Дайс Джей

Вашингтонская история

Правдивая история

Знаменитая статуя Свободы, возвышающаяся в нью-йоркской гавани, — символ американской демократии, символ, к которому американцу еще на школьной скамье внушают благоговение, — стоят к американскому континенту спиной. Фейс Вэнс, родившаяся и выросшая в Соединенных Штатах, обнаружила это уже будучи зрелым человеком. Тем невзгодам и разочарованиям, которые ей пришлось испытать, прежде чем она осознала, это, посвящена интересная книга Джея Дайса, предлагаемая вниманию советских читателей.

Путь Фейс от уютного старого домика на одной из улиц столицы Соединенных Штатов Вашингтона, где жили супруги Вэнсы, от приемной Департамента, где не один год проработала Фейс, до острова Эллис, печально-знаменитого «острова слез», который современные «охотники за ведьмами» превратили в узилище для своих жертв, и составляет основную сюжетную линию романа «Вашингтонская история». Роман этот вышел в США в 1950 году и является первым произведением молодого американского писателя Джея Дайса, работавшего до того репортером в различных газетах. В 1957 году Дайс выпустил новую книгу «Деньги, не приносящие радости», положительно оцененную прогрессивной критикой.

Но уже первая книга, взволнованно рассказавшая о трагической судьбе Фейс Вэнс, принесла писателю известность и уважение широких читательских кругов.

Кто такая Фейс Вэнс?

Обыкновенная американка, каких немало, трудолюбивая и практичная, порой восторженная и чуть легкомысленная, нежная мать и верная жена. Фейс работает в Министерстве иностранных дел США — Государственном департаменте. Ее интерес к политике вряд ли выходит за рамки служебных обязанностей. Правда, в отличие от большинства служащих Департамента, Фейс — член профсоюза, но вступила она туда в молодости, после того как увлеклась юношей — профсоюзным активистом. Ее участие в профсоюзной жизни состоит главным образом в уплате членских взносов.

И вот эта ничем не примечательная рядовая служащая становится вдруг объектом пристального внимания Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, наводящей ужас на всю страну. «Хоть убейте, не понимаю, как они рассчитывают выйти из положения, если стали преследовать людей вроде вас, — говорит Фейс один из ее друзей, Аб Стоун. — Ведь вы — американка до мозга костей. Подозревать вас — это значит подозревать всех американцев, и надо, чтобы американцы это поняли. Если уж вам не гарантирована безопасность, то кому же?.. Они начали с государственных служащих, а теперь идут дальше и дальше. Профсоюзные лидеры, писатели, художники, педагоги, ученые — все подряд».

Фейс Вэнс оказывается между колес безжалостной машины. Оказывается случайно и в то же время не случайно. Случайно потому, что комиссия начинает преследовать Фейс в результате неблагоприятного для нее стечения обстоятельств. Не случайно потому, что это могло случиться не с Фейс Вэнс, а с любой из ее сослуживиц — с тысячами людей, живущих под сенью американской демократии.

Обстановка политического террора в послевоенной Америке, так выпукло и рельефно обрисованная Дайсом, получила название маккартизма, по имени Джозефа Маккарти. Сенатор Маккарти — одна из самых мрачных фигур на американском политическом горизонте — был в числе заправил Комиссии по расследованию так называемой антиамериканской деятельности.

В романе Дайса есть эпизод, рисующий заседание этой комиссии. Один из вымышленных персонажей — Чонси Дайкен — «негласный руководитель комиссии, ее главная сила и самая влиятельная здесь персона», весьма походит на самого «верзилу Джо» — как называла Маккарти американская буржуазная пресса. «Он настолько типичен, что мог бы служить карикатурой на самого себя: квадратная челюсть, зычный голос, сигара в углу рта. Растрепанные пряди прямых светлых волос свисали на лоб; взгляд беспокойно бегал по залу…». А вот портрет Маккарти, нарисованный американским журналистом Раймоном Картье: «Этот ничтожный человек из Висконсина груб. Его облик почти не отличается от звериного. Он много пьет. Он не получил достаточного образования, и в голове у него густой туман. Говорит он как-то неуклюже, сиплым голосом и без конца повторяет одни и те же слова».

Почему же это ничтожество приобрело в Соединенных Штатах Америки такую грозную силу? Почему в романе Дайса Комиссия по расследованию заставляет трепетать не только рядовых служащих, но и шефа Фейс, одного из крупных чиновников Госдепартамента Каннингема, ее старого приятеля конгрессмена Бадди Брукса и даже Мелвина Томпсона, человека, который близок к президенту и «с директорами всех крупнейших корпораций и банкирских домов Америки был на короткой ноге»?

Потому, что дело не в Дайкене или Маккарти, — как бы там их ни звали. Маккартизм выходит далеко за пределы деяний лично Маккарти и ему подобных. Он порожден тем наступлением, которое реакция ведет на права американских трудящихся. В деятельности маккартистов заинтересованы монополии США. Только в обстановке страха и истерии монополисты могли развернуть гонку вооружений, возложить на плечи трудящихся бремя непосильных налогов и превратить подготовку к войне в источник колоссальных прибылей.

«Главным оружием маккартистов, — указывает один из руководителей американской компартии Уильям Фостер, — является охота за красными. Они нападают не только на коммунистов и других левых, но на всякого, в ком заметен хотя бы малейший след либерализма. Такова логика крестового похода против коммунистов, который является современным изданием антикоминтерновского пакта Гитлера».

Книга Дайса вышла в свет в 1949 году, в те дни, когда незавидная слава Джозефа Маккарти была в зените. Ныне Маккарти уже нет в живых, а слово «маккартизм» исчезло из заголовков газет. Но значит ли это, что маккартизм, одно из наиболее отвратительных явлений в послевоенной Америке, сгинул вместе со своим барабанщиком, и события, подобные тем, что описаны в книге Дайса, отошли в область истории?

Отнюдь нет.

Правда, еще до смерти Маккарти американским «охотникам за ведьмами» пришлось несколько изменить свои методы, действовать не так беззастенчиво. Буржуазно-либеральная печать заговорила о полном отказе от маккартизма, который, дескать, не привился в Америке «в силу американских демократических традиций».

Однако эти «демократические традиции» отнюдь не помешали волне реакционной истерии захлестнуть всю страну, как не помешали они Гаррисону, Дайкену, Винсенту и некоторым другим персонажам «Вашингтонской истории» упрятать на остров Эллис ни в чем не повинную Фейс Вэнс. Дело, конечно, не в традициях, а в том отпоре, который начинают получать поджигатели войны и фашиствующие мракобесы от прогрессивных сил.

Если отчеты о заседаниях Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности перекочевали с первых полос американских газет на места менее заметные, то это не значит, что комиссия свернула свою работу. По-прежнему на ее заседания вызываются десятки людей, по-прежнему наводит на американцев трепет мрачная процедура, напоминающая средневековое судилище инквизиторов. И, должно быть, именно потому, что крупнейший американский драматург Артур Миллер в своей знаменитой пьесе «Салемские колдуньи» с большой силой обличил это судилище, современные инквизиторы вызвали Миллера в свою комиссию.

Судьба, постигшая Артура Миллера в 1956–1957 годах, мало чем отличается от судьбы героини романа Дайса, где действие происходит несколькими годами раньше. Те же обвинения, те же наветы анонимных доносчиков, тот же жестокий приговор.

В 1957 году Федеральное бюро расследований хвастливо заявило, что в его картотеках зарегистрировано уже шестьдесят миллионов американцев. Шестьдесят миллионов человек, за которыми следит недремлющее око американской охранки!

Книга Дайса «Вашингтонская история» звучит сегодня не менее актуально, чем она звучала тогда, когда американские читатели познакомились с ней впервые. Написанная кровью сердца, она глубоко волнует и заставляет задуматься каждого, кто ее прочитает.

Это произведение написано в строгой реалистической манере. При этом нельзя не отметить умение писателя подчинить всё главной теме, которая его интересует. В книге много отличных деталей, способствующих раскрытию идейного смысла произведения. «Над городом нависла влажная духота, от вчерашней терпкой свежести в воздухе не осталось и следа» — с этого начинается книга. И до последней страницы читателя не оставляет ощущение тяжкой атмосферы, нависшей над Вашингтоном. Замечателен эпизод, когда затравленная Фейс направляется в библиотеку конгресса, чтобы еще раз взглянуть на Декларацию «независимости». «Как гордился отец, когда ей в школе задали учить Декларацию наизусть, и как любил слушать, когда Фейс, жестикулируя, читала ее вслух!.. Пергамент покоился в массивном футляре из полированной бронзы, под желтым стеклом, а рядом, вытянувшись как по команде „смирно“, стоял часовой с ружьем». Декларация независимости под охраной вооруженного солдата — разве к этому нужны комментарии?!

Книга Дайса заканчивается тем, что полицейские ищейки, схватившие Фейс в Нью-Йорке, доставляют ее на «Остров слез», где она ждет решения своей судьбы. Но писатель верит, что реакция не восторжествовала навечно. Последнее слово останется не за полицейскими. Устами Чэндлера автор восклицает: «Не думай что мы будем сидеть сложа руки. Нет, не будем! Мы обратимся к общественному мнению. И народ будет за нас. Они забыли о народе».

Эта вера в народ, в победу прогрессивных сил Америки и придает роману Джея Дайса ту силу и общественное звучание, которые делают его заметным явлением в американской литературе последних лет.

Валентин Зорин.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

С утра над городом нависла влажная духота, от вчерашней терпкой свежести в воздухе не осталось и следа. Весна кончилась так же внезапно, как и наступила. Сразу поблекли цветущие вишни у Тайдал-Бэйсин, магнолии возле Белого дома медленно роняли на землю белые лепестки, розы в Думбартон-Окс привяли от зноя, становившегося все нестерпимее. И только жимолость, прильнувшая к старинным кирпичным стенам Джорджтауна, пахла, как всегда, сладко и одуряюще.

Фейс ощущала тупую ломоту в висках и странную подавленность — очевидно, сказывалась погода. Даже свежая малина и кукурузные хлопья, горкой лежавшие на блюде, которое принесла из кухни Донни, не пробудили в ней никакого интереса.

— Уж не захворали ли вы, миссис Вэнс? — встревожилась Донни. — В лице у вас ни кровинки!

— Нет, я здорова, — сказала Фейс. — Плохо спала, вот и все. Невозможная духота! Не знаю, кто это придумал выстроить столицу в таком месте! — Фейс умолкла, лениво вертя в пальцах ложку с малиной. У нее был низкий приятный голос, в котором сейчас слышалась задумчивая грусть. — И потом я видела дурной сон…

Тэчер еще спал — вчера опять где-то пьянствовал до поздней ночи, — а Джини, как всегда, в самый последний момент понадобилось на горшочек, и никто не мешал Фейс перебирать в памяти все подробности своего сна.

Ей снилось, что ее окружает туманная мгла; день это был или ночь — она не знала. Она изо всех сил бежала по аллее Мэлла, спасаясь от каких-то преследователей, которых она не видела и не слышала. Казалось, легкие ее не выдержат и разорвутся. «Только бы добежать до Монумента[1], только бы добежать, — думала она во сне, — и я спасена!» И вот уже до обелиска несколько шагов, и Фейс готова закричать от радости, но тут Монумент заколебался, задрожал, как отражение в воде, и превратился в чудовищную, гигантскую фигуру куклуксклановца с пронзительными, налитыми кровью глазами, сверкавшими сквозь прорези капюшона. И вдруг огромные руки схватили ее и стали душить.

Фейс проснулась вся в поту, и тотчас ее бросило в озноб, она оцепенела от страха и не могла даже крикнуть. Но тут до ее сознания дошло, что Тэчер, прижавшись к ней, шарит рукой по ее груди. Значит, он, против обыкновения, очнулся среди ночи и приплелся к ней в кровать из гостиной, где заснул с вечера на диване. Фейс с отвращением оттолкнула мужа и отодвинулась к самому краю кровати.

— Вот чертовка! — пробормотал Тэчер, хватая руками воздух. От него несло винным перегаром, и этот запах вызвал у нее тошноту. Но она не убежала из спальни, потому что Тэчер вскоре затих, и тогда она тоже заснула.

«Хоть бы он не проснулся, пока я не уйду на работу», — думала сейчас Фейс. Тогда не придется выслушивать униженные мольбы о прощении, покаянные слова и привычное самобичевание и чувствовать, как все больше и больше иссякает в ней жалость к мужу. Разумеется, самоунижение не помешает Тэчеру попрекать ее тем, что она не бросает службу, что воспитанием Джини занимается только нянька да детский сад, и колоть намеками на предполагаемую связь с ее начальником, мистером Каннингемом. Ей никогда не удавалось логически опровергнуть сложные умозаключения Тэчера. Его упрямое нежелание считаться с фактами доводило ее до бешенства. И в конце концов она душевно устала от ощущения безвыходности, невозможности что-либо изменить в их отношениях. Жизнь с Тэчером измотала ее нервы гораздо больше, чем жизнь без него во время войны. Прежняя радость от того, что они вместе, сменилась постоянной тяжестью на сердце — словно от предчувствия какой-то беды.

Фейс спохватилась, что все еще рассеянно ковыряет ложкой малину и не съела ни одной ягоды. «Что это со мной, даже есть не могу!» — подумала она, положив ложку.

Сейчас ее задумчивые глаза под густыми ресницами казались совсем темными, хотя при определенном освещении они отливали опаловым блеском, как спелая слива на солнце. Цвет ее глаз поражал еще и потому, что был совершенно необычен для блондинки. Веки были полуопущены, как всегда, когда она бывала поглощена своими мыслями. У нее были четко очерченные, довольно густые брови с неправильным изгибом — казалось, они наведены кистью, которая у висков скользнула вниз. Когда она бывала оживлена, глаза ее расширялись и сияли теплым светом. Иногда они искрились от внутреннего возбуждения, словно она еле сдерживала переполнявшие ее жизнерадостность и веселье. И люди часто завязывали с ней разговор только ради того, чтобы видеть эти живые искорки в ее глазах.

С первого взгляда лицо Фейс с чуть выступающими скулами и мягкими линиями казалось классически правильным. Но стоило присмотреться внимательнее, и оказывалось, что нос у нее дерзкий и немного вздернутый, рот довольно крупный, а четко очерченные губы чуть-чуть толстоваты. Лицо ее было удивительно женственно и вместе с тем энергично. На работе она держалась подтянуто и очень деловито, но без тени высокомерного холодка; а когда она освобождалась от напряжения, в ней чувствовалась внутренняя сила, неосознанная страстность и способность к самозабвению.

Ровный загар ярко-бронзового оттенка очень шел к ее волосам цвета спелой гречихи. Она любила полежать на солнце, лениво подставляя палящим лучам свое складное, узкое в кости тело. Волосы, доходившие ей до плеч, она гладко зачесывала назад и повязывала вокруг головы черную ленточку. Сейчас, в двадцать шесть лет, она обращала на себя внимание мужчин чаще, чем в юности. И зная, что ее нельзя назвать красавицей, Фейс откровенно признавалась себе, что это внимание доставляет ей немалое удовольствие. Искреннее и нескрываемое восхищение Тэчера в начале их любви радовало ее и придавало уверенность в себе.

После родов Фейс пополнела, и девичья угловатость окончательно уступила место мягкой женственности, которая так к ней шла. И чем больше заглядывались на нее мужчины, тем ревнивее становился Тэчер. Он вызывающе грубил каждому, кто позволял себе хоть малейшую любезность по отношению к его жене.

Как-то вечером, когда они танцевали на летней террасе ресторана, где горели разноцветные лампочки, а над столиками колыхались яркие зонты, Тэчер полез в драку. Вечер, обещавший столько радости, превратился в кошмар, и, вспоминая о нем, Фейс до сих пор вздрагивала от стыда.

Потом Тэчер изобрел способ мстить ей за то, что она становилась все более привлекательной для других. Она кормила Джини, а Тэчер издевался над ее пополневшей грудью. В конце концов Фейс стала стесняться своей груди, хотя не признавалась в этом ни мужу, ни кому-либо другому. Иронически усмехаясь, Тэчер уверял, что она похожа на красотку с рекламы «Как я увеличила свой бюст». Фейс воображала, что ее фигура навсегда испорчена и это всем бросается в глаза. В такие минуты она ненавидела Тэчера и втайне — о, совсем втайне! — злилась на Джини за долгие месяцы кормления. Однако эта злость бывала обычно своего рода очищением — после таких приступов Фейс еще сильнее привязывалась к ребенку. Полнота давно уже прошла, но Фейс, часто сама того не замечая, передвигала повыше на плечи бретельки лифчика.

И сейчас она сделала то же самое, словно чувствуя себя неловко в трикотажной кофточке с треугольным вырезом, которую выбрала потому, что она была свободна в груди. Фейс подтянула бретельку быстрым движением, обнаружившим проворство и ловкость ее руки, — руки более крупной и с более отчетливыми венами, чем можно было ожидать при ее сложении. Казалось, рука ее, независимо от всего прочего, наделена особой даровитостью и даже одухотворенностью — так точны и осмысленны были ее движения. На ней сказалась трудовая жизнь — эти пальцы много лет стучали по клавишам машинки и, стенографируя, держали карандаш. Однако она отличалась грациозной плавностью — такая рука могла бы принадлежать либо фабричной работнице, привыкшей к точным движениям, либо пианистке. Но чувствовалось, что эта рука умеет погладить по голове ребенка, успокоить и приласкать.

В комнату снова вошла Донни, и Фейс, подняв глаза, со вздохом вернулась к действительности.

Донни поставила на стол тарелку с яичницей и кофейник.

— С Джини сегодня просто никакого сладу нет, — сказала она с кротким безразличием. — Беда с этими нарядными платьицами, что дарит ей отец… топает ножками и кричит, что нипочем не пойдет в детский сад в комбинезончике. Насилу я ее уговорила.

— Каким же образом вы ее уговорили?.. — Как всегда, когда Донни рассказывала о капризах Джини, в глазах Фейс замелькали ласковые смешинки.

— Сказала, что если она будет надевать нарядные платья в детский сад, то в гости придется ходить в комбинезончике. Живо успокоилась! — Донни уперлась руками в бедра и улыбнулась. — Ну и франтиха же у нас растет!

Донни, пятидесятилетняя толстуха с каштановым цветом кожи и важным взглядом, умная и проницательная, родилась и выросла в Вашингтоне. Она редко смеялась, — «В нашей жизни не до смеху», — говаривала она, — зато улыбалась часто.

Два обстоятельства заставляли ее страстно сокрушаться: необразованность — она училась лишь в начальной школе — и полное отсутствие музыкального слуха. Когда-то Донни сокрушалась и о том, что у нее нет детей, но с годами стала относиться к этому иначе. («У цветных нелегкая жизнь», — повторяла она.)

Фейс очень ценила тесную дружбу Донни и четырехлетней Джини. Донни умела справляться с девочкой, когда родители никак не могли с ней сладить, и Фейс объясняла это тем, что девочка инстинктивно догадывается о разладе между отцом и матерью. Дети часто чувствуют такое, чего еще не умеют определить словами. По правде говоря, нянька для Джини была ближе родной матери, — так иногда с огорчением думала Фейс, ревнуя девочку к Донни. Но Донни ничего у нее не отнимала — Фейс сама уступила ей свои права, отлично сознавая это, хотя и всячески стараясь оправдать себя сложностями своей личной жизни.

Что касается Донни и Тэчера, то между ними существовала взаимная неприязнь. Тэчер не раз требовал, чтобы жена уволила негритянку, но Фейс не соглашалась.

— Джини ее любит, — возражала она. — А Донни любит Джини. Я не стану увольнять Донни!

Быть может, думала Фейс, Тэчер хочет избавиться от Донни, чтобы ни с кем не делить привязанность дочери, а вовсе не потому, как он говорил со своим южным акцентом, что «эта черномазая чересчур задирает нос».

Джини вприпрыжку подбежала к столу в сопровождении Ликки, черного щенка спаньеля, которого недавно подарил ей отец, и тотчас же принялась за малину с кукурузными хлопьями.

— Бедный папочка! — болтала она с набитым ртом. — Опять проспит малину. Ой, до чего вкусно!

— Папе нездоровится, — сказала Фейс.

«Что за живчик эта девчушка, — думала Фейс, — сколько в ней чудесной непосредственности и беззаботности, — впрочем, ребенок и должен быть таким. И какая прелесть эти светло-каштановые кудряшки и бездонные голубые глаза!» А Тэчер вбивает ей в голову столько ненужных понятий — о собственности, о поведении взрослых, о чертях, ведьмах и ангелах, о сусальном боженьке на небесах. Он хочет сделать из нее барышню наподобие тех, что украшали гостиные девятнадцатого века. Его не устраивает жизнерадостная непосредственность ребенка.

«На каком же фундаменте мы строим семью? — грустно спросила себя Фейс. — Все когда-нибудь рухнет, если Джини своими глазами увидит сцену вроде той, что произошла вчера вечером…»

Фейс часто приходилось работать сверхурочно. Иной раз, как и вчера, когда мистер Каннингем надолго задержался у министра из-за кризиса в Аргентине, Фейс возвращалась домой очень поздно. В таких случаях Тэчер либо отпускал ехидные замечания, либо оскорбительно и грубо высказывал ей в лицо свои затаенные подозрения. В конце концов сверхурочные часы стали для нее пыткой, и она почти со страхом возвращалась домой.

Вчера она отперла дверь маленького, выстроенного в колониальном стиле домика в Джорджтауне, и осторожно вошла в переднюю. Услышав пронзительный храп, она тотчас поняла все. Тэчер опять напился и валяется в гостиной на диване, раскинув руки. Лампа светит ему в лицо, но он спит мертвым сном.

«Боже мой, — вздохнула про себя Фейс. — Ведь он может быть таким славным, когда захочет, — почему же каждый вечер кончается вот так?» Она вдруг почувствовала себя усталой и беспомощной. Потом ей пришло в голову, что это, пожалуй, даже к лучшему — по крайней мере не придется вступать с ним в объяснения, доказывать, почему она вернулась поздно, и выслушивать его недоверчивые и грубые слова.

Фейс вгляделась в мужа. Одна рука его была закинута на кофейный столик, где стояла пустая бутылка из-под виски. Воротник белой рубашки был расстегнут, летний галстук в полосках неярких тонов сбился набок. Но даже сейчас, пьяный, храпящий, Тэчер все-таки был красив и чем-то привлекателен. И даже сейчас она чувствовала, что ее былая влюбленность еще не совсем прошла.

Его светлые волнистые волосы были взлохмачены, словно ее же рука любовно растрепала их, лаская. Брови и длинные ресницы — гораздо темнее волос, нос тонкий, с изящной горбинкой. Тэчер считал, что в лице его есть нечто аристократическое, но теперь сквозь тонкие черты проступали признаки порочной натуры. Рот, если всмотреться, поражал своей чувственностью, а в том ракурсе, в котором видела его сейчас Фейс, очертания губ казались слишком женственными. «Да, рот у него вялый, капризный, — с удивлением подумала Фейс, — пожалуй, это самое неудачное в его лице». Она вспомнила, что влюбилась прежде всего в его глаза, — ясные, темно-синие, с множеством озорных искорок. Когда она впервые встретилась с Тэчером, в его глазах сияла такая жизнерадостность! А теперь по утрам она так часто видела их совсем другими — мутными, красными с похмелья, хмурыми и полными отвращения к самому себе и к ней.

Когда кончилась война и он демобилизовался из флота, много месяцев прошло, прежде чем Фейс осознала, что в сущности состоит сиделкой при алкоголике. Если она пыталась уговаривать его пить поменьше или удержать от выпивки, он сопротивлялся с тупым упорством и нескрываемой ненавистью. Но в трезвые промежутки он цеплялся за нее, как ребенок за мать, словно в ней одной видел свое спасение. Он требовал от нее безраздельного внимания, безраздельной преданности. По-видимому, он хотел завладеть ею целиком, так, чтобы в душе ее не оставалось места даже для ребенка, И тогда же снова начала проявляться та мучительная ревность, которая сквозила в его письмах с фронта. Казалось, он отчаянно боялся потерять жену; и в то же время странное противоречивое чувство заставляло его толкать ее на неверность и даже развод.

Вот так протекала их жизнь. Когда Фейс не бывало дома, Тэчер пил, чтобы как можно скорее оглушить себя, и часто, приходя после вечерней работы, она заставала его в пьяном полубесчувствии. Иногда он ждал ее в тупом отчаянии, а порой устраивал ей бурные сцены.

Фейс по опыту знала, что, если Тэчер заснул, лучше его не будить; она беспокойно прошлась по комнате, гася по пути все лампы, кроме стоявшего у рояля торшера. На рояле в мягкой полутьме белел маленький мраморный бюст Моцарта — один из немногих подарков Тэчера, если не считать тряпок, духов и украшений. Он привез этот бюст из Лондона — в память о своем первом долгом отпуске. Он знал, что Фейс это доставит удовольствие — в то время она увлекалась Моцартом и только потом стала предпочитать ему Бетховена. Бюст был австрийской работы и каким-то образом попал в Англию; Тэчер купил его во время постоянных скитаний по антикварным магазинам в поисках дуэльных пистолетов, которые он коллекционировал со страстью.

Движимая каким-то смутным порывом, Фейс взяла в руки бюст и, поднеся к свету, стала рассматривать. «Какая прелесть!» — подумала она. Для нее этот мраморный бюст как бы олицетворял все лучшее, что было в Тэчере. Тут сказалась его любовь к прекрасному. Изображение Моцарта было как бы символом лучших дней их жизни — оно напоминало о восторженной радости, испытанной на концертах, о беззаботном смехе, о крепко переплетенных пальцах и ненасытных поцелуях. А самое главное, оно напоминало о том, что могло быть: о постоянном душевном проникновении и прочном счастье. «Как много утрачено и как много не сбылось совсем», — тоскливо подумала Фейс.

Она стояла у рояля, держа бюст Моцарта в руках и погрузившись в свои мысли, пока не услышала, что Тзчер пошевелился. Она обернулась. Тэчер силился подняться на ноги, как нокаутированный боксер, который все-таки хочет опять кинуться на противника. И вот, сгорбив плечи и покачиваясь, он встал с дивана.

— Явилась наконец! — рявкнул он.

— Да, — тихо ответила Фейс.

Тэчер шагнул к ней.

— Приятный вечерок… — пробормотал он. — Совсем на английский манер, только наоборот — одинокий муж ожидает загулявшую жену!.. Вот как у нас!.. — Он сделал еще шаг в ее сторону.

— Тэчер! — крикнула Фейс. — Посмей только подойти, и я швырну в тебя вот этим! — Она подняла над головой мраморный бюст, все ее тело напряглось и затрепетало.

Тэчер немного отступил и снова повалился на диван, не сводя с нее пьяных прищуренных глаз.

— Если ты не бросишь эту сволочь Каннингема, то я, черт возьми, сумею вас разлучить! Я тебе еще покажу!..

Слова перешли в невнятное бормотание, и вскоре его снова одолела дремота.

Фейс внезапно как-то обмякла, почувствовав страшную слабость в руках и коленях и тяжесть во всем теле. Она даже на мгновенье испугалась, не паралич ли это и не потеряла ли она способность владеть своим телом. Донни, наверное, опять все слышала — какой позор!.. Фейс почти уронила бюст на рояль, гулко стукнув им по крышке, потом сделала над собой усилие и медленно поплелась вверх по лестнице, в спальню.

И сейчас, в это знойное утро, накрытый к завтраку стол казался ей каким-то нереальным, лишенным третьего измерения. Она была поглощена мыслями о том, что жизнь ее как бы распалась надвое. Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд и, вздрогнув от неприятного ощущения, невольно обернулась.

Сзади стоял Тэчер.

Вид у него был жалкий. Под красными воспаленными глазами набрякли мешки. Он не успел побриться, и рыжеватая щетина на подбородке придавала ему измученный и какой-то неестественный вид. На нем был небрежно запахнутый халат из клетчатого шелка, купленный у Финчли в Нью-Йорке шесть лет назад, во время их медового месяца. Тогда он носил его с горделивым видом, явно стараясь понравиться ей.

— Доброе утро, — сказала Фейс, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно и не выдал жалости, которую она не смела высказать.

Тэчер ответил коротким кивком и уселся за стол с вызывающим видом; это было что-то новое, — обычно по утрам он вставал в покаянном настроении. Он придвинулся к столу, и ножки стула резко и неприятно царапнули пол.

— Донни, апельсиновый сок! — раздраженно крикнул он, повернувшись в сторону кухни. — Целый галлон давайте!

— Сию минуту, мистер Вэнс, — послышался из-за двери голос Донни.

В ожидании Донни он нервно вертел золотое кольцо с печаткой (фамильная реликвия) на левом мизинце. Фейс заметила, что ногти его обгрызаны до самого мяса, а пальцы дрожат.

— Папа, папочка, какая у нас была малина! — воскликнула Джини. — Я сказала Донни, чтобы она тебе оставила!.. — И девочка снова занялась яичницей.

— Спасибо, милочка, — криво усмехнулся Тэчер. — Хорошо, что хоть ты обо мне заботишься.

— Тэчер! — укоризненно произнесла Фейс.

— А что, разве не так? — едко возразил он. — Неужели после вчерашнего вечера у тебя хватит духу отрицать это?

«Что это на него нашло?» — подумала Фейс. Судя по его тону, можно было не сомневаться, что нынче утром не будет ни покаянных признаний в грехах, ни мольбы о прощении. Так не может вести себя человек, готовый на самоуничижение, только бы смягчить свою вину. Наоборот, Тэчер держался еще надменнее, чем всегда, и было похоже, что он почему-то внутренне торжествует. Он самодовольно ухмылялся, закуривая «Виргиния-Раундс», единственный сорт сигарет, который он признавал. Потом долго сидел молча, затягивался и выпускал дым через нос. Когда он взглядывал на Фейс, глаза его зло поблескивали.

Его поведение вызвало у Фейс растерянность, неясную тревогу, почти испуг. В нем произошла какая-то перемена. И к самому себе он стал относиться как-то иначе. Фейс решила не обращать внимания на эту новую тактику.

— Поскорее, Джини, — так и не ответив мужу, обратилась она к девочке, — а то опоздаешь на автобус. Вот-вот он даст гудок у ворот. Тебе уже следовало бы стоять на ступеньках.

Джини торопливо доела яичницу, одним глотком выпила оставшееся молоко и помчалась к двери.

— Сегодня мы будем макать пальцы в краски и рисовать! — пропела она через плечо. — Рыбок, китов и крабов!

— Постой, — окликнул ее Тэчер, — ты не поцеловала, папочку!

Джини послушно вернулась и быстро чмокнула обоих. Около матери она на секунду задержалась.

— Мамочка, — сказала она, — как ты хорошо пахнешь! Как петунии. — И убежала. А в комнате сразу стало как-то мрачно.

— Я вижу, ты опять вырядила свою дочь грузчиком, — проворчал Тэчер.

Фейс взглянула ему прямо в лицо.

— Давай не спорить об этом, Тэчер. Пышные юбочки и кружева не годятся для того, чтобы рисовать, макая пальцы в краску. Поскольку она — моя дочь, я намерена одевать ее практично, хотя бы когда она отправляется в детский сад.

— Что ж, валяй, — угрюмо сказал Тэчер. — Пока еще есть время.

До конца завтрака никто больше не произнес ни слова. И так тяжеловесно было их молчание, что, казалось, мягкий утренний воздух колышется над столом.

Фейс кончила завтрак и пошла к двери; Тэчер поднялся и крикнул ей вслед:

— Кланяйся своему дружку, мистеру Каннингему!..

— Я уйду с работы, — бросила она через плечо, — когда ты станешь зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью… и не будешь пропивать деньги!

Сбегая по лестнице, она почувствовала, что по лицу ее текут горячие слезы гнева и отчаяния.

2

Она опустилась на стул возле самого большого из трех столов под красное дерево, стоявших в приемной, и вдохнула привычный запах политуры. Незримая ночная смена уборщиц, как стая призраков, пришла и исчезла, и вчерашний беспорядок сменился образцовой чистотой, будто ночью здесь поработали семь гномов. На линолеуме, покрывавшем пол, поблескивали бесчисленные кружочки от электрического полотера, а корзины для бумаг, еще вчера вечером доверху переполненные мусором, сегодня являли взору девственную пустоту.

В приемной, как и во всем здании, царила тишина — до начала работы оставалось еще тридцать минут. Фейс почти всегда приходила раньше всех. Она и сама порой не знала, чем объяснить такое усердие — тягой ли к работе, или желанием убежать от утренних излияний Тэчера. Обычно она пользовалась спокойными минутами перед началом работы, чтобы разобрать хаотическую груду бумаг на столе мистера Каннингема, просмотреть свою папку с надписью «Срочно» и пробежать нью-йоркские и вашингтонские газеты. Но сегодня на нее нашла странная апатия, и ей казалось, что она не сможет заставить себя взяться за работу. В эти полчаса она всегда громко напевала; сейчас она была молчалива. После ссоры с Тэчером нервы ее совсем расходились, и она была рассеянна.

Сегодня в приемной ей предстоит сидеть одной. Эвелин ушла в отпуск, а Мария заболела — конечно, как раз в такой момент, когда наступил очередной кризис и мистеру Каннингему так нужны они обе. Отчасти из-за их отсутствия ей и пришлось вчера так долго задержаться на работе — хотя все равно мистер Каннингем не смог бы обойтись без нее. Он знал, что на нее можно положиться. Быть может, и сегодня он задержит ее допоздна. Фейс нервно вздрогнула при мысли о том, что дома придется выдержать еще одну сцену. Как только придет мистер Каннингем, она обязательно попросит вызвать кого-нибудь ей на подмогу.

Фейс машинально провела рукой по безукоризненно чистой поверхности стола, проверяя, не осталось ли на нем пыли. Потом она аккуратно выровняла большое зеленое пресс-папье так, чтобы оно лежало параллельно краю стола, и проверила, на месте ли лотки для «входящих» и «исходящих», подставка для вечного пера, стеклянный стаканчик со скрепками и резиновыми колечками. В отличие от ее спальни здесь все было в образцовом порядке.

Фейс гордилась своим столом. По размерам он больше подходил какому-нибудь начальству, а не стенографистке, и Фейс нравился его внушительный вид, ибо в сущности она была скорее помощницей своего начальника, чем секретаршей. Но в это утро и стол не доставил ей никакого удовольствия. Ее не покидала внутренняя скованность и ощущение полной опустошенности. На секунду ей страстно захотелось стать одной из безыменных регистраторш где-нибудь в огромной, уставленной картотеками комнате; тогда мистер Каннингем не требовал бы от нее столько работы, а Тэчер не мучил бы подозрениями. Впрочем, уныло подумала Фейс, будь она регистраторшей, это все равно не разрешило бы проблему, как уделять больше времени Джини…

Ее рассеянный взгляд скользнул по меркаторским картам Северной и Южной Америки, занимающим всю стену этой старомодной комнаты с высоким потолком. Хорошо, что она работает не в европейском отделе Госдепартамента, где деятельно готовят войну. Она не смогла бы примириться с такой работой. Правда, она никогда не видела, как падают бомбы, но все же достаточно хлебнула войны. С нее хватит, а до подведения итогов ей нет никакого дела. Сейчас весь Вашингтон кажется неуверенным и подавленным. Немногие уцелевшие деятели Нового курса чувствуют себя неловко, как люди, пересидевшие в гостях положенное время; эмигранты из Европы с тревогой толкуют о том, что в политике происходит полный переворот, а стоящие у власти с опаской думают о будущем и боятся перемен. Но какое отношение все это имеет к ней? Да самое прямое — окружающая обстановка ничем не помогает ей укрепить свою личную жизнь, как это было возможно когда-то, во времена Франклина Делано Рузвельта. Фейс ежедневно воздвигала стены, стараясь отделить свой маленький служебный мирок от большого мира правительственной политики, отгородить свою личную жизнь от той, которой она жила в служебное время. Но эти разные жизни так невероятно сложны!.. Фейс взяла «Нью-Йорк таймс» и попробовала было просмотреть иностранную хронику, но не смогла сосредоточиться.

Она вздохнула и закурила сигарету — первую за сегодняшнее утро. Сигарету она держала неловко, между кончиками вытянутых пальцев с ярко-красным маникюром, как делают неумелые курильщики, и эта манера неизменно раздражала Тэчера, который курил, как, впрочем, делал все, за что ни брался, очень ловко и с шиком. Собственно говоря, по департаментским правилам в приемной курить не полагалось, но мистер Каннингем, как в этом, так и во многом другом, не придерживался правил и смотрел сквозь пальцы на привычки своих подчиненных.

Жадно затягиваясь сигаретой, Фейс неподвижно сидела за столом и старалась собраться с мыслями. Сейчас самое главное, сказала она себе, — не думать о Тэчере. После каждой ссоры она бывала совершенно разбитой, и конечно же, чтобы до конца выдержать рабочий день, необходимо с головой уйти в очередные дела. Но что же делать, если упрек, брошенный ею Тэчеру перед уходом, теперь причинял ей самой такую острую боль! «Наверное, мне от этого гораздо больнее, чем ему», — подумала Фейс с оттенком жалости к себе. И все же ее поступок нельзя ни извинить, ни оправдать. Она чувствовала себя виноватой и глубоко раскаивалась. Сегодня она жестоко нанесла Тэчеру запрещенный удар. Ей пришло в голову, что можно позвонить ему и попросить прощения, но она боялась, что он бросит трубку прежде, чем она найдет нужные слова.

Как хорошо она знала ранимость Тэчера во всем, что касалось его работы, которая была его больным местом! Вечер за вечером он облегчал душу, рассказывал ей о том, что творится в рекламном агентстве, где он служил. По его словам, все только тем и занимаются, что устраивают ему пакости. После войны он не сумел завоевать себе ни положения, ни авторитета, а надбавки к жалованью были очень незначительны — обстоятельство весьма серьезное, учитывая надвигавшуюся инфляцию. Она же, наоборот, во время войны получала одно повышение за другим, и теперь ее заработок был гораздо существеннее для семьи, чем прежде. Тэчер огорчал ее, встречая каждое повышение с кислой миной.

Месяца два назад, когда она получила последнюю прибавку, Тэчер заметил с кривой усмешкой:

— Если будешь так усердно заниматься политикой, того и гляди станешь первой женщиной-президентом!

И после каждой прибавки он со все более рьяной настойчивостью уверял, что ее деньги им совсем не нужны, что он может оплачивать все расходы один, включая хозяйство, машину, прислугу и частный детский сад, куда ходила Джини. Однако, со свойственной ему непоследовательностью, он вскоре совсем перестал оплачивать хозяйственные расходы и тратил деньги как ему вздумается. Это означало, что Фейс должна была отдавать на хозяйство весь свой заработок, не могла откладывать ни цента и никогда не имела лишних денег на покупку разных приятных мелочей и на развлечения. Она почти не шила новых платьев, переделывая старые, сократила до минимума посещения парикмахерской и очень редко позволяла себе купить какую-нибудь книгу или пластинку, о которой давно мечтала. Когда она обращалась к Тэчеру за деньгами, он с каменным лицом пожимал плечами и говорил: «В будущем месяце».

И это было еще одним поводом для раздоров, которые она не в силах была уладить; и все чаще и чаще она мысленно возвращалась к однажды принятому, ясному и четкому решению: она не может больше жить с Тэчером.

Но так или иначе, она знала, что сегодня вечером должна будет просить у Тэчера прощения за свои слова. И когда она утвердилась в этой мысли, ей стало чуточку легче. Теперь она может заняться текущими делами и работать усердно, со всей присущей ей энергией. А дел предстояло много: скоро зажужжат телефоны, надо будет назначать встречи, созывать совещания, отвечать на срочные письма, наводить справки — словом, делать все, что потребуется мистеру Каннингему.

Ну что ж, пора взять себя в руки. Сейчас начнется рабочий день. Фейс вытащила из сумочки пудреницу и посмотрелась в зеркальце. Так и есть, губы опять накрашены кое-как. Это случалось каждый раз, когда Тэчер доводил ее до отчаяния. Она почти машинально водила палочкой по губам. Должно быть, сегодня у нее дрожали руки, потому что линия губ была смазана, а уголки рта приподняты кверху, будто в насильственной улыбке. Фейс задумчиво усмехнулась, показав ровный белый ряд верхних зубов, и крупный рот ее вновь приобрел чувственную прелесть.

Проводя помадой по губам, Фейс услышала гулкие шаги в коридоре, выложенном мраморными плитами. Посетители из дипломатического мира очень редко являлись в такую рань. Фейс недоуменно взглянула на две качающиеся полустворки, которые заменяли дверь. Для мистера Каннингема, казалось бы, слишком рано, — вчера он работал до самой ночи. Кроме того, шагам недоставало его веселой бодрости… вернее, поправила она себя, прежней веселой бодрости… ибо, по словам мистера Каннингема, он уже утратил всякие иллюзии и не нашел ничего взамен. И конечно, это не Генри, — тот, приходя наливать чернильницы, движется совсем бесшумно.

Шаги стали громче, ближе. Шел явно грузный человек с металлическими подковками на каблуках. Стук каблуков оборвался, и под нижним краем створок показались ноги в мешковатых парусиновых брюках, а над верхним краем — замызганная белая панама. Человек помедлил, потом толкнул створки, распахнувшиеся с чуть слышным шелестом.

Шагнув в приемную, человек остановился и, слегка нахмурившись, уставился на Фейс. Он был массивен, но больше за счет жира, чем мускулов. Лицо у него было мясистое и дряблое. Сеть красных жилок на щеках заменяла румянец.

— Не скажете ли, мэм, где тут такая миссис Фейс Роблес Вэнс? — услышала Фейс голос с сильным южным акцентом.

Она положила губную помаду на стол.

— Это я.

Показалось ли ей, или он в самом деле сделал ударение на фамилии «Роблес»? А может, это вышло случайно — ведь южане всегда одни слова проглатывают, а другие выделяют.

— Вот это здорово! — воскликнул посетитель. Сняв панаму, он промокнул потный лоб скомканным платком. Со лба платок переполз на макушку, где в редких, неопределенного цвета волосах просвечивала плешь.

— Потеха, да и только, — продолжал он, — играть в прятки в такую жарищу! Этот шпик внизу заставил меня искать вас по всем этажам. Черт знает что!

— О, — растерянно произнесла Фейс. Ей казалось, что незнакомец сверлит ее взглядом; но это, наверно, потому, что у него такие крохотные глазки, уверяла она себя. Ей хотелось спросить, что ему нужно, однако она почему-то чувствовала себя неловко от пристального внимания, с каким он ее разглядывал. И он, по-видимому, тоже смотрел на нее не без замешательства. Быть может, он представлял ее себе совсем иначе и удивлен, что она оказалась не такой? Ведь когда он обратился к ней, в голосе его звучали самые почтительные нотки — «мэм» сказал он. И тотчас же она поняла в чем дело: южанин увидел перед собой настоящую леди.

— У меня для вас кое-что есть, миссис Вэнс, — сказал незнакомец.

И в голосе его уже не было почтительности. Когда-то в детстве мальчик постарше Фейс вот таким же тоном подозвал ее, а потом положил в ее доверчиво протянутую руку скользкого червяка.

— Что именно? — спросила Фейс.

Из внутреннего кармана пиджака он достал сложенную розовую бумажку размером с почтовый конверт. Развернув, он протянул ее Фейс.

— Что это?

— А вы разве неграмотная? — грубо сказал он.

Фейс бессознательным жестом взяла розовую бумажку. И так же бессознательно заметила печать, которая ставится на официальных документах, и подлинную подпись председателя палаты представителей.

— Ничего не понимаю… — произнесла Фейс.

— Это вызов, сестренка. И не уверяйте, будто вы не знаете, что такое вызов!

«Итак, из „мэм“ я превратилась в „сестренку“», — мелькнула у нее совсем уж неуместная мысль. Человек говорил с ней привычно-властным тоном полисмена. Очевидно, он считает ее преступницей.

— Вам велено, — продолжал он, как бы стараясь вдолбить ей, в чем тут дело, — послезавтра в одиннадцать часов явиться в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Вас хотят кой о чем порасспросить. Ясно?

— Но это, наверное, ошибка! — воскликнула Фейс. — Должно быть, вызывают кого-то другого…

— Нет уж, там, знаете, не ошибаются. — Он нахлобучил на голову бесформенную панаму и двинулся к двери.

— Но почему меня? — крикнула она ему вслед в смятении, еще не веря случившемуся. — Зачем они вызывают меня?

Человек пожал плечами.

— Вы-то, наверное, знаете это лучше всех — кроме них, конечно, а мое дело — сторона.

Он исчез, и только створки еще тихонько покачивались на петлях. Если б не розовая бумажка, можно было бы подумать, что все это ей приснилось. Но она ощущала в пальцах бумагу, слышала ее шорох — нет, все произошло наяву! Во всяком случае, спокойно сказала она себе, волноваться нечего. Где-то в огромном, скрежещущем государственном механизме кто-то допустил ошибку. Быть может, у нее есть однофамилица. Остается только одно: дождаться мистера Каннингема. Он в одну минуту докажет, что это — недоразумение.

Окончательно успокоившись, Фейс взглянула на часы. Было ровно девять.

И тут она заметила, что пульс ее участился, хотя и самую малость.

3

В первый раз за все годы работы она то и дело поглядывала на часы. Время тянулось все медленнее и медленнее, ее одолевало нетерпение, а мистер Каннингем все не шел, и только около полудня позвонил по телефону. Он еще не знает, сколько задержится у министра, пусть она его подождет, — так сказал мистер Каннингем. Конечно, она будет ждать его сколько угодно, подумала про себя Фейс. Она держала в руке розовую бумажку, которую прочла раз десять и знала уже наизусть.

Вопреки обыкновению, деловая суета, к которой приготовилась Фейс, сегодня так и не наступила. Казалось, весь Департамент знал об отсутствии мистера Каннингема, и никто особенно не интересовался, что делается в его отделе. Телефон звонил редко, телеграмм не было совсем, не вбегали запыхавшиеся курьеры, не велись оживленные беседы на испанском языке, не являлись прилизанные, подобострастные атташе из торговых представительств и посольств. В другое время Фейс порадовалась бы такой передышке. Сегодня же она механически разбирала почту, регистрировала ее, выкурила вдвое больше сигарет, чем обычно, и пыталась сосредоточить мысли на некоторых данных о крупных свинцовых рудниках в Ла-Пасе, где начались серьезные беспорядки, вызванные нищетой рабочих. Но, к удивлению Фейс, даже это нисколько не отвлекло ее.

Она позавтракала, как всегда поздно, в обществе случайной знакомой — переводчицы, с которой любила болтать по-испански. Она упросила старика Генри позавтракать бутербродами в приемной (неграм запрещалось пользоваться главным кафетерием) и отвечать на телефонные звонки. Старый Генри, солидный седовласый негр, в совершенстве знал несколько романских языков. Фейс часто давала ему читать испанские книги из отцовской библиотеки: поскольку в Вашингтоне негров не жалуют, доступ в городские библиотеки был для Генри закрыт. В Департаменте он служил курьером и не раз, в знак уважения, оказывал Фейс мелкие услуги. Ему приходилось довольствоваться мыслью, что у него есть знания, пусть даже их не удается применить: «Más vale saber que haber»[2], — эту пословицу он, слегка усмехаясь, часто повторял Фейс.

— Мистеру Каннингему звонили из отдела личного состава, — доложил он, когда Фейс вернулась из кафетерия. — Я сказал, где его найти.

— Ох, — воскликнула Фейс, — я забыла вас предупредить — он просил его не беспокоить!

— Они настаивали, — торжественно заявил Генри. — Им нужно было срочно разыскать его.

Никогда еще отдел личного состава не проявлял такого рвения.

— Господи, — сказала Фейс, — какая муха их укусила? Должно быть, что-то стряслось.

Генри вышел со скорбным выражением лица. Отдел личного состава — великан-людоед: чем мельче служащий, тем вероятнее, что его там съедят. Фейс записала: «Узнать у м-ра Каннингема, нашли ли его», и тотчас перестала об этом думать.

Случайный разговор об отделе личного состава невольно навел ее мысли на то, как замечательно относится к ней мистер Каннингем. Иной раз она и сама не знала, что ей дороже — похвала мистера Каннингема или одобрение Тэчера. Быть может, это дико, неестественно? Разве не должна она стараться, чтобы именно муж, а не кто-либо другой на свете был доволен ею? Однако она не могла превозмочь радости, которая вспыхивала в ней каждый раз, когда мистер Каннингем говорил: «Молодец Фейс, просто молодец!»

Как отрадно было бы думать о мистере Каннингеме, если б в мысли то и дело не вторгался Тэчер, Тэчер, Тэчер… Фейс давно уже смело призналась себе, что сделала из мистера Каннингема кумир. Если б не это, она бы никогда не цеплялась с таким упорством за свое теперешнее место, да и вообще не стремилась бы служить.

Фейс работала с мистером Каннингемом с первых дней своего поступления на государственную службу и прошла с ним через все консолидации, перемещения, реорганизации. Куда шел он, туда и она. Его неудачи были ее неудачами, его победы — ее победами. Она во всем руководствовалась его толкованием событий, его философией… вернее, так было до недавнего времени. С некоторых пор между ними появилась какая-то тень, — даже не тень, а большая темная туча.

— Фейс, — с досадой заметил однажды мистер Каннингем, — вы все еще судите о жизни с точки зрения простейшей диалектики времен гражданской войны в Испании. Фашисты против демократов. Сейчас все гораздо сложнее. Мы ведем тонкую игру!

Слишком тонкую, подумала Фейс, не зная, искренен ли он, или же громкое новое звание и великолепный кабинет отбили у него охоту подымать голос протеста при формировании политического курса.

Дьювэл С. Каннингем ходил в спортивных костюмах и курил трубку в отличие от теперешних своих коллег, которые одевались, как дельцы с Уолл-стрита, и предпочитали английские сигареты; «уйма лоску — брючки в полоску» — насмешливо прозвали их в других департаментах. Мистер Каннингем держался старомодного шотландско-пресвитерианского вероисповедания, в то время как многие из его коллег, открыто или тайно, склонялись к римско-католической церкви — обстоятельство, имевшее почти неосязаемое, но тем не менее существенное значение; он часто не без тревоги говорил об этом Фейс.

— Религию нельзя припутывать к политике, — жаловался он, — а между тем это случается на каждом шагу, и как тут быть — я не совсем понимаю.

— Заниматься своим делом и помалкивать — вот и все, что вам остается, — смеялась в ответ Фейс, — и в конце концов, может, они забудут, что вы — опасный кальвинист!

Мистер Каннингем качал головой.

— Я в этом не уверен, и не уверен также, что во всех случаях надо помалкивать…

Позже, вспоминая об этом разговоре, Фейс раскаивалась, что не подстрекнула его на борьбу. Почему она этого не сделала? Быть может, думала Фейс, и она тоже не хочет рисковать своим местом? И ей становилось стыдно за себя.

Мистер Каннингем превосходно знал свое дело. Раньше он был экономистом, специализировался по внешней торговле, главным образом — с латиноамериканскими странами. При Новом курсе, пойдя в гору, он бросил университетскую кафедру и принял приглашение работать в Вашингтоне. Когда жизненные дороги его и Фейс скрестились, он был самым значительным лицом в Министерстве межамериканских сношений, и его восходящая звезда ярко сияла на министерском небосклоне. Когда функции его отдела были переданы Госдепартаменту, он перешел туда и взял с собой Фейс. Он был трудолюбив, честен, верил в идеалы, и его достоинства всегда ценились людьми, стоящими наверху. Но в последнее время Фейс стала замечать, как постепенно тают и его жизнерадостность и преданность делу.

С первой же встречи, как сказал однажды мистер Каннингем, они почувствовали симпатию друг к другу. Фейс рекомендовал ему один их общий знакомый из Панамериканского союза. Она тогда еще не слишком бойко справлялась со стенографией и машинкой и слабо разбиралась в политике, но свободно говорила по-испански — и мистер Каннингем нанял ее-немедленно. Позже они вместе работали во вспомогательных частях.

Фейс два года проучилась в Беннингтонском колледже; потом здоровье ее матери настолько ухудшилось, что она решила бросить ученье и устроиться на работу в Вашингтоне (с тайной неохотой и такой же тайной досадой на мать). В первую же минуту, войдя в кабинет мистера Каннингема, она почувствовала себя легко и непринужденно, словно зашла поболтать к любимому профессору в колледже. Мистер Каннингем, с трубкой в зубах, откинулся на спинку вращающегося кресла и, закинув руки назад, сцепил пальцы на коротко остриженном затылке. Не выпуская изо рта трубки, он задал ей сквозь зубы несколько вопросов, и через некоторое время Фейс спохватилась, что говорит только она, а мистер Каннингем молча ее слушает. Она рассказала ему о том, что прошла курс экономики и социологии, но умолчала о замятиях искусством эпохи Возрождения и испанской поэзией — ей казалось неуместным говорить об этом в правительственном учреждении (после окончания колледжа она собиралась преподавать испанскую литературу). Вопрос о знании языка она считала самим собой разумеющимся. Когда Фейс умолкла, мистер Каннингем наклонился вперед, поскреб затылок и сказал:

— Вы мне вполне подойдете.

А когда она выходила из кабинета, он крикнул ей вслед: «Салюд!» Фейс обернулась и поглядела на него, восторженно улыбаясь.

— Салюд! — ответила она.

И с тех пор между ними установилось полное взаимопонимание. Мистер Каннингем как-то сказал, что девушка, поступившая к нему секретаршей, проявила мужской ум и поэтому стала его правой рукой и советчиком. Фейс запротестовала, сочтя это мужским шовинизмом, но мистер Каннингем засмеялся и показал ей первую оценку ее работы. Оценка была отличная. И с тех пор она не получала других.

Машинально перелистав бумаги в папке с надписью «Срочно», Фейс захлопнула ее и, отложив в сторону, взглянула на часы. Скоро шесть, а мистера Каннингема все нет! Что его так задержало? Вот досада, — ведь служебный день кончается и мистер Каннингем уже не успеет что-нибудь предпринять насчет этой розовой бумажки. Все-таки она поговорит с ним еще сегодня, чтобы завтра с утра он сразу же занялся этим делом. Впереди еще целый день. И то хорошо.

Ей не сиделось на месте; она раздумывала, как быть, если он не придет через час или два. Тогда надо будет звонить Тэчеру и опять объясняться с ним. Пожалуй, придется прямо заявить мистеру Каннингему, что она больше не может оставаться для сверхурочной работы.

На улице зафыркал мотор, и Фейс подскочила на стуле. Хорошо, что она отучила Тэчера заезжать за ней: она боялась, как бы он под горячую руку не оскорбил мистера Каннингема. «Да что это я так нервничаю», — сказала себе Фейс. Как глупо! Все это ерунда. Либо там напутали, либо это какая-нибудь дурацкая формальность. Теперь они всех пропускают через сито. Им под каждой кроватью мерещатся красные.

Фейс встала из-за стола и подошла к широкому, во всю стену, окну. С тревогой она заметила, что надвигается гроза. Монумент казался огромной золотой иглой в лучах предвечернего солнца, пробивавшихся сквозь тучи, как свет прожекторов. Однажды она видела, как в Монумент ударила молния.

Теплый сырой ветер ворвался в окно, захлопали деревянные жалюзи. Вокруг разлился странный зеленоватый свет, — так бывает, когда смотришь сквозь бутылочное стекло. Фейс глядела на лужайку перед Белым домом, гадая, успеют ли бегущие люди укрыться под старыми вязами Эллипса, прежде чем хлынет ливень. С Пенсильвания-авеню доносились частые трамвайные звонки: наверное, вагоновожатых бесили толпы пассажиров, осаждавшие вагоны, и поток пешеходов и машин. Фейс вдруг охватило ощущение сиротливости и странная тоска. Домой… все спешат домой, кроме нее. Как хорошо было бы сейчас прижать к себе Джини…

Где-то вдалеке прогрохотал гром. Налетел ветер почти тропической силы. С тротуара на мостовую скатилась соломенная мужская шляпа и угодила прямо под военный лимузин с тремя звездочками на номерном знаке. Ветер крепчал, летел вдоль Мэлла, гоня по небу черные кучевые облака, похожие на сбившихся гурьбою овец. Блеснула молния. Фейс ясно представила себе, как ходят валы по реке Потомак и как завывает там ветер.

Быть может, только гроза была причиной этой смутной тревоги, этого тайного страха? Лет шесть тому назад Фейс каталась с друзьями на яхте. Внезапно налетел вот такой же свирепый шквал. Яхта перевернулась, но Фейс как-то удалось вынырнуть из мутной речной пучины и уцепиться за мачту. Одной рукой она схватила за ворот и подтащила к мачте молодого человека, который пригласил ее на это катанье. В глазах его она увидела безумную животную благодарность. Вскоре их подобрал катер береговой полиции. И когда Тэчера, мокрого и дрожащего, втащили на борт, он стиснул ей руку и начал всхлипывать.

Из нависших над Мэллом туч хлынул ливень. Фейс, не совладав со страхом, отпрянула от окна и тут же услышала, как хлопнула дверь в кабинете мистера Каннингема. Прошлое и настоящее так переплелось в ее сознании, что только через минуту она пришла в себя и вспомнила о главном — о розовой бумажке. Первым ее порывом было броситься к мистеру Каннингему, но что-то удержало ее.

Очевидно, сейчас он не хотел никого видеть, иначе прошел бы через приемную и отпустил бы какую-нибудь ласковую шутку. Затаив дыхание, Фейс ждала, что он вызовет ее звонком; он часто вызывал ее даже в такие минуты, когда не желал никого видеть. Наверное, сейчас сидит за столом, перебирает бумаги и проглядывает оставленные ею записи. Вот-вот он нажмет кнопку зуммера. Но зуммер молчал.

Фейс напряженно ждала, но ничто не нарушало тишины. Что ж, ничего не поделаешь, придется идти самой. Она постучала и осторожно приоткрыла дверь. Мистер Каннингем даже не заметил этого.

Он сидел за массивным письменным столом, как она и представляла себе, но спиной к двери, уставившись в высокое, до самого потолка, окно. Белесоватое небо таяло в сумерках, тяжелые бархатные занавеси по сторонам окна скрадывали свет гаснущего дня. Старомодный, темный, как пещера, кабинет казался необычайно мрачным, и его не оживляли даже большие, яркие карты-картины Центральной и Южной Америки, висевшие в рамках по стенам и всегда так радовавшие глаз.

Фейс подошла ближе; ковер заглушал ее шаги.

— Мистер Каннингем… — нерешительно начала она.

Он обернулся так резко, словно она разрядила за его спиной хлопушку. Фейс заметила, что лицо у него усталое и осунувшееся и выглядит он гораздо старше, чем следовало бы при такой короткой стрижке. Под глазами его лежали круги, веки немного набрякли.

— Что такое? — спросил он.

Никогда еще он не разговаривал с ней так грубо.

— Я… я хочу обратиться к вам по личному делу…

Фейс не любила распространяться на службе о своей личной жизни, то есть не обсуждала ее с другими. Она знала жизнь своих сослуживиц во всех подробностях, знала все их радости и печали, да и мистер Каннингем нередко рассказывал ей о своих мальчиках, а иной раз даже о ссорах с женой, — однако Фейс ни с кем не откровенничала о себе. Но розовая бумажка, хотя и была ее личным делом, все же касалась не только ее одной. Фейс никак не ожидала, что ей будет так трудно заговорить об этом.

— Ну, давайте… — бросил мистер Каннингем.

— Я ждала вас целый день, — совсем некстати проговорила она.

— Ну и что же?

Он нисколько не облегчал ей дело. Вид у него был хмурый и словно рассерженный. Сунув в рот трубку, он рассеянно посасывал ее, со свистом втягивая воздух. Фейс обиделась и хотела было уйти. Но вспомнив о том, что ожидает ее послезавтра в одиннадцать часов утра, она остановилась.

Наконец ей удалось произнести первые слова.

— Я получила вызов… — Фейс не смогла закончить, не смогла добавить никаких подробностей, потому что похолодела, увидев его лицо.

Он смотрел на нее, как на чужого, незнакомого человека. Ее охватило ужасное ощущение, которое она испытала однажды в психиатрической клинике в палате для шизофреников, куда повел студентов преподаватель психологии, — ощущение двух разных миров. Сейчас мистер Каннингем был в одном мире, а она — в другом, и нет никакой возможности перекинуть между ними мост. Она ясно поняла это прежде, чем он открыл рот, прежде чем он успел произнести хоть слово. С ним что-то случилось, произошла какая-то страшная перемена. Или… что-то случилось с ней?..

— Я знаю, — сказал он, наконец, усталым голосом. — Мне звонил заведующий отделом личного состава. Там на это смотрят серьезно.

— Я хотела просить вас похлопотать… — начала Фейс, запинаясь на каждом слове, но твердо решив договорить все до конца, — или попросить, чтобы похлопотал Департамент… насчет отмены допроса. Я уверена, что здесь какое-то недоразумение… вряд ли мной может заинтересоваться комиссия.

— Дорогая Фейс, — сказал он почти прежним дружелюбным тоном, — вам это лучше знать, чем мне. И вы отлично понимаете, что я ничем не могу помочь…

Фейс остолбенела.

— Вы хотите сказать, что не станете даже пытаться?..

Он отвел глаза в сторону, и плечи его поникли. Казалось, его одолевала такая усталость, что он с трудом выговаривал слова.

— Все мои попытки ни к чему не привели бы. Департамент не в силах повлиять на Комиссию по расследованию. Больше того, Департамент встревожен тем, что одну из его служащих вызывают туда. Сейчас решается вопрос об ассигнованиях на бюджет Департамента, и этот случай может неблагоприятно сказаться на результатах. Вы же знаете, какое сейчас время. Департамент считает, что самое главное — сохранить свою репутацию, ибо в связи с вашим вызовом он может подвергнуться нападкам со стороны конгресса.

Медленно закипавшая в ней ярость вдруг затопила ее сплошным потоком.

— Значит, Департаменту все равно, виновата я или нет, значит, Департамент заботится только, чтоб не было пятнышка на его репутации?! Ради своего бюджета, своих долларов, своих насиженных мест?!

Удар попал в цель. Мистер Каннингем обернулся к ней с молящим выражением в глазах.

— Поймите, Фейс, я же говорю не о себе, а о том, как на это смотрит Департамент. Ведь не я делаю погоду в Департаменте. И очень жалею об этом. Тогда все было бы иначе. Но я только выполняю приказы. Я тут бессилен…

— Такие слова, — с горечью заметила Фейс, — уже говорились не раз в других местах, но в этих стенах они звучат точно так же!

— И еще вот что: не забудьте, пожалуйста, написать рапорт об уходе на заседание комиссии и отметить, сколько времени оно длилось. Это на случай, если Департамент захочет выяснить… — Он говорил почти шепотом, Фейс с трудом слышала его. — Этот телефон подключен.

— Понимаю. Значит, и вам не доверяют?!

Он кивнул головой и крепко потер затылок.

— Фейс, вот единственный совет, который я вам могу дать по секрету: если комиссия не снимет с вас начисто всякие подозрения — уходите отсюда!

Фейс смотрела на мистера Каннингема и чувствовала, что ее душит упрямая злость.

— Ни за что!

Она выбежала из кабинета.

— Фейс, Фейс, поверьте, мне очень жаль! — крикнул он ей вслед.

Фейс задержалась только, чтобы бросить в ответ: «Салюд!»

Хлопнув дверью, она остановилась, не в силах унять дрожи. Слава богу, пронеслось у нее в голове, других девушек сегодня нет! Она не смогла бы поднять глаз, если бы они все это слышали.

Не колеблясь ни секунды, она подошла к своему столу и схватила телефонную трубку.

— Белый дом, пожалуйста, — взволнованно сказала она.

В трубке защелкали атмосферные разряды — очевидно, где-то далеко сверкнула молния.

4

Дождь перестал, и блестящий асфальт Коннектикут-авеню задымился. В широкой его поверхности попеременно отражались огни светофоров — красные, янтарно-желтые, зеленые — точно над недвижным морем всходили попеременно сюрреалистические луны. И как только новая луна вставала над миром, в ночь врывались неверные, опаловые блики автомобилей, мчавшихся вне времени и пространства и оставлявших позади себя только вот этот свет. А через математически-точный промежуток времени появлялся освещенный полупустой трамвай и следовал по своему намеченному пути к некоей точке, исчезавшей в перспективе.

Улица гудела — шуршали, точно огромные стрекозы, автомобили, оглушительно звенел трамвай, — но Фейс не слышала всего этого. Ей следовало смотреть в оба, а она лишь подсознательно чувствовала, что идет по улице, и даже внезапный, резкий гудок такси не вызвал у нее ощущения опасности: в эту минуту угроза увечья казалась ей сущим пустяком.

Опасность миновала, и Фейс перешла на другую сторону улицы. Она решила идти домой, а домой она всегда ходила этим путем, заглядывая в витрины модных магазинов. Словно повинуясь рефлексу, — так движется по знакомому лабиринту животное, — ноги несли ее по привычному пути. Она шла безвольно — ей казалось, что все это происходит с ней во сне, затянувшемся до бесконечности. Она смотрела на все бесстрастно, как смотрят иногда фильм на незнакомом языке и без титров. Чтобы убедиться, что она не спит, Фейс остановилась под фонарем и открыла черную лакированную сумочку с длинным ремешком, висевшую у нее на плече. Да, вот она, розовая бумажка — так и лежит там. Фейс недоуменно уставилась на нее: она почему-то была уверена, что повестки там не окажется.

Острая боль резанула ее по сердцу: это от голода, решила Фейс. Но тут же спохватилась: неверный диагноз для нее сейчас слишком большая роскошь! И эта боль, которую она почувствовала, вовсе не от голода, а от страха. Она боялась показать розовую бумажку Тэчеру. Что он скажет? Она содрогнулась. В ее жизни появилось нечто новое: страх перед Тэчером. Хотя их совместная жизнь складывалась из сплошных конфликтов — явных и скрытых, Фейс никогда не думала, что станет бояться мужа. Что же с ней: она просто сама на себя не похожа. Ну, чего ей бояться?

Нечего. Решительно нечего — только таков мог быть ответ.

Гнев, охвативший ее после разговора с мистером Каннингемом, уже прошел, уступив место презрению, — презрению, почти равному той благоговейной почтительности, которую она питала к своему, начальнику много лет. А сейчас она и сказать не могла, как он был ей противен. Вот уж никогда бы не подумала, что он сразу сдастся в трудную минуту. Несколько лет тому назад, когда палата представителей лишила жалованья трех правительственных служащих за их убеждения, он был одним из самых рьяных критиков политического курса правительства. Он заявил, что такие действия равносильны обвинению в государственной измене и, следовательно, нарушают конституцию. Вскоре после этого президент Рузвельт в специальном поедании конгрессу высказал ту же точку зрения. Мистер Каннингем был очень доволен собой и президентом.

— Рузвельт абсолютно прав, выступая против конгресса! — сказал он тогда Фейс. — Победу можно одержать только в сражении.

А сейчас, подумала она, Дьювэл Каннингем примкнул к мракобесам.

И она тотчас решила обратиться к кому-нибудь поважнее мистера Каннингема, — добраться до самых верхов. По опыту она знала, что бесполезно тратить время на разговоры со всякими мелкими чинами. Совершенно бесполезно, не говоря уже о том, сколько на это уйдет времени, а времени у нее было в обрез. До заседания комиссии оставались считанные часы! Никогда прежде она не ощущала бега времени, не думала, что часы, минуты и секунды могут дробиться на такие крошечные частицы. Или наоборот, могут растягиваться по законам рефракции, совсем как в кривых зеркалах. Ей представлялось, что с той минуты, когда она разговаривала с Белым домом, прошло бесконечно много времени — куда больше, чем когда она ждала мистера Каннингема.

Нет, ей просто не дождаться завтрашнего утра и свидания, назначенного в Белом доме, — но все-таки ей становилось много легче от одной мысли, что это свидание состоится. Она знает, что в Вашингтоне есть по крайней мере один человек, который может и хочет помочь ей, — человек, чьих советов ищут и добиваются президенты и короли.

Какая она все-таки смешная. Ну, стоило ли так расстраиваться из-за предательства мистера Каннингема (конечно, можно найти более крепкие слова для характеристики его поведения, но она ими не воспользовалась), словно ее приговорили к заключению в нацистский концентрационный лагерь! Тэчер нередко обвинял ее в отсутствии чувства юмора, потому что вещи, казавшиеся ему забавными, не вызывали у нее смеха. Зато над этой историей с розовой бумажкой она всласть посмеется! Может быть, посмеется и Тэчер — когда все кончится.

Настроение у нее внезапно поднялось, и она постояла перед ярко освещенной витриной Жана Мату, залюбовавшись прелестной ночной сорочкой. Понравились ей и прозрачные нейлоновые чулки цвета загара; надо будет завтра непременно купить их. И черное шелковое белье, отделанное изящными французскими кружевами ручной работы, — очень дорогое, конечно, но Тэчер любил покупать ей такие вещи: он утверждал, что они очень красят ее гибкое тело. Фейс приятно было сознавать, что она вовсе не дурна собой. В Нью-Йорке, где они провели последнюю неделю своего медового месяца, Тэчер одел ее с ног до головы у Бергдорфа, невзирая на протесты: она понимала, что такая роскошь ему не по карману. А что, если ей купить эти вещицы, выставленные в витрине, и нарядиться на удивление Тэчеру? Может быть, кружевное белье поможет восстановить их прежние отношения.

Она медленно брела по Коннектикут-авеню — за это время асфальт успел почти высохнуть, — останавливалась, чтобы поглядеть на красивое старинное блюдо или на букет орхидей в окне цветочного магазина, и шла дальше. Все эти впечатления то и дело перемежались у нее с беспорядочными воспоминаниями о Тэчере: обрывки разговоров, его ласковое «Утеночек» (он говорил, что прозвал ее так за светлые волосы и темные глаза)… а как он мило рассказывал сказки дядюшки Римуса своим мягким южным говорком… как покойно ей было, когда, опираясь на его сильную руку, она любовалась вместе с ним восходящей луной на концертах в Уотер-Гейт… как ему понравилась — правда не без оговорок — чиппендейловская мебель в ее доме в Джорджтауне (эти старинные вещи остались от матери и чрезвычайно высоко ценились ее отцом)… как смело он фехтовал (искусство, в котором немало преуспел в свое время ее отец)… как они совершали долгие загородные прогулки при луне, в открытом паккарде, блестящем и ярко-желтом даже ночью. Какой он был веселый, какой хороший! А она прежде была так одинока и так застенчива!

Она дошла до Дюпон-серкл и по аллее, обсаженной старыми раскидистыми деревьями, пересекла площадь. В самом центре был мраморный фонтан — русалки, поддерживавшие большую плоскую чашу. Фонтан казался огромным диковинным кубком, через край которого, журча и пенясь как шампанское, переливалась вода. Фейс постояла, глядя на фонтан. Вот здесь они остановились как-то ранним утром, еще до восхода солнца, и он впервые поцеловал ее. Вспоминать об этом было и мучительно и сладко.

Это был не день, а какой-то вихрь событий: она переживала нечто подобное в мечтах, но не наяву. Все она испытала за этот день — все, кроме физической близости, от которой они оба в конце уклонились: она — потому что боялась, а он (как впоследствии объяснял) — потому что страшился потерять ее. Много позже она поняла, что в его словах таился двойной смысл, о котором он сам в ту минуту не подозревал, но тогда она все приняла за чистую монету. И в самом деле, прошли годы, прежде чем она узнала, что он имел обыкновение спать с любой женщиной, кроме той, которую любил. От своей же будущей жены он требовал, чтобы она была «непорочной», выходя за него замуж. Но все это еще не было начертано на скрижалях их отношений, и вначале каждый был ослеплен красотою другого.

Фейс отмечала свой двадцать первый день рожденья, вся уйдя в воспоминания о родителях. Незадолго перед тем она приняла приглашение навестить свою бывшую подругу по колледжу Мэри-Маргарет Хэзуэлл, жившую в Балтиморе, но в последнюю минуту написала, что не приедет. Ей почему-то казалось, что это будет предательством, если она уедет из своего дома в Джорджтауне: сколько чудесных, безвозвратно ушедших дней своего рожденья провела она здесь, — дней, которые ее отец, восторженный испанец, прямая противоположность ее спокойной и уравновешенной матери, уроженке Новой Англии, — умел превращать в настоящие празднества. Как она бывала счастлива, как спокойна: она знала, что ее любят.

Итак, Фейс решила остаться дома, послушать испанские пластинки, которые собирал ее отец, перечитать любимые страницы из Унамуно, полистать альбомы и посмотреть свои детские фотографии. Словом, она употребит этот день, так сказать, на подведение итогов. Она казалась себе очень старой и была в отчаянии, что ничего еще не достигла в жизни. Она поняла теперь, что нужно сделать жизнь возможно веселее и интереснее, но сегодня из этого ничего не получится: мешало самокопанье, которым она занялась. Несколько лет спустя ей смешно было даже вспоминать о том, как она строила из себя трагическую героиню, но в ту пору она была так одинока, что воспринимала свое одиночество как мучительную боль.

Впрочем, погода вскоре рассеяла ее грустное настроение. Последние дни апреля были до того хороши, что дома просто не сиделось. Фейс посмотрела сквозь молодую листву деревьев на залитую солнцем улицу и вздохнула. В распахнутое окно врывался сладкий весенний воздух: она представила себе виргинские сады, где сейчас цветут яблони и распускаются розовые азалии, не выдержала и стала надевать костюм для верховой езды.

Вот тогда-то она и встретила Тэчера. Пути их неожиданно скрестились в зарослях цветущего кроваво-красного дёрена, — они и опомниться не успели, как уже ехали рядом. Романтически настроенной Фейс он показался похожим на древнегреческого кентавра. Широкоплечий, статный, красивый и очень стройный в своем клетчатом спортивном костюме, он непринужденно сидел в английском седле и с небрежной самоуверенностью правил лошадью. Три обстоятельства бросились Фейс в глаза: он был без шляпы, и солнечный свет играл на его светлых волнистых волосах; ноги его, затянутые в высокие сапоги, были сильные и мускулистые, как у игрока в поло, а его гнедая лошадь была чистокровным рысаком и повиновалась малейшему движению хозяина. Он был на редкость статен и изящен. Только потом Фейс обратила внимание на его лицо.

Ее лошадь заржала, и перепуганная белка опрометью кинулась в дупло.

Молодой человек взглянул на Фейс и улыбнулся. Улыбка была такая располагающая, такая задушевная, предназначенная только ей одной, что Фейс подумалось: вот он сейчас скажет ей — самым естественным в мире тоном, — что сотни лет ждал ее в этом лесу, и она, наконец, разрушила тяготевшие над ним злые чары. (Теперь она знала, что так и не сумела разрушить их.) Она ответила улыбкой на улыбку. Лошади их мерно постукивали копытами по усеянной листвою лесной тропе.

— Можно мне покататься с вами? — спросил он несколько официальным, но мягким, дружеским тоном.

Как он красиво пропустил поводья сквозь пальцы, и вообще как красиво, когда всадник составляет одно целое с конем.

— Да, конечно, — сказала она.

— Меня зовут Тэчер Вэнс, — представился он. Вот тогда-то она и обратила внимание на его глаза — совсем синие, почти кобальтовые, жизнь играла в них, точно солнечный свет на глади глубоких вод. Нос у него был довольно тонкий, губы — полные, слегка насмешливые, — словом, лицо лишь подчеркивало впечатление самоуверенного превосходства и заносчивости, возникавшее при виде его осанки. Но самое странное, что эта заносчивость была даже приятной.

Фейс едва успела назвать свое имя, как они подъехали к старой деревянной изгороди на краю луга. Он пришпорил коня и перемахнул через изгородь. Фейс последовала за ним, но куда менее уверенно. Его глаза смеялись, и Фейс не смогла не польстить победителю:

— Вы ездите так, точно выросли в седле… — услышала она свой собственный голос. А про себя подумала: «Он ездит совсем как папа…»

— Да так оно, пожалуй, и есть, — донесся до нее его ответ. И не успела она опомниться, как они уже наперебой рассказывали друг другу о своем детстве.

Она рассказала, что почти всю жизнь прожила в Вашингтоне, что родители ее умерли: мать — год тому назад, а отец — когда ей было двенадцать лет.

На лице Тэчера отразилось удивление.

— Судя по вашей фамилии — Роблес, — медленно произнес он, стараясь не исковеркать незнакомое имя, — я подумал, что вы иностранка. — И, улыбнувшись, добавил: — Сеньорита, да?

Она уже привыкла к тому, что никто с первого раза не мог правильно написать или произнести «Роблес». И иногда ей мучительно хотелось, чтобы ее фамилия была Смит, Джонс или Грин, но она всякий раз упрекала себя за это — ведь она так любила своего отца. Не у всех же американцев англосаксонские фамилии! И она с усталым видом принялась объяснять все Тэчеру.

— Мой отец, — медленно, упирая на каждое слово, начала она, — был атташе на испанской дипломатической службе. Он работал в Вашингтоне. Отсюда моя фамилия — Роблес. Фамилия же мамы — Прентис. Она из Новой Англии. Отсюда мое имя — Фейс. Понятно?

— Понятно!

— Ах да, чуть не забыла: году этак в тысяча шестьсот восемьдесят пятом одну из Прентис судили, как ведьму. Так что будьте осторожны!

— Хорошо, — с самым серьезным видом ответил он. — Но тогда и мне уж лучше предупредить вас: левая нога у меня не человечья, а заячья!

С той минуты он без всяких затруднений произносил ее фамилию.

Родом он был из Тайдуотера, штат Виргиния, где у его родителей были земли. С малых лет он рос без отца. Окончил Виргинский университет и теперь с сожалением вспоминал студенческую жизнь.

— Так не хотелось расставаться с колледжем и приниматься за работу, — рассказывал он. — Ужасно скучное занятие — зарабатывать себе на хлеб!

— Вы работаете в правительственном учреждении? — спросила она.

— Ну что вы! — презрительно фыркнул он. — Слава богу, нет! Я работаю в рекламном агентстве.

Она вспыхнула:

— А я работаю в правительственном учреждении…

Он весело рассмеялся:

— Что ж, придется сделать для вас исключение, если вы, конечно, не принадлежите к числу этих безмозглых проповедников Нового курса.

Она как раз работала у такого, но он вовсе не безмозглый, возмущенно подумала Фейс, однако промолчала. Ну к чему препираться с Тэчером Вэнсом? Ведь он такой милый, с ним так приятно разговаривать, так приятно быть вместе.

Некоторое время они ехали молча. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь молодую листву, пятнами ложились на землю, превращая ее в подобие леопардовой шкуры. Фейс почти забыла, что едет не одна… и вспомнила об этом, только когда ее лошадь прянула в сторону.

— Осторожнее! — услышала она возглас Тэчера, и рука его перехватила поводья; теперь они были так близко, что даже касались друг друга коленями. — Это она змеи испугалась, — пояснил он, после того как лошадь успокоилась. — Вы невнимательны: она того и гляди может вас сбросить.

Фейс тяжело дышала от волнения.

— Ох, спасибо, большое спасибо! — пробормотала она.

Он снова улыбнулся ей своею задушевною, располагающей улыбкой, и она вдруг поняла, что сердце у нее стучит так громко вовсе не от страха.

На этом дивный сон не кончился. Они поели пирожков в маленькой придорожной лавчонке, а потом бродили по берегу быстрого ручья, усеянному примулами. Сама не зная как, она очутилась с ним в деревенской харчевне, похожей на картинку из ее учебника, — в английской харчевне у реки Ди, где они решили пообедать. Потом, забежав на минутку домой и наспех переодевшись, они встретились в Клубе конгресса: танцевали, пили шампанское, он знакомил ее со своими элегантными, многоопытными друзьями. Он, казалось, знал здесь всех, и все знали его. По лицам его знакомых видно было, что он всеобщий любимец — и особенно женщин. И уже в тот первый вечер она подметила раздражение и неприязнь, появлявшиеся в его взгляде, когда другие мужчины уделяли ей внимание.

Теперь же его ревнивость приняла такие угрожающие размеры, что вообще не укладывалась в нормы рассудка. Он уже не мог совладать с собой. Откуда было знать Фейс, что вода, стекающая из чаши фонтана, станет горькой, что к воспоминаниям о первом поцелуе примешается привкус пепла?

Она не могла смотреть на этот фонтан. Ей было жарко, белье липло к телу. Дождь не принес прохлады, а лишь наполнил воздух испарениями. К Фейс вернулось ощущение реальности.

Где-то поблизости перекликались брачащиеся цикады. С омытых дождем листьев время от времени еще падали капли. Над площадью по-прежнему разносилась какофония звуков — поток машин еще не поредел. Матрос в белых штанах неторопливо прошел мимо и подмигнул Фейс. Она лениво подумала о том, что произошло бы, если б она ему ответила. Значит, не такой уж у нее жалкий и несчастный вид. Вслед за матросом прошла молодая парочка, нежно держась под руку. Из тени выступила проститутка, ярко нарумяненная, крикливо одетая, в широкополой летней шляпе, — но поздно: матрос уже исчез из виду.

Фейс вздохнула и, повесив голову, стала переходить через площадь. Осторожно лавируя между автомобилями, она пересекла мостовую и нырнула в аптеку. Какое наслаждение — укрыться от этой влажной духоты! Со вздохом облегчения она присела на стул возле кондиционатора. Она глубоко втягивала в себя прохладный воздух и только тут поняла, что ни разу не вздохнула свободно с тех пор, как увидела человека в замызганной панаме.

Она с любопытством осмотрелась. Нет, здесь он никак не может появиться. Слишком все тут чистое, выскобленное, свежее! И все-таки, заметив слегка замызганную белую панаму на крючке, она невольно вздрогнула.

— Стакан лимонаду! — тихо сказала она подошедшему приказчику. Поспешно выпила стакан и вышла.

Фейс свернула на Кью-стрит. У моста с бронзовыми бизонами она остановилась. Отсюда до ее дома рукой подать. Недавнего возбуждения, вызывающей дерзости, владевшей ею, когда она бродила по улицам, как не бывало. Если Тэчер дома, ей предстоит объяснение. Он, наверное, по ее лицу поймет, что она попала в беду. Страх перед ним не проходил. Теперь вопрос стоял так: хватит ли у нее духу сказать ему правду? И Фейс почувствовала, что вернулась к своей отправной точке, — круг замкнулся.

В душе у нее царил полный разлад, она положительно не знала, что делать дальше. При одной мысли о предстоящей сцене с Тэчером — вдобавок ко всем предыдущим еще и сцена по поводу розовой бумажки — ее замутило. Где-то внутри она ощутила тупую боль. Что это — желудок или спазмы в сердце?

Лимонад был такой кислый. Может быть, это от него ее мутит.

Тэчер ждал ее в гостиной: он нервно курил, потягивая из старинного бокала чистое виски. На нем был белый вечерний смокинг, черный галстук бабочкой, в петлице — коричневатый цветок. Какой он красивый — почти такой же, как в былое время.

— Где тебя черти носили? — рявкнул он. — Я весь свет обзвонил, разыскивая тебя! Только ради бога не говори мне, что ты по обыкновению забыла про вечер у Илейн!..

Она вспыхнула и опрометью бросилась наверх переодеваться, весело напевая что-то к своему собственному и Тэчера удивлению.

5

Илейн Монкриф Биверли по-своему, исподволь, оказывала известное влияние на историю Соединенных Штатов. Это обстоятельство молчаливо признавали все в Вашингтоне, хотя об этом нигде и никогда не было и, по всей вероятности, не будет написано. Илейн доставляло удовольствие сводить вместе людей, которым было о чем поговорить, но которые, возможно, не встретились бы в менее интимном кругу из боязни возбудить кривотолки, а возможно даже — нежелательные подозрения. Фейс отлично знала об этой склонности миссис Биверли, ибо Тэчер рассказывал ей не один забавный случай, — в душе Фейс бывала шокирована, но, чтобы не нарушать семейного мира, умалчивала об этом.

Несмотря на чувство облегчения, с каким Фейс услышала о том, что они едут на вечер к миссис Биверли, пожалуй, трудно было бы найти в Вашингтоне другое место, где бы ей так не хотелось появляться в этот ужасный день. Вполне возможно, что там будет кто-нибудь из Департамента — и уж, конечно, не такой человек, который мог бы посочувствовать Фейс. Она боялась, как бы какой-нибудь ее сослуживец — из числа тех, кто все знает, — не намекнул на розовую повестку. Нетрудно представить себе, как воспринял бы Тэчер такой публичный скандал.

Тэчер был одним из тех молодых людей, которых миссис Биверли приглашала, чтобы оживить свои вечера. Таких, как он, было немало — сотрудники английского, французского, испанского и некоторых латиноамериканских посольств, служащие Государственного департамента и Министерства военно-морского флота, молодые люди из авиации и — правда несколько реже — из армии. Бывали тут и представители Капитолийского холма, а также члены бывших правительств из стран Восточной Европы. Миссис Биверли любила говорить, что ее вечера после войны стали куда менее веселыми: из-за этих проклятых красных изменился персонал стольких посольств!

Миссис Биверли была женщина далеко не первой молодости, и Фейс частенько дивилась, как ее хватает на такой образ жизни. Она много пила: говорили, что она пристрастилась к вину после самоубийства своего единственного сына, двадцать лет тому назад. Сразу же после этого она разошлась с мужем. У нее было немалое состояние, и она продолжала жить на широкую ногу, как жили в двадцатые годы, никого не посвящая в подробности своего прошлого. В вашингтонское светское общество она прочно вошла после того, как ее брат стал членом кабинета министров, и все двери раскрылись перед ней.

Собираясь на вечер, Фейс подумала о том, что, часто бывая в доме Илейн Биверли, она в сущности совсем не знает эту женщину. Ее приглашали, конечно, только из-за Тэчера; Фейс подозревала, что ее презирали и терпели лишь по необходимости. Тэчер сам, видимо, ощущал это: он не раз просил ее быть повеселее и пообщительнее.

— Ну, можешь ты хоть сделать вид, что тебе интересно с моими друзьями, — раздраженно сказал он ей однажды. — Ведь ты была когда-то так очаровательна. Постаралась бы!

— Я не умею притворяться, — заметила она, презрительно фыркнув.

В этот вечер всю дорогу, пока они ехали к дому миссис Биверли по Массачусетс-авеню, она молча сидела в машине рядом с Тэчером. И только когда они были почти у цели, она спросила:

— Послушай, Тэчер, чем тебе так нравится Илейн Биверли? Она ведь тебе в матери годится.

— Вот поэтому-то я и люблю ее, — отрезал он. — Она очень похожа на мою маму: в ней есть этакая аристократическая хрупкость.

Фейс не ожидала такого раздраженного ответа: неужели он сейчас взорвется, подумала она. Ей вспомнилось, что последние дни он был очень раздражен и говорил одни колкости.

Особняк миссис Биверли считался точной копией «Малого Трианона» Марии-Антуанетты, — во всяком случае, именно так утверждали шоферы экскурсионных автобусов. Перед домом был большой сад, отделенный от улицы высокой чугунной решеткой и живой изгородью, сквозь просветы в которой прохожие могли бросать внутрь нескромные взгляды. Когда Фейс с Тэчером подъехали к особняку, званый ужин — а-ля-фуршет — был в полном разгаре. Небо прояснилось, и ночь дышала тропической истомой.

— Опять опоздали! — укоризненно буркнул Тэчер. — Илейн будет сердиться. Она ведь завтра уезжает в Мейн.

— Ты бы мог поехать без меня, — сказала Фейс.

— Я был бы счастлив, если б мог! Но я уже столько раз бывал один, что пошли слухи, будто мы расходимся!

— Все шпильки…

— У людей создается мнение, что ты крутишь на стороне! — с горечью заметил он.

Молча поднялись они по каменным ступеням особняка. Дворецкий распахнул перед ними дверь.

— Добрый вечер, Джадсон, — сказал Тэчер.

— Миссис Биверли спрашивала про вас, мистер Вэнс, — доложил дворецкий. — Я сказал ей, что мне ничего не известно.

Выйдя в сад, они сразу наткнулись на Илейн Биверли.

— О, мои дорогие! — воскликнула она. — Я страшно боялась, что вы не придете! Ведь сегодня я даю последний вечер в этом сезоне.

— У Фейс болела голова, — сказал Тэчер, — но, к счастью, она почувствовала себя лучше.

Фейс улыбнулась своей самой нежной улыбкой.

— Я просто не могла испортить Тэчеру вечер, — сказала она.

— Мне хочется познакомить вас кое с кем из моих новых друзей, — заметила миссис Биверли, — но сначала — мятной настойки со льдом! Убеждена, что у вас пересохло в горле после такого ужасного дня.

— Я просто умираю от жажды, — признался Тэчер.

Фейс осторожно огляделась. Гостей было человек двадцать пять — тридцать, и она увидела немало знакомых лиц; заметив на себе чей-нибудь взгляд, она улыбалась и кивала головой. Из Департамента никого не было. От радости она почувствовала даже некоторое расположение к миссис Биверли: не такая уж она в конце концов кривляка, эта старуха. Правда, лицо у Илейн Биверли — настоящая рельефная карта, на которой бесшабашный образ жизни оставил свои вмятины и бороздки. Ее седые волосы тщательно причесаны по последней моде. Потухшие глаза искусно подведены, тонкие губы, растянутые в любезной улыбке, ярко накрашены. Прямой аристократический нос удивительно напоминает нос Тэчера и, будь он немного подлиннее, придал бы ее лицу сходство с лошадиной мордой. Но и такая, как есть, она недурно выглядела бы в модном журнале, на фотографии, запечатлевшей оперную премьеру, или в кинохронике, где показан прием в Белом доме. Лишь изредка на лице ее появлялось усталое, измученное выражение; случалось, в небольшой компании, подвыпив, она подходила к великолепному концертному роялю и принималась петь хриплым голосом, еще сохранившим следы некогда прекрасного контральто. Романс был всегда один и тот же:

Мутится разум мой,

В груди пылает пламя, —

Лишь сердце одинокое

Познает грусть мою…

В таких случаях Фейс в глубине души всегда жалела Илейн Биверли.

Точно во сне Фейс машинально взяла серебряный стаканчик с подслащенной настойкой, сильно замороженной и пахнувшей мятой.

— Фейс, милочка, — услышала она голос миссис Биверли, — вы сегодня просто прелесть в этой пушистой белой жакетке. Но вы чем-то расстроены и уж очень бледны — даже ваш прелестный загар не может этого скрыть! Вы слишком много думаете о Тэчере! Я хочу вас сегодня познакомить кое с кем — прелестный человек и такой блестящий — истый испанец! Тэчер просто убьет меня, когда его увидит!

Фейс позволила себя увести, и через минуту миссис Биверли уже представляла ей смуглого красивого молодого человека, которого она назвала сеньором Хосе Кьепо де Мола. Фейс быстро обнаружила, что он почти не говорит по-английски, и, следовательно, ей предстояло весь вечер развлекать его беседой по-испански. Ловко подстроено, а Илейн Биверли уже и след простыл.

Обычно Фейс на таких вечерах придерживалась тактики улыбчивого молчания. Ей попросту не о чем было разговаривать с этими людьми, — она как-то не могла найти с ними общего языка. Их флирт и сплетни мало интересовали ее, политические взгляды вызывали лишь удивление, а болтать ради того, чтобы поддерживать разговор, она не умела. Эти люди казались ей похожими на русского графа, который писал светскую хронику для журнала Сисси Петтерсон. К тому же Тэчер строго-настрого запретил ей говорить, что она работает в правительственном учреждении секретарем и имеет недурную деловую репутацию. (Унижение, которое он испытывал от того, что его жена работает, еще было ей понятно, но почему секретарская работа казалась ему особенно унизительной, — она никак не могла уразуметь.)

Однако испанец — это совсем другое дело: тут нужно быть simpatica[3]. Задачу ей облегчала любовь к испанскому фольклору, недурное знание лучших произведений испанской литературы и страстный интерес к событиям, происходившим в Испании. Все это она унаследовала от своего отца.

Она готова была наброситься на сеньора Мола с расспросами, но сдержалась.

— Вы недавно из Испании? — медленно спросила она по-английски.

— Да, — ответил он с сильным акцентом. — Я в посольстве. Я был личным помощником самого каудильо![4] — В голосе его звучала неприкрытая гордость.

— О! — произнесла Фейс, слегка отстраняясь от него: ей не хотелось, чтобы он коснулся ее, пусть даже случайно. Она достаточно хорошо знала каудильо. Не забыла она и того, какая атмосфера царила в посольстве во время ее последнего посещения.

Это был прощальный прием, который устроил посол, прежде чем передать полномочия фашистам — представителям франкистского режима, признанного правительством Соединенных Штатов. Зоркие глаза наблюдали за этим приемом сквозь занавески на окнах посольства Муссолини с противоположной стороны улицы. Фейс грустно прошла по давно не стриженной лужайке и вошла в коридор, заставленный сундуками и картонками. Какая-то старушка в черной кружевной мантилье сидела в прихожей и, прикрывшись веером, плакала. А во внутреннем дворике посол, похожий на ученого с черной вандейковской бородкой, откупорил бутылку старого, чудесного хереса и, наполнив бокалы, воскликнул: «За Испанию!»

Должно быть, сеньору Мола не очень понравилось выражение, появившееся в ее глазах, потому что он неловко потоптался на месте, а потом со словами: «Надеюсь вы извините меня, сеньора», — покинул ее под предлогом, что ему надо наполнить пустой стакан.

И Фейс, изобразив, по обыкновению, на лице улыбку, осталась одна. Хозяйка на время забыла о ней, и, воспользовавшись этим, Фейс собиралась с силами, готовясь к очередному знакомству; она вспомнила, что пользовалась особым успехом у венгерских баронов, с ними она могла по крайней мере говорить о лошадях. Немало мужчин интересовалось ею на этих вечерах у миссис Биверли, но ни один не задерживался подле нее. Пожалуй, думала Фейс, не будь она так застенчива, все было бы куда проще: проводить с ними время — отчего же нет, только бы в душу не лезли. Но, увы, она, к сожалению, не фарфоровая статуэтка!

Сейчас она могла вволю наблюдать за Тэчером: он оживленно болтал с прелестной англичанкой, которую Фейс хорошо знала, — некоей Констанс Конингсби. Летнее платье Конни было очень красиво, сразу видно, что сшито в Париже. Это была типичная англичанка с белоснежной кожей и легким румянцем. Хотя и очень сдержанная от природы, она не скрывала, что наслаждается беседой с Тэчером. Несколько раз, отхлебнув из бокала, она заливалась смехом. Смеялся и Тэчер; глаза его блестели победоносным блеском. Давно Фейс не видела в его синих глазах такого огонька. И вот сейчас, глядя на него, она поняла, что не смогла дать ему счастье; возможно, этого не смогла бы ни одна женщина, но Фейс Роблес это безусловно не удалось. Ей не хотелось раздумывать над тем, кто здесь виноват, — просто так вышло: сказалось и несходство характеров и целый комплекс не поддающихся учету обстоятельств, которых ни он, ни она не могли предвидеть.

Прошло немало времени прежде чем Фейс поняла, что Тэчер идеализировал ее, считал каким-то немыслимым совершенством и предъявлял к ней такие требования, каких не стал бы предъявлять ни к одному человеку, а тем более к себе. Когда об их помолвке было объявлено, миссис Биверли посмотрела на Фейс поверх своего тонкого длинного носа и чуть не фыркнула.

— Тэчер — настоящий волк, милочка! Так что лучше вам не питать на его счет иллюзий.

Фейс не обратила тогда внимания на эти слова, так как смутно чувствовала, что по каким-то причинам Илейн Биверли не одобряет их брака, — быть может потому, что пожилые люди всегда завидуют молодым, или же потому, что миссис Биверли перенесла на Тэчера всю силу привязанности, которую когда-то делила между сыном и мужем. И Фейс вдруг захотелось исчезнуть, исчезнуть с лица земли, оставив Тэчера его даме англичанке… или Илейн Биверли.

Как долго раздумывала над всем этим Фейс, она и сама не знала. Вокруг нее ни на секунду не прекращалась игра света и тени, какие-то фигуры двигались на фоне зелени, а обрамлением им служили цветные огни, чернокожие лакеи в белых куртках, шуршащие платья дам… и над всем, как обычно на таких вечерах, царил гул голосов. Скоро подадут ужин, и ей придется занимать разговором кого-нибудь из гостей. Она огляделась: до чего же все они ей противны. Тут на нее снова обратила внимание миссис Биверли и поплыла к ней на помощь, ведя за собой на буксире какого-то мужчину.

«Милая Илейн, — подумала Фейс, — как она старается, чтобы я не скучала и не мешала Тэчеру наслаждаться свободой! Просто из сил выбивается!»

Мужчина, которого она на буксире вела за собой, лысеющий, с красным лицом, был уже не юноша, но еще далеко не стар. Лет в двадцать он был безусловно красив но сейчас его портил намечавшийся животик, да и пуки, державшие два полных стакана, были какие-то уж слишком холеные и пухлые. Несмотря на белый полотняный костюм, он не отличался особой изысканностью, присущей всем, кто обычно бывал у миссис Биверли. В его походке и манерах сквозила неуверенность, и Фейс решила, что, очевидно, он впервые удостоился приглашения миссис Биверли.

Звали его Джеймс Грейсон.

— Вы, конечно, знаете, кто это, — трещала миссис Биверли, представляя его Фейс. — Его все в Вашингтоне знают, а в один прекрасный день узнает и вся страна. Да, да, попомните мое слово! — И она исчезла, слегка кивнув головой, — «Извините, мол, меня ждут», — а он волей-неволей остался подле Фейс.

Его имя ничего ей не говорило, и она подумала, удастся ли скрыть свое невежество и избежать faux pas[5].

— Позвольте я вам помогу, — предложила она, беря у него один из стаканов: свой она только что допила и отставила в сторонку.

— О, благодарю вас, — облегченно вымолвил он и, как бы оправдываясь, добавил: — Я его взял для кого-то, а для кого — и сам не знаю. Уж очень я путаюсь в иностранных именах и титулах… О, конечно, я ничего дурного не хочу сказать про этих людей! — с жаром добавил он.

Он не отрывал взгляда от ее лица, — и она поняла, что понравилась. Понравилась в том смысле, в каком нравилась многим мужчинам, ценившим в ней лишь красивую плоть. Ничего другого они в ней не замечали. Это ее обижало, и она их ненавидела. Таким же оказался и Грейсон.

— Гм-м… — пробормотал он, — мне вроде бы знакома ваша фамилия!

— Старинная американская фамилия и притом не очень безобразная, не так ли? — с кривой усмешкой заметила она.

— Ну, конечно, и должен сознаться, что у вас вид стопроцентной американки! — Последние слова он произнес заплетающимся языком и ухмыльнулся, а глаза его вдруг начали косить.

Фейс только сейчас сообразила, что он пьян, но в силу давней привычки старается не подавать вида. Ей захотелось поскорее отделаться от этого человека, пока еще не поздно и не случилась какая-нибудь неприятность. Он, конечно, попытается ее обладить или предложит прогуляться по одной из темных дорожек сада. Фейс решила завести с ним разговор на общую тему, а потом сбежать. И стала подыскивать какой-нибудь безобидный вопрос.

— Вы долго думаете пробыть в Вашингтоне? — спросила она.

Он снова осклабился, растянув рот до ушей.

— Ну конечно! — сказал он. — Я ведь главный советник этой знаменитой комиссии — ну, вы знаете какой.

Фейс тотчас поняла, о какой комиссии идет речь, и земля заколебалась у нее под ногами. Она бы, наверно, ахнула, если бы у нее не перехватило дух. Она почувствовала, как кровь внезапно отлила у нее от лица. И одна только мысль застучала в висках: надо поскорее увести отсюда Тэчера, увести, пока он не столкнулся с Грейсоном.

— Я вас оставлю на минутку, — сказала она без всякого вступления. — Мне надо забежать в дом, попудриться и подкрасить губы, а то в саду так темно, что я ничего не вижу!

До чего все это шито белыми нитками, неуклюже, нелепо. Но бежать надо, и бежать немедленно.

— Может, поужинаем вместе? — спросил он на сей раз мягко и вкрадчиво.

Фейс сообразила, что он понял свое преимущество и хочет им воспользоваться. По его лицу ясно было, что он намерен ей предложить. И она в панике кинулась прочь.

— Я уже обещала!

— Но мы еще увидимся! — чувствуя на своей стороне силу, крикнул он ей вслед.

В ужасе она помчалась к Тэчеру, Вцепилась ему в руку и заставила отойти от Конни. Он с нескрываемым раздражением обернулся к ней.

— Что случилось? — спросил он, поглядев ей в лицо.

— Тэчер, мне плохо, — сказала она. — Поедем домой немедленно!

— Поднимемся наверх и вызовем доктора, — предложил он. — Что с тобой?

— Нет! — воскликнула она не своим голосом, чуть не плача. — Я хочу домой! Пожалуйста, отвези меня!

Он взглянул на нее и с затаенной злобой сказал:

— Хорошо.

6

Утром, как всегда — за исключением лишь тех случаев, когда Тэчер валялся после попойки, — он довез ее до главного входа в Департамент и высадил из машины. По пути в центр он не вымолвил ни слова, как и во время завтрака. Он вообще стал необычайно молчалив, после того как прошлой ночью в машине, почувствовав себя в безопасности, она попыталась объяснить ему свое состояние.

— Послушай, Фейс, — спросил он, нажимая на стартер и включая мотор, — что это с тобой?

— Сама не знаю, — сказала она. — Я… я, наверно, просто устала. Не надо было мне ехать на этот вечер. Что-то мне нехорошо. И голова так болит…

— Тьфу ты! — фыркнул он. — Не можете вы, женщины, без фокусов!

Ее удивило, что он так легко дал себя увести с вечера, и она была благодарна ему за это. Желая как-то задобрить его — а она чувствовала, что ему не хотелось уезжать, — Фейс потерлась щекой о его плечо и ласково промолвила:

— Мне, право, очень жаль, что так получилось!

— Ладно, хватит об этом, — сказал он.

Утром она тщательно оделась, стараясь заглушить волнение, которое вызвала в ней встреча с Джеймсом Грейсоном. Она сгорала от нетерпения поскорее уладить дело с розовой повесткой и не могла дождаться свидания в Белом доме. Тем не менее она ничего не изменила в установленном распорядке и, только когда машина вместе с Тэчером исчезла из виду, повернулась к Департаменту спиной и быстро зашагала по Пенсильвания-авеню, К полудню, думала Фейс, вся эта история разъяснится и будет благополучно предана забвению.

Утро выдалось на редкость ясное, и настроение у Фейс — сообразно погоде — стало более радужным. Так легко дышалось после вчерашней духоты. Фейс и не думала о том, что яркое солнце предвещает страшную жару. Деревья и сама улица, люди и машины четко отпечатывались в ее сознании.

К восточному крылу Белого дома она подошла вполне спокойная и уверенная в себе. Сдержанное выражение слегка напудренного лица не позволяло догадаться о владевшем ею душевном волнении. Дежурный у входа отступил, пропуская хорошенькую молодую женщину в желтом ситцевом платье, а сотрудник тайной полиции с лицом заядлого картежника даже позволил себе улыбнуться; в вестибюле величественный старик негр почтительно сказал ей: «Прошу сюда, мэм».

Фейс наслаждалась этим отблеском чужого могущества и славы: к ней относились с почтением уже потому только, что она пришла к этому человеку. Шагая по длинному коридору, устланному толстым ковром, она думала о том, как ей повезло, что она знакома с бригадным генералом Мелвином Томпсоном, и едва удерживалась, чтобы не запеть от радости.

Мелвин Томпсон входил в замкнутый круг советников Белого дома. Несчетное множество лет он был членом конгресса и хранил в картотеке своей памяти воспоминания о многих людях и событиях. Придерживаясь твердо намеченной линии, он всегда предпочитал оставаться в тени: был костюмером, суфлером, постановщиком, драматургом, но только не актером. Пусть другие говорят текст — для него так куда легче и приятнее. Генеральское звание было присвоено ему лишь для того, чтобы подчеркнуть его авторитет в среде военных, он же не мог отличить одного конца пушки от другого. Зато с директорами всех крупнейших корпораций и банкирских домов Америки он был на короткой ноге.

Однако Фейс не знала за Мелвином Томпсоном этих качеств хитрого интригана-профессионала, хотя и питала смутные подозрения на этот счет. Для нее Мелвин Томпсон был улыбчивый человек среднего роста с добрыми глазами… этакий добрый папочка, хоть и холостяк… человек состоятельный, но всегда готовый помочь ближнему. В разговорах с Фейс (которую он звал «Цыпленочком» по той же причине, что и Тэчер, — за темные глаза и светлые волосы) он любил пересыпать свою речь сентенциями, вроде: «Любая беда начинается с пустяка», или, когда она стала старше: «Мамы — вещь скучная, но необходимая». Со временем она поняла, что в мужском обществе, где-нибудь в прокуренном холле фешенебельной гостиницы, он изрекает совсем другие истины.

К каждому дню рождения, пока Фейс не вышла замуж, она получала от него дорогие подарки. Впрочем, с тех пор как умерла ее мать, они почти не виделись. Время от времени она встречала его на каком-нибудь официальном приеме, — он обнимал ее за талию и, наклонившись к самому ее уху, по-отечески заботливо спрашивал: «Ну, как наш Цыпленочек, счастлив?» Долгое время Фейс относилась к нему как к любимому дяде — после того, как пересилила в себе ревность, которая вспыхнула было, когда он начал ухаживать за ее матерью (это казалось Фейс предательством по отношению к памяти отца).

Ханна Прентис, ее мать, была женщиной с сильным характером — пуританским условностям не удалось сломить ее. Иначе она никогда бы не вышла замуж, во-первых, за испанца… а во-вторых, за такого лихого и пылкого человека, как Луис Карлос Роблес. Года через два после смерти мужа она с удовольствием стала проводить время в обществе Мелвина Томпсона, хотя он вовсе не был похож на ее первого избранника. Только многие годы спустя Фейс поняла подоплеку этой дружбы и перестала осуждать мать. Она поняла также, что дружба с Мелвином Томпсоном не имела никакого отношения к тому чувству, которое питала Ханна Прентис к ее отцу. Но почему эти двое не поженились, оставалось для нее загадкой, ответ на которую она так и не сумела найти. Возможно, оба предпочитали, чтобы все оставалось так, как есть.

Томпсон перестроил расписание своего дня, чтобы принять Фейс утром, и даже не спросил, зачем он ей понадобился. Он дал понять, что каковы бы ни были причины, он всегда готов к услугам. Подходя к двери его кабинета, она все еще сияла от удовольствия: какой у нее могущественный друг — ведь этот человек знает всю подноготную политики Вашингтона и конгресса и держит в своих руках сотни разных нитей.

Он поздоровался с ней и поцеловал ее в лоб.

— Дорогой мой Цыпленочек, — сказал он, весь расплывшись в улыбке, — что это тебя так давно не видно? Неужели ты не понимаешь, что такому старому чудаку, как я, неприятно, когда его забывают?..

Она удобно уселась в большое кожаное кресло перед его письменным столом и оглядела комнату.

— Я еще ни разу не была в этом кабинете, Мелвин, — сказала она. — Ого, да у вас тут целая коллекция красоток!

На стенах скромно обставленного кабинета висели в рамках фотографии с автографами двух президентов, трех государственных секретарей, английского и французского послов, двух балканских королей, главы сената и председателя палаты представителей, а также нескольких особ помельче.

— М-да, — скромно заметил он, — я в своей жизни все-таки оказал кое-кому небольшие услуги.

Она улыбнулась.

— Такие фотографии и рядом этакое уродство! — И она взглядом указала на высокий потолок, где пролегали трубы парового отопления, нелепые и безобразные.

— Правда, — согласился он, — а зимой из этих чертовых штук еще и капает: никак не могу добиться, чтоб их отрегулировали!

Оба рассмеялись.

— Мелвин, — нарочито небрежным тоном начала она, — мне, ничтожной, маленькой букашке, нужна ваша помощь. Я получила повестку из Комиссии по расследованию.

Он резко выпрямился и ударил по столу ладонью.

— Что такое? — выкрикнул он.

— Я говорю, что…

— Господи боже мой: тебе — и вдруг повестку! — Он снова откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на слегка округлом животике. — Но почему именно тебе?! Что ты такого натворила?

— Нелепо, правда? — улыбнулась она. — Должно быть, тут произошла ошибка… перепутали имя или что-нибудь еще. Можете вы это дело прекратить, объяснить, что они ошиблись?

Она выжидательно умолкла. Но он не отвечал, а только смотрел на нее. Тогда она робко добавила:

— Заседание комиссии назначено на завтра в одиннадцать часов утра, времени осталось не так уж много.

— М-да, — сказал он, — ну ты меня и огорошила!

— Я понимаю, — почтительно и даже как-то униженно сказала она. — Я и сама не думала, что это так серьезно, пока не узнала, что у нас в Департаменте сразу насторожились. По-моему, это, конечно, глупо, но они приняли дело всерьез — мол, дискредитация учреждения и все такое.

— И они совершенно правы! — с неожиданной резкостью оборвал он ее.

— Мне казалось, что их должно заботить благополучие служащих, оказывается — ничего подобного! — Она говорила зло, в голосе ее звучало возмущение, вновь вспыхнувшее при воспоминании о том, как вел себя мистер Каннингем.

Томпсон покачал головой.

— Это, милый мой Цыпленочек, такое дело, которое касается не только тебя. А благополучие Департамента куда важнее благополучия одного человека. Излишняя осторожность тут никак не помешает!

Она почувствовала перед собой непроницаемую стену.

— Но, Мелвин, благополучие Департамента в конечном счете зависит от благополучия его служащих. Как может работать организация, если ее сотрудники голову теряют от страха?

— Возможно… возможно, — отозвался он, — только, по-моему, не наше дело обсуждать, из каких соображений исходит правительство. Сейчас речь идет о тебе, и лучше мне с самого начала быть с тобой откровенным. — Он откашлялся и продолжал официальным тоном: — Я, конечно, знаю, что ты скажешь, и поверь, мой Цыпленочек, мне больно говорить тебе это, но Белому дому не пристало вмешиваться в такое дело! Если в твоей биографии нет ничего предосудительного, все кончится благополучно…

Она резко выпрямилась.

— Предосудительного? А что вы подразумеваете под предосудительным?

— М-м… — Он пожал плечами и неопределенно махнул рукой. — Ну, ты сама знаешь. Есть очень милые люди, которые, однако, бывают несколько неосторожны и критикуют политику правительства. Дают себя вовлечь во всякие там группировки. Конечно, каждый человек имеет право на свое мнение, но зачем кричать об этом на всех углах? Сейчас такое время, когда лучше не слишком раскрывать рот… — Он пристально посмотрел на нее. — Я, конечно, не знаю, что ты там такое натворила, но они-то наверняка знают, иначе они не стали бы с тобой возиться. Впрочем, я уверен, что тебе нечего беспокоиться. Сиди себе, Цыпленочек, спокойненько, и все будет в порядке…

— Послушайте, Мелвин, — вырвалось у нее, — но ведь Белому дому известны методы комиссии… Замарают тебя, очернят, а потом…

— Да, да, конечно, — подтвердил он, слегка покачиваясь на своем вращающемся кресле, — нам это известно. Но исполнительному органу не следует вмешиваться в деятельность законодательного. К тому же мы несколько раз пытались это сделать и крепко обожглись. Короче говоря, в отношении комиссии мы бессильны. Но из этого вовсе не следует, что комиссия ставит перед собой какие-то неверные цели. Они, быть может, несколько неразборчивы в методах — согласен, но если подвести итог, то пользы они принесли, пожалуй, больше, чем вреда. Я полагаю, что они делают нужное дело.

— Мелвин! — простонала она.

Он снова пожал плечами.

— Вот, дорогой мой Цыпленочек, все, что я могу тебе сказать. Но ты, конечно, выпутаешься. Только не надо волноваться!

— Один вопрос, Мелвин, — сказала она, вставая и чувствуя, что ноги у нее подкашиваются, — один вопрос: неужели вы готовы поверить, что у дочери Ханны Прентис могут быть антиамериканские настроения?

Он покраснел.

— Видишь ли, — помолчав, медленно произнес он, — большинство людей убеждено, что дыма без огня не бывает. Я не разделяю их мнения, но очень скверно, Цыпленочек, что эта история случилась именно с тобой!..

Фейс машинально взяла сумочку, буркнула «до свидания» и вышла, предоставив Мелвину Томпсону удивляться ее неожиданному уходу. «Боже, — подумала она, — хоть бы выпить глоток чистой холодной воды».

7

Небо казалось раскаленным, лучи полдневного солнца падали на тротуары, и оттуда подымались волны удушливого зноя. Это был обычный для Вашингтона летний день, без малейшего ветерка, когда все живое движется с огромным трудом, а зеленые листья желтеют и никнут на ветках.

Горячий асфальт сквозь подошвы сандалет жег ноги Фейс, стоявшей на Пенсильвания-авеню и бесцельно глядевшей вдоль улицы. Разговор с Мелвином Томпсоном не оставил в ней ни злости, ни обиды. Она была слишком ошеломлена, чтобы испытывать какие-то чувства.

От ступеней Белого дома до портала Департамента с пушками по бокам было всего три минуты ходьбы, но Фейс не пошла туда. В садике на площади Лафайета под деревьями лежала густая манящая тень, и Фейс вскоре обнаружила, что бродит по извилистым дорожкам. Нагнувшись к булькающему фонтанчику, она попробовала напиться; вода оказалась теплой и безвкусной. Фейс поморщилась.

Почти сама того не сознавая, она подошла к какой-то скамейке и села. И тотчас же ее окружили голуби, важно разгуливавшие по дорожке в ожидании корма. Встопорщив перья, они негромко заворковали. В этот жаркий полдень гуляющих было мало, и редко кто нарушал величавое спокойствие голубей. Фейс уставилась на них широко открытыми, но невидящими глазами. Она ни о чем не думала, ничего не чувствовала; она находилась в состоянии, похожем на шок. Сейчас она была неспособна трезво взвесить свое положение.

Через некоторое время в ней вдруг шевельнулось смутное воспоминание: ей показалось, что она уже когда-то сидела на этой самой скамейке. Да, конечно, именно тут ее целовал молодой офицер-норвежец.

Это было летом, таким же знойным, как сейчас. Она сотрудничала в Объединении военно-зрелищных предприятий и пошла на вечер в старый театр «Беласко» на площади Лафайета. Молодой иностранец, — она не сумела распознать по мундиру, откуда он, — подошел к ней и пригласил танцевать. Волосы у него были такие же светлые, как у Тэчера, но этим и ограничивалось сходство. И каким-то образом, — Фейс так и не могла вспомнить, как это произошло, — она очутилась с ним на этой скамейке.

В тот вечер светила луна, и конная статуя Эндрю Джексона, простершего руку с шляпой к Белому дому, выделялась на фоне неба благородным силуэтом. Но, кроме статуи американского генерала, здесь, совсем как в Европе, стояли бронзовые Лафайет, фон Штейбек и Костюшко; и Фейс было легко представить себе, что она находится в каком-то европейском городке и пришла сюда на тайное свидание с подпольщиком, чтобы обсудить планы действий Движения Сопротивления. Поэтому она даже не удивилась, когда офицер сказал, что завтра улетает на самолете с секретным поручением. Она сразу догадалась, что он работает в подполье.

Звали его Эрик, он был в чине лейтенанта. Он не назвал своей фамилии, так как, по его словам, и без того разболтал ей больше, чем следовало. Он говорил по-английски как американец, хотя обычно европейцы, учившиеся в Оксфорде или Кембридже, говорят, как англичане. Эрик окончил в Норвегии училище торгового флота, где изучал английский язык. И действительно, во всем его облике сказывалась морская выучка.

Несмотря на сухопутную форму, в Эрике сразу можно было угадать моряка по особой пружинистой походке. Он ходил и танцевал чуть враскачку, как бы стараясь сохранить равновесие на зыбкой палубе. «Ноги отвыкают от земли», — говорил он. Руки его, большие, крепкие, с узловатыми пальцами, невольно привлекали к себе внимание. А когда он улыбался, глаза его слегка щурились, — должно быть, просто привычка, свойственная людям, часто глядящим в море, залитое ослепительным солнцем; но этот прищур придавал его лицу лукаво-галантное выражение.

То, что произошло после поцелуя, обоим казалось тогда неизбежным. Может быть, и в самом деле это было неизбежно. Тэчер испарился из ее сознания, словно никогда и не существовал, никогда не коверкал ей жизнь. Домой она вернулась не одна, а с Эриком, хотя потом не могла припомнить, как это случилось. Только много позже она поняла, до какой степени он ей был нужен и желанен.

В ту ночь она словно ожила духовно и физически. Воспоминания до сих пор сохраняли над ней власть и волновали ее. Все чувства, все ощущения охватили ее с прежней силой. Она ведь еще не умерла, не состарилась! Жизнь! Она жива! Она знает, что такое быть женщиной. И еще когда-нибудь испытает это! Тупое оцепенение постепенно проходило. Она снова обрела способность думать о себе, как о живом человеке, как о личности.

— Кш! — отмахнулась она от голубей. Они в испуге, громко хлопая крыльями, взвились в воздух. Любуясь их взлетом, Фейс ощутила странное удовольствие. В ее темных глазах появился блеск.

Сейчас самое главное — это розовая повестка, твердила про себя Фейс, — надо немедленно придумать какой-то выход. Вдруг ее осенила новая мысль; она даже удивилась, почему это раньше не пришло ей в голову. Наверное потому, что она привыкла к индивидуалистическому мышлению. Испугавшись повестки, она прежде всего стала думать о том, чем способен помочь ей тот или этот. Но, быть может, того, что так пугает отдельных людей, не побоится группа? В единении — сила. Фейс не могла припомнить, откуда эти слова: кажется, их сказал Бенджамин Франклин, а может, Аб Стоун…

Профсоюз — вот где выход!

Но и эта медаль имела свою оборотную сторону. Трудно сказать, за что ей больше достанется от Тэчера — за розовую повестку или за обращение в профсоюз. Фейс заколебалась; впрочем, разве у нее есть выбор? Где еще она может просить заступничества?

В профсоюз она вступила совершенно случайно, хотя еще в колледже теоретически изучила принципы и основы профсоюзного движения. Случилось так, что, когда Фейс участвовала в кампании помощи испанским республиканцам, она познакомилась с юношей по имени Томми Баркет. У него была широкая ухмылка и веселые морщинки возле глаз, показавшиеся ей на редкость симпатичными. Он только что окончил Йелский университет, и у них с Фейс нашлось много общих знакомых. Томми Баркет был архитектором и твердо намеревался сравнять с землей все трущобы, а на их месте выстроить новые дома. Он горячо сочувствовал республиканской Испании и был ярым сторонником профсоюзов. Фейс встречалась с ним на собраниях, которые устраивали испанцы. После собрания он часто приглашал ее выпить пива или чашку кофе. В этих встречах не было ничего личного — и его и ее занимало совсем другое. Тем не менее в один прекрасный вечер Фейс поняла, что влюблена в него по уши, как школьница, и, стремясь подражать ему, ринулась в общественную деятельность. Теперь она не пропускала ни одного собрания и всегда досиживала до конца; она соглашалась работать в любой комиссии, если председателем был Томми. И немного погодя, когда он спросил, почему она не вступает в профсоюз, ей и в голову не пришло отказаться. Она стала бы ревностно трудиться даже в комиссии по организации весеннего праздника древонасаждения, если бы Томми нашел это нужным. Он повел ее в профсоюзный комитет, познакомил с Абом Стоуном, и в тот же день она подала заявление. Но вскоре Томми перевели на Западное побережье, в местное отделение того агентства, где он служил, и, если не считать двух-трех случайных писем, всякая связь между ними прервалась. Фейс погрустила — ведь он был такой славный, такой милый… иногда она жалела, что не высказала ему этого.

А потом Фейс редко посещала собрания, но не выходила из профсоюза. Она исправно платила взносы, иногда вербовала новых членов и изредка предоставляла свою квартиру для платных вечеров в пользу профсоюза. По правде говоря, пребывание в профсоюзе стало для нее делом принципиальным по двум причинам: во-первых, она понимала, что, веря теоретически в роль профсоюзного движения, она должна поддерживать профсоюз практически. А во-вторых, что было несравненно важнее, она упрямо платила членские взносы, ибо профсоюзы постоянно были предметом ожесточенных нападок Тэчера. Подчинить ее своей воле, лишить права иметь собственное мнение, предоставив ей лишь классическую роль женщины-рабыни, — вот чего добивался Тэчер, и Фейс отлично понимала это.

В первый раз разговор о профсоюзах зашел у них во время войны, когда Тэчер приехал домой в длительный отпуск. Вероятно, ему придала смелости офицерская форма. В эту побывку (которая никогда не забудется, потому что после нее родилась Джини) Тэчер пространно рассказывал о том, как его корабль спас команду фашистской подводной лодки, в том числе капитана и его первого помощника.

— Я ведь свободно болтаю по-немецки и, само собой, допрашивать колбасников поручили мне, — говорил он как-то за столом. — Пока мы дошли до берега, я основательно изучил этих молодчиков. И должен сказать, что они, черт их дери, ничем не отличаются от нас. Особенно те, у кого есть образование. Ты знаешь, я всегда восхищался этой нацией.

— Но, Тэчер, ведь они — фашисты, — мягко возразила Фейс.

— Ерунда! — воскликнул он. — Довольно я наслушался этой ерунды!.. Война — это игра, а противник — всегда враг. Он стреляет в нас, мы стреляем в него! Сейчас я стреляю в тех самых людей, с которыми выпивал в германском посольстве…

За обедом Тэчер чересчур налегал на коктейли, поэтому разглагольствовал больше обычного.

— Но, Тэчер, — стараясь сдержаться, сказала Фейс, — они не могут быть такими, как мы: они — фашисты!

Тэчер пожал плечами.

— Вся разница только в том, что они умеют воевать гораздо лучше нас. Немецкие офицеры — совсем как мы: джентльмены и славные собутыльники, если тебе понятно, что это значит. А что, собственно, фашисты сделали плохого? Прибрали к рукам профсоюзы, задали жару евреям, расправились с красными — разве за это можно их осуждать? Можно, я тебя спрашиваю?

— Слушай, Тэчер, — быстро сказала Фейс, чувствуя, как от лица ее отхлынула вся кровь, — я тоже член профсоюза — разве я так опасна? Неужели и меня надо «прибрать к рукам»?..

Тэчер взглянул на нее с гримасой отвращения.

— Надо быть сущей идиоткой, чтобы связаться с этими подонками! Ладно же, как только война кончится и я вернусь домой, ты немедленно уйдешь оттуда — не то смотри!..

— Мы поговорим об этом потом, — сказала она, стараясь овладеть своим голосом. — Ты забыл, что, когда мы поженились, я уже была членом профсоюза, и в то время это тебя как будто не оскверняло.

— Ты же мне ничего не сказала, ты от меня скрыла это! Знай я тогда, я бы еще подумал. Представить себе только — красная…

— Я не придавала этому значения, — перебила его Фейс, — потому что никогда не была слишком увлечена профсоюзом и не очень активно работала.

— Знаю я вашу банду, — хрипло сказал Тэчер. — Боже милостивый, за кого мы сражаемся? За профсоюзных пройдох и за красных!..

Лицо Фейс окаменело.

— Президент говорит…

— Да не тычь ты мне в нос своим президентом! Он сам — красный!

И только пролив на скатерть кофе, Фейс заметила, как сильно дрожат ее руки. Она вскочила со стула и бросилась вон из столовой. Тэчер нашел ее на диване в слезах.

— Прости, Утенок, — сказал он, — я ведь не на тебя разозлился. Прости, пожалуйста.

Фейс поразил его неискренне-ласковый тон. Она чувствовала — произошло что-то непоправимое, а почему — сама не понимала. Быть может потому, что сегодня она испытала одно из самых острых разочарований в Тэчере, или потому, что он с таким пренебрежением отозвался о человеке, чей образ был для нее бесконечно дорог! Но что-то ушло из ее сердца, и она еще тверже решила впредь отстаивать право на собственное мнение.

Это была далеко не последняя ссора с Тэчером. Но потом их ссоры приняли новый еле уловимый оттенок. Тэчер брюзжал на правительство, повторяя одно и то же на разные лады, а Фейс отмалчивалась, не желая ни спорить, ни даже вслушиваться в то, что он говорил. Фейс не хотелось затевать спор, но Тэчер толковал это по-своему.

— Что за чертовщина, как ты себя со мной держишь? — кричал он. — Подумаешь, задрала нос и даже слушать меня не желает! Будто я болван какой-то! Я тоже имею право высказывать свои взгляды.

Конечно, он имел это право. Но все реже возникала между ними душевная близость, и даже ссорились они все реже и реже.

И так как розовая повестка требует решительных действий, то выбирать между Тэчером и профсоюзом не приходится. Фейс, уже не замечая палящего зноя, вскочила и быстро зашагала по дорожке. Голуби шумно взмыли кверху.

— К черту Тэчера! — пробормотала Фейс сквозь зубы.

Она была уверена, что нашла, наконец, надежного защитника.

8

Комитет профсоюза помещался на маленькой уличке в ветхом особняке. Во время гражданской войны этот самый особнячок служил пристанищем начальнику штаба Авраама Линкольна. Фейс узнала об этом факте, когда поднялась по каменным ступенькам и прочла надпись на блестящей бронзовой дощечке. Должно быть, Линкольн часто подымался по этой лестнице, держась за эти чугунные перила; интересно, случалось ли ему входить в дом усталым, павшим духом, а выходить окрыленным надеждами и верой в успех борьбы за дело народа?

Она вдруг вспомнила: когда ей было лет восемь или девять, родители повели ее в музей — бывший Театр Форда — и рассказали о том, как Джон Уилкс Бутс стрелял здесь в Линкольна.

— Ты американка, Фейс, девочка моя, — сказал отец, — и должна знать об этом.

Потом они перешли через улицу и осмотрели комнату, в которой умер Линкольн. Фейс глядела на кровать, где угасла его жизнь, и на глаза ее набежали слезы. До сих пор она видит перед собой полосатые обои той комнаты… полосатые обои, гравюру с картины Розы Бонер «Конская ярмарка» и благоговейное выражение на лице отца…

Она отмахнулась от этих воспоминаний и поспешила войти в полутемный и прохладный сводчатый коридор кирпичного дома — какая здесь благодать после сверкающего медным блеском жаркого солнца! Глаза ее не сразу приспособились к неяркому освещению, потом она разглядела, кто сидит за столом в приемной — это была Тельма Хилл, бойкая и хорошенькая негритянка, работавшая до войны младшим статистиком в одном из отделов Департамента, смежном с тем, где служила Фейс.

— Господи, Тельма! — воскликнула Фейс. — Как ты сюда попала?

Тельма засмеялась грудным, переливчатым смехом.

— Добрались и до меня, дружок!

— Ничего не понимаю, — с искренним недоумением сказала Фейс.

— Все очень просто. Сначала понизили мне квалификацию и перевели из специалистов в клерки, а потом выставили совсем. Тогда я попыталась перейти в другое ведомство. Ничего не вышло. Сколько ни мыкалась — работы нет. И вот я здесь. Работаю первый день, и уж никак не ожидала увидеть тебя. Неужели и ты… — прищурясь, она поглядела на Фейс. — Нет, не может быть!

Фейс почувствовала, что краснеет.

— Я хотела бы повидать Аба Стоуна. По… по личному делу.

— Угу, — пробормотала Тельма. — Сейчас скажу. — И скрылась за дверью в конце комнаты.

Где-то поблизости мерно, как робот, стучал мимеограф, в джазовом ритме трещали пишущие машинки. Трафареты и листовки, подумала Фейс, листовки и трафареты: образование ради вашего же блага. Тут же, на столике, лежали профсоюзные листовки, а к доске были приколоты кнопками воззвания, под которыми желающие могли ставить свою подпись. Фейс, будто выполняя важный долг, тотчас же сняла колпачок со своего вечного пера, внимательно прочла все воззвания и бесстрашно подписалась под каждым. И вздохнула. Можно не сомневаться, что рано или поздно фотокопии этих подписей спрячутся в укромные папки с надписью «секретно». Но эта мысль ее не испугала, — пожалуй, только вызвала слабое удивление, что будет потрачено столько времени, налоговых средств и человеческих сил, чтобы выследить подобные мелочи, кстати нисколько не противоречащие конституции…

Едва Фейс успела положить вечное перо в сумочку, как вернулась Тельма.

— Пожалуйста, — сказала она, мотнув головой через плечо, — он просит тебя войти.

Фейс втайне всегда робела перед Абом Стоуном, который вызывал в ней почти благоговейное чувство. Она питала смутное уважение ко всем, у кого хватало сил устоять против непреодолимой тяги к деньгам и прочному положению в обществе, — так относилась она и к профессорам, к талантливым деятелям Нового курса, к некоторым священникам, актерам, писателям и к профсоюзным лидерам нового типа.

Стоун, перебирая бумаги, нагнулся над столом. Он поднял глаза на Фейс, и на лице его медленно появилась улыбка. Аб Стоун, человек лет сорока, был невысокого роста, но казался крупным и солидным, и весь его облик производил впечатление спокойной уверенности. Черты его лица были простоваты и словно вылеплены наспех; никто не назвал бы его красивым. Но в этой грубоватой простоте было особое обаяние, значительность и сила. Рябинки на лице и шее придавали ему еще больше сходства с изваянием из камня. «Вот подходящая натура для скульптора Джо Дэвидсона», — подумала Фейс. И хотя Аб Стоун олицетворял собою профсоюз служащих — «белых воротничков», — его куда легче было представить себе в синей спецовке рабочего. Впрочем, быть может это потому, мелькнуло в голове у Фейс, что ей известна его биография, — он родом из Пенсильвании, из города сталелитейных заводов.

— Ну, что у вас стряслось, Фейс? — спросил он.

Его деловитый тон вернул ее с небес на землю.

— Меня вызывают в Комиссию по расследованию…

— И вас тоже? — перебил он. — Здорово они раскинули сети! — Он прищелкнул языком и потер правой рукой щеку, как бы проверяя, не пора ли бриться. Рука у него была широкая, сильная, с короткими пальцами. — Не думал я, что очередь дойдет и до вас.

— Я ничего не понимаю.

— Неужели? — не без удивления спросил Аб. — Впрочем, вы, вероятно, не в курсе этих дел. А вот я не пойму, почему они выбрали именно вас. В конце концов вы ведь не лидер профсоюзного движения, вы не произносили речей о гражданских правах, не выступали на защиту национальных меньшинств, не осуждали публично нашу внешнюю политику, вы не… да в чем же вы, черт возьми, провинились?..

— Ни в чем, — смиренно сказала Фейс.

— Плохо дело, — засмеялся Аб. — Если бы вы были виноваты, мы бы уж, конечно, вступились за вас.

— Очень жаль, — сказала Фейс с искренним огорчением, — но я ни в чем не виновата.

— Все равно, — продолжал он, — они рассчитывают на чем-то вас подловить, иначе вас не вызвали бы. Может, вы — красная?

Фейс вскинула на него изумленный взгляд, — шутит он, что ли? Но Аб был совершенно серьезен и ждал ответа.

— По-моему, все зависит от того, что вы под этим подразумеваете. — Она подумала о Тэчере и его суждениях на этот счет.

— А вы думаете, я подразумеваю нечто другое, чем они?

— Разумеется. — Ведь она знала, что и сам Аб давно уже взят на прицел.

— Ну, это слишком тонкая материя, лучше поговорим о другом. Вопрос в том, как теперь быть?

— Да, — встревоженно сказала Фейс, — именно. — Она взглянула на часы. Стрелки показывали половину второго. — Заседание будет завтра в одиннадцать часов, — дрогнувшим голосом добавила она.

— Ах ты боже мой, что же вы сразу не сказали! — всполошился Аб, прежнего его спокойствия как не бывало. — Позволят ли вам взять адвоката? Это будет открытое заседание или закрытое, секретное?

— Не знаю, — в смятении ответила Фейс. — Я об этом как-то не думала. Я думала только о том, как добиться, чтобы расследование отменили вообще.

На этот раз Стоун в свою очередь уставился на нее с изумлением.

— Для этого вам нужно было бы иметь «руку» среди промышленных магнатов или государственных деятелей, которые покровительствуют Комиссии по расследованию, а они прячутся в тени, до них не так-то легко добраться. Много ли вы слыхали о Тиссене, Сименсе и Круппе, когда Гитлер пришел к власти? А между тем эти господа все время стояли за его спиной, только очень уж ловко прятались. Да что говорить, будто вы сами не знаете, какие дела творятся в нашем городе! Ведь вам-то хорошо известно, как обрабатывают рядовых конгрессменов, чтобы добиться «единомыслия»? Вот видите, я тут целую речь произнес. А почему? Да потому, что не ожидал от вас такой наивности. Вы меня просто ошеломили. Ну, ладно, сейчас самое главное — как вам защищаться…

Аб задумался.

Фейс терпеливо ждала, пока он заговорит, будто первые же его слова должны окончательно решить ее судьбу. Сердце ее уже не колотилось. Волнение вдруг перешло в твердую уверенность: вот он что-то скажет, и все будет хорошо. Да, все будет хорошо — такой уж человек этот Аб Стоун. Фейс постучала сигаретой по столу и закурила. Затянувшись раз-другой, она, к своему удивлению, почувствовала необычайный прилив энергии. Очевидно, потрясение, вызванное розовой повесткой, взбудоражило всю ее нервную систему.

Наконец Стоун задумчиво сказал:

— Хоть убейте, не понимаю, как они рассчитывают выйти из положения, если стали преследовать людей вроде вас. Ведь вы — американка до мозга костей. Подозревать вас — это значит подозревать всех американцев, и надо, чтобы американцы это поняли. Если уж вам не гарантирована безопасность, то кому же? Нет человека, который хоть раз в жизни не сказал или не сделал бы такого, что, с точки зрения комиссии, заслуживает наказания. Они начали с государственных служащих, а теперь идут дальше и дальше. Профсоюзные лидеры, писатели, художники, педагоги, ученые — все подряд. Потом они вцепятся в мелких предпринимателей: каждый, кто откажется поддержать Торговую палату или Национальную ассоциацию промышленников, будет на подозрении. И сколько они повытрясут денег, — ей-богу, я готов восхищаться ими. — Он потер руки, но тут же покачал головой. — Впрочем, радоваться нечему — к тому времени у нас будет фашизм в чистом виде. Нет, к черту. — Он замолк, как бы представив себе такую перспективу. — Ну, вернемся к делу. Поскольку вы — лицо солидное, вам нужно заручиться такой же солидной защитой.

Фейс со смехом перебила его:

— Моя мать одно время состояла в организации «Дочерей американской революции». Как вы думаете, может, попросить у них справку?

Стоун тоже рассмеялся.

— Нет, это уж, знаете, будет чересчур солидно! Я вот что хочу сказать: вам нужно взять адвоката из почтенной консервативной фирмы. Тактика в вашем случае должна быть очень проста: вы больше американка, чем вся комиссия вместе взятая. И, преследуя вас, они занимаются антиамериканской деятельностью, хотя я терпеть не могу этот термин, которым бросаются почем зря, тем более, что да сих пор ему не нашли юридического определения. А вдруг ваше дело поможет найти точное определение, отправную точку при разборе спорных случаев.

— Значит, я уже просто «дело»? — улыбнулась Фейс. — И войду в историю, как «американка против антиамериканцев»? — Как ни старалась она казаться веселой, ее снова охватила внутренняя дрожь. Попасть на страницы истории, как «дело номер такой-то»! Фейс стало страшно, перед ней пронеслись мрачные видения: огромный зал, судьи в черных мантиях, публика, жаждущая острых ощущений, растерянные присяжные… О нет! Только не суд. Это для героев или мучеников, но не для нее!

— Слушайте, — серьезно сказала она. — Я хочу выпутаться из этой истории как можно скорее и проще. Денег у меня немного, но я готова отдать все до последнего цента. Неужели вы не понимаете — я хочу, чтобы меня оставили в покое!

Аб окинул ее грустным взглядом.

— Да, конечно. Мы все этого хотим, но комиссия не намерена оставлять нас в покое. Выбора нет — либо вы будете бороться, либо вас уничтожат.

— Я не хочу, чтобы меня уничтожили.

— Но вам понадобится помощь — и помощь серьезная. Есть тут один адвокат, он иногда выручает нас в трудных случаях. Фирма, где он работает, самая старая и консервативная во всем городе. Он в этой фирме — младший компаньон, молодой парень, очень неглупый, с немалым влиянием и политическим нюхом. Беда в том, что в последнее время он начал сдавать — пораженческие настроения, понимаете. Он считает, что наша страна сейчас похожа на Германию тридцать третьего года: раскол в профсоюзах, репрессии, страх перед войной, страх перед большевизмом, охота за ведьмами, преследование прогрессивных элементов… Он не понимает, что, чем хуже положение, тем скорее пробуждается сознательность в людях, и что у нас иные традиции, чем в Германии.

— Ох нет, не посылайте меня к нему! — взмолилась Фейс. — Мне нужна крепкая опора. Честно вам скажу — я боюсь!

Стоун покачал головой и снова пристально посмотрел ей в лицо.

— Быть может, — задумчиво сказал он, — вы найдете опору друг в друге. И тогда победите сообща.

— Ну хорошо, — после некоторого колебания сказала Фейс. — Если вы считаете, что это самый разумный выход — пусть будет так.

Она вздохнула. Нет, не то ей сейчас нужно. Совсем не то.

9

Юридическая контора фирмы «Стерлинг, Харди, Хатчинсон и Мак-Ки» помещалась в самом центре маленького вашингтонского подобия Уолл-стрита, неподалеку от Эйч-стрит. В отличие от каменной и бетонной пустыни Уолл-стрита, здесь деревья как-то ухитрились отвоевать себе право на жизнь и сейчас, в середине дня, на радость прохожим, отбрасывали небольшие островки тени.

Фейс стояла на одном из таких островков, держа в пальцах клочок бумаги; ее желтое платье выделялось в тени ярким пятном. На бумажке был записан адрес (она не полагалась на свою память), название фирмы и некое имя: Дейн Чэндлер.

Она не знала, о чем говорили по телефону Аб Стоун и Чэндлер, — Стоун звонил ему из другой комнаты, — но в конце концов Чэндлер согласился принять ее. Фейс и сама с большой неохотой и сомнением шла на это свидание. Если Чэндлер не уверен в себе, если его убеждения шатки — он ей не нужен. А его положение, его престиж, — так ли все это важно? Разве ей помогли служебные связи в Белом доме?

Во время разговора с Абом Стоуном она было воспрянула духом, потом снова впала в отчаяние. Она чувствовала себя еще более одинокой, еще более растерянной, чем прежде. Равнодушные стрелки часов бежали от секунды к секунде, приближая Фейс к ее роковому Армагеддону[6], и с каждой ушедшей минутой ей казалось, что у нее все меньше сил и мужества для борьбы. Что может сказать ей Чэндлер? Что-нибудь вроде: «Какая жалость, но ничего не поделаешь, слишком поздно!» Даже характеристика, данная Чэндлеру Стоуном, не исключала возможности такого исхода.

Фейс скомкала бумажку и швырнула ее в канаву. Может быть, не идти к Чэндлеру, а убежать… убежать куда глаза глядят, скрыться, чтобы ее никто не мог найти. «Какое ребячество!» — подумала Фейс. Она вошла в вестибюль, поискала в указателе номер помещения, занимаемого конторой, но никак не могла отделаться от чувства, будто все происходит во сне. Контору Фейс нашла быстро — она помещалась на самом верху.

Обстановка конторы Стерлинга, Харди, Хатчинсона и Мак-Ки привела ее в еще большее уныние — здесь все, кроме установки для охлаждения воздуха, претендовало на изысканный вкус. У Фейс было достаточно времени, чтобы осмотреться.

— Мистер Чэндлер занят, — сказала ей секретарша ледяным тоном, — не будете ли вы добры подождать?

Фейс села на красивый кожаный диван, отделанный блестящими латунными гвоздиками. Вообще в убранстве комнаты преобладали кожа и латунь: вся электрическая арматура, выдержанная в старинном американском стиле, была из латуни, а в библиотеке, видневшейся через открытую дверь, стояли кожаные кресла, и даже панели на стенах были кожаные. Стены приемной украшали литографии столетней давности — портреты английских адвокатов в черных мантиях и белых париках. Фейс сразу ощутила атмосферу дорогих сигар и массивных золотых цепочек для часов. Здесь пахло крупными деньгами. Разумеется, они не лежали грудами напоказ, но они чувствовались, ошеломляли сразу, стоило только переступить порог.

В приемной стояли высокие старинные часы — конечно, не антикварные, а просто превосходная подделка под ранний американский стиль. В другое время тиканье таких часов заворожило бы Фейс, быть может нагнало бы на нее дремоту и она не заметила бы, как тянутся минуты. Но сейчас с каждым движением маятника ее волнение становилось все лихорадочнее. Дейн Чэндлер не случайно заставляет ее ждать в приемной — он дает этим понять, что не желает браться за ее дело, — так думала Фейс. «Вот еще навязалась, наверное бранится он про себя и только и ждет, чтобы я убралась ко всем чертям».

И когда минут через двадцать в репродукторе на столе секретарши мужской голос пророкотал, что миссис Вэнс может войти, Фейс показалось, что прошло уже несколько часов; поэтому она была настроена воинственно и приготовилась к обороне.

— Сюда, пожалуйста, — сказала секретарша таким замороженным тоном, что Фейс заподозрила, будто цель ее прихода известна даже этой особе.

Чэндлер сидел за крытым кожей письменным столом, который показался Фейс непомерно огромным. Малейший признак недружелюбия со стороны адвоката — и она, возможно, убежала бы прочь — так напряжен был в ней каждый нерв. Но Чэндлер, высокий, атлетического сложения молодой человек в белом полотняном костюме, не дожидаясь, пока она подойдет поближе, поднялся ей навстречу с теплой улыбкой, которую она, вероятно, не забудет никогда.

— Здравствуйте, миссис Вэйс, — заговорил он, пожимая ей руку. — Я слышал, у вас неприятности? — Голос у него был сердечный, гибкий, но немного тягучий. «Должно быть, он уроженец Среднего Запада», — мельком подумала Фейс.

Она ответила ему неуверенной улыбкой и неожиданно успокоилась.

— Да, — сказала она, — сейчас я уже дошла до того, что могу признаться себе — у меня очень большие неприятности. Сначала я думала, что это пустяки, маленькое недоразумение, которое разъяснится после первого же телефонного звонка. Но вот оказалось, что я вынуждена советоваться с адвокатом!

— Можно подумать, будто вас заставили заниматься черной магией, — рассмеялся Чэндлер. — Адвокаты не такие уж чудовища.

— Не знаю, — сказала Фейс. — Как-то принято считать, что адвокаты, банкиры и заведующие личным составом принадлежат к одному и тому же сословию демонов.

Чэндлер снова рассмеялся.

— Я вижу, мне придется брать старт в невыгодных условиях.

— Да, — подтвердила Фейс, приподняв неправильно изогнутые брови, — это верно.

Он подвел ее к письменному столу и кивком предложил сесть в удобное кресло. Фейс села и почувствовала себя еще спокойнее: она терпеть не могла деловых разговоров через широкие отчуждающие пространства стола, разговоров, в которых один собеседник становится просителем, а другой, сидящий по ту сторону стола, — неприступной, безликой фигурой, которой чуждо все человеческое, которую не тронешь ни логикой, ни чувством. А сидя рядом, вероятно легче прийти к взаимопониманию, и очевидно ей удастся поговорить с ним, как равный с равным, и они просто, по-человечески обсудят ее беду, и отвлеченный, построенный на юридических формальностях разговор станет просто невозможен.

Чэндлер предложил Фейс сигарету из стоявшей на столе серебряной коробочки и, щелкнув серебряной зажигалкой, дал прикурить. Вбирая пламя кончиком сигареты, Фейс мельком взглянула на его руку. Рука была сильная, с длинными пальцами и слегка утолщенными суставами, носившая отпечаток физического труда. Фейс быстро взглянула ему в лицо, и между ними сразу же протянулась ниточка взаимной симпатии. Каждый понял, что в другом есть какая-то особая, почти неуловимая привлекательность, способная вызвать не только приязнь, но, быть может, и восхищение. Чэндлер снова щелкнул зажигалкой, огонек потух, и все прошло. Но это мгновение было очень значительным для обоих.

— Повестка у вас с собой? — спросил Чэндлер, переходя к деловому разговору. — Аб Стоун довольно подробно рассказал мне о вашем деле. Но я хотел бы видеть повестку.

«Дело», — опять это слово; ей тотчас же представилось, что какая-то невосполнимая часть ее существа втиснута в тяжелый бурый переплет свода законов и долгие годы покрывается пылью на забытой архивной полке… Это слово действовало ей на нервы.

— Повестка с вами? — снова услышала Фейс голос Чэндлера; оказывается, она даже не ответила ему!

— Да, — заторопилась она, шаря в сумочке, где вместе с носовым платком, губной помадой, пудреницей, водительскими правами и кошельком для мелочи лежала розовая повестка. — Вот она! — Фейс с брезгливым видом протянула ему повестку, словно от нее шел дурной запах. На самом же деле повестка, лежавшая рядом с пудреницей, сильно пахла пудрой.

Чэндлер потянул носом, и по его крупным губам скользнула быстрая усмешка.

— Однако это безусловно что-то новое, — сказал он. — Скорее можно было ожидать, что от нее запахнет тухлой рыбой.

Теперь засмеялась и Фейс. И засмеявшись, почувствовала себя гораздо увереннее. Он читал повестку, а она, затягиваясь сигаретой, наблюдала за выражением его лица.

Ему было лет тридцать с небольшим, и, как ни странно, ей казалось, что в нем есть что-то от Тома Сойера. Мальчишка из захолустного городка, только повзрослевший, образованный, усвоивший приличные манеры. Он так непохож на тех юристов из крупных фирм, блестящих молодых людей, которые бывали в гостях у Тэчера. Эти юристы (как, впрочем, и большинство видных департаментских деятелей, щеголявших отработанным произношением) создавали вокруг себя атмосферу восточно-американских фешенебельных колледжей. Они всегда были преисполнены сознания своей принадлежности к высшему классу и кичились изысканностью одежды и манер — словом, тем, что по их понятиям являлось признаком интеллигентности. Они составляли замкнутую касту, куда не допускались другие адвокаты, особенно евреи и неотесанные выходцы с Запада. Фейс бессознательно ожидала, что младший компаньон фирмы «Стерлинг, Харди, Хатчинсон и Мак-Ки» окажется именно таким, — и сейчас ее поразило, а потом радостно примирило с Чэндлером именно это несходство с заранее сложившимся в ее воображении образом.

Ей нравилось его открытое худощавое лицо, задумчивые серые глаза, тонкий нос и лукавая усмешка. У него были прямые каштановые волосы, разделенные слева пробором и гладко зачесанные назад. Но что заинтересовало ее больше всего и неожиданно умилило — это брызги веснушек на носу и скулах; веснушки были не яркие, но все же достаточно заметные, чтобы представить себе его лицо в ранней юности. «И в любом возрасте, — подумала Фейс, — он всегда будет выглядеть молодым». В этой мысли была своеобразная острота.

Она отвела глаза от его лица и окинула взглядом кабинет, показавшийся ей далеко не таким чопорны и неуютным, как приемная. И здесь обстановка была солидная — дорогая мебель и ковры, но Фейс сразу ж заметила две важных для нее особенности.

Первая — это книжные полки. Само собой, ряды толстых кодексов в одинаковых переплетах, но среди них — цветные обложки новых книг по экономике и политике, а также несколько романов — кое-какие Фейс узнала; это были серьезные романы. Итак, очевидно, интересы Чэндлера не ограничиваются юриспруденцией. Трудно сказать почему, но Фейс это как-то приободрило.

Вторая особенность имела для нее сугубо личный смысл. На стенах в узеньких рамках висело с полдюжины литографий, изображавших сцены в суде — но, в отличие от тех, что украшали приемную, они не прославляли давным-давно умерших и позабытых английских законников. Здесь висели литографии с рисунков Домье — злые сатиры на судей и адвокатов. Некоторые из литографий Фейс хорошо знала, и ей было приятно увидеть их здесь. Ближайшая изображала узника на скамье подсудимых; судебная стража держит его с обеих сторон и затыкает ему рот, а судья провозглашает: «Вам предоставляется слово. Вы свободны. Говорите!»

Глядя на литографии, она вспомнила о своих репродукциях с рисунков Гойи. «Интересно, понравились бы они Чэндлеру?» — подумала она. Интуитивно она догадывалась, что да, — и у нее стало тепло на душе при мысли, что их вкусы и взгляды совпадают.

Как непохоже это ощущение на тот холод, которым обдало ее, когда она впервые показала Тэчеру гравюру Гойи… Взяв мужа за руку, она повела его в небольшую комнатку, служившую ее отцу кабинетом и библиотекой, и, выдвинув широкий ящик книжного шкафа, бережно вынула папку. Это были офорты из серии «Бедствия войны», — сокровище, которое отец берег как зеницу ока. Фейс с любовью переворачивала листы.

— Бр-р! — поморщился Тэчер. — Слишком мрачно!

— Тебе не нравятся офорты, — отозвалась Фейс, — а мне не нравится война. По-моему, это великолепно. Во время гражданской войны в Испании я уговорила маму продать часть офортов и пожертвовать деньги в пользу республиканцев. Если бы республиканцы продержались дольше, я бы, наверное, продала все. Отец был республиканцем, и я уверена, что он сам подсказал бы мне это. Страшно жаль было расставаться с ними…

— А я собираю охотничьи гравюры, — сказал Тэчер.

Фейс положила папку в ящик странно-беспомощным движением, с чувством пустоты, которого она никогда не забудет.

И теперь Фейс тихо радовалась, глядя на Домье… но постепенно мыслями ее снова завладели Дейн Чэндлер и розовая повестка.

В белом полотняном костюме Чэндлер казался подтянутым и элегантным, хотя и без тени франтовства. «А я, — с досадой подумала Фейс, — после всех сегодняшних мытарств, должно быть, выгляжу просто чучелом». Ну почему ей не пришло в голову остановиться где-нибудь по дороге и привести себя в порядок — хотя бы подкрасить губы и перевязать ленточку на волосах! Совсем ни к чему было являться сюда в виде херстовской карикатуры на радикалок.

Чуть тягучий голос Чэндлера отвлек ее от воображаемого зеркала.

— Я был бы рад сказать вам, миссис Вэнс, что ваш случай — единственный в своем роде, но, к сожалению, это далеко не так. По сравнению с другими, вам еще повезло. Вот, например, в повестке не сказано «явиться немедленно». Вам, к счастью, предоставили некоторую отсрочку.

Фейс подняла голову.

— А что это значит?

— По закону, — сказал Чэндлер, — немедленный вызов означает лишь то, что вызываемое лицо должно явиться в самое ближайшее время. Но агенты комиссии имеют обыкновение использовать такие повестки, как ордер на арест. И если вы не знаете своих прав, то вас могут тут же повести на заседание, не дав никакой возможности подготовиться. Конечно, это грубое нарушение конституции…

Фейс недоверчиво подняла брови.

— Вы хотите сказать, что меня могли бы вытащить из кровати среди ночи?

Чэндлер взглянул на нее, как бы представляя себе эту картину, и глаза его блеснули при мысли, которая, видимо, не имела ничего общего с законами.

— Да, наверняка, — если агент предпочтет ночное время. Вы, мне думается, вели бы себя в таких обстоятельствах иначе, но многие пугаются при виде печатей и покорно делают то, что им велят. Иногда агенты комиссии даже конфискуют бумаги, хотя вручение повестки не дает на это никакого права.

— У меня нет никаких бумаг.

— Даже любовных писем, перевязанных розовой ленточкой? — мельком улыбнулся он. — Вам могут инкриминировать и цвет ленточки.

Фейс грустно покачала головой. Хранить письма Тэчера? Боже мой, она тотчас сжигала каждое. Это были не такие письма, чтобы хранить их в шкатулке вместе с засушенными цветами… можно назвать их как угодно, только не любовными.

Чэндлер, видимо, заметил промелькнувшую в ее глазах тень.

— Я вовсе не хочу вас запугать, — сказал он. — Вряд ли агенты применят по отношению к вам насилие, хотя это порою случается. Грубость, нахальство, — обычно дальше этого они не идут…

— Одним словом, — перебила его Фейс, — изложите мне в популярной форме: «Что должна знать каждая женщина о гестапо»!

Он улыбнулся этой шутке, но улыбка тут же исчезла, а глаза снова стали озабоченными.

— Мне думается, сейчас надо обсудить дальнейшие шаги. Прежде всего мы позвоним главному адвокату комиссии Джиму Грейсону. Он может разъяснить некоторые вопросы.

— Да, — угрюмо сказала Фейс. — Я о нем уже слышала.

Чэндлер нажал кнопку и сказал секретарше в микрофон:

— Разыщите, пожалуйста, Джима Грейсона и соедините меня с ним, где бы он ни был. Если вам скажут, что он на совещании, — добейтесь, чтобы его вызвали. У меня срочное дело.

Повернувшись к Фейс, он объяснил:

— Этот Грейсон просто неуловим. Похоже, что весь его рабочий день проходит главным образом в барах вокруг Капитолийского холма. На звонки он обычно не отвечает, разве только в исключительных случаях. Говорит, что к нему все время лезут всякие люди со своими делами. Я как-то сказал ему, что жаловаться на это он не имеет права: ведь он — слуга народа. «Так-то оно так, — осветил он мне, — но что делать, если эти сукины дети мне осточертели!»

Они дружно рассмеялись. Фейс нравилась возникшая между ними непринужденность: было похоже, будто они оживленно болтают за коктейлем, и ей ничем не грозит неуклонно надвигающийся завтрашний день. Как было бы славно, подумала Фейс, поговорить с этим человеком не по делу, а просто так. Он каким-то непостижимым образом вселял в нее бодрость, вызывал острое, трепетное ощущение жизненной силы. Ей казалось, будто сердце ее бьется как-то по-иному, быстрее разгоняя по телу горячую кровь. Минутами она не чувствовала никакого страха ни перед комиссией, ни перед ее деятельностью. Просто удивительно, до какой степени она, Фейс, неуязвима, и, конечно же, ее не коснется никакая опасность. И уже совсем забыв, с какой неохотой она шла за советом к Чэндлеру, Фейс страстно желала, чтобы он взялся защищать ее. Она поверила в могущество этого человека и жаждала его поддержки.

Но не успел еще замолкнуть ее смех, как Чэндлер вдруг заговорил совсем иным тоном.

— Знаете ли вы, миссис Вэнс, — серьезно спросил он, — что вам предстоит?

И Фейс показалось, будто твердая почва уходит из-под ее ног. Слова Чэндлера прозвучали, как предостережение, и ее охватило тревожное предчувствие.

— Не знаю, — сразу помрачнев, сказала она. — Все это для меня ново и так дико. Должна сознаться, что мне страшно.

— Вам не приходилось бывать на открытых заседаниях комиссии?

— Нет, я только читала о них в газетах.

— Значит, вы в сущности не представляете себе, что там происходит. Ну, а о роли некоторых конгрессменов в этой комиссии вы что-нибудь знаете?

— Очень мало. Не больше чем любой посторонний, незаинтересованный человек.

Чэндлер слегка усмехнулся.

— Ну, теперь вы уже не посторонняя, и не сможете оставаться безучастной к деятельности конгресса. Теперь вы — объект номер один. Как вы думаете, почему вас вызывают?

Фейс глядела на него широко раскрытыми испуганными глазами.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Я вам кое-что объясню, — продолжал Чэндлер. — Их нимало не интересует истина и не интересует, действительно ли вы ведете подрывную деятельность. Факты, справедливость — им нет до этого дела, им важно, доказать некий тезис. Тезис этот в своем неприкрашенном виде очень прост: в стране ведут подрывную деятельность красные. А красным, с их точки зрения, может быть любой человек или любая группа людей, не связанных с крупным бизнесом или с порожденными им организациями. Они хотят раздуть истерию в общегосударственном масштабе и — хоть это кажется нам сущим безумием — жаждут войны. Хорошо, причем же тут Фейс Вэнс? Очевидно, она красная, иначе ее не вызвали бы в комиссию. А если она все-таки не красная, они будут настаивать на своем, и правда это или нет, — безразлично, потому что большинство людей все равно им поверит. Гитлер не гнушался самой наглой ложью. Ее с успехом пускают в ход и в городе Вашингтоне. Итак, каким же образом Фейс Вэнс может защитить себя?..

Фейс в смятении не отрывала от него напряженного взгляда.

— Господи! — воскликнула она. — А что будет, если я не приду или откажусь отвечать?

— Вас привлекут к суду за неуважение к конгрессу. А суд может приговорить вас к штрафу или тюремному заключению, или к тому и другому вместе.

Фейс вздрогнула.

— Значит, выхода нет?

— Никакого, — сказал Чэндлер, — никакого, поскольку времени почти не осталось. Будь у нас хоть неделя в запасе, мы бы нажали на все кнопки, какие только смогли бы найти. Но подобные дела обстряпываются по принципу квипрокво, или «рука руку моет». Господа с Капитолийского холма редко делают что-нибудь задаром. Следовало бы создать специальное правительственное учреждение под названием «Департамент взаимных услуг». Самое лучшее, если у вас есть влиятельные родственники среди банкиров или крупных промышленников…

— У меня вообще нет никаких родственников, — еле слышно произнесла Фейс.

— А у вашего мужа?

Фейс отрицательно качнула головой. Она многое могла бы сказать о родне Тэчера, но откровенничать не станет.

Чэндлер, заметив, что она крепко стиснула лежащие на коленях руки, снова предложил ей сигарету. Фейс, поглощенная своими мыслями, рассеянно закурила. Она попала в беду, которая, быть может, сломает всю ее жизнь (теперь она осознала, наконец, серьезность своего положения), а муж до сих пор ничего не знает. Беда привела ее в контору адвоката, и она сидит, растерянная, смятенная, не зная, что делать, не зная, согласится ли этот человек быть ее защитником, а если согласится, то на каких условиях, и откуда взять денег, и как воспримет это Тэчер, который неизбежно узнает все. Боже всемогущий! Почему же она не рыдает, не ломает руки? Она билась в расставленных кем-то силках, но все происходящее по-прежнему казалось ей нереальным. Надо ущипнуть себя и проснуться. На ее гладком загорелом лбу пролегли тревожные морщинки.

— Послушайте, — сказала она в отчаянии, — если мне нельзя не являться по этому нелепому вызову, научите, как вести себя на заседании!

Чэндлер помолчал и сложил под углом пальцы обеих рук, будто намереваясь прочесть детский стишок: «Вот церковь, вот колокольня…» Несколько секунд он задумчиво покусывал кончики двух пальцев, образующих «колокольню», потом внезапно разнял руки.

— Прежде всего, — сказал он, — не позволяйте принуждать себя к ответам и записывать в протокол искаженные показания. Они на это мастера, вы увидите, и сумеют ловко подтасовать факты, чтобы доказать вашу вину. Они перевернули вверх дном основной принцип англосаксонской юриспруденции: они заранее будут считать вас виновной, пока вы не докажете свою невиновность. И каждое ваше показание они постараются обратить против вас. Прежде чем заседание объявят закрытым, вы должны настоять, чтобы вам дали высказаться — это ваше право. Быть может, вы будете вынуждены выступить против них.

— Я? — воскликнула Фейс. — Я буду выступать против комиссии конгресса? Да у меня никогда не хватит духу! — Сердце ее дрожало так же, как голос. При одной этой мысли у нее сжалось все внутри. — Боюсь, что, когда заседание подойдет к концу, я смогу только пищать, как мышь.

— Предположим, что вы — мышь, — сказал Чэндлер, — и вокруг вас рыщут большие, хищные кошки. Как вы поступите?

— Я убегу, — слабо усмехнулась Фейс.

Чэндлер покачал головой.

— Вы — в ловушке, откуда нет выхода. Что вы станете делать?

Фейс съежилась от страха.

— Не знаю!

— Если б вы были настроены иначе, — сказал он, — и вас не смущала бы перспектива стать cause célèbre[7], можно было бы создать интереснейшее дело, оспаривая юридическое право этой комиссии на существование. В процессе «Коблдик против Соединенных Штатов» было установлено, что законность действий комиссии может оспариваться просто путем неявки по вызову…

— О нет! — проговорила Фейс. — Я для этого не гожусь! Тут нужен борец… быть может, мученик. Словом, человек гораздо более мужественный и храбрый, чем я, — у меня никогда не хватит решимости.

— Хорошо, миссис Вэнс, — улыбнулся Чэндлер. — От этой участи вас можно избавить. Прежде чем делать из вас Дрэда Скотта, посмотрим, что будет завтра. У вас есть определенные права, о которых вы не должны забывать, независимо от того, как будет комиссия вести допрос.

Фейс слушала, и ей казалось, будто ее сжимает мощный кулак, но только это не был тот смело поднятый кулак, который коммунисты избрали эмблемой борьбы.

10

Через час беседа с адвокатом окончилась. Пепельница, стоявшая перед Фейс, была полна окурков, но Дейн Чэндлер не выкурил ни одной сигареты. Наконец, откинувшись на спинку кресла, он взял сигарету и спросил:

— У вас есть еще ко мне вопросы?

— Пока нет, — ответила Фейс. — Я должна сперва подумать. — Она слегка опустила веки, прикрыв глаза длинными ресницами.

Мысли ее кружились, как пружинки в сложной заводной игрушке. За этот час она многое рассказала Чэндлеру о себе, о своей работе, о том, что она не нашла никакой поддержки в Департаменте и что Мелвин Томпсон отказал ей в помощи, вспомнила кое-что из своей студенческой жизни, упомянула о сочувствии испанским республиканцам. Чэндлер слушал, не перебивая, и казалось, пытался сложить отдельные части ее рассказа в одно целое, словно картинку-головоломку. В этом рассказе был существенный пробел — Фейс ни словом не обмолвилась о своем муже. Но если Чэндлер и заметил это, то не подал виду.

Он задумчиво глядел на нее сквозь дым сигареты, и лицо его заметно погрустнело. Быстрая улыбка уже не скользила по его губам, а ясные серые глаза потемнели и стали хмурыми, как ноябрьское небо. Непринужденная простота, так успокаивающе действовавшая на Фейс, вдруг исчезла, уступив место странной напряженности. Он слегка отвернулся, словно вглядываясь во что-то за окном, — там на крышах лежали резкие угловатые тени, а знойное марево искажало очертания предметов, как волнистое стекло.

— Я стараюсь представить себе, — мягко произнес он, уже без прежних ноток в голосе, — что бы я сделал на вашем месте. Я часто думаю, как бы я поступил, если б меня бросили прямо на линию огня… Так легко давать советы и так чертовски трудно действовать самому!

И вдруг Фейс осенила мысль, четкая, как огненные буквы, выступившие на стене Балтазарова дворца: Чэндлер боится за себя. У него прогрессивные убеждения, но он боится, что у него не хватит мужества отстаивать их. Все внешние условия его жизни, казалось бы, должны были приглушить эти убеждения — и деловые связи, и круг друзей и знакомых, а главное, способ, которым он добывал средства для жизни. День за днем он жил под гнетом этой раздвоенности и мучился, не зная, сумеет ли остаться верным себе в минуту испытания. Фейс только сейчас увидела у него под глазами легкую синеву, а на лице — маленькие скорбные морщинки, которых она не заметила раньше. То были еле уловимые признаки частых бессонниц и тяжелых раздумий. Странное дело, она почувствовала, что роли их мгновенно переменились: теперь уже она прониклась жалостью к Чэндлеру и искренне огорчилась, что не в состоянии ему помочь. Ведь заговорив о возможности создать процесс, в котором оспаривалась бы законность существования комиссии, он тем самым намекнул, — правда, только намекнул, — что готов вступить в открытую борьбу. А она сразу же разочаровала его своим ответом. Ей стало стыдно. Это было первое испытание — и она его не выдержала. Что ж удивительного, если он сейчас распрощается с ней и больше не станет интересоваться ее делами. Он не нашел в ней никакой поддержки, и теперь она не вправе рассчитывать на его помощь. И, разумеется, винить его нельзя; виною всему только она, Фейс, и ее малодушие, — то самое малодушие, за которое она осуждала Чэндлера еще до встречи с ним. Как она была несчастна сейчас, — с той ночи, когда умер ее отец, она никогда еще не чувствовала себя так глубоко несчастной.

— Откуда вы знаете Аба Стоуна? — неожиданно спросила она. — Он говорил мне, что вы вели какие-то дела профсоюза.

Она вдруг подумала, что Аб Стоун наподобие контрапункта в музыке является как бы высшим соединительным звеном между ней и Чэндлером. И тут же ей пришло в голову другое сравнение: на логарифмической линейке жизни Стоун обозначал собою максимальную величину, которой хотел бы стать Чэндлер. А что такое Фейс Вэнс? «Просто цифра, — горько сказала она себе, — от силы — двузначное число!»

— Да, — с подавленным вздохом ответил Чэндлер. — Я вел несколько дел по просьбе Аба. — Он помолчал, потом торопливо добавил: — Разумеется, только частным образом! Фирма никогда не фигурировала в этих делах.

— Я так и думала, — слегка улыбнулась Фейс.

Она хотела спросить, как относятся старшие компаньоны к его частной практике, но удержалась. Наверное, они смотрят на это сквозь пальцы, как на чудачество, как на маленькую странность, которую можно простить талантливому молодому адвокату, приносящему фирме немалый доход.

— Аба Стоуна я знаю много лет, — прервал ее мысли голос Чэндлера. — Мы познакомились в Питсбурге: я ездил туда по делам фирмы, которые касались и профсоюзных договоров. Между Абом и мной была стена, но нам быстро удалось сломать ее. Мы сразу почувствовали друг к другу взаимное уважение. И с тех пор Аб для меня вроде духовника. Мы довольно часто видимся и о многом говорим и спорим. И почти всегда, — невесело усмехнулся Чэндлер, — он кладет меня на обе лопатки.

Чэндлер отвернулся и рассеянно потер пальцами кожаную поверхность стола, как бы полируя ее. Это движение выдавало какую-то скрытую неуверенность. Внезапно зажужжал зуммер внутреннего телефона, и Чэндлер так же внезапно отдернул от стола руку.

В микрофоне раздался четкий и почтительный голос секретарши:

— Мистер Чэндлер, я разыскала мистера Грейсона. Он у телефона.

— О, — произнес Чэндлер, беря трубку, — я было совсем забыл.

— Хелло, хелло! — залаял в мембране мужской голос.

— Хелло, Грейсон, — сказал Чэндлер. — Вы прислали вызов на завтрашнее утро моей клиентке, миссис Вэнс. Я хотел бы узнать… Ну, понятно, понятно…

Голос Грейсона хрипел в трубке, но Фейс не могла разобрать ни слова. Впрочем, это было неважно, потому что к сердцу ее прихлынула волна блаженного облегчения. Чэндлер сказал «моя клиентка». Он не отказывается от нее! Она уже не одинока, не беспомощна. Есть человек и есть организация, которые будут для нее опорой! Она почти физически ощущала, как исчезает мучительная тревога. Ей хотелось громко засмеяться, закричать от радости. Она убедилась, что не брошена на произвол судьбы, и жизнь снова стала похожа на рождественское утро. Сейчас она уже не могла называть его про себя мистером Чэндлером. «Он для меня и не Дейн, он мой защитник, мой поверенный». В мозгу ее зазвенели обрывки фраз: «По совету моего защитника…», «Вам сообщит мой поверенный…». Как сразу стало легко на душе!

Она снова прислушалась к телефонному разговору.

— Сказать по правде, я это предвидел, — говорил Чэндлер. — И вам известно, что я об этом думаю! Имейте в виду, я сделаю все, чтобы выручить мою клиентку! — Он бросил трубку. — Наглая сволочь!

Он раздраженно забарабанил пальцами по столу. Это был первый нервный жест, который Чэндлер, все время такой сдержанный, позволил себе за все время их беседы. «Очевидно, он действительно возмущен», — подумала Фейс.

— Они не согласны ни на какие уступки, — резко произнес он, и Фейс удивилась, какими холодными, словно мраморными, стали его глаза. — Заседание будет закрытым, тайным, как в Звездной палате. И самое скверное, что потом они могут наговорить о вас все, что угодно, а вы и защититься не сможете! Эти господа, как вы знаете, пользуются особыми привилегиями, и их нельзя привлечь к суду за клевету. Мало того, — он остановился и пристально поглядел на Фейс, — мало того, вам не разрешено иметь адвоката. Вам придется пройти через это одной.

Радость ее мгновенно потухла, но она упорно цеплялась за новое для нее ощущение; ей казалось, что это — самое главное.

— Нет, — сказала она, — я не буду одна. Я знаю, что за мной стоите вы и Аб. Вы не представляете себе, как это мне поможет!

11

Окна были распахнуты настежь, начинало смеркаться, но стояла такая же знойная духота, как и днем. Прозрачные белые занавеси из органди не шевелились, и только мотыльки, бившиеся о сетку, натянутую на окна, нарушали мертвую неподвижность воздуха. Начав раздеваться, Фейс вдруг взбунтовалась против условностей и решила не спускать шторы в тщетной надежде, что хоть чуточку повеет прохладой.

Она сидела перед зеркалом в лифчике и трусиках — в эту жару все липло к телу, и не хотелось надевать ничего лишнего — и стирала с лица кольдкрем. На полу жужжал электрический вентилятор, и точно так же в голове ее жужжали мысли; только жужжанье вентилятора было мерным и равнодушным, а мысли Фейс неслись в хаотическом круговороте, и каждая была связана с жгучими личными проблемами.

Фейс была в бунтарском настроении. Ей все казалось, что она рвется на волю из какого-то тупика. Она вернулась домой в обычное время, как если бы провела в Департаменте весь рабочий день; быть может, на ее счастье, Тэчер не звонил ей днем на службу. Он встретил Фейс без язвительных попреков, и она немного успокоилась. Рано или поздно наступит та страшная минута, когда придется рассказать ему о розовой повестке и о Дейне Чэндлере, — но это потом, не сейчас. Сейчас ей меньше всего на свете хотелось вступать в объяснения с Тэчером. Слава богу, он уходит на весь вечер играть в покер — по крайней мере так ей было сказано.

В комнату донесся запах любимого одеколона Тэчера — «Вспышка желания». Губы Фейс сжались в иронической усмешке; она вспомнила, о чем думала двадцать четыре часа назад перед витриной Жана Мату. Черное кружевное белье, которое может вызвать в Тэчере интерес к ней, — какой это все вздор по сравнению с самой насущной задачей — как-нибудь выжить! Любопытно, что Тэчер стал ей сейчас не нужен — совершенно не нужен. Будто она никогда и не знала его, а тело ее навсегда очистилось и от прошлых желаний и от будущих страстей. И вдруг она инстинктивно почувствовала, что Тэчер вряд ли когда-нибудь снова станет для нее желанным.

Она стерла с лица кольдкрем, а вместе с ним и косметику, и теперь критически разглядывала себя в зеркале. Давно прошли те времена, когда она подолгу любовалась собою, стараясь представить, какой она будет через много лет. Ну что ж, лицо с тех пор почти не изменилось, разве только тени под глазами стали заметнее. Гладкая кожа, чистый овал, темные брови, будто наведенные соскользнувшей у висков кистью, крупные яркие губы — все осталось таким, как прежде. Нет, только очень острый глаз мог бы найти перемены в ее лице — хотя из юного существа она превратилась во взрослую, немало испытавшую женщину.

«А тело все-таки изменилось», — думала Фейс, и это бросилось бы в глаза всякому, кто знал ее раньше. Она сердитым движением спустила с плеч бретельки лифчика. Тэчер издевался над полнотой ее груди — как это несправедливо! В его насмешках чувствовалось презрение не только к жене, но и ко всем женщинам вообще! Она тронула рукой правую грудь. Да, это грудь женщины, знавшей материнство, но еще крепкая и упругая. При желании можно было бы и вовсе не носить лифчиков. Дейн Чэндлер окинул ее особенным взглядом, — от нее не ускользнуло это, — и в его взгляде не было той обидной насмешки, с какою смотрел на нее Тэчер.

Бессознательным движением, словно стараясь успокоить, ободрить себя, Фейс провела рукой по длинным, до плеч, светло-русым волосам. Да, необходимо вернуть душевную бодрость, подумала она, и не только потому, что в розовой бумажке кроется зловещая угроза, но и потому, что каждая женщина, которой пренебрегают, неизбежно теряет уверенность в себе. Есть что-то глубоко оскорбительное в том, что Тэчер вот уже больше месяца не ищет близости с нею, — хотя это ее вполне устраивало. Но стоит ли женщине заботиться о своей наружности, если муж ясно дает понять, что больше не любит ее? Чэндлер окинул ее быстрым одобрительным взглядом, — это длилось одно мгновение, но она сразу почувствовала себя гораздо увереннее. И, надо сознаться, это немало способствовало ощущению, что теперь она в надежных руках.

Послышался резкий треск — это Тэчер включил электрическую бритву, потом противный монотонный стрекот, так непохожий на успокаивающее жужжание электрического вентилятора. Фейс вспомнила милую сценку из фильма «Королева Виктория»: юная наивная королева впервые видит, как бреется принц-консорт, и очарована этим.

…Вот бы поглядеть на принца с одной из этих механических, зудящих штук, которые так любит Тэчер! Фейс чуть не рассмеялась — так смешна ей показалась королева; впрочем, разве сегодня она сама не смотрела на Дейна Чэндлера таким же завороженным взглядом, как Виктория на принца-консорта? Вспомнив об этом, Фейс невольно покраснела. Встреча с Чэндлером подействовала на нее странно — с тех пор где-то в дальнем уголке ее сознания все время витали смутные надежды.

Любопытно, какую жену выбрал себе Дейн Чэндлер? Эта мимолетная мысль уколола ее и исчезла, оставив ощущение пустоты и глухую боль. Она постарается никогда не встречаться с его женой, если это удастся. Было бы невыносимо грустно видеть, что и его брак — ошибка. Лучше совсем ничего не знать.

А какая теплая волна взаимопонимания захлестывала их во время беседы, какой живой отклик находила в каждом из них мысль, высказанная другим!.. Сердца их бились в едином ритме. Внезапно Фейс охватила непонятная тоска, на глаза ее набежали слезы и медленно покатились по щекам.

Зуденье электрической бритвы смолкло. Вошел Тэчер в трусах и безрукавке с круглым воротом, держа бритву в руках. Он искоса взглянул на жену.

— Ты что плачешь? — спросил он.

— Не знаю.

Тэчер ничего не сказал и вдруг с необычной нежностью наклонился и поцеловал ее в затылок.

Фейс вытерла глаза бумажной салфеткой и пошла в ванную.

После холодного душа ей стало как будто легче, кожа ее порозовела и освежилась. Надев тонкую белую ночную сорочку, Фейс принялась собирать свои вещи, разбросанные по всей комнате. Ей пришлось приучить себя к этому, ибо Тэчер был помешан на аккуратности. А завтра утром, перед тем как идти на заседание комиссии, совсем уж ни к чему выслушивать едкие упреки по поводу неряшества. После целого дня утомительной, требующей строгой точности работы, бывает так приятно сознавать, что можно расшвырять чулки и белье как попало. Но и этого уже нельзя себе позволить…

Прибрав в спальне, Фейс пошла в детскую взглянуть на Джини. Девочка мирно спала. От нее чуть-чуть пахло парным молоком, как от грудного младенца. Фейс пригладила ее каштановые завитки, поцеловала влажный лобик, вздохнула и, вернувшись в спальню, легла на большую кровать с четырьмя точеными столбиками и белым муслиновым пологом.

Она сказала Тэчеру, что ляжет пораньше, потому что у нее болит голова. На самом же деле она была душевно разбита. Только сейчас, вытянувшись на кровати, она поняла, какого напряжения стоила ей вся эта история с розовой повесткой. Решив во что бы то ни стало заснуть, она упрямо не открывала глаз и долго считала про себя. Горячие простыни жгли ее, ночная сорочка липла к телу. Чтобы забыться, она представила себе бесконечный, разматывающийся шланг и тотчас рассмеялась: надо же было выбрать такой фрейдистский символ! В последнее время она часто видела сны с символическим значением: ей снилось, будто Тэчер бросается на нее с ножом или грозит дуэльным пистолетом, но ей ничуть не было страшно. А иногда, в полудремоте, она представляла себе, как снова встречается с лейтенантом норвежцем. Фейс попробовала сосредоточиться на этом и сейчас, но розовая повестка вторгалась во все ее мысли.

Нет, надо заставить себя не думать об этом нелепом вызове. Она боялась сказать Тэчеру о повестке, и это лишний раз убеждало ее, что пора решительно изменить их отношения… быть может, снова предложить Тэчеру развод. Возможно, на этот раз попытка будет более успешной.

Тот вечер, когда она впервые заговорила о разводе, почти ничем не отличался от вчерашнего вечера у миссис Биверли, только дело было зимой, вскоре после того, как Фейс советовалась насчет мужа с психиатром. Твердо решив уйти от Тэчера, она не находила в себе смелости сделать этот шаг; у нее не хватало духу заговорить с ним о разводе. Время шло, и она не раз возвращалась к этой мысли, но всегда уговаривала себя, что, быть может, все обойдется, и их отношения в конце концов наладятся. И наконец однажды, после ссоры из-за такого пустяка, как меховое манто, Фейс не выдержала.

Возвращаясь из гостей домой, Тэчер сказал ей в машине:

— Послушай, правительство тебе платит хорошие деньги, не будь же скупердяйкой, потраться на хороший мех! Мне стыдно появляться с тобой на людях, когда на тебе этот облезлый хорек!

Тэчер сильно подвыпил, и Фейс сказала себе, что лучше промолчать. Но нервы ее были слишком взвинчены.

— О, господи! — воскликнула она. — А кто, по-твоему, заплатил вот за эту машину? Хорошо, я согласна, давай менять машину на меховое манто!

Фейс была права. Два года они откладывали деньги, чтобы купить этот ярко-желтый паккард, и два года Фейс отказывала себе во многом. Поступив во флот, Тэчер рыцарски предоставил машину в пользование Фейс. А потом всегда оказывалось, что деньги ему нужны на что-то другое, и он никогда не присылал ни цента для уплаты взносов за машину. Сейчас ее канареечно-желтый цвет превратился в уныло-бурый, крылья были помяты и поцарапаны, никель покрылся ржавчиной, а в щели потрепанного брезентового верха задувал резкий зимний ветер.

— А черт! — вспылил Тэчер. — Опять ты хочешь доказать, что я перед тобой — ничто! Хватит, надоело!

В свете мелькавших мимо уличных фонарей Фейс увидела, что Тэчер мрачно сжал губы и выпятил подбородок, словно раскапризничавшийся ребенок. Остановившись у светофора, он так резко рванул тормоз, что колеса забуксовали; а трогаясь с места, нарочно дернул рукоятку скоростей с таким неистовством, будто хотел выломать ее.

— Тэчер, — спокойно сказала Фейс, — мы с тобой давно уже не ладим. По-моему, лучше расстаться. Я хочу уйти от тебя.

— Ты спятила! — закричал Тэчер. — Ты просто не в своем уме! Не понимаю, как ты можешь не только говорить, но даже думать о таком! Сейчас же откажись от своих слов!

Фейс почти не верила своим ушам — такой испуг звучал в его голосе.

— Ведь это все только болтовня, — твердо возразила она. — Ты прекрасно понимаешь, что не любишь меня, — и разлюбил уже давно. А я — у меня стало пусто внутри. У меня уже нет никаких желаний, кроме желания, чтобы ты оставил меня в покое. Мне тоже все надоело. Надоело твое пьянство, надоела миссис Биверли и ее прихлебатели, надоели твои ехидные замечания, когда ты хочешь внушить мне — и не без успеха, — что я — ничтожество, особенно по сравнению с твоей матерью. Я хочу развестись с тобой!

Он ничего не ответил и гнал машину, словно торопясь добраться до дому. Однако у дома он не остановился, а с сумасшедшей скоростью помчался дальше.

— Тэчер! — тревожно воскликнула Фейс. — Куда ты едешь?

— Кататься, — последовал ответ. — Будем кататься, пока ты не передумаешь.

Он протянул дрожащую руку и включил радио на полную громкость. Раздались звуки венского оркестра: «Два сердца бьются в ритме вальса». Фейс не стала спорить с мужем; испуганная и усталая, она откинулась на сиденье, обитое вытертой красной кожей. Бесполезно усовещивать его, когда он в таком состоянии, и не только бесполезно, а даже опасно; пусть сначала пройдет у него приступ бешенства. Очевидно, она задела его самолюбие гораздо сильнее, чем думала; по правде говоря, Тэчер и так еле-еле поддерживал в себе чувство самоуважения, а она нанесла ему такой удар, что теперь он, пожалуй, никогда не уступит ее просьбам. Фейс сразу поняла, что ее нежелание жить вместе он истолковал только в сексуальном смысле, — она все испортила своей прямотой! Если б она сумела схитрить и повести дело так, чтобы Тэчер сам от нее отказался! Тогда он был бы куда покладистей и, вероятно, расставшись с нею, даже почувствовал бы облегчение. А теперь — ох, как все это сложно!

Задумавшись, она перестала следить, в каком направлении едет Тэчер. И вздрогнула, узнав по некоторым приметам, что они уже за городом, на Балтиморской дороге, главной магистрали, по которой идут тяжелые грузовые машины. Местами дорогу покрывала сплошная наледь, поэтому ехать с такой скоростью было опасно. Фейс взглянула на спидометр — стрелка медленно, от деления к делению, подбиралась к шестидесяти милям, потом поползла дальше. Лучи фар терялись в густой крутящейся измороси, угрожавшей перейти в мокрый снег. Фейс дорого бы дала за то, чтобы услышать пронзительный свисток полицейского патруля. Она искоса взглянула на Тэчера; тот сгорбился над баранкой, устремив в темноту ненавидящий взгляд. Фейс отодвинулась от него, впервые ощутив настоящий страх.

— Тэчер! Ты хочешь разбить машину!

Он передернул плечами.

— Туда ей и дорога!

Стрелка спидометра ползла все дальше. Машина мчалась уже со скоростью семидесяти миль в час. Какой-нибудь встречный грузовик, незамеченная наледь — и… Фейс вздрогнула.

— Прошу тебя, Тэчер, остановись!

— Не остановлюсь, пока не передумаешь!

Он обогнал грузовик, ползший, как динозавр. Машину занесло, шины завизжали, как бы предупреждая о смертельной опасности. Был первый час ночи, и вся полиция словно сквозь землю провалилась. Машина выправилась и помчалась дальше. Но если б тут был лед…

Фейс вдруг сообразила, что она всецело во власти Тэчера, а Тэчер не владеет собой. Его уже ничто не могло остановить, ибо он не знал другого способа настоять на своем. Сейчас он был лишен способности рассуждать, над ним властвовали только инстинкты. Как он сказал — так и будет. Машина не остановится до тех пор, пока не кончится бензин или пока они не разобьются. Да, он погубит себя и ее, но не прекратит эту бешеную гонку. Он охвачен жаждой самоубийства, и разум тут бессилен. Он будет мчаться вперед, оба они погибнут, а Джини… Джини останется на попечении его матери.

Стрелка спидометра колебалась около цифры «80».

— Тэчер! — вскрикнула Фейс. — Остановись! Остановись, слышишь? Я не уйду от тебя! Мы попробуем договориться… только ради бога, остановись!

Тэчер сразу же убрал ногу с акселератора, и машина постепенно замедлила ход. Он свернул на боковую дорогу и остановился. Схватив Фейс в объятия, он стал жадно целовать ее.

Но губы ее были холодны от страха, и она, не отвечая на поцелуи, оттолкнула его. Зубы ее стучали.

— О Тэчер! — воскликнула она. — Какой ужас! Как ты мог!

Он мгновенно пришел в себя.

— Я? — переспросил он. — А как могла ты? Погоди, я тебе еще когда-нибудь это припомню!

Сейчас, лежа в кровати, Фейс перебирала в памяти подробности этого случая, а сон все не приходил. Она почти завидовала Тэчеру — он где-то там оглушает себя виски и, наверное, забыл обо всех своих неприятностях… «Поесть! — воскликнула про себя Фейс. — Поесть, вот что сейчас необходимо! Стакан молока, крекер, потом две таблетки аспирина…»

Она зажгла лампочку у кровати, и взгляд ее упал на часы. Только одиннадцать! «Ровно через двенадцать часов, — подумала она, — я буду стоять перед…» Сердце ее забилось, сорочка прилипла к покрывшемуся испариной телу.

Ее блуждающий взгляд упал на фотографию Тэчера, стоявшую в кожаной рамке возле часов. Пятнадцатилетний Тэчер красовался в щегольской форме военного училища. Вскоре после того, как они поженились, Фейс попросила у него фотографию, которая нравится ему больше всех, и он выбрал эту. Он был очень хорош в форме, — такой подтянутый, с надменным выражением лица. У него был самоуверенный вид генерала, командующего тысячами роботов. Значит, таким, как на этом снимке, Тэчер нравился себе больше всего; ему было тогда пятнадцать лет, и он считал то время лучшей порой своей жизни.

Но в последние дни в Тэчере стало проглядывать что-то от этого юнца на фотографии. Фейс подумала с минуту и поняла: он смотрел на нее с такою же насмешливой и торжествующей улыбкой.

И когда она это поняла, ее словно что-то ударило, потом охватил страх, почти ужас. Она съежилась в постели и долго плакала над своей неудавшейся жизнью.

12

Утром ей уже не пришлось, как вчера, делать вид, будто она идет на службу. Тэчер, видимо напившийся накануне сильнее, чем всегда, еще спал беспокойным сном. И все-таки она поторопилась уйти в обычное время, боясь, как бы Тэчер, проснувшись, не обнаружил, что она дома. Она взяла такси и велела ехать прямо к Капитолийскому холму, радуясь, что не надо встречаться с мистером Каннингемом: этот человек стал ей неприятен.

Надеясь произвести выгодное впечатление на членов комиссии, Фейс постаралась одеться к лицу — жемчужно-серое чесучовое платье с ярким цветным поясом, красные сандалии, короткая нитка крупных красных бус на шее и сумочка из красной соломки… «Это очень элегантно, — подумала она, — и совсем не броско». Она была довольна своей внешностью, довольна тем, что выглядит, как любая из ста тысяч средних американок — только, конечно, она была совсем иной. Она — единственная и неповторимая личность: Фейс Роблес Вэнс.

Впереди было еще много свободного времени, и, она решила провести его, как обыкновенный турист, осматривающий достопримечательности Вашингтона. День выдался серый, пасмурный, поэтому мраморные здания, лишенные игры света и тени, казались огромными каменными глыбами, холодными и почему-то даже отталкивающими. Фейс стояла у длинной широкой лестницы перед колоннадой Верховного суда и разглядывала надпись на фронтоне: «Все равны перед законом». Дейн Чэндлер верит в это, подумала она; быть может, в лучшие времена он станет членом Верховного суда. Кто знает? Бывают и более странные случаи. Погруженная в свои мысли, она остановилась у одного из величественных фонтанов и закурила. Сигарета была выкурена почти до конца, когда Фейс заметила, что пальцы ее слегка дрожат — потому ли, что она думала о Чэндлере, или потому, что ее неизбежно ждет заседание комиссии, — она сама не знала.

Фейс медленно прошла мимо бронзового Нептуна и поднялась по многочисленным ступенькам библиотеки конгресса, решив еще раз взглянуть на Декларацию независимости. Как гордился отец, когда ей в школе задали учить Декларацию наизусть, и как любил слушать, когда. Фейс, жестикулируя, читала ее вслух! Он в конце концов стал пламенным американским патриотом… Пергамент покоился в массивном футляре из полированной бронзы, под желтым стеклом, а возле, вытянувшись, как по команде «смирно», стоял часовой с ружьем. Декларация, думала Фейс, и речь Линкольна в Геттисберге — величайшее, что создано на английском языке.

«Мы считаем эти истины непреложными: что все люди от рождения равны; что они от рождения наделены Создателем неотъемлемыми правами; что в числе этих прав — жизнь, свобода и право на счастье…»

Фейс заставила себя поглядеть на ручные часы — еще не пора, но времени осталось мало. Она не спеша пройдет мимо старого здания палаты представителей: на это еще хватит времени. Когда она отошла от святыни, ей вдруг показалось, что часовой следит за ней. Ну что за глупые мысли лезут в голову! Конечно, он следит глазами за каждым прохожим и, надо полагать, за хорошенькими женщинами — особенно.

В одиннадцать часов, минута в минуту, она вошла в приемную комиссии. Черненькая девица с пухлой мордочкой (наверное, родственница какого-нибудь конгрессмена, — мелькнуло в голове у Фейс) сидела за небольшим столиком и лениво стучала по клавишам машинки. «Ну и ну, — подумала Фейс, — да ее и четверти часа не продержали бы в отделе мистера Каннингема!»

— Я — Фейс Вэнс, — сказала она.

Девица заглянула в какую-то бумагу.

— Угу, — ответила она, не подымая глаз, — посидите пока. Вас скоро вызовут. — И снова как ни в чем не бывало принялась печатать.

Фейс уселась на кончике длинной скамьи, жесткой и истертой от многолетнего употребления. Сев, она ощутила стеснение в груди и легкую тошноту. Она волнуется так, будто ей в самом деле есть чего бояться. Видимо, достаточно быть на подозрении, чтобы почувствовать себя виновной в несуществующих проступках… Потянулись минуты ожидания.

Фейс уставилась на двойные, высотой футов в пятнадцать двери, ведущие в зал заседаний, плотно закрытые и приглушавшие выкрики, которые по временам доносились изнутри. С особым вниманием она рассматривала большие медные дверные ручки, украшенные сложным рисунком в стиле рококо и, очевидно, скопированные с европейских дворцов. Вот ручка повернется, сказала она себе, и настанет ее час…

Через полчаса ручка повернулась, кто-то приоткрыл дверь, и Фейс вся напряглась, привстав с места. Вышли три человека с красными, разозленными лицами; их сопровождал солдат из охраны. Дверь опять захлопнулась; трое пошли к выходу, что-то невнятно бормоча. На лице часового было написано насмешливое презрение.

— Кто это? — нерешительно спросила Фейс у девушки за пишущей машинкой.

— Профсоюзные лидеры, — ответила та скучающим, томным голосом. — Вчера одного привлекли за лжесвидетельство, другого — за неуважение к конгрессу. Третьего, может, отпустят.

— А за что же все-таки их привлекли?

— Один говорил слишком много, другой совсем не пожелал говорить, а третий — не знаю. Может, он свидетельствовал против тех двух.

Снова прерывисто застучала машинка. Фейс все сидела и ждала.

— Как жарко становится, — заметила она через некоторое время.

— Разве? — отозвалась девица. — Здесь кондиционированный воздух.

— Вот как, — сказала Фейс.

Вскоре медная ручка снова повернулась, и из зала вышел Джим Грейсон с пачкой бумаг в руках. Фейс узнала его тотчас же и задрожала от ненависти. Но Грейсон, очевидно, даже не заметил ее.

— Займитесь этим, — кратко приказал он, бросив бумаги на столик перед машинисткой.

Затем он повернулся в сторону Фейс, и на его безмятежной физиономии появилось удивление.

— Как, это вы? — сказал он, словно ожидая увидеть кого-то другого, и неторопливой походкой подошел к ней. — Вот приятный сюрприз!

— Да, странно, не правда ли? — ответила Фейс, опять, глядя на его пальцы. Сейчас они казались еще более пухлыми и белыми, чем когда держали бокал с мятной настойкой.

— Комиссия объявляет перерыв на завтрак, — сказал Грейсон. — Не угодно ли присоединиться ко мне?

— Я… — Фейс старалась взвесить все возможности. — Я, к сожалению, должна… — Нет, она не сможет сидеть с этим человеком за одним столом, даже если это облегчило бы ее участь. — Мне очень жаль, — сказала она, — но в такую жару я обычно не завтракаю. У меня пропадает аппетит.

От Грейсона явно попахивало виски.

— Во всяком случае, вам незачем ждать здесь, — сказал он и добавил гораздо более резким тоном: — Но смотрите, вы должны вернуться ровно к двум.

Он вошел в зал, захлопнув за собой массивную дверь.

Фейс, ошеломленная, встала и разгладила рукой юбку.

К двум часам! Как видно, они не слишком точны и считают, что время тех, кого они вызывают, всецело принадлежит им. Быть может, лучше позвонить Дейну Чэндлеру сейчас, а не после заседания, как он ей велел? Нет, это бесполезно. Что она может ему сообщить? Только то, что ее заставляют ждать? Он, должно быть, и сам это знает. Она и без того доставила ему немало хлопот; надо подождать, пока все кончится.

Все же, от одного сознания, что можно позвонить Чэндлеру, на душе у нее стало спокойнее и даже раздражение отчасти улеглось, когда она, выйдя из приемной, пошла по длинному, похожему на усыпальницу, коридору.

Перерыв пролетел быстро. В маленькой закусочной Фейс съела порцию рыбы с жареной картошкой, и хотя в такой душный и знойный день жирная пища могла вызвать только отвращение, Фейс даже не замечала, что она ест. Позавтракав, она пошла бродить по Капитолию, как бы продолжая осмотр достопримечательностей. Палата представителей еще не собиралась, но в сенате шло заседание, начавшееся, как обычно, в полдень. Пробравшись на галерею, Фейс немного послушала. Сенаторы обсуждали вопрос о военных ассигнованиях, и каждый выступавший доказывал их необходимость. Это подействовало на Фейс угнетающе, и вскоре она решила, что с нее довольно.

Она вернулась в здание палаты представителей и была озадачена мертвой пустотой, царившей в мраморных коридорах. Кроме часового у входа, вокруг не было ни одной живой души, и стояла могильная тишина. Фейс шла на цыпочках, стараясь не производить шума. Здешняя атмосфера напоминала ей что-то, уже однажды пережитое. Немного погодя она догадалась в чем дело: несмотря на обилие мрамора, здесь пахло как в обычных присутственных местах; очевидно потому, что сюда никогда не заглядывало солнце. Тут держался тот же застоявшийся запах старых окурков, мокнущих в медных плевательницах, и дезодораторов, какие ставят в уборных общественного пользования. Когда они с Тэчером регистрировали брак в старой мэрии в Таппаханоке, там стоял такой же запах, показавшийся ей тогда оскорбительным…

Фейс вдруг обнаружила, что заблудилась. Она забыла номер комнаты и не могла догадаться чутьем, в каком направлении следует идти. Она забрела в коридор — как будто знакомый — и нашла дверь, очень похожую на ту, которая была ей нужна. Открыв дверь, она, к своему удивлению, увидела огромную комнату, заставленную длинными рядами столов, за которыми девушки рылись в каких-то картотеках. Вдоль стен стояли шкафы, тоже, разумеется, заполненные такими же картотеками. Фейс быстро захлопнула дверь: она догадалась, куда попала. Как странно, подумала она, что комиссия не поставила здесь охраны! Она побежала по коридору, уже не боясь нарушить тишину, и открыла другую дверь. Это была та самая приемная, где сидела ко всему равнодушная черненькая девушка.

Запыхавшись, Фейс опустилась на жесткую деревянную скамью. Девица не обратила на нее никакого внимания. Фейс взглянула на часы. Ровно два. Она стала ждать.

Вскоре ворвался Джим Грейсон, кивнул ей и исчез за большой двойной дверью. «Любопытно, вернулись ли конгрессмены раньше, или у них есть другой ход», — подумала Фейс. Во всяком случае, они уже там — сквозь массивную дверь доносился неясный говор.

Время шло. Грейсон вбегал и выбегал с какими-то бумагами, каждый раз кивая ей на ходу. Когда он открывал или закрывал дверь, шум голосов становился то громче, то тише, но Фейс была в таком смятении, что не могла разобрать ни слова.

Потом она впала в оцепенение и сидела, ни о чем не думая. Она часто курила и один раз, не заметив, что докурила сигарету до конца, обожгла себе пальцы. Ей мучительно захотелось, чтобы машинистка сказала хоть слово, только бы ощутить проблеск сочувствия женщины к женщине. Но девица, казалось, даже не замечала ее. Очевидно, тех, кто вызван сюда комиссией, она попросту не считала за людей.

Снова появился Джим Грейсон и, ухмыльнувшись, небрежным тоном сказал:

— Между прочим, оказывается, я знаю вашего мужа по флоту. Единственный человек, который во время каждой стоянки ухитрялся протащить на борт виски! Я тоже пытался, но всегда попадал под арест. Ну как же, Тэчер Вэнс выручал меня в самых сухих местах! Как это вас угораздило выйти замуж за молодчика, у которого вечно пересыхает в глотке, а?

Фейс глядела на него молча. Что ему сказать, если на этот вопрос она и для себя самой не могла найти ясного ответа? Чтобы объяснить, понадобился бы целый день, да и то эти объяснения никого, кроме нее, не убедили бы.

Грейсон помолчал и, не дождавшись ответа, заговорил снова:

— Впрочем, у меня тоже постоянная сушь в глотке! — Он засеменил к двери, ведущей в коридор, но задержался, у порога. — Вы не сердитесь, — издевательски шутливым тоном сказал он, — рано или поздно очередь дойдет и до вас. Не скучайте! — И ушел.

Фейс размышляла о том, что он сказал о Тэчере. Как она надеялась, что, вернувшись с морской службы, Тэчер образумится, и как ей пришлось разочароваться! Она знала, что вначале ему будет трудно: не так-то просто приспособиться к мирной гражданской жизни. Приезжая в отпуск, он прежде всего напивался и все дни бывал сильно навеселе. Но каждый раз перед отъездом он так искренне и сокрушенно каялся перед нею! Когда Тэчер приезжал домой, она, по его настоянию, почти не снимала вечернего платья, — казалось, семейная жизнь была для него лишь продолжением шумных кутежей на берегу, И хотя его наезды приносили ей мало радости, она готова была многое простить человеку, который провел всю бесконечно долгую войну в море, на корабле, словно в железной клетке.

Но тайком протаскивать спиртное на корабль, выбрать себе в собутыльники Грейсона! Сердце ее дрогнуло от испуга. Близко ли подружился Тэчер с этим Грейсоном? Виделся ли он с ним потом?

Тэчер никогда не называл его имени — ни разу. Слава богу, на вечеринке у миссис Биверли Грейсон не догадался, что она — жена Тэчера, Или, может, догадался, но скрыл это?

А теперь, теперь — расскажет ли Грейсон Тэчеру об этой ужасной розовой повестке?

Фейс почувствовала, что по спине у нее стекают капли пота и какая-то тяжесть давит между лопаток и в груди. Она встала и сделала шаг, словно собираясь бежать отсюда. Украдкой она взглянула на машинистку.

Та подняла на нее глаза.

— Вы что?

— Ничего, — сказала Фейс. — Просто хочу расправить платье. — Она снова села, сердце ее отчаянно колотилось, губы набухли и слиплись. — Воды, — беспомощно пробормотала она.

— В том стенном шкафу есть бак, — кивком указала девица. — Пойдите напейтесь.

Фейс, захлебываясь, пила из бумажного стаканчика, наполняя его снова и снова. «Господи», — вздохнула она, утолив жажду, и вернулась на скамью.

Она поняла, что силы ее иссякают и нервы напряжены до предела. Если ее заставят ждать еще, с ней непременно сделается истерика. Стрелки часов показывали пять.

Постепенно ею овладело прежнее оцепенение.

Она готова была уже задремать, как вдруг бронзовая ручка повернулась и большие двойные двери открылись. Высокий костлявый человек с копной седоватых волос остановился на пороге. Встрепенувшись от страха, Фейс узнала его по описанию Дейна Чэндлера: это был П. Дж. Гаррисон, главный следователь комиссии. Когда-то он был радикалом, потом изменил своим убеждениям и прославился тем, что жестоко преследовал своих бывших соратников.

— Фейс Роблес Вэнс? — спросил Гаррисон. Держался он сурово и холодно.

— Да, — выдохнула Фейс.

— Войдите, — негромко произнес он. — Ваша очередь.

Фейс машинально поправила бретельку лифчика под платьем и переступила порог вслед за Гаррисоном.

13

Перед ней был зал заседаний, внушительный и грандиозный. Он напомнил ей голливудовскую декорацию из фильма «Большой вальс». По обе стороны зала шли ряды ионических колонн, с потолка свисала гигантская хрустальная люстра. Казалось, вот-вот загремят фанфары и появится император Франц-Иосиф при всех орденах и регалиях.

Вокруг середины зала были в обдуманном порядке расставлены киноаппараты и целая батарея прожекторов; чуть подальше находился большой стол для прессы, уставленный микрофонами. Как видно, тут принимались все меры для публичной огласки — в тех случаях, когда комиссия считала это желательным. Но сейчас отсутствие прессы и публики было зловещим знаком. Фейс поняла, что разбор ее дела будет вестись только ради видимости, а члены комиссии и вовсе перестанут стесняться. Они будут поступать, как им угодно, говорить, что угодно — и попробуй-ка им возражать!

У двери стоял часовой в военной форме; когда Фейс проходила мимо, ее обдал запах мятной жевательной резинки. В дальнем конце зала на возвышении за массивным полукруглым столом, как архангелы в судный день, восседали пять конгрессменов. Внизу, у помоста, сидели за столиком две стенографистки. Бесчисленные ряды откидных стульев были пусты. Фейс, следуя за Гаррисоном, шла по центральному проходу между стульями.

— Станьте здесь, — Гаррисон указал место как раз у середины полукруглого стола.

Фейс застыла на месте, вцепившись пальцами в сумочку из красной соломки. Гаррисон сел за свой стол неподалеку от стенографисток. Из пяти конгрессменов Фейс знала только троих — но даже, если бы на столе против каждого не было таблички с именем, она узнала бы всех по описанию Чэндлера.

В центре сидел председатель, Говард Скиннер, сухонький старичок, казавшийся особенно тщедушным за этим внушительным столом. Лицо у него было морщинистое, под глазами мешочки, а надо лбом торчали клочья седых волос. Он любовно поглаживал председательский молоточек.

Справа от него — Чонси Дайкен, демократ с Юга, негласный руководитель комиссии, ее глазная сила и самая влиятельная здесь персона. Он был настолько типичен, что мог бы служить карикатурой на самого себя: квадратная челюсть, зычный голос, сигара в углу рта. Растрепанные пряди прямых светлых волос свисали на лоб; взгляд беспокойно бегал по залу и наконец устремилея на Фейс, обшаривая ее с головы до ног. Фейс покраснела и отвела глаза.

Слева сидел Моди Винсент, молодой демократ либерального толка. У него были темные, подстриженные ежиком волосы, похожие на мех, и живые черные глаза на болезненном лице с сильно заостренным подбородком. При других обстоятельствах его можно было бы принять за молодого школьного учителя; Фейс невольно вспомнила мистера Каннингема. Моди Винсент вертел желтый карандаш, переворачивая его то одним, то другим концом вниз и медленно пропуская между большим и указательным пальцами. На лице его застыло бесстрастное загадочное выражение.

Остальные два конгрессмена — должно быть, республиканцы, подумала Фейс, — выглядели, примерно, как незадачливые провинциальные дельцы, которым средства не позволяют держать служащих и которые взялись за политику, чтобы заработать на жизнь. Вероятно, они со знанием дела обсуждают вопросы, имеющие отношение к частным предприятиям. Оба — средних лет, но вид у них изможденный.

Председатель Скиннер вдруг стукнул молоточком, словно призывая к порядку большую и шумную аудиторию.

— Мы заседаем сегодня на правах подкомиссии, — важно и нараспев провозгласил он. — Приступайте к присяге.

Гаррисон пододвинул к краю стола библию с золотым обрезом и знаком велел Фейс положить на нее руку. Та повиновалась, и Гаррисон на самых высоких нотах произнес скороговоркой:

— Клянетесь-ли-вы-говорить-правду-и-только-правду-да-поможет-вам-бог?

— Да, — дрожа, ответила Фейс.

— Ваше имя? — спросил председатель Скиннер.

Фейс удивилась, но ясным голосом ответила:

— Фейс Роблес Вэнс.

— Миссис или мисс?

— Миссис, — сказала она, все более удивляясь.

— Вы служите в Департаменте Федерального правительства в качестве секретаря одного из административных отделов?

— Да.

— Сколько времени?

— Восемь лет. Сначала я работала стенографисткой.

— За это время вы накопили достаточно сведений о правительстве?

— Я… да, пожалуй, — как всякий, кто оказался бы на моем месте.

Председатель Скиннер вперил в нее суровый взгляд.

— Но вы интересовались также и иностранными правительствами?

— Одну минутку, господин председатель, — вмешался Дайкен, — мы можем заняться этим вопросом позднее. А сейчас я хотел бы выяснить некоторые немаловажные факты, касающиеся этой молодой особы. — Голос его звучал по-южному мягко, в нем не было ни резких, ни угрожающих ноток.

— О, пожалуйста, конгрессмен, — откликнулся председатель Скиннер. — Слово за вами.

Чонси Дайкен прикусил сигару так крепко, что она торчала изо рта под углом в тридцать пять градусов. Стенографистки торопливо приготовили чистые листы бумаги, словно зная, что сейчас произойдет. Два неизвестных Фейс конгрессмена еще глубже ушли в свои кресла; один из них наклонился вперед и подпер голову руками. И только Моди Винсент сохранил на лице прежнее непроницаемое выражение.

— Скажите, — произнес Дайкен, суживая глаза, — вы атеистка?

— Собственно… я… — начала было Фейс и остановилась, вспомнив наставления Чэндлера. Этот вопрос ставится с целью создать прецедент. Чэндлер так и сказал: «По закону (даже сейчас, дрожа от волнения, она слово в слово помнила то, что он ей говорил) комиссия вправе интересоваться только такими обстоятельствами, которые имеют прямое отношение к следствию. Согласно Конституции, каждый человек может относиться к религии, как ему угодно и во что угодно верить — никаких американских стандартов веры или неверия не существует. Этот вопрос не связан с американскими или антиамериканскими убеждениями. Если вы ответите „да“ или „нет“, это вызовет другие вопросы, которые могут вас погубить, хотя вы ни в чем не виноваты!»

— Только без уверток, — грозно сказал Дайкен. — Отвечайте!

Фейс ощутила дурноту; что-то душило ее, и казалось, грудь вот-вот разорвется.

— Я… я считаю этот вопрос не относящимся к следствию, — выговорила, наконец, Фейс. — Религия — частное дело каждого. Я…

— Это неуважение к комиссии!.. — завопил Дайкен.

Фейс испугалась. Она готова была сдаться и ответить на вопрос Дайкена, но в ушах ее снова зазвучал спокойный голос Чэндлера: «Только не позволяйте запугивать себя. Они ухватятся за малейший повод, чтобы пригвоздить вас к позорному столбу. Держитесь стойко — только это их и остановит».

— Я не оказываю неуважения комиссии, — тихо произнесла она. — Я стараюсь помочь вам, чем могу. И с радостью отвечу, если ваши вопросы будут правильными.

Председатель Скиннер резко стукнул молоточком.

— Вы не имеете права делать замечания комиссии, миссис, — заявил он. — Отвечайте на вопросы с полным уважением к нам, иначе вам же будет хуже.

Наступило краткое затишье, словно перед следующим шквалом. Стенографистки застыли с поднятыми карандашами. Чонси Дайкен чиркнул спичкой и зажег потухшую сигару.

— Есть ли в вас, — спокойно спросил он, выпуская клубы дыма, — еврейская кровь?

Фейс была поражена.

— Нет, по крайней мере мне ничего об этом неизвестно, — быстро ответила она.

— Значит, вы не уверены?

— Кто может быть уверен в таких вещах?

Дайкен повернулся к председателю.

— Она, видите ли, не уверена, — засмеялся он и, наклонившись к Скиннеру, что-то сказал ему на ухо; но акустика здесь была такова, что Фейс расслышала каждое слово: «Обратите внимание на ее фигуру — округлости, как у чистокровной Рахили!»

Фейс покраснела, и на этот раз ее темные глаза загорелись ненавистью. Как в те времена, когда она кормила Джини и впервые услышала насмешливое замечание Тэчера, она готова была провалиться сквозь землю от стыда.

— Быть может, — продолжал Дайкен изысканно-любезным тоном, — быть может, вы будете так добры сказать нам, общаетесь ли вы с неграми?

— Что вы имеете в виду?

Он постучал сигарой о край пепельницы, стряхивая пепел.

— Я должен напомнить, юная леди, что вам не дано права задавать вопросы. Здесь задаем вопросы только мы. Итак, общаетесь ли вы, или общались с неграми?

— Но как можно, живя в Америке, не общаться с неграми?

— Господин председатель! — взревел Дайкен. — Эта женщина неисправима! Если так пойдет и дальше, я буду вынужден просить о привлечении ее к ответственности за неуважение к конгрессу.

Председатель Скиннер застучал молоточком.

— Отвечайте на вопросы, — сказал он, насупившись.

— Попробую задать еще вопрос, — продолжал Дайкен. — Верите ли вы в свободную любовь?

— Что за нелепость! — Фейс снова вспыхнула. — Конечно, нет!

— Ну что ж, — заявил Дайкен, — наконец мы получили от этой женщины хоть один определенный ответ.

— У меня есть вопрос, — сказал председатель. — Верите ли вы в демократию, или нет?

— Разумеется, я верю в демократию, — еле сдерживая слезы, ответила Фейс. — И я считаю, что у нас ее еще недостаточно! — Она оглядела конгрессменов: они так и впились в нее глазами. В памяти Фейс вдруг промелькнула обложка детективного романа, который она видела сегодня в закусочной. Белокурую девушку в изорванном платье, полунагую, со связанными руками и кляпом во рту, пытает острыми прутьями банда негодяев, и на их зверских лицах написано садистское удовольствие. Фейс вздрогнула. Она, как девушка из детективного романа, тоже сейчас связана, во рту у нее кляп, и ее терзают эти люди невидимыми остриями, изобретенными человеческой фантазией.

Она заметила, что Гаррисон, все время сидевший с хмурым видом, написал записку и перебросил ее Чонси Дайкену. Тот, жуя сигару, пробежал записку глазами и грубо спросил Фейс:

— Вы знаете человека по имени Аб Стоун?

— Да, — ответила она.

— Ага! — произнес Дайкен и обратился к стенографисткам. — Прошу отметить это особо! Она знает Аба Стоуна!

— Как часто радикалы встречаются в вашем доме? — продолжал он.

— Никогда они не встречаются! — воскликнула Фейс, возмущенная вопросом. Неужели он имеет в виду то, что она несколько раз предоставляла свой дом для профсоюзных вечеринок?

— Это противоречит сведениям, которые мы получили из достоверных источников, — сказал Дайкен. — Не забывайте, вы дали присягу, а за ложные показания полагается суровая кара.

— Важнее выяснить ее связи с иностранными государствами, — нетерпеливо перебил председатель Скиннер. — Я хотел бы знать, миссис, работали ли вы в пользу красной Испании, или нет?

— Если вы хотите спросить, — задыхаясь, проговорила Фейс, — работала ли я в пользу республиканцев, сражавшихся с фашистами, то — да! Я сделала очень мало, но все равно горжусь этим!

— Значит, вы признаетесь, что поддерживали прямую связь с иностранным государством? — спросил Дайкен.

— Вовсе нет! Во время войны я помогала собирать посылки для Англии, — разве из этого следует, что я — английская шпионка?

— Назовите людей, которые руководили вашей работой в пользу Испании, — сказал председатель Скиннер.

— Их имена опубликованы в печати, — со злостью отчеканила Фейс. — Потрудитесь просмотреть газеты того времени, и вы их там найдете.

Фейс повернулась к Моди Винсенту, который когда-то выступал с призывами помочь испанским республиканцам, и поглядела на него, безмолвно моля о помощи. Тот ответил на ее взгляд мимолетной улыбкой, но промолчал, и вдруг, вытащив изогнутую трубку, стал деловито набивать ее табаком и раскуривать. Потом не спеша затянулся и выпустил изо рта дым. Трубка, слишком крупная и слишком тяжелая, не шла к его узкому лицу.

— Миссис, — торжественно произнес председатель, — я должен вас предупредить, что мне не нравится ваше поведение. Вы не оказываете должного уважения к избранным представителям народа — об этом свидетельствует тон ваших ответов. Очевидно, вы не совсем отдаете себе отчет, что перед вами — официальный орган конгресса Соединенных Штатов.

— Нет, я это знаю, — слабо возразила Фейс; в это время один из неизвестных конгрессменов — тот, что сидел, подперев голову руками, — встал и пошел куда-то в сторону, явно думая о чем-то, совсем не относящемся к заседанию. Он скрылся за маленькой дверцей позади помоста.

— Ну, раз мы понимаем друг друга, можно перейти к главным вопросам, — пролаял Чонси Дайкен. — Вы — гражданка Соединенных Штатов?

— Да, конечно.

— Но фамилия вашего отца — Раблес?

— Роблес, — поправила Фейс.

— Испанец, э?

— Да, он родился в Испании, но он…

— А у вас есть свидетельство о рождении? — набросился на нее Дайкен.

— Нет… — растерялась Фейс.

— Так как же вы можете доказать, что вы гражданка Соединенных Штатов? — Дайкен торжествовал.

— Мать говорила мне, где и когда я родилась.

— Она может подтвердить это под присягой?

— Она… ее нет в живых. — И снова страх пронизал Фейс, хотя она не знала, чего, собственно, боится.

— Ага! — Дайкен обернулся к стенографисткам. — Отметьте это! — Он помолчал и вынул сигару изо рта. Глаза его загорелись. — Вы — коммунистка.

— Что?! — Она хотела было ответить, но опять вспомнила ровный, предостерегающий голос Чэндлера: «Политические убеждения, каковы бы они ни были, как и религия, не подлежат расследованию комиссии. Комиссия должна интересоваться исключительно прямыми действиями, направленными на свержение существующего правительства, и только прямыми действиями. Отрицать свободу политических убеждений — значит устанавливать контроль над образом мышления, а это прямое нарушение конституции. Не позволяйте запугивать себя!»

Фейс перевела дыхание.

— Я возражаю против этого вопроса, он выходит за пределы компетенции комиссии! Мои личные убеждения никого не касаются! Я требую, чтобы мое возражение было занесено в протокол и…

Дайкен не дал ей договорить.

— Значит, вы отказываетесь отвечать на этот вопрос? — рявкнул он.

— Я не отказываюсь! — воскликнула Фейс. — Я возражаю! И настаиваю на своем праве возражать — пусть это будет занесено в протокол!

— У вас нет права возражать, — заявил председатель Скиннер. — Это выдумка, распространяемая кучкой адвокатов-радикалов. Мой долг предупредить вас, что вы можете быть привлечены к ответственности за неуважение к данной комиссии и подвергнетесь штрафу в тысячу долларов и тюремному заключению на год. Хотите сесть в тюрьму? Хорошенько подумайте, прежде чем спорить с комиссией. А теперь отвечайте.

— Вопрос этот носит такой характер, что отвечать я не могу, — сказала Фейс. Сердце ее бешено колотилось, воздуху не хватало, ей казалось, что она вот-вот умрет. Хотелось поскорее проснуться, стряхнуть с себя этот нелепый кошмар. «О господи, — думала она, — если б только Дейн был тут, он сумел бы мне помочь». Она заметила, что Гаррисон, сдвинув брови, снова передал записку Дайкену.

Прочтя ее, Дайкен вкрадчивым тоном спросил:

— Если вы не красная, то почему же, как нам сообщают из достоверных источников, вы, без всякого стеснения, выставили на рояле в своей гостиной бюст Карла Маркса?

— Это ложь! — прерывистым голосом крикнула Фейс. — Там стоит бюст Моцарта! Пойдите посмотрите сами!.. — Она беспомощно ловила ртом воздух.

— Она отрицает это! — загремел Дайкен. — Перед лицом свидетельских показаний!

Побуждаемая слепым стремлением сопротивляться, желанием бороться во что бы то ни стало, Фейс закричала!

— Я хочу сделать заявление! Я хочу знать, кто на меня донес! Я требую очной ставки! Я требую адвоката! Я хочу сделать зая…

— Тихо! — заорал председатель, колотя молоточком по столу. — Тихо! Никаких заявлений — сегодня уже поздно. Мы устали и проголодались. Можете изложить ваши претензии на бумаге, миссис, и, возможно, мы приобщим это к делу. А пока что мы поставим вопрос о неуважении, которое вы проявляете к данной комиссии. Заседание окончено!

— Если я проявила неуважение к комиссии, то лишь потому, что комиссия проявила неуважение к моим гражданским правам! — настаивала Фейс.

Но ее уже никто не слушал.

Председатель еще раз стукнул молотком — очевидно, уже машинально, — и четыре конгрессмена разом поднялись из-за стола. Вместе с нахмуренным Гаррисоном, стенографистками и часовым они вышли через маленькую дверь, бросив дрожащую Фейс одну в этом огромном зале. Внезапно наступила мрачная, гнетущая тишина. Фейс почему-то вспомнилось, что Джим Грейсон так и не вернулся в зал.

— О боже мой, — громко простонала она и, обессиленная, полуживая, рухнула на стул.

Ей хотелось ощупать себя, взглянуть в зеркало, убедиться, что это искалеченное существо — все-таки она, Фейс Вэнс. «Я — как гусеница, — думала она, — полураздавленная гусеница, на которую наступили ногой, но не убили сразу». Медленная смерть, вот что это такое. В памяти ее всплыли слова из «Алисы в стране чудес»: «Я буду судьей, я буду присяжными, — сказала хитрая старая колдунья, — я сама буду тебя судить и приговорю к смерти!»

Фейс истерически засмеялась.

Впервые она заметила часы высоко на стене, над опустевшим помостом. Стрелки показывали десять минут седьмого. Скорее, подсказал ей внутренний голос, скорее надо позвонить Дейну Чэндлеру!

Она бросилась вон из зала, вихрем промчалась по безмолвному коридору, мимо колонн у входа, вниз по мраморным ступеням, и наконец очутилась на тротуаре. Улица, как раскаленная печь, обдала ее волной горячего воздуха, и все тело мгновенно покрылось испариной. Вечереющее небо было похоже на расплавленный металл.

После долгих поисков Фейс нашла телефон-автомат в той самой закусочной, где она сегодня завтракала, и, войдя в нестерпимо душную будку, набрала номер конторы Чэндлера — номер, который она знала наизусть. В трубке раздавался гудок за гудком, но никто не отвечал — рабочий день уже окончился.

Запах жареной рыбы ударил ей в ноздри.

Она выбежала из будки и с нервной, бестолковой суетливостью стала перелистывать телефонную книжку. Наконец она нашла букву «Ч» и провела пальцем вдоль ряда «Чэндлеров», но никак не могла найти Дейна. Она снова прочла все фамилии подряд.

Дейн Чэндлер в списке не значился.

Сердце Фейс замерло, и на секунду ей показалось, что она теряет сознание.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Фейс делала тщетные усилия, но никак не могла проснуться. Ей снилось, будто она связана по рукам и ногам, а председатель колотит ее по голове своим молоточком. Она не то застонала, не то вскрикнула и во сне услышала свой голос. По мере того как она приходила в себя, стук становился все явственнее.

Тэчер бил по ее подушке свернутой газетой.

Фейс тихонько засмеялась от облегчения — как хорошо, что это был только сон! Свернутой в трубку газетой они обычно пользовались, чтобы унять расшалившегося щенка Лики. Что это Тэчер, дразнит ее, что ли? Затем Фейс услышала его слова, и, когда до нее дошел их смысл, она сразу перестала смеяться.

Холодная ярость и вместе с тем нотки панического страха звучали в голосе Тэчера.

— Да проснись же ты, ради бога! — кричал он. — Проснись, Фейс! Проснись!

Она заставила себя окончательно очнуться. «Опять что-нибудь насчет Джини», — подумала она, готовясь выдержать бурную сцену. Но Тэчер швырнул ей на грудь газету.

— Читай!

Да, вот он, этот ужас, от которого никуда не спрятаться — черные буквы заголовка, вышиной в два дюйма каждая: «Дайкен обнаружил 39 красных в правительственном аппарате!»

Итак, Тэчер теперь знает все, удар обрушился на него, как только он, сев завтракать, взял газету. Фейс вздрогнула и поглядела поверх газеты ему в лицо. На нем отражались самые сумбурные и противоречивые чувства; его лицо сказало Фейс куда меньше, чем его голос. Возмущение, страх, даже просто стыд — все это можно было бы понять, но откуда эта странная виноватость с оттенком боязни? Впрочем, сейчас ей было не до Тэчера, — слишком велико было ее собственное смятение, слишком глубоко она была потрясена и возмущена. Она отпрянула к краю кровати, словно Тэчер уличил ее в каком-то чудовищном преступлении.

— Тэчер, я… я…

— Вот, смотри, — холодно сказал он, — в этом списке одно из первых имен по алфавиту — Фейс Роблес Вэнс! — Он помолчал, потом с бешенством выкрикнул: — Вэнс! Ты бы хоть подумала, чье имя позоришь!

— Тэчер, я здесь ни при чем, — взмолилась Фейс. — Это недоразумение, нелепая ошибка! Все разъяснится — иначе быть не может! Ведь я же ни в чем не виновата!

Тэчер молча сверлил ее взглядом, а она, сев в постели, откинула с лица светло-русые волосы и, не мигая, смотрела ему прямо в глаза.

— Пойми же, я ни в чем не виновата, — повторила она, стараясь убедить его в этом. И вдруг ей так захотелось, чтобы он обнял ее, приласкал, успокоил, сказал бы, что верит в нее и будет за нее бороться.

— Тэчер, ради бога… — с бесконечной тоской в голосе сказала она.

— Вэнс! — перебил ее Тэчер. Синие глаза, которые когда-то улыбались ей так любовно, сейчас стали холодными, как металл. Он стоял перед ней с газетой в руке, прямой, словно шомпол — такой же, как на старой фотографии, где он снят в мундире военной школы. Никогда еще Фейс не видела его таким взбешенным и настолько поглощенным собственными переживаниями, что все окружающее для него не существовало. Казалось, он ведет какой-то длинный и горячий спор с самим собой.

— Ну как, скажи ты мне во имя всего святого, я объясню эту историю людям? — снова взорвался он. — Сегодня утром я приглашен играть в гольф с самим боссом и одним нашим важным клиентом: как, черт возьми, я объясню это им?!

— Тебе ничего не надо объяснять, — медленно сказала Фейс. — Не обращай на это внимания. Никто не верит Дайкену, а репутация комиссии известна всем. — Но несмотря на смелые слова, она как будто невольно оправдывалась перед ним.

Тэчер безнадежно махнул газетой и бросил ее на кровать.

— Не знаю, что я скажу нашим друзьям!

Фейс вдруг вспыхнула от злости.

— Твоим друзьям. Моим ничего объяснять не надо!

— Ты просто стопроцентная сука, с тобой еще и не то будет, но так тебе и надо! — крикнул он и выбежал из комнаты.

Фейс, преодолевая нервную дрожь, взяла газету, прочла статью от начала до конца и ощутила внезапную дурноту. Сколько раз она читала такие же статьи о других! Она с отвращением отшвырнула газету.

Потом поглядела в окно.

Стояло солнечное утро, обещавшее чудесный день для дальних прогулок. Струящийся ветерок шевелил белые занавеси из органди, пятна солнечного света трепетали в листве, словно брызги золотисто-желтой краски, упавшей с гигантской кисти. Как может земля казаться такой прекрасной измученному человеку, у которого на душе сплошной мрак?

Когда Тэчер снова появился в дверях, она все еще смотрела в окно, и по лицу ее катились слезы.

— Фейс, — сказал он. — Ты меня прости. Прошу тебя. Видишь ли, я…

Он порывисто повернулся и вышел, словно боясь, что скажет лишнее.

Фейс растерялась. Она услышала в его голосе только раскаяние, но не сочувствие. Он просил прощения за грубость, не понимая и не видя, как ей сейчас тяжело.

За окном, на ветке вяза, запищали птенцы — малиновка присела на край гнезда, держа в клюве жирного извивающегося червяка.

Фейс медлила над чашкой кофе, — в субботнее утро она любила завтракать не торопясь, — а Джини сидела у нее на коленях и болтала без умолку. Это была своего рода традиция, тщательно соблюдаемая матерью и дочерью, — в субботу за завтраком они обсуждали все, что произошло за неделю. Фейс надеялась, что эти беседы хоть чуточку восполнят те унылые дни, когда Джини возвращалась из детского сада и не заставала дома ласковой матери, умеющей все понять и всегда утешить.

— Я люблю нашу учительницу, — нараспев тянула Джини, — и люблю Донни, и люблю тебя, Фейс. — Девочка остановилась и беззаботно добавила: — Но, конечно, больше всех я люблю папочку! — Она искоса взглянула на мать, словно проверяя, какое впечатление произвели ее слова.

— Да, конечно, — отозвалась Фейс, ласково прижимая к себе девочку. — И ничего нет плохого, если порой, когда ты не в духе, мамочка нравится тебе меньше папы, потому что ты все равно ее любишь, а она любит тебя.

— Даже когда я плохая? — усомнилась Джини.

— Даже когда ты плохая и непослушная, я все равно тебя люблю, — сказала Фейс.

Джини вздохнула.

— Иногда ты меня шлепаешь и потом забываешь извиниться.

— Неужели? — засмеялась Фейс. — Прости, пожалуйста.

Джини тоже засмеялась, видимо удовлетворившись этим.

— Ах ты, котенок, — сказала Донни, вошедшая, чтобы убрать со стола.

Фейс взглянула няньке в лицо, не зная, заговорит ли та о статье в газете. Совсем недавно Фейс слышала из своей спальни сердитые выкрики Тэчера. Она поняла, что он срывает злость на Донни. Она часто удивлялась, почему Донни не уходит от них. Вот и сейчас Донни не пожаловалась на грубость Тэчера и ни словом не обмолвилась о газете. Она, как всегда, сохраняла безмятежно-спокойный вид, и в конце концов Фейс стало совестно за свое волнение.

Она крепко обняла Джини и в мерном успокаивающем ритме (больше для себя самой, чем для Джини, — подумала она) тихонько запела любимую песенку:

В зоопарк мы пойдем поскорей,

Много там разных птиц и зверей,

Там большая обезьяна

Утром рано, утром рано

С простыней и мылом выйдет из дверей.

Зазвонил телефон; Фейс оборвала песенку, прислушиваясь к голосу Донни, снявшей трубку.

— Да, она дома, — сказала Донни.

— Кто это, Донни? — спросила Фейс, удивляясь тому, что у нее мгновенно перехватило дыхание и забилось сердце. Почему она должна жить в страхе? Глупо, что даже от телефонного звонка ее бросает в дрожь.

— Это мисс Хезуэлл звонит из Балтиморы, — ответила Донни.

И Фейс поняла, что выдала себя с головой, не сумев скрыть огромного облегчения.

— Что это за ерунда? — услышала она голос Мэри-Маргарет, ясный и вибрирующий, ничуть не изменившийся со времени Беннингтонского колледжа. — Фейс, душенька моя, вся херстовская пресса подает тебя, как какую-нибудь дочь миллионера, сбежавшую с жокеем. Ради бога, в чем дело?

— Я знаю не больше тебя, — с оттенком раздражения ответила Фейс. Порой она завидовала бесшабашности и холостяцкой свободе своей бывшей подружки по комнате и чувствовала себя по сравнению с ней старой, измученной и усталой.

Мэри-Маргарет не слушала ее.

— Дорогая, они поместили твою фотографию тех времен, когда ты еще девушкой гостила у нас в доме. Ручаюсь, что к вечеру число членов коммунистической партии намного увеличится, а ты будешь получать тонны писем от поклонников. Вот, мол, какие красотки есть среди красных! Папа, увидев газету, заявил: «Я всегда считал, что ей нужно сниматься в Голливуде!»

— Мне не до шуток, — сказала Фейс.

— Мне не нравится твой мрачный голос, — продолжала Мэри-Маргарет. — Я сейчас приеду и развеселю тебя!

— Спасибо, милая, не надо. У меня и так сегодня куча хлопот, и мне некогда будет разнимать вас с Тэчером.

— Ну, не вешай нос! — щебетал жизнерадостный голос. — Звони мне каждый день, и я буду без конца повторять, что все это сущая ерунда! Ты и сама это знаешь, так что не делай глупостей.

— Хорошо, не буду.

— Ну, смотри же! Если они станут к тебе приставать, я пошлю этой милой компании банку крысиного яду!

Она повесила трубку. Отойдя от телефона, Фейс воспрянула духом. Да, есть люди, на которых можно положиться в беде!

Странно, что Тэчер всегда терпеть не мог Мэри-Маргарет. Вражда эта началась с самой свадьбы, когда Мэри-Маргарет была подружкой невесты.

Угловатая, плоскогрудая, умная, воинствующая феминистка Мэри-Маргарет превосходно играла в теннис и изучала органическую химию. Пышное платье подружки висело на ней, как на вешалке, и почему-то казалось, что она вся состоит из локтей. Но она обладала чудесным чувством юмора, заразительно смеялась, а при случае умела пустить в ход свой острый язычок. С Тэчером она держалась подчеркнуто вежливо, как бы чего-то остерегаясь, а для Фейс была хладнокровной поверенной и чем-то вроде старшей сестры.

В ее присутствии Тэчер переставал быть самим собой — куда только девалась его обычная жизнерадостность и обаяние. Он становился чопорным и натянутым.

— Я думаю, мисс Хезуэлл, — сказал ей Тэчер за коктейлем в первый же день приезда Мэри-Маргарет в дом его матери, — я думаю, что разговоры обитателей Тайдуотера вам покажутся изрядно скучными. Мы ведь только и знаем, что лошадей да охотничьих собак.

— Что ж, любопытно поглядеть на первобытную жизнь, — ответила та. — Может; мне удастся увидеть местных Джуксов и Калликаков[8]… — и продолжала бы в том же духе, если б Фейс не сделала ей страшные глаза.

Фейс была настолько встревожена, что вечером накануне свадьбы заговорила об этом с Тэчером.

— Тэчер, милый, мне хотелось бы, чтобы ты постарался быть чуточку полюбезнее с Мэри-Маргарет, — нерешительно сказала она. — Ведь это моя близкая подруга и очень славный человек.

Тэчер слегка скривил губы.

— Не понимаю, что ты в ней находишь.

Это было личное оскорбление. Ничего не видя от слез, Фейс выронила свадебный подарок, который она распаковывала. Хрустальная ваза разбилась вдребезги. Тэчер подбирал осколки, бледный, с напряженным лицом., «Неужели, — думала Фейс, — Тэчер ревнует меня к подруге?» Слезы быстро высохли, и лишь на ресницах осталась переливчатая радуга. Но облегчения, которое обычно приходит после бури, она не почувствовала…

Славная, добрая Хезуэлл!

Снова зазвонил телефон. На этот раз Фейс услышала голос Аба Стоуна.

— Ну, как вы, ничего? — спросил он.

— Все в порядке, — твердо ответила Фейс.

— Вот и ладно. Подробности расскажете после. Не думайте, что этим дело кончится. — Аб помолчал. — Как вам понравился Чэндлер?

Вопрос застал ее врасплох; прошло несколько секунд, прежде чем она снова овладела собой.

— Как вам понравился Чэндлер? — повторил Стоун.

— Он молодец. Просто молодец, — сказала Фейс, еле дыша.

— Он отнесся к вам дружелюбно? Дал какие-нибудь полезные советы?

— О да.

— Вот это я и хотел узнать. Вероятно, вы еще не успели рассказать ему про заседание. Обязательно позвоните ему в понедельник. И держитесь крепко. Я вам еще позвоню.

На этом разговор окончился.

Ей самой не верилось, что упоминание о Чэндлере могло так взволновать ее. Надо взять себя в руки, сказала она себе. Вся эта история поколебала ее выдержку, которой она всегда так гордилась. Она вспыхнула, услышав его имя, как девчонка, которую застали за вырезыванием пронзенного сердца на парте. Ведь она же взрослая женщина, и такие сентиментальные выходки ей вовсе не к лицу.

И все же неизвестно почему, Фейс вдруг стало весело.

— Джини, Джини! — закричала она. — Пора идти по магазинам — ведь сегодня суббота!

В ее словах прозвучало такое воодушевление, что, несмотря на прозаический смысл, их можно было переложить в песню.

Чудесное утро как нельзя больше подходило к ее настроению. Они с Джини и щенком Лики весело шагали под окаймлявшими улицу деревьями гинкго. Фейс сломала ветку с веерообразными листьями и дала Джини.

— Смотри, детка, вот японские веера для твоих кукол.

— Правда, — согласилась Джини и проворно шлепнула веткой Лики, который, натягивая поводок, тащил ее за собой.

Старинные каменные стены, увитые английским плющом, белые, из досок в елочку и красные кирпичные домики с зелеными ставнями, даже булыжники джордж-таунских улиц — все сегодня как бы приобрело особую прелесть. Фейс остро воспринимала все окружающие предметы, свет и тени, звуки и запахи дня. У нее было странное ощущение, будто она только что вышла из больницы после долгой болезни и впервые за много месяцев идет по улице. Она и видела все по-иному, будто ей даровали новое зрение. Но почему, вопреки всякой логике, у нее так легко на душе? Должно быть, только потому, что она внезапно перестала чувствовать внутреннюю напряженность и крепко поверила, что не одинока. Объективно ее положение ничуть не улучшилось, но у нее появились новые силы, и теперь она готова выдержать все, что бы ни ждало ее впереди.

Начиная субботний обход магазинов, Фейс и Джини неизменно заглядывали сначала в дешевую игрушечную лавчонку, где Фейс покупала Джини какой-нибудь пустячок. Фейс считала, что девочка еще слишком мала, чтобы иметь карманные деньги — вместо этого ей разрешалось выбрать любую игрушку или книжку с картинками не дороже двадцати пяти центов. Иногда у Джини разбегались глаза, и она с добрых полчаса не решалась остановить на чем-нибудь свой выбор; Фейс в это время обычно болтала с продавщицей. Они подружились, и благодаря Джини продавщица узнала фамилию Фейс. А Фейс в свою очередь узнала, что девушка ушла со второго курса колледжа и поступила на работу — ей не на что было жить. Как и Тэчер, она была уроженкой штата Виргиния, и волосы у нее были почти такие же льняные, как у него. Но в отличие от Тэчера она выросла в горах и с презрением относилась к аристократам из Тайдуотера, этим белоручкам, которые никогда не утруждают себя работой. Она обладала простенькой, спокойной миловидностью, и Фейс подчас даже завидовала ее свежести.

— Доброе утро, миссис Вэнс, — сказала девушка и улыбнулась Джини.

— Доброе утро, — сказала Джини, тщательно копируя выговор продавщицы; впрочем, делала она это так мило, что получалось вовсе не обидно. Женщины рассмеялись.

Джини сразу же заметила игрушечную ванночку и в упоении принялась совать в нее маленькую резиновую куколку. Лики тоже нашел себе дело — он обнюхивал пол.

— Судя по газетам, вы стали знаменитостью, миссис Вэнс, — сказала продавщица.

Фейс, захваченная врасплох, покраснела и мгновенно насторожилась. Как бы дружелюбно ни относилась к ней раньше эта девушка, они ведь в сущности совсем не знают друг друга. На лице Фейс появилось холодное, замкнутое выражение.

— Что ж, думайте как вам угодно, — отрывисто сказала она.

— Я ведь не в обиду вам это сказала, — торопливо заговорила смущенная девушка. — Я только хотела сказать, что…

«Что же? — спросила про себя Фейс. — Что?»

Девушка встретилась с ней взглядом, и в ее голубых глазах мелькнуло сострадание.

— Мне думается, — сказала она, — многие просто не знают, как к этому нужно относиться. — Она оглянулась, как бы желая убедиться, что их никто не слышит, и, понизив голос, продолжала: — Может, вы помните, как мы в прошлом году бастовали? Помните, что было тогда с нами? Разве вы не читали в газетах — фирма объявила, что нас подстрекают коммунисты и мы бастуем в угоду красным? А почему мы бастовали, вы и сами прекрасно знаете. Ну, а что про нас наговорили хозяева, — смех, да и только; мы даже стали звать друг друга «товарищ». И теперь, когда я вижу, что кого-нибудь расписывают в газетах, мне всегда вспоминается, как это было с нами. Вот что я хотела сказать. Понимаете?

— О да, — горячо ответила Фейс; она почувствовала в словах девушки искреннее участие; пожалуй, за всю жизнь она не встречала ничего подобного. Она старалась представить себя на месте молоденькой продавщицы: могла бы она так посочувствовать судьбе совершенно постороннего человека? Впрочем, несмотря на всю разницу в положении, участь у них общая, — а поэтому Фейс прониклась к девушке такой же искренней симпатией. И пусть слову «товарищ» придают теперь опасный смысл, все равно они с ней — товарищи.

— Спасибо, — прошептала Фейс, — большое спасибо.

Уплатив за ванночку, она позвала Джини и Лики и, улыбаясь, пошла дальше.

И еще с добрый час улыбка держалась на ее губах и трепетала где-то внутри.

Она отвела Джини домой — к девочке должен был прийти Билли Сигрейв, ее закадычный приятель по детскому саду. Поцеловав дочку, она торопливо отдала распоряжения Донни насчет обеда и помчалась в парикмахерскую, чтобы успеть к назначенному времени. Вымыть голову и уложить волосы у хорошего парикмахера — это была почти единственная роскошь, которую она позволяла себе более или менее регулярно. Затраты на эту роскошь она оправдывала тем, что на службе надо выглядеть хорошо, чтобы сохранить за собой место. Оправдание было ей совершенно необходимо, потому что она ходила к Этьену — в одну из самых дорогих парикмахерских на Коннектикут-авеню.

После мытья волос Фейс, наслаждаясь блаженным ощущением легкости, сидела под электрической сушилкой. Струи теплого воздуха действовали успокаивающе, и, быть может, впервые с тех пор, как в ее жизнь вторглась розовая повестка, она ощутила душевное умиротворение. На губах ее еще дрожала улыбка, сдержанная, еле заметная, но все же самая настоящая улыбка. Несколько раз она вспоминала о Тэчере, но не допускала, чтобы он завладел ее мыслями. «Эти минуты покоя мне необходимы, — говорила она себе, — чтобы укрепить волю для того, что еще предстоит». Думать о Тэчере, думать о неприятном ей не хотелось. Хорошо бы стать растением, животным, минералом… Только бы погрузиться в бездумный покой. Иногда по ночам, когда бессонница нагоняла на нее мрачные мысли о том, что жизнь не удалась, а могла бы сложиться совсем по-другому, ей хотелось заплакать, закричать. Но сейчас не надо этого. Не надо.

Так она сидела, словно в полузабытьи, а в это время тихая музыка, звучавшая по радио в соседней кабине, смолкла и началась передача последних известий. Сначала Фейс слышала только монотонно бубнивший, похожий на уханье насоса голос диктора, затем неожиданно услышала свое имя. Она резко выпрямилась и застыла.

Кто-то выключил радио; из соседней кабинки доносились приглушенные голоса. Фейс напрягла слух — теперь все чувства ее были обострены до предела.

За стенкой переговаривались шепотом две женщины, очевидно, парикмахерши.

— Ну ясно, это она, — сказала первая. — Не знаю, как ее по имени, но безусловно это она.

— Какая наглость — пришла как ни в чем не бывало! — возмущалась вторая.

— А по виду, право же, не скажешь, что она коммунистка, — продолжала первая, — но кто их теперь разберет. У меня была клиентка из русского посольства, а я долго не догадывалась, что она — красная! Волосы у нее были такие тонкие — ну, никак не уложишь.

— Вот уж ни за что не стала бы обслуживать коммунистку!

— А эта наверняка еще и шпионка. Только у меня она ничего не выпытает. Должно быть, ей страшно хотелось бы узнать, что мне сказала на прошлой неделе жена английского посла, — но дудки, из меня этого никто клещами не вытащит, а тем более она!

— Следовало бы выслать ее из Америки. Пусть себе едет в Россию, если там ей так нравится, — может, она оттуда и явилась, кто ее знает.

Голоса затихли.

Через несколько секунд в кабину вошла парикмахерша, деловито-оживленная, в хрустящем белом халате.

— Ну как, мадам? — осведомилась она. — Кажется, почти готово? Вас ничто не беспокоит?

— Беспокоит, — сказала Фейс. — Будьте добры, расчешите волосы и отпустите меня.

Сердце ее колотилось, от улыбки уже не осталось и следа.

Она бесцельно зашагала по улице и прошла мимо соблазнительной витрины Жана Мату, даже не заметив ее. Зато ей попался на глаза газетный киоск. Вот они, отпечатанные жирной черной краской, назойливые заголовки, бесконечные вариации на одну и ту же тему. Ее вдруг неудержимо потянуло к этим газетам; взять бы сейчас и скупить их все и с болезненным удовольствием читать и перечитывать эти страшные сообщения. Она чуть было не поддалась порыву, но тут ее внимание привлекла обложка журнала «Нью Рипаблик»: передовая статья громила Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности.

Фейс открыла сумочку, достала две монетки по десять и пять центов и хотела было купить журнал, но вдруг оробела. Ведь это — Вашингтон. Здесь далее ребенок поостережется покупать на улице левую литературу. Фейс заколебалась.

Толстая старуха громко окликнула ее из киоска:

— «Нью Рипаблик», мисс?

При звуке этого голоса Фейс совсем перепугалась и опустила монетки обратно в сумочку.

— Нет, спасибо. Мне ничего не нужно. Спасибо.

Она выбранила себя за дурацкую трусость, но тем не менее ей пришлось напрячь волю, чтобы не броситься бегом от киоска. «Дура, дура», — шептала она про себя. Надо было купить еще какую-нибудь газету и спрятать под нее журнал. Но тем самым она подтвердила бы, что совершает нечто противозаконное. Нет, с какой стати! Ведь она имеет право покупать все, что ей угодно. А все-таки страх овладевал ею все больше и больше. Фейс вздрогнула. Хоть бы дали свободно вздохнуть! Почему они не оставят ее в покое! Почему?

Ей показалось, что за ней кто-то идет, но она даже не посмела оглянуться. Вместо того она ринулась в первую попавшуюся аптеку и вошла в телефонную будку. Дрожащими пальцами она набрала номер конторы Чэндлера, — а вдруг он случайно окажется там? И она действительно услышала голос Чэндлера.

— Мне нужно вас видеть, — в отчаянии проговорила она. — Я не могу ждать до понедельника! Из-за этой истории со мной творится что-то странное. Я чувствую себя ужасно. Мне все время кажется, будто за мной следят.

Голос Чэндлера в телефонной трубке звучал еще протяжнее, чем в прошлый раз, но не был лишен теплоты.

— Конечно, пожалуйста, — сказал он. — Я был очень огорчен, не дождавшись вашего звонка после заседания. Может, мы сейчас позавтракаем вместе? Хотите? Я встречу вас в «Холле».

— Чудесно, — ответила Фейс. — Просто чудесно!

«Он сказал: „огорчен“, — думала она, повесив трубку. — Неужели он в самом деле был огорчен?»

Почему-то при этой мысли она сразу успокоилась и даже дышать стала ровнее.

Потом она заметила мужчину в соседней будке, который смотрел на нее, но, встретившись с ней взглядом, быстро отвел глаза.

Она стремительно выбежала из аптеки.

2

Такси мчалось вдоль Конститьюшен-авеню, мимо массивных правительственных зданий с колоннами и порталами наподобие римских или греческих храмов. Фейс, рассеянно глядевшей из окна машины, впервые бросилась в глаза их гнетущая холодность. «А ведь, честно говоря, в этих зданиях нет ничего американского, — подумала она с нервной иронией и усмехнулась, — вот какое дерзкое свободомыслие!» Ей казалось, что такси ползет как черепаха.

Машина свернула вправо, пересекла Мэлл и устремилась на юг, по направлению к реке. Греческие и римские колоссы в одно мгновение сменились трущобами столетней давности. По неожиданной ассоциации, иногда возникающей в мозгу, Фейс вспомнила, с каким негодованием обрушивался Томми Беркет на трущобы, окружавшие столицу со всех сторон. Томми Беркет, архитектор, только что окончивший Йейлский университет и с пылким энтузиазмом стремившийся строить для народа… Томми Беркет с его широкой ухмылкой и прищуренными глазами…

Задумавшись о прошлом, Фейс на время забыла о настоящем. Какой юной, какой наивной она была в те дни! Должно быть, Томми это понимал, и потому ее восторженное обожание так и не нашло в нем настоящего отклика. Должно быть, он даже считал ее ограниченной, годной лишь для такой общественной деятельности, к которой девушек готовят в колледжах. Конечно, не такая подруга нужна человеку, который хотел снести все трущобы и строить, строить…

Фейс вздохнула. После Томми Беркета она влюбилась в Тэчера.

Словно пытаясь хоть на время спастись от неотвязного страха, Фейс погрузилась в воспоминания о прошлом и пришла в себя, лишь когда такси остановилось возле ресторана «Холл».

— Быстро мы доехали, — расплачиваясь, сказала она шоферу.

Охваченная неопределенной грустью и каким-то сиротливым чувством, она невольно сдвинула брови, и их ломаная линия стала еще заметнее. Тревожная озабоченность притушила обычный блеск ее глаз и согнала юную оживленность с лица. Фейс машинально подтянула бретельку лифчика, и этот привычный жест сразу заставил ее осознать, куда и зачем она приехала. «О, я не могу показаться ему в таком виде», — мелькнуло у нее в голове. Но тут же она подумала: «Да не все ли равно, ведь это деловая встреча, а не свидание!»

Твердым шагом она подошла к двери старинного кирпичного дома, где помешался один из лучших ресторанов Вашингтона.

Но перед дверью Фейс вдруг остановилась; она сама не знала, почему на нее вдруг напала такая нерешительность, а дыхание стало таким прерывистым. Она поймала себя на том, что машинально разглядывает свою лилово-черную тень на тротуаре, потом — испещренную бликами солнца речную гладь. Мягкие очертания норфолкского парохода у причала… Казалось, одна часть ее существа во что бы то ни стало стремится чем-то развлечь другую.

Норфолк! Фейс вспомнила другой пароход, каботажный, идущий отсюда в Нью-Йорк. На борту — мистер и миссис Тэчер Вэнс, отправляющиеся в свадебное путешествие, среди корзин с цветами и фруктами… Этого брака больше не существует, сохранилась одна только видимость, все безнадежно испорчено, исковеркано, — словом, совместная жизнь не удалась. И уже ничего нельзя восстановить, оживить, нельзя поправить ошибки, оставившие неизгладимый след в жизни обоих. Слишком поздно! Как нелепо растрачены эти годы, принесшие только разочарование, унылую тоску и одиночество. Впрочем, такие ощущения были для нее далеко не новы. Просто события обострили их. Розовая повестка имела для Фейс скорее личный, чем политический смысл. Она была как бы требованием пересмотреть свою жизнь.

Слабо, но отчетливо до нее донеслись два удара пароходного колокола. Два удара — час дня. Этот звон вызвал воспоминание о ночи среди моря, об усеянной звездами небесной чаше, опрокинутой над бесконечным черным и плоским блюдом — как в-абстрактной живописи. Стоя на носу парохода, они любовались фосфорическим сверканьем волн, шептали друг другу ласковые слова, и Тэчер учил ее распознавать склянки. То были чудесные минуты, но сейчас вспоминать о них было горько.

Фейс заставила себя встряхнуться. Вот еще не хватало — витать в облаках среди бела дня! Она пришла сюда за помощью, а вместо того думает об ушедшей любви. Она рассердилась на себя и, приняв привычный подтянутый вид, вошла в дверь. «Я иду к нему только как государственная служащая, обвиняемая в преступлении, а вовсе не как женщина», — сказала себе Фейс.

Дейн Чэндлер ждал ее во внутреннем садике, и она в душе обрадовалась этому. Здешняя обстановка неуловимо действовала так, что, несмотря на принятое Фейс решение, невозможно было выдержать деловой тон клиентки, пришедшей к адвокату. Чэндлер поднялся ей навстречу, и она еще раз поразилась, до чего же он высокий; а увидев приветливый блеск в его спокойных серых глазах, быструю сердечную улыбку и эти уютные веснушки, почувствовала, что ей не совладать с собою. В Чэндлере было слишком много душевного обаяния, и она, как бы ни старалась, не могла оставаться к нему равнодушной. Ни с того ни с сего она разозлилась на Аба Стоуна, познакомившего ее с этим человеком. Но ей было радостно ощущать его крепкое пожатие, от которого по ее руке словно пробежал электрический ток, хотя это прикосновение лишний раз напомнило о пустоте в ее личной жизни, и еще больше усилило тайную грусть.

— Как я рад, что вы все-таки позвонили, — сказал Чэндлер, когда они сели за столик, покрытый красной клетчатой скатертью. — Я надеялся, что мы поговорим сразу же после заседания.

Когда Фейс звонила из аптеки, она была уверена, что стоит ей увидеть Чэндлера, как она начнет говорить без умолку, подробно описывая все происшедшее с ней за это время. Но странное дело, сейчас ей казалось, что и рассказывать не о чем, будто он без слов поймет все, что ей пришлось пережить. А он подумал, будто она не звонила ему нарочно.

— Я звонила, — сказала она, — но у вас никто не отвечал. Меня допрашивали в самом конце дня.

— Значит, заседание было только формальностью. Они не рассчитывали выжать из вас какие-то сведения. Несомненно, опубликованный в газетах список имен, включающий и ваше, был заготовлен и отпечатан на гектографе еще до заседания. Это их излюбленный прием.

— Я помню, вы меня предупреждали. Но я не совсем верила этому.

Чэндлер взглянул ей прямо в глаза, и опять ее охватило то же неясное ощущение, которое возникло у обоих, когда она вошла в его кабинет.

— По правде говоря, — сказал Чэндлер, — вчера вечером я звонил вам домой, но вас не было, а я не назвал своего имени вашей прислуге.

— Я… я вытащила мужа в кино, — сказала Фейс, с трудом преодолевая нежелание упоминать о Тэчере. — Хотелось как-то отвлечься, чтобы не думать все время о комиссии… — Фейс умолкла, раздумывая, почему Чэндлер не назвал своего имени Донни. Объяснить это можно только одним: он догадался, что она не сказала мужу о повестке, — не сказала, потому что боится. И этот скрытый страх он почувствовал в ее поведении и в ее словах с первой же их встречи. Он оказался гораздо проницательнее, чем она думала. Если он догадался, что она несчастна, какие же еще мысли могли прийти ему в голову?..

— Должна сознаться, — сказала Фейс, — я пыталась позвонить вам домой, но не нашла номера в телефонной книжке.

— Да, — улыбнулся он. — Мы не даем своего номера в справочник.

Фейс мгновенно представила себе очень светскую жену, создающую мужу положение в обществе и чрезвычайно сведущую в различных способах завоевания престижа; разумеется, один из таких способов — скрывать номер своего телефона от непосвященных… Жену, которая зорко сторожит его, оберегает, заботится, чтобы он поддерживал только достойные знакомства, а главное, не дает ему сбиться с намеченного ею пути… Фейс судорожно проглотила слюну, почувствовав вдруг смутное разочарование. Она снова услышала голос Чэндлера, но была так поглощена своими мыслями, что до нее не сразу дошел смысл его слов.

— Мне следовало бы дать вам свой домашний телефон, миссис Вэнс, — говорил он. — Но видите ли, я живу по-холостяцки, вместе с пятью товарищами, тоже адвокатами, и, чтобы обеспечить себе мир и покой, мы решили не публиковать свой телефон в справочнике.

Он сказал «по-холостяцки», и от этого ей стало и радостно и больно, хотя, назвав ее «миссис Вэнс», он придал фразе чисто деловой оттенок. Быть может, он тоже внутренне противится возникшему между ними безотчетному влечению. Может, и он тоже хотел бы затушить маленький, едва начинающий разгораться огонек.

Как это удивительно, — вот встретились двое, взглянули друг другу в глаза, успели сказать так мало, а кажется, будто их связывает уже так много. Впрочем, это далеко не ново — так повелось с тех пор, как на земле появились люди. Меняются только внешние обстоятельства…

Фейс смотрела в сторону, туда, где над садовой стеной на фоне синего неба чернели мачты яхт и парусных судов.

— Я думаю, — вдруг сказал Чэндлер, барабаня худыми узловатыми пальцами по красной клетчатой скатерти, — нам пора заказать завтрак… Как вы отнесетесь к печеному омару и бутылке шабли?

Негр-официант в белой куртке давно уже суетился возле их столика. Фейс успела подробно рассказать Чэндлеру о заседании комиссии; он слушал, изредка задавая ей краткие отрывистые вопросы. Особенно его заинтересовала история с бюстом Карла Маркса, так ошеломившая Фейс во время заседания. Официант подал им глубокое блюдо клубники; в ее соку плавало песочное печенье, увенчанное пышной шапкой сбитых сливок.

— Как хорошо, что вы выбрали это место! — порывисто воскликнула Фейс, глядя на немногочисленную публику, на кустики цветущей герани и увитую виноградом беседку. — В такой чудесный день приятно завтракать в саду.

— Вы здесь часто бываете? — спросил Чэндлер.

— Нет, никогда, — ответила Фейс не без огорчения. — Мой муж терпеть не может этот ресторан. Он ненавидит рыбу и считает страшно нелепыми Адама и Еву на картине, что висит в баре.

Странно — сейчас ей почему-то стало гораздо легче говорить о Тэчере.

Дейн Чэндлер рассмеялся.

— Ведь это знаменитая картина. Однажды она даже фигурировала в расследовании подрывной деятельности вашингтонского правительства — расследование проводилось техасскими законодательными органами. Им хотелось опорочить Рузвельта и Новый курс. Утверждалось, что здесь собираются радикалы и якобы устраивают оргии… на фоне картин, изображающих нагие тела и так далее. Техасцы немножко спутали эпохи; говорят, будто еще при Гранте тут был публичный дом.

Фейс тоже рассмеялась журчащим, мелодичным смехом, который многие находили таким очаровательным.

— Значит, вопрос об оргиях отпадает. Но что же делали здесь радикалы?

С лица Чэндлера исчезло оживление. Глаза его приняли мрачное, задумчивое выражение, словно он прислушивался к невидимому горнисту, трубящему после проигранного сражения сигнал «тушить огни».

— О, — сказал он, беспокойно шевеля пальцами, — я часто приходил сюда после войны. Мне известно все о собраниях радикалов. Я был неофициальным секретарем небольшой группки сенаторов, конгрессменов и членов исполнительных органов, которые встречались здесь более или менее регулярно и обсуждали государственные дела и вопросы законодательства. Помню, однажды пришел сюда Джордж Норрис и стал говорить о дешевой электроэнергии для фермеров. Помню, как Литл Флауэр предупреждал нас о фашистской опасности. Помню, как Гарри Хопкинс пришел к нам, прямо от президента, и по секрету рассказал, что федеральный бюджет ни за что не составит меньше девяти миллиардов долларов! — Чэндлер помолчал и горько усмехнулся. — Теперь мы тратим во много раз больше только на вооружение!

Глаза его уже не были задумчивыми, в них появился стальной блеск, и Фейс припомнила свое первое впечатление от Чэндлера — она тогда сразу почувствовала в нем силу и зрелость. Он был бы опасным противником даже в неравной борьбе. «И он на моей стороне», — с восторженным трепетом подумала Фейс.

— Только одного я никак не могу понять, — вслух размышляла она. — Как вы, работая в такой фирме, можете иметь хотя бы каплю интереса к подобным делам… Почему вы согласились вести такое дело, как мое?

К удивлению Фейс, он покраснел, и веснушки на его лице обозначились резче.

— Это длинная история, — сказал он, — и чтобы объяснить мое поведение, пришлось бы начать с некоего юноши, который в девяностых годах состоял членом партии популистов — то есть, с моего отца. Немалую роль играет тут и мое детство, прошедшее в городе Олтоне, штат Иллинойс, где однажды толпа растерзала Элиджу Лавджоя, защищавшего свою печатную машину и свое право говорить то, что он думает. К этому надо добавить влияние профессора философии Форсайта Кроуфорда в Белойт-колледже, а потом — традиции Брэндиса, свято хранимые на юридическом факультете в Харварде. Но прежде всего необходимо учесть самое непосредственное столкновение с большим кризисом, да еще год и несколько летних сезонов работы на консервной фабрике. Вот так-то, — закончил он, улыбаясь. — Все это вряд ли подойдет для справочника «Избранные биографии».

— Именно такую биографию следовало бы туда поместить, — горячо возразила Фейс. — Но должна вам сказать, когда я увидела вас впервые, у меня было такое чувство, что вы не целиком принадлежите к миру Стерлинга, Харди, Хатчинсона и Мак-Ки… и даже к миру Харвардского университета. Мне показалось — быть может, причиной тому какие-то особенные нотки в вашем голосе, — что вы родились на Среднем Западе, а детство ваше прошло где-нибудь на берегу Миссисипи, — знаете, в марк-твеновском духе, — и вы не очень-то приспособлены к делам, которые совершаются в этих обшитых панелями кабинетах. Теперь я понимаю, что география здесь ни при чем, и вовсе не тем, откуда вы родом, объясняется тревога, которую я иногда вижу в ваших глазах…

Чэндлер опять покраснел.

— Да вы, оказывается, психолог! Вероятно, вы не знаете, что Олтон стоит на Миссисипи, чуть пониже города Ганнибала, родины Сэмуэла Клеменса. Это мой любимый писатель. В «Янки из Коннектикута» у него есть мысли, над которыми следовало бы крепко призадуматься Вашингтону наших дней. Он писал: «Видите ли, для меня преданность родине — это преданность своей стране, а не ее учреждениям и важным чиновникам. Родина — это нечто реальное, нечто существенное и вечно живое; родину надо оберегать, заботиться о ней и быть ей преданным».

Чэндлер умолк, опустил голову и, сложив вместе кончики пальцев, стал пристально рассматривать свои руки.

— Скажу вам по секрету, — вполголоса продолжал он, — что дела, которые мне передает Аб, доставляют мне гораздо больше удовлетворения, чем любые другие. Они как бы подстегивают меня, толкают на борьбу, а иногда и воодушевляют, как например, процесс Кларенса Ферроу. Но порой я думаю…

Он снова умолк, и пауза длилась так долго, что Фейс решила помочь ему.

— Что же? — мягко спросила она.

Чэндлер поднял голову, и по лицу его Фейс поняла, что он зол, — зол, очевидно, на самого себя.

— Это неважно. У вас достаточно своих забот, зачем вам знать о чужих. Нам с вами надо быть готовыми к тому, что вас могут судить за неуважение к конгрессу — это вполне вероятно. И попробуем додуматься, какого черта хочет добиться комиссия, придираясь к вашему гражданству. Испанская вы подданная или американская? Я нисколько не хочу вас пугать, но если относительно вашего подданства есть какие-либо сомнения, комиссия может навлечь на вас бесконечные неприятности. Обвиняя в неуважении к конгрессу, комиссия попутно выдвигает обвинение и в лжесвидетельстве. Тут вами заинтересуется Комиссия по делам государственных служащих. Бюро иммиграции и натурализации тоже захочет сказать свое слово. И конечно, не преминет ввязаться ФБР. Каждое из этих учреждений располагает штатом следователей и тайных агентов, и у всех вы будете на примете. И последнее, хотя ничуть не менее важное обстоятельство: ваш Департамент тоже постарается по мере своих сил потрепать вам нервы. Вы превратитесь в серию номеров на карточках в разных картотеках; вы, как личность, и даже ваша интимная жизнь станет предметом тщательного наблюдения. Мне приходилось видеть подобные случаи — и я не хочу, чтобы так было с вами!

Он порывисто взял обеими руками ее правую руку.

— Поймите, прошу вас, — сказал он, глядя ей в лицо, — я говорю это не для того, чтобы вас напугать, а просто чтобы вы знали все. Трудно будет действовать разумно, если вы не поймете, что вам угрожает, ведь надо полагать, многие из этих опасностей вас не минуют. Но вы должны точно знать, какие преимущества на их стороне. А теперь расскажите, как случилось, что у вас нет свидетельства о рождении? Начните с брака отца и матери…

Фейс чувствовала, как дрожит ее рука в его ладонях.

— Хорошо, — запинаясь, сказала она. — Я расскажу все, что мне известно.

Фейс помолчала, стараясь собраться с мыслями. Она не пыталась отнять руку, а Чэндлер как будто и не собирался выпускать ее из своих ладоней.

— Моя мать, Ханна Прентис, — медленно заговорила наконец Фейс, вспоминая много раз слышанную историю, — была единственной дочерью деревенского врача, Горхэма Прентиса, жившего в Блю-Хилле, штат Мейн. В этой маленькой деревушке, отделенной заливом от горы Дезерт-Айленд, прошло ее небогатое событиями, но очень счастливое детство. Однажды ее двоюродная сестра, проводившая каждое лето в Бар-Харборе, спохватилась, что у нее не хватает дамы для одного интересного гостя из Вашингтона, и пригласила к себе Ханну. Этим гостем был молодой атташе из испанского посольства; звали его Луис Карлос Роблес. И вот случилось невероятное: они полюбили друг друга. В посольстве на этот роман смотрели косо по многим причинам и, между прочим, потому, что Ханна Прентис была протестанткой, но молодые люди все же почти тайком обвенчались в Бостоне. Карлос Роблес никогда не был ревностным католиком, а женившись, и вовсе охладел к католицизму. Это сильно повредило его будущей карьере в дипломатическом корпусе. Но все-таки, благодаря вмешательству влиятельных испанских друзей, его оставили в посольстве. Моя мать, зная, что официальные лица недовольны их браком, почти не показывалась на вечерах и приемах в посольстве. Но в сущности мои родители даже предпочитали уединенную жизнь — ведь они были влюблены и радовались, что могут всецело принадлежать друг другу.

На следующее лето, чтобы не уезжать далеко от Вашингтона и спастись от жары, они сняли домик возле Чэзепик-Бэй, в крохотном поселке под названием Слейдс Порт — там, кроме рыбачьей пристани да склада для рыбы, почти ничего не было. В этом поселке я и родилась, на месяц раньше срока. Отец в это время был в Вашингтоне, и при матери находилась только служанка, которая оказалась отличной акушеркой.

— Ну, а свидетельство о рождении? — перебил Чэндлер.

— Отец твердо решил не записывать меня в испанское подданство, и это вызвало еще большее неудовольствие в посольстве. Меня даже не крестили — родители так и не собрались. Быть может, свидетельство о рождении все-таки есть, только я не знаю, где оно. Когда мне было несколько месяцев, родители уехали в Испанию. Очень смутно помню испанских дедушку и бабушку. Там был огромный белый каменный дом с красной черепичной крышей и внутренний дворик с яркими цветами и птицами в клетках. Помню слепящее солнце, черные угловатые тени и славную женщину в широких юбках, которая держала меня за руку, когда я ковыляла к фонтану.

— Светловолосая девчурка, должно быть, производила неотразимое впечатление на своих испанских родственников, — улыбнулся Чэндлер.

— Когда мне исполнилось пять лет, мы вернулись в Америку — отец работал в качестве вашингтонского представителя одной фирмы, занимающейся импортом. Он купил в Джорджтауне домик в колониальном стиле, и мы совсем обосновались в Вашингтоне. Как отец любил Америку! Бывало, он зачитывался историей Америки, и от него я узнала гораздо больше, чем в школе. Он решил перейти в американское подданство и начал оформлять документы. И вдруг однажды с ним случился сердечный припадок — мне было тогда двенадцать лет, — и он умер. — Фейс помолчала и глухо добавила: — А потом и мать…

— Ну что ж, — сказал Чэндлер, — надо начать поиски, чтобы доказать, что вы — это вы. Если бы ваш отец хотел сделать вас испанской подданной, он должен был бы зарегистрировать ваше рождение через посольство. Иначе вы становитесь американской подданной. Придется просить испанское посольство проверить записи.

Фейс взглянула на него и покачала головой.

— Вы убедитесь, что имя «Роблес» там не слишком популярно. Отец родом из провинции Касерес — это единственное, что у него было общего с Франко. С ранней юности отец был республиканцем в душе. Он ненавидел испанский феодализм. Уйдя из посольства, он стал активно выступать против монархии, феодальной иерархии и фашистского движения. Иногда он получал письма с угрозами, но это еще больше подхлестывало его. Я уверена — будь он жив, он вернулся бы в Испанию, чтобы сражаться на стороне республиканцев.

— Гм-м, — произнес Чэндлер. — Ну, а ваши родственники со стороны матери?

— Уже никого не осталось. У матери не было братьев и сестер. Двоюродные сестры умерли или разъехались бог знает куда. А двоюродная сестра матери, единственная представительница рода, кроме меня, угасла в прошлом году, — она была такая древняя, высохшая старушка, что, по словам соседей, смерть ровно ничего в ней не изменила. Видите, как все получается.

— А ваши испанские дед и бабка?

— Тоже умерли.

— Значит, правительство Соединенных Штатов должно вам верить только на слово. Но нам необходимо любым способом найти хоть какой-нибудь документ — официальную запись, письменное показание, даже старое письмо, которое подтвердило бы время и место рождения Фейс Прентис Роблес. Кто знает, может, это нам и не понадобится, но все же необходимо порыскать.

Фейс улыбнулась этому выражению. Собственно говоря, деловые отношения клиентки и адвоката были нарушены только дважды: один раз его взглядом и другой — когда он взял ее руку в свои; но все же здесь он еще меньше походил на адвоката, чем в своем кабинете. Во-первых, на этот раз не было разговора о юридической стороне ее дела. Во-вторых, когда двое людей поверяют друг другу хотя бы немногие подробности своей жизни, они не могут держаться официального тона.

— Вы знаете испанский? — с любопытством спросила Фейс.

Чэндлер отрицательно покачал головой.

— То, что вы сейчас сказали, — продолжала она, — напоминает старинную испанскую поговорку: «Las palabras vuelan, los escritos quedan»[9].

Чэндлер посмотрел на нее странным взглядом, но и только, — тотчас же, с несвойственной ему нервозностью, он постучал ножом о стакан.

— Да, сэр, вот счет, сэр, — поспешил к нему официант, хотя по лицу Чэндлера было ясно, что меньше всего он думал об этом.

Когда они встали из-за стола, какой-то лысеющий человек, сидевший неподалеку, поспешно допил кофе и стал расплачиваться. Взгляд Фейс случайно упал на его лицо, показавшееся ей смутно знакомым, но припомнить, кто это, она не могла. Вместе с Чэндлером она вышла из сада; человек последовал за ними.

Фейс не оглянулась, но ясно слышала сзади его шаги. На улице их сразу обдало жаром от раскаленных кирпичных стен и мостовой, и она пошатнулась — а может быть, просто вино ударило ей в голову. Она внезапно почувствовала дурноту, слабость в ногах и руках и странную беспомощность — ни убежать, ни защититься от опасности…

Фейс повернулась к Чэндлеру и судорожно схватила его за рукав.

— Мистер Чэндлер, — прошептала она, — Дейн, мне страшно!..

— Не надо бояться, — ответил он.

3

Тэчер был рьяным приверженцем епископальной церкви, но весьма редко посещал службы. По воскресным утрам выполнению его религиозных обязанностей обычно мешала необходимость прийти в себя после попойки, так что он предпочитал каяться и получать отпущение грехов в соборе, куда иной раз заходил вечерком. Предпочитал он ходить в собор еще и потому, что все церемонии и обряды обставлялись там с должной пышностью. Он завидовал служкам, дружил с некоторыми из них и нередко жалел, что живет не в средние века — он бы тогда непременно был священником.

Вот почему, когда Тэчер объявил в воскресенье утром, что идет в церковь, это и удивило и не удивило Фейс. Правда, он сообщил об этом как-то смущенно; уж не боится ли он, что она вызовется его сопровождать, подумала Фейс. Неужели ему стыдно показаться с ней на людях только потому, что ее имя упомянуто в одном из этих списков, которыми прославился конгрессмен Дайкен? Она решила проверить мужа.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросила она.

Тэчер поморщился и машинально провел рукой по волнистым светлым волосам.

— Что ж, ты, конечно, можешь пойти со мной, если хочешь, — сказал он, — но, по правде, я на это не рассчитывал. Мне просто хочется помолиться.

«Возможно, в нем заговорила совесть и ему стало стыдно за свое вчерашнее поведение», — подумала она. Они были на вечере в египетской миссии — небольшом и очень интимном, и Тэчер напился до неприличия. Обычно на дипломатических приемах он старался вести себя скромно, но с египтянами он, видимо, решил не церемониться. А возможно, на то были и другие причины. Во всяком случае, все это было ей крайне неприятно, и она постаралась поскорее увезти его, пока он еще держался на ногах. На вечере никто словом не обмолвился о злополучном списке, но в отношении к ней появилась подчеркнутая вежливость, а друзья Тэчера держались еще официальнее, чем всегда.

И теперь она сказала Тэчеру:

— Как бы то ни было я все равно не могу пойти с тобой в церковь. Вчера вечером я получила приглашение на митинг: соберутся все те, кому угрожает Дайкен, чтобы обсудить положение. Митинг состоится в «Статлере» сегодня в полдень.

— Этого еще не хватало! — воскликнул он. — Но не станешь же ты якшаться со всякой шушерой!

— Стану, — решительно заявила она. — И не побрезгую ничем, лишь бы не дать себя в обиду!

— А почему ты не возьмешь адвоката, какого-нибудь крупного юриста с именем? — спросил он раздраженным, срывающимся голосом.

Она помедлила.

— Может быть, и возьму.

Тэчер скривил рот и вышел из комнаты, кусая ногти на правой руке. Он не стал вдаваться в обсуждение того, что так волновало ее, — казалось, он вообще боялся говорить об этом.

С тяжелым вздохом Фейс опустилась на шезлонг, стоявший у нее в спальне: Тэчер последнее время стал таким нервным! Можно было подумать, что он разделяет ее страхи и неуверенность в завтрашнем дне. Ее смятенное состояние могло, конечно, передаться Тэчеру; неужели он интуитивно почувствовал, что она попала в беду, еще до того как прочел список в газетах? Повел он себя совсем не так, как она ожидала. Правда, он пришел в бешенство, когда увидел список, но не стал перебирать все ее поступки, которыми он на протяжении многих лет возмущался, не стал ее корить и читать ей бесконечные нотации. К тому же она думала, что гнев его будет неистовым, что он накинется на нее с оскорблениями. Быть может сейчас, когда оба они подверглись такому испытанию, он страшится потерять ее, хотя раньше — она это знала — ему иногда хотелось избавиться от нее, как и ей от него. Отличие было лишь в том, что они по-разному зависели друг от друга. По-разному Друг в друге нуждались. Тэчеру хотелось быть свободным, но он не мог освободиться. Он безусловно зависел от нее и ненавидел ее за те узы, которыми она его к себе привязала. Это была одна из главных причин, вызывавших между ними раздоры.

Минуты шли за минутами, а она все лежала на шезлонге. Закурила сигарету и, глядя, как дым смешивается с проникавшим в комнату солнечным светом, погрузилась в воспоминания…

Незадолго до мучительной поездки с Тэчером на Балтиморский пик она решила сходить к психиатру. Рождество они провели ужасно: ссора следовала за ссорой, семейный раздор сказывался на Джини, — девочка плакала, капризничала. Фейс казалось, что, если Джини еще раз заплачет или Тэчер скажет еще хоть слово, она сойдет с ума. Жизнь становилась невозможной. И вот, наконец, Фейс твердо решила сходить к доктору.

После некоторых раздумий она остановила свой выбор на враче, которого как-то очень похвалил мистер Каннингем. В последнюю минуту она чуть не отступила. Ну как рассказать чужому человеку о своих отношениях с Тэчером? Но хоть сердце у нее замирало, она все-таки пошла.

Она нажала кнопку звонка и вошла в приемную. Никого. Шаги заглушал толстый ковер, гобелены на стенах, мягкая мебель. Вскоре до нее донесся негромкий стук закрываемой где-то двери. Должно быть, какой-то пациент, не желая, чтоб его видели, ушел от доктора через другой выход. Видимо, здесь действительно уважают чужие тайны.

Затем откуда-то вдруг появился врач. Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Обыкновенный человек, улыбчивый, милый и любезный, с длинным носом и аккуратно причесанными, седыми на висках волосами. «Но чего же я, собственно, ждала?» — чуть не вслух пробормотала Фейс.

Очутившись у него в кабинете, она увидела дипломы на стене, — один из них был выдан Университетом имени Джорджа Вашингтона. А, так значит он местный и, следовательно, знает Вашингтон не только с лица, но и с изнанки, — особенно с изнанки. Взглянула она и на кожаный диван — не без отвращения, но врач не предложил ей прилечь. Он придвинул ей удобный стул, протянул сигарету и спросил:

— Ну-с, миссис Вэнс, что вас тревожит?

— Мой муж, доктор Нортон, — просто сказала она.

Говорила она добрый час. И, точно сбросив тяжкий груз, почувствовала себя после этого гораздо лучше. Она поведала ему, как ей казалось, решительно все, а он не прописал никакого лекарства.

— Так что же мне делать, доктор Нортон? — в смятении воскликнула она. — Что мне делать?

Светски любезное выражение исчезло с его лица, оно стало задумчивым, серьезным.

— Этого я не могу вам сказать. Вы сами должны решить, что делать. Но я постараюсь помочь вам прояснить кое-что для себя, и тогда легче будет принять решение.

Во-первых, надо вам сказать, в Вашингтоне мне попадается немало неврастеников, или людей со склонностью к неврастении, которых довела до такого состояния служба. Эти люди никак не могут привыкнуть к чиновной иерархии, существующей в правительственных учреждениях. Это их уязвляет, и вы не хуже меня знаете почему. Но вы удивились бы, узнав, сколько людей стали на этой почве моральными калеками.

Однако все это не имеет никакого отношения к вашему мужу. Корни его болезни надо искать в его детстве. Существенных изменений в его поведении можно добиться, по-видимому, психоанализом или длительной терапией. Больше того, он должен почувствовать потребность в чьей-то помощи, но даже и в этом случае анализ может не помочь.

Вы, надеюсь, понимаете, что пропасть, образовавшаяся между вами, будет углубляться. Если вы решите жить вместе, а ваш муж не станет искать у вас помощи и опоры, вам придется обречь себя на весьма неполноценное существование. Вам придется примириться с мыслью, что ваш муж — человек во многих отношениях незрелый, и терпеливо сносить его раздражительность. Словом, вам все чаще придется обращаться с ним, как с ребенком, а не как со зрелым спутником жизни. На какое существование вы себя обрекаете, — сами можете представить.

Теперь поговорим о вашей дочке. Напряженная атмосфера, в которой она растет, отнюдь не желательна для ребенка и не может способствовать ее здоровому росту и развитию. В семьях, где родители не ладят между собой — открыто или тайно, — как правило вырастают неуравновешенные дети. А потому для ребенка иной раз лучше, если родители расстанутся, хотя, конечно, каждому ребенку нужны и отец и мать. Тем не менее, когда один из родителей — человек неуравновешенный…

Тут какое-то необычное спокойствие снизошло вдруг на Фейс: в эту минуту она решила расстаться с Тэчером. Она была почти счастлива. Она знала, что Тэчер никогда не обратится к ней за помощью — такая уж у него болезнь, что он не сможет этого сделать. Ей было горько за себя и бесконечно жаль Тэчера.

Доктор Нортон говорил еще долго, но Фейс так и не сказала ему о своем внезапном решении. Однако выполнить его совсем не легко, как показали время и поездка на Балтиморский пик.

Прошло несколько месяцев, и можно было подумать, что Фейс отказалась от своего решения. Но нет, она просто отложила его. Только с течением времени развод представлялся ей все более и более неосуществимым, и она все меньше и меньше верила в его необходимость. И чем хуже становились отношения с Тэчером, тем сильнее она колебалась…

Сигарета обожгла ей пальцы, и Фейс поспешно бросила окурок в пепельницу, стоявшую у шезлонга. Распахнувшийся халат открывал ее стройные загорелые ноги; она поглядела на них и вздохнула. Перед ней стояла новая проблема: как сказать Тэчеру о Дейне Чэндлере и о том интересе, который он проявил к ее делу. Чем дольше она медлит, думала Фейс, тем ужаснее будет взрыв.

Она завязывала черную ленточку вокруг своих пушистых волос и все еще была погружена в раздумье, когда послышался робкий стук в дверь. Вошла Донни. По ее смущенному, лицу Фейс сразу поняла, что случилось что-то неприятное.

— Что там, Донни? — спросила Фейс. — В чем дело? Вы больны?

— Я подумала, лучше мне сказать вам всю правду, миссис Вэнс, — выпалила Донни. — Все равно ведь рано или поздно вы узнаете. Сначала я думала держать это про себя, забыть и все тут. Но вчера вечером я поразмыслила и решила: зачем молчать?..

— Что такое, Донни! — воскликнула встревоженная Фейс. — О чем это вы?

— Да насчет Билли Сигрейва и Джини…

— Он вчера не пришел к нам играть, я знаю. Чему вы удивляетесь? — Она сказала это таким тоном, точно удивляться было нечему. Вопрос прозвучал даже как-то враждебно, словно Фейс, стремясь оградить себя от неприятностей, хотела обвинить во всем Донни.

— Так вот, миссис Сигрейв… она звонила по телефону… — запинаясь, начала Донни. Имя Сигрейв было всемогущим в Вашингтоне — прислуга и та вслед за хозяевами произносила его с благоговением. Знакомство с Сигрейвами много значило для людей определенного круга: мистер Сигрейв возглавлял Бюджетное бюро, которое могло влиять на ассигнования, отпускаемые конгрессом тому или иному учреждению. Каждый значительный чиновник считал для себя совершенно обязательным знакомство с Сигрейвом. От этого зависело состояние его кошелька. Вэнсы поддерживали дружбу с Сигрейвами преимущественно через детей, но и между взрослыми отношения были самые дружественные.

— Ну и что же? — спросила Фейс, чувствуя, как к горлу снова подкатывает противный комок.

— Так вот, миссис Сигрейв велела передать вам… она сказала: «Пока все не выяснится, детям лучше не ходить друг к другу в гости». — Донни опустила глаза. Запомнив слова, она запомнила и тон, каким они были сказаны. А тон был ледяной, даже грубый.

Фейс вздрогнула. Милая Донни, как она старается не причинять ей боли! Донни явно страдала сама и страдала главным образом из-за девочки.

— Вы правильно поступили, что сказали мне, Донни, — спокойно заметила Фейс. — Такие вещи не следует скрывать.

— Да, мэм, — сказала Донни, пятясь к дверям.

Хотя внешне Фейс была спокойна, в душе она чувствовала себя глубоко несчастной. Она машинально продолжала одеваться, но мысли путались у нее в голове. Потом позвала Джини, игравшую на заднем дворике, и крепко обняла дочурку.

— Мамочка уходит ненадолго, — сказала она. — Постарайся без меня быть умницей.

Джини смахнула песок с носа и задумчиво посмотрела на мать.

— Фейс, — спросила она, — что такое «знаменитая»? Если про тебя говорят по радио, значит ты знаменитая?

— Да, моя радость, — сказала Фейс, — это и значит — знаменитая. — И она отвернулась, чтобы Джини не заметила слез, навернувшихся ей на глаза.

На собрании в «Статлере» Фейс казалось, что она смотрит разрозненные сцены из какой-то пьесы. Начать с того, что только она и председатель собрания, профессор политической экономии, мудрый и похожий благодаря старомодным роговым очкам на сову, пришли вовремя. Затем — в сверхсовременный зал для заседаний то и дело доносились откуда-то венские мелодии, примешивая романтику к реальности.

Один за другим прибыли остальные участники митинга — тринадцать из тридцати девяти. Все прочие не пришли — либо сочли это ниже своего достоинства, либо просто испугались. Входя в зал, каждый представлялся председателю, и тот в свою очередь представлял прибывшего остальным. Вскоре Фейс уже знала имя и профессию каждого. Задумчивые глаза председателя произвели на нее не меньшее впечатление, чем его уверенная манера держаться.

Люди собрались очень разные — даже удивительно, насколько они все разные, подумала Фейс. Был тут специалист по экономике сельского хозяйства, сморщенный человечек, который всю свою сознательную жизнь посвятил проблемам сбыта молока в Соединенных Штатах. Была энергичная красивая женщина с густой гривой рассыпавшихся по плечам светлых волос, которая работала в области школьного строительства и вот уже двадцать лет возглавляла борьбу за прогрессивные методы обучения. Был тихий коренастый молодой человек в очках с толстыми стеклами, занимавшийся атомной физикой. Толстяк средних лет оказался адвокатом. Нервный, взвинченный молодой человек — автором книг о привидениях. Круглолицая, уродливая старая дева — экономистом. Молоденькая негритянка с нежным голосом и нежным взглядом — лаборанткой из какого-то медицинского учреждения. Юноша с ямочками на щеках и волосами цвета соломы — рассыльным. Нескладная бледная девушка с выговором, изобличавшим уроженку Небраски, — стенографисткой. Мужчина неопределенного вида с налитыми кровью глазами и тоненьким голоском — статистиком. Пожилой человек с бесстрастным взглядом и морщинистым лицом — геологом; на черной ленточке у него болталось пенсне, сам он сначала не говорил, а только слушал, что говорят другие. И среди всех этих людей очутилась Фейс.

«Боже мой, — подумала Фейс, — куда я попала?! Неужели эти люди красные?» И ей представилась комичная картина: эта компания свергает правительство. Если среди них и был человек, обладавший хотя бы крупицей силы или мужества, на митинге это никакие проявилось. Произошла какая-то ошибка. Некое озорное божество с Олимпа сыграло со слабыми смертными дурацкую шутку. Вот сейчас божеству надоест с ними играть, все они в мгновение ока вернутся на прежние места, и потечет их монотонная жизнь совсем как прежде. Они даже помнить не будут о том, что произошло, совсем как персонажи «Сна в летнюю ночь», — бог решит, что так будет забавнее.

Она громко рассмеялась и тотчас устыдилась своего поведения. Присутствующие уставились на нее. На всех лицах не было и следа беспечности.

— Ну что ж, начнем, — сказал флегматичный председатель и постучал по блокноту карандашом. — Всем известно, для чего мы сюда собрались. Я созвал этот митинг, чтобы выяснить, какие меры можно принять в нашу защиту. При существующем положении вещей с нами легко могут расправиться поодиночке. Мы не в силах отстоять свое право на занимаемую нами должность и — что куда важнее — свою репутацию. Пресса наклеила на нас ярлык, а мы не можем даже протестовать. Все мы обречены на страдания. Интересно, многим ли из нас была предоставлена «возможность» — назовем это так — выступить перед комиссией, прежде чем наши фамилии были напечатаны в газетах. Попрошу этих людей поднять руку.

Фейс оглянулась. Только половина присутствующих побывала на заседании комиссии. Фейс вздрогнула.

— Итак, нас облили грязью анонимные обвинители, нам даже не позволили выступить в свою защиту, — продолжал председатель более громким голосом. — С нами обращаются так, точно конституции не существует!

— Правильно, правильно! — крикнул кто-то.

— Быть может, нам следует объединиться, выбрать руководителей и провести серию митингов, — предложил председатель. — Быть может, следует подумать о совместной защите и в случае необходимости даже обратиться в суд. Быть может, для начала следует выступить с совместным заявлением.

— Господин председатель, — тоненьким голоском пропищал статистик, вскакивая со своего места. — Я возражаю! Откуда нам известно, что здесь нет красных? А я не стану ставить свое имя рядом с красным!

Худощавый геолог с пенсне на черной ленточке поднял руку, и председатель тотчас предоставил ему слово.

— Господин председатель, — медленно начал он и с решительным видом надел пенсне, — мы должны тщательно взвесить каждый свой шаг, прежде чем принимать какие-либо решения. Мы должны подумать о том, какой эффект может произвести совместное заявление, каковы его положительные и отрицательные стороны. Однако, с одним положением, мне кажется, мы можем согласиться: действуя совместно, мы скорее добьемся успеха, чем в одиночку. Если газеты и станут печатать заявления отдельных лиц, то бесспорно уделят им мало места; коллективные же действия в такого рода делах — вещь столь необычная, что совместное заявление могут напечатать целиком.

— Правильно, правильно! — раздался чей-то голос. Это крикнула женщина с распущенными по плечам светлыми волосами.

Статистик снова вскочил.

— Да вы красный! — забрал он. — Коллективные действия! Такие рассуждения и довели вас до беды! Вы нас всех своими разговорчиками на скамью подсудимых усадите.

Гул возбужденных голосов заглушил его слова, дальше этого дело на митинге не пошло. Спорили все об одном и том же, выступали за и против, весьма туманно и без определенных предложений. Страх все больше и больше овладевал Фейс, внутри у нее все сжалось. «Какие кретины!» — думала она. Только двое или трое говорили более или менее разумно. А у нее самой не хватало ни сил, ни смелости встать и высказаться начистоту. Она видела, что и остальные испуганы не меньше — бледная стенографистка, юноша-рассыльный, негритянка. Ну где этим несчастным искать защиты? У них нет влиятельных «связей», ученые общества не станут выступать ради них с заявлениями, блестящие адвокаты не возьмутся их отстаивать. Они погибнут, погибнут… если на подмогу им не придут профсоюзы.

— Среди нас есть ученые, — размеренным, неторопливым голосом говорил коренастый молодой физик, — мы должны подумать о том, как отражается «охота на ведьм», предпринятая комиссией, на свободе мысли, на свободе научных исследований, и выступить с заявлением…

Но дальше говорить ему не дали. Человек с налитыми кровью глазами заорал:

— Вы красный! Убирайтесь вон с нашего митинга! Я вот думаю, что нам надо залезть в свои норы, затаиться и как чумы избегать стычек с комиссией, — тогда она оставит нас в покое.

Фейс тихонько поднялась и выскользнула в боковую дверь. Хватит с нее этих разговоров. Она там чуть не задохнулась, и в ушах у нее все еще звенело.

Даже зной, которым, точно открытая печь, обдала ее улица, когда она вышла из прохладного зала заседаний, был ей приятен. Она сразу попала в атмосферу обычного воскресного дня. По улицам гуляли пары в легких летних одеждах; бесцельно сновали такси; лимузин какого-то дипломата нетерпеливо гудел, предупреждая неосторожного пешехода; юноша с девушкой оба в трусах, оба красивые, загорелые, проехали мимо на тендеме.

Но ни жаркий воздух, ни царившее вокруг оживление не сняли камня с души Фейс: она была удручена и подавлена. Какой ужас весь этот митинг, — и все потому, что ужас вошел в жизнь его участников.

Тут у нее мелькнула мысль, которая несколько дней назад ни за что не пришла бы ей в голову. «Что, если, — с дрожью спросила она себя, — что, если среди них был осведомитель? И он обязан доложить комиссии обо всем, что произошло?..»

А, не все ли равно, не это важно.

Важно, что теперь она стала бояться даже тех, кто взят на подозрение, как и она.

4

Неделя началась с разлада. Накануне Тэчер буркнул, чтобы его непременно разбудили: предстоит важное совещание по вопросу о сбыте продукции, но он спал так крепко, что никакими силами разбудить его было невозможно. Через некоторое время Фейс заметила в ванной раскупоренный флакон со снотворным, и ей все стало ясно.

Странно, однако: Тэчер никогда не принимал снотворное после попоек. Накануне он вернулся с игры в гольф, пьяный и злой как черт из-за того, что ему пришлось везти в свой клуб одного нахального клиента, торговца автомобилями, и развлекать его там игрой в гольф. Тэчер побаивался этого человека: того и жди начнет мстить ему, Тэчеру, который сумел пробраться в члены клуба. Домой Тэчер приехал в таком состоянии, что Фейс подивилась, как он не разбил паккард. И в то же время она обрадовалась: муж был слишком пьян, чтобы ехать в Уоррентон, где их ждали в гости. Какое счастье!

«Должно быть, Тэчер, — подумала она в то утро, — протрезвел среди ночи и прибег к помощи снотворного». Фейс со злостью тряхнула мужа еще раз, — нет, хватит, больше она его трогать не будет. Тэчер, конечно, рассердится, что она его не добудилась. Станет говорить, что она это нарочно, и разубеждать его бесполезно: он только еще больше разозлится.

День был пасмурный, по небу плыли тяжелые, грозовые тучи. Казалось, весь мир погружен в безысходную тоску, и Фейс, точно губка, впитала в себя это настроение. Нет, сказала она себе, надо что-то предпринять, нельзя так падать духом, как после вчерашнего митинга. И Фейс решила немедленно повидаться с Абом Стоуном.

Она пришла слишком рано и вынуждена, был а подождать, хотя он явился задолго до остальных служащих.

— Ого! — удивленно воскликнул он и улыбнулся своей спокойной улыбкой. — Что привело вас, сюда в такую рань?

— Я хотела рассказать вам об одном митинге, вот и все, — ответила она, судорожно сжимая сумочку.

— Хорошо, — сказал он и жестом пригласил Фейс в свой кабинет.

— Я очень расстроена тем, что произошло, — сказала она, садясь возле зеленого стола с металлическими ножками. — Может быть, со временем я к этому привыкну.

— Да, конечно. Должен сказать, что я горжусь вами — так же, как и Чэндлер… — Он помолчал, заметив, как загорелись ее глаза. — Да, я узнал от него все подробности о том, как проходил разбор вашего дела в комиссии. Он считает, что вы держались с большим достоинством. А это высшая похвала, какую от него можно ждать.

Она просияла:

— Я очень рада. Глупо, конечно, этому радоваться. Но ничего не поделаешь.

Сильной рукой с короткими пальцами Аб погладил свежевыбритые, слегка синеватые щеки.

— Вовсе не глупо. — Он вздохнул и слегка улыбнулся. — Ваше счастье, что Чэндлер заинтересовался вами. Это удачно не только для вас, но и для нас: я боялся, что мы потеряем его.

Новый страх закрался в душу Фейс, и она спросила:

— Что вы хотите этим сказать?

— А вот что: представьте себя на месте Чэндлера, — начал Стоун, поворачиваясь в кресле. — Вы думаете, легко молодому человеку с блестящим будущим, работающему в крупной юридической фирме, вести такие дела?

Фейс обрадовалась уже тому, что он сказал «такие дела», а не «ваше дело». Куда легче вести разговор в общем, чем в личном плане. Ведь в конце концов не она одна очутилась между жерновами этой огромной и страшной машины, именуемой правительственным расследованием.

— Да, — тихо сказала она, — думаю, что не легко.

— Отнюдь не легко, — подтвердил Стоун. — Особенно, если учесть, что Чэндлер находится на пути к тому, чтобы стать полноправным компаньоном этой фирмы, и слывет человеком с незапятнанной репутацией.

— И все-таки берется вести наши дела. Почему же?

— Да потому, черт возьми, — взорвался Стоун, сжимая кулаки, — что надоедает человеку копаться в грязи! Не дела, а сущие мелочи: что стоит, например, оттягать нефтеносные районы у народа и передать их крупным корпорациям! Или выудить миллионы, полученные американским казначейством путем налогов на сверхприбыли, и вернуть их корпорациям! Или скрыть связи одной из крупнейших — будь она неладна — в нашей стране корпораций с нацистскими картелями! И вы думаете, что после такого рода дел честный человек может спокойно спать? Думаете, такая работа может осчастливить человека типа Чэндлера? Он берется за ваше дело, чтобы успокоить свою совесть, заставить ее молчать. Должно быть, так он себе это объясняет, а если нет, то он человек конченый.

— О! — только и могла вымолвить Фейс.

— И вас, наверно, удивляет, как он выпутывается, занимаясь столь сомнительной деятельностью? Я скажу вам как: его хозяев все это забавляет, и — что гораздо важнее — некоторый либерализм не испортит репутацию фирмы. Но пусть только положение осложнится! Тогда увидим, долго ли они потерпят этот либерализм. Придется Чэндлеру сделать выбор, — с таким же спокойствием и хладнокровием, с каким кассир отсчитывает несколько долларов! Судя по рассказам Дейна, хозяева забеспокоились. Вот почему я не был уверен, возьмется ли он за ваше дело, и так рад, что он все-таки взялся.

Фейс удивило, что Аб Стоун с таким раздражением говорит о Чэндлере. Должно быть, причиной тому атмосфера неуверенности и тревоги, которая царит в Вашингтоне. Каждый день новые беды, и конца им не видно.

— Да, но мы отвлеклись, — заметил Стоун. — А ведь вы хотели мне что-то рассказать. Выкладывайте.

— Не стоит, — ответила она вдруг так спокойно, что он не мог не заметить происшедшей в ней перемены, — право, не стоит. То, что я собиралась сказать вам, — сущий пустяк.

Он бросил на нее загадочный взгляд.

— Хорошо, детка. Но когда вы почувствуете во мне необходимость, я к вашим услугам. Только дайте знать.

Однако смутить ее ему не удалось.

— А если вы почувствуете необходимость во мне, я тоже к вашим услугам. Позвоните!

И она вышла, а он продолжал сидеть, поглаживая лицо сильными короткими пальцами.

Стоило Фейс переступить порог своей канцелярии, как она поняла, что никогда уже не будет чувствовать себя на работе так, как прежде. Казалось, прошли века с тех пор, как она, сгорая от нетерпения, ждала мистера Каннингема, чтобы рассказать ему о розовой повестке, — прошли века со времени грозы на Капитолийском холме и появления человека в замызганной панаме, вручившего ей повестку.

Взглянув на своих подруг — Марию и Эвелин, Фейс тотчас почувствовала, что на ее счет прохаживаются злобно и ядовито, как будто она родила незаконного ребенка. Впрочем, на лице Марии она все-таки заметила мимолетное сочувствие.

Обе девушки старательно печатали, когда Фейс, раздвинув качающиеся створки, вошла в комнату. И обе, как по команде, прекратили работу.

— Ох, Фейс, как мы по тебе соскучились! — воскликнула Мария.

— Ну, как ты себя чувствуешь в роли знаменитости? — спросила Эвелин со смесью любопытства и презрения.

Мария, толстенькая смуглая коротышка, была родом из Нью-Мексико и говорила на испанском диалекте, распространенном в тех местах. Как-то раз она даже призналась Фейс, что ее предки были индейцами. Сюда она попала в порядке обычного повышения по службе. Она была великолепным работником и всегда помогала Фейс. А вот Эвелин — с этой труднее поладить. Она была работником средней руки, но кто-то где-то поднажал, и она очутилась в канцелярии мистера Каннингема. Хотя она умела только печатать на машинке, ее зачислили стенографисткой и положили ей соответствующее жалование. Она часто сетовала, что Фейс мешает ее продвижению по службе, так как не просит мистера Каннингема перевести ее на более высокооплачиваемую работу. Уроженка маленького городка, типичная мещанка, она ненавидела Вашингтон. И сколько бы эта девушка ни тратила на платья, она всегда выглядела бедно одетой. Туфли у нее были вечно стоптанные, а волосы — грязные. Эвелин одиноко жила в меблированных комнатах — разве что иногда, субботним вечером, ходила в кино.

Ни Мария, ни Эвелин не состояли в профсоюзе. Впрочем, Фейс, которой они были подчинены, и не настаивала на этом.

— Как я себя чувствую в роли знаменитости? — повторила Фейс, кладя сумочку в ящик стола и делая над собой усилие, чтобы настроиться на рабочий лад. — Сейчас вам скажу: ужасно.

Обе девушки снова застучали на машинках, точно ничего особенного не произошло и Фейс лишь ненадолго уходила на очередное совещание.

Приведя стол в порядок и приготовившись к работе, Фейс спросила у Марии, кивнув в сторону кабинета мистера Каннингема:

— Он у себя?

— Угу, — не переставая печатать, ответила та, — только его совсем не стало видно. Сидит в своем, кабинете, будто медведь в берлоге, хмурый, точно это не с тобой беда приключилась, а с ним.

— В самом деле?

Так прошло утро, подхлестываемое бегом времени и нетерпением Фейс. Ни разу мистер Каннингем не позвонил, не вызвал ее и вообще не подавал признаков жизни. «Придется же ему рано или поздно встретиться со мной, — думала Фейс. — Почему он тянет?..»

Вошел старый Генри — его шоколадное лицо было задумчиво и грустно. Он наполнил чернильницы, положил под пресс-папье чистую бумагу.

— Очень неприятно все это, что с вами случилось, миссис Вэнс, — тихо сказал он. — Очень неприятно! Похоже, они против самых хороших людей пошли.

— Спасибо, Генри. Большое спасибо, — поспешно отозвалась она, а сама подумала: не слишком ли у нее это грубо и резко вышло. Но как бы то ни было, она чувствовала, что он поймет и не осудит ее.

Наконец настал час завтрака.

— Кто хочет пойти со мной завтракать? — спросила она, обращаясь к Эвелин и Марии. — Я просто умираю с голоду!

Эвелин поспешно отвела глаза.

— Я не могу. У меня… у меня свидание.

— М-м… я тоже, — пробормотала Мария.

«Так значит, хоть мы и работаем в одной комнате, они не хотят появляться со мной на людях: опасаются, как бы их не заподозрили в умышленном общений со мной —…Фейс была просто потрясена. — Они боятся потерять место. А как бы я себя повела, случись такое с кем-нибудь из них?» Фейс вся дрожала. Не знает она, не уверена, даже представить себе не может, как бы она себя повела, случись такое с кем-нибудь из ее сослуживиц. Сейчас, конечно, легко говорить, что она от них не отвернулась бы. Но сколько она узнала за эти дни! Разве может человек понять, что такое страдание, пока сам не прошел через него?.. Нет, конечно, у них и в мыслях не было ее обидеть — в этом она уверена. А может, все-таки было? И… и особенно у Эвелин.

Фейс начала лихорадочно размышлять: а что, если это Эвелин донесла на нее в отместку за мелкие обиды? Но нет, не может быть!

— А знаете, по правде говоря, я вовсе не голодна, — заметила вдруг Фейс, хотя всего минуту назад она говорила совсем другое. Но сейчас у нее действительно пропал аппетит. Только под ложечкой появилась сосущая боль: об еде даже думать стало противно. — Я, пожалуй, схожу попозже и съем какой-нибудь бутерброд, — нерешительно добавила она.

— Я принесу тебе, — вызвалась Мария. — С чем ты хочешь?

— Да с чем угодно, — ответила Фейс. — У меня куча работы. — Объяснение это показалось глупым даже ей самой.

— Ну, пока, — бросила Мария, выходя вместе с Эвелин. Она была расстроена и явно нервничала.

Оставшись одна в пустой канцелярии, Фейс задумалась. Неотвязная мысль преследовала ее: узнать, непременно узнать, кто все-таки на нее донес. Впервые за эти дни она могла сидеть, сколько ей заблагорассудится, и предаваться размышлениям. Но тут же ее охватило беспокойство, непреодолимое желание действовать. Она воскресила в памяти заседание комиссии, повторяя снова и снова вопросы и свои ответы. Они-то знают, кто донес на нее, — это ясно. Они знают, но ей никогда не скажут. Тут вдруг перед ней предстало лицо конгрессмена Моди Винсента. Ведь он либерал — вот бы ей добраться до него!.. Если бы она могла лично объяснить ему, какая страшная ошибка произошла… если бы могла ему внушить, что комиссия губит в ней что-то бесконечно ценное, связанное с ее представлениями о демократии, справедливости и самой Америке…

Может быть, тогда Моди Винсент…

Фейс повеселела: в ней пробудилась надежда. Вот он, выход! Ну конечно же! И почему, почему она не подумала об этом раньше!..

И она принялась лихорадочно листать телефонную книгу в поисках номера отеля «Мейфлауер».

5

Фейс подняла голову, услышав бой бронзовых часов в роскошном вестибюле гостиницы, — четыре удара. Сердце ее не дрогнуло. Она знала, что женщины должны опаздывать на свидания, и, значит, тот, к кому она пришла, не ждал ее вовремя; напротив, ее пунктуальность, как и дело, по которому она пришла, вряд ли понравятся этому человеку. И все же она надеялась, что разговор будет удачным.

Она быстро оглядела холл, но того, кого она ждала, еще не было: потом заглянула в длинный, коридор, освещенный огромными хрустальными люстрами. Нет, его нигде не видно. Она с наслаждением откинулась на мягкие подушки дивана и от нечего делать принялась разглядывать модель корабля «Мейфлауер», стоявшую на большом столе в центре холла. Ей вспомнился тот день, когда она впервые увидела эту модель, — ее привел сюда отец. Ему хотелось показать своей дочурке «Мейфлауер», и, он был очень доволен, что судно заинтересовало ее. С тех пор Фейс много, много раз видела эту модель и всегда вспоминала об отце.

Она любила бывать в отеле «Мейфлауер», где можно было встретить весь Вашингтон. Вот и сейчас в холле сидели, три высоких равнодушных техасца в стэтсоновских шляпах, — она сразу признала их по своеобразной манере растягивать слова. Толстый бизнесмен в двубортном голубом костюме с горделивым видом прошел следом за блондинкой в ярком туалете, уверенно постукивавшей высокими каблучками. Стройная дама, умело лавируя среди толпы, пересекла холл в сопровождении гувернантки и двух маленьких девочек в соломенных матросских шапочках, — гувернантка трещала точно пулемет, обращаясь к девочкам по-французски. Какой-то обитатель Ост-Индии в сверкающем тюрбане, предшествуемый горою чемоданов с разноцветными наклейками, величественно направлялся к конторке администратора. Мрачного вида священник презрительно разглядывал расписание поездов. Мальчишки-рассыльные, похожие на марионеток, сновали в разных направлениях.

Час коктейлей еще не наступил. Но вскоре начнут сходиться офицеры всех родов войск, совсем как в дни войны. Когда Тэчер служил во флоте, он частенько приходил сюда с ней, чтобы показать своим товарищам, какая у него красивая жена. А еще раньше, когда Фейс училась в школе, она приходила сюда танцевать. Бывала она здесь и на «первых балах» — «черно-белых балах», как называли их тогда, имея в виду цвета платьев, а не кожи.

И вдруг отель «Мейфлауер» показался ей противным до омерзения. Столько лет все одно и то же, одно и то же. Возможно, это ей так кажется, потому что слишком долго она живет в Вашингтоне. Возможно, ей давно следовало уйти с работы и заставить Тэчера совершить тот шаг, на который он никак не мог решиться, — переехать в Нью-Йорк. Возможно, в другой обстановке жизнь Тэчера сложилась бы удачнее, счастливее. И она не почувствовала бы на себе десницы правительства, десницы, которая так тяжело придавила ее в последние несколько дней.

Фейс снова заволновалась: уж поскорей бы он пришел. «А что, если позвонить ему по телефону в палату представителей», — подумала она и в ту же минуту почувствовала, что он стоит рядом.

— Бадди! — воскликнула она, вскакивая с места. — Я проглядела вас в толпе… не узнала. И ничего удивительного — ведь мы не виделись целую вечность! — И она запнулась: нужно быть сдержаннее. Этак, пожалуй, ничего не добьешься. — Право же, — гораздо спокойнее, самым чарующим тоном продолжала она, — вы почти не изменились.

— Н-да, — заметил он с кривой усмешкой, — синяков у меня больше нет.

Он намекал на драку с Тэчером, которая произошла давным-давно, в первые дни замужества Фейс. Фейс и Тэчер пришли на танцы, и Бадди Брукс слишком часто, по мнению Тэчера, приглашал Фейс. Начался скандал, потом драка. Фейс пришлось извиняться. Ей было стыдно за Тэчера и неловко перед Бадди — ведь он был ее старинным другом и поклонником: ухаживал за ней, еще когда она ходила в школу, которую содержала мисс Мадейра. Бадди уверял, что влюблен в нее, но она не принимала его чувство всерьез. Он был тогда высоким, тонким, смуглым и, по общепринятым понятиям, красивым. Он и сейчас был строен, но уж слишком откормлен.

Внезапно Фейс подумала о том, как повел бы себя Тэчер, увидев их вместе, и вздрогнула. Но она ничем не выдала своих мыслей, а лишь рассмеялась, будто давно забытые синяки были просто веселой шуткой.

— Ну и память у вас — совсем как у слона! — заметила Фейс.

Он тоже рассмеялся.

— Да, такие вещи я помню. Пойдем куда-нибудь, посидим, выпьем. Хорошо?

— Что ж, хорошо… я умираю от жажды!

Официант изогнулся перед Бадди Бруксом и провел их к столику, почти совершенно скрытому пальмами, возле белого, точно вылепленного из алебастра фонтана. Будь Фейс настроена романтически, она пришла бы в восторг от такого свидания, сейчас же все это никак не соответствовало ее состоянию и вызывало лишь досаду. В такой обстановке Бадди безусловно захочет потолковать интимно. Она окинула его испытующим взглядом: быть может, он до сих пор не оставил мысли о ней — по крайней мере сохранил к ней физическое влечение. Ну и, конечно, стоило им сесть, как его колено придвинулось вплотную к ее ноге. Она не отстранилась, но и не почувствовала волнения.

— Чего-нибудь освежающего: пожалуй, плантаторского пунша, — сказала она.

— Как всегда, — бросил официанту Бадди Брукс.

Они болтали о том о сем, ожидая, пока принесут напитки, а Фейс все думала, как лучше подойти к делу. Отец Бадди на протяжении многих лет был самым могущественным лоббиистом[10] в Вашингтоне, и Бадди шел сейчас по его стопам. «Старик», как Бадди называл отца, не являлся «представителем властей» в обычном смысле этих слов, — местом своей деятельности он избрал «Мейфлауер», там он жил и работал. Он оказывал услуги самым разным группам, так или иначе связанным с могущественным Уолл-стритом, а потому в один и тот же день мог заниматься законопроектами, касающимися столь разнородных вещей, как говядина и земельная собственность. Его имя то и дело упоминалось в газетах (что случается с такими людьми весьма редко) в связи с возникшим после войны движением против контроля над ценами; кроме того, Фейс было известно, что он многие годы упорно трудился, добиваясь снижения подоходного налога на высшие слои общества.

Как-то раз, еще до замужества, она даже обедала в этом самом отеле с Бадди, его отцом, председателем палаты представителей и двумя сенаторами, возглавлявшими какие-то чрезвычайно важные комиссии. Разговор, который шел за столом, немало удивил ее. Мистер Брукс, мужчина с низким голосом и львиной гривой, рассказывал остальным нечто такое, что было просто выше понимания Фейс. «Я ведь говорил губернатору, чтобы он не подписывал законопроект, — возмущался мистер Брукс, — но этот безмозглый болван все-таки подписал! И еще заявил, что сообщит президенту о моем „вмешательстве“. Нет, вы только подумайте! И это после всего, что я для него сделал!» Один из сенаторов, поджав губы, заметил: «Н-да, в последнее время он что-то часто стал сбиваться с пути. Все на рабочих оглядывается. Думает, что без них ему не пройти на выборах». Мистер Брукс нахмурился. «Он действительно может не пройти на выборах, только дело не в рабочих, а еще кое в чем, и в одно прекрасное утро он поймет это!» — «Не терплю людей, которые вторично садятся в одно и то же кресло, — тоненьким голоском вставил председатель палаты представителей, — не терпел и не терплю». Тут они все почему-то рассмеялись и выпили.

Но вот официант принес плантаторский пунш и виски для Брукса. Фейс поспешно припала к соломинке: и почему только у нее не хватает духу задать самый простой вопрос?

— Бадди, — начала вдруг она, — у вас такая слоновья память, что вы, конечно, помните, как сказали мне однажды: «Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, дайте знать»?

— Безусловно, — сказал он, и глаза его радостно заблестели, — и вы отлично знаете, что я сделаю для вас что угодно, Фейс.

— Бадди, — продолжала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — вы видели на днях мою фамилию, в списке Дайкена?

— Что такое?! — воскликнул он. — Боже мой, я ничего не знал!

Его колено тотчас отодвинулось, и Фейс вздрогнула, не чувствуя его больше рядом, хотя минуту назад осталась совершенно равнодушной к его прикосновению.

— Тем не менее это так, — сказала она. — Произошло какое-то недоразумение, и я хочу выяснить в чем дело. Для этого-то вы мне и нужны.

Его лицо стало чужим и холодным.

— Так вот оно что!

— Я хочу увидеться с Моди Винсентом. Он, конечно, откажет, если я просто позвоню и попрошу принять меня. Но я вспомнила, что ведь вы почти со всеми конгрессменами на короткой ноге. Можете вы позвонить ему? — Голос ее дрожал, она ненавидела себя за то, что не может совладать с волнением, но силы ей изменили. — Для меня это страшно важно, Бадди. Вы и представить себе не можете, как важно!

— Конечно, я знаю Моди. Но…

— Послушайте, Бадди! — в отчаянии воскликнула Фейс. — Вы должны это сделать. Слышите, должны! — Она чувствовала, что теряет над собой власть, и боялась разрыдаться. Только теперь Фейс поняла, какие надежды возлагала она на эту встречу и как верила в успех. Ей казалось, что выход найден и все трудности будут позади. Она положила руку ему на локоть и уж совсем униженно взмолилась: — Бадди, я очень вас прошу!

— Хорошо, — буркнул он, — сейчас позвоню.

Он поморщился и нехотя встал из-за стола. Вскоре после его ухода заиграл оркестр, и по залу закружились пары. Фейс продолжала посасывать соломинку, не замечая, что в бокале у нее ничего нет. Время тянулось нескончаемо долго. Голова казалась пустой, мысли словно уснули.

Наконец Бадди вернулся.

— Я созвонился с ним, — сказал он. — Он просит вас зайти к нему сейчас в Капитолий. Завтра он уезжает из города.

— Чудесно! — воскликнула Фейс и с облегчением перевела дух. Только тут она заметила поджатые губы Бадди. — Послушайте, Бадди, я не очень осложнила вам жизнь? — В ее голосе чувствовалось беспокойство. Она и не подумала о том, что вмешательство в такое дело может быть чревато серьезными последствиями.

— Фейс, — начал Бадди, и имя ее прозвучало как-то особенно резко, — я ведь только устроил вам свидание и больше ничего. Я и не думал вас защищать.

Она стиснула зубы.

— А я больше ничего не ждала и не просила у вас. Я благодарна вам и за это.

Бадди отодвинул стул, давая понять, что он ее не задерживает. У нее было такое ощущение, что перед ней совершенно чужой человек.

6

Она шла, внимательно разглядывая дощечки на тяжелых дверях из темного дерева со старомодными фрамугами, пока, наконец, не нашла то, чего искала: «Моди Винсент». Она с минуту поколебалась, потом решила войти без стука. Дверь оказалась тяжелой, и Фейс с трудом открыла ее.

Секретарша, бесцветная женщина средних лет в пестром платье, ела яблоко. При виде Фейс она положила яблоко и вопросительно взглянула на нее. Секретарша явно умела оградить конгрессмена от докучливых посетителей.

— Да? — спросила она недружелюбным тоном.

— Я Фейс Вэнс. — Пожалуй, Фейс сказала это слишком громко, точно перед ней была глухая.

Секретарша сразу стала похожа на айсберг.

— Одну минуту. — И она исчезла в дверях (как всякий конгрессмен, Винсент занимал две комнаты).

«Какой здесь затхлый воздух, — подумала Фейс, — пахнет мебельным лаком. Но удивительно чисто. Должно быть, секретарша из породы неутомимых домашних хозяек; если такая не замужем, то она отводит душу в конторе. По-видимому, Моди Винсент принадлежит к тем людям, которые любят, чтобы их делами ведала пожилая женщина».

Бесцветная секретарша вернулась.

— Входите, — сказала она, но в голосе ее не было и тени приветливости.

Фейс вошла, прикрыла за собой дверь и спокойно остановилась, ожидая, пока конгрессмен, погруженный в чтение, отложит том «Британской энциклопедии». Так как на улице было пасмурно, в комнате царил полумрак, и конгрессмену пришлось повернуться к окну. Он медленно посасывал большую трубку с изогнутым мундштуком, чересчур громоздкую для его узкого лица, и, казалось, не замечал, что в комнате кто-то есть.

Сердце у Фейс болезненно стучало, и она раза два судорожно глотнула слюну, чтобы избавиться от кома в горле. Потом стукнула каблуком, но безрезультатно. Быть может, он это делает нарочно, чтобы лишить ее самообладания, или он действительно так углубился в чтение, что и не подозревает об ее присутствии? Кабинет был завален газетами и книгами; не умещаясь на забитых до отказа полках, газеты кипами громоздились на полу. На столе лежали вороха писем. И как этот человек за всем успевает следить — просто уму непостижимо!

Наконец она кашлянула.

— Мистер конгрессмен…

Он вздрогнул и повернулся к ней вместе с креслом.

— А? Как вы здесь очутились?

— Меня впустила ваша секретарша, — запинаясь, ответила Фейс.

— Ах, да, — сказал он, точно припоминая что-то. — Так вы, значит, и есть мисс…?

— Миссис Вэнс. Мистер Брукс звонил вам насчет меня.

— Да, конечно, — сказал конгрессмен, оживляясь, — теперь все ясно. Вас недавно вызывали в комиссию. Ну как же, помню, конечно. Вы — испанка. Присядьте, пожалуйста. — И он указал на старый кожаный диван, носивший на себе следы многолетней службы. Возле дивана стояла большая блестящая медная плевательница.

Усаживаясь, Фейс вежливо возразила:

— Нет, я не испанка. Я американка.

Конгрессмен захлопнул том энциклопедии и швырнул на свободное от бумаг место.

— Ну, не будем спорить, молодая леди. В этом нет необходимости. Так о чем же вы пришли со мной побеседовать?

Опустившись на диван, Фейс почувствовала, что ей трудно дышать, трудно собраться с мыслями. Диван был такой низкий, что стол конгрессмена казался огромным, а сам Моди, с его узким лицом, глазками-бусинками и коротко подстриженной шевелюрой, вдруг вырос до гигантских размеров. Фейс не могла оторвать от него глаз.

— Видите ли… я хотела объяснить… — Она смешалась, не зная, как и что объяснить.

Он медленно вынул изо рта изогнутую трубку и улыбнулся.

— Можете мне довериться, как на исповеди. Так будет лучше всего.

— На исповеди? — удивилась она. — Но мне не в чем исповедоваться! Я хотела объяснить, что комиссия несправедлива ко мне, что меня допрашивали пристрастно. Мне казалось, что из всех членов комиссии именно вы…

Он прервал ее.

— Но, молодая леди, я думаю, вы поняли, что я всегда стараюсь поступать с людьми по справедливости, всегда стараюсь быть объективным. Однако факты гораздо весомее любых протестов. Я, право, не понимаю, на что вы можете рассчитывать. — Он говорил с необычайной убежденностью, точно не раз все обдумал и пришел к непреложным выводам.

И тут только Фейс вдруг поняла, что, в отличие от некоторых других конгрессменов, которые, отлично сознают свою роль;: этот человек действительно считает, что делает правое дело. Оказавшись в плену у некоей идеи, у какого-то призрака, он поставил перед собою определенную цель и теперь шел к ней, убежденный в своей непогрешимости. Больше того, он верил, что это крестовый поход, и мнил себя рыцарем, знаменосцем. Он был не обычным конгрессменом, а мудрецом, ищущим чистую правду в лживом мире, убежденным идеалистом от инквизиции.

Но разве ему это втолкуешь?

— Да как вы не понимаете, мистер конгрессмен, что мне испортили репутацию, лишив возможности сказать хоть слово в свою защиту? Какие-то люди оболгали меня, а я не имею права даже на очную ставку с ними! Разве вы не видите, что права, гарантированные мне конституцией, права американской гражданки…

— Боюсь, что вы ошибаетесь, — сказал он, нетерпеливо мотнув головой, — я столько раз слышал подобные разговоры после того, как видел целые папки доказательств! В свое время я сам был социалистом и считаю, что права меньшинств надо защищать. Но когда дело касается коммунистов, это уже вопрос совсем другого рода! — Он начал выходить из себя.

— Но… промолвила было Фейс.

— Никаких но! — воскликнул он. — Вы отравлены ядом коммунизма и должны заплатить за это! Посмотрите только, что они делают! Уничтожили повсюду социалистические партии! Внушили массам новую религию! Попирают основные человеческие права! Они безбожники. Их надо стереть с лица земли! — В невероятном возбуждении он подкреплял каждую фразу ударом кулака по столу. — Да, конечно, вместе с виновниками пострадает и кое-кто из невиновных! Но тут уж ничего не поделаешь. Очень жаль, что вы оказались в их числе! Разве можно осуждать нас за то, что вы тонете в воде, которой мы заливаем пожар!..

Глаза его сверкали, и Фейс поняла, что она для него, уже не существует. Он обращался с речью к воображаемой аудитории, которую хотел пробудить и воодушевить.

Плечи Фейс опустились, голова поникла. Этот человек внушал ей страх и отвращение. Прошептав: «Простите, мне пора»; — она схватила сумочку и выбежала из комнаты. А за ее спиной конгрессмен продолжал метать громы и молнии, и обрывки фраз летели ей вслед.

Фейс с горечью подумала, что дня через два наверняка прочтет эту его речь в «Записках конгресса», где она будет напечатана в назидание потомству.

На мраморных ступенях Фейс нерешительно остановилась, рассеянно глядя вниз с Капитолийского холма. — По небу ходили такие тяжелые низкие тучи, что верхняя часть памятника Вашингтону тонула во мгле. Время близилось к вечеру, и в трамваях было полно служащих, спешивших домой.

Это была старая часть Вашингтона, и улочки и переулки, где стояли двухэтажные домики из красного кирпича и росли раскидистые деревья, еще сохранили отпечаток довоенных лет. Особенно это чувствовалось в такой день, когда многие уродливые детали скрадывал туман и ветхие строения казались менее облупившимися. Фейс захотелось побродить по этим улочкам, — без всякой цели, до полного изнеможения. Дойти до Анакостии, где когда-то стояли лагерем безработные, где горели дозорные костры федеральной армии. Побродить в мокром тумане по берегу реки.

Позади нее, на мраморной лестнице, гулко прозвучали шаги, и в порыве внезапного страха она обернулась. Это был всего лишь караульный, но на какую-то долю секунды Фейс в ужасе подумала, что он намерен арестовать ее. Он подошел совсем близко и остановился, но даже не взглянул в ее сторону. Сердце ее забилось спокойнее. «Неужели я совсем потеряла разум», — с мрачной усмешкой подумала Фейс. И почему-то со всех ног помчалась к свободному такси.

— Угол Пятнадцатой и Эйч-стрит, — сказала она шоферу. И только потом уже сообразила, что машинально дала адрес Чэндлера. Нет, это неспроста, — она даже испугалась. И тут же решила поехать к Тэчеру на службу, пока он еще не ушел, и все ему рассказать. Он должен знать, кто ее адвокат, — тогда ей станет немного легче! Успокоившись, она велела шоферу ехать по другому адресу.

Тэчер запретил ей появляться у него в конторе, и только настоятельная необходимость побудила Фейс нарушить этот запрет. Фирма, где работал Тэчер, хотя и была одной из крупнейших в Вашингтоне, никак не могла равняться с нью-йоркскими, и Тэчер болезненно переживал это. Кроме того, его собственная роль в фирме была столь ничтожна и унизительна, что ему было бы неприятно, если бы жена это увидела.

Фейс вышла из лифта на четвертом этаже и подошла к хорошенькой девушке, которая сидела в небольшой приемной за столиком с селектором. Девушка не узнала ее.

— Вам кого? — спросила она.

— Мистера Вэнса, пожалуйста. Скажите, что пришла его жена.

Девушка слегка приподняла брови.

— Сию секунду.

Она нажала кнопку, и Фейс услышала звонок в кабинете Тэчера, в дальнем конце коридора.

— Он не отвечает, — сказала девушка.

— Тогда я сама к нему загляну, — решила Фейс, — иногда он не отвечает, если трудится над отчетом.

И прежде чем девушка успела что-либо возразить, Фейс вышла в коридор. Встречавшиеся ей служащие не обращали на нее ни малейшего внимания.

Она подошла к матовой застекленной двери, на которой золотыми буквами было написано: «М-р Вэнс». Дверь была приоткрыта, и Фейс увидела, что в комнате никого нет. Тэчер ненавидел свою контору: она была для него источником вечных неприятностей. Клетушка, в которой стоял старенький письменный стол и кожаное вращающееся кресло, отнюдь не соответствовала представлению Тэчера о том, каким должно быть святилище ответственного лица. Вот если б у него была контора на двадцать пятом или тридцатом этаже, роскошно обставленная — это бы еще куда ни шло. А так кабинет Тэчера решительно не соответствовал его положению в светском обществе. Ничего удивительного, что Тэчер ругал свою работу и нередко жаловался, что председатель фирмы держит его только для развлечения клиентов, с которыми приходится таскаться по разным барам и загородным клубам.

С чувством смутного разочарования, растерянная, Фейс вернулась в приемную.

— Миссис Вэнс, — окликнула ее девушка, — я навела справки и выясняла, что мистер Вэнс полчаса как ушел. Не думаю, чтобы он сегодня вернулся. Он не ожидал вас?

— Нет, — мрачно ответила Фейс. — Большое спасибо. — И нажала кнопку, вызывая лифт.

Придя домой, где ее радостно встретила Джини, Фейс прежде всего спросила, вернулся ли Тэчер. Нет. И обедать днем он тоже не приходил. Прождав его довольно долго и чувствуя, что терпение. Донни подходит к концу, Фейс решила садиться за стол одна.

Вяло ковыряя ложкой в желе, она всецело ушла в свои мысли и не слышала, как Тэчер тихонько подкрался сзади и чмокнул ее в шею. Она подпрыгнула и даже вскрикнула от неожиданности.

— О господи, Тэчер! Как ты меня напугал!

— Прости, что опоздал к обеду, — извинился он, садясь за стол. — Не надо было меня ждать. — Он положил салфетку на колени и быстро принялся за суп.

Фейс понимала, что он навеселе, но либо выпил меньше обычного, либо просто держал себя в руках. Вдруг он перестал есть и рванул воротничок рубашки жестом человека, который не в силах больше выносить жару, хотя на самом деле вечер стоял туманный и было не очень жарко.

Когда Тэчер покончил с супом, Фейс сказала возможно мягче, чтобы не вызвать вспышки.

— Я заходила к тебе сегодня днем в контору. Мне пришлось быть в Капитолии, и я думала, может ты подвезешь меня домой.

Он недовольно взглянул на жену; щеки его слегка покраснели.

— Ну и что же?

— Тебя не оказалось на месте. Вот и все.

Он нахмурился.

— Мне пришлось выпить кое с кем.

Она никогда не докучала ему расспросами, не старалась вывести на чистую воду. Но что-то в его тоне возбудило ее любопытство, ей захотелось узнать, почему он ее поцеловал, почему вел себя так странно и необычно. Пусть даже ее вопрос разозлит его, удержаться она не могла.

— Это было деловое свидание? — Сомнение сквозило скорее в тоне, нем в словах.

На секунду Тэчер словно остолбенел. Потом в глазах его загорелся злобный огонек.

— Да, конечно! Как же иначе? — с нарочитой иронией спросил он.

— Право, не знаю… — протянула она, подстрекаемая некиим озорным бесенком.

— А пошла ты к черту! — огрызнулся он, швыряя ложку на стол.

В эту минуту раздался телефонный звонок, и Донни с невозмутимым видом, словно не замечая, что хозяева ссорятся, прошла через комнату и подняла трубку.

— Квартира Вэнсов, — сказала она и помолчала. — Простите, как о вас сказать? — Снова помолчала. — А… хорошо, обождите минутку.

Застенчиво и нерешительно она вошла в столовую.

— Это вас, миссис Вэнс. Какой-то джентльмен. Он не хочет назвать своего имени.

Фейс поднялась из-за стола; сердце у нее екнуло от страха и радости: а что, если это Дейн Чэндлер?! Нет, не может быть. Дейн Чэндлер назвал бы себя. А вот Аб Стоун, если он звонит по какому-то делу, мог не назваться… Краешком глаза она заметила, что кислое выражение на лице Тэчера сменилось нескрываемым беспокойством.

Она подошла к телефону.

— Что такое?! — воскликнула она. Потом после долгой паузы, чуть не всхлипывая, добавила: — Понимаю. Да, да… я буду. — И не глядя, ощупью повесила трубку.

Вернувшись к столу, она тяжело опустилась на стул. Лицо у нее помертвело, в потемневших глазах застыл ужас.

Тэчер, взглянув на нее, приподнялся.

— Фейс, Фейс… что случилось?

— Это… — еле слышно, точно ее смертельно ранили, произнесла она, — то, что в других странах называют тайной полицией. Меня вызывают туда.

Тэчер упал на стул.

— Боже, мой! — воскликнул он. — Боже мой… этого я никак не ожидал!

7

В этот вечер Фейс заснула и наутро проснулась, думая только об одном — о коротком телефонном разговоре. А ночью ее мучили, похожие на иллюстрации Дорэ, кошмары, которые порядком изнурили ее и привели в полное смятение. Ее преследовало нечто, при дневном свете терявшее очертания и оттого казавшееся бесконечно страшным.

Взглянув на себя в зеркало, она испугалась: такое у нее было измученное лицо. Вокруг потускневших глаз залегли сине-желтые тени. Плотно сжатые губы, казалось, вот-вот задрожат. Фейс тщательно причесалась и положила на лицо легкий грим, но это не помогло.

Ночью Тэчер сделал попытку к примирению и ласково погладил ее. Но Фейс было неприятно его прикосновение, и она отодвинулась от него подальше. В его ласке было что-то фальшивое, и это взбесило Фейс. Она ненавидела его сейчас всем сердцем, — такого чувства он еще никогда ей не внушал. Она машинально надела черную бумажную юбку и свежую блузку с длинными рукавами. Ничего яркого, скромно и опрятно. Только бы не привлекать к себе внимания, съежиться, сжаться, стать меньше мышки. Быть может, они не заметят ее, забудут, пройдут мимо, если ничто не бросится им в глаза. Вот бы стать невидимкой!

В ее распоряжении так мало времени. Явиться к десяти утра, сказал ей по телефону мужской голос, и не опаздывать. Если бы они собрали о ней хоть какие-нибудь сведения, им было бы известно, что она никогда не опаздывает, подумала Фейс. Но, по-видимому, эта ее черта их не интересовала.

И еще: ей было сказано, чтобы она пришла одна. Ни свидетелей, ни адвокатов. Она все снова и снова мысленно повторяла эту фразу. «Ни свидетелей, ни адвокатов, ни свидетелей, ни адвокатов, ни…»

Сегодня Тэчер, вопреки своему обыкновению, встал рано и тотчас ушел из дому. Он почти не разговаривал с ней. Должно быть, вид жены тревожил его куда больше, чем она предполагала. А возможно, и он, подобно многим другим, боялся, как бы тень не упала и на него. Да что она, прокаженная, что ли! Фейс начала бояться людей: ей не хотелось ходить в гости, на службу, выходить из дому вообще.

В это утро она решила облегчить Донни работу и сама собрала Джини в садик: ведь повозиться с ребенком такое наслаждение! А Джини точно чувствовала, что Фейс чем-то взволнована, и была особенно мила. «Вот она, материнская услада, вознаграждение за все горести и беды», — подумала Фейс. Джини была в восторге от того, что мать одевает ее: она даже обещала заэто «нарисовать маме золотую рыбку и потом вставить ее в рамку». Фейс вернула дочурку с полдороги, когда девочка уже со всех ног мчалась к поджидавшему ее автобусу, и крепко поцеловала во влажный висок под крутыми каштановыми завитками.

С уходом Джини дом сразу опустел, и Фейс, несколько ошеломленная наступившей тишиной, вернулась к своим заботам. Прежде всего она позвонила на службу и сказала, что задержится. Затем она позвонила Дейну Чэндлеру. Когда она рассказала ему о вызове, он присвистнул.

— Я ждал этого, — сказал он, — но не так скоро. Раз за вас взялись со всех сторон, дело худо. Но главное — ничего не подписывайте. Ни при каких обстоятельствах. Даже если будут угрожать. Поняли?

— Да, — покорно сказала она, чувствуя, как в душе ее без всяких видимых оснований затеплилась надежда… просто потому, что она разговаривала с Чэндлером. — Да, я поняла.

— Отлично. Можете вы зайти ко мне в контору, после того как вас отпустят?

— Могу ли? Ну, конечно!

И, повесив трубку, она почувствовала, что ей стало легче дышать.

Утреннее солнце медленно рассеивало туман, упорно стлавшийся по земле. На улицах было жарко, как в бане: собаки уже лежали, высунув языки, а дети бегали чуть ли не голые. Фейс, привыкшей в это время сидеть у себя в канцелярии, утро показалось необычайно тихим. Даже зловеще тихим. «Мир и спокойствие, которые царят вне стен Федерального бюро, предвещают бурю внутри», — подумала она.

Ей было велено явиться не в высокое здание с колоннами, находившееся между Пенсильвания-авеню и Конститьюшен-авеню, где помещалась канцелярия начальника, а в соседнее здание на Кей-стрит. В большом доме им стало тесно, и они расползлись по всей столице. Их развелось такое множество, и у них было столько дел.

До сих пор Фейс сама не сознавала, что думала о них, как о чем-то собирательном, как о некоей абстрактной силе, которую, раз выпустив на волю, теперь уже ничем не сдержать. Во всеоружии своего могущества они наступали и наступали, будто катилась невиданная лавина, сметая все на своем пути, увлекая за собою, точно пылинки, людские судьбы. И хотя разум подсказывал Фейс, что лавина настигла ее, она не могла этому поверить. Ведь это как смерть — непостижимо, ужасно.

Фейс с трудом заставила себя сдвинуться с места, — она могла бы простоять так целую вечность перед новым зданием. Может, если она двинется, лавина не настигнет ее. Она сделала шаг, потом другой и вдруг не без удивления обнаружила, что направляется прямо к подъезду неприглядного дома, скрывавшего их от ее испуганных, широко раскрытых глаз.

За дверью она увидела вооруженного охранника в форме.

— Эй! Вам что надо?

Слова эти вернули ее к действительности.

— Меня вызывают в комнату пять-Б, — смело сказала она, хотя в душе сильно трусила.

Он отошел к столу и снял телефонную трубку.

— Пять-Б, — произнес он и через минуту продолжал: — Говорит О'Брайен. Вы не спустили мне списка на утро. А тут пришла какая-то девушка. — Он послушал и раздраженно, с грохотом бросил трубку на рычажок.

— Ваша фамилия Вэнс? — спросил он.

— Да, — еле слышно ответила она.

— Так, так! — Он нажал кнопку, и из боковой двери вышел другой вооруженный охранник. — Проводи ее в пятую-Б, — сказал он, кивая в сторону Фейс.

Она последовала за дежурным к старенькому лифту, и они медленно поднялись на пятый этаж. Проезжая мимо этажей, Фейс видела длинные залы, уставленные картотеками; за столами сидели служащие, а у каждой двери стояла вооруженная охрана.

Однако на пятом этаже все было по-иному. Огромный зал посредством раздвижных перегородок был разбит на маленькие комнатки. «Точно врачебные кабинеты», — иронически подумала Фейс. На одной из перегородок значилась большая черная буква «Б». В это помещение и провел Фейс дежурный.

Ее встретил скучающий молодой человек с льняными волосами и светлыми бровями и ресницами, точно выцветшими от солнца. Если бы Фейс столкнулась с ним на улице, она бы прошла мимо, даже не заметив его. Над раскрытым блокнотом, возле которого лежал отточенный карандаш, сидела не менее скучающая стенографистка.

— Сюда, пожалуйста, — сказал молодой человек, указывая на стул. По первым же его словам Фейс поняла, что он уроженец Юга, должно быть из Арканзаса, хотя трудно было сказать наверняка.

Она вспомнила слова мистера Каннингема, который сказал однажды, что Юг — это родина полисменов. Южные колледжи, сказал он тогда, существуют специально для того, чтобы там учились белые англосаксы, выходцы из средних слоев, ярые противники рабочего класса. Там их натаскивают, а потом предлагают место, почести и славу. И новые рекруты пополняют ряды. Рекруты вроде этого. Агенты Федерального бюро. Как ни верти — тайная полиция.

Когда молодой человек с льняными волосами повернулся к своему столу, Фейс заметила, что в том месте, где обычно носят револьвер, его пиджак слегка оттопыривается. У нее перехватило дыхание: неужели ее считают такой опасной? Она на секунду прикрыла глаза, но тут же снова открыла их и попыталась улыбнуться.

— Так вот, у нас к вам немало вопросов, — сказал молодой человек, усаживаясь и придвигая к себе коробку с манильскими сигарами. — Отвечайте «да» или «нет» — чем чаще вы будете так отвечать, тем лучше, и говорите медленно, чтобы стенографистка успела все записать. Но сначала надо принести присягу. И помните: клятвонарушителей жестоко карают, так что лучше не втирайте нам очки. Вы меня поняли?

— Да… конечно, поняла.

— Тогда поехали. Ваше имя?

И началось. Вопросы так и сыпались. Где работаете? Давно ли? Как фамилия непосредственного начальника? Где и когда родились? Как звали родителей? Замужем? А как зовут мужа? Имя ребенка? Девичья фамилия? Адрес? Где еще проживали за последние пять лет? Где учились? Были ли за границей — где и когда? С какой целью выезжали?

Фейс отвечала на все вопросы прямо, стараясь по возможности не проявлять волнения. Вопросы задавались скороговоркой, со скучающим видом; ответы выслушивались бесстрастно. Стенографистка записывала как автомат. Потом характер вопросов вдруг изменился.

— У вас снимали отпечатки пальцев?

— Да, конечно, — сказала она, — у всех правительственных служащих снимают отпечатки пальцев.

— А вы возмущались тем, что вас заставляют давать отпечатки пальцев?

— Н-не… не помню.

— Да или нет? — В мягком голосе южанина появились стальные нотки.

— Я же сказала, что не помню!

— Принадлежите ли вы, или, быть может, раньше принадлежали к организации, которая стоит за ниспровержение правительства Соединенных Штатов путем насильственного захвата власти?

— Нет! Конечно, нет!

— Были ли у вас высказывания, порочащие правительство Соединенных Штатов?

Она помедлила.

— Критические — да, были, но не порочащие в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Я, конечно, критиковала политику нашего правительства, это мое право.

Молодой человек позволил себе слегка улыбнуться, однако улыбка у него была не добрая, а циничная.

— Высказывались ли вы когда-нибудь положительно о Союзе Советских Социалистических Республик?

Она удивилась.

— Безусловно — в разное время и по разным поводам — во время войны. Ну что за нелепый вопрос! Ведь я могу говорить все, что мне вздумается об этой стране или о любой другой, да и вообще о какой угодно!

Агент метнул на нее злобный взгляд.

— Я не просил вас излагать вашу точку зрения. Я задал вам вопрос, на который вы должны ответить «да» или «нет». Итак, «да» или «нет»?

— На такой вопрос просто невозможно ответить, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Вы когда-нибудь читали произведения Карла Маркса?

— Некоторые читала, — быстро ответила она, подумав про бюст Моцарта. — В колледже, когда изучала экономику. Не могу сказать, чтобы я их поняла, хотя основной смысл уловила.

— Какие газеты вы читаете?

— Какие попадутся, — сказала она, закипая злобой.

— Я попросил бы все-таки назвать их, — продолжал он.

— Да вам-то какое дело! — вспылила она.

Молодой человек не сказал ни слова, лишь многозначительно кивнул в сторону стенографистки, записывавшей их разговор с удивительной быстротой.

— Я бы все-таки хотел, чтобы вы отвечали на мои вопросы, — заметил он. — А то очень уж односторонний получается протокол. Ну, хорошо, я вам задам другой вопрос. Ваш отец был американским гражданином?

Фейс судорожно глотнула слюну.

— Нет… но он намеревался принять американское подданство. Он уже выправил кое-какие бумаги, но внезапно умер.

Следователь снова как-то неопределенно улыбнулся.

— Вы приехали в нашу страну в возрасте пяти лет вместе с родителями из Испании?

— Да, — сказала она и поспешно добавила: — Надеюсь, то, что я родилась в Америке, не вызывает у вас сомнений?

— Вы уже говорили об этом, когда отвечали на один из предыдущих вопросов, — сказал следователь равнодушно, точно он был не человек, а робот. — Получали ли вы когда-нибудь деньги за вашу деятельность в пользу бывшего испанского правительства?

Фейс почувствовала, как напряглись жилы у нее на шее: не столько от страха, сколько от злости. «Чего они добиваются, — подумала она, — хотят наклеить на меня ярлык иностранного агента?» Фейс знала, что существует специальный закон, предусматривающий всякого рода наказания для иностранных граждан, которые не зарегистрированы в Министерстве юстиции, — только не могла вспомнить, давно ли этот закон введен в силу, она просто слышала о нем у себя в Департаменте. Боже правый! Нет, не может быть…

— Так что же вы молчите? — донесся до нее голос следователя. — Вы поняли мой вопрос?

— Конечно, поняла, — вспыхнула она. — Вы думаете, я круглая дура? Что ж, извольте, я вам отвечу: моя деятельность в пользу бывшего испанского правительства была абсолютно добровольной, и я не намерена ни сожалеть о ней, ни оправдываться.

— Больше у меня вопросов нет, — сказал агент таким тоном, точно и не слышал ответа Фейс. — Вы ничего не хотите добавить?

У нее было какое-то странное ощущение, точно он вызубрил все это наизусть и произносил машинально, как разносчик, который ходит от двери к двери, а ее ответов даже не слышал. Стенографистка потрудилась на славу, все было записано, так что не имело значения, слышал агент ее ответы или не слышал. И Фейс вдруг захотелось наброситься на него с кулаками, заставить его услышать, понять, что перед ним живое существо. Но она знала, что это бесполезно.

— Да, — сказала она, — я хочу кое-что добавить! — Она помолчала, проверяя какое впечатление произвели ее слова. Но лицо его оставалось бесстрастным. Зато на стенографистку они оказали свое действие: она спокойно закрыла блокнот и стала собирать свои вещи. Говорить что-либо теперь было вдвойне бессмысленно. И все-таки Фейс заговорила.

— Во-первых, я не понимаю, — начала она, — зачем меня сюда вызвали. Мне непонятна цель этого расследования: чего, собственно, от меня хотят? Я ничего плохого не сделала, так что вы понапрасну тратите время, а также деньги налогоплательщиков. Многие вопросы, которые вы задали, мне не понравились! Я считаю их неправомерными и пристрастными! Я считаю…

— Ну ладно, хватит… — прервал ее агент. — Если к этому сводится вся ваша болтовня, я просто занесу в протокол, что вы заявили протест. Так у нас принято. А то только зря будем тратить время и бумагу. — Он кивнул стенографистке, и она что-то приписала. — Разговор окончен. Явитесь завтра в десять утра подписать протокол.

— Премного благодарна, — бросила Фейс, задыхаясь от злости. — Только завтра я к вам не приду! И ничего подписывать не стану, пока рядом со мной не будет адвоката и я не буду иметь возможности сама задавать вопросы.

— А я бы вам советовал прийти, — зловеще сказал он, но на лице его промелькнула тень беспокойства. — Наверху не очень любят, когда протокол не подписан.

— Ничего подписывать я не стану, — заявила Фейс. — Я свободна?

Она боялась за себя: еще минута, и она бросит ему в голову мраморный чернильный прибор, стоящий перед ним на столе, и тогда неприятностей не оберешься. Надо поскорее уходить, а то она не выдержит: в ней закипала такая ярость, что, казалось, она сейчас взорвется вместе с этим зданием и всем, что в нем есть. Единственное, что ее удерживало от взрыва, — дурацкая мысль: «Ведь я же сеньорита, испанка!» Мысль эта была настолько нелепа, что Фейс чуть не рассмеялась вслух и сразу взяла себя в руки.

Когда за ней, наконец, явился дежурный, агент поспешил отпустить ее и, повернувшись к стенографистке, заметил:

— Ох, детка, ну и задала она мне жару!

Лишь когда Фейс снова очутилась на душной, пышущей зноем улице и почувствовала себя на свободе, она начала успокаиваться. После того, что было в комиссии, все это казалось фарсом, верхом абсурда. Она прислонилась к фонарю и расхохоталась. Какие же они напыщенные ослы, идиоты! Какие… какие… Но ничего другого она придумать не могла. И вдруг она вздрогнула, по телу ее пробежал озноб. Да нет же! Это не сон, это действительность! Она недооценивает их, недооценивает сегодняшнего расследования. Вся эта возня нужна им только для вида. Какие немыслимые дни она переживала, каких немыслимых встречала людей, в какие немыслимые попадала переплеты. И все-таки это было явью. Мучительной явью. Теперь главное — заставить себя понять, что там, у них, собирают материал и складывают в секретную папку с надписью «Фейс Вэнс».

И все это происходит в Соединенных Штатах Америки.

Обессиленная, дрожащая, направилась она в контору Дейна Чэндлера. И только одна мысль владела Фейс: что сталось бы с ней, если б не он?

8

Стояла особая предрассветная тишина. Фейс проснулась от шума и грохота в ванной — должно быть, это Тэчер там буянит; она лежала и прислушивалась, делая вид будто спит. Тэчер не обедал дома и даже не предупредил ее об этом. Измученная событиями минувшего дня, она легла в девять часов, но с твердым решением не спать и дождаться мужа. Ей хотелось поговорить с ним. «Хорошо, что я его не дождалась», — подумала сейчас Фейс.

Она лежала на деревянной кровати в тонкой ночкой сорочке, прикрытая лишь простыней. Но и это казалось лишним в душной и влажной ночи без малейшего ветерка. Все окна были распахнуты настежь; Фейс слышала кваканье лягушек и нескончаемое, настойчивое стрекотанье кузнечиков. Вдали залаяла собака — должно быть в негритянском квартале, и прокричал козодой. Да, несмотря на европейскую архитектуру, Вашингтон — это все-таки американский юг. Внезапно до Фейс донесся звук, какой редко можно услышать в большом городе, — звук, почему-то наполнивший ее неизъяснимой грустью: свисток паровоза. И даже не свисток, а рыдание, всхлип — словно машина оплакивала участь человека.

Визит к Дейну Чэндлеру не улучшил настроения Фейс. Чэндлер с серьезным видом выслушал ее рассказ о допросе и сделал несколько пометок в записной книжке. Он, казалось, торопился и нервничал, — только по окончании их краткой беседы он одарил ее своей открытой, чуть печальной, как у Дон-Кихота, улыбкой, которая так нравилась ей. Уже уходя, она вскользь упомянула, что была у Моди Винсента. Лицо Чэндлера снова приняло серьезное выражение.

— Жаль, что вы со мной сначала не посоветовались, — сказал он. — Я бы на вашем месте не стал встречаться с Моди Винсентом. Возможно, вы и не повредили себе, но уж, во всяком случае, это не принесло вам никакой пользы.

— Нет, принесло, — возразила она, — это меня кое-чему научило. Я, так сказать, сократила внутреннюю линию своей обороны.

— Ну что ж, — заметил Чэндлер, — будем считать это тактической победой.

И тем не менее после разговора с Чэндлером Фейс пришла в полное уныние. Она попыталась скрыть от него свое разочарование и была уверена, что ей это удалось. Все в том же подавленном настроении, глубоко задумавшись, направилась она домой и вдруг столкнулась с Илейн Биверли, выходившей из банка.

— А я думала, что вы в Мейне! — воскликнула Фейс, не пытаясь скрыть холодной враждебности.

— Ну что вы, дорогая! Какой там Мейн, когда дел по горло! — воскликнула миссис Биверли. — Я так рада, что мы с вами встретились. Я читала в газетах. Как-то бедняжка Тэчер? Вся эта шумиха в прессе, наверно, вконец измучила его!

— Право, не знаю, он мне ничего не говорил, — ответила Фейс, задетая за живое. — Нападают-то все-таки на меня, а он в стороне!

Тонкие губы на сморщенном лице поджались.

— Зачем же обижаться, милочка? Нельзя быть такой раздражительной! От злости расстраивается пищеварение и портится цвет лица, — а ведь это вряд ли понравится Тэчеру. Пойдемте лучше позавтракаем вместе, и вы расскажете мне, как это вас угораздило попасть в такую ужасную историю.

— Нет, благодарю вас, — сказала Фейс, невольно попятившись, — я… я очень спешу. Мне надо поскорее вернуться на работу. — Она отлично знала, что получается, когда Илейн Биверли пускает в ход свой язычок. Что бы ни сказала Фейс, все будет повернуто против нее. — Нет, благодарю вас! — повторила она, повернулась и заспешила прочь.

На работе этот день ничем не отличался от других. Никаких событий. Мария сообщила, что мистер Каннингем спешно отбыл в Нью-Йорк по каким-то делам, связанным с Организацией Объединенных Наций: он пробудет в отсутствии несколько дней. И неприятный осадок, оставшийся у Фейс после встречи с Илейн, так и не растаял.

Илейн, конечно, тут же призовет к себе Тэчера и не успокоится, пока не выудит у него всех подробностей. Но сейчас Фейс это было безразлично. Все казалось таким несущественным в этот тихий предрассветный час.

Ленивый ход ее мыслей был прерван появлением Тэчера, тяжело плюхнувшегося на постель. Пружины заскрипели, и Тэчер устало произнес: «Уф-ф-ф…» Фейс по обыкновению почувствовала запах виски, но на сей раз Тэчер, видимо, вполне владел собой.

Фейс повернулась на бок и приподнялась на локте. «Странная вещь: два человека лежат рядом, а кажется, будто кровать пуста», — подумала она.

— Тэчер, — позвала она шепотом. — Тэчер, — настойчиво повторила она, — я хочу поговорить с тобой. Если ты будешь долго спать, мы не увидимся за завтраком… — она помедлила. Может, действительно не стоит сейчас ему говорить? Может, лучше позвонить ему на службу?

— В чем дело? — буркнул он, недовольный тем, что ему не дают заснуть. — Неужели нельзя выбрать для разговора другое время?..

По его нетерпеливому тону она поняла, что сейчас самый удобный момент сказать обо всем: ему так хочется спать, что он не станет докучать ей расспросами.

— Нет, — сказала она, — это очень важно.

— Все насчет того дурацкого допроса, что ли? — спросил он таким безразличным тоном, словно ее дела нимало не интересовали его, и приоткрыл глаза.

Она видела в полутьме, что он еле борется со сном.

— Я наняла адвоката, — сказала она. Ей хотелось встряхнуть Тэчера, заставить его слушать, заставить мучиться вместе с ней.

— О, — зевнул он, — только и всего? По-моему, это давно пора было сделать.

— Адвоката зовут Дейн Чэндлер. Я пригласила его к обеду, чтобы поговорить о моем деле. — Фейс затаила дыхание. Она решила свести их без дальнейших проволочек. Так по крайней мере ей, быть может, удастся оградить себя от подозрений Тэчера.

— Ну и хорошо, — сказал Тэчер и снова зевнул. Он глубоко вздохнул, собираясь заснуть, как вдруг новая мысль пришла ему в голову: — А где ты откопала этого Чэндлера?

Она помедлила.

— Через Аба Стоуна, — не без внутреннего содрогания ответила она.

Тэчер поднял голову:

— Да неужели ты не можешь обойтись без этого типа! Мало тебе своих бед, что ли? Он наверняка подсунул тебе какого-то проходимца, и теперь ты вообще не выкрутишься! О господи, ну когда ты, наконец, научишься распознавать этих красных?

— И вовсе он не проходимец! — возмущенно воскликнула Фейс. — Он работает в фирме Стерлинга, Харди, Хатчинсона и Мак-Ки!

— Ого! — удивился Тэчер. — Оказывается, ты важная птица, раз эта фирма берется тебя защищать. Ведь чтобы такие звезды взялись за дело, оно должно быть и впрямь не шуточным. Как это ты сумела заинтересовать их, просто не понимаю. — Он помолчал, разглядывая ее при свете наступающего дня. — Придется повнимательнее приглядеться к этому Чэндлеру. Такой любезный молодой человек и так интересуется моей женой! Уж я рассмотрю этого типа, будьте уверены…

Он повернулся к ней спиной и тут же заснул.

Как только кончился рабочий день, Фейс поспешно вышла из канцелярии и, взяв такси, помчалась домой, чтобы успеть переодеться до прихода Чэндлера. К ее удивлению, Тэчер уже был дома: когда она пришла, он наливал в стакан виски из графина.

Он потер нос, делая вид, будто озадачен.

— М-да, — сказал он, — оказывается, ради какого-то Чэндлера можно и домой прийти вовремя.

— Но ведь это очень для меня важно, — холодно возразила Фейс. И все-таки покраснела.

Прохладный душ несколько успокоил ее, помог утишить волнение, снедавшее ее весь день. При всем желании честно разобраться в себе, она так и не могла решить, откуда у нее это смятение: от того ли, что она обеспокоена происходящим, или от того, что брак ее оказался таким неудачным? Как бы то ни было, ома призналась себе, что одевается для Чэндлера и только для него, интересуясь им не как адвокатом, а как мужчиной.

Пока Фейс переодевалась, Джини, игравшая во дворе, раз десять вбегала в комнату со своим щенком.

— Мамочка, — сказала она наконец, — мне скучно. Никто со мной не играет. — И она надула губки.

Фейс подозвала ее и, поцеловав, шепнула:

— Обожди, мы что-нибудь придумаем. Пойди скажи Донни, чтобы она приготовила тебе ванну. А потом можешь попудриться маминой большой пуховкой. Хочешь?

— Ох, мамочка! — Джини просияла и выбежала из комнаты.

У Фейс от слез горели глаза. Ей почему-то вспомнились слова Вергилия: «…lacrimae rerum»[11]. Она выкупала Джини, приготовила ее ко сну и надела вечернее платье.

Когда Фейс спустилась в гостиную, Тэчер поднял голову и взглянул на нее.

— Ты великолепно выглядишь, дорогая, — сказал он, помешивая кусочки льда в высоком стакане. — Просто великолепно. Я уж и не помню, когда ты так выглядела.

— Тэчер, — сухо сказала она, пропуская мимо ушей его слова, — я бы очень просила тебя подождать с коктейлями до прихода гостя. — Увещевать Тэчера было бесполезно, она знала это, но надо же было что-то сказать.

— О, не беспокойся, на его долю хватит. Об этом я позабочусь.

— Прошу тебя, Тэчер, — умоляюще сказала она, — не будем ссориться.

Углы его губ опустились.

— А разве мы ссоримся? — с наигранным удивлением спросил он и, затянувшись сигаретой, выпустил дым через ноздри.

Фейс в самом деле выглядела отлично. Она поняла это по глазам Дейна Чэндлера, когда он, здороваясь, пожал ей руку. Он никогда еще не видел ее такой. На ней было воздушное летнее платье цвета «шартрез», с глубоким вырезом, необычайно элегантное и строгое. Цвет платья выгодно оттенял теплый оттенок ее загорелой кожи; русые волосы казались золотисто-рыжими, а темные, как изюмины, глаза стали совсем черными. Ей приятно было сознавать, что она так удивительно хороша. Голос ее звучал мягче, ниже обычного, обогатился тысячей новых тонов. Она интуитивно почувствовала, что Тэчер сразу понял все — и власть, которую имеет над ней Чэндлер, и ее волнение.

— Добрый вечер, миссис Вэнс, — сдержанно сказал Чэндлер. И она была благодарна ему за это, благодарна за его несколько официальный, подчеркнуто вежливый тон.

— Мы так рады, что вы собрались к нам, мистер Чэндлер, — сказала она. Ни разу в присутствия Тэчера они не сбились с официального тона, ни разу не изменили ему. Видимо, Чэндлер раскусил Тэчера Вэнса.

Тэчер, со своей стороны, отлично играл роль хозяина. Он был похож на избалованного ребенка, который умеет хорошо вести себя на людях. К нему вернулось обаяние прежних лет. «Сознательно или бессознательно, — подумала Фейс, — он делает все, чтобы доказать свое превосходство над Дейном Чэндлером».

— Как насчет виски без содовой, Чэндлер? — спросил Тэчер гостеприимно, но не без покровительственной нотки в голосе. — Я на один бокал опередил вас, так что вам придется выпить двойную порцию. — Он наклонил графин над бокалом Чэндлера и перелил через край. Ясно было, что он успел выпить не одну порцию.

Чэндлер весело улыбнулся.

— Я думаю, для начала это неплохо. — Он не торопясь отхлебнул из бокала, явно не собираясь выпить его залпом.

— Я смотрю, у вас на груди орел, — заметил Тэчер, кивая на значок ветерана войны в петлице белого смокинга Чэндлера. — Где вы служили?

— В главной судейской коллегии.

— А, штабист!

— К сожалению, да. Мне так хотелось повоевать с автоматом. Но приказ есть приказ. Пришлось подчиниться.

— А вот мне довелось понюхать пороху, — сказал Тэчер, бахвалясь, как мальчишка. — На флоте, вот где всегда жарко. Даже штабным крысам приходилось вылезать из своих нор и помогать. Да, флот — великая сила!

— Так утверждают представители флота, — сдержанно и чуть суховато заметил Чэндлер.

— Не поймите, пожалуйста, меня ложно, — продолжал Тэчер, делая большой глоток из бокала, — но уж вашингтонских чинуш я ни за что не стану защищать! Я-то знаю, что они делали во время войны!.. — Он помрачнел, и на лице его появилось ревнивое выражение, знакомое Фейс по тем временам, когда он приезжал на побывку домой и выговаривал жене за плохое поведение в его отсутствие. — Так, значит, вы были в Вашингтоне всю войну? — продолжал он, как бы подытоживая некоторые свои мысли и глядя в упор на Чэндлера.

— Все время. И каким же бесконечно долгим показалось мне оно!

— А вы встречались с моей женой? — вопрос прозвучал внезапно, как взрыв.

Чэндлер ответил на взгляд Тэчера невозмутимо спокойным взглядом.

— К сожалению, нет. Если бы не деятельность некоей гнусной комиссии, боюсь, мы никогда бы не встретились.

В ответе Чэндлера Фейс почудился какой-то скрытый намек; неожиданно Тэчер смутился. Он повертел стакан, потом неловко поставил его и принялся рыться по карманам в поисках сигарет, хотя целая пачка лежала на кофейном столике перед его носом.

Когда Тэчер принялся похваляться своей службой во флоте, Фейс еле удержалась от смеха. Ведь он так ненавидел и презирал эту службу. Сначала она была для него сущей забавой, а потом так ему опротивела, что он из кожи вон лез, лишь бы уволиться оттуда, но тщетно.

Они были женаты тогда всего полтора месяца, и отношения их казались поистине идиллическими. Как-то в воскресный день они отправились на прогулку, надеясь, что солнце и чистый воздух освежит их после вечеринки, где они побывали накануне. Они переходили через Рок-Крик по горбатому Коннектикутскому мосту, украшенному дремлющими каменными львами, как вдруг навстречу им попался приятель Тэчера.

— Вы слышали это дурацкое сообщение по радио? — громко закричал приятель, хотя они были совсем рядом. И не дожидаясь ответа, выпалил: — Японцы разбомбили американский флот! Рузвельт созывает объединенную сессию конгресса. Война!

Никогда не забыть Фейс, какое впечатление произвела на нее эта новость: дыхание вдруг перехватило, как у человека, который идет ко дну. Фейс крепко ухватилась за руку Тэчера, а он даже не взглянул на нее. На следующее утро Тэчер подал заявление с просьбой зачислить его во флот.

Когда он сообщил об этом Фейс, она с удивлением спросила:

— Но почему же во флот? Я думала, ты пойдешь в военную школу!

— Видишь ли, — сказал он, — флоту нужны отборные кадры. Я говорю об офицерах, конечно. Там нужны джентльмены.

Он почему-то был уверен, что непременно получит чин лейтенанта и станет командиром.

— Я знаю, с кем на этот счет потолковать, — весело заявил он. Но, к его удивлению и обиде, аттестационная комиссия присвоила ему всего лишь чин младшего лейтенанта. Тэчер пришел в такую ярость, что готов был отказаться, но не посмел. В довершение бед его еще послали на тральщик в Атлантический океан.

Вскоре начали приходить письма — письма, которые Фейс тут же сжигала или рвала на мелкие кусочки. Их резкий тон поражал и больно ранил ее. Тэчер вбил себе в голову, что она должна вызвать в Вашингтон его мать Джулию. А поскольку Фейс категорически отказалась, он принялся строить всякие предположения насчет причин, побуждавших ее так поступать. И даже туманно намекал на какие-то «скрытые мотивы».

«Я просто не понимаю твоих капризов, — писал он. — Мама будет тебе большой подмогой, когда родится ребенок. Мне не хотелось бы, чтобы ты оставляла малыша на какую-нибудь чернокожую, без всякого присмотра. Конечно, если б нашлась настоящая кормилица, другое дело, но Донни не внушает мне доверия. Она ржет, как лошадь. А с мамой тебе к тому же и вечерами будет не так скучно, — если, конечно, ты не развлекаешься с какими-нибудь неизвестными мне молодчиками. Уже сколько дней я, не сходя на берег, торчу на этом корабле, и, как подумаю, что ты одна там, в Вашингтоне, среди всех этих тыловиков, мне тошно становится. Честное слово, я просто не понимаю, почему ты возражаешь против приезда мамы…»

Война все шла, и тема эта стала чаще и чаще появляться в его письмах. «Если я вернусь домой, — писал он в другом письме, — и поймаю у тебя в постели какого-нибудь мерзавца, — я убью вас обоих! Ты говоришь, что Каннингем женат и у него трое детей. Ну и что же? Я бы хотел, чтоб ты переменила работу и служила под начальством какого-нибудь пожилого человека или женщины. Мне тогда было бы куда спокойней, уверяю тебя. Дело не в том, что я тебе не верю, — наоборот. Я верю тебе как себе самому…»

Бедняга Тэчер, думала она: верит ей как себе самому. Эта фраза застряла у нее в мозгу, точно песчинка в раковине, но в жемчужину она не превратилась, зато постоянно раздражала. У Фейс были подозрения насчет нравственности Тэчера, и она была этим задета. Иной раз ее даже терзала горькая мучительная злость. И он еще смеет ее поучать! Она писала ему в ответ ядовитые письма. Потом рвала их. Все-таки он на войне — и одинок, даже более одинок, чем она. А плоть требует своего, ну как тут осудишь?

Голос Тэчера вернул ее к действительности. Он нашел сигареты, закурил и теперь болтал с Чэндлером о том о сем, а она унеслась мыслью так далеко, что и не слышала их разговора.

— Кстати, Чэндлер, — с обычной своей заносчивостью спросил он, — какой у вас был чин?

— Начал капитаном, а закончил подполковником. Обычное повышение.

Тэчер прикусил губу. Его всегда раздражали люди, сумевшие перещеголять его по службе.

— Вам повезло, — сказал он. — В армии вообще легче выдвинуться. Тут я здорово промахнулся.

Фейс хотела было вставить какую-нибудь банальную шутку, чтобы предотвратить его дальнейшие излияния, но служанка объявила, что обед подан.

О деле не вспомнили до тех пор, пока не принесли кофе. Тэчер держался вежливо, но подчеркнуто холодно, и Чэндлер не делал попыток сломать лед. Ему, видимо, было безразлично, что думает Тэчер, он только старался не ставить под удар свои отношения с Фейс.

Фейс вдруг поняла, что за все это время ни разу не взглянула в лицо мужчинам. Она не смела. Веснушчатое лицо Чэндлера неизменно дышало приязнью и доброжелательностью. Его открытая улыбка поражала ее не меньше, чем гибкий ум и гибкое тело. Она восхищалась им и знала, что это восхищение написано у нее на лице.

А красивое, надменное лицо Тэчера лишь подчеркивало его мальчишество. Его патрицианские черты, казалось, свидетельствовали о душевной неустойчивости. Излишнее же внимание к своей внешности — тщательно завязанный галстук, уголок платка, с рассчитанной небрежностью торчавший из кармашка — только свидетельствовало о его желании быть на виду.

Тэчер поставил кофейную чашечку на стол.

— Никак в толк не возьму, — начал он, раздраженно упирая на каждое слово, — почему вокруг моей жены подняли такой шум? Никаких атомных секретов она не знает. Возможно, ей и случалось сболтнуть лишнее, но…

Дейн Чэндлер как-то странно взглянул на него.

— Тут могут быть самые разные причины, и, кроме всего прочего, надо же властям чем-то заниматься, чтоб оправдать свое существование. Даже там, где подрывной деятельности нет и в помине, они стараются ее выдумать. Вы, мистер Вэнс, по-моему, достаточно долго живете в Вашингтоне, чтобы знать это.

— Я? — переспросил Тэчер, вставая, и принялся шагать по комнате. — Я? Почему, собственно, я должен знать о таких вещах? Я никогда не интересовался действиями правительства и не намерен интересоваться! Пусть себе делают что хотят, мне все равно! Или пусть… а ну их к черту! Всех к черту! Вот мое мнение об этом вонючем правительстве и всей его деятельности! — Тэчер вышел из себя, и ему стоило большого труда не размахивать руками.

Фейс, не понимая, что с ним, попыталась его успокоить:

— Тэчер, дорогой мой, я убеждена, что мистер Чэндлер вовсе не думал, что ты сколько-нибудь подробно осведомлен о деятельности правительства. Я, кажется, забыла сказать ему, что ты работаешь в области торговли… — И она с виноватой улыбкой повернулась к Чэндлеру: — Последнее время мы все стали такими нервными — даже Джини…

— Да, — еще больше раздражаясь, подтвердил Тэчер, — это так! — И сухо добавил: — А сейчас вам придется извинить меня: мне пора. Спешная работа… Конечно, мне бы хотелось узнать подробности дела, но…

Когда дверь за Тэчером закрылась, в гостиной наступило неловкое молчание, — такое молчание воцаряется между двумя близкими по духу людьми, когда некий третий избавляет их от своего обременительного присутствия. Гладиолусы и розы в высоких вазах вдруг словно распустились еще пышнее. Как и утром, сквозь распахнутые, огромные до потолка окна вновь донеслось кваканье лягушек и стрекот кузнечиков. Прозвучал автомобильный гудок, и комната снова погрузилась в тишину.

— Еще чашечку кофе? — делая над собой усилие, спросила Фейс.

— Нет, благодарю вас, — ответил Чэндлер, словно пробуждаясь от глубокого сна. Сидя в кресле, он подался вперед и уже знакомым ей жестом сложил кончики пальцев.

— Распахнем двери и взглянем на мир, — задумчиво предложила Фейс.

Он улыбнулся своей широкой, приятной улыбкой.

— Да, — сказал он, — непременно. — Помолчал и, откашлявшись, как и подобает адвокату, продолжал: — Во-первых…

— Говорите, я слушаю.

— Во-первых, я до сих пор ничего не выяснил относительно свидетельства о рождении, ровным счетом ничего. Конечно, пока еще рано делать какие-либо выводы…

В глазах ее промелькнуло разочарование, и она опустила свои длинные ресницы.

— Правда, я еще не обращался в испанское посольство — решил отложить это на самый крайний случай.

Она вздохнула.

— Я еще не рассказала вам, что ищейки, — и она иронически усмехнулась, а с нею усмехнулся и Чэндлер, — не на шутку взялись за меня.

— Что — снова вызывали?

— Нет, не в этом дело. Но они преследуют меня. Ходят по моим знакомым, задают всякие дурацкие вопросы. Сегодня я узнала, что они допытывались у девушек из моей канцелярии, не изменяла ли я мужу! — Она вспыхнула: ей почему-то трудно было произнести последние слова.

— Это так уж у них заведено, — сказал Чэндлер, и ей сразу стало легче, — обычная штука. Они все раскопают — все, начиная с колледжа, а может быть и раньше. Будут опрашивать преподавателей, подруг по интернату, знакомых молодых людей, если найдут их. Словом, не пожалеют труда. У них ведь огромный штат. Почему же не дать людям работу?

— Да, конечно, — согласилась она, но с лица ее не сходило тревожное выражение. — Они были даже в Белом доме и выясняли у Мелвина Томпсона, о чем я с ним говорила. Значит, телефон у меня на работе подключен, — иначе, откуда бы им узнать. Он сообщил мне об этом в заказном письме.

— Очевидно, Томпсон больше доверяет почте, чем телефонным звонкам, даже из Белого дома, — заметил, криво усмехнувшись, Чэндлер.

— Даже нашу горничную, — продолжала Фейс, — даже Донни они подвергли допросу! — Она поднялась и нажала кнопку возле двери. Через секунду появилась Донни. — Пожалуйста, Донни, расскажите еще раз о том, что произошло сегодня утром, — попросила Фейс.

— Вот, значит, как, — начала Донни, вытирая руки о передник, — пришел этот тип, отвернул пиджак вот здесь и показывает мне значок. Ого, подумала я, дело худо! Ну и, конечно, он говорит, что он какой-то там особый агент и что ему надо знать, приходят ли к нам сюда подозрительные люди, всякие там радикалы. А я и говорю: «Какие такие — радикалы?» — «Понимаете, — говорит этот тип, — иностранцы, которые на американцев, значит, не похожи». — «Босс», — говорю я ему, а я сразу поняла, что ему приятно будет, если я назову его боссом, — так вот, значит, босс, говорю, «я что-то таких людей не знаю: сюда ходят только хорошие люди». Морда у него сразу так-то вытянулась, и он отправился восвояси, поджав хвост!

Чэндлер расхохотался, улыбнулась и Фейс. Вся эта история была настолько невероятной, что ей казалось, будто она смотрит детективный фильм. Да нет же, они преследуют вовсе не Фейс, этого просто не может быть. Наверное, им нужна какая-то совсем другая женщина, носящая это имя. Голос Чэндлера вернул ее к действительности.

— Знаете, Донни, — сказал он, — вам надо бы работать адвокатом.

Донни хихикнула и ушла на кухню.

— Кстати, об адвокатах, — вырвалось у Фейс, — я все время вспоминаю литографии Домье, которые видела в вашем кабинете. Просто не могу их забыть! — В то же мгновение она поняла, почему завела об этом речь: — У меня есть небольшое собрание офортов Гойи — они достались мне в наследство от отца. Я хочу показать вам эти офорты. — И не успела она договорить, как поняла, для чего она это сделала. Чтобы лишний раз убедиться, как не похож Чэндлер на Тэчера. Она до сих пор с обидой вспоминала, как Тэчер ей тогда ответил: «А я собираю репродукции с охотничьих картин». Тогда она не отдавала себе отчета, как это ее задело. Зато почувствовала теперь. Возможно, в тот день и начался разлад между ними.

— Благодарю вас, — с искренним интересом сказал. Чэндлер, — я с удовольствием посмотрю.

И Фейс повела Чэндлера — так же как в свое время Тэчера — в маленькую, обшитую деревянными панелями комнату, сплошь уставленную книжными шкафами, — здесь раньше был кабинет ее отца. Она вытащила папку и рассказала — так же как в свое время Тэчеру, — что ей пришлось продать несколько офортов: хотелось помочь республиканской Испании.

— Нелегко вам было, наверно, расставаться с ними, — заметил Чэндлер.

— О да, очень, — призналась Фейс. И, склонив голову набок, посмотрела в его широко расставленные серые глаза. Он стоял совсем близко, — так близко, что ей видны были мельчайшие морщинки на его лице. Какой он большой: она выглядела бы совсем крошечной в его объятиях. И снова, как и при первой встрече, между ними пробежала электрическая искра. Даже самый воздух, казалось, насытился электричеством и затрепетал. Фейс знала, что губы и глаза выдают ее.

Чэндлер медлил: она чувствовала, как напряглось все его тело. Потом он вдруг круто повернулся и произнес резким, деловым тоном:

— У меня есть для вас новости, миссис Вэнс. Завтра мы, возможно, узнаем, кто донес на вас. Я договорился, что мне дадут ваше досье. — Эти слова прозвучали даже грубовато, точно он выговаривал их через силу.

— Я вам очень признательна, — тихо сказала она, складывая офорты. В эту минуту ей было глубоко безразлично, кто на нее донес. Всего несколько секунд назад могла измениться вся ее жизнь, — измениться так, как никаким анонимным доносчикам ее не изменить, — и Фейс упустила мгновение. Она вдруг почувствовала страшную усталость и такое тупое безразличие, какого никогда прежде не испытывала. Как ей теперь жить под одной крышей с Тэчером, как ей вообще дальше жить…

Она снова взглянула на Чэндлера, с укором и болью. Какое напряженное у него лицо — или это только ей кажется? Возможно, он корит себя за то, что поставил их обоих в трудное положение.

Они вернулись в гостиную. Проходя мимо рояля, Чэндлер задержался перед бюстом Моцарта. Взяв бюст обеими руками, он присел у рояля.

— Это, значит, и есть, — задумчиво заметил он, — Вольфганг Амадей Маркс!

Он все еще держал бюст, когда на лестнице появилась Джини. В мятой ночной рубашечке, растрепанная, усиленно моргая сонными глазенками, она спустилась вниз, прижимая к себе плюшевую утку.

— Мамочка! Я видела страшный сон: какие-то звери гнались за мной!

Чэндлер поставил на место бюст и улыбнулся ей теплой успокаивающей улыбкой.

И вдруг Джини — кто бы мог подумать? — направилась прямо к Чэндлеру, точно знала его много лет, и взгромоздилась на кресло рядом с ним.

Смущенный и вместе с тем довольный, он обнял девочку.

9

Роберт Кахилл был исключительным человеком и не менее исключительным сенатором. Ему посчастливилось родиться в штате, где борьба «интересов» была сравнительно слаба, что давало ему возможность не жертвовать своими основными убеждениями. Все же ему приходилось идти на компромиссы, причем он делал это вполне сознательно. Однако в частных беседах он любил повторять, что если положить на одну чашу весов все его добрые дела в сенате, а на другую — дурные, то добрые перевесят.

— Девяносто девять и сорок четыре сотых процента всех достойных джентльменов в сенате отнюдь не могут этим похвастаться, — заключал он. По этой причине Кахилл пробыл сенатором уже двадцать семь лет.

Многолетний опыт работы в сенате научил его ничему не удивляться и ничем не возмущаться; никакое крючкотворство, никакие якобы благородные жесты не оказывали на Кахилла ни малейшего действия.

Несмотря на могущество «сильных мира сего», он все еще сохранял веру в «простого человека». Он был одним из немногих сенаторов, к которым одинаково легко было найти доступ как простому труженику, так и крупному дельцу. И при этом ему как-то удавалось сохранять уважение других сенаторов, даже тех, которые боялись или высмеивали его.

Все это Чэндлер рассказывал Фейс по пути в сенат. Он заехал за ней в собственном открытом форде, чтобы их разговор не подслушал шофер такси, — предосторожность, как известно, совсем не лишняя. В открытой машине, с разлетающимися на ветру волосами, Фейс одно короткое блаженное мгновение чувствовала себя легко и беззаботно, но тут же вспомнила, зачем и куда они едут, и на душу ее навалилась прежняя тяжесть; ни о чем, кроме досье, внушавшего ей такой ужас, думать она не могла.

Вчера вечером, когда Чэндлер сообщил, что добился разрешения посмотреть досье, она была словно в тумане и довольно равнодушно отнеслась к его словам. Лишь несколько часов спустя она сообразила, что Чэндлер добился почти невозможного. Добыть досье в учреждении с особыми следственными полномочиями — для этого нужно было действовать через самые высокие инстанции. Добыть у них досье — огромная победа! В нем почти наверняка изложено вкратце содержание всех прочих ее досье, которые завели другие учреждения — в том числе, быть может, и протоколов самой Комиссии по расследованию…

— Каким образом это удалось сенатору Кахиллу? — был первый вопрос, который она задала сегодня Чэндлеру.

Чэндлер сморщил лоб, и Фейс заметила его своеобразную манеру щуриться от яркого солнца.

— Сенатор держит это в тайне, — ответил он. — Но, очевидно, он располагает особыми сведениями о какой-то весьма важной персоне. Несколько телефонных звонков — и все!

— А не может ли сенатор с такой же легкостью прекратить всю эту историю? — спросила Фейс без всякой, впрочем, надежды.

— О, — сказал Чэндлер, — это дело другого рода — тут речь идет о красных.

Сейчас Фейс уже почти со страхом думала о своем досье. А вдруг там окажется такое, что еще больше встревожит ее? А ведь она и так уже на пределе. Больше ей не выдержать, это свыше сил человеческих. Еще немного — и конец! Что-то в груди или в голове у нее разорвется. В армии такое состояние называют боевой усталостью. А в гражданских учреждениях говорят, что человек перетрудился. Потом его отвозят в психиатрическую больницу Уолтера Рида, в морской госпиталь в Бефезде или просто в сумасшедший дом. Во всяком случае, у нее немало предшественников, хотя, конечно, причины у всех разные. Пока что политически неблагонадежных было немного, но их число растет с каждым днем.

Машина лавировала между массивными фонтанами севернее Капитолия. Струи били вверх, как маленькие гейзеры, вода кипела и пенилась, и солнечные лучи отражались радугой в водяной пыли.

— Как это красиво, — прошептала Фейс. — Я могла бы сидеть здесь и любоваться целую вечность.

А про себя добавила: «И ни о чем не думать… какое это было бы счастье!»

Чэндлер поставил машину на стоянку, и они прошли пешком полквартала до лестницы, ведущей к главному входу в сенат. По пути то и дело попадались маленькие дощечки с надписями: «Только для служебного пользования», «Только для сенаторов».

Лестница казалась нескончаемой. Когда они поднялись на последнюю ступеньку, Фейс тяжело дышала и, легонько сжав руку Чэндлера, дала ему понять, что хочет передохнуть. Раньше она могла взбежать по лестнице бегом, даже не заметив этого. Но сейчас невидимая тяжесть висела у нее на ногах и тянула их к земле.

В круглом вестибюле с белыми мраморными колоннами часовой встретил их подозрительным взглядом, но Чэндлер не обратил на него никакого внимания, и они прошли мимо. Фейс охватила дрожь. Все тут походило на мавзолей, на гробницу. У нее было странное ощущение, будто ее казнили и она движется по этому вестибюлю уже мертвая. Сейчас они увидят склеп или подземную могилу, на которой будет написано ее имя. Она покорно войдет туда и простится с Дейном Чэндлером навеки.

— Вот мы и пришли, — сказал Чэндлер. Фейс встрепенулась. Какие зловещие, навязчивые мысли, — скорее отогнать их от себя!

Войдя в просторный кабинет с высоким потолком, обставленный темной мебелью красного дерева, Чэндлер представил Фейс молодому человеку с блестящими и настороженными глазами.

— Это Боб Уилсон, секретарь сенатора Кахилла, — сказал он. — А это миссис Вэнс.

— Здравствуйте, — пробормотала Фейс; у нее мелькнула дикая мысль, что в этом старинном здании, наверное, полагается делать реверанс.

— Сенатор хочет непременно поговорить с вами, — сказал Уилсон, — но сегодня обсуждается один очень важный военный законопроект, и сенатор счел необходимым присутствовать на заседании. Ваш материал он захватил с собой и просил вызвать его из зала. Если будут какие-нибудь заминки, дайте мне знать.

— Отлично, Боб, — весело сказал Чэндлер.

— Благодарю вас, — деревянным голосом произнесла Фейс. Она увидела двух девушек, печатавших на машинках. Хорошо работают, одобрила она про себя. Но какие могут быть дела в этой могиле?

— Один из самых способных малых на Холме, — проговорил Чэндлер.

Должно быть, это он об Уилсоне. Только сейчас Фейс заметила, что они опять идут по коридору и Чэндлер ведет ее под руку.

— Очень способный малый, — продолжал он. — Здесь многие точат на него зубы и, наверное, в конце концов съедят беднягу. Им здорово не по душе характер подготовляемых Уилсоном законопроектов, которые касаются жилищного строительства, здравоохранения, гражданских прав и которые к тому же ущемляют интересы картелей и так далее. Можете свободно назвать его кем угодно: социалистом, коммунистом, анархистом, патерналистом, — и все будет мало. Да, мало. По существу, он — alter ego[12] сенатора, часто — его совесть, иногда — его душа. Любопытно, что история большей частью делается людьми, имена которых так и остаются неизвестными, — людьми одаренными, презирающими взяточничество и искренне преданными своей стране. Но именно таким людям сенат и палата представителей рано или поздно предъявляют обвинение в подрывной деятельности. Если говорить откровенно, Вашингтон — страшный город.

— Да, — отозвалась Фейс.

Чэндлер словно не замечал ее молчаливости. Они вошли в лифт — большую проволочную клетку, и Фейс вдруг испугалась, что Чэндлер возьмет да выйдет, оставив ее в этой клетке одну. Но он знаком предложил ей выйти, когда лифтер, сморщенный старик, угрюмо объявил: «Цокольный этаж».

Пройдя небольшое расстояние, они увидели туннель и блестящие стальные рельсы.

— Сенатское метро, мэм, — в шутку сказал Чэндлер тоном гида, дающего объяснения туристке. Фейс с трудом улыбнулась.

Здесь пахло сыростью и всюду тянулись какие-то трубы. Трубы напомнили ей о Мелвине Томпсоне и о неудаче, постигшей ее в Белом доме. Все ее попытки кончаются неудачей. Даже под руководством Чэндлера у нее ничего не выходит. Она запуталась в паутине.

Маленький смешной вагончик сенатской подземки, словно сбежавший из детского парка, не развеял ее уныния. Он с жужжаньем выскочил из туннеля, управляемый толстяком вагоновожатым, который едва умещался на сиденье. Жирный двойной подбородок толстяка заколыхался, когда он затормозил вагончик. Вылезли две суетливые дамы в соломенных шляпках; у каждой на пышной груди красовалась фиолетовая делегатская ленточка. Им помогал сойти дородный господин, приговаривавший: «Пожалуйте, пожалуйте, госпожа председатель!»

Поездка через туннель была похожа на сон. Это ни в коем случае не могло быть действительностью. Фейс пыталась представить себе, каким был Дейн Чэндлер в юности, когда катал свою девушку по «туннелю любви» на каком-нибудь карнавале, — как он смеялся, шутил, ухаживал. Она опустила глаза и удивилась — он держал ее руку. И впервые Фейс на мгновение почувствовала реальность происходящего, и у нее появился проблеск надежды. Но они слишком быстро доехали до Капитолия, и Чэндлер отпустил ее руку.

Они вышли из лифта у входа в зал заседаний. Чэндлер что-то сказал часовому, а часовой что-то сказал служителю. Тот исчез. Перед дверьми прохаживалось взад и вперед человек десять, а то и больше. Фейс знала: это либо кулуарные деятели, рассчитывавшие путем шантажа или уговоров добиться от сенаторов того, что им нужно, либо избиратели, подстерегающие своего депутата, чтобы обратиться с просьбой. В зал заседаний не допускался никто, кроме особо привилегированных лиц, сенаторов и служителей. Время от времени огромные двустворчатые двери приоткрывались, кто-нибудь входил или выходил, и тогда изнутри доносился стрекочущий высокий голос, который временами становился громче и громче, потом снова затихал, переходя в монотонную скороговорку.

Вскоре опять приоткрылась дверь и появился крупный, внушительного вида человек в красновато-коричневом чесучовом костюме. У него было цветущее лицо и легкие седые волосы, небрежно откинутые назад со лба. Поразительны были его глаза: насмешливые и в то же время добрые, они как бы видели человека насквозь. Насилу отведя взгляд от этих завораживающих глаз, Фейс заметила, что на сенаторе черный в полоску галстук-бабочка, резко выделявшийся на мягкой белой рубашке.

Чэндлер шагнул вперед.

— Сенатор Кахилл, я привел миссис Вэнс.

Сенатор неторопливо оглядел ее с ног до головы.

— Рад познакомиться, милая барышня, — произнес он низким голосом, в котором чувствовалась большая, сдержанная сила. — Я всегда рад увидеть настоящую, живую красную из правительственного учреждения. Мне так редко везет в этом смысле! — Сенатор громко захохотал, словно над уморительной шуткой.

Фейс покраснела.

— Вот какие дела! — сказал сенатор, потрепав ее по плечу. — А теперь пойдем куда-нибудь в кулуары и для разнообразия воспользуемся ими совсем для других целей, чем это принято. У меня все с собой, в портфеле.

Фейс, все еще не придя в себя, села на зеленый складной стул с краю длинного резного стола. Сенатор уселся между ней и Чэндлером. На стене висели огромные картины в позолоченных рамах стиля рококо, изображающие битвы под Новым Орлеаном и при Чапультепеке. Обе картины сильно потемнели от времени и табачного дыма.

Сенатор Кахилл вытащил модные очки в массивной роговой оправе и принялся шарить в портфеле.

— М-м… сейчас посмотрю, я помню, что положил его сюда!..

Фейс на мгновение захотелось, чтобы досье исчезло так же таинственно, как и попало в руки к сенатору. Однако тут же в ней зашевелился червячок любопытства. Любопытство перешло в жгучий интерес, потом в неистовое волнение. Она опять с трудом переводила дух, крепко сжав на коленях переплетенные пальцы. Трудно поверить, что она пришла в Капитолий затем, чтобы узнать о себе такое, чего и сама не знала. Где-то далеко над ее головой высился большой купол, выстроенный Линкольном, как символ веры в Соединенные Штаты, и увенчанный колоссальной статуей Колумбии. «Как может такое правительство, при всем своем величии, — думала Фейс, — заниматься мною?» Фейс охватил почти благоговейный страх при мысли о том, какое ей уделяют внимание.

Дейн Чэндлер вынул пачку сигарет и предложил ей. Фейс со слабым подобием улыбки отрицательно качнула головой. Нервы ее были настолько взвинчены, что она сама поражалась, как это ей удается сидеть неподвижно.

— Ага, вот оно! — сказал сенатор, вытаскивая пухлую папку. — Такая толстенная папка, а я ее и не заметил! И все это написано об одной маленькой девочке!

При виде досье нервное возбуждение Фейс дошло почти до предела. Опять, как тогда, во сне, ее что-то душило, и она жаждала вдохнуть полной грудью хоть немного чистого свежего воздуха. Птичьей трели в разгаре сражения — вот чего она страстно желала! Сейчас ей до боли хотелось вернуть безмятежное, навсегда ушедшее прошлое, ибо в детстве и юности только самое простое кажется важным.

Очевидно, Дейн Чэндлер догадался о ее волнении — он улыбнулся ей ласково и ободряюще.

— Ну-ка поглядим, — сказал сенатор, подперев правой рукой подбородок и задумчиво постукивая по кончику носа указательным пальцем. — Поглядим… — Он перелистал страницы досье. — Я дал обещание никому это досье не показывать — но я не обещал никому не рассказывать о его содержании. Так что, если вы ничего не имеете против, милая барышня, и вы, Чэндлер, тоже, мы перелистаем страничку за страничкой, и я буду читать вслух отовсюду по кусочку. Мне не хотелось бы нарушать обещание.

— Делайте как вам удобнее, сенатор, — сказал Чэндлер.

— Конечно, — еле слышно подтвердила Фейс.

— М-м… благодарю вас. Итак, разрешите мне поставить вас в известность, милая барышня, что они сняли фотокопии почти с каждого подписанного вами документа — с каждого заявления о принятии на работу и каждой анкеты. Кроме того, ваши подписи сличал специальный эксперт, заверивший, что все документы подписаны одним и тем же именем и одной и той же рукой. Это одна из причин, почему ваше досье так объемисто. Здесь есть также фотокопии со всех петиций и обращений, которые вы когда-либо подписывали, и везде ваше имя отмечено крестиком, — вот петиция о том, чтобы вашингтонские трамваи и автобусы перешли в собственность города; вот другая — об изменении часов работы разных государственных учреждений, чтобы избежать заторов в уличном движении; еще одна — о перекладке неправильно положенных рельс вокруг Дюпон-Серкл; а вот — о запрещении вывоза в Испанию оружия для армии Франко. — Сенатор остановился и, подняв брови, взглянул на Фейс. — Милая барышня, надо быть осторожнее, когда вы ставите свою подпись!

Внезапно непрерывная ниточка страха, свивавшаяся где-то внутри нее в плотный кокон, порвалась и улетела прочь, как осенняя паутинка. Фейс засмеялась.

— Боюсь, что вы правы, сенатор Кахилл. Мои поступки не только неосторожны, но и достойны порицания. Никогда больше не подпишу ничего такого, что не будет одобрено официально!

Сенатор тоже рассмеялся с довольным видом, словно задался целью снять тяжесть с ее души прежде, чем перейти к дальнейшему.

— Что ж, приступим к делу, — сказал он. — К очень серьезному делу. — Довольная улыбка все еще мелькала в его насмешливых глазах. — Ваше досье, моя дорогая барышня, начинается ровно десять лет назад.

— Не может быть! — воскликнула Фейс. — Мне было всего шестнадцать лет!

— Вот именно, — заметил сенатор. — Есть люди, считающие юных радикалов наиболее опасными, — хотя в данном случае ваша личность не вполне установлена. Слушайте: «По сведениям столичной полиции, в колонне демонстрантов, выражавших сочувствие испанским республиканцам, находилась машина, зарегистрированная на имя Ханны Прентис Роблес. В виду дальнейшей деятельности интересующей нас особы, есть основания считать, что вела машину она…»

— Мамина машина! И действительно вела ее я!

— М-м… Хотите, чтобы я это вписал сюда? Нет? Ладно. Между прочим, полиция не имеет юридического права, давать подобные справки. Досье составлено в хронологическом порядке, и мы тоже будем его придерживаться. Слушайте: «Имеются сведения, что данная особа была активной участницей „Кружка текущих событий“ в Беннингтонском колледже и неоднократно высказывала свои взгляды…»

— Какие именно? — спросил Чэндлер.

— Тут не сказано. Просто — взгляды. — Подняв брови, он опять взглянул на Фейс и постучал пальцем по кончику носа. — Не слишком яркое свидетельство за или против вас.

Фейс изумленно и недоверчиво покачала головой.

— Насколько могу припомнить, я тогда считала себя либералкой, — неожиданно хриплым голосом сказала она. — Все это кажется таким далеким! Разве можно запомнить все, что говоришь и делаешь в колледже?

Сенатор издал короткий смешок.

— Совершенно верно, а теперь продолжим наш урок. Надеюсь, вы все усвоили, милая барышня? Я не могу дать вам фотокопию.

— Да, — сказала Фейс, охваченная противоречивыми чувствами: желанием горько смеяться и недоверием. — Усвоила, и очень крепко.

— Отлично! Следующий пункт: «Мать данной особы вышла из организации „Дочери Американской революции“ после того, как вышеуказанная организация отказалась предоставить Конститьюшен-Холл для концерта негритянской певицы Мариам Андерсон. Имеются сведения, что данная особа уговаривала федеральных служащих прийти на следующий концерт этой певицы, состоявшийся на ступеньках памятника Линкольну. Организация, устроившая концерт, считается неблагонадежной».

— Это правда, то есть, то, что касается мамы и меня. Мама пришла в ярость! Она говорила, что у нее вся кровь кипит при мысли, что мы проиграли Гражданскую войну. Ее дед погиб в сражении у Уилдернесса, и у нее хранилось письмо, написанное… Впрочем, неважно. Это правда, вот и все.

Сенатор Кахилл положил досье на стол.

— Я ведь не допрашиваю вас, милая барышня. Когда генеральному прокурору неугодна какая-либо организация, ему стоит только занести ее в свой список. Вы можете ничего не говорить мне, если не хотите. Но, с другой стороны, неплохо заранее сформулировать ответы. Вам это может вскоре пригодиться.

Сенатор говорил уже совсем иным тоном, без тени легкомыслия и шутливости. Он как бы давал ей понять, что предстоит нечто серьезное.

— Понимаю, сэр, — проговорила Фейс. Сердце ее застучало.

— «Имеются сведения, что данная особа поддерживает общение с лицами, известными своими левыми убеждениями и приверженностью к Новому курсу; что она состоит в профсоюзе и делает денежные взносы в фонд организации, не одобренной генеральным прокурором».

Фейс подумала о мистере Каннингеме, о Томми Беркете, Абе Стоуне, об обществе «Медицинской помощи Испании» и драгоценных офортах Гойи.

— Признаю себя виновной! — воскликнула она.

— Боюсь, что это еще один случай недозрелого антифашизма, — вздохнул сенатор. — Обычно это всегда трудные случаи. «Из достоверных источников известно, что данная особа вела активную и разнообразную деятельность в пользу красной Испании…» — Сенатор Кахилл умолк, снял очки и легонько постучал ими по столу. — Я доскажу вам остальное. Тут есть длинные, подробные отчеты о каждом собрании, на котором вы бывали, и почти о каждом произнесенном вами слове, — даже на пикниках и вечерах, устраиваемых с целью сбора средств для испанских республиканцев. Ясно, что это работа одного, а то и нескольких «добровольных тайных агентов» — этим названием они деликатно заменяют слово «шпик». Уже с давних пор за вами организована слежка.

— Один вопрос, сенатор, — сказал Чэндлер. — Есть ли в этом досье упоминание о том, что в доме миссис Вэнс якобы стоит бюст Карла Маркса?

— Нет… тут об этом ничего не говорится. Упоминается о ее обыкновении покупать книги, о том, что она читает. Но о бюсте ни слова. А вот несколько необычное сообщение: «Испанское посольство запрашивало о деятельности данной особы». — Сенатор круто повернулся к Фейс. — Значит, вас, детка, знают и во франкистской Испании, и я, в ваших же интересах, советую вам туда не показываться!

Страх и смятение, владевшие ею, мгновенно растворились в горячей волне гнева. Как это унизительно, как непристойно — американские агенты и агенты Франко шпионят, вынюхивают, и каждый факт могут исказить или подтасовать! И сейчас не ее лично оскорбляла эта унизительная непристойность — ей было больно за свою родину. Она вспомнила, как любил эту страну отец, — и его любовь теперь предана!

— Мой отец, — звонко сказала Фейс, — мой отец когда-то состоял в испанском дипломатическом корпусе. Он ненавидел фашизм во всех его проявлениях. Он ненавидел его в Испании, и, наверное, такую же ненависть вызвали бы в нем проявления фашизма и здесь!

— М-м, — промычал сенатор и, снова водрузив очки на нос, стал листать страницы досье, пока не нашел то, что хотел. — Это разъяснит один вопрос, о котором я чуть не позабыл, а вопрос довольно важный, поскольку о нем говорится в досье. Вот что здесь написано: «Есть веские основания сомневаться в том, что данная особа является подданной Соединенных Штатов. Ведется дальнейшее расследование». — Он поднял глаза на Чэндлера и серьезным тоном спросил: — Как вы это оцениваете?

— Я уже принял это во внимание, — ответил Чэндлер. — Мы просматривали метрические записи.

В первый раз Фейс уловила в голосе Дейна уклончивые нотки. «Но почему он избегает этой темы? — с недоумением подумала она. — Непонятно, какие могут быть у него причины — разве только угроза новых и очень тревожных осложнений?» И она вдруг поняла, что не решится спросить его об этом. Она слепо верила Чэндлеру; он сам скажет ей, если найдет нужным. Но есть нечто такое, что она должна узнать немедленно, ценою любого душевного потрясения.

— Сенатор, — проговорила она, и голос ее сейчас был так же тверд, как и воля, — будьте добры, скажите, кто на меня донес?

Сенатор нахмурился, прикрыл глаза и задумчиво потер лоб.

— Шпики засекречены, — ответил он с оттенком злости. — Их имена не упоминаются в досье, а донесения подписаны только шифром. Я это знал, потому попросил, чтобы мне дали заодно именной список. — Он помолчал, открыл глаза и взглянул ей прямо в лицо. Его румяные щеки стали багроветь от разгоравшейся злобы. Он вздернул подбородок.

— Ну и вот, — продолжал он, — короче говоря, они отказали. На том основании, что они должны охранять своих осведомителей-патриотов. Отказали наотрез — даже мне!

10

Гнев еще пылал в ней, как тлеющие угли, раздуваемые мехами. Когда Эвелин и Мария шутливо пожелали ей «доброго утра» в четыре часа дня, она сердито бросила: «Отстаньте!» Она сорвала на них злость и тут же пожалела о своей резкости. Но досье казалось ей настолько несправедливым, что она была просто не в состоянии снести даже шутки.

Достав зеркальце и губную помаду, Фейс швырнула сумочку в ящик письменного стола. У нее было ощущение, будто она вся в грязи и пыли, вся истерзана. Однако в зеркале она увидела, что лицо у нее почти такое же, как всегда. Только губы сжаты плотнее да легкая вертикальная морщинка пролегла на гладком лбу между неправильно изогнутыми бровями.

Фейс вдруг заметила, что у Эвелин и Марии необычайно взволнованный вид. Она положила зеркальце.

— Что с вами? — спросила она.

Эвелин, передернув плечами, вполголоса сообщила:

— Он утром приехал из Нью-Йорка, и весь день нам от него так попадает, — только держись!

Речь шла, разумеется, о мистере Каннингеме. Придираться к служащим — как это на него непохоже, особенно после служебной поездки; он всегда возвращался освеженный и в отличном настроении. Он считал, что всех вашингтонских деятелей надо бы заставить время от времени ездить по стране, чтобы они поближе знакомились с простыми людьми и не забывали, что призваны служить народу. Но большинство слишком крепко держится за свои письменные столы и свои чины. А Дьювела Каннингема такие поездки всегда приводили в прекрасное расположение духа.

— Утром что-то случилось, но что — мы не знаем, — почти шепотом сказала Мария. — Его зачем-то вызывали наверх и, может, дали взбучку. Во всяком случае, он вернулся оттуда мрачнее тучи. Заставлял нас перепечатывать заново каждое письмо, везде находил ошибки, даже заорал на бедного старика Генри, чтоб тот убирался из его кабинета!

«Ну, как бы там ни было, — подумала Фейс, — а я должна его видеть. Откладывать больше нельзя — слишком много произошло за это время».

У Фейс накопилось немало работы, и она сделала вид, что поглощена ею. Но мысли ее были заняты другим, и вскоре Фейс обнаружила, что, перепечатывая сводку, она одну и ту же цифру повторила три раза. Цифры расплывались у нее в глазах, и она уже начала подумывать, не подать ли ей заявление об уходе, как советовал мистер Каннингем.

Фейс надеялась, что он вот-вот выйдет из кабинета и увидит ее за работой. Прошел почти час, а мистер Каннингем не показывался. «Должно быть, — подумала Фейс, — забаррикадировался за своим огромным столом в мрачном старомодном кабинете». Ее точило смутное беспокойство — не она ли является причиной его дурного настроения?

Небо за окном стало заволакиваться тучами — точь-в-точь как в тот день, когда она ждала мистера Каннингема, чтобы сказать ему о повестке. «Опять налетит буря, — думала Фейс, — не даст ни вздохнуть, ни выдохнуть. А кабинет мистера Каннингема станет еще мрачнее».

С тем, что он, после стольких лет совместной работы, стал ее избегать, было очень трудно примириться. И это, быть может, самое худшее. Он поколебал ее веру в присущую всем людям доброту; теперь она знала, что не будь Аба Стоуна и Дейна Чэндлера, она могла бы надолго впасть в горький цинизм. Может, ей это еще и предстоит. Нет, было бы нечестно презирать всех людей из-за духовной немощи нескольких человек. Даже несмотря на жестокие страдания, которые ей пришлось вытерпеть, попав в лапы комиссии конгресса, она не говорила и не считала в душе, что все конгрессмены либо злодеи, либо вконец запутавшиеся люди. На каждого Дайкена или Винсента там найдутся свои Кахиллы. «О, меня еще не сломили, — сказала себе Фейс. — Пока нет. Никоим образом!»

Досье казалось еще страшнее из-за своей нелепости. Прошло всего несколько часов, но за это время она стала разбираться во всем более здраво, хотя гнев ее нисколько не остыл. Гнев и смятенный страх — совсем разные вещи. Если б только перестать бояться, совсем перестать, — тогда она могла бы разумно использовать оставшиеся у нее силы.

Придавленная бременем этих мыслей, Фейс не сразу услышала зуммер. Потом отчетливо поняла: один длинный жужжащий звук и один короткий — это вызывает ее мистер Каннингем. Фейс вдруг взволновалась. Потом, сохраняя внешнее спокойствие, неторопливо пошла в кабинет. Закрывая за собой дверь, она чувствовала, что Эвелин и Мария уперлись взглядами ей в спину.

— Да, мистер Каннингем? — сказала Фейс.

Мистер Каннингем нервно раскуривал трубку. Фейс глядела ему в лицо, мертвенно-бледное, с резко обозначившимися линиями. Таким она видела его в их последнюю встречу; впрочем, быть может, виной тому был тускнеющий свет в старомодном кабинете. Почему-то сейчас короткая стрижка не молодила его, а наоборот, выдавала его возраст.

— Я вас вызвал, — произнес он довольно бессмысленную фразу.

Очевидно, он хочет оттянуть разговор.

— Как вы узнали, что я здесь? — спросила Фейс.

— Я подслушал ваши мысли, — ответил он с былой живостью. — Я… — Докончить он не смог. Круто повернувшись вместе с вращающимся креслом, он стал глядеть в окно. — Собирается гроза.

— Да, — отозвалась Фейс.

— Фейс, — хрипло сказал он, — я получил распоряжение немедленно направить вас к начальнику административного отдела. Утром я сражался за вас, но был разбит наголову. Вам лучше пойти туда… прямо сейчас.

Ее охватил ужас — не столько от его слов, сколько от его тона. Вызов в административный отдел сам по себе не означал ничего особенного. Но тут было ясно, что ей грозит что-то нехорошее… очень нехорошее…

— Ради бога, пойдемте со мной! — воскликнула она, стыдясь своего отчаяния: ведь несколько минут назад она была полна смелой решимости.

Мистер Каннингем покачал головой.

— Это бесполезно.

Отчаяние сразу прошло. Холодно глядя на мистера Каннингема, Фейс сказала:

— Хорошо. Я пойду.

Не успела она открыть дверь, как он окликнул ее совсем как в прошлый раз:

— Фейс!.. Фейс, мне так жаль!..

Но она не отозвалась.

В коридоре было пусто, и стук ее каблуков по черным и белым мраморным плитам отдавался одиноким и гулким эхом. Много раз она удивлялась тому, что это здание, один из нервных центров мира, кажется всегда таким пустынным. Очень возможно, что за этими закрытыми дверями, мимо которых она шла, нет ни одной живой души — оттуда не доносилось ни звука. Стояло затишье перед концом рабочего дня; все, кроме начальства, ждали только боя часов, чтобы разойтись по домам.

Фейс старалась ни о чем не думать. Сейчас думать бесполезно — бесполезно, пока она не выяснит, чего они от нее хотят. Она даже не осмеливалась строить предположения. Их было бы слишком много.

Ей было легче подняться на два этажа пешком, чем встретиться с лифтером. Ее не покидало ощущение, что все уже знают о ней и все судачат о ее дальнейшей судьбе. В этом есть что-то омерзительное, как будто ее бросили на растерзание львам, а глазеющая толпа ждет, пока они начнут обгладывать ее кости.

Фейс добралась до нужного этажа вся в поту, еле переводя дыхание. У двери административного отдела она остановилась, чтобы напиться из вделанного в стену крана. Она пила с жадностью, хотя вода была тепловатая и отдавала хлором.

«Речная вода, — подумала Фейс, — из грязной, отвратительной реки Потомак, которая кажется такой красивой под величественными мостами, а на самом деле кишит бактериями!» Фейс вдруг почувствовала, что ее ладонь, лежащая на рукоятке крана, покрыта холодным потом.

Ну что ж, ничего не поделаешь, надо войти в эту дверь и встретиться лицом к лицу с Бесс Уипл.

Бесс Уипл, заведующая административным отделом, была известна среди служащих под кличкой «Священный ужас». Она принадлежала к типу энергичных работников, в молодости была конторщицей и дослужилась до места «со значительной ответственностью и широкими возможностями применять свои полномочия в полном объеме» — такое довольно необычное определение фигурировало в ее послужном листе. Она следила за тем, чтобы ее подчиненные следили за составлением графиков, заполнением печатных справок об отлучках с работы, выдачей чистых полотенец в положенные дни и так далее. Она ведала также наймом и увольнением, хотя такие вопросы окончательно решались в более высоких инстанциях. Был однажды случай, когда она добилась увольнения стенографистки потому, что та оказалась однофамилицей известного вашингтонского журналиста-радикала, хотя дальнейшее расследование показало, что девушка не имела понятия о существовании такого журналиста и о его статьях, а тем более не состояла с ним в родстве. Все же стенографистку уволили, а эту историю, быстро замяли, как и другие скандалы, порой возникавшие в Департаменте.

Все это всплыло в памяти Фейс, когда она прошла через качающиеся створки дверей в помещение административного отдела.

Это была просторная комната, где человек двадцать конторщиц и стенографисток сидели за столами, вплотную составленными в длинные ряды. На сегодня работа была кончена, и служащие прибирали свои столы к завтрашнему дню. Девушки почти все до одной подняли глаза на вошедшую Фейс. По делу так поздно не приходят.

Навстречу Фейс встала мисс Мерри Смит, помощница Бесс Уипл и, по мнению Фейс, самая жалкая женщина в правительственном аппарате. Ей было под шестьдесят; в жидкие, с сильной проседью волосы она закладывала, валик, а сверху надевала сетку. Сетка вечно съезжала, пряди волос выбивались из-под валика, и Мерри Смит то и дело запихивала их обратно. И если это случалось во время какого-нибудь разговора, она забывала, о чем только что говорила, и ей приходилось напоминать. Для мисс Уипл она была вроде пса, многие годы получавшего пинки и колотушки, но хранившего преданность своей хозяйке. Любопытно, что эта женщина умела улыбаться и улыбалась довольно часто. Больше того, она оберегала своих девушек от гнева мисс Уипл в те дни, когда та была не в духе и обливала ядом каждого, кто попадался под руку.

Сейчас она выглядела очень усталой.

— Да, миссис Вэнс? — слабым голосом сказала она. — Что вам угодно?

— Я к мисс Уипл, — ответила Фейс.

— А я не могу ее заменить? — изображая очередную улыбку, осведомилась Мерри Смит. — Вы по какому делу? Может быть, я смогу вам помочь?

— Боюсь, что нет, — сказала Фейс. — Мне велено явиться к самой мисс Уипл.

— О! — Одной рукой Мерри Смит нервно поправляла неизбежно вылезавшую из-под валика прядь. — Вы говорите, вам нужно видеть лично мисс Уипл?

— Да, — сказала Фейс.

Мерри Смит смирилась. Нажав кнопку, она чрезвычайно робко и почтительно произнесла:

— К вам миссис Вэнс.

В мембране проскрежетал ответ:

— Пропустите ее.

Бесс Уипл, крупная, властного вида женщина, холеная, с безукоризненным маникюром, в костюме мужского покроя, стояла, выпрямившись во весь рост, от чего казалась еще внушительнее. Темно-рыжие волосы мисс Уипл были явно подкрашены, завиты и тщательно уложены по последней моде. На лице ее застыло холодное, жесткое выражение; всем своим видом Бесс Уипл явно старалась подчеркнуть, что она — женщина энергичная и прекрасно знает свое дело. Рядом с ней Фейс казалась маленькой, почти хрупкой и очень женственной.

— Добрый день, миссис Вэнс, — промурлыкала мисс Уипл.

Фейс призвала на помощь всю свою выдержку. Разговаривая с этой женщиной, она всегда робела, ощущала внутреннюю дрожь и странную неловкость. Сейчас эти ощущения стали вдвое, втрое сильнее.

— Кажется, вы хотели меня видеть?

— Да, но вы так надолго отлучились с работы, что я уж начала думать — я вас никогда не увижу. — Мисс Уипл помолчала и добавила прокурорским тоном: — Вы представили справку о причине отлучки?

— Конечно, — недоуменно ответила Фейс. Неужели ее вызвали, чтобы допрашивать о таких пустяках? О нет, мисс Уипл не станет тратить свое драгоценное время на всякие мелочи.

Мисс Уипл, разглядев выражение ее глаз, поджала губы и подняла правую бровь. От этого лицо ее стало похоже на раскрашенную маску.

— Я не приглашаю вас сесть, миссис Вэнс, — быстро сказала она. — Мне очень некогда… Я просто хотела уведомить вас, что срок вашей службы в данном учреждении истекает сегодня к концу рабочего дня, а с завтрашнего дня вы увольняетесь по причине неблагонадежности. И в связи с некоторыми обстоятельствами, о которых вам хорошо известно, я считаю, что не подобает оплачивать вам неиспользованный отпуск. Официальное уведомление будет вам вручено в самое ближайшее время.

Фейс почувствовала, как постепенно цепенеет все ее тело.

— Вы сказали — по причине неблагонадежности?..

— Таковы полученные мною указания. — Эти слова мисс Уипл произнесла с удовлетворением.

— Значит, я… я попала в черный список, как предательница, как государственная изменница?..

Правая бровь мисс Уипл опустилась на один уровень с левой, но в голосе все еще слышались удовлетворенные мурлыкающие нотки.

— Зачем такие резкие выражения, миссис Вэнс?

— Но ведь это так и есть, вы же сами знаете! — Фейс дрожала всем телом и никак не могла совладать с этой дрожью.

Холодный предмет, носящий имя мисс Уипл, отодвинулся куда-то бесконечно далеко, превратился в глетчер, в арктическую зону, где не может существовать ничто живое.

— В конце концов, — раздался ее голос, — в ваших словах есть доля правды.

— Меня увольняют по неблагонадежности, даже не разобравшись в чем дело? — Все еще не веря своим ушам, она подходила к столу мисс Уипл все ближе, пока не коснулась его края.

Мисс Уипл инстинктивно отступила назад.

— В полученных мной указаниях о разборе дела не упоминается. — По тону ее чувствовалось, что разговор ей уже надоел.

— Могу я протестовать?

— Нет.

— Нет?..

— Вы же слышали: я сказала — нет! — Мисс Уипл снова стала резкой.

Фейс неожиданно хлопнула ладонью по столу и закричала:

— Но почему? Почему меня вдруг увольняют по неблагонадежности? Почему я не могу требовать разбора? Почему вы скрытничаете? Почему не желаете ответить вразумительно?

Она уже не боялась мисс Уипл. Она никого не боялась. Она будет бороться, бороться и бороться с ними до последнего вздоха. Теперь она их горячо ненавидела.

Мисс Уипл отступила еще на шаг.

— Миссис Вэнс, — заявила она ледяным тоном, — если вы намерены продолжать эту истерику, я буду вынуждена вызвать охрану.

— Струсила! — засмеялась Фейс ей в лицо и вышла из комнаты.

11

В самый разгар грозы Фейс, промокшая до нитки, взбежала на ступеньки своего дома в Джорджтауне. Парадная дверь почему-то оказалась запертой, и ей пришлось позвонить. Ожидая, пока ей откроют, она продрогла, хотя дождь был теплый, как в тропиках. Вода бежала струйками у нее по спине и стекала с платья, образуя лужицу у ног.

Она так и не смогла разыскать Чэндлера. Ни в конторе, ни дома его не оказалось. Бунтарская вспышка, почти что бравада, вызванная мисс Уипл, уже прошла, и Фейс опять охватило бешеное стремление куда-то мчаться, как тогда, после заседания комиссии. Ей долго не удавалось найти такси; потом, отказавшись от этой мысли, она с трудом втиснулась в первый попавшийся переполненный автобус. Вскоре она обнаружила, что это не тот автобус, который ей нужен; она пересела в другой и наконец вышла на остановке в нескольких кварталах от своего дома. Не замечая ливня, она пошла пешком. И только у своей двери она почувствовала, что промокла насквозь.

Фейс была ошеломлена, увидев Джулию Вэнс, мать Тэчера, которая открыла ей дверь. Да, это она, Джулия Вэнс, почти без единой морщинки на бледном, словно камея, лице, хрупкая, седоволосая, совершенно не изменившаяся с тех пор, как Фейс встретилась с ней впервые. Даже платье на ней было то же самое, так хорошо запомнившееся Фейс — летнее платье из легкой черной ткани, отделанное валенсианскими кружевами.

Джулия Вэнс заговорила первая.

— Фейс, дорогая, — сказала она, — ведь ты же простудишься насмерть!

Целую секунду Фейс была словно парализована и ничего не могла ответить.

— Дверь… дверь была заперта, — наконец произнесла она; от растерянности ей показалось, что это будет самым подходящим объяснением и приветствием.

— Ну разумеется, дорогая, — ответила Джулия. — В городе я никогда не чувствую себя в безопасности, если дверь не заперта на ключ. Но входи же скорее, — что ты стоишь, как нищая, на ступеньках собственного дома!

Фейс отряхнулась и вошла.

— Я совсем испортила платье! — жалобно сказала она, хотя знала, что бумажная ткань от воды не портится. Просто ей надо было дать какой-то выход своим чувствам. При виде Джулии ей захотелось плакать.

Джулия изящно подставила ей для поцелуя матовую, цвета слоновой кости щеку. Фейс поцеловала ее с выражением покорности долгу в глазах.

— Бедное дитя, ты должна сейчас же переодеться, не то схватишь воспаление легких! — воскликнула Джулия.

— Я не знала, что вы приедете, Джулия, — сказала Фейс, как бы извиняясь за недостаток родственных чувств. — Тэчер меня не предупредил…

— О да. Это вышло так неожиданно! Тэчер позвонил и сказал, что ты по горло занята какими-то правительственными делами и у тебя нет времени смотреть за Джини. Он просил немножко помочь и уверил меня, что ты будешь благодарна. Конечно, я все бросила и сейчас же примчалась. Раз я нужна Джини, сказала я себе, значит, надо пожертвовать всем. И вот я здесь!

Она склонилась к Фейс и обняла ее одной рукой, будто Фейс без ее помощи не смогла бы ступить и шагу.

Фейс резко отшатнулась от нее, словно обжегшись о невидимую крапиву.

— Что ты, что с тобой, дорогая? — с удивлением и обидой спросила Джулия.

— Ничего, ничего, — задыхаясь, ответила Фейс. — Мне просто не по себе из-за грозы. Вы же знаете, гроза на меня плохо действует.

— Ты всегда была такая нервная, — с кроткой улыбкой сказала Джулия. Фейс повернулась и пошла к лестнице.

В ванной Фейс сбросила мокрое платье и белье прямо на пол. Она слишком устала, чтобы развешивать вещи для просушки. Жестким полотенцем она принялась растирать тело досуха, пока не начала гореть кожа. Это было одно из средств, которое всегда возвращало ей бодрость; но сейчас и растирание не доставило ей удовольствия. Не одеваясь, Фейс побрела в спальню и печально присела к туалетному столику. Она поглядела на себя в зеркало. Золотистые, цвета спелой гречихи волосы повисли мокрыми прямыми прядями, под темными глазами лежали тени, плечи опущены, грудь, как ей показалось, поникла, словно у старухи. Что сделала с ней розовая повестка! Разрушила не только ее душу, но и тело. Фейс попробовала распрямить плечи, но тщетно. Она слишком устала. Вся чувственная радость исчезла для нее. Впереди — бесконечная, холодная, унылая и одинокая жизнь. Ни любви, ни страсти, ни радости. Только в Джини вся ее надежда.

Из детской доносился неясный голос Джулии и внезапные взрывы восторженного смеха Джини. Наверное, Джулия рассказывает ей сказки дядюшки Римуса — с таким же обаятельным юмором, которым обладает и Тэчер. Может, в конце концов и лучше, что она приехала. Заброшенный ребенок нуждается в надежном покровительстве хотя бы бабушки. Заброшенный ребенок нуждается в надежном покровительстве матери…

Но есть ли хоть что-то надежное в их семье? И откуда оно возьмется при всех этих скрытых и явных раздорах?

Фейс начала медленно одеваться.

Дождь яростно и отрывисто барабанил в окна. Фейс, как почти всегда во время грозы, вспомнила о реке Потомак, — сейчас бурливой, темной и предательски-опасной, — и о том, какую роль эта река сыграла в ее жизни. Вскоре после того дня, когда опрокинулась лодка и она спасла тонувшего Тэчера, он впервые предложил ей познакомиться с его матерью.

— Мама хочет познакомиться с тобой, Утеночек, — сказал он тогда. — Она хочет видеть тебя в своем уголке.

И Фейс, без всяких дурных предчувствий, согласилась.

«Уголок», в котором жила миссис Вэнс, оказался поистине великолепным. Дом стоял у обрыва над рекой Раппаханок, усеянной рифами, когда спадала вода, и превращавшейся в широкую синюю гладь при полноводье. Подходы к дому охраняли вековые дубы, потом открывалась широкая, похожая на парковую лужайку поляна, которую огибала подковообразная дорога, ведущая прямо к подъезду. В сущности, дом был средней величины, но огромные дымовые трубы, высившиеся по бокам, и маленькие решетчатые окна, выкрашенные в белый цвет, своими пропорциями придавали двухэтажному строению вид большого особняка. Стены его были почти сплошь увиты английским плющом, но кое-где сквозили кирпичи неправильной формы и густого терракотового цвета — по этим признакам можно было безошибочно определить, что они сделаны вручную в восемнадцатом веке.

— Как здесь красиво! — воскликнула Фейс. — Когда был построен этот дом?

— Главный дом примерно в тысяча семьсот девяностом году, — сказал Тэчер. Они приехали из Вашингтона на машине, и Тэчер, подъезжая, сбавил скорость. — Он называется Торнвуд и выстроен предками Вэнсов по материнской линии. Собственно говоря, это один из очень немногих старинных домов в Виргинии, где до сих пор живут потомки его первых владельцев. — Он произнес это с гордостью, потом добавил: — Здесь есть прямо сказочный самшитовый парк, его отсюда не видно. Первый самшит был привезен из Англии на том же корабле, который привез шотландских каменщиков, построивших этот дом. А в комнатах ты увидишь массу любопытных безделушек.

— И твоя мать живет здесь совсем одна?

— Если не считать слуг — одна.

— Значит, — мечтательно сказала Фейс, — у нас с ней есть уже хоть что-то общее — собственные дома.

Тэчер поглядел на нее с неожиданной нежностью.

— У вас очень много общего, моя дорогая!

Войдя в дом, Фейс была поражена тишиной, царившей там в этот воскресный день, и особым запахом всегда затененных шторами гостиных. Здесь чувствовалась атмосфера музейной чистоты, как в Арлингтоне и Маунт-Верноне, словно этот дом был заранее подготовлен для музея. Но те знаменитые дома были тщательно реставрированы и, казалось, им суждено простоять еще тысячу лет, а здесь повсюду виднелись признаки медленного разрушения. Двери не закрывались вплотную, доски пола покоробились, штукатурка потрескалась, а краска на стенах облупилась. Понадобилось бы целое состояние или множество рабов, чтобы содержать такой дом в порядке, а у Вэнсов не было ни того, ни другого. Вероятно, сейчас здесь осталась половина или треть прежнего количества слуг. Мельком увидев в окно самшитовый парк, Фейс заметила, что и он томится по настоящему уходу. Самшиты разлохматились, нуждались в подрезке, а кое-где были почти заглушены виноградом. К горлу Фейс подкатил комок. Ей стало грустно при виде этого запустения.

Джулия Вэнс поджидала их в маленькой гостиной. Она занималась каким-то тонким рукоделием и уронила его, когда они вошли.

— Сын! — воскликнула она, бросившись в объятия Тэчера.

Через мгновение она легонько высвободилась и грациозным жестом протянула руку Фейс.

— Значит, это и есть мисс… Роблес? — сказала Джулия. Прежде чем произнести эту фамилию, она замялась, чуть-чуть, еле уловимо, но все же выговорила ее не сразу. В манере ее речи, в интонациях чувствовался мягкий виргинский акцент. Она была чуть пониже Фейс, тонкая и хрупкая. Ее мягкие белые волосы окружали лицо пушистым ореолом, а глаза — чуть светлее, чем у Тэчера — казались голубыми, как небо. На ней было черное летнее платье из легкой ткани, отделанное у шеи кружевами. Быстрым порхающим шагом она подошла к Фейс и подставила ей бледно-матовую, как у камеи, почти без единой морщинки щеку. Фейс поцеловала ее, и Джулия отступила назад.

— Видите ли, дорогая моя, — заговорила она, — у меня такое чувство, будто я знаю вас очень близко. Тэчер так много писал о вас. И, разумеется, я видела вашу фотографию! На вас так приятно смотреть! И какое редкое сочетание — ваши волосы и эти бездонные темные глаза! Не удивительно, что наш Тэчер писал такие восторженные письма!

«Наш Тэчер», сказала она. По-видимому, она уже была готова поделиться своей собственностью. Это хороший знак. Тэчер просто сиял — Фейс никогда еще не видела его таким. Должно быть, одобрение матери значило для него очень много… да, очень много.

— Как я благодарна за то, что вы пригласили меня, миссис Вэнс, — услышала она свой голос. — Тэчер столько рассказывал мне о Торнвуде и его хозяйке. Мне кажется, маленькая частичка вас всегда находится при нем.

Джулия Вэнс подняла брови и улыбнулась.

— Маленькая частичка, дорогая?.. Наоборот, по-моему очень много… да, очень много.

Фейс заметила, что эти же самые слова только что мелькнули у нее в голове.

Так началась для Фейс жизнь в Торнвуде. Несмотря на сердечность миссис Вэнс, она никак не могла отделаться от почти не уловимого ощущения неловкости. Все в доме красноречиво свидетельствовало о медленном умирании, отчего у Фейс временами пробегала по спине дрожь. Правда, бледно-алые розы на длинных стеблях, стоявшие в серебряных кубках, были своего рода совершенством, но и они казались слишком уж совершенными, как восковые цветы — и такими же неживыми. А на хрустальных люстрах лежал слой пыли — тончайший, еле заметный, но хрусталь уже не сверкал, как когда-то. Что имел в виду Тэчер, сказав, что у нее с миссис Вэнс много общего? Фейс терялась в догадках и сама не знала, приятно ли ей, что он нашел в ней какое-то сходство со своей матерью, и хорошо ли это вообще.

На второй день, вечером, Тэчер, уже несколько раз беседовавший с матерью наедине, предложил Фейс стать его женой. Фейс это не удивило, но она не ожидала от него такой поспешности, явно связанной с тем, что мать одобрила его решение. Все же у Фейс стало радостно и легко на душе — ведь она давно решила, что согласится выйти за него. Фейс уже все обдумала. Для нее не оставалось никаких сомнений и колебаний — она была влюблена, и ей даже в голову не приходило, что душевный склад Тэчера может быть иным, чем ее собственный. Что касалось их будущего, то для нее существовал лишь один нерешенный вопрос: где и когда состоится свадьба.

И так случилось, что именно этот вопрос стал причиной их первой настоящей ссоры. После чая они вдвоем решили скрыться от жаркого предвечернего солнца в старой, увитой глициниями беседке. Скамья и часть опорных столбов уже сгнили, но остов и крыша беседки хорошо сохранились, а заросли глицинии превращали ее в уютный, так чудесно скрытый от внешнего мира уголок.

— Вот где, наверное, было хорошо играть, — сказала Фейс. — Похоже на заколдованный тайник Кристофера Робина. Ты часто приходил сюда?

— Не очень, — ответил Тэчер. — Мне почти не с кем было играть.

— А в школе — разве, когда ты подрос, у тебя не было товарищей?

— Нет. Мама сама занималась со мной, пока я не поступил в военное училище. У меня, кроме того, была немка-гувернантка, она учила меня всяким премудростям, вроде алгебры и языков — кроме латыни. Латынью занималась со мной мама. В детстве она была моим единственным товарищем.

— О!..

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего, — ответила Фейс. — Дай мне сигарету, пожалуйста.

Некоторое время они молча курили. Тэчер, бросив сигарету, принялся грызть ноготь на левой руке.

— Тэчер, перестань! — прикрикнула на него Фейс.

Он покраснел и спрятал руку в карман.

— Надо решить, когда будет свадьба, — несколько натянуто сказал он.

— Скоро, — произнесла Фейс, — очень скоро.

— Мама считает, что мы должны подождать по крайней мере полгода.

— Так долго? — испугалась Фейс. — Не понимаю, зачем столько ждать. Ведь это целая вечность!

— Я тоже был против, но мама…

— Может, мы немножко уступим друг другу и сговоримся на конец октября? Как ты думаешь, она согласится?

— Возможно, — вздохнул Тэчер. — А насчет венчания…

— Мне все равно как — у мирового судьи или где угодно! — Сердце ее билось с поразительной быстротой.

— Мама настаивает на венчании в церкви — здесь, в Торнвуде, поскольку твоих родителей нет в живых. Кроме того, здешний пастор — старый друг нашей семьи, и у мамы тут много знакомых, которых она хочет пригласить на свадьбу.

— Честное слово, Тэчер, — сказала Фейс, уже не сдерживая раздражения, — пышная свадьба меня ничуть не прельщает! Но раз твоя мать хочет обвенчать нас в церкви — что ж, пусть, только не надо устраивать из этого спектакль. Просто несколько знакомых…

— Может, она и согласится. Постараюсь ее уговорить. Кстати, она предлагает нам провести медовый месяц в Торнвуде, — по ее мнению, это будет вполне в духе традиций, если я привезу молодую жену именно сюда… А потом мы можем поехать в Нью-Йорк пароходом из Норфолка.

Фейс не знала, заплакать ей или накричать на него. Она не сделала ни того, ни другого, но руки ее дрожали.

— Слушай, Тэчер, ведь выхожу замуж я, а не твоя мать! И выхожу я за тебя, а не за Торнвуд! Почему нельзя сделать все так, как захотим мы?..

— Все равно, — упрямо заявил Тэчер, — я считаю, что мама должна сказать свое слово…

Глядя на заходящее солнце и широкие плесы реки Раппаханок, Фейс впервые усомнилась в разумности их брака. И хотя Тэчер был рядом и держал ее руку, она почему-то почувствовала себя очень одинокой…

Все это Фейс перебирала в памяти, сидя перед зеркалом; потом вздохнула, перевязала волосы черной ленточкой и в последний раз провела помадой по губам. Она снова стала прежней, платье скрыло нагое тело, а вместе с ним все, что ее мимолетно огорчило. Сейчас у нее есть заботы поважнее. И есть Дейн Чэндлер, которому надо рассказать о последнем нанесенном ей ударе.

Обед был сплошной пыткой. Впрочем, в присутствии Джулии иначе и не бывало. Все шло чинно и благопристойно, и Тэчер обращался с женой, как с фигуркой из дрезденского фарфора. Он разыгрывал джентльмена с благородного старого Юга, и это вскоре стало нестерпимым. Но главным предметом его ухаживаний и забот, конечно, была мать.

— Я совсем без сил после этой поездки, — сказала Джулия, когда обед был окончен. — Если вы, нежные голубки, не возражаете, я, пожалуй, пойду в свою комнату.

— Я провожу тебя, мама, — встрепенулся Тэчер.

— Мой заботливый мальчик, — улыбнулась миссис Вэнс.

Тэчер галантно взял ее под руку.

Они явно хотели побыть наедине, и Фейс еще долго слышала доносившиеся из комнаты Джулии неясные голоса.

Гроза уже прошла, наступила сырая ночь, по небу, под молодым месяцем, летели облака. Оставшись в одиночестве, Фейс подошла к окну и долго смотрела на облака, потом, не находя себе места, присела к роялю. Она давно не упражнялась — все не было времени, — и сначала палъцы ее не слушались, попадали не на те клавиши, но постепенно приобрели прежнюю уверенность. Фейс наигрывала отрывки из «Иберии» Дебюсси, которую она столько раз исполняла в этой комнате для отца и матери. Музыка все больше оживала в ее памяти, и она, перейдя на другой темп, стала играть Les Parfums dans la nuit[13], мысленно представляя себе одинокую песню гобоя, прерывистые звуки фаготов и скрипичное соло. Чудесная испанская ночь, темная и колдовская, созданная для тех, кому дорого все земное, — и для тех, кто любит.

Фейс не знала, сколько времени прошло, прежде чем Тэчер спустился вниз. Он вошел в гостиную явно рассерженный.

— Может, ты прекратишь этот шум? — сказал он. — Ты мешаешь маме спать.

Фейс оборвала звучный аккорд.

— Тэчер, — сказала она, подавляя дрожь, — почему ты вызвал сюда Джулию, не посоветовавшись со мной?

— Потому, — наливая себе виски, ответил он с нарочитой издевкой в голосе, — что ты безумно увлечена своей политикой и у тебя нет времени для Джини. А ей нужны и ласка и внимание — не черномазой же дуре ее воспитывать!

— Теперь у меня будет много времени, — сказала Фейс, сдерживая ярость. — Меня сегодня уволили. По причине неблагонадежности.

Тэчер поставил графин. Его рука слегка тряслась.

— Вот и правильно, — злорадно усмехнулся он. — Пусть теперь Каннингем попляшет!

— Правильно? — повторила она, думая, что ослышалась.

Тэчер залпом выпил виски.

— Должен признаться, я не ожидал, что они приплетут и неблагонадежность. Но так или иначе — теперь на это наплевать!

— Наплевать? Неужели ты думаешь, что с таким клеймом я смогу найти работу в частном или государственном учреждении?

— Во всяком случае, мне на это наплевать, — сказал Тэчер, наливая второй стакан.

— Прекрасно, — с ледяным спокойствием ответила Фейс, — с этого дня ты сам будешь содержать семью. И оплачивать все расходы.

— Ох! — Тэчер расставил ноги и стал медленно, как на палубе корабля, раскачиваться взад и вперед. — Опять ты за свое! Муж на содержании! Не беспокойся, как-нибудь справлюсь.

— Ты пьянствуешь с утра до ночи, а это, конечно, стоит недешево! — Гнев, накопившийся за много месяцев, теперь рвался наружу, душил ее, захлестывал, кружил в водоворотах. Она смутно сознавала, что пучина этого гнева может поглотить их обоих… но теперь ей было уже все равно.

Он искоса метнул на нее взгляд.

— Между прочим, пока я занят пьянством, хорошо ли тебе живется с Чэндлером?

Фейс побелела, мускулы ее лица напряглись.

— Как ты можешь выдумывать такую ложь? — закричала она. — О, Тэчер, как ты, должно быть, меня ненавидишь!

— Ненавижу? — переспросил Тэчер с исказившимся лицом. — Ты мне давно уже надоела, надоела ты сама и твое поведение, надоела ты и твой бюст Маркса!

Фейс отвернулась и медленно нашла взглядом бюст Моцарта. Сначала он расплывался у нее в глазах, потом она увидела его отчетливо и ясно.

— Тэчер, — сказала она, еле выговаривая слова, — а ведь я тебе не рассказала, в чем меня обвиняли. — Она помолчала и с усилием произнесла: — Откуда — ты — знаешь?

Тэчер испуганно уставился на нее, потом с напускной лихостью передернул плечами.

— Ладно, получай все сполна! Так тебе и надо!

— О чем ты говоришь?

— А ты сама не можешь догадаться? Такая высокоумная дама, и не можешь сообразить, что к чему? Эх ты! Тебе же приходилось слышать про Джима Грейсона?

— Грейсона?..

— Ну да! Грейсон — мой старый дружок, еще на флоте здорово выпивали вместе. Порядочная дубина, но выпить не дурак! Я, бывало, часто снабжал его горючим. Так вот, как-то вечером, когда ты, по обыкновению, была занята «делами», Грейсон встретил меня в одном баре…

— О боже мой! — простонала Фейс. Ей больше ничего не надо было знать. Она легко могла представить себе остальное — Тэчер злой, ревнующий, постепенно пьянеет… злость, черная, как смола, кипит в нем все сильнее, он хочет отомстить за то, что она обращается с ним презрительно, хочет свести счеты, ударить ее побольнее, побольнее… И эта злобная хитрость в его глазах, когда он думал о ней и разговаривал с Грейсоном.

Теперь в голосе его звучала неприкрытая враждебность:

— Конечно, я кое-что сказал Грейсону. Но сказал только, что…

— Нет! — вскрикнула Фейс. — Нет, Тэчер, нет! Я не хочу слушать!

Но его уже нельзя было остановить. Он захлебывался от собственной злости, от свирепой радости при виде ее страданий.

— Я сказал, что ты — красная дрянь и даже держишь на рояле бюст Маркса! — Он захохотал. — «Хороша же комиссия, где ты работаешь, Грейсон, — сказал я, — хороша же твоя комиссия — не может прибрать к рукам такую известную красную, как моя милая женушка!» А он улыбнулся так, что я сразу понял — не видать тебе больше твоей службы.

Тэчер умолк, покачивая стакан с виски.

— Сам не знаю как, но я выложил ему про тебя все решительно и был тогда чертовски рад. А потом я пожалел об этом, Фейс, — я, право, не хотел копать тебе яму. Я не знал…

Только сейчас Фейс стало понятно, почему он так вел себя в последнее время и что означали его угрозы и покаянные слова. Слабость характера резко сказывалась во всех его поступках. Он ненавидел ее, но из страха потерять жену долгое время обуздывал и приглушал свою ненависть. Наконец ненависть прорвалась сквозь все, что ее сдерживало, — а он потом сам испугался того, что наделал, и стал трусить за собственную шкуру.

— Ты не знал!.. — презрительно бросила Фейс. — Дурак!

— Фейс, — срывающимся голосом заговорил он, — я думал, тебя уволят, и тем все и кончится. Но когда начались осложнения, я пытался уговорить Грейсона не давать делу хода. Клянусь тебе, я пытался! Но к тому времени они уже раскопали о тебе такое, о чем я и сам не подозревал! — Теперь, судя по изменившемуся тону, ему стало жаль себя. — Я целыми днями думал об одном — за что мне все это? Ведь это мое имя треплют повсюду, мое имя ты запачкала своей паршивой работой в пользу красных! Повестки, газетные заметки, тайные агенты, подключенные телефоны, адвокаты — когда же все это кончится? И мое имя носит такая жена, которая и домой-то почти не является. Понимаешь теперь, почему я стал таким нервным? Черт побери…

Фейс сидела у рояля, словно окаменев.

Со злобной улыбкой он налил себе еще стакан. Фейс никогда не видела у него таких глаз — голубых, холодных, светящихся садистским восторгом. Он наслаждался своей победой; очевидно, думал, что наконец-то она в его власти. Привычным жестом, всегда выражавшим неуверенность и беспомощность, она подтянула на плече правую бретельку лифчика. И тотчас услышала невеселый хохот Тэчера.

— «Как одна красная дамочка увеличила свой бюст», — сказал он и, закурив сигарету, выпустил дым из ноздрей.

«Теперь все ясно — никаких отношений между нами быть не может», — подумала Фейс. Она уже не способна ни жалеть его, ни оправдывать его слабость и жестокость. Когда-то она любила его, восхищалась им, считала его чудом — сейчас от прежних чувств не осталось и следа. Все сгорело в бурном огне его ненависти. Кроме ненависти, у них нет больше никаких взаимных чувств — но даже и сейчас она ненавидела не столько Тэчера, сколько те иллюзии, которые она питала так долго и утратила сегодня. Ее переполняли горькие сожаления и скорбь, а Тэчер, стоявший перед ней, вызывал только глубокое презрение.

В приступе ярости она вскочила с табурета, схватила бюст — когда-то любовно хранимый подарок Тэчера — и швырнула его на пол. Бюст с грохотом разлетелся на куски.

— Вот тебе! — закричала она. — Вот твоя улика!

Тэчер вздрогнул, потом сказал:

— Можешь оставить обломки себе на память, Утеночек. Я смываюсь отсюда навсегда.

— Я просто в восторге, — ответила Фейс; кажется, никогда в жизни она не испытывала такого облегчения. Как будто с нее сняли тяжелый обруч, сжимавший грудь.

— Рано еще радоваться, — сказал Тэчер. — Зачем, по-твоему, я вызвал маму? Я тебе скажу зачем — чтобы она увезла Джини. Я не допущу, чтобы из моей дочери сделали красную! Мы сохраним чистоту рода Вэнсов, черт возьми! — Он умолк, чтобы посмотреть, какое впечатление на Фейс произвели его слова. Она, онемев, рухнула на табурет у рояля, и тогда Тэчер нанес ей последний удар:

— Я снял квартиру, там уже все устроено, обставлено и прочее. Мы переезжаем сегодня же… так что можешь вселять сюда своих друзей-радикалов. Джини я беру с собой, и ты лучше уж не пытайся мне мешать. Я не желаю, чтобы она видела, как я причиняю тебе физическую боль — понятно?

Фейс отвернулась — смотреть на него было невыносимо. Облегчения как не бывало, боль захватила ее целиком, — все ее тело, мозг, сердце… Можно было предвидеть, что его уход обойдется ей дорогой ценой. Разве Тэчер дал бы ей свободу, не испортив все наперед? Он по-своему любил Джини, хотя, балуя ее, причинял ей немало вреда; но сейчас он увозит девочку только из мести. Он сделал со своей женой то единственное, что — он знал — могло ее раздавить. Все остальные его поступки казались пустяками по сравнению с этим. Он стал доносчиком, но это просто случайность; а то, что он давно уже замыслил отнять у нее Джини — это страшная правда, которую она, наконец, узнала о нем.

Ошеломленная, она не могла произнести ни слова.

Тэчер, истолковав ее молчание по-своему, повернулся к ней и беспечным тоном сказал:

— Ну и ладно — я рад, что ты все поняла. Пойду за мамой и Джини. А утром приеду за вещами.

Он пошел к лестнице, но на первой ступеньке остановился.

— По-моему, тебе не стоит прощаться с Джини. Это может ее расстроить. — Он хмыкнул. — Кстати, ты, вероятно, знаешь, что ни один судья в Америке не присудит ребенка матери, которая считается красной!..

— Тэчер, предупреждаю тебя!.. — Она задохнулась и не смогла продолжать.

В эту минуту ей хотелось убить его. Она не смотрела на него, но слышала на лестнице торжествующие шаги. Она уронила голову на руки, золотистые волосы рассылались и закрыли ее, словно плотная вуаль.

Мучительные беззвучные рыдания разрывали ей грудь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

В ответ на ее призыв Дейн Чэндлер примчался тотчас же. Она встретила его у порога, бледная и дрожащая. По телефону она ничего не могла сказать, кроме: «Умоляю, придите».

— Дейн! — в отчаянии воскликнула она, хватаясь за его протянутую руку. — Увезите меня отсюда! Я не могу здесь больше оставаться. Тэчер забрал Джини!

Не спрашивая ее ни о чем, он спокойно предложил:

— Поедем покатаемся.

Как ни тяжело было Фейс, она все-таки подумала о своей внешности.

— Вид у меня, наверное, — краше в гроб кладут, — извиняющимся тоном пробормотала она, садясь в машину. — Но случилось такое… — И она снова заплакала, не всхлипывая, только слезы текли и текли.

Он терпеливо ждал, пока она успокоится. Машина свернула на извилистую аллею парка Рок-Крик, в сторону Мэрилендского предместья. На небе не было ни облачка, и ущербная луна мирно заливала парк своим светом. У машины был спущен верх, и напоенный ароматами теплый ночной воздух бил в лицо Фейс, овевая ее мокрые ресницы. Дождь освежил землю, до краев наполнил реку, и теперь она с грохотом катила свои воды по каменистому руслу.

Луна ярко освещала аллею, и фары, казалось, светили впустую. Мимо мелькали парочки, уютно расположившиеся под раскидистыми деревьями, веселые компании, пировавшие вокруг костров. В листве деревьев и на прибрежных лугах точно крохотные лампочки вспыхивали светлячки.

Фейс глубоко вздохнула, как вздыхает тяжело раненный человек.

— Тэчер служил на минном тральщике… — начала она.

— Ну и что же?

— …вместе с Грейсоном.

Чэндлер сразу понял.

— Я все время предполагал, что это дело рук Тэчера.

— Почему?

— Я подозревал его с самого начала. Вы ни словом о нем не обмолвились. Тогда я расспросил Аба. Все ваши намеки и недомолвки наталкивали на мысль, что он не любит вас, что вы для него как бельмо на глазу.

— Я сама во всем виновата, — сказала она. — Ведь я почти сразу поняла, что вышла замуж за мальчишку. И не могла признаться в этом даже самой себе. Он все отгораживался от меня стенами, за которые я не могла даже заглянуть. Когда родилась Джини, я думала, что…

— А стало еще хуже, — мягко договорил за нее Дейн.

— Он использовал девочку как оружие против меня, — пояснила Фейс. И снова расплакалась. А успокоившись, рассказала о том, что произошло между нею и Тэчером.

Выслушав ее, Дейн Чэндлер протяжно свистнул.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил он.

Она порывисто выпрямилась.

— Я не могу отдать Джини! Я потребую развода! — воскликнула она. — Я через суд верну ребенка! — И потом устало добавила: — Забыла сказать вам, что меня сегодня уволили по неблагонадежности. Придется продать дом, но когда это еще будет. А пока я без гроша. Даже гонорар вам не смогу уплатить… — Как ни странно, она была почти рада, что придется продать дом.

— Гонорар? — повторил он. — Никакого гонорара я не приму. У меня есть особые причины браться за такие дела, как ваше, и, надеюсь, вы понимаете, что это за причины. Вся судебная практика строится на непредвиденных обстоятельствах, и отношение к клиенту не меняет…

Голос Чэндлера звучал глухо, точно ему трудно было говорить, — Фейс не вполне понимала почему. «Ага, — подумала она, — отношение к клиенту…»

Внезапно Чэндлер свернул на обочину и остановил машину.

— Давайте пройдемся, — вдруг предложил он. — Я лучше думаю, когда хожу.

Они вышли из машины, и с каждым шагом Фейс все острее ощущала трагичность своей судьбы. Она смутно чувствовала, что в Чэндлере происходит борьба противоречивых чувств, борьба, к которой она имела самое непосредственное отношение. В голове вдруг мелькнула мысль: а что, если она осложнила его жизнь куда больше, чем могла предполагать? И положение чревато самыми непредвиденными последствиями? Она почувствовала угрызения совести, и ей захотелось как-то сгладить свою вину. Нет, он ни в коем случае не должен страдать из-за нее. Она не станет портить ни его карьеру, ни его жизнь.

Они медленно шли по каменистой тропинке через поля, где мерцали светлячки. Неподалеку отдыхало стадо, свежескошенная трава была разбросана по земле. В воздухе витал неизъяснимо сладкий аромат.

Фейс искоса взглянула на Чэндлера и увидела, что красота этой ночи для него не существует. Что он переживал и чувствовал — Фейс угадать не могла: глаза его были в тени, и неровный лунный свет искажал линию рта. И все-таки она никогда еще не видела его таким сосредоточенным и серьезным. Он явно обдумывал какое-то решение, которое было для него не только тягостным, но и мучительным. Фейс, конечно, понимала, что решение это касалось ее.

И вдруг она спросила:

— А не лучше будет передать мое дело какому-то другому адвокату?..

Она не смотрела на него: а вдруг он изменится в лице; вдруг на нем появится облегчение или признательность? Она только слушала, как хрустит песок под его размеренными шагами, и ждала.

— Лучше?! Для кого? — медленно произнес он.

У Фейс перехватило дыхание.

— Для вас, — сказала она. — В конце концов, одно дело — процесс о нарушении гражданских свобод, и совсем другое — развод и требование вернуть ребенка. Это отнимет много времени, вызовет шумиху… — Она сама удивилась собственной бесстрастной логике. Со стороны могло показаться, будто она действительно так думает.

Гравий перестал хрустеть; Чэндлер нагнулся и подобрал с земли прутик. «Должно быть, — подумала Фейс, — он не хочет, чтобы я видела его лицо. Не желает причинять мне боль».

Все еще не поднимая головы, он сказал:

— По-моему… — голос его дрогнул, — по-моему, лучше ничего не менять.

И медленно выпрямился — не в силах скрыть от нее свою усталость.

— Вы уверены? — спросила она.

— Ну, конечно! — И он, взмахнув прутиком, сшиб головку цветка.

«Слишком уж он уверен, — подумала Фейс. — Если бы не выходка Тэчера, он сегодня же вечером отказался бы от моего дела. Может быть, он и готовился к этому».

При этой мысли ею вновь овладело отчаяние. «О боже! — подумала она. — Что станется со мной?» Вслух же она сказала спокойно, но твердо:

— А я считаю, что нам надо обсудить это. Я, например, не уверена, что вы правы…

Чэндлер с искренним удивлением посмотрел на нее.

— Вы? — переспросил он.

Фейс кивнула. Она не могла вымолвить ни слова.

Они дошли до каменного мостика, перекинутого через крошечный ручеек, который бежал по лугу, и, точно сговорившись, остановились. Чэндлер разостлал носовой платок, чтобы Фейс могла сесть, не испачкав платья, но она отклонила его услугу, небрежно бросив:

— Пустяки, не беспокойтесь, пожалуйста! — Только таким тоном она и могла сейчас разговаривать с ним.

Под ними, казалось, струился не ручей, а поток лунного света, и они некоторое время молча любовались им. Наконец Чэндлер заговорил.

— Почему вы не уверены? — спросил он.

— Это вы не уверены, — сваливая все на него, возразила она.

Он помедлил, давая ей время осознать собственные слова. Потом заговорил тихо, проникновенно, — так он с ней еще никогда не говорил.

— Я прекрасно понимаю вас, Фейс… — Он помолчал. — Я буду теперь звать вас Фейс. Мне надоело говорить вам «миссис Вэнс».

— Хорошо, — отозвалась она, нетерпеливо ожидая, что он еще скажет.

— Ваше дело касается уже не только миссис Вэнс; теперь это уже не одно, а целых три дела. По делу номер один необходимо разыскать запись о вашем рождении; тут можно ожидать судебного преследования, если комиссия обвинит вас в неуважении к конгрессу — а она способна это сделать; кроме того, мы должны заставить Департамент пересмотреть вопрос о вашем увольнении. — Он помолчал и бросил в воду камешек. — А еще есть дела номер два и номер три, которые только начинаются. Желтая пресса, конечно, поднимет шумиху. Тут есть одно обстоятельство, которое ни за что не упустят люди, падкие на сенсацию: личная жизнь обвиняемого. Можете себе представить, какие будут заголовки.

— И это никак не вяжется с благопристойной репутацией такой фирмы, как «Стерлинг, Харди, Хатчинсон и Мак-Ки»? — мягко заметила она.

— Да, пожалуй, не вяжется, — нехотя подтвердил он. — Впрочем, буду откровенным. Моим хозяевам это не понравится.

— Конечно, нет! Об этом-то я вам и твержу с самого начала…

— Обождите, — сказал он. — Я думал, как бы разделить эти дела, но…

— А почему бы и нет?

— Что ж, придется и тут говорить напрямик. Я не хочу, чтобы какой-то другой адвокат совал нос…

— О! — прошептала она.

— И есть еще одно обстоятельство, о котором я должен вам сказать. Мне предложили стать полноправным компаньоном в нашей фирме.

— Аб говорил мне, что этого следует ожидать.

— А он откуда знал? — быстро спросил Чэндлер.

— Догадывался. Он говорил, что вы у них считаетесь любимчиком. — Она почувствовала, что он покраснел.

— Ну так вот, это случилось сегодня. И были поставлены все точки над «i». С величайшим тактом, конечно. Они сказали: «Став нашим компаньоном, вы должны будете отдавать все свое время делам фирмы». Они хотят иметь таких компаньонов, которые всецело поддерживали бы корпорации и правительство. Частные дела путают карты и могут набросить тень на репутацию фирмы в глазах публики.

Немного помедлив, он продолжал:

— «Мы понимаем, что вы, конечно, захотите продолжать начатые дела, — сказали они. — Но лучше всего было бы, пожалуй, освободиться от всех обязательств, какие у вас есть в данный момент». Это был их главный довод. Я сказал им, что очень скоро дам ответ…

— Так что, если вы будете и дальше вести мое дело, вы не сможете стать компаньоном! — Голос ее дрожал от напряжения и чуть не сорвался.

— Пожалуй что так. — Он по-прежнему говорил словно нехотя.

— В таком случае, вопрос решен! — Она крепко ухватилась за каменный парапет: ей казалось, что мост у нее под ногами заходил ходуном.

— Вы так считаете?

— Безусловно! Я не хочу, чтобы ради меня приносились такие жертвы. Достаточно того, что моя собственная жизнь исковеркана, зачем же мне нести ответственность за чужую судьбу! — В душе она подивилась собственному красноречию. Потом вдруг поняла, что говорит вполне искренне: она действительно не хочет навлечь на Дейна Чэндлера беду, хотя ей самой, вероятно, было бы легче. Нет, надо защитить его, оградить от того ужаса, который незаметно подкрался к ней и проникает во все поры ее существа, точно невидимый радиоактивный яд.

— А что, если я вас не послушаюсь?

— Нет, вы не смеете! — воскликнула она. — Я не позволю, не допущу этого! — По телу ее пробежал озноб. — Вы потеряете душевный покой. Безопасность! Вы и представить себе не можете, что это значит, пока сами не попадете в переделку…

— Безопасность? — задумчиво повторил он. — Безопасность — вещь в лучшем случае относительная. Многое зависит еще и от того, что вы под этим подразумеваете. Если вы имеете в виду средства к существованию, то я, очевидно, мог бы открыть собственную контору. Или мог бы поступить в одну юридическую фирму, занимающуюся делами о нарушении гражданских свобод — кстати, я уже давно подумываю об этом. Ну, будет поменьше денег и поменьше «престижа».

— Ох, Дейн, — всхлипнула она, — к чему же губить свою репутацию неизвестно из-за чего.

— Неизвестно из-за чего? А разве вы для меня — неизвестно что?

— То, что произойдет, касается только меня одной, а моя жизнь уже загублена! — Она вся дрожала, словно порыв ветра пронесся над долиной и обдал холодом только ее.

— Неужели ты не понимаешь, — сказал он, обнимая Фейс и, несмотря на ее сопротивление, притягивая к себе, — неужели ты не понимаешь, как ты мне дорога; и потом я ведь уже много лет мечтал защищать такую, как ты! Ты думаешь, я доволен своей жизнью? Представь себе, что я жил бы в Германии в тысяча девятьсот тридцать втором году и мне подвернулось бы такое дело — неужели я отказался бы вести его? Ты понимаешь, о чем я говорю? Об ответственности, которую я чувствую и чувствовал бы, если бы ты была для меня чужим человеком!

Фейс безвольно поникла в его объятиях, а он откинул назад ее голову и поцеловал осторожно и очень нежно.

Вокруг них звучала симфония ночи: птичьи трели, стрекот цикад, плеск воды, каденции кузнечиков и уверенные басы лягушек.

Вскоре на дороге показалась машина — она медленно приближалась, и фары ярко осветили их. Сначала Фейс и Чэндлер не заметили ее приближения, но, когда темный седан проезжал мимо, Фейс поспешно отстранилась от Чэндлера. Машина прошла еще немного вперед, повернула, и фары снова озарили их.

— Дейн, — прошептала Фейс. — Я ужасно боюсь полицейских машин. Мне кажется, все они преследуют меня. Как ты думаешь, за нами следят?

— Возможно, — сказал он.

— Дейн, ох, Дейн! — вскрикнула Фейс. И снова страх и чувство обреченности охватили ее.

2

Жара началась в тот день, на который было назначено заседание Апелляционной комиссии. В старых постройках с плоскими крышами, уцелевших еще со времен первой и второй мировых войн, было душно, как в герметической печи. Даже те, кто работал в больших каменных и кирпичных зданиях, падали в обморок. В одиннадцать утра всех государственных служащих, там, где не было воздухоохладительных устройств, распустили по домам. Городской транспорт работал с перебоями, зато все кино были переполнены: люди устремлялись туда в надежде хоть немного отвлечься. А другие шли в парки.

Заседание должно было начаться ровно в одиннадцать в старом конференц-зале Департамента, где не было охладительных установок, а окна почти наглухо закрывали темно-красные драпировки из плотного шелка. Тем не менее Апелляционная комиссия вошла в комнату с последним ударом часов, и все пять ее членов — трое мужчин и две женщины, вытирая мокрые от пота лица, расселись по своим местам.

Только благодаря изобретательности и упорству Дейна Чэндлера удалось собрать эту комиссию. Хотя Фейс было категорически отказано в пересмотре вопроса об увольнении, Чэндлер просил, угрожал и требовал до тех пор, пока не было назначено заседание. «Если нам удастся припереть Департамент к стенке при разборе причин твоего увольнения или если мы сумеем заставить их отказаться от обвинения в неблагонадежности, это будет большой победой, — сказал он Фейс. — Но особых надежд не питай. Все против тебя, так что держи на счастье пальцы крестом».

Она держала пальцы крестом, хоть ей и казалось, что рассчитывать на удачу так же безрассудно, как думать, что землетрясения не будет, когда по земле уже прокатился его предвестник — ураган. Она столько плакала, что, наверно, потонула бы в океане собственных слез, если бы не спасательный пояс надежды, брошенный ей Чэндлером. Но Фейс знала, что руки ее могут в любую минуту разомкнуться и тогда она — человек конченый, так сказал однажды Аб Стоун.

Когда Фейс пришла в Департамент, здание уже опустело, — оно казалось огромной скорлупой, в которую вошла смерть. Словно некая таинственная атомная болезнь поразила всех его обитателей, и остались только воспоминания, точно призраки, подстерегавшие случайного посетителя. Пустота действовала на Фейс угнетающе. Ей казалось, что стоит появиться какому-нибудь живому существу, ну хотя бы старику Генри, развозящему завтраки на передвижном столике, и она перестанет чувствовать себя изгоем.

Она нажала кнопку дежурного лифта, — и в ту же минуту появился Дейн в узкополой соломенной шляпе, в безукоризненном белом костюме и с толстым кожаным портфелем в руках. В то утро он был, пожалуй, единственным человеком, который словно не замечал жары — возможно потому, решила Фейс, что ему не до этого. При виде Дейна, такого уверенного, приветливого, ей сразу стало легче.

В конференц-зале он особенно выигрывал на фоне членов Апелляционной комиссии. Фейс разглядывала их так холодно и спокойно, точно здесь решалась вовсе не ее судьба. А они шушукались и перешептывались, прежде чем начать, словно обсуждение ее злодеяний доставляло им тайное удовольствие. Одни пили воду со льдом из посеребренного термоса, другие курили, стряхивая пепел в огромные янтарные пепельницы. И все, переговариваясь, то и дело вытирали платками лбы.

Она знала их всех — в лицо или понаслышке. Человек, с которым разговаривает сейчас Дейн, — председатель комиссии, мистер Аллисон Раш, специальный помощник государственного секретаря, в чьем ведении находится также и отдел личного состава. Его поразительное сходство с Гербертом Гувером бросалось в глаза: такая же круглая, как яблоко, голова; редкие, расчесанные на пробор волосы; могучее телосложение. Он имел в Вашингтоне немалый вес, ибо был весьма влиятельным членом правления крупного нью-йоркского банка.

Другие члены Апелляционной комиссии не пользовались таким авторитетом, зато занимали весьма высокие правительственные посты. Они держали в своих руках так называемые «ключевые позиции». Один из них, человек среднего роста, в темно-коричневом костюме, какие носят в тропиках, возглавлял особый отдел. У него было узкое испитое лицо, а на носу — очки с восьмиугольными стеклами без оправы. Уголки его рта были кисло опущены, как у бизнесмена, готовящегося обсуждать со своими рабочими условия контракта. Третий член комиссии, сделавший блестящую карьеру, занимал пост специального помощника заместителя государственного секретаря. Внешне он походил на краснощекого английского чиновника. Все знали, что он преуспел благодаря богатству своей жены, ее положению в обществе и связям с некоторыми высшими сановниками ордена иезуитов. На нем были серые шерстяные брюки, белые туфли и куртка в розовую полоску, какие носят на курорте Палм-Бич. Его темные усики были тщательно подстрижены, как у военных, а волосы, седеющие на висках, зачесаны назад, чтобы скрыть лысину, намечавшуюся на макушке его плоского черепа. Фейс показалось, что он критически рассматривает ее: должно быть, решил, что женщина она хорошенькая, но глядеть на нее надо с осуждением. Он нарочито медленно курил сигарету через золотой мундштук.

Однако больше всего Фейс опасалась двух женщин, сидевших слева от председателя. Одна из них ведала культурными связями; другая была главным редактором отдела документации. Первая слыла на редкость слащавой: она всегда стушевывалась, со всеми соглашалась, но стоило человеку отвернуться, как она вонзала ему нож в спину. Это была сморщенная старая дева, с некрасивым лицом и острым крючковатым носом. Она ярко красила свои тонкие губы, что еще больше подчеркивало мертвенную бледность щек. Редакторша, женщина с лошадиным лицом, носившая на серебряной цепочке пенсне, которое она то снимала, то снова надевала на нос, отличалась необычайной дотошностью. Никто ни разу не слышал, чтобы она ошиблась. Глубоко религиозная, она имела твердое представление о том, что, по ее мнению, хорошо и что плохо, и часто напоминала своим подчиненным об их обязанностях. Высказав определенную точку зрения, она уже не отступала от нее ни на шаг и никогда не меняла однажды вынесенного суждения. Она тоже не была замужем. Но в отличие от своей коллеги, эта дама презирала косметику, ибо считала, что краска и пудра портят природную красоту, каковой бог наделил свои создания. Курение ей тоже претило: она даже объявила крестовый поход против этой «омерзительной привычки» у своих подчиненных.

Эти пять человек да еще мужчина, стенографировавший заседание, и составляли Апелляционную комиссию. Члены ее сидели как-то неофициально, за круглым столом, и потому не казались недосягаемыми богами с Олимпа, как члены комиссии конгресса. Но именно по этой причине, да еще, пожалуй, потому, что Фейс все-таки знала этих людей, они внушали ей куда больший трепет. Могут ли они, чьи взгляды на жизнь так расходятся с ее убеждениями, вообще поверить, что она не совершила ничего предосудительного? Более того: захотят ли они признать ее невиновность и нет ли у них скрытого желания показать свое превосходство — ведь такое чувство нередко появляется у человека в присутствии преступника или подсудимого? Как все-таки пьянит власть, дающая возможность судить других! Понимают ли они в глубине души, что официальный патриотизм берет в них верх над справедливостью?

Еще некоторое время они продолжали переговариваться. Двое-трое раскрыли большие блокноты и принялись что-то записывать. В плохо проветриваемой комнате стало трудно дышать: Фейс чувствовала, как мокрое белье прилипает к телу. Она попыталась улыбнуться, но губы словно заледенели и не слушались. Она знала, что глаза у нее сейчас большие, темные и печальные. А этот бантик в волосах, наверное, придает ей сходство с Алисой в стране чудес. Это и в самом деле была страна чудес. У Фейс было такое же чувство, как в то время, когда она стояла перед комиссией конгресса: все казалось странным и нереальным, точно во сне. И ей вспомнился отрывок из любимой книжки, которую она в детстве знала чуть ли не наизусть.

«„Что это они там делают? — шепотом спросила Алиса у Грифона. — Им ведь еще нечего записывать“. — „Они записывают свои имена, — так же шепотом ответил ей Грифон, — чтобы к концу суда не забыть, как их зовут“. — „Вот глупцы!“ — громко возмутилась Алиса…»

Размышления Фейс были прерваны появлением Аба Стоуна, — раскрасневшийся и потный, он тихонько опустился на соседний стул. Фейс обрадованно посмотрела на него и кивнула, — он ведь должен выступить в ее защиту. Стоун успокаивающе подмигнул.

Как хорошо, подумала Фейс; теперь у нее одним другом больше. Заседание было закрытое (из боязни, как бы публика или кто-нибудь из репортеров не поднял шум, пояснил Чэндлер), и присутствовать на нем разрешалось лишь тем, у кого были официальные приглашения. А потому Фейс вдвойне удивилась, увидев в дверях мистера Каннингема. Он уверенно вошел в комнату и занял место в одном из задних рядов.

Зачем он пришел? Фейс испугалась: а что, если Апелляционная комиссия вызвала Каннингема, чтобы тот дал показания против нее. Дейн говорил, что комиссия разрешила выступить одному только Абу Стоуну. Фейс заметила, что мистер Каннингем как-то смущенно улыбается ей.

Фейс отвернулась и сделала вид, что не замечает его.

— Пора начинать, — сказал председатель, мистер Раш, и легонько постучал автоматической ручкой по термосу.

Специальный помощник заместителя государственного секретаря разгладил усы и кашлянул:

— Кхе!

Заведующий особым отделом снял очки и протер их.

Две женщины обменялись многозначительными взглядами.

Мистер Раш вынул носовой платок и вытер щеки. Жара явно давала себя знать. У него был вид человека, который хотел бы сказать многое, но решил отделаться побыстрее.

— Наша комиссия, — начал, открывая заседание, мистер Раш, — стремится быть абсолютно справедливой. На ней лежит печальная и тяжелая обязанность заниматься разбором подобного рода дел, и я хочу заверить заявительницу и адвоката, что мы подходим к каждому делу без всякой предвзятости. Однако мы всегда придерживаемся того правила, что благополучие Департамента важнее благополучия отдельного лица, и если у нас возникает хоть тень сомнения, мы вынуждены решать в пользу Департамента… — Он помолчал и налил себе стакан воды со льдом. Стекло тотчас запотело, и когда он начал пить, на его могучую грудь закапала влага.

— Так вот, — продолжал он, вытирая губы, — мы внимательнейшим образом изучили вопрос об увольнении миссис Фейс Роблес Вэнс и лишь после этого приняли решение. Однако, ввиду тех фактов, которые были сообщены Департаменту различными правительственными органами, решение могло быть только одно. Более того: факты эти таковы, что было сочтено необходимым защитить другие наши правительственные учреждения от услуг людей, подобных миссис Вэнс, а потому она уволена как лицо неблагонадежное. Мы — я хочу сказать Департамент — сочли своим долгом пойти на это, дабы совершенно исключить возможность дальнейшего использования миссис Вэнс на государственной службе. По мнению Департамента, это самое разумное решение в столь печальном деле. Ну-с, я полагаю, что достаточно разъяснил нашу позицию. И надеюсь, заявительница правильно поймет нас. Мы готовы выслушать заявительницу и ее адвоката и рассмотреть их претензии. Для того наша комиссия и существует. И разбирать это дело мы будем со всею справедливостью… — Жара, очевидно, совсем одолела его. Он умолк, точно у него не было сил говорить дальше.

— Господин председатель, — с самым непринужденным видом, спокойно и уверенно сказал Дейн Чэндлер. — Позвольте сделать заявление от имени миссис Вэнс.

— Прошу вас, — изрек Аллисон Раш, сжимая в левой руке влажный носовой платок, а правой — поигрывая вечным пером.

— Благодарю вас, сэр. Сначала миссис Вэнс было устно сообщено о том, что ее увольняют как лицо неблагонадежное. Вскоре после этого она получила официальное уведомление, в котором просто говорилось, что ее увольняют, «ввиду несоответствия занимаемой должности, как выяснилось при проверке». Миссис Вэнс тотчас обратилась в Департамент с письмом, в котором просила объяснить, на основании каких данных установлено, что она не соответствует занимаемой должности. На это письмо она и по сей день не получила ответа. — Чэндлер помолчал для большей вескости, а Раш заерзал в кресле: чувствовалось, что ему не по себе.

— Я полагаю, сэр, — продолжал Чэндлер, — что Департамент пренебрег доверием своих служащих и американского народа и принял в данном случае произвольное решение. Миссис Вэнс была прекрасным работником — ее послужной список красноречиво говорит об этом: из года в год в него заносились записи об отличной квалификации и о повышениях по службе, которые влекли за собой возложение на миссис Вэнс более ответственных обязанностей. Я беру на себя смелость потребовать, чтобы Департамент представил факты, компрометирующие миссис Вэнс, и указал, какие обвинения ей предъявляются. В истории нашей юриспруденции имеется немало прецедентов, подкрепляющих позицию заявительницы: решения Верховного суда по делу «Огайская телефонная компания „Белл“ против Комиссии по коммунальным услугам», «Соединенные Штаты Америки против Балтиморы» и другие. Но поскольку мы тут не в суде, я не буду излагать эти дела подробно. Я хотел бы только привести слова бывшего верховного судьи Хьюгеса, который записал свое особое мнение по одному делу, абсолютно применимое в данном случае… — Чэндлер с минуту помолчал, давая слушателям возможность лучше осознать сказанное, и принялся читать:

— «Верховный судья по делу „Фред О. Морган против США“ заявил: „Судебное разбирательство предусматривает не только право обвиняемого представить доказательства, но и возможность выяснить претензии противоположной стороны и ответить на них. Эта возможность вытекает из права каждой стороны аргументировать свою позицию, а иначе это право утрачивает всякий смысл“». — Он снова помолчал и заговорил чрезвычайно решительно и безапелляционно: — Каждому ясно, что нельзя построить защиту, если неизвестно, в чем тебя обвиняют. Таким образом, без знания фактов и состава преступления защита невозможна. Я достаточно ясно выражаю свои мысли? Я утверждаю, что увольнение миссис Вэнс неоправданно, и произведено оно было в нарушение всех элементарных правил. Таким образом, одно из учреждений правительства Соединенных Штатов фактически лишило заявительницу ее конституционных прав!

Чэндлер умолк, и в комнате воцарилась тишина. Взоры всех членов комиссии обратились к председателю, как бы призывая его ответить.

Мистер Раш нервно постукивал вечным пером по столу, обдумывая ответ.

Фейс показалось, что в зале возникла некоторая напряженность после того, как обе стороны высказались и комиссия заняла оборонительную позицию. Они бы не стали так себя вести, подумала она, если б были уверены в своей правоте. Их позиция уязвима, и им это ясно, хотя, возможно, они и не признают своего поражения, пока не будут вынуждены сделать это. Она внимательно оглядела лица членов комиссии и только еще больше утвердилась в своем мнении. Потом посмотрела на Аба Стоуна. Выражение лица у него было жесткое, губы плотно сжаты. Затем она искоса взглянула на мистера Каннингема. Он, насупившись, курил трубку.

— Мне придется еще раз изложить позицию Департамента, — сказал мистер Раш, — поскольку, очевидно, я выразился недостаточно ясно. Сам Департамент не проводил никакого расследования деятельности миссис Вэнс. Это не входит в его функции, поскольку такая обязанность возложена конгрессом на другие организации. Но на основании документов, представленных этими организациями, Департамент счел необходимым принять соответствующее решение относительно миссис Вэнс. Нам отказали в выдаче досье — так как все перечислено в представленных документах, а из этих документов явствовало, что миссис Вэнс — человек неблагонадежный. Поскольку Департамент не может рисковать своей безопасностью, мы и уволили миссис Вэнс. Она поддерживает связь с такими людьми, что одного этого достаточно для ее осуждения.

— Из ваших слов, господин председатель, — поспешил вставить Чэндлер, как только Раш сделал паузу, чтобы передохнуть, — следует, что Департамент повинен вдвойне. Департаменту фактически неизвестно, заслуживает ли деятельность миссис Вэнс административных репрессий. Департамент действовал на основании суммарного изложения обстоятельств, которые, возможно, обоснованы, а возможно и нет, возможно достоверны, а возможно и нет. Откуда Департаменту известно, что эти документы не основаны на информации, представленной лицами, имеющими личные счеты с миссис Вэнс? Человека можно оклеветать, наклеив на него ярлык антиамериканской деятельности, но ведь никому точно не известно, что именно подразумевается под этим термином. Департамент принял решение, не имея достоверных доказательств, не предъявив человеку определенных обвинений, на основании одних только предположений о каких-то связях, на основании слухов! Департамент обязан отменить свое решение, восстановить миссис Вэнс на работе, выплатив ей компенсацию и сняв с нее все обвинения!

Члены комиссии зашушукались, заерзали, точно им стало неудобно сидеть. И, как по команде, снова принялись вытирать лица. Специальный помощник заместителя государственного секретаря вставил новую сигарету в золотой мундштук и откашлялся.

Фейс вздохнула. Старая история, подумала она. Некая сила — как ни трудно поверить, но это так — завладела высшими правительственными сферами, некий злобный страх охватил их — страх перед демократической системой, страх перед народом, страх перед собственной тенью. Ибо чего же еще можно бояться — ведь они говорили, без конца повторяли и явно верили, что США — самая могущественная страна в мире. Тогда откуда же этот страх? Почему такую незаметную и незначительную личность, как Фейс Вэнс, — спрашивала она себя, — засосала трясина их страха? Боже милостивый! А может, они все сумасшедшие? Или их охватил массовый психоз? Неужели эти чиновники вообразили, будто она такое опасное и страшное существо, что способна посягнуть на существующий строй и лишить их занимаемых должностей? Мысли путались у нее в голове, она была на грани истерики. Она не могла заставить себя сосредоточиться и следить за поединком между Дейном и Аллисоном Рашем. По звуку их голосов она понимала, что Раш взбешен, а Дейн — по-прежнему спокоен и тверд…

— Я требую, чтобы дело заявительницы было официально пересмотрено Департаментом, — говорил в эту минуту Дейн.

— Требование отклоняется! — рявкнул председатель. — А это ваше заявление будет рассмотрено комиссией вместе со всеми остальными. Конечно, в пределах нашей компетенции. И только!

— Заявительница хотела бы выступить и ответить на каждое из обвинений, выдвигаемых против нее, — сказал Дейн. — Но как же она может это сделать, когда Департамент и комиссия последовательно отказали ей в этом неоспоримом праве? — Он повысил голос, и в тоне его впервые прозвучала горечь. — Такая тактика ничуть не отличается от гитлеровской!

— Мы собрались на это заседание не для того, чтобы слушать оскорбления в адрес комиссии! — раздраженно бросил Раш. — Самый факт, что такое заседание состоялось, доказывает добросовестность Департамента. Или заявители считают, что мы должны всех автоматически обелять? Ерунда! Сущая ерунда!

Фейс вдруг стало бесконечно скучно, и она перестала слушать. Слова! А что толку? Комиссия все давным-давно решила. Фейс видела это по лицам. Зачем же тогда волноваться?.. Зачем?.. Перед ее мысленным взором вдруг промелькнула пустая детская кроватка. Вот о чем она должна волноваться: ведь она сражается за все, что ею утеряно… и всем этим перепуганным сановникам надо сказать, что она не перестанет сражаться… даже если будет терпеть одно поражение за другим…

Она заставила себя сосредоточиться и слушать. Выступал Аб Стоун — он говорил стоя, опираясь на большой стол, так что вены вздулись на его сильных руках. Ей была видна только складка наего затылке да багровая шея, красноречиво свидетельствовавшая, каких усилий ему стоит сдерживаться. О чем это он говорит?.. Ах да, конечно, он говорит о ней, — и о множестве таких, как она, разбросанных, подобно отпечатанным ею документам, по всем правительственным учреждениям.

— Союз государственных служащих, — говорил в это время Аб, — не может спокойно пройти мимо такого произвольного ущемления прав одного из своих членов. Нарушение прав одного из нас грозит нарушением прав всех! Это создает прецедент, и если дело дальше так пойдет, то в правительственных учреждениях воцарится террор. Всех возьмут на подозрение! Потом зараза эта перекинется в штаты и округа, в муниципалитеты и сельские местности. И тогда разве хоть один государственный служащий будет считать себя в безопасности? Нет, ни один! Ни учитель, ни мусорщик не смогут спокойно работать — над ними будет тяготеть страх, что их могут тайно обвинить, лишить работы и репутации честного человека! Не медля ни минуты, надо прекратить это безумие! Не медля ни минуты — в этом обязанность комиссии!..

Когда он кончил, над столом словно пробежала искра враждебности — так электричество потрескивает над спиной ощетинившейся кошки. Ясно: что бы Аб ни сказал, все обернется против нее. Их возмущало и бесило, что она — член профсоюза. Они осудят ее хотя бы уже за это, подумала Фейс. Ну конечно, она ведь «связана» с Абом Стоуном. Связи делают ее преступницей… но эти же связи делают ее и сильной. Сейчас действует первое положение, позднее начнет действовать второе. Все меняется, непрестанно течет! Важно только знать, куда!

Она вздрогнула. Кто-то назвал ее имя. Ей показалось, что голос доносится откуда-то очень издалека, — голова у нее кружилась. Но нет, вопрос прозвучал совсем близко. Аллисон Раш обращался к ней.

— Миссис Вэнс, — нетерпеливо повторил он, поскольку она сразу не откликнулась, — миссис Вэнс, мы хотим задать вам один прямой вопрос. Вам, должно быть, известна ответственность за ложные показания правительству. Итак, нам хотелось бы знать, являетесь ли вы американской гражданкой?

— Да, являюсь! — громко ответила она. И тут же подумала: «Гораздо громче, чем нужно в такой комнате».

— Вы можете доказать это?

Но прежде чем она успела ответить, раздался голос Чэндлера:

— Разрешите, я отвечу на этот вопрос вместо заявительницы? — Раш кивнул в знак согласия, и Чэндлер продолжал: — Метрической записи в нашем распоряжении нет. Мы предприняли тщательнейшие розыски и выяснили, что запись либо утеряна, либо сожжена — точно сказать нельзя. К несчастью, в живых нет ни одного родственника миссис Вэнс, который мог бы подтвердить, где она родилась. Однако все указывает на то, что заявительница — гражданка Соединенных Штатов. Департамент может не беспокоиться по этому поводу.

— Нет, Департамент обязан беспокоиться по этому поводу! — рявкнул Раш. — Федеральное правительство не нанимает на службу иностранцев! Более того, лица, дающие о себе ложные сведения, подлежат наказанию. Сообщение сведений, не соответствующих действительности, карается штрафом и тюремным заключением, и вам это хорошо известно, мистер Чэндлер. Откровенно говоря, мне кажется, что заявительница еще счастливо отделалась, если ее просто уволили по неблагонадежности, а не предали суду! Определенные правительственные органы имеют право направлять подобные дела в совет присяжных! Для заявительницы было бы самым правильным просить, чтоб дело ее прекратили и прекратили навсегда! Известно, что заявительница работала на иностранное правительство, и потому едва ли может рассчитывать на снисхождение данной комиссии…

Больше Фейс слушать не могла.

— Иными словами, — воскликнула она, — вы хотите, чтоб я исчезла с ваших глаз точно какая-нибудь преступница! А я ни в чем не виновата и не стану спасаться бегством! — Она приподнялась и тут же в изнеможении снова опустилась на стул.

За столом неодобрительно зашептались. Обе женщины покачали головами, мужчины нахмурились. Круглая физиономия Раша сначала покраснела, затем побледнела. Он вытер лицо и голову платком.

— Разрешите мне сказать, господин председатель?

Голос принадлежал не Дейну, но показался Фейс очень знакомым. Мистер Каннингем, — она совсем забыла о нем. Да, это был мистер Каннингем. Он встал и через всю комнату направился к столу.

— Комиссия разрешает, — буркнул Раш.

— Благодарю вас, — сказал мистер Каннингем, вынимая изо рта трубку и проводя рукой по коротко остриженным волосам. — Чрезвычайно вам признателен. Я думаю, что мое выступление внесет некоторую ясность. На протяжении многих лет я был начальником миссис Вэнс, и просто не понимаю, как можно сомневаться в ее американском происхождении. Родилась она здесь или нет — право же, не имеет никакого значения. Это самая настоящая американка. Она была усердным и расторопным работником, отдавала все свои силы и способности родине. Чего же еще можно требовать? Если критерием является любовь к стране, где ты живешь и работаешь, то миссис Вэнс — бесспорная американка!

— Мистер Каннингем, — обратился к нему Раш, иронически поджимая губы, — а теперь разрешите задать вам один вопрос. Известно ли было вам, как начальнику миссис Вэнс, чем она занималась вне стен Департамента?

Мистер Каннингем помолчал, и лицо его снова стало мертвенно-бледным.

— Да, известно… — сказал он наконец.

— И будучи ее начальником, — продолжал Раш, — вы не сделали ей никакого внушения по этому поводу?

— Нет, не сделал. — Теперь уже голос Каннингема утратил прежнюю нерешительность.

— Вы, значит, одобряли это?

— Да, одобрял. — Он говорил тихо, но ясно и определенно. — Одобрял и продолжаю одобрять!

В комнате вдруг наступила мертвая тишина, — лишь муха, каким-то чудом попавшая в это душное помещение, продолжала жужжать. Но Фейс почудилось, что она услышала, как просвистел топор и голова Дьювела Каннингема покатилась в пыль.

Она взглянула на Чэндлера: на лице его было написано восхищение. Ей захотелось улыбнуться, но глаза ее были полны слез.

3

Около десяти дней прошло со времени внезапного отъезда Тэчера. После боя с Апелляционной комиссией, который поначалу представлялся Фейс борьбой со старой ветряной мельницей, а оказался битвой с драконом, она слегла — нервы не выдержали. Все ее усилия повидать Джини не привели ни к чему, и она совсем отчаялась.

Стоило ей увидеть в комнате Джини потрепанного медвежонка или зайца, как неодолимое желание плакать охватывало Фейс. Ночью пустота комнаты давила ее: она то и дело просыпалась, по привычке прислушиваясь к дыханию Джини — не заболела ли дочурка, спит ли спокойно, или бредит во сне. Фейс вспоминались все радостные и тревожные дни, которые она провела у ее постельки, следя за лихорадочными скачками температуры, — она вновь переживала их сейчас и вновь радовалась или мучилась.

Самый дом, казалось, укорял ее. Оставаться в нем дольше было невозможно. Здесь начала она свою семейную жизнь так же счастливо, как жила до замужества, но на всех позднейших воспоминаниях лежал омерзительный налет — особенно противный, когда смотришь на прошлое сквозь призму времени. Дом теперь был для нее лишь источником страданий. И потому Фейс старалась по возможности проводить время вне его стен.

Дом казался пустым, даже когда приходили люди, чтобы посочувствовать ей, и громко говорили, желая прогнать злых духов, которые — это было для всех ясно — осаждали ее. Фейс позвонила Мэри-Маргарет в Балтимору, и добрый старик Хезуэлл тотчас явился, чтобы побыть с ней. Но, проведя с ним сутки, Фейс попросила его уехать: присутствие чужого человека, необходимость занимать его — были для нее невыносимы. Хезуэлл разбирался в политике, но ничего не понимал в детях.

И снова приходили люди; разные друзья и знакомые звонили по телефону. В том числе и Аб Стоун, конечно. Как-то забежали Эвелин с Марией: им очень жаль, что у нее так получилось с работой, они желают ей счастья. На следующий день после заседания Апелляционной комиссии зашел мистер Каннингем с женой, и они просидели весь вечер. Позднее к ним присоединился Дейн Чэндлер, и они весьма храбро и остроумно прохаживались насчет шпиков, полицейских ищеек и тупоголовых конгрессменов.

Вообще один только Дейн Чэндлер — помимо Донни (Донни согласилась остаться, чтобы не потерять угол… иными словами, не захотела уйти) — только Дейн Чэндлер не вызывал у Фейс раздражения. Стоило ей заметить на улице — днем или вечером — слоняющегося без дела человека, как она решала, что это — тайный агент. Она вздрагивала от любого стука в дверь или телефонного звонка. Она подозревала мальчишку-разносчика в том, что он шпионит за ней, а когда аптекарь на углу спросил мимоходом: «Что-то я давно не видел мистера Вэнса, миссис Вэнс… он болен?», она с беспричинной резкостью и враждебностью отрезала: «А вам какое дело!»

Даже с Дейном она бывала вспыльчива. Она знала, сколько времени и усилий он тратит ради нее, и все-таки иногда придирчиво спрашивала себя: а все ли он делает, что может? Сразу после заседания Апелляционной комиссии они чуть было не рассорились из-за метрического свидетельства.

— Почему ты не сказал мне, — обратилась она к нему, с трудом шевеля пересохшими губами, — почему ты не сказал, что нет никакой надежды доказать мое гражданство?

Он спокойно посмотрел на нее.

— Нет, надежда есть.

— Но записи… Ты обращался в посольство и всюду, куда следует?

— Да. Однако в посольстве никаких записей относительно твоего рождения нет. По-видимому, принимавший тебя врач не позаботился об этом.

— Я же говорила тебе, что никакого врача не было! Он прибыл лишь через несколько часов после того, как я родилась! — В голосе ее звучал горький упрек, точно Дейн, по каким-то таинственным причинам, был повинен в этих неприятностях.

— Видишь ли, Фейс, — сказал он, — при обычном положении вещей доктор обязан был позаботиться о соблюдении всех формальностей, но он, очевидно, полагал, что твой отец запишет тебя как испанскую гражданку. Вполне возможно, что каждый из них понадеялся на другого, и записи вообще сделано не было. С другой стороны, в Мэриленде все записи за то лето, когда ты родилась, отсутствуют. Быть может, они еще и найдутся, хотя я искал их чуть ли не по всему штату! Такие случаи бывают, ты же знаешь, — а сколько из-за этого возникает всяких судебных тяжб. Вообще-то это дело пустяшное, но правительство способно взбить вокруг одного такого факта гору пены. Так что и нам придется делать вид, будто мы с этим считаемся. Но рано или поздно мы все-таки найдем человека, который сможет подтвердить, что ты родилась в Америке.

— Ну, не сердись, что я говорю с тобой таким раздраженным тоном! Но эта история так меня измотала, что порой…

— Прощенья просить не за что. Я ведь понимаю, что тебе приходится переживать…

После этого разговора Фейс ударилась в другую крайность: она стала беспокоиться, что он тратит на нее слишком много времени и тем самым подвергает риску свою карьеру. Она боялась спросить, к какому он пришел решению относительно ухода из фирмы. Ей казалось, что заставить его говорить на эту тему было бы своекорыстно, все равно что навязывать решение, которое было бы на благо ей, но не на благо ему. Она была уверена, что он сам все скажет, только ей очень хотелось, чтобы он действовал, не считаясь с положением ее дел.

Однако, пытаясь спокойно во всем разобраться, Фейс понимала, что не может не влиять на его решение, — он во всяком случае будет считаться с ней. Даже будь она по-прежнему связана с Тэчером, ее дело наложило бы свой отпечаток на всю дальнейшую жизнь Чэндлера. Правда, тогда ему было бы легче: стремлению к богатству и прочному положению в обществе противостояли бы лишь его философские идеалы. Теперь же, теперь, после того, как он держал ее в своих объятиях и ощутил податливость ее тела…

Как бы они оба ни мучились, думала Фейс, он должен решить, не принимая этого во внимание. Или, быть может, она требует того, что свыше человеческих сил?

Они часто виделись, но ни разу в их отношениях не было той близости, какая согрела их в ту ночь, на маленьком каменном мостике. Что-то непреодолимое стояло между ними, тревожило, заставляло стесняться друг друга. Фейс часто видела Дейна во сне и прекрасно отдавала себе отчет, как ее тянет к нему. Но когда они встречались, она чувствовала себя скованно.

Мало-помалу она пришла к мысли, что на них неприятно действует этот мрачный дом. А вне дома на них давило другое, менее ощутимое бремя — Вашингтон.

И сдерживала Фейс не душная, невыносимая жара и не боязнь ядовитых сплетен. Ее угнетало то, что она находится под подозрением, как политическая преступница. Противно было иносказательно говорить по телефону, понижать голос в ресторанах, оглядываться, проверяя, кто идет сзади.

Сам Вашингтон был точно кривое зеркало: Фейс казалось, что она видит сон, где все расплывается и теряет четкость очертаний. На душе у нее было мрачно и тяжело.

У нее было такое ощущение, точно она попала в невидимые тенета. И хотя они еще не совсем опутали ее, освободиться она тоже не в силах. Она понимала лишь, что ее смятение и чувство безнадежности с каждой минутой возрастают. Долго она так не выдержит.

Жара все не спадала, и на четвертый день Чэндлер, словно почувствовав, как в ней нарастает отчаяние, сказал:

— Послушай, Фейс, довольно тебе жить затворницей. Давай сегодня вечером поедем кататься на лодке.

Она равнодушно согласилась. Но как только они очутились вдвоем, вдали от знойных улиц, настроение ее изменилось. Они высадились на песчаном пляже, окаймляющем остров Рузвельта, и совместными усилиями вытащили лодку на берег. Наслаждаясь тем, что спешить некуда, они медленно ели ужин, привезенный в корзинке, и пили пиво.

— Чудесно, — прошептала она. — По правде говоря, мне сейчас впервые за много недель еда кажется вкусной. Сыр, бутерброды с копченой колбасой, жареная картошка — какая прелесть!

Они полулежали на песке, прислонившись спиной к источенной дождями колоде, и любовались закатом. Сквозь знойное марево солнце казалось особенно ослепительным, а река превратилась в текучий багрянец.

— У меня сейчас такое чувство, точно я Бекки Тэчер, и мы с Томом Сойером удрали из дому, — сказала Фейс. Тяжесть, давившую на нее всего час назад, словно рукой сняло.

Чэндлер повернулся и поцеловал ее, — песчинки, прилипшие к его ладоням, оцарапали Фейс, когда он ее обнял, но ей это было даже приятно.

— Фейс, нужно ли говорить, как я тебя люблю?

Она медленно покачала головой.

Они еще с полчаса просидели так, прислонившись к колоде. Оба молчали.

Когда стали сгущаться сумерки, они отчалили, и Чэндлер направил лодку в сторону Уотергейта, к подножию памятника Линкольну. Люди уже стекались к каменному амфитеатру перед плавучей эстрадой, где выступал национальный симфонический оркестр. Над ступенями амфитеатра, в перспективе, виднелись три вашингтонских достопримечательности, уже залитые ярким электрическим светом: строгая колоннада памятника Линкольну; подальше — ослепительно желтый прямоугольник Монумента, воздвигнутого Вашингтону; и вдали, на вершине холма, символический купол Капитолия. Фейс смотрела на них сейчас, не думая о политических бурях, бушующих вокруг, — смотрела, как смотрит турист, и они казались ей величественными и прекрасными.

Дейн осторожно подвел лодку к каменному волнорезу, и она слегка покачивалась на воде, в стороне от сильного течения. Другие лодки и моторные катера приставали рядом, — на катерах горели красные и зеленые огни, отражавшиеся в темной воде. Отсюда не видно было музыкантов на плавучей эстраде, и только огни ее бросали розоватый отсвет на лица слушателей. Один из этих розоватых лучей упал на Дейна, и Фейс залюбовалась силой, прямотою и нежностью его лица.

Оркестр играл «Сказки Венского леса», лирический и задорный «Второй концерт» Прокофьева и «Пасторальную симфонию» Бетховена. При последних звуках «Пасторальной симфонии» Дейн взял весло и, отведя лодку подальше от берега, пустил по течению. Музыка звучала все тише, пока ее не заглушили первые порывы ночного ветра.

Оба молчали. Вот показались очертания пристани в зареве огней. Земля. «Вашингтонская земля», — подумала Фейс.

— Дейн, — шепотом взмолилась она, ибо с возвращением на землю к ней вернулся судорожный страх, — Дейн… увези меня из Вашингтона… сейчас… сегодня же!

Он покачал головой…

4

«Какая же я идиотка, — думала Фейс. — Как могла я надеяться!» В таких делах самое правильное ждать худшего и радоваться, если это худшее не свершилось. Дейн предупреждал ее, чтобы она не рассчитывала на благоприятный исход дела, но она была неисправима и все-таки надеялась.

Стоя вместе с Дейном перед внушительным правительственным зданием, она посмотрела вверх и громко прочла выгравированные на камне слова:

«Место, где вершится правосудие, священно».

Она тихонько взяла руку Дейна и крепко сжала.

— Послушай, Дейн, а они сами верят в это? — взволнованно спросила она.

— Конечно, верят, — ответил он. — Но искренность веры одно дело, а то, к чему эта вера ведет — совсем другое. Пример тому — американизм: все прославляют его, но каждый толкует по-разному. Правосудие — понятие абстрактное, и я всегда люблю уточнять: правосудие для кого и в чьих интересах. И когда под таким углом зрения посмотришь на правосудие, то оказывается, что оно зависит от времени, места, класса и социального кодекса. О, это страшно интересная штука! Но сейчас нас занимает правосудие на практике, а не в теории. Войдем?

Она нерешительно подняла на него глаза. Взгляд его, серьезный и суровый, сразу смягчился, и он улыбнулся Фейс такой теплой задушевной улыбкой, что она затрепетала от счастья.

— Войдем! — сказала она и тотчас поняла, что ей незачем искать в себе мужества, ибо достаточно присутствия Дейна.

В неярком солнечном свете здание отбрасывало огромную тень, а вход в него, рассчитанный, очевидно, на гигантов, казался черной дырой, ведущей в пещеру Циклопа, с двумя раскрытыми, безукоризненно отполированными стальными дверями. У Фейс было такое ощущение, словно, как только они войдут, двери автоматически захлопнутся за ними — навеки. Стремясь избавиться от этого наваждения, она при виде часового в форме изобразила на лице вымученную улыбку. Но тот не улыбнулся ей в ответ.

Пока они ждали лифта, Дейн спросил:

— Волнуешься?

Он мог бы говорить полчаса и не выразить того, что прозвучало сейчас в его тоне. Фейс улыбнулась — на этот раз без всякого принуждения.

— Я просто счастлива, — сказала она, — от того, что мы вместе.

В действительности же она дошла до такого состояния, что ни на минуту — ни днем ни ночью — не могла забыть о своем деле. Сколько она ни пыталась взять себя в руки, во сне все тревоги и страхи вырывались на волю, и она бежала, бежала от чудовищ, которые гнались за ней. И по сравнению с ужасом этих снов, сегодняшняя реальность даже радовала ее.

Признав тщетность дальнейших апелляций и пересмотров дела, Дейн воспользовался престижем своей фирмы и добился приема в самой высокой инстанции — у генерального прокурора. Он решил выяснить раз и навсегда, как далеко правительство намерено пойти в отношении Фейс. К делу примешивалось столько усложняющих обстоятельств, столько проводилось параллельных дознаний и столь многие организации оспаривали друг у друга право решать судьбу Фейс, что Дейну представлялось самым правильным повидать человека, который властен решать, будет ли Фейс подвергнута судебному преследованию или нет. «В личной беседе, — рассуждал Чэндлер, делясь своими мыслями с Фейс, — вероятно, легче будет распутать клубок клеветы и доказать правду». Если он сумеет хотя бы добраться до верхов, это уже будет чудом, думала Фейс, — слишком хорошо она знала, какие трудности возникают при получении подобных аудиенций. И когда Чэндлер все-таки добился приема, Фейс была поражена и обрадована, и возродившиеся надежды не казались ей больше необоснованными.

В комнатах, снабженных установками для охлаждения воздуха, царила прохлада, особенно приятная после уличной жары, — одного этого было достаточно, чтобы приободриться и повеселеть. Фейс с Дейном молча прошли по толстому ковру в приемную, и Дейн, почтительно обратившись к секретарю, назвал свое имя, имя своей спутницы и цель визита.

Молодая, хорошо одетая женщина с вкрадчивыми манерами взглянула на календарь.

— Да, — сказала она безразличным тоном, — у меня тут значатся ваши фамилии. Будьте любезны подождать минутку.

Она нажала кнопку и проговорила в микрофон селектора:

— Миссис Вэнс и мистер Чэндлер из «Стерлинг, Харди, Хатчинсон и Мак-Ки».

В ответ послышался женский голос, раздраженный, с металлическими нотками:

— Пригласите их присесть. Генеральный прокурор еще не пришел. Придется подождать. — И в селекторе раздался щелчок.

— Придется подождать, — механически повторила секретарша. — Присядьте, пожалуйста.

Дейн кивнул и, слегка нахмурившись, придвинул Фейс обитый кожею стул. Они закурили и принялись старательно изучать портреты, висевшие на стенах.

Но морщины на лбу Дейна не разглаживались.

Когда сигареты подошли к концу, Фейс успела досконально изучить все портреты. Хотя лица были самые разные, — иные с баками или с бородками, — они до странности походили друг на друга своим выражением. У Фейс мелькнула мысль, что эти люди на портретах, должно быть, так спесивы, потому что занимали важные посты. Только такие, как Линкольн, способны держать в своих руках власть и не возгордиться.

Мысли Фейс лениво текли по этому руслу, ей было необычайно хорошо и хотелось спать. Она радовалась уже тому, что новый решающий разговор пусть ненадолго, но все-таки откладывается. После каждого такого разговора она чувствовала себя внутренне опустошенной, выжатой, как лимон. Она даже удивлялась порой, откуда у нее вообще берутся силы. Но ни одно человеческое существо не знает предела своих сил в борьбе, пока борьба не затронет его лично, — Фейс была уверена, что это так. По-видимому, большинству людей и в голову не приходит, насколько они выносливы.

Она подумала о Дейне и тотчас взглянула на него. Боже, что это с ним: лицо у него стало серым и мрачным. Казалось, он сейчас вскипит и наговорит грубостей. Сердиться из-за какой-то задержки — как это на него не похоже. Сколько, однако, они здесь сидят? Она взглянула на ручные часы: ого, почти сорок минут! Чэндлер нервно сложил кончики пальцев, даже не замечая, что он делает. Фейс подумала, что руки иногда больше выдают его, чем слова или поступки. Нередко они как бы живут сами по себе и больше подходят для человека, занимающегося физическим трудом, чем юридическими головоломками. Кем он хотел быть на войне?.. Ах, да, пулеметчиком. А сейчас в его длинных сильных пальцах чувствовалась огромная сила. Он был готов к борьбе.

Она положила руку на плечо Дейну, как бы желая его сдержать. Он нетерпеливо поежился.

— Что-то неладно, — сказал он тихо. — Никто не входит и не выходит — точно все в отпуске.

— Может, про нас забыли? — прошептала она, почти желая, чтобы это было так.

Он качнул головой и поморщился:

— При таком количестве карточек и досье?! Это невозможно!

Внезапно селектор захрипел, они вздрогнули, а секретарша оторвалась от каких-то бумаг. «Попросите миссис Вэнс и мистера Чэндлера войти!» — произнес голос так громко, что в комнате пробудилось эхо. Казалось, произошло чудо и невидимые фанфары возвестили о том, что всевышний ждет их.

Фейс и Чэндлер машинально встали и направились к массивным дверям. Но не успели они подойти, как двери распахнулись, точно под действием электромагнита. Однако распахнул их не электромагнит, а пожилой негр, который почтительно отступил, пропуская посетителей, и закрыл за ними двери.

Три секретаря сидели за высокими столами из полированного орехового дерева, окруженные батареями телефонов, — все телефоны молчали. Старшая секретарша, седая женщина с ничем непримечательным лицом, посмотрела на них.

— Пройдите, пожалуйста, — сказала она.

— Благодарю вас, — ответил Чэндлер.

Он взял Фейс под руку и повел к таким же массивным дверям. Идя по ковру, она заметила, что он еще толще и роскошнее того, который лежал в приемной, а потому совершенно заглушал шаги. Снова двери беззвучно открылись и закрылись, как обычно бывает во сне.

Они очутились в огромной комнате, где не было ни единой живой души, кроме них.

В одной стене были огромные окна, на которых висели дорогие занавеси; вдоль другой тянулся ряд зеленых мраморных колонн. В глубине комнаты стоял очень большой массивный письменный стол с вращающимся креслом, а позади него перекрещивались парадные шелковые стяги с золотой бахромой, кистями и золотыми орлами на древках. Неподалеку стоял небольшой круглый стол для совещаний с непременным термосом, а рядом — кожаный диван и такие же кресла, отделанные медными гвоздиками, на которых играло солнце.

Фейс порывисто вздохнула и прижалась к Чэндлеру.

— Где же он?.. — шепотом спросила она.

Дейн нахмурился.

— Подождем — увидим, — несколько озадаченно сказал он.

Они нерешительно направились было к дивану, но тотчас застыли на месте, остановленные звуком открывающейся двери. Вошли двое.

Тот, что шел впереди, был толстый и лысый, с мохнатыми черными бровями на одутловатом лице. Во рту у него торчала короткая изжеванная сигара. Он улыбался, обнажая черные, испорченные табаком зубы. Следом шел человек с острым хищным лицом и тонкими губами. Его колючие блестящие глаза быстро обшарили комнату. От их взгляда Фейс сразу стало не по себе, вновь пробудился гнетущий страх преследуемого человека.

Толстяк вынул изо рта сигару и миролюбиво улыбнулся.

— Мистер Чэндлер и его клиентка? — спросил он.

— Да, — сквозь стиснутые зубы ответил Дейн, с трудом заставляя себя говорить. — Нас обещал принять…

— Знаю, знаю, — сказал толстяк, продолжая улыбаться с небрежной фамильярностью профессионального политикана. — Но, видите ли, произошло небольшое недоразумение. Мой начальник сначала полагал, мистер Чэндлер, что интересы этой клиентки представляет ваша фирма. Когда же оказалось, что ее интересы представляете только вы, шеф решил, что вы вполне можете изложить суть дела мне, его помощнику по особым делам. Сам он очень занят. — Толстяк помолчал, снова сунул сигару в рот и улыбнулся своей неизменной улыбкой. — Прошу садиться, мы вас слушаем. Меня зовут Коппини, Леон Коппини…

— А кто этот джентльмен? — резко спросил Дейн.

Толстяк рассмеялся.

— О, он здесь, так сказать, на выездной сессии. Представитель одного из ведомств, которое может заинтересоваться этим делом. Он, разумеется, не уполномочен ничего обсуждать — просто будет присутствовать в качестве наблюдателя. Итак, прошу вас и вашу клиентку присесть…

— Понятно… — произнес Дейн и на мгновение задумался.

Сердце у Фейс колотилось так сильно, что казалось, сейчас выскочит из груди. Одного появления этих людей было достаточно, чтобы все поплыло у нее перед глазами: она видела их точно в кривом зеркале. Как бы ей хотелось, чтобы они вдруг исчезли, но они были тут, реальные и страшные — тем более реальные и страшные, что один из них был приветливо общителен, а другой зловеще молчалив. С ними ей не о чем разговаривать. Они все равно не поймут ее. Между ними и Фейс такая стена, которую слово пробить не может, и логика здесь бессильна. По их лицам ясно, что они уважают только силу и власть. А у Фейс не было ни того, ни другого. И она обрадовалась, когда услышала голос Дейна.

— Джентльмены, прошу извинить за беспокойство. И передайте, пожалуйста, вашему начальству, что в таких условиях я предпочитаю не обсуждать дело моей клиентки, а сохраняю за собой право выступить на суде. Не смеем вас задерживать. До свидания!

Толстяк перестал улыбаться.

— Ну что ж, как вам будет угодно, — сказал он и передернул плечами.

Прежде чем Фейс поняла, что произошло, они уже вышли в секретарскую, прошли по толстому ковру и очутились в приемной. Секретарша изумленно уставилась на них. Двери открылись и закрылись, открылись и закрылись, открылись и закрылись…

В коридоре Фейс остановилась: ноги не держали ее, и она вынуждена была опереться о подоконник. Внизу, во внутреннем дворике, прохладная струя воды била из мраморного бассейна. Несколько служащих бродило вокруг, покуривая сигареты перед завтраком.

— Нет, ты только посмотри на них! — вскричала Фейс. — Как они могут спокойно гулять, когда здесь творится такое!..

Дейн схватил ее за плечи:

— Фейс! Мужайся!

— Ах, к чему притворяться! — всхлипнула она. — Они поймали меня, как муху на липучку. И тебя тоже поймают. Не могу я больше этого вынести, не могу!..

5

Они позавтракали в «Оксидентале», — но ни множество посетителей, ни аппетитные ароматы, доносившиеся с кухни, не вывели их из оцепенения. Заметив, что они почти ни к чему не притрагиваются, официант забеспокоился: может, завтрак кажется им невкусным?

— Нет, все в порядке, — ответил Чэндлер, и официант отошел, видимо решив, что это поссорившиеся влюбленные.

— Я вот о чем думаю, — сказал за кофе Чэндлер: — мне, пожалуй, пора начать серьезные переговоры с фирмой, ведущей дела, связанные с защитой гражданских свобод. Я говорил тебе как-то о ней — это нью-йоркская фирма «Голдмен и Мак-Мэртри». Я хочу передать им твое дело, Фейс, а заодно, возможно, подумать и о своем будущем…

Она вопросительно взглянула на него, снизу вверх.

— Когда?

— Завтра.

С минуту она молчала и лишь рассеянно помешивала ложечкой кофе, изо всех сил стараясь унять дрожь в руке. Значит, он все-таки признает, что дело ее плохо, и тут, конечно, снова придется поразмыслить об их отношениях. Она вздрогнула и умоляюще посмотрела ему в глаза.

— Не покидай меня, Дейн, — сказала она, вкладывая в каждое слово особый смысл.

Слабо улыбнувшись, он потянулся через стол и взял ее руку.

— Я и не собираюсь, — сказал он. — Ты едешь со мной.

Чемодан уложен; Фейс защелкнула замок и встала с колен. Ожидая такси, которое вызвала Донни, она в последний раз огляделась вокруг. Противоречивые чувства теснились в ней — ей было даже трудно в них разобраться.

Она заметила, что на ночном столике по-прежнему стоит портрет Тэчера в форме воспитанника военного училища. Странно, что за все эти дни она ни разу не обратила внимания на портрет. Неужели она предполагала, что Тэчер взял его с собой? А почему бы и нет — с него вполне могло статься. Но нет, он оставил фотографию ей назло — как напоминание о том, что она потеряла.

С грустью и в то же время с отвращением Фейс вынула фотографию из рамки и разорвала на мелкие кусочки. И лишь когда по ним ничего нельзя было разобрать, она бросила их в корзинку для бумаг.

Она прощалась с прошлым. Дом был полон отголосков, бесчисленных отголосков этого прошлого. Она их слышала сейчас — одни звучали громче, другие слабее. Смех Джини, голоса матери и отца и ее собственный голос. Быть может, она, подобно Тэчеру, слишком привязана к своему прошлому. Наверное, это потому, что она никогда еще не уезжала из дому и горячо любила даже самые слабые отголоски того, что в нем жило когда-то. И вот сейчас надо с ним расстаться.

С улицы донесся гудок автомобиля. Послышался голос Донни:

— Такси ждет, миссис Вэнс.

Фейс поспешила вниз. Донни окинула ее сочувственным взглядом.

— До свиданья, дорогая мэм, — сказала Донни. — Какая же вы красавица!

Фейс должна была сесть на конгресский экспресс в четыре часа, — в кассе вокзала Юнион для нее был оставлен билет в отдельное купе на вымышленное имя. Чэндлер, который знал о существовании акта Мэнна и о том, какими последствиями грозит поездка с посторонней женщиной в «аморальных целях», выехал раньше другим поездом. В Нью-Йорке для них были заказаны отдельные номера.

— А ну их к черту, этих шпиков! — воскликнула Фейс, когда Чэндлер сказал, что необходимо ехать порознь.

Но он остался непреклонен.

— Мы должны избегать всего, что может помешать нам вернуть Джини, — сказал он. — Мы не имеем права афишировать наши отношения.

Вспоминая об этом разговоре, Фейс обернулась и посмотрела в заднее окошечко такси. На расстоянии полуквартала от ее дома стоял серо-стальной седан, который тотчас же тронулся следом, и Фейс почувствовала, как знакомый страх сдавил ей грудь, но решила ждать, что будет дальше.

Машина, в которой сидела Фейс, пересекла мостик с бизонами на Кью-стрит, описала круг по Дюпон-серкл и неторопливо покатила по Массачусетс-авеню. Седан проделал то же самое, на некотором расстоянии следуя за ними. Фейс отлично разглядела в седане двух мужчин, явно избегавших смотреть на такси.

Она тронула шофера за плечо и, не думая о том, что говорит, взмолилась:

— Меня преследуют какие-то люди! Поезжайте быстрее! Постарайтесь отделаться от них!

Шофер настороженно глянул на нее через плечо.

— Вот что, дамочка, если у вас неприятности с полицией, ищите-ка себе другое такси! — Он затормозил и остановился у тротуара.

— Фу, какие глупости, — сказала она с деланным нервным смешком, — я же пошутила, чтобы подогнать вас!

Он покачал головой и распахнул дверцу:

— Выходите!

Фейс беспомощно остановилась на краю тротуара с чемоданом в руке и стала искать глазами другое такси. Седан проехал немного вперед и тоже остановился. «Нечего даже надеяться, что от них можно убежать», — подумала Фейс. Они, должно быть, день и ночь наблюдали за ее домом и знали все, кроме, конечно, самых потаенных ее мыслей. О, господи! Ей не удалось сдержать слезы, и перед глазами у нее все поплыло. Но она должна, должна ради Джини, любой ценой уехать без их ведома, — Дейн особенно настаивал на этом.

Фейс подняла руку, и мчавшееся мимо такси остановилось. Она вскочила в него, бросила на сиденье чемодан и захлопнула дверцу; только тут она почувствовала, что изнемогает от зноя.

— Куда прикажете, мисс? — спросил шофер.

Она помедлила.

— Куда-нибудь, где попрохладнее, — сказала она, чтобы выгадать время и что-то придумать. Такси промчалось мимо седана, и Фейс тотчас услышала фырканье заводимого мотора.

— Таких мест сейчас не найдешь! — заметил с усмешкой шофер.

Вытирая лицо платком, она вдруг увидела сквозь деревья памятник Вашингтону. И в голове у нее родился план. Шансов на успех было, конечно, мало, но надо попытаться.

— К Монументу, пожалуйста, — попросила она.

— Вот неугомонные туристы — даже в такой день и то готовы осматривать достопримечательности! — усмехнулся шофер.

Фейс казалось, что прошли столетия, прежде чем они добрались до Капитолийского холма и подъехали к подножию массивного гранитного обелиска. Она вдруг вспомнила о сне, который видела накануне того дня, когда ей принесли розовую повестку, и который так ее напугал, — теперь она переживала этот сон наяву. Она вздрогнула. Ей хотелось верить, что она все еще грезит, но увы, это было не так. Седан, серо-стальной седан, мрачно подтверждал реальность происходящего.

Преследователи сочтут ее помешанной, и, может быть, это действительно так, но не полезут за ней на верхушку Монумента. Куда удобнее сидеть внизу в машине и слушать радио, поджидая, пока она выйдет и снова наймет такси.

Ссутулившись, еле передвигая ноги, Фейс втащила чемодан под колоннаду и, даже не взглянув на седан, вошла в прохладную полутьму. Очутившись внутри, Фейс постояла, чтобы проверить, не идут ли за ней, но она рассчитала правильно. Они не пошли.

У скучающего часового она спросила, где дамская комната, и поспешила туда. Там быстрыми решительными движениями она раскрыла чемодан и вынула черное платье и шарф, которые собиралась надеть в Нью-Йорке. Целиком поглощенная своим планом, она быстро переоделась, швырнула в угол дорогую соломенную шляпку и по-деревенски повязала голову шарфом. Потом она закрыла чемодан и сунула его в ящик для бумаги. Слава богу, ей никто не помешал! Она вышла и с небрежным видом туристки села в лифт.

Когда народу набралось достаточно, отяжелевшая клетка лифта, поскрипывая, доставила туристов на самый верх — на высоту пятисот футов. Фейс торопливо подошла к одному из узких окон и отыскала глазами серо-стальной седан. Он стоял на прежнем месте и казался сверху просто игрушкой, — самой безобидной игрушкой. Тогда, с громко бьющимся сердцем, Фейс огляделась в поисках спасения.

Весь Вашингтон лежал у ее ног, — знакомые здания с колоннадой, тенистые парки и широкие улицы. Она посмотрела вниз на круглую площадь Тайдал-Бэйсин. Правее, над вишневыми деревьями, величественно вздымался белый мраморный купол памятника Джефферсону, сооруженный в неоклассическом стиле. Фейс закрыла глаза, вспоминая, как все это выглядит весной, когда деревья покрыты розоватым пухом. Любоваться цветением вишен вошло в обычай, и тысячи паломников стекаются сюда со всех штатов, чтобы насладиться этим зрелищем. Красивые цветы, подумала Фейс, только никому они не нужны и плодов не приносят. А бронзовый Джефферсон выше человеческого роста глядит на них из-за мраморной колоннады, хмурится и жалеет, что деревья эти бесплодны.

Открыв глаза, она посмотрела в другую сторону. Возле Белого дома возвышалось здание ее Департамента, — хоть и пострадавшее от времени, но по-прежнему величественное, — и Фейс подумала о мистере Каннингеме. Недолго он там продержится. Человек в его положении может сохранить место, только если пойдет на предательство. Фейс знала, что будет вспоминать о нем с теплотой до конца своей жизни. Но она отбросила эти мысли и взглянула на часы. Без четверти четыре. Она опоздает на конгресский экспресс. Что подумает Дейн, если она не приедет, как было условлено? Она чуть не поддалась панике: рискнуть и броситься на вокзал! Нет, поздно! Слишком поздно. Надо довести свой замысел до конца.

Черные тучи собирались там, вдали, над рекой, за водопадами, где вода пенится в гранитных каньонах. Так вот, значит, где рождаются бури, которые приносит с собой прилив. Как забавно сталкиваются грозные тучи. Отсюда, с высоты, видно, как порывы ветра сотрясают и рвут их на части. Вот и отлично, подумала Фейс, отлично! Во время грозы легче будет скрыться!

Рядом с ней, возле узкого оконца, остановился мальчик в темных очках.

— Ого! — воскликнул он, увидев грозовые тучи. — Как бы в нас молния не ударила!

Фейс улыбнулась ему своей самой неотразимой улыбкой.

— Продай мне твои очки, я дам тебе два доллара, — сказала она. — Мне очень глаза режет. — Она побоялась предложить ему больше, чтобы не вызвать подозрений.

— Идет! — сказал он. — По рукам!

Фейс заплатила ему и надела очки. Она готова была расцеловать мальчика.

В эту минуту она увидела то, чего так ждала: туристский автобус, пыхтя, поднимался по холму к Монументу. Вскоре он остановился, и из него высыпала целая толпа. Сердце у Фейс бешено колотилось.

Все произошло так, как ей хотелось. Туристы вышли из лифта вместе с гидом и запрудили все площадки, с которых открывался вид на Вашингтон. Гид гнусавой скороговоркой затараторил свои пояснения под аккомпанемент завывающего ветра, грозившего в любую минуту заглушить его голос. Фейс затерялась в группе слушателей. Небо все больше темнело, загрохотал гром, кое-кто стал поеживаться и опасливо озираться.

— А эта штука качается? — спросила тоненькая молодая женщина, растягивая слова, как все уроженцы Южной Каролины.

— Ну, хватит! — громко возвестил гид, не обращая внимания на ее вопрос. — Пошли!

Они втиснулись в лифт, — Фейс тоже.

Внизу все ринулись к выходу и, пряча лицо от ветра, побежали к автобусу, — Фейс тоже. Крупные дождевые капли ударили ей в лицо, и Фейс как можно ниже пригнула голову. Влезая в автобус, она споткнулась: какой ужас, неужели теперь ее заметят? Но никто не обратил на нее внимания, и она села к окну с той стороны, откуда не был, виден серый седан. Съежившись, стараясь быть как можно меньше и незаметнее в шарфе и темных очках, она почти не дышала, пока туристы не вошли в автобус и шофер не завел мотор.

Кашляя и чихая, автобус пустился в путь под проливным дождем.

Фейс вытащила из сумочки носовой платок и вытерла пот с лица. Седан, насколько она могла судить, не последовал за ними.

И все-таки ей было страшно. Когда автобус затормозил на перекрестке, она быстро прошла вперед и попросила выпустить ее. Шофер поворчал, но открыл дверь.

Не обращая внимания на дождь, Фейс бросилась к трамваю и протиснулась внутрь. Она была рада, что трамвай полон и свободных мест нет, иначе ее было бы видно из проезжающих машин. «Все-таки я их провела», — торжествующе подумала Фейс.

Трамвай еле полз; наконец он обогнул фонтан Колумба и добрался до вокзала Юнион. Озираясь исподтишка, Фейс быстро пересекла высокий зал ожидания со сводчатым потолком, украшенный статуями воинов, и вышла на перрон. Было без трех минут пять. Фейс бросилась к поезду и, когда проводник в последний раз крикнул: «Все по местам!» — вскочила в вагон. Чуть не падая от изнеможения, она опустилась на первое попавшееся свободное место.

Ее платье, мокрое от дождя и пота, было измято, волосы прилипли ко лбу. «Боже, какое счастье!» — подумала она.

Электропоезд незаметно набрал скорость и стал обгонять тучи. На повороте Фейс оглянулась на город. Шпиль Монумента затянуло облаками, и красные сигнальные огни мерцали, точно предвещая бедствие.

Но Фейс, окрыленная успехом своей затеи, не чувствовала страха.

6

Дейн ждал ее на Пенсильванском вокзале. Увидев его лицо, Фейс, пожалуй, впервые поняла, как много она для него значит. Мужественная сдержанность уступила место робкой тревоге; на лбу и у рта залегли морщины.

Он стоял наверху, у эскалатора, оглядывая всех пассажиров. Она заметила его еще снизу и не сводила с него глаз, пока поднималась наверх. Тревога, надежда и разочарование, попеременно сменявшиеся на его лице, затронули в ее душе струны, которые, как ей казалось, уже не способны звучать. И вот эти струны вдруг дрогнули и запели.

— Дейн!.. — крикнула она, когда оставалось еще целых три ступеньки, и сорвала с себя шарф и темные очки.

Он подхватил ее на руки и вынес из толпы. Потом он слегка коснулся губами ее губ и тут только взглянул ей в лицо.

— Боже, дорогая, что случилось? Я до смерти перепугался. Я даже рискнул позвонить по телефону, хоть и знаю, что разговоры подслушиваются, но Донни сказала, что ты уехала. Тогда я решил, что тебя арестовали!

Она смеялась и плакала, и в то же время была безумно счастлива.

— Они следили за мной, но я им натянула нос! Не гляди на меня, я бог знает на кого похожа. Мне пришлось бросить чемодан, так что я приехала, в чем была. — И она всхлипнула, точно для нее куда важнее выглядеть красивой в присутствии Дейна, чем избежать погони.

Он рассмеялся и снова обнял ее.

— Какая ерунда, глупышка! Завтра купишь себе что-нибудь! А сейчас расскажи мне, что случилось. Только поподробней.

Он повел ее к стоянке такси, и она стала оживленно рассказывать о своих злоключениях. По мере того, как она рассказывала, в ней росли новые силы, росло ощущение свободы. В эту минуту, во всяком случае, вашингтонские мытарства были забыты.

Когда она кончила, Дейн быстро повернул к себе ее лицо и снова поцеловал. В глазах его светилось восхищение.

— Ну-с, как же мы отпразднуем твой побег? — спросил он.

— Пойдем куда-нибудь, где можно развлечься, — предложила она. — Чтоб была музыка, веселая, но не назойливая; может быть, даже потанцуем. Хорошо?

— Превосходно!

— И поедим… — добавила она несколько смущенно.

Он остановил такси у магазина подержанных вещей и расплатился с шофером.

— В чем дело? — удивленно спросила она.

— Надо, чтоб у тебя был багаж, иначе ты привлечешь к себе внимание, когда будешь регистрироваться в отеле, — сказал он. — Я вовсе не хочу, чтобы «блюстители безопасности» заинтересовались тобой. Запишись под своей девичьей фамилией, держись как можно незаметнее. Словом, действуй по Хойлю[14]. Будем жить в одной гостинице, на одном этаже, но в разных номерах. Для суда подозрение ничего не значит. А вот факты — все! Если бы мы записались вместе и это стало бы известно, прощай надежда получить Джини… хотя развод ты могла бы получить легко. Словом, будь осторожна, вот и все!

— О, — еле слышно простонала она, почувствовав всю тяжесть своей вины. На радостях она совсем забыла про Джини. А вот Дейн не забыл… Боже, неужели она такая бессердечная мать? Да разве не бывает минут в жизни человека, когда можно забыть обо всем на свете?

Чэндлер выбрал добротный английский чемодан, облепленный множеством ярлыков, и спросил у Фейс, подойдет ли он ей.

— Прекрасно, прекрасно! — сказала она, и хозяин магазина с каменным лицом улыбнулся, довольный сделкой.

— Это даже лучше, что он с ярлыками, — шутливо заметил Дейн, когда они вышли на улицу. — Так ты скорее сойдешь за путешественницу, объехавшую весь земной шар, и никто не подумает, что ты всего-навсего прибыла из Вашингтона, до которого одна ночь пути.

Фейс уже собиралась спуститься вниз, в вестибюль, где они с Дейном уговорились встретиться, когда в дверь постучали. Вздрогнув, она отпрянула: казалось, вот сейчас она повернет ключ в замке и случится нечто ужасное. В одну секунду пробудились задремавшие было страхи.

— Кто там? — дрожащим голосом спросила она. — Что надо?

— Рассыльный, мисс, — донесся из-за двери приглушенный ответ.

Сначала она облегченно вздохнула, но тут же снова заколебалась. А что, если это ловушка? Ну хорошо, не может же она стоять так до бесконечности и дрожать. Она приоткрыла дверь: нет, ее страхи оказались напрасными, это и в самом деле был рассыльный. Тогда она распахнула дверь: вот дурочка, и чего она так испугалась!..

Рассыльный внес две коробки с цветами — одну большую, вторую поменьше. Фейс дала ему на чай, он понимающе улыбнулся и исчез.

В большой коробке был букет нежных, полураспустившихся роз. В коробке поменьше — несколько камелий, чтобы заколоть в волосы, вместо шляпы, которую она оставила в Монументе. К цветам не было приложено ни карточки, ни записки, да это и не требовалось. Фейс с нежностью погладила розы, потом, сжав в обеих руках букет, остановилась перед большим зеркалом, точно невеста перед алтарем. Замечтавшись, она простояла так несколько минут, потом вдруг спохватилась, что зря теряет время, взяла вазу и поставила розы на туалет.

Камелии она заколола в волосы. И сразу вся преобразилась. Черное платье уже не казалось ей мятым и заношенным. «А я даже хорошенькая, — подумала она, — и с этими камелиями у меня такой вид, точно я собралась на бал». И радостно выпорхнула из комнаты.

Нью-Йорк был сейчас для нее самым удобным местом. В большом вестибюле толклись люди, которым не было никакого дела друг до друга, и одно их присутствие действовало успокоительно. Отель «Мейфлауер» в сравнении с этим казался таким маленьким и уютным. Фейс даже не сразу нашла Дейна. Радость встречи с ним довершила ее блаженство. Восторженное возбуждение охватило все ее существо.

— Как ты находишь камелии? — спросила она.

— На тебе они очаровательны.

— Спасибо, — рассмеялась Фейс.

На улицах кипела жизнь. Тесные ущелья между каменными громадами, толпы на тротуарах, беспрестанное миганье электрических реклам, — все здесь было не похоже на широкие вашингтонские бульвары, обсаженные деревьями, и суровую простоту столичной архитектуры.

— Я так давно не была здесь, — заметила Фейс, — что почти забыла, как выглядит Нью-Йорк. Я влюблена в этот город!

Вот такое же ощущение было у нее во время медового месяца. Только Тэчер превратил их путешествие в сплошную вечеринку с коктейлями. Танцевальные залы сменялись отдельными кабинетами; комнаты с разрисованными стенами — комнатами с персидскими коврами. И коктейли, коктейли без конца. Они поселились в отеле «Плаца», потому что здесь нравилось матери Тэчера; они «заглянули» на Пятую авеню и в музей современного искусства, потому что так принято. А Фейс хотелось побродить по докам и разным закоулкам, попить черного кофе на Бликер-стрит, поесть блинов, рисового плова, потанцевать в Гарлеме. Как-то раз она даже сказала о своем желании Тэчеру, — его неподдельное удивление глубоко огорчило ее.

А вот Дейн — тот понял, чего она хочет. Они отправились в предместье Гринвич и в чудесном итальянском погребке ели национальные кушанья с мудреными названиями, болтая о чем придется. Потом побродили по шумным улицам, вдоль которых тянутся маленькие художественные салоны и книжные лавки, и под конец решили посидеть на сквере. Они курили, смотрели на голубей, на влюбленных, на собак, которых прогуливали здесь, и молчали. Ночь была ясная, с океана тянул прохладный ветерок.

— О, как хорошо!.. — вздохнула Фейс. «Даже слишком хорошо, точно во сне», — подумала она. Уж очень она была счастлива.

Потом они направились в город, в «Великосветское» кафе, пили шампанское, танцевали, и сердца их учащенно бились в такт буги-вуги, в звуках которого трепетала страсть. Танец словно пробудил Фейс, заставил осознать то, что происходило в ее душе, когда ее обнимал Дейн. Она трепетала от его прикосновения, а он трепетал, прикасаясь к ней.

Вернувшись к столику, они попивали шампанское и слушали лирические песни в исполнении воздушной блондинки, которая, наигрывая на цитре, вполголоса напевала под мечтательный мелодичный аккомпанемент:

Слышишь, как ветер холодный ревет

В глубокой долине, где речка течет?

Родная, ты сердце мое успокой,

Ласкою сердце мое успокой.

Я за решеткой в Вашингтонской тюрьме,

Напиши письмецо и пришли его мне,

Всего лишь три строчки напиши поскорей,

Ответь мне, ответь: Ты будешь моей?

Ты будешь моей? Ты будешь моей?

Ответь мне, ответь: Ты будешь моей?

Когда певица умолкла, Дейн взглянул в глаза Фейс:

— Пойдем?..

Она кивнула.

Звуки цитры уже стали воспоминанием.

7

Она выключила свет и остановилась, обнаженная, у окна. Номер был на тридцатом этаже. Звезды освещали комнату ярче уличных фонарей. Город угомонился. Только скрежет тормозов случайного такси да время от времени гудки буксиров с Ист-ривер долетали на такую высоту. Фейс смотрела на темные силуэты небоскребов и темные перекрестки и дивилась тишине.

Как долго не идет Дейн! Она уже приняла ванну и приготовилась к встрече с ним — даже отломила розу и приколола к волосам. Сейчас она думала только о нем и ждала его. Злые чары Вашингтона, казалось, были развеяны.

Глаза Фейс постепенно привыкли к полумраку, воцарившемуся в номере, и она увидела свое отражение в большом зеркале. Сердце у нее вдруг сильно забилось: ведь она голая; ах, как бы ей сейчас пригодилась шелковая с кружевами ночная сорочка, которую она оставила в Монументе. Самое сознание, что она стоит в таком виде посреди номера гостиницы, было противно ей.

В эту минуту раздался долгожданный стук в дверь, и смятение охватило Фейс. Она стащила с кровати покрывало из мягкой белой ткани, перекинула через плечо и завязала свободным узлом у груди и бедер наподобие греческой тоги. Получилось даже красиво: во всяком случае, она была довольна своим отражением в зеркале, куда не преминула кинуть взгляд по пути к двери.

Сначала она лишь приоткрыла дверь, чтобы удостовериться, в самом ли деле это Дейн.

— Добрый вечер, — еле слышно пробормотала она, вся дрожа.

Он молча переступил порог и впился в ее губы горячим жадным поцелуем.

Затем прошептал:

— Ты похожа на деву-весталку.

По тому, какой горячей стала ее щека, он догадался, что она покраснела.

— А я и есть дева-весталка.

Оба знали, что волнующее событие должно произойти рано или поздно, но это было лишь подсознательное предчувствие. И только сейчас они поняли, что счастливый миг наступил.

Точно одержимый — Фейс никогда прежде не видела его таким, — Дейн выпустил ее из объятий и сбросил с себя одежду. А потом, так же нетерпеливо развязал одеяние, которое она смастерила себе.

Тяжело дыша, он подхватил ее на руки и отнес на постель.

Они засыпали, просыпались, снова засыпали и снова просыпались, точно хотели за одну ночь пережить все прошлое и все будущее. На заре они пробудились окончательно, им захотелось поговорить. Дейн жадно целовал ее, оставляя по всему ее телу влажные следы своих губ.

Залюбовавшись его стройным мускулистым телом и широкими плечами, она прошептала:

— Какое счастье, что ты не пуританин!

Он помолчал, лаская ее грудь, и улыбнулся:

— А ты думала, что я пуританин?

— Нет, но… иногда человеку трудно избавиться от внутренних пут.

— Боже, как ты хороша!

Она знала, что слова Дейна прежде всего относятся к ее груди, и это было ей приятно и радостно. Как он не похож на Тэчера. В нем нет ни лицемерия, ни фальши. Даже как-то странно, что любовь может быть такой чистой, такой ослепительно яркой. И в то же время ей так хорошо, так удивительно покойно. Нет больше страха, который еще недавно сковывал все ее чувства и постепенно подтачивал ее.

— Послушай, Дейн… а когда ты в последний раз был влюблен?

— Давно.

— И ты никогда не был женат?

— Нет. — Он обнял ее левой рукой, а правой нежно поглаживал. — Когда я учился в Харварде на юридическом факультете, мне понравилась девушка, такая тоненькая, гибкая, с волосами, черными, как вороново крыло. Я решил, что это настоящее чувство, однако ее семья воспротивилась нашему браку: я показался им слишком провинциальным. Девица притворно вздохнула и отказалась от меня. А я подумал, что лучше быть холостым, чем жениться на неподходящей женщине, — в Вашингтоне же, честное слово, были одни неподходящие женщины.

В комнате стало уже достаточно светло, и Фейс различила усмешку, печальную, как у Дон-Кихота, на его, веснушчатом лице. Линия его крупного рта была необычно нежной. Какое наслаждение чувствовать рядом его обнаженное тело, живое и теплое, какое наслаждение покоиться в его объятиях.

— Мои родители полюбят тебя, — продолжал он, помолчав немного. — Я их навещаю время от времени. Отец мой торговал скобяными товарами, пока не состарился и не ушел на покой; в юности он увлекался передовыми идеями популистов, но с годами стал настоящим консерватором. Я рассказываю об этом потому, что как раз он и научил меня думать так, как я сейчас думаю… и еще потому, что именно на этой почве мы с ним крепко повздорили. Сейчас отношения у нас как будто наладились — и все-таки, когда я приезжаю домой, мы избегаем говорить о политике.

— А твоя мать?..

— О, она женщина очень тихая и мирная. Она выросла на далекой ферме у западной границы Небраски и знает, что такое тяжелая жизнь. Говорить много она не любит, но в трудную минуту всегда готова помочь… а как она чудесно пела колыбельные! И как она знает библию — вдоль и поперек, хоть вера у нее не женская, а поистине мужская. Как-то раз она примчалась в Вашингтон, чтобы навестить меня и, кстати, поглядеть, какие перемены произошли на свете со времен ее детства. В одном отношении я не оправдал ее надежд — уж очень ей хотелось, чтобы я женился.

Фейс ласково поглаживала его и целовала так же жадно, как он только что целовал ее. Ей приятно было ощущать губами его гладкую кожу.

Наконец она откинулась на подушки; он провел пальцами по ее шелковистым волосам и ласково потеребил за нос.

— Я верю, — сказал он, — что, когда все утрясется, ты поедешь со мной в Вашингтон как моя жена.

Она не ответила ни слова.

В тревоге он спросил:

— Ты не поедешь?..

— Ох, я боюсь расплакаться… — прошептала она. — А если я заплачу, то мне уж не остановиться!..

Утро настало незаметно. Звездная ночь сменилась сырым туманным рассветом, и комнату словно заполнило облако.

— Как жаль, что это облако не розовое, — печально промолвила Фейс. — Ведь ночь была такая дивная.

Он быстро поцеловал ее и спрыгнул с постели.

— Да, дивная, — сказал он. — А теперь — за дело. Позвони и закажи завтрак — я спрячусь в ванной, когда придет официант. — Он помолчал. — Завтрак на одного, только повкуснее и побольше.

Она вздохнула и, не вылезая из постели, взяла телефонную трубку:

— Два стакана апельсинового сока, яичницу с ветчиной, кофе, джем и сладкие пирожки.

— Ты, видно, здорово проголодалась, — заметил Дейн.

— Конечно, мы очень голодны, — сказала она и послала ему воздушный поцелуй.

Официант накрыл на стол и исчез, — только тогда Дейн вышел из ванной. Он был в брюках и рубашке без галстука.

Вид у него был заспанный, щеки обросли щетиной, волосы спутались. Но у нее ведь тоже заспанный вид — она едва успела провести щеткой по волосам и подкрасить губы.

— Давай пить кофе из одной чашки… — предложил Дейн, — на этот счет существует поверье.

И они со всей серьезностью выполнили ритуал.

— Ты счастлива? — спросил Дейн.

Она кивнула: «Очень!» Глаза у нее горели.

— Прежде всего я с утра отправлюсь к Голдмену и Мак-Мэртри, — сказал он, прожевывая сладкий пирожок. — А потом мы вместе сходим к ним.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Ты уже все решил?

— Нет еще…

— Твои хозяева толкают тебя на этот шаг? — задала она наконец вопрос, который уже много дней вертелся у нее на языке.

— Нет, они дали мне время подумать, — ответил он. — Они полагали, что я ухвачусь за их предложение, но, когда этого не произошло, забеспокоились.

— Дейн, — взмолилась она, — ты должен поступить так, как для тебя будет лучше. Когда-то подобная связь испугала бы меня. Но не сейчас. Сейчас я даже рада. Мне хотелось бы до конца жизни ничего не стесняться и не скрывать. Теперь, после всего, что мне пришлось испытать, я знаю, кто мои друзья, или, если угодно, на чьей я стороне.

Она вспомнила их первую встречу у него в кабинете, вспомнила, что она тогда думала и чувствовала, и как он вдруг погрустнел. Перед нею был человек, боявшийся чего-то, быть может даже собственной тени. Сейчас он в упор глядел на Фейс, словно не мог без ее помощи принять правильное решение.

— Дейн… — продолжала она, — если ты хочешь сделать этот шаг и нам потом придется считать каждую копейку и жить среди бедняков, я готова. Потому что я люблю тебя.

Он поднялся, нежно поцеловал ее в правое ухо и, дурачась, дунул на ее завитки, так что они защекотали ей шею. Потом вдруг стал серьезным и обнял ее за талию.

— Когда мы встретимся в ресторане, я скажу тебе, какое я принял решение.

Одевшись, он на прощанье обнял ее и горячо поцеловал.

— До свиданья, моя женушка, — сказал он.

Голос его звучал ровно, но необычайно тепло и ласково, — таким она и запомнит его навсегда.

Когда он ушел, Фейс принялась неторопливо одеваться, наслаждаясь тем, что тревога больше не грызет ее.

День был такой чудесный, словно позолоченный радостью истекшей ночи. Нет, она не может и не хочет жертвовать своим счастьем.

Она стала раздумывать, что купить из одежды: хоть у них обоих сейчас и много дел, ей хотелось быть красивой и нравиться Дейну. Она тщательно готовилась к новой встрече.

Когда, наконец, она вышла из лифта и пошла по холлу, думы ее были всецело поглощены вновь обретенным счастьем. А какой чудесной показалась ей кипучая жизнь на улице!

Швейцар свистнул, подзывая такси, — Фейс поджидала машину под навесом, довольная и счастливая. В эту минуту двое мужчин, которых она сначала не заметила, приблизились к ней. И оба с самым невозмутимым видом схватили ее за руки — один за правую, другой за левую.

— Постой минуту, сестренка, — шепнул ей на ухо один из них, — ты поедешь с нами.

Она попыталась крикнуть, но не смогла издать ни звука.

8

Чайки то кружили, то легко парили в воздухе, следуя за катером, точно охотились за падалью. Упорное чавканье мотора казалось Фейс самым омерзительным звуком на свете, тем более что с каждым поворотом винта она все больше удалялась от мирного благополучия и восторженного счастья, которое познала в объятиях Дейна. Пенящийся след позади катера извивался словно дорога, по которой ей не суждено пройти назад и которая ведет неизвестно куда.

Двое мужчин так стремительно втащили ее в стоявший неподалеку седан, а сидевший наготове шофер так быстро влился в общий поток машин, что она почувствовала лишь страх, неприкрытый животный страх. По спине и шее пробежал холодок, и кожа покрылась пупырышками — так еще в далекие доисторические времена реагировали на опасность наши предки. Она лишь мельком заметила удивленное лицо швейцара, но оно тотчас исчезло из виду. Вот тогда-то панический страх и охватил ее, — этот безразличный, незнакомый швейцар был последним звеном, связывавшим ее с миром, где она чувствовала себя в безопасности.

Внезапно она поняла, что произошло.

— Отпустите меня! — закричала она и принялась царапаться и кусаться.

Они обхватили ее сзади и крепко держали. Фейс конвульсивно дернулась и замерла.

— Не рыпайся, не то мы наденем на тебя наручники, — пригрозил один из них.

— Покажите мне ордер на арест, — потребовала Фейс.

Тот, что с ней разговаривал, рассмеялся с видом превосходства.

— Никто и не думал тебя арестовывать, сестренка. Просто ты взята под надзор, вот и все. — И он снова рассмеялся. — Видишь? — И он сунул ей под нос значок, но какой именно, она не поняла.

— Куда вы меня везете? — Фейс пыталась говорить спокойно, но она вся дрожала, а сердце словно раздулось в груди и, казалось, готово было лопнуть.

— Узнаешь… со временем.

Она сжала губы и решила больше не разговаривать. Зачем давать им повод глумиться над ней? Как ни странно, спутники ее не отличались ничем примечательным. Два самых обыкновенных человека, откормленные, довольно пухлые, гладко выбритые, — от них слегка попахивало дешевым одеколоном, какой употребляют после бритья. Хотя один был брюнет, а второй блондин, на обоих были одинаковые коричневые шляпы из легкого фетра — дешевые шляпы с жирными пятнами возле лент.

Никогда в жизни Фейс не чувствовала себя так беспомощно, как сейчас. Машина мчалась на полной скорости. Фейс видела людей, спешивших в дождевиках по улицам, тысячи и тысячи людей, и не могла позвать ни одного из них на помощь. А когда они проезжали через район, где сосредоточены банки и конторы, Фейс подумала, что Дейн где-то тут, поблизости и даже не подозревает о том, что с ней происходит. Мысль эта была настолько мучительна, что Фейс чуть не застонала.

Машина подъехала к причалу и остановилась возле моторного катера. Он неуклюже покачивался на мутной воде, загрязненной пятнами нефти, щепками, деревяшками. Смешанный запах гниющего мусора, соли и нефти шел из-под настила, — он ударил Фейс в нос, она почувствовала дурноту.

Мужчина в клеенчатом костюме, блестевшем от морских брызг и дождя, который то прекращался, то вновь начинал лить, вышел из рубки.

— Так скоро? — спросил он и расхохотался. — Вы что, соли ей на хвост насыпали, что ли?!

Спутники Фейс ухмыльнулись.

— А почему бы и нет, — сказал один из них.

— А ну, прыгай, сестренка, — приказал другой. — Твой гороскоп предсказывает тебе путешествие.

Фейс молча повиновалась.

Катер помчался, зарываясь носом в высокие волны, и горизонт исчез, расплылся в тумане и водяных брызгах. Примостившись на скамейке в каюте, Фейс смотрела в иллюминатор, который то и дело застилала пелена. Вот он, ее мир, — маленькое оконце и ничего больше. Ей стало нехорошо.

Пристально глядя в иллюминатор, она стиснула руки, стараясь преодолеть апатию, которая грозила поглотить ее. Ей вспомнилось, что сказал Дейн во время их первой встречи насчет мышки и подстерегающих ее кошек. Ну вот, она мышь, и кошки ее сцапали. Теперь уж ничего не поделаешь. И вдруг в ней вспыхнуло возмущение; если бы не Дейн, ничего, возможно, и не случилось бы, кошки не сцапали бы ее, останься она в Вашингтоне! Но нет… это несправедливо. Ведь она сама тогда ночью, в лодке, просила Дейна увезти ее. Она не могла больше жить там, а он все понял и выполнил ее желание. Как же можно винить его за это?! Но уж, во всяком случае, он не должен был оставлять ее одну — потому ее и схватили, что она была одна. Будь с ней мужчина, они не посмели бы пальцем к ней прикоснуться — это всякому ясно. Да нет же, несправедливо это! Несправедливо! Не мог он быть с ней все время… Рано или поздно, в самый неожиданный момент, кошки выпрыгнули бы из засады! Ох нет, даже Дейн не мог бы ее спасти, — ее могла бы спасти лишь сила, более могущественная, чем Дейн, сила… Но откуда знать об этом прохожим в дождевиках, да и какое им до нее дело?!

Катер швыряло и раскачивало, и Фейс вдруг с горечью подумала, что хорошо бы утонуть. Утонуть? Но тогда Тэчер одержал бы полную победу. Фейс подозревала, что он не может простить ей того случая на реке, когда она, девчонка, спасла его. Она спасла ему жизнь, но ранила его гордость. Возможно, что и жениться-то на ней он решил из желания отблагодарить ее за героизм, — да, это вполне соответствовало его романтическим представлениям о жизни. И зачем она была такой наивной дурочкой? Непостижимо, да и только. Или процесс роста всегда связан с муками?..

Фейс вспомнился их медовый месяц, сверкающее октябрьское утро и эта же гавань. Подходит пароходик из Норфолка; мистер и миссис Тэчер Вэнс стоят на палубе, облокотись о поручни, точно граф и графиня, прибывшие из Европы! Зеленовато-бронзовая статуя Свободы выплывает из голубого тумана; прямо из воды вырастают небоскребы Манхэттена. Маска безразличия сброшена — по крайней мере Фейс ее сбросила — и, как все люди, взволнованные прибытием на новое место, — ведь это совсем как приезд в чужую страну, — они помчались осматривать город: остров Эллис, остров Губернатора, Бруклинский мост…

Фейс закрыла глаза, ресницы ее дрожали. Она почувствовала, как от страха напрягаются жилы у нее на шее. Под ложечкой засосало резко и болезненно. Голова кружилась все больше и больше. Фейс снова открыла глаза, стараясь побороть недомогание.

— Куда вы меня везете? — крикнула она, обращаясь к агенту, сидевшему напротив.

— Скоро узнаешь, — ответил он. И, приглядевшись к Фейс, добавил: — Ты что-то позеленела. Хочешь, дам резинку пожевать?

— Нет, — сказала она.

Она посмотрела на него и точно зачарованная уже не могла оторвать взгляда от его челюстей. Она видела однажды, как вот так же, ритмично, двигались челюсти, жуя резинку. Как отчетливо она это помнит! То был нацист в форме СС, первый нацист, которого Фейс видела в своей жизни. Она свернула с боковой улочки на Массачусетс-авеню и вдруг увидела перед собою пухлого молодого человека в полной парадной форме — с крестом, свастикой и прочими атрибутами. Подбородок его резко выдавался вперед над ремешком каски; на ходу он похлопывал по правому ботинку коротким хлыстом в такт движению челюстей, жевавших резинку. Фейс ошалело смотрела на эсэсовца, позабыв о том, где она и какое сейчас время суток — день или ночь, пока он внезапно не свернул в ворота большого особняка. До чего же дико он выглядел на вашингтонской улице, дико и совсем не по-американски.

А сейчас человек в коричневой шляпе нагнулся к ней и пробурчал:

— Что это ты уставилась на меня, сестренка? Спятила, что ли?

— Куда вы меня везете? — уныло повторила она.

Он поднялся и некоторое время постоял, балансируя, чтобы не свалиться от качки. Утвердившись на ногах, он протер иллюминатор и посмотрел в него. Через секунду он повернулся к Фейс.

— Вот, — сказал он, — можешь полюбоваться!

Она пересекла каюту и, подойдя к отверстию, стала всматриваться в туман, туда, куда показывал ее спутник. Наконец она различила исхлестанную дождем пристань, самоходный паром, несколько унылых кирпичных зданий на голой земле. Туман сомкнулся, и все исчезло из виду.

— Что это? — с тревогой, шепотом спросила она.

Человек пожал плечами и ответил:

— Остров Эллис.

9

На все вопросы Фейс отвечала только одно: «Без адвоката говорить не буду!» Человечек в зеленой форме, выкуривший уже нескончаемое множество сигарет, сокрушенно развел руками и положил автоматическое перо. Фейс спокойно глядела на него: она как будто стремилась видеть все в четвертом измерении — насквозь. «Что вам надо?» — как бы молча вопрошала она маленького человечка, точно его вопросы были совершенно непонятны ей.

— Увести, — с неприязнью сказал инспектор.

Фейс увели, и ей показалось, что она видела маленького человечка во сне.

Ее вели через многие входы и выходы, по длинным коридорам и коротким переходам, через маленькие комнаты для ожидания и большие приемные. И всюду — ни души. Лишь время от времени, проходя мимо каких-то странных загонов, Фейс замечала небольшие группы людей, — то были мужчины, женщины или дети, сидевшие в ожидании на длинных деревянных скамьях. На некоторых женщинах были старомодные шали, какие носили наши прабабушки.

Повсюду стояла охрана в форме. Порой до Фейс доносился своеобразный запах, какой исходит от большого скопления людей, и запах дезинфицирующих средств. Ее тоже поместят в такой загон, подумала она, но без всякого страха. Страх исчез — так после сильного удара сначала притупляется чувствительность и только потом возникает боль.

А кроме того, Фейс убеждала себя, что все это ей снится.

Ее посадили в камеру, стены которой были выложены белым кафелем. Сначала она решила, что произошла ошибка и ее заперли в ванной. Но в камере стояла железная койка, аккуратно застланная одеялом, а в стене было маленькое зарешеченное оконце. Фейс дотронулась до кафеля — он был сырой и холодный.

Шел дождь — он то усиливался и хлестал, как из ведра, то моросил, как сквозь сито, — не дождь, а скорее туман. За окном виднелись неприглядные крыши ближних строений, а дальше Фейс с трудом различала высокую решетчатую ограду, перевитую колючей проволокой. Издали доносился гул морского прибоя. Слышно было, как гудят и перекликаются пароходы в гавани, уныло позвякивает бакен.

И все-таки Фейс не плакала. Она присела на край койки и уронила голову на руки. Нет, это ей не снится. Все происходит наяву. Интересно, сколько потребуется Дейну времени, чтобы разыскать ее. Сколько… сколько… сколько?

Этот вопрос повторялся в ее мозгу без конца.

Так прошел день. Фейс принесли ужин, но она не притронулась к еде. Настала ночь — Фейс то засыпала, то просыпалась. Во сне ее преследовал звон колокольчиков, привязанных к бакенам, и гудки пароходов. Забрезжил рассвет, с трудом пробиваясь сквозь густой туман.

Фейс села на койке, вспоминая другой рассвет, когда тьма вдруг сменилась ярким солнечным сиянием. Она закрыла глаза и представила себе, как голова ее лежит на плече у Дейна, почувствовала его руку на своем обнаженном бедре.

В городе сейчас молочники развозят молоко, официанты идут на работу, газетчики раскладывают утренние выпуски. Скоро на улицах появятся дети, тщательно вымытые и аккуратно причесанные дети. В Вашингтоне трамваи выходят из парков, а вскоре толпы правительственных служащих заполнят канцелярии и управления. Где-то клерки, изнывая от жары, небрежно снимут с полки папку с ее фамилией. Все, что с ней произошло (ей это так хорошо известно!), было задумано в Вашингтоне, и все, что случится с ней в дальнейшем, тоже будет зависеть от Вашингтона. Бежать? Об этом нечего и думать. Нет такого города, такой деревни, такой хибарки, куда не могли бы добраться бюрократы. Для них вся страна — лишь своего рода пригород всемогущего центра, а Нью-Йорк — только так, название на карте. Ей казалось, что за решеткой окна течет река Потомак, река Потомак вместе с вливающимися в нее сточными водами…

Фейс причесалась и подкрасила губы. Никогда еще она не была такой бледной, никогда у нее не было такого опустошенного взгляда.

Принесли завтрак, и она заставила себя проглотить немного кофе с кусочком хлеба. Когда надзиратель пришел за тарелками, она спросила:

— Обо мне никто не справлялся?

— А я почем знаю, — проворчал он.

Фейс снова охватило тупое безразличие, и она тяжело опустилась на койку.

Весь день сквозь узкое оконце сочился серый свет. К вечеру в облаках стали обозначаться разрывы, и в камеру порой заглядывало солнце. Но Фейс даже не шелохнулась. Она сидела точно в трансе — только разум ее жил деятельной жизнью.

В коридоре послышались шаги, и Фейс вздрогнула, «Кто это еще?» — подумала она.

Хотя она все время ждала Чэндлера, ей и в голову не пришло, что это он, когда надзиратель распахнул дверь. Не ожидала она и увидеть его таким. У него было лицо человека, прошедшего через пытку.

— Дейн! — крикнула она и бросилась к нему.

Слезы брызнули у нее из глаз, и она отступила на шаг, чтобы посмотреть на него.

— Боже мой! — воскликнула она, и оцепенение ее как рукой сняло.

Надзиратель вышел, закрыл дверь и встал около нее снаружи.

Дейн вытер Фейс глаза платком.

— А я думала, что ты никогда не придешь! — сказала она. — Боялась, что ты не сумеешь меня найти.

— Не сумею тебя найти? — переспросил он. И рассмеялся с горькой иронией. Он обнял ее за талию и вместе с ней начал расхаживать взад и вперед по камере. Потом вдруг заговорил резким, срывающимся голосом:

— Я пришел в ресторан, вижу: тебя нет. Подождал полчаса — какое полчаса! Полвека! Потом позвонил в отель и выяснил, что тебя там тоже нет, и ты не оставила записки и не выбыла из гостиницы.

Я обшарил весь Нью-Йорк. Сначала обошел больницы, потом кинулся в полицию. Все напрасно. Значит, оставалось одно: предположить, что тебя задержали. Но никаких официальных действий предпринять я не мог, пока не знал, где ты находишься. Мне и в голову не могло прийти, что у них хватит наглости тайком увезти тебя сюда и держать под стражей!..

Фейс крепче прижалась к нему.

— Как же ты нашел меня? — шепотом спросила она.

Дейн молча посмотрел на нее. Но прежде чем он успел раскрыть рот, она сказала:

— Вашингтон… через Вашингтон, конечно! — И губы ее исказила кривая усмешка.

— Да, если бы я ждал официального сообщения… Тебя нашел сенатор Кахилл. Он поднял шум. И им пришлось сказать, где ты находишься. Ты бы слышала, как шипела трубка, когда он сообщил мне об этом по телефону из Вашингтона.

И желая немножко развеселить ее, Дейн выпятил нижнюю губу и замотал головой, подражая сенатору:

— Нет, Чэндлер, честное слово, хватит, мы должны положить этому конец! Пора прекратить безобразие. Задерживают прелестную женщину прямо на улице, среди бела дня, и тащат черт знает куда! Нет, ей-богу, Чэндлер, я доведу это до сведения американского сената!

— А он может освободить меня? — спросила Фейс.

— Нет, — сразу становясь серьезным, ответил Дейн. — Разве, что сенатское большинство его поддержит.

Фейс безнадежно покачала головой и вздохнула.

— Когда я выяснил, где ты, — продолжал он, — я попытался связаться с тобой и послать тебе записку, но ничего не вышло. Тогда я с отчаяния позвонил в Белый дом Мелвину Томпсону, прямо от твоего имени. Я сказал ему… ну, можешь себе представить, что я ему сказал. Он сделал что надо, и вот — я тут.

— Да, — вздохнула Фейс, — худо мое дело.

Она почувствовала, как вся кровь отхлынула от ее лица.

— Скажи мне, Дейн. Скажи всю правду. Я не хочу, чтобы ты что-то смягчал или скрывал от меня. Я хочу точно знать, как обстоят мои дела. — Она сама себе дивилась: не тому, что ее голос звучал так твердо, а тому, что она действительно не хотела никаких недомолвок.

— Давай сядем, — предложил он, подводя ее к койке. — Нам надо о многом поговорить.

Она села с ним рядом и переплела его пальцы со своими, словно ей необходимо было не только видеть, но и чувствовать его.

— Во-первых, я хочу знать, сколько времени они могут продержать меня здесь.

Дейн еле заметно сжал челюсти. В глазах его промелькнули горе, тревога, гнев.

— Все зависит… — угрюмо сказал он, — от многих вещей.

Его настроение передалось и ей.

— Продолжай, — вздохнула она.

— Я уже пытался взять тебя на поруки, подведя твое дело под один из параграфов закона о неприкосновенности личности, но…

— Но?..

— Мне было отказано. Судья сказал, что право выдать на поруки иностранца принадлежит только генеральному прокурору Соединенных Штатов.

— Так значит, я иностранка. Иностранка без всяких прав! Без… родины!

Он заговорил мягко, нежно:

— Так они говорят. Но мы должны убедить судью в обратном и заставить его изменить свое мнение или убедить генерального прокурора. Понимаешь?

— Ох, Дейн, — всхлипнула она. — Ведь они могут теперь держать меня здесь сколько им вздумается!..

Он отвернулся и посмотрел на белый кафель стены.

— Да, могут, — нехотя признал он. — Но не станут. Не захотят. Если суд откажет в разрешении взять тебя на поруки, Мелвин Томпсон обещал мне освободить тебя. Большего от него, конечно, не дождешься. Как и все остальные, он боится за свою шкуру. Чудовище стало пожирать своих создателей. Так что борьбу теперь придется вести нам одним… тебе и мне.

И без того темные глаза Фейс еще больше потемнели и расширились.

— Дейн, — нежно сказала она, — я не могу допустить, чтобы ты стольким рисковал из-за меня. Ведь твое будущее…

Он посмотрел на нее с глубокой нежностью.

— О чем это ты? — спросил он, и в голосе его зазвучала искренняя убежденность. — Решение принято. И не я сам пришел к этому решению, меня привело к нему самое важное дело, какое мне когда-либо довелось вести, а также те дела, которые оно олицетворяет собой.

— Ох, Дейн, как я тебя люблю! — воскликнула Фейс. Она поцеловала его и склонила голову к нему на плечо.

— Видишь ли, — начал он сухим официальным тоном, — твое дело похоже на шекспировскую пьесу. В нем скрыто еще одно дело, а в том деле — еще одно. Ответчицу не только схватили на улице как иностранку и заперли в камере без права общаться с внешним миром, нарушив в отношении нее закон о неприкосновенности личности, — вопрос куда страшнее и запутаннее, и заключается он в следующем: в каких преступлениях будет обвинена ответчица. Представь себе на минутку: каким-то образом стало известно, что комиссия давным-давно решила обвинить ответчицу в неуважении к конгрессу. Выяснилось также, что исполнительные власти намерены потребовать от суда присяжных обвинения ответчицы в обмане и клятвопреступлении. И вот теперь различные канцелярии и организации затеяли между собой свару, оспаривая друг у друга лавры первооткрывателя преступника. Я не говорю «вероятного преступника», нет, они убеждены в виновности своей жертвы. Итак, идет борьба за право ее осудить. Завтра утром история Фейс Вэнс появится во всех газетах, и все комиссии, организации и канцелярии будут претендовать на то, что именно они разоблачили ее. Ответчица станет знаменитостью, и в прессе будут утверждать, что еще немного, и она свергла бы правительство… — Он помолчал, переводя дух.

Фейс понимала, почему он принял такой тон — она еще больше любила его за это, но уже не нуждалась в том, чтобы ей рисовали ее трагическое положение, смягчая краски.

— А какая кара ждет меня за все эти… преступления?

Он вздохнул.

— Если хочешь, мы потом можем заняться подсчетом. В итоге, должно быть, получится штраф на сумму куда большую, чем то, что мы имеем, и тюремное заключение на срок куда больший, чем мы можем прожить.

Фейс вскочила с койки и принялась метаться по комнате, потирая рукою лоб и глаза. Наконец она выкрикнула:

— Да какое они имеют право?

— Имеют и пользуются им. Но не думай, что мы будем сидеть сложа руки. Нет, не будем! Мы обратимся к общественному мнению. И народ будет за нас. Они забыли о народе. Сенатор Кахилл начеку… Аб Стоун организует национальный рабочий комитет… Группы охраны гражданских свобод выступят по твоему делу… и потом есть ведь множество судебных инстанций, где мы можем дать бой.

— Да, но сколько на это потребуется времени? — спросила она дрожащим голосом.

Он мотнул головой.

— Столько, сколько надо, чтобы выиграть дело! Но ты должна быть готова к этому.

— Послушай, Дейн, — сказала она, прислонясь в изнеможении к белой кафельной стене, — я одного не могу понять: почему они заперли меня здесь, на этом острове?

Он помедлил.

— Они намерены выслать тебя.

— Выслать?.. — Казалось, она не понимала, о чем он говорит. — В Испанию… к Франко? Да разве они могут? — Теперь в ее словах звучало подлинное смятение.

Он глубоко вздохнул и знакомым ей жестом сложил вместе кончики пальцев.

— Могут. Могут выслать тебя, вместо того чтобы выдвигать различные обвинения. Или могут выждать, попытаются обвинить тебя, приговорить к наказанию и тогда уже выслать. Они считают, что победа в любом случае на их стороне. Мило, верно? Но мы будем бороться и против этого. Ты будешь бороться не только за себя, но и за то, чтобы у тебя была родина. Ведь этот остров своего рода ничья земля.

Она медленно подошла к зарешеченному окну и остановилась, глядя на низкие дождевые облака; на лице у нее было такое выражение, точно она не могла понять, что же с ней происходит. Откуда-то донесся плач ребенка — звук этот царапнул ее по сердцу. Годы… на ее защиту могут потребоваться годы, годы, за которые Джини успеет вырасти. И Фейс охватило непреодолимое желание увидеть Джини, обнять ее, узнать, не забыла ли она свою маму. Что она скажет ей, своей девочке? Не забывай меня! Не забывай, что я люблю тебя, Джини! Ведь я твоя мама…

— О чем ты думаешь? — спросил Дейн необычным для него хриплым голосом.

— О моей девочке, — просто ответила Фейс, — и о том, что станет с ней, когда меня отправят в Испанию.

Он помрачнел и крепко сжал губы.

— Но ведь тебя же еще не отправляют.

В облаках образовался просвет, и лучи заходящего солнца на миг озарили багряным светом статую Свободы, возвышающуюся над бухтой.

Глядя на статую, Фейс почувствовала, как в горле у нее защекотало от волнения, но волнение это тотчас исчезло. Фейс заговорила голосом, в котором было больше грусти, чем иронии, — казалось, она обращается не только к Дейну, но и к каким-то людям, находящимся далеко от острова, не видимым отсюда.

— Ты когда-нибудь замечал, — спросила она, — что статуя Свободы стоит спиной к этому острову?

В дверном замке заскрипел ключ.

— Эй, вы там, — буркнул надзиратель, — время вышло!

Оформление художника Валентина Зорина

Примечания

1

Памятник Вашингтону.

2

Лучше знать, чем иметь (исп.).

3

Симпатичной (исп.).

4

Вождя (исп.) — имеется в виду Франко.

5

Ложного шага (франц.).

6

По библейскому преданию — поле решающего сражения.

7

Сенсационным делом (франц.).

8

Вымышленные фамилии семей с явными признаками вырождения, служивших объектом исследования для известных американских психологов.

9

Слова исчезают, написанное остается (исп.).

10

Лицо, «обрабатывающее» в Америке членов конгресса в пользу того или иного законопроекта.

11

«Слезы есть о делах…», «Энеида» I, 462.

12

Второе «я» (лат.).

13

Ароматы ночи (франц.).

14

Составитель энциклопедии комнатных игр.

Content

Дайс Джей Вашингтонская история

Правдивая история

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания