инстинкта, исчезло навсегда.

– Следы в сторону хребта, – констатировал старший лейтенант. – Следует искать такие же, но более свежие.

– Лучше бы человеческие найти, – выдал желаемое за действительное капитан Герасимов. – Но пока, к сожалению, видим только старые.

– Значит, плохо ищем, – сделал вывод лейтенант Корепанов. – Бандиты летать не умеют, хотя считают себя орлами.

– Ладно, идем искать, чтобы подрезать орлам крылья.

Но сразу пойти дальше не удалось, потому что снова запросил связи старший лейтенант Толстощекин. Ожидая новых неприятностей, капитан Герасимов ответил сразу:

– Слушаю, старлей. Чем опять обрадуешь?

– Могу обрадовать, товарищ капитан. Раненый у нас. Мочку уха парню оторвало. Пуля в землю ушла, и по направлению смогли высчитать точку снайпера. Наш снайпер смотрел; говорит, из его «Винтореза» не достать. Невозможно снять и невозможно подобраться на необходимую для стрельбы дистанцию. Но по крайней мере видим, откуда ждать неприятностей. Пулю я посмотрел. Снайпер сказал, калибр 12,7 миллиметра. Мощная винтовка…

– Минометом не достанешь?

– Была мысль. Я советовался с минометчиками. Они дальномером измеряли расстояние; говорят, если только минометы на верхнем уровне перевала установить, попробовать можно. Но это значит устанавливать минометы на глазах у снайпера под его прицелом. То есть сразу оставить минометы без расчетов. Самоубийство…

– Понял. Мы ищем вход в пещеру, чтобы пробраться на ту сторону хребта. Должна быть пещера или тоннель.

– А если у бандитов база в другой стороне долины?

– Там слишком высоко. И зимой холодно. Они не смогут там перезимовать. И в любом случае они должны иметь проход на другую сторону. И снайпер должен оттуда проходить. Там его только и можно достать. Потом, есть у меня еще сомнения. В первый день бандиты атаковали нас в открытую, зная, что у них есть возможность уйти. Если бы у них такой возможности не было, они без боя отходили бы до последнего, минировали бы все подступы.

– Понял. А что волки?

– И волчий вой мы слышали с двух сторон. Значит, волки тоже на ту сторону проходят. Еще одно доказательство. Ищем следы, человеческие и волчьи. Они должны привести к месту. Я карту развернул. Говори точку, где твой снайпер.

Старший лейтенант Толстощекин свою карту уже давно, видимо, приготовил, и сразу назвал квадрат. И дал пояснения:

– Там два острых пика, между ними площадка. Он как раз на этой площадке.

– Понял. Мне это место отсюда не видно, но я понял. Помню эти два пика. Попроси минометчиков дать пробный выстрел не с самой твоей позиции, а чуть ниже, где хребет поворачивает. Чуть левее, чем позиции моей роты. Там минометы будут под укрытием скал, их по прямой линии не будет видно, хотя расстояние до пиков оттуда на сотню метров меньше. Но сами они навесом могут достать.

Толстощекин думал недолго.

– Да, оттуда, пожалуй, могут и достать. Я прикажу попробовать. У меня все, товарищ капитан. Конец связи?

– Конец связи…

* * *

По мысли разведчиков, следы должны были вести к хребту. Они сместились со дна долины ближе к склону. Здесь лес стал значительно более редким, а почва под ногами более каменистой и бурой, тогда как раньше была больше черной, стало заметно больше песка, на котором следы искать было значительно легче. И волчьи следы вскоре появились во множестве. Было похоже, что здесь одновременно пробежала вся стая, и не так давно. По крайней мере, не больше пары дней прошло. По такому следу можно было идти вполне уверенно. И спецназовцы пошли. При этом следы рассматривал поочередно только один из них и давал направление движению, а двое других прикрывали фланги. Теперь пошли быстрее, потому что не было необходимости осматривать все вокруг.

– А, сдается мне, бандиты с волками дружат, – неожиданно для всех сделал очередное гениальное открытие лейтенант Корепанов.

– Это даже я понимаю, – согласился капитан Герасимов, – только вот не вижу пока конкретных аргументов для категоричного утверждения.

– Если бы не дружили, они все подходы к своей норе перекрыли бы минами и растяжками. А не ставят их только потому, что боятся волков взорвать.

– Резонно мыслишь, – сказал Герасимов. – Против этого возразить нечего. Думаю, что ты полностью прав.

– Согласен, – сказал и старший лейтенант Шамсутдинов, поднимая автомат выше. – А вот и они… Волки…

– Где? – Капитан посмотрел по направлению, указанному стволом автомата.

– Сейчас из-за кустов выбегут. Расстояние метров сорок. Парочка…

– Одного хотя бы ранить… – снова выложил очередную порцию здравомыслия Корепанов. – По кровавому следу пойдем.

– Это точно, Ренат, нужно только ранить…

Волки показались из-за кустов. Бежали не быстро, но целеустремленно. Короткая автоматная очередь не заставила волков остановиться, но неторопливый бег рысцой сразу перешел в стремительный галоп. Шамсутдинов дал вторую очередь, и волчий визг показал, что пуля нашла цель, но волки не остановились, и только через десяток стелющихся по земле скачков стало заметно, как на ходу отваливается у переднего волка хвост. Пуля угодила прямо в него. Хвост так и не отвалился до конца, хотя и волочился по камням, а через мгновение волки скрылись за большими камнями.

– Есть ранение, – удовлетворенно констатировал Корепанов. – Я в детстве овчарку держал. Хороший был кобель. Подрался раз с двумя доберманами. Ему самый кончик хвоста откусили. Крови было, словно из порванного горла. След будет хороший.

– Не успел обернуться оборотень! Идем, не будем время терять, – распорядился Герасимов и первым двинулся в сторону кровавого волчьего следа.

– Бандиты, – сказал вдруг, всматриваясь в склон, Шамсутдинов. – Десять человек.

– Ложись! – скомандовал капитан, хотя и с опозданием. Все трое залегли уже одновременно с командой.

– Видели они нас или нет? – спросил сам себя капитан Герасимов.

– Слышали уж точно… – Шамсутдинов показал на свой автомат.

Но бандиты сами ответили на вопрос капитана. Прозвучало несколько очередей, пули затренькали по камням и ударили в стволы ближайших деревьев.

– Отходим? – спросил Корепанов.

– Вперед идем, – выбрал маневр командир роты. – Встречным курсом. Но рандеву устраивать не будем. Они пойдут по склону, мы – лесом, им навстречу…2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, меняет другого снайпера

Рамазан понял, что я куда-то стрелял, только после того, как гильза, падая со скалы, скатилась к нему. Слабый звук выстрела был легко подхвачен ветром, гуляющим по вершине хребта, и унесен в вышину. У «Харриса» и глушитель тоже хороший, хотя несколько тяжеловатый и позволяет стрелять скрытно даже с близкой дистанции, хотя сама винтовка создана для дистанции дальней. Рамазан встал, ожидая, когда я спущусь и расскажу, в кого стрелял.

– Ложись, отдыхай, я не скоро, – громко посоветовал я, понимая, что спуск будет более сложным, чем подъем, и уж наверняка более продолжительным. Иначе при спуске и не бывает, как скажет любой спортсмен, занимающийся горными видами спорта. Я не спортсмен, но эти законы давно изучил.

Руки у меня уже отдохнули. Досталось им за последние дни немало. Еще сказывались последствия подъема по веревке из клети, а тут в дополнение школу скалолазания пришлось пройти. А ведь снайперу, как нам говорили преподаватели, не рекомендуется поднимать груз больше двадцати пяти килограммов, чтобы руки при стрельбе не дрожали. Работа снайпера сродни работе ювелира. Интересно, конечно, у тяжелоатлетов руки дрожат? У меня вот дрожали только после трудного подъема, потом дрожь прошла очень быстро. Конечно, будут дрожать и после спуска, потому что во многих местах придется надеяться только на силу пальцев и кистей. В силе своих рук я был уверен, но кое-какие приготовления к спуску сделал. Удобнее расположил за спиной винтовку, чтобы не мешала, расстегнул несколько пуговиц, чтобы не стесняли движения, и только после этого стал спускаться в том же месте, где и забрался на верхнюю платформу. Тот путь я еще помнил, а искать новый относительно удобно только при подъеме, но никак не при спуске, где возможности посмотреть, куда ногу поставить, может и не представиться. Ищешь опору вслепую и не всегда находишь. Правда и высота здесь, на моей скале, не такая большая. При подъеме, конечно, и рекордсмену мира по прыжкам в высоту с шестом не запрыгнуть, но при спуске хватило бы и две трети пути преодолеть, а дальше и спрыгнуть не страшно. Два с половиной, три метра – это не высота, если умеешь правильно ноги при приземлении поставить. И это несмотря на то, что под скалой лежал монолитный каменный пласт. На камень прыгать, конечно же, жестковато; тем не менее это намного лучше, чем прыгать на скользкую, к примеру, глину или на каменную россыпь, где обязательно или поскользнешься, или ногу поставишь не на тот камень, что чревато или растяжением связок или даже переломом. А мне сейчас никак нельзя терять способность к быстрому передвижению. Осталось сделать последний шаг, чтобы завершить задуманное. Значит, и спускаться следует до того момента, когда это можно, а прыгать только в крайнем случае. Лучше обойтись без риска. И я это понимал, потому что лучше других знал, что может натворить снайпер с «дальнобойкой», да еще имея прицел с тепловизором. Только что убитый мною бандит находился от меня на такой дистанции, что достать его с простой снайперской винтовкой было невозможно. А я достал его. И волка бы достал, если бы имел в том надобность. И хочу так же точно достать Лукмана, потому что он вышел на убойную позицию и достает сейчас моих товарищей по взводу или «краповых», как Адам.

Эти мысли совсем не мешали мне совершать спуск. И даже, наоборот, помогали быть предельно осторожным и избегать ненужного риска.

Горец Рамазан смотрел на меня снизу и, вполне возможно, насмехался над моей осторожностью. Но меня это не пронимало. Я твердо знал одно: я не имею права сейчас ошибиться, не имею права упасть, не имею права подвернуть ногу при приземлении, потому что, кроме меня, никто не сможет остановить Лукмана. И пусть надо мной смеются, пусть считают мою осторожность и ответственность трусостью… Разве это важно? Разве важно, по большому счету, что о тебе кто-то со стороны думает? Важно только дело, которое необходимо сделать.

Скала казалась нескончаемой. Нескончаемой она казалась и тогда, когда я лез наверх, а при спуске она вдруг невероятным образом увеличилась в несколько раз, и я думал, что буду до вечера искать ногами опору. У меня уже и руки отказывались сжиматься и разжиматься, и пальцы судорогой сводило. Но я спускался медленно и спокойно и все же спустился так, как хотел. Я не спрыгнул, но ступил на монолитный камень под основанием скалы. Рамазан за время моей экскурсии успел и дыхание перевести, даже успел устать отдыхать. Он стоял рядом со скалой, встречая меня.

– В кого стрелял? – спросил он сразу. – Лукман?

– Нет, Лукмана я еще не видел. К нему шел четвертый из нашей погони.

– Хотел предупредить, чтобы Лукман нас караулил, – с уверенностью сказал Рамазан.

– Скорее всего. Сверху можно держать и нашу тропу, и, наверное, выход из пещеры в Погорелом лесу. Хребет удачно поворачивает.

– И где же он засел? – скорее сам себя спросил Рамазан.

– Кажется, я знаю… Идем.

* * *

Рамазан за моей спиной шел, но я услышал, как он остановился.

– Волк.

– Я видел его, – сообщил я, не оборачиваясь. – В прицел. Не стал стрелять. Он нам не мешает. А жить ему тоже хочется. Идем.

Шаги Рамазана зазвучали громче и более часто. Он торопился догнать меня. Боялся волка. У меня даже мысль мелькнула, что имам Магомедов специально своих людей волками пугает, чтобы держать их в тонусе и в уважении к себе. Волк – стимулятор дисциплины. И только избранные знают, что этот волк не опасен, что он никакой не оборотень. Он живет рядом с людьми, потому что принужден к этому каким-то образом, но не является ничьим врагом.

Волк стоял на камне и смотрел на нас. Камень был совсем рядом с тропой. Мне было просто интересно узнать, насколько дик этот зверь. Дикий, конечно же, убежит, избегая такой тесной встречи с людьми. Это там, в проходах пещеры, когда волк пробегает по горизонту, он не имеет возможности свернуть в сторону. На свободе волк обязан постараться встречи избежать. Но этот не избегал. Этот стоял и смотрел на нас, а когда мы приблизились, стал смотреть в сторону. Я много раз слышал, что волк избегает человеческого взгляда. Наверное, у волка и у собаки много общего. А собака смотрит прямо в глаза только в момент наивысшего внимания: при кормлении или перед атакой. И волк, избегая прямого взгляда, вероятно, показывал, что он не настроен атаковать.

– Он не убегает, – сказал Рамазан. – Будем мимо проходить, он на нас прыгнет. Это в пещере мы – свои. Здесь мы для него – добыча…

– Не говори ерунды. И не смотри на него прямо. Прямой взгляд – признак агрессии. Иди себе спокойно, он нас не тронет. Не замечай его.

Не знаю, насколько трудно было Рамазану выполнить то, что я сказал – причем сказал уверенно, будто бы со знанием дела, – но мне самому было трудно пройти мимо этого камня, глядя только вперед. Другого человека убедить всегда легче, чем самого себя. Рамазана я, кажется, убедил, но сам при этом остался в сомнениях. И двигался в напряжении, ожидая стремительного волчьего прыжка. Но волк сидел на камне величественно и спокойно, как на какой-то тумбе в цирковой арене, и смотрел в сторону, словно нас и не было. Мы прошли уже около десятка шагов, когда я остановился, пораженный нечаянно проскользнувшей в голове мыслью. Волк сидел, как на тумбе в арене цирка… Цирковой волк?

– Рамазан, ты в ладоши хлопать умеешь? – спросил я.

– Конечно… – не понял он мой вопрос.

– Давай-ка вместе волку похлопаем, – предложил я.

– Зачем? – не понял Рамазан.

– Так надо.

Я захлопал первым. Рамазан тут же ко мне присоединился. Дикий волк от этих звуков сразу сорвался бы с места и убежал. По крайней мере, мне так казалось. А этот, на камне, повернулся в нашу сторону, заулыбался и язык высунул. Он явно смотрел на нас приветливо, и стало абсолютно ясно: он хорошо знал, что такое аплодисменты.

– Скажи-ка мне, Рамазан, ваш имам в цирке не работал?

– А кто его знает, где он работал. Родом он из наших мест. Уехал в молодости. Вернулся не так давно. Уезжал простым человеком, вернулся имамом.

– А волками он командует? Ты видел?

– Нет. Он им дорогу всегда уступает. И даже слегка кланяется. Уважительно так. Но никогда не командует. Есть у него какой-то человек, которого волки слушаются. Но я его не знаю. Кажется, его Ибрагимом зовут. Но точно не знаю.

– Хватит хлопать. Волк, как я понимаю, остался нами весьма доволен. Видишь, как благодарно смотрит. Нам спешить надо, идем…

Наверное, Рамазану не показалось, что волк остался нами весьма доволен. И мое предложение поспешить воспринял с радостью, забыв, как недавно задыхался. И мне, пропустившему его старт, пришлось догонять. Впрочем, значительных усилий это не потребовало. Тем более что он и сам вскоре шаги замедлил, всматриваясь вперед. Я-то не всматривался. Я эту картину уже видел, можно сказать, вблизи, если только взгляд через оптику винтовки можно назвать взглядом с близкого расстояния. Застреленный мною бандит так и лежал неподалеку от тропы. Рамазан медленно прошел мимо и обернулся, когда я поднял автомат бандита, быстро разобрал его, разбросав части в разные стороны, а затвор вообще забросил как можно дальше с обрыва, в скалы, через которые, как я понимал, никто не ходит.

– Зачем это ты? – не понял Рамазан.

– Чтобы никто больше из этого автомата не стрелял. Парня не стало – имам пойдет в село и даст автомат в руки другому парню, такому же, как ты, и убивать прикажет.

– Да, это правильно, – согласился он. – Но парня жалко. Его тоже привели, как и меня. За долги. Вынужден был…

– Тем не менее он при встрече с нами расстрелял бы нас без сомнения.

– Да, конечно, – согласился Рамазан.

Я тем временем снял с пояса убитого две гранаты «Ф-1» и прицепил их себе на пояс. Потом из кармашков разгрузки бандита переложил себе в такие же кармашки четыре гранаты «ВОГ-25» для подствольника. Лишняя, конечно, тяжесть, но гранаты лишними никогда не бывают. Попали бы мне в руки раньше эти самые «Ф-1», я установил бы растяжку на выходе из расщелин. Это на случай преследования. Но сейчас возвращаться к расщелинам далеко, и потому придется обойтись без этого.

Более практичный, чем я, Рамазан нашел на том же поясе убитого, только на спине, фляжку с водой. Жажда мучила нас обоих. Рамазан отпил примерно половину, определяя по бульканью и по весу, сколько там осталось жидкости, и передал флягу мне. Я ее опорожнил полностью и пустую вернул Рамазану.

– В ручье напьемся и флягу наполним.

– Наполним, – устало согласился он.

– А теперь присядь за камень и отдохни, – предложил я, снимая с груди широкий ремень от своего «Харриса».

Место было, скорее всего, то самое. Дальше, как видно было даже простым взглядом, хребет сильно уходил в сторону, противоположную предыдущему повороту, и сильно понижался. Насколько я помнил, понижение это вело к перевалу. Значит, Лукман должен был быть где-то здесь, среди верхних скал, на позиции, с которой перевал простреливается полностью.

Первоначально я осмотрел линию хребта визуально. Подыскивание удобной для стрельбы позиции – это целая отдельная дисциплина в школе снайперов. Более того, это наука, которая помогает выжить – и нанести при этом противнику наибольший урон. Причем преподаватель много раз говорил нам, что все теоретические выкладки мало чему научат. Основное в этом деле – личный опыт. Он у меня был минимальный, но все же теоретические основы при выборе позиции я знал и помнил. И потому хотелось применить знания на практике. Бандитские снайперы теоретические основы не знали, но имели практический опыт. Они могли выбрать правильную позицию. И я попытался эту позицию высчитать.

Определив два подходящих, по моему мнению, места, я взялся за «Харрис» и сразу включил тепловизор, понимая, что увидеть самого Лукмана мне не удастся. На первой – на мой взгляд, самой удобной – позиции тепловизор не нашел никакого излучения, близкого по характеристикам к человеческому телу. Какое-то тепло над хребтом все же поднималось, но это могло быть тепло от чего угодно, даже от нагретых на солнце камней. Тепловые характеристики такого свечения не входили в шкалу определения, и потому вместо точного синего контура возникало лишь незначительное переливчатое сияние непонятного цвета. А жаль. К этому месту было так удобно подходить. Почти не нужно было перебираться через камни, не было необходимости протискиваться в расщелины. Но для снайпера это, видимо, не было критерием выбора. Маленький Адам мог везде протиснуться. Естественно, до того, как получил перелом шейного позвонка…

Я перевел прицел на вторую позицию, расположенную между двух небольших красивых пиков. Судя по контуру, между пиками лежала ровная площадка. И здесь тепловизор показал свою полезность. Не видя Лукмана, я все же понял, что он лежит там. Большое облако тепла поднималось над площадкой, выдавая лежанку снайпера.

– Он там, – показал я Рамазану.

– Лукман?

– Он самый. Лукман. Мне нужно забрать у него винтовку.

– Осторожнее с ним. Лукман может ударить исподтишка. У него всегда нож в рукаве, – предупредил Рамазан.

– Справимся, – сказал я уверенно. – Ты со мной идешь?

– Конечно, – согласился Рамазан. – Я подстрахую.

На его подстраховку, конечно, полагаться следовало не полностью. Тем не менее присутствие парня могло бы мне помочь. По крайней мере, когда мы поднимемся, Лукман увидит у меня за спиной человека из своего отряда и не будет стрелять сразу. А там мы тем временем уже окажемся на площадке, там уже я смогу сам стрелять, если только у меня будет такая необходимость.

– Тогда полезли…

* * *

Путь на площадку был, конечно, не такой сложный, как, скажем, мой предыдущий путь на скалу. Здесь уже не навыки скалолазания требовались, а просто эффективная диета, потому что с животом пробраться в некоторые расщелины было проблематично. Впрочем, у меня конституция тела такая, что к полноте я не склонен. А Рамазан вообще телом сухой и жилистый. Мы протиснулись, хотя винтовку с плеч мне пришлось снять. Вторую винтовку снова нес Рамазан. Он сам взял ее, а я не стал забирать, чтобы руки не утруждать. При стрельбе руки не должны быть усталыми.

Только последние метры нам пришлось карабкаться. И на площадку забираться пришлось, опершись на нее руками, предварительно отправив туда оружие. Лукман был там. Он не лежал, он сидел с пистолетом в руке, готовый стрелять в непрошеных гостей. При виде меня, да еще вооруженного такой же, как у него, винтовкой, Лукман смутился, и взгляд его выражал откровенное беспокойство. Но тут же на площадку поднялся Рамазан, и Лукман вроде бы успокоился.

– Не рано ли эмир тебе доверился? – спросил он, критически поглядывая на меня и Рамазана. Потом взгляд его упал на «Гекату». – А Адам где?

– Идет. Скоро догонит. Не верит он, что ты один с делом справишься.

– Можно подумать, он справляется… У меня все в порядке.

– Тоже семь человек? – спросил я насмешливо.

– Пока еще только двое. Одного на перевале. В кустики побежал. Я ему голову снес и штаны одеть не позволил. Второго, когда они минометы куда-то за скалу перетаскивали. А потом уже не до них было.

– Что так? В птичек пострелять решил?

Я показал на небо, где в вышине кружила какая-то крупная птица. Может быть, орел, может быть, ястреб, я не слишком разбираюсь в птицах.

– А так вот. Без птичек работы хватает. Там в долине бой идет. Имран обкладывает троих разведчиков. Ему их не видно, а я в тепловизор увижу. Имам специально меня послал в поддержку группы Имрана. И Имран знает, ждет моей помощи. Сейчас с твоей помощью поочередно всех спецназовцев достану…

Лукман, довольный собой, отвернулся от меня, убрал пистолет и взялся за винтовку, показывая стволом в сторону, в которую он собрался стрелять.

– Не достанешь, – сказал я с легкой насмешкой, словно сомневался в его способностях стрелка. А сам положил свободную руку на рукоятку пистолета.

– Далековато, но я достану, – не согласился он с моей оценкой собственных снайперских способностей и не понял, что именно я имел в виду сказанным. – Вот Адам, тот не достал бы, он только на ближней дистанции хорошо стреляет, а я и здесь достану.

– Не достанешь… – повторил я уже совсем иным, категоричным тоном.

Он что-то почувствовал в моем голосе, обернулся, и я без театральщины, призывающей к дальнейшей беседе, выстрелил из пистолета имама ему в лоб. Лукман перед выстрелом только оскалиться успел. Не по-волчьи, а по-шакальи, как мне почему-то подумалось. Ни на что другое у него времени не хватило. Таким образом, благодаря моим стараниям бандиты остались без обоих доморощенных снайперов, хотя надеялись получить в придачу к первой паре вторую.

Недолго думая, я убрал с края площадки винтовку и перекатил к обрыву Лукмана. Рамазан помогал мне, хотя ему пришлось зайти со стороны простреленной головы, и он заметно морщился от вида крови. Похоже, его вот-вот должно было вырвать. Если человек к чужой крови так относится, он по жизни неплохой человек, так мне мой личный жизненный опыт показывал. Но, конечно, воин из такого человека не получится.

Но Лукмана мы все же с обрыва сбросили, потому что троим на площадке было тесновато. Особенно если требовалось залечь в боевую позицию. В этом случае и двоим здесь было не развернуться. А позицию мне необходимо было занимать срочно. Я помнил, что Имран собирался слегка отоспаться, а потом идти в лес. Он даже сказал зачем. Специально для меня сказал, что нужно напугать того, кто любит ночами летать. Естественно, разговор шел не о сове и не о филине. Имран имел в виду летучих мышей. Следовательно, он ставил своей целью доставить неприятности спецназу ГРУ, моим товарищам по службе, моим друзьям. И потому мне следовало поторопиться. Не только Адам с Лукманом могли помогать своим, причем помогать существенно. Помогать могу и я. И надеюсь, что более существенно. Вот и стажировка, которая уже становится настоящим экзаменом. И этот экзамен мне необходимо сдать на «отлично».

Сначала я проверил свою винтовку. Она сообщила все, вплоть до наличия патронов в магазине. Лукман выстрелил четыре раза. Значит, два раза он все-таки промахнулся. Я постараюсь не промахиваться. Передо мной не стоит цель напугать противника выстрелами в затылок, я не Адам. Моя цель – просто обезопасить своих. И я начал исследовать ситуацию. Прицел был настроен как раз для общего просмотра, но никак не для стрельбы. Если Лукман стрелял с такого положения, значит, он не разобрался с кнопками управления системой. А я показать ему ничего не успел.

– Мне помочь? – спросил со спины Рамазан.

– Не нужно. У меня работа индивидуальная.

В это время послышался нарастающий гул. И приближался он к нам. Я хорошо знал, что это такое, потому что дважды на моей практике бандиты применяли против нас минометы.

– Ложись! – крикнул я Рамазану.

Он неуклюже свалился мне на ноги. Побоялся, наверное, лечь на самом краю.

Мина взорвалась на хребте, недалеко от нас. Скала под нами приняла вибрацию, и я это почувствовал всем телом. Откуда стреляли, я не знал. Минометов видно не было. Да и будь их видно, я все равно не мог дать сигнал к прекращению обстрела. Пока минометы пристреливаются, мне необходимо успеть помочь своим, за которыми охотится Имран. Не слишком приятно лежать под обстрелом, тем более когда обстреливают свои же. Но дело следовало сделать в любом случае. И я начал поиск…

* * *

Группу Имрана я нашел без труда. Их было двенадцать человек вместе с ним самим. Один бандит лежал в стороне. Должно быть, уже набегался, если судить по неуклюжей позе. Остальные, развернувшись широкой цепью, прячась за деревьями и камнями, неторопливо двигались в сторону перевала, прочесывая лес по нижней части хребта. Склон в этом месте был относительно пологим, лес казался не густым, и обзор у бандитов был вполне приличный. Но кого они искали и кого хотел достать Лукман? Это мне было не ясно. Я никого увидеть не смог. Для выяснения этого вопроса пришлось подключить тепловизор.

Джойстик на боковой щечке пульта управления винтовкой после прямого нажатия центральной кнопки вывел меню, я быстро нашел, что мне было нужно, и подключил тепловизор. Как хотел искать цели Лукман, мне было непонятно. Тепловизор он, кажется, включить не сумел. Наверное, только надеялся разобраться. Выбрав режим поиска, я отдалил от себя изображения и быстро нашел три синих светящихся контура среди кустов. Причем один находился чуть в стороне и в весьма опасной близости от бандитов. Мне казалось, они просто не могут не заметить его, проходя мимо.

Снова завыла и ударила в соседнюю скалу мина. Минометчик активно пристреливался. Конечно, попасть миной в небольшой пятачок, на котором мы с Рамазаном устроились, – снайперская работа. Но и среди минометчиков снайперы бывают.

– Рамазан, – позвал я.

– Я здесь.

– Спускайся. Здесь могут миной накрыть. Они пристреливаются, потом и накрыть могут.

– А ты?

– А мне отстрелять цели нужно. Несколько выстрелов сделаю и тоже спущусь. Спускайся.

Он сомневался всего несколько секунд. Потом я услышал его кряхтение. Полез.

– Винтовку оставь. Она может мне пригодиться…

Так ему спуститься будет легче. Все-таки «Геката» для него тяжела. А я спущусь и с тремя, мне здоровье позволяет это сделать. Да и использовать «Гекату», может быть, тоже придется. Все зависит от того, что за бой разворачивается в лесу.

Не отвлекаясь больше ни на Рамазана, ни на очередные, один за другим последовавшие взрывы двух мин, я начал просматривать ситуацию в лесу в прицел и выбрал цель, которая, на мой взгляд, наиболее опасна для засевших в кустах людей…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ. Откуда приходит помощь?

Капитан Герасимов наблюдал за бандитами, которые начали передвижение по склону, почти по открытой местности, где не было деревьев, но были только кусты. Ну, что же, если бегут по открытому месту, пусть бегут. Там им лучше видно, хотя и их самих тоже видно. И естественным показалось желание зайти бандитам в тыл. А для этого требовалось только продвинуться им навстречу.

Здесь, правда, существовала другая опасность. Там, дальше, вполне могла находиться еще одна группа бандитов, и тогда можно было бы попасть в окружение. Но окружение в лесу не бывает полным, если нет достаточных людских ресурсов, и у бандитов их не было. Для плотного кольца требовалось не менее сотни человек. Герасимов это понимал и считал, что всегда есть возможность ускользнуть за счет маневра.

Группа двинулась навстречу бандитам параллельно их движению и, возможно, сумела бы проскользнуть незамеченной. Подвел старший лейтенант Шамсутдинов. Нервы у него не выдержали. Один из бандитов задержался на месте и начал поливать лес и кусты автоматными очередями, не видя цели. Устрашающее действие или истерика – непонятно, что это было. Но одна из бандитских пуль царапнула Шамсутдинова по виску. Герасимов видел, как тот потрогал висок пальцем. На пальце осталась кровь.

– Живой? – спросил командир.

– Живой, – зло ответил Шамсутдинов и добавил что-то по-башкирски. Видимо, сбросил эмоции.

Герасимов отвернулся. В это время старший лейтенант прицелился и короткой очередью снял продолжающего стрелять бандита.

– Не стрелять! – рявкнул Андрей с опозданием.

Дистанция была слишком большой для прицельной стрельбы. Если бы лейтенант Корепанов рискнул на такую очередь, Герасимов не удивился бы. И характер лейтенанта позволял ему это, и стрелок он был отменный. Но всегда выдержанный Шамсутдинов, на которого Герасимов мог, казалось, надеяться, в этот раз сорвался. Нервы не выдержали. Но попал старший лейтенант точно, и бандит, неуклюже завалившись, остался лежать без движений. Однако нападавшие тут же сменили тактику. Видимо, их командир понял, что идти по открытому месту – убийственно. Он дал команду, и бандиты тут же бегом рассыпались цепью по мелколесью, перекрывая военным разведчикам путь, который они выбрали.

Именно в этот момент Герасимов понял свою ошибку, но было уже поздно. Близость бандитов не давала возможности отступать, поскольку за спиной оставалось почти открытое, хорошо простреливаемое пространство. Приятного в таком отступлении было мало, а шансов успешно уйти от преследования было еще меньше. И Герасимов сразу отбросил эту мысль.

– Что делать будем, товарищ капитан? – как обычно, слегка легкомысленно спросил лейтенант Корепанов. – Из окопов – в полный рост? Или помощи запросить?

И лейтенант, и старший лейтенант самостоятельно оценили свою позицию и, похоже, пришли к тому же выводу: отступать поздно. Отступать нужно было сразу, когда дистанция для стрельбы была слишком большой. Тогда имелась возможность за счет скоростных качеств оторваться еще дальше. Можно было попытаться прорваться вправо, в сторону более густого леса. Однако в этом случае предстояло бежать вдоль бандитской цепи, и те могли стрелять поочередно.

– Что делать? – мрачно сказал Герасимов. – Работать на уничтожение…

Сам он включил переговорное устройство своей роты.

– Слушаю, товарищ капитан, – сразу отозвался старший лейтенант Патрикеев.

– Нас окружают. Поднимай роту. Мы ближе к левому склону. Движение напрямую.

– Понял, товарищ капитан! Еще приказания будут?

– Все, выполняй. Мы завязываем бой. Спешите. – Герасимов отключился от связи и посмотрел на своих офицеров. – Продержаться нужно около часа. Раньше не успеют…

– Будем работать на уничтожение, – согласился Корепанов.

Бандитская цепь приближалась.

– Сколько их? Кто-нибудь считал?

– По-моему, больше десятка, – чувствуя свою вину, тихо сказал Шамсутдинов.

– Двенадцать осталось. Тринадцать было, двенадцать осталось, – уточнил Корепанов.

– Точно. Двенадцать, – согласился Герасимов. – По четыре на брата. Надо аккуратно уменьшить это число. Начинать будем с краю.

Он сам приподнялся над кустом, чтобы было лучше видно, приложил автомат к плечу, но выстрелить не успел, потому что с разных сторон начали стрелять в него. И две пули срикошетили от бронежилета, к счастью, не пробив стальные пластины, а только разорвав обшивку.

– Не высунуться. Обзор у них хороший. Засекли позицию. И с разных сторон одновременно лупят.

– Хреново, – заметил Корепанов.

Где-то в стороне рвались мины. «Краповые» минометчики начали подбираться к снайперу.

– Снайпер может нас видеть, – констатировал старший лейтенант. – Если у него тепловизор, нам некуда спрятаться.

– Нам и без снайпера невесело. Ладно, – решился капитан. – Работаем так. Вы на месте. Я отползаю в сторону, ближе к бандитам. Подойдут, я заведу разговор. Встану без оружия. Они приблизятся, вы стреляете. В меня не попадите…

– Может, я? – предложил Шамсутдинов. – Кто музыку заказывал, тот и…

– Я не советуюсь, я отдаю приказ, – сказал капитан строго. – Готовьтесь. Я пошел.

– Может… – лейтенант Корепанов постучал пальцем по подствольному гранатомету. – С двух стволов накроем сразу.

– Давайте. По моей команде, – согласился капитан. – Там низинка есть, я в ней остановлюсь, чтобы вам сверху, прямой наводкой…

* * *

Капитан Герасимов хорошо понимал всю опасность задуманного им дела. Хотя бы у одного из бандитов не выдержат нервы – и дело закончится плачевно для командира роты. А нервы у них должны быть измотанными. Бандиты слишком привыкли к собственной безопасности в Погорелом лесу. И наверняка знают, что случается с теми бандами, которые бывают обнаружены. Здесь пока есть возможность держаться. Но не бесконечно же. Все равно федералы не отступят. И в плен в последнее время, как все хорошо знали, брать никого не спешат. Работают на уничтожение даже против тех, кто уже сопротивления не оказывает. И каждый из бандитов понимал неизбежность своего поражения, а следовательно, и неизбежность смерти. И потому они готовы были драться до конца. И потому они, нахлебавшись решимости, могут сорваться, как совсем недавно старший лейтенант Шамсутдинов. И тогда одна только очередь какого-то психопата может решить дело. Оставалось надеяться, что среди двенадцати все люди с крепкими нервами и не склонные к истерике.

Вообще-то, если судить по правильности постановки задачи, выставлять себя в качестве подставы следовало, конечно, старшему лейтенанту Шамсутдинову. Лейтенант Корепанов обладает способностью быстро и точно стрелять, и его, без сомнения, необходимо ставить в прикрытие. Такое прикрытие всегда должно выручить. А Шамсутдинова следовало отправлять на самое рискованное место. И не потому, что его нервы сдали в критический момент и старший лейтенант сорвался очередью. Это, конечно, плохо, но все равно не решающий фактор. Просто командир роты должен управлять ротой и ее офицерами, а капитан Герасимов, в дополнение к своим непосредственным обязанностям, должен был еще и отрядом «краповых» командовать. В итоге если с ним что-то случится, то общее командование может от этого пострадать. Командовать ротой старший лейтенант Патрикеев еще сможет, а вот усилением группы в виде отряда «краповых» – это уже для него слишком много. Это может отрицательно сказаться на выполнении общего задания.

Это все было правильно и логично, и никто не осудил бы Герасимова, отправь он в качестве подставы старшего лейтенанта Шамсутдинова. Никто, кроме самого Герасимова. А суд своей совести всегда более тяжелый и жестокий, чем чужие слова. И у него просто язык не повернулся бы послать кого-то из своих офицеров на такое рискованное дело. А сам пошел, чтобы отсечь всякие сомнения.

Создав десятиметровую дистанцию от своих офицеров, Герасимов выбрал куст, за которым можно было хорошо спрятаться. И замер, поджидая бандитов. Они шли в его сторону, перекликаясь частью на своем языке, частью на русском, из чего можно было сделать вывод, что в банде представители многих национальностей Северного Кавказа, а может быть, и не только его. И нужно было выбрать подходящий момент, чтобы обратиться к ним.

Минуты тянулись, как часы. Бандиты перебегали от укрытия к укрытию, хотя никто в них не стрелял, но, наученные горьким опытом, уже после первой потери стали проявлять осторожность. Они словно бы куда-то торопились, но капитану Герасимову, наоборот, казалось, что они еле двигаются. По голосам он определил, что на него полукругом выходит не меньше пяти человек. И ждать их он уже начал уставать.

Тем не менее момент настал, и пришло время вступить в разговор.

– Эй, там… – сказал капитан. – Слышите меня?

Пауза удивления длилась недолго.

– О! Объявился кто-то. Говори, говори. Я тебя очень внимательно слушаю, – ответил голос с сильным акцентом.

– Кто у вас старший?

– Сдаешься, что ли? Выходи с поднятыми лапами.

– Я не сдаюсь, я предлагаю вступить в переговоры.

– О чем с тобой говорить можно? Складывай оружие. Руки за голову и выходи. Потом говорить будем, если ты говорить сможешь. У меня руки чешутся тебе рожу размолотить. И вообще, я больше руками привык работать, чем языком. Выходи, пока не пристрелили.

Капитана Герасимова на испуг взять было трудно.

– Есть о чем поговорить.

– Говори.

– О вашей сдаче.

В ответ раздался громкий хохот. Но смеялись только два человека. Оставшиеся трое, видимо, были мрачными натурами и юмор ситуации не оценили.

– Я серьезно говорю. Вы из долины не выйдете. Проходы заперты. Если вы не сдадитесь, мы вызываем авиацию, и тяжелые бомбардировщики за полчаса сровняют хребет с землей. Тогда уже здесь ни одной пещеры не останется. Хватит пары глубинных бомб, чтобы они достали от верхней точки хребта до основания. Этот вариант уже прорабатывался командованием. И потому я повторяю…

– А ты кто такой, покажись-ка, – сказал первый голос. – А то прячешься, как заяц, и серьезных дяденек насмерть пугаешь.

Этот человек, вероятно, имел какие-то основания командовать. Но если кого-то убивать, то именно командира группы, чтобы обезглавить ее. Тогда легче будет выпутаться. А командир бандитов, видимо, умел головой работать. По крайней мере, на выстрел старшего лейтенанта Шамсутдинова он среагировал правильно, чем поставил военных разведчиков в трудное положение. Этот, впрочем, заявляет, что кулаками работает лучше, чем языком. Он может и не быть командиром, хотя умение работать кулаками у бандитов тоже в почете.

– Ты хоть имеешь право переговоры вести? – спросил Герасимов, по мере сил оттягивая время и предоставляя возможность другим бандитам стянуться к этой точке, чтобы осколки гранат, которые будут сюда посланы, накрыли как можно больше из них.

– Я переговоры ни с кем не веду. Я могу только условия твоей сдачи обговорить. А потом передать их своему командиру, Имрану. Он идет с другого фланга.

– Я с ним поговорю, а не с тобой.

– Покажись, кто ты такой, – требовал бандит.

В принципе Андрею самому хотелось лучше знать обстановку. Разговаривать можно и в открытую. И он встал, не выпуская автомат из рук, но пряча его за кустом. Однако ствол все же направил в нужную сторону. И палец держал на спусковом крючке, готовый дать короткую резкую очередь туда, куда потребуется. Стрелять с пояса командир роты умел похуже, чем лейтенант Корепанов, но тоже умел, и в подобной ситуации это могло его выручить.

В пяти шагах от него стоял высокий, крутоплечий и крепкий телом бандит, весом, кажется, намного больше сотни килограммов. Снять его очередью было проще простого, в такого стреляй – не промахнешься. Но товарищи бандита оказались не так просты и залегли среди кустов. Таким образом, применять подствольники в этой ситуации смысла не было. Как и не было смысла давать офицерам команду на отбой гранатной атаки. Они сами все видят и решают. Герасимов не сомневался, что они примут правильное решение.

– И где твой командир? – громко спросил Андрей Александрович, чтобы предупредить голосом своих о подходе бандита, которого следует уничтожить в первую очередь. – Или ему волки мозги выгрызли?

– Ты мне сдавайся, а не командиру, – засмеялся бандит, держа автомат у пояса, но повернув ствол в сторону спецназовца.

– Не дорос ты до того, чтобы тебе сдавались, – с грубой насмешкой сказал капитан. – Впечатления достойного противника не производишь…

Герасимов выбрал скользкую тактику. С одной стороны, он вроде бы и переговоры предложил, с другой – он эти переговоры срывал, чтобы бандиты не жаловались, что были убиты парламентеры. И потому старался разозлить этого здоровенного парня, заставить его поднять оружие в боевое положение.

– По-моему, тебя я на голову перерос… – Бандит все еще смеялся, уверенный в собственном преимуществе.

Он в самом деле ростом был на целую голову выше Герасимова, хотя капитан не побоялся бы сойтись с этим великаном в рукопашной схватке. Там побеждает не физическая сила, а умение, а в нем командир роты был уверен. Но сейчас разговор не о «рукопашке» зашел.

– Не в росте дело. Голова у тебя слаба, значит, и говорить с тобой не о чем.

Видимо, это задело бандита за живое.

– Имран идти что-то не хочет, а ты мне надоел, – сказал он, как сплюнул, и начал уже поднимать руки с оружием, как вдруг резко опустил их, а сам всем телом вздрогнул.

А капитан вдруг увидел, что бандит остался почти без головы. Только нос висел над отвалившейся челюстью, а верхней части лица, начиная с глаз, не стало. И только через пару секунд бандит откинулся на спину. Времени разбираться в произошедшем не было. Герасимов вскинул автомат, ожидая, что оставшиеся четыре бандита поднимутся и обнаружат себя. Но никто не поднялся.

Рядом оказался старший лейтенант Шамсутдинов.

– Андрей Александрович, снайпер бандитов лупит… Всех, кто с этим пришли, положил. И на правом фланге двоих.

– Их пятеро осталось, – констатировал Герасимов. – Справимся. Заходим со спины и сбоку.

Он не сразу сообразил, что за снайпер стреляет. Но распростертое тело бандита-великана и остатки его головы что-то напоминали. Вспомнить, что, оказалось нетрудно. То же самое вспомнили и командиры взводов.

– Не понимаю, – сказал лейтенант Корепанов. – Сначала снайпер «краповых» расстреливал. Теперь нам против бандитов помогает. Что это за снайпер, откуда он взялся?

Новые взрывы мин заставили всех повернуть головы туда. Подумав пару секунд, Андрей вытащил «переговорку» для связи с «краповыми».

– Слушаю, – ответил знакомый голос.

– Толстощекин, ты?

– Я, товарищ капитан.

– Что там со снайпером?

– Там, похоже, целое гнездо снайперов. Выводок из яиц вылупился, что ли… Пытаемся достать минометом. У нас еще одна потеря в минометном расчете. Застрелили подносчика мин. Но мы минометы спрятали.

– Что ты про гнездо говорил?

– Мы видели там три человеческие фигуры. Наш офицер в бинокль наблюдал. Три человека там стояло. Сейчас залегли.

– Дело в том, что снайпер или снайперы только что выручили нас, застрелив семь бандитов, которые пытались нас окружить. И я не понимаю, что это за снайперы, если они бьют и бандитов, и вас.

– Я еще меньше понимаю. Минутку, товарищ капитан… Понял… Да… Вот, мне подсказали, что со скалы было сброшено тело. Наш наблюдатель видел. Должно быть, там смена караула произошла. Одновременно со сменой власти. Так что, они теперь в нас стрелять не будут?

– Я подозреваю, что на точке сейчас находятся два моих потерянных снайпера. И именно они расстреляли бандитов. А перед этим уничтожили их снайпера. Отменить минометный обстрел! Бандит в бандитов стрелять не будет. И спутать нас невозможно…

– Есть, отменить минометный обстрел. Максимов, передай приказ! Бегом! Все, товарищ капитан, стрелять больше не будут.

– Поднимитесь на перевал. Возможно, остатки бандитов попытаются прорваться по ту сторону хребта. Но перевала им все равно не миновать. Заприте соседнее ущелье. Моя рота…

– Ваша рота ушла в лес, товарищ капитан.

– Я знаю, я сам их вызвал. Ты держи перевал. Даже ночью. Мы будем искать вход в пещеры. И попробуем выдавить оттуда бандитов. Это значит…

– Это значит, что вы их на нас погоните. Вместе с волками.

– Да. Волков постарайтесь не трогать. Пусть себе бегут, куда хотят…

– Есть, не трогать оборотней…

Теперь уже слово «оборотень» звучало совсем не страшно и даже вызывало улыбку.

– Конец связи, – сказал Герасимов.

– Конец связи, – подтвердил Толстощекин и убрал рацию в карман.

Где-то внутри хребта, в каком-то тоннеле, тоскливо и протяжно снова завыл волк. Но теперь даже этот звук не заставлял никого подергивать плечами. Ведь основной критерий страха – неизвестность. А когда все известно, страх пропадает.

– Идем… Заходим бандитам в спину, спереди их рота подожмет и на нас выгонит. И снайпер поможет.

Капитан обернулся, посмотрел в сторону скалы, где сидел снайпер, и приветственно помахал рукой. Расстояние, конечно, большое, но снайпер в прицел должен увидеть этот знак. Может, и он помахал в ответ, но у капитана не было в наличии оптического прицела, и он не мог этого видеть…2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, в одиночку принимает новый бой

Ситуация в лесу складывалась явно не в пользу спецназовцев. В инфракрасном режиме мне невозможно было разобрать, кто там находится, но по экипировке, в основном по головным уборам, я понял, что это офицеры нашей роты. Просмотреть людей в нормальном режиме мешали кусты. Но это точно были не «краповые», которые носят или свои яркие береты, или кевларовые каски. Наши в полевой обстановке обычно предпочитают бандану, сделанную из старой майки камуфлированного цвета. Здесь все три офицера были в банданах. А кроме наших и «краповых», в ближайшей округе никого и быть не должно. В принципе я не делал разницы в том, кого следовало выручать. Я одинаково выручал бы и своих командиров, и «краповых», хотя за своих, естественно, душа болела больше.

Я подсчитал количество бандитов. Двенадцать человек. Нашел Имрана. Он командовал группой и шел замыкающим на левом фланге, надеясь, что спецназовцы если побегут, то именно туда, где лес густой и где легче спрятаться. А они не побежали, а шли навстречу. Двое вместе, один чуть впереди. И на него выходило сразу пятеро. Еще двое могли вот-вот выйти на двоих чуть отставших, и тогда идущий впереди лишился бы их поддержки и прикрытия. И вообще разорвалась бы линия между ними. Не размышляя долго, я мысленно позволил себе выразиться по поводу минометчиков, которые в этот раз послали две мины с перелетом хребта, угостив зарядом соседнюю долину, и перевел прицел из режима поиска в режим прицеливания. Первый выстрел я хотел произвести максимально точно, поэтому на прицеливание, а больше на выбирание момента потратил полторы минуты. Я дождался, когда боевики окажутся рядом и один закроет другого. И только тогда выстрелил. Пуля прошла через голову первого и угодила в грудь второму. Винтовка сразу отлично зарекомендовала себя. Там все было кончено. Но разглядывать результаты своего труда я не стал, потому что следовало сделать еще несколько быстрых выстрелов, а интервал между выстрелами из «Харриса», как, впрочем, и из «Гекаты», довольно большой. Во-первых, пороховые газы заставляют отвернуться, проморгаться и перевести дыхание, во-вторых, отдача в любом случае сбивает с прицела, несмотря на амортизирующее приспособление в прикладе. Без этого приспособления, мне думается, приходилось бы после каждого выстрела менять на плече гипсовую повязку.

Из пяти бандитов я начал, естественно, с дальнего. Он как раз сидел за кустом, озираясь по сторонам и готовясь перебежать туда, где он мог бы спрятаться. Я не позволил бандиту подняться. Пуля вошла куда-то в грудь, и он сразу зарылся в куст лицом. Пока я снова прильнул к прицелу, прошла, казалось, уйма времени. Но я успел вовремя. И сразу нашел нужного бандита. Этот тип оборачивался через плечо, стараясь понять, что случилось с его товарищем. Я не позволил ему удовлетворить естественное любопытство.

Четвертый удачный выстрел заставил меня с легким содроганием сердца подумать о том, какое страшное оружие я держу в руках. Конечно, бандиты не ждут, что их будет расстреливать снайпер, и потому не опасаются атаки с дистанции. Но если бы и знали, что могло спасти бы их от тепловизорного прицела? Только пещера… Но до пещеры добежать я им не позволил бы. Четыре выстрела – пять уничтоженных противников. Это очень качественный результат. И заслуга в нем не столько моя, сколько техники. Винтовка себя оправдывает. Но во что превращается в таком случае война и во что она превратится через пару десятков лет, если техника будет развиваться, как сейчас, в геометрической прогрессии…

Против офицера, занявшего передовую позицию, осталось только два бандита. Я слегка подрегулировал «zoom» прицела, чтобы снова оценить ситуацию, и не понял, имеют ли возможность два отставших спецназовца помочь первому. Прицел винтовки не давал точного понятия о величине и густоте кустов. Но вполне могло получиться так, что отставшие не видят всю картину целиком и потому с поддержкой могут опоздать. Я решил не медлить. Поскольку два бандита стояли неподалеку, в трех метрах один от другого, я снова выбрал заднего, надеясь, что он будет падать аккуратно и не привлечет внимания напарника своим падением. Стрелял я в область горла, чтобы звук после попадания пули был более мягким. Выстрел снова оказался удачным. Еще бы ему быть неудачным, когда встроенный компьютер винтовки делает за меня практически все, а я только вовремя даю ему команды джойстиком или кнопками, а потом нажимаю на спусковой крючок. С этой винтовкой даже снайпером быть не обязательно: достаточно уметь обращаться с джойстиком, изучить функциональное предназначение кнопок, и можно стрелять без промаха.

Теперь на троих спецназовцев остался один бандит. Правда, еще пятеро были неподалеку, но этих пятерых я пока в расчет не брал, поскольку они не приближались к офицерам, а только отреза€ли им возможность вернуться к перевалу.

Две новые мины легли почти под основание моей скалы, а третья умудрилась ударить в пик, и при этом на меня посыпались каменные осколки. Приятного тоже мало, потому что каменные осколки от взрыва мины могут быть разными. Так, чего доброго, и сам пик на меня завалят. Но как предупредить минометчиков, что стреляют по своему снайперу? Меня интересовало, есть ли у спецназовцев в лесу связь с минометчиками. Может, да, а может, и нет. Если спецназовцы догадываются о моей поддержке, они должны попытаться как-то сообщить минометчикам. Если не догадываются, надо наглядно показать им, что я здесь и что я поддерживаю их. Значит, не стоит ждать. И я нашел прицелом последнего из пяти бандитов. Он о чем-то разговаривал – то ли вел беседу со своим убитым товарищем, не понимая еще, что за спиной у него никого нет, то ли с офицером спецназа. Последнее было для меня более предпочтительно. Это значило бы, что спецназовец увидит результат выстрела.

На сей раз я прицеливался более тщательно, стараясь сделать такой выстрел, на который невозможно будет не обратить внимания. Точку прицеливания я определил между двух тесно посаженных к увесистому носу глаз бандита. И плавно нажал на спусковой крючок. Выстрел получился зрелищный. И, судя по тому, как отреагировали на выстрел офицеры, они все поняли. И тут снова ударили минометы. Скала подо мной зашаталась уже сильнее. Положение могло стать опасным. Но зря, что ли, я демонстрировал свою работу? Тот офицер, что был впереди, вышел на открытое место и посмотрел в мою сторону. По коренастой сильной фигуре я узнал нашего командира роты капитана Герасимова. Значит, это я его выручал. Герасимов ситуацию прочитал. Он вытащил переговорное устройство и стал с кем-то беседовать. Подошло время следующей серии выстрелов из миномета, но они не стреляли. Значит, капитан Герасимов дал им «отбой». Это уже легче.

Раздавшийся в это время трубный волчий вой, который, как я уже понимал, шел через шахту, где мы с Валеркой висели в клети, и выходил из хребта где-то наверху, уже совсем меня не волновал. Кажется, волки показались мне даже симпатичными тварями. Мне они вреда не причиняли, и я им причинять не собирался, и потому их вой не заставлял меня содрогнуться.

Я между тем видел свою дальнейшую задачу в уничтожении оставшихся в лесу бандитов. И дело даже не в том, что меня сильно волновал боевой рекорд бандитского снайпера Адама, который я сумел пока только повторить – правда, затратив на это на один выстрел меньше. Перед своими командирами, воюющими там, в лесу, я имел значительное преимущество: во-первых, в собственной безопасности, что немаловажно, во-вторых, в способности видеть то, что не видят они, в-третьих, в высокой позиции, дающей возможность обзора. Следовательно, мне и предстояло обеспечить безопасность своих командиров, отстреляв бандитов, и не дать последним дать очередь в сторону офицеров военной разведки. А в густом лесу, где каждая ель со своими нижними лапами представляет собой прекрасное укрытие, под которым можно устроиться чуть ли не с уютом и комфортом, это сделать значительно проще, нежели на мелколесье у склона.

Способность и многофункциональность моей винтовки вызывала во мне, младшем сержанте контрактной службы Российской армии, легкую зубную боль – оттого, что наша прославленная оружейная промышленность делать такую великолепную технику не научилась. Чем тогда она славится, непонятно. Тот же автомат Калашникова, действительно достойный славы, уже давно стал вчерашним днем в сравнении с более современными зарубежными аналогами. Инструкторы рассказывали нам, что в грузинской армии, что стоит на границе с Южной Осетией против российских военных баз, винтовки, подобные «Харрису», имеются в каждом взводе. Точно так же бинокли с тепловизором имеет каждый командир взвода, тогда как у нас, если не считать трофейные бинокли некоторых офицеров, такой есть только у командира бригады, который сам участия в боевых операциях, естественно, не принимает. Обидно было мне этой винтовкой пользоваться, а еще обиднее было сознавать, что дело не только в оружии, а в боеготовности всей армии, с чьей-то глупой подачи переведенной на годичную службу. Я сам служил срочную службу и хорошо знаю, что за год невозможно подготовить солдата, способного воевать. За год можно научить солдата мыть туалеты, да и бордюры на территории военного городка известкой красить. И все это продолжается…

Но такие мысли не заставляли меня отказываться от возможности воевать американской винтовкой. И я начал искать цели. Винтовка и ее прицел, повинуясь моему приказу, начали, как сообщил компьютер, поиск биологических объектов…

* * *

Объектив сделал широкий охват территории, и компьютер не поспешил сузить изображение, дожидаясь моей команды. Значит, в поле зрения прицела попали дополнительные объекты, которые мне тоже предстояло определить. Но я, кажется, понял, что за объекты могут присутствовать в лесу. Если «краповые» блокируют перевал, то спецназ ГРУ непосредственно работает против бандитов. Капитан Герасимов с двумя офицерами пошел не прямо в сторону леса, а в глубину долины, постепенно срезая путь и сдвигаясь вправо. То есть в тыл пятерке бандитов. Смысл в таком маневре мог бы быть только в том случае, если бы со стороны перевала шли другие силы, способные выбить бандитов. Так оно и получилось. Тепловизор показал многочисленную цепь, выходящую двумя флангами в широкий обхват. Значит, Имрану и его команде предоставляется единственная возможность: выйти на командира роты и его спутников. Вот только будет ли это спасением, неизвестно. Имрану не известно. А мне, как и капитану Герасимову, все было уже ясно. Пять бандитов пройти через засаду из трех офицеров спецназа ГРУ не смогут ни при каких условиях. Может быть, даже помощь моя им будет не нужна, и лучше поберечь патроны, которых у меня не так и много. Правда, Лукман взял с собой запасную обойму к моей винтовке. А Адам принес мне винтовку Валерки – впрочем, с одной обоймой. Да в его «Гекате» обойма была полная. Так что лишних выстрелов мне все же лучше не делать.

Нужно было только решить вопрос о своем дальнейшем поведении: идти в сторону перевала на соединение с «краповыми» или же проконтролировать поиск спецназом ГРУ пятерых бандитов и оказать помощь, если потребуется. Без моей помощи обойтись наша рота, пожалуй, сможет. А «краповые» могут и напоить, и накормить. Язык во рту опять начал сохнуть, и желудок слегка подтягивало. Подкрепить силы хотелось бы. Да и Рамазан, наверное, ждать устал…

Я глянул в сторону «краповых». Они свернули минометы и переносили их выше, на самый перевал, где оборудовали новую позицию. И до меня, стало быть, теперь станут ближе. Удержаться было трудно. Голод и жажда толкали меня к спуску со скалы. Но в глубине души я понимал, что толкает меня к этому не жажда, и даже не голод. Просто элементарно хотелось как можно быстрее добраться до своих и наконец-то ощутить себя в безопасности. После плена, пусть и краткосрочного, это вполне естественное желание.

Еще раз осмотрев в прицел диспозицию в лесу, я пришел к выводу, что бандиты прорваться никак не смогут. Командир роты и его сопровождающие заняли правильные позиции, так что обойти их было нельзя.

Таким образом, моя задача на этой точке, кажется, была уже выполнена. Пора было спускаться, звать Рамазана, если он уснул, и двигаться к перевалу. Я передвинул от края свою винтовку, переложил ближе винтовку Валерки и почесал затылок, раздумывая, как мне пристроить за спину «Гекату». В любом случае с тремя винтовками будет идти неудобно. Придется Рамазана все же нагрузить. Я подошел к краю, чтобы окликнуть, и увидел его. Это я первоначально учил Рамазана отдыхать, разложив руки и ноги крестом. Он и сейчас лежал так же, только лицом вниз. Лежал рядом с воронкой от взрыва мины. И даже сверху было видно, как истерзано его тело осколками, как изорвана этими же осколками его одежда и трепещутся на ветру полуразорванные лоскутки камуфлированной куртки. «Краповые» минометчики не смогли попасть в меня, хотя мою скалу видели. Но они попали в Рамазана, которого не видели. Это, наверное, и было то, что называется судьбой, и спорить с этим было бесполезно.

Вздохнув с сожалением, я вспомнил Валерку, тоже погибшего от осколков, перекрестился от этого воспоминания и посмотрел на тропу, которую минувшим днем мы преодолевали вместе с Валеркой, а обратно шли уже с Рамазаном, и оба они погибли. Я посмотрел на тропу. И интуитивно присел…

* * *

Вдали на тропу выходили из расщелины в скалах бандиты. И продвигались вперед быстрым темпом, почти бегом. Я удивился их количеству. Если в Погорелом лесу их было только двенадцать человек, то здесь вышло уже никак не меньше двух десятков, и появлялись все новые и новые. Я понятия не имел, сколько всего бандитов прячется в пещерах, и у Рамазана спросить не догадался. Посчитал, наверное, что допрос Рамазана должен проводить командир роты. Но похоже было, что все бандиты сорвались с места, чтобы уйти из запертого пространства. Их торопливость говорила о том же.

Я оглянулся. «Краповые» только снимались с места, но сильно не торопились. Если бандитам хватит дыхалки, они раньше смогут захватить перевал. Более того, они еще и ближайшие к перевалу высоты хребта оседлают и тогда смогут расстреливать «краповых» с близкой дистанции. Бандиты будут сидеть на естественных крепостных стенах, с которых видно и сам перевал, и все, что под ним лежит, и тогда «краповым» поневоле придется отступить в Погорелый лес к спецназу ГРУ, который тоже окажется запертым внизу.

Долго думать у меня просто времени не было. Оставив все три винтовки на своем пятачке, я торопливо спустился на тропу и склонился над телом Рамазана. После стольких одновременно полученных осколочных ранений, конечно, не живут. Мина разорвалась у Рамазана за спиной, уронив его лицом в каменистую землю, и я даже в лицо старался не смотреть, когда переворачивал его на спину, чтобы забрать автомат и запасные рожки к нему. Три полных рожка. Стрелять можно до тех пор, пока автомат не заклинит.

Мои снайперские винтовки – оружие хорошее во всех планах, кроме одного: они лишены скорострельности и при низкой плотности огня не сумеют остановить бегущую толпу. А толпу эту необходимо или остановить, или хотя бы задержать на какое-то время, чтобы дать возможность «краповым» занять перевал и ближайшие подступы к нему. Хотелось надеяться, что они поймут, насколько сильна и убийственна для них позиция на скалах, разделяющих сам перевал и хребет, и займут эти скалы. Все зависит от опытности их командира. Но если я сейчас отступлю к «краповым», тогда уже бандитов ничто не задержит. Я сумею прорваться к своим, но сами «краповые» едва ли успеют занять выгодную позицию. А отсюда, со своей скалы, я смогу задерживать продвижение бандитов. А вот если они будут пытаться прорваться мимо меня, то смогу ли я удержать свою точку – это еще вопрос. И совсем уж не ясным был другой вопрос: подойдут ли ко мне на помощь «краповые»? Для этого им следовало знать проходы через скалы. А они их не знают. Я же не имею связи ни с ними, ни со своей ротой и потому не могу дать сигнал об опасности.

Да у меня, по сути дела, оставался только один вариант: издали расстреливать бандитов и не подпускать их на ближнюю дистанцию. Но тропа скоро должна сделать поворот, и бандиты окажутся в мертвой зоне, недоступной для моего оружия. Ближний пик будет закрывать обзор, и бандиты подойдут совсем близко. Значит, уже пора начинать стрелять. И чтобы подать хоть какой-то сигнал, необходимо снять со всех трех винтовок глушители. Без глушителя крупнокалиберная винтовка лупит, как пушка. Ее услышат все, а раз услышат, то постараются отреагировать. Пусть даже не ко мне прорваться, а хотя бы скалы над перевалом занять…

Снять глушители – дело нехитрое, хотя резьба на них мелкая и вертеть приходится долго. Тем не менее с задачей я справился. Все три глушителя сложил в стороне и все три винтовки выставил рядом, чтобы стрелять из них поочередно. И сразу же приступил к делу. При этом, памятуя о том, что запас патронов у меня ограничен, и помня свой удачный выстрел по бандитам, я старался подбирать цель так, чтобы пуля, пробив первого противника, угодила и во второго. Пуле моей винтовки бронежилет не страшен, но все же не позволит ей пролететь навылет. Поэтому я дал приказ прицелу показать наибольшее укрупнение и выбрал горло высокого бандита, идущего одним из первых. Он как раз удобно стоял и закрывал следующий ряд.

Отвыкнув стрелять без глушителя, я на какую-то секунду даже оглох от звука выстрела. Звучал он совсем не так, как выстрел из автомата, и даже гораздо громче, чем выстрел из охотничьего ружья. Но я сразу, не переводя дыхание, положил винтовку перед собой, а сам сместился к следующей. Здесь прицел был настроен, и я успел увидеть переполох, вызванный моим выстрелом в рядах бандитов. Я даже не сразу понял, что произошло, потому что не меньше десяти человек лежали и не шевелились. Но всех десятерых я, естественно, не мог уложить одним выстрелом, хотя впечатление складывалось именно такое. Сразу вспомнился рассказ отца, как он, будучи ребенком, пошел на охоту с дедовским ружьем. И нарвался на стаю куропаток, облепивших дерево. Отец выстрелил в одну, а с дерева свалились все. Но пока он радовался своему успеху, все до одной куропатки успели подняться и улететь. Просто он промахнулся, а куропатки упали в обморок от выстрела. Мне подумалось, что нечто похожее произошло и на тропе. Но я быстро разобрался. Трое бандитов лежали лицом к небу, хотя я рассчитывал на двоих. Прицел помог рассмотреть, что у двоих было пробито горло, а третьему, более низкорослому, пуля попала в рот. Безболезненно проглотить пулю калибра 12,7 бандиту не удалось. Умер, должно быть, от несварения желудка, тогда как первые двое – от удушья. Удивляться убойной силе пули не стоило, если она броню бронетранспортера и боевой машины пехоты прошивает с восьмисот метров. Американцы испытывали эти винтовки на своих хваленых монстрах «Брэдли»[14], и два самых защищенных броней места – механика-водителя и командира экипажа – оказались полностью пробиваемы. Нашу технику можно пробить только сбоку, где броня потоньше.

Грохот выстрела, далеко пробежавший по ущелью, и смерть сразу троих бандитов заставили остальных залечь, чтобы спрятаться от следующего выстрела. Но это спасло бы их в том случае, если бы я находился на одном уровне с ними или ниже. Моя же позиция была более высокой, чего они, кажется, еще не поняли. И передовой бандит, что нес на плече гранатомет «Муха», как лежал, уткнувшись носом в тропу, так и остался лежать. Пуля пробила ему затылок и, как я мог предположить, через голову вошла глубоко в тело. Пока бандиты не отреагировали на второй выстрел, я опробовал и «Гекату». У этой винтовки отдача оказалась не такой сильной, хотя «газовая атака» винтовки после выстрела была более значительной. Я же быстро перебрался к первой винтовке, уже выплывшей из газового облака, и поднял ствол.

Однако, пока я перебирался от винтовки к винтовке, бандиты уже что-то сообразили и начали перегруппировываться, отыскивая камни, за которыми можно было спрятаться. Таких камней было немного и на всех не хватало, а подъем на хребет был слишком крутым, чтобы забраться по нему и найти убежище на высоте. Если бы они определили место, с которого по ним стреляли, то могли бы и вперед по тропе ринуться. Естественно, при этом были бы и потери, но большинство успело бы добежать до мертвой зоны, а там укрыться, перегруппироваться и осмыслить свое положение. Это осмысление привело бы бандитов к очевидному выводу, что им следовало бы идти на меня в атаку.

После следующего выстрела у меня промелькнула мысль, что я попал в какой-то склад боеприпасов – так вздрогнула и зашаталась скала подо мной. Она и от прямого попадания мины так не шаталась. И только после того, как я взял в руки следующую винтовку и посмотрел в прицел, я понял, что произошло. Бандиты все как один смотрели себе за спину, где поднималось большое пылевое облако. Значит, они взорвали свои пещеры. Может быть, не все, может быть, взорвали только выходы, чтобы отсечь возможность преследования. Но этим действием они и себе только одну дорогу оставили: через простреливаемую мною тропу.

Я повернулся вместе с винтовкой и посмотрел на «краповых» через прицел. Они не торопились и даже остановились, преодолев только четвертую часть подъема. Впрочем, остановились они для того, чтобы посмотреть на последствия рукотворного землетрясения. От этого любой человек остановится. А вот слышали ли «краповые» звуки моей стрельбы, поняли ли, что здесь идет бой, – этот вопрос оставался открытым…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ. Куда спешить, если спешить необходимо?

Так неожиданно и так вовремя подоспевшую помощь, а главное, так эффективно и даже эффектно осуществленную, капитан Герасимов воспринял как должное, хотя, конечно, оценил последний выстрел в голову, произведенный предельно точно с такой дальней дистанции. У него возникла мысль идентифицировать выстрелы, произведенные ночью по «краповым», с дневными выстрелами по бандитам.

Стреляли из винтовок одного и того же, крупного, калибра и из одной и той же точки, откуда чуть позже был сброшен человек, и цель стрельбы поменялась. Все это легко связывалось с пропажей двух снайперов роты, вооруженных как раз крупнокалиберными снайперскими винтовками. Снайперы могли попасть в плен, их могли принудить стрелять по своим, а потом, улучив момент, они освободились и стали стрелять по противнику. Все сходилось. И хотя думать об этом было неприятно, но не думать – не получалось. Стрельба по своим, пусть и по принуждению, пусть и под угрозой смерти, в любом случае не может расцениваться иначе, чем предательство. Хотя торопиться с выводами капитан Герасимов не хотел, и прежде всего следовало бы узнать, кто конкретно стрелял в «краповых» и где находилось снайперы роты в этот момент.

Эти размышления между тем не мешали командиру роты внимательно следить за ситуацией и знаками показывать направление старшему лейтенанту Шамсутдинову и лейтенанту Корепанову, пожелавшим подойти к пятерке оставшихся бандитов чуть ли не вплотную. Но обнаружить себя преждевременно вовсе не входило в планы Герасимова. Он ждал скорого подхода роты и надеялся, что она заставит бандитов поспешно отступить и показать путь к пещере.

Конечно, можно было бы пройти по кровавому волчьему следу, однако капитан здраво рассудил, что у волков может быть своя собственная пещера, а значит, придется потратить еще уйму времени на поиски бандитской пещеры, вход в которую обязательно должен быть замаскирован и найти его будет непросто. Капитан включил свою «переговорку» и вызвал старшего лейтенанта Патрикеева.

– Слушаю, товарищ капитан…

– Паша, вы уже, как я понимаю, должны быть на подходе?

– Мы в лесу. Прошли ту линию, на которую выдвигались первоначально.

– Значит, уже рядом. Тогда дай приказ по роте. Бандитов осталось пять человек. На поражение не стрелять. Только над их головами или в землю. Преследовать бандитов будем только мы трое. Остальных останавливай. Ждите нашего возвращения или моего сигнала.

– Есть, не стрелять на поражение, – сказал Патрикеев. – У вас все нормально?

– Нормально. Работаем. Конец связи.

Герасимов показал рукой Шамсутдинову и Корепанову, что нужно идти в глубину леса, и сам двинулся за ними.

– Приказ слышали?

– На поражение не стрелять. – повторил Шамсутдинов.

– Ну, может быть, парочку снять можно, – смилостивился капитан. – Каждому из вас по одному. Посмотрите, кто там командует. Его и нужно снимать. Без командира они быстрее отступят – и прямиком в пещеру…

Военные разведчики залегли под елями, хорошо укрывающими их от постороннего взгляда. Оставалось только ждать. Но ожидание в самом начале вызвало беспокойство. Откуда-то со стороны хребта прозвучал звук громкого выстрела.

– Что это стреляет? – спросил Герасимов то ли своих офицеров, то ли себя. – Непонятный звук. Что за оружие?

– Может, «РПГ-7»? – предположил Корепанов.

– У гранатомета вслед за выстрелом следует взрыв, – не согласился Шамсутдинов. – Здесь взрыва не было. Это что-то другое. Я бы предположил легкую пушку или крупнокалиберный пулемет, который одиночными стреляет. А откуда стреляли?

Не успел Герасимов ответить на этот вопрос, как выстрел повторился снова.

– Сдается мне, с хребта. Кажется, с места снайпера…

– В него стреляют? – спросил Шамсутдинов.

– Скорее, он стреляет, – осенило Корепанова. – Он глушитель со своей винтовки снял!

– А зачем? – не понял такого предположения Герасимов. – Оглохнуть желает?

– Сигнал подает, – высказал лейтенант свою гипотезу. – Нужно спросить у «краповых»: если стреляют не по ним, значит, по другому противнику. А что это может значить? Это означает, что противник большими силами выдвигается по другую сторону хребта, понимая, что пещеру ему не удержать. Свяжитесь, товарищ капитан, спросите…

– Если так, зачем нам в пещеру идти? – вслух размышлял капитан, вытаскивая переговорное устройство для связи с «краповыми».

– Чтобы ударить бандитам в тыл, – предложил Шамсутдинов.

– Но бандиты наверняка пещеру заминировали и обрушат ее на наши головы, – не согласился Корепанов.

– Старлей, – сказал Герасимов в «переговорку». – Это не в тебя из пушки стреляют?

– Не в меня, товарищ капитан. И не из пушки. Наш снайпер говорит, «дальнобойка» лупит без глушителя. И похоже, несколько снайперов. Хотя возможен и такой вариант, что один снайпер из нескольких винтовок. Переходит от одной к другой и стреляет поочередно. Для одной «дальнобойки» стрельба слишком частая. Скорее всего, два снайпера или даже три. Я по звуку различить не могу, но мой специалист говорит, что стреляют из винтовок разных систем. И сняли глушители. Мы предполагаем, что бандиты вышли на ту сторону хребта и пытаются прорваться через перевал. Снайперы специально сняли глушители, чтобы привлечь к своей стрельбе наше внимание. Но мы все равно раньше успеем позицию оборудовать.

– Одной позиции мало. – Герасимов сразу вспомнил конфигурацию высот вокруг перевала и сделал правильный вывод. – Там по обе стороны господствующие скалы. Если бандиты их займут, тебе на перевале плохо придется. Окажешься в клещах под перекрестным огнем.

– А как они на мой левый фланг выйдут? – Вопрос показывал малую опытность старшего лейтенанта Толстощекина в боевых операциях.

– Могу предположить, что в скалах под перевалом есть проходы. И бандиты их, скорее всего, знают. Если они захватили моих снайперов до перевала, а захватить их они могли только таким образом, иначе снайперы пришли бы ко мне, то их проводили не через перевал, а ниже по склону, в проходы среди скал. Поэтому занимай позицию на самом перевале и по обе стороны от него. Причем нападения ты должен ждать именно с флангов.

– Если, конечно, снайперы их пропустят…

– Мне трудно представить, как два снайпера смогут удержать по меньшей мере три десятка бандитов, если те вздумают прорваться. Это сложно. Разве что дистанция для автоматной стрельбы великовата, тропа узкая, а снайперы начали обстрел загодя, чтобы подпустить к себе как можно меньше бандитов. Но это идеальные условия.

– Хотелось бы рассчитывать на идеальные условия, – признался старший лейтенант.

– Таковые встречаются слишком редко. Лучше всегда рассчитывать на лишние сложности. Но с самого перевала в соседнее ущелье выйти тоже сложно… Я там не был и плохо знаю обстановку. Тебе не видно?

– Я еще до перевала не добрался. Мы только на подходе, и я замыкаю строй.

– Как доберешься, посмотри – будет ли возможность выдвинуться в помощь снайперам.

– Вы поднимаетесь?

– Я думаю, что мне лучше было бы отследить пятерых оставшихся бандитов и дойти по их следу до входа в пещеры. Пройти через хребет и ударить бандитам в тыл. Тогда мы будем планомерно уничтожать их с двух сторон. Кстати, легки на помине! Бандитов я уже вижу. По крайней мере, одного… Нет, двоих, и… Уже троих. Конец связи…

– Конец связи… – отозвался Толстощекин.

* * *

Герасимов торопливо убрал «переговорку» и перебросил автомат в левую руку. И точно так же, как это уже сделали его товарищи, залег под ель, чтобы дерево не мешало ему все видеть, но в то же время скрывало его самого от посторонних взглядов.

Бандиты не шли, а бежали. Конечно, не сломя голову, не в испуге, а даже с чувством собственного достоинства, но оглядывались и за спину, и влево от себя, где, по их мнению, должны были находиться три спецназовца. Они не слышали выстрелов с той стороны, где, помимо спецназовцев, находилось еще и семеро их товарищей, и не понимали, что там произошло.

Последним шел крепкий с виду мужчина средних лет, и именно он отдавал на ходу распоряжения. И его, похоже, задерживало ожидание семи своих бойцов. По крайней мере, расстояние между первыми четырьмя и последним постоянно увеличивалось.

Капитан посмотрел на лейтенанта Корепанова. Тот этого взгляда ждал, согласно кивнул и поднял автомат. Но как раз в момент, когда должен был прозвучать выстрел, с тяжелым гулом под спецназовцами вздрогнула земля. Это походило на землетрясение, хотя оно обычно бывает не в виде одиночного толчка, а сериями. Забыв о всякой осторожности, разведчики вскочили на ноги, вглядываясь в хребет. Точно так же отреагировали на толчок и бандиты. Но они, кажется, что-то поняли и потому среагировали раньше. А их командир успел увидеть «летучих мышей», дал неприцельную очередь над их головами и в два прыжка приблизился к кустам, в которых хотел спрятаться. Но лейтенант Корепанов не зря слыл лучшим в бригаде стрелком с пояса. Не поднимая автомат, он дал короткую очередь, и пули отправили бандита туда, куда он стремился. Но если сам он рассчитывал пробежать дальше и стать невидимым для обстрела, то с чужой помощью он просто упал головой вперед, поджав под себя руки с оружием, и замер без движений.

– Три дыры в спине, – констатировал Шамсутдинов.

Остальные бандиты, хотя всегда хвастаются, что не бросают своих в беде, своего командира все же бросили и побежали уже совсем не так, как бежали раньше. Но разведчики преследовать их не стали. Когда человек бежит так испуганно, он не думает о том, чтобы следов на оставлять. И бандиты их оставляли.

– Идем за ними, – скомандовал Герасимов. – Спокойно идем. Пусть рота нас догоняет.

– Что взорвалось? – спросил Корепанов.

– А разве это не ты взрыв устроил? – спросил в ответ командир.

Лейтенант плечами в недоумении пожал.

– И не я, и не Шамсутдинов. Тогда почему ты у нас спрашиваешь? Я думаю, что банда вышла на ту сторону хребта и взорвала проходы, чтобы мы не смогли пойти следом. Ты сам предполагал, помнится, такой вариант. Или какие-то особые помещения взорвала, чтобы следы своей деятельности замести.

– Какой деятельности? – не понял Шамсутдинов.

– А чем они здесь занимались?

– А чем все бандиты занимаются?

– Все бандиты время от времени отправляются в бандитские рейды. А эти в полном составе никуда не выходили. Разве что малыми группами. Но для чего тогда им такой большой отряд? Я так думаю, что здесь какая-то школа была. Кого-то они готовили, потом отправляли во внутренние районы. Может быть, в другие банды. Это нам еще предстоит узнать.

– Но, если проходы взорвали, – Корепанов опять не соглашался с командиром, – зачем нам нужно идти в пещеры? В тыл банде мы выйти не сможем; не лучше ли пойти на соединение с «краповыми» и общими силами ударить в лоб?

– А если наше предположение неверно? А вдруг проходы целы? Мы уйдем на перевал, а они оттуда вернутся и ударят нам в спину. Нет, нужно идти и проверять.

– К тому же пещеры, – со знанием дела сказал Шамсутдинов, – это не гроты, пещеры всегда множество ходов имеют. Искать нужно…

– Значит, будем искать, – согласился Корепанов.

И командир включил ротное переговорное устройство, чтобы поторопить своих. Всей ротой найти проход в пещеры гораздо легче, чем группе из трех офицеров, пусть даже они идут прямо по следу. Но след скоро потеряется на камнях, и тогда нужно будет уже искать поблизости нору или яму, в которую нырнули беглецы.

Начать разговор помешал новый волчий вой. Теперь выла целая стая, выла так слаженно и слитно, что невозможно было определить, сколько голосов слилось в единый звук. И хотя уже было всем известно, что это обычные волки и что они на людей не нападают, все же их вой был неприятен…

* * *

Командира группы боевиков проверили. Он был мертв. В кармане нашли документы на имя капитана милиции Имрана Султанова. Правда, удостоверение было просрочено, но при современном уровне компьютерной графики сделать поддельную печать может даже школьник младших классов. При необходимости удостоверение наверняка продлили бы, и этот капитан мог выплыть где-то со своими документами и пройти туда, куда других не пускают. А для чего? Вариантов ответа было множество. Следственным органам предстояло выяснить, был ли капитан Султанов уже замешан в каких-то бандитских делах на территории республики или даже за ее пределами. По крайней мере, наличие удостоверения, носимого в кармане, говорило, что капитан был не простым лицом и им следовало бы заняться более плотно, может быть, поискать милицейскую форму. Но решение всех возникших вопросов – это уже не дело военной разведки. А долго задерживаться рядом с трупом не стоило.

Итак, впереди осталось по крайней мере еще четверо бандитов, убежавших с поля боя. И теперь следовало посмотреть, куда они убежали.

Вскоре появилась из леса рота. Солдаты шли повзводно, развернутым веером, прочесывая окрестности. Дожидаться, когда строй растопчет оставленные беглецами следы, капитан Герасимов не стал. Он дал знак старшему лейтенанту Патрикееву продолжать движение в том же порядке, а сам с Шамсутдиновым и Корепановым вышел на след.

Земля в лесу была более мягкой, чем по склонам или в окрестностях перевала. И на этой земле следы бегущих в панике людей просматривались отчетливо даже в более сухих местах. Поэтому задержки не возникло, и направление сразу было выбрано верное. Герасимов шел вперед, не теряя следа из вида, и так быстро, что даже солдатской цепи пришлось перейти на более быстрый способ передвижения.

Убежавших бандитов встретить так и не удалось. Постепенно кончился лес, закончился и пологий подъем на склон хребта, а дальше были только скалы. Куда-то туда беглецы и удалились.

– Я так думаю, – сказал лейтенант Корепанов, – если бы взрывом завалило проходы, бандиты попались бы нам навстречу. Мы не бежали, как они. И время проверить проходы у них было.

– Не попались, значит, не попались, – возразил старший лейтенант Шамсутдинов. – Значит, не хотят попадаться. А что проходы целые – это еще не факт. Бандиты могли просто среди скал спрятаться. Бой принимать им смысла нет, а сдаваться страшно. Найдутся.

– Найдутся, – согласился капитан Герасимов. – Но чуть позже. А сейчас нашлись бы следы, а то на камнях…

Андрей не договорил фразу, но все было ясно и без слов. Здесь склон не был покрыт растительностью. Только отдельные хилые кусты кое-где украшали его бурую поверхность. А если нет растительности, значит, почва для нее неподходящая. И для оставления следов тоже. Но все военные разведчики хорошо понимали, что убегающие в панике люди не будут петлять, запутывая свой маршрут. Они бегут по прямой туда, где надеются найти спасение. И это направление было уже определено и проверено. Оставалось только найти щель, в которую бандиты нырнули. Чтобы все проверить, следовало развернуть роту. И она уже догоняла трех офицеров.

– Товарищ капитан, – позвал Корепанов. – Там кровь…

Зрение у лейтенанта было отменным, если он с такого расстояния обнаружил на камнях капли крови.

– Проверь…

– Это волк бежал, – подсказал Шамсутдинов. – Тот, раненный в хвост…

– Кстати, если волки внутри воют, можно с большим основанием надеяться, что проходы не завалены. Если пещеры большие, если они в действительности соединяют два склона, то у бандитов взрывчатки не хватит, чтобы все завалить, – сделал вывод капитан. – Ищем.2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, считает себя самостоятельной боевой единицей

Замешательство в рядах бандитов было мне только на руку. Я предположил, что одним из первых выстрелов удачно угомонил их командира, и теперь отдать приказ и просто принять авторитетное решение о дальнейших действиях в передовой группе было попросту некому. Конечно, у них были и другие командиры. Но банда вытянулась по тропе на значительное расстояние, и ближайший из них, видимо, оказался слишком далеко от места, где следовало поднимать своих бойцов в прорыв. А команда издали всегда бывает малоэффективной.

Не считая, я прикинул количество своих противников. Из расщелин в скалах вышло по меньшей мере три десятка бандитов. Три десятка, да еще на такой протяженной дистанции… На этих мне патронов хватит. Есть и автомат с тремя магазинами, и две гранаты – отбиться будет можно, даже если бандиты прорвутся к месту, где возможен подъем на верхний уровень и дальнейшее сближение со мной. Но для этого следовало все же кому-то решиться и отдать команду. Пока никто не решался. Да и мою позицию, скорее всего, они не знали. Ведь даже посыльный, который искал Лукмана, не знал, где он находится, и искал его. В конце концов кто-то меня обнаружит. Однако лучше было бы, если это случится не сразу.

На руку мне играла и способность гор многократно искажать все звуки. Здесь практически невозможно издали определить, откуда раздается выстрел. Если только приблизиться. А пока они лежат, я должен воспользоваться ситуацией и стрелять.

И я стрелял. Методично, в большинстве случаев точно, раз за разом. И убеждался, что задним и средним не было видно, что происходит с передними. Увидели только, что передние залегли, и сами сделали то же самое. Не видели, что передние встать уже никогда не смогут.

Неприятности начались, когда я уже полностью вошел в боевой ритм и стрелял как в тире на тренировке, неторопливо и уверенно, и каждый раз попадал. Кажется, я уничтожил уже больше десятка бандитов – около половины тех, что вышли на тропу. Но, откладывая в очередной раз свою винтовку, я взялся было рукой за ствол и сразу отдернул руку. Ствол был раскаленным. Я как-то упустил из вида, что снайперская винтовка не предназначена для долговременной активной стрельбы и имеет склонность к перегреву. Это чревато и заклиниванием затвора, и даже вздутием или изгибом самого ствола, что часто случается с ручными пулеметами, не имеющими радиатора охлаждения. На всякий случай я проверил винтовку Валерки и «Гекату» Адама. У «француженки» ствол был, наверное, из лучшего металла, чем у американских «Харрис», и еще терпел. У «Гекаты» так и не работал баллистический калькулятор, и вообще меню в прицеле было на французском языке, который я разобрать не мог, поэтому стрелять приходилось, что называется, в ручном режиме. Но и так хорошая оптика позволяла стрелять качественно. Из семи зарядов магазина впустую ушел только один выстрел. «Геката» и «Харрис» имеют патроны одного размера «12,7х99», и во французской винтовке можно было бы использовать патроны от моей. Но разъемы магазинов у винтовок были разными, и, чтобы использовать патроны, следовало переложить их из одного магазина в другой, а на это нужно время. И потому я просто давал своей винтовке дольше отдохнуть и остыть, лежа на скале и ощущая ее леденящую прохладу. Лукман по глупости не взял с собой никакой подстилки. Не рассчитывал, видимо, что я на его место заявлюсь и без подстилки буду чувствовать себя лежащим в погребе со льдом. Непредусмотрительным человеком он оказался, к сожалению.

Время от времени я оглядывался и рассматривал «краповых» через прицел винтовки, хотя это категорически запрещено по правилам техники безопасности. Винтовку, естественно, на предохранитель я ставил. «Краповые», кажется, мою стрельбу восприняли правильно, просчитали ситуацию и все сделали грамотно, входя на перевал тремя колоннами. Первая оседлала собственно седловину и сразу стала возводить простейшие укрепления из подручного материала – валунов, которые можно было перекатить, и мелких камней вперемешку с землей, занимающих место между валунами, а две группы, меньшие по составу, одновременно начали взбираться на скалы, чтобы не упустить из внимания господствующие высоты. С их стороны штурмовать эти скалы было сложно; тем не менее «краповые» пользовались запасом времени, который я им предоставил, и неуклонно взбирались по круче. В условиях боя сделать это было бы невозможно. И если бы бандиты прошли мимо меня и заняли высотки со стороны одного хребта, а потом, сделав круг через расщелины в нижних скалах, и со стороны другого, «краповым» на перевале пришлось бы трудно. Их бы просто методично расстреливали с двух сторон. Бой шел бы на уничтожение. «Краповым» в этой ситуации осталось бы только одно: отойти с перевала в сторону леса и остаться запертыми в долине. И роте спецназа ГРУ тоже. И получалось, что я своими действиями спас «краповых» от уничтожения или по крайней мере значительных потерь, да и своей роте предоставил возможность передвигаться в нужном направлении.

Сделав еще четыре выстрела, причем три из них точных, а четвертым распоров рюкзак на спине одного из бандитов сверху донизу, я принялся рассматривать долину. И еле успел найти последних бойцов роты, уходящих в расщелины скал на склоне. Похоже было, что они ищут проход в пещеры. Неужели до них не донесся грохот взрыва? Неужели они не поняли, что прохода насквозь через хребет больше не существует? Или у капитана Герасимова какие-то свои соображения относительно выбранной цели? Этого я не понимал. Впрочем, солдату и не полагается понимать приказы командиров и обсуждать их действия. Если бы командиры советовались с солдатами, то армия превратилась бы в митинг демократической молодежи, где все чего-то хотят и все что-то обещают, хотя понятия не имеют, как добиться результата. А на войне результат означает не просто удачу или неудачу – он означает жизнь или смерть, и не только твою. Если бандиты, к примеру, сегодня нас победят, то они пойдут дальше и многих еще жизни лишат. Поэтому в армии решающее мнение всегда одно, и не дело солдата этим мнением интересоваться. Тем более и времени на это не отпущено. По крайней мере мне.

Я и без прицела увидел шевеление бандитов. Несколько раз мне доводилось наблюдать муравьиные миграции строго по одной и той же тропе, друг за другом, когда каждый последующий зачем-то обязательно повторяет поворот и зигзаг предыдущего. И сейчас бандиты мне напоминали именно этих насекомых. Но стоило взглянуть через прицел, как мне стало уже не до смеха. Около самых скал из расщелины вышло сначала только несколько человек. Они, видимо, считали, что остаются вне зоны досягаемости моих выстрелов, поскольку были метров на триста с лишним дальше передового, почти полностью уничтоженного отряда, и даже не прятались. Все они сгрудились вокруг человека небольшого роста, что-то говорящего и показывающего на тропу в мою сторону. А потом из той же расщелины один за другим поочередно стали выходить новые бандиты, и я убедился, что их чуть не вдвое больше, чем казалось вначале. Теперь уже у меня точно не должно было хватить патронов на всех, если они двинутся в мою сторону. Но беда была даже не в этом. В маленьком человечке с решительными и властными жестами я без труда узнал имама Султана Магомедова. И нетрудно было предположить, что он взял командование на себя. Имама в банде уважают, его послушают и пойдут туда, куда он укажет. Значит, начинается самое горячее для меня время.

Но имам напрасно решил, что он вне зоны досягаемости пули. Я наставил свою «отдохнувшую» винтовку на группу с Магомедовым во главе, навел резкость, включил дальномер, и в фокальной плоскости прицела появилось число – «2020». Это значило, что до бандитов было ровно два километра и двадцать метров. Согласно паспортным данным, максимальная дальность эффективного выстрела из «Харриса» составляет ровно две тысячи метров. Но это же эффективная стрельба. И это вовсе не значит, что еще двадцать метров пуля не пролетит…

Прицеливался я долго и тщательно, старательно контролируя свое дыхание, чтобы в последний момент не дрогнула рука. Очень хотелось попасть в голову имаму, чтобы с ним случилось то, что он желал сделать с «краповыми» и с «летучими мышами», то, что он заставлял делать Адама с Лукманом. Беда была в том, что приборы винтовки производили расчет только на двухкилометровую дистанцию и показывали мне только эти данные. И потому я точно не знал, как поведет себя пуля чуть дальше предельно допустимого расстояния. Я вообще не слышал о том, чтобы кто-то в нашей стране стрелял с такого расстояния и попадал в цель. И тем не менее я хотел не просто рискнуть, я хотел попасть. Мне необходимо было попасть, чтобы и себя обезопасить, и «краповым» помочь. Они еще продолжали карабкаться на скалы, и бандиты могли их опередить только в том случае, если бы побежали бегом. Но я остановлю их, если доберусь до имама.

Они стояли и совещались. Магомедов что-то объяснял, показывая рукой. Подзывал к себе одного бандита, потом другого. Пули над ними не летали, и вся группа чувствовала себя спокойно. А из расщелин появлялись все новые и новые бандиты, и я уже был полностью уверен, что не смогу удержать такую толпу даже в случае, если мои винтовки не перегреются. И выход у меня был только один – уничтожить имама Магомедова.

Помнится, капитан Герасимов любил повторять солдатам, что каждый солдат спецназа ГРУ, даже оставшись в одиночестве, является самостоятельной боевой единицей, точно так же, как являются боевыми единицами взвод, рота, батальон, бригада. Да, я чувствовал себя боевой единицей и хотел показать это и бандитам, и своим товарищам, которых мог выручить одним-единственным выстрелом.

Даже в мощный оптический прицел рассмотреть выражение лица имама Магомедова было невозможно – слишком далеко. Но голову я все же «посадил на кол»[15]. Задержал дыхание и плавно, без рывков нажал на спусковой крючок. Винтовка ударила меня в плечо особенно сильно. И дыхание перехватило от удара волны пороховых газов. Слишком долго я не дышал и не вовремя раскрыл рот, чтобы продышаться. От волнения и чувства ответственности совсем забыл про газовую атаку. Но я все же положил свою винтовку и торопливо схватил вторую, чтобы увидеть результат своего выстрела.

Толпа сначала просто расступилась. И в образовавшемся наклонном круге лежал, раскинув крестом руки и ноги, имам Султан Магомедов, сразу потерявший при и без того небольшом росте еще целую голову. Бандиты оцепенели и не двигались. Я воспользовался моментом и выстрелил еще раз, уже не так тщательно прицеливаясь, но прямо в толпу, надеясь, что пуля поразит несколько человек. Потом торопливо взял третью винтовку и опять выстрелил быстро, только в этот раз бандиты уже бежали к расщелине, чтобы спрятаться там: было непонятно, сколько я убил вторым выстрелом, потому что на земле лежало слишком много людей. Те, что были физически сильнее, сбивали других, кто послабее, чтобы раньше добраться до спасительной расщелины. В банде была паника…

* * *

Я торжествовал, я чувствовал себя настоящей и сильной боевой единицей, способной сдержать натиск такой значительной по численности банды. Конечно, мне помогли узость тропы и крутизна склона, но это не умаляло моих заслуг. Так что лавровый венок победителя я заслужил и даже позволил себе проявить благодушие и не расстреливать тех из первой партии бандитов, что еще лежали на тропе впереди. Они словно почувствовали мое настроение. Сначала один приподнялся на руках, как я видел невооруженным взглядом, осмотрелся, неуверенно встал, потом сделал два несмелых шага и вдруг резко сорвался и побежал, переступая через тех, кто был уже убит, и перепрыгивая через тех, кого пуля обошла стороной. За ним последовали и остальные. Чтобы добавить им скорость, я один раз все же выстрелил и свалил сразу двоих. Бандиты бронежилетов не носили, и пуля, легко прошив первого, не даровала спасения и второму. Остальные после громкого звука выстрела сразу же показали, что бегать умеют. Я больше не стрелял. Как можно стрелять, когда радуешься победе. Полной, уверенной победе. Мне хотелось подпрыгнуть и радостно выкинуть руки вверх, как на олимпийском стадионе. Не каждый же день удается наблюдать рекорды. И я еще раз почувствовал свою причастность к этим рекордам…

В своем благодушии и стремлении сохранить патроны я стрелять уже не хотел. Я позволил бандитам добежать до расщелины, уже освободившейся для прохода, и слегка потолкаться в желании пробраться в укрытие. Я снял со всех винтовок магазины и открыл затворные планки, чтобы остудить винтовки. Если моя слегка остыла, то винтовка Валерки, перешедшая ко мне по наследству, работала без отдыха и уже была, кажется, готова показать характер. Но бандиты дали возможность остыть и этому оружию, хоть прямо поблагодари их за это.

Без магазина с патронами винтовка показалась мне совсем легонькой. Я поднял ее и в прицел рассмотрел позиции «краповых». На самой седловине перевала они подготовились качественно и могли, как мне показалось, отбить любую атаку боевиков. Без артиллерийской подготовки штурмовать такую позицию сложно. На дальних скалах от перевала «краповые» уже успели оседлать господствующие скалы и начали возводить из камней бруствер. На ближних скалах подъем, видимо, был более сложным, и «краповые» все еще карабкались на верхнюю площадку. Там я никого не увидел. Если бы бандиты заняли ее раньше, выбить их оттуда со стороны перевала было бы просто невозможно, и всех, кто пытался бы взобраться на скалы, расстреляли бы на первых метрах подъема.

Мне, по большому счету, было безразлично, оценят ли «краповые» мою помощь. Оценят – хорошо, не оценят – и то ладно, что я сделал это. Мне важно было самому знать, что я банду не пропустил, что стал состоявшейся боевой единицей, сумел не по приказу, а по собственной воле сохранить много солдатских жизней и, по сути дела, не допустил губительного сбоя в ходе операции.

Оставалось сделать совсем немного: дождаться, когда «краповые» поднимутся на ближайшую к перевалу высокую скалу – и после этого можно будет собрать винтовки и отправиться к ним. Туда же, скорее всего, должна будет подойти и моя рота. Им нужно только убедиться, что имам взорвал проходы на другую сторону перевала, и сразу после этого можно будет смело отправляться на соединение со спецназом внутренних войск.

Я перевел прицел на Погорелый лес, пытаясь отыскать свою роту. Но даже тепловизор мало сумел помочь мне. В лесу были биологические объекты, излучающие тепло, но свечение было неподвижным и слабым. И я легко догадался, что это только трупы погибших бандитов. Пока они полностью не остынут, будут светиться. Кто-то говорил мне, что слабое свечение будет продолжаться вплоть до девяти дней. Но в данной ситуации меня этот вопрос интересовал мало. Мне хотелось знать, где застряла моя рота вместе с капитаном Герасимовым. В лесу ее определенно не было. Миновать лес и выйти в «мертвую зону», где мне ее не было видно, рота еще не могла. Расстояние от пещер до «мертвой зоны» слишком велико, чтобы преодолеть его так быстро. В последний раз я видел свою роту уходящей в скалы у подошвы хребта, там, где кончается пологий лесистый склон и начинается непреодолимая каменная стена. Рамазан говорил, что там есть проход в пещеры. Но этот проход охраняют волки. Конечно, для роты волки не страшны. Пусть они хоть все у входа встанут, рота в секунду расстреляет их в клочья. Да и не те волки создания, чтобы охранять проход от такого множества людей. Волк все еще существует в живой природе как вид только потому, что имеет сильно развитый инстинкт самосохранения и всегда старается избежать опасных ситуаций. Волки обязательно уступят людям дорогу. А если так, то куда может податься рота? Это был вообще неразрешимый вопрос, беспокоящий меня. Я видел множество ходов и проходов, ведущих от главного тоннеля, но не знал, куда они ведут. Что-то, конечно, имам Султан Магомедов взорвал. Но не мог же он взорвать все? Зато он мог заминировать основные проходы. И тогда роту, прошедшую куда-то в глубину пещер, может просто где-то или завалить новым взрывом, или же отрезать от остального мира. И я, не желая об этом даже думать, постоянно прислушивался, не раздастся ли новый взрыв в глубине хребта, и радовался, что скала под моим телом пока не содрогается.

Чтобы найти хотя бы какие-то следы, я попытался с тепловизором пошарить по щелям в скалах близ вертикальных откосов, где, как мне почему-то казалось, и должны располагаться проходы в пещеры или хотя бы один проход, которым пользуются волки. И нашел все-таки два источника тепла. По синему излучению можно было предположить, что это оставленные Герасимовым часовые. Но потом я вспомнил откуда-то слышанное утверждение, что у собак температура тела выше, чем у людей, и предположил, что и у волков тоже. А источники тепла, первоначально неподвижные, вдруг одновременно начали двигаться параллельным курсом в сторону Погорелого леса. И двигались так быстро, как не могли двигаться солдаты. Значит, это были два волка. А следов роты мой прицел так и не нашел.

Вообще-то мне уже можно было бы и отправляться ближе к позиции «краповых», поскольку ближняя ко мне скала со стороны перевала была успешно покорена и спецназ внутренних войск обеспечил плотную защиту всех входов и выходов из Погорелого леса. Но я тянул время, ожидая, что моя помощь может вдруг понадобиться роте. И потому покидать удобную точку не пожелал.

Так прошло около двух часов. Бандитскую тропу и скалы, откуда они могли бы выйти, я не терял из виду и время от времени проверял свое зрение с помощью прицела. Бандиты сидели тихо или же отошли, чтобы использовать какой-то обходной путь. Но любой обходной путь, скорее всего, должен привести их к перевалу, где у «краповых» давно руки чешутся рассчитаться за своих погибших. Я обходного пути не знал, хотя на всякий случай осматривал все пространство перед собой. Однако найти новую цель мне не удалось. Быстро бандиты научились уважать снайпера. Эта мысль повышала мое чувство собственного достоинства, и я лежал расслабленный, ощущающий себя почти героем, когда в скалу вдруг ударили автоматные очереди, а потом громыхнул посильнее моих винтовок выстрел из гранатомета «Муха». Граната взорвалась, немного не долетев до скалы. А пули свистели в нескольких сантиметрах над моей головой.

Откуда в меня стреляли и кто? Мне хотелось бы это понять, но я не видел приближения противника. Вернее, я не видел его на тропе. А кто-то появился ближе, причем уровнем ниже меня. Автоматные очереди снова и снова вышибали пыль из камней на самом краю моей площадки, снова и снова пролетали чуть выше, и я не мог свеситься, чтобы определить, откуда стреляют.

Мое положение стало предельно опасным. Кто-то появился совсем рядом, в зоне, из которой мог вести прямой огонь на поражение. Я не видел, кто это был, но понимал, что у этого кого-то очевидное намерение меня уничтожить и открыть бандитам путь к перевалу. И еще я понимал, что такие плотные, почти безостановочные очереди имеют только одну цель: прикрыть других бандитов, которые в это время были под самой моей скалой, и может быть, уже начали на нее карабкаться. А здесь путь не такой длинный и сложный, чтобы на нем застрять. На раздумья мне были даны секунды…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Рота капитана Герасимова. Спецназ ГРУ. Знакомство с волками состоялось

Кровь на камнях, скорее всего, была действительно волчьей. Тот волк, которому отстрелили хвост, следов не оставил: он бежал по камням, а мелкие царапины на камнях могли быть оставлены и его когтями, и другими камнями, когда-то прокатившимися здесь. Но волков было два, и второй после выстрела не убежал в сторону, а продолжал бежать рядом с раненым собратом. И он оставил следы на участках земли между камнями. Причем этот след был свежим, даже не заветренным. И не покрытым пылью.

– Когти у этих волков какие-то короткие, – разглядывая след, сказал старший лейтенант Шамсутдинов. – У меня такое впечатление, что их стригли, как собакам.

– В пещерах камни, – высказал предположение лейтенант Корепанов. – О камни стачивают. Собаки в городе об асфальт стачивают, а волки о камни…

– Возможно, – вроде бы и согласился старший лейтенант, но не полностью. – Но уж больно ровно сточены. На всех лапах одинаково, чего в природе не бывает. Аккуратные, должно быть, камни в здешних горах…

Мало понимающий в волчьих следах капитан Герасимов промолчал, но информацию запомнил и сразу представил возможные варианты, из нее вытекающие.

– Ты предполагаешь, что волки дрессированные? – спросил он старшего лейтенанта.

– У меня причин для предположения нет, товарищ капитан, я просто обращаю внимание на конкретный факт, возможно интересный, но не отбрасываю и вариант лейтенанта Корепанова. Его вариант тоже вполне возможен. Я знаю, что в городе у собак когти об асфальт стачиваются. А у лесных волков когти длиннее, чем собачьи. У нас в горах тоже камней много, но я ни разу не встречал у волка таких аккуратно обработанных когтей. Я про следы говорю.

– Я спорить не буду, – сказал лейтенант Корепанов.

Рота догнала своего командира. Капитан быстро отдал распоряжения по осмотру скал, прилегающих к почти вертикальной неприступной стене хребта, и сам, наравне с солдатами, отправился на поиски расщелин, которые могли вывести куда-то дальше. При этом следовало обращать внимание на то, что в эти расщелины должны проходить и волки. Расщелин в потрескавшихся скалах было множество, но в большинство из них невозможно было втиснуться даже боком. Самые длинные из них позволяли углубиться на метр-другой, и дальше было сужение и тупик. Втроем осмотреть весь массив скал было бы сложно. Но для роты это была недолгая работа. Почти одновременно было найдено три расщелины, способные быть проходами в пещеры. Во второй были обнаружены следы крови. Углубляться ротой одновременно во все три капитан не пожелал, и сам решил обследовать каждую из них. С собой, естественно, взял тех, кто уже был задействован в поиске: старшего лейтенанта Шамсутдинова и лейтенанта Корепанова. Солдаты одного из взводов прикрывали стволами сзади на случай, если возникнет критическая ситуация. Остальные бойцы роты остались снаружи, чтобы держать под прицелом еще не обследованные расщелины.

Первая разведка была медленной, потому что пробираться приходилось боком и меняя положение тела. Даже оружие из-за тесноты держать на плече было невозможно.

– Едва ли здесь кто-то ходит, – высказал сомнение Корепанов.

– А я на месте бандитов именно такой проход и предпочел бы, – возразил Шамсутдинов.

Герасимов молча согласился со старшим лейтенантом и продвижение не прекратил, несмотря на то что в одном месте пришлось освободить разгрузку от автоматных рожков, иначе пролезть было невозможно, а во втором командир роты хотел сначала даже бронежилет снять, но потом просто присел и таким образом миновал узкое место. Какой успех принесли такие старания, сказать сложно. Расщелина закончилась под вертикальной монолитной стеной с небольшим и неглубоким гротом чуть выше каменной поверхности. Однако здесь были следы костра, очевидно, многолетней давности, валялся пластиковый (и оттого сохранившийся) шприц и полностью проржавевшая консервная банка. Кто и когда нашел в этом месте убежище, сказать было трудно. Однако главным было то, что дальше прохода не было.

Разведчики внимательно осмотрели каждый клочок почвы под ногами, каждый камень, но ничего интересного найдено не было.

– Тем же порядком в обратную сторону, – распорядился капитан.

Солдаты, не выдвинувшиеся из расщелины, чтобы не помешать поиску, двинулись к выходу. Командиры выходили последними.

Вторая расщелина обещала больше; туда и уходили следы волчьей крови. Перед тем как двинуться в путь, Герасимов приказал старшему лейтенанту Патрикееву:

– Возьми свой взвод, обследуй последнюю расщелину. Мы здесь отдохнем.

Старший лейтенант, козырнув, бегом побежал выполнять приказ. Ждать его возвращения пришлось недолго. Патрикеев вернулся один, оставив солдат на месте. Значит, есть что доложить, сразу понял капитан.

Так и оказалось.

– Есть вход в пещеру, товарищ капитан. Только на высоте около четырех метров. Если оттуда спустить лестницу или веревку, можно подняться… В расщелине толстый слой пыли. Пыль утоптана. Много человеческих следов.

– Взобраться не пробовал?

– Парочку шестов бы. Но их туда никак не протащить. Будем пробовать становиться друг на друга. Чтобы хотя бы кто-то один поднялся и осмотрел. Если есть лестница, спустит.

– Попробуй. Четыре метра – это не высоко. У тебя есть же крепкие ребята. Действуй. Я пока волчьим ходом займусь.

Патрикеев ушел. Прежде чем углубиться в волчий ход, командир роты попытался рассмотреть в бинокль скалу, где сидел снайпер или даже двое. С этой точки ее было видно хорошо. Снайперы не стреляли уже давно, и даже бинокль не позволил увидеть ни их самих, ни хотя бы стволы их винтовок. Может быть, они уже спустились со своей точки и пошли на соединение с «краповыми», если «краповые» уже заняли позицию полностью и получили контроль над всем перевалом? Это было бы разумным решением. Хотя если там, на скале, действительно снайперы спецназа ГРУ, то они могут и остаться, чтобы в случае необходимости прикрыть выстрелами из «дальнобойки» своих. Но опасность своей позиции и возможность защитить ее в случае атаки бандитов снайперы должны оценивать самостоятельно и на лишний риск не идти.

Волчий путь был не таким высоким, как другие, и в отдельных местах довольно часто приходилось или пригибаться, или приседать, чтобы миновать сблизившиеся скалы. Здесь каменистая почва под ногами была устлана толстым слоем пыли, скрадывающей шаги, но оставляющей нечеткие отпечатки. Однако легко было увидеть, что волки здесь бегали многократно. В пыли не оставалось, как на камнях, следов крови, которая сразу же сворачивалась. Но сомневаться в правильности пути не приходилось, потому что никаких боковых ответвлений в расщелине не существовало.

Герасимов опять шел впереди и потому первым заметил волка. Тот смотрел из-за поворота напряженным взглядом желтых, почти опаловых глаз внимательно и с недоверием. Хотя пыль шаги и скрадывала, волк все же услышал их и вышел навстречу. Но полностью из-за поворота не высовывался.

Капитан поднял автомат, помедлил и… опустил. Волк знал, что такое оружие, и наполовину убрал голову за камни, но совсем не ушел и продолжал следить одним глазом. Должно быть, людей он опасался, но не боялся настолько, чтобы бежать от них опрометью, как поступил бы обычный лесной волк.

– Следит… – сказал из-за спины капитана старший лейтенант Шамсутдинов. – Не надо стрелять, товарищ капитан. Он не агрессивен.

Капитан решительно шагнул вперед. До волка оставалось немногим более пяти метров. И только после этого шага капитана волк молча, без рычания оскалился, показывая старые желтые стертые клыки, и спрятался за поворотом. Даже с автоматом в руках и с бронежилетом на теле капитан подходил к повороту узкой расщелины, где он полностью лишен возможности маневра, с естественной опаской. Думалось, что волк может выпрыгнуть из-за угла, невзирая на людей. И Андрей даже мысленно прогнал в голове эту картину, соображая, как защищаться в каждом конкретном случае, в зависимости от того, в какую часть тела волк попытается вцепиться. И готов был встретить его стремительный прыжок не менее стремительным ответом. Но за поворотом никого не оказалось. Хотелось вздохнуть с облегчением, но до следующего поворота было всего два метра, и волк мог дожидаться там. Мог, но не оказался, а взгляд капитана сразу отыскал очередной поворот, и показалось, что волчий хвост мелькнул перед тем, как закрыться скалой. Может быть, это просто показалось, но вполне возможно, что волк не сильно спешил и только незначительно опережал спецназовцев, оставляя за собой право контролировать их приближение. Но, судя по ощущениям, расщелина сворачивала в сторону и уводила спецназовцев от отвесной стены, куда-то ближе к проходу, где в настоящее время пытался подняться взвод старшего лейтенанта Патрикеева. Однако, лишь немного, как показалось Герасимову, не добравшись до места, расщелина круто свернула, сначала в обратном направлении повела и потом вывела туда, куда и должна была вывести: к вертикальной монолитной стене, в которой зиял чернотой проход в пещеру высотой в половину человеческого роста. Волка уже не было видно. Он наверняка был внутри, а быть может, и не один. Поэтому капитан не двинулся сразу вперед и дал возможность идущим следом солдатам выбраться из расщелины и прикрыть стволами офицеров от возможной атаки опасных хищников.

– Приготовить фонари! – скомандовал капитан. – Полукругом вокруг входа, светить во все стороны. Мы идем втроем. Стрелять на движение.

– Не нужно стрелять, – раздался вдруг из пещеры голос с легким восточным акцентом.

– Кто ты? – спросил Герасимов. – Выходи. Оружие над головой. Роняешь за спину у нас на глазах. На резкое движение стреляем.

– У меня нет оружия. Мое оружие вокруг меня…

– Какое оружие? – не понял Шамсутдинов.

– Мои волки. Они выйдут со мной. Только не стреляйте в них. Они никого не тронут.

– Выходи, – потребовал капитан.

– Не будете в волков стрелять?

– Если они ни на кого не бросятся, стрелять не будем, – пообещал Герасимов.

– Я иду… Сейчас… Я животных успокою.

Ждали чуть больше минуты. Из горловины пещеры доносился какой-то невнятный, чуть ли не нежный шепот. Похоже было, что ее обитатель так общался со своими волками. Потом в проеме появилась фигура. Вернее, появились только ноги фигуры, потому что сразу после входа следовал крутой подъем. Однако раньше человека пытались выйти два волка. Но человек как-то по-особому шикнул на них, и волки остановились, дожидаясь, когда человек выйдет первым.

Капитан Герасимов читал как-то статью про волкодавов, у которых обязательно сильно развито чувство доминантности. И человеку, чтобы не позволить сильному зверю чувствовать себя вожаком даже среди людей, следует выполнять множество обязательных, хотя и простых требований. Одно из них: вожак везде следует первым. Он первым входит куда-то и первым выходит. Если этим пренебрегать, звери перестанут его уважать. У волков чувство доминантности развито значительно сильнее, чем у волкодавов. И среди них человек особенно обязан проявлять свои качества вожака, иначе ему несдобровать. И потому человек шикнул на волков, останавливая их. А потом сам наклонился, встал чуть не на четвереньки и вылез из лаза.

Перед спецназовцами стоял старик с прямой спиной и гордо расправленными плечами, как это часто бывает у горцев. Глаза были полны достоинства, внешность благородная и властная. Старик смотрел на пришедших в его горы людей чуть свысока, как ему позволяла легкая возвышенность перед пещерой, и словно бы ждал, что они ему скажут. Волки выходили вслед за человеком по одному и попарно и занимали проход по бокам от старика. Автоматы были наставлены на животных, но не на человека. Однако никто не стрелял, и сами волки не проявляли агрессивности, хотя чувствовалось, что животные обеспокоены. Последним вышел волк, у которого хвост был привязан к палке и замотан бинтом. Видимо, подручными средствами была наложена шина. Жертва спецназовской пули держалась особенно настороже и даже остановилась дальше всех; казалось, в любую секунду волк готов скользнуть в темноту быстрее пули.

– Так это и есть те самые оборотни, волколаки? – спросил с насмешкой командир второго взвода лейтенант Балаклава.

– Может, кто-то и считает их оборотнями, но это нормальные звери в своем собственном естественном облике. И мне за семь лет, что мы здесь живем, ни разу не доводилось видеть, чтобы они обращались в людей и наоборот, – сказал старик. – Люди любят придумывать сказки. Пусть придумывают. Если это мне не вредит, я не против того, что даже меня будут оборотнем звать.

– Извините, отец, я хотел бы задать вам несколько вопросов, – прерывая постороннюю болтовню, перешел к делу капитан Герасимов. – Поскольку вы, как я понимаю, находились на территории базы банды или были членом банды, не обижайтесь, но нашу беседу можете рассматривать как допрос. Отвечать на вопросы обязательно. От ваших ответов зависит не только ваша судьба, но и судьба ваших волков. А вы, как мне кажется, к ним очень привязаны.

– На территории базы, да, – согласился старик. – Только формулировка не совсем правильная. Это они находились на моей территории. Я сюда пришел раньше и начал здесь жить. А потом уже Султан привел сюда своих людей. Но в банде я не был, и здесь меня обвинить совершенно не в чем. Мне хватит тех обвинений, которые действительно имеют ко мне отношение. Но это совсем иная история. При этом я понимаю ваше положение и подозрения и потому готов отвечать, раз уж до меня добрались. Отвечать надо за все… А что касается волков, то я действительно к ним очень привязан. Это, можно так сказать, мои дети и воспитанники, и им без меня будет очень трудно прожить. Хотя, видимо, придется приспосабливаться. Я надеюсь, они смогут…

Он говорил слишком грамотно и слишком правильно для простого жителя гор. Андрей сразу понял, что имеет дело с человеком, несомненно, образованным и знавшим не только жизнь пещерного человека. При этом слова старика были полны загадочности. Но решать загадки пока не входило в планы командира роты, и потому он задавал только те вопросы, которые казались ему необходимыми.

– Начнем по порядку. Кто вы такой? Представьтесь. Кстати, если вам трудно стоять, можете присесть…

И Герасимов сам первым сел на камень. Но собеседник остался стоять в окружении своих девяти волков, как царь в окружении свиты.

– Меня зовут Али Магомедов. Я профессиональный дрессировщик. В молодости с разными животными работал. Позже стал работать только с волками. Они пришлись мне по душе и по характеру. У нас внутренний мир схожий.

– Что такое профессиональный дрессировщик? – не понял Герасимов.

– Я – бывший артист цирка. Работал с таким аттракционом, может быть, слышали: «Дрессированные волки Али Магомедова»…

– Нет, – сдержанно ответил капитан. – Я никогда не любил цирк и мало им интересовался. Я не слышал про ваш аттракцион. И вообще я не слышал, чтобы цирковые представления устраивались так высоко в горах… Как вы здесь оказались?

Он все-таки задал вопрос, не имеющий отношения к проводимой спецназом операции. Но вопрос сам просился сорваться с губ.

– Просто. Собрал своих волков и ушел в горы. Нашел пещеру и стал здесь жить.

– Не понравилось в городе – заметил лейтенант Корепанов. – И в цирке разочаровались…

Старик хмуро посмотрел на молоденького лейтенанта из-под косматых седых бровей.

– Дело обстояло не совсем так. Один из моих волков укусил человека. Служащего цирка. Тот ночью прокрался к клеткам и дал волкам отравленное мясо. Я застал его там. Утром у меня умерло два волка. И я убил отравителя моих детей. А потом вынужден был бежать вместе с волками. И семь лет уже скрываюсь здесь. Семь лет добровольного заточения… Долгий срок, срок раздумий и тоски… Здесь я дожил до старости и иногда со смехом вспоминал, как красил волосы, чтобы не выглядеть в манеже стариком. Но семь лет… Это уже без смеха. Я устал скрываться и готов сдаться вам, хотя мог бы просто уйти в пещеры, и вам потребовалось бы много месяцев, чтобы меня найти. Но я устал… Можете отправить меня в милицию. Волков только жалко. Боюсь, пропадут, хотя могут и приспособиться… Трудно сказать. Они наивные и, к сожалению, верят людям. А этого даже другим людям я делать не советую. Верить можно только самому себе и другим волкам… Ну, может быть, еще собакам. Я в молодости работал и с собаками. Знаю, что им верить можно…

– Я ловлю вас на слове. «Уйти в пещеры»… Вы хорошо знаете пещеры? – спросил капитан.

– Я пройду по ним, не зажигая светильник. Это людям Султана нужны были светильники и фонари, а мне они не нужны. Я ориентируюсь в пещерах с закрытыми глазами. И мои поводыри не позволят мне зайти в тупик…

– Кто такой Султан? – прозвучал следующий вопрос, вполне естественный.

– Вы ловите, как я понимаю, не меня, а Султана. Ловите, и не знаете, кто он такой?

– Мы ловим банду.

– И не знаете, кто бандой командует?

– Не знаем.

– Султан – молодец… Я могу о нем сказать только одно – его зовут Султан. Больше я ничего не знаю.

– Трудно в это поверить, но я попробую поверить, – сказал Герасимов. – Тем не менее вы сказали, что хорошо знаете пещеры. Тогда у меня к вам будет просьба. Мне, понимаете, тоже жалко ваших волков. Они без вас точно пропадут. Люди перебьют их, потому что они сами лезут на глаза к людям. Лучше будет, чтобы они оставались с вами. И потому я предлагаю вам обмен. Я и мои люди сделаем вид, что не встречали ни вас, ни ваших волков; мы не будем вас задерживать, потому что не слышали вашего рассказа. Хотите – живите с волками, хотите – сами сдавайтесь милиции, что я лично вам делать не советую. Но это ваше дело…

– А взамен? – В глазах старика промелькнуло любопытство.

– А взамен проведите нас на другую сторону хребта. В соседнюю долину.

– Как я вас проведу? Там все проходы заняты людьми Султана. Это меня они пропустят, а вас перестреляют. Их не меньше, чем вас, но они там все знают. Я не смогу вас провести…

– Там нет людей Султана. Султан покинул пещеры навсегда и вышел на ту сторону хребта. Он даже взорвал там что-то. Я боялся, что проход. Но вы говорите про проходы, значит, их много. И вы сможете нас вывести.

У старика округлились глаза.

– Султан ушел отсюда?

– Ушел и увел своих людей. Их сейчас уже добивают, наверное, в соседней долине.

– Он не мог уйти, не предупредив меня! – Старик сердито топнул ногой, и волки вокруг него ощерились и зарычали. – Но взрыв я тоже слышал…

Последняя фраза звучала очень тихо.

Капитан вздохнул. Али Магомедов задумался.

– Значит, он меня бросил… Значит, не я его предал, это он меня предал. И не просто бросил, он даже не предупредил… Ах, Султан, Султан!.. Нехорошо бросать старых друзей…

– Значит, вы все-таки друзья…

– Мы с ним в одной труппе работали. Сначала он был коверным…

– Кем, простите?

– Коверным. Клоуном… Потом кто-то стал учить его гипнозу, и он попытался сделать свой аттракцион с психологическими опытами. Аттракцион получился скучным, и Султан ушел из цирка. Я потерял его из вида, а потом он объявился здесь. Ему сказали, что я здесь. Единственный человек, который знал, где я, сказал Султану перед смертью. И он пришел сюда…

– Фамилия Султана…

– Магомедов.

– Он ваш родственник?

– Нет, просто однофамилец. Здесь ему никто не мешал работать с людьми. Здесь была тишина, пока не пришли вы.

– Как это, работать с людьми? – не понял Герасимов.

– Он стал имамом. Не знаю уж, настоящим или это тоже клоунада. И проводил над своими людьми психологические опыты. Здесь ему это удавалось лучше, чем в цирке.

– Он готовил шахидов? – спросил Герасимов напрямую.

– Я не знаю, кого он готовил. Но после психологических бесед люди подчинялись ему слепо. Он умел заставить их подчиняться… Ах, Султан, Султан… Ладно, я проведу вас. Не сам. Я дам вам мирную волчицу. Надену ошейник и дам вам поводок. Она старая, цирковая… Не боится света, шума и людей. И даже любит аплодисменты. Идите с фонарями. Волчица выведет вас на ту сторону. Я скажу ей, куда идти… Я же стар. Я не могу ходить быстро…

Волки неожиданно дружно зарычали и все как один обернулись внутрь пещеры.

– Кто-то там есть, – сказал Али Магомедов и посмотрел на командира роты, как на обманщика. – Там могут быть только люди Султана…

– Четверо убежали в эту сторону. Из тех, что вышли в лес. Султан послал их в лес, чтобы нас отвлечь. Он их тоже бросил.

– Товарищ капитан, – раздался из пещеры голос старшего лейтенанта Патрикеева.

– Но и это не они, это мои люди, – сказал капитан.

– Они нашли дорогу?

– Нашли.

– Там высокое окно. Кто-то должен был спустить им лестницу.

– Они обошлись без лестницы. Они у меня почти циркачи…

– Цирковые, – поправил старик. – Так звучит приличнее. Пусть они отойдут на верхний горизонт, я уберу волков. Не все из них добрые. А потом я отправлю с вами волчицу…2. Младший сержант Петя Востриков, почти готовый снайпер, готовится к смерти

Когда не видят глаза, должны работать уши. Этот старый принцип я постарался претворить в жизнь сразу, как только понял, что поднять голову и произвести прицельный выстрел мне не позволят. Бандиты патронов не жалели, и пули пели свою злую песню над моей головой не переставая. Прикрывают тех, что подбирается ближе. Это было ясно. Опасность стала, можно сказать, смертельной, но о смерти даже в этот момент думать не хотелось. Я вспомнил, как Валерка Братишкин говорил, что человек всегда откладывает свое сближение с Богом на более позднее время, считает, что никогда не будет поздно. А потом приходит смерть, и оказывается, что времени-то и не было дано. Вспомнил я это и перекрестился. Я сам удивился, что не возникло чувства страха. Тот же Братишкин говорил мне как-то, почему с христианской точки зрения люди не хотят верить в Бога. Верить в Бога – значит самому меняться. Люди понимают, что, когда они предстанут пред Богом, все их поступки и все мысли раскроются не только перед самим Богом, но и перед другими, кто ушел туда раньше. А это для людей страшно. Страшно открыться, стыдно. И потому предпочитают не верить. Им так спокойнее. Но мне, кажется, ни перед кем стыдно быть не должно; я подлостей не делал, хотя тоже, как и все, грешен. Я подумал об этом и стал слушать. Конечно, песнь автоматов сильно мешала понимать все другие звуки. Но в момент наивысшей опасности человеческий организм всегда мобилизуется. Мобилизуется и слух, обостряясь до такой тонкости, которая недоступна в простой обстановке. И я этим пользовался, старался выделить все звуки, не имеющие отношения к стрельбе, к свисту пуль и сухим щелчкам после попадания пуль в камни.

И выделил…

Как я сам забирался на эту скалу, вспомнилось легко, каждый камень и каждый уступ вспомнился, и потому я легко мог представить, как бандиты подкрадываются ко мне. Тогда, несколько часов назад, здесь находился Лукман. И Лукман услышал нас с Рамазаном только в самый последний момент. Я, несмотря на грохот автоматов, все же сумел услышать посторонний звук раньше, без труда определил, где находятся те, кто ко мне подбирается, спокойно снял с пояса гранату и с каким-то даже удовлетворением послал ее туда, откуда шел звук. Да ее и посылать больше было некуда, потому что подступ к скале был единственным. «Ф-1» – граната опасная даже для того, кто ее бросает. Слишком велика сила удара осколков, и слишком далеко они разлетаются в сравнении с той же гранатой «РГД-5». Но меня в этом случае защищала скала, а бандитам, наверное, очень хотелось получить гранату. Они ее и получили. Даже моя скала слегка качнулась от взрыва. Облако пыли поднялось большое, и автоматная стрельба сразу стихла, словно автоматы пыли наглотались и им потребовалось время, чтобы дыхание перевести. Значит, я удачно кинул гранату. Правда, стонов раненых слышно не было. Но эти парни, насколько я знаю, вообще стонать не любят. Местные горцы – народ в большинстве своем мужественный и любое ранение могут перенести молча. Не исключено, что были уничтожены все, кто ко мне подбирался. Сколько их там было? Двое, трое, четверо? На такую группу осколков хватит с лихвой, останутся даже лишние, и могут угостить тех, кто прикрывает попытку передовой группы. Официально считается, что осколки «Ф-1» разлетаются до двухсот метров, хотя в действительности это расстояние бывает меньшим.

Я воспользовался моментом и попытался через облако пыли хоть что-то рассмотреть. Подножие моей скалы меня уже мало интересовало, там после взрыва гранаты «Ф-1» все должно было обстоять для меня благополучно. Мне даже не интересно было полюбопытствовать, скольких я там завалил. Главное, что я хотел знать, – как бандиты подобрались ко мне незамеченными. Представил себе все, что помнил вокруг, грубо говоря, «задним зрением» осмотрел все подступы и пришел к единственному возможному выводу; где-то ближе ко мне есть еще один выход из пещер. Может быть, слишком сложный и неудобный, чтобы идти всей банде. Может быть, там есть подъем в клети наподобие той, в которой нас с Валеркой содержали, или еще какая-то сложность для общего передвижения, и потому сюда пошла передовая группа, посланная перед смертью имамом Султаном Магомедовым. Бандиты, таким образом, миновали простреливаемую тропу и потому были для меня невидимы. Они вышли где-то неподалеку от пика, спустились ниже, поскольку не имели возможности взобраться на пик, и начали обстрел. Я даже зримо представил себе, откуда они стреляли. А представив, сразу же поднял винтовку с включенным тепловизором, чтобы посмотреть через облако пыли, сам оставаясь при этом невидимым, следовательно, и не представляя собой мишень. Облако пыли для тепловизора, к моему удивлению, оказалось серьезным препятствием. Наверное, пыль, поднятая взрывом, была слишком горячей, сама выделяла много тепла и оттого светилась в фокальной плоскости прицела. Тем не менее интенсивные зеленые светящиеся пятна у подножия пика я увидел. Их было четыре. И в одно я сразу послал пулю. Но скорострельность крупнокалиберной винтовки слишком низкая, чтобы удачно отстреляться по всем бандитам. Будь у меня с собой «Винторез», я сумел бы обезопасить себя полностью. Естественно, только от этих наиболее близких врагов. А дальние тем временем сумели бы приблизиться вплотную. Они и сейчас, надо полагать, уже вышли из своих щелей и, как тараканы, торопятся преодолеть по тропе как можно большее расстояние. И на трупы своих же товарищей, наверное, второпях наступают, потому что тропу те занимали плотно.

Я хотел было в прицел второй винтовки рассмотреть тропу и послать туда пулю, как от подножия пика снова начали стрелять. Они не видели, куда стреляли. Облако пыли закрывало обзор; тем не менее бандиты посылали очередь за очередью. Но теперь они, как я догадался, не прорыв передовой группы прикрывали, а истерично отстреливались после моего, надеюсь, удачного выстрела.

Поднять винтовку и прицелиться под таким обстрелом было невозможно. Я попытался было сдвинуться к дальнему краю тесного пятачка, с которого стрелял, и с той позиции присмотреться к тропе, но пули летели уже так полого, что и это оказалось невозможно. При первом обстреле пули, как я помнил, летели по другой траектории. Должно быть, еще несколько бандитов вышли из пещеры, нашли возможность забраться выше других и стреляли оттуда. Мне теперь оставалось только одно. Не поднимая головы, я ощупью нашел автомат Рамазана, так же ощупью зарядил подствольник, прикинул примерно, откуда могли в меня стрелять под этим углом, и понял, что стрелять должны были, находясь почти на весу. Может быть, так дело и обстояло. А что, прокинуть через скалу пару веревок и даже без блока подтянуть кого-то выше? Облако пыли скрывает людей, но продолжается это недолго. Значит, бандиты рассчитывали уничтожить меня до того, как облако осядет.

Я мысленно нарисовал их диспозицию и выстрелил из подствольника не туда, откуда стреляли, а туда, откуда должны были тянуть веревку. Но подствольный гранатомет – штука тяжелая в эксплуатации. Автомат из моих рук вырвало и чуть не сбросило со скалы, поскольку стрелял я вообще без упора и даже автоматную рукоятку к плечу не прижимал. Но активная и опасная стрельба снова стихла. Правда, новое пылевое облако снова закрыло мне обзор, но оно же закрывало обзор и бандитам, и они не имели возможности смотреть сквозь пыль, а я имел. Поэтому я сразу схватился за винтовку, чтобы проконтролировать тропу, и сделал это вовремя. Бандиты двигались бегом и преодолели уже больше половины тропы. Еще немного, и они доберутся до «мертвой зоны», где будут для меня невидимыми и смогут тогда подойти на дистанцию прицельного огня из автоматов. Они будут иметь возможность полностью облепить все подножие пика и не давать мне поднять голову. Тогда мне придется совсем скверно и останется только молиться. Жалко, я ни одной молитвы так и не успел выучить. Значит, буду только креститься…

Но это в том случае, если они прорвутся, а пока…

А пока я сразу выстрелил по группе на тропе. И воспользовавшись замешательством бандитов у подножия пика, успел врезать и из второй винтовки. Но на третий выстрел мне времени не дали. Обстрел опять был интенсивным и безостановочным. Поскольку высунуться с винтовкой у меня возможности не было, я перезарядил подствольник и ловил момент, чтобы послать вторую гранату из четырех, имеющихся у меня в запасе. Правда, оставалась еще одна «Ф-1», но, вспомнив Валерку, я решил оставить «Ф-1» на крайний случай. Ситуация может обернуться и стать более сложной. И тогда граната сможет выручить.

В этот раз я сжал автомат в руках предельно крепко, чтобы его не вырвало отдачей, послал гранату, почувствовав удар в кисти, оружие в руках все же удержал, тут же перебросил его в положение для автоматической стрельбы и вслед за гранатой отозвался несколькими короткими неприцельными очередями. Не знаю, насколько удачно я стрелял, но меня опять «отпустили» и дали возможность произвести еще два выстрела из винтовок. Но взгляд на тропу через прицел настроения мне не добавил. Бандиты уже прорвались на опасно близкое расстояние. Еще немного, и они свернут на склон – и тогда смогут подойти ко мне близко.

Снизу стреляло уже только три автомата, и я сумел сдвинуться на дальний край своего пятачка. Оттуда я дал по тропе еще подряд три выстрела. Я уже понимал, что они бандитов не остановят. Впечатление было такое, что у них за спиной стоял пулемет, который грозился расстрелять всех, кто повернет назад или замедлит бег. При той плотности строя, которым бандиты передвигались, пули крупнокалиберных винтовок снимали по два, если не по три человека. Но бандиты бежали только вперед. Да у них и выхода другого не было. Они еще не знали, что и это тоже не выход, не знали, что «краповые» заняли перевал и скалы вокруг перевала и никого не выпустят. А дорогу в пещеры они себе, наверное, уже отрезали. И потому жили надеждой на прорыв. А я был главным препятствием на этом пути. Вернее, казался им главным препятствием, потому что на самом деле главным и непреодолимым для банды препятствием были «краповые».

Я прикинул свои запасы патронов и поморщился. Трофейная «Геката», хотя и грелась меньше, чем «Харрис», после очередного выстрела была отложена в сторону, как запасная дубинка, чтобы дать ею по голове тому, кто попытается на мою скалу взобраться. Иной пользы от этой винтовки я пока не видел, а снаряжение магазина «Гекаты» патронами от «Харриса» заняло бы слишком много времени. Потеряв время, я пропущу передовую группу в «мертвую зону» и сам обеспечу сложности. А пока время терять не стоит. И я посылал в бандитов на тропе пулю за пулей, почти физически ощущая их приближение на дистанцию эффективного огня из автоматов.

Моя стрельба стала почти монотонной, что не мешало ей быть убийственной. Но и это, в свою очередь, мало мешало продвижению бандитов вперед. Имей они возможность двигаться по тропе хотя бы попарно, они уже прорвались бы, превратив мое положение в плачевное. Но пока такой возможности бандитам не представилось, и я сильно тормозил их.

По большому счету, я даже сознавал, что имел, наверное, время, чтобы спуститься с площадки и уйти к «краповым». Небольшой промежуток, но имел. Для этого необходимо было следить за каждым движением защитников перевала и в тот момент, когда они поднимутся на вторую скалу, сразу же самому спускаться и уходить. Тогда я был бы в безопасности. Но я промедлил; я еще чего-то ждал, я ощущал себя могучей боевой единицей. Слишком могучей для того, чтобы меня прошли. И не предусмотрел возможности прохода бандитов иным путем. А этот проход сделал боевую единицу уже не настолько могучей, чтобы сдержать передвижение бандитов. Более того, не отступив вовремя, возгордившись, пропитавшись ощущением силы и успеха, я поставил себя почти в безвыходное положение. Сейчас уже спуститься и уйти возможности не было. Если только уничтожить оставшихся трех бандитов у подножия пика… Но они, мне думается, уже нахватались опыта и подозревают мою возможность воспользоваться подствольником, а потому хорошо укрыты и при этом полностью контролируют ту часть моей скалы, с которой я могу в них стрелять. Бросать в бандитов ручную гранату тоже смысла особого не было. Если они спрятались за камнями, граната не принесет им смертельного вреда. И когда я, воспользовавшись пылевым облаком, начну спускаться, времени на спуск у меня, может быть, и хватит, но его не хватит, чтобы уйти из зоны обстрела: до «краповых» по открытой тропе по крайней мере еще около сотни метров. Пробежать стометровку с тремя тяжелыми винтовками на плечах невозможно. А оставлять винтовки бандитам – тоже удовольствие малое. Даже если я все патроны отстреляю, у них, возможно, имеется запас патронов, и они смогут винтовки использовать против «краповых», к которым я стремлюсь. Три такие винтовки в состоянии иногда решить исход боя. Исход этого боя я не решил, но значительно изменил, это несомненно. А исход моего личного боя, как мне казалось, уже предрешен, и я его проиграю.

Проиграю…

Это слово в моей голове вертелось и вертелось, на каком-то, скорее всего, на подсознательном уровне заменяя собой понятие смерти. И потому я не боялся погибнуть. Но мысли у меня в голове гуляли шальные и дурные. Я думал даже не о том, что следует сделать, чтобы улучшить свое положение, не о том, как нанести противнику наибольший урон. Я стрелял машинально и монотонно и, как гвозди, вбивал пули в бегущих людей на тропе. Думал совсем о другом. Сначала о том, кто сейчас руководит бандитами. Имама Султана Магомедова я благополучно от командования отстранил. Имран, бывший ментовский капитан, ушел в лес и там, кажется, погиб. Он пользовался у бандитов авторитетом, это я видел. Наверное, есть у них и другие авторитетные командиры, которых я не знаю. И кто-то сейчас командует, кто-то посылает людей на смерть ради прорыва, и люди идут. А я не знаю кто и не могу с этим командиром поступить так же, как поступил с имамом.

Вспомнив про имама Султана Магомедова, я вспомнил и о своем письме Вере. Что стало с моим письмом? Имам собирался отправить его не читая. Вернее, не так… Он собирался было прочитать, но помешал Валерка Братишкин, когда взорвал и себя, и своих палачей. И Султану Магомедову стало не до того. Если бы он прочитал, конечно, отправлять не стал бы. Но у него и возможности отправить, мне кажется, не было. Хотя вполне возможно, он посылал из банды гонцов куда-то во внешний мир, мог и письмо отправить. В любом случае дойдет письмо или не дойдет, для меня это, возможно, уже и значения иметь не будет, потому что остановить бандитов на тропе я уже не в состоянии. Последние мои выстрелы кого-то свалили, а идущие следом остались невредимыми и свернули за скалы, войдя в «мертвую зону». Они своей цели добились, а я повлиять на события никак не мог. Еще несколько минут назад у меня была надежда, что нервы бандитов не выдержат и они сначала остановятся, потом попятятся, а потом и побегут. Надежда не оправдалась, но я почему-то не расстроился. Все равно уже ничего изменить невозможно, так что нечего и расстраиваться. Я думал о происходящем так, словно это все не имело ко мне никакого отношения. И при этом я отстреливал последние патроны. И когда затвор в последний раз сухо щелкнул, показывая, что магазин пуст, я с каким-то удивлением вдруг понял, что с тремя дальнобойными винтовками сделал столько, сколько делает в продолжительном бою целая рота. Но у меня даже гордости за сделанное не было. Только лишь легкая грусть, показывающая, что я, как оказалось, стал примером. Именно на моем примере следовало бы провести анализ и, как следствие, может быть, формировать новые подразделения. Нам еще в школе снайперов говорили, что несколько отдельных взводов снайперов Великобритания отправила в Афганистан и там эти снайперы наводят на талибов ужас. Но то в Великобритании. У нас, как обычно, на собственный опыт внимания не обратят и про мою оборону тропы благополучно забудут.

Вот я, младший сержант, показал, что может сделать один человек, имеющий в руках такое мощное оружие. А если бы таким оружием вооружить целые взводы, как в Великобритании… Я думал об этом, но думал без боли и обиды. Мои старания, моя, можно сказать, жертва пропадет без толку, если только не считать сохранение многих жизней «краповых», которым я обеспечил возможность для эффективной победы. И Вера меня не дождется, если ждать будет. Наверное, придет к воротам бригады, спросит, ей сообщат. А может быть, даже не сообщат.

Меня скоро убьют, но жизнь-то будет продолжаться. Хотелось бы, чтобы люди жили лучше и безопаснее. А я ничего конкретного сделать больше не смогу. А впрочем, могу бросить одну «Ф-1», дважды выстрелить из подствольного гранатомета и опорожнить три магазина с патронами. Но и это будет большим вкладом в дело уничтожения банды.

Я отложил винтовку, погладил горячий затвор, словно бы поблагодарил ее, и вставил в подствольник предпоследнюю гранату. И вовремя, потому что на мою скалу снова обрушился шквал огня. Те бандиты, что вошли в «мертвую зону», успели бегом добраться до точки, с которой меня можно обстреливать и прижимать к скале. Знали они или нет, что у меня кончились патроны во всех трех винтовках? Даже если знали, они все равно постараются уничтожить меня – хотя бы из чувства мести. Я один заставил их понести потери, равные потерям в серьезном бою. Это для них, гордых горцев, оскорбительно и унизительно. Ладно, пусть стараются. Я тоже буду стараться…

Чтобы произвести выстрел из подствольника, мне даже высовываться необходимости не было. Я просто определил место, откуда огонь ведется наиболее интенсивно, на мгновение высунул ствол и послал туда гранату. Столб пыли и перерыв в активной стрельбе показали мне, что гранату я потратил не напрасно. Пока в меня не стреляли, я несколькими очередями сквозь пыль опорожнил уже начатый магазин и вставил второй. И вторую гранату тоже вставил. И стал ждать случая. Когда бандитов снова станет много, они должны повторить попытку пробраться ко мне. И я слушал звуки со стороны. Пока звуков никаких не доносилось, но не было и плотного прикрывающего огня. Прошло около минуты, прежде чем пыль рассеялась. И тогда автоматы заговорили с новой, повышенной яростью. Мне вообще показалось, что вся долина стреляет в меня, все бандиты, что сумели добраться до «мертвой зоны», ведут по мне непрестанный огонь, стремясь превратить в пыль мою скалу, которая дрожала, но держалась. Теперь я уже и гранату берег. Я ждал звуков приближения противника. Последняя граната в подствольном гранатомете на какое-то время бандитов остановит. Но потом они все равно полезут. И у меня будет два магазина, чтобы отстреливаться. Всего два магазина, но я постараюсь стрелять точно. А когда кончатся патроны, я просто останусь на скале дожидаться, когда сюда поднимутся те, кто пожелает меня убить. Я дождусь их с гранатой в руке. Пусть убивают. Как только убьют, граната из руки выпадет…

Я все ждал, не поднимая головы, потому что при такой активной стрельбе голову поднять невозможно. И вдруг с удивлением понял, что пули не бьют больше в скалу, хотя интенсивность и плотность стрельбы вроде бы только усилилась. А потом понял, что и над моей головой больше не пролетает ни одна пуля. Что-то изменилось в ситуации, хотя я не понимал, что именно. А потом звуки автоматных очередей пришли с другой стороны. Я понял, что «краповые» устали лежать в обороне и пошли мне на выручку. Наконец-то сообразили, хотя для них такой переход крайне опасен. Я выглянул за край и все увидел. Основная часть бандитов уже миновала меня и заняла половину стометровой тропы по открытому месту. Но дальше бандитов уже не пускали «краповые», которые передвигались по траверсу хребта и зависли над тропой. Маневр трудный и серьезный, но он застал бандитов врасплох. Да и силы уже были неравны.

Но и с другой стороны, там, откуда пришла банда, шел активный бой. «Краповых» в той стороне быть не могло. Там могло быть только вот что: имам Султан Магомедов не сумел взорвать все проходы в пещерах, и капитан Герасимов провел свою роту на эту сторону хребта. Покинув расщелины в скалах, бандиты остались на неприкрытой тропе. Они, конечно, пытались отстреливаться, но и здесь у них не хватало ни сил, ни умения.

Под моей скалой собралось множество бандитов. И мне показалось, именно отсюда шли команды. Какой-то сухощавый человек распоряжался, взмахивая руками. Недолго думая, я прицелился и послал в самую гущу толпы последнюю гранату из подствольника. Следом за ней полетела и «Ф-1». Выждав несколько секунд после взрыва, чтобы самому не угодить под осколок, я поднял автомат. У меня оставалось целых два магазина. И стрельбу можно было вести прицельно.

Я начал стрелять и вроде бы совсем не к месту вдруг подумал, что после боя нужно будет найти тело Султана Магомедова, вытащить у него из кармана неотправленное письмо, если оно там, дописать его, а потом самому передать Вере…

Примечания

1

Во время штурма Багдада американскими войсками из гранатометов «РПГ-7» было уничтожено 14 хваленых американских танков «Абрахамс». Американцы много лет хвастали, что такой танк можно уничтожить только тяжелой ракетой, но защитники Багдада их не слышали и потому спокойно жгли эти танки.

2

Волколак – человек-волк, волк-оборотень. Предания о них существуют у многих народов. Пожалуй, славянская мифология единственная, где оборотни не всегда были отрицательными персонажами.

3

Толкование С.В. Максимова из книги «Нечистая, неведомая и крестная сила».

4

«Самоход» – самоволка, самовольная отлучка с территории части; дисциплинарно наказуемое действие.

5

«Муха» – одноразовый гранатомет.

6

Летучая мышь, распростершая крылья над земным шаром, – символ спецназа ГРУ, носимый на нарукавной эмблеме. «Летучие мыши» – так зовут спецназ ГРУ боевики в республиках Северного Кавказа.

7

Маршрут по верхней линии хребта или вблизи этой линии.

8

«Гепард» – целая группа венгерских крупнокалиберных снайперских винтовок.

9

Метод «выдавливания» был впервые применен российскими спецназовцами во время штурма Дворца Амина в Кабуле. Тогда малочисленная группа бойцов ФСБ, костяк будущих «Альфы» и «Вымпела», при поддержке двух батальонов спецназа ГРУ – так называемых «мусульманских батальонов», до этого занятых на охране советских посольства и торгпредства – взяла штурмом и сам Дворец Амина, и все ключевые объекты Кабула, по сути дела, обеспечив контроль над столицей Афганистана. Впоследствии эту операцию высоко оценили все иностранные специалисты, изучали ее, и метод «выдавливания» был взят на вооружение частями специального назначения всех ведущих держав мира. К сожалению, в самом Советском Союзе метод, тщательно разработанный и опробованный в самых сложных условиях, был благополучно забыт, и впоследствии опыт перенимался у зарубежных коллег.

10

Использование еловых корней в качестве связывающего материала вместо веревок известно издавна. Еще викинги связывали такими корнями доски в обшивке своих драккаров, справедливо считая, что эти корни при своей незначительной толщине прочнее любых веревок, а эластичность связки позволяла делать борта драккаров упругими, чего невозможно было добиться с помощью гвоздей.

На Северном Кавказе бандиты широко используют еловые корни для креплений при устройстве в труднодоступных местах схронов для оружия и боеприпасов. Так, на щит, сплетенный из корней, можно смело укладывать дерн, будучи уверенным, что корни не сгниют после дождя и дерн не обвалится внутрь схрона. Когда нет под рукой веревок, еловые корни хороши и во всех бытовых мелочах.

11

Наполеон Бонапарт, будучи еще двадцатишестилетним генералом, дружил с младшим братом Робеспьера и по протекции того был переведен в Париж. Когда власть Робеспьера висела на волоске, Бонапарт первым в истории применил против вооруженной палками и камнями толпы пушки, заряженные картечью. На узких парижских улицах толпе было просто некуда спрятаться от картечи. Так молодой генерал доказывал свою верность Робеспьеру.

12

«СВД» – снайперская винтовка Драгунова, создана на базе автомата Калашникова и, по большому счету, снайперской винтовкой не является, а должна считаться простой винтовкой для дальнего боя, снабженной оптическим прицелом.

13

Фокальная плоскость – плоскость, перпендикулярная оптической оси прицела и расположенная в его фокусе. Именно в этом месте формируется искомое изображение.

14

«Брэдли» – стандартный бронетранспортер американских вооруженных сил. Имеет гигантские размеры и значительный вес, напичкан электроникой и вооружением, но имеет слабую броню. Используется наряду с бронированными боевыми машинами «Хаммер Альфа», но имеет большую вместимость.

15

«Посадить на кол» – взять на прицел, сленг снайперов.

Content

Сергей Самаров
Идеальный калибр

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Примечания