Том Шервуд

АДОНИЯ

Жизнь и необыкновенные приключения

Томаса Локка Лея,

плотника и моряка из Бристоля

Пролог

Невесомой звездой

Я лечу за тобой.

Мы расстались в небесных мирах.

В лучезарной дали

Далеко от Земли

Ты мечтал о земных городах.

То в багряном огне,

То на белом коне,

То в атласе карет, то в пыли,

То в шелках, то босой,

Я иду за тобой

По бескрайним дорогам Земли.

Мимо синих морей,

Золотых королей,

Мимо вечных рабов и господ,

Я иду сквозь века.

Я бессмертна, пока

В моём сердце надежда живёт.

Однажды в Лондоне, поздно вечером трое, сдвинув головы и придерживая нешироко раздвинутые портьеры, смотрели на дом, стоящий напротив — поодаль, за пустырём. Это был старый, облупившийся «доходный дом», и, поскольку люди в нём жили бедные, редко какое окно было снабжено занавесками. Во всех квартирках горели свечи: небогатый ремесленный люд ужинает, как правило, поздно.

Наблюдать, как живут и что делают бедняки — занятие скучное, но те трое, что раздвинули тяжёлые портьеры в тёмном окне, занимались именно этим. Впрочем, их интересовала только одна квартира и только один жилец — на втором этаже.

— Сколько их? — вполголоса поинтересовался один из наблюдающих, глядя на смутные маленькие силуэты.

— Четверо, — ответили ему полушёпотом. — Главный — монах, к которому прислали гонца из Америки. Второй — этот самый гонец. Он сейчас должен уйти. И двое в прихожей — беглые матросы. Много лет плававшие, много раз битые. Прячутся у монаха, кормятся у него и по его приказу любому пришедшему в дом свернут шею.

— Серьёзные люди.

— Да. Сам монах — в следующей комнате, вот он, видите? Всё его имущество, — и документы, и деньги, — в сундуке под кроватью. Значит, расплачиваться он будет именно там.

— Кто рассчитывал полёт портфунта[1]?

— Я. Высоту их подоконника измерил ночью шестом. Высоту нашего — каболкой с привязанным грузом.

— Баллисту на этом расстоянии испытывал?

— За городом, дважды.

— А если всё-таки портфунт окажется тяжелей или легче и не влетит в наше окно, а ударит в стену?

— Я подберу, — подал теперь голос и третий. — Лошадь готова. Но всё же лучше, если деньги сразу попадут к вам, радж.

— Сам на это надеюсь. Но всё зависит от баллисты…

— Вот он! — перебил их второй собеседник. — Гонец! Вот, выходит!

— Не вижу, — сказал радж. — Ночь тёмная, глаза старые.

— Идёт вдоль дома. Да, в сторону трактира «Уютный угол», там у него каморка под крышей.

— Что-ж, хорошо. Бали, ступай прямо сейчас. Пусть матросы подумают, что это их гонец по какой-то причине вернулся. Лучше, если дверь откроют сразу, без лишних объяснений.

Бали отпрянул от окна, подхватил лежавший в углу тяжёлый мешок, вскинул его на плечо и, выскользнув за дверь и неслышно ступая, заспешил вниз по лестнице. Спустя несколько мгновений он уже мчался, пригнувшись, через пустырь по направлению к «доходному дому».

— Через четыре минуты я с лошадью буду внизу, у стены, — торопливо сказал второй и тоже поспешил вниз.

Оставшийся в одиночестве радж сдёрнул, порвав шнурок, и сбросил на пол портьеры, широко распахнул створки высокого окна — и тоже вышел.

Пригнувшись, ступая мягко, неслышно, он пересёк пустырь, приблизился к старому дому, перешагнул неглубокую вонючую канаву, в которую местные обитатели выливали нечистоты прямо из окон, встал вплотную к стене и здесь совершил несколько неожиданных, но вполне объяснимых действий. Он распахнул тёмный, доходящий до колен плащик, снял с плеча смотанную в бухту верёвку с часто навязанными на неё узлами, положил к ногам. (Едва слышно звякнула о камень привязанная к верёвке маленькая, с остро наточенными крючьями «кошка».) Затем, чуть присев, выхватил из скрытых в рукаве ножен длинный прямой нож, провернул его, словно фокусник, в пальцах и вернул обратно в ножны. Из второго рукава выхватил второй нож и проделал ещё раз то же самое. Достал из-за спины скрученную в тугой валик небольшую циновку, поставил её вертикально, прислонив к стене. И присел возле стены сам, — присел и замер, едва-едва различимый в свете окон второго этажа.

В ту же секунду в дверь на втором этаже постучали.

— Вернулся! — вскочил с ветхого, продавленного кресла приземистый широкоплечий матрос в рваном нижнем белье.

— Должно быть, забыл что-то, — в тон ему откликнулся и встал с кушетки второй, с волосатой грудью и обвисшим животиком.

— Я открою, — сказал крепыш и, клацнув запором, толкнул дверь.

Толкнул — и, непроизвольно икнув, отшатнулся. Вместо ожидаемого гонца быстро шагнул в комнатку очень молодой, худощавый, с чёрным лицом человек. Не издав ни звука, пришедший пробежал через комнатку к следующей двери, распахнул её и без приглашения ввалился внутрь. Перед глазами остолбеневших матросов мелькнул лишь серый объёмистый мешок.

Беловолосый, средних лет монах, в снятой с плеч, откинутой назад и свисающей с пояса сутане, с намыленным для бритья лицом, уронил на пол бритву и освободившейся рукой испуганно перекрестился.

— По делу, о котором вы хлопочете у бишопа![2] — торопливо проговорил пришелец, и, схватив стоящий у стола стул, переставил его к стене и сел лицом к двери, к вбегающим и уже разъярённым матросам, выставив перед собой, словно щит, мешок.

Почти четверть минуты все молчали. Наконец монах, наклонившись, поднял бритву, машинально провёл щёчкой лезвия по ладони. Переспросил:

— У бишопа?

— У бишопа, — подтвердил чернолицый юнец.

— О монастыре?

— О монастыре.

— Вы ловко вошли в моё жилище, — после паузы снова сказал монах.

— А вы ловко вошли в клир[3], — с одной стороны, похвалил, а с другой — продемонстрировал знание дела пришелец.

— Я для чего вас держу? — тихо, со зловещей ноткой в голосе проговорил монах, проткнув ледяным взглядом матросов.

— Да мы его сейчас… На куски… Гада…

— Пошли вон.

Матросы, виновато переглянувшись, ретировались.

— В высшей степени чернокожий, — сказал монах, глядя не на гостя, а в поднятое на уровень глаз зеркальце, — но с лицом вполне европейским. По крови — индус? Бенгалец? — сказал, и неторопливо повёл по щеке бритвой.

— Ваш английский нетвёрд, — задумчиво отозвался пришелец, — и с мягким «р». Белые волосы. Бреетесь вечером, а не утром. По крови — скандинав, но долго жили во Франции?

Монах вздрогнул. Дрогнула бритва. На щеке коротенькая полоска вспыхнула алым. Однако, не подав вида, он продолжил занятие. Дождавшись мига, когда монах закончит бритьё, пришелец встал, опустил на пол мешок и шагнул к столу. На нём стоял таз, с кромки которого свешивался край белого полотенца. Второй край был опущен в воду. Чернолицый взял полотенце, прижал его в воде к дну таза, вынул, слегка отжал и подал монаху. Тот, кивнув, принял его и бережно промокнул свежевыбритое лицо.

— Ну и кто ты? — спросил он уже несколько изменившимся тоном.

— Я — Мухуши, — ответил юнец. — У нас семейное ремесло. Мы торгуем секретами.

— И ты намерен продать мне какой-то секрет?

— Не какой-то, — ответил индус, возвращаясь к мешку. — А очень дорогой секрет. Он стоит двести гиней.

— О, это большая сумма! Не знаю даже, найдётся ли у меня…

— Найдётся. Судя по взяткам, которые вы уже выплатили церковным сановникам, найдётся, и — золотом.

— Так, картина проясняется. И что же, ты знаешь, где находится подходящее для монастыря землевладение?

— Знаю, месье. Заброшенный замок. Очень большой. Обширное поместье. Между Лондоном и Плимутом, ближе к Плимуту. Все остальные условия в точности соответствуют вашим желаниям.

— Без преувеличений?

— Разумеется — без.

— И ты готов открыть мне…

— Да. За двести гиней. И выплатить их нужно до оглашения секрета.

— Ну что же…

Монах натянул на плечи верх сутаны, взял полотенце, прижал к порезу на щеке, отнял смятый влажный ком, всмотрелся в отпечатавшийся на ткани кровавый штришок. И, вздохнув, достал из ящика стола ключ. Подошёл к кровати, вытянул из-под неё сундук, отомкнул замок, откинул крышку. Достал из сундука увесистый портфунт.

Юный индус приподнял в грустной усмешке уголок темногубого рта. Он хорошо понимал, что означала эта открытость — ключ, сундук, деньги. Она означала, что монах уже принял решение лишить его возможности покинуть это место живым.

— Двести гиней, — сказал, присаживаясь на второй стул, монах. — Считать будешь?

Мухуши молча подсел к столу, подтащил к ногам мешок, наклонившись, развязал его и выложил на стол несколько предметов.

— О! — изумлённо поднял брови монах. — Пробирный камень, весы, шаблон для определения толщины монеты… Все будешь проверять на фальшивость или выборочно?

— Выборочно. Вы — не тот человек, кто станет держать в одном портфунте и настоящее золото, и оловянное.

И, высыпав монеты на стол, Мухуши взял одну из них. Заученным движением провёл большим пальцем по насечкам на кромке монеты, удовлетворённо кивнул, вдавил её в прорезь шаблона… Монах, наблюдая за его действиями, восхищённо- недоверчиво качал головой.

— Ладно, ты действуй пока, — сказал он, вставая со стула, — а я пойду своих сторожей успокою. Как это они тебя пропустили?

Он вышел. Мухуши тотчас бросил монету, наклонился к мешку и достал тяжёлую маленькую баллисту. Подошёл торопливо к окну, выдернул из гнезда стопор, толкнув, раскрыл створки. (Стоящий внизу, под окном радж улыбнулся и поддел носком ноги верёвку с «кошкой».) Мухуши водрузил баллисту на подоконник, быстро закрепил её винтами и, клацая рычагом, взвёл пружину. Потом вернулся к столу, сбросал монеты назад в портфунт, затянул кожаный ремешок, — и в этот миг вошёл улыбающийся монах.

— Ну, проверил? — спросил он нарочито дружелюбным тоном.

— Да, — также улыбнувшись, ответил гость.

Он взял портфунт, сделал два шага к окну (монах только тут увидел и распахнутые створки, и незнакомый, вдруг испугавший его прибор на подоконнике; увидел, раскрыл рот, но произнести ничего не успел). Мухуши, положив портфунт в слегка вогнутую чашу, на что-то нажал — и пружины баллисты, неуловимо мелькнув, метнули свой привычный груз во мрак ночи.

Монах оцепенел. С лица его медленно сползала улыбка.

Вдруг за окном раздался короткий свист, и тотчас послышался стук копыт быстро удаляющейся лошади.

— Ну что же, — сказал, сделав голос строгим, индус. — Деньги получены. Теперь — то, за что они плачены…

В эту минуту из невидимых в темноте дверей доходного дома вышли двое случайных людей. Стараясь держаться и в свете окон, и в то же время не наступить в сточную яму, они, негромко переговариваясь, двинулись вдоль стены. Вдруг шедший впереди замолк и остановился.

— Какой-то мешок, что ли? — шепнул он спутнику.

— Большой? — взволновано спросил его тот. — Что в нём?

— Не знаю. Тяжёлый. Выруби огня!

Послышались удары кресала в кремень, брызнули искры, вспыхнул трут. Слабый огонь осветил — нет, не мешок, а что-то прикрытое старой циновкой. Её нетерпеливо сдёрнули. Под ней оказался привалившийся к стене человек с совершенно чёрным лицом и белыми вытаращенными глазами. Голова его была склонена к плечу, из приоткрытого рта высовывался прикушенный язык.

— Удавили! — прохрипел первый.

Второй торопливо задул трут, и оба пустились бежать. Один из них упал, вскочил и побежал, громко хлюпая, по самой яме. Радж встал, вернул нож в рукав и замер, снова нащупав носком ноги «кошку».

По свисту, прилетевшему из темноты, он узнал, что порт- фунт попал точно в окно.

Всё шло хорошо. Голоса наверху были мирными. Оставалось дождаться, когда Бали покинет дом, и остановить пытающегося проследить за ним матроса. Если тот, конечно, осмелится выйти из логова.

Но останавливать никого не пришлось. Через несколько минут Бали выскользнул из дверей дома и, почти невидимый в темноте, побежал через пустырь.

— Ты умён, — мысленно обращаясь к оставшемуся наверху белоголовому монаху, прошептал радж.

Он закрепил в ножи в налокотных чехлах, поднял верёвку с «кошкой» и неслышно зашагал вслед за Бали, уже растворившемуся в ночной темноте.

* * *

Когда-то ночью, в залитом кровью массарском подвале Иероним дал ангелу мрака клятвенное обещание. Затем это обещание старательно выполнил. Он исчез из города и, разумеется, из трибунала, и вместе с ним исчезло золото. Не только то золото, которое он отнял у состоятельных «еретиков», но и вся казна трибунала.

Никто не знал подробностей произошедшего. Никто не смог объяснить эту запутанную историю Сальвадоре Вадару, потому, что вместе с Иеронимом пропали и преданные Вадару помощники: Марцел и Гуфий.

Известно то, что спустя какое-то время на принадлежащих Британии землях Америки, в представительстве англиканской церкви объявились новые пастыри Божьи — трое, из которых один был на удивление юным. А через два года после исчезновения Люпуса из Массара он, с лицом, приобретшим ещё большую смуглость, оснащённый самыми надёжными клирикальными документами, в сопровождении небольшой свиты ступил на берег Англии.

Свиты с ним было четверо человек. Двое из них — очевидно, самые сильные, — вынесли с корабля и поставили на камни пристани бристольского порта высокий и длинный, окованный железными полосами с двумя массивными ручками-скобами ящик.

И тут появился шестой. Он торопливо приблизился, откинул с головы капюшон, явив небу коротко остриженные, совершенно белые волосы, и, поцеловав руку молодому предводителю немногословной команды загоревших под солнцем Новой Англии клириков, угодливым жестом пригласил всех в стоящую неподалёку большую карету.

— Какого чёрта! — весёлым голосом, широко улыбаясь, откликнулся на этот жест один из тех, кто принёс тяжёлый сундук. — Нас столько дней мучил проклятый океан! Дай хоть минутку постоять на твёрдой земле!

Тут ещё раз подтвердилось, что вовсе не он был главным в компании. Юный, со смуглым лицом священник проворно и молча подошёл к карете и влез в неё, скрипнув откинутой подножкой, как будто и не было этого весёлого возгласа, и этого разделяемого всеми желания усладиться твердью долгожданного берега. Ни секунды не медля, качнулись за ним вслед все остальные. Виновато кашлянув, «измученный океаном» торопливо склонился, взял в крепкую руку скобу длинного ящика и, коротко глянув на сделавшего то же самое второго носильщика, поднял ящик и потащил.

Приехавшие устроились в объёмном чреве кареты, рассевшись на двух выпуклых мягких скамьях, между которыми протянулся откидной узкий стол.

Карета не двигалась. Запряжённые в четвёрку лошади понуро стояли, похлёстывая хвостами себя по бокам.

Тот, кто встретил компанию, — белоголовый священник — распахнул дорожные одеяния и на груди его тускло блеснул плоский металлический лист. В верхней кромке его висел небольшой замочек. Отомкнув его плоским чёрным ключом, белоголовый откинул лист, который повис, провернувшись на смазанных маслом шарнирах. Собственно, это был не лист, а крышка сделанной на заказ плоской тонкой шкатулки. В квадрате этой шкатулки — размером ровно «In folio»[4] белели бумаги. Юный священник взял их и торопливо пролистал.

— Бишоп подписал? — всмотревшись в подписи и печати, на всякий случай спросил он.

— Да, подписал лично, — поспешно кивнул носитель шкатулки, аккуратно возвращая бумаги в ящик.

— Ну что же, — блаженно вытянул ноги смуглолицый. (Сидевшие напротив, освобождая для него место, поспешно переместили под столом свои башмаки.) — Расскажи в двух словах, что за место.

— Старый, заброшенный замок, — торопливо заговорил белоголовый. — В очень уединённом месте, на высокой горе. Называется «Девять звёзд». Жизнь ему обеспечивал широкий ручей, который протекал внизу. Я точно навёл справки, точно. Лет двести назад ручей пересох: перестали бить питающие его родники. И все обитатели эти «звёзды» покинули. Теперь замок пуст. И отдан высочайшим повелением в ваше владение для образования там нового монастыря. Бишоп подписал… — И рассказчик многозначительно стукнул себя в железную грудь.

— Хорошо, — кивнул предводитель компании. — Теперь о том что это за история с тайной.

— Откуда он взялся — не совсем понятно, — заторопился белоголовый. — Пришёл ко мне как-то странный подросток. Чернокожий, но с европейским лицом. Очень важничал. Назвал себя «мистер Мухуши». И так он повёл разговор, что совершенно отпали сомнения: ему известно всё о моём интересе и хлопотах у бишопа.

— Занятно.

— Да! И этот гад нагло заявил, что представляет семейное ремесло, а именно — торгует секретами. И что за обозначенную им сумму денег он готов передать мне полезную для меня тайну.

— Об этом ты написал. Расскажи подробнее о том, что не доверил письму.

— Да! Я, конечно, согласился для вида. Он потребовал вперёд двести гиней, и я беспечно отдал ему портфунт — у меня тысяча гиней была разделена в пяти портфунтах. Отдал без опаски — знал, что за дверью у меня стоят двое псов — беглые матросы, которые для меня и дохлую собаку со дна моря достанут. Так что недолго денежки должны были пробыть у Мухуши. Разумно?

— Разумно.

— И я так думал! Но этот чернолицый с поразительным спокойствием и нахальством вытащил из мешка небольшую катапульту, закрепил её на подоконнике и выбросил мои деньги в ночную тьму! Выбросил, подождал — ему свистнули — и с серьёзным видом повернулся ко мне и подытожил, что деньги получены.

— Ловко. Это нужно запомнить.

— Да! Но потом! Этот нахал достаёт и выкладывает передо мной потрясающие бумаги! Всё, как вы заказывали, патер: отдаленный пустующий замок, его планы, история, даже окрестные леса и болота! А потом — тайна, за которую он запросил те самые деньги. Оказывается, умерший без воды замок покинули в своё время не все. Его наследник, сын владельца замка, остался и сохранил при себе нескольких преданных слуг. Они покупали рабов, или просто похищали крепких здоровьем крестьян — и принуждали их копать бездонный колодец. Копали несколько лет. И, когда они докопались до родников и колодец наполнился — караульные на радостях крепко угостились ромом. Тогда рабы выбрались из шахты и напали на хозяина замка и его слуг. Никто не уцелел, ни один человек, ни с той, ни с другой стороны. Таким образом, тайна осталась скрытой. В замке теперь было вдоволь воды, в нём можно было по-прежнему жить — но никто, никто об этом не знал. Как на неё наткнулась семья Мухуши — остаётся только гадать. Но он честно продал мне эту тайну, и я легко добыл разрешение на устройство монастыря в этих «безжизненных» развалинах.

— И что стало с Мухуши?

— Ушёл. Я отпустил его. А что было делать? Деньги-то я все равно потерял. А он ещё может оказаться полезным.

— Выследить пробовал?

— Нет. Я рассудил — если этот бенгалец такой хваткий, то он и это предусмотрел. Зарезали бы моих матросов возле дома — и что тогда?

— Нужно его найти. Слишком много знает. И подозрительно ловок. Найти и заставить работать на нас. Если откажется…

— Всё понятно. Люди теперь у нас есть. Завтра же и займёмся.

— Белоголовый был отпущен коротким милостивым кивком. Покинув карету, он влез на лавку кучера, отмотал вожжи и тронул застоявшихся лошадей.

— А молодой священник, глядя прямо перед собой, на узкую поверхность стола, проговорил:

— Церковную одежду снимешь. Наденешь фартук конюха и будешь конюхом.

Выглядело так, что он обращался ни к кому, но тот, кого это касалось, в ту же секунду всё понял. Цепкая, злая память была у Иеронима: он не забыл, как один из приставленных к ящику позволил себе неуместное восклицание. Не забыл и сейчас, наказав провинившегося низкой должностью, а потом прибавил:

— Если человек, облачённый в одежды священника, громко упомянет чёрта, любому станет понятно, что он не священник, а переодетый пират.

Глава 1

ДВЕ МОНЕТЫ

Большая ровная долина с частыми купами лесных зарослей протянулась длинной полосой между двумя речками. Хозяин этого лэнда[5], рыцарь, имя которого уже забыли, много лет назад отправился в далёкие земли искать военной удачи. Его замок стоял чёрный, безлюдный, с заколоченными окнами и дверями. Разумеется, и это вполне закономерно, что соседи в отсутствие хозяина более или менее явно пользовались его землями.

Утро в имении

Молодой дворянин вышел на крыльцо, поднял, зажмурив глаза, лицо к слепящему диску солнца, прижал руку к груди. «Как хорошо!» Как хорошо стоять вот так неподвижно, когда солнечный жар, смягчённый шорами век, наполняет всё твоё существо ласковым, добрым сиянием!

Молодой дворянин, словно ребёнок, играл в тайную маленькую игру: не открывая глаз, он определял, что происходит в его имении. Вот стукнула распахнутая оконная рама, и тотчас последовал шлепок выплеснутой воды: кухарка помыла посуду после завершённого его семьёй завтрака. Собака залаяла. В конюшне послышались топот и окрик: готовят к прогулке его норовистого жеребца. Что-то, коротко звякнув, ударило в дерево: форейтор выложил седло с прицепленными стременами на дощатый настил. Шум крыльев, царапанье птичьих когтей на заборе, — и сейчас же в той стороне хрипло проорала ворона. Снова звон стремян — второе седло…

Солнечный свет вдруг потемнел, а веки непроизвольно вздрогнули: к лицу тепло и мягко прижались чьи-то ладони.

— Ах, моя маленькая жена! — прошептал он, отнимая от глаз и прижимая к губам эти ладони. — Как же ты так неслышно подкралась?

Молодая женщина, не скрывая озорной улыбки, произнесла:

— Мы все готовы. Где экипаж?

Дворянин бросил короткий взгляд на вышедшего из кухни конюшего. Тот поймал этот взгляд, вздрогнул и со всех ног бросился к раскрытым воротам конюшни. А дворянин сказал, обращаясь к жене (на его лицо мгновенно вернулось искреннее тепло):

— Экипаж сейчас выведут. Где наследник?

— Да вон наш наследник. Никак не справится с твоим чудачеством!

Дворянин вскинул голову. На крыльце дома стоял маленький мальчик. Ему, кажется, не было и трёх лет. Малиновый камзол, рыжеватые, свитые в локоны волосы до плеч, жёлтые, с золотым шнуром панталоны. Своими неумелыми розовыми пальчиками он воевал с прицепленной на боку шпажкой, которая никак не желала вывешиваться наискосок-назад.

— Какое же это чудачество! Шпага — символ достоинства!

— Но ведь она тяжёлая для… него.

— Разумеется. Она ведь стальная.

Тут дворянин порывисто сжал узкую ладошку супруги и завершил игру: зажмурил глаза и вслушался.

В эту секунду двор имения заполнила лавина звуков. Хрипя и грохоча копытами, вынесся в солнечный квадрат двора чёрный оседланный жеребец. Влитый в седло, крепко вцепившийся в поводья форейтор дико визжал: он был пьян от солнечного позднего утра, обильного завтрака (молодой дворянин к слугам был щедр), своей власти — маленького человека — над тяжёлым и мощным жеребцом. Пьян от острого конского запаха, который напоминал о походах, битвах, привалах, дыме костров и дыме пороха, выстрелах, криках, скрипе выхватываемой из ножен стали, рыцарском мужском братстве.

Долетел до закрывшего глаза человека новый стук копыт, смешанный с шелестом хорошо смазанных каретных колёс: конюший выводил экипаж. От крыльца послышался тоненький ликующий крик — наследник, забыв про шпажку, присоединился к отработанному в былых боевых атаках животному визгу форейтора. Раздался тревожный ор сорвавшейся с забора и поспешно улетающей вороны. Донёсся запах приготовленного для предстоящей прогулки жареного мяса.

И ещё один звук — стремительный, частый (рука жены, сжатая в его руке, непроизвольно вздрогнула) — звук побежки тяжёлой собаки.

Дворянин открыл глаза, и тотчас в грудь его ударили прошлёпавшие через весь двор пыльные лапы.

— Здорово, бандит, — широко улыбнувшись, тихо произнес дворянин и, крепко вцепившись, потрепал большого чёрного пса за холку.

— Ты ведь знаешь, как я его боюсь! — вздрогнув, быстро проговорила женщина и отступила назад.

Пёс же, поприветствовав хозяина, метнулся к крыльцу, где радостно подпрыгивал наследник, и привычно сунул лобастую башку под его ручонку — чтобы погладил.

— Вот видишь, — проговорил дворянин, — одна лишь ты боишься. А напрасно, напрасно! Я не встречал более послушной собаки. Псарь-то у нас — немец! — И, приобняв жену, набрал в грудь воздуха и пронзительно крикнул: — Zurück[6]!!

В ту же секунду пёс, отпрянув от ребёнка, на широких махах помчался к хозяину. Женщина торопливо шагнула к мужу за спину, а тот, снова потрепав пса за холку, с любовью в голосе произнес:

— У-у, бандит! Сколько зайцев притащишь сегодня? Пять? Десять?

— Не нужно его брать с собой, — обдав шею супруга горячим дыханием, с безнадёжной мольбой проговорила женщина.

— Да вы-то ведь всё равно будете в карете, — не оборачиваясь, примирительно ответил ей дворянин. — А он зайцев наловит. Жаркое с дымком соорудим, на костре. Знаешь, у соседа на полях сколько зайцев?

— И поля те не наши…

— Пустое. Сколько лет прошло, как сосед уехал в колонии? То-то. Теперь уж не жди. Вот закончатся деньги, что он уплатил вперёд, как налог, — имение выставят на продажу. И я куплю его. Так что это уже почти наша земля. Пойдёт наследнику пятый годок — и я подарю ему собственный лэнд…

Подлетел на согревшемся жеребце форейтор. Спрыгнул с седла, передал повод хозяину, принял и оттащил пса, ухватив за холку обеими руками. Прошелестел хорошо смазанными колёсами экипаж — маленькая прогулочная каретка. Кучер соскочил с козел, открыл дверцу, откинул ступеньку.

— Пора, пора! — весело прокричал молодой дворянин, ловя носком ноги стремя. — Садимся! Ух, утро какое!

И уже через пять минут двор опустел.

Снова раскрылось окно кухни, снова кухарка выплеснула воду. Вернулась и села на верхушку забора, царапнув когтями, ворона.

Встреча в лесу

На неширокой поляне, откинувшись обнажённой спиной на траву, лежал человек. Когда-то здесь проходила егерская дорожка, и даже сохранилась неглубокая колея, выбитая колёсами прогулочных экипажей. Сейчас эта колея едва угадывалась, скрытая травой и молодым невысоким кустарником. В одной из этих колёсных канавок стояли, свесив до земли голенища, ботфорты, а во второй, по другую сторону от лежащего человека, светло дымил догорающий костерок.

Человек лежал неподвижно и смотрел в небо, на медленно плывущее облачко. Лицо его — лицо бывалого, битого воина, небрежно выбритое, худое — было по-детски счастливо и безмятежно.

Вдруг в кустах послышался шорох и треск. Лежащий человек, приподнявшись, опёрся на локоть, и в тот же миг на поляну выскочил большой чёрный пёс. С хрипом втянул в себя воздух, пёс угрожающе зарычал, оскалил розовые от крови клыки. Человек, гибко выгнувшись, проворно вскочил, бросился к ботфортам, где кроме них рядом, в траве оказались ещё и куртка, и дорожная сума. Он склонился, выхватил из сумы нож, но вынуть его из ножен уже не успел. Раззадоренный охотой зверь, приняв этот жест как угрозу, прянул и сомкнул челюсти на судорожно подставленной ему левой руке. Коротко простонав, человек подбросил правую руку к лицу, стиснул зубами ножны и выдернул нож. Пёс, разжав челюсти, отскочил и, утробно рыча, стал «танцевать» короткими скачками взад-вперёд, держась на дистанции от выставленного посверкивающего лезвия.

Послышался топот копыт. Спустя несколько мгновений на поляну вылетел всадник.

Он осадил коня; привстав в стременах, окинул взглядом происходящее и грозно крикнул:

— Zurück[7]!

Пёс послушно метнулся к нему и встал перед жеребцом, мордой к укушенному им человеку. Обнажив клыки, продолжил грозно рычать.

Молодой дворянин увидел и оценил как ботфорты, так и боевой, изрядных денег стоящий длинный клинок. Он понял, что перед ним — не бродяга. Но и на значительную персону не был похож полуголый, с плохо выбритым лицом человек, медленно слизывающий с прокушенной руки кровь.

— Извини, мастер! — примирительно-беззаботно проговорил всадник и, сунув руку в карман, достал горстку монет.

Он выбрал одну, золотую и, размахнувшись, бросил её к ногам пострадавшего. Пёс принял этот жест как приказ, метнулся вперёд, но новый окрик — «Zurück!» остановил его и вернул к ногам жеребца.

Заметь, любезный читатель. Если бы всадник повёл себя ну хотя б немного иначе — не было бы тогда ни взлетевшего к небу женского исступлённого крика, ни многолетнего клацанья железной тюремной решётки, ни хруста прошиваемого клинком живого человеческого тела на круглой арене огромной, выстроенной кольцом башни, служащей для предельно жестоких и отчаянных поединков, ни тупого безотчётного страха, поселившегося в сердце Глюзия, лучшего фехтовальщика «Девяти звёзд» после тренировочного поединка с невзрачным доброжелательным рыболовом, ни гнусавого (похожего на вопль отравленного весенним воздухом «гуляющего» кота) крика того же Глюзия во дворе Эксетерского постоялого двора, ни юной, старательно обучаемой демонизму, умело-жестокой, очаровательной рыжей ведьмы. Не было бы и этого всего, и ещё много чего ненужного под нашим общим голубым небом, если бы всадник торопливо спрыгнул с седла, пнул (обязательно!!) бесконечно преданного ему пса, взял его на прицепленную вторым концом к седлу лонжу и подбежал бы к полураздетому, блёклому, плохо выбритому человеку. Да, подбежал, с демонстративной заботой осмотрел рану, предложил перевязать. Потом назвал бы себя и, не взирая на свой дворянский титул, безоглядно признал себя виновным в произошедшем и спросил после этого, чем эту самую вину он бы мог искупить. Девяносто девять из ста: сдержанно-быстро (если так можно сказать в угоду одновременному изображению эмоции и действия) возвратив кинжал в ножны, укушенный ошалевшим от заячьей охоты псом человек махнул бы рукой и небрежно сказал: «О, всё бывает. Не переживайте, со мной и не такое случалось». И дальше, если бы возникла с обеих сторон без слов продемонстрированная готовность к знакомству, оно бы ненавязчиво состоялось, и каждый сосед приобрёл бы доброжелательного к себе второго соседа, с искренней многолетней готовностью к взаимопомощи, и тогда прочность жизни, твёрдо поддерживаемая с обеих сторон, ещё больше бы укрепилась.

Но непоправимо, как мы уже увидели, неуловимо-надменно, сверху вниз, всадник швырнул монету. И, вместо действий демонстративно-смиренных, молодой дворянин послал в сознание незнакомого ему человека далеко-далеко запрятанную угрозу, состоявшую в том, что противостоять ему, по меньшей мере, не очень разумно, поскольку он тренирован, силён, рука его тверда, а действия в точности и мощи их безупречны. Послание это было запечатано в траектории, выписанной жёлтым блеском монеты, которая легла невероятно точно между босых ног пострадавшего.

И пострадавший, — мы с напряжённым удивлением видим, читатель! — повёл себя несколько странно. Он ступил, нащупал большим пальцем ноги лежащую в траве монету и, поддев, отшвырнул её в сторону, в заросли.

— Это золото, — озадаченно сообщил ему очевидное всадник.

— Моя кровь, может, и стоит целого соверена, — ответил укушенный. — Но моё достоинство стоит дороже. Извини, мастер.

— Значит, ты всё-таки дворянин, — проговорил всадник, успокаивая загарцевавшего жеребца.

— Меня зовут Джаддсон.

— А-а, — протянул хозяин собаки. — Так это ты наш пропавший сосед…

— Да. И земля, на которой мы стоим, — моя земля. Как и зайцы, что наловил сегодня твой пёс.

Всадник с досадой взглянул на болтающиеся за его седлом тушки зайцев, добыл ещё одну монетку — серебряную, и бросил её к ногам человека с кинжалом.

— Это тебе за зайцев, — уже открыто неприязненно сказал он. — И я советую не расшвыриваться монетами попусту. Судя по всему, ты вернулся, как и уезжал, голодранцем. Что, военная удача — дама капризная? Оцени своё ущемлённое достоинство, я возмещу его деньгами, и мы друг о друге забудем.

— Согласен, — вполне миролюбиво сказал Джаддсон. — Пять тысяч.

— Чего пять тысяч? — недоумённо переспросил всадник.

— Пять тысяч фунтов. Я так оцениваю своё достоинство. Плати и убирайся.

— Ты… Ты в своём уме?!

— Безусловно. Но ты, кажется, удивлён? Позволь поинтересоваться — чему? Ты нарушил границу, ты скачешь по моему имению, ты травишь моих зайцев, твой пёс напал на меня, дворянина, и испортил мне руку, — и вот ты предлагаешь мне оценить причинённые тобой неудобства. Я и оцениваю. В пять тысяч.

— Ты сумасшедший! Да всё твоё прогнившее имение не стоит и тысячи фунтов, а ты у меня требуешь пять!

— Сумасшедший? Позволь возразить. Ты сам признаёшь, что я — лицо пострадавшее, а ты — лицо виновное. Исходя из этого, ты предложил оценить ущерб моему имуществу, здоровью и чести. Я оценил. Может быть, тебя не устраивает сумма, но, как ты сам только что предложил, оцениваю я, а не ты. Кроме того, милый сосед, смею заверить, что ты выплатишь мне эту сумму — всю, до последнего пенни.

— Я до сих пор считал, — откинувшись в седле, исказив лицо кривой ухмылкой, процедил всадник, — что мой пёс не болеет бешенством. Но вот стоило ему тяпнуть тебя — и ты сходишь с ума. Запомни…

Ему не дали договорить. С шумом раздвинулись ветки кустов, и на поляну вывалился странного вида охотник. В руках у него было длинноствольное охотничье ружьё, на голове — старинный металлический ржавый шлем, грудь и бёдра закрывал длинный кожаный панцирь с наклёпками, а ниже него нелепо белели босые, кривоватые, с чёрной порослью волос ноги. Но забавным человек был лишь на первый взгляд. В один миг он окинул взором всадника, Джаддсона с окровавленной рукой, глухо зарычавшего при его появлении пса, подбросил к плечу ружьё и, почти не целясь, нажал на курок.

Он попал точно в сердце. Пуля прошила пса навылет, срезав ещё ветку с куста. Чёрный зверь грузно лёг, где стоял. Лапы его коротко дёрнулись, и он затих.

На мгновенье опешив, всадник привстал в стременах, выхватил из ножен короткую шпагу и ударом шпор бросил коня по направлению к босоногому стрелку, который, не обращая на него никакого внимания, повернул ружьё стволом к себе и, неуловимо быстро пробанив ствол шомполом, уже засыпал в него новый пороховой заряд. Но Джаддсон, шагнув вперёд, перебросил кинжал в руке и, схватившись за лезвие в положение броска, вскинул руку над головой. От того, как умело и хищно он это сделал, всадника прошиб ледяной озноб. Он резко дёрнул узду и конь, рванув в сторону, унёс его в заросли.

— Просите меня, сэр Джаддсон! — крикнул, зарядив ружьё, охотник, — не ожидал, что здесь могут быть такие гости! Сильно поранены? Сейчас перевяжу!

Он подбежал к суме, выбросил из неё свёрток с едой, добыл какие-то ткани, но перевязывать руку не стал. Сначала он вскинул голову (его шлем упал позади него на землю), приставил к губам медный, завитый в кольцо рог и несколько раз протрубил. Лишь после этого, подхватив ткань и на ходу разрывая её на полосы, направился к озабоченно осматривающему руку Джаддсону.

Спустя пять минут людей на поляне прибавилось. Выбежал из зарослей хорошо экипированный, в сапогах, с таким же длинным ружьём второй охотник.

— Вы трубили? — громко спросил он и, увидев перемотанную белой тряпицей руку, задал новый вопрос: — Что случилось?

— Пёс, — сэр Джаддсон кивком указал на чернеющую в траве тушу. — И один нахальный сосед. Конный.

— Так-так, — понимающе проговорил прибывший. — Конный с собакой, утренняя охота. А не с ним ли была эта карета?

— Что за карета? — заинтересованно спросил Джаддсон, одной рукой помогая себе натянуть ботфорты.

— Ехала по вашим землям, сэр. В ней — дамочка и ребёнок. Кучер с нами весьма грубо разговаривал, и Робби сломал ему нос.

— Где карета сейчас?

— Робби едет на ней сюда. И путешественничков везёт. Мы рассудили — вы сами решите, что с ними дальше делать.

— Правильно рассудили. Если дама с ребёнком и владелец собаки — одна компания, то…

— То этот гад вернётся сюда, по следам колёс! — закончил за него фразу босоногий стрелок.

— Именно, — кивнул Джаддсон, затягивая подколенные ремешки ботфортов. — Готовьте оружие, джентльмены.

Добрый судья

Вскоре послышался говорок каретных колёс, стук копыт и на поляну выкатился высокий и узкий прогулочный экипаж. На козлах вместо кучера сидел Робби — крепкого сложения мужчина лет тридцати, с рыжей густой бородой, в кожаной куртке без рукавов. Его массивные, мускулистые руки покрывал тёмный заморский загар.

— Вклинь коней в куст, Робби! — крикнул Джаддсон, — вот там!

Пара гнедых лошадей, повинуясь резкому удару хлыста, рванула и, ломая ветви, втиснулась глубоко в заросли и там встала. На поляне остался лишь задний угол кареты — запятки и левая дверца.

— Пусть выйдут, — распорядился владелец имения, принимая от одного из спутников пистолет и просовывая его ствол за поясной широкий ремень.

Из кареты довольно бесцеремонно извлекли безмолвную, с бледным лицом даму и трёхлетнего рыжеволосого мальчика с крохотной шпажкой у пояса. В отличие от матери ребёнок имел настроение весёлое, безмятежное. Едва лишь ножки его почувствовали землю, как он резво бросился к лежащему псу и, заливисто хохоча, принялся тянуть его за ухо. Даму же подвели к запяткам кареты, и там она встала между задними концами рессор, дрожа и охватив плечи руками.

— Позвольте представиться, — проговорил, подходя к ней, владелец имения и делая полупоклон. — Меня зовут Джаддсон. Вы ехали по моей земле. Мои егеря задержали вас. Не обижайтесь на их решительность — у них такая работа. Выражаю надежду, что скоро всё разрешится, и прошу вашего позволения задать вам один вопрос.

Женщина, опустив руки, изобразила едва намеченный реверанс и тихо произнесла:

— Конечно… Пожалуйста…

— Вы не путешествуете в сопровождении молодого человека приятной наружности, с короткой шпагой, восседающего на крупном вороном жеребце?

— Да, — не поднимая глаз, почти шёпотом подтвердила женщина. — Это мой муж.

— Прекрасно. Думается, сейчас он будет здесь — и всё, без сомнения, разрешится. Забавный у вас мальчик.

Женщина подняла голову, взглянула на веселящегося ребёнка и позвала его:

— Адам!

Как и следовало ожидать, ребёнок не обратил на её призыв никакого внимания, и она снова направила взгляд в землю перед собой и снова, скрестив руки, охватила себя за плечи.

Молодой дворянин появился почти тотчас. Осадив коня, он окинул взглядом ребёнка, жену, стоящую возле кареты, пару стволов, направленных ему в грудь, и, скрипнув зубами, спешился.

— Шпагу, — негромко произнёс Джаддсон.

Дворянин расстегнул портупею и шпага, звякнув кольцом крепления, свалилась в траву. Робби подошёл, поднял её — и вдруг тяжёлым эфесом с силой ударил дворянина в основание шеи. Тот упал на четвереньки. Женщина отчаянно закричала, и сразу же, бросившись к матери, в голос заплакал ребёнок.

— Свяжите его, — распорядился, перекрикивая шум, Джаддсон.

Спустя минуту он неторопливо подошёл, поднял лежащего на боку дворянина, усадил его и, приблизив лицо, взглянул ему прямо в глаза. Тот поддёрнул связанные за спиной руки и, не отводя взгляда, проговорил:

— У меня не будет пяти тысяч, даже если я продам всё, что имею.

Джаддсон кивнул, выпрямился. Сделал знак Робби. Тот отрезал кусок верёвки, быстро и жёстко связал женщине руки и примотал их к каретной рессоре. После этого взял визжащего ребёнка под мышку и, прижав ртом к груди, заглушил его крик.

— Повесьте их, — ровным голосом приказал Джаддсон. — Вон на том дереве. И его самого, и собаку, и мальчика. Картина будет называться «три пса».

Потом, взглянув в ещё не совсем понимающие, но предельно расширившиеся от ужаса глаза женщины, пояснил:

— По-другому нельзя. Сын вырастет — будет мстить.

— Подождите! — крикнула женщина. — Умоляю! Это не…

Её голос заглушил дробный топот копыт. Разлетевшись по старой егерской дорожке, на поляну вынеслась кавалькада.

Передний всадник, юный, хорошо сложенный, в чёрном плаще и в чёрной же шляпе резко осадил коня, отчего тот встал на дыбы. За ним показались и, сдерживая коней, стеснились ещё несколько всадников. Всего их оказалось пятеро вооружённых короткими мушкетонами мужчин, — все в чёрных одеждах, — и старый, лет семидесяти, монах.

— Помощи! Помощи! — что было сил, выкрикнула женщина. — Защиты и помощи!

Монах что-то быстро сказал, и его спутники в один звук слили хруст взведённых курков. Пять коротких и толстых (без сомнения — с картечными зарядами) стволов выставились против двух охотничьих ружей.

— Кто главный? — спросил монах из-за спин сопровождающих его всадников.

— Я, — ответил сэр Джаддсон и, невесомо приподняв руку, заставил своих егерей опустить ружья. — Я пострадал от этого человека и вершу над ним суд. А вы, святой отец, кем бы вы ни были, знайте, что находитесь на моей земле.

— Понимаю, — чуть помедлив, отозвался монах. — Если мы пользуемся вашей дорогой… То готовы вам заплатить стандартную дорожную пошлину. В тройном размере. Поскольку мы едем здесь уже третий раз.

— Это достойно, — слегка поклонился сэр Джаддсон. — Но намерены ли вы, святой отец, вмешаться в мои дела с этим семейством?

— Намерен, — твёрдо сказал монах, — и вмешаюсь, поскольку призыв к этому прозвучал. Но пока вмешаюсь лишь настолько, чтобы уяснить себе суть происходящего. Я выслушаю обе стороны — и заверяю вас, джентльмены, разрешу спор справедливо и честно. Кто будет говорить первым?

Спустя несколько минут, выслушав неторопливый рассказ владельца имения, монах спросил у молодого дворянина:

— Ты с чем-нибудь не согласен, сын мой? Твой обвинитель ничего не напутал?

— Нет, — ответил, с трудом вставая на ноги, дворянин. — Всё так. Но я должен сказать… Он — сумасшедший! За пустяковую рану он потребовал пять тысяч фунтов! А когда узнал, что у меня нет таких денег, распорядился повесить — меня и ребёнка!

— И мёртвого пса, — серьёзно добавил Джаддсон. — Для компании.

— Сын мой, — сказал, обращаясь к связанному дворянину, темнолицый монах. — Со скорбью свидетельствую, что ты намеренно искажаешь факты. Деньги, как выясняется, у тебя потребовали не за рану, — кстати, не тебе судить, пустяковая она или нет, — а большей частью за ущемлённое достоинство. Так?

— Именно так, — наклонил голову Джаддсон в ответ на направленный в его сторону взгляд монаха.

— Но сын мой, — снова обратился монах к связанному, — иное оскорбление чести стоит и миллиона. И судить об этом — только тому, кому нанесено оскорбление. Пострадавший оценил его в пять тысяч — и что я могу возразить?

— Но послушайте, святой отец! — отчаянно вскрикнула женщина. — Он распорядился повесить не только моего супруга, но ещё и ребёнка! Под тем предлогом, что он, когда вырастет, будет мстить!

— Да, — жёстко вставил сэр Джаддсон. — Повесить и его, чтобы избежать беспокойной жизни в дальнейшем. А вас, леди… Нет, вас убивать не за что, но в подвал посадить до конца дней ваших — придётся. Иначе вы первое, что сделаете — потянете меня в суд.

— Думаю, это справедливо, — вдруг произнёс монах. — Дочь моя! Причиной всему был твой муж. Следовательно, он должен понести наказание, определяемое пострадавшим. Далее. Владелец этого леса и этой дороги вынужден повесить и сына — на том простом основании, что тот действительно будет мстить. Так же, как вынужден и тебя лишить возможности навредить ему. Твой супруг бросил камешек, который вызвал лавину. Не станешь же ты обвинять за это саму лавину?

— Святой отец! — отчаянно закричала женщина. — Спасите ребёнка! Это не мальчик!

— Что это значит? — быстро дёрнул капюшоном монах.

— Это девочка! Муж мечтал о наследнике, а когда родилась дочь, он стал звать её мужским именем и одевать в мужскую одежду! И даже шпажку… Она не будет мстить! Это не сын!

— Это так? — после небольшой паузы спросил монах у дворянина.

— Тот удручённо кивнул головой.

— Тогда… — монах помедлил, о чём-то задумавшись, и обратился к Джаддсону: — Тогда позволь, сын мой, сделать тебе предложение.

— Всё замерло на поляне. Какой-то миг даже лошади не фыркали и не переступали. А монах завершил свою мысль:

— Я готов, сын мой, купить у тебя эту женщину, и эту девочку. За любые деньги. У меня есть гарантии, что никто из них никогда не обратится в суд, и я готов тебе эти гарантии предъявить. Ты же можешь повесить и виновного в происшедшем, и его пса. Замечу ещё, что наши мушкеты здесь ни при чём. Если ты не согласишься — мы просто уедем.

— За любые деньги? — задумчиво проговорил Джаддсон.

— Именно так.

— Что ж. Согласен.

— Расплатись, — громко бросил монах одному из спутников, а второму тихо добавил: — Всех их — к нам в «Девять звёзд».

— Сделаем, патер, — прошептал всадник ему в ответ.

— И главное, — сказал монах, и всадник поспешно склонил голову, вслушиваясь. — Эта девочка для всех, кто живёт по соседству, должна стать сиротой. Обставь так, что родители её просто исчезли. Карету отгони к болоту и оставь там у самого края. А девочку… Ну, пусть найдут где-то рядом, в лесу. По том о её воспитании должен позаботиться наш монастырь. Мне нужна не только она, но ещё и выписка из церковной книги о её рождении.

— Всё сделаем, патер, — понимающе кивнул всадник. — И пса уберём, и все другие следы.

— Скажи, дочь моя, — спросил после этого Люпус, направляя коня к женщине, — как зовут твою девочку?

Женщина всхлипнула и, закрыв глаза, простонала:

— Адония…

Ростовщик

К этой встрече Люпус готовился долго и напряжённо. Человек, с которым ему предстояло провести серьёзный деловой разговор, был довольно известен: Люпус ехал к необъявленному главе лондонских иудеев — ребе Ицхаку. Предварительные расспросы успокаивали: ребе был обыкновенным пожилым торговцем. Но чудовищный план, который жадно ворочался в сознании Люпуса, заставлял бывшего инквизитора зябко передёргивать плечами. Проблема была не в том, как нанести внезапный удар, а в совершенном уничтожении всех следов. У полиции не должно быть ни тени сомнения в том, что произошла ужасная, но случайность!

Немного успокаивало то, что команда, необходимая для исполнения плана, была подготовлена хорошо. Да и дело обещало быть не просто выгодным, а ослепительно выгодным! В случае удачи Люпус привёз бы в сокровищницу монастыря столько денег, сколько его разбойничья шайки, пусть даже и такие удачливые, как компания Цынногвера Регента, не награбили бы и за двадцать лет. Да вот они и не награбили…

В карете Люпус был не один. У него имелся попутчик — высокого роста и с правильными чертами лица юноша лет девятнадцати. Он, как и старый монах, был сосредоточен и деловит.

— Филипп, я не спросил, — вполголоса поинтересовался старый монах, — как у тебя с древнееврейским?

— Учитель хвалит меня, патер, — ответил молодой человек, — но, мне кажется, он хвалит тем самым свою работу. А я переживаю, что говорю недостаточно бегло. Мне этот невообразимый язык даже ночью снится!

— Беды в этом нет, Филипп. Ты и не должен бегло говорить. Главное — понимать, о чём шепелявят евреи, когда говорят о тайном среди чужаков. Только так ты сможешь выдержать свой последний экзамен. Люди вокруг тебя будут далеко не простые.

— Я помню, патер.

— Конечно, было бы лучше представить тебя немым, — чтобы избежать опасности отвечать на вопросы ребе Ицхака, но тогда ты не смог бы в нужный момент обронить пару словечек, а это, как ты понимаешь, необходимо для того, чтобы Ицхак оставил тебя в своём доме.

— Да, да, понимаю.

Остаток пути совершили в молчании. Оба думали о своём, и оба были предельно серьёзны.

Наконец, прибыли, и весьма удачно: ребе обедал, так что можно было осмотреться, привыкнуть к атмосфере чужого дома. Филипп и Люпус смиренно и тихо сидели на грубой деревянной лавке в маленькой передней зале. Над их головами басовито гудела и раз за разом тупо билась о выбеленный потолок крупная синяя муха. Скрипнула дверь; мальчик пронёс из кухни в кабинет ребе фарфоровую, накрытую крышкой супницу. Толкнул плечом дверь кабинета, вошёл, приостановился, пяткой поддел и притворил дверь.

— Лапша с гусятиной, — шёпотом сообщил, втянув носом воздух, Филипп.

— Разумеется — не со свининой, — так же шёпотом откликнулся Люпус.

Обед завершился. Мальчик вынес поднос с грязной посудой, потом взял у патера его рекомендательные письма, внёс в кабинет, вышел уже без них и пригласил приехавших войти в кабинет. Филипп остался сидеть на лавке, а патер вошёл.

Ребе встретил его сидя. Кивком пригласил занять — не кресло даже — а деревянный, с высокой спинкой и подлокотниками небольшой трон. Иероним поклонился и сел, и увидел, что немного возвышается над хозяином кабинета, а ребе ещё и склонился над столом, так что взору Люпуса открылась круглая чёрная кипа на его макушке. «Ловкий ход, — подумал Иероним. — Сидеть выше — значит, чувствовать своё превосходство, а чувствовать своё превосходство — уже проигрыш».

— Вас рекомендуют люди, слово которых для меня ценно, — глядя в бумаги, мягким и добрым голосом проговорил ребе Ицхак. — Я прожил нелёгкую жизнь, и волосы мои поседели. Я кое-что повидал в этой жизни. Но сейчас я не могу даже предположить, какая забота привела ко мне англиканского священника, настоятеля богатого монастыря. Вот, знакомые мои пишут, что вы, патер, несколько лет брали у них множество товаров и платили сполна, не торгуясь. Стало быть, вы не будете просить у меня денег в долг под проценты. Что же тогда?

— Я хочу, ребе, дать вам денег в долг под проценты.

Ни тени озабоченности или удивления не отразилось на лице мудрого седого еврея. Нет, он не демонстрировал незаурядную внутреннюю силу. Просто был таким. Вот он и не кивнул даже, а праздно и бесхитростно слушал.

— Как вам обо мне, так же и мне рассказывали о вас, — продолжил, скрипнув приступкой трона, Иероним. — И я представляю вас как человека, который, приди к нему в руки крупные деньги, удачно решит, какое придумать для этих денег дело, чтобы их увеличить с приятной выгодой для обеих сторон.

— Какую же сумму уважаемый гость называет «крупными деньгами»? — всё так же спокойно и мягко проговорил ребе.

Патер переместился ближе к краю сиденья (трон скрипнул отчётливей), протянул руку, — ребе, привстав, вложил в неё, обмакнув прежде в чернильницу, перо, придвинул in quarto[8] бумаги, — и патер медленно начертал цифру. Затем, выждав секунду, добавил к цифре значок, который в символах алхимии обозначает золото.

Нет. И теперь осталось бесстрастным лицо Ицхака. Его интерес выразился лишь в вопросе:

— А в какой срок вы, патер, могли бы привезти ко мне эту сумму?

— Она уже здесь, уважаемый ребе. То есть в нашей карете. Мой казначей один не поднимет, так вы, ребе, пошлите к нему ваших, хотя бы двоих — и они внесут прямо сюда.

Ребе протянул руку, позвонил в колокольчик и, когда в дверь заглянули (патер не обернулся), отдал распоряжение.

Не прошло и десяти минут, как в кабинет внесли ту самую, из прихожей, широкую лавку, и на неё взгромоздили плоский, длинный, в сплошной железной оковке сундук. Филипп, потирая друг о дружку ладони с красными рубцами, продавленными скобой сундука, с ожиданием глянул на патера. Тот кивнул. Филипп снял с шеи ключ на цепочке, щёлкнул пружиной замка и отворил крышку. Под ней открылся толстый войлочный мат, и Филипп, поддев за края, вынул его.

«Вот ты и попался, — облегчённо вздохнул про себя Люпус, отследив, как отчётливо порозовела кожа на лице у Ицхака. — Вот ты и попался».

В ширину сундука, от борта до борта, в лунках, покоились и матово поблёскивали сложенные в столбики золотые монеты. И столбики эти были уложены во всю длину — так же от борта до борта, и было их два слоя; лунками же для рядов верхнего слоя служили углубления между округлыми боками нижних рядов.

— Позовите Давида, — сказал ребе и, слегка поклонившись Иерониму, добавил: — будем считать.

Несуетная, неброская торжественность воцарилась в кабинете-конторке ребе Ицхака: безмолвное ликованье. Давид, невысокого роста толстячок с бородой, едва только тронутой седыми нитями, с лицом, поразительно схожим с лицом отца, пересчитывал количество монет в столбиках, затем — количество самих столбиков, а ребе, сидя за своим столом, на большом листе плотной бумаги выводил аккуратные маленькие цифры.

Подсчёт закончился. Ребе начертал итоговую сумму, провёл под ней ровную тонкую линию и, взглянув на in quarto Люпуса, глубоко, уважительно кивнул головой.

— Не желаете отобедать? — спросил он кивнувшего ему в ответ Люпуса. — Вы часок проведёте в столовой, а я часок проведу здесь. Мне, как вы понимаете, предстоит очень сложное дело: подсчитать — какие проценты мне нужно будет вам вернуть вместе с вашим золотом, и в какой срок.

(В эту минуту в кабинет, быстро, не постучавшись, вошёл ещё один посетитель.)

— Охотно и с благодарностью отобедаем, — склонил голову патер. — И то, что главный вопрос мы решим уже сегодня, — искренне радует.

Ребе позвонил; дверь приоткрылась и показался уже знакомый мальчик. Он выслушал поручение и сделал жест двум гостям следовать за ним. Люпус посмотрел на Филиппа, тот поклонился и, с видимой неохотой сняв с шеи затейливый ключ, протянул его Давиду. Но принял ключ не Давид, а тот самый новый посетитель — высокий, худой, слегка сутуловатый молодой человек.

— Это Мосий, — видя, что Филипп не отпускает из своей руки конец цепочки, поспешно сообщил ребе: — Он хранит мои деньги, а теперь и ваш сундук тоже.

Филипп уступил ключ, ещё раз поклонился и вышел вслед за направившимся к двери патером.

— Мосий — своего рода начальник охраны, — шепнул он Люпусу, когда они сидели за обеденным столом.

— Это очевидно, — кивнул ему Люпус. — А вот что он скрывает — сможешь ли уловить?

— Мне кажется, — Филипп уставил задумчивый взгляд в пространство, — он волк-одиночка. И охраняет он ребе лишь до той поры, пока не сожрет и самого ребе, и его деньги.

— Точно! — не без удовольствия посмотрел на него патер. — Кто такой ребе? Трудится. Кормит семью. Помогает родственникам и друзьям. Молится, ест, спит. А вот Мосий — тот крови не забоится. Наш человек.

— Хорошо бы его как-то задеть, — с хищным азартом улыбнулся Филипп, — увидеть, насколько зол и до какой степени сдержан.

— Да, интересно, — едва заметно улыбнулся довольный учитель.

Они быстро отобедали и, не выжидая завершения оговорённого часа, позвали мальчика-служку отвести их к хозяину дома.

— Ещё минутку, пожалуйста, — сказал им ребе, когда они вернулись в его кабинет, и продолжил что-то азартно обсуждать со своими помощниками на древнееврейском.

Люпус снова занял трон, а Филипп с равнодушно — отвлечённым лицом встал у стены.

Минутка затянулась на добрые полчаса. Наконец, перейдя на английский, ребе сказал:

— Мы обсудили дело. Собственно, я придумал его тому уже много лет. Вот только до сих пор у меня не было достаточно денег.

Люпус молчал, с демонстративной почтительность слушал.

— Я могу, — сидя за своим столом, широко развёл руки Ицхак, — гарантировать вам пятьдесят процентов. То есть, если вы предоставите два таких сундука, то через год я верну вам три.

— Я могу, — с той же интонацией произнёс Люпус, — предоставить четыре таких сундука. С тем, чтобы через год получить шесть. Но у меня есть условие.

— Разумеется, — вздохнув, качнул кипой ребе. — Я слушаю.

— На четыре сундука мне нужна ваша долговая расписка, а на те два, что составят предполагаемую прибыль, — ваш вексель для предъявления в финансовый дом Соломона из Любека.

Сказал — и кротко сложил руки на животе. На минуту воцарилась тишина, только с тем же надрывным гудом билась в потолок залетевшая в конторку синяя муха.

— Но! В таком случае… — вдруг воскликнул высоким и напряжённым голосом Мосий.

— Кто тебе сказал, что ты можешь говорить? — вдруг чётко и резко выговорил Филипп, и взгляд его заставил высокого сутуловатого хранителя денег захлебнуться и замолчать.

— Простите моему казначею его бестактность, — улыбнувшись, беспечно протянул Люпус. — Он ревнует к золоту, с которым расстался.

— Его замечание вполне уместно, — наклонив кипу, сказал ребе. — Мосий, запомни на будущее: когда двое говорят о важном, третий безмолвствует.

А затем невозмутимо договорил оборванную фразу, обращаясь уже Люпусу:

— В таком случае вы уже в ближайшие дни заберёте два сундука монет у Соломона.

Люпус молча кивнул. Ребе, не отводя от него глаз, произнёс:

— Я согласен.

Затем вытянул ящик стола, достал из него бланк векселя, но, прежде чем начать писать, что-то коротко сказал помощникам — на том самом, неразборчивом, секретном языке. Но первым ринулся выполнять его указание утративший вдруг отрешённость Филипп! Он быстро подошёл к сундуку, крепко взялся за скобу и, повернув лицо к Давиду и Мосию, сказал на древнееврейском:

— Никха на яхад![9]

Словно запнувшись, замер на месте Мосий. Растеряно посмотрел на отца Давид. И заметно побледнел за своим столом старый ребе Ицхак.

Филипп, как бы подбадривая, пару раз со звоном дёрнул скобу. Ребе кивнул. Давид и Мосий приблизились, ухватили скобы на втором торце сундука. Натужно выдохнув, носильщики подняли сундук и потащили к неприметным дверям в дальней стене кабинета ребе.

Ицхак сидел, сокрушённо качая головой. Наконец, не глядя на безмолвствующего на своём троне Люпуса, произнёс:

— В большие, наверное, деньги встал учитель древнееврейского? В глаза бы посмотреть бы этому иудею. — И, с усилием приподняв и опустив плечи, добавил: — Давно я не делал подобных ошибок.

Затем, глухо кашлянув, продолжил:

— Ну, если наша тайна перестала быть тайной, мне выгоднее самому рассказать о подробностях.

Люпус слегка подался вперёд и стал внимательно слушать.

— Мы обрушим суконный рынок, — сказал ребе. — Мы одним разом закупим громадную партию сукна в портовых складах и цейхгаузах. Затем рядом с каждым крупным продавцом сукна в каждом городе мы откроем свои суконные лавки. Молодых родственников и надёжных служек у меня хватит. Да, откроем. И станем продавать сукно по цене более низкой, чем у соседей. Продавцы вынуждены будут также снизить цену — и мы тут же снизим её ещё больше. Думается, несколько месяцев придётся торговать в полный убыток, покупая сукно в цейхгаузах за пять фунтов за штуку, а продавая за четыре, потом за три, а потом и за два. Вот на это пойдут ваши деньги, а также мои — сколько сумею собрать.

В это время в кабинет вернулись запыхавшиеся, с покрасневшими лицами носильщики. Филипп скромно занял своё место возле стены. Ицхак же продолжил:

— Когда во всех городах Англии цена на сукно упадёт до жалких пенсов, мы разом скупим его всё — за эти жалкие пенсы.

И на складах, и у разорившихся суконных торговцев. И перед осенним сезоном, когда купцам нужно будет закупать тёплую одежду матросам, а военному ведомству — тёплое обмундирование для солдат, мы по всей Англии поднимем цены на сукно гораздо выше обычных. Поторговав зиму — а других торговцев на рынке уже не будет — мы свои затраты вернём, а также удвоим или утроим. С приятной выгодой для обеих сторон.

— Обрушить суконный рынок, — спокойно проговорил Люпус. — Так-так. Если в финале задуманного предприятия скупить всё сукно в стране, до последней штуки, за сто, скажем, пенсов и продавать его фунтов за семь или восемь… А в Англии существует запрет на ввоз сукна из Индии и Америки… Тогда вложенная изначально сумма увеличится в… во сколько? — монах обернулся к Филиппу.

— Ребе несколько минут назад сказал Давиду — в пятнадцать раз, — ни секунды не медля, откликнулся казначей, — а может быть, в восемнадцать.

— Но это при исключительно благоприятных обстоятельствах, — грустно заметил Ицхак. — А представьте, сколько мне нужно будет заплатить нескольким сотням своих агентов, арендаторам лавок, продавцам, чиновникам да и полицейским — ведь разоряемые торговцы будут на моих продавцов нападать. Так что пятьдесят процентов — это весомый доход. Представьте, что ваши четыре сундука с золотом лежат в вашем монастырском подвале — и вдруг через год превращаются в шесть.

— Разве я возражаю? — на секунду разъял руки монах. — С пятьюдесятью процентами я согласен.

Он перебросился быстрым взглядом с Филиппом и добавил:

— И теперь, уважаемый ребе, перед тем как попрощаться — последняя просьба.

— Я слушаю, — ребе поднял на Люпуса свои умные, внимательные глаза.

— Немедленно, прямо сейчас, пошлите кого-нибудь. Пусть возьмут из сундука на выбор несколько случайных монет и проверят их на качество золота. Здесь, при нас. Обратите внимание, я не обвиняю вас в том, что вы через неделю заявите, будто всё моё золото испорчено оловом. Я просто хочу исключить саму такую возможность. Ребе вопросительно поднял брови, развёл руками — и кивнул Мосию. Тот, с раскрасневшимся от тяжёлой работы лицом, быстро прошёл в заднюю дверь. Но вскоре вернулся и, уставив мучительный взгляд в пол, с затаённой злостью сказал:

— Ключ не отпирает сундук.

— Конечно, не отпирает, — согласился с ним патер и, обращаясь к Филиппу, спросил: — разве ты не показал секрет?

— Конечно, не показал, — спокойно ответил Филипп. — Вы ведь сами учили меня, что я могу это сделать только по вашему личному указанию.

— Ах, да, — виновато покачал головой Люпус. — Моя вина. Был так взволнован, что совершенно забыл. Ребе, прикажите вернуть сундук сюда, Филипп покажет секрет. Там есть клёпка, которую нужно нажать, и одновременно слегка толкнуть скобу, чтобы спрятанный внутри шарик сошёл со своего места. Голландский сундучок, на заказ делали.

— Мосий повернулся в сторону ребе и показал ему вспухшие, с красными следами от скоб ладони.

— Нет, — сказал, вздохнув, ребе. — Давид и Мосий измучились, пока спускали. А теперь если поднимать… Пусть уважаемый Филипп сходит, покажет на месте.

— Филипп и Мосий ушли, а ребе, помедлив, сказал:

— Когда ваш казначей привезёт оставшееся золото, не разрешите ли вы, чтобы я принял его на работу? Жалованье предложу ему — более чем высокое.

— Согласен, — кивнул, стараясь казаться спокойным, монах. — Признаюсь, и мне будет спокойней: золото под присмотром. Эх, эх. Трудно будет жить без надёжного казначея. Кстати, он по крови — наполовину еврей.

— Вот как? — вскинул тёмные, в отличие от бороды, брови, Ицхак.

— Да. Я его спас от мучительной смерти и вырастил. Теперь он мне предан.

— Вернулись Филипп и Мосий. Сутулый хранитель, вернувший себе присутствие духа, проговорил:

— Подтверждаю. Золото качественное. Новые, мало ходившие по рукам монеты.

— Спустя полчаса отдохнувшие кони тянули карету обратно, по направлению к монастырю «Девять звёзд».

— Всё, как предполагали? — спросил Люпус Филиппа.

— Да, патер. За кабинетом — спальня. В ней, в стене — скрытая дверь. Каменная лестница вниз, витая. Шестьдесят четыре ступени. Хранилище старинное, кладка из тёсанных крупных камней. Внутри — сухо. Дверь железная, без замка и без ручки. С той стороны находится человек, который там живёт, и он её отпирает, когда подают сигнал.

— Как хорошо, — откинулся на спинку сиденья Люпус. — Весомый будет доход. А скоро вырастут десять девочек, дружка на дружку похожих, светловолосых и голубоглазых, которых я заботливо пристроил в приличные места на воспитание. Тогда одна из них принесёт в десять, в сто, в тысячу раз больший доход.

— И, сообразив, что без причины сказал вслух нечто важное, поспешно умолк. Но Филипп не обратил на его слова никакого внимания, и никак не отозвался на них. Он сидел, глубоко задумавшись. Наконец он произнёс:

— Одного не могу понять, патер.

— Так, так, так! — с готовностью бросил на него взгляд довольный старик. — Что ещё задело твоё внимание?

— Если мы сейчас заберём всё, чем владеет ребе, то потеряем ту невероятную прибыль, которую он приобретёт через год. Не разумнее ли будет дождаться, когда деньги Ицхака увеличатся в пятнадцать раз, и только тогда войти в его хранилище?

Люпус вздохнул. Сдавленно кашлянул. Подвигал бровями.

— Нет, — сказал он после небольшой паузы. — Ицхак не смог бы заработать тех денег, о которых он с таким воодушевлением возмечтал.

— Но почему, патер?

— Да потому, Филипп, что у иудеев есть одно вечное, проклятое слово: «Мало». При виде денег они не способны остановиться! Любой иудей, например, как только доберётся до власти, позволяющей взимать налог с населения, безудержно разоряет местный народец. Потом доведённые до отчаяния люди приходят и закалывают его вилами. А всех его родственников разделывают топорами. Так было много раз, во всех странах, достаточно вспомнить историю. Иудеи однажды доводят свой гнёт до такого предела, когда государство вынуждено очищать от них всю страну. Кстати, здесь, в Англии, это было сделано в пятнадцатом веке, указом короля Эдуарда.

— Но… как это связано с Ицхаком? Он ведь не собирается грабить всё население, а лишь обрушить суконный рынок. Суконный, а не мясной, не соляной и не хлебный!

— Впрямую связано, мой драгоценный Филипп! Впрямую! Ицхак всю свою мудрость употребил на расчет — как каждый вложенный в дело фунт увеличить в пятнадцать раз. Но он не понимает, что рыночные законы, на которых он строит этот расчет, однажды отменят, уничтожат!

— Но кто и как?

— Тот и так, кто способен и хочет.

— То есть… Король?!

— Да. Король. Государство. Неужели ты думаешь, что военное ведомство станет терпеть убытки? Безропотно перекладывать свои деньги в карман одного умного лондонского иудея? Нет. Достаточно будет пустяка. Бумажки. А именно — указа, повинуясь которому по городам Англии пойдут алые мундиры, со свинцом и штыками. И все суконные лавки, на устройство которых Ицхак употребит свои деньги, закроют. Сукно заберут — и бесплатно. А иудеев разгонят. И заметь, все рыночные торговцы, все простолюдины будут плясать на площадях и приветствовать горестные вопли разорённых ицхаковых родственников. Придут и к Ицхаку и все деньги из хранилища перевезут в королевскую казну. В счёт покрытия убытков, которые никто и не станет подсчитывать. Солдаты заберут всё.

— И наше золото тоже?

— И наше золото тоже.

Филипп помолчал. Потом, покачиваясь в раскатившейся по хорошей дороге карете, задумчиво проговорил:

— Вы самый мудрый человек из всех, кого я встречал, патер.

Люпус в знак признательности прикрыл глаза.

— Ицхак сказал, — продолжил Филипп, — «на это пойдут ваши деньги, а также мои, сколько успею собрать». А соберёт он, безусловно, сумму незаурядную.

— Да, с запасом.

— И взять её нужно в последнюю ночь, перед самым началом ицхакова дела.

— В его хранилище железная дверь? — припоминая, спросил Люпус. — Без замка, без ключа? Тогда что же, взрывать?

— И камни, и раствор между ними — старинные, прочные. Время не тронуло их. Дверь кована вполне добротно. Конечно, взрывать.

Глава 2

ОКО ВАМПИРА

Помещение старой тюрьмы совсем не трудно преобразить. Из камер и коридоров нужно вынести старый хлам. Потолок и стены очистить от копоти и покрыть их белой или слегка подсиненной известью. Привезти новую мебель — желательно тяжёлую, долговечную. В зарешеченные оконные проёмы вставить рамы со стёклами. Проверить и смазать запоры. В итоге получится не тюрьма, а приличный и строгий пансион для благонамеренных девочек.

И, чтобы завершить приятное превращение, в пансион следует привезти достойную во всех отношениях пожилую метрессу.

Донна Бригитта

Ранним осенним утром, наполненным невысоким и тихим солнцем, к воротам бывшей тюрьмы приблизился неторопливый эскорт. Кто-то глянул на него из бойницы над воротами. Видно было, что ехали всю ночь, кони устали, всадники выпрямленными руками тяжело упирались в луки сёдел.

Небольшая карета и трое всадников остановились возле высоких, окованных железными плашками створок.

— Кто и зачем? — долетел из бойницы хрипловатый, простуженный голос.

«Голос женский, но с показной грубостью. Боятся они кого — то, что ли?» — подумал тот, кто был ближе всех к воротам; и, вскинув голову, зычно крикнул:

— Привезли сиротку на воспитание! Патер Люпус прислал метрессе письмо! И деньги!

Спустя минуту из бойницы на верёвке опустили корзинку. Один из всадников, подъехав, положил в неё кошелёк и бумажный свиток с печатью. Корзинка, подёргиваясь, полезла вверх.

— Ещё немного подождём, — сказал всадник, возвращаясь от ворот к спутникам.

— А сколько это «немного»? — недовольно спросил один из них, тяжело наваливаясь животом на луку седла.

— Ну, сам считай. Сейчас привратница отнесёт письмо к метрессе. Та прочитает, сочтёт деньги. Отдаст распоряжение. Привратница вернётся — и впустит нас. Думаю, через полчаса мы напоим лошадей и отдохнём.

— Через полчаса! Ехали весь день и всю ночь! Я к этому седлу припёкся, как к сковородке…

— Заткнись, приятель, — негромко бросил предводитель эскорта. — Ты что, терпеть не умеешь?

«Приятель» промолчал. Всадник подъехал к карете, заглянул в окно, резко постучал в дверцу.

— Просыпайся! — приказал он. — Приехали.

Карета едва заметно качнулась. Дверца раскрылась, в её проёме показалась маленькая Адония в своём мальчишеском одеянии. Присев, она осторожно опустила одну ногу на ступеньку, потом вторую — и спрыгнула на землю. Верховые, страдальчески кривясь, тоже стали слезать с лошадей. Разминали затёкшие ноги, переговаривались:

— Всю ночь тащились без отдыха.

— Да. К чему бы такая спешка?

— Наверное, за этой девчонкой могла быть погоня. Не зря же в мужское одели. Кто она, кстати, такая?

— Не твоё дело.

— Ну да, конечно. Я просто так, без интереса спросил. Не доноси патеру.

— Ладно, забудем.

Ждать, действительно, пришлось полчаса. Дрогнула и медленно отошла высокая створка ворот. Из-за неё на полтуловища выступила рослая служка в чёрном балахоне, неприветливо взглянула на прибывших.

— Донна Бригитта распорядилась впустить сиротку! — крикнула она деланно грубым голосом.

— А нас? — не без недовольства спросил предводитель эскорта. — Хотя б лошадей напоить!

— Только сиротку! В женский пансион мужчины не входят.

Шёпотом выругавшись, посланник повернулся к Адонии.

— Иди, тебя ждут.

— Я хочу к маме, — сообщила, уставившись на посланника ясными синими глазками, Адония.

— Ну, так иди! Мама там.

Адония поспешно, стуча мальчишескими, с железными пряжками, башмачками, затопала к воротам и неприветливой, в чёрном балахоне, служке. Торопливо вошла в безлюдный, тщательно выметенный двор. За её спиной с грохотом затворились ворота.

— Где мама? — спросила, обернувшись, с радостным томлением в голосе, девочка.

— Вон туда иди, — махнула рукой служка.

Адония посмотрела в сторону, указанную жестом. В рыжей кирпичной стене приземистого длинного здания с узкими зарешёченными окнами — крашеная коричневой краской дверь с округлым верхом. Над дверью — венок из белых и синих цветов. Цветы! Ну конечно же, мама там!

Добежав до двери, Адония попыталась её открыть, но та не поддалась. Тогда она стала тревожно и часто бить носком туфли в коричневый деревянный планшир. Ей открыла пожилая женщина, тоже в чёрном, с пугающей волосатой бородавкой над бровью. Грубо схватив Адонию за ворот камзольца, она, приподняв, перенесла девочку через порог и, толкнув в сторону раскрытой неподалёку двери, громко крикнула:

— Новенькая!

На звук её голоса торопливо вышли две молодые служки, также в одинаковых чёрных одеждах. Одновременно низко склонились. Одна пробормотала:

— Слушаем, сестра Ксаверия…

— Ты — к госпоже метрессе, — распорядилась Ксаверия, — а ты — отведёшь новенькую в мыльню.

Адонию привели в гулкое, с холодным каменным полом помещение. От двери протянулся ряд осклизлых, тёмного дерева лавок, дальше стояли несколько невысоких бочек, и наконец, у дальней стены, где была ещё одна дверь, высился огромный железный котёл, под которым горел огонь. Стылую, несмотря на огонь, мыльню наполнял запах дыма, дёгтя и сырого застарелого дерева. Над котлом, на деревянной площадке с лесенкой и перильцем стояла согнутая, хотя и без явного горба, служка и медным, на длинной и толстой ручке, красновато поблёскивающим черпаком доставала из котла дымящуюся горячую воду и сбрасывала её в чан с белым бельём.

— Раздевайся, — приказала Адонии приведшая её в мыльню девушка. — Одёжку сложишь вот здесь.

Она указала на мокрую лавку и, сменив на помосте горбунью, принялась лить воду в порожний, меньший по сравнению с бельевым, чан. Разбавив воду до приемлемо тёплой, она обернулась и ободряюще произнесла:

— Что же ты не раздеваешься? С дороги обязательно вымыться надо.

— Где мама? — вместо ответа спросила Адония.

— Ах, вот как, — послышался вдруг от двери холодный, низкого тембра, неласковый голос. — Маму ей захотелось… А что это за мерзость такая?! Ты почему в мужской одежде?! Быстро снимите с неё эту мерзость!

Словно большие чёрные птицы, метнулись к Адонии служительницы пансиона, стащили с неё и сбросали на лавку предметы мальчишеского облачения и, схватив за ручонки, потащили, почти понесли Адонию к чану.

— Дёготь лить, донна Бригитта? — торопливо спросила одна из служек, закручивая обнажённой по локоть рукой воду в чане.

— Это же надо — вырядиться в мужское! — подходя ближе, гневно выговорила среднего роста, с властным взглядом тёмных глаз, с очень смуглым лицом дама. На голове у неё был высокий, сильно крахмаленный белый колпак. — Маленькая ведьма! — И, глянув на послушницу, приказала: — Лить дёготь. И побольше. — Затем, переведя взгляд на Адонию, брезгливо спросила: — У тебя вши есть?

— Что такое вши? — вздрагивая от прохлады, спросила Адония.

— Вот вам, — на мгновенье вознесла руки к закопчённому потолку донна Бригитта, — ещё одна дворяночка. — И громко распорядилась: — Обрейте её. Даже если вшей нет.

— Где мама? — спросила, охватывая себя за плечи, Адония.

— Ещё раз услышу про маму, — вытянула в её сторону смуглый палец метресса, — принесу розгу.

— Что такое розга? — тут же спросила девочка.

В этот миг одна из служек ладонью, как бы невзначай, закрыла неосторожной пришелице рот и поместила её в купальный чан.

— Напрасно стараешься, сестра, — холодно проговорила метресса. — Пусть эта дворяночка сразу покажет весь свой норов. Будем знать, с чем иметь дело.

— Она же такая маленькая, — виновато пробормотала девушка. — Она сама не понимает, что говорит.

— Я понимаю! — заявила набрасывающая на себя тёплую воду Адония.

— Как твоё имя? — зловеще вопросила метресса.

— Папа звал меня Адам, — сказала девочка. — Когда он придёт?

— Твой папа никогда не придёт. Он умер, и его закопали в землю.

— А где мама?

— Я предупреждала тебя! — скорбно сложила перед собой ладони метресса и вышла.

— Молчи, деточка! — горячо зашептала девушка. — Потом, когда ляжешь спать, я тебе расскажу, как себя нужно вести, а пока молчи, не зли её! Делай всё, что она велит! Она ведь и в чулан запереть может…

— Что такое чулан?

— Очень плохое место. Там холодно, страшно, и крысы.

— Наша собака однажды поймала крысу! Такую серенькую. Мне её было жалко.

— Хорошо, хорошо. Какие у тебя чудесные волосы! Как будто бы золотые. Вот что действительно жалко…

Через полчаса Адония, с обритой наголо головой, кутаясь в кусок грубого полотна, подошла к лавке — одеться. Но вместо её привычной одежды на сырой плахе лежали белая ночная рубашка и длинное серое платье.

— Я не хочу это надевать, — сказала, вцепившись в банную ткань, Адония. — Где мой камзольчик?

— Ты спрашивала, что такое розга, послышался вдруг знакомый уже голос.

Донна Бригитта быстро приблизилась, вскинула одну руку, чтобы придержать высокий колпак, а второй вскинула гибкий прут — и со свистом опустила его наискосок на мокрую спинку девочки. Адония вздрогнула, зашипела от боли — но не заплакала. Она лишь подняла личико и посмотрела на внезапную повелительницу своей жизни — с безмерным удивлением в маленьких синих глазах.

— Не смей на меня смотреть! — прошипела метресса. — При встрече со мной ты должна смотреть в пол! Под ноги!

— Мама добрая, — вдруг громко произнесла девочка, упрямо глядя вверх, — а ты — злая!

Стоящая рядом служка вздрогнула и отвернулась. Донна Бригитта, скривив лицо, взвесила в руке прут. Сказала, пристально глядя на стоящую перед ней трёхлетнюю девочку:

— Ты определённо желаешь, чтобы я стала твоим врагом. Напрасно. Я слишком страшный враг.

И, привычным движением заложив розгу под мышку, повернулась и вышла.

— Быстрее, горе моё! — забормотала, пристанывая, служка и принялась облачать Адонию в серый приютский наряд.

Одев девочку, она повела её по длинному сумрачному коридору.

— Сейчас тебя покормят, — торопливо втолковывала она на ходу, — потом я отведу тебя к остальным воспитанницам, будешь знакомиться. У нас тут много девочек, и есть даже такая же маленькая, как ты. Её зовут Ровена. И, когда вы подружитесь…

Но закончить фразу ей не пришлось. Откуда-то из бокового закоулка выбежала та служительница, что недавно испугала Адонию своей бородавкой, и, присев, быстро спросила:

— У твоей мамы какое было самое любимое платье?

— Ой, белое! — радостно воскликнула девочка. — И с розовыми цветами!

— А какие у неё были волосы?

— Ой, чёрные! Она здесь? Она приехала? Где она?

— Узнаешь, когда покормят, — бросила через плечо служительница, спеша назад, в закоулок.

Адония не замечала больше ничего вокруг — как обставлена столовая, кто готовит пищу, чем её кормят. Она торопливо жевала, так же торопливо глотала. Спустив одну босую ножонку и касаясь пальчиком пола, она неотрывно смотрела на дверь. Наконец все предложенное было съедено, но вести к маме ее не спешили. А были вокруг какие-то шаги, шуршание, шёпоты.

И вот пришла, запыхавшись, служительница с бородавкой и призывно махнула рукой. Адония, скользнув с лавки, со всех ног бросилась к ней.

— Мама приехала?

— Да, приехала. Иди быстро.

Они миновали длинный и гулкий зал и какие-то коридоры, и вдруг после очередного поворота, в алькове, слабо освещённом уличным светом, пробивающимся сквозь узкое зарешёченное окно, Адония увидела стоящую к ней спиной женщину в белом с розовыми цветами платье и с длинными чёрными волосами.

— Мамочка! — пронзительно вскрикнула Адония и побежала к женщине, протягивая к ней свои тонкие ручки.

Женщина обернулась, сделала быстрый шаг навстречу, взмахнула рукой — и бегущую девочку встретил жестокий удар розги.

— Вот тебе мамочка, маленькая ведьма! — с явным облегчением в голосе «пропела» донна Бригитта, и снова взмахнула рукой, и ещё, и ещё.

Адония, крича, упала на пол, заползла в угол и там свернулась в клубок. Розга сломалась. Метресса быстро протянула руку, и служительница торопливо подала ей новую.

Пришла в негодность и вторая розга. Всё, что Адония только что съела, вышло из неё обратно.

— В чулан? — деловито спросила служительница.

Метресса, взглянув на застывшее, позеленевшее лицо девочки, брезгливо сказала:

— Умойте её. И — в общую спальню. В чулане не выживет, а за неё хорошие деньги платят.

Донна Бригитта прошла в свой тёмный, отделанный чёрным лаковым деревом кабинет. Через пять минут туда же торопливо вошла молодая служка.

— Вызывали меня, госпожа? — низко кланяясь, спросила она.

Метресса прошла к небольшому столу-конторке, опустилась в мягкое кресло и рассудительно произнесла:

— Это вполне уместная строгость. Все девочки у нас — или незаконнорождённые, или просто неудобные для своих родителей дети. Нам щедро платят за то, чтобы девочки не вспоминали о том, что у них есть дом, и за то, чтобы они не стремились в этот дом вернуться. Достигнуть этого можно лишь строгостью. Если кто-то из воспитанниц позволит себе смело смотреть на меня или задавать мне вопросы — то мне останется только пойти в пастушки. Ты хочешь, чтобы я пошла в пастушки?

— О нет, что вы, госпожа! — дёрнувшись, как от удара, торопливо произнесла девушка.

— А на самом деле — я добрая. Иди, я разрешаю тебе поставить этой маленькой ведьме примочки.

День Адония провела в забытьи. Только к вечеру она пришла в себя. Ни на шаг не отходившая от неё девушка напоила её чем-то солёным и тёплым, и новая воспитанница пансиона заснула. На короткий миг ей приснился монах, который так по-доброму говорил на той самой поляне, где были люди, были кони, где плакала мама, и где никак не хотел вставать с земли их охотничий пёс. Во сне этот монах стоял возле незнакомой кареты, и рядом стоял ещё кто-то, и монах говорил: «Всё прекрасно».

Зловещий подарок

— Всё прекрасно, — сказал Люпус Филиппу.

— Они стояли поодаль от людей, вытаскивающих из кареты привезённые сундуки.

— Чертежи получились отменные. Все комнаты, все кровати, все двери. Даже чердак, — как ты на чердак-то пробрался?

— Вполне открыто, патер. Мосий просил помочь втащить наверх какую-то корзину. Дал увидеть, что замок висит лишь для виду, открывается без ключа.

— Он что же, демонстрирует доброжелательность?

— Более того. Он обращается со мной, как со старшим родственником.

— Стряпает тебе случайное несчастье?

— Так забавно. Приговорил меня к смерти за один только злой окрик.

— Да, потешный экземпляр.

С тем они и расстались. Люпус влез в карету, и кучер щёлкнул кнутом. Филипп же повернулся и пошёл назад, в дом Ицхака. Он уже подходил к дверям, когда перед ним возник человек. Заслоняя собой проход, мелко и часто кланяясь, человек проговорил:

— Уважаемый Филипп! У меня есть к вам одно интересное предложение!

— Вы не первый, кто в последние дни обращается ко мне с интересным предложением.

— О, это вполне понятно! Но в моём случае всё очень серьёзно. Позвольте, для начала разговора подарить вам маленькую табакерку.

— И табакерки мне каждый день дарят, и часы, и перстни…

— Но такой табакерки вам никто не подарит. Взгляните!

В ладонь к Филиппу легла действительно редкая вещь. По бокам небольшой, отлитой из красного золота коробочки, шёл замкнутый ряд самоцветных камней — чередующихся зелёных и красных. На продолговатой крышке, в углах, неведомым мастером были впаяны четыре крупных жёлтых камня, в центре же покоился громадный, кроваво-красный рубин. Его окружал овал из искристых, один-в-один, бриллиантов.

— Это семейная реликвия! — горячо зашептал человек. — Стариннейшая вещь. Таких теперь не делают, вы это учтите. Знаете, у этого рубина есть имя! В мире ювелиров он известен как «Око вампира». Правда, похоже? Я вам дарю его. Да-да, это вам.

— Хорошо. Что я должен сделать за это?

— О, всего лишь пустяк! Я знаю, вы — новый казначей Ицхака, его доверенное лицо. Сделайте так, чтобы он взял меня в дело!

— В какое именно дело?

— Он ещё спрашивает! — взмахнул рукой человек. — Об этом уже все знают! Ицхак вернул себе все розданные кредиты, простив даже невыплаченный рост! Ицхак сам берёт крупные займы, страшно сказать, под сто процентов роста! К Ицхаку со всей страны спешат родственники, знакомые родственников и знакомые знакомых — с общей просьбой: взять их денежки в дело. Ни я, ни кто-то другой не знает, что это за дело, но все знают мудрость Ицхака, и все могут прикинуть сумму, которую он собрал и ещё соберёт, и всем понятно — это будет такое дело, какое случается раз в сто лет! И потом все эти сто лет о нём будут вести разговоры за ужином! У меня есть пятьдесят фунтов. Уговорите Ицхака взять их — с условием, что через год я получу назад хотя бы девяносто!

— Придёте сегодня вечером. Около шести. Ребе примет вас, — твёрдо сказал Филипп, опуская табакерку в карман.

Он прошёл мимо быстро посторонившегося человека и, подойдя к дому, прежде чем открыть дверь, непроизвольно, нервно ощупал лежавший в кармане подарок.

В прихожей было столько людей, что он вынужден был проталкиваться. Гул голосов даже заглушал то и дело раздававшееся «приветствуем вас, уважаемый Филипп!», а также «а кто это?» Перед дверью, ведущей в кабинет, немного заслоняя дверной проём, находилось кресло, в котором сидел Мосий. Время от времени, подбирая выставленную поперёк двери ногу, он позволял очередному посетителю войти к ребе — вернее, не войти, а протиснуться между креслом и дверным косяком. Но, завидев нового казначея, Мосий поспешно встал и оттащил кресло в сторону. Филипп с тайным удовлетворением подумал, что вопросов «а кто это?» теперь прибавится.

Сдержанно кивнув Мосию, Филипп вошёл в кабинет. Дождавшись, когда очередной посетитель, откланявшись, выйдет, казначей подошёл к столу и выложил перед ребе только что полученную табакерку.

— Этот просит принять пятьдесят фунтов, и рассчитывает получить через год девяносто.

— Но что это?! — с юношеским, искренним удивлением воскликнул вдруг ребе. — Мои ли глаза это видят? Мои ли руки это чувствуют? Филипп! Знаешь ли ты, что этот камень именуется «Око вампира»?

— Да. Человек, подкупивший меня им, придёт в шесть часов. Мне только непонятно, ребе, камень этот сам по себе — крупная ценность. Не лучше ли было его владельцу, продав табакерку, удвоить, скажем, эти пятьдесят фунтов, и открыть своё дело. Своё и сейчас, а не ожидать предполагаемой прибыли целый год.

— О, нет. Он поступил дважды мудро. Он выждет год. И, когда весь торговый мир станет говорить о нашем деле, он и откроет своё. Тогда у него будет колоссальный, по меркам его какой-нибудь захолустной провинции, потенциал: девяносто фунтов… плюс известность, что он был компаньоном того самого ребе Ицхака! И второе. Этот камень каким-то таинственным образом притягивает кровь. Его крали и похищали неисчислимое количество раз, и всегда, неизменно это сопровождалось пролитием крови. Даже если он бывал подарен по доброй воле, а такое, я слышал, случалось… В общем, это опасный подарок. Я, конечно, соглашусь подержать его у себя, согласно нашему договору, вместе с остальными сделанными тебе подношениями, но… Лучше вернуть подарок владельцу и не брать у него эти пятьдесят фунтов.

Однако сделавший этот подарок человек больше у ребе не появился.

Поздний ужин

Глубоким вечером в пятницу в кабинете ребе Ицхака горели полдюжины свечей. К его рабочему столу торцом был приставлен небольшой низкий столик, и на нём был накрыт ужин, и ужинали за ним трое: сам ребе, его сын Давид и, как ни странно, Филипп.

— Завтра — суббота, — говорил ребе, откупоривая небольшую бутыль. — День отдыха и молитвы. В воскресенье — ещё раз просчитываем последовательность действий. А в понедельник — начинаем дело.

— Ничьих денег больше ждать не будем? — спросил Давид.

— Нет, ничьих. К удивлению моему, собрано вдвое больше того, на что я рассчитывал. Это значит, что в понедельник первые гонцы начнут развозить золото для закупки первых партий сукна. А что ещё это значит?

— Что во вторник поедут новые гонцы? — предположил Давид.

— Не только. Это значит, что сегодня — единственный вечер, когда мы можем хорошо выпить за начинаемое дело.

И ребе вытянул пробку.

— Скажи, Филипп, — произнёс ребе после того, как они выпили. — Ты не хотел бы вернуться из католичества к своей истинной вере? Как я был бы рад, если бы ты стал мне помощником не только на время операции с сукном.

— Да, Филипп! — назидательно подхватил Давид. — Если по крови ты — иудей, то и вера твоя должна быть иудейской!

— Что ж, я охотно, — кивнул, ставя на столик опустевший бокал, казначей. — Но есть одно условие.

— Какое же? — внимательно посмотрел на него ребе.

— С этим должен согласиться настоятель моего монастыря. Я ему жизнью обязан. И эта обязанность для меня многое значит.

— Вдвойне прекрасно, — огладил бороду ребе Ицхак. — И то, что желаешь вернуться в свою веру. И то, что благодарность для тебя — не пустое слово. Я поговорю с вашим патером.

— Это обязательно нужно сделать, Филипп! — воскликнул слегка опьяневший Давид. — И тогда тебя ждёт великая жизнь.

— Может быть, — улыбнулся молодой казначей. — Но пока нас ждёт великое дело.

— Золотые слова, — кивнул ребе, — и вовремя сказаны.

На всём протяжении ужина за столом царило тихое, тёплое, родственное настроение.

Прошла ночь. Утром все мужчины в доме Ицхака собрались в молельной комнате. Все, кроме Филиппа. Он только готовился принять иудейскую веру, а потому в данный момент имел возможность расхаживать по дому. Как бы бесцельно слоняясь, он зашёл в кухню. Перебросился весёлым словцом с кухаркой, отпахнул дверцу жарко горящей печи и подложил пару поленьев. Но, отметив, что кухарка занята своим делом, вынул спрятанный на груди плоский, тяжёлый мешочек и бросил в топку ещё и его. Закрыл дверцу — и вышел, чтобы принести дров в запас. Хозяйственный такой, заботливый гость.

Филипп вышел во двор, набрал охапку поленьев и, возвращаясь, кинул короткий взгляд на крышу дома. Дым, поднимавшийся над трубой, имел ярко-оранжевый цвет. Но, когда Филипп, вернувшись, сбросил дрова у печи, дым снова стал таким, каким ему и полагается быть — синевато-белым. Однако этой минуты было достаточно. Два человека, прятавшиеся в укромных местах вблизи дома Ицхака, и ещё несколько, с подзорными трубами, наблюдающие издали, — все сказали: «ну вот, началось». И все снялись со своих мест — поспешно и скрытно.

День прошёл, и всё было обыденно, тихо и спокойно. Лишь Филипп, посетив вечером кабинет ребе Ицхака, отвечая на его какие-то достаточно праздные вопросы, неотступно тянулся взглядом к столу, где в верхнем ящике, вместе с остальными подарками торговцев-просителей лежала волшебная табакерка с камнем, именуемым ювелирами «Око вампира».

Пламя в ночи

Наблюдатели, видевшие оранжевый дым, по одному пробирались в неприметный, стоящий в конце одной из улиц домишко. Там их встречал окружённый многочисленными бумагами настоятель монастыря «Девять звёзд». Он принимал от каждого короткий доклад, и после необязательного вопроса «все готовы?» — распоряжался: «ночью начнём».

День заканчивался, и неотвратимо близилась ночь.

Около семи часов вечера, закрыв ворота за последним посетителем ребе, Филипп выпустил из псарни четверолапых ночных сторожей. Он вынес им ведёрко каши, сваренной на мясном бульоне, но, перед тем как вылить собачью еду в лохань, расторопный и услужливый казначей выскреб из кармана добрую горсть соли и, всыпав в ведёрко, старательно размешал. Вошёл в дом, закрыл дверь и запер её на задвижку. Прошёл в небольшую комнатку, — почти каморку, — под лестницей, где стояли две узкие сиротские койки, и в которой устраивались на ночлег и он сам, и хранитель ицхаковых капиталов. Мосий, сидя перед зажжённым двусвечником, читал какую-то книгу.

— Мы ведь вместе ужинали, страдальчески морщась, проговорил Филипп. — Ты себя хорошо чувствуешь?

— Да, очень хорошо. Для чего ты спросил?

— Что — то у меня живот разболелся.

— Может быть — от усталости? Ты приляг.

— Да, прилягу.

Он лёг на спину, вытянулся, сложил ладони на животе. Закрыл глаза. Мосий немного ещё почитал, зевнул, отложил книгу, поплевав на пальцы, затушил одну из свечей, повозился на своём узком ложе и через пять минут захрапел.

Прошло несколько часов. Филипп открыл глаза, скосил их в сторону похрапывающего соседа. Свеча догорела почти до основания. Казначей влез двумя пальцами в карман жилетки, вынул часы (крышечка, которая, открывая циферблат, обычно щёлкает, была отломана), посмотрел. Спрятал часы, сел на постели, зажёг новую свечу. Встал, всё так же страдальчески держась за живот, шагнул к выходу из каморки и вполоборота оглянулся. Мосий, лёжа на животе, свесив до пола длинную, покрытую тёмной порослью руку, сладко спал. Филипп вышел. На ощупь пробрался в кухню. Набрал ведёрко чистой воды. Вынул из другого кармана жилетки стеклянный флакон, вылил его содержимое в воду. Взял ведёрко и вынес во двор. Казначея тотчас окружили наевшиеся солёной каши собаки. Филипп, оберегая от них ведёрко, поднял плошку и пошёл к псарне. Войдя внутрь, он поставил плошку на землю, вылил в неё воду и, дождавшись, когда собаки начнут жадно лакать, вышел и закрыл дверь. Он знал, что, умирая, собаки будут скулить, — следовательно, нужно было исключить возможность того, что их могли услышать в доме. Да, закрыл дверь, постоял, глубоко дыша. Взглянул в небо. Ветер гнал тёмные облака, которые время от времени закрывали луну.

Вернувшись в каморку, Филипп снова лёг, сложив руки на «больном» животе.

Нет, определённо он съел в этот вечер что-то недоброе. Через полчаса снова встал, со скорбной гримасой взглянул на безмятежно сопящего Мосия. Посмотрел на часы. Шагнул из каморки. Направился в кухню.

В это время по ночной улице, мимо дома Ицхака медленно двигался крытый воз — длинный, громоздкий. Когда начался высокий и плотный забор, из боковой дверцы бесшумно выпрыгнул одетый во всё чёрное человек и быстро скатился в канаву. Через три ярда выпрыгнул ещё один, и ещё через три — следующий…

Филипп взял в кухне бутыль с маслом, надёргал из межбрёвных швов пакли, отворил входную дверь и вышел во двор. Он подошёл к поленнице, открыл бутыль и стал лить масло на сложенные клетью поленья. В эту минуту на один миг забор стал похож на край котла, над которым вскипела, поднялась и тут же опала тёмная пена. Полтора или больше десятка людей, в чёрных одеждах, без обуви, в нитяных плотных чулках, бесшумно, как тени, стремительно пересекли двор и один за другим влетели в распахнутую входную дверь.

Филипп, вылив масло, вернулся в дом. Отнёс в кухню бутыль, набрал из бочки два ведра воды, поставил у входа. Неторопливо проделал обратный путь: вышел во двор, дошагал до сложенных дров. Присел, достал паклю, всунул её внизу между облитыми маслом поленьями, достал кремень с огнивом и высек огонь. Торопливо дошёл до двери, оглянулся. Огонь шуршащим рыжим ковром охватил угол поленницы. Тогда, не таясь, громко топая, Филипп побежал по лестнице, на второй этаж, к спальням, громко крича:

— Ребе, пожар! Мы горим! Пожар, ребе!

Люди в чёрном, затаившиеся в укромных уголках возле каждой двери, обнажили длинные, наточенные до бритвенной остроты стилеты.

Спящие в доме люди, разбуженные этим криком и этим страшным известием, вскакивали, набрасывали что-то на себя, зажигали свечи или не зажигали, — но все, единодушно и быстро делали главное: бросали взгляд на отблески огня в окнах, отпирали двери и спешили выбежать в коридор. Филипп, постучав в дверь Ицхака и услыхав, что тот откликнулся, скатился по лестнице вниз, забежал на кухню, схватил два ведра с водой и крикнул подпрыгивающему на одной ноге, натягивающему сапог Мосию:

— Во дворе горит! Бери воду! — И, передав одно ведро, помчался к «пожару».

Мосий догнал его. Вместе они обрушили угол поленницы и залили водой.

— Нужно срочно сказать ребе! — бросил Филипп, устремляясь в дом.

Мосий поспешил за ним, думая, что не только нужно сказать ребе, но и захватить оружие и обойти весь двор. Филипп уже побывал в их каморке и выходил из неё с огарком свечи, — как вдруг кто-то, ступив от стены, ударил его дубинкой. Мосий, глядя на падающего казначея, не успел вскрикнуть, как получил тяжкий удар и упал сам. Его тотчас связали, натянули на голову плотный мешок и выволокли из дома. Филиппу помогли подняться, спросили: «не сильно?», — и он пренебрежительно махнул рукой.

После того, как «пожар» был потушен, понемногу стал гаснуть и свет в окнах — там, где его успели зажечь. Затем внутри дома послышался негромкий, дружный стук молотков: ночные пришельцы, сняв с постелей плотные одеяла, затягивали ими оконные проёмы. После этого свет зажгли во всех комнатах, но снаружи окна оставались непроницаемо чёрными.

Филипп больше не выходил во двор, а вышел один из «разутых». Он убрал засов и приоткрыл створку ворот. Из канавы поднялся и, пригнувшись, проскользнул в проём человек. Он нёс, прижав к животу, невеликий бочонок. Спустя несколько минут этот бочонок был уже в спальне ребе Ицхака, и Филипп, взяв его подмышку, на ходу проверяя фитиль, понёс по каменным ступеням вниз, в подвал.

Земля едва ощутимо дрогнула. Дом сотряс короткий толчок. Прикрывая лица влажными кусками материи, сквозь клубящийся синий пороховой дым, вниз, к хранилищу заторопились четверо в чёрном. Спустя какое-то время они вытащили наверх знакомый уже длинный плоский сундук, и тотчас вниз направились следующие четверо.

Прошло чуть более часа. Все деньги, находившиеся в хранилище, были перенесены к входной двери.

Филипп привёл десяток человек в кабинет ребе и, указывая пальцем, коротко распорядился:

— Это, это, это и это.

Бесшумно ступающие люди взяли мебель — дорогие предметы, — и потащили туда же, к выходу. А молодой казначей, подойдя к телу лежащего на полу ребе, вынул из его кармана связку ключей, подошёл к столу, отпер верхний ящик, достал из него «Око вампира», спрятал в карман, запер ящик и положил в карман и ключи. Вернувшимся безмолвным работникам он указал на сам стол и ещё на несколько предметов, по мелочи, — подсвечники, старинные, с золотым тиснением книги, каминные часы, трон.

Завершив опустошение кабинета, мародёры спокойно и методично стали обходить помещение за помещением, равнодушно перешагивая через мёртвые тела. Более или менее ценные ткани, одежду сваливали в кучи и увязывали в узлы. Запертые сундуки не взламывали, а просто перемещали туда же, где вдоль одной из стен высились горы награбленного, — к входной двери.

Наконец все столпились вокруг Филиппа. Он вынул свои, с отломанной крышкой, часы, посмотрел на сложившиеся в острый угол стрелки.

— Ещё тридцать минут, — сказал он. — В кабинете, и внизу, в хранилище, есть тайники. Кто найдёт — будет произведён в капитаны.

Молчаливые люди, в руках которых объявились топоры и небольшие ломики, мягко запрыгали по ступеням.

Через двадцать минут к Филиппу подошли двое. Тяжко дыша, они притащили взломанный металлический ящик с золотой чеканной посудой.

— Что, там действительно был тайник? — озадаченно поинтересовался Филипп.

Разбойники одновременно кивнули:

— Да. В стене хранилища. Пятно штукатурки было немного светлее. Взломали…

— Ну, хорошо. Слово есть слово. Вы хотите разделиться на две самостоятельные команды или предпочтёте работать в одной?

— Он будет капитаном, — кивнул на товарища один из счастливцев, — а я буду с ним. Одна команда.

— Прекрасно. Завтра патер Люпус распорядится.

Но раздача чинов на этом не завершилась. Почти тотчас же пришёл ещё один грабитель и предъявил два предмета: невзломанную, изрядного веса шкатулку и гнутый, средней длины, сероватого цвета клинок.

— Ещё тайник? — удивился Филипп. — Где же?

— В кабинете. Стол унесли, а в середине пятна от ножки стола — шляпка гвоздя. Блестела, а все остальные были темней. Я нажал — половица поднялась.

Филипп взял в руки клинок.

— Надо же, бритвенная заточка. Какой-то паук отчеканен. Ладно, капитан. Неси в общую кучу.

В это время на улице послышался шум приближающегося экипажа. Тот, кто стоял у ворот, широко распахнул их и, в ночной темноте, хлестнув коней, не задев ни столба, возница вкатил во двор крытый воз, и вслед за ним во двор въехал ещё один, а немного спустя — так же третий. С ним въехала пара всадников.

Два окна на втором этаже засветились. (По указанию Филиппа сняли два одеяла.) Если бы по соседству оказался кто-то страдающий бессонницей, он ничего бы не заподозрил: в последнее время в дом Ицхака экипажи и люди прибывают непрерывным потоком.

Погрузка заняла час с небольшим. Последним подняли и уложили связанного Мосия.

— Переправить его в Голландию, — сказал кому-то Филипп. — Или ещё куда — подальше лишь бы от Англии. Набить золотом карманы, — набить, не скупясь, полновесно, — и отпустить. На первые несколько дней приставить к нему пару ищеек: интересно, что будет делать. Вернувшись, доложить не мне, а патеру. Лично.

— Три экипажа миновали ворота и неторопливо покатили по тёмной дороге. Свет в окнах погас.

— Во дворе остались стоять только две лошади. Их владельцы, дождавшись, когда луну в очередной раз скроют тучи, сходили на псарню и перенесли в дом туши собак. Потом внесли туда и все разбросанные и обугленные поленья. Затем стали ждать.

— Прошёл час. Один из оставшихся вышел, сел в седло, а вторую лошадь вывел в поводу. Второй изнутри закрыл ворота, перелез через верх, сел на свою лошадь, и оба дали шпоры. В ту же минуту в двух окнах мелькнул рыжий отблеск. Все, совершенно все окна оказались раскрытыми, и сквозной ветер быстро вздул пламя. Когда по окрестным дворам раскатились отчаянные, тревожные крики, весь дом, скрывая и крышу, объял гулкий огненный вихрь.

Глава 3

ВОСКОВОЙ АНГЕЛ

Раз в год Люпус посещал один из приютов или семей, в которые когда-то пристроил десятерых, с одинаковой внешностью, девочек-сирот.

В этот раз он ехал в пансион донны Бригитты. С удобством расположившись в карете, патер читал присланную из пансиона аттестацию своей питомицы: «латынь — идеально; закон церкви — идеально; рукоделие — идеально; послушание — удручающе»… Отложив лист в сторону, он, закрыв глаза, прошептал:

— Кажется, я нашёл… Эта Адония — награда за все мои труды…

— Люпус и не подозревал, что два года назад, в зимнюю рождественскую ночь, он мог лишиться такой важной для него воспитанницы.

Серафим

Метресса не могла допустить, чтобы служки видели, как она, всесильная донна Бригитта, выбрала себе врагом маленькую беззащитную девочку. Но её гордое сердце ни на минуту не могло забыть, как эта упрямая дворяночка выкрикнула ей прямо в лицо:

«Ты злая!..» Наказать дворяночку следует как можно жёстче. Пока она маленькая, её можно привести к бессловесному послушанию. Но как сделать, чтобы это выглядело справедливо в глазах тех же служек? Змея синеглазая прекрасно отвечает уроки. Ехидна рыжеволосая со всеми улыбчива и добра. Упрямая жаба, она исполнительна и аккуратна. Но ведь когда-нибудь она должна сделать что-то такое, за что её можно будет наказать?

Злопамятность помогает ненависти быть терпеливой. Донна Бригитта ждала целых два года.

Готовились отмечать рождество. За окнами было ветрено, снежно, а здесь, в обеденной зале, жарко натоплены обе печи; суетно, весело, пахнет хвоей. Воспитанницы по очереди допускались к стоящему на столе ларцу, доставали из него какое — либо украшение и спешили к высокой ёлке — повесить украшение на одну из колких, благоухающих, зелёных ветвей.

Адония уже украсила праздничную ель тонким медным диском снежинки и бумажным раскрашенным домиком. И сейчас, когда снова подошла её очередь, она вынула из ларца ангела. На восковом лице его были выписаны большие синие очи, алым штрихом обозначены улыбающиеся уста. Золотые волосы; на спине — пара золотых длинных крыл.

— О, это самая красивая игрушка в ларце! — радостно сказал кто-то рядом. — Это — серафим!

Адония подняла лицо. Ну конечно, Александрина, добрая ко всем воспитанницам служка.

— Кто такой серафим? — замирая от восторга, спросила Адония.

— Это такой ангел, который спасает и охраняет!

Но им не дали побеседовать об этом удивительном ангеле. Послышался громкий окрик метрессы: «Не задерживай остальных!», — и девочка, не отводя взгляда от лежавшего в её ладонях златокрылого серафима, торопливо пошла в сторону ёлки. И натолкнулась на приготовляемый к праздничной трапезе стол. Стоявший на самом краю кувшин с молоком покачнулся — и грохнулся об пол. До самой ёлки выплеснулась большая белая лужа. Все испуганно замерли.

— Ну что же, — ледяным голосом произнесла донна Бригитта. — Никто не станет за тебя исправлять содеянное тобой. Отправляйся на ферму и принеси молоко.

— Я пойду с ней! — поспешно вызвалась Александрина.

— Нет. Сама сделала — сама пусть исправит.

— Но там же ветер и снег! А до фермы — почти две мили!

— Сестра Александрина. Оденьте её и отправьте. И, если она до темноты не вернётся — приготовьте для неё розги.

Адония, взглянув на Александрину, прошептала:

— Я же должна читать стихотворение на латыни!

— Сегодня, кажется, не придётся, — так же шёпотом ответила ей девушка.

Кто-то вынул из рук Адонии ангела и унёс к ёлке. Саму же её, подталкивая в плечи, повели облачаться в тёплую одежду. Укутав и повязав большой толстый платок, девочку просто вывели за дверь и дверь затворили.

Порыв ветра бросил Адонии в лицо пригоршню колкого снега. Из глаз её выкатились две слезинки. Вытереть их она не могла — обеими руками прижимала к животу большой, с глиняной крышкой, молочный кувшин. Адония понимала, что скоро стемнеет и надо спешить — летом она однажды ходила со служками на ферму, и тогда дорога показалась ей очень длинной, но это было летом, а сейчас — ветер и снег…

И всё-таки она не спешила. Хрустя снегом, Адония обогнула главное здание пансиона и, приблизившись к окну, стала смотреть на ель, надеясь увидеть на одной из ветвей золочёного ангела. Нет, не видно…

Вдруг послышались чьи-то торопливые шаги.

— Как хорошо, что ты ещё не ушла! — быстро произнесла Александрина.

Она была в тонком чёрном платье и тонком платке. Выбежала, не набросив никакой тёплой одежды.

— Вот, возьми-ка! — прошептала она и, достав из кармана улыбающегося серафима, спрятала его у Адонии на груди.

Перевязала на ней платок, подтолкнула в сторону ворот.

— Если устанешь — оставайся на ферме! Пусть даже розги, но в темноту не ходи!

Адония дошла до ворот, сообщила хмурой привратнице:

— Донна Бригитта послала меня на ферму.

Та равнодушно открыла ворота, выпустила девочку и с грохотом ворота закрыла.

Широкая тропинка вела от ворот до самой фермы — сёстры ходили туда каждый день. Пошла, прижимая кувшин к груди, и Адония.

Если бы не этот кувшин, она дошла бы до фермы ещё засветло! Но он оказался таким тяжёлым. Так часто пришлось останавливаться и отдыхать…

Было уже совсем темно, когда девочка различила перед собой чёрное массивное строение. Нигде не слышалось человеческого голоса. Ни одно окно не светилось. С трудом Адония отыскала дверь. Долго дёргала за ручку, прежде чем дверь поддалась. Вошла внутрь. Тепло. Запах навоза. И — полная темнота. Дышит кто-то! Убежать? Но так нужно хоть немного согреться. Вот тут что-то твёрдое — можно присесть…

Она даже слегка задремала. Вдруг там, в темноте, кто-то затопал — так громко, так близко! Вскрикнув, Адония бросилась к слабо светящемуся проёму приотворённой двери. Она выбежала из коровника и увидела, что на дворе — ночь. Белая равнина залита слабым, лунным, голубоватым светом. Сзади снова затопали! Скорее, скорее домой. Задыхаясь, забыв про брошенный в тёмном помещении кувшин, Адония бежала к пансиону. Устала, пошла медленно. Под ногами громко поскрипывал снег.

Казалось, она никогда не доберётся до знакомых ворот. Шла бесконечно долго. Но вот наконец и они! Адония постучала. За воротами — тишина. Привратница сладко спала в караульной — стоящем невдалеке от ворот небольшом доме. Адония, устав стучать, присела, привалясь спиной к деревянной створке. Холодно было так, что выступали слёзы. Постанывая от боли в замёрзших ногах, она слабо звала: «Александрина! Александрина…»

Потом её окружила высоко поднявшаяся зелёная трава. Над головой плавилось огромное горячее солнце. Пришёл какой-то кот со свиным пятаком вместо носа, стал жечь пылающим факелом её ноги. Адония хотела закричать, но не смогла. В этот миг вдруг блеснули перед глазами сверкающие золотом крылья. В руке серафима струился огненный меч. Оживший ангел взмахнул им, и кот, дико взвыв, обратился в клуб чадного дыма. В следующий миг и дым, и ангел пропали. Адония сладко вздрогнула: «как тепло!»

Над ней послышались голоса.

— Несите быстро ведро горячей воды!

Кажется, привратница.

— Зачем воды? (это голос Ксаверии). Нужно отнести её…

— Да она обмочилась ночью! И примёрзла!

— Вот гадина.

Когда Адония пришла в себя, она лежала в своей кроватке, укрытая несколькими одеялами. Над ней склонилось чьё-то лицо. Она слабо прошептала:

— Александриночка…

Прижав палец к губам, Александрина оглянулась, достала фигурку золотокрылого ангела и, отпахнув край одеял, положила её рядом с Адонией. Руки девочки коснулись бумажные, наклеенные на воск одежды серафима.

— Всё хорошо! — проговорила Александрина, поправляя на девочке одеяла. — Теперь будет всё хорошо!

Когда Адонии разрешили вставать, первое, что она сделал — спрятала своего ангела в пустой заброшенной комнатке. Потом в эту комнатку снесли какой-то хлам и двери заколотили.

Фиона

Метресса после этого случая приказала себе быть осторожной. На содержание этой дворянки дают хорошие деньги. Кто их стал бы платить, если бы с ней что-то случилось? Время от времени, когда маленькая воспитанница показывала характер, ей доставались розги, но боль питомица Люпуса научилась терпеть. Затаённую ненависть донны Бригитты к ней, строптивой малявке, девочка приняла как неизбежную сторону жизни и не очень-то обращала на неё внимание. В размеренной повседневности было нечто иное, что всецело, по-настоящему занимало её: принимаемые в пансион новые воспитанницы. Они приносили с собой то, что было для маленькой сироты очень ценным: знание большого мира. Того самого мира, который у неё отняли, когда заперли здесь, в помещении бывшей тюрьмы. Мира, что жил где-то там, за стенами, и ждал её, и пугал, и притягивал. Адония окружала вновь прибывших воспитанниц заботой и участием, посвящала в объявленные и тайные законы местного бытия, предостерегала от опрометчивых поступков, а взамен с необъяснимым трепетом ждала рассказов о загадочном мире, что жил своей жизнью по ту сторону стен. Её до дрожи волновало то, что называлось коротким словом «город», отчего там много людей? Отчего много карет? Какие там торговые лавки? Что в них продают? Какие бывают деньги? Правда ли, что люди умеют построить дом, который может переплыть море? Какое интересное у него имя: «корабль»! Действительно ли девочки и женщины носят не одинаково серые платья, а самые разнообразные и цветные?

Новую воспитанницу, темноглазую Фиону, к метрессе Бригитте привезли за день до появления в пансионе патера Люпуса.

Так же, как и пять лет назад, распахнув дверь с округлым верхом, сестра Ксаверия прокричала:

— Новенькая!

И тотчас в коридор выбежали две служки, и с ними — взволнованная Адония.

— Доброе утро, моя прелесть! — звонко выкрикнула она, порывисто обнимая покрасневшую, смущённую девочку лет десяти-одиннадцати. — Я — Адония, а тебя как зовут?

Служка с бородавкой над бровью раздражённо отпихнула её, но Адония, не обратив на это никакого внимания, изогнулась, как змейка, шмыгнула — и снова приблизилась к незнакомке. Приблизилась, схватила за руку, уставила в покрасневшее личико ждущий ответа взгляд.

— Фиона, — едва слышно проговорила девочка.

— Тут вот как, Фиона, — заторопилась Адония. — Вот это — сестра Александрина, она добрая и с ней можно поговорить. Вот это — сестра Ксаверия, она всегда злая и никого не любит…

Сестра Ксаверия в ответ на это, размахнувшись, продемонстрировала готовность отвесить Адонии подзатыльник, но на действие не решилась, а лишь прошипела: — Жди розги сегодня! — на что Адония, увлекая за собой Фиону, лишь досадливо обронила: — Вот, убедилась?

Александрина, оставив новенькую на попечение Адонии, отправилась приготовить мыльню. Вторая послушница, подхватив сундучок, с которым прибыла Фиона, куда-то его унесла. Ксаверия, бормоча ругательства, заковыляла к донне Бригитте — жаловаться.

Адония, приведя новую подружку в большую общую спальню, усадила её на свою постель и деловито спросила:

— Ну, как доехала?

Фиона с едва заметным кивком ответила:

— Хорошо, — и, в свою очередь, спросила: — Здесь волосы всем отрезают?

— Нет, не всем, — сказала Адония, проводя ладошкой по своей коротко остриженной голове. — Считается, кто из девочек хорошо запоминает науки и прилично себя ведёт — те могут иметь длинные волосы. Остальные — нет. Но это враки. На самом деле длинные волосы у тех, кто угождает донне Бригитте. А если ты ей не понравилась — будь хоть самой лучшей — раз в три недели тебя будут стричь.

— Мне будет жалко мои волосы, — прошептала Фиона, выпуская из-под чепца густые и длинные, до пояса, чёрные пряди.

Глаза её наполнились слезами.

— Тогда вот как, — торопливо заговорила Адония. — Обязательно говори донне Бригитте «госпожа». «Да, госпожа; нет, госпожа». Она это обожает. Никогда не смотри на неё и никогда ни о чём не спрашивай. Лучше у меня спроси или у сестры Александрины. И всё будет хорошо!

Пролетели десять минут. Когда Александрина, разыскивая новую воспитанницу, заглянула в спальню, Фиона, часто моргая, растерянно смотрела на Адонию, а та, встав перед ней и уперев ручонки в бока, гневно выговаривала:

— И ты не сказала?! У тебя в сундуке столько сладкого — и ты не сказала! Да ты знаешь, что за сладкое можно кое у кого здесь выменять даже зеркальце! Или даже круглое цветное стекло!

Она, оглянувшись, увидела Александрину и, бросившись к ней, что-то быстро сказала. Девушка, неуверенно улыбнувшись, кивнула.

— Да! — проговорила ей, уже уходящей, вслед, Адония. — И Бородавочница сейчас у Бригитты, и сундучок у Фионы не заперт!

Вернувшись к подружке, она таинственно сообщила:

— Теперь ещё пять минут подождать — и будет всё хорошо!

Но это хорошее, по её обещанию воплотившись, принесло с собой много плохого.

Алая лента

Вошла, часто дыша, раскрасневшаяся Александрина. В руках у неё белели какие-то свёртки. Адония, вскочив, быстро и радостно разложила их на кровати.

— Поскорее, — попросила их Александрина, — мыльня уже готова, да и урок сейчас закончится, и все воспитанницы вернутся!

— Все на уроке? — удивлённо поинтересовалась Фиона. — А ты что же?

— Я латынь знаю так же хорошо, как и сестра Люция, — махнула рукой Адония. — Она меня отправляет гулять, потому что я её иногда поправляю. Ты иди, тебя сейчас помоют, переоденут и поведут к донне Бригитте, а я пока твои сладости спрячу.

Через два часа Фиона, в платье из серой, напоминающей мешковину ткани, с сияющим, ясным лицом вошла в спальную залу. Метресса не распорядилась остричь её длинные волосы. Девочка была счастлива.

Спальная зала тихо гудела от многочисленных, но приглушённых до полушёпота голосов: в пансионе громко разговаривать не позволялось. Адония стремительно пронеслась сквозь расступающиеся перед ней стайки серых воспитанниц, схватила свою новую подружку за руку и, нарушая строгое правило, громко сказала:

— Девочки! Это Фиона.

Она привела новенькую к своей постели и усадила. Воспитанницы потянулись было знакомиться, но Адония их остановила. Она пригласила подойти всего лишь двоих, и остальные, что-то сразу поняв, приближаться не стали.

Какое-то время маленькая компания перешёптывалась, потом Фионе были продемонстрированы два сокровища. Первым оказалась овальная шкатулочка — тоненькая, слишком плоская для шкатулки. Под её откидывающейся на металлической петле крышкой поблёскивало настоящее стеклянное зеркальце. Вторым было медное, размером с ладошку, кольцо, в котором, разделённые на три лепестка сверкающими перегородками из амальгамы, находились три цветных стёклышка. Если поднести к глазу и посмотреть сквозь красное, то весь мир представал как бы объятый пожаром. Сквозь второе, зелёное, всё вокруг виделось лесным, травянистым, весенним. Ну а жёлтое стёклышко заливало и стены, и лица, и платья золотым солнечным светом.

— Могу отдать зеркальце вот за это, это и это, — взволнованно проговорила владелица чудесной шкатулки, указывая на разложенные перед ними свёртки (теперь уже развёрнутые) с принадлежащими Фионе сладостями.

— А я могу отдать цветной круг тоже за всё это и ещё вон за то.

Фиона растерянно посмотрела на Адонию. Что же ей выбрать? Адония сидела, отрешённо, покусывая губы, молчала. Потом, вздохнув, порывисто встала и метнулась в другой конец спальной залы. Там она подсела к кому-то, о чём-то шёпотом заговорила. Но один раз повысила голос:

— Ореста! — прикрикнула она. — Не твоих ушей это дело! Топай отсюда!

— Очень надо! — торопливо отходя, ворчливо отозвалась Ореста, — ширококостная, с конопатым лицом крепышка лет тринадцати (между собой девочки её звали «крестьянкой»).

О чём-то договорившись, Адония, сияя улыбкой, прибежала к компании, сложила все сладости в кучу и унесла назад, в дальний угол залы. Вернувшись, она, извиняясь, чмокнула в щёчки владелиц сокровищ и объявила:

— Всё. Сладкого больше нет. Всё обменено.

Девочки, пожав плечами, ушли, а Фиона растерянно спросила:

— На что обменено?

В ответ на её вопрос Адония, насторожённо оглянувшись, вынула из кармашка и вложила в ладони подруги вспыхнувшую алым ленту для волос — широкую, длинную.

— Ой, какое чудо! — прошептала Фиона. — Спасибо. Как раз к моим волосам. У меня в сундуке лежит лента, только синяя…

— Забудь про то, что было у тебя в сундуке, — грубовато сказала Адония. — Бригитта забирает всё, у всех и всегда. Ничего своего ты больше никогда не увидишь.

— Но почему… — начал было Фиона, но договорить не успела.

— Так! — послышался громкий голос одной из служек. — Перед обедом у вас ещё один урок. Все — в учебную залу!

— Догоняй! — вскакивая, сказала Фионе Адония, выхватывая из рук и запихивая ей в карман ленту. — Я займу тебе местечко за третьим столом. Пошепчемся!

Воспитанницы серыми безликими стайками входили в залу и устраивались за тремя длинными, от стены до стены, столами. Адония, заняв два места за дальним, нетерпеливо привставала, высматривая подружку. Фиона вошла последней — ив сером помещении вдруг вспыхнул яркий солнечный луч. Волосы новенькой были собраны и подвязаны алой шёлковой лентой.

— Что это такое? — вдруг взвизгнула послушница, вытягивая дрожащий палец.

— Это лента, госпожа! — испуганно проговорила Фиона.

— Сестра Ксаверия! — завопила послушница, надрывая связки. — Сестра Ксаверия!

Громко топая, принеслась обладательница бородавки. Лицо её заранее было грозным но, когда Ксаверия увидела алый бант, оно стало просто багровым от злости.

— Ах ты, несчастная! — прошипела служка-смотрительница и, резко дёргая, под треск рвущихся волос, содрала ленту.

— Она новенькая, — робко пискнул кто-то из воспитанниц, — она не знала…

— Только поэтому, — тяжело дыша, проговорила Ксаверия, — я не доложу донне Бригитте. Быстро за стол!

Глотая слёзы, Фиона прошла и села рядом с Адонией. Та, крепко обняв её, целовала, гладила по рассыпавшимся волосам и горестно, жарко шептала:

— Ну что же ты?! Это же надо прятать, прятать, прятать!!

— Я… не… зна… ла… — давясь рыданиями, вытолкнула из себя Фиона.

— Дурочка ты моя! Да все же знают! Даже самые маленькие малышки!

— Я… ду… мала…

— Тихо там! — прикрикнула послушница. — Там, за третьим столом! Плакать тише!

Вдруг впереди, приподнявшись, неуклюже поклонилась одна из воспитанниц и спросила:

— Матушка, можно я для новенькой воды принесу? Она и утихнет.

Послушница молча кивнула. Воспитанница вышла из залы.

— Крестьянка стала вдруг добренькой, — прошептала Адония. — С чего бы это?

После урока и выяснилось — с чего.

С грустным лицом, сложив ручки, подошла к Адонии та, у кого выменяли ленту, и скорбно проговорила:

— Пастила вся пропала.

— Как это — пропала?

— Исчезла.

— Где была?

— Под матрасом. Всё остальное лежит, а пастилы нет.

— Та-ак, — зловеще протянула Адония. — Если бы нашла Ксаверия, то забрала бы всё. А исчезла только одна пастила. Девочки! Ты, ты и ты. Ну-ка, идите со мной.

Сопровождаемая небольшой свитой, Адония подошла к Оресте, взяв за подбородок, подняла лицо, взглянула.

— Чего надо? — недружелюбно пробормотала Ореста.

— Пастила пропала. Сама отдашь? Тебя с урока одну отпускали.

— И не брала, и не видела. Обыщи, если хочешь.

— А ну-ка, ложись на кровать! — толкнула Оресту Адония.

— Зачем это?

— Сама ляжешь? — угрожающе спросила Адония.

Ореста, на полголовы выше и вдвое тяжелее противницы, послушно села, а потом прилегла на своей постели. Адония, склонившись к её лицу, быстро и хищно, как зверёк, обнюхала его.

— Пахнет! — убеждённо заявила она, выпрямляясь. — Пастилу сожрала, а запах-то остался!

После этого, деловито склоняясь, Оресту обнюхали все представители свиты. Согласно покивали головами: «да, пахнет».

— Вдвое будешь должна, — твёрдо заявила Адония. — Или возместишь, или отслужишь. Понятно? Иначе спокойно жить здесь больше тебе не придётся.

Разбой

Ночью две подружки лежали рядом. Фионе уступили соседнюю кровать — отчасти из сочувствия, отчасти повинуясь просьбе-приказу Адонии. Фиона тихо плакала.

— Да, — шептала ей, придвинувшись к самому краю кровати, Адония. — Если б знать, что так выйдет — лучше бы самим съесть.

— Что же, — всхлипывая, спросила Фиона, — здесь не бывает ничего сладкого?

— Нет. Никогда.

— И ленту мне уже не вернут?

— Лежи тихо, — прошептала Адония. — Сестра Люция, кажется, опять уйдёт к себе. Да, уходит.

— Куда «к себе»?

— В свою комнату, конечно. У сестёр у каждой своя комнатка. Кровати у них с занавесками, и половички на полу. И шкафчик есть, и комод, и столик.

— Ты что же, была?

— Нет, конечно. Из коридора видела. Нас иногда посылают в их коридор какую-нибудь сестру позвать, мы и зовём — из коридора. А двери в их комнатах настежь раскрыты, даже ночью: Бригитта распорядилась. Ты слушай. Сёстры по очереди спят вместе с нами. Вон там, у двери, для них место. Но Люция иногда дождётся, когда мы уснём, и уходит к себе. Я видела. Рано утром возвращается — как будто всю ночь здесь спала. Вот и сегодня ушла, и, кажется, всё будет прекрасно.

— Что будет прекрасно?

— Да всё, подружка. Я в твоей беде виновата, я её и исправлю. Ты спи.

Прошёл час. Фиона в полудрёме видела, как Адония вдруг неслышно встала, натянула и подвязала чулки, надела своё серое платье и, неслышно ступая, прошла между кроватями к выходу.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда Фиона почувствовала, что её тормошат.

— Тсс! — прижала палец к губам Адония. — Вот твоя лента!

— Откуда? — торопливо протирая кулачком глаза, изумилась Фиона.

— Из кельи Ксаверии, откуда ж ещё.

— Ты была там?! Ночью?!

— Ну, была. Не велико дело.

— Темно! Страшно!

— В коридорах горят фонари. В комнатах светят лампадки. Ксаверия храпит так, что никаких шагов и не слышно.

— Как же ты ленту нашла?

— Она и не прятала. Сделала себе из неё закладку для книги. На столе была книга и какие-то письма. Я их все перепутала, книгу закрыла, а чернила из чернильницы вылила ей в башмак.

— Ой, что будет?

— Да ничего. Глупая она, что ли, чтобы кому-то рассказывать?

Однако умом Ксаверия не отличалась.

Утром всех воспитанниц заперли в спальной зале. Не выпустили даже умыться. Притихший пансион был наполнен предощущеньем беды.

Послышались резкие шаги. Дверь распахнулась. Донна Бригитта, в белом накрахмаленном колпаке, вошла, почти вбежала, грозно сверкая глазами.

— Событие ужасное, — срывающимся голосом заговорила она, — говорить о котором отказывается язык, ужасное, мерзкое, больше даже — за пределом мерзкого, произошло в моём благопристойнейшем пансионе. Ночью кто-то проник в келью к сестре Ксаверии и похитил находившийся в ней ценный предмет. Кроме того, этот кто-то самым зверским образом напал на сестру Ксаверию! Сестра, покажите.

Бледная от негодования Ксаверия, выступив вперёд, сняла башмак и предъявила на всеобщее обозрение ногу в фиолетово — чёрном от чернил чулке. Над головами воспитанниц прошелестел быстрый вздох.

— Мне нужно знать, — закончила донна Бригитта, — кто этой ночью выходил и побывал в келье сестры Ксаверии. Я буду вызывать вас по одной в свой кабинет. Если кто-то видел того, кто учинил этот разбой, то должен мне рассказать.

И нервно шагая, она удалилась.

Когда очередь дошла до Фионы, она шагнула в кабинет метрессы едва дыша.

— Итак, новенькая, — проговорила метресса, — мне нужно знать только одно: кто это сделал. Знаю, что в этом замешана ты и твоя лента. Обещаю: если я всё узнаю, сечь розгами никого не будут.

— Не будут? — почти теряя сознание, переспросила Фиона.

— Я обещаю. Ну, говори. Это Адония? Да?

— Это… Да. Это Адония.

— Ну, вот. Кто же ещё. Я так и знала. Где лента?

— Адония сказала спрятать её.

— Это понятно. И где ты её спрятала?

— Повязала на себя, под рубашкой.

— Достань.

Через четверть часа Адония и Фиона стояли, прислонясь к стене, в коридоре, возле дверей кабинета.

— Метресса обещала, что сечь никого не будут, — всхлипывая, оправдывалась Фиона.

— Конечно, не будут, — невесело усмехаясь, проговорила Адония. — Накажут как-нибудь по-другому. Страшнее. Да ты не реви. С тобой всё обойдётся, ты здесь ни при чём. А я как — нибудь выкручусь. В первый раз, что ли.

Дверь кабинета распахнулась. Вышла, с победным багрянцем на дряблых щеках, сестра Ксаверия. Жестом приказала девочкам идти за ней. И привела ко всем остальным, в спальную залу. Здесь, оттолкнув Фиону в сторону и оставив рядом одну Адонию, она громко произнесла:

— Донна Бригитта распорядилась, чтобы узнали все. Эта воспитанница отправляется в чулан!

Стон пронёсся над серой испуганной стаей.

— Иди! — ликующим голосом приказала Ксаверия. — Чулан — в той стороне! Тебе дадут хлеб и воду, и ты будешь сидеть там два дня!

— Ну и отсижу. А через два дня вернусь. Попомни, Чёрная Нога.

И, заложив за спину руки, Адония повернулась и вышла. Сестра Люция, стоявшая с приготовленными водой и хлебом, испуганно отшатнулась от неё, как от покойницы.

— Вы слышали! — трагически воскликнула сестра Ксаверия. — Вы все слышали! Она угрожала мне!

Однако вместо сочувствия в задних рядах воспитанниц прошелестело:

— Чёрная Нога!

Прошло полчаса. Фиона не пошла на завтрак. Она лежала на кровати лицом вниз и до изнеможения рыдала. Воспитанницы, подавленные, скорбные, принесли ей картофелину и чашку компота.

— Чулан — это очень страшно? — спросил кто-то из обступивших кровать Фионы.

— Ещё как! — ответили ей. — Там же крысы! Ровенку год назад сажали в чулан, так она визжала там как резанная, а когда её вытащили, она день в обмороке пролежала. А Адония-то никогда ещё в чулане не сидела.

— Из-за меня, из-за меня, — рыдала Фиона. — Из-за меня!

Адония, стоя посреди страшилища, именуемого «чуланом», осматривалась. Позади дверь. Впереди деревянный настил, на уровне колен, вместо кровати. Раскинув руки, можно одновременно достать и левой стены, и правой. Тусклый свет проникает сквозь маленькое зарешёченное окно под самым потолком. Ну вот, дожила до чулана. Что дальше?

Подойдя к настилу, Адония смахнула с него чёрную полуистлевшую солому, положила на доски хлеб и поставила кувшин с водой. Села рядом, поджала ноги, охватила колени руками.

— Зимой здесь было бы холодно, — сказала она сама себе. — А сейчас — пустяки. Два дня — это не долго.

Вдруг её внимание привлёк короткий шорох внизу. Адония встала на четвереньки, всмотрелась.

Она не знала, что в эту самую минуту в ворота пансиона постучали двое монахов.

Всмотрелась — и увидела, как, чутко подрагивая тонкими прямыми усами, из щели между стеной и полом выбрался толстенький серый зверёк с длинным голым хвостом. Адония тихо щёлкнула языком. Зверёк метнулся назад и исчез. Тогда маленькая заключённая отщипнула кусочек хлеба и бросила его к чернеющей щели. Прошло несколько томительных, долгих мгновений. Опять показалась острая мордочка, дрожащие, тонкие, словно проволочки, усы.

— Так ты, значит, крыса, — наблюдая за тем, как зверёк расправляется с хлебом, проговорила Адония. — Какая прелесть.

Тени из прошлого

В ворота пансионата постучались двое монахов. Ими были патер Люпус и заметно возмужавший Филипп. Их свита — эскорт и карета — остались неподалёку, на ферме, и эти двое выглядели так, будто их действительно только двое, и пришли они издалека. Как и пять лет назад из бойницы спустили корзинку, и Люпус положил в неё заготовленное письмо к метрессе.

Через полчаса ворота приоткрылись и хмурая привратница произнесла:

— Мужчинам сюда входить нельзя. А деньги можно передать мне. Донна Бригитта распорядилась.

— Я старый монах, а не мужчина, — кротко ответил ей Люпус. — Со мной наш казначей. Мне нужно самому увидеть оставленную мной сиротку. Мы отдадим деньги и сразу уйдём.

Привратница отступила, притянула створку ворот и заложила брус. Через полчаса она снова отворила ворота и сообщила:

— Можно войти старому монаху.

— Сестра! — устало вздохнув, сказал Люпус. — Передай достопочтенной и уважаемой мной метрессе, что в нашем монастыре весьма строгие правила. Казначей должен лично передать деньги в руки метрессе и лично получить расписку.

Двое пришедших, присев перед воротами, прислонились спинами к нагретым солнцем потемневшим от времени плахам. Они терпеливо и молча ждали. Снова приоткрылись ворота.

— Пусть войдёт только монах и принесёт с собой деньги. Он же получит расписку.

— Прости, сестра, что доставляем тебе столько хлопот. Будь так добра, передай метрессе, что если нас не впустят, то денег она не получит, а сиротку мы ждём здесь. Мы забираем её с собой. Сейчас же.

Через полчаса привратница строгим голосом заявила:

— Можете войти. Оба.

Двое смиренно склонившихся монахов, не оглядываясь по сторонам, степенно ступая, дошли до кабинета метрессы.

Донна Бригитта, с демонстративным неудовольствием поднявшись из-за стола, подошла к старому монаху на отмеренные этикетом два шага. Осторожно, чтобы не свалить высокий белый колпак, поклонилась. В этот миг в кабинете будто щёлкнула искра. Монах не поклонился в ответ! Глядя прямо в глаза оторопевшей метрессе, он вытянул из рукава небольшой, сложенный втрое не скрепленный печатью лист и протянул его управляющей пансионом. По лицу донны Бригитты было видно, что она мучительно ищет ответ на вопрос — как себя вести после столь явной невежливости. И, чтобы дать себе минуточку на раздумье, она медленно приняла протянутое ей письмо, медленно развернула. И помертвела.

Восковая бледность хлынула на её лицо. С середины белого листа на неё своим страшным оком смотрела чёрная печать испанской инквизиции. Она подняла ослепшие глаза на страшного вестника, а патер Люпус, шагнув, размахнулся и со всей силы ударил её по щеке. Метресса рухнула на колени.

— Ты два часа держала меня за воротами, донна, — тихим и мирным голосом сказал старый монах.

Он обошёл стоящую на коленях метрессу, обошёл слетевший с её головы и откатившийся к ножке стола колпак и сел в кресло владелицы кабинета.

— Ты полагала, что давно покинула Испанию. И что всё забыто. Нет. Не забыто. Ты полагала, что укрылась в другой стране, купила себе хорошую должность, и жизнь пройдёт так, как ты пожелаешь. Нет, не пройдёт.

Вдруг раздался почтительный стук в дверь и после небольшой паузы в кабинет заглянула Ксаверия. Она увидела стоящую на коленях метрессу и угодливая улыбочка, блуждавшая на её лице, мгновенно исчезла. Показав, во что может превратить человеческое лицо гримаса ужаса, Ксаверия попятилась, нетвёрдой рукой притворяя дверь. Люпус кивнул Филиппу и тот, быстро выйдя за дверь, вежливо, но с металлом в голосе проговорил:

— Сестра! Вас просят войти.

И стоял в открытом проёме, пока Чёрная Нога перемещалась из коридора в кабинет. Ксаверия вошла, секунду помедлила и, глубоко поклонившись сидящему за столом монаху, встала на колени рядом с метрессой.

— Кто ты и что здесь делаешь, — глядя ей прямо в глаза, спросил Люпус.

— Меня зовут сестра Ксаверия, падре! Я кастелянша…

— Значит, отвечаешь за имущество пансиона. Высокий чин. У меня имеются две просьбы, сестра. Первая: подай нам сюда завтрак. Накрой отдельный столик на троих человек, а мне подашь сюда, где я сижу. Еда чтобы была самая лучшая. Вина можешь налить. Я разрешаю. Вторая просьба: приведи сюда сиротку, которую я лично спас однажды в лесу, где разбойники убили её родителей. Бригитта приняла её на воспитание пять лет назад. Имя сиротки — Адония. И сообщи всем послушницам, чтобы проверили — всё ли в порядке в пансионе. После трапезы я буду его инспектировать.

И милостивым кивком отпустил.

Услышав торопливые шаги в коридоре, Адония с досадой ткнула кулачком в стену. Она, бросая кусочки хлеба всё ближе и ближе, подманила хозяйку чулана почти к самой постели. У неё давно ныли колени и болела спина, но она упрямо сидела, склонившись вперёд, поджав под себя ноги и, как заклинание, повторяла прячущейся под лежанкой крысе:

— Иди же, не бойся же! Мы будем дружить!

Крыса наконец настолько освоилась, что села на задние лапки и принялась умываться. Адония радостно замерла. Но в этот миг в коридоре послышались быстрые шаги.

— Девочка, золотенькая! — пропела Ксаверия, отомкнув замок, распахнув дверь и, конечно же, спугнув крысу. — Идём со мной. Ты ведь не сердишься на меня? Ты ведь добрая девочка? Я тоже буду доброй-предоброй. Мы будем дружить!

Она вела Адонию по длинному тюремному коридору и, забегая то слева, то справа, торопливо бубнила:

— Там приехал священник, который спас тебя на поляне, где умерли твои мама и папа, погибли от рук бандитов. Он очень строгий, но очень добрый. Он все эти годы нам платил, чтобы мы тебя кормили и обучали! Ты не жалуйся ему на нас, хорошо? А мы никогда к тебе больше не будем строгими. Мы будем дружить!

Последний подарок

За маленьким, поставленным торцом к большому столиком сидели немногословный монастырский казначей, Адония и донна Бригитта. Они вкушали местные яства. Алая щека метрессы ярко подчёркивала её бледность. Совершенно потерянная, она не просто сидела рядом с воспитанницей. Она прислуживала этой ничтожной, этой своенравной девчонке. Патер Люпус сдвинул своё блюдо на угол. На освободившееся пространство перед собой он бесцеремонно выкладывал все, какие только обнаруживал в столе метрессы, бумаги — и письма, и секретные денежные счета. Когда Адония насытилась и, прошептав слова благодарности, перекрестилась, он сдвинул в сторону и бумаги.

— Ты вспоминаешь меня, дочь моя? — спросил он Адонию.

— Да. Я помню вас, падре.

— Называй меня «патер». Что же ты ни о чём не спрашиваешь меня, девочка?

— Но ведь мне нельзя задавать вопросы, патер!

— Теперь уже можно. Спрашивай.

— Скажите, патер, они… правда умерли?

— Да. Я смог выкупить у разбойников только тебя. Отца твоего вызвали на поединок. Он был дворянином и не мог отказаться. А мама твоя умерла от горя, через несколько дней.

— И ещё они убили нашу собаку.

— Это был такой большой чёрный пёс? — Да.

— Скажи, Адония, если бы тебя отпустили из пансиона, куда бы ты хотела поехать? Где побывать, что увидеть?

— Я давно уже очень хочу увидеть город, где живут люди. И ещё я хочу увидеть корабль.

— Какой именно город? Лесной, портовый, ярмарочный? Большой, маленький? Лондон, Плимут? И какой именно корабль? Торговый, военный?

— Все!

Казначей и монах, взглянув друг на друга, сдержанно улыбнулись.

— Я принял решение, — проговорил, не тая улыбки, умилённый монах, — забрать тебя из пансиона. Я сам продолжу твоё воспитание. Ты узнаешь много наук, о которых здесь и понятия не имеют. Я буду отвозить тебя в разные города к самым разным учителям. Так что попрощайся с подружками.

Адония встала из-за столика, повернулась к метрессе и исполнила реверанс.

— Не будет ли у тебя на прощание каких-нибудь пожеланий? — спросил благодушный монах.

— Да! — почти вскрикнула Адония. — У меня есть одно пожелание! А Бригитта его исполнит?

— Вы исполните пожелание нашей воспитанницы, уважаемая метресса? — ровным голосом спросил Люпус.

— Всенепременно исполню, падре…

— Только это секретное пожелание, — воодушевлённо проговорила Адония. — Можно, мы выйдем, и я скажу его по секрету?

— Ну конечно же, можно. Только не проси, чтобы Бригитта отпустила всех девочек по домам.

Когда воспитанница и метресса вышли, Филипп спросил у монаха:

— Мне бы хотелось узнать, патер, какую тайну вы знаете о метрессе? Может, с моей стороны, это праздное любопытство, но, наверное, будет полезно узнать, какая тень прошлого может напугать человека до полусмерти.

— Не знаю я никакой тайны. Всё, что о ней известно из клирикальных сплетен, это то, что она, юная донна, в явной спешке бежала из своего имения в пригороде Мадрида. Бросив на произвол судьбы солидное состояние. И никогда в жизни в Испанию не возвращалась. Вот и всё. Если у человека в памяти есть страшная тайна, то достаточно встать перед ним, уставить в грудь его палец и грозно произнести: «Ты думаешь, всё забыто?» Остальное ты видел.

В кабинет вернулись воспитанница и её бывший враг. Лицо Адонии сияло. Метресса же была близка к обмороку. Нет, Адония не просила её отменить наказания розгами — она просто не знала, что существует жизнь без розог. Не потребовала она и заколотить чулан — он не показался ей чем-то ужасным. То, о чём она попросила, и что метресса клятвенно обещала исполнить, Адония доверила лишь Фионе. На ушко, шёпотом, при прощании. Когда монахи и бывшая воспитанница покинули пансион, Фиона поделилась тайной с владелицами сокровищ. И в тот же час новость облетела всю взволнованную серую стаю. Все, от самой маленькой до самой старшей, изнывая от нетерпения, ждали воскресного утра.

И вот оно наступило. Когда воспитанницы пришли к завтраку, они издали единый громкий вздох. На столах, возле каждого прибора, в отдельных тарелочках покоились большие пластины сладкой яблочной пастилы.

— Всё правда! Всё правда! — шептали вокруг Фионы. — Адония не обманула! Она приказала метрессе, и та послушалась!

Но Фиона не радовалась.

— Мы ведь только встретились, — горестно прошептала она, и из глаз её выкатились две прозрачные крупные слёзки. — Никогда у меня больше не будет такой подруги! Никогда… Никогда…

Глава 4

ВИТРАЖ В БАСТИОНЕ

В карете, на широком, обтянутым чёрной кожей диване, сидели, покачиваясь, казначей и монах. Адония, свернувшись калачиком, в своём сером приютском платьице, спала на противоположном диване.

— Эта девочка уже начала приносить удачу, — негромко сказал патер Люпус, отправляя довольный взгляд на одну из лежащих между ним и Филиппом бумаг. (За некоторых воспитанниц, как оказалось, опекуны делали крупные взносы, и Бригитта скопила внушительную сумму.)

Оба улыбнулись. Оба знали, что на запятках кареты, прикрученный среди прочего груза, они увозят небольшой, но тяжёлый сундук метрессы. Кроме изъятого, Бригитта и на будущее была обложена твёрдым налогом.

С каждым годом золота в монастыре прибывало.

«Девять звёзд»

Карета, обогнув громадную круглую башню, остановилась. Из неё неторопливо вышли утомлённые неблизкой дорогой настоятель монастыря и его спутник. Как и пять лет назад, нащупав ногой в стоптанном приютском башмаке ступеньку, спрыгнула взволнованная Адония.

Вот он, большой мир, о котором она так мечтала! Сколько взрослых людей! Клумбы с цветами! Лошади! Забавная пёстрая кошка сидит и, нализывая лапу, моет мордочку! Ба, мальчишки! Двое! Интересно, во что они умеют играть?

Она была до смешного похожа на маленького птенца — со своими изумлённо распахнутыми глазами, с коротко обрезанными рыжими прядями, хрупкая, лёгкая, в серой приютской хламиде.

Приезд патера не обставлялся никаким ритуалом. Тот, кто шёл по двору, ведомый своими делами, приостанавливался, кланялся — и всё. Если патер не приглашает ни к приветствию, ни к разговору — то нечего и соваться.

Вдруг один из обитателей монастыря, весьма молодой, смело прошёл к карете, снял роскошную шляпу, отвел руку со шляпой в сторону и, поклонившись, принял и поцеловал патеру руку.

— Давно ли вернулся, Цынногвер? — поинтересовался старый монах.

— За день до вас, патер, — ответил поклонившийся на редкость приятным и чистым голосом.

— Наверно, с хорошей добычей?

— Иначе какой смысл приезжать!

— Хорошо. Отдохну — и приду полюбоваться. Ты всегда привозишь что-нибудь необычное. Вот, рекомендую: Адония. Моя воспитанница. Приехала начать обучение.

Цынногвер с серьёзным лицом повернулся к Адонии и, уже виденным ею жестом отведя в сторону шляпу, сделал поклон. Подхваченная сладкой волной восторга, Адония немедленно ответила на приветствие, опустившись в грациозный изысканный реверанс.

— Не угодно ли будет вам, патер, поручить юную даму моим заботам, хотя бы на сегодняшний день?

— Разумеется, поручаю. И, думаю, никто лучше тебя не познакомит нашу маленькую подругу с прекрасным доменом, именуемым «Девять звёзд».

Цынногвер надел шляпу и, подойдя, предложил Адонии руку, но её не обучали этикету отношений между дамами и кавалерами, поэтому она просто взяла его руку, вложив ладонь в ладонь, как Фиону в далёком уже пансионе. Её кавалер лучисто улыбнулся и, свободной рукой сделав округлый приглашающий жест, повёл покрасневшую от удовольствия птичку в глубину построек.

Они обходили здание за зданием, залу за залой. Сменяли друг друга просторные холлы, отделанные золотом и бархатом кабинеты, конюшни, смотровые башни, винные погреба, оружейные цейхгаузы, библиотеки, загоны с ягнятами, курятники с курами, фехтовальные площадки, укромные альковы, длинные коридоры с полами, набранными из дорогого паркетного бука, кузница, гончарная мастерская, маслоделательная машина, гардеробы, гардеробы, ещё гардеробы, столярный цех, пахнущий клеем и лаком…

Они подружились как-то вмиг, искренне и глубоко. В одном из цейхгаузов в углу высокой стопой были сложены огромные войлочные маты.

— Что это? — спросила Адония, наваливаясь на мягко пружинящий столб.

— Войлок. Из него делают попоны для лошадей, кладут зимой на пол, чтобы ноги не мёрзли, выстилают пол и стены в пороховых погребах, чтобы подкова на башмаке случайно не выбила искры о камень…

— А можно попрыгать? — понизив голос, заговорщицки спросила Адония.

— На войлоке?

— Ну да!

— Конечно можно!

— Только и ты давай, ладно?

Они влезли на колыхнувшуюся под ними стопу и почти четверть часа, кувыркаясь, взвизгивая, хохоча, прыгали на терпко пахнущем войлоке.

— Устала? — заботливо спросил Цынногвер, когда они выходили из цейхгауза. — Конечно, устала. Больше двух часов ходим. Пора нам приблизится к последней цели.

— Какой?

Цынногвер подвёл свою даму к закрытой высокой двери и, взявшись за ручку, таинственно произнёс:

— Это — самое главное помещение в замке!

И, открыв дверь, ввёл Адонию в огромных размеров кухню — столовую.

— А, Регент! — воскликнул один из колдующих возле раскалённой плиты поваров. — Что закажешь?

Их было несколько, поваров, и все в одинаковых зелёных камзолах.

— Почему все в зелёном? — прошептала Адония.

— Порядок такой, — так же шёпотом ответил её кавалер. — Чтобы повара сразу отличить от других. И, говорят, зелёный цвет вызывает аппетит.

Они прошли и сели за стоящий возле распахнутого окна прямоугольный стол, — тяжёлый, массивный.

— Что закажешь? — повторил, приближаясь, приветливо улыбающийся повар.

— Как хорошо, что, возвращаясь, всегда нахожу тебя здесь! — ответно улыбаясь, сказал ему Регент. И, посерьёзнев, добавил: — Сегодня — всё в твоей власти, мастер. Только колдуй не больше получаса — мы зверски голодны. А чтобы не тягостно было ждать, принеси пива и солёных грибков.

— Пи-ива? — взглянув на Адонию, дурашливо-изумлённо протянул повар и, подпрыгнув, развернулся на месте и убежал.

— Что такое пиво? — млея от предвкушения какого-то сюрприза, спросила Адония.

— Это, так сказать… лёгкий мужской напиток. Знаешь, зачем мужчины придумали войны и всяческие бои? Я скажу тебе. Затем, что после войн и боёв так сладко пьётся холодное пиво!

Повар принёс небольшой бочонок и объёмную глиняную миску. Сняв с бочонка крышку, он наклонил его, и через край вывалил в миску добрый пласт мокрых, скользких желтоватых грибов, смешанных с зелёными листьями и стеблями чеснока. Над столом раскатился дурманящий, терпкий лесной аромат. Выхватив из кармана завёрнутые в две салфетки приборы — спеленатые друг с дружкой ножи и вилки (стальные острия, серебряные рукояти), повар разложил их перед посетителями и ушёл.

— Я так проголодалась, — призналась Адония, не отводя сияющих глаз от небывалого лакомства.

Регент, подавая пример, нанизал на вилку круглую, толстую шляпку гриба и, не прибегая к ножу, целиком отправил её в рот. Адония мгновенно последовала его примеру, и оба, зажмурившись, разом издали долгий томительный стон.

Вернулся повар. Он принёс ещё один бочонок, в котором плавал деревянный черпак, и два позолоченных кубка. В два взмаха наполнив кубки чем-то тёмно-янтарным, он расставил их по местам и почти бегом метнулся к плите.

— Полчаса, мастер! — прокричал, как пропел, вслед ему Цынногвер.

— Полчаса, Регент! — отозвался, не оборачиваясь, убегавший.

Адония осторожно, обеими руками взяла стоявший перед ней кубок, поднесла ко рту, пригубила. Отстранила кубок, смотря как бы внутрь себя. Икнула. Регент широко улыбнулся. И вдруг, припав к краю кубка, недавняя воспитанница пансиона для благонамеренных девиц не останавливаясь выглотала почти всё содержимое.

— Эй-эй, не так быстро! — смеясь, перегнувшись через стол, Цынногвер отнял у неё кубок. — О пиве следует знать, что оно ещё и коварно!

Полчаса они время от времени вылавливали из миски по грибочку, жевали — и весело болтали, и ни о чём, и обо всём на свете. Пива Цынногвер Адонии больше не наливал, но и этого кубка ей хватило. Она так заливисто, так вкусно смеялась, что и повара, и некоторые обедающие неподалёку, улыбаясь, часто посматривали в их сторону.

— Нет, нет! — давясь смехом, пытаясь сдерживать голос, восклицала Адония, — нет, не зря мужчины придумали битвы!

Цынногвер, раскатисто смеясь, аплодировал.

— Привет, Регент! — поздоровался, подойдя, кто-то из невольно разделивших их веселье. — Когда приехал? Что за подружка с тобой?

— Приехал вчера, — махнул рукой в приветливом жесте Цынногвер. — А девочка — воспитанница патера.

Улыбку с лица подошедшего как будто стёрли. Глубоко поклонившись, он отступил и вернулся к своему месту.

Медленно приблизился повар. Он снял с подноса и поставил перед Цынногвером и Адонией две фарфоровые чашки. От чашек исходил густой пар. Цынногвер наклонился, понюхал. Поднял голову. В глазу его блеснула слеза.

— Что это? — шёпотом спросил он.

— Стерляжья уха, — так же шёпотом ответствовал повар, выкладывая на стол тяжёлые серебряные ложки.

Они вычерпали уху. Отложили ложки. Посмотрели друг на друга. Адония прерывисто вздохнула. А повар, не дав им и минутки отдыха, принёс два вертела с нанизанными на них небольшими птичьими тушками.

— А это что? — поинтересовалась, понизив голос до шёпота, в свою очередь, гостья.

— Жареный рябчик, — многозначительно ответил ей шёпотом повар. — Обратите внимание, леди. Редкая птица.

— Обращаю! — прошептала Адония, поднося ко рту отщипнутую с бока тушки янтарно-рыжую корочку.

Будуар

— Если мы ещё одну минуту останемся за столом — мы лопнем, — произнёс, отдуваясь, Цынногвер.

— Кажется, это может произойти, — согласилась Адония.

— Давай-ка сделаем перерыв и пойдём подыщем для тебя комнату. А через часок вернёмся и доедим рябчиков.

— Пойдём.

Они выбрались из-за стола и вышли из кухни. Задрав головы и прищурившись, посмотрели на солнце. Цынногвер, наклонившись, подхватил пробегавшую мимо кошку, прижал к груди, погладил. Кошка, зажмурив глаза, заурчала.

— Кажется, в северном бастионе имеется хорошее помещение, — сказал Цынногвер, передавая кошку Адонии. — Там мы тебя и устроим.

Они подошли к зданию в три этажа, с высокими стрельчатыми окнами и башенками, опоясанными общим балконом — галереей.

— Здесь найдётся комнатка для меня? — недоверчиво спросила Адония.

— Хорошее здание, правда? — заметил Цынногвер и решительно направился к входному порталу.

Во весь первый этаж простирался гулкий и пустой вестибюль с колоннами. Они прошли его до дальней стены (в спины им лилось вкатывающееся в раскрытые окна солнце), где двумя крыльями — влево и вправо — возносилась вверх каменная широкая лестница.

— Здесь зал, где по вечерам собираются капитаны, — пояснил Цынногвер, когда они поднялись на второй этаж. — В той стороне — маленькая оружейная мастерская, опять же в ведении капитанов, и табачная кладовая. Мы всё это осмотрим потом, а сейчас идём выше, на третий этаж.

— Здесь кто-нибудь живёт? — спросила Адония, заглядывая в первую попавшуюся им на пути комнату.

— В этом здании никто не живёт, — объяснил ей Цынногвер. — Это здание — место для встреч лучших бойцов. Капитанов. Здесь хранятся навигационные карты, табак, нуждающееся в починке оружие. Но ты можешь здесь обосноваться. Ни одна комната на третьем этаже не занята. Изредка разве воспользуются какой-нибудь те, кто засиделись допоздна.

— И мне можно здесь жить?

— Да.

— Потому, что я воспитанница патера?

— Да.

— Интересное дело. Быть воспитанницей патера — всё равно что быть капитаном!

— Именно так. Если не больше.

Они осмотрели все комнаты и дошли до углового крыла. Миновали призальный холл. Вошли в саму залу. И здесь Адония замерла. Солнце до самого дальнего уголка заливало большое квадратное помещение — шагов тридцать на тридцать. Оно было выстроено эркером, так что окна имелись в трёх стенах. Двустворчатые двери оказались такими широкими, что походили скорее на городские ворота. Слева от дверей имелся выход на балкон-галерею, а справа стояла необычайно широкая, дубовая, без всякого постельного белья, но с алым атласным балдахином кровать.

— Здесь когда-то жила королева? — едва дыша, спросила Адония.

— Замок построен лет триста назад, — задумчиво сдвинул брови Цынногвер. — Один из владельцев его был приближен ко двору. Так что не исключено.

Адония опустила на пол кошку, прошла в середину залы. Встала, раскинула руки. Подняла лицо к невиданно высокому потолку и, набрав в грудь воздуха, крикнула. Эхо тотчас прыгнуло сверху, забавно передразнив её дрогнувший голос.

— Мне, правда, можно будет жить здесь? — Адония уставила на Цынногвера взор сияющих синих глаз.

— Без сомненья. Видишь шнур на стене возле кровати? Потяни-ка его.

Адония подошла к стене и потянула свисающий из окольцованного медью отверстия шнур. Он упруго поддался и, как будто на пружине, вернулся назад. Больше ничего не произошло.

— И что? — повернулась Адония к своему кавалеру.

— Сейчас прибежит кто-нибудь из прислуги. Скажешь ему, как бы ты хотела обставить свой новый дворец. Какую мебель, какую постель. И, кстати, пойдём-ка сюда.

Он вывел её назад в холл, в котором оказались две небольшие двери. Одна — было видно — выходила всё на тот же балкон. А за второй оказался высоченный, вдоль двух стен, гардероб с пустыми полками и лишёнными одежды крючками, который имел проход и ещё дальше — в мыльню. Цынногвер деловито прошёл к округлой мраморной ванной, потянул рукоятку выступающего из стены крана. Из него с клёкотом побежала вода.

— Бак для воды — на крыше, — пояснил Цынногвер, — и она тёплая настолько, насколько за день её нагревает солнце. Летом котёл здесь не греют. А вот зимой — вода и днём, и ночью горячая.

Послышались чьи-то торопливые шаги. В холле показался и, не решаясь пройти в гардероб, замер на месте слуга в синем, с короткими рукавами, камзоле.

— Вот что, — сказал, выходя к нему, Регент. — Позови… — Он быстро назвал несколько имён. — Будем обставлять спаленку для воспитанницы патера.

Адония и её спутник вернулись в залу. Девочка подошла к кровати, села на край, взяла на руки задремавшую кошку.

— Разве такое бывает? — спросила она и глаза её наполнились неожиданными слезами.

— Когда-то в твоей жизни произошло нечто ужасное, — негромко сказал ей Цынногвер. — Сейчас происходит, наоборот, нечто счастливое. Судьба переменчива. Она смешивает и то, и другое. Что странного?

— Как хорошо, что на свете есть такие прекрасные люди, как наш патер, правда?

— Да, хорошо.

Прибежали ещё четверо слуг, а потом и пятый — все в синих камзолах. Троим из них Цынногвер сказал:

— Из красного дерева что-нибудь есть? Найдите две кушетки, четыре кресла, бюро, большой овальный обеденный стол, прикроватный маленький столик, посудный шкаф, стойку для оружия, потом канделябр, бумагу, чернила, шахматы и подзорную трубу. Принесёте — посмотрим, что нужно будет добавить.

Слуги, понимающе покивав, ретировались.

А в это время двое в синем, молча, сосредоточенно занимались Адонией. Первый, поставив её ступни на тонкий лоскут кожи, аккуратно обвёл их по контуру заострённым куском мела, — и измерил также высоту от пола до лодыжной косточки. Второй, гибким портняжным ярдом зачем-то измерял длину её рук, спины, ширину плеч, рост и окружность пояса. Эти двое, сняв мерки, тоже ушли.

— Сейчас здесь будет грохот и суета, — сказал, подавая Адонии руку, Цынногвер. — Мебель будут носить. Мы потом придём и оценим. А сейчас — меня не отпускает одна сладкая мысль.

— Какая? — широко раскрыв глаза, спросила Адония.

— Наши остывшие рябчики. Идём?

— Идём!

Они вышли из здания. Девочка, задрав голову, отыскала взглядом и указала на свои окна. Осмотрели бастион и с другой стороны, и пошли к кухне по другой улице. Вдруг Адония замерла.

— Господи! — сказала она, прижав руки к груди. — Как красиво!

Цынногвер посмотрел, согласно склонил голову.

— Это часовня, — сказал он. — А цветное окно носит названье «витраж».

— Витраж, — прошептала Адония, зачарованно вглядываясь в стрельчатые окна часовни, набранные из разноцветных, сверкающих под солнцем стёкол.

Регент внимательно взглянул на неё, улыбнулся какой-то своей мысли. Подойдя к ближайшему дому, он заглянул в раскрытое окно на первом этаже, что-то сказал. Вернулся к Адонии. Прошло, наверное, десять минут, а девочка, не отрываясь, смотрела. Она и представить себе не могла, что сокровище, драгоценность, состоящая из трёх собранных в кольце цветных стёклышек, может иметь вот такого ошеломляюще красивого родственника.

К Цынногверу торопливо подошёл какой-то человек, выслушал негромкое распоряжение. Сказал утвердительно:

— Да, несколько ящиков есть!

И Регент, не переставая улыбаться, мягко тронул Адонию за локоть.

— Ну, что. Повар ждёт!

— А мы можем, — моляще посмотрела на него девочка, — обратно вернуться этой же дорогой?

— Непременно вернёмся этой же дорогой. Ты не представляешь, как красивы эти окна в закатном, не ослепляющем солнце.

Они побывали ещё во многих закоулках домена «Девять звёзд», и у повара были дважды. Возвращались в северный бастион по той же улице, на которой стояла часовня, перед закатом, и Адония снова долго смотрела на витраж, наполненный предзакатным, более глубоким и мягким светом.

Под мышками у Цынногвера были бочонок с пивом и бочонок с грибами. У Адонии в руках имелась корзинка с хлебом, солонкой, вилками и парой кубков.

Медленно, очень медленно они поднимались на третий этаж. Девочка не чувствовала ног.

— Какой долгий был день, — тихо сказала она, входя в свою залу.

И здесь, второй раз за день, онемела. Все стёкла в её окнах были заменены на цветные. Прерывисто вздохнул, прижав руку к груди, и сам Цынногвер. Солнце, мягко льющееся сквозь витражи, неузнаваемо преобразило залу. Теперь это был невиданный, волшебный дворец.

— Едва успели, Регент, — сказал человек, стоящий возле кровати. — Но успели!

Он осторожно укладывал в круглый деревянный футляр впаянный в оловянный стержень алмаз, которым резал стекло. Некоторые стёкла оказались весьма длинными, и резал он их на кровати, предварительно вытащив её на середину залы и переложив на обеденный стол постель. Теперь эту постель торопливо возвращали назад трое слуг в синих камзолах.

— Сейчас застелят — и передвинем кровать на место, — сказал, вытирая лоб платком, усталый стекольщик.

— Не надо! — вдруг попросила, очнувшись, Адония. — Можно, чтобы кровать осталась стоять вот так, посредине?

— Как прикажете, королева! — улыбаясь и кланяясь, ответил стекольщик.

— Да, это удачная мысль, — проговорил Цынногвер, проходя и выставляя на стол бочонки. — Кровать — посредине. Можно себе представить, каким волшебным получится сон.

Адония, повернувшись к нему, прижала кулачок к груди и, полувздохнув — полувсхлипнув, проговорила:

— Спасибо…

Регент снял шляпу и отдал глубокий поклон.

— Вот твоё царство, — сказал он взволнованным голосом. — Владей и распоряжайся. Теперь оставляю тебя до утра. Спасибо за чудеснейший день.

И вышел.

Ночью вместо солнца в цветные окна светила луна. Адония лежала на великаньей кровати в своей необъятной зале, на спине, раскинув руки. На животе у неё спала, вытянувшись, пёстрая кошка, и от неё шло приятное тепло. Адония широко раскрытыми в темноте глазами смотрела в подсвеченный лунным светом полог атласного балдахина. Из глаз её выкатывались и, скользнув по вискам, уходили в подушку неслышные слёзы.

Разноцветное утро

Наступившее утро подтвердило, что судьба по необъяснимым причинам действительно поменяла свои маски, на этот раз — злую на добрую. Адония провалилась в сон незадолго перед рассветом, но, проснувшись, она почувствовала, что прекрасно выспалась и полна сил. Свет встававшего где-то за бастионом солнца высветлил её огромные разноцветные окна.

Адония потянулась, погладила муркнувшую кошку, сказала ей «доброе утро». Выбралась из постели. Прошла босиком по огромной зале, рассеянно трогая незнакомую мебель. Раскрыла дверь, ведущую на балкон, но вперёд не ступила, так как пол балкона оказался сильно помечен птицами. Она вздохнула, прошла обратно сквозь залу и направилась умываться.

Сначала Адония прошествовала сквозь гардеробную, ничего не заметив, но потом, когда умылась и вышла обратно, она остановилась, сделала глубокий вдох и недоверчиво протянула:

— Ну, не-ет!

На сиденье стоящего в уголке стула аккуратной стопкой возвышалась новенькая одежда, а возле этого стула, прислонённые к нему, стояли маленькие, но настоящие, высокие, из добротной коричневой кожи ботфорты. Да и вся одежда оказалась мальчишеской — нательное бельё, короткие, чуть выше колен, чулки и короткие же панталоны, сорочка, жилет, свободный рыжий камзол и зелёная егерская шапочка с фазаньим пером. Облачившись в обновки, Адония вбежала в залу и, пританцовывая, прошла её вокруг, огибая кровать. Щёки её раскраснелись, глаза азартно блестели. Она подбежала к стене, с силой потянула шнур и, с нетерпением притопывая безупречно сидящим на ноге ботфортом, принялась ждать. Наверное, не прошло и пары минут, а наверх уже вбежал и поклонился вчерашний слуга.

— Зеркало! — сказала ему Адония.

Слуга раскрыл рот, с силой хлопнул себя по лбу и, резко развернувшись, выбежал из залы. На этот раз Адония ждала немного дольше. Но вот послышался топот, сдавленное бормотание и трое слуг внесли большое, размером со стол, зеркало в тяжёлой резной раме.

— Куда прикажете водрузить, госпожа? — спросил кто-то.

— Вот к этой стене, — распорядилась Адония. — И, если ещё найдётся одно зеркало, то принесите его в гардеробную.

— Конечно, найдётся зеркало, как не найтись, — ответили ей. — И принесём, и закрепим. Чего-нибудь ещё не прикажете?

— Я здесь второй день, и многого ещё не знаю. Вы не покажете, как пройти к патеру?

— Проводим до самых дверей, юная госпожа, — с готовностью ответили ей.

И её действительно проводили до самых дверей, и здесь оставили. Адония довольно долго не решалась постучать, — и вдруг дверь открылась, и из неё шагнул высокий молодой человек, тот самый, с которым она ехала в карете.

— Доброе утро, — торопливо произнесла Адония. — Я могу видеть патера?

— Подожди, — ответил, сдвигая брови, Филипп. — А кто ты такой?

В ответ Адония сняла егерскую шапочку и, отведя её так, как это делал Цынногвер, слегка поклонилась.

— Рада вас видеть, — произнесла она, выпрямляясь.

— Да что же это за чудеса! — растянул губы в улыбке вмиг ставший приветливым казначей. — Глядите-ка! Один день — и готов фехтовальщик! Ну идём, любимая подружка Бригитты!

Они вошли в прохладный, с невысоким потолком вестибюль, все стены которого были увешены картами разных стран и рисунками городов. Филипп, сделав Адонии знак подождать, скрылся в следующей двери, и через минуту вышел из неё, — уже в сопровождении самого патера.

Адония повторила поклон и ещё раз произнесла:

— Доброе утро.

— Доброе утро, дочь моя, — поприветствовал её старый монах. Он подошёл и ласково погладил её по голове. — Да, в трёх делах Регент мастер: он прекрасно умеет петь, фехтовать и обращаться с милыми девушками.

— И в последнем ему нет соперников, — негромко добавил Филипп.

Адония не поняла, что такое было в его интонации, но определённо было что-то скрыто-насмешливое по отношению к её вчерашнему кавалеру. И, резким, безмолвным гневом встречая эту насмешку, девочка сжала губы и жёстким взглядом уставилась в лицо нахального казначея.

— О как! — весело воскликнул монах. — О, какой волчонок! Берегись, Филипп. Кажется, эта девочка обид не прощает!

— Да, очевидно. Как очевидно и то, что очень по-взрослому умеет эти обиды распознавать. — Филипп шагнул к Адонии, протянул ей руку и миролюбиво добавил: — Мы с Цынногвером соперники в фехтовании. Он лучше меня, и поэтому любые его успехи я встречаю болезненно. Но я ему искренний друг. Как и тебе. Не сердись, синеглазый волчонок.

Адония, сконфуженно улыбнувшись, смущённо пожала его огрубевшую, жёсткую руку.

— Я не сержусь, — сказала она, пряча глаза.

— А где же он сам? — поинтересовался монах. — Где Цынногвер? Ведь это он тебя привёл?

— Нет, патер. Я сама пришла. Попросила слугу показать, где вы живёте. Пришла спросить у вас, что мне следует делать.

— Поразительно цельный характер, — задумчиво произнёс настоятель «Девяти звёзд». — Как там говорила Бригитта? «Я слишком страшный враг»? Нет. Обрати внимание, дорогой Филипп. — Вот эта девочка — страшный враг. Какое чудо, не правда ли? Как вовремя разглядели…

— Адония! — торжественно расправил плечи Филипп. — Мы с патером восхищаемся тобой. Если бы мне не нужно было уезжать, я передал бы тебе своё умение вести поединок. Честное слово, ты очень интересный человек. Такие встречаются редко.

— Так не уезжайте, — попросила Адония. — Я хотела бы научиться вести поединок. Когда мне было три года, отец подарил мне настоящую шпагу!

— К сожалению, надо ехать, подружка. Меня ждёт другая страна. Я тебе привезу оттуда какого-нибудь пушистого невиданного зверька.

— У меня в зале живёт кошка! — радостно сообщила Адония. — Пусть это будет зверёк, который с кошками дружит!

— Учту, — согласно склонил голову казначей.

— Ты завтракала? — спросил, взглянув в окно, Люпус.

— Нет, патер. Я пришла сразу сюда.

— Похвально. Ну, так идём позавтракаем.

— В общей кухне? — удивлённо спросил Филипп.

— Да, там. Пусть её увидят рядом со мной.

Они вышли на улицу и направились в сторону уже знакомой Адонии часовни.

— Ты будешь завтракать в обществе патера, — шепнул девочке чуть приотставший от Люпуса Филипп. — И все-все увидят! Поверь, это бесценный подарок.

Первый урок

Когда Люпус, Филипп и Адония вошли в кухню, все, кто там находился, замерли и повернули лица в их сторону.

— Благословляю трапезу, дети мои! — монах поднял руку и начертал в воздухе крест.

Присутствующие поклонились и вернулись каждый к своему занятию. Люпус выбрал стол, за которым вчера Адония пила пиво с Цынногвером. И, когда все трое расселись, вошёл и сам Цынногвер, — шаги его были торопливы, а взгляд внимателен. Он увидел Адонию, заулыбавшись, кивнул, но увидел и патера, и поклонился издали, намереваясь устроиться за ближним к двери столом.

— Можешь присоединиться к нам, — негромко произнёс монах.

Цынногвер, ещё шире заулыбавшись, с готовностью подошёл.

— Этот человек, патер, — выпрямив спину и положив ладони на бёдра, произнесла Адония, — вчера сделал для меня много доброго. И я благодарна вам за то, что вы пригласили его за наш стол.

Адония видела, как мужчины переглянулись, обменявшись какой-то затаённой, но понятной всем троим мыслью. Что это за мысль? Касается ли она лично её, Адонии? Может быть, она говорит невпопад или делает что-то не так? Во всяком случае — она искренна. Остальному научится, дайте немного времени.

Сразу трое слуг в зелёных камзолах приблизились к столу и почтительно замерли, ни о чём не спрашивая.

— Ничего не нужно специально готовить, — добродушно сказал монах. — Давайте то, что есть из готового.

Вчерашний повар поставил четыре глубокие миски и налил во все суп с клёцками. Адония попробовала и блаженно закрыла глаза: «Неописуемо вкусно!» После того как миски опустели, повара подали фасоль в белом соусе и свинину на рёбрышках.

— Может быть, ты пожелаешь чего-то ещё? — спросил разомлевшую от сытной еды девочку Люпус.

— Да, — сказал Адония, — если можно…

Повар склонился, изображая предельное внимание.

— … Сладкое есть что-нибудь?

— Есть кисель, моя госпожа, — почтительно ответствовал повар. — Он сладкий.

— Хорошо. Пожалуйста, принесите кисель и ещё рыбу для моей кошки, и ещё бочонок солёных грибов и бочонок пива.

Цынногвер смущённо потёр нос. Филипп состроил лёгкий аплодисмент. Монах улыбнулся и проговорил:

— Кажется, придётся здесь задержаться. На час, если не больше.

Прошёл час. Цынногвер рассказывал какие-то шутки, и все хохотали. Филипп изображал Адонию, требующую бочонок пива, и на всех снова накатывало веселье. Люпус, благодушно посматривавший на всех, согнал с лица улыбку, подался к столу — и Филипп, Регент и Адония смолкли.

— Ты не задержишься здесь на пару дней? — спросил монах Регента.

— Как прикажете, патер.

— Я хочу, чтобы ты дал ей первый урок фехтования. Вообрази, когда вернётся Глюзий, у девочки уже будет начальная база. И, раз уж у вас так удачно сложились отношения, составь ей режим. В первой половине дня, скажем, пусть изучает науки, — и прежде всего светские правила, она ведь гинеи от шестипенсовика не отличит. Во второй — пусть у свободных бойцов берёт уроки фехтования и стрельбы.

— Всё сделаем, патер.

— Как устроилась? — спросил Люпус теперь у Адонии.

— Чудесно устроилась, патер! Как королева! Хотите взглянуть?

— Что ж, зайду на досуге. Вы посидите ещё, а я вас покину.

Он неторопливо встал и пошёл к двери, и все находящиеся в столовой встали и поклонились ему вслед.

— Хороший был завтрак, — довольно вздохнул Регент. — После такого количества съеденного и выпитого от занятий не будет никакой пользы. Бери рыбу для кошки, иди в бастион и часа два отдохни. Потом я зайду за тобой, и мы пойдём к фехтовальщикам.

— Ой, мне же там должны ещё зеркало принести!

— Ну так беги. А мы тут с Филиппом ещё поговорим о делах.

Лёгкой пташкой прилетела Адония в свою залу Сунув под носик кошки миску с рыбой, она стянула ботфорты, сбросила рыжий камзол и упала навзничь на аккуратно заправленную постель. И незаметно для себя уплыла в сон.

Проснулась она от того, что кто-то осторожно взял её за руку.

— Как чувствуешь себя? — ласково спросил Регент.

— Что? Пора заниматься? — села в постели, и радостно и широко раскрыла глаза Адония. — Я готова.

Она торопливо надела камзол, натянула ботфорты, подскочила к столу и, запустив руку по самый локоть в принесённый вчера бочонок, выудила гриб и сунула его в рот. Повернула в сторону Регента коротко остриженную рыжеватую головёнку. Быстрым движением стёрла рукавом с подбородка рассол. Спросила, едва приоткрыв набитый рот:

— Ф-фто?

Регент, каким-то счастливым взором смотрящий на неё, подошёл и также выудил себе гриб.

— Фаниматься пова, — передразнивая, промычал он.

Адония сделала широкий жест рукой в сторону двери. И он также сделал жест рукой в сторону двери. Оба улыбнулись, повернулись и, касаясь руками друг друга, пошли.

Они направились в сторону так удивившей вчера Адонию огромной круглой башни, в которой не было ни одного окна, ни одной двери. Но до неё не дошли, а свернули в какой-то дворик. Миновали открытый портал и попали на широкое, ограждённое невысокими каменными стенами хорошо утоптанное поле. Ещё на подходе Адония услыхала нестройный звон клинков. В поле работали две пары. Взрослые, с металлическими накладками на лице и груди, и взрослый с подростком, — у этих концы шпаг были закрыты металлическими наконечниками, похожими на бочонки. Вдоль одной из стен ровным рядком выстроились железные люди — полые рыцарские панцири, поставленные в разные позиции. Один держал в железной руке высоко поднятую шпагу, второй — наоборот, низко опущенную, третий имел щит и кинжал. Что дальше — Адония не рассмотрела.

— Вот твоё место, — сказал Цынногвер, подводя девочку к невооружённому рыцарю.

Рядом с рыцарем стоял стол. На нём покоились выложенные в ряд четыре короткие шпаги. Что-то ещё там было, у самого края, накрытое плотной тканью, но на это Адония не обратила внимания.

— Возьми, — приказал Цынногвер, — любую из шпаг. — Взмахни. Сможешь почувствовать, какая тебе по руке?

Адония, решительно шагнув, пристально посмотрела на шпаги, медленно протянула руку и взяла одну.

— Вот эта, — сказала она.

— Ты уверена? — удивился Цынногвер. — Попробуй все остальные. Я выбрал самые лёгкие, но не поручусь, что любая подойдёт.

— Эта! — упрямо повторила Адония.

— Но почему?

— Я чувствую, что мне с ней — хорошо. Чего зря время терять?

— Согласен. Итак, подойди к манекену.

— Регент тоже взял себе шпагу и встал рядом с металлическим рыцарем. Смотри. Удар сверху вниз носит название «дэкстр». — Он повёл шпагой, показывая удар.

— Дэкстр, — повторила удар девочка.

— Да. Теперь — удар снизу вверх. Носит названье «синистр».

— Как красиво! — засмеялась Адония. — Дэкстр-синистр! Дэкстр-синистр!

— Смотри дальше. Удар сверху-справа — правый дэкстр. Сверху-слева — левый дэкстр. И то же с синистрами. Повтори.

Адония со свистом несколько раз рассекла воздух.

— Что делается, — удивлённо, как бы про себя, сказал Регент.

Он шагнул, взял руку Адонии в свои, ощупал её запястье.

— Какая сила! Ты ведь в первый раз железо в руке держишь, не так ли?

— Почти так. Я как-то махала шпажкой, в три года, отец со мной играл. Но недолго. А что?

— Хорошие данные у тебя, вот что. Я-то думал, пока запястья не окрепнут, подобрать маленький пистолет и год или два только глаз тренировать. Однако ты меня удивила.

— Я рада.

— Хорошо. Возьми теперь в обе руки по шпаге. Вот так. Получается «амбидэкстр».

— Тоже удар?

— Нет. «Амбидэкстром» называется человек, у которого обе руки вооружены. Две шпаги или кинжал и шпага. Одновременно, двумя руками сделай двойной удар. Да, вот так. Сделай ещё. И ещё. Теперь — синистр.

— Да, впечатляет, — послышался вдруг возглас за их спинами. — Она ведь девочка, верно?

Цынногвер и Адония обернулись.

— Глюзий! — воскликнул Регент и, широко улыбаясь, протянул для пожатия руку.

— Здесь ты меня обскакал. Какую ученицу приобрёл, надо же! — проговорил высокий, одетый во всё чёрное, крепкого сложения человек.

— Не завидуй, Глюзий! Твой не хуже. Вон, смотри как работает!

Они посмотрели в сторону фехтующего подростка.

— Да, работает, — сказал человек в чёрном. — Но это — плоды долгих трудов. А твоя девочка — чудо. В корпус удары не проводила? Я бы хотел посмотреть.

— Я тоже, — кивнул, забирая у Адонии одну шпагу, Цынногвер. — Делай тот же удар, дэкстр, — сказал он ученице. — Но чтобы в середине маха конец шпаги встретился с панцирем. Да бей не сильно, пожалей руку.

Адония вскинула шпагу, но вдруг Глюзий её остановил.

— Не так, девочка, — проговорил он.

— Моё имя — Адония, сэр.

— Моё — Глюзий. Чтобы удар был безупречным, нужно стоять в правильной стойке. И самое главное здесь — это ноги. Смотри: ступни вот так и вот так. Колени — вот так. И, приветствуя твой несомненный талант, открываю тебе секрет: удар наносится не рукой и не шпагой. Удар наносится правильно поставленными ногами. Не сковывай колени. Будь мягкой. А какой нужно быть в момент соприкосновения — сейчас почувствуешь. Итак, дэкстр!

Адония, стремительно скручивая туловище, провела сильный удар в центр кирасы неподвижного манекена. Звякнул металл. Отдача вывернула ей плечо и тупой стремительной болью ушла вниз, к пяткам. Адония пошатнулась и села, почти упала на землю.

Ни Глюзий, ни Регент не бросились её поднимать. Они лишь взглянули друг на друга, и в их молчании опять была какая-то тайная мысль, понятная им обоим. Адония, пунцовая от стыда, встала на ноги.

— Поздравляю, — глядя прямо в лицо Регенту, сказал Глюзий. — Такая ученица — сокровище.

— В таком случае должен порадовать тебя, — с лёгким оттенком досады проговорил Регент. — Патер хотел, чтобы в моё отсутствие с этой девочкой работал именно ты.

— Это действительно радует, — Глюзий даже слегка поклонился. — Тогда вот как, — добавил он, обращаясь к Адонии. — День подождём, пусть плечо восстановится. А завтра найди меня. Но не с утра, а через три часа после обеда. До встречи.

И он направился к поспешно снимающим маски фехтовальщикам.

— Он хороший учитель? — поинтересовалась Адония, с болезненной гримаской перекладывая шпагу из ноющей правой руки в левую.

— Любой из находящихся здесь бойцов перед ним — ребёнок, — серьёзно ответил Цынногвер. И добавил: — Спасибо тебе.

— За что? — удивлённо посмотрела на него Адония.

— За то, что упала, но шпагу не выпустила. Глюзий сегодня об этом всей школе расскажет.

— Теперь ты уедешь? — грустно спросила Адония.

— Да. Наверное, завтра. А сейчас… Я должен передать тебе подарок от патера.

— Мне? Какой?

Регент подошёл к столу и откинул лежавшую на углу ткань. Под ней оказалась крохотная детская шпажка.

— Что же это такой? — прошептала Адония, и глаза её наполнились слезами. — Это… та самая? Папин подарок?

— Да, девочка. Представляешь, прошло столько лет, а патер её хранил и всё помнил.

Адония стояла, не решаясь прикоснуться к бесценному для неё предмету.

— Ну, я должен идти собираться в дорогу. Давай поужинаем сегодня в твоей зале, вдвоём? Кто пойдёт к повару с заказом — ты или я?

— Я пойду, — прошептала Адония.

Регент, понимающе кивнув, удалился. Адония приблизилась к столу, взяла в руки и вытянула из невесомых ножен игрушечную стальную шпажку. Стояла и плакала. Вспоминала родителей и думала о том, что какая-то невидимая, но очень прочная нить связала её судьбу с судьбой этого старого, этого доброго, этого самого лучшего в мире монаха.

Глава 5

СТУДИОРА

Любезный читатель! Мне, безусловно, хотелось бы, взяв такой удобный разбег в финале предыдущей главы, заполнить вот эту, пятую, чарующими сценами удивительного фехтовального таланта маленькой синеглазой девочки. Однако очень часто судьба, обещая один ход событий, предъявляет нашим удивлённым глазам совершенно иной.

Горький урок

Остаток дня Адония провела в своей зале. Обедать она не ходила. Сидела на полу, забившись в угол между недавно принесённым столом и стеной, согревала теплом своего тела отцовскую шпажку. Устав сидеть, устроилась в самой серёдке пространной кровати, лицом вниз, обнимая и шпажку и примостившуюся сбоку негромко урчащую кошку.

Начинало темнеть, когда в холле послышалась чья-то негромкая поступь. Кто-то приблизился к распахнутым настежь дверям залы, спросил с нарочитой приветливостью:

— Адония! Ты не спишь? Не желаешь поужинать?

Она знала, что её лица невозможно увидеть с порога, но поспешила сомкнуть веки: «Сплю. Сплю! Никого не хочу видеть! Даже тебя, милый Цынногвер…»

Регент, осторожно ступая, ушёл. Адония непроизвольно проследила звук удаляющихся шагов: вниз — и на второй этаж, в капитанскую залу Послышались ей и отдалённые смутные голоса где-то внизу, там, куда устремились затихающие шаги. Капитаны гудели о чём-то своём, сойдясь после ужина в их сухопутной кают-компании.

Она полежала ещё полчаса. Перекатилась на спину. Широко раскрыла глаза. «Он ведь завтра уедет! Нужно пойти попрощаться».

В зале было уже темно, и Адония никак не могла отыскать спрятавшиеся ботфорты. Тогда, не набрасывая камзола, в сорочке и панталонах, босиком, она сбежала вниз, сняла с крюка фонарь с горящей в нём свечой, поднялась к себе, отыскала чулки и ботфорты, оделась и пошла к месту собрания капитанов. В тёмном коридоре с досадой хлопнула себя ладошкой по лбу: «Фонарь-то забыла!» Но возвращаться не стала.

На полу, пометив жёлтым щель между неплотно притворёнными дверями, лежала зыбкая, подрагивающая полоса света. Крепко пахло табачным дымом. Слышались громкие голоса. Дойдя до двери, Адония в нерешительности остановилась. Как поступить? Постучать и вызвать Цынногвера в коридор? Или открыто войти? Но тогда как поприветствовать капитанов? Присесть в реверансе? Но она, так сказать, не в той одежде…

Вдруг до неё донеслось её собственное, громко произнесённое имя.

— А не хочешь ли, Регент, предъявить в виде ставки малышку Адонию?

Голос был незнакомым, и ответил ему другой незнакомый:

— Какая в ней ценность! Ей едва-то лет десять. Ни пользы, ни удовольствия.

— Это как посмотреть. На самом деле — ценность в ней есть.

— Интересно, какая?

— По прихоти судьбы — она одна из нас. Все эти дамочки, составляющие временные забавы и развлечения, неизменно отправляются в зал номер девять. А из Адонии можно вырастить собственную подружку, которая неизменно находилась бы рядом. Во-первых — одной с тобой крови боец, в одной стае. А во-вторых — обещает вырасти редкой красавицей. О чём говорить! И возраст — самый удобный для того, чтобы начать выращивать спутницу и преданную хозяину, и восхищённую им. Кто-нибудь видел её лицо, когда она смотрит на что-то красивое? Восторженный, благодарный волчонок. Пройдёт пять лет — и вот рядом преданная, хорошо тренированная, синеглазенькая волчица. Так что, Регент? Разыграем малышку по-честному?

А вот этот голос она не спутала бы ни с чьим другим.

— Что ж, это даже забавно. Нет, в самом деле, любопытно, кому судьба предоставит право воспитывать девчоночку на свой вкус? Уговорили. Ставлю Адонию.

— Значит, если ты сейчас проиграешь, то отходишь от неё в сторону? А выигравший берёт её себе в ученицы?

— Да. Именно так.

— Что ж, хорошо. Кто что имеет?

— Несъёмный браслет на запястье, с секретом.

— Ив чём секрет?

— Внутри спрятана согнутая в кольцо стальная «нитка» с зубцами. Ею можно перетереть, скажем, тюремный засов или решётку.

— Ну, нет. По сравненью с Адонией — слабо.

— У меня есть, джентльмены, пара вещиц.

— Что там, Филипп?

— Вот, смотрите. Клинок. Серая сталь, бритвенная заточка. Паук возле гарды. И вот — табакерка из золота. Ценность в ней — камень. Наделён личным именем: «Око вампира». Странным образом способствует пролитию крови. Кто-нибудь помнит дельце у еврейских торговцев? Оттуда.

— Вот это годится. Играем?

Адония, прижав кулачки к груди, сдерживая запалённо скачущее сердечко, отступила назад, в темноту.

На подгибающихся ногах она приплелась в свою залу. Постояла, слепо глядя на мутно-жёлтое пятно стоящего на столе фонаря. Да, самый хороший учитель — это всё-таки жизнь. Вот, девочке девять лет, а она знает уже, что такое предательство.

Глубоко, прерывисто, со всхлипом вздохнула. Выйдя в холл, ухватилась за створку огромной двери (она отозвалась возмущённым ржавым скрипением), потянула, с грохотом притворила. Притворила вторую. Напрягая все силы, подняла стоявший вертикально в углу пыльный брус, тяжко ударив, втиснула в скобы. Добралась до кровати, присела. Вытерев слёзы, плачущим голосом произнесла:

— Киса-киса! Иди сюда! Где ты?

Потом, лёжа в обуви и в одежде, уже засыпая, подумала: «В моей жизни есть только один надёжный человек. Это патер».

Маленькое великанство

Утреннее солнце высветило её лицо с сомкнутыми, припухшими веками. Адония проснулась, но ещё лежала в полудрёме. Что-то звякнуло возле кровати. Она открыла глаза. Кошка вспрыгнула на стоящий подле кровати столик и потревожила находящуюся на нём посуду.

— Есть хочешь? Подожди часок. Я что-нибудь принесу.

Кошка мяукнула. Адония полежала, глядя вверх, на изнанку атласного балдахина. Залу заливали волшебные переливы. О, эти проклятые, проклятые разноцветные окна! Протянув руку к столику, Адония взяла столовый тупоконечный нож, отвела руку к подушке. «Если попаду вон в то, бирюзовое — значит, Цынногвер уже уехал, и мне не придётся разговаривать с ним». Она с силой махнула рукой. Зазвенев, осыпались бирюзовые осколки.

— Auspicia sunt fausta[10], — горько улыбнувшись, хриплым со сна голосом продекламировала метательница. — Хотя… Стекло-то при чём?

В этот миг в дверь тихо стукнули. «О, только б не он!»

— Ваше… величество! — раздался за дверью сбивающийся мальчишеский голос. — У меня… Извините… Поручение!

Адония выпрыгнула из постели, полминутки прохлопотала у зеркала. С натугой вынула из скоб брус, отнесла в угол. Толкнула дверь. За ней оказался тот самый подросток, которого она видела на фехтовальном дворе.

— Величество? — не без иронии поинтересовалась Адония.

— Пёс ничейный, — торопливо проговорил мальчишка. — Забыл, как правильно-то обращаться. У нас тут дам не было никогда…

— Да ладно. Неплохо ведь обратился. От кого поручение?

— От учителя, мастера Глюзия. Он велел передать, что уезжает и неизвестно когда вернётся. Так что занятия откладываются. Пока.

— Уезжает или уже уехал?

— Уехал. Раненько утром все и двинулись.

— Кто — все?!

— Ну, и мастер Глюзий, и мастер Филипп, и мастер Регент… Патер срочно распорядился.

Адония, всплеснув руками, шагнула, обхватила шею мальчишки и звонко чмокнула его в щёку, словно перед ней был не полузнакомый подросток, а оставшаяся в пансионе Фиона.

— Молодец! Хорошо выполнил поручение. Ты ел уже? Пойдём позавтракаем. Накрой там маленький столик, а я умоюсь и прибегу. Ну, что стоишь, глазки выпучил? Иди давай. Пёс ничейный.

Мальчишка, дробно прохлопав себя ладонями по плечам и коленям, подпрыгнул, развернувшись на месте и качающимся, дурашливым шагом ушёл.

— Надо стараться! — назидательно заявила Адония кошке, вернувшись в залу и стягивая с себя одежду. — Надо заниматься старательно, каждый день, и делать успехи. Вот как в пансионе — я ведь первой была по латыни!

Пёстрая кошка сидела в центре разбросанной постели, охватив передние лапки кольцом пушистого хвоста, согласно жмурила жёлтые глазки. Адония босиком прошлёпала в мыльню, напустила в выложенную рыжим мрамором раку остывшей за ночь воды, налила туда мыла из накрытого плотной крышкой горшочка, влезла, ойкнув от схватившей её озорной, липкой прохлады, принялась самозабвенно плескаться.

— Да! — продолжила она разговор с собой. — Я ведь, кажется, весьма способная девочка. Стану делать успехи — и патер будет доволен.

И, уже выбравшись из рыжей купели и растираясь докрасна жестковатым, груботканным куском купельного полотна, с горечью в голосе добавила:

— Ну почему ты оказался такой свиньёй, милый, милый Цынногвер!

Бодрая, свежая, полная задора и жизни, прибежала она в монастырскую столовую-кухню. Мальчишка уже загрузил стол приборами. Сидел, ждал. Увидев Адонию, он торопливо выбрался из-за стола и поклонился. И так же привстал из-за своего стола и поклонился девочке какой-то незнакомый пожилой человек в смешном, с кружевами на рукавах, одеянии.

— Что-нибудь уже принесли? — с румянцем во всё лицо, с озорным блеском в синих глазах проговорила-пропела Адония, панибратски хлопая по плечу, приглашая обходиться без церемоний, смутившегося мальчишку.

— Только зелень и хлеб, — ответил тот, принуждённо улыбаясь и устраиваясь на скамье. — Повар ничего и не предлагал, ждал вашего… — маленькая неловкая пауза, — Ваше величество… распоряжения.

— Значит, так, — подняла Адония лицо к подошедшему повару. — Специально ничего готовить не надо. Дайте чего — нибудь, что с утра приготовили. Да, и ещё приготовьте миску с едой для моей кошки, на целый день, я буду, кажется, до вечера занята, и ещё пива.

Поклонившись, высветлив лицо доброй улыбкой, повар вернулся к плите.

— Мастер Глюзий говорил, — понизив голос, доверительно сообщил Адонии её сотрапезник, — что фехтовальщик не должен пить пива. Оно, конечно, вкусно, но оно и коварно. От него делается большим живот и появляется неуклюжесть в движениях.

Адония, отправив сосредоточенный взгляд в его лицо, в следующий миг повернулась в сторону плиты и громко произнесла:

— Пива — не надо!

Завершив завтрак, Адония промокнула рот салфеткой: «Кажется, из того же полотна, что и моё полотенце!» Спросила:

— Кто, кроме Глюзия, имеется здесь из приличных фехтовальщиков? Я бы хотела заниматься, не пропуская ни одного дня.

Вдруг в её поле зрения, сбоку, объявился тот самый, в смешном одеянии господин, который глубоко поклонился и произнёс с отчётливо неанглийскими интонациями:

— Позвольте просить прощений за безпокойственность и иметь удовольствие представляться, Ваше великанство!

Адония в растерянности выбралась из-за стола, также отдавая поклон.

— Мой имя — мэтр фон Штоке. Я есть нанят преподобный гроссмейстер Люпус для ваш обучений математик, географий, алхимий, а также посольский этикетус, а также разговариват и читат на языках испанский, немецкий, французский, а также латин.

— Вот это да! — восхищённо прошептала Адония.

— Долшен отметит, — добавил, снова глубоко кланяясь, мэтр фон Штокc, — что преподобный гроссмейстер Люпус платит мне замечательный деньги, так что я всегда буду требоват от занятий с вами долгий время и множество польза. Когда вам угодно будет начинат?

Прямо сейчас! — прижала развёрнутую ладошку к груди опьянённая счастьем Адония и добавила: — Aurora musis arnica![11]

— Манифик, фройляйн! — раскинув руки наподобие крыл, вскричал заморский учитель. — Латин, как мне видит, у нас уже есть!

— Есть, уважаемый мэтр, — зардевшись, подтвердила Адония. — И позвольте в эту минуту попросить вас называть меня как-нибудь скромно, а не «фройляйн» и, уж конечно, не «ваше великанство».

— Это можно, — кивнул учитель и, немного задумавшись, предложил: — Тогда будем вас именовать «студиора».

— Что это значит?

— Но-о! Вы же хорошо знает латин! Что мы понимаем, когда говорим «studens»?

— Стараться!

— Именно так! Именно так называет всякий молодой человек, кто имеет обучение в университет любой стран. Студенс! Стараться! Но, поскольку вы — хотя и облачён в мужской обмундирований — фройляйн, а не молодой человек, я стану иметь удовольствий называет вас «майне студиора».

— Манифик, майне мэтр.

— А меня зовут «Маленький» — вдруг подал голос забытый, и, по-видимому, слегка уязвлённый этим мальчишка.

— Гут морген! — поклонился и ему безупречно вежливый Штокс. — Но, кажется, вы не есть тоже мой ученик?

— Нет, нет, — смутился, опуская глаза, вмиг покрасневший подросток. — Я здесь с поручением…

— Тоогда позвольте с вами прощаться, герр Маленкий. Мы уходит начинит занятий.

— Слушай, Маленький, — торопливо проговорила Адония. — Приходи вечером, поболтаем. И узнай всё-таки, кто остался из фехтовальщиков!

Подросток, торопливо кивнув, сел обратно за стол и с силой потёр нос. Адония и фон Штокс, увлечённо обмениваясь быстрыми фразами на латыни, прошествовали к двери. Повар, подойдя к столу, поставил на него миску с приготовленной для кошки едой. Маленький, в ответ на его безмолвный вопрос, торопливо схватил её:

— Да, конечно! Сейчас отнесу!

И выбежал. Быстро шагая по улице, он лучился счастливой улыбкой и время от времени, не сдерживая восторга, шептал:

— Эх, пёс ничейный!

Тёмное сердце

Патер бродил в одиночестве по библиотеке. Хотя, конечно, это была вовсе не библиотека. Этим благородным словом в «Девяти звёздах» именовался подвал, где стопками, колоннами, шпалерами от пола до потолка и вдоль стен были свалены книги и манускрипты. Помимо награбленных денег, сокровищ и всяких редкостей, отряды его «капитанов» привозили в монастырь и все, какие только попадались во время их кровавых забав, фолианты.

— Давно нужно было порядок здесь навести, — мерно, без эмоций, выговаривал себе патер. — Хорошо ещё — сухо. А то ведь пропали бы книги.

В этот день Люпус надрывно, до непривычно выступающего пота на лбу, трудился. Нет, эту работу он не мог поручить никому. Раскрывая книгу за книгой, он в беглый миг определял её содержание и перекладывал на свободное место, в стопу уже просмотренных. Лишь изредка, счастливо вздохнув, он относил какой-нибудь фолиант на длинный, специально для этой цели приготовленный стол. На нём уже лежали рукописные книги: преподобного Айжека Мцехского «Доказательные протоколы ведьм, уличённых в сношениях с потусторонними силами»; Георга Тубриса «Каббалистические рефрены»; Якова Шпренгера и Генриха Инститориса «Молот ведьм»; и троекнижие жившего в своё время в Генуе араба — римского студента, затем преподавателя, а затем и признанного учёного Абу Али Хасана ибн Сайда, объявленного в своё время еретиком и сожжённого, — «Колдовство в зависимости от времени суток», «Колдовство в зависимости от времени года», и «Колдовские снадобья и инструменты».

Вдруг, раскрыв грязный, без обложки, с дурно сшитыми, пожелтевшими, рукописными страницами фолиант, патер обморочно простонал:

— О-о-о! Какая радость!

Руки его весомо оттягивал, подрагивая источёнными временем ломкими листами, «Протокол…» Людвига Лоренцо Папатти «…всех ставших известными расследованиям святой инквизиции заклинаний, применявшихся самыми известными еретиками для вызывания суккубов, инкубов, а также властительных демонов Преисподней».

— Написано на испанском! Ну почему не на латыни?! Когда она выучит испанский настолько, чтобы смогла переводить? Полгода? Год? Ведь никому, кроме неё, доверить эти строки нельзя!

Положив тяжёлый, истрёпанный том во главе недлинного книжного ряда, Люпус торопливо вышел из библиотеки. Миновав сложную анфиладу подвалов, ведущих вниз лестничных маршей и коридоров, дошел до какого-то совершенно тёмного помещения. Продвигаясь вперёд осторожными, короткими шажками, вытянутой перед собою нетвёрдой рукой нащупал спинку стула, затем край стола. Отыскал лежавшие на столе кремень и огниво, высек огня. Зажёг масляный светильник, от него зажёг укреплённые в трёх углах факелы. Вернулся к столу, сел на стул и стал пристально смотреть в дальний, неосвещённый угол.

— Где же ты, Тень! — наполненным отчаянием голосом пробормотал, почти прорычал он. — Почему после Массара ты не являешься мне?! Годы идут!!

Он немного наклонился вперёд, выслеживая долгожданное движение тёмного контура, увенчанного вытянутыми параллельно полу рогами. Напрягая зрение до выступившей на веках слезы, смотрел, смотрел. Моргнул, вытер глаза. Снова, порождая шуршащее над головой негромкое эхо, забормотал-захрипел:

— Мне было обещано бессмертие. Где оно? Я всё сделал, как было указано. Мои капитаны уже много лет, скрываясь под сенью ночи, пополняют копилку мучительнейших смертей. Чего стоит один только мадагаскарский Джо Жаба! Над нашими с тобой головами, Тень, находится круглая башня, где фехтовальщики тренируются на живых людях и где проходят все поединки. Свод над нашими головами давно уже пропитан горячею кровью! В точности, как свод пыточного подвала в Массаре! Почему ты не являешься больше?!

Он со всхлипом вздохнул. Закрыл глаза. Сжал кулаки, поднёс их к лицу и прижал к глазницам. Стал едва слышно шептать:

— Я скопил столько золота, сколько не снилось и самому Крезу. Я уже готов лишить эту страну всякой власти, заменив её властью новой святой инквизиции. Но мне нужно обещанное! Я неостановимо старею. Я не хочу умирать. Я боюсь умирать!

Он порывистым движением отнял кулаки от глазниц, широко раскрыл глаза и снова уставился в тёмный угол.

— В тот раз тебя вызвала ведьма. Бросала какие-то кости и читала какие-то заклинания. Но я по твоему приказанию перебрался в эту страну! И что же? Здесь нет инквизиции! Никто не знает здесь ни одной ведьмы! Ко мне слишком поздно пришла мысль не искать ведьму, а вырастить собственную. Но когда вырастет эта волчица? Сколько лет пронесётся ещё, прежде чем она придёт сюда и перепробует все заклинания? Пять? Десять? Мне бы только знать… — Люпус прервался, со стоном вздохнул. — … Что ты помогаешь мне! Что я не покинут! Останови моё старение! Верни молодость! Хотя бы до тех времён, когда ведьмочка вырастет! А я ещё умножу для тебя и кровь, и страдания. Ещё умножу!

Люпус встал, прошёлся по глухо отзывающемуся подвалу. Загасил факелы, загасил светильник — и вышел.

Спустя полчаса он объявился в дверях отведённой Адонии залы. Сама Адония лежала на спине на кровати, положив ноги в ботфортах на её невысокую «ножную» спинку. Она уверенным, громким голосом произносила:

— Ля фэнэтр — окно! Ля табль — стол! Ля шамбр — комната!

Возле приоткрытого, со вставленной заново бирюзовой стеклиной «фэнэтра», за пространным канцелярским столом восседал, нацепив на нос очки, довольный фон Штокс. После каждой произнесённой девочкой фразы он, поигрывая нижними буклями своего длинного парика, так же громко произносил:

— Гут, йа-йа! Гут, йа-йа!

Люпус шагнул вперёд. Кашлянул.

— Ах, патер! — вскрикнула, вскакивая прямо в ботфортах на постели, а затем шумно спрыгивая на пол, Адония. — Ах, милый патер!

— Прошу не досадовать на меня, — проговорил Люпус, осеняя крестом помещение и находящихся в нём, — что помешал. Здравствуйте, мистер Штокс. Здравствуй, Адония.

— Она есть преспособнейший ученица, — проговорил, вставая, манерно кланяясь и машинально подхватывая свалившиеся очки, учитель.

— Рад, очень рад, дочь моя, — добрым голосом произнёс патер, протягивая Адонии руку для поцелуя. — Я лишь на минуту прерву ваши занятия, чтобы сообщить вам две вещи. Первая. Обращаюсь к вам с просьбой — при моих визитах в дальнейшем внимания на меня не обращать, а продолжать урок до его отмеренного финала. Я присяду в сторонке, послушаю. И вторая. Я пожелал, Адония, чтобы ты изучала иностранные языки, для того чтобы сопровождать меня во время визитов в другие страны. Посольские хлопоты — всегда достаточно сложное дело. И мне важно, чтобы рядом со мной находился преданный мне переводчик. Вот и всё. Ещё раз отмечаю, что очень рад вашим успехам.

Он повернулся, снова перекрестив перед собой воздух, но, как будто что-то припомнив, остановился в дверях.

— Да, и ещё. Поскольку самый ближайший визит должен быть в Испанию, я бы хотел, мистер Штокс, чтобы вы с Адонией, оставив все прочие науки, занялись бы только испанским.

— О, это можьно! — Склонил свой парик учтивый учитель. — Как прикажете, майн гроссмейстер!

Адония, дойдя вместе с монахом до второго этажа, вприпрыжку вернулась и звонко крикнула:

— Ну что, милый Штокс! Как будет по-испански «окно»?

Картина

С этого дня Люпус, казалось, об Адонии просто забыл. Шли день за днём, и месяц за месяцем, а патер не появлялся в северном бастионе и не интересовался, как идёт обучение.

Разумеется, Адония занималась не только испанским. Она находила время и для гимнастики, и верховой езды, брала, за отсутствием лучшего учителя, уроки фехтования у Маленького. Иногда, выбрав день для отдыха, посвящала его двум новым, тщательно сберегаемым от посторонних глаз тайнам: рисовала и писала стихи. Но уже очень скоро она разговаривала с учителем только по-испански. Кошку Адония называла не иначе, как «донна Бэлла», а жеребец, на котором она совершала верховые прогулки, именовался теперь «дон Мигель».

Так прошёл год.

Однажды ярким солнечным днём Фон Штокс испросил у патера аудиенции.

— Пришёл пора подводить итог, майн гроссмейстер, — торжественно сказал он монаху. — Наш учениц говорить, читать и писать на испанский так, как будто она сам — испанский девочка.

— Сможет ли она перевести книгу, написанную по-испански, на наш язык? — торопливо спросил Люпус.

— Несомненно, йа.

— Это прекрасно. Я очень доволен вашей работой, мэтр. Как и было договорено, выдаю вам ваше жалованье, полную сумму, и отпускаю вас съездить к семейству. Соответственно, и девочке устроим каникулы. Месяца два или, скажем, три?

— Пусть это будет три, если можно.

— Разумеется, можно.

Фон Штокс уехал, и пора была бы уже поручить маленькой ученице сделать перевод «Протокола», но патер медлил. Мучился какой-то неуловимой догадкой, чего-то ждал. Наконец признался самому себе:

— Нет. Всё-таки преждевременно приобщать её к моей тайне. Старуха была исчадием крови и знала силу крови, и пила кровь. А что сможет сделать полезного десятилетняя девочка, пусть даже переведёт и прокричит в подвале все древние заклинания? Нет. Сначала нужно приобщить её к крови.

Прошли десять дней после отъезда учителя, и, к нескрываемой радости Люпуса, в «Девять звёзд» вернулись уехавшие год назад капитаны.

Длинная вереница крытых повозок миновала въездные ворота и доползла до южного бастиона. Моросил лёгкий дождь. Повозки встали возле неприметных ворот. Встали и сопровождавшие их всадник, но несмотря на дождь разгружать привезённое не торопились. Ждали патера.

Вот он появился, но и тогда не начали снимать стягивающие поклажу верёвки.

— Хочу показать сокровищницу нашей маленькой королеве, — пояснил монах понимающе закивавшим капитанам. — Она прогуливается верхом, я послал за ней.

Действительно, вскоре послышался грохот копыт и во двор перед бастионом влетел дон Мигель. Умело осадив и развернув коня к коновязи, Адония поставила его рядом с утомлёнными лошадями приехавших, спрыгнула на землю, набросила поводья на торчащий из бревна деревянный клин.

— Рада приветствовать вас, джентльмены! — произнесла она звонким голосом.

Заулыбавшиеся капитаны, взмахнув шляпами, изобразили подчёркнуто куртуазный поклон. Все, кроме Регента. Он, улыбаясь во всё лицо, раскинул руки и пошёл к девочке с явным намерением обняться. И вдруг осёкся. В грудь ему ткнулся короткий хлыстик, которым только что был погоняем подёрнувшийся парком дон Мигель. Нарочито приветливому взгляду Регента встретился взгляд ледяных синих глаз, и улыбка истаяла на его лице.

— Ты хочешь сказать, что забыла Цынногвера? — бархатно проговорил Регент.

— Я хочу, чтобы ты знал своё место, — спокойно проговорила Адония, отняла хлыстик и, пощёлкивая им по голенищу ботфорта, подошла к патеру.

Монах, видевший эту сцену, довольно кивнул. Глюзий озадаченно сдвинул брови. Филипп ещё раз повторил свой поклон.

— Я позвал тебя сюда, чтобы показать силу нашего братства, — сообщил Люпус Адонии. — Мне думается, время пришло.

Он подошёл к двери, отрывисто постучал. Клацнул деревянный портик смотрового окошка, и почти сразу же дверь отворили. Адония вошла вслед за монахом. Её глазам предстал длинный, уходящий в глубину здания коридор, освещённый цепью подвешенных к потолку фонарей. Патер уверенно шёл по этому коридору, и Адония поспешно шагала за ним, а впереди — было слышно — торопился ещё кто-то третий.

Коридор привёл их в огромный, выстроенный ромбом подвал. В острых вершинах ромба темнело по дверному проёму. Человек, пришедший первым, влез на устроенную у стены невысокую лесенку с помостом и зажигал свечу в висящем над ним фонаре. Вот он чем-то заскрипел, и светящийся глаз фонаря отошёл в сторону, а в руки к человеку «приехал» новый, в котором он также стал зажигать свечу. Адония с любопытством задрала голову вверх. Под потолком висело необъятных размеров железное колесо, с которого свешивались десятка два или три фонарей. Подвал наполнился шумом шагов, довольными голосами, пыхтением, стуком. Отведя наконец взгляд от чудесного колеса, Адония увидела, что и капитаны, и ещё какие-то люди вносят в подвал сундуки, тюки, свёртки. В центре, под колесом с ярко светящими уже фонарями составили вплотную друг к другу десяток столов.

— Маловато места, — озадаченно проговорил Регент, и Адония тотчас подумала — «для чего маловато?»

В эту минуту патер позвал её, и она обернулась. Он стоял возле одной из дверей. В левой руке у него был подсвечник с тремя свечами, а правой он делал приглашающий жест. Они прошли в следующее помещение, и следом же юркнул фонарщик и проворно стал зажигать огонь и здесь.

Адония ахнула. Вдоль стены, на невысоком помосте, стояли раскрытые сундуки. В них тускло светилось золото, обрызганное блеском самоцветных камней. Над ними, так же вдоль стены, тянулся слегка наклонённый планшир, в котором ровными столбиками были уложены золотые монеты.

— На имеющиеся у нас деньги, — гордо выговорил монах, — можно нанять пару хороших армий для пары немаленьких государств.

— Я читала в нескольких книгах про сокровища, — заворожённо проговорила Адония, — но никогда не думала… Что такое может быть в самом деле!

— Всё это — наше. Моё, капитанов, простых фехтовальщиков. А теперь и твоё тоже. Любой из нас в любое время может прийти сюда и взять столько, сколько потребуется. Без счёта.

— И никто-никто не считает?

— Считают, только когда приходит время выплачивать жалованье наёмным работникам. Учителям, поварам, конюхам. Кузнецу.

— Стекольщику, — подсказала Адония.

— Да, и стекольщику.

— А я когда-нибудь научусь обращаться с деньгами? Например, поехать в город и что-нибудь там купить?

— Непременно научишься. Твоего учителя я отпустил домой, на каникулы. Так что и ты три месяца сможешь попутешествовать. С Глюзием, например. Ну, и ещё будет пара бойцов в сопровождающих. Пора, пора тебе посмотреть большой мир.

— Ах, как чудесно!

— Да. Но осенью снова начнутся уроки.

— О, патер, я так люблю уроки!

— Я знаю.

Они вышли назад, в ромб зала. И здесь Адония увидела, для чего нужны были эти столы. Беспорядочными грудами были вывалены на них кольца, перстни, золотые цепочки и цепи, нити жемчуга, кубки, посуда, ларцы и мешочки с монетами, золочёное оружие, мех, шёлк, атлас.

— Возле южного берега, патер, — сообщил кто-то из капитанов, — встретили уходящего с добычей пирата. Вот, посмотрите, что нашли в его трюмах!

Двое, натужно кряхтя, притащили большую квадратную раму, забранную парусиной. Раму прислонили к стене, парусину срезали — и Адония вскрикнула от неожиданности. Большая, в три её роста картина, обрамлённая массивным позолоченным деревом, являла невыразимо нежный пейзаж с водяной мельницей и краем домика, красная черепичная крыша которого просвечивала местами из-под обвивших весь дом виноградных лоз. Янтарно-оранжевый виноград крупными коническими гроздьями свисал в проёме окна с приоткрытой резной ставней. Возле водяного мельничного колеса сидел, оперевшись на выставленные за спину руки, медноволосый босой пастушок. Взгляд его задумчивых серых глаз был направлен на бегущую воду. Весь этот чудесный уголок благодатной земли был залит мягким солнцем.

— Таких больших — две, — громко пояснил кто-то, — а ещё средних и меньше — двадцать четыре.

Стали вносить и расставлять вдоль стены другие картины. Адония, изнемогающая от волнения птичка, металась от рамы к раме, приседала, вставала, вскрикивала, всхлипывала и, не пряча наполненных слёзками глаз, говорила:

— Какая красота! Смотрите, какая красота! Смотрите, смотрите!

— А девочка-то и впрямь с живинкой, — негромко произнёс кто-то.

Адония не расслышала, а патер, повернувшись на звук голоса, многозначительно поднял палец.

Прошёл не один час, но Адония забыла о времени. Как заворожённая, обойдя все остальные картины, сидела она на каком — то стуле напротив той, с водяной мельницей, и, не отрываясь, смотрела. Такое счастье было на её лице, такое благоговение, что никто, без всяких на то указаний, не заступал и не заслонял от неё картину. Даже очень тяжёлые предметы обносили вокруг.

— А вот это действительно роскошь! — вдруг громко проговорил патер.

Адония на миг оглянулась, посмотрела на поблёскивающую лаком и обтянутую чем-то вызывающе красным мебель, и снова вернулась к задумчивому пастушку.

Очнулась она от тишины. Встрепенувшись, глянула вокруг себя — и увидела, что всё из повозок перенесено, работа закончена, а все стоят молча и смотрят на неё, и на суровых обветренных лицах бродят улыбки.

— Кажется, я знаю, что следует сделать, — торжественно проговорил Люпус. — Завесьте-ка её обратно парусиной, джентльмены, на улице дождь, и отнесите в залу к нашей юной наследнице.

— Ах, патер! — вскрикнула потрясённая девочка.

— И, кто-нибудь, — добавил довольный монах, протягивая Адонии руку для поцелуя, — скажите поварам, что обедать будем в северном бастионе. В кают-компании.

С колотящимся сердцем, не чувствуя — дышит она или нет, хлопотала Адония вокруг рамы. Картину наклонили, чтобы прошла под свод коридора, тяжело топая, понесли, и объявленная наследница, уцепившись за свисающий край парусины, топая ботфортиками, принялась помогать.

Как удачно оказалась выдвинута кровать! Как раз возле свободной панели стены и поместилась картина. Цынногвер осторожно снял парусину, отступил, вытирая пот. Встретив короткий взгляд синих глаз, поклонился.

Все, и Адония тоже, обедали на втором этаже, в капитанской. Но девочка ничего не ела. Она только сидела среди капитанов, за общим столом, и не переставая теребила свой хлыстик. Задумчивая улыбка светилась на её лице.

Отобедали, и повара проворно утащили посуду.

— Ну что же, — произнёс Люпус. — Добыча хорошая. Расписывать поровну, на всех?

— Наверное, так, патер. Поход этот был общим.

— И пирата встретили вместе?

— Да, и его.

— Ну, картины и утварь оценим потом, — как бы советуясь, проговорил монах. — Сейчас считаем только чистое золото.

Он подошёл к стене, потянул за витой свисающий шнур. Отъехала в сторону тяжёлая бархатная портьера. За ней, на стене, открылся деревянный, окрашенный чёрной краской планшет. Вверху на нём были нанесены имена — всего с дюжину, а под ними, в столбики, выписаны какие-то цифры. Люпус взял мел, дописал к трём столбикам, к цифрам внизу, ещё по одной. Отошёл. Подытожил:

— А всё-таки Джованьолли на первом месте. Пока. Как видим, торговля ромом — прибыльнее, чем морские походы!

Он через минуту ушёл. Мужчины, их было в кают-компании шесть, достали трубки, табак. Вздохнув, Адония встала из-за стола.

— Примите мою благодарность, джентльмены, — проговорила она, — за доставленный праздник.

— Для нас истинное удовольствие — доставить вам праздник, ваше великанство, — почтительно, с потешно серьёзным лицом ответил Филипп.

— Что, рассказали уже? — рассмеялась Адония. И вдруг, сгоняя улыбки с весёлых лиц, строго спросила: — А кто выиграл-то в прошлый раз? Табакерку — Цынногвер или великанство — Филипп?

В кают-компании повисла звенящая тишина.

— Ну что ж это вы? — лукавым, как бы заговорщицким голосом, приглушённо пробормотала Адония. — Как будто бы испугались. Я что, страшнее того встреченного на юге пирата?

— Кажется, да! — шумно выдохнув, ответил Филипп.

— Так кто же?!

— Цынногвер выиграл, — твёрдо сказал Глюзий. — А Филипп проиграл табакерку. Если уж всё знаешь, так должна понимать, почему Регент, а не кто-то другой подошёл к тебе обниматься.

— И, честно признаться, — быстро добавил Филипп, — мы все ему очень завидуем. Ваше бесподобное великанство.

Адония подошла к слегка побледневшему Регенту. Пристально взглянула в лицо. Так же, как несколько часов назад, уткнула в грудь ему хлыстик. И, заложив свободную руку за поясницу, торжественно проговорила:

— Прощён.

И удалилась, провожаемая хохотом и звучными хлопками аплодисментов.

Глава 6

ЭКЗАМЕН

Минуло ещё четыре лета. Адония завершила изучение тех иностранных языков, которые рекомендовал Люпус. Больше того, в личных апартаментах бывшего инквизитора лежали кропотливо переведённые, переписанные, сшитые и обложенные переплётами так важные для монаха книги. Но в смысл, в глубинную тайну этих книг Люпус Адонию не посвящал. Годы неостановимо шли, а он ждал, как старый терпеливый паук. Он должен был подготовить и совершить главное: окропить душу послушной ему ученицы живой человеческой кровью.

Тупые шпаги

Этим утром Глюзий не спешил начинать тренировочный бой между учениками. Он был занят непривычным для всех и для него самого делом. В фехтовальный двор он принёс мешок с известью, длинную верёвку, колышек и молоток. Находившиеся во дворе ученики озадаченно смолкли. Повинуясь его властному жесту, отошли к манекенам. Он же, вбив колышек в землю в центре двора, привязал к нему верёвку, к другому её концу привязал нож и, словно гигантским циркулем, натянув верёвку и в полуприсяде шагая вокруг колышка, вычертил ножом большой, идеально ровный круг. Затем отложил в сторону нож, верёвку и выдернутый из земли колышек, развязал мешок и, набирая в пригоршни извести, отсыпал ею только что начертанный круг. В середине двора образовалось ярко-белое кольцо, шагов двадцать в диаметре.

— Николас! — сказал он, закончив работу. — Что ты стоишь? Краска готова?

Его ученик поспешно разложил на столе подле манекена стопу белой ткани, несколько шпаг, поставил два горшка с краской.

— С сегодняшнего дня, — сообщил ученикам Глюзий, — задание усложняется. Все схватки будут происходить внутри круга. Пора учиться раздваивать внимание. То есть следить не только за встречным клинком, но и за тем, куда ставишь ногу. Если кто-то выступит за линию, то, сколько бы он ни нанёс перед этим уколов — проиграл. Адония, Николас!

Николас, юноша, годами двумя постарше Адонии, спешно приготовлял шпаги. Они были безжалостно загублены местным кузнецом: их острые концы, раскалив, он загнул и сплющил, оставив в тупой оконечности тонкую щель. В этот просвет Николас вдевал шерстяной жгутик, завязывал его, обрезал концы и обмакивал в горшок с краской. Конец шпаги Адонии он окрасил жёлтой краской, а свою обмакнул в зелёную. Подняв её к лицу, он задумчиво проговорил:

— Похоже на цвет помёта лягушки.

В этом была издёвка, и больше того — оскорбление. Но оскорбление такое, что не придерёшься. Ничего не было произнесено в адрес самой Адонии, и всё же стоящие рядом понимали иносказание.

Адония, Николас, Маленький и пятнадцатилетний Робин взялись за свёрнутые белые ткани. Они оказались грубо сшитыми балахонами. Набросив их через головы, подростки обвязали балахоны в поясах, тотчас превратившись в отряд белых мундиров.

Вызванные Глюзием вошли в круг. Подняли безопасные шпаги с ярко окрашенными наконечниками, приняли боевые стойки. Качнулись тела, коротко звякнул металл. И тотчас на снежно-белом балахоне Адонии, в самом центре поместилось зелёное пятнышко. «Помёт лягушки…» Лицо её было бесстрастным. Она научилась прятать обиду, но, как любая девочка-подросток, страдала от её присутствия в сердце. Нет, Адония фехтовала даже по строгим меркам Глюзия хорошо, но потенциала воли, необходимого для того, чтобы на самом деле оставаться бесстрастной, у неё не было. Противник, который всё же время от времени проигрывал ей, бессовестно пользовался её ранимостью. Вот и сейчас Адония досадно пропустила вполне безобидный выпад, и плечо её оснастилось ещё одним зеленоватым пятном.

«Он всегда очень умело расстраивает меня перед боем. Я ведь двигаюсь быстрее его, и он… Выпад!., боится меня. Вот, явная дыра в его позиции, я могла бы сейчас… Тушэ!.. достать его… Выпад!.. Но локоть — как ватный».

Тушэ! Выпад! Укол!

— Два — один, — негромко произнёс стоящий за кругом Маленький.

«Вот только он всегда на моей стороне…»

— Три — один!

«У манекена я — как змея, даже самой нравится. Почему же здесь, в схватке передвигаюсь как кукла?»

— Четыре — один!

— Стоп! — скомандовал Глюзий. — Обновите краску.

Адония, опустив шпагу, стояла, не выходя из круга. Её краска была постыдно свежа. Обмакнуть свою шпагу в горшок отправился один Николас.

— Внимание! — сказал Глюзий, когда Николас вернулся. — Завтра я отправляюсь в маленькое путешествие по южному побережью. Того, кто сейчас выиграет, я возьму с собой и буду давать персональные уроки. Алле!

«Это не совсем честно. Ведь видно же, кто выиграет. На мне — четыре пятна, на Николасе — только одно. Конечно, Глюзию приятней путешествовать в мужской компании, а не со мной — сопливой девицей. Любимицей патера… Хоть и мастер — а не совсем честно!»

Действительно, это было нехорошо. Условие произнесено не перед схваткой, а позже, когда многое было уже очевидно. И это неравенство являлось, безусловно, обидным для Адонии, и должно было её ещё больше ослабить. Однако имелось в ней свойство, которое в своё время помогло ей остаться жизнерадостным человеком в неравной войне с донной Бригиттой: чем в более сложные условия её ставили, тем увереннее она себя чувствовала. «Чем хуже — тем лучше».

«Николас уже ликует… — Адония ушла в низкую стойку, провела точный синистр. — … Он считает, считает уколы… а о втором условии, похоже, от радости-то забыл!»

Николас, с холодной полуулыбкой наблюдая за её лицом, почувствовал неподдельное удовольствие: вот то, что всегда до дрожи приятно! Лицо этой гордой девицы, любимицы патера, сделалось злым и отчаянным. Сейчас она бросится в стремительную, нелепую, разрушающую собственную защиту атаку. Обеспечено ещё два или три укола…

Да, она сделала отчаянное лицо и обрушила ряд злых, жёстких ударов. Николас, отступая, без особенных усилий парировал — и точно бросал выпады, — есть укол, ещё есть укол… Есть! Вот и седьмой!..

— Заступ!! — во весь голос вдруг выкрикнул Маленький.

Николас, увидев вдруг, как, отбрасывая маску отчаяния и обиды, лицо Адонии делается улыбающимся и счастливым, похолодел. Он ещё не понимал, в чём дело, но чувствовал, что где-то эта маленькая змея его перехитрила. Заполошенно осмотрел свой балахон — всего два жёлтых пятна. Метнул взгляд на её — семь зелёных!

— Заступ! — с металлом в голосе подытожил и Глюзий.

Николас глянул под ноги — и похолодел. Обе ступни его находились за белой, отсыпанной известью линией.

— Робин, Маленький! — не обращая больше на него внимания, скомандовал Глюзий. — В круг!

— Действительно, помёт лягушки, — сказала Адония, проходя рядом с онемевшим противником и со скорбной миной глядя на свой запятнанный балахон. — Поеду-ка к морю. Отмоюсь.

Невероятное дело

Адония наслаждалась путешествием. Неторопливое передвижение по зелёным лесам и полям доброй матушки Англии. Глюзий — верхом. В распоряжении Адонии — лёгкий крытый возок. Она же сама и правила парой спокойных лошадок. Чистый воздух, простор, птицы самозабвенно поют, кузнечики неостановимо стрекочут. Какие-то весомые бумаги, а также деньги в кошельке Глюзия позволяют им ехать там, где они захотят — иногда и вовсе без дорог, по полям, по пригоркам, по затенённым лесным опушкам. А вечера! Лениво шевелящийся костерок, тёплые сумерки. Лошадки мирно хрустят травой неподалёку…

Но самым потрясающим для Адонии был миг, когда они выехали на край пригорка, с которого в просвете между деревьями открылось бескрайнее, на полземли, сверкающее под солнцем море.

— Это — море! — прошептала Адония, встав во весь рост на облучке возка.

Глаза её наполнились восторженными слезами.

— Да, — сказал Глюзий. — Море. Если я правильно взял направление, то внизу, на берегу, должны быть наши.

— Кто?

— Ты разве не знала? Они пораньше нас выехали. Регент и Фердинанд. О! Чувствуешь дым? Точно — они. Ждут. Правильное направление.

С болезненным стоном оторвавшись от созерцания сверкающего великолепия, Адония направила лошадей вслед за двинувшимся искать спуск Глюзием.

Здесь оказалась хорошо накатанная тропа, почти дорога, ведущая к самой воде. Сразу же и объяснилось присутствие этой тропы здесь, в стороне от большого проезжего тракта: пресная вода. Выбегая из скал, впадал в море довольно широкий ручей. Между ручьём и кромкой прибоя желтел ровный, уютный песчаный клин. Чуть в стороне, в камнях, горел почти бездымный костёр. Однако, когда лошади вытащили возок на песчаный пляж, ни Регента, ни Фердинанда там не оказалось. А копошился в ручье худой смуглый старик, с бритой головой, в коротких нательных панталонах. Адония спрыгнула с облучка, подошла ближе. Слез с коня Глюзий, привязал поводья к возку. Старик не обращал никакого внимания на прибывших. Он стоял, склонившись, в ручье, вглядываясь во что-то. Вот медленно опустил лицо в воду, на миг замер — и резко выпрямился. Выбрался из воды на берег. В руках у него билась небольшая серебристая рыбка. Он подошёл к незамеченному Адонией кругу, выложенному из камней на краю ручья, выпустил туда рыбку. И оказалось, что там их плещется уже примерно десяток.

— Я хотел, — проговорил старик, — добрые люди, на прутиках их изжарить. Но если у вас найдётся котёл и немного соли, то мы можем сварить уху.

Он наклонился, поднял лежавший среди камней коричневый балахон и проворно натянул его через голову.

— О, вы — монах? — приветливо произнесла Адония.

— Монах, дочь моя. Францисканец.

— Это так славно! Монахи — самые лучшие люди на свете!

Подошёл Глюзий, присел возле запрудки, посмотрел на бьющихся в ней рыбок.

— Меня зовут Адония, — улыбаясь, сообщила девочка. — А это вот — мастер Глюзий, он мой учитель.

— А меня зовут мастер Альба.

— Да, у нас есть котёл, — не глядя на монаха, не очень приветливо проговорил Глюзий. — И соль имеется, и картофель. Сварить уху — это хорошее предложение.

— А трудно ли ловить рыбу руками? — спросила Адония у монаха.

Но ответил не он, а Глюзий:

— Честно говоря, я бы не поймал ни одной, хотя и просидел бы в ручье до ночи.

— Ой, а как же тогда?…

Монах, улыбаясь, сказал:

— Понимаешь, она под камнями прячется. В открытой воде, разумеется, не поймать. А вот прижать к камню и вытащить — это возможно.

— Вы здесь не видели пару всадников? — спросил от возка Глюзий. — Нас ждать должны были.

— Нет, — сказал монах, бросив взгляд на песчаный пляжик. — Никого не было. Следы — только мои и ваши.

— Я никогда не видела моря, — доверительно сообщила ему Адония.

— Ты знаешь, — вдруг так же доверительно сказал монах, — море — живое. И, когда ты войдёшь в него, ты почувствуешь, что оно тебя любит.

— Правда?

— Конечно. Такая же правда, что море солёное. Вон за теми деревьями можно раздеться и поплавать.

Когда Адония вернулась к костру, — сияя глазами, отжимая мокрые волосы, — уха уже была готова.

Неторопливо поели.

— Как-то не так, — вдруг проговорила Адония.

Монах вопросительно поднял брови.

— Наш повар очень вкусно готовит, но всё же не так вкусно. А ведь всего лишь рыбка, соль и картофель!

— И простор этого моря, — сказал негромко монах, — и зелень этих деревьев, и йодистый воздух придали нашей ухе особенный вкус. Волшебные закономерности неволшебного мира.

— Выберусь-ка наверх, — пробормотал Глюзий, вставая. — Не могли же они мимо проехать…

Адония, оперевшись на локоть, стала смотреть на море. Монах вычистил песком и отмыл котелок. Вернулся к костру, подложил, легко переломив, толстую ветку. Пришёл хмурый Глюзий.

— Учитель недоволен, — встретила его добродушной фразой Адония. — Найдут. Куда же им деться.

— Конечно, найдут, — согласно кивнул Глюзий. — Странно только. Выехали раньше нас.

— Вы преподаёте что-то из классических наук? — поинтересовался ловец рыбы.

— Самую классическую, — небрежно ответил Глюзий.

— Фехтование, — закончила за него девочка.

— Фехтование — вам? — удивлённо посмотрел старик на Адонию.

— Да, — ответила девочка. — И у меня уже недурственно получается.

— Но зачем это вам?

— Отец так хотел, — вздохнув, проговорила Адония. — Он мечтал о сыне, а родилась я, девочка. На мой третий день рождения он подарил мне маленькую настоящую шпажку. А потом мы путешествовали в лесу, и его убили бандиты. Говорят — благородно убили, на поединке. И мама потом умерла. А меня спас один проезжавший мимо монах и оплатил моё обучение в пансионе. И сейчас… — она замолчала, подыскивая слова. — … Я неплохо фехтую.

— Какая злая судьба, — грустно проговорил монах и вдруг добавил: — Не позволите ли посмотреть?

— Что посмотреть? — не поняла девочка.

— Как вы фехтуете. Может, что-нибудь подскажу.

— А вы что же, имеете к этому отношение? — несколько насмешливо спросил Глюзий.

— Имею, — коротко ответил монах, вставая и отряхивая песок с балахона. — Шпаги найдутся?

Адония, с загоревшимися глазами, босиком, домчалась до возка, выбрала пару затупленных шпаг, а когда повернулась, монах уже стоял в центре песчаного пляжика. Лицо его разительно изменилось. Вместо приветливого оно теперь было отрешённо — спокойным. Приняв шпагу, он глянул на перекованное остриё, кивнул. Медленно вывел шпагу в сторону девочки. Та, встав в позицию, атаковала. Коротко звякнув, её шпага отлетела в сторону.

— Так, — задумчиво произнёс старый монах. — С этим — всё ясно. Удар поставлен, а кисть — слабая.

— Не понял, — произнёс, подходя, Глюзий. — Ты что, шпагу выпустила?!

— Кажется, да, — наклоняясь за оружием, пробормотала Адония. — Ну-ка, ещё раз. Алле!

В этот раз никакого блока её шпага не встретила. Монах стоял, открыв грудь, но удар до него не дошёл.

— Неуверенность вспыхнула в твоём сердце, — подытожил монах. — Тебя испугал первый жёсткий ответ, и теперь ты непроизвольно ожидаешь чего-то подобного. Вот, я напрочь убрал защиту. А где укол? Вставая в позицию, забывай об удачах и неудачах. Будь отрешённой. Эмоции так же губят фехтовальщика, как любопытство губит кота. Ещё раз.

— Алле!

Звякнула сталь.

— А вот локоть хорош, — кивнул Альба. — И главное есть: безупречно работают ноги.

— Спасибо, — ответила девочка. — Но что было в первом выпаде? Я не заметила. Можно ещё раз?

— Хорошо. Повторяем.

Снова шпага отлетела в сторону. Охватив кистью левой руки запястье правой, Адония пристально посмотрела на нежданного экзаменатора:

— А медленно можно?

— Обязательно покажу, — кивнул бритой головой монах. — Научиться этому не так уж и трудно.

Он провёл медленный контрудар, боковую сшибку, и вдруг Глюзий проговорил:

— Невозможно.

— Что именно? — посмотрел на него мастер Альба.

— Чтобы вывести такой боковой блок, нужно заранее знать, какой силы будет удар и куда он будет нацелен.

— Я и знаю, — согласно кивнул монах.

— Игра в угадайку?

— Нет. Просто знаю.

— Позвольте попробовать? — Глюзий взял у Адонии шпагу.

— Пожалуйста, — вежливо ответил монах.

Глюзий, несколько раз качнувшись взад-вперёд на носках, вдруг произвёл стремительный выпад. Его шпага звякнула и взрыла песок довольно далеко от места поединка.

— Глюзий! — прошептала Адония, глядя на учителя расширившимися, наполненными ужасом глазами. — Ты ведь это нарочно?!

— Невероятное дело, — оторопело пробормотал Глюзий. — Вот, значит, как. Это забавно.

— Ну пожалуйста, скажи, что ты это нарочно!

— Не угодно ли будет вам, мастер, провести учебный бой? — спросил, не отвечая ученице, Глюзий. — Открытым оружием. До первого касания.

— Хорошо, — сказал монах, склонив бритую голову. — Вы выбирайте любое оружие, а у меня — моё.

И он изъял из недр балахона кривой, недлинный, блеснувший жёлтым клинок.

Глюзий сходил к возку и принёс тяжёлую длинную шпагу. Переложил её в левую руку, встал в левостороннюю стойку. Адония заворожённо смотрела как, наметив пару лёгких синистров, её учитель взорвался эскападой перемежающихся дэкстров и выпадов. Звон стали слился не в цепь даже, а в какой — то единый длинный скрежещущий звук. И вот он прервался. Глюзий стоял растерянный, чуть разведя в стороны руки. Его шпага, воткнувшись в песок шагах в десяти от них, медленно раскачивалась. Солнце взблёскивало на эфесе.

— Это опасно, — сказал, опустив клинок, как палку, вдоль ноги, мастер Альба. — Вы сказали — учебный бой, до касания. А удары вели так, чтобы по настоящему поразить. Если я приму ваши правила, вам придётся стать убитым.

— Может быть, — принуждённо пожал плечами Глюзий, — я увлёкся… Ведь то, что происходит — это так необычно…

— Мастера Глюзия никто не мог одолеть в поединке! — звонко, со слезой в голосе сообщила Адония. — Никогда и никто!

— Ещё раз сойдёмся? — предложил Глюзий. — Учебный бой. До касания.

— Я готов, — сказал Альба.

На этот раз Глюзий осторожничал. Далеко выведя шпагу, он держал противника на дистанции, примеривался, выжидал. И вдруг монах, блеснув жёлтым клинком, сам рванулся вперёд, и снова протянулся почти непрерывный скрежещущий звук, и вдруг Глюзий оказался сбитым с ног, и монах так же шлёпнулся рядом, но оба проворно вскочили, разойдясь на три шага.

— Спасибо за бой, — вдруг поклонился монах. — Вы на редкость хороший боец. Единственное, что нас различает — это количество опыта. Но это различие определяет многое, если не всё…

— Подождите! — перебил его Глюзий. — Что значит «спасибо за бой»? Ведь касания не было!

— А, так вы не заметили, — монах приподнял подбородок. Посмотрел на растущие на берегу деревья. Кивнул. — Ваше сердце разделено на две половины.

— Глюзий! — хрипло сказала Адония. — У тебя куртка разрезана. Под левой лопаткой. - Глюзий сбросил куртку, невидящим взглядом уставился на широкий разрез.

— Вы, Адония, надеюсь, владеете иглой? — вежливо поинтересовался монах. — Извините, мастер, за куртку, но иначе вы бы не поверили. Теперь позвольте попрощаться. Заботы зовут. Спасибо за уху и за хорошую компанию.

И, поклонившись, вскарабкался на берег, мелькнул между деревьями и исчез.

Исчез. Глюзий подошёл к костру, бросил в него пару веток. Аккуратно свернул и положил сверху куртку. Оба сидели на нагретых солнцем плоских камнях и смотрели, как зеленоватый огонь съедает быстро чернеющую, хорошо выделанную кожу. Вот от куртки остался лишь бурый пепел.

— Ты можешь быть уверен, Глюзий, — тихо проговорила Адония. — Я никому не скажу.

— Может, убить тебя здесь, — медленно проговорил Глюзий. — Как раз ведь нет никого. Тогда точно не скажешь.

Это была не шутка. Это была твёрдая мысль, неосторожно высказанная вслух. Адония онемела. Бежать? Куда? В море? Так ведь и плавать она не умеет…

Адония сглотнула вязкую слюну. «… А эмоции фехтовальщика губят».

— Ты уверен, — с трудом разомкнув губы, сказала она, — что этот монах не смотрит на нас из-за деревьев? — И, встав и направившись к возку, добавила: — Пёс ничейный.

Влезла на облучок, повернула бледное лицо к морю. Не торопясь, подошёл Глюзий. Сказал:

— Давай считать это шуткой.

Адония не ответила.

Вдруг на берегу, над их головами послышался короткий свист. Между деревьями показались два всадника. Направились в сторону спуска.

— Ты помнишь, — торопливо заговорил Глюзий, как ты поступила однажды с Регентом? В кают-компании? Помнишь, как все капитаны восхищались тобой? Как аплодировали? Повтори, пожалуйста, этот поступок. Ну, не досадно ли потерять всё, что было?

Адония отвела взгляд от покрытого солнечной рябью моря. Посмотрела Глюзию в сузившиеся глаза. Сказала тихо:

— Ладно. Прощён.

Широко улыбаясь, уже скакали к ним Регент и Фердинанд. Из-под копыт вылетали и грузно шлёпали комья сырого песка.

Пепелище

На ночь Адония устроилась в своём возке. Мужчины же сидели возле костра, негромко переговаривались.

— Задержались потому, — поглаживая свежеобритый подбородок, объяснял Глюзию Регент, — что долго высматривали, где их пятый.

— Да! — подхватил обладатель короткой густой бороды Фердинанд. — Всё сходилось! Два года уже здесь пропадают люди. Так? Так. По тракту уже боятся ездить. Так? Так. Шериф уже дважды посылал войска, и они прочёсывали всё побережье, и нападения на экипажи прекращались. Так? Так. Но войска уходили, и люди опять начинали пропадать.

— Пятеро, — сказал Регент. — Двое — бывшие контрабандисты. Двое — беглые каторжники. Один — беглый матрос. Каждый — несерьёзный боец. Любого можно выпускать против Адонии. Конечно, хорошо бы, придерживая в сторонке, отдать ей всех пятерых, по очереди. Но патер сказал — достаточно одного.

— Где расположены? — поинтересовался Глюзий, поглаживая, как и Регент, бритую щёку.

— Дальше по берегу лежит вверх дном старая разбитая шхуна. Они обложили её камнями, и превратили в неприметный среди каменной россыпи холм. Печь есть внутри — наверное, с этой же шхуны. Железная труба видна, закопчённая.

— Да! Там вот точно такой же ручей, и песок. Видны борозды от киля шлюпки, так? Так! А самой шлюпки нет! И эти четверо всё время поглядывали на море! Ждали и мы.

— Появился и пятый! Что-то выгрузили из шлюпки и втащили её под обрыв.

— Ветками заложили.

— Ладно. Давайте ложиться. Адония спит? Завтра у неё важный день.

Но назавтра пошло всё не так.

— Здесь прячутся пять пиратов, — сказал девочке отлучившийся перед тем ненадолго Регент. — Следы я нашёл. Свежие. Если найдём их и хотя бы одного захватим живым — получим хорошее вознаграждение.

— Мы сами справимся, — добавил, почёсывая бороду, Фердинанд. — Ты будешь в сторонке, но на всякий случай держи при себе шпагу. Вдруг кто-то из них сбежит.

Фердинанд и Регент ушли вперёд. Глюзий с Адонией, привязав лошадей в лесу, скрытно двинулись следом. Начался спуск к берегу, и Глюзий тихо сказал:

— Стой здесь, на тропинке. Жди нас. Шпагу вытащи — на всякий случай.

Но таиться больше не было смысла. Громко топая, вернулись Регент и Фердинанд. Сокрушённо покачали головами. Все четверо быстрым шагом пошли вперёд.

— Всю ночь горело, — удручённо сказал Регент.

Они стояли у обширного пепелища. В середине высился заметный холм серой золы. По краям лежали несгоревшие, обугленные торцы толстых брёвен. Неподалёку круглился обложенный камнями бок небольшой шхуны.

— Их взяли не сонными, — сказал Регент, протягивая Глюзию два обломка, бывшие совсем недавно широкой абордажной саблей. — Думается, жаркая была схватка.

— Сожгли? — проговорил Глюзий. — Всех пятерых?

Фердинанд, разворошив палкой кучу дымящейся чадной золы, выкатил оттуда почерневшую половину человеческого черепа.

— Запах чувствуешь? — спросил он. — Как будто стадо быков зажарили.

— Жаль, камни, — покачал головой Регент. — Следов — никаких. Понятно, что не другие бандиты: те бы просто бросили. И не солдаты — те бы всех унесли. Кто бы это мог быть?

Адония и Глюзий быстро взглянули друг на друга.

— Какая теперь разница, — равнодушно проговорил Глюзий. — Всё одно — остались мы без вознаграждения.

— Что теперь будем делать?

— Как — «что»? Адония должна дышать морским воздухом, бегать, плавать. Её, кстати, нужно обучить плавать. Фехтовать положено по два часа в день. Регент, займёшься?

— Конечно, займусь. Ты не против, Адония?

— А ты сам-то что же? — спросил, продолжая ковырять палкой в золе, Фердинанд.

— А я помотаюсь денёк-другой по окрестностям. Вдруг где — то ещё объявится такое вот нежелательное соседство. Девочка должна быть в полной безопасности.

— Это так, — согласно кивнул Фердинанд. — Это точно.

Первая кровь

Каникулы длились почти два месяца. Адония так загорела, что кожа её приобрела лиловый оттенок. Она научилась хорошо плавать и ровно по два часа в день фехтовала. У неё имелась собственная хижина почти у самого моря, под отвесной стеной скалистого берега. Влево от её бивака, в ста ярдах, устроился Глюзий, вправо, на таком же почтительном расстоянии — Фердинанд. Регент, когда не занимался с Адонией фехтованием, нёс ежедневную вахту где-то вверху, у дороги. Девочку окружала надёжная, невидимая охрана.

Через два месяца компания вернулась в монастырь «Девять звёзд».

— Волшебным образом отдохнули, — сказал, завидев знакомые стены, Цынногвер. — Но до чего, джентльмены, я соскучился по работе!

Патер, увидев загоревшее лицо своей воспитанницы, улыбнулся. Подошёл, приветливо обнял. Они сели вдвоём в роскошные, обтянутые ярко-красной тканью, с гнутыми подлокотниками кресла. Поговорили о том, как прошло лето.

— Патер, — негромко произнесла Адония в конце беседы. — Там, на море, однажды был невероятный случай. Он касается Глюзия. Я обещала ему никому не рассказывать. Но если до завтра он сам вам всё не расскажет — тогда уже я…

— Хорошо, — вмиг посерьёзнев, кивнул патер. — Подождём до завтра.

На следующий день, ближе к полудню, Адонии передали приглашение патера на совместный обед. Они и отобедали, — в его апартаментах, снова вдвоём.

— Глюзий мне всё рассказал, — сообщил патер после обеда. — Сам рассказал, не дожидаясь вопросов. И теперь ты совершенно свободно можешь изложить то, что видела. Со своей стороны.

Адония, старательно припоминая детали, поведала наставнику о том, что случилось в первый день их пребывания на берегу моря.

— Да, — задумчиво произнёс патер. — Всё сходится. Кроме одного. Он говорит, что мысль убить тебя была шуткой.

— Когда при мне шутят я обычно смеюсь, патер. А там я испугалась. До обморока.

— Ладно. Чтобы доказать свою преданность, Глюзий испросил позволения подвергнуться серьёзному испытанию.

— Какому?

— Есть у нас такая традиция. Испытание «башней».

— Мне можно узнать, что это значит?

— Думаю, скоро будет можно и посмотреть. А пока — просто знай, что это бой одновременно с девятью противниками, из которого живым выходит только один.

— Вот как! А кто эти противники?

— Свирепые и безжалостные люди. Как, например, те, кого вы не успели застать у старой шхуны.

— Одновременно девять?! А Глюзий — один?!

— Да, дочь моя, одновременно. Но — каждый за себя. Я не смог отказать Глюзию. Ему, самому лучшему фехтовальщику «Девяти звёзд», после того, что случилось, очень важно поверить в себя.

— А когда мне можно будет увидеть?

— Не раньше, чем ты пройдёшь своё собственное испытание.

— Вот как? Какое?

— Оно называется «нежданная встреча». Всё остальное скоро узнаешь.

— Что-нибудь вроде боя с засадой, да?

— Нет, ну что ты! Скорее, это проверка умения владеть собой.

— И она будет скоро?

— Надеюсь, что да.

И, тем не менее, эта проверка произошла спустя почти год.

Как и прошлым летом, Адония и двое сопровождающих (Глюзий отбыл в морской поход) отправились на каникулы, к морю. Был всё тот же возок и, кажется, те же лошадки.

Регент и Фердинанд ехали, чуть поотстав.

— На этот раз надёжно? — спрашивал Регент.

— Да, проверено. Четверо парней, входили в местную бригаду контрабандистов. Её разгромили недавно «красные мундиры». Эти четверо прячутся в скалах. На работу не выходят, таятся. Питаются рыбой, — у них есть сеть и баркас, — ну и общий продуктовый запас бригады остался не тронут. Думаю, два месяца будут безвылазно сидеть в своей норе.

— Норе?

— Да, береговая пещера.

— Ты видел их всех?

— Очень близко.

— И как Адония по сравнению с ними?

— Ну сам смотри. Пятнадцать лет. Высокая, гибкая. Шесть лет нешуточных тренировок. Расправится, как с мальчишками, даже если выпустить всех четверых сразу. Главное — суметь подавить страх и просто работать.

— Ну, на то и внезапность.

Но внезапность эта была тщательно подготовлена.

— Последняя тренировка, — заявил Регент выросшей ученице. — Бой в полную силу. На мне под одеждой будет кольчуга…

— Для чего?

— Я же говорю — бой в полную силу. Ты должна провести один точный удар. Только один. Но так, чтобы я был сбит с ног. Или, если бы не был прикрыт кольчугой, то нанизан на твой клинок до середины. Всё, девочка. Обучение кончилось, завтра — экзамен.

— И сегодня — последняя тренировка? Как быстро…

— Вот сюда, — Регент набросил поверх кольчуги белый балахон, на левой стороне груди начертил углем небольшой круг, — ты должна провести свой удар. Используй любые финты и отвлекающие уколы, но удар должен быть только один.

— Я поняла.

— Алле!

Спустя пять минут Регент опустил шпагу. Стоявший поодаль Фердинанд одобрительно покивал.

— Ну, с ног не сбила, — проговорил, открыто скривясь от боли, Цынногвер, — хотя и могла.

Он снял балахон, протолкнув палец в небольшой разрез, показал всем, куда пришёлся удар.

— Вот и всё, — сказал он сосредоточенно внимающей ему девочке. — Завтра ты будешь идти по берегу моря. На тебя нападёт незнакомый тебе человек. Внезапно нападёт, из укрытия. Ты должна успеть выхватить шпагу — смотри, это обязательное условие: шпага — в ножнах! — и нанести один точный удар. В то же место. Шея, живот, руки у него не будут прикрыты кольчугой. А грудь будет. Поэтому удар — только один, и только в сердце.

— Я поняла. Успеть выхватить шпагу и нанести один точныйудар.

— И всё! Если справишься — мы возвращаемся к патеру и торжественно объявляем об успешно сданном экзамене. Если нет — посыпаем головы пеплом и до следующего лета продолжаем изнурительные тренировки.

Регент на минуту умолк. Посмотрел в сторону моря.

— До завтра можешь заниматься чем угодно. Сходи к морю, поплавай. А нас до исхода экзамена ты не увидишь. — Сняв кольчугу, он медленно растирал ушибленное место. — Ровно в десять часов выйдешь из лагеря и отправишься по берегу вон в ту сторону. Твои часы исправны?

— Да, они в возке.

— Фердинанд! Отдай ей и свои тоже. Это важно: ровно в десять. Не проспи!

Однако это предостережение было излишним. Адония не смогла заснуть в эту ночь. Часов до четырёх она маялась в возке, убеждая себя, что эмоции губят фехтовальщика, потом встала, раздула огонь и сидела у костра, слушая шум прибоя и вглядываясь в светлеющий горизонт.

В девять часов разделась и немного поплавала. Вскипятила воды и выпила чашку чая. Тщательно оделась, тщательно затянула ремешки на ботфортах. Проверила, легко ли вынимается шпага. Подвесила ножны к поясу, посмотрела на часы — и пошла.

Она помнила жёсткое условие — шпага в ножнах. Но ведь никто не запрещал держать правую руку на рукояти, а левой придерживать ножны в удобном для изъятия клинка положении! И всё же она демонстративно не воспользовалась этим. Взяв в руки два камешка, она перебрасывала их из ладони в ладонь, бесцельно и беззаботно.

Берег менялся. Появились крупные валуны, по которым нужно было прыгать, потом пошли камни поменьше — и вот совсем мелкая галька. Слева тянулся всё тот же обрыв, справа неторопливо выкатывались на берег тихие волны.

«Какая же это внезапность! — подумала с досадой Адония, когда впереди спрыгнул с обрыва человек с обнажённым клинком. — До него шагов десять! Переобуться можно успеть».

Привычно встала в позицию, привычно сбила на сторону первый выпад. Поймала взглядом лицо нападающего, — жестокое, с бешеными глазами. Блеснул широкий оскал влажных, крупных зубов. Пронеслась мысль: «Понятно, что хочет напугать. Но зачем же так переигрывает?»

И в немудрёную ловушку экзаменатор пошёл как-то слишком легко. Адония провела защиту, сделала длинный шаг назад. На немедленно повторенный выпад — снова защита и ещё шаг назад. Нападающий «провалился», качнувшись вперёд с новым ударом, — защита… и — шаг вперёд, выпад. «Один точный удар». Шпага до половины вошла в грудь, неожиданно мягко. «На нём что, нет кольчуги?!» Она поспешно выдернула ставший до середины влажным клинок, отступила от падающего в её сторону тела.

В тот же миг впереди, над обрывом, ударил звук выстрела. И тут же послышался голос Регента:

— Адония! Это пираты!!

И снова выстрел! Звон шпаг! Адония, отцепливая на ходу и отбрасывая ножны, метнулась вперёд. «Там всего лишь Цынногвер и Фердинанд! А сколько может быть пиратов?…»

Наверное, много. Сразу двое их быстрым шагом шли ей навстречу. Что-то потустороннее, нечеловеческое в глазах. Неровно обстриженные бороды. Так, у этого шпага, а у этого — абордажная сабля. Кинжал за поясом! О, спасибо Регенту, сколько раз он выходил против неё амбидэкстром!

Защита, стремительное вращение. Хруст гальки под подошвой ботфорта. Сильнейший удар — в сердце, навылет. Броситься ко второму… Один точный удар… Развернуться — и бежать к своим. Как они там? Кто стрелял? У этих-то троих не было пистолетов…

Регент и Фердинанд бежали навстречу. Звенели на ходу шомполами, набивая в пистолеты заряды.

— Их трое ушли в твою сторону!! — закричал издали Фердинад. — Так?!

— Они мертвы! — громко сообщила Адония. — Сколько осталось?…

Спустя полчаса компания стояла в небольшой пещере — тайном складе контрабандистов. Здесь лежал незнакомый Адонии человек. Он был мёртв. На теле его были часто разбросаны глубокие ожоги.

— Смотри, что они с ним сделали! — горестно сказал Регент. — Смотри!

— Это — мой экзаменатор? — дрогнувшим голосом спросила Адония.

О, если бы мёртвый мог говорить! Он бы рассказал ей, как двое безжалостных, умелых бойцов заперли их здесь, четверых беглых контрабандистов, в пещере, и всю ночь мучили его на глазах у товарищей. Как потом оставшимся троим поручили убить неудобную им дворянскую дочку. Обещали за это свободу…

Фердинанд наклонился, поднял и показал короткую кольчугу.

— Сколько их ушло? — как бы припоминая, спросил у него Регент.

— Стреляли в двоих, так? — ответил ему Фердинанд. — Попали. Каждого схватили по двое, и унесли. Так что не раненых — минимум четверо.

— Нужно уходить, — скомандовал Регент, взваливая тело человека с ожогами на плечо. — Могут вернуться с мушкетами.

— Отвезём в монастырь или здесь похороним? — скорбно глядя на тело, спросил Фердинанд.

— Где-нибудь здесь, — решил, немного размыслив, Регент. — В монастырь везти далеко. Что скажем, если встретим, полиции?

Шурша галькой, торопливо шли берегом моря назад.

— Когда теперь снова можно будет подготовить экзамен? — спросила, приводя шпагу в порядок, Адония.

— Сейчас посмотрим, — сказал Цынногвер, передавая тяжёлую ношу Фердинанду.

Подошёл к лежащим «пиратам». Каждого перевернул, внимательно посмотрел. Пальцем молча указал Фердинанду на входы ударов.

— Считаю, экзамен сдан, — сказал он с вопросительной интонацией.

— Так! — ответил, подбрасывая и поудобнее укладывая на плече тело «экзаменатора», Фердинанд.

— Решено. Ох, как от патера попадёт за то, что троих в сторону Адонии упустили!

— Да пустяки это, братцы. Перед патером я за вас заступлюсь. Только я сейчас спать лягу, ладно? Такое чувство, будто по мне табун лошадей пробежал.

— Конечно, забирайся в возок. Этого мы через седло перекинем. Всё, что надо, сами уж сделаем. Спи.

— Так, так. Но как неожиданно всё получилось!

Глава 7

ЕДИНОРОГ

Цынногвер, Фердинанд и Адония вернулись в родную обитель. Патер, «узнав» о том, какие изменения внесла судьба в первый экзамен его воспитанницы, разделил свои эмоции поровну: во-первых, строго выговорил капитанам за небрежное отношение к такому важному поручению, во-вторых — выразил Адонии скупую, взрослую, а оттого ещё более ценную похвалу.

В тот же день он пришёл в подвал и говорил, отправляя слова в тёмный угол:

— От убийства, совершённого в состоянии растерянности, слепого, сумбурного, до убийства осознанного, подготовленного — один шаг. И этот шаг она завтра сделает! О, как л умён, дальновиден и терпелив… И никто, никто не может этого оценить.

Месть наследника

На следующий день, утром, Люпус, многозначительно строгий, пригласил Адонию проследовать с ним в один из подвалов.

— Что здесь такое? — озадаченно и даже испуганно спросила Адония, увидев длинный ряд клеток с находящимися в них живыми людьми.

— Это зал номер девять, — сообщил, мерно шагая, монах. — Здесь содержатся наши враги. Негодяи, убийцы.

— Но вот там — женщины! И, кажется, у одной ребёнок!

— Это родственники врагов. Немного позже ты всё узнаешь. Забудь на время о них. Вот кто нас интересует сегодня.

Они подошли к каменному мешку, одна из стен которого была той же, собранной на клёпках, железной решёткой. Внутри этой камеры находился только один человек.

— Посмотри на него, — сказал Адонии Люпус. — Я нарочно приказал, чтобы его побрили.

— Что происходит? — хрипло спросил сидящий на подстилке из соломы хорошо освещённый факелом человек. — Месяц, как меня стали прекрасно кормить. Уж не собираешься ли ты меня выпустить, добрый монах?

— Собираюсь.

— С чего бы?

Люпус не ответил ему. Кивнув спутнице, он направился к выходу из подвала.

Пришли в залу Адонии. Патер равнодушно переступил через подбежавшую приласкаться кошку. Адония присела на край кровати.

— Ты помнишь его? — спросил Люпус, не оборачиваясь, тяжело опираясь морщинистыми руками на широкий подоконник. — Это Джаддсон.

Адония, шумно вздохнув, порывисто встала с кровати, но тотчас села обратно.

— Да, — со сдерживаемым напряжением в голосе сказала она. — И манера говорить, и лицо, и имя. Из всех незнакомых людей, которые были на той поляне, я запомнила только его, патер. Хотя до этой минуты, встретив на улице, я бы прошла мимо.

— Видишь, я сохранил не только твою маленькую отцовскую шпагу.

— Он… Действительно убийца моих родителей?

— Да. И сам этого не скрывает. Ты помнишь, как он хотел повесить тебя? Под тем предлогом, что ты, когда вырастишь, будешь мстить?

— Да! А мама кричала, что я не буду мстить, потому, что я — девочка.

— Да. А я купил тебя у него. К сожалению, я не мог отменить поединок, поскольку твой отец был дворянином. Но после того, как Джаддсон убил твоего отца, я был не вправе отпустить убийцу.

— И он сидит здесь целых двенадцать лет?! И вы, патер, так далеко смотрели в будущее?

— Детям свойственно вырастать, девочка. Я знал, что вырастешь однажды и ты. Фердинанд и Цынногвер рассказали подробно, как ты выдержала бой с тремя пиратами. Сейчас я спрашиваю тебя: готова ли ты к ещё одному поединку?

— Я готова к этому поединку, патер. Честному, благородному. Как того пожелал бы мой отец. Сегодня?

— Нет, завтра. Чтобы поединок был действительно равным, Джаддсон должен потренироваться. Всё-таки двенадцать лет он не брал в руки шпагу. Так что завтра вечером, в башне. Я очень беспокоюсь за тебя, дочь моя. Но две вещи позволяют мне сделать это: во-первых, так действительно пожелал бы твой несчастный отец. А во-вторых — я помню о том, что стало с тремя пиратами.

Он отступил от подоконника, прикрыл высокую цветную створку и тихо вышел.

Адония встала, прошла к окну, машинально приоткрыла его. Невидящими глазами глядя вниз, прошептала:

— Как же медленно иногда приближается «завтра»!

Вечером следующего дня патер и его воспитанница вышли на кольцевой балкон внутри башни. Снаружи она была залита светом опускающегося к горизонту солнца, а здесь, внутри, уже плавали сероватые сумерки. Внизу, в центре обширного ристалища стоял Джаддсон. Заслышав шаги, он, задрав голову вверх, громко крикнул:

— Что ты задумал, монах?

Ему не отвели. Появившиеся через минуту Цынногвер, Фердинанд и ещё кто-то из капитанов спустили с балкона, наклонив наискосок, лестницу. Адония, сделав несколько глубоких вдохов, пошла по ней вниз.

— Ты помнишь своего соседа, Джаддсон, — проговорил сверху Люпус, — собака которого укусила тебя? Которого ты потом убил в поединке?

— Как не помнить, монах! Ведь ты, подлый змей, сразу после этого меня здесь законопатил!

— Я считаю, что ты предчувствовал судьбу, когда опасался наследника.

— Что?! — в крайнем изумлении проговорил Джаддсон, уставившись на спустившуюся в ристалище синеглазую девушку. — Это та самая?

Адония посмотрела наверх. Регент сбросил ей шпагу, которую она цепко поймала в воздухе. Сбросили шпагу и Джаддсону.

— Ты сам говорил, что она вырастет и будет мстить!

— Мне предлагается поединок? Ты это серьёзно, монах? Она же ребёнок! Хилый птенец!

— Конечно, ты был лишён возможности тренироваться столько, сколько в последнее время тренировалась она. Но ты старый боец, Джаддсон. В скольких походах участвовал? В трёх? Четырёх? По крайней мере, из трёх войн ты вышел живым. И этот твой прошлый опыт, мне думается, уравнивает её сегодняшний.

— Ты что же, в самом деле опасна? — негромко спросил Джаддсон теперь уже у самой Адонии.

Люпус, склонившись над перилами, добавил:

— Даю слово! Если ты одолеешь её в поединке — я тебя отпущу.

Джаддсон недоверчиво ухмыльнулся, медленно вытянул из ножен шпагу.

— Да, — сказала Адония, так же обнажая длинный трёхгранный клинок. — Да. Я помню тебя.

Люпус наверху бросил короткий взгляд на капитанов. Те скрытно вынули пистолеты, взвели курки, всыпали порох на полки.

— Только если он действительно будет одерживать верх, — полушёпотом предупредил их Люпус.

Капитаны кивнули, убрали пистолеты за спины, разошлись по балкону.

Внизу послышался первый звон металла. Адония, в безупречно закрытой стойке, спокойно парировала выпад. Джаддсон стремительно атаковал ещё дважды. Почувствовав руку противника, перестал рисковать и медленно заскользил вокруг Адонии, закручивая невидимую спираль. Он убедился, что девушка прошла хорошую школу, и осторожничал, решив выжидать, неторопливо отыскивая у мстительницы слабые места в защите. Это было резонно: рано или поздно пришла бы минута, когда его прошлый военный опыт преподнёс бы свой хитроумный подарок. В данной ситуации ему было очень выгодно тянуть время — и он открыто его тянул. Раз в полминуты делал выпад из дальней дистанции, — неопасный, разменный, и каждый раз удар слегка изменял, накапливая знание о фехтовальном арсенале противника.

Вдруг эта тонкая девушка, демонстрировавшая лишь скупые, короткие блоки, взорвалась длинной цепью ударов. Джаддсон, страдальчески оскалив зубы, стремительно парировал, стараясь уйти на длинную дистанцию и сбросить навязанное ему обязательство все движения тратить лишь на защиту. Ему теперь было хорошо понятно, что враг очень непрост, и что нужно идти ва-банк, нападать, не жалея себя, в надежде, пусть даже на случайное, слепое касание. Но для этого нужно было выстоять, переждать этот убийственный град, — выстоять, ведь нападающий тратит больше усилий, чем блокирующий, и с каждой секундой всё более устаёт. Ах, эта проклятая, стремительная, гибкая молодость! Прошло уже десять секунд, а шквал ударов не ослабевал; прошло пятнадцать секунд, двадцать пять, полминуты! Это уже на пределе человеческих сил. Но — хорошо, хорошо! Сейчас она так устанет, что вряд ли расчётливо ответит на его нападение… И вот эта синеглазая пружина выскочила из центра схватки, ушла на совершенно безопасную, очень длинную дистанцию. Но в миг её ухода Джаддсон почувствовал тупой удар снизу, под челюсть.

— Отличный синистр! — кто-то восхищённо выкрикнул на балконе. — Самым кончиком!

Джаддсон, длинно выставив перед собой шпагу, левой рукой с силой придавил рану на шее. Кровь толчками пробивалась сквозь его побелевшие от напряжения пальцы. Теперь эта юная ведьма, явно не без издёвки переняв его собственную тактику, медленно пошла вокруг, нанося неопасные разменные выпады. Не нужно и упоминать, что время с беспощадной поспешностью работало теперь на неё. Текло время, и текла кровь. У Джаддсона осталась последняя минута и последний шанс. Он бросился вперёд, безоглядно сокращая дистанцию, нанёс удар — и вдруг с непередаваемым удивлением обнаружил, что его шпага вырвалась из руки и отлетела в сторону. В тот же миг в грудь ему вошёл трёхгранный клинок. Юная наследница убитого им когда-то соседа быстро шагнула вперёд, обняла его за шею и с силой продвинула клинок дальше, так что шпага остановилась, только уперевшись в его грудь гардой.

Когда Адония поднималась по лестнице, на балконе не раздалось ни звука. Лишь дождавшись, когда она ступит на помост, капитаны сняли шляпы и уважительно склонили головы.

— Жаль, Глюзий не видел, — проговорил Люпус. — Ах, до чего жаль!

Тренировочный бой

Именно после этой схватки Адония изменилась. Когда Глюзий со своим отрядом вернулся в монастырь, он встретил не привычную безропотно послушную ученицу. Девушка приобрела властную сдержанность в словах и жестах, а взгляд у неё сделался холодным и пристальным. Казалось, что она даже стала выше ростом. Люпус не велел говорить, и Глюзий не узнал, что Адонии довелось пережить в его отсутствие, и потому принял её холодную вежливость за презрение к нему, лучшему фехтовальщику «Девяти звёзд», который однажды на её глазах, на берегу моря, был самым позорным образом посрамлён. Поэтому, кроме короткого приветствия, он не обменялся с бывшей ученицей ни словом.

Прошло несколько дней. Адония исправно посещала фехтовальное поле, однако Глюзий, делая вид, что не замечает её, работал лишь со своим учеником, Николасом. Адония, не выражая никаких эмоций в связи с проявленным по отношению к ней пренебрежением, молча работала с манекеном. Маленький, занимавшийся в углу того же поля метанием ножей в бревенчатый щит, подкрался однажды к ней и, отводя взгляд в сторону, предложил:

— Давай пойдём куда-нибудь в другое место. Вместе ножи побросаем.

— Ты ведь что-то недоговариваешь, — заметила Адония, поправляя на манекене иссеченную кирасу. — Говори в открытую, не робей.

— Мне просто неприятно, — быстро пробормотал Маленький, — когда Николас пятнает тебя в учебном бою.

Он бросил быстрый взгляд в сторону позванивающих шпагами Глюзия и его ученика. Отвернулся и, не глядя Адонии в глаза, сообщил:

— Николас сегодня приготовил чёрную краску. И собирается назвать её «мушиный помёт». Он — смотри — стал какой ловкий. Разрисует тебе весь балахон. Пошли, в самом деле, побросаем ножи?

— Нет, — сказала, возвращаясь к манекену, Адония, и взгляд её стал недобрым. — Пусть несёт свою краску.

Дело между тем складывалось для Адонии не самым удачным образом. В фехтовальный двор, оживлённо переговариваясь, вошли несколько человек, и среди них — Регент и Фердинанд.

— Глюзий, друг! — выкрикнул кто-то в их компании. — Что-то ты про нашу ученицу забыл! С Николаса третий пот сходит, а она манекен тюкает!

— Мой ученик делает очевидные успехи, — ответил Глюзий, остановив бой и направляясь здороваться. — Это увлекает.

— Да и вообще не женское это дело, — негромко произнёс Николас.

Негромко, но так, что слышали все.

— Ты рождён бойцов рубить, а она — коров доить? — Насмешливо крикнул ему Регент. — А может наоборот?

— Что ж, — нарочито смиренно поклонился Николас. — Если вы так желаете проверить… Маленький! Подай ей тупую шпагу и краску.

— А что, Глюзий, — вдруг сказала Адония, подходя к общей компании. — Николас ещё не участвовал с тобой в живом деле?

— Нет, ещё не участвовал, — сдержанно ответил её бывший учитель. — Но, безусловно, готов.

— Готов? Тогда передай на время ему свою шпагу.

— Ты на что намекаешь? — с вызовом повернулся к ней Николас. — Поединок боевым оружием?

— Никаких намёков, — спокойно произнесла Адония. — Обычное дело. Да, поединок боевым оружием. До первой крови.

— А что! — захохотал Фердинанд. — Кровь совсем не хуже краски, джентльмены! Ведь так?

— Патер нам головы поснимает, — заметил Цынногвер.

— А до того Николас с неё голову снимет, — дёрнул плечом Глюзий.

— Ах, брось, дорогой, — мило улыбнулась Адония. — Джентльмены подтвердят, что я немного преуспела в защите.

— Подтвердим, — вполне уже серьёзно произнёс Фердинанд.

— Ну хорошо, — снова неуверенно повёл плечом Глюзий. — Но только до первой крови.

Маленький, побледнев, стараясь не смотреть Адонии в глаза, подал ей боевую шпагу. Николас с лёгким поклоном принял тяжёлую шпагу Глюзия. Зрители не спеша разобрались по кругу. Николас и Адония встали напротив друг друга.

— Итак, чтобы строго! — в последний раз сказал Глюзий. — Первая кровь — схватке «стоп»!

— Ну разумеется, дорогой! — высоким голосом «пропела» Адония. — Как прикажешь…

Николас заметно нервничал. Одно дело, когда ты, как бы резвясь, мажешь противника краской. И совсем другое — когда в лицо тебе смотрит «рабочая» синяя сталь. Он, как манекен на пружинке, с дальней дистанции, раз за разом наносил неопасные удары, и Адония так же однообразно парировала.

Зрители были внимательны и молчаливы. Все понимали, что детские поединки с краской и балахонами остаются в прошлом. И тот, кто сейчас пометит противника кровью, приобретёт репутацию. Интригу в поединок привносило ещё и то, что Глюзий, с одной стороны, и Регент с Фердинадом, с другой, были вроде бы тоже соперниками. Исход поединка необъявленно отмечал «чья школа лучше».

Теперь синеглазая фехтовальщица, как бы переняв очередь, выбрасывала клинок в неопасные, «пугающие» уколы, а Николас заученно защищался.

Никто не заметил, какой миг Адония выбрала для того, чтобы стремительно переменить манеру боя. Перебросив шпагу в верхнюю позитуру, она предъявила собравшимся серию бешеных декстров, а в конце этой серии, коротко простонав, сделала длинный выпад. И, в ту же секунду выпрямившись и повернувшись к Николасу спиной, обнажив в недоброй улыбке влажные белые зубы, быстрым шагом направилась к Глюзию. Тот непонимающе смотрел на неё. Фердинанд шумно выдохнул. А Адоний, приблизившись, подняла шпагу и конец её вытерла о коричневый Глюзиев камзол.

— Вот тебе, дорогой, — негромко сказала она, — первая кровь. Она же — последняя.

За её спиной раздался звук упавшего тела.

— Что молчишь? — склонив голову набок, Адония ласково смотрела Глюзию прямо в глаза. — Я нарушила хоть что-то из правил?

— Нет, — не разжимая зубов, выдавил Глюзий.

— Сколько было труда, Глюзий! — громко сказал склонившийся над Николасом Фердинанд. — Сколько лет, сколько работы! — И, выпрямившись, подытожил: — Готов. Точно в сердце.

— Итак, джентльмены, — демонстративно невесело произнёс Регент, — идём к патеру. Боюсь, что через десять минут мы будем завидовать Николасу.

Дружно, не произнося больше ни слова, вся компания, — и Маленький в том числе, — прошагала к выходу с фехтовального поля. Николас так и остался лежать, нелепо подвернув под себя руку с тускло отсвечивающей шпагой.

Однако, вопреки всем ожиданиям, патер не проявил даже ничтожного недовольства. Пощёлкивая длинной ниткой потемневших от времени чёток, зевнув, он проговорил:

— А ведь казалось, что Николас — хороший боец.

И, помолчав полминуты, добавил:

— Соберитесь в кают-компании вечером, дети мои.

Капитаны, облегчённо переводя дух, удалились. Они были удивлены той бесстрастностью, с которой патер встретил известие о роковом поединке. Но удивление их было бы ещё больше, если бы они ещё на минуту остались в апартаментах настоятеля монастыря. Люпус, отбросив в сторону чётки, быстро ходил, потирая руки, от стены к стене и, едва не постанывая от удовольствия, говорил:

— Ах, не ошибся я в тебе, девочка! Ах, не ошибся

Чужое имя

О чём говорилось вечером в кают-компании, Адония не знала: она не была приглашена. Но патер, поднявшись к ней вечером, сообщил:

— Капитаны согласились вывесить ещё одну чёрную доску. С твоим именем.

— Доску, на которой отмечается сумма личного взноса в сокровищницу? — Удивлённо спросила девушка. — Но ведь я не добыла для монастыря ни одного пенса!

— Это на сегодняшний день, дочь моя. Но, скажу по секрету, если мы с тобой сумеем воплотить задуманный мною план, то на твоей доске мы напишем цифру, которая будет больше, чем доход капитанов — всех, вместе взятых.

— Что мне предстоит сделать, патер?

— Для начала — поменять имя.

— На какое?

— Выбирай любое из девяти.

Люпус достал из рукава толстый свиток, развязал стягивающую его ленту и, перекладывая листы, стал читать:

— Елизавета, Эстэр, Хлоя…

— Мне нравится имя Эстэр. А кто это?

— Одна из девяти девочек-сирот, которые воспитываются в надёжных семьях или пансионатах.

— Как я?

— В точности — как ты. И все на тебя похожи. Рыжеволосые и синеглазые.

— Я так полагаю, что сделано это было специально?

— Конечно.

— Но для чего?

— Для убедительности. Представь, что один лендлорд, барон Джордж Гаррет, познакомившись с Эстэр, возжелает навести о ней справки. И что узнают доверенные, посланные им порученцы? Что эта девушка — действительно сирота, воспитывалась в весьма строгих правилах, что она имеет синие глаза и рыжие волосы. А также то, что совсем недавно она возвращена под опеку почтенного настоятеля некоего английского монастыря.

— Так, порученцы узнают и сообщат барону. Что дальше?

— Барон женится на ней.

— Барон Гаррет… женится на мне, в то время как я буду именоваться Эстэр?

— В точности так. И, дочь моя, что из этого следует?

— Что из этого следует? — эхом откликнулась Адония.

— Что пришла пора собираться в дорогу. Все подробности плана я расскажу тебе завтра, в карете. А сейчас, если хочешь, позвони вниз, слугам, и потребуй вставить в свои двери замок. Чтобы во время нашей поездки не думать о покое своих любимых вещей и своей драгоценной картины. А кошку на время отсутствия поручи повару. Думаю, что донна Бэлла в этом случае будет не слишком огорчена.

Утром следующего дня из ворот монастыря медленно выкатили две большие кареты. В одной предназначалось путешествовать Адонии, во второй — патеру. Но в это утро оба они сидели в первой карете. Их разделял дорожный столик, составленный из двух половинок, откинутых от дверец. На столике лежало много бумаг.

Мимо прикрытых тонкими занавесками окон проскакали, уходя в голову кортежа, охранники.

— Запоминай, Эстэр, — проговорил патер, передавая Адонии длинный, склеенный из трёх листов, свиток, — имена и описания людей, среди которых ты все эти годы воспитывалась.

— А что станет с настоящей Эстэр? — поинтересовалась Адония, открывая начало свитка.

— Настоящая Эстэр станет вечной гостьей в нашем монастыре, — многозначительно кивнул Люпус. — Она будет сыта, довольна, окружена развлечениями. Единственным запретом будет неизменное правило — никогда, ни при каких обстоятельствах не покидать этих стен.

— Чтобы барон не узнал, что на самом деле я — не Эстэр?

— Разумеется.

— Как забавно. А что этот барон вообще из себя представляет?

— Маленького роста, довольно гнусный старик. Представь себе Джаддсона, если бы тот стал ниже на голову и прожил ещё, скажем, лет тридцать. Впрочем, скоро ты сможешь хорошенько его рассмотреть.

— И, как я понимаю, смогу позволить ему хорошенько рассмотреть и себя?

— Именно так. Тебе Филипп не рассказывал о том, как он сдавал свой третий экзамен?

— Нет, не рассказывал. Что это был за экзамен?

— Это экзамен на умение притворяться. Ему, например, нужно было притвориться казначеем.

— Мне же предстоит претвориться сироткой, воспитанной в строгих правилах?

— Да. Но не просто сироткой. А очень этикетной, во-первых. И с капелькой дикой крови — во-вторых; с шалой искоркой, сверкающей время от времени в синеве невинного взгляда. Это, дорогая моя Эстэр, не так просто.

— Я постараюсь.

Знакомство

Барон Гаррет был действительно стар. Не так давно он отметил относительно круглую дату: шестьдесят пять лет, и семь последних из них барон прожил весьма бурно. Закат его жизни был наполнен событиями как горестными, так и счастливыми.

К горестным можно было отнести тот факт, что с недавних пор старухе с косой весьма понравилось навещать семью Гарретов. В судьбе барона, словно чётки на ниточке, протянулась цепь событий, отнявших у него всех близких родственников. Рок настигал их, самым причудливым образом меняя свои страшные маски. Сначала до нелепости глупо умер двоюродный брат. Однажды зимой, слегка пьяненький, он встал из-за стола во время затянувшейся до ночи весёлой пирушки. Встал, вышел в метель — полуодетый, на пару минут, по вполне понятному делу. И не вернулся. Всю ночь его разыскивали с факелами, стреляли в воздух, кричали. Нашли только утром, далеко от дома, на краю соседского поля. На его окоченевшем теле не было ни одной раны. Просто упал и замёрз. Что заставило его совершить столь нелепую и трагическую прогулку — никто не знал. Через несколько дней покончил с собой единственный сын покойного. Затем друг за другом покинули этот мир уже родные дети барона: сыну ударом копыта в конюшне жеребец размозжил грудь. Ещё более нелепо скончалась дочь: во время мирного и тихого сбора ягод в небольшом лесу на окраине фермы, где стригли баронских овец, она наступила на гнездо ос. Нашли её через полчаса, — лежащую навзничь, распухшую от осиного яда. Неслышно, в одну из ночей, отошла их мать, жена Джорджа Гаррета, — не выдержав удара, а также повинуясь бремени возраста. Прошёл год — и умер племянник жены во время охоты, в лесу, пожаривший и съевший немного вполне безобидных белых грибов. Похоронив его, барон удручённо заметил, что остался совершенно один.

Но была в его судьбе и радостная сторона. За последние семь лет он сказочно разбогател. После неурожайного лета он скупил у разорившихся земледельцев окрестные пашни и превратил их в пастбища. На них плодились и росли овцы; овцы давали шерсть; шерсть перерабатывалась в сукно; сукно приносило на зависть большие деньги.

Итак, барон Джордж Гаррет был непредставимо богат — и свободен. Можно было требовать от жизни всех доступных богатому человеку удовольствий, всех мыслимых радостей. Но не было дня, в который он не сожалел бы о том, что это счастье не пришло к нему лет хотя бы десяток назад.

— Чему обязана Англия своим экономическим могуществом, Мюрр? — вопрошал барон, утопая в мягком кожаном чреве отделанной с вызывающей роскошью дорожной кареты. На щёчках его блуждали монетки старческого румянца. — Чему, ответьте!

— Смею предположить, мистер Гаррет, — отвечал его бледный, худой эконом, — что экономическому могуществу Англия обязана пряностям, привозимым из Индии…

— Нет! — победно вскричал воодушевлённый барон. — Этому могуществу Англия обязана такому скромному и покладистому животному, как овца. Шерсть и сукно! Сначала ими было обеспечено всё платёжеспособное население нашей страны, потом сукно заполнило до отказа североевропейский рынок, потом оно направилось в западные колонии и в Россию. А обратно, вместо него к нам идут и идут деньги. Неостановимым потоком! Я, например, за последние два года утроил своё состояние. Слышите, Мюрр? Утроил!

Карета дёрнулась и остановилась.

— Что там? — недовольно проворчал барон, передвигаясь к окну.

— Таверна, мистер Гаррет, — хрипло сообщил кучер. — Вы же приказывали останавливаться везде, где можно поесть и выпить.

— А, хорошо, — успокоился румяный барон. — Сходите-ка, Мюрр, посмотрите — нет ли там матросов или другой грубой швали? Если есть — заплатите хозяину, сколько спросит — но чтобы выгнал всех матросов и пьяниц. Я подожду.

Мюрр торопливо покинул карету. Кучер, вытащив из-под козел парусиновое ведро, отправился к колодцу. Осторожно, стараясь не испачкать в лошадином навозе изящные маленькие туфли, выбрался из кареты и Джордж. Он прошёлся на шажок-другой вдоль кареты, и вдруг замер на месте. Весёлое любопытство, словно солнечный зайчик, запрыгало на его лице. В окно стоящей впереди кареты выглянула очень милая девушка. Осмотрела двор — и спряталась. Барон, расстроенно всплеснув ручками, вздохнул. Вдруг дверца кареты открылась, и эта девушка ступила на узенькую подножку. Замерев на мгновение, она спрыгнула вниз. Барон, беззвучно охнув, схватился за сердце. Край юбок прелестной соседки зацепился за дверную защёлку, и взгляду владельца суконных мануфактур открылись безупречно стройные ноги в белых чулках, и розовые подвязки, и трогательно опушённые голландским кружевом панталоны. Грациозным движением вскинув тонкую руку, девушка принялась дёргать так досадно зацепившиеся юбки и мотать их из стороны в сторону, и даже присела — ничего не помогло: защёлка держала крепко.

— Ну что же вы?! — вдруг строго проговорила нежданная фея, обращаясь прямо к барону. — Ну помогите же!!

Не чувствуя земли под ногами, успев пару раз поклониться, Гаррет подлетел к попавшей в беду незнакомке и принялся помогать. Сначала он тоже дёрнул ткань, и тоже без результата. О, как же близко оказались они друг к другу! Сладкий, тёплый, обморочный запах липко охватил отважного спасителя. Умирая от дерзости, он позволил себе обнять талию девушки и приподнять повыше, с тем чтобы не сдёрнуть ткань юбок, а подав назад, отцепить. Не помогло. Тогда, больно стукнувшись коленкой, он быстро вскарабкался на подножку и, удерживаясь одной рукой, второй сумел-таки отцепить злосчастные юбки. А принцесса, тряхнув рыжими локонами, негромко, но требовательно приказала:

— Чепчик!

Растянув рот в бессмысленной, блаженной улыбке, барон достал лежавший на сиденье чепец и, молодецки спрыгнув на землю, протянул его фее. Она торопливо убрала волосы и вдруг озорно улыбнулась доброжелательному незнакомцу. Заговорщицки понизив голос, она приказала:

— Не говорите моему опекуну. Слышите?

И, оглядываясь через плечо на пострадавший край юбок, уплыла и скрылась в таверне.

Джордж, с колотящимся сердцем, изнемогая от счастья, вернулся в свою карету. Здесь он сидел, лучась блаженной улыбкой, потирая ушибленное колено, пока не пришагал из таверны долговязый, сосредоточенный Мюрр.

— Людей там мало, — доложил он. — Двое торговых клерков, один офицер и один старый монах с воспитанницей.

— Хорошо, Мюрр, — выдохнул счастливый барон. — Иди, закажи чего-нибудь из быстрых закусок — на своё усмотрение. Я минутку ещё посижу. Что-то сердце запрыгало.

Эконом, неодобрительно поглядывая на неубранный лошадиный навоз, ушёл. Гаррет дождался принёсшего воду кучера и, подойдя к нему почти вплотную, спросил:

— Ты сколько у меня получаешь в год?

Кучер, похлопывая лошадь по холке, недоумённо посмотрел на хозяина. Долго считал. Наконец выговорил сумму.

— Так вот, — понизив голос, зловеще сказал барон. — Ты можешь заработать эти деньги за один день. Даже за одну минуту.

Кучер выронил ведро. Лошадь недовольно всхрапнула.

— Что нужно сделать?!

— Вот эту карету видишь? Незаметно вытащи этот… Как его… В общем, клин, который удерживает колесо на оси. Мне нужно, чтобы, отъехав немного от таверны, карета остановилась.

— Сделать так, чтобы остановилась совсем?

Кучер с нажимом произнёс последнее слово.

— То есть? — глуповато моргнул Гаррет.

— Если слетит заднее колесо, — шёпотом пояснил кучер, — то карета грохнется на бок. Если переднее — просто повиснет на ремнях упряжи.

— Переднее, дубина!! Переднее! И — незаметно!

Спустя полчаса Эстэр и Люпус отъехали от таверны. Через полмили их догнал всадник. Выровнял лошадь рядом с каретой, наклонился к окну.

— Ну, что? — нетерпеливо спросил монах.

— Готовьтесь к знакомству, — сказал, улыбаясь во весь рот, Регент. — Баронский кучер колёсную чеку выдернул. Ловко так, дьявол! Барон едет по вашим следам. Когда ваша карета встанет — он будет вседоброжелательнейше к вашим услугам. Тут одна из его ферм недалеко. Дом там приличный…

— Подожди, — проговорил Люпус. — Мы что же, с незакреплённым колесом едем?

— Сто чертей ему, умнику! — хохотнул Регент. — Мы чеку новую вставили. Сейчас в удобном месте остановитесь, снимете колесо, и — ждите.

— Фердинанд! — громко спросил из кареты монах. — Ты сам колесо снимешь?

— В один миг, патер!

— Тогда ты, Цынногвер, скачи вперёд. Мы — скромные путешественники, нас только трое…

Джордж Гаррет непроизвольно прижал руку к сердцу, когда его экипаж остановился возле криво стоящей на трёх колёсах кареты. Он выпрыгнул, подошёл к терпящим бедствие путникам. Навстречу ему, открыв дверцу, охая, выбрался старый монах.

— Колесо отвалилось, — поведал он очевидное. — Ох, что ж делать? Кучер говорит — кузнец нужен.

— Хорошо — от таверны недалеко отъехали, — озабоченно добавила, показываясь в раскрытой двери, золотоволосая девушка.

— Для чего возвращаться в таверну!! — широко разводя руки, воскликнул барон. — Я имею честь, — и даже дерзну проявить настойчивость, — пригласить вас в мой экипаж, с тем чтобы доехать до находящейся неподалёку моей фермы и подождать там, пока мой кузнец прискачет сюда и исправит вашу карету.

Одним духом выпалив эту тираду, он поклонился и завершил:

— Позвольте представиться: барон Джордж Гаррет.

— Очень приятно, — отозвался монах. — Я патер Люпус, а это — моя воспитанница Эстэр.

Смотревшая из кареты девушка, глядя на Гаррета, приветливо улыбалась, но при этих словах сопровождающего её монаха скромно потупила глазки.

— Так я вас прошу! — барон, одну руку прижав к груди, второй повёл в сторону своего экипажа. — Люди должны помогать друг другу!

— Золотые слова, сын мой, — проговорил, осеняя барона крестом, усталый монах, — и золотое у тебя сердце.

Он подошёл к кучеру — отдать необходимые распоряжения, а Гаррет, подскочив к покосившейся на один бок карете, галантно подал девушке руку. Она, опасливо посматривая на коварную дверную защёлку, подала свою и сошла со ступеньки. Барона снова облил её тёплый, чарующий запах.

Очень скоро они катили втроём, утопая в мягких сиденьях и спинках роскошного экипажа, и барон, непринуждённо и весело рассказывая о случавшихся в его жизни забавных происшествиях, сладко колол себя приятными мыслями: как хорошо, что, не скупясь, потратился на отделку своего экипажа, и что оставил возле потерпевшей дорожную неприятность кареты Мюрра с его унылым лицом, а также — что эта весёлая, юная, очаровательная хранительница их общей маленькой тайны — его официальная гостья.

Древний герб

Едва только экипаж остановился, барон, выкликнув из дома кого-то из слуг, послал за кузнецом. Затем повёл гостей в дом. Монах тут же устало плюхнулся в кресло, а его воспитанница, часто-часто моргая, не отрываясь, лупила глазки на роскошное, со знанием дела выполненное убранство. Юное лицо её выражало неподдельное восхищение.

— Не желаете ли осмотреть дом, мисс Эстэр? — взволнованным мальчишеским тенорком предложил Гаррет.

— С удовольствием! — Эстэр быстро сделала книксен.

— А для вас, падре, — сообщил барон Люпусу, — лучшая гостевая комната, где вы можете прилечь, а также двое исполнительных слуг, которые, пока готовится обед, принесут вам и вина, и лёгких закусок!

Люпус, осенив его начертанным в воздухе крестом, отправился за почтительно кланяющимся слугой. Барон, неотразимо галантно предложив гостье руку, повлёк её в поход по своим владениям.

Высокая, почти на полголовы выше самого барона, юная гостья была неподражаемо искренна в своём восхищении. Иногда она, встретив блистающую нашитым золотом портьеру или заморскую диковинку вроде высокого лакового ларца с двигающимися внутри него куколками, указующим жестом выбрасывала свободную руку вперёд, и тогда её грудь как бы случайно касалась его плеча. Тогда у барона перехватывало дыхание. Тогда грохот собственного сердца оглушал его. Тогда он обмирал от нежности и восторга.

Обошли весь дом, и посетили ровный, с невысокой зелёной травкой, дворик для чаепитий. Здесь топтался, грузно переваливаясь с ноги на ногу, вызванный бароном кузнец, и барон, рассыпаясь в извинениях, оставил спутницу — на минутку, чтобы распорядиться о доставке и ремонте их дорожной кареты («если починишь раньше, чем через два дня — повешу, как беглого каторжника!!»).

— А что там, за двориком? — поинтересовалась Эстэр, издалека ещё протягивая руку к руке возвращающегося к ней барона.

— Там начинается собственно ферма, — алея румянцем, поспешно удовлетворял её любопытство взволнованный Гаррет.

Прошли и на ферму.

— Вот, — указывал Гаррет, — загоны для овечек. Вот — крытые загоны, там они содержатся, если во время стрижки пойдёт дождь. Шерсть должна быть сухой! Вот — поилки…

— А это что такое? — рука Эстэр указала на ряд невысоких деревянных станков-полуклеток.

— А, это для стрижки! Сюда, мисс Эстэр, видите ли, заводят овечку, вот сбоку сидит стригаль, вот сюда отбрасывается шерсть… Чик-чик-чик! И — следующая овечка.

— Ох! А как овечки заходят сюда? Ох, милый барон, покажите!

Гаррет, страдальчески сдвинув брови, оглянулся — не приведи Господь, увидит кто-либо из слуг, и, встав на четвереньки, полез в стригальный станок. Эстэр, неудержимо смеясь, наклонилась и быстро чмокнула его в щёку. А затем, когда ставший совсем уж малиновым Гаррет освободился из деревянной клетки, она, так же встав на четвереньки, полезла туда и сама! Влезла и, подняв сияющее лицо, звонко крикнула:

— Му-у!

Гаррет, заливисто хохоча, хлопая себя ладошками по острым коленям, выдавливал:

— Ов… ца… Так не… кри… чит!

— А как же кричит овца? — смеялась из клетки Эстэр.

— Йе-е-е! — перегибался в поясе плачущий от хохота Гаррет.

В дом они вернулись много лет знающими друг друга друзьями.

Ужинали в роскошной обеденной зале, втроём. Гаррет рассказывал о своей родословной. В конце рассказа он, сделав многозначительную паузу, встал из-за стола и подошёл к стене, завешенной золочёной портьерой. Он сдвинул портьеру в сторону, и гостям открылся построенный из резного дерева щит, на котором в центре образованного алыми лентами поля красовался привставший на задние ноги единорог. Люпус вполголоса стал читать по-латыни надписи, желтеющие на лентах, а Эстэр обрадованно узнала:

— Это единорог!

— Да, мисс Эстэр! — Гаррет задрал подбородок. — О, если бы вы были хоть немного сведущи в геральдике! Вы бы знали, какой древний дворянский род имеет в своём гербе единорога! Род Гарретов!..

— А он большой, этот род? — наивно поинтересовалась Эстэр. — Сколько у вас родственников, мистер Гаррет?

Барон, печально склонив к плечу голову, вернулся и сел за стол.

— Из всех Гарретов, — трагическим голосом произнёс он, — остался лишь я.

— О, как печально! — воскликнула Эстэр, затуманив глаза лёгкой слезой. — Совсем-совсем один?

— Падре! — вдруг горячо заговорил барон, обращаясь ко всё ещё бормочущему латинские девизы Люпусу. — Позвольте предъявить вам то, что неудержимо бушует в моей груди! Умоляю, внемлите, святой отец: с одной стороны есть я, потомок гордого дворянского рода, образованный, мудрый, и весьма обеспеченный человек, у которого нет наследника. С другой стороны — ваша воспитанница, мисс Эстэр, создание неземной красоты, у которой нет родителей. И если бы мы соединились — не прекрасным ли и мудрым было бы это событием, — и перед Создателем, и перед людьми? Про-ошу, про-ошу у вас, святой отец, руки вашей воспитанницы! Мисс Эстэр! Станьте моей законной супругой!

— Ах, патер! — вдруг воскликнула, обращаясь к монаху, его воспитанница. — Ах, я согласна!

И, вспыхнув, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, поспешно опустила раскрасневшееся лицо и прикрыла его дрожащими пальцами.

Посольские танцы

Единорог строго смотрел своим нарисованным глазом со стены комнаты, служившей барону спальней. Утомлённый, измученный волнением предшествующих дней Джордж, сжимая руку Эстэр, сбивчиво говорил:

— Я приказал перенести его сюда, ты не возражаешь? Я хочу, чтобы геральдика нашей династии осеняла таинство зарождения маленького Гаррета, продолжателя рода.

— Конечно, не возражаю, — отвечала Эстэр. — Вы такой умный, мой дорогой!

Внизу, в главном зале, ещё шумело свадебное застолье. Даже священник, соединивший сегодня их сердца, набравшись вина, громко пел песни. Ему весело вторили гости — друзья и соседи молодожёна.

Вдруг Эстэр, ойкнув, прижалась к супругу: в углу спальни что-то заскрипело.

— Часы! — гордо указал в угол барон.

Скрип прекратился, и его сменил мелодичный звон невидимого колокольца. Пробило одиннадцать.

— Волшебная ночь! — простонал Гаррет, в волнении освобождающий шею от кружевного жабо.

— Скажите, Джордж, — вдруг серьёзно спросила Эстэр, — правильно ли говорила мне тётушка Полли, которая воспитывала меня…

Эстэр на миг умолкла, опустив взгляд, но тотчас же подняла его на супруга и продолжила:

— Тётушка говорила, что, когда муж и жена приедут из церкви, то главная обязанность жены — выполнять все требования мужа, какими бы странными они ей ни казались…

— Истинная правда! — с жаром воскликнул барон.

— Ну тогда… — Эстэр, загадочно улыбаясь, посмотрела на взволнованного, похожего на птенца Гаррета. — Давайте разделим желания поровну!

— Что это значит? — дрожащими руками расправляясь с жабо, поинтересовался барон.

— До тех пор, пока не пробьёт двенадцать, вы будете исполнять все мои желания. А уж после — я все ваши. Согласны? Я хочу поиграть…

— Совершенно, совершенно согласен, — аккуратно сложил кружева Гаррет. — А во что поиграть?

— В посольские танцы! — звонко выкрикнула Эстэр.

— Как это?

— Вы что, не знаете? Мне казалось, что все знают. Я с детьми тетушки Полли каждое воскресенье играла. Ну смотрите. Нужен волынщик. Но у нас есть музыкальный ящичек. В нём, кажется, три цилиндра с мелодиями? Так, ставьте тот, где мелодия самая быстрая. Теперь, вы будете послом. Завязываем вам глаза — и танцуем! Танцуем, считаем повороты — до тех пор, пока вы не упадёте. После этого я буду послом, и мне завязываем глаза. Танцуем, считаем такты… Простая игра! Выигрывает тот, кто сделает больше поворотов! Вот увидите, это будет замечательно весело!

Гаррет, изнемогая от счастья, посмотрел в сторону чёрной стрелки, медленно двинувшейся к двенадцати. Изображая согласие, отвесил глубокий поклон.

Минут десять барон с юной супругой колдовали в пыльном чреве музыкального органа, сначала выбирая самую весёлую мелодию, потом заводя пружину. Наконец музыка замелькала и закружилась по роскошно убранной спальне.

Игра была в самом деле отменно весёлой. Гаррет, падая, хохотал, словно мальчишка, и так же звонко смеялась Эстэр, когда приходила очередь падать и ей.

Музыкальный барабан отдилинькал. Эстэр, отдуваясь, поспешила снова завести пружину, а постанывающий от смеха барон подошёл к шкафчику, достал графин с вином, налил небольшой бокал и со вкусом, медленно выпил. Когда он вернул графин в шкаф и обернулся, то удивлённо поднял брови. Эстэр стащила на пол все одеяла с кровати и, сбросив туфли, прыгнула в самый центр мягкой, алой, атласной поляны.

— Теперь падать будет удобней! — раскинув руки и подпрыгивая, радостно сообщила она.

Гаррет, озорно взвизгнув, так же отбросил свои туфли и поспешил вернуться в игру.

— Ну, вы помните, сколько я выигрываю тактов?! — кричала ему, блестя глазами, Эстэр.

Барон и не старался запоминать. Он никогда ещё не испытывал такого неземного блаженства, как в тот миг, когда валился, ничего не видя перед собой, и вместе с ним падала, заразительно хохоча и прижимаясь к нему, его молодая жена.

Цилиндр снова завершил волшебное своё вращение. Эстэр бросилась торопливо к органу, а барон, в изнеможении упав в мягкое кресло, с шумом восстанавливал сбившееся дыхание.

— Распустите мне корсет! — подбежала и села на пол, повернувшись к нему спиной, растрёпанная Эстэр. — В этом платье так душно!

Гаррет, вытягивая шнуры, с хрипом дышал, и всё посматривал на часы, где скоро, уже очень скоро драгоценная чёрная стрелка должна была соединиться с цифрой «двенадцать». Вместе они стянули с Эстер платье, и сам Гаррет сбросил верхнее роскошное одеяние. Мокрое от пота белое шёлковое исподнее тут же выдало его остренькие кости.

— Ещё раз! — вскричала Эстэр, с шумом сбрасывая с себя тяжёлое платье. — Я — посол!

— Ах, дай мне перевести дух, дорогая! — взмолился, прижав руку к сердцу, барон.

— Ещё раз! — требовательно заявила Эстэр. — Вы помните? До двенадцати — полное послушание мне!

— А после двенадцати — мне! — заговорщицки напомнил, поднимаясь из кресла, молодожён, — после двенадцати — мне!

На этот раз он не дождался завершения весёлой мелодии. После очередного падения, в изнеможении раскинув руки, он остался лежать, не в силах преодолеть одышку, постанывая и хрипя.

— Ну, хорошо, — смилостивилась склонившаяся над ним его юная супруга. — Будем считать, что игры закончились. Никогда ещё я так не веселилась!

Вскочив, она подбежала к шкафу и, открыв дверцу, зазвенела бокалами. Она стояла к мужу спиной, и тот, даже если бы наблюдал за ней, не смог бы увидеть, что делают её руки. Но, определив на слух, что она наливает вино, барон направил взгляд не на неё, а на стрелку часов. Ещё пять минут, и… О, счастье!

Эстэр, вернув на место графин, взяла наполненный бокал и, сосредоточенно глядя на него, понесла к приподнявшемуся на локте Гаррету.

— Пять минут? — риторически спросила она, взглянув на часы. — Ну вот и всё. Прощай свободная жизнь. Давайте, дорогой, выпьем вместе.

Она подала мужу бокал, и тот отпил ровно половину. Затем вернул бокал Эстэр, но она пить почему-то не стала. Нет, она сидела рядом и с любопытством смотрела ему прямо в глаза. Гаррет, вдруг широко раскрыв рот, сделал в воздухе ловящий жест нетвёрдой рукой и попытался подняться.

— Ку-да, — тихо произнесла девушка, толкнула его назад и, стараясь не разлить остатки вина, встала.

Она выплеснула содержимое бокала в угол, между стеной и шкафом, поставила бокал в шкаф, закрыла дверцу.

Барон лежал на спине, неестественно выпучив глаза и широко раскрыв рот. Бельё на нём было горячим и мокрым от пота. В уголках губ блестела слюна. Эстэр подошла, наклонилась, послушала, есть ли дыхание. Радостно оскалившись, метнулась по лестнице вниз.

Сидевшие за свадебным столом гости растерянно смолкли, когда в залу вбежала растрёпанная, в испарине, с румянцем новоявленная миссис Гаррет.

— Патер! — закричала она, — скорее! Мистер Гаррет упал и не дышит!..

Спустя полчаса гости торопливо покидали роскошный дворец. Их гнал отчасти страх перед смертью, ещё раз посетившей этот обречённый дом, а отчасти — стремление поскорей рассказать всем знакомым о скабрёзно-счастливой кончине их соседа, столь поспешно передавшего в руки юной жены огромное состояние.

Глава 8

СТАРЫЙ ЛИС

Миссис Гаррет надела траурные одежды и затворилась в роскошном, перешедшем к ней по праву наследования доме. Люпус, посетив все окрестные церкви, дал понять обитающим возле них нищим, что молодая вдова Гаррет никому не отказывает в подаянии. Скоро соседям стало известно, что каждое утро у дома Гарретов собираются целые толпы просящих, и Эстэр щедро одаривает всех. Иногда она тратила совершенно безумные деньги — до двадцати фунтов в день. Таким образом, не вызвало чрезмерного удивления известие о том, что молодая вдова, по прошествии траура, всё своё состояние отдала в какой-то малоизвестный монастырь.

Новичок

Ещё более повзрослевшей и выросшей вернулась Адония в монастырь. Движения её приобрели хищную грацию — как у дикой кошки, и даже синий колер её глаз стал глубже, стал ближе к колеру чистого, хорошо прокованного металла.

В нетерпении, сильно сжав в горячей ладони ключ от своей залы, Адония вбежала на третий этаж северного бастиона. Но, едва шагнув в холл, она растерянно остановилась. Холл оказался заставленным ящиками и сундуками, между которыми оставался лишь узкий проход, ведущий к двери. С намерением войти в залу, позвонить вниз, слугам, и выяснить, что всё это значит, Адония стала пробираться между сундуков, но вдруг увидела лежащий на одном из них свёрнутый вчетверо лист бумаги. Она развернула его и прочла:

«Создательнице самого интересного в нашей жизни поединка, высокочтимой нами Адонии, с уверением в искренней дружбе, капитаны тайного братства «Девять звёзд».

Ниже шла приписка почерком торопливым и мелким: «Волчица! Тебе, наверное, будет небезынтересно узнать, что с недавних пор в нашей компании самая любимая поговорка звучит так: «Вот тебе первая кровь, Глюзий. Она же — последняя». Очень скучаю. Преданный тебе до гроба Цынногвер».

Бывшая миссис Гаррет откинула тяжёлую крышку объёмного корабельного сундука — и едва не вскрикнула. Быстро склонившись, она принялась доставать, наскоро осматривать, отбрасывать в сторону и снова доставать самые разнообразные, невиданные, вычурные, роскошные платья. Громко расхохотавшись, Адония метнулась к двери, отперла её и, не открывая окон, чтобы проветрить залу, с силой потянула шнур звонка. Прибежавшему через минуту слуге она коротко приказала, делая жест в сторону сундуков:

— Всё содержимое вынимай — и развешивай в гардероб. Сама же со всех ног побежала в столовую: нужно было поскорей утолить голод, и тогда уже, не спеша, заняться осмотром сокровищ. Не чувствуя вкуса, наспех, она поела, забрала у повара толстую, приветливо заурчавшую у неё на руках донну Бэллу, и поспешила назад, в бастион.

Однако из всего множества сокровищ Адония выбрала только три. С удивлением рассмотрев и примерив, она натянула невиданные, из тонкой кожи, белые, в обтяжку, длинные панталоны. Затем прямо на голое тело она набросила белую же мужскую рубаху из плотного шёлка со шнуровкой спереди. И, наконец, водрузила на голову небольшую дорожную треуголку из коричневой, в тон её ботфортам, инкрустированной зелёным бисером кожи. В этом наряде она почти час кружилась перед огромным, прикрепленным к стене зеркалом и тихо шептала:

— Ах, хороша, волчица! Ах, хороша!

Решив показаться в этих обновках патеру, Адония вышла в холл и здесь вдруг остановила опустошающего последний дорожный ящик слугу:

— Что это? — спросила она, забирая у него тяжёлый, шириною в полфута, зелёный пояс с прикрепленным к нему прямым кортом в зелёных же ножнах.

Корт оказался простым, без украшений, рабочим оружием; Адония его отцепила и вернула слуге. А вот пояс она, обернув вокруг талии, затянула и, пробормотав — «зелёное и коричневое — просто чудо», — вышла из бастиона. Как бы любуясь грациозными, полными жизни движениями собственного молодого, сильного тела она шла по мощёной плоским камнем улочке, поглядывала сквозь щёлочки век на нежаркое, уже обещающее близкую осень солнце, и улыбалась. Навстречу, со стороны фехтовального поля шагал кто-то незнакомый — с оружием, в наложенных на тело тусклых латных пластинах — не слуга. Приблизившись, Адония заметила, что он и не из капитанов — просто боец. И этот боец, будто споткнувшись, встал, словно столб и, выкатив на неслыханно смело одетую девицу изумлённые глаза, замер. Остановилась и Адония. Легко поведя плечами под нарочно незашнурованной рубахой, она приятельским тоном спросила:

— Что, хороша?

Вместо ответа латник стащил с головы металлический шлем и, скрипя железом, низко склонился.

Этот наряд стал для Адонии её повседневной одеждой. В нём она и встретила вернувшихся из похода тяжело нагруженных капитанов.

Снова длинные вереницы возов сгрудились возле «ромбового» подвала. Сияя улыбкой, с вызывающе взрослым уже, ясно угадываемым под незашнурованной рубахой телом, она подходила к Регенту, Глюзию, Фердинанду и всех по очереди обнимала.

— Как прошло лето, красавица? — радостным голосом, громко спросил Регент.

— Довольно удачно, — ответила, тряхнув гривой рыжих волос, Адония. — Разок замуж сходила.

— Что ещё за приключения? — тут же поспешил уточнить Цынногвер.

— Да пустяки. Соберёмся в кают-компании, там и узнаешь.

Регент хотел спросить ещё что-то, но его остановил подошедший к нему, загадочно улыбающийся Филипп. Он указал на белые кожаные панталоны Адонии и довольно проговорил:

— А ведь лошер-клоты — мои! А твои роскошные платья — ку-ку.

Регент, удручённо разведя руками, запустил пятерню в карман камзола и, блеснув большой алой искрой, отдал Филиппу «Око вампира».

— Интересно, — заметила, улыбаясь, Адония. — Вы кроме как на меня заключаете ещё какие-нибудь пари?…

Вечером, завершив подсчёты привезённых денег и стоимости награбленной клади, Люпус принялся подводить итог. Сверяясь с занесёнными на бумагу сальдо, он, скрипя мелом, аккуратно выписывал на чёрных досках «взнос» в общую сокровищницу того или иного капитана. И, в соответствии с итоговой суммой, перевешивал эти доски: те, на которых были цифры крупнее — влево, в начало шпалеры, а с меньшими — назад, вправо. Однако самая первая доска была совершенно чистой. Закончив перевешивать все остальные доски, Люпус подошёл к ней и написал вверху имя: «Эстэр».

— Какой-то новичок, да? — перекрикивая оживлённые голоса капитанов, поинтересовался Регент.

И вдруг голоса смолкли. Взгляды присутствующих впились в написанную на доске цифру. Невероятно: она была неизмеримо больше, чем сумма всех привезённых капитанами денег.

— Кто такой этот Эстэр? — произнёс, нервно дёргая бороду, Фердинанд.

— Не кто такой, а кто такая, — небрежно ответила ему откинувшаяся в мягком кресле Адония. — Эстэр — это я.

— Но ка-ак?! — промычал Фердинанд. — А, джентльмены? Что это значит?

— Это значит, — ответил с довольным смешком Люпус, — что наша Адония сумела очаровать одного весьма состоятельного барона. В день свадьбы она, — такая нежданная неприятность, — стала вдовой, и всё перешедшее к ней состояние пожертвовала — вполне законно! — монастырю «Девять звёзд».

— Ну, знаете ли, — потрясённо проговорил Цынногвер, — это не волчица.

Он подошёл к креслу, встал на колено и торжественно, с чувством, принял и поцеловал Адонии руку. Встал и добавил:

— Это не волчица. Это всесильная ведьма какая-то!

В громе заполнивших кают-компанию бешеных аплодисментов никто не услышал, как при этих словах патер Люпус болезненно простонал.

Деция

«Загружали» живую кладь в зал номер девять. Адония наблюдала, как Глюзий, в один взгляд оценивая, отводил в сторону сильных, крепких мужчин. Отобрав их ровно десяток, он махнул кому-то из окружавших группу невольников вооружённых бойцов:

— На подготовку!

Пленников увели. Адония, задумчиво склонив голову, сообщила сама себе:

— Значит, Глюзий своего решения не изменил. Любопытно будет увидеть.

Она и увидела.

Вместе с прочими капитанами и теми немногочисленными кнехтами[12], которые обеспечивали техническую сторону деции, Адония стояла, чуть склоняясь над перилами, на кольцевом балконе внутри ристалищной башни. Внизу, по кругу, выстроились обречённые на смерть. Сам Глюзий, признанный в братстве авторитет, дьявольски ловкий и непобедимый боец, стоял, как и все, на ожидающем крови пятаке ристалища, и верёвочная петля охватывала его мощную загорелую шею.

Цынногвер, склонясь над перилами, музыкальным голосом прокричал условия боя[13], Фердинанд сделал жест кнехтам — и верёвки упали.

Адония, вцепившись в балясины так, что побелели костяшки пальцев, жадно ловила взглядом каждое движение всплеснувшегося внизу чудовищного балета. Гибкое тело её едва заметно вздрагивало и покачивалось, как будто это она там, внизу, уклонялась и наносила удары.

Глюзий до обидного легко выиграл децию. Двое из обречённых сильно подпортили ему ценность победы. Они, едва лишь поняли, что им всем предстоит, отказались от схватки и громко призывали товарищей по несчастью не убивать друг друга по прихоти стоящих на балконе безумцев. Глюзий так и прирезал их, не оказывающих ему никакого сопротивления. Затем он отыскал спрятавшегося во внутреннем лабиринте башни последнего уцелевшего, выгнал его на круг и там просто разоружил.

— Одного оставить для следующей деции, патер? — прокричал он, подняв лицо к балкону.

— Конечно, оставь, сын мой, — проговорил добрым голосом Люпус. — И отведи его в зал с каминами.

Адония, учащённо дыша, подкралась к Цынногверу.

— Скажи, — полушёпотом спросила она, — что же, капитаны — все-все прошли этот экзамен?

— Все-все, — ответил ей Регент.

— Тогда вот что. Сходи в зал номер девять и отбери десяток и для меня.

И, пресекая возможное возражение, добавила:

— Сделай быстро. Патеру я сама сообщу.

На следующий день — дольше ждать она не согласилась — вечером, Адония сама стояла лицом к лицу с десятком смертельных врагов. Она была в чёрном длинном плаще, скрывавшем фигуру, и в чёрной маске: опасаясь, что, видя перед собой юную девушку, смертники не станут биться в полную силу или вообще начнут щадить её, фехтовальщица скрыла внешность.

Едва только её шею отпустила натянутая верёвка, Адония скинула её и птицей метнулась к груде беспорядочно набросанного оружия. Ещё на бегу она отыскала взглядом шпагу, наклонившись, схватила её и, слыша за спиной чью-то стремительную побежку, перепрыгнула через груду кованного железа, коротким ударом сбив кого-то из встречных соперников. Обернулась, встала в классическую защиту. Яростная возня качалась над сваленным в кучу оружием. Смертельные враги, отпихивая друг друга, нахватали-таки в руки железа, и двор башни огласили первый звон и первые стоны.

Четверо, разойдясь на пары, кружили по двору. Ещё один, тот, кто бежал следом, приближался к Адонии. Он был невысок ростом, коренаст, и в руке держал весьма неприятное для неё оружие: боевой тяжёлый топор. Правую сторону лица его подёргивал нервный тик. Широко раскрытые глаза были безумны. Ловко перебрасывая топор из руки в руку, он хрипло напевал дурацкую строку из неведомой песенки:

— Лесорубы-бубы… Лесорубы-бубы…

Было понятно, что топор опасен вблизи, в тесной схватке, и Адония, сплетая невидимый щит из длинных выпадов, держала противника на дистанции. Тот, встречая уколы шпаги тяжёлыми махами, несколько раз с силой сбивал её, и Адония, сообразив, что в этой ситуации шпага легко может сломаться, боковым зрением осматривала пространство вокруг, высматривая что-нибудь из валяющегося под ногами оружия. О, как пригодились сейчас уроки Глюзия: «Успевай смотреть, куда ступаешь! Тот, кто выйдет за круг…» Медленно отступая, она наконец нашла нечто полезное. Перебросила шпагу в левую руку…

— Что, дружок? — оскалясь, с бесшабашным весельем прохрипел топорник. — Ручонка устала?

— Нет, дружок, — звонко выкрикнула Адония. — Тут другое…

Наступив ногой на рукоять, она быстро склонилась и мягко, стараясь не порезать ладонь, взяла в руку поднявшийся к ней кинжальный клинок. Отпрыгнув назад, она вскинула правую руку над головой и, пошептав: «Ну, Маленький, надеюсь — ты видишь!» — резко выбросила руку вперёд. Её противник, стремительно переломившись в поясе, согнулся, прикрыл голову развёрнутым вбок топором… Однако спрятавшийся за маской враг и не думал целить в грудь или в шею. Лезвие кинжала с хрустом прошило бедро топорника — чуть повыше колена. Охнув, тот выдернул длинную стальную занозу и, выставив перед собой топор и этот кинжал, на одной ноге проворно упрыгал к каменной стене башни. Здесь, неотрывно смотря на врага, почему-то не спешащего добить его, он кинжалом отхватил от одежды кусок ткани и, аккуратно положив по бокам оружие, быстро перетянул рану тугой повязкой. Адония, усмехнувшись под своей маской, тоже подошла к стене и тоже села — шагах в пяти.

На ристалище между тем остался только один из сражавшихся. Он был ранен. Тяжело развернувшись, прижав руку к расплывающемуся на груди тёмному пятну, он посмотрел на сидящих и, воткнув в землю широкое лезвие доставшегося ему в начале схватки арабского протазана, опёрся, переводя дух, на его массивное древко.

Адония, быстро сосчитав лежащие на круге тела, негромко сказала сама себе:

— Где-то ещё один.

И этот один не преминул объявиться. Осторожно высунулась из проёма, ведущего в лабиринт, чья-то голова. Человек внимательно осмотрел поле битвы и, выпрыгнув из укрытия, со всех ног побежал к беспорядочно разбросанной уже груде оружия. Владелец протазана, оценив опасность, поспешил — нет, тяжело поплёлся — вдогонку. Однако хитрец, добежав до железа, успел-таки вооружиться. Он действовал на удивление быстро. Поднял и намотал на пояс цепь с висящим на конце круглым шипастым шаром, поднял и засунул за эту цепь длинную шпагу, и, к тому времени, как раненый дошёл до него, подцепил в руку ещё одну оканчивающуюся таким же боевым шаром цепь. Отступая, он раскрутил шар, блеснул цепью — и, когда шар заплёл её в несколько витков на протазане, дёрнув, вырвал оружие из рук раненого. Затем, бросив всё, кроме шпаги, как злая оса вокруг умирающего медведя, закружил, нанося с разных сторон неглубокие, частые, трусливые уколы. Когда раненый упал, хитрец наступил ногой ему на спину и несколько раз пронзил неподвижное уже тело.

— Если бы ты знал, — громко сказала Адония, обращаясь к торопливо встающему «лесорубу», — как я люблю такую вот расстановку сил!

Она поднялась и быстро пошла к уже торжествующему победу хитрецу.

— Да, — продолжала она разговаривать на ходу. — Один на один. Шпага на шпагу.

Противник, с тоской посмотрев на валяющийся неподалёку протазан, нерешительно шагнул, но боец в маске, приподняв клинок, спокойно заверил его:

— Ну что ты! Конечно же, не успеешь.

Тогда хитрец перебросил взгляд на лаз, ведущий в тёмный, извилистый лабиринт, но — поздно. Противник в маске уже слишком близко. И — понятное дело — уже не отпустит. Хитрец схватил шпагу в обе руки и нанёс ею нелепый, косой, рубящий удар. Его шпага со свистом рассекла воздух.

— Это тебе… — выдохнула Адония, бросая из филигранной, классической стойки «базовый», безыскусственный выпад, — … не раненых добивать.

Выпрямилась и, вытирая мокрую шпагу о сгиб локтя, пошла в сторону опускающейся с балкона лестнице.

— Этого, — крикнула она, срывая ненужную теперь маску, — я оставлю, наверное, патер?

— Оставь, дочь моя, — ответили сверху. — Пусть идёт в следующую децию… Лесоруб.

Фехтовальщица поднялась на балкон — и здесь её ещё раз встретило мелькание почтительно плавающих в воздухе шляп.

— Да, — довольным голосом проговорил Люпус, подходя к победительнице и благоволяще протягивая руку. — Теперь остаётся выбрать денёк и посмотреть, как ты умеешь стрелять. Где-нибудь через полгода. Готовься.

Заколдованная вода

Когда выпал первый снег, небольшая компания покинула пределы монастыря. Филипп, Маленький, Адония и её опекун выехали в сторону небольшой фермы, купленной когда-то патером по одной только причине: величавой и спокойной красоты окружающего ферму леса. Здесь, разместившись на стоящем на окраине фермы охотничьем хуторе, стали готовиться к предстоящим занятиям.

Адонии не терпелось испытать себя в стрельбе наравне с мужчинами. Но прошёл день, потянулся второй — а грохот выстрелов всё не изгонял из леса его белеющей тишины. Юная девушка-капитан сидела за грубо сколоченным столом и измазанными в машинном масле руками снимала с рукояти и снова привинчивала затейливую пистолетную оснастку.

— Ты должна знать пистолет до последнего винтика, — миролюбиво, не обращая внимания на хмурый вид ученицы, говорил сидящий напротив неё Филипп. — Ты должна сродниться с ним. Так, чтобы мысленно разговаривать во время, допустим, длительной верховой поездки. Мысленно разбирать и собирать его, вспоминать упругость пружины, не прикасаясь, ощупывать насечки на рукояти, бить кремнем в кресало. Тогда — можешь быть уверена — в любой ситуации пистолет будет послушным и безотказным.

И, взяв лежащий отдельно замок, он продолжил:

— Вот, кстати, о кремне. Смотри. Камень зажат винтом так, чтобы та грань, которая бьёт в кресало, была острой — но не как игла, а как долото. Видела когда-нибудь долото? Хорошо. Тот кремень, что остро-узкий, выбивает узкий же снопик искр. А тот, что остро-широкий — выбивает такой сноп, что он накрывает всю линию пороховой полки. Вот тебе дюжина кремней. Какой из них, на твой взгляд, самый удобный?

Адония, заинтересованно склонившись над россыпью чёрных камешков, перекатывала их пальцем.

— Вот этот! — подняв раскрасневшееся лицо, указала она.

— Точно! — мгновенно откликнулся Филипп. — Видишь, как удачно обколот! Знай: бывалый стрелок обязательно имеет в кармане с полдюжины хороших запасных кремней.

— А у нас найдётся полдюжины хороших? — азартно спросила Адония.

Филипп, понимающе переглянувшись с сидящим в углу над какой-то книгой монахом, молча достал из-под стола оружейный ящичек и, открыв его, высыпал перед ученицей штук сто кремней.

— Выбирай, — добродушно сказал он. — А я пока пойду мишень поставлю.

— Сегодня?… — радостно спросила Адония.

— Да. Выбери себе свои собственные кремни, снаряди пару пистолетов — и выходи.

Спустя полчаса Адония, накинув меховую безрукавку и Длинный плащ, выбежала во дворик хутора. Но, увидев, чем занят Филипп, она озадаченно остановилась. Тот спускался с длинной, приставленной к высокой сосне лестницы, а на дереве, высоко, между ветвями, белела развёрнутая к земле мишень.

— Это что же такое? — осторожно поинтересовалась Адония, предполагая какой-то подвох.

— Белая мишень, — деланно удивляясь её вопросу, ответил Филипп. — Будет хорошо видно, куда войдут пули.

— Шутник, — неуверенно проговорила Адония. — Кто же стреляет вверх? Ведь когда пистолет поднимешь вверх — порох с полки осыплется.

— Молодец! — похвалил её Филипп. — Правильно мыслишь.

Он убрал лестницу, а вместо неё принёс небольшое ведёрко, до половины наполненное водой.

— Что, — спросил он, — случится с водой, если я ведро вскину дном вверх?

— Вода выльется на тебя! — уверенно сказала Адония.

— Хорошо, — кивнул ей Филипп. — Смотри же. Я вскину его десять раз — и на меня не прольётся ни капли.

И он с силой махнул ведром, сделав круг, и ещё один, и ещё…

— Вот, — подытожил он, передавая ведро Адонии. — Вся вода — на месте. Сама попробуй.

Адония, с явным азартом схватив ведро, так же покрутила им и, посмотрев на оставшуюся на месте воду, расхохоталась:

— Да! Когда быстро крутишь — вода не успевает вылиться!

— Так и порох, — ответил Филипп, доставая заряженный пистолет, — не успеет осыпаться. Нужно только нажать на самом взмахе…

И, вскинув руку, он выстрелил.

Мотнув головой, как бы освобождая уши от ударившего в них грохота, Адония подбежала, взглянула вверх, на мишень.

— Точно в центр! — восхищённо прошептала она.

— Давай теперь ты, — распорядился Филипп, передавая ей второй пистолет.

Адония, слегка выпятив нижнюю губу, со знанием дела осмотрела кремень, порох на полке, перевела взгляд вверх, к мишени — и круговым быстрым движением, как только что ведёрко с водой, вскинула пистолет и спустила курок. Выстрел сбил вверху ветку и она, кружась, замелькала вниз, вниз… Адония, уклоняясь от неё, отступила вбок, не отрывая взгляда от мишени. Однако на ней оставалась единственная пробоина — от пули Филиппа.

Сам Филипп, так же внимательно изучив последствия выстрела, очень серьёзно заметил:

— Разумеется, ты и целилась в ветку.

Учитель и ученица посмотрели друг на друга, и разом оглушительно расхохотались.

Умугай-Кыч

Вечером Адония, испытывая затаённую, лёгкую симпатию к Филиппу, сидела рядом с ним возле маленького камина. Сидели молча, зачарованно смотрели в огонь. Люпус, нахохлившись, как старый филин, сидел в углу над всецело захватившей его книгой.

С шумом вошёл, ударив дверью, озябший Маленький. Он весь день готовил стрелковое поле в миле от хутора, на огромной поляне, расставляя по её краям тяжёлые дощатые мишени. Кнехт с порога провозгласил радостное приветствие, но ему никто не ответил. Тогда тихо, ступая на носки, он прошёл, разделся, набрал в озябшие руки хлеба, колбасы, чеснока, кружку с водой и подсел робко к камину.

— Я не ожидала, — задумчиво проговорила Адония, — что эти уроки так захватят меня.

— Да, — не отводя взгляда от пляшущего огня, кивнул Филипп. — Я специально придумывал неожиданные штуки, вроде мишени над головой, чтобы тебе с самого начала было интересно.

— И завтра будут неожиданные штуки? — сладко замирая, спросила Адония.

— Разумеется.

— А какие?

— Ну, например, ты будешь стрелять сидя в седле, со скачущего коня. Маленький специально на одном краю поляны ставил крупные мишени, обведённые по контуру чёрной краской. Чтобы на снегу выделялись.

— Как забавно. Спасибо, Маленький. Хоть ты и свинья: воняешь чесноком, когда люди ведут вежливую беседу. Куда пошёл, дурачок? Я ведь шучу. Сиди, грейся.

— Кстати, Маленький не только добротно ножи мечет. Он и стреляет недурно. И это — если принять во внимание, что его никто не учил.

— А у тебя, Филипп, был учитель?

— О да. Настоящий, действительно редкий стрелок.

— Расскажи!

— Он был русский, тунгус.

— Что такое тунгус?

— Народность такая.

— Так он был русский или тунгус?

— Ты знаешь, в этой дикой стране намешано столько народов, что удобнее о всех них говорить как о русских.

— А как звали этого тунгуса?

— Номок.

— И он был редкий стрелок?

— Поистине редкий. Ружьё имел допотопное: тяжёлую, длинную, с несверлёным стволом фузею. Но бил из неё так, что никто из наших, с новенькими мушкетами, с ним сравниться не мог.

— Из наших?

— Ну да. Лет пять назад мы на небольшом корабле ходили на север. Имелось там одно дельце. Вышло так, что мы задержались, и льды нас не пустили обратно. Пришлось зимовать на острове, где также зимовали охотники. У одного из них я почти полгода и был в учениках. Успел даже немного приобщиться к магии.

— Стрелковой?!

— Ну конечно.

— А мне можешь что-нибудь рассказать?

— Ну… Кое-что. Например, могу рассказать, что такое «умугай-кыч».

— Тунгузское слово?

— Да.

— Что значит?

— Это название выстрела. Точного перевода я так и не узнал. Номок лишь обрисовал мне его в виде примера. Интересует это тебя? Хорошо, слушай. Однажды зимой его племя умирало от голода. Пожары в тот год рассеяли лесное зверьё. А необычно крепкий мороз превратил снег в ледяной наст, лишив зимующих животных доступа к желудям и мху. Правило столь же простое, сколь и беспощадное: нет охоты — нет и еды. Так вот, Номок, едва живой от голода, брёл по лесу и не встречал даже тонкого беличьего следа. И вдруг — он подумал, что подпал уже действию бреда — вдалеке заметил движение. Это был лось — огромная такая лесная лошадь с рогами. Далеко, очень далеко. Подкрадываться не было ни сил, ни времени. Номок встал на колено, поднял свою фузею, задержал дыхание и выстрелил. Пуля уже на излёте попала лесной лошади в шею и перебила важную вену. Пометавшись немного, лось упал. Номок добрёл до него и ещё тёплого успел разделать на большие куски. Потом двинулся в сторону стойбища — сказать, что все спасены, что невдалеке лежит целая гора мяса. Вдруг прямо на него выбежала маленькая олениха. Это была лёгкая цель, но только Номок не стал стрелять. Уже перед самым стойбищем, словно в насмешку, дорогу ему перебежал заяц — но и тогда Номок не поднял ружьё.

— Почему?

— Чтобы не обесценивать мелочной суетой редкостное событие: умугай-кыч. Выстрел, значимость которого дало ему право быть единственным в этот день.

— Это волшебно! — негромко проговорила Адония, заворожённо всматриваясь в незнакомую лесную даль и едва живого от голода охотника. — Это волшебно…

На следующий день, оседлав лошадей, приведённых Маленьким с фермы, выехали на стрелковое поле.

— Ну ты и молодец! — воскликнула Адония, увидев, сколько дощатых щитов выставил вчера Маленький. — И всё — один? Я это запомню.

Филипп, взглянув на небо, довольным басом проговорил:

— Ни облачка, ни ветерка. Идеально!

Подъехали к первым мишеням. Приготовили пистолеты.

— Сначала стреляешь с правой руки, — сказал Филипп Адонии. — После выстрела останавливаешь лошадь, заряжаешь, скачешь к следующей мишени, стреляешь… И так до конца поля. На обратном пути стреляешь с левой руки. Всё понятно? Потом вместе едем смотреть.

Адония кивнула. Однако первый выстрел решила произвести с места: опробовать новый кремень. Вытянув руку, она привстала в стременах и спустила курок. Грохнул выстрел — и одновременно закричали и Филипп, и Маленький: на дальнем краю поляны мелькнул рыжий огненный всплеск.

— Лиса-а!! — восторженно орали оба, вытягивая руки с пистолетами.

Раз за разом ударили четыре выстрела.

— Далеко! — крикнул, улыбаясь, Филипп. — Из мушкета достали бы, а пистолет не возьмёт! — И, пристально вглядываясь в залёгшую между снежными холмиками лису, добавил: — Да и лис-то, судя по повадкам, старый, опытный. Гляди-ка, знает, что такое стрельба.

— Это точно! — тоном знатока подтвердил Маленький. — Молодая лиса пошла бы в скачки, а этот понимает, что он на открытой поляне. — И весело крикнул: — Эй, лис! Что, пришёл мышей половить?

Оба не видели, что делает Адония. Она же торопливо набивала новый заряд. Взвела курок, вытянула руку, привстала в стременах…

— Далеко! — крикнул, успокаивая лошадь, Филипп. — Пистолет не возьмёт!

Адония, задержав дыхание, спустила курок. Одновременно с выстрелом замерший вдалеке лис подпрыгнул и забился, поднимая вокруг себя снежный смерчик. Девушка, взмахнув дымящимся пистолетом, крикнула:

— Я пороха — полтора заряда вкатила!

И, бросив лошадь в галоп, понеслась к огненно-рыжей добыче.

— Вернувшись, она подняла перед собой действительно старого, с облезлым мехом, ещё подёргивающегося лиса и, глядя на Филиппа, спросила:

— Так что? Похож мой скромный выстрел на умугай-кыч? Филипп, в седле, прижав руку к груди и слегка кланяясь, подтвердил:

— Не стану спорить, счастливица. До завтрашнего дня — не стреляем.

Адония и Маленький вернулись на хутор, а Филипп направился в сторону фермы и на весь день исчез. Вечером, когда Адония, по своему обыкновению, сидела возле камина и щурилась, глядя на огонь, её учитель вернулся. Шагнув через порог и впустив белый клуб морозного воздуха, Филипп осторожно отпахнул полу и достал большую алую розу с чуть примятыми лепестками. С едва заметной улыбкой посмотрев на ученицу, Филипп протянул её цветок. Адония, не веря себе, встала, приняла в дрогнувшие ладони свежую, благоухающую розу.

— И что это значит? — с любопытством спросил из своего угла Люпус.

— Это значит, патер, — не без торжественности произнёс Филипп, — что у нас появился ещё один отличный стрелок.

Соучастник

Весной разбойничьи шайки Люпуса поползли из монастыря по направлению к большим городам. Адония, обедая с патером в его апартаментах, однажды спросила:

— Может быть, мне съездить «в свет» с одним из отрядов? Цынногвер вот очень зовёт.

— Нет, дочь моя, — негромко возразил старый монах. — Нам с тобой предстоит иное путешествие.

— С вами, патер?! — вспыхнула от радости девушка.

— Да. Появилась надобность мне и моей личной охране наведаться в пару мест.

— А кто, если не секрет, состоит в вашей личной охране?

— Люди, — растянул в улыбке коричневые щёки монах, — которых любой встретившийся на их пути ни за что не назовёт тренированной волчьей стаей. Одна семнадцатилетняя скромная девушка. Один застенчивый, невзрачный подросток. И вот третьего никак не выберу — всё гадаю: Глюзий или Цынногвер?

В эту минуту, постучав, вошёл и поклонился Филипп. Протягивая монаху лист бумаги с написанным на нём единственной цифрой, он пояснил:

— Привезли деньги от Джованьолли.

Адония, всмотревшись в цифру, снисходительно улыбнулась. И вдруг, взглянув на Филиппа, озадачилась: он с той же ироничной, возмутительной снисходительностью смотрел на неё. Когда Филипп вышел, Адония недовольно проговорила:

— Чему это, интересно знать, он так улыбался?

— Своему пониманию того, чему улыбалась, в свою очередь, ты, — туманно пояснил Люпус.

— Не могу постичь смысла, патер, — призналась Адония.

— Твоя снисходительность, если не сказать — пренебрежение, — стал растолковывать Люпус, — были вызваны сравнением суммы, добытой тобой, и суммы, присланной Джованьолли.

— Что ж, это так.

— Но тобой ли одной было добыто состояние Гаррета? Имелись ли у тебя соучастники?

— Кроме вас? Ну… Не знаю.

— А Филипп знает. Каким образом, по твоему, барон лишился наследников? Чего стоила одна только собирательница ягод. Думаешь, это легко — несколько дней таскать на себе ящик с парой осиных гнёзд, выслеживая наследницу, а потом, выпустив ос, держать её над этим ящиком, пока они не накачают её достаточной мерой яда? Да ещё держать вслепую, укутавшись в душный войлочный балахон! Ты знаешь, что жало осы пробивает даже суконную куртку? А потом в этом балахоне и с ящиком продираться несколько миль по лесу, потом лежать, задыхаясь, и ждать, пока осы отстанут? Или человек, вышедший во время ночной пирушки в метель, и найденный только утром — далеко от дома…

— Так это всё — наш Филипп?!

— В основном он.

— Как стыдно, — покраснев, прошептала Адония. — А я тут нос задираю. Доска моя висит первой…

— А Филипп, значит, тебе даже не намекнул? Молодец.

— Скажите, патер, — вдруг попросила всё ещё красная от стыда Адония. — Можно, чтоб этим третьим с нами поехал Филипп? Право, он мне симпатичен.

— Что ж, — кивнул, подумав, монах. — Хорошее разрешение моей трудной задачи. Стало быть, и не Глюзий, и не Цынногвер. Ну, пусть так и будет.

— Когда отправляемся, патер?

— Думаю, через неделю.

— А Маленький знает?

— Ещё нет.

— Можно, я скажу ему?

— Конечно, скажи.

И Адония, наскоро поклонившись, выбежала из столовой.

Глава 9

БРОНЗОВЫЙ ЛУЧНИК

Никому из своих подданных Люпус не сообщил о той острой тревоге, которая заставила его покинуть надёжное логово и отравиться в длительное, с неясным маршрутом и бесцельное, на первый взгляд, путешествие. Тревогу вызвало то, что два его отряда, две проверенные, опытные разбойничьи шайки — произнести страшно! — исчезли, растворились не в таких уж бескрайних просторах Англии; пропали до последнего человека.

Молодая семейная пара, а с нею старик и невзрачный, с унылым взглядом подросток не спеша ехали в том направлении, куда убыли в своё время исчезнувшие отряды. Люпус с болезненным, острым вниманием искал видимые лишь посвященному взору следы.

След оборотней

Четверо всадников приближались к небольшому торговому поселению.

— Люгр! — оповестил спутников тот, кто был очень похож на рыцаря, как их изображали художники романтической древней эпохи: свободно отпущенные тяжёлые плечи, прямая, чуть отклонённая назад спина, аристократическое, с мужественными чертами лицо.

— Большой город? — торопливо поинтересовался ехавший сзади подросток.

— Если ехать нашим шагом, — рыцарь легко развернул в седле тяжёлое тело, — минут через десять-двенадцать выедем с другой стороны. Сейчас будет рынок, сразу за площадью — церковь, дома, караульная башня, потом снова дома, да, дом аптекаря, знатный аптекарь в Люгре, в самом конце — трактир. Так. Потом водяная мельница, дом мельника… Всё. Выезд.

Пока он произносил эти слова, ехавшая рядом с подростком, одетая в мужскую дорожную одежду девушка вполголоса проговорила:

— Обедаем не в трактире, а у реки. Две гинеи.

— Идёт! — выговорив одними губами, согласился с ней юный спутник.

В эту минуту рыцарь обернулся к ним и, как будто подслушав, громко сказал:

— Обедаем в трактире!

Подросток немедленно ткнул девушку в бок и радостно прошипел:

— Проспорила!

В васильково-синих глазах пронеслась лёгкая искра досады. Девушка, выщипнув из плотных гнёзд в кожаном поясе пару золотых монет, с силой бросила их вверх и, дав лошади шпоры, ушла вперёд. Мальчишка, так же взбодрив лошадь, вытянул руку и ловко поймал падающие сверху монеты.

Уже перед самым въездом в Люгр, догнав спутницу, подросток, дразня, показал ей проигранные гинеи. С надменным сочувствием взглянув на него, девушка вытянула из пояса ещё две точно таких же монетки и, привстав в седле, небрежно бросила их в дверной проём пустующей караульной будки. Подросток, слегка покраснев, отвернулся и с деланным безразличием стал смотреть в сторону.

Город, действительно, проехали быстро. Показался обещанный Филиппом трактир. Здесь все, оставаясь внешне спокойными, добавили во взгляды внимательности. У забора, обессиленно к нему привалясь, стоял человек с обезображенным, залитым кровью лицом. Он поднёс ко рту руку, не выплюнул, а с усилием выдул в неё осколки передних зубов, коротко простонал и, закатив глаза, сполз на землю.

Длинное бревно коновязи было свободным. Путники спешились и привязали всхрапывающих лошадей. Филипп вошёл в трактир первым.

Трактир был пуст: всех посетителей, как угадывалось из ситуации, распугала компания полупьяных, громко хохочущих моряков. Войдя с яркого света и не привыкнув ещё к полумраку, Филипп не разглядел самого предмета, но увидел взмах одного из матросов и, быстро выставив ладонь на траекторию, поймал летящую в его голову тяжёлую оловянную кружку.

— О, этот — ловкий! — восторженно выкрикнули за столом, составленным из двух или трёх.

Филипп, не обращая внимания, сунул кружку в карман и, пройдя в дальний угол, негромко позвал:

— Хозяин!

Его спутники, благополучно миновав дверь, также прошли в дальний угол. Их появление вызвало у моряков взрыв восторга.

— Какая послушная! — проорал кто-то из них, указывая на откинувшую капюшон Адонию. — Как собачка! Вошла — и тут же к дружку…

— Эй! Собачка! Фью-фью-фью, синие глаз-ки!

Хозяин трактира, опасливо оглядываясь на буянов, бочком подобрался к новоприбывшим.

— Неси всего, что есть из горячего, — сказал ему Филипп, — потом окорок, сыр. Зелени побольше. Вина не нужно.

— Ой, он вина не пьёт!! Младень-чик!..

— Как твою собачку зовут?…

— А мы её сейчас потрогаем за жи-во-тик!..

Трактирщик уставил стол смелых посетителей блюдами и поспешил скрыться в кухне.

— Их восемь, — негромко сказала Адония, принимаясь за трапезу.

— Да, ровно восемь, — кивнул Филипп и понимающе переглянулся с Маленьким.

Они неторопливо ели. За столами матросов стало тихо: там, поспешно очистив столешницы, с затаённым азартом бросали кости.

— Я выиграл! — вдруг проорал молодой, коренастый матрос. — Я первый трогаю, что она там напихала под кофту!

Грубоватое, деревенское лицо его искривила пьяная шальная ухмылка. Встав, он направился к дальнему столику.

— Ну что, — ласково посмотрев на него, спросила Адония. — Потрогать пришёл?

Филипп и Люпус, и Маленький спокойно ели, как будто и не затягивали их компанию в неминуемую, неравную драку.

— Что ж ты, трогай!

Адония, схватив руку озадаченного матроса, прижала её к груди.

— Вот, ничего не напихала. Всё своё. Вот и здесь то же.

Матрос, отвалив челюсть, с дурашливым ликованием повернулся к товарищам.

— А следующего что ж, не выбрали? — укоризненно — весёлым голосом произнесла «собачка». — Вдруг им опять окажешься ты?

И, выставив из-под стола ногу в длинном ботфорте, жёстким и сильным, совсем не женским движением ударила матроса ниже спины. Едва не свалившись, он пробежал два шага, обернулся.

— Иди, милый, — спокойно сказала нахальная путешественница. — Бросай кости.

— Его больше не считаем! — выкрикнули за столами, и матрос, поспешив к компании, заревел: — Как это — не считаем?

Адония, с довольной улыбкой, в прежней позе усаживаясь за столом, вдруг смутилась и негромко произнесла:

— Я, кажется, патер, при вас допустила грубость… Простите!

— Не видел никакой грубости, дочь моя, — ответил монах.

В этот миг в лицо Филиппу, сбоку, с звонким шлепком ударил обкусанный бок копчёной рыбы. Равнодушно, как будто это была принесённая ветром соломинка, Филипп подобрал этот бок и аккуратно присоединил его к горке обглоданных им куриных костей.

Люпус, неторопливо пережёвывающий белое куриное мясо, не отдавал спутникам никакой команды. Он был молчалив и задумчив. Следы двух отрядов нашлись, о них до сих пор говорили и на улицах, и на рынках, поскольку следы эти были начертаны кровью. Но вот ни одного из виновных в пролитии этой крови не было обнаружено; ни полицейские, ни солдаты не арестовали ни одного из бандитов. Люпус скорбно вздохнул. Были дни, когда он сомневался: «утонули в стычке с пиратами?» Но эти отряды никогда не выходили в море, местом их работы были прибрежные города. «Наткнулись на более сильные шайки контрабандистов?» Не может быть, чтоб два отряда одновременно. «Обнаружены и, чтобы не возиться с доставкой в суд, расстреляны солдатами?» Нет, хоть один человек, да спасся бы… И вот, совсем недавно, отыскался ответ. Мальчишки, ныряя за крабами, увидели на дне, невдалеке от берега, россыпь оружия. И по количеству, и по описанию — в точности, — арсенал одного из отрядов. Где сами бойцы? Понятно, что живой оружия не отдаст. Кто? Кто?? Страшный вопрос. Не объявилась ли в Англии компания новоявленных Робин-Гудов? Какой-нибудь богатый аристократ, «дон Кихот» сумасшедший с наёмниками… Тогда — нужно рискнуть. Выманить его на себя. Если «дон Кихот» шагает по следу крови… Нужно дать ему этот след. Прямо сейчас.

— Наверное, пора расплатиться, патер? — негромко спросил верный Филипп.

— Да, — кивнул капюшоном монах. — Расплатитесь… — И, наполнив голос интонацией, несущей особенный, понятный его спутникам смысл, повторил: — Рас-сплатитесь.

Поливая друг другу, прямо над полом, ягодной водой, Филипп, Адония и Маленький вымыли жирные руки. Тщательно, досуха вытерли. Адония, спрятав в горсти бумажный конус с пороховым зарядом, поднесла его ко рту, откусила вершинку. Взвела курки спрятанных под одеждой небольших пистолетов, разнесла порох по полкам. Маленький сжал под столом лезвия двух метательных ножей.

Филипп встал.

— Братцы! — дурашливо-испуганным голосом крикнул сидящий с краю матрос. — Ловкий сейчас нас побьёт!

— Всех!!

Компания захохотала. Кое-кто принялся закатывать рукава. Однако «Ловкий» направился не к ним, а к трактирщику.

— Хороший гвоздь найдётся? — спросил он и, не дожидаясь ответа, снял со стены сковороду. Снял, двумя пальцами выдернул державший её старый, потемневший, кованный гвоздь.

Встала и путешественница. Загадочно улыбаясь, она подошла к разгорячённой компании. Воображение полупьяных матросов стремительно лепило слепящие, шальные образы предстоящего приключения. Навстречу приближающейся к ним синеокой, смелой и в одежде и в поступках девице летели буйные выкрики, свист, рычание, ликующий хохот. Не дойдя трёх шагов, девушка твёрдо, по мужски, на ширину плеч расставила ноги и, распустив шнур у горла, развела в стороны полы пыльника. Ошалевшим от безнаказанности и от продолжительного буйного веселья матросам открылась гибкая, стройная фигура загадочной путешественницы, её длинные ноги, обтянутые белыми кожаными панталонами, высокая грудь под кружевной белой сорочкой. Однако нового взрыва веселья эта картина у расходившихся буянов не вызвала. Напротив, шум и гвалт в один миг ослабели, истаяли: на животе рыжеволосой нахалки, в мастерски подогнанной к её фигуре кожаной кобуре, от груди до пояса, стволами наискосок-вниз угрюмо отсвечивали металлом два пистолета с поднятыми на боевой взвод курками. И уж вовсе гробовая тишина пала на посетителей трактира, когда девица скупым привычным движением изъяла пистолеты из гнёзд и направила их на онемевшую и замершую компанию.

Тяжело прогремели шаги Филиппа. Он подошёл к сидящему с краю матросу. Словно железный мундштук лошади, сунул в его рот палец, проткнул им щёку и, потянув, как сома на крюке, вытащил побледневшего до меловой белизны матроса из-за стола.

Перед Адонией были составленные в один три стола, за которыми оставались — трое слева и четверо справа. За её спиной послышался тупой, хлёсткий звук, будто в разделочной у мясника ударил топор. Краска сошла с лиц сидящих перед ней матросов. А сзади — новый удар и отчаянный, наполненный болью и ужасом вскрик.

За столом пошевелился сидящий у самой стены матрос — лет сорока, из бывалых. Лицо его, имеющее целую коллекцию шрамов, было серым от страха и напряжения. Он с усилием разлепил губы и произнёс:

— Братцы! Он ведь нас так по одному и прикончит!

Его товарищи, освобождаясь от липкого оцепенения, зашевелились, начали с шумом дышать.

— Надо рискнуть, братцы! — продолжил он торопливым горячим шёпотом. — Бросимся разом! Ну, самое страшное — в двоих она попадёт, но останутся пятеро! Ей тогда — башку прочь, а Ловкого — на ножи! Ножи доставайте!

— Я — за! — хрипло бросил один, и тут же его сосед сдавленно крикнул: — Согласен!

Адония с дружелюбной улыбкой, не шевелясь, смотрела на изменившиеся лица придавленных страхом весельчаков, на их неуверенную суету.

— Эй, чертовка! — прошипел кто-то из середины. — Давай без шуток! Иначе тебе голову снимем!..

— А-а-а… — мучительно выдавил из себя тот, кто сидел ближе всех к смотрящим на компанию чёрным дырам стволов, — … бей!..

Но «их» выкрикнуть не успел. Путешественница чуть повела подбородком влево, выверяя прицел, и спустила курок. Тугой волной пронёсся по трактиру оглушительный выстрел. А владелица пистолетов спокойно повела подбородком вправо, чуть подняла кисть — и новый гулкий удар.

— Всё!! Бей!! — Заорал матрос со шрамами и занёс, чтобы вскочить, ногу на стол.

Но края лавок перекрыли два простреленных тела; драгоценный миг ушёл на то, чтобы столкнуть их на пол, и этот миг проклятая, рыжеволосая, обнажившая в шалой улыбке влажные белые зубы «собачка» использовала для того, чтобы швырнуть на пол, к убитым, дымящиеся пистолеты и освободившимися руками разбросить в стороны полы плаща и пыльника. Бёдра её обнажились с боков, и на них, в закрепленных ремешками портупеях, тускло блеснули ещё два пистолета. Выдернув их из гнёзд, девочка-стрелок заученным движением вскинула руки и повторила всё заново: взгляд — выстрел — взгляд — выстрел. И, отбрасывая в стороны отработавшие пистолеты, вдруг, согнувшись и вытянув руки, упала на пол сама. В тот же миг над ней, фыркнув в воздухе, что-то мелькнуло, и предводитель компании, успевший-таки вскочить на стол, свалился с него, таращась мертвеющими глазами на вошедший в его грудь до рукояти тяжёлый метательный нож.

Последние двое оставшиеся в живых отпрянули, торопливо сбросив под стол оружие, к забрызганной кровью стене.

Филипп подтащил к столу изломанное тело первой жертвы, подсадил ещё живого матроса к краю, подняв его голову над столешницей, достал из кармана кованный гвоздь, разжал им, скрежетнув, зубы несчастного, нанизал на гвоздь язык, вытянул его наружу и, изъяв из другого кармана ту самую оловянную кружку, действуя ею, как молотком, прибил гвоздь к столу.

Адония села, приблизила к ещё живому взгляду лицо и задушевным голосом попросила:

— Скажи — со-бач-ка. Ну скажи — со-бач-ка…

Подошёл Маленький, поднял и принялся чистить и заряжать пистолеты. Адония, встав, с демонстративно кроткой улыбкой направилась к уцелевшим, прижавшимся к стене матросам.

Филипп вернулся за свой стол, о чём-то негромко стал разговаривать с Люпусом. Поморщился, дёрнул плечом: у стены раздались ещё два выстрела. Дослушав слова патера, кивнул, выпрямился. Громко позвал:

— Эй, хозяин! Кроме тебя в трактире ещё кто-нибудь есть?

— Совсем никого! Эти буяны всех распугали!..

Трактирщик, мелко, торопливо крестясь, выбрался из-за стойки и, нетвёрдо ступая, пошёл, повинуясь манящему жесту, к Филиппу. Адония, чутко уловив условную интонацию, быстро взглянула, взяла у Маленького короткий корт и пошла вслед за трактирщиком.

— Вы, — дрожа, как в ознобе, лепетал тот, приближаясь к Филиппу, — не убьёте меня? Нет, добрые господа, не убьёте?

— Ну что ты, — миролюбиво протянул Филипп. — Всего лишь расплатимся. Я тебе — друг. Ты веришь мне? Веришь? Ну хочешь — обнимемся!

Трактирщик, как заворожённый, потянулся к его разведённым для объятий рукам, но Филипп вдруг отстранился, указывая на его грудь пальцем:

— Что это у тебя? Ты меня можешь испачкать!

— Нет ничего, — с недоумением осмотрел себя трактирщик. — Я чист…

Сделав короткий выпад, Адония пронзила его спину клинком. Трактирщик, казалось, совершенно потерял способность что-либо чувствовать. Непонимающим взглядом уставившись на выскочившее из его груди остриё корта, он стал ладонями сбивать его, словно пыль с одежды, до костей рассёк ладони — и, медленно осев на пол, склонился, как на молитве.

— Нужно точно в сердце, — недовольно выговорил Адонии Филипп.

— Туда и ударила, — попыталась оправдаться покрасневшая ученица. — Рука-то сама идёт…

— Конечно сама. Но ведь удар тебе ставили — в грудь! А если бьёшь сзади — то сердце в другой стороне туловища!

Смутившись до слёз, Адония переместила клинок и ещё раз пронзила вздрогнувшее и тут же обмякшее тело.

Через пять минут трое путников уже затягивали подпруги и садились в сёдла. Вышел и Филипп, задержавшийся для того, чтобы убедиться, что все, кто мог о них рассказать — мертвы.

Прошло больше получаса, когда к трактиру подъехал случайный торговец. Едва войдя внутрь, он, бледный, как смерть, выскочил оттуда на улицу и отчаянно закричал.

Маленький, вернувшийся в Люгр купить соли, а заодно глянуть, что делается вокруг трактира, застал там большую толпу и пробирающихся сквозь неё, в своих красных мундирах, прибежавших из сторожевой башни солдат.

Мелкая жертва

К обеду Маленький не вернулся. Давно остыла оставшаяся несолёной уха, и давно погас костерок на берегу неширокой речушки. Не приехал он и к вечеру. Филипп, закрепив на себе боевую оснастку, оседлал жеребца и, подгоняя тяжёлым взглядом падающее к горизонту солнце, направился к Люгру. Адония и монах, быстро собравшись, переменили место стоянки.

Ночью, часа в два или три, послышался топот копыт, и на берег реки, в условленном месте, выехали Маленький и Филипп — на двух лошадях. Но, когда они спешивались, стало видно, что приехал с ними и третий — лет пяти или шести белоголовый ребёнок.

— Сын трактирщика, — пояснил монаху Филипп. — Сидел под стойкой и всё видел. Когда Маленький появился в толпе, тотчас на него указал.

— Работы было много? — спросил бесстрастным голосом Люпус.

— В общем, да, — ответил Филипп. — Шестеро стражников, два арестанта, три человека в трактире. Трактир сжёг.

— Похвально, — кивнул капюшоном монах. — Прекрасный след оставили для «дон Кихота».

— Для кого? — переспросил Филипп.

— Не имеет значения. Пока просто догадка. Маленький!

Подросток, виновато шмыгая носом, быстро приблизился.

— Я слушаю, патер…

— Ребёнка утопи. Потом нас догонишь. Быстрее, дети мои, меняем место!

Немного отъехав, монах распорядился:

— Филипп! Присмотри за ним. Мне очень важно знать — утопит он мальчишку или ослушается.

Филипп, придержав лошадь, повернул назад. А Люпус спросил:

— Скажи, дочь моя, что следует сделать с бойцом, который не выполнит моего распоряжения?

— Я не могу даже вообразить, что значит — ослушаться вас, патер!

— Хорошо. В таком случае, когда Маленький догонит нас — попробуй определить, убил он ребёнка или же не убил.

— Пусть догоняет. Увидим.

Через полмили Маленький, осадив коня, пристроился рядом с Адонией и спросил:

— А где Филипп?

— Спой песенку, — вместо ответа попросила его ласковым голосом Адония.

Подросток вскинул голову, посмотрел, припоминая известные ему песни, на белеющий серп луны и негромко запел.

Когда песня закончилась, Адония, наклонившись к нему, вдруг цепко схватилась за рукоять заложенного за пояс метательного ножа, вытянула его и, повернув лезвием вниз, спрятала в свой сапог.

— Правильно, дочь моя, — одобрил её поступок монах. — Человек, только что убивший ребёнка, так петь не будет.

Через несколько минут их догнал Филипп. В седле, перед ним, сидел сын трактирщика. Совершенно мокрый. Живой.

«Если «дон Кихот», волею случая, был в той толпе у трактира — то он Маленького, несомненно, запомнил. Тогда в любом городе, на любой улице, обнаружив его, «дон Кихот» обнаружит и нас. От Маленького нужно срочно избавиться, — и вот вполне законный предлог. Да, я умён. Но, как и в своё время в Массаре, никто не может этого оценить!»

Утром сделали короткий привал. Филипп, обнажив длинную шпагу, увёл Маленького в сторону, объясняя ему на ходу, что лошади забеспокоятся, если почуют кровь. Монах и Адония, раскрыв дорожные сумы, принялись менять облик.

Вернулся, вытирая шпагу, Филипп.

Через полчаса на тракт выехали три человека. Старый торговец в огромном лиловом берете, высокий, крепкий мужчина и его юная, в чёрном дорожном платье, жена. Перед мужчиной, в седле, покачивался их сын — малыш лет шести, с коротко остриженными чёрными волосами, с опухшей щекой, негромко поскуливающий от зубной боли.

— Нужно ускорить твой брак с бароном Брассетом, — сказал, как бы в сторону, Люпус.

— Брассет плох? — озабоченно проговорила девушка в чёрном. — Может преждевременно умереть?

— Вот и Филипп спросил так же. Нет, барон подготовлен надёжно. Вот только… Я чувствую неприятное внимание к нам и к нашему монастырю. Чьё это внимание — пока не известно. Не исключено, что уже этой осенью нам придётся уходить и отсиживаться в подземелье. Да и уже сейчас я испытываю заметное неудобство от того, что в нашей компании отсутствуют Вьюн и Глюзий. Регент весной сманил их куда-то.

— Цын обещал мне вернуться ещё месяц назад, — негромко добавил Филипп.

— Что ж, патер! Я готова к знакомству с бароном. Приложу всё старание, чтобы его очаровать!

— Вот как раз очаровывать его не придётся, — криво улыбнулся Филипп.

— В будущей невесте он станет ценить не женскую красоту, — пояснил Люпус, — а её деньги. Брассет неимоверно богат, — и так же неописуемо жаден. Мы выделим тебе такое приданое, что он перестанет есть и спать, пока не соединится с тобой законным браком. Когда он похоронит последнего родственника? — спросил монах у едущего рядом Филиппа.

— Через месяц, не больше, — твёрдо ответил тот.

— Хорошо. Значит, в августе — свадьба, а в сентябре скрываемся за стенами «Девяти Звёзд», и даже носа из-за них не высовываем…

Но судьба иногда, как шулер из рукава, вытаскивает нежданную карту. 29 августа в Бристольский порт вошли «Африка» и «Дукат». На следующий же день, сначала в адмиралтействе, а затем в Бристоле и его окрестностях разлетелся слух, что нищий плотник Томас Локк Лей, ушедший пару лет назад к южным морям, нашёл где-то лагуну с раковинами, имеющими внутри чёрный жемчуг. «За одну только горсть этого жемчуга, — взволнованно передавали друг другу любители сплетен, — сопливый счастливчик купил трёхмачтовый новый корабль!»

Когда этот слух дошёл до ушей Люпуса, он, оценив, сколько может стоить, к примеру, бочонок такого жемчуга, позволил себе пойти на риск. Так, осенью 1766 года, в доме, стоящем неподалёку от трёхэтажного дома, где разместилась столярная мастерская, сняла небольшую квартирку семья: муж с женой, старик-отец и маленький мальчик. В то время Томас Локк ещё не знал, что Хумим-паша отправил своего главного янычара Аббаса за Эддом и Корвином, а Люпус не знал, что мастер Альба, настигнув в Мадрасе отряд Регента, вышел на след-приманку, проложенный для него оборотнями через Люгр.

Тревожная весть

В углу, сбоку от окна, стояло высокое кресло. Перед ним, укреплённая на штативе, поблёскивала раздвинутая подзорная труба, внешний окуляр которой, укрытый между стеной и оконной занавеской, смотрел на стоящий наискосок трёхэтажный дом мистера «Чёрного жемчуга». Кроме штатива здесь был укреплен пюпитр, на котором белела стопка бумаги in quatro[14] в раскрытом, чёрной кожи с золотым тиснением порт-папира, и стоял керамический фиалок с чернилами, а также лежал толстый пук заточенных перьев. Чаще всего в кресле сидел Фердинанд. В его обязанности входило следить за посетителями дома и всё увиденное записывать.

— Сто чертей, — устало пробормотал он, отводя глаз от подзорной трубы. — Это не дом! Это просто адмиралтейство какое-то!

Он встал, прошёлся по комнате, массируя согнутым указательным пальцем слезящийся от напряжения глаз. Шумно вздохнул:

— Идут и идут! Одних матросов десятка два — попробуй всех осмотри, запомни и запиши! А ещё эти угольщики, мясники, зеленщицы! То трубочист, то констебль, то аптекарь! Священник, точильщик, стекольщик, портовые чиновничишки, почтальон, фуражир, гадалка, компания попрошаек! Запомни-ка всех!

— Много шума этот плотник наделал, — проговорил Филипп, заменяя его на посту. — Стал известным. Вот и толпятся у него люди. Кто-то выгоды ищет, кто-то просто из любопытства. И каждого, — Филипп на миг оторвался от окуляра, — каждого! — нужно запомнить и записать. А потом уже определить дорогих для него людей или тех, кто способен оказать на него влияние.

Скрипнула дверь. Вошла, сонно потягиваясь, Адония.

— О чём беседуем?

— Сам чёрт не разберёт, кто живёт в доме, а кто появился случайно! — Ответил, плюнув на чёрный от чернил палец и оттирая его рукавом, Фердинанд. — И неизвестно ещё, в самом ли деле этот юнец столь богат!

— Едва приехав, — медленно, без интонации проговорила Адония, — он выкупил у владельца два верхних этажа. И затеял ремонт всего дома. Определи приблизительно, сколько это стоило.

— Что говорить! — подал голос приникший к трубе Филипп. — Деньги у него есть, и деньги немалые.

— Но золото — это большая тяжесть, — заметила девушка, прикрывая зевок ладонью. — Представь, что тебе нужно перевезти в Европу значительный капитал. Есть ли разница — везти с собой два тяжеленных сундука — или шкатулочку с чёрным жемчугом? Так-то. Добыть бы только у этого Томаса карту, где находится жемчужный остров.

— Или заставить начертить, — вполголоса добавил Филипп.

— Так давайте затащим его в подвал и заставим! — недовольно проговорил Фердинанд. — Калёное железо любого делает послушным! Ведь так?

— О, Фердинанд, какой ты у нас умный! — насмешливо протянула Адония. — А если Том Локк не имеет карты и вообще не знает, где находится остров? Если он, предположим, лишь компаньон, получивший горсть жемчуга в виде доли? Взяв компаньона, мы спугнём настоящего владельца. Что тогда посоветуешь делать? Отвечай, умник.

— Ну… Ну… Надо узнать точно, — компаньон он или владелец!

— Именно этим мы и заняты. Так что выброси своё недовольство в мусорный ящик, сиди и работай.

— Да разве я против… Устал только немного. Долго нам ещё здесь сидеть, не известно?

— Чтобы всё точно узнать? — задумчиво подняла глаза к потолку Адония. — Наверное, недели две или три.

— Две или три!! — оторопело пробормотал Фердинанд. — А раньше — никак?

— Поднимись в верхнюю комнату и спроси у патера.

— Да что ты, что ты! И в мыслях не было патера беспокоить. Надо — так надо. Высижу и три недели…

Но укрываться в своём тайном убежище им довелось ещё один только день.

Рано утром в коридоре послышались быстрые лёгкие шаги. Филипп поднял голову от подушки, вслушался, затем пружинисто вскочил с кровати. Но шаги проследовали дальше — наверх, к комнатам патера и Адонии. Через минуту все спустились к Филиппу и Фердинанду — и Адония, и патер, и принёсший тревожную новость заменяющий Вьюна кнехт.

— Повтори, Кантор, — приказал патер.

Кнехт, кивнув, торопливо заговорил:

— Известия верные. Ночью в порту вырезали целую шайку крепких ребят. Тринадцать человек, главари — местные атаманы, клички Дак и Плешивый. Убиты вместе со всеми, в тупике между доками. Обстоятельства именно те, на которые вы, патер, требовали обращать внимание. Это была не стычка с конкурентами и не ограбление: всё вокруг трупов засыпано золотыми монетами, полицейские весь мусор дважды перевернули. Тот, кто напал, золота не тронул. Так что — вывод: убийство ради убийства. Месть или…

— Или всё-таки «дон Кихот», — прошептал непослушными губами Люпус.

Он прокрался к окну, выглянул в щель между занавесками. Повернулся к молча смотрящей на него свите.

— Итак, дети мои. Тот, кто уничтожил весной два наших отряда, добрался, похоже, и до Бристоля. В эту секунду мы бросаем все наши дела здесь и бежим.

— В «Девять звёзд»? — негромко спросила Адония.

— Нет, миссис Брассет. Напрасно ли ты учила испанский? Едем в Испанию. Известен мне один гранд в Мадриде. Пожилой, одинокий и весьма состоятельный. Ты ведь сумеешь стать на время очаровательной иностранкой? Приберём к рукам его имение и капитал и заодно переждём опасные времена. А здесь оставим нескольких верных бойцов — пусть высматривают того, кто поработал этой ночью в тупике между доками.

— Но мы вернёмся? — спросил, снимая с подставок трубу и пюпитру, Филипп.

— Непременно, — ответил монах. — Как только выясним, кто вокруг нашей компании кружит. Думаю, не ранее чем через год.

Знак опасности

Год прошёл. Так совпало, что письмо Томаса Локка из плена Хумима-паши в Бристоль пришло тогда же, когда вернулись в свой наблюдательный пункт люгрские оборотни. В арендованной, год назад обжитой ими квартирке в этот раз их было пятеро: Люпус, Филипп, Фердинанд, Адония и сын трактирщика Симеон. На том, чтобы мальчик присутствовал в их отряде, настояла Адония. С одной стороны, ей было занятно возиться с маленькой живой куклой, а с другой — кто, глядя на их компанию, мог бы подумать о крови и смерти? Нет, там, где есть старик и ребёнок — там понятные всем тихие семейные хлопоты. Одно из правил невидимого тёмного мира: желаешь делать большие дела — до поры будь незаметным и скромным.

Имелись ещё трое или четверо кнехтов, пристроенных в самых оживлённых местах города с общей, понятной всем целью: смотреть и запоминать.

Молодая вдова испанского гранда, в синем платье и скромном тёмном чепце, ведущая за руку маленького сына, в сопровождении старого, в неброских одеждах купца, неторопливо шла по главному рынку Бристоля. На её свободной руке, согнутой в локте, покачивалась небольшая корзинка, в которую она складывала покупаемое для обеда съестное. Подойдя к высокому, в рост человека, деревянному ящику, внутри которого, за узким прилавком, сидел страдающий от жары продавец зелени, Адония негромко спросила:

— Что, Кантор, жарко?

— Терпимо, — вытирая пот, ответил зеленщик, и тихо добавил: — Всё то же. Новостей нет.

— Возьми воды, окропи травку! Петрушка-то вовсе завяла. Ты всё-таки должен беспокоиться за товар, он деньги приносит. Или ты не очень-то продавец?

— Так, так дочь моя! — шёпотом проговорил появившийся у ящика патер. — В серьёзном деле мелочей быть не должно!

На выходе с рынка они заглянули в антикварную лавку — от нечего делать, лишь поглазеть. Адония, медленно шествовавшая вдоль прилавка, вдруг вытянула руку вперёд-вверх и произнесла:

— Какой красавец!

— Вас заинтересовал портрет принца? — тотчас вкрадчиво заговорил с ней хозяин. — Это прекрасная работа фламандского мастера шестнадцатого века…

— Нет, не принц. Лучник!

— Ах, этот!

Хозяин торопливо вскарабкался по небольшой лесенке к верхним полкам и снял отлитую из бронзы фигуру английского лесного стрелка в остром, отгибающемся назад капюшоне. Осторожно спустился вниз, поставил фигуру на глухо стукнувший прилавок.

— Работа не столь давняя, нашего, кажется, века… Но обратите внимание, леди, какая плавность, какая законченность линий!

Стрелок замер в знакомой всем классической стойке: левая нога выставлена вперёд, левая рука вытянута, а правая, согнутая, оттягивает к краю капюшона тоненькую бронзовую тетиву. Наконечник стрелы почти касается согнутого, длиной в полтора роста лука, нижний конец которого упирается стрелку в носок левой ноги.

— Я покупаю его! — заявила Адония. — И ещё порошок, которым чистят бронзу. Есть у вас такой порошок?

Передав корзинку безропотно принявшему её Симеону, она положила в неё пакетик с чистящим порошком, обняла тяжёлую фигуру стрелка и, сияя улыбкой, вышла из лавки.

— Он действительно тебе так понравился? — спросил Люпус, когда они уже подходили к своему убежищу.

— Не только понравился, патер. В этой покупке, мне кажется, может быть и практическая сторона.

В ожидании пояснения Люпус молчал.

— Филипп сейчас проверяет тех двоих, кто наблюдает в порту. Дома остался один Фердинанд. И мы ведь не знаем, что он сейчас делает, верно?

— Верно, не знаем.

— А если он, выпучив глаза, стоит у стенки, а к горлу его приставлен нож? А по обеим сторонам двери прячутся те, кто ожидает нашего возвращения…

— Но как?! — Люпус даже споткнулся. — Фердинанд открывает дверь только на наш голос!

— Вы как-то говорили мне, патер, что мужчины этого мира одинаковы до смешного. Можно ли поручиться, что Фердинанд не откроет дверь на женский голос — или игривый и пьяный, или робко просящий о помощи? Давайте вспомним этого офицера, мальчишку, Генриха, и его слугу Джека! Как офицерик из кожи лез, чтобы мне угодить!

— Нужно поговорить об этом с Фердинандом.

— Хорошо, чужим он дверь не откроет. Ну а, скажем, Кантору, который примчится с важным известием? Кантору, который будет торопить Фердинанда открыть дверь, приподняв подбородок над лезвием приставленного к горлу ножа! Я вот что думаю. Каждый раз перед тем, как кого-то впустить, Фердинанд должен выставлять на подоконник вот этого лучника. Мы ещё начистим его, чтобы сверкал и издалека был заметен. Если входит свой — лучника убирают. Ну а если войдёт тот, кого мы так опасаемся — лучник останется стоять в окне и предупредит нас об опасном визите.

— О, ты умна, дочь моя! — с жаром воскликнул взволнованный Люпус. — Сейчас же дам новое задание Фердинанду. Хотя, скорее всего, эта предосторожность всё-таки будет излишней.

Но уже следующий день убедительно доказал, что сама судьба подарила Адонии эту счастливую мысль.

Возвращались с рынка вчетвером, вместе с Филиппом. И, едва выйдя из-за угла, остановились как вкопанные. Блеск сверкающей под солнцем фигурки лучника метнулся к ним с далёкого подоконника и поразил в самое сердце.

— Назад! — шёпотом крикнул Филипп, увлекая спутников за угол.

— Может, как раз зашёл кто-нибудь из своих? — неуверенно предположила Адония.

— Филипп! — дрогнувшим голосом произнёс Люпус. — Сходи один. Только взгляни — и сразу назад. А если этот болван открывал дверь Кантору и просто забыл убрать стрелка с подоконника — то ты его убери, и мы сразу придём.

Филипп вернулся через несколько томительно долгих минут.

— Быстро уходим! — бросил он, поспешно заворачивая за спасительный угол.

И, подхватив Симеона на руки, поспешил прочь. Адония и Люпус устремились вслед за ними.

— Фердинанд мёртв, — отрывисто сообщил, широко шагая, Филипп. — Шея сломана. Исчезло всё оружие.

— Мои пистолеты?! — горестно простонала Адония.

— Всё оружие и все деньги. И самое скверное — исчез порт — папир с записями о наблюдениях за «чёрным жемчугом».

Люпус клацнул зубами.

— Куда мы теперь? — быстро спросила Адония, приподнимая для облегчения шага край юбок.

— Назад, на рынок. Нужно послать Кантора — пусть бежит, сзывает всех к нам. Потом — в порт, на любой отходящий корабль. И — снова в Испанию, там, помнится, есть где укрыться.

— В монастыре безопаснее! — учащённо дыша, возразила Адония. — Лучше вернуться назад, в «Девять звёзд»!

— Нет! — Филипп на ходу отрицательно качнул головой. — На этом пути нас как раз должны поджидать. Что скажете, патер?

Но монах, кажется, был так испуган, что потерял способность спокойно мыслить.

— Веди нас ты! — прохрипел он Филиппу. — Веди нас ты!

— Тогда — на рынок, предупредим Кантора, потом наймём карету — и в порт!

Однако предупредить Кантора оказалось весьма затруднительно. Дверца будки зеленщика была прикрыта. Филипп передал Симеона Адонии, потянул дверцу. Кантор, уронив голову на грудь, сидел, привалясь к задней стенке. На прилавке перед ним стояли две почти пустые бутылки с вином. Однако пьяным кнехт не был.

— Укол в сердце, — сообщил, выпрямляясь, Филипп. — Совсем недавно. Тёплый ещё.

— В порт! — простонал Люпус. — На корабль! Скорее!

Бросились к входу с рынка, зашагали по улице, ведущей на постоялый двор. И, второй раз за этот день, встали, окаменев. Навстречу им, шагах в тридцати, лёгкой походкой шёл невысокого роста, в коричневом балахоне монах. Из-под локтя у него сверкнуло: кожаный порт-папир с золотым тиснением.

— Патер! — хрипло выкрикнула Адония. — Это тот, кто побил Глюзия на берегу моря!

Люпус, задыхаясь, рванул дрожащей рукой ворот. Подхватив старика, словно второго ребёнка, Филипп развернулся и побежал. Адония, спеша за ними, на ходу обернулась и простонала:

— Он бежит за нами! Бежит!

За какой-то миг домчались до переулка, где наперерез им неторопливо катило спасение. Действовали слаженно и стремительно. Адония, обогнав Филиппа, распахнула дверцу кареты и прыгнула внутрь. Послышалась пара хлёстких, быстрых ударов, раскрылась дальняя дверь, грузно шмякнуло оземь чьё-то тело. Филипп, зашвырнув в чрево кареты Люпуса и Симеона, прыгнул на козлы, сбил с них кучера и, оглянувшись на подбегающего монаха, хлестнул лошадей.

Встреча в лесу

Промчались по прямой улице до окраины Бристоля, вынеслись за город. Филипп, нахлёстывая лошадей, обернулся — и отчаянно выругался. В отдалении на такой же бешеной скорости за ними катила вторая карета. На козлах сидел, взмахивая хлыстом, коричневый страшный монах.

— Адония! — закричал Филипп.

Девушка, раскрыв кучерское окошечко, бросила ему:

— Слышу!

— Приготовься! — скомандовал заметно побледневший рыцарь. — Скоро по правую сторону будет густой лес, мы бросим карету и скроемся в чаще!

— Может, уйдём в карете? — крикнула в окошко Адония.

— Нас четверо! — рявкнул Филипп. — А он — один! Наши лошади устанут быстрее! Если успеем, то скроемся в лесу! Сделаем крюк и вернёмся в город. Нам нужно в порт!

— Поняла! — ответила ему в спину Адония. — Как только остановишь — мы выскочим!

Когда по правую руку потянулись густые зелёные заросли, Филипп натянул вожжи. Тотчас дверца распахнулась и три человека в один миг спрыгнули на землю. Филипп хлестнул лошадей и, подхватив Симеона, бросился в лес. Адония и поддерживаемый ею под локоть Люпус метнулись за ними.

Шумно дыша, Филипп проламывался сквозь цепляющийся за одежду подлесок. Добравшись до высоких деревьев, он молча передал ребёнка Адонии, присев, усадил Люпуса на плечи и, встав, широко зашагал в сторону от дороги.

— Может, Симеона бросим? — предложила спешащая за ним Адония.

— Не сейчас! — ответил, не оборачиваясь, Филипп. — Его оставим так, чтобы выиграть время!

Между деревьями услужливо вызмеилась тропинка. Беглецы, не сговариваясь, свернули и зашагали по её ровной ленте. Но коварная дорожка, проложенная скорее всего грибниками, привела их к большой, почти в милю, поляне.

— Проклятье! — простонала Адония. — Если пойдём по тропе — то в поле окажемся, как на ладони. А бежать через лес — тропу потеряем!

— Всё хорошо! — бодро крикнул подбросивший на плечах свою живую ношу Филипп. — Дойдём до дальнего края леса — и увидим, преследуют нас или нет!

Добрались. Оглянулись. Увидели. Цепкий коричневый клещ, одолев уже треть поляны, бежал вслед за ними. Филипп и Адония вошли в заросли и, скрывшись за их стеной, побежали.

Через четверть часа, когда им встретилась небольшая, заваленная круглыми камнями поляна, они в изнеможении остановились. Опустили на землю ношу, упали в траву и дышали, дышали… Но через минуту Филипп, встав, решительно бросил:

— Всё! Отдохнули!

Но тут же, сделав предостерегающий жест, пригнулся.

— Шаги впереди! — прошептал он.

И точно, впереди, топая по камням, на поляну вышел знакомый им человек — грузный, высокого роста.

— Один из обитателей дома «чёрного жемчуга»! — прошептала Адония.

Филипп кивнул. Прошептал в ответ:

— Никто не мог знать, что мы окажемся на этой дороге! Значит, он здесь случайно! Понимаешь? Они не в паре! Так что идёмте, как на прогулке. Этого я беру на себя. Адония, когда дам знак — отвлеки его!

И вышли навстречу заплутавшему Бэнсону.

Встретились на середине поляны. Встали, поприветствовали друг друга. Адония, наклонившись к Симеону, сказала:

— Я тебе хлебца купила на рынке, с сольцой. Ты его не потерял? Нет? Славный мой. Угости этим хлебцем вот этого дядю…

Симеон, достав из кармашка сложенный в два ломтя, с насыпанной между ними крупной сероватой солью, хлебец, протянул его Бэнсону. Носорог присел, улыбаясь, принял хлеб. Филипп шагнул к нему за спину, достал боевой, со стальными пластинами, шестопёр, бросил быстрый взгляд на Адонию.

— Ай, мышь! — пронзительно вскрикнула она и, подхватив, высоко вздёрнула юбки.

Встреченный ими был одним из тех, кто так часто входил в двери интересующего их дома — грубоватых, понятных, подолгу не видящих женщин матросов. И вести себя должен был так же, как и любой из них. Однако Бэнсон не уставился жадным взглядом на открытые до белых кружев ноги молодой стройной девушки. Даже не щадя её деликатность, а просто до румянца смутившись, он, отводя взгляд, мотнул головой совсем не в ту сторону, в какую нужно было одному из лучших Люпусовых капитанов. Поэтому удар шестопёра пришёлся вскользь, лишь оглушив. Гордость не позволила Филиппу добить лежащего: это значило бы признаться в нетвёрдости своей руки. Он быстро прицепил шестопёр к поясу, снова взял Люпуса на плечи и, ещё не зная зачем, присел и подхватил с земли принесённый сюда «мертвецом» треугольный футляр.

Перебежав поляну, оборотни недалеко углубились в лес. Филипп встал, опустил патера на землю, вынул из-за пояса длинный тонкий стилет, поднял с земли небольшой круглый камень.

— Быстро Симеона сюда! — крикнул он Адонии.

Через минуту мальчик сидел у ствола дерева, а его левая ладошка была прибита к этому стволу тонким ромбовидным лезвием.

Люпус бежал теперь сам. Часто дыша, бормотал сам себе:

— Как удачно! Теперь он задержится не меньше чем на десять минут! Будет издалека смотреть на лежащего, опасаясь подвоха, подкрадываться. Потом найдёт мальчишку — и какой благородный разбойник прошёл бы в такой ситуации мимо?! Да, мы успеем, успеем, успеем!..

Спустя два часа, сделав круг, они были в Бристольском порту. В этот день отходил единственный корабль — на юг, в Плимут. Поднявшись на борт и щедро заплатив капитану, трое беглецов закрылись в арендованной ими каюте и, сев на матросские узкие, с бортиками, кровати, долго молча смотрели друг на друга.

— Итак, — глухо произнёс Люпус, есть главное: мы видели, кто это.

— Да, — кивнул, соглашаясь, Филипп. — Приметы есть. Теперь не пожалеть денег, нанять наблюдателей — и выследить: где он бывает, с кем он встречается, и узнать, кто вообще он такой.

— Глюзия победил, словно ребёнка, — пробормотала Адония.

Люпус, зябко передёрнув плечами, устало сказал:

— Если это «дон Кихот», одиночка, мститель за упокоенных нами — ещё полбеды. А вот если чей-то наёмник… Как узнать — чей?!

Глава 10

ДОМИНИК

Случайные встречи — вот загадка, которую, кажется, никто из земных мудрецов до сих пор не попытался осмыслить! Какими дорогами, влекомые каким притяжением приходят в нашу жизнь новые люди? И почему их визиты случаются именно тогда, когда мы этого меньше всего ожидаем? Остаётся лишь или класть трепетную ладонь на охваченное солнечно-жгучим томлением сердце, немым шёпотом, сквозь сладкие слёзы произнося слова благодарения доброй судьбе, или удручённо и горестно качать головой, подчиняясь факту события.

Новый рекрут

В Плимутский порт корабль вошёл глубокой ночью. На берег высаживались при свете масляных фонарей. Ступив на мол, Люпус и Адония спешно покинули освещённое место. Они прошли к окраине порта и там, встав вплотную к стене какого — то здания, молча, невидимые в темноте, стали ждать.

Спустя какое-то время послышались медленные шаги и чьё — то пьяное бормотание. Хоть и пьяный, человек довольно уверенно шёл по узкой улочке, петляющей между портовыми зданиями, — очевидно, привычной, хорошо знакомой ему дорогой. Вдруг, когда он уже миновал затаившихся возле стены людей, послышались другие шаги — быстрые, невесомые. Затем раздался глухой удар — и всё смолкло. Не было слышно даже звука падения тела. Люпус и Адония замерли. Протянулась долгая, томительная минута. Затем раздался характерный треск щелчка кресала по кремню, и в нескольких шагах от двоих таящихся беглецов тусклым оранжевым огоньком зачадил нитяной трут. Он осветил неподвижно лежащего пьяницу и склонившуюся над ним тёмную фигуру в шляпе с широкими полуобвисшими полями. Человек в шляпе, подняв над головой огонь, второй рукой проворно шарил в карманах лежащего. Блеснула серебряная монетка. Из-под шляпы вылетел довольный, едва слышимый хохоток.

— Скудная добыча! — послышался вдруг совсем рядом с грабителем старческий насмешливый голос.

Мгновенно погас огонь. Скрипнуло выхваченное из ножен лезвие.

— Не пугайся, — нарушил гнетущую тишину тот же голос. — Мы не констебли.

— Я-то уж точно не констебль, — весело проговорила невидимая в темноте девушка.

— Что надо? — хрипло спросила шляпа.

— Случайно увидели твою работу, — ответила темнота. — Имеем намерение дать тебе поручение.

— Уж не прикончить ли кого?

— Именно. Получишь сто монет. Таких, как вот только что спрятал.

— Сто монет?!!

— Да. И половину — вперёд.

— Уж не короля ли Георга мне нужно будет прикончить? Сто монет!!

— Нет, не короля. Простого человечка. Местного кучера.

— Шутите, господа?

В начале улицы послышались топот копыт и скрип колёс. Мигнули выставленные над крышей экипажа два свечных фонаря.

— Никаких шуток. Вон повозка, видишь? Это за нами. Если предложение принимаешь — просто открывай дверцу и влазь внутрь. Там обговорим детали.

— И этого, — добавила девушка, — с дороги-то оттащи.

Экипаж, скрипя ветхим, много раз чиненным кузовом, поравнялся с компанией. Это был старый, громоздкий, давно отслуживший своё дилижанс. Адония, шагнув из темноты, резко стукнула в дверцу. Последовал окрик в кучерское окно и экипаж, протащившись ещё пару ярдов, остановился. Девушка и монах, открыв дверцы, поднялись внутрь. Было слышно, что и с другой стороны открылась дверца и кто-то протискивался в её проём; и тут же раздался сдавленный стон.

— Отпусти его, Филипп! — быстро сказал Люпус. — Это к нам.

— Фонарь зажечь? — спросил Филипп, когда дилижанс тронулся.

— Самое время, — ответил ему старик.

Зажжённая в стеклянной призме свеча осветила сидящего перед бристольскими беглецами широкоплечего, с бритым лицом человека лет тридцати. Под старой, с измятыми, обмахрившимися полями шляпой резко выделялся хрящеватый нос — длинный и острый.

— Как звать? — поинтересовался монах.

— Рыло, — ответил человек и быстро добавил: — Только не смейтесь! Не люблю.

— Прозвище с детства прилипло? — участливо поинтересовалась Адония.

— Да, леди. Ещё в дворовой компании.

— Так ты сейчас — с компанией или сам по себе? — спросил Люпус.

— Откуда быть компании, — поднял плечо и потёрся о него щекой Рыло. — Давно уже кто в кандалах, кто в матросах, а кто и на эшафот прогулялся. Один я.

— Филипп, — распорядился монах. — Отсчитай ему пятьдесят шестипенсовиков.

Без лишних вопросов, молча и быстро были переданы деньги. Ущипнув себя за кончик носа, Рыло, не сдерживая радости, спросил:

— Кого прикончить?

— Вот этого кучера, что нас везёт. После того как он нас доставит на постоялый двор. Нас могут разыскивать люди, с которыми мы не желаем встречаться, — нет, не полиция, — и хотелось бы, чтоб никто не мог сообщить, куда мы отправились из порта.

— Сделаю! — выдохнул, кивнув шляпой, новоявленный рекрут.

— Но! — Люпус приподнял руку с висящими на ней чётками. — Сделай так, чтобы это не выглядело убийством. Сам понимаешь, за сто монет…

— Я понял! — быстро ответил вовсе не озадаченный новым условием наёмник. — Убью филигранно. Будете довольны, не сомневайтесь!

Немного помолчав, он спросил:

— Не сочтите за ненужное любопытство, джентльмены, но вы считаете, что едете в надёжное место?

— Мы ничего об этом месте не знаем, — ответил Филипп. — Кучер порекомендовал — я согласился.

— Тогда плюньте на постоялый двор! У меня имеется хорошее место, надёжная нора, честное слово! Одна старуха, полковничья вдова, сдаёт мне время от времени флигель, — ну, понимаете, когда удаётся добыть денежек, достаточных, чтобы отъесться и отлежаться. Отдельный дворик с выходом на соседнюю улицу. Дорого, правда, — десять пенсов в неделю…

— Узнать, на каком корабле мы отплыли — пустячное дело, — вполголоса заговорила Адония. — Узнает. Заявится в Плимут. Кучер, что нас увёз — мёртв. Тогда он пойдёт по всем притонам и постоялым дворам, и в одном из них нас обнаружит. Может быть, патер, есть смысл довериться нашему новому братцу?

— Сама Фортуна послала тебя нам, сын мой! — велеречиво провозгласил Люпус и добавил: — Никаких колебаний. Едем в твой флигель.

Рыло, кивнув, пробрался к передней стенке, выглянул в кучерское окно и назвал кучеру новый адрес. Тот заворчал недовольно — но рекрут успокоил его, пообещав удвоить цену.

Серый рассвет застал беглецов в просторном, довольно уютном флигеле. Но только двоих: Адонию и монаха. Рыло, успокоивший недовольство разбуженной среди ночи вдовы лишней монеткой и уехавший в дожидавшемся его дилижансе, появился под утро.

— Я всё сделал, как надо, — доложил он, низко поклонившись патеру.

А спустя четверть часа во дворик флигеля вошёл, позёвывая, Филипп.

— Он всё сделал, как надо, — сказал Филипп, входя в нижнюю залу-кухню-столовую и тяжело опускаясь на пронзительно скрипнувший стул. — Доехал до берега моря, достал нож, заставил кучера выпить бутылку вина, ещё облил ему всю одежду вином, сунул головой в море — и утопил. Бросил лежать у прибоя, мордой вниз, оставил там же дилижанс да старательно обыскал всё внутри — не забыто ли каких личных предметов, и, насвистывая, ушёл.

Рыло, бледный, взволнованный, приподнялся за непокрытым, в винных пятнах, столом, пробормотал, заикаясь:

— К-как ты увидел? В-ведь не было же никого!

Как увидел — уже не имеет значения, — мотнул головой, снова зевая, Филипп. — Главное — то, что сделано всё, как надо.

Достал кошель и отсчитал ещё одну горсточку серебра. Рыло, с трудно давшейся ему неторопливостью спрятав деньги, снял свою рваную шляпу, обнажив спутанные, влажные от пота рыжие волосы и негромко сказал:

— За такую плату, добрые господа, я выполню для вас что угодно!

— Хорошо, сын мой, — благосклонно кивнул ему Люпус. — Вот тебе две гинеи. Разменяй их. Купи хорошей еды. Купи себе приличную одежду, скажем, торговца из Новой Англии или ремесленника-стеклодува. Кожаные сапоги. И главное: купи вот для этой дамы (он указал взглядом на устало откинувшуюся на спинку стула Адонию) пару платьев и чёрный парик из натуральных женских волос. Мы ляжем спать, а ты к обеду вернёшься, накроешь стол и после этого нас разбудишь.

— Уважаемый падре, — Рыло, забирая со стола золото, снова ущипнул себя за кончик носа, — заверяю вас, что вы будете мной довольны!

— И ты в таком случае будешь нами доволен. И зови нас попросту — патер, это я, Филипп и Адония.

Расторопный слуга бодро, как будто и не было бессонной ночи, схватил шляпу, привычным жестом натянул её, опустив поля с боков до самого подбородка, и быстро вышел.

Ожившее полотно

На следующее утро в порту среди прочего отъезжающего и приехавшего народа, между корзин, сундуков, карет, бухт канатов, бочонков и бочек, в дорогом белом платье, под тонким кружевным зонтиком, прогуливалась черноволосая, с синими, как море глазами молодая девушка. Никто из мужчин её не сопровождал. Не было рядом с ней и служанки. В городе это сочли бы предосудительным, но здесь, в порту, никто не обращал внимания на одинокую девушку, на минутку отошедшую от приготовленного к погрузке и оставшегося под охраной слуг багажа. Всем очевидно — девушка прогуливается с целью слегка отвлечь себя от понятной всем утомительности отъезда. И никто, ни одна живая душа не заподозрила бы, что ожидающая свой корабль юная госпожа, задумчивая и одинокая, дефилирует среди шумной суеты порта в серьёзном сопровождении. Рядом шествует, не преследуя девушку и не пересекаясь с ней маршрутом, солидный господин в одежде стекольного мастера. В руке у господина покоится оберегаемый от покачиваний плоский деревянный ящичек, в каком обычно стеклодувы разносят сделанные на заказ фужеры, бокалы, подвески для люстр и прочие дорогостоящие предметы. И уж совсем была бы невозможной догадка, что в ящичке у стекольщика вовсе не бьющийся тонкий товар. Нет. В нём, если откинуть на неуместном для такого ящика шарнире торцовую стенку, можно увидеть закреплённую в специальной стойке пару пистолетов с поднятыми курками и темнеющими валиками пороха на полках в желобках стальных кресал.

Стекольник, время от времени поводя по сторонам длинным своим, хрящеватым и тонким носом, разгуливал неторопливо, стараясь не попасться на глаза какому-нибудь хорошо знающему его портовому обывателю, и в то же время не отставал от белого платья и кружевного зонтика.

Та, что несла зонт, также выполняла непростую работу: она пропускала сквозь сеть своего взгляда всех обитателей порта, ожидая появления в ней прочно удерживаемого памятью человека, — невысокого, старого, в коричневом монашеском рубище. Она давно уже заготовила и затвердила первую фразу, с которой бросилась бы к этому человеку: «Как хорошо, что я встретила вас, мастер Альба!» Дальше последовали бы торопливые слова, напоминающие об их давней встрече на берегу моря, об учебном поединке с мастером фехтования Глюзием, о ловле рыбы руками — любая взволнованная чепуха, служащая лишь одной цели: завладеть вниманием страшного старика на четверть минуты или чуть больше — ровно на столько, чтобы этого времени хватило стекольнику подойти к монаху со спины и выстрелить в него — дважды, наверняка. Никто из люгрской компании не ведал, что в это время Альба и недобитый Филиппом Бэнсон направлялись в загородное имение человека, имеющего патент на разведение каретных собак-долматинов.

Адония неторопливо шла вдоль длинного мола. Взгляд её безучастно скользил по людскому муравейнику. По грузчикам, втаскивающим в зыбко раскачивающиеся шлюпки какие-то пухлые тюки. По бывалому моряку с попугаем на плече, рассказывающему кучке ротозеев о схватке с пиратами. По однорукому калеке, несущему лоток со свежей и солёной сардиной. По толстому боцману; пожилой даме; троим деткам этой дамы; чиновнику адмиралтейства; картографу, пробирающемуся сквозь толпу с высоко поднятыми над головой свёрнутой в толстую трубу картой и глобусом; молчаливой компании; состоящей из капитана в зелёной треуголке, хозяина корабля и юнги с обгоревшим на солнце лицом; старому длинноусому турку, присевшему над источающим чадный дым кирпичным каре и поворачивающему над углями вертельца с набравшими аппетитный кирпичный оттенок кусками свинины; пьянице с застарелыми синяками; его дружку со свежеразбитым лицом; надменному иностранному негоцианту с золотой цепью на выпуклом пузе; баталеру; угольщику; крохотному оркестру — шарманщику и флейтисту; обедневшей семейной паре, направляющейся, очевидно, в поисках лучшей доли в Новую Англию (весь багаж у них состоял из старой плоской корзины и топора с замотанным куском парусины лезвием); продавцу счастливых билетов и его тоненькой большеглазой коричневой обезьянке с грустной мордочкой; хохочущему малышу лет четырёх, убегающему от багровой от негодования няньки; нищему с клюкой и в лохмотьях; новой стайке шлюпок и новой веренице меднокожих, блестящих от пота грузчиков; склонившемуся над листом картона бедно одетому босоногому юноше, сидящему на самом краешке разбитого ящика и рисующему портрет позирующего ему важного пьяненького торговца; офицеру с женой, ревниво посмотревшей на дорогое белое платье и кружевной зонтик Адонии.

Сделав круг, Адония вернулась к стоянке карет, расположенной в начале парада[15], уходящего в недра Плимута; оглянувшись по сторонам, вынула из-за лифа блестящий ключик, отомкнула дверцу одной из карет, не поднимаясь на ступеньку, достала с сиденья кувшин, отпила слабого молодого вина, закрыла кувшин, заперла дверцу. Постояла, задумчиво улыбаясь. Подумала: «Отчего это мне так хорошо?» Скользнула потеплевшим взором по мыкающемуся между карет стекольному господину, дрожащему над своим драгоценным ящиком, и вернулась к краю пристани, откуда начинала свой медленный бесцельный поход. Здесь стояла толпа, провожающая в далёкое плавание вскипевший белыми парусами трёхмачтовый грузный корабль. Сонмы солнечных зайчиков плясали, взблёскивая, на тревожимых тёплым озорным ветром волнах. «Нет, в самом деле, отчего так хорошо на душе?» И вдруг, повинуясь мысленному, устремлённому внутрь взгляду, восстала из близкой памяти ускользнувшая было причина: молодой босоногий художник сидел, склонившись, над куском белеющего картона, и закрывали его лицо длинные, слегка вьющиеся, медно-каштановые волосы, и маняще и звонко скрипел зажатый в его длинных, аристократически тонких пальцах бегающий по картону безжалостно испачкавший эти пальцы обточенный в цилиндр уголёк.

Повинуясь горячему призыву затрепетавшего сердца, Адония, слегка задев кого-то зонтиком, стремительно повернулась и помчалась, и полетела — ах, нет, сдержанно, неторопливо пошла вдоль длинного грузового мола.

Вновь мимо грузчиков, лотка с сардиной, турка, распродавшего уже дожарившееся мясо и нанизывающего на вертельца новое, мимо оркестрика, обезьянки и попугая…

Когда она приблизилась к желтеющему дощечками полуразбитому ящику, юный художник как раз закончил портрет. Он выпрямился, встряхнув головой, отбросил назад прядь густых и длинных волос… Адония беззвучно застонала. Это был он — далёкий персонаж с полотна висящей в северном бастионе картины. Открытое, чуть удлинённое лицо, скупой абрис скул, обтянутых смуглой кожей, губы, потрескавшиеся от долгого сидения под солнцем. Мягкий взгляд спокойных, улыбающихся, серых глаз. Левой, чистой рукой художник отшпилил картон от подложенной под него дощечки и протянул портрет пьяненькому купцу. Адония приблизилась ещё на шаг, жадно взглянула. Безусловно, это была рука мастера. Выполненный в два цвета — рыжая охра и чёрный уголь — портрет сохранял безупречное сходство с персоной купца, но имел, кроме того, и мало кем из окружающих понимаемую особенность. При взгляде на самодовольную физиономию потного, терпеливо позирующего купца можно было убедиться, что он — человек «со всячинкой», — и щедр с друзьями, и плутоват в торговых делах, и способен всплакнуть от грустной мелодии, и мелкий тиран в семье, и исправный прихожанин в местной церкви… На портрете же он был изображён в свою лучшую, если можно так выразиться, половину. Только добрые, только светлые качества наполняли рисованные черты трезвого, мудрого, с ласковым взглядом, клонящегося к пятидесяти годам, прожившего трудную и честную жизнь человека.

Надменно выпятив нижнюю губу, пьяный купец свернул, старательно сведя края, рисунок в толстый цилиндр и, вытянув двумя пальцами из-за пояса монетку, величественно расплатился. Увидев, какая вздорная плата была получена художником за великолепный портрет, Адония задохнулась от возмущения. Но художник, весело подкинувший монетку на обсыпанной угольной крошкой ладони, радостным голосом проговорил:

— Счастливый день! И ночлег есть сегодня, и ужин!

Вдруг взгляд его отлетел от монеты и устремился к лицу стоявшей неподалёку под тенью кружевного зонта девушки в белом платье. Адония, потеряв дыхание и опустив взгляд, в непонятной ей самой панике отшатнулась и, повернувшись, пошла вдоль мола, глядя перед собой слепыми глазами. Волна раскалённого жидкого солнца захлестнула её закричавшее от боли и радости сердце. О, как это сердце тянуло вернуться, постоять ещё хотя б миг рядом с пришедшим из её снов, соседствующим с колесом водяной мельницы добрым другом! Тянуло… И в то же время Адония с обречённостью понимала, что никакие силы в мире не заставили бы её сделать это. Почему это произошло — тайна, которую трудно облечь в слова, но это случилось. Жестокая и холодная, способная на любой поступок волчица под одним-единственным взглядом серых доверчивых глаз в один миг превратилась в трепетную, сгорающую от смущения девочку.

Не чувствуя ног, она вернулась к карете и, вопреки воплям сердца, не то что не возвращалась, но даже и не смотрела в сторону дальнего края мола.

Ночью она не спала. Мысленно забрав из бастиона и поставив перед глазами наполненное напевом ручья и шелестом тяжёлого колеса полотно, Адония, приблизив лицо к лицу сидящего на берегу ручья сероглазого мастера, в сдерживаемом напряжением всех душевных сил ликовании горячим шёпотом произносила: «Кто ты? О, кто ты?»

Она встала в четыре утра, когда небо едва начало синеть от приближающегося рассвета, устроилась за тяжёлым, грубым столом и стала смотреть в окно, видя перед собой море, каменный мол и отслуживший какому-то равнодушно выбросившему его хозяину полуразбитый, с жёлтыми дощечками, ящик. Проснувшийся через пару часов Рыло, увидев её бодрствующей, с лихорадочной поспешностью умылся, оделся и, не позавтракав, сообщил о своей готовности идти на «работу».

Кот

Днём в порт вошли три корабля, и ушли в плавание четыре. За ними нужно было следить, и Адония немного отвлеклась от воспоминаний о вчерашнем событии. Она старательно барражировала в толпе прибывших и отъезжающих суетливых людей, высматривая коричневый балахон, но пропавший в бристольском лесу старый монах так и не появился. А с приближением вечера вернулись и воспоминания, и властно захватили все её мысли.

Отдавшись во власть велений пустившегося вскачь сердца, Адония направилась к месту, где находился ветхий, с трогательно-жёлтыми дощечками ящик.

Художник был здесь. Он как раз складывал створки обшарпанного деревянного порт-папира с неиспользованными листами картона и весело переговаривался с сидящим на бухте каната грузчиком.

— Как сегодня дела, Доминик? — усталым голосом интересовался грузчик.

— Ужин есть, — весело отвечал ему сероглазый художник, показывая две маленькие монетки, — а вот ночевать придётся под шлюпкой!

С замиранием сердца Адония слушала этот незатейливый разговор и со жгучей завистью смотрела на возмутительно равнодушного к собеседнику грузчика. Как бы она хотела сидеть вместо него на этой мягкой бухте новенького несмолёного каната и разговаривать с человеком, который необъяснимо, нежданно оказался самым прекрасным и дорогим из всех живущих на свете людей! И вдруг — показалось ей это или нет?! — этот человек, сверкающий белозубой улыбкой, завязывая истрёпанные тесёмки порт-папировых створок, посмотрел на неё — и в миг утратил и весёлость, и жизнерадостную улыбку, а высветилась на лице его тихая, тёплая радость. Адония поспешно перебросила взгляд с его лица на потемневшее к вечеру море и не ответила на взгляд незнакомого друга, и слёзы досады и сердечной боли проступили в уголках её глаз.

Доминик, попрощавшись с грузчиком, встал с ящика, забросил под мышку обшарпанный порт-папир и неторопливо пошёл в сторону дальней окраины порта. Адония, жестоко покраснев под своим зонтиком, покорно, словно служанка, последовала за ним.

На окраине стало меньше людей, истаяла неистребимая портовая суета. Присев на горячий от дневного солнца большой круглый камень, пялил на море равнодушные глаза однорукий калека с лотком, пронзительно пахнущим рыбой. Доминик, устало передвигая худые ноги в длинных парусиновых матросских штанах, брёл мимо него, и Адония шла послушно за ним, и — было слышно — топал за нею досадливый, ненужный стекольник. Из-за камня вывернулся, осторожно сверкнув на сидящего на камне торговца единственным жёлтым глазом худой, жилистый, битый портовый кот. Не встретив предостерегающего окрика, кот привстал на задние лапы, а передней, как человек, просящим жестом легко прикоснулся к ноге калеки. Тот, вздрогнув, бросил взгляд вниз и, скривившись от злости, отшвырнул попрошайку ударом ноги. Кот, привычно приземлившись на лапы, молча, скачками, унёсся за стоявшую поодаль рассохшуюся бочку.

— Ты бы дал ему рыбку, — проговорил, остановившись, художник. — Свежую-то сегодня уже не продашь, а до завтра она не дотянет. Ведь в море выбросишь.

— Легко тебе чужой рыбой распоряжаться, — недовольно сказал Доминику сардинщик. — Конечно, это ведь не свои денежки тратить!

Доминик, примирительно хлопнув калеку по плечу, вынул из кармана штанов маленькую монетку, бросил её на поблёскивающий слипшейся чешуёю лоток, а взамен взял тусклую, подсохшую уже сардину и направился с ней к убежищу голодного попрошайки. Кот, выглянув на звук его шагов из-за своей бочки, угрожающе заворчал.

— Привет, разбойник! — дружелюбным тоном произнёс, присаживаясь на корточки, незваный гость.

Кот вдруг приподнял шишковатую, с пострадавшими в бесчисленных драках ушами голову, недоверчиво потянул носом.

— Увы, мой друг, увы, — весело сказал Доминик, протягивая издалека заманчивую, длиной в поллоктя, ароматную рыбину. — Сожрал ты у меня половину моего ужина!

И, медленно махнув, подбросил рыбу к самой морде кота. Тот, мгновенно вцепившись в неё зубами и придавив ещё для надёжности лапой, отчаянно, с громогласной угрозой, завыл.

— Вот что у тебя получается — так это достойно отблагодарить! — негромко рассмеялся художник.

Кот уволок сардину за бочку и оттуда послышался смачный хруст, прерываемый время от времени всё тем же утробным воплем. Художник, встав, поправил подмышкой свой порт-папир и, всё так же неторопливо шагая, скрылся за углом последнего складского цейхгауза.

Адония, горестно вздохнув, повернулась и пошла, склонив голову под поникшим вокруг её плеч зонтиком, к каретной стоянке. На имеющиеся у неё деньги она могла бы купить тысячу таких рыб и накормить тысячу голодных котов, но почему-то счастье накормить вот этого, единственного, битого плимутского попрошайку судьба подарила бедному молодому художнику.

Она дошла до своей кареты, грустно улыбнулась: Филипп, усевшийся на козлах, красовался приклеенными рыжими усами и бородой. В карету не села, а, кивнув кучеру, медленно пошла в сторону флигеля. Следом, словно привязанный, шествовал ничуть не уставший стекольник, а в отдалении, столь же медленно, влекомая печально мотающими гривами лошадьми, катила карета.

Босх и ценитель

Следующим утром Адония преобразилась. Деликатность её «работы» требовала избегать лишнего внимания обитателей порта, поэтому карета, которой правил рыжебородый и рыжеусый кучер, привезла к пристани юную девушку в белом парике и светло-кремовом платье. Зонта не было, а лицо вместо него затенял лёгкий соломенный капор. Сердце Адонии тихо приветствовало это вынужденное обновление: была надежда, что художник не обратит внимания на слишком частое появление в поле его зрения белого платья праздно гуляющей дамы, и тогда появится возможность постоять минутку-другую возле заветного ящика и полюбоваться молодым мастером и его волшебной работой.

Однако нетерпеливо трепетавшее сердце заполнилось в этот день жестоким разочарованием: не было художника на его привычном месте. Весь долгий день желтел на краю мола невостребованный сирый ящик, а вечером деловито притопал толстый, пахнущий дымом турок, схватил и унёс ящик и, с громким треском раздробив его ногой в малиновой, без задника и с загнутым носком туфле, сжёг.

И на следующий день художника не было. Солнце, появляющееся в небе с неизменной и очень завидной закономерностью, направилось уже к дальнему краю моря, чтобы погрузиться в него для короткого ночного летнего отдыха. В этот час, когда колер акватории порта приобрёл тёмно-синюю непрозрачную глубину, а дальний край моря смешал пурпур с индиго, с Адонией произошло необычайное: в груди её вскипели и обильно выступили из глаз торопливые горячие слёзы. Склонив голову, пряча эти слёзы, не поднимая руки, чтобы не выдать себя понятным любому человеку жестом, девушка торопливо прошла к краю мола, в относительно безлюдное место. Повернула лицо в сторону пурпурного горизонта. Учащённо смыкая ресницы, чтобы прогнать предательскую солёную влагу, вознамерилась успокоиться и принять обычный независимый вид. И вдруг безудержно разрыдалась. Прошла ужасная, нескончаемая минута. Справившись с болью сердца, вымочив безнадёжно платок, всхлипывая, Адония слегка повернула голову: стоявший в двух шагах, равнодушно смотрящий на кромку прибоя Рыло вполголоса проговорил:

— Что случилось?

Она в ту же секунду пришла в себя.

— Ты зачем подошёл так близко, болван? — так же вполголоса произнесла она. — Если я примелькалась чьим-то глазам — пусть они видят, что я обыкновенная нервная дамочка, которая не может дождаться своего друга. Потому и дефилирует здесь целыми днями.

— Восхищён вашим гениальным притворством, — скороговоркой выдавил Рыло. — Немедленно исчезаю.

Стекольник, переложив в правую руку ящик, с безучастным выраженьем лица отошёл.

Вечером, во время ужина, он не преминул расхвалить это притворство сидящим за столом патеру и Филиппу, и патер ласково похвалил способную ученицу.

— Это было не притворство, патер, — вдруг сказала Адония. — Я действительно плакала.

— Но отчего же? — удивлённо поднял брови старик.

— Возле Люгра, на берегу реки, вы сказали мне, что однажды я встречу необыкновенного человека. Он станет моим близким другом и войдёт в нашу компанию.

— Говорил, дочь моя. Прекрасно помню.

— Так вот, я его встретила. И не решилась сразу же познакомиться. Он художник в порту, и у него было постоянное место. Но два дня уже, как он исчез. Это необъяснимо, но я не знаю, как буду жить, если не встречу его ещё раз…

Ночью Адония не спала. Лёжа в мягкой белоснежной постели, устроенной в углу за высокой ширмой, она плакала. До слуха её доносились приглушённые фразы:

— Ты же неотлучно был рядом с ней. Неужели не помнишь, какой он из себя, этот художник?

— Да как помнить! У меня никого не было перед глазами, кроме лысого маленького монаха в коричневом балахоне!..

Утром Адония надела траур: своё белое платье, в котором она вышла в порт в первый раз.

Она ходила вдоль уже заученного наизусть мола, и сердце её сжималось от боли: ведь она, чтобы не привлечь к себе ничьего внимания, не могла расспросить ни грузчика, ни торговца сардиной о том, кто был этот нищий, с опалённым лицом рисовальщик, и куда он так внезапно исчез… Положение было безнадёжным. Увы.

— Я так и думал, что встречу вас именно здесь, — сказал кто-то рядом ней, когда она вернулась к карете.

Адония вздрогнула. Доминик, смущённо улыбаясь, смотрел на неё, и серые глаза его были наполнены теплом, радостью и каким-то детским, бесхитростным счастьем. В первый миг она его не узнала. Перед ней стоял дворянин, холёный красавец с длинными, слегка вьющимися медно-каштановыми волосами и мужественным, опалённым морским солнцем лицом. Серый шёлковый шейный платок в открытом вороте белой, с широкими рукавами тонкой рубахи. Серые атласные панталоны мягкими волнами сбегали в высокие, в точности как у неё, коричневые ботфорты. Широкий коричневый пояс, на нём справа — клапан тонкого кошелька, слева — кольцо для шпаги, и в кольце — сама шпага.

— Я не мог вам представиться в том виде, в каком увидел вас впервые, три дня назад, и поэтому…

Неоспоримо, очевидно, и вне всяких сомнений: ни одна благородная женщина Англии не сделала бы того, что совершила в этот миг Адония. Шагнув, она обхватила шею художника отчаянно вскинутыми руками и прижалась щекой к его щеке.

— Я не мог… — задыхаясь от волнения, бормотал Доминик. — … Совершить знакомство… Располагая скудными средствами…

— Да, да, да, — сбивчиво прошептала Адония, — когда несчастный кот съедает половину твоего ужина…

— Но как? Разве вы видели?

— Если б вы знали, как я высматривала вас эти дни! Я была в отчаянии оттого, что не осмелилась познакомиться сразу!

— А я, если б вы знали, как я обмирал эти два дня и две ночи при мысли о том, что вы дождётесь-таки своего корабля, и он увезёт вас туда, где я вас никогда бы уже не нашёл! Но выхода не было: я должен был заработать на приличную одежду и пусть на единственный, но отвечающий такому событию обед…

— Заработать? — Адония слегка отстранилась и лучистым, сияющим взглядом посмотрела в его глаза. — Портовому художнику заработать такую сумму… Когда иной раз приходилось ночевать под опрокинутой старой шлюпкой?

— Но это-то откуда вы знаете? Ах, вы, конечно же, слышали… Да, заработал. Я продал местному знатоку искусства дорогую картину.

— О, это всё объясняет. У вас была дорогая картина?

— Ну, скажем так… Очень вовремя появилась.

— У меня тоже есть дорогая картина. Она сейчас в монастыре, где я воспитывалась. Это удивительно, но на ней нарисованы… Вы! На берегу ручья, возле колеса водяной мельницы. Ещё до встречи с вами я знала вас много дней!

— Неужели всё так? Хотел бы я просмотреть на вашу картину.

— А я на вашу!

— О, в самом деле? Тогда… Это возможно.

— Ах, правда?

— Без всяких сомнений! Ценитель искусств, который купил её у меня, рад меня видеть, и скажу больше, ждёт с нетерпением, подозревая, что у меня имеется ещё кое-что из раннего Босха.

— Вы продали картину, которую когда-то написал Иероним Босх?!

— Боже мой! Вы знаете, кто такой Иероним Босх?!

— О да. Я получила редкое образование. Так что же? Идём к ценителю? Он где живёт? Я могу карету…

— Совсем рядом! Он нарочно купил дом с видом на море. Ах, какая у него галерея! Можно смотреть целый день…

— О, нет. Боюсь, что у меня будет всего полчаса, если не меньше.

«Вот если бы Филиппа предупредить! — лихорадочно размышляла Адония. — Нужно чтобы за мной тотчас послали, если на горизонте появится приближающийся корабль. Стекольника подзывать к себе не годится. Что делать?»

Адония в задумчивости опустила голову, сдвинула брови. И решилась. Взглянув в сторону заполняющих портовую площадь людей, она повелительно дважды кивнула. Почти тотчас к карете подошёл длинноносый ремесленник со стекольным ящиком и, глядя в сторону, остановился поодаль.

— Иди за нами, — произнесла, так же не глядя на него, Адония. — Запомнишь дом, в который мы войдём, и, если придёт корабль, позови меня. Дом этот рядом.

Затем, словно собственного супруга, или много лет знакомого человека, она взяла Доминика под руку и они двинулись в сторону города.

Но, сделав лишь несколько шагов по параду, Адония остановилась, и встал, выжидающе посмотрев на неё, Доминик.

— Этот день просто наполнен желанными встречами! — девушка, порозовев, неотрывно смотрела на шагающего по параду навстречу им, в сторону порта, забавного, на первый взгляд, человека. Длинные тонкие ноги, короткое бочкообразное туловище и приплюснутая, словно блин, голова с жиденькими белёсыми волосами.

— Здравствуй, Стэйк, — сказала Адония, когда человек подошёл. — Знакомься. Это — Доминик. Вон тот мастер-стекольник, эй, подойди ближе! — ну, он сам скажет, как его зовут. Значит так. Брось все дела. Тебе сейчас покажут мою карету. Потом бегом догонишь нас и запомнишь дом, в который мы войдём. Вернёшься к карете… Мастер! Когда он вернётся к карете, расскажи ему всё. Оставь вместо себя и сбегай к патеру. Хорошую новость нужно сообщать быстро.

Отдав эти распоряжения, она вновь взяла Доминика под руку.

— Ваши слуги? — вежливо поинтересовался художник, когда они остались одни.

— У них странный статус, — подумав, сообщила Адония. — Это друзья, которые исполнительней и преданней слуг.

— Понимаю. Каким же, если не странным, быть окружению у особенного человека.

— Спасибо за незаслуженный комплимент! Я считаю, что необыкновенный человек — как раз вы!

— Боже, что за день! Внезапное, небывалое чудо. Я не только отыскал вас в этом порту, но ваше сердце оказалось второй половинкой моего собственного!

— Да, это чудо. Вот дом с колоннами в сторону моря, это не он?

— Он. Красивый дом, правда?

Они, открыв незапертую калитку, вошли.

Владелец дома, толстенький, в фартуке, что-то торопливо жующий, в самом деле чрезвычайно обрадовался гостям.

— Домини-ик! — медовым голосом протянул он, торопливо глотнув. — Решил сознаться, что в своём тайнике имеешь ещё кое-что из старых мастеров? Добрый день, леди.

— Пока ещё нет, — улыбаясь, ответствовал Доминик. — Мы позволили себе побеспокоить вас, уважаемый, поскольку дама изъявила желание взглянуть на Босха, которого я уступил вам сегодня утром.

— Нет ничего проще! Я всегда с огромным удовольствием приглашаю гостей в галерею. В самом деле, не в одиночестве же любоваться!

Проведя пришедших вдоль увешанных тускло мерцающими старым лаком полотнами стен, хозяин дома остановил их возле последнего.

— Только что повесил! — надломленным от счастья голосом произнёс он, сжимая руки. — Босх! Невероятно! Когда вы, Доминик, сообщили мне, что у вас есть ранний Босх, я не поверил. Откуда? Подумал, что, скорее всего, подделка. Но нет! Я посмотрел, и что я увидел? Иероним Босх, несомненно! Лак покрыт каннелюрцами, видите, леди, эти беспорядочные чёрточки, которые на полотно наводит его величество Время? Но не это главное. Каннелюрцы можно сделать за час, умельцы — это известно — на такое способны. Но повторить руку мастера! Совершенно исключено. Хотя бы вот та рыба на птичьих ногах, из распоротого брюха которой высыпаются золотые монеты, видите? Или вот эта кошка с клюкой, которая ведёт держащихся друг за друга слепцов! Шедевр. Как вы решились, бесценный мой Доминик, расстаться с Босхом? Как вы решились?

— О, уважаемый, — чуть наклонил голову Доминик. — У меня имелась причина…

Через полчаса, попрощавшись, они вышли из дома.

— Я до слёз тронута вашей жертвой, — тихо сказала, взглянув в лицо Доминику, Адония. — Уступить Босха!

— Это не Босх, — столь же тихо ответил ей Доминик.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «не Босх»?

— Именно то. Я сам написал эту картину. Чтобы добыть деньги на приобретение благопристойного вида, позволившего бы мне совершить с вами знакомство.

— Как?! Вы написали раннего Босха, здесь, в Плимуте, за два дня?!

— И за две ночи.

— О, Доминик! Вы знаете… Вы хотите узнать? Я влюблена в вас!

— Я также! Знайте и мою тайну: я также, с первой минуты!

Соединив руки, они долго стояли, глядя друг другу в глаза.

Молчали. Разговаривали только глазами. Наконец, опомнившись, Доминик произнёс:

— Я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут! У вас должно быть необыкновенное имя!

— Самое заурядное. Моё имя — Адония.

— Это не имя, бесценная леди. Это музыка.

Память сердца

Поздно ночью далеко от порта на окраине города в дорогой таверне на втором этаже светилось окно. В маленькой комнате, возле распахнутых ставен, белел скатертью круглый стол. В центре его расположилось пространное круглое блюдо с жареной кофейно-смуглой индейкой. К нему приткнулось маленькое, с салатом, укропом и солью. На противоположных краях находились два столовых блюдца с уложенными с боков ножом и вилкой. На третьей, ближней к окну стороне, темнела пузатая двухпинтовая бутылка с вином, а напротив неё горбился нарезанный хлеб. Возле стола высились спинки старинных тяжёлых стульев. За ними, ещё более высокие, стояли два канделябра с горящими в них свечами. На одном из стульев сидел Доминик.

— Вот теперь всё! — звонко произнесла Адония, выходя из дверей соседней комнаты.

Она принесла и поставила блюдце с округлым рядком сыра с одной стороны и отображающим его точно таким же овалом из круглых долек лимона. Села на стул, но тут же привстала:

— Да нет же, ещё одно есть, последнее…

— Подожди! — остановил её Доминик. — Позволь мне!

Он встал и быстро прошёл в соседнюю комнату. Через мгновенье вернулся и, держа обеими руками, поставил перед Адонией высокий, сверкающий золотыми вкраплениями, хрустальный фужер.

— Это — тебе, — сказал он, вставая перед Адонией на колено. — Флорентийский хрусталь. Здравый смысл говорит, что купить нужно было бы пару, но тогда это не очень-то выглядело бы как подарок.

Адония взяла его лицо в ладони и, наклонившись, едва касаясь, поцеловала в уголок глаза.

— Теперь ты наберись на секунду терпения, — сияя улыбкой, произнесла она и, встав, порхнула к стоящей возле двери корзинке.

Вернувшись к столу, она присела возле всё ещё покоившегося на колене Доминика. Что-то прятала, заведя руку за спину.

— Теперь раскрой пошире глаза, — таинственно сказал она, — и верь им!

И, поведя рукой, предъявила изумленному другу точно та кой же хрустальный бокал.

Одно из моих самых любимых занятий, — смеясь глазами, сказала она, — посещать антикварные лавки!

— В переулке, напротив восточной гавани, да?!

Тихонечко рассмеявшись, держась за руки, они встали, медленно разделились, потянувшись каждый к своему стулу.

— Скорее давай их наполним! — всплеснула руками Адония.

Доминик взял бутылку. С писком вылезла тугая толстая пробка. Взволнованным тенорком заклокотала, выбегая из длинного горлышка, тёмно-вишнёвая влага. Разлив вино, Доминик поднял на уровень глаз подаренный ему бокал, поцеловал его стенку и медленно пригубил. Адония, тем же прочувствованным жестом новоявленного ритуала приблизила свой бокал, поцеловала его кромку и, пристально глядя Доминику в глаза, отпила глоток. Долгую, волшебную, сладостную минуту они смотрели друг на друга сквозь оживлённые светом свечей вытянутые вертикально цилиндры рубинов.

— Ты расплываешься, — вглядываясь в свой рубин, прошептала Адония, — но я вижу тебя ясней и отчётливей, нежели в свете обычного дня.

— И я вижу тебя, и узнаю! — ответно прошептал Доминик.

— Как же это ты узнаёшь? Ведь ты меня раньше не видел!

— Ты разве не помнишь, — вполголоса промолвил Доминик, опуская бокал. — Мы знали друг друга прежде. Ещё до того, как родились на этой земле.

— Да! — потрясённо прошептала Адония, и глаза её вдруг наполнились блеснувшими в свечном свете слезами. — Как я могла забьггь? Я уже сидела вот так, напротив тебя, и лицо у тебя было точно такое!

— Вокруг был сад, волшебный, прекрасный!

— Над нашими головами разговаривали ветви деревьев!

— По утрам, когда вставало многоцветное солнце, мы шли, — нет, мы летели смотреть…

— На белого буйвола!

— Да, конечно! И мы приветствовали их — и белого буйвола, и янтарного льва… А третий? Ты помнишь, кто был там третий?

— Сверкающий синий орёл! — потрясённо прошептала Адония.

— Да, орёл.

— Расскажи, расскажи, расскажи! — простонала Адония, — что это было? Когда это было?

— Мы сговорились встретиться здесь, на земных дорогах. Но раз за разом наши пути расходились. Ты помнишь, как бесконечно давно мы покинули наш волшебный сад?

— Тысячу лет!

— Тысячу лет.

— Я всё это время искала тебя!

— А я, о как я ждал этой встречи! Я знал, что вернуться мы сможем лишь встретившись здесь.

— Но скажи, зачем ты ушёл?

— Был дальний Зов, который томил меня возможностью увидеть земной мир. Я мечтал стать художником и рисовать добрые лица людей, милейшие лики животных, прекрасные, гордо взлетающие к небу замки. Море, деревья, цветы.

— Карету, кота, молочницу, трубочиста!

— Стайку пушисто-жёлтых цыплят, грозовое облачко, пьяненького купца!

— Паруса кораблей! Тележное колесо! Одинокую чайку!

— И скрип этого колеса, и крик этой чайки!

Адония, положив руки на край столешницы, чуть наклонилась вперёд и проговорила:

— Я знаю, чего тебе хочется сейчас больше всего!

— В самом деле? — изумлённо и тихо проговорил Доминик.

— Да. И хочу тебя попросить: пусть это будет уголёк и охра.

Как на первом твоём увиденном мною рисунке!

Спустя пять минут Доминик, придерживая снизу знакомую ей дощечку, постукивая и скрипя углем, покрывал картон стремительными штрихами. Адония сидела, позируя, какое-то время, потом быстро встала, сказав «я сейчас!», принесла лист, перо и чернила. И почти час сидела, покусывая губы, и время от времени торопливо покрывала лист беглыми чёрными, влажными строчками.

Пролетел этот час.

— Я почти закончил, — одарив Адонию сияющим взглядом, сообщил Доминик.

— Я тоже — почти! Вот послушай!

Приподняв перед лицом лист, она стала читать, выделяя паузы:

— Невесомой звездой. Я лечу за тобой. Мы расстались в небесных мирах.

Переведя дыхание, она взглянула поверх кромки листа на замершего над неоконченным рисунком Доминика и продолжила:

— В лучезарной дали. Далеко от Земли. Ты мечтал о земных городах.

— Умоляю, — прошептал Доминик, — читай дальше!

— То в багряном огне. То на белом коне. То в атласе карет, то в пыли. (Она снова бросила быстрый взгляд.) — То в шелках, то босой. Я иду за тобой. По бескрайним дорогам Земли.

— Это всё?

— Пока всё. Вот ты завершишь мой портрет, и я допишу. Осталось немного.

— Нет! Я не смогу рисовать, пока не услышу финал!

— Хорошо. Тогда подожди. Финал уже поёт в моей груди. Осталось только слова подобрать…

Спустя ещё пять минут, остановив стремительный бег пера, она отложила его, выпрямилась, глубоко вздохнула и, читая с листа, завершила:

— Мимо синих морей. Золотых королей. Мимо вечных рабов и господ. Я иду сквозь века. Я бессмертна, пока в моём сердце надежда живёт.

— Как ты назовёшь это стихотворение, звёздочка? — не стыдясь выступившей слезы, спросил Доминик.

— «Эсперанса».

— «Надежда»?

— Ах, ты знаешь испанский?

— Я знаю единственное слово в нём. «Эсперанса».

Где-то далеко, в пригороде, скрипуче провозгласил утро петух. Синева в окне посветлела. Приближался рассвет и вёл за собой новый, наполненный неведомым, неумолимый день.

Глава 11

ЭСПЕРАНСА

Альба, Бэнсон и Симеон прибыли в Плимут на неделю позже сбежавших оборотней. Неизвестно, чем закончились бы события, если бы Алъба столкнулся в порту с Адонией и дрожащим над своими пистолетами Рылом, но их корабль на пути из Бристоля в Плимут заходил в Барнстепл добирать груз. Поэтому, когда Альба ступил на мол гавани, ни Адонии, ни Рыла, ни Филиппа там уже не было. А был, если применить вполне уместную метафору, рёв невидимого подземного пламени и грозный гул небесных колоколов: отзвуки кармы, вмешавшейся в жизнь двух любящих друг друга людей.

Если карму, этот известный всем образованным людям термин индуистской мистики, понимать как эхо судьбы, отозвавшееся на накопленные до критической величины поступки и мысли, то это эхо на второй день знакомства докатилось до Адонии и Доминика.

Утренние шутники

— Славно, что ни один корабль не пришёл ночью в порт! — сказала, как только закончился крик петуха, Адония.

— Как ты определила, что не пришёл? — удивлённо посмотрел на неё Доминик.

— В противном случае за мной сразу бы прислали гонца. Есть в адмиралтействе человек, которому за это отменно заплачено.

— Не будет большой бестактностью с моей стороны поинтересоваться, кого ты с таким усердием высматриваешь в порту?

— Я думаю, Доминик, что сегодня я тебе всё расскажу. Мне нужно только с патером посоветоваться.

— Хорошо. Но мы ведь вместе сегодня отправимся в порт, верно? Мне бы не хотелось расставаться с тобой ни на минуту.

— Ох, нет, Доминик! Пожалуйста, нет! Если я встречу этого человека, то… Лучше бы тебе не видеть того, что произойдёт!

— Хорошо, Адония. Не волнуйся. Я останусь здесь и буду ждать, когда ты вернёшься.

— Прекрасно. Тогда, если ты попробуешь приготовить обед, я на полчаса заеду днём, пообедаем вместе.

— Конечно, попробую! И, думаю, что удивлю тебя: я отменно готовлю.

— Тогда — до встречи? Вон мой слуга уже подкатил в нашей карете.

И Адония отправилась в порт, а Доминик поспешил посетить начинающий готовиться к долгому дню рынок.

Купив всё необходимое для изысканного обеда, художник принёс в снятую ими комнату тяжёлую корзину. (Помимо продуктов в ней лежал подарок: новенькие, женского размера, ботфорты, белые кожаные лошер-клоты и плащ.) Но, войдя в дверь, он в растерянности остановился: в комнате, которую он перед уходом запер, находились чужие люди.

— Здравствуй, Доминик! — поприветствовал художника расположившийся за их круглым столом старый монах.

И, встав со стульев, отдали едва намеченные поклоны ещё двое: похожий на рыцаря крепкий мужчина лет тридцати и встреченный ими вчера тонконогий громила с массивными кулаками и приплюснутой головой.

— Добрый день, — поклонился в ответ художник.

— Меня можешь звать просто «патер». Я — наставник Адонии. Это — Филипп, это — Стэйк. Не взыщи, что вошли самовольно. Ситуация очень сложная.

— Адонии угрожает опасность? — быстро спросил Доминик.

— Весьма умеренная, — «утешил» его монах. — Пройди и сядь. Нам предстоит важная беседа. А времени, чтобы ты знал, очень мало.

Доминик, поставив возле дверей корзину, сел за стол.

— Адония много лет состоит в нашем братстве, — сообщил, задумчиво глядя в окно, Люпус. — Она не рассказывала тебе?

— Нет, патер. Она сказала, что должна посоветоваться с вами.

Люпус многозначительно посмотрел на Филиппа и Стайка. Те понимающе покивали.

— А я, прошу прощения за нетерпеливость, могу узнать, что это за братство и почему Адонии угрожает опасность? Я чувствую какую-то беду, и это меня очень тревожит.

— Не только можешь узнать, сын мой, но и должен. Я буду краток. В Англии был один заброшенный замок. Сейчас там действует монастырь. Я — его настоятель. Но монастырь — только маска. Наши монахи — это тайные рыцари, которые не желают жить по королевским законам. Самые сильные и смелые, став капитанами, набирают себе способных бойцов и отправляются по свету добывать золото. К слову сказать, в подвалах монастыря сейчас столько золота, что позавидовали бы некоторые государства. На сегодняшний день у нас тринадцать капитанов, и у каждого — многочисленный отряд тренированных воинов. Приближается день, когда мы подкупим бедное городское отребье, захватим Лондон, свергнем власть короля и завладеем всей Англией.

— Зачем? — прошептал потрясённый Доминик.

— Чтобы править страной. Вообще-то, я предполагаю править всем миром, но надо же с чего-то начать. Для укрепления власти мы учредим английскую инквизицию, на манер католической. Ты имеешь представление о том, кто такой римский папа?

Доминик кивнул.

— Простейшая аналогия. Я стану Лондонским папой. Все мои капитаны станут кардиналами. Получат огромные земельные наделы и замки, а некоторые — и города. Ты уже вошёл в наше братство, на том простом основании — что ты избранник Адонии. Вот Стэйк, он выдержал поединок одновременно с десятью противниками. Победил. Потом выдержал новый поединок — с десятью такими же победителями, как сам. Снова победил. И стал капитаном. Теперь он свободно путешествует по стране и подыскивает себе крепких бойцов в собственный тайный отряд. А тебе, сын мой, не придётся быть подвергнутым этим нелёгким испытаниям. Поскольку Адония не сможет разлучиться с тобой, я возьму тебя в личную свиту, и ты, минуя даже звание и чин капитана, станешь моим кардиналом. Хотя ты и молод.

— Учредить инквизицию, чтобы править Англией, а потом править миром? — побелевшими губами прошептал, глядя на Люпуса, Доминик. — Чтобы я не счёл вас сумасшедшим, уважаемый патер, скажите мне, что это шутка!

Люпус снова взглянул на Филиппа и Стэйка. Те с готовностью подались вперёд, но Люпус, улыбнувшись и широко разведя руки, воскликнул:

— Конечно же, шутка!

Он встал, прошёл к двери. Оглянулся.

— Тебя очень беспокоит опасность, угрожающая Адонии? — сказал он Доминику. — Меня тоже. Правду я тебе сказать не могу, — во всяком случае, до вечера, — поэтому отделался шуткой. Наберись терпения. Думаю, что Адония сама тебе всё расскажет.

Филипп, получив какой-то невидимый знак, торопливо проследовал к двери и вышел первым. Потом комнатку покинул монах, а за ним, смешно переставляя ходульные ноги, прошёл Стэйк. Доминик медленно встал. С мучительной задумчивостью сдвинул брови. Прошёл к двери, запер её.

За окном раздался шум отъезжающего экипажа.

Приговор

Адония подошла к каретной стоянке в ту самую минуту, когда туда прикатил экипаж Люпуса. Радостно улыбаясь, она поднялась и села рядом с Филиппом и Стэйком, напротив монаха.

— Никаких новостей, патер! — сообщила она. — Такое впечатление, что охотник потерял наш след в Бристоле.

— Может быть, — ответил монах. — Во всяком случае, мы его здесь ждать больше не будем. Оставим Стэйка и Рыло, они продолжат следить.

— А мы? — торопливо спросила Адония.

— Сегодня же отплываем в безопасное место.

— Мне нужно всё рассказать Доминику!

— Не нужно, — удручённо покачав головой, сказал Люпус. — Я только что был у него и уже рассказал. Предложил ему стать капитаном и уехать с нами. Он отказался.

— Что?! — стремительно бледнея, выговорила Адония.

— Да, отказался. При Филиппе и Стэйке он назвал меня сумасшедшим.

Гробовая тишина повисла в сумрачном чреве кареты. Выждав минуту, монах рассудительно произнёс:

— Думаю, час или два у тебя есть. Съезди, убей его и возвращайся. До вечера нам нужно найти подходящий корабль и погрузиться.

Адония, окаменев, смотрела перед собой невидящим взором.

— Если тебе трудно самой, — участливо добавил Люпус, — то отправим Филиппа.

— Нет, — с усилием наклонив голову, глухо произнесла девушка. — Я сама.

Двигаясь, как заведённая кукла, она спустилась на землю. Повернулась к открытой дверце, негромко произнесла:

— Филипп, у тебя есть пистолет? Отдай мне пистолет и подай зонтик.

— Может, обойдёшься без шума? — неуверенно ответил Филипп. — У него там в углу комнаты стоит шпага.

Люпус вмешался:

— Она же влюблена, как ты не понимаешь, Филипп! Ей трудно подходить к нему близко. Пусть застрелит издалека. Дай ей пистолет.

Филипп, пожав плечами, протянул сверху Адонии пистолет и зонтик. Не раскрывая зонта, Адония опустила в его складки пистолет и, пересилив себя, направилась в сторону таверны.

— Всё-таки через часок съездите, — сказал Люпус Филиппу и Стэйку. — Возьмите Рыло с собой. Уберите возможных свидетелей. Полиция ни в чём не должна разобраться.

Они столкнулись в полутёмном коридоре верхнего, гостиного этажа таверны.

— Я ничего не смог приготовить, — взволнованно сообщил Доминик. — Решил немедленно пойти в порт и найти там тебя…

Адония, схватив его за руку, привела в комнату, заперла дверь.

— Скажи, я действительно тебе дорога? — спросила она, пристально глядя ему в глаза.

— Ты для меня — дороже жизни, — вернув ей её пристальный взгляд, ответил художник.

— Тогда садись и слушай…

Прошло полчаса. Бледный, с неподвижным лицом Доминик сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Сидящая напротив Адония, поставив локти на стол и охватив ладонями виски, едва слышно произнесла:

— Вот и вся моя жизнь. Не знаю, зачем, зачем я убила столько людей!

— Родная моя, — тихо проговорил Доминик. — Этот патер… Они ведь тебе не простят!

— Не простят, — вдруг, искривив зловещей улыбкой лицо, согласилась Адония и, запустив руку в зонт, достала и положила на стол пистолет. — Беги, — сказала она Доминику. — Скройся в доме хозяина галереи, ведь он, без сомнения, будет рад тебя видеть.

— А что же ты?

— Я дождусь здесь Филиппа и Стэйка. Патер обязательно пошлёт их проверить, как я исполнила то, что он мне приказал. Пуля — Филиппу, шпага — Стэйку. После этого я тоже приду в галерею. Ночью выберемся из города. В Испании у меня остались кое-какие владения. Обернём их в золото и уплывём за океан. Скроемся в Новой Англии. Начнём жить заново, Доминик!

— Но зачем ждать этих громил! Идём вместе к хозяину галереи, прямо сейчас!

Адония горестно покачала головой.

— Нет, нельзя. Если Филипп и Стэйк будут живы, нам не уйти. Ты не знаешь их, о, ты их совсем не знаешь!

— Я не оставлю тебя, — твёрдо выговорил художник.

— Послушай! — Адония вскочила, подбежала к Доминику, обняв его голову, прижала к груди. — Одна я смогу с ними справиться и уйти. Но если мне придётся прикрывать ещё и тебя, то они убьют нас обоих! Ничего не говори, только слушай. Я буду тебе преданной, верной женой. Всю жизнь, до конца наших дней я буду покорной тебе и послушной. Никогда, никогда я не оспорю твоей воли и не позволю себе ни одного возражения. Но только сейчас, единственный раз, сделай, как я прошу!

Она заплакала. Доминик порывисто встал.

— Ну что ты! — дрогнувшими губами проговорил он. — Не плачь! Я всё сделаю, как ты скажешь. Смотри, я готов! Немедленно отправляюсь к хозяину галереи и буду ждать тебя там. Не плачь же! Вон, посмотри, в корзине лежат ботфорты и плащ, — для тебя! Подарок… Я хотел вечером…

— Иди скорей, Доминик! Они могут появиться здесь в любую минуту! Скорее!

Доминик быстро и горячо поцеловал Адонию и, забыв надеть шляпу, выбежал в коридор.

За окном ударил внезапный порыв ветра. На миг примолкли звеневшие в окружающем таверну садике птицы. Вытерев слёзы, Адония подошла к корзине, достала лошер-клоты, ботфорты и плащ.

«Какое ты чудо, родной мой! — всхлипывая, мысленно проговорила она. — Я ночью вслух пожалела, что, покидая Бристоль, оставила там любимую одежду. Сколько же тебе пришлось оббегать лавок в Плимуте, чтобы найти эти вещи! Проклятая жизнь. Как бы мы радовались с тобой вечером, обмениваясь подарками! И что вместо этого мы должны делать?»

Торопливо сбросив платье, она облачилась в привычную походную одежду — почти такую же, как та, в которой её увидели буянившие в Люгре матросы. Подошла к столу, взяла пистолет, несколько раз, приготавливая руку, вскинула его в сторону двери. Положила пистолет на стол, примерила к руке купленную Домиником шпагу. «Слишком лёгкая». Приготовила шляпу и плащ. Подошла к окну, посмотрела вниз, на шевелимую ветерком траву. Определила на взгляд высоту ограждающего садик забора. Вернулась к корзинке, достала бутылку с вином, откупорила, сделала медленный длинный глоток. Старательно уложила в корзинку платье, завернув в него флорентийские, с золотыми крапинами, бокалы. Села за стол, закрыла глаза и принялась ждать.

Прошло не меньше четвери часа. Вдруг в отдалении послышался скрип ступеней: кто-то поднимался по лестнице. Затем шаги направились в сторону её двери. Адония встала, гибко склонившись, подняла шпагу и положила её на стол, а со стола взяла и спрятала за спину пистолет. Шаги отстучали по гулкому коридору, смолкли возле двери. Дверь отворилась и вошёл Доминик.

Погоня

Адония застонала.

— Прости меня! — сказал он тихо и строго. — Я не смог. Если умирать — так вместе. Или убивать — тоже вместе. Я не оставлю тебя одну в эту проклятую, злую минуту. Я буду с тобой. Не сердись на меня. Я так решил.

— Нет-нет, не оправдывайся! — Адония опустила вниз руку с пистолетом. — Может быть, так будет и лучше. Бери корзинку, шляпу свою не забудь, и скорее идём…

Вдруг снова в отдалении заскрипела лестница. Адония метнулась к двери, выглянула. Захлопнула дверь, заперла на ключ.

— Всё, — сказала она, обернувшись. — Они уже здесь.

Доминик шагнул к столу и схватил шпагу.

— Нет! — крикнула ему Адония. — Не вынимай! Быстро за мной!

И, вскочив на подоконник, прыгнула вниз, в траву. Присев и простонав от удара, выпрямилась и метнулась к забору. Улыбнулась, услыхав, как сзади тяжело ударил ногами о землю Доминик. Но тут же улыбку её, словно след на песке во время прибоя, стёрло начисто: вдоль забора, мелькая в просветах, бежал в их сторону человек.

— Какие молодцы! — хищно оскалилась уводящая из смертельной ловушки волчонка пьяная от запаха близкой крови волчица. — Кто тут нас караулит? Филипп был в коридоре, значит, здесь Стэйк или… — Выбив сильным ударом ноги доску, развернулась боком, протиснулась в образовавшуюся дыру, взвела курок и, выстрелив, злобно закончила:… — Рыло!

Выскочив на дорогу, она крикнула выбирающемуся вслед за ней Доминику:

— На Рыло истратила пулю, какая жалость!

И, отбросив дымящийся пистолет, схватила Доминика за руку.

— Вон туда! — крикнул ей Доминик. — Недалеко — постоялый двор! Если повезёт — сядем на лошадей!

Не обращая внимания на тревожные крики шествующих по мирной плимутской улице людей, они помчались к далёкому повороту, ведущему на постоялый двор. Пробежав сотню шагов, Адония оглянулась. Филипп и Стэйк, придерживая шляпы, что было сил неслись за ними.

Долго, бесконечно долго тянулась улица. Доминик начал с клёкотом, шумно дышать. Бег его замедлился. Когда достигли наконец спасительного поворота, он уже еле переставлял ноги. Адония взглянула вдоль переулка. Вон уже темнеют широко распахнутые ворота постоялого двора! Бросила отчаянный взгляд назад. С облегчением перевела дух. Дистанция в сто шагов сохранилась, и преследователи их бежали уже не столь проворно.

— Деньги! — протянула руку к Доминику Адония. — Быстро!

Доминик непослушными пальцами вынул кошелёк и вложил ей в ладонь.

— Беги, родной мой, к воротам, беги как сможешь! Назад не смотри, они тоже устали! Беги, я выведу лошадей!

И, изумляя прохожих, с развевающимися волосами, в ботфортах, понеслась к раздавшемуся впереди спасительному звуку конского ржания.

Сердце у Доминика разрывалось, и в глазах соткалась красная пелена, когда он, выкладывая последние силы, добрёл до ворот. Едва успел отшатнуться, когда навстречу вылетела пара осёдланных лошадей. Спрыгнув, Адония подбежала к нему, помогла вдеть носок ноги в стремя, сильным толчком подкинула его в седло. Хлестнула лошадь, бросилась к своей. Садясь в седло, увидела, как два конюха торопливо закрывают ворота, и злорадно расхохоталась.

— Не закрывай! — раздался вдруг довольно близкий уже отчаянный крик Стэйка. — Я заплачу втрое больше! Не закрывай!

Ветер гудел в ушах и высекал из глаз слёзы. Доминик в тревоге оглянулся, вымученно улыбаясь, попытался что-то сказать.

— Не оборачивайся! — крикнула ему летящая следом спутница. — Держись и смотри вперёд!

Остался позади Плимут. Промчались с милю по коричневой ленте дороги. Сдавив лошадь ногами, Адония развернула корпус и посмотрела назад. Яростным шёпотом выругалась. В полумиле за ними, пронизывая поднятую беглецами прозрачную, оседающую пыль и поднимая собственный густой пыльный занавес, мчались два всадника.

— Как только будет лес — сворачиваем! — крикнула Доминику Адония.

Тот, в знак того, что понял, поднял вверх руку.

Однако прилегающие к Плимуту поля всё тянулись и тянулись.

— Стой! — холодным, рассудительным голосом приказала Адония.

Доминик, следуя её примеру, подтянул узду. Лошади пошли шагом.

— Если гнать, — пояснила Адония, — лошади скоро падут. А нам во что бы то ни стало нужно дождаться густого леса.

Доминик в тревоге оглянулся. Их преследователи — невероятно! — так же сдержали лошадей. Адония хрипло рассмеялась.

— Они тяжелее, — радостно сказала она. — И им нужнее, чем нам, давать лошадям отдых. Потянем время — и, даст Бог, встретим лес.

Но время шло, и всё, что видели беглецы — это нескончаемые поля и небольшие купы невысоких кустов.

Время шло. Иногда Адония пускала лошадей в рысь, и тогда и преследователи ускорялись, и неотвратимо маячили в полумиле за спинами, словно привязанные.

— Восемь часов! — Отчаянно крикнула Адония. — Прошло полных восемь часов, где же лес? Зачем вы вырубили свои леса, господа англичане?!

И вдруг с небольшого пригорка открылась густая тёмная роща.

— Доминик! — крикнула Адония напряжённо. — Нужно сделать рывок, на сколько сил у лошадей хватит! Хоть немножечко ещё оторваться, чтобы в лесу успеть следы спутать!

Криками и ударами каблуков они заставили измученных лошадей начать медленное ускорение. Минута — и разогнались до галопа. Отчётливо, явно приближалась спасительная роща.

Адония почувствовала, что её лошадь стала отставать, и она хлестнула, безжалостно подгоняя, отбирая у неё последние силы. И вдруг лошадь, хрипя и покачиваясь, пошла шагом.

— Доминик! — крикнула Адония, соскакивая с упавшей на подогнувшиеся передние ноги лошади.

Быстро подбежала к натянувшему поводья Доминику, выдернула его ногу из стремени, всунула свою, вскочила, обхватила за пояс.

— Проскачем, сколько вынесет!

До рощи оставалось совсем немного, когда пала и вторая лошадь. Адония оглянулась, облегчённо вздохнула. Филипп и Стэйк, также потеряв своих лошадей, бежали за ними — медленно, но упрямо.

— Теперь скорее, — ободряюще сказала Адония. — В лесу - сто дорог. Там они нас потеряют.

Однако радость была преждевременной. Вбежав в рощу, они поняли, что это всего лишь узкая граница, разделяющая землевладения. За два десятка шагов пробежав рощу насквозь, беглецы ступили на жёсткую стерню скошенной недавно травы.

— Ничего, Доминик! — проговорила Адония. — По стерне бежать легче, чем в высокой траве! — И через минуту добавила: — Но и им тоже легче…

Они медленно брели по залитому солнцем, заполненному звоном кузнечиков полю. Следом, как два гончих пса, как два неотвратимых призрака шли преследователи.

— Может, отстанут? — с надеждой проговорил задыхающийся Доминик.

— Они не отстанут, — тихо ответила, вытирая ему пот, Адония. — Филиппа и Стэйка остановит только смерть. Их или твоя. Меня патер, несомненно, приказал взять живой.

И вдруг, сделав ещё пару шагов, Доминик упал.

— Что это? — с изумлением, роняя тягучую слюну, прохрипел он. — Ноги не идут!

— Это отчаяние! — крикнула с болью Адония. — Доминик, это просто страх! На самом деле — у тебя ещё имеются силы!

И, встав рядом с ним на колени, приказала:

— Ложись мне на плечи. Я тебя понесу.

— Нет! — Доминик вскинул голову и, оперевшись о спутницу, тяжело встал. — Я пойду сам.

Обнявшись, поддерживая друг друга, они прошагали ещё час или больше. Им прибавило сил то, что преследователи их, без сомнения, столь же измученные, немного отстали.

— Вы в бою хороши, братцы! — в изнеможении улыбаясь, прохрипела Адония. — А в беге-то вы тяжелы! — И, возвысив голос, добавила: — Уйдё-ом, милый, уйдё-ом!

— Это… мираж? — вдруг прошептал, останавливаясь, Доминик.

Адония взглянула вперёд. Там, на окраине нескончаемых, казалось, покосов, темнел летний, окружённый загоном для лошадей, домик, а за ним дрожала в солнечном мареве зелёная полоса леса.

— Там будет хоть одна лошадь! — выкрикнула Адония. — Обязательно будет!

И, почувствовав прилив сил, беглецы ускорили шаг.

Спасительница

Когда они доплелись до ограды, из домика вдруг выбежала молодая девушка. Адония с мольбой взглянула на неё. Высокая. Длинные светлые волосы. Зеленовато-голубые глаза, прямой нос. Босая. «На меня, кажется, немного похожа…»

— За нами гонятся! — отрывисто сообщила Адония, помогая Доминику одолеть изгородь.

— Вижу! — коротко сказала девушка, бросив взгляд за их спины. — Быстрей!

— О, проклятье! — воскликнула в отчаянии Адония, увидев, что лошадей возле домика нет, и тут же радостно вспыхнула:

— Лес! Очень близко лес, Доминик!

— Нет! — твёрдо сказала девушка. — Твой спутник не выдержит. Вас догонят.

— Но… Что же делать. ''

— Доверьтесь мне. Идёмте скорей!

Они обогнули ряд натянутых верёвок, на которых сушилось свежевыстиранное бельё. Мужская одежда, чехлы для тюфяков и подушек крепились к верёвкам короткими, расщепленными на одном конце, прутьями. Сдвигая на ходу мокрое бельё, незнакомка провела их в полутёмный, с одним окном домик. Слева было окно, справа — небольшая кирпичная печь, а торцевую стену закрывала висящая на верёвке мокрая простыня. На выставленной на середину горницы-кухни лавке покоилось широкое, с вздымающейся мыльной пеной, корыто.

— Как тебя зовут? — доверительно прикоснувшись к руке незнакомки, спросила Адония.

— Эсперанса, — ответила девушка.

Не сговариваясь, Доминик и Адония посмотрели друг на друга.

— Невесомой звездой… — прошептал, вымученно улыбаясь, Доминик.

— Какое символичное имя! — ответила ему улыбкой Адония.

— Глубже дышите! — приказала вдруг Эсперанса. — Когда они доберутся сюда, вы должны восстановить дыхание и дышать так, чтобы не было слышно!

— Мы доверяем тебе, — сказала, немного склонившись и прижав руки к своду груди, Адония. — Но я не вижу, где здесь можно укрыться!

— Прекрасно. Значит, и они не увидят.

И Эсперанса, поманив нежданных пришельцев к стене, завела их за висящую простыню. Здесь, вделанная в стену, без ножек, темнела небольшая скамья. Адония и Доминик, встав и прижавшись спинами к буграм бревенчатой стены, поместились на ней. Мокрая ткань висела перед ними почти вплотную.

— Ног снизу не видно, значит — у стены никто не стоит, — торопливо пояснила Эсперанса. — Снаружи ни за что не подумаешь, что за простынёй кто-то есть. Только молчите!

Она отошла и принялась торопливо растапливать печь.

— Вроде чтобы воды нагреть, — громко пояснила она, но дров положу сырых, чтобы трещали. Вы всё-таки шумно дышите!

Огонь действительно затрещал, и в ту же минуту послышался шум от перелезших через ограду людей.

— Скажите, — тревожно спросила Эсперанса у тяжко сопящих преследователей, — они правду сказали, что вы — страшные злодеи?

— Где они? — раздался надсадный, булькающий голос Филиппа.

— Убежали к лесу! Воды вот только попили! А вы не хотите воды?

— Давай воды. Мы не злодеи. Мы полицейские, гонимся за сбежавшими преступниками. Они — воры.

Тем, кто стоял, прижавшись к стене, было слышно, как в трёх шагах от них Филипп и Стэйк шумно пили.

— Куда они побежали? — снова спросил оторвавшийся от ковша Филипп.

— К лесу, — быстро сказала хозяйка домика.

Стэйк, зачерпнув ещё воды, быстро вышел.

— Если ты обманываешь меня, — хрипло проговорил Филипп, — я тебя утоплю вот в этом корыте!

— Мой господин! — медленно, проникновенно произнесла Эсперанса. — У нас с мужем есть тайна, которую мы до времени скрываем от близких: я беременна. Уже два месяца. Я вижу, что, если солгу вам, вы меня убьёте. Но знайте: я ни за что на свете не стану рисковать ребёнком. Кто тут злодеи — они или вы — не моё дело, поэтому я им дала воды, вам дала воды и честно вам говорю: они побежали к лесу. Вон туда, видите? Здесь лес близко.

Затопал вошедший в домик Стэйк.

— На чердаке нет, в колодце нет. Больше человеку здесь скрыться негде.

— Хорошо, — прохрипел Филипп. — Художник уже еле плетётся. Догоним. Если сказала правду — получишь золотую монету.

Прошла минута.

Адония, не стирая покатившейся по щеке слезы, повернула голову к Доминику.

— Ушли, — одними губами сказала она.

Вдруг простыня резко сдвинулась.

— Идёмте скорее, — сказала спокойным голосом Эсперанса. — Нужно убираться отсюда.

— Но Доминику нужно хоть немного передохнуть! Ближайший час эти двое будут отыскивать в лесу наши следы!

— Нет, возразила ей Эсперанса. — Они добегут только до леса. И там поймут, что вы в лес не входили.

— Почему же?

— Наши, когда выкашивают траву, оставляют вдоль леса нетронутую полосу ярда в два шириной. Там камни, и косы бьются. Добежав до травы, ваши друзья увидят, что проход в ней нигде не проломлен. Тогда они вернутся сюда.

— Но ведь на остальные три стороны — открытое поле! — со стоном, глядя на Доминика, проговорила Адония.

— Это только на первый взгляд, — сказала, маня беглецов из домика, Эсперанса. — Здесь шагах в пятидесяти — овраг. Вон холмик, видите? За ним — овраг. Очень удобное место. Да идите же быстрее! На дне оврага — густая трава. Там я всегда прячу лошадь, когда мужчины увозят сено в Эксетер, и я остаюсь одна.

— Что?! — воскликнула, восторженно-недоверчиво улыбаясь, Адония. — Здесь есть лошадь?!

Она одной рукой порывисто обняла Эсперансу и поцеловала её.

— Посадим твоего Доминика, а сами пойдём, держась за стремена. Ваши друзья, как было заметно, тоже изрядно вымотались. Так что на своих двоих они нас не догонят. Хотя и увидят.

Через пять минут из овражка выбралась осёдланная лошадь, на которой сидел, покачиваясь от усталости, Доминик. Две светловолосые амазонки, держась за стремена, шли по бокам её. Отмерив первую милю, они оглянулись. Стэйк и Филипп, миновав дом, бежали — нет, медленно, но упрямо шли вслед за ними.

Эксетер

Ярким солнечным осенним днём в Англии, в 1767 году, между Плимутом и Эксетером неслась погоня. Медленно брели имеющие лошадь трое молодых беглецов, и так же медленно плелись за ними двое упрямых преследователей. Доминик, отдышавшись, слез с лошади, и на ней ехали, по очереди отдыхая, Адония и Эсперанса.

— Вот уже и тропинка, — сказала спасительница. — Скоро она выведет к дороге, которая через лес приведёт в Эксетер. Там можно будет спрятаться. Главное — войти в город раньше них.

Действительно, тропинка, превратившись в одноколейную дорожку, привела их к лесу. Адония обернулась — и ахнула. Преследователи, также увидев лес, не шли уже — а бежали.

— Откуда у них силы берутся? — потрясённо спросил Доминик.

— Страх перед патером заставит их даже летать, — сквозь зубы пробормотала Адония.

Она сидела в это время на лошади. Вдруг, всмотревшись во что-то с высоты седла, она напряжённо выдохнула:

— Я сейчас!

И, ударив лошадь пятками, вломилась в заросли. Через пять минут она выехала на дорогу, держа в руках длинный мушкет. Сбоку лошади, крепко схваченный за шиворот, бежал испуганный человек.

— Я здесь живу! — восклицал человек. — Я имею право! Я не охочусь в вашем лесу, у меня один только заряд, посмотрите! Это на случай, если встречусь с медведем!

— Слушай! — сказала ему, спрыгнув с лошади, Адония. — Сейчас ты побежишь домой. Завтра утром придёшь и заберёшь свой мушкет вон в тех кустах. Стой! — вдруг выкрикнула она и застонала. — Ты порох с полки просыпал!

— Да я и не насыпал его на полку! У меня в кармане щепоть имеется для затравки!

— Ну так давай сюда свою щепоть!

Насыпав на полку пороха, Адония взвела курок, осмотрела кремень.

— Теперь, — сказала она почти ласково, — делай, как я сказала, охотник.

— Уверяю вас, я не охотник!

— Тем более. Беги домой!

«Не охотник» вознамерился что-то сказать, но, взглянув в глаза молодой амазонке, осёкся и побежал, треща ветвями, сквозь заросли.

Оставьте мне лошадь, — сказала Адония, — и идите по дороге вперёд. Я догоню вас.

— Ты хочешь дождаться их здесь? — С напряжением в голосе спросил Доминик. — Может, не нужно так рисковать?

— Нужно, — твёрдо сказала Адония. — Нужно. Я теперь не за тебя только, а за вас обоих в ответе. Когда положу одного из этих, второй скроется в лесу, опасаясь нового выстрела. Я вас догоню — и тогда можно будет спокойно добраться до Эксетера. Идите!

Эсперанса, согласно кивнув, тронула Доминика за руку.

— Теперь следует довериться ей, — сказала она закусившему губу художнику. — Идём!

Оставшись одна, Адония привязала лошадь к ветке крайнего дерева и немного прошла вперёд, вернувшись к месту, где дорога делала поворот. И вовремя: за поворотом послышались тяжёлые шаги размеренного бега. Встав на колено, Адония подняла мушкет, вывела ствол на уровень груди взрослого человека. И, как только бегущий показался на кромке дороги, она спустила курок. Выстрел как будто перешиб человека пополам. Перегнувшись в поясе, он упал. Адония выхватила из медных держалок шомпол, развернулась и, громко стуча шомполом в пустой ствол, бросилась бежать к лошади. Добежав, она забросила мушкет в кусты, вскочила в седло и поскакала.

Довольно быстро догнав Доминика и Эсперансу, она сообщила:

— Стэйк бежал первым. Какая жалость! Филипп, самый опасный, остался.

К вечеру они добрались до Эксетера.

— Куда теперь? — спросил, оглядывая притихшие улицы, Доминик.

— Здесь живёт моя дальняя родственница, — сказала Эсперанса. — У которой всегда, привозя продавать сено, останавливается мой муж! На ночь, думаю, она нас приютит. Особенно, если дать ей денег…

— Деньги ещё есть, — сказала Адония, заглядывая в кошелёк Доминика. — Босх стоит дорого.

— Что? — Переспросила её Эсперанса.

— Не хотелось бы снимать комнату в таверне, — вместо ответа задумчиво сказала Адония. — Да, видно, придётся. Вот тебе четыре гинеи, Эсперанса, бери и не возражай. И ступай к родственнице. А утром купи другое платье, купи парик, и уезжай. Спрячься на какое-то время.

— Мы с мужем на эти деньги откроем пекарню в Эксетере!

— О нет, только не в Эксетере. Если Филипп будет искать наш след, он будет искать его здесь. И, если увидит тебя, он не пройдёт мимо, поверь.

Адония и Эсперанса обнялись. Волчица, отстранившись, долго смотрела в глаза спасительницы пристальным взглядом.

— Таких, как ты, на Земле просто нет, — сказала она тихим, изменившимся голосом. — И тебя не было бы, будь ты просто земной женщиной. Но ты ведь не человек, верно?

— А кто же я? — покраснев, но не отводя взгляда, спросила смущённая Эсперанса.

— Ты — ангел, — без интонации, как о вполне заурядном, сообщила Адония. — Когда эти приключения закончатся, мы сделаем всё, чтобы ещё раз увидеть тебя.

Доминик, шагнув, поцеловал спасительнице руку и произнёс единственное, но наполненное затаённой, горячей силой слово:

— Спасибо…

Эсперанса, уводя в поводу усталую лошадь, ушла к дому своей родственницы, а Доминик и Адония направились к местной таверне.

— Ты должен войти один, — негромко проговорила Адония, — и снять комнату. Лучше на втором этаже. Скоро стемнеет, и никто не увидит, как я влезу в окно. Спустишь мне пару связанных простыней. Один, понимаешь? Если Филипп будет расспрашивать местных людей, а он обязательно будет, — завтра, с утра, когда отсидится в лесу, — то никто не упомянет о молодой семейной паре. А скажут, если он дойдёт сюда прежде, чем мы покинем Эксетер, что поселился один путник, но мало ли селится в тавернах одиноких мужчин!

— Может быть, он оставит нас в покое и вернётся к патеру? — неуверенно спросил Доминик.

— Нет, — со вздохом ответила Адония. — Я — предательница, но патер очень, очень мной дорожит. Предполагаю — патер надеется, что, если Филипп убьёт тебя, я вернусь к ним.

Без особых хлопот Доминик снял комнату. Раскрыл окно, воткнул в подоконник шпагу, повесил на её рукоять свою шляпу. Мерно вышагивающая по дороге, идущей мимо таверны Адония, увидев, что комната снята на первом этаже, грустно вздохнула.

Доминик вздрогнул, когда мимо него пролетела и шлёпнулась на кровать шляпа, а затем, с вытащенной из подоконника шпагой в руке, спрыгнула на пол Адония.

— Ты говорила, чтоб на втором, — извиняющимся тоном проговорил Доминик, — но я не захотел, чтобы ты карабкалась по простыням. Это так трудно!

— Для меня — не трудней, чем подняться по лестнице, — сказала ему Адония. — А опасности было бы меньше… Хотя — ничего страшного. Утром вместе уйдём через окно, незаметно. Давай скорей спать. У меня всё тело вопит от боли, и я представляю себе, что должен чувствовать ты!

— Но ты разве не хочешь поужинать? — спросил Доминик. — Вот, я купил у повара колбасы, хлеба и бутылку вина.

Они наскоро поели, отпили из бутылки по паре глотков. Адония, стянув с кровати на пол тюфяк, сняла ботфорты и, не раздеваясь, легла. Доминик, прикрыв окно, также сбросил лишь верхнюю одежду, лёг и обнял Адонию.

— Я люблю тебя, — уже сонным шёпотом сообщила она.

— Я люблю тебя, — эхом откликнулся он.

На Эксетер опускалась тихая тёплая ночь.

Крик кота

Проснулись, когда уже начало рассветать. Кривясь от боли в стёртых ногах, натянули ботфорты. Адония подошла к окну, распахнула створки, посмотрела в синеющее небо.

— Ещё четверть часа — и было бы поздно! — вполголоса сообщила она. — Пора уходить! Позавтракаем в дороге.

Доминик, согласно кивнув, стал укладывать в шляпу колбасу и хлеб. Адония, подойдя к двери, чтобы ещё раз проверить, надёжно ли она заперта, проговорила:

— На постоялый двор заходить не будем. Конечно, легче всего там взять лошадей, но именно там нас и караулит Филипп. Нет, мы проберёмся к окраине, выйдем за город и остановим любую идущую из города карету.

За её спиной раздался короткий глухой удар. «Доминик уронил колбасу» — подумала она, быстро оборачиваясь. Но нет, колбаса оставалась в руках Доминика. Сам он стоял спиной к окну, и на лице его ярко, отчётливо выступило желание в чём — то её успокоить. В ту же секунду за окном гнусаво, протяжно проорал кот.

— Филипп здесь! — каким-то чужим голосом протянула Адония. — Доминик, надо бежать…

Но Доминик вдруг шумно рухнул на колени. Из рук его выпала шляпа. Он всё тянулся успокаивающим взглядом к Адонии, и она, не понимая в чём дело, повторила хрипло и невесомо:

— Надо бежать!

Доминик упал ничком. Помертвевший взгляд Адонии остановился на его спине и торчащей из неё рукоятке метательного ножа.

Комната качнулась перед её глазами. Снова раздался призывный крик невидимого кота.

Она не помнила, сколько времени провела, ползая на коленях вокруг неподвижного тела. Валялся в стороне мокрый и тёмный нож. Она не могла дышать и ловила, словно вытянутая из воды рыба, широко раскрытым ртом воздух. Изо рта её, поблёскивая, стекала тонкая струйка слюны. Она ничего не слышала вокруг себя, не слышала тревожных и сильных ударов в запертую дверь, и не слышала, что сама исходит надсадным воем.

Дверь выломали в тот миг, когда она, взяв в руку нож и обнажив грудь, хотела разрезать её, чтобы вынуть своё живое сердце и вложить в грудь Доминика взамен его, мёртвого. Неимоверным усилием воли держащееся на грани реальности и небытия сознание её устремилось к выполнению единственного желания: оживить его, отдать ему своё рвущееся из груди сердце.

Адония очнулась через полчаса, связанная, уложенная на жёсткие доски кровати. Склонившийся над ней полицейский что-то требовательно спрашивал, но она видела лишь его шевелящиеся губы, а звука голоса до неё не доносилось. Она медленно повернула голову на чужой, словно каменной шее, посмотрела туда, где оставался лежать Доминик. Его тела там уже не было. Только тёмная лужа широко заливала пол. Почувствовав удар неслыханной, неописуемой боли, она вздрогнула и провалилась в бездонную чёрную яму.

За окном, в светлом просторе ясного утра, на некотором отдалении снова проорал кот.

Глава 12

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам.

Уильям Шекспир. Гамлет

Пробуждение

Доминик открыл глаза. Над ним склонилось глубокое и тёплое небо. Взгляд художника мгновенно отметил его многоцветность — бирюзовый, пурпурный, золотистый, светло-аквамариновый, белый. И непроизвольная, детски-радостная улыбка рванулась из души Доминика навстречу к этому живому, бездонному существу. Он захотел встать — и встал, но, к своему удивлению, не приложил для этого никаких усилий. Он лишь осознал, что желает подняться — и вот уже он стоит. Посмотрел вокруг — и онемел от восторга. Повсюду, насколько хватало глаз, его окружала чуть всхолмленная равнина. Высокие, выше пояса, травы какого-то хрустяще-зелёного цвета покрывали её. И эти травы несли цветы — такие, каких не вызвала бы и в самом искушённом воображении самая пронзительная мечта. То огромные, похожие на хризантемы шары, то плоские чаши с длинными и тонкими к оконечностям, как мазок кисти, полупрозрачными лепестками, то разлетевшиеся во все стороны былинки с шаровидными многоцветными венчиками. Где-то отдельные стебли среди сплошной зелени возносили вверх одинокие пушистые благоухающие бутоны, а где-то громадные поляны и целые острова слитно покачивающихся цветов сияли и сверкали переплетёнными струями цвета. Вдруг эта чарующая картина стала дрожать и расплываться в каком-то влажном радужном мареве; прежде ясно различимые лепестки утратили чёткость и ясность: на глазах художника выступили горячие слёзы.

Он шагнул — и не почувствовал под ногами опоры. Опустив взгляд полуослепших глаз, он увидел, что медленно движется, невесомо возвышаясь над дышащей теплом плотностью земли. И ещё увидел, что сама земля излучает солнечный свет, и этот свет поднимается, струясь между стеблями трав и цветов, к небу, и растворяется в нём. Торопливо подняв голову, Доминик увидел, что самого солнца в небе нет, но всё вокруг — и земля, и травы, и небо, и неподвижно стоящие в небе сверкающие белизной башнеобразные облака — всё напитано этим разлитым в пространстве светом. Светом! Земное убогое слово. Здесь это был не свет. Лучезарность.

Он медленно плыл в звенящем море цветов. Он прикасался к ним трепетными ладонями, и цветы с неописуемой нежностью тянули к его ладоням свои бутоны и чаши. Время от времени художнику чудилось, что они даже говорят с ним, и он что-то из обращённого к нему понимает!

Прошёл, по его представлению, полный день, но равнина цветов, в которой он парил, оставалась бескрайней. Скорее по привычке, а не от необходимости, решив лечь для заученного его телом ночного отдыха, Доминик медленно откинулся на спину, и благоуханная плотность трав, упруго и мягко прогнувшись под ним, приподняла его над землёй.

Но не приходила ночная привычная темнота, лишь только небо умерило переливчатую интенсивность своего немого сияния. Его цвета наполнились глубокими, бархатными тонами. Доминик спал, не засыпая, и вместо опять же заученной телом усталости он отдыхал от бремени золотого восторга. Глядя в притихшее небо, он вспоминал день, прошедший в разговорах с цветами, и горячие капли слёз, выкатившись из уголков глаз, побежали к вискам, вниз, унося с собой растворённую соль земных огорчений, разочарований, обид.

Решив, что наступило утро, он встал — то есть невесомо поднялся, и в эту минуту посмотрел на себя. На нём струилось белоснежное одеяние, в котором он, ничего раньше об этом не зная, угадал непрозрачную ткань, излучаемую собственным телом. Прошёл миг — и он сам, и одеяние его, и всё вокруг озарилось радостно засветившимся небом.

Он медленно потёк сквозь травы и вдруг понял, что среди бескрайнего многообразия цветов он узнаёт те, с которыми уже знаком, с которыми он вчера говорил, и эти цветы тянутся и медленно кивают ему как доброму, давно знакомому. Тогда, протягивая к ним руки, он принялся наделять их именами — и не поверил, откуда в его сознании нашлось столько новых и непривычных, и соответствующих красоте и аромату цветов, и их непохожести друг на друга, имён. А те, кого он назвал, на глазах становились ещё выше, ещё благоуханнее, и вместо слов, обращённых к нему, послышалось их ликующее пение, и те цветы, что ещё не получили имён, присоединили к ним свои мелодичные голоса, сорадуясь.

Так Доминик, омываемый этой живой музыкой, едва продвигаясь, парил в цветах — и вдруг обнаружил поляну.

Синяя башня

Это был идеально круглый маленький холм. Здесь не росли ни цветы, ни травы, потому что всё округлое тело холма покрывали серые полупрозрачные камни. Доминик улыбнулся: камни своей формой напоминали ему детские кубики; среди них были и шаровидные, но всё же больше квази-кирпичиков с зализанными углами и гранями. Он приблизился и взял в руки один. И тотчас же его охватило удовольствие от ощущения тяжести предмета вполне реального мира. Какое-то время он качал камень в руках, наслаждаясь его твёрдой и прохладной весомостью. Потом присел и, расчистив вершину холма, выложил на ней каменный круг. Некоторое время он «ходил» возле получившегося кольца изумляясь тому, что оно вышло идеально круглым, словно отчерченным циркулем. А спустя минуту ещё одно чудо облило тёплой волной его сердце: он увидел, что камни словно приросли друг к дружке, «склеились», и теперь на вершине холма покоилось ровное цельнолитое кольцо. Тогда, войдя внутрь, Доминик выложил на нём новое, и ещё одно, и ещё. Подняв цилиндр башенки на уровень пояса, он перестал дотягиваться до камней в наружном пространстве, и вознамерился выйти из внутренней полости башенки. И тотчас это желание потянуло его вверх, и он поднялся на высоту своего роста. Изумлённый новой своей способностью, он «взлетел» ещё выше, и границы горизонта метнулись вдаль, и пространство его чудесной страны зримо увеличилось. Стали видны бледные пятна каменистых холмов, и Доминик радостно засмеялся, увидев, откуда он станет приносить камни, когда они закончатся возле его башни.

Когда башенное кольцо взметнулось на высоту в три его роста, Доминик, чуть увеличив диаметр, вывел ещё один ярус, в виде восьмигранной призмы. В каждой грани, в центре, оставался круглый, напоминающий оконце, проём. Вершину же призмы он увенчал круглым, чуть выступающим козырьком.

Закончился день, и художник, охваченный не усталостью, а тем, что уместнее назвать тихой истомой, прилёг в травы, со стороны любуясь созданной им стройной башенкой.

Он вернулся утром из мира полудрёмных мечтаний в солнечный день и замер от неожиданности: его башенка не была серой, в цвет составлявших её тело камней. Нет, она мерцала в сиянии дня радостно-синим, светло-синим цветом.

В этот день Доминик построил в отдалении новую башню, иной формы и высоты. Возводя её ярусы, он твердил, что эта башенка должна быть зелёной. Она и вышла такой. Но это был не обычный зелёный цвет, а многослойный изумрудный колер, вмещающий и цвет травы, и листвы, и птичьего пёрышка, и зелень ожидающей превращения в бабочку гусеницы, и цвет окисленной меди. Источающий плывущий изнутри свет, возвышающийся над цветочной страной изумруд перекликался лучами с небом.

Прошло восемь дней, и в цветочной ойкумене[16] художника неслышно смеялось, и сияло, и беззвучно пело новое, широко распростёртое, без всякого циркуля построенное кольцо. Оно состояло из восьми башенок, где кроме зелёной и синей были: жёлтое, цвета охры, голубое, оранжевое, светло-красное, и белое с бесконечно плывущими по нему снизу вверх кольцами оттенка слоновой кости. Нет, не все каменистые холмы располагались в этой геометрической правильности. Доминик сам расположил их так — своей «просительной» волей и воображением. Это вышло само собой. Однажды утром, приблизившись к первой своей, синей башенке, он с удивлением увидел, что освобождённое от камней пространство покрыто поднявшимися и обступившими башенку молодыми цветами. Потом, размышляя над своим замыслом, Доминик решил «попросить» у цветов нового места для новой башни, взамен освобождённого им. Как это было сделано? Просто на то место, где должна была встать новая башня, но где не было никакого холма, он отнёс один маленький камень и положил его к основаниям цветочных стволов. Утром, как бы радуясь предложенной им весёлой игре, цветы покачивались, шелестели, расступившись вокруг камня ровно на диаметр будущей башни. Доминик, снова полуослепший от признательных слёз, протягивал ладони к каждому участвовавшему в «игре» цветку, и они тянулись к его ладоням тепло и доверчиво, словно птенцы или котята.

Пришёл день, когда Доминик совершил свою самую главную стройку: в середине образованного башенками круга он возвёл высокую, вдвое выше всех прочих, причудливо свитую башню. И она засияла одновременно всеми созданными им цветами. В миг, когда это произошло, ликование таким жарким всплеском поднялось в его груди, что он сам, неожиданно для себя, поднялся над своей страной так высоко, как и не представлял: он прилетел к колонне белеющего в небе неподвижного облака.

Поющие облака

Доминик медленно проплывал вокруг бугристой и мягкой белой стены. Он протянул руки — и они невесомо вошли в непрозрачную прохладную свежесть. Тогда он осторожно приблизился вплотную. С предвкушением чего-то необычайного приник лицом — и незаметно для себя оказался внутри облака. Странным было то, что изнутри кромка облака выглядела стеклянной: Доминик увидел далеко внизу разноцветный круг своих башенок. «Погостив» минуту в прохладе облака, он выплыл из него, — и в тот миг, когда тело его покинуло белую грань, раздался музыкальный удар невидимого, гулкого колокола. Сверху было видно, как, отзываясь на этот звук, ярче засияли цветы внизу, и от башенок кругами по ним пошли мерцающие плавные волны. Вдруг Доминика посетила впорхнувшая в его сердце догадка, и он, перелетев к новому облаку, добыл из него новый удар колокола — уже другого тона и интенсивности. Радостно рассмеявшись, он стал облетать невидимые небесные струны одну за другой. И тут Доминик совершил ещё одно открытие: оказывается, он был способен перемещаться от облака к облаку мгновенно, одним только усилием мысли. И, вспомнив, какая «струна» издаёт какой звук, он за один миг пронёсся по целой дюжине их. Сердце замерло в восторге и восхищении, когда всё существо его окатил заполнивший небо огромный, торжественный, мелодичный аккорд. Раскинув руки, он неподвижно висел в поющем небе и вслушивался в затухающие, ласкающие сердце раскаты. И в этот миг ему кто-то ответил.

Издалека, — он вдруг точно определил направление, — долетел не его, а чей-то чужой, отдалённый и слабый аккорд. Что ответили именно ему, он не сомневался: догадка пришла ниоткуда и обратилась в уверенность. Тогда Доминик осознал — и тем вызвал к жизни — свою новую способность. У него открылось как бы второе зрение, позволяющее видеть «не-глазами». Потянувшись этим внутренним взглядом в сторону долетевшей до него музыки, он вздрогнул: отчётливо, до мельчайшей черты лица видимый, перед ним стоял улыбающийся человек в такой же, как у Доминика, слепяще-белой одежде.

Выбранный путь

— Мне, — сказал человек, — одному из немногих удавалось возводить одноцветные башенки и дворцы. Но вот чтобы кто-то создал многоцветную башню — это впервые! — И прибавил в конце прочувствованной, тёплой тирады: — Здравствуй, Доминик.

— Здравствуй! — ответил Доминик и спросил: — Кто ты?

— Тот, — смеясь, ответил пославший приветствие, — кого много лет ты мечтал увидеть, считая в то же время, что это неосуществимо. Я тот, чью руку ты так мастерски повторил, создав картину, которая мне очень нравится!

Доминик всмотрелся. Вроде бы старым, с клочками белых волос на висках, но в то же время необъяснимо юным стоял перед ним собеседник и радостно улыбался.

— Иероним Босх? — неуверенно предположил Доминик.

— К вашим услугам! — церемонно поклонился юный старик.

— Какая странная, прекрасная правда! — прошептал Доминик. — Настолько прекрасная, что трудно поверить!

— Это одно из утолений души, — сорадуясь с ним, тихо проговорил Босх, — возможность встретиться и говорить с теми, о ком мечтал, и с кем не мог встретиться на земле.

— А я в первую мою минуту подумал, — признался ему Доминик, — что я здесь совершенно один!

— В какой-то степени это так и есть. Понимаешь, своего рода отдых от земной людской скученности.

— Боже мой! — воскликнул Доминик, — я совсем забыл о земной жизни и обо всём, что предшествовало… — вдруг он вздрогнул. — Боже мой! — повторил потрясённо. — А она всё ещё там!

— Каждый без исключения человек, — сказал утешающе Босх, — поднимет однажды свою душу до такой благодати, что окажется здесь.

— Что это ты такое сказал, мастер? Неужели же каждый?

— Каждый.

— Но как же, мастер, преступники и злодеи?

— И они однажды поднимутся. Только будет это в далёком, весьма далёком грядущем. А пока они раз за разом обрекают себя на движение по проклятому кругу, наполненному искупительными мучениями и долгой, долгой тоской.

— Я хочу помочь одному такому человеку, — прошептал, вглядываясь в даль, Доминик.

— Для этого тебе придётся спускаться в миры страдалищ, художник. А это крайне мучительно. Кроме того, я давно ждал человека, с кем мог бы украсить этот мир не только цветными, но и поющими башнями. Я надеялся, что однажды появится здесь кто — нибудь, кто станет или вторым мастером, или учеником, а появился ты, человек, к которому я сам с радостью пойду в ученики.

И старый Босх с неуловимым оттенком грусти добавил:

— Может, останешься?

— Это было бы в высшей степени желанно, учитель, — ответил, печально глядя на него, Доминик. — Но как я буду утолять своё сердце красотой и безбренностью этого мира, зная, что там, в мире людей, какой-нибудь новый патер опять направит её по этому проклятому кругу?

— Крайне мучительно, — напомнил старик.

— Не мучительнее, чем знать, что она там одна, со всем тем, что недавно обрушилось на её скорбную душу!

— В ближайший век ты мог бы вернуться туда и стать одним из великих художников, — вздохнул Босх. — Или остаться здесь и создать нечто грандиозное, что будет встречать новой красотой всех поднимающихся сюда. Но если ты истратишь этот век на поединок с силами, которые цепко держат её, что ты получишь в итоге?

— Она написала стихотворение…

— Да, здесь это известно.

— И что? Разве этого мало?

— Ведь ты не воин, — снова вздохнул старый художник. — А тебе предстоит противостоять киносаргам, блюстителями кармы…

— Мне бы лучше узнать, как и кому сообщить о пути, который я избираю? Как это сделать здесь?

— Всё уже сделано, Доминик. Здесь достаточно пожелать.

— И… Я смогу дать ей знать об этом?

— В любую минуту.

— Но как?

— Пожелай увидеть и поговорить. Вот как пожелал увидеть меня.

Доминик устало прикрыл глаза. Образ Босха, неярко светясь грустной улыбкой, отдалился и перестал быть видимым. После этого Доминик спустился вниз, к траве, лёг лицом вниз и, раскрыв глаза и всматриваясь в лучащуюся солнечным светом землю, негромко позвал:

— Адония!

И тотчас перед ним явились стол возле забранного решёткой окна, в котором чернела ночь, две лампы, бледное лицо его «невесомой звезды» и послышался грубый, металлический голос: «И ещё одного человека ты застрелила на улице в Плимуте. Это видели четверо, из которых один — иностранный купец!»…

Глава 13

КИНОСАРГИ И ГЛЕМ

На протяжении своей жизни Иероним Люпус, безусловно, испытывал любовь. К себе, своей власти, своим достижениям и удачам. О простой человеческой любви, жертвенной, бескорыстной, он не имел и отдалённого представления. Тем страшнее, непонятнее был для него поступок Адонии, предавшей его ради какого-то случайного нищего. Поступок прирученной им волчицы, вскормленной и обученной, наделённой властью и осенённой восхищением капитанов, той, которой он помог выжить и помог отомстить.

«Почему она так поступила?!»

Люпус, человек, не имеющий никакого представления о настоящей любви, был обречён оставаться в неведении.

Адор

В не меньшем неведении был и Филипп.

— Не могу понять, патер, — говорил он, вернувшись поздним вечером в Плимут. — Совсем недавно она забавлялась, когда вот так же в таверне мы с ней взяли в дело молодого офицерика, Генриха. Она тогда сказала ещё: «Красиво ушёл мальчик. Даже не крикнул». Теперь же она впала в истерику, потом — глубокий обморок. Получился большой шум, патер, её сейчас содержат под стражей. Я, конечно, мог бы вытащить её оттуда, как в своё время Маленького, но теперь я не уверен, захочет ли этого она сама! Не поднимет ли вой на все казематы? Вот ведь досада. Как распорядитесь?

— Рыло она застрелила здесь, в Плимуте, — сказал, выслушав его, Люпус. — А что со Стэйком?

— Стэйка она застрелила в лесу.

— Стало быть, мы снова без армии…

— Да. И караулить — в порту этого монаха теперь, без неё, мне думается, опасно.

— Какое там караулить! Бежать. Бежать надо! Бежать далеко и надолго.

— В Испанию? У неё там осталось имение с хорошими документами.

— Нет, — взволнованно махнул рукой Люпус. — Если этот монах найдёт её, и она расскажет… Какая Испания! Скроемся у пиратов, в Адоре.

— К Джо Жабе? — не скрывая радости, улыбнулся Филипп. — Там точно никакой монах не найдёт.

Решение было принято.

Два беглеца скрывались во флигеле Рыла ещё один день, пока дожидались отплывающего в нужном направлении корабля.

Осев на побережье Африки, в Кейптауне, в пользующихся дурной славой портовых закоулках, стали выслеживать в гавани какое-нибудь пиратское судно. Это лишь на первый взгляд пиратский корабль не смеет войти в цивилизованный, с береговой фортификацией, порт. Ещё как может! Поднимай флаг любого, не ведущего в данный момент войны государства, входи в гавань и покупай всё, что требуется. И команды соседних кораблей, и чиновники адмиралтейства отлично знают, что с подошедшим к самому причалу, вполне миролюбивым, скажем, датчанином, в открытом море лучше бы не встречаться, — но все делают вид, что корабль именно датский: за порох, воду и провиант он платит — без преувеличения — втридорога.

Заприметив такой корабль и пообщавшись с капитаном, Филипп доложил Люпусу:

— Взял неподалёку два богатых приза. Теперь идёт в Адор. Нас согласился доставить. Назначил цену — по пятьсот пиастров за человека, но, узнав, что мы друзья Джованьолли и жить будем у Августа, снизил до пятисот за обоих.

— Славно, славно, — кивнул Люпус. — В фунтах это выходит… Совершенные пустяки. — Он облегчённо вздохнул. — Теперь даже если охотник доберётся до Кейптауна, здесь ему скажут, что двое интересующих его людей поднялись на борт купца из Дании. Славно. Он отправится в Данию, а мы отсидимся в Адоре.

Благополучно добравшись до города, беглецы арендовали домик у Августа, властелина города. Радостное спокойствие наполнило сердце Люпуса. И гонец, согласившийся доставить на плантации маленькое письмо, весьма удачно нашёлся, и место, известное бывшему инквизитору из писем Джо Жабы, ему очень понравилось. Но пришёл день, когда от безмятежности не осталось и следа.

В этот день и час Люпус из своего дома, стоящего на возвышении, осматривал Дикое поле в подзорную трубу. Вдруг он с ужасом отшатнулся от окуляра, протёр глаз и снова приник.

— Филипп! — через несколько минут крикнул он.

Тревога в его голосе была такой силы, что Филипп, вынимая на ходу метательные ножи, за пару прыжков взлетел на второй этаж.

— Ты помнишь, Филипп, — спросил Люпус телохранителя, — встреченного нами в лесу под Бристолем могучего и добродушного человека?

— С арбалетом? — уточнил Филипп. — Которого я убил?

— Которого ты не убил, — упавшим голосом поправил его Люпус, протягивая, в подтверждение своих слов, подзорную трубу. — Который караулит нас здесь, и от которого только что спаслись бегством пять вооружённых людей.

И, отдав трубу, в сильнейшем волнении спустился вниз. Здесь он, заломив руки, стал метаться, словно загнанный зверь, из угла в угол, беззвучным шёпотом выкрикивая проклятия. Но через десять минут радость снова засветилась в его старческих бледных глазках: пришёл давно ожидаемый гость.

— Джованьолли! — воскликнул, протягивая обе руки, монах. — Как ты вовремя! Но почему ты так задержался? Неужели письмо тебя не застало? Прошло столько дней…

— Там, на плантациях, — хрипло ответил Джо Жаба, — не всё благополучно. У меня рабы взбунтовались.

— И здесь! — воскликнул монах, — и здесь тоже не всё благополучно! Если б ты знал, какие звери вышли на наш след! Ты можешь незаметно провести нас к берегу? Нужно бежать!

— Конечно, сбежим, — в тяжёлом раздумье всматриваясь в пустой угол, согласился владелец плантаций. — Но сначала наймём местных пиратов и вернём моё золото, что осталось там, наверху.

— Ты не понимаешь! — воскликнул запальчиво Люпус. — Нам и без золота уже, кажется, не уйти. Филипп! Тот здоровяк — он всё ещё там?

На втором этаже было тихо. Филипп на вопрос не ответил. В сильнейшей тревоге взбежав в верхнюю комнатку, Люпус оцепенел. Комната была пуста. На подоконнике, свешиваясь по ту сторону раскрытого окна, белел жгут из разорванных простыней. На нетвёрдых ногах Люпус бросился к окну, выглянул. Обрыв и пустырь.

— Сбежал! — в отчаянии воскликнул настоятель «Девяти звёзд».

А через минуту обнаружилась ещё одна страшная новость:

— Деньги унёс!

— Твой Филипп сбежал? — недоверчиво переспросил Джованьолли. — Неужели всё в самом деле так плохо? — И, минуту подумав, добавил: — Но, если здесь настолько опасно, то нужно спрятаться.

— Где? — Люпус впился в него умоляющим взглядом.

Мучение дрожало на его бледном лице.

— На вилле атамана «Дикого поля». Его зовут Перебей Нос. Я долгое время поставляю ему ром, и, кажется, мы друзья.

Путь беглеца

Джованьолли не просто спасал своего магистра от опасности. Он крайне спешил встретиться с атаманом, чтобы попросить у него крупную суму денег. Без денег не собрать хороший отряд крепких пиратов, а без такого отряда не уничтожить армию бывших рабов. Не прошло и получаса, как старый монах и владелец плантаций были приняты в качестве гостей в маленьком дворце Перебей Носа.

В этот день, а вернее, в эту ночь удалось раздобыть денег: обманом выманили все сбережения у бывшего трактирщика Три Ноги, а самого трактирщика убили. Теперь было на что добраться до Басры, — там у Люпуса имелось надёжное логово, — и он настойчиво звал Джованьолли сопроводить его к Басре, но много лет преклонявшийся перед далёким магистром кнехт вдруг взбунтовался!

Джо Жаба отказался поступать так, как предлагал Люпус. Он думал только об одном: как спасти сокровища, оставшиеся на захваченных рабами плантациях.

Люпус изнемогал от чёрной, пожирающей его сердце тоски. Сначала один из его слуг, по прозвищу Маленький, лишился головы, посмев не выполнить распоряжение патера. Затем — Адония ставит на карту благополучие, власть, жизнь — и убегает с нищим художником. Преданный, проверенный много раз Филипп, ограбив своего магистра, исчезает неизвестно куда. И, наконец, ручной пёс Джованьолли усердствует в хлопотах по своему личному делу, с возмутительной лёгкостью допуская пренебрежение к делам властительного монаха. Да, власть исчезла. Почему? Когда? В какую минуту?

Нужно было на что-то решаться.

«Джо хочет нанять пиратов, чтобы они уничтожили вышедших из повиновения рабов, — тревожно размышлял Люпус во время бессонной ночи. — Бросить им за работу пару тысяч пиастров, отправить назад, в Дикое поле, а самому откопать припрятанные сокровища. Но, получив назад своё золото, пойдёт ли Джо в Басру? Скорей всего — нет. Как изменить это невыгодное положение дел? Да просто! Стоит лишь шепнуть, что Джо идёт за сокровищами, как безумная толпа пиратов бросится на плантации и всё разграбит! Вот тогда-то и можно будет заставить проклятого Джованьолли помочь пробраться в Аравию».

Проделано было быстро и точно. Люпус «неосторожно доверил» страшную тайну двоим «умеющим держать слово» пиратам, и к утру почти весь Адор собрался возле дворца атамана.

Здесь Люпус, не упустив счастливой возможности, совершил удачный поступок: приобрёл известность и авторитет. Короткой, вовремя сказанной речью он устранил препятствие, мешающее немедленно отправиться за сокровищами, — отложил на неопределённый срок выборы нового атамана, — а затем пообещал, указав на свой сан священника, честно разделить всё, что удастся захватить на плантациях. Да, поступок был удачным во всех отношениях. Когда в Адор пришла весть о том, что Джо Жаба погиб, Люпусу осталось лишь намекнуть, что он как душеприказчик покойного знает, где спрятана основная часть сокровищ ромового короля.

Не заставив себя долго упрашивать, добрый монах повёл тех, кто остался без добычи, к «секретному месту».

В Басре действовал один из капитанов «Девяти звёзд» с небольшим, но достаточно надёжным отрядом. В сопровождении внушительной свиты оживший и повеселевший монах помчался сквозь жаркую, покрытую рыжей пылью Аравию на север, назад, домой, в монастырь. Люпус стремился успеть вернуться в «Девять звёзд» раньше Альбы. И везде, где только можно, беглец разбрасывал деньги, которые превращались в таящиеся на пути преследователя засады.

Потеряв матросов «Марлина», потеряв Урмуля, прождав время, потребовавшееся на излечение Бэнсона, поздней осенью 1768 года Альба ступил на берег Англии.

Последний урок

Монастырь жил спокойной, размеренной жизнью.

Люпус привёл с собой четырнадцать человек. Его встретил радостный, ничего не подозревающий Фердинанд.

— С благополучным прибытием, патер! — воскликнул он, торопливо приближаясь, чтобы с демонстративным почтением поцеловать настоятелю руку.

— Филипп не возвращался? — с затаённым страхом спросил его Люпус.

— Нет, патер! — ответил ему капитан. — Он разве не с вами?

— Нет, — сказал настоятель, не снисходя до объяснений. И тут же поинтересовался: — Сколько в данную минуту имеется бойцов?

— Мой отряд, — вскинул, подсчитывая, глаза к небу угодливый Фердинанд, — пять человек, и ещё два отряда по десять… Два с половиной десятка!

— И со мной четырнадцать, — машинально продолжил подсчёт Люпус, — итого тридцать девять. Как мало!

— Так ведь почти все в походах, — попытался пояснить Фердинанд. — Регента давно нет, Стэйка давно нет, Глюзия… Может быть, в скорости кто и вернётся!

«Никто не вернётся», — с внезапной злостью подумал, темнея лицом, старый монах. И, окатив капитана бездонной чернотой широко раскрывшихся глаз, приказал:

— Объявляю осадное положение. Ты назначаешься главным капитаном. Выстави десяток бойцов на стены — наблюдать за окрестностями. Двоих капитанов разыщи и приведи в мои апартаменты. Узнаете новости и получите указания. Всё.

Фердинанд, опешив, с усилием сглотнул, недоумённо поморгал и, опомнившись, повернулся и со всех ног побежал в сторону северного бастиона.

Люпус перебрался из апартаментов в убежище, за железную дверь, в подземелье. Через пятнадцать дней именно туда примчался посыльный с известием, что в миле от стен появились двое пришельцев. Окружив себя полутора десятками человек, Люпус с несвойственной ему прытью добежал до стены и поднялся к приникшему к окуляру подзорной трубы наблюдателю.

— Вот они! — ломким шёпотом прошелестел Люпус, рассмотрев Альбу и Бэнсона. — Наконец-то пришли!

Вернувшись в убежище, настоятель монастыря приказал сообщать ему о пришельцах каждые полчаса. К вечеру было известно, что двое согрели костром круг земли и поставили на нём палатку, открыто и безмятежно устраиваясь на ночлег.

Поздним вечером Люпус позвал к себе троих капитанов.

— В сторону моря ведут два подземных тоннеля, — сообщил он, когда все четверо склонились над картой монастыря. — Ночью нужно послать двоих лазутчиков. На удачу. Вдруг удастся подстрелить хотя б одного гостя!

Лазутчики были посланы. Утром их тела обнаружили аккуратно уложенными на люки тоннелей.

— Ну разумеется, — пробормотал Люпус. — Как могло быть иначе!

Он снова собрал в своём новом убежище капитанов и ровным голосом приказал:

— Фердинанд! Из всех имеющихся бойцов выбери пятнадцать человек самых надёжных — для моей личной охраны. Остальных разделить в два отряда. Первый отряд немедленно отправляется в сокровищницу и делает следующее: в маленькую кожаную сумку, такую, чтобы можно было повесить на шею, сложить самые крупные драгоценные камни; затем отобрать самые дорогие и редкие сокровища и сложить их в пять ящиков, чтобы один ящик могли поднять два человека; всё остальное, — оружие, золото — снести в одну комнату в подвале и заложить кирпичной кладкой. Ящики — сюда, в подземелье, за железную дверь! Второй отряд отправляется в зал номер девять и всех, кто там находится, — слышите — всех, и слуг тоже! — собрать наверху в одном из дворов и лишить жизни. И расторопнее! Наша судьба сейчас подвешена на тонкую нить. Потому что гости к нам пришли небывалые.

Начиная с этой минуты Люпус не спал. Он торопливо обследовал верхний этаж подземелья и выбрал длинный, шириной в пять шагов коридор. В дальнем конце его настоятель монастыря потребовал установить пушку, и бойцы его личной охраны за полчаса перетащили из оружейного цейхгауза пушку, установили стволом ко входу и зарядили. Между колёс этой пушки, с горящим фитилём в руке, на тонкой подстилке из войлока и устроился старый монах.

Он не чувствовал хода времени. Сидел, глубоко задумавшись, и только вздрагивал, когда один из бойцов почтительно прикоснувшись, забирал у него догоревший орудийный фитиль и заменял его новым.

Пришёл Фердинанд.

— Всё исполнено, патер! — сообщил он, отирая потное, раскрасневшееся лицо. — Вот сумка с самыми крупными алмазами и самоцветными камнями. Вот стоят пять ящиков с самыми ценными из сокровищ. А там, в углу, — это я сам подумал, — бочки с водой и провианту на две недели.

— Хорошо, что подумал, — хрипло выговорил монах. — Я доволен.

— Я ещё об одном позаботился, патер, — доверительно прошептал Фердинанд. — Тут есть дворик, куда выходит узкое смотровое оконце. Я в этот дворик привёл Бледного Тэда. Не кормил его, а сказал ждать. Сказал, что я пришлю к нему живое мясо, ну, человека, которого он должен сам изловить. Наши гости, патер, будут осматривать всё вокруг и на Тэда они непременно наткнутся. Вот тогда мы сможем увидеть их в деле. За одну короткую схватку, патер, о человеке можно узнать многое.

— Да, — помолчав, кивнул патер. — Не зря я тебя назначил главным. Всё сделал отменно. Принеси мне окорок и вина.

Требуемое было принесено, но монах не притронулся к пище. С ненадкушенным окороком в руке он сидел, откинувшись к ободу пушечного колеса, и лицо его было бледным, а зубы стучали. Его мучила страшная, роковая догадка. Бывший глава инквизиторского трибунала, как ему показалось, понял, почему массарская Тень не посещает его столько лет. Оказывается, существовал ещё один претендент на бесконечную власть и бессмертие! Рогатый пришелец ждал, когда они встретятся в поединке, чтобы выбрать самого лучшего. То есть того, кто убьёт соперника. И вот этот второй пришёл. Хитрый, невидимый, вездесущий, безжалостный, легко одолевший Глюзия, едва не догнавший их недавно в Бристоле, преодолевший столько расставленных в Аравии ловушек и хитроумных засад, наделённый демонической силой старик, дававший когда-то урок Адонии, мастер Альба. Что делать? Бежать? Но он, Люпус, пробежал уже половину земного шара. И что? Этот Альба — словно привязанный, проследовал за ним по всему затейливому пути, и вот он уже здесь, в «Девяти звёздах»! Нет, нужно попробовать перекинуться с ним хоть словечком. Вдруг удастся договориться? Да!! Договориться! А потом убедить Тень, что два слуги — лучше, чем один! Или, может быть, каким-то чудом, Альбу подкараулит изголодавшийся Тэд…

Он лихорадочно размышлял, и час пролетал за часом, и мучились, не осмеливаясь лечь спать, когда патер бодрствует, расположившиеся вдоль стен коридора бойцы.

Прошёл день, и прошла длинная ночь. И на следующее утро вдруг крикнул дозорный:

— Появились!

Люпус, подброшенный, словно пружиной, вскочил. Ударился о низко нависающий пушечный ствол. Не почувствовав боли, метнулся к оконцу.

Во дворике, залитом солнечным светом, стоял, открыто выпрямившись, страшный соперник. Тоже весьма, весьма старый.

— Глядите-ка, — пробормотал кто-то из охранников Люпуса, — и выстрела не боится.

— Убрать оружие! — дёрнулся, словно ошпаренный кипятком, патер. — Перед нами — носитель бесценной для меня тайны!

И, приникнув к проёму стрельницы, прокричал:

— Здравствуй, Альба!

Гость во дворе спокойно, вежливо поклонился.

— Может быть, поговорим? — дрожа от волнения, предложил Люпус.

Но пришелец, отрицательно качнув головой, двинулся вдоль стены.

— Пойдёшь обнюхивать окрестности и подходы? — крикнул ему вслед настоятель.

Тот коротко кивнул на ходу.

— Альба! Не довольно ли крови? Не лучше ли поговорить?…

Вдруг Люпус почувствовал, что его кто-то легко тронул за рукав старой чёрной сутаны.

— Патер! — негромко сообщил Фердинанд, — он идёт в сторону дворика с Тэдом!

Оба поспешили в соседнее помещение, к окну, выходящему в следующий двор. Сблизив головы, стали всматриваться.

Долго ждать не пришлось. Бойцы, которым не было места возле узкого стрельчатого окна, слышали лишь звуки короткой схватки. Спустя несколько секунд патер, медленно отстранившись от бойницы, мертвенным шёпотом приказал:

— Принесите мушкет. Добейте, чтобы не мучился.

Вздрогнув от выстрела, оборвавшего страшный жизненный путь бывшего каторжника-людоеда, патер снова уселся на постеленный под орудием войлок и снова погрузился в свои мучительные раздумья. И так прошёл ещё один день, и проплыла мутная, полубредовая ночь.

— Патер! — сообщил дежуривший у окна дозорный. — Он отослал помощника на лошади! Может быть, за полицией?

— О, нет, — встав на четвереньки, выползая из-под своего нелепого укрытия, прохрипел Люпус. — Для него, как и для нас, полиция совсем не желательна!

Выполз, выпрямился со стоном. Подошёл к уступившему место возле бойницы дозорному. Стал ждать.

Не прошло часа, когда его заставило вздрогнуть появление во дворике осунувшегося, усталого Альбы.

— Успел-таки, Люпус, спрятать всё золото! — с явной досадой в голосе произнёс гость. Он потянул дым из двух одновременно раскуренных трубок. Спросил, помолчав: — Сколько ты дашь мне денег, если я сообщу, кто меня нанял, чтобы тебя убить? И кто из твоих людей работает на меня?

Люпус задохнулся от радости предстоящей разгадки. Стало быть, этот Альба — не соперник, а всего лишь убийца, нанятый соперником! А тот, второй избранник Тени, может быть, и слаб, и немощен, и не так уж и страшен? О, неужели сейчас спадёт пелена с неописуемой тайны?! Нужно не подать вида, что интересует прежде всего наниматель! И патер, стараясь быть озадаченным, спросил:

— В моей свите есть твой человек?

— Ну а откуда бы я узнал, что ты направился на Мадагаскар? — донёсся до Люпуса не лишённый насмешки ответ.

— Я не буду называть сумму! — дрогнувшим голосом сказал патер. — Ты просто те деньги, за которые тебя наняли, умножь на десять! Это и будет моей платой!

— Здесь неподалёку, — кивнул Альба, — есть пустой двор. На карте помечено, что там был карантин для больных лошадей. Бери свою охрану и приходи туда. Я буду сидеть один и курить свои трубки, без оружия. Вот мой клинок, я кладу его на землю. Даже балахон свой сниму. Если хочешь, пошли людей, пусть предварительно обыщут меня.

И ушёл, окутавшись синим трубочным дымом.

Рассчитано было точно. Люпус взял с собой всех бойцов, до последнего человека. В окружении этой живой стены, преодолевая какой-то липкий и неотвязчивый страх, он ступил на утоптанную, лишённую травы землю хорошо знакомого ему карантина. И, кроме стены охранников, его прикрывали два наспех отчищенных от ржавчины римских металлических пехотных щита.

— Вот и ты, патер Люпус, — с явным, огромным, запредельным облегчением в голосе проговорил сидящий на трёхногом стульчике худой, снявший свой истрёпанный коричневый балахон наёмный убийца. — Сколько же лет…

Вдруг эта странная деталь, эта необычная особенность испугала Люпуса так, что он помертвел. Казалось, ничего примечательного, просто причуда, отчего бы пугаться? Но чёрный ужас против воли вошёл в сердце и сдавил его ледяной невидимой лапой.

— Скажи, — уже почти не владея собой, уставился на Альбу помутневшими глазами монах, — для чего ты одновременно куришь две трубки?

— Для надёжности, — устало ответил пришелец. — Если вдруг из-за нелепого каприза судьбы одна и погаснет, то вторая всё дело спасёт.

— Какое такое дело? — прошептал, чувствуя неотвратимое приближение страшной, ненужной догадки, настоятель монастыря.

— А вот, видишь, — ответил гость и, наклонившись, выбил из трубок на землю два огненных малиновых ядрышка.

С поразившей его отчётливостью Люпус увидел прилепившийся к одному из ядрышек сухой коричневый хвостик несгоревшего табачного волокна.

— Это последний урок для моего ученика, — бесстрастно, устало пояснил Альба и чуть сдвинул в сторону босую ступню, под которой открылась тёмная чёрточка — проём между двумя присыпанными землёй дощечками.

— Какой урок?! — не слыша себя, закричал Люпус.

— Как в одиночку, не имея в руках никакого оружия, уничтожить четыре десятка тренированных бойцов.

И, не опасаясь обжечься, Альба голыми пальцами столкнул начавшие облекаться серым, остывающим налётом пепла огненные комочки в узкую чёрную пропасть между дощечками.

Словно в призрачном, замедленном сне Люпус увидел: неторопливо разламывается земля и поднимается вверх неровной стеной, как если бы в морскую гладь бросили исполинский обломок скалы. И сквозь эту стену, съедая и растворяя её, просачивается багровый огненный шар. Его шевелящиеся клубы, испепеляя на своём пути сам воздух, накатывались на Люпуса медленно и неотвратимо, и он не мог ни закрыться, ни двинуться с места: тело его как будто закаменело. Огненная лава хлынула и залепила его лицо, грудь, руки. Люпус услышал, как щёлкает, лопаясь, его кожа. Потом дикая, неописуемая боль разорвала его на части и, никуда не исчезая и не стихая, понесла его, словно расплавленная волна, в какую-то бездонную пропасть.

Терракотовый мир

Много лет назад, во времена своей юности, Иероним, гуляя за стенами Массара, спрыгнул с невысокого обрыва возле тихой лесной речушки. На людях он был неизменно строгим, степенным: эта внешняя скованность должна была негласно убеждать окружающих в значительности его персоны. Но там, возле речки, к которой он, уставший от полдневного зноя и уверенный, что его не видит никто, устремился — там Люпус, девчоночьи — ломким движением всплеснув руками, прыгнул. Обрыв был ярда в полтора высотой, но, пролетая эти полтора ярда, до того мига, как земля тяжело ударила в его подошвы, Иероним испытал нехорошее, маетное ощущение. Желудок подскочил к верхнему своду груди, руки, машинально метнувшиеся в стремлении захватить хоть какую-то опору, впустую рассекли воздух, а сердце сжалось от ощущения роковой беспомощности его изнеженного, уязвимого, тёплого, мягкого, такого драгоценного тела. Земля ударила в ноги, и короткая боль прошибла их до колен. Речная вода призывно плескалась уже совсем рядом, но только что пережитое ощущение отсутствия твёрдой опоры, а затем и опасной массивности своего тела, не позволило ему умыться и утолить жажду. Пересиливая внезапный наплыв тошноты, он торопливо пошёл вдоль обрыва, прочь, прочь.

Так было и в эту минуту. Память, которая, как казалось, уже давно растворила без остатка то давнее, массарское ощущение, вернула его, и сквозь жуткую боль, вызванную испепеляющим огнём сумасшедшего Альбы, в сердце вкатывался ледяной поток страха от чувства бесконечного, ужасающего своим финалом падения.

Иероним падал, не чувствуя, вниз или вверх головой он летит, спиной или грудью, огонь сжигал его, обугливая до костей, и бывший настоятель разбойничьего монастыря разрывал грудь диким, звериным, нескончаемым воем.

Прошёл год или прошла минута — определить было невозможно. Иероним уже терял всякое подобие человеческого сознания, когда финал ему был предъявлен. С ужасающей скоростью, наполнив пространство не свистом даже, а оглушающим гулом, Люпус рухнул, как ему почудилось, на дно Земли — твёрдое, плоское, каменное. Чудовищной силы удар выбил из бывшего инквизитора последнюю искру сознания. Плоть же его разлетелась до горизонтов, покрыв «дно» влажными пятнами.

Вдруг в чёрной, пустой темноте, заменившей ему мысли и чувства, появилась способность осознавать себя, и тотчас же вернулась и боль.

Люпус определил, что он лежит на спине, и что боль или умерилась настолько, или он просто приобрёл способность терпеть, — во всяком случае, она больше не исторгала из него вопль, разрывающий горло.

В отдалении послышался звук, похожий на шлепоток быстрой побежки. Спустя какое-то время этот утихнувший уже звук вызвал в нём ощущение близкой опасности.

Предельным усилием воли заставив себя поднять неподчиняющиеся ему веки, Люпус открыл глаза. Он лежал или, скорее, полусидел на жёстком обломке скалы, и ближайшее пространство вокруг покрывали такие же бесформенные, небольшие обломки. Впереди, теряя отчётливость под пеленой полупрозрачного знойного марева, искривлялась граница каменной россыпи, а дальше, за ней, простиралось цвета обожжённой глины терракотовое плато. На дальнем краю этого плато, почти у горизонта, темнела стена из бурых, словно поднимающихся над пожаром, клубов. Затем взгляд бывшего инквизитора вернулся к окружающим его обломкам скал, и волны ритмично накатывающей на него боли на миг растворились в оглушившем его удивлении — как это возможно, что после недавнего падения с неописуемой высоты на острые твёрдые камни тело его не разбилось, и, кроме того, он, кажется, жив! Люпус перевёл взгляд на руки и грудь — и, не имея сил сдерживаться, завопил от животного ужаса. Можно было сказать, что вся кожа его сожжена, если бы… Нет, кожи на нём просто не было, как будто он и родился без кожи. Открытые, алые ткани мышц — отчётливо было видно — торопливо сокращались, наполняясь пульсацией просвечивающей сквозь стенки сосудов крови. Вот откуда эти волны боли! Сухой, знойный ветер невидимыми прикосновениями царапал эту алую, гладкую массу, сохранившую все пропорции обычного человека, и единственный щит, способный хоть немного умерить причиняемые этим страдания — его кожа — был снят с него, срезан, скальпирован, удалён.

Люпус, не имея сил сдерживаться, завопил от животного ужаса.

Дорого достался ему этот крик. Грудная клетка увеличилась при его судорожном вдохе, мышечные ткани на ней натянулись — и, словно на куске крутого теста, перевитого сильными руками стряпухи, на них влажно блеснули трещинки, микроскопические разрывы. Боль с такой силой ударила в мозг, что, казалось, кости черепа сдвинулись со своих мест. Задохнувшись, неимоверным усилием воли подавив крик, Люпус замер в абсолютной, каменной неподвижности. Боль понемногу стихала — но как же медленно! Прошло, по представлению упавшего на терракотовое Плато, не меньше получаса земного времени, прежде чем боль утихла до такой степени, что не разламывала череп. Но это облегчение было весьма кратковременным. Новую волну страдания принесла осязаемая волна страха. Каким-то новым, незнакомым ранее видом зрения Люпус увидел, как сквозь ранки-трещины из него вытекает розоватый туман и, уносимый невидимым огненным ветром, исчезает вдали. Очень скоро сбоку послышался отчётливый звук, как если бы средних размеров животное с силой втянуло ноздрями воздух, наполненный ароматом мясной похлёбки. И тотчас повторился тот самый шлепоток торопливой побежки — столь отчётливо слышимый, как если бы это происходило всего в паре шагов. Да, волна страха была вызвана пониманием того, что невидимое существо метнулась к нему, сюда, влекомое отлетевшими от него клочьями розоватого тумана.

Стена бурых клубов, поднимающаяся вверх у самого горизонта, оказывается, находилась совсем неподалёку. Отчётливо — как если бы это было совсем рядом — Люпус увидел, что в одном месте, у самой земли, клубы дрогнули, разошлись и сквозь них на плато вынеслась невиданная тварюшка, размером с крупного кота. Да, лапы были кошачьи, глаза кошачьи и когти на лапах — но вот всё остальное… Нос, словно поросячий пятак, шерсть, словно иглы ежа, невиданная манера двигаться, — никогда, никогда ничего похожего Люпус не встречал в своей земной жизни. Уродец, мелкий обитатель преисподней, был неотвратимо реален. В десяток скачков домчавшись до замершего, охватившегося ледяным ознобом Люпуса, уродец наподобие кошки выгнул спину, расставил лапы, прикрыл мутно-жёлтые глазки и так замер. Спустя миг Люпус увидел, как струи всё ещё выбирающегося из него розоватого тумана устремляются к уродцу и непонятным образом впитываются им — так нити холодного воздуха, влетевшие зимой в приоткрывшуюся дверь, прокатываются по полу и исчезают в духовой дверце топящейся печи.

«Выпив» туман, уродец открыл загоревшиеся пронзительным, жёлтым, ясным огнём глазки, толчком крупной дрожи уложил на теле удлинившуюся и заблестевшую шерсть, раскрыл, обнажив тонкие, белые, острые, словно шильца клычки и отчётливо произнёс:

— Гав-вах!

Люпус вздрогнул. Это словечко когда-то доверил ему ангел мрака в пыточном массарском подвале. Вздрогнул, и от этого новая судорога пронеслась по его телу, и новые нити тумана вызмеились и впитались сладко причмокнувшим уродцем. Затем уродец переступил лапами. Из шишковатого черепа его, словно глаза морского рака, поднимающиеся на стебельках, выдались острые хрящеватые уши. Пасть с шильцами растянулась в осмысленной, влажной улыбке. И затем неописуемый гость произнёс такое, отчего впору было сойти с ума:

— Ну, что, Иероним. Вот наконец ты здесь.

— Кто ты? — одними губами спросил не потерявший-таки рассудка Люпус.

Уродец прыгнул ближе, опустил голову к самой земле и, глядя исподлобья прямо в глаза страдальца, таинственным голосом произнёс:

— Я — твой спаситель.

Глаза Люпуса стремительно наполнялись слезами.

— Спаситель? — с пронзившей всё его существо надеждой, почти шёпотом спросил он и тут же добавил: — А где я? И что со мной?

— Что значит — где? — Уродец, чуть отвернув голову, напустив на морду гримасу недоумения, искоса глянул на бывшего инквизитора. — Ты в следующем мире.

Иероним, торопливо смаривая слёзы, молчал, ждал пояснений.

— Каждое живое существо после смерти попадает в следующий мир, — сказал, вздёрнув кверху мохнатое рыло, уродец. — Сообразно прожитой жизни. В сущности, смерть — это не что иное, как переход. Ты умер, и вот — ты здесь.

— Я страдаю, — в отчаянии прошептал Люпус.

— Вполне очевидно, и столь же закономерно! — нервно переступил передними лапами, скрежетнув коготками по камню, уродец. — Объявляю ещё раз: я здесь для того, чтобы тебя спасти.

— Как?! — превозмогая боль, привстал с камня и протянул к уродцу руку Иероним.

— Ты бурый дым видишь? — спросил инквизитора невиданный доброхот.

— Да, — всхлипнув, выдохнул инквизитор.

— Нам нужно добраться туда. Дым поднимается из трещины над преисподней. Перескочи через трещину — и ты спасён.

— Перепрыгнуть?! Я не смогу! — в отчаянии прикрыл глаза Люпус.

— Ты сделаешь это легко. Вот дойти до обрыва — это будет действительно трудно. Хотя идти-то здесь — неполная сотня шагов.

— Но как же? — Иероним в недоумении глянул на далёкий горизонт.

— Здесь всё не так, как кажется, на первый взгляд. Неполная сотня шагов, прыжок — и ты в мире мягком, спокойном и безопасном.

— И… Ты не потребуешь от меня какой-нибудь страшной платы?

— Я её и так получу.

— Что это значит?

— Ты пойдёшь, и каждое движение будет причинять тебе жуткую боль. Неизбежное эхо того, что ты причинял в своей жизни тем, кто оказывался в досягаемости твоей власти. Но здесь это называется не боль, а гав-вах. Липкий кровяной пар. Самое любимое лакомство всех, кто здесь обитает. Если бы не было меня, к тебе на запах гав-ваха примчалось бы столько желающих утолить голод… Это коричневое плато стало бы чёрным! Но я буду идти рядом с тобой и впитывать твой гав-вах. Для меня — еда, для тебя — безопасность. И, уверяю, нам следует поторопиться. Это — мир внезапных перемен, и все перемены здесь — только к худшему.

Покровитель

Подстёгнутый этими словами, Люпус вскочил — но тут же рухнул от разорвавшей его боли. Невидимая, ломающая кости молния пронеслась внутри тела. Хватая широко распахнутым ртом раскалённый воздух, Иероним распластался на камне. Он почувствовал, что покрылся обильным потом, но через минуту, когда к полуослепшим глазам его вернулась способность различать окружающее, стало понятным, что это не пот, а сочащийся из него уже знакомый розоватый туман. До предела разъяв пасть, кот с поросячьим носом вдыхал, втягивал ею длинные розовые нити, и жёлтые глазки его победно сверкали.

Звонко клацнув, захлопнулась клычкастая пасть. Уродец издал прерывистый вздох-всхлип, который был не что иное, как заключительный штрих жгучего, безмерного удовольствия.

— Поторопимся! — коротко напомнил уродец и развернулся в сторону далёкой бурой стены.

Люпус медленно встал и сделал коротенький шаг. Может быть, ему было бы немного полегче, если бы он кричал, но этому мешала ничем, впрочем, не подкреплённая мысль, что на его крик сбегутся голодные твари, о которых предупредил благоразумный уродец.

В самом деле, каждое движение было крайне мучительно. Много раз он падал на жёсткую терракотовую поверхность и лежал, восстанавливая силы, отдыхая от терзающей его боли. Сколько прошло часов или дней? Неизвестно. Время текло здесь причудливо, неощутимо. Когда настоятель «Девяти звёзд» приблизился к краю обрыва, ему казалось, что прошла вечность.

Он взглянул на широкую расщелину, противоположная сторона которой была скрыта за стеной дыма, и, поняв, что ему ни за что не допрыгнуть, повернулся в сторону обнадёжившего его уродца. И похолодел. Ответный взгляд маленьких жёлтых глазок был свиреп и безжалостен. С трудом подтащив своё раздувшееся, словно шар, тельце к краю обрыва, уродец качнулся вперёд — и свалился. Но он не падал, нет, а медленно опускался, покачиваясь, как облетевший лист дерева, встречаемый восходящими клубами дыма.

Иероним в изнеможении сел на спёкшуюся поверхность плато, но тут же вскочил, пренебрегая даже вспоровшей его молнией боли. Ужас ледяным клином вошёл в его сердце. Там, внизу, куда падал, — нет, медленно опускался объевшийся гав-ваха спаситель, — послышался его призывный, пронзительный крик. И ответили этому крику! Ликующий хор визгов и хохота пока ещё невидимых тварей долетел до Иеронима, и воздух наполнился звуками торопливых движений. Минута — и, окутанные клубами дыма, над краем обрыва взмыли десятки, сотни котообразных, с разинутыми клычкастыми пастями, тварей.

— Нет! — закричал Иероним. — Это всё не со мной! Этого нельзя! Я не хочу этого! Нет!

И в ту же секунду в него впились тысячи игл.

Иногда накатывали минуты, когда сознание давало какие-то проблески, но лучше бы их не было. Взгляд выхватывал лишь бешено суетящиеся тела тварей и не розовые уже, а алые клочья торопливо проглатываемого ими тумана.

По земным представлениям Люпуса, так прошла неделя или дней восемь. Вдруг — о, волшебный миг! — твари перестали терзать его и, разбежавшись недалеко в стороны, повернули желтоглазые морды в сторону обрыва. Иероним, хрипя от непереносимых страданий, медленно повернул голову в ту же сторону. О, счастье! О, райский миг! О, конец мучениям! О, как поплатятся сейчас эти твари! Широко развернув громадные, ало-багровые, перепончатые крылья, раздвигая клубы бурого дыма торчащими параллельно плечам рогами, из бездны поднялся тот, кто приходил когда-то бесплотной тенью в пыточный массарский подвал.

— Амрак!! — истошно завопили мелкозубые твари и, словно чёрный горох, посыпались с кромки обрыва вниз, вниз…

— Ну, что, Иероним, — сказал ангел мрака. — Вот наконец ты здесь.

— Где же!.. — Люпус, клацая зубами, не сдерживаясь, рыдал. — … Ты был! Так долго!

— Разве долго? — спокойным, доброжелательным голосом произнёс Амрак. — Совершенные пустяки!

— Почему ты не сказал этим бесам, что я — твой слуга? — сквозь рыдания укорял долгожданного покровителя Люпус. — Что я — ваш?

— Зачем говорить? — гулким шёпотом произнёс покровитель. — Они знают.

— Но ведь!.. — крик Люпуса перешёл в визг. — То, что со мной здесь происходит… Невыносимо!

— Разумеется, невыносимо. А иначе зачем мне было стараться?

— Но я… Не понимаю! Ты учил меня, что нужно убивать и мучить… Обещал за это власть и бессмертие… И я старался…

— Да, это известно. Хорошо старался. Хотя, конечно, можно было и лучше. Ведь, чем больше ты бы выколотил из людей гав-ваха, тем… Впрочем, скоро узнаешь. А что касается власти, — разве ты не упился ею сполна, там, в «Девяти звёздах»? И что касается бессмертия — тоже всё честно. Вот — бессмертие.

И, — Люпус не успел даже испугаться, — Амрак наклонился к нему, разинул огромную пасть и вцепился в живот, захватив кривыми клыками и чресла, и подвздошную мышцу. Пережитая за прошедшие дни боль, казавшаяся Люпусу предельной, невыносимой, теперь вспомнилась им, как пустячная. Вот теперь, когда клыки зацепили самые глубинные, хребтовые жилы, он кричал так, что, казалось, кричит не он, а вопят камни, песок, сам воздух. Боль раскалила его до малинового — белого цвета. Амрак откинулся, поднял голову вверх и, сократив мышцы шеи, глотнул. Люпус, повернув плавающие в солёном сгустке глазные яблоки, увидел, что и растерзанное чрево его, и разможжённые ноги стремительно приобретают первоначальный вид, и раны затягиваются. Затем он поднял полуослепшие глаза вверх и увидел, что вставшее над терракотовой пустыней лиловое солнце обливает своим сизым светом его растерзанное тело и превращает его в здоровое, и наполняет новыми силами.

— Смерти!! Смерти!! — вдруг закричал Иероним. — Как мне убить себя?! Как здесь возможно обрести смерть?!

— Поздно, — миролюбиво произнёс, разъяв мокрые губы, Амрак. — Ты сам попросил бессмертия. Помнишь, там, в Массаре, когда ты сидел на залитой свежей кровью плахе, между двумя воткнутыми в неё топорами? Согласись, их рукояти были весьма удобны в качестве подлокотников.

— Смерти! — всхлипнул Иероним.

В эту секунду вдруг раздался гул — там, на другом краю пропасти, за стеной дыма. Гул, как если бы кто-то дважды ударил в подземный невидимый колокол.

— Что это? — прохрипел, уставившись на Амрака мутными от боли глазами, Иероним. — Что ещё мне уготовлено здесь?

— Здесь — уже почти ничего, — шумно вздохнув, сказал Амрак. — Мы с тобой скоро отправимся вниз. А здесь лишь решается — насколько глубоко вниз.

— Кем решается? — побелевшими, лишёнными кожи губами прошептал Люпус.

— Киносаргами, — вдруг послышался во все стороны раскатившийся над плато гулкий голос.

Амрак, услыхав его первые звуки, вздрогнул и застонал.

— Уходи! — в бессильной ярости проревел он. — Ты ни в чём здесь не властен!

— Не соглашаюсь, — ответил голос.

Затем в небе, заслонив лиловое солнце, вспух огненный шар. Он стремительно опускался, и, когда коснулся поверхности плато, внутри шара обозначилась высокая человеческая фигура. Затем огонь, в последний раз вспыхнув, истаял, и на краю обрыва, по другую сторону от Иеронима, остался стоять человек.

— Я… — Люпус вдруг на миг ощутил блаженную, тихую, земную прохладу тенистого леса, — … знаю тебя!

— Не мудрено, — очень серьёзно, без тени улыбки, произнёс человек. — И я тебя знаю.

Пришелец

На нём был длинный, до пят, серый плащ. На голове — остроконечный шелом, от нижнего края которого, закрывая плечи, опускалась кольчатая барма. Медленно отведя руку, человек откинул полу плаща, открыв взгляду Люпуса висящий на поясе длинный меч в ножнах.

— Ты пришёл отомстить, Глем? — хрипло произнёс Люпус. — Ну что ж. Хоть это, по крайней мере, будет справедливым.

— Нет, — сказал бывший массарский узник. — Я пришёл помочь тебе. Разве не видишь, как корчится от злости Амрак?

— Уж не вознамерился ли ты спасти меня?! — не глядя на глухо зарычавшего Амрака, горестно воскликнул Иероним. — Недавно ко мне приходил уже добровольный спаситель. Он привёл меня сюда, к пропасти. Потом из пропасти вылетел этот мой господин, который, как я ожидал, станет настоящим спасителем. Но он оказался моим палачом! Теперь ещё ты?!

— Нет, — невесомым движением потянув меч из ножен, отрицательно повёл головой Глем. — Спасти тебя уже не может никто и ничто. Закон кармы неодолим и безжалостен. Всё, что я в силах сделать — это показать тебе Киносаргов.

А за стеной дыма, на другой стороне пропасти, там, откуда долетел двойной удар колокола, вдруг раздался новый звук. Это был вполне мирный звук, в том смысле, что он не нёс в себе явной угрозы, но Люпус почему-то оцепенел. Звук был таким, как если бы в пустую железную бочку броскли небольшой круглый камешек. Спустя миг звук повторился, и ещё спустя миг, и ещё.

— Началось! — злорадно прохрипел, воздевая вверх крылья, Амрак.

— Началось, — согласился с ним Глем и, широко отведя руку с блеснувшим в ней длинным мечом, рассёк этим мечом воздух над пропастью.

Разлетелась в две стороны дымовая стена, как если бы по туго натянутому полотну шёлка провели острой бритвой. И в тот же миг стала отчётливо видимой противоположная сторона разделённого пропастью терракотового плато. Люпус, широко раскрыв глаза, приложил руку к лишённой кожи груди и часто, прерывисто задышал. Отделённые от него багровым провалом, на спёкшейся жёлтой поверхности, лицами друг к другу сидели два существа. Огромные. В самое небо упирались их острые уши. И туловища, и лапы, и лица их (всё-таки больше лица, нежели морды!) отчётливо напоминали собачьи. Огромные антрацитовые глаза светились неземной мудростью. Одна передняя лапа каждого существа опиралась о камни, вторая была приподнята: в ней висела на трёх тонких цепях чаша весов. У одного существа — белая, у второго — чёрная. А между тёмными глыбами тел преисподних сторожевых псов, в узком просвете, оставленном чашами, размеренно и бесстрастно двигалась вереница людей. Вот ещё один сделал шаг, поднял руку и бросил в чёрную чашу вспыхнувший на миг, словно искра, небольшой круглый камень. Тотчас повторился гулкий звук исполинской металлической бочки.

— Я знаю его! — горестно прошептал Люпус, всматриваясь в лицо крошечного по сравнению с Киносаргами человека. — Это Йорге, массарский башмачник! А за ним идёт владелец водяной мельницы…

— А за ним — его жена, старший сын, друзья и соседи — все, кого по твоему приказу сожгли на площади у кафедрального собора в Массаре.

Владелец водяной мельницы поднял руку и бросил свой камешек в чашу. За ним, с горестной гримасой, исказившей лицо, шагнула к чаше его жена, когда-то обвинённая Люпусом в ереси.

— Каждый отправляет в чёрную чашу свою меру страданий, причиной которым был ты, — негромко сказал Люпусу серый рыцарь. — А в белую чашу отправят свою благодарность те, кому ты хоть в самом ничтожном исчислении сделал добро. Кажется, такие в этой процессии будут.

— Да! — закричал, не слыша себя, Люпус. — Я, кажется, кому-то делал и доброе!

Но наполнялась пока только лишь чёрная чаша.

— Когда всё закончится, и Киносарги определят равнодействие обеих чаш, они вынесут приговор, в какой преисподней и какой срок тебе надлежит искупать свою карму. Амрак схватит тебя и понесёт вниз, вниз, в места жгучие, страшные. В места, куда даже мне войти не под силу.

А Люпус, вдруг вглядевшись в лицо очередного человека из вереницы бесстрастно двигающихся обвинителей, вдруг закричал:

— Вот этого я не знаю! Он чернокожий, приметный, и я точно помню, что никогда в своей жизни дела с ним не имел! Почему же он тоже бросает камень?

— Здесь не только те, кого мучил ты лично, — тихо ответил бывшему инквизитору Глем. — Здесь пройдут все, кого убили, ограбили, замучили твои капитаны и их бойцы; все, кто встретил страшную смерть на плантациях Джо Жабы, все погибшие в бессмысленных схватках обманутые тобой пираты, и Урмуль, и те, кого он убил, и Джек, слуга юного офицера, и Бледный Тэд, и осиротевшие дети еретиков, и их исполненные горя родственники, и даже кошка, сгоревшая в доме ребе Ицхака.

Глем, развернувшись, снова взмахнул мечом — и разрезался воздух до самого дальнего края жёлтого горизонта, и глазам Люпуса предстала вереница людей такой длины, что конца её не было видно: тёмная ниточка скорбной очереди уходила за горизонт. Иероним отчаянно закричал. Радостно вздохнул за его плечом Амрак. Бывший настоятель «Девяти звёзд» упал на колени, втянул голову в плечи, закрыл глаза и только вздрагивал при каждом возгласе чёрной чаши.

Прошёл день или прошёл год — определить он не смог бы. Поднял голову на онемевшей шее лишь тогда, когда длинный и заунывный крик Киносарга возвестил о результате определения кармы. Громким, ликующим рёвом ответил Киносаргу Амрак.

— Чему ты радуешься, несчастный? — скорбно сказал рогатому покровителю Люпуса Глем. — Однажды придёт час, когда Киносарги будут взвешивать и тебя.

— Никогда такого не будет! — убеждённо ответил Амрак. — Мы — хозяева этого мира, а значит, и хозяева самих Киносаргов.

— Слепец, — горестно промолвил рыцарь. — Если б ты только мог видеть будущее!

— Будущее? — насмешливо отозвался Амрак. — Вот Иерониму вынесен приговор. Ни на йоту не облегчило его участь твоё появление! Разве ты не прозревал такого будущего, когда спускался сюда, платя за это схождение таким страданием, какое испытывает живой человек, помещённый в огонь?

— Я и не предполагал облегчить его участь, — твёрдо ответил рыцарь. — Мне достаточно было показать ему неодолимое действие закона кармы, которое ты утаил бы от него. Утаил, а потом, когда бывший инквизитор и бывший монах Иероним до последней капли принял бы содержимое чёрной чаши, и получил бы возможность в новом человеческом теле снова пройти по Земле, ты запустил бы его опять по своей кровавой дорожке. С запечатанной, как у всех людей, глубинной памятью. Но теперь он запомнит всё и уже вслепую на твою дорожку не ступит.

— Он — мой! — воскликнул Амрак, — и всегда отныне будет моим!

Метнувшись к Иерониму, Амрак вцепился в него длинными кривыми клыками и, вздёрнув крылья, перевалился за край пропасти, и они канули вниз.

— Нет, — сказал, глядя вслед палачу и его жертве Глем. — Теперь он твой лишь на время. На время, а не навсегда.

Опустил в ножны сверкающий меч. Бросил взгляд на мгновенно возникшую над пропастью стену дыма. И, снова окутавшись рыжим пламенем, взмыл вверх. Осторожно выглянувший над кромкой обрыва Уродец увидел, как Глем пронзил окрашенный лиловым свод неба и скрылся за ним.

Глава 14

ЛОВУШКА

Небо и Землю соединяет бесчисленное множество нитей — тех, из которых выплетается общая ткань истории и человеческих судеб. Эти нити нельзя осязать или видеть, поэтому большинство людей не имеет о них даже отдалённого представления. Однако эти невидимые «лучики бытия» существуют независимо от нашего незнания. И, когда человеческому сердцу открывается вдруг один из них, такое сердце испытывает несказанное потрясение. Потрясение, которое показывает сознанию, а следовательно, и судьбе, невиданные горизонты. Которое ничтожит земные страдания, лечит душевные раны и наполняет жизнь смыслом.

Двойной побег

— И ещё одного человека ты застрелила на улице в Плимуте. Это видели четверо, из которых один — иностранный купец! Они шли в это время по улице. Уважаемые, почтенные люди! И все изъявили готовность свидетельствовать в суде.

Тучный, с побагровевшим лицом помощник королевского прокурора привстал, наклонился вперёд, нависнув над узким, залитым чернилами конторским тюремным столом. Он пристально всматривался в лицо сидящей напротив него арестованной. Девушка, облачённая в серую тюремную хламиду, оставалась по-прежнему безучастной. Не только руки, придавленные тяжелыми железными скобами к подлокотникам грубого деревянного кресла, но и лицо и взгляд её были мертвенно-неподвижны.

— Нет, это невыносимо! — пробормотал, тяжело осаживаясь, толстяк.

Сев, он обернулся к нескольким присутствующим.

— Воистину невыносимо! — откликнулся его секретарь, выходя из тёмного угла. — Упрямая ведьма. Стоило мчаться из Лондона в этот проклятый Эксетер, чтобы столько дней наслаждаться её молчанием! Жаль, что пытать не позволено. Прижечь бы калёным железом — вот и заговорила бы!

Из второго угла, от столика со свечой послышался сдержанный кашель. Говоривший бросил взгляд на сидящего там священника и виноватым жестом поднял и опустил плечи.

— А ведь это ты меня сбил с толку! — Уже не пробормотал, а злобно выкрикнул помощник прокурора. — Кто ввалился ко мне прямо в спальню? Кто кричал, что открылось необычайно громкое убийство, о котором говорят уже и при дворе? Что убийца, молодая красавица, схвачена, и что есть доказательства и куча свидетелей? А? Что на этом вполне лёгком процессе можно заработать значительное служебное повышение? Чем обернулся этот твой успешный процесс, когда она даже имени своего не называет?!

— Повесить без имени — и всё дело…

— Да?! А при дворе скажут, что я повесил неизвестно кого?! Немую сумасшедшую из Эксетера, которая, быть может, всего лишь похожа на плимутскую убийцу!

Секретарь, ещё более виноватым жестом втянув голову в плечи, вернулся в свой тёмный угол.

Под каменным сводом повисла гнетущая тишина. Стал отчётливо слышен треск почти полностью сгоревшей свечи. Стражник, стоявший возле низкой двери, переступив уставшими ногами, неосторожно брякнул мушкетом. Помощник прокурора метнул в его сторону свирепый взгляд, но изумлённый вскрик, рванувшийся из тёмного угла, заставил его повернуться сначала на этот вскрик, потом — к арестованной. Лицо её, с чёрными тенями вокруг глаз, дрогнуло и прояснилось. Ожила в нём какая-то мысль, и разомкнулись обмётанные, сухие, серые губы. Вскинул пухлую руку к воротнику, нервно поправил мятые кружева и попытался что-то сказать охваченный волнением помощник прокурора, но произнести слово ему не позволили. Повелительно выставив в его сторону ладонь, вскочил со своего места и торопливо приблизился к арестованной пожилой англиканский патер.

— Скажи мне своё имя, дочь моя, — торопливо проговорил он ожившей вдруг пленнице. — И произнеси покаяние, и я здесь же его приму, потому что завтра тебя повесят за убий…

Священник не завершил фразы. Испуганно отшатнувшись, он отступил назад. Преступница, эта неизвестно откуда появившаяся в Англии девица, с лёгкостью отправляющая на тот свет крепких, здоровых и к тому же вооружённых мужчин, остающаяся немой и неподвижной с первой минуты своего ареста (так, что даже для допроса двое стражников притаскивали её под руки), вдруг порывисто встала. Железные скобы, привинченные к подлокотникам, кованные явно не для девичьих рук, выпустили из своих округлых капканов тонкие кисти.

Сильно оцарапав руки о края скоб, Адония встала, — нет, взметнулась, — словно отпущенная пружина. Испуганный стражник возле дверей, попытавшись вскинуть мушкет, выронил его, и тот упал с грохотом (испуганно взвизгнул за своим столом помощник королевского прокурора), а стражник, ударив массивным корпусом в дверь, вывалился в коридор и хрипло закричал:

— Сюда!! Сюда!!

Адония, не замечая выступивших капель крови, прижала руки к груди, подняла лицо к закопчённому, низкому, каменному потолку и с невыразимым отчаянием простонала:

— Домини-и-ик!

Постояла мгновение, улыбнулась (все находящиеся в каземате для допросов вздрогнули от этой улыбки) и рухнула на пол.

Спустя четверть часа, убедившись, что вывести из глубокого обморока арестованную не удаётся, помощник прокурора махнул рукой.

— Несите в камеру! — приказал он набившимся в каземат караульным.

Двое стражников, подхватив безжизненную узницу, словно мешок, потащили её вниз, в тюремный подвал. Они миновали караульное помещение, протопали по нескольким коридорам и, втащив Адонию в самую дальнюю камеру, уложили её на почерневшие от времени, обгрызенные крысами доски лежанки. Тяжело отдуваясь, выпрямились.

— На первый взгляд — лёгкая, — пробасил один из них, — а пока донесёшь — взмокнешь!

— Такая лёгкая, — захохотал его товарищ, — и такая гибкая!

Первый вдруг приложил палец к губам. Медленно наклонившись, он взял за щиколотку свесившуюся с лежанки босую белую ногу арестованной, подняв, положил её на чёрные доски и нарочито замедленным движением натянул на неё край грязного тюремного рубища. Затем, приложив палец к губам, поманил сослуживца из камеры.

С лязгом захлопнулась решётка. Проскрипел, проворачивая пружины в замке, старый ключ. Гулко простучали, удаляясь от камеры, подбитые гвоздями подошвы.

Они вернулись, когда над Эксетером царила тёмная полночь. Шли, стараясь ступать как можно тише. Проходя вдоль решёток со спавшими за ними заключёнными, подходили к висящим вдоль стены фонарям и делали вид, что поправляют фитили, хотя свет был вполне сносным.

В эту минуту арестованная вдруг широко раскрыла глаза. В серой мгле камеры тускло засветились её белки. Она несколько раз глубоко вздохнула и едва слышно произнесла:

— Я слышу тебя, Доминик…

Двое приблизились к решётке последней камеры.

— Я говорю тебе — её всё равно завтра повесят, — прошептал один из караульных. — Ну как не приласкать такую красавицу напоследок?

— А если перед казнью расскажет? — сомневался его спутник. — Помощник прокурора вышвырнет нас со службы из одной только зависти. А мне это место за изрядные деньги досталось!

— Дубовая ты деревенщина! В беспамятстве она! Ничего не видит, не чувствует. Ну, если очнётся — свернём шею и бросим, будто с лавки упала.

— Ну вот, ещё и шум будет…

— Честно скажу, я бы тебя и звать-то не стал, если бы ключи от камер были доверены мне! Вспомни, как мы её несли. Какая гибкая, гладкая.

— Ладно. Вот ключ. Открывай, только тихо.

— Да, — беззвучно произносили в этот миг губы Адонии. — Да, Доминик. Я поняла. Двое. Их только двое. Хорошо… Я обещаю. Да, понимаю, о чём говорю — и обещаю…

Что-то откровенно недоброе было в том, с какой осторожностью отмыкался замок. Адония усмехнулась. Вытянула руки вдоль тела. Закрыла глаза.

Один из заключённых в эту минуту не спал. В своей камере, что располагалась неподалёку, он сполз с лежанки и подобрался к решётке. Свет фонаря, падая сквозь прутья, налепил на его лицо желтоватую полосу, в которой обнаружились маленький чёрный внимательный глаз, вогнутый нос «уточкой», оспинки на щеке. Он твёрдо знал: всё, что можно назвать необычным — это приметы счастливого случая. А что могло быть более странным, чем тихая, скрытная походка ночных караульных! Он чутко наставил ухо в сторону последней камеры. Недовольно поморщился на храп сокамерников. Затаил дыхание…

До слуха его донеслись короткие глухие звуки ударов, сдавленный стон. Спустя минуту в освещённый портал коридора выбежала юная заключённая. Движения её были хищными и полными сил. Широко раскрытые глаза светились двумя синими огоньками.

«Ах, умница! Сколько дней притворяться умирающей! Сколько дней заставлять стражников носить себя на допросы! Чтобы в нужный момент ожить — и стать снова свободной! Ах, какой для меня прекрасный урок…»

Узница остановилась. Поднесла к лицу большое кольцо с надетыми на него ключами. Выбрала один, самый узкий, отделила его от остальных, зажала в кулаке. Затем присела, туго натянув между коленями подол арестантской хламиды и, взмахнув рукой с ключом, одним ударом пробила в толстой ткани небольшую дыру. Всунула в неё большой палец, с негромким треском надорвала. Затем, продев в образовавшуюся дыру обе ладони, стала увеличивать надрыв по кругу. Казалось, прошёл лишь миг — и вот уже юная убийца, страшная и прекрасная ведьма, выпрямилась в тюремном коридоре. Оголив ноги до колен, отбросила в сторону нижнюю часть хламиды. Зловеще улыбнувшись, посмотрела на широко распахнутую дверь в конце коридора и направилась к ней лёгкими, стремительными шагами.

Вдруг прямо перед ней, просунувшись сквозь решётку, мелькнула чья-то рука.

— Помощи! — приглушённо прозвучал голос из-за решётки.

Девушка остановилась.

— Буду молиться за тебя! Брось мне ключи!

Юная пленница взглянула на отнятое у караульных кольцо, затем в сторону голоса и руки, повёрнутой ладонью кверху, как бы в просьбе о подаянии.

— Ты невиновен и хочешь вернуть себе свободу? — хриплым голосом спросила пленница.

— Нет! Я как раз очень виновен. Я — контрабандист и к тому же, удирая, сильно пришиб двоих полисменов. Но если ты поможешь мне выбраться отсюда, я обещаю сменить ремесло. И буду молиться за тебя. Скажи мне своё имя!

— Адония, — сказала девушка и, взмахнув рукой, точно набросила на протянутую к ней ладонь тяжёлое кольцо.

Повернулась и, неслышно ступая босыми ногами, побежала вдоль цепочки стенных фонарей. Рыжие волосы метались за её спиной пучком пламени.

Узник торопливо втянул кольцо внутрь, позвенел ключами и, найдя нужный, вставил его снаружи в гнездо. Замок, негромко скрипнув, открылся. Молодой, лет семнадцати, с битым оспой лицом контрабандист, выбежав в коридор, направился… Не в сторону спасительного выхода, нет. Сначала он метнулся к дальней камере. Встав на пороге, торжествующе усмехнулся. Оба стражника, со связанными руками и заткнутыми ртами, лёжа на полу, тихо постанывали. Выбрав того, который был более худым, контрабандист приподнял его, усадил спиной к лежанке и нанёс несколько тяжких, беспощадных ударов. Затем развязал стражника, снял с него мундир, надел на себя, а своё арестантское облачение — на обмякшего горемыку. Взвалив неподвижное тело на плечи, дотащил его до своей камеры и опустил на свою лежанку. Запер решётку, вернул ключи тому, кто оставался в камере узницы, и только потом, нарочито громко стуча подбитыми гвоздями подошвами, направился вслед за спасительницей.

Однако наверху, перед караульным помещением, он остановился и замер, прижавшись спиной к стене. Там, внутри, слышались сдавленные ругательства, топот, стоны и так хорошо знакомый, вызывающий слабость в коленях звон боевой стали.

— Обещаю, Доминик! — раздался вдруг звонкий голос юной ведьмы, и тотчас послышалось полное боли мужское проклятие.

Заставив себя приблизиться к полуоткрытой двери, переодетый узник осторожно глянул внутрь помещения. Слева, у стены, возле опрокинутого стола и рассыпавшихся шахматных фигурок, лежали, кривя лица и зажимая раны, четверо караульных. Стонали, выдавливали ругательства. Здесь же валялись их шпаги. Справа, возле планшира с мушкетами, так и не пустив к ним караульных, с короткой шпагой в руке стояла босоногая ведьма. Остриё клинка её было направлено в грудь забившегося в угол молодого стражника.

— Свяжи их всех! — сказала ему Адония и повелительно качнула шпагой.

Дрожащий от страха юнец торопливо выполнил приказание. Спрятавшийся назад, за угол контрабандист слышал, как его спасительница потребовала у молодого стражника мундир и переоделась. Негромко скрипнула входная дверь караульного помещения. Спустя несколько минут послышался стремительный топот копыт. «Значит, смотритель конюшни уже не опасен». Пряча лицо, контрабандист вбежал в караульную комнату, быстро схватил пару пистолетов, оружейную сумку, метнул в неё горсть пистолетных пуль, обандероленный тюк пороха, и толкнул ещё раз скрипнувшую дверь. Двое из лежащих на полу стражников прокричали ему:

— Догони её, Джон!

— Джон, развяжи нас!

Хлопнула дверь.

Снова послышался топот копыт.

— Как повезло! — истерическим, на грани рыдания голосом выкрикнул молодой стражник, пытаясь освободить связанные за спиной руки. — Никого не убила!

Загонщики

Сторож у ворот видел, что один из караульных вбежал в конюшню, а через минуту или чуть более того выехал уже на оседланной лошади. Заученным движением привратник вскинул на плечо мушкет и направился к воротам, готовясь получить от всадника пропуск и выпустить его. Однако караульный, доскакав до него, сноровисто спрыгнул на землю и выдернул из ножен короткую плоскую шпагу. Резкая боль обожгла плечо. Привратник попятился и упал. Злодей вытер остриё шпаги о сгиб локтя, вернул её в ножны, шагнул к упавшему, отнял мушкет, отбросил его в сторону конюшни, распахнул ворота и прыгнул в седло. Раздался звук бешеного, стремительно удаляющегося галопа.

«Лошадь холодная. Запалится. А с линии выстрела я ушла». Свернув в переулок, Адония пустила лошадь лёгкой, медленной рысью. Лишь подъехав к окраине Эксетера и свернув с главной дороги, она вновь взяла сумасшедший галоп. Мелькнув между двух окраинных домишек, вынеслась в ровное, облитое светом луны поле. Впереди тёмной полосой надвигался на неё спасительный лес. Доскакав до первых деревьев, Адония вернулась к медленной рыси. «Въездной пост миновала. Можно сделать круг и вернуться на дорогу».

Всадница твёрдой рукой направляла лошадь туда, где не так давно им с Домиником встретилась Эсперанса. План был надёжен и прост. В кармане отнятого ею мундира обнаружились несколько весомых монет («доходное ремесло у тюремщиков!»), на которые следовало купить дорогое женское платье. Однако сама Адония, не рискуя быть схваченной, не смогла бы этого осуществить. Она предполагала просить об этом недавнюю спасительницу. Переодевшись, добраться до порта, а там… Адонии было хорошо известно, в какой норе мог укрыться Филипп. Но она не могла знать, что Эсперанса, узнав о случившемся с ней и с Домиником несчастье, оставалась в Эксетере и всеми мыслями была устремлена к поиску возможных вариантов вызволения из тюрьмы своей случайной знакомой. Не учитывала Адония также и расторопности королевской сыскной службы.

Раненый в плечо привратник достаточно быстро добрался до дома, где квартировал помощник королевского прокурора, и уже через час с небольшим тот, в сопровождении секретаря, ступил на забрызганный кровью пол караульного помещения. Стражники, с наспех перевязанными ранами, выстроились вдоль планшира. Старший, сделав шаг вперёд, срывающимся от волнения голосом доложил о происшедшем. Помощник прокурора расставил ноги, заложил руки за спину и окатил караульных таким взглядом, что те невольно попятились.

— Милорд! — хриплым голосом проговорил старший караульный. — Умоляю, два слова! Кажется, её можно поймать.

Помощник прокурора, не смотря на тяжёлое, оплывшее тело птицей метнулся к нему, схватил за отвороты мундира. Впился взглядом в глаза. Безмолвно выдохнул: «Как?!»

— Преступница оседлала кобылу, милорд, которая уже несколько лет вяжется в паре с жеребцом, что сейчас бесится в стойле. Если за городом найти следы сбежавшей, то жеребец по запаху кобылы приведёт нас к ней.

— Пока мы найдём за городом следы, она домчится уже до…

— Она мчится в Плимут, милорд! — набрался смелости перебить собеседника стражник. — Она наверняка мчится в порт, а значит, караульный восточного выезда из города мог её видеть! Там и будут следы…

Помощник прокурора отнял руки от его мундира. Повернулся, прошёл, расшвыривая ногами валяющиеся на полу шахматные фигурки, к столу. Сел. Достал платок, отёр испарину со щёк и со лба. Негромко сказал:

— К рассвету найдёте следы — останетесь на службе.

Затем, не глядя на ковыляющих к двери раненых стражников, повёл лицом в сторону секретаря. Приказал:

— Поднимай гарнизон.

Ночной Эксетер наполнился огнями и топотом. Обыватели, отнимая сонные головы от подушек, говорили себе: «что-то случилось».

Рано утром, едва забрезжил рассвет, на окраине города собрался большой отряд вооружённых людей.

— Вот, вот её следы! — возбуждённо орали сразу несколько голосов.

Тревожно всхрапывающего жеребца, взятого на длинную лонжу, подвели к вывороченным копытами комьям земли, уводящими чёрной цепочкой к темнеющему невдалеке лесу, и он немедленно потянул новую цепочку следов, рядом с первой. С глухим топотом рванулись за ним десятка два всадников.

— Немедленно в город, — негромко сказал помощник королевского прокурора своему секретарю. — Сообщи, что любой желающий может принять участие в нашей охоте. И что тот, кто поймает преступницу, получит вознаграждение. Пятьдесят фунтов.

— Не поверят, — быстро ответил ему секретарь. — Всякий поймёт, что такую огромную сумму можно только пообещать.

— Не поверит лишь тот, кто спокойно размыслит. А таких, учитывая общий азарт, много ли будет? К тому же среди плебеев достаточно подлецов, которые в любой день и час согласны принять участие в таком развлечении даже бесплатно. Спеши, поднимай всех. Ночью далеко она уйти не могла. Днём же скакать поостережётся. Она где-то в лесу. Собери как можно больше людей. Как можно больше!

Облава

Клак-оун, кривоносый контрабандист, не покинул Эксетер. Почему — он не мог бы объяснить даже себе. Не смотря на юный возраст, — неполные восемнадцать лет, — Клак-оун был весьма опытным человеком. Неласковая, трудная жизнь и искушённые в законах взрослого мира старики-контрабандисты научили его быть осторожным. Именно быть, а не казаться. Он даже не раздумывал над тем, стоит ли немедленно, не дожидаясь рассвета, покинуть опасный город или же спрятаться и переждать розыск. Несомненно, следовало без всякого промедления добраться до окраины Эксетера, скрыться в лесу и, не смотря на голод и страх, звериными топами выйти к одной из знакомых пещер на морском побережье. Но, едва только беглец миновал последние дворы города, силы странным образом оставили его.

Едва лёг он на землю, чтобы переползти поле, отделяющее его от спасительного леса, как сердце сжала неведомая тоска. Истомная ломота прошла по обмякшему телу, липкая испарина выступила на лбу. Вместо того чтобы ползти, радуясь нежданной свободе, пьянея от ощущения силы и гибкости юного тела, Клак-оун не двигался с места. Он лежал, обдавая тяжёлым, жарким дыханием вощёную кожу оружейной сумки. Чья-то чужая мольба проносилась в его сердце, оглушал чей-то властный, непререкаемый зов.

Когда наваждение отпустило его, Клак-оун, словно ящерица, крутнулся на животе и пополз назад, в город. В эту секунду он мог думать о многом: о крестьянской одежде, о куске окорока, о свежей лошади, о каком-нибудь, пусть даже тупом и ржавом ноже, о нескольких монетах для подкупа случайно встреченных стражников. Но перед его мысленным взором неотступно светилось только одно: лицо этой девушки, спасительницы, обладающей дикой, неведомой силой. Как, сказала она, её имя? Ах, да. Адония.

Она остановила лошадь на границе леса и поля. В свете встающего солнца отчётливо виднелась хижина Эсперансы. Ни ветерка. Рассвет, тишина, неподвижность. Выждав несколько долгих минут, Адония качнула стремена. Лошадь медленно двинулась через выкошенное поле.

С момента их бегства от Филиппа и Стэйка в хижине никого не было. Белели на обвисших верёвках давно высохшие простыни.

«Эсперанса не возвращалась из Эксетера. Не приведи господь, чтобы и с ней что-то случилось!»

Адония привязала лошадь к столбу, вкопанному возле входа в хижину, сняла седло.

«До темноты на дорогах показываться опасно, а день только начинается. Можно не спешить».

Она затопила печь, нагрела воды. Долго плескалась в маленькой, неудобной бадье. Заглянула в небольшой сундучок, где были сложены вещи хозяйки. Принялась перебирать такие бесценные, такие важные женские мелочи. Переменила одежду. Очень обрадовалась коротким женским сапожкам — но, примерив, с грустью вернула их в сундучок: непоправимо тесны. Со вздохом вернулась к сапогам стражника, набила в их носки сухой травы. Снова достала из колодца воды, напоила остывшую уже лошадь. Вынула из ножен и почистила шпагу. Сняла со стены дорожную сумку. Достала из неё тёмно-зелёный от плесени полукруг сыра. Обрезала бока, обнажив вполне съедобную сердцевину. Нашла ещё горсть сушёных фруктов, принялась жадно есть. Минуту колебалась: лечь спать или сначала приготовить всё в дорогу? Зевнув, стала складывать в сумку остатки сыра, огниво, шерстяное, сшитое квадратом тёмное одеяло. «Как жаль, что Эсперанса не держала здесь сменного платья». Наполнила водой плоский глиняный штоф. Обрезала и, свернув, уложила в сумку тонкую бельевую верёвку. Положила туда же найденную за печкой тяжёлую тубу из свернувшихся сухих листов бересты.

Предвкушая сладость сна, поправила набитый сухой травой тюфяк. Села, стала снимать чулки. Посмотрела сквозь дверной проём на спокойно стоящую лошадь. «Нет. Спать нужно ложиться в лесу. Где-нибудь неподалёку. Хотя вряд ли они сюда доберутся так быстро: следов на дороге не видно». Встала, натянула караульные бриджи и сапоги. Оглянулась на взбитый тюфяк: «не чрезмерно ли я осторожничаю?»

Выведший к её убежищу кавалькаду погони жеребец, оказался предателем и для своих: почуяв близкий запах кобылы, он призывно заржал. Этот звук не долетел до Адонии, его приглушила кромка леса, возле которой кавалькада остановилась, и стены хижины. Но привязанная к столбу кобыла радостно заржала в ответ. Предводитель погони мгновенно принял решение: не окружать, прячась за деревьями, поле по кругу, а мчаться напрямик. «Всё предусмотрел. Даже мушкеты у всех — сняты с плеч и перекинуты через сёдла. Об одном не подумал: не приказал завязать жеребцу морду».

Выбежавшая из хижины Адония, похолодев, увидела, как стремительной лавой выплёскиваются на край поля всадники в алых военных мундирах. Метнувшись в хижину, она перекинула через плечо ремни сумки и шпаги, выбежала, отвязала лошадь, вскочила на неё без седла и с силой хлестнула ладонью по крупу. Лошадь пошла медленной рысью. Адония принялась бить её в бока тяжёлыми каблуками стражниковых сапог и через несколько секунд уже летела, вцепившись в гриву. Она намеренно уходила не по прямой от преследователей, а наискосок, туда, где они когда-то пробежали-прошли с Домиником: этот путь она знала.

Не оглядываясь, она мчалась к близкой уже зелени перелеска. Ветер гудел в ушах, и поэтому она не слышала, как остановились преследователи, и как прозвучала в полуденном воздухе злая команда. Не слышала также и звука нестройного залпа. Только почувствовала, что лошадь, и без того летящая на махах, вдруг ещё как бы прыгнула вперёд.

Вломившись в невысокую стену кустов, Адония погнала лошадь туда, где, как она помнила, цепочкой шли три небольшие каменистые проплешины. «На камне следов не видно. Минуту, да выиграю. После — сверну в лес. Собак, кажется, с ними нет. Пусть ищут».

К сожалению, следы были. Спустя несколько минут один из растянувшихся в линию алых «мундиров» добрался до проплешин и призывно, радостно закричал. Когда к нему подскакали, он с гордостью показал на вытянутую через камни частую кровяную цепочку.

В этот миг Адония, почувствовав, что лошадь замедлила шаг, глянула через плечо — и застонала. Половина крупа и вся задняя нога лошади были густо залиты кровью.

Адония спрыгнула, «вклинила» лошадь в густой куст. Быстро осмотрела рану. Кровь, сочась, омывала ребристый уголок ушедшей под кожу пули. «На излёте достала. Какая злая судьба!» Выхватив шпагу, Адония быстро и резко поддела остриём пулю и выбросила её из раны. Торопливо похлопывая ладонью, успокоила взвизгнувшую и рванувшуюся лошадь. Резким движением оторвала рукав белой, позаимствованной у Эсперансы рубашки. Широко взмахнув, стёрла кровь с крупа. Оторвала ещё клок, скатала в ком и с силой вогнала его в рану. От боли лошадь сделала «свечку». Взахлёб шепча что-то успокаивающее, Адония вспрыгнула на покрывшуюся испариной спину лошади и тронула её — в сторону, вбок от прежнего направления. Ехала, поминутно оглядываясь, и, когда кровь снова стала пятнать землю, остановилась. Спрыгнула. Пройдя к морде лошади, поймала её за ноздри. Притянув, быстро поцеловала. Глухо сказала:

— Прости.

И метнулась прочь.

Но, пробежав несколько шагов, остановилась. Скинула сумку, достала из неё заботливо приготовленное для ночёвок тёмное одеяло. Быстро вырезала в середине дыру, набросила на себя через голову. Стянула в поясе верёвкой. Подхватила сумку и шпагу и, экономя силы, размеренно зашагала от дерева к дереву.

Прошло совсем немного времени, когда Адония вздрогнула от выстрела — в той стороне, где она оставила лошадь. «Ещё бы немножко в глубь леса. Ещё бы немножко…»

Она вышла на длинную, выгнутую серпом проплешину, за которой темнел густой бор. «Десятка четыре шагов. Успею пробежать — спасена…»

Как подкошенная, упала на землю. Сбоку, почти рядом, с шумом раздвинув заросли, на проплешину выехал всадник.

Насмешливо сверкнул алый мундир. Заклацали по камням подковы. Всадник остановился, посмотрел вбок, поднял руку. Адония медленно повернула голову в направлении его взгляда. «Прекрасные солдаты в английской армии. Безупречное решение. Идут цепью с разрывом в сорок шагов. Как на загонной охоте». Там, выехав на проплешину, остановился второй всадник. Подняв руку, понимающе кивнул. И — остался на месте, просматривая весь длинный серп, а первый тронул коня в сторону бора.

«Всё. Поставили стража. Не успела. Назад — нельзя. Вперёд — … Вперёд? Подобраться поближе, бросить камушек, отвлечь, прыгнуть… Шага два или три…» Но всадник, словно в насмешку, неторопливо вывел коня на середину каменистой поляны. «Двадцать шагов. Пока добегу — срежет пулей».

Нет, не очень уж и злая судьба. В эту минуту в отдалении солдат, ехавший рядом с командиром, безусый юнец, принятый в полк по протекции отца — отставного заслуженного офицера, негромко вскрикнул и вскинул мушкет. Поляну перед ним перебегал испуганный заяц. Выстрел заглушил отчаянный окрик командира. Заяц кувыркнулся, упал в траву, но через секунду прянул и в два скачка унёсся с поляны. Приготавливая шомпол, юнец повернул лицо, искажённое гримасой досады, в сторону подъезжающего командира. Но сказать ничего не успел. Тяжкий удар выбил его из седла. Оглушённый, он сел, сплюнул вместе с кровью расколотый зуб. А командир уже махал рукой в сторону стремительно приближающегося топота копыт и кричал:

— По местам! По местам! Случайный выстрел! Случайный выстрел!..

Она увидела, как копыта с хрустом провернулись в каменной гальке. Караульный развернул лошадь и помчался в сторону прогремевшего выстрела. Спустя несколько мгновений из зарослей бора вылетел и присоединился к нему напарник. Пятьдесят фунтов!

Адония птицей пронеслась над проплешиной, едва ли не за их спинами.

Она то бежала, то продиралась сквозь заросли, пока хватило дыхания. Шатаясь, хватая ртом влажный лесной воздух, выбрала стоящее посреди густо заросшей подлеском поляны высокое дерево с нависающим над головой суком и, стащив с разбитых ног и уложив в суму сапоги, вскарабкалась и укрылась в кроне. Села верхом на толстую ветку, привязала себя к стволу и в изнеможении закрыла глаза.

Горячий след

Двое, в партикулярном платье, всадников остановились возле хижины сенокосов. Один из них имел охотничье дорогое ружьё, второй держал на длинной лонже рвущуюся с поводка «утиную» собачонку. К сёдлам были приторочены объёмные дорожные мешки. Обладатель ружья, спрыгнув с седла, скрылся в хижине. Минуту спустя вынес на свет мундир стражника.

— Зачем? — спросил его товарищ. — След отчётливый. И её, и погони.

— А в лесу? — вопросом на вопрос ответил охотник, ловя носком стремя. — Там сейчас всё затоптано.

— Ах, ну да.

Охотник неторопливо поехал вдоль выбитой копытами цепочки следов.

— Давай быстрее! — сказал ему нетерпеливый соратник.

— Незачем, — последовал рассудительный, спокойный ответ — Если догнали солдаты — то нам уже ничего не достанется. Если нет — то вся работа будет ночью.

— Ну да, так, — покивал головой второй всадник.

Потом снова сказал:

— Но, значит, как договорились? Поровну? По двадцать пять фунтов?…

Разговор пресёкся. Собака, добежав до подсохших уже кровяных пятен, утробно зарычала и туго натянула лонжу. Всадники, разогнав коней до скорости бега собаки, пересекли одну за другой три каменистые проплешины. По ним шла — с сёдел было отчётливо видно — линия потемневших, струной протянувшихся капель.

Миновали бредущую к ним навстречу, припадающую на заднюю ногу лошадь. Доехали до густого развороченного куста и валяющегося рядом куска окровавленной ткани. Вся земля здесь была взбита копытами, и собака, растерянно взлаивая, закружилась на месте. Но ей тотчас сунули под нос оставленный беглянкой мундир, и через пару минут след был вновь найден.

Дальше ехали скрытно, избегая встреч с солдатами. Оба хорошо понимали, что ради пятидесяти фунтов у них отнимут не только взявшую след собаку, но и их самих присыплют землицей здесь же, в зарослях.

Приближался вечер, когда собака уверенно облаяла густое дерево с низко нависающим суком. Её тотчас привязали поодаль и бросили крупную, с большим куском мяса кость. Владелец ружья проверил заряд, положил его у куста замком кверху, взвёл курок и насыпал на полку порох. Затем принялись работать — молча, деловито и слаженно. Первый, достав из мешка небольшую, в деревянной раме пилу, подтянул струну и начал спиливать нависающий над его головой сук. Второй, вооружившись остро наточенным топором, стал срубать прямые толстые ветки кустов и молодые тонкие деревца. Несколько раз собака, прижимая лапами кость, задирала морду к кроне дерева и грозно рычала. Тогда охотники прерывали работу и насторожённо смотрели вверх. И Адония, закусив губу от бессилия, замирала, сжимая вытянутую из ножен бесполезную шпагу.

Когда лес окутал закатный сумрак, работа была завершена. Все деревца и кусты были спилены вокруг дерева на десяток шагов. Освобождённое же пространство густо покрывали торчащие из земли заостренные колышки высотой в половину человеческого роста.

— Значит так, — отчётливо произнёс владелец ружья, осторожно опуская курок. — Если захочешь спрыгнуть, — сама видишь, — превратишься в барашка, насаженного на вертел.

— На десяточек вертелов! — посмеиваясь, добавил его товарищ.

— Ночь тебе — на раздумья. Утром мы сплетём возле ствола клетку, спрыгнешь в неё. Свяжем руки, тогда дадим воды.

— Да не свались, смотри, ночью на колья! Ты нам живая нужна!

Крона дерева хранила молчание.

Охотники принялись устраиваться на ночлег.

— Может, костерок развести? — предположил вслух один из них.

— Ни в коем случае, — ответил ему товарищ. — Знаешь, сколько сейчас шатается по лесу ненужных помощников? Что, если кто-нибудь увидит огонь?

— Ах, да. Конечно. Гости нам не нужны.

Тьма окутала лес. Умолкли дневные звуки. Лишь негромко шелестели листья под налетающим ветерком. Пользуясь этим шорохом, Адония принялась за работу. Она разрезала своё одеяло-накидку на полосы и связывала их в один тонкий канат. План был прост: привязать верёвку к самой нижней ветви дерева, спуститься по ней до верхушек кольев, болтая ногами, свалить их и спрыгнуть на землю. Её союзники — темнота и шпага, — против ружья и собаки. Риск, безусловно, велик. Собака поднимет охотников раньше, чем она начнёт сваливать колья. Но другого выхода нет. Помощи-то ждать неоткуда.

Помощь пришла внезапно и скоро. Сначала тревожно взлаяла собака. Тут же смолкла, прижатая к земле торопливой рукой. Послышалось лошадиное фырканье, топот копыт. Невидимый всадник остановился поодаль. Негромко сказал:

— Доброй ночи, ребята.

Ему ответила тишина.

— Предлагаю сделку, — произнёс, не показываясь, пришелец Вы принимаете меня в компанию, и я получаю от пятидесяти фунтов свою долю. Если нет — я до утра буду разъезжать по кустам и орать «она здесь! Она здесь!» К утру здесь окажется столько хватких ребят, что и делить будет нечего.

Последовала пауза. Потом из темноты осторожно спросили:

— Ты один?

— Один.

— Как нашёл нас?

— Меня привели сюда пятьдесят фунтов.

— Проклятье.

— Так что с моим предложением?

— Чёрт с тобой. Принимаем.

— А вас сколько?

— Двое.

— Стало быть, по шестнадцать с половиной фунтов? Неплохо.

— А тебе будет не жирно? Всю работу-то мы сделали! Нам по двадцать, тебе десять!

— Нет, ребята. По честному — это поровну.

После паузы ответили:

— Ладно. Согласны.

— Только без шуток. Должен предупредить, что я отменно владею ножом.

— Нам это ни к чему, — фальшиво-добреньким голосом ответили из темноты. — Согласны делиться по-честному.

— Уж слишком сладко поёте, компаньоны! — с нескрываемой насмешкой проговорил всадник. — Давайте-ка разведём маленький костерок.

— Зачем?

— Когда заключаешь договор, нужно пожать руки и посмотреть в глаза.

— А ты, случаем, не бывший пират?

— Я случаем контрабандист. Так что на счёт костерка?

— Опасно. Лучше подождать до утра.

— Я настаиваю.

— Чёрт бы тебя уволок! Ладно. Топай сюда. Сейчас запалим.

Спустя минуту на краю поляны, высветлив хищно белеющие острия кольев, горел огонь. Двое охотников, встав у костра, напряжённо всматривались в сторону незваного гостя. Послышался шум ветвей. На границе тени и света появился чёрный всадник с привязанной второй лошадью. Набросив поводья на ветку ближайшего дерева, всадник легко спрыгнул на землю.

— А зачем тебе…

Охотник не закончил вопрос. Пришелец быстрым движением поднял на уровень глаз два пистолета. Гулко ударил сдвоенный выстрел. Охотников отбросило к кольям. Утробно взвыла собака.

— Адония! — прокричал всадник, торопливо выдёргивая и отбрасывая в сторону колья. — Спускайся!

— Кто ты? — раздался голос сверху, из темноты.

— Твой должник, — ответил, понемногу расчищая путь к дереву, нежданный спаситель. — Клак-оун.

— Кто такой Клак-оун?

Контрабандист остановился. Посмотрел вверх.

— Когда ты вышла из камеры, то оторвала нижний край тюремного рубища. Чтобы не мешал шагу. А для этого ты пробила в нём дыру одним из ключей. Потом отдала ключи мне. Мы не можем терять времени. Спускайся. Неизвестно, кто в округе слышал выстрелы.

Клак-оун добрался до ствола дерева, освободил от кольев небольшую площадку. Затем вернулся к убитым и принялся стаскивать с них одежду. За его спиной послышался глухой удар.

— Цела? — он мельком посмотрел в сторону поднимающейся с земли девушки.

— Я обещала Доминику, — сказала дрогнувшим голосом Адония, — что больше не убью ни одного человека.

— Хорошо, хорошо. Отвязывай вторую лошадь. Нужно побыстрее убраться отсюда. Собаку возьмём с собой. Ты права, убивать без нужды не годится.

— Что дальше? — спросила Адония, влезая в седло.

— Отвезу тебя в Плимут. Добуду денег. Посажу на корабль. Попрощаюсь.

— Для чего ты делаешь это?

— Никакого благородства. Просто, если оставишь за душой неисполненный долг — никогда потом удачи не будет.

— А как ты нашёл меня? Клак-оун на секунду остановился.

— Голос привёл, — сказал он после маленькой паузы.

— Какой голос?

— Властный.

Глава 15

ЭРМШИР

Под мерный негромкий перестук копыт она задремала. Это была странная дрёма. Как будто и слышала глухой топот, и чувствовала царапающие её ветки, и ощущала идущее от притихшей собаки живое тепло, но была как бы не здесь, не в седле. Сквозь очертания реального мира просвечивал ещё один, где в колеблющемся контуре светлого проёма между двух тёмных домов шёл старик с непримечательным землистым лицом. Он шёл навстречу и не приближался. Смотрел куда-то под ноги. Только на один миг он поднял сверкнувшие внимательные глаза, и Адония вздрогнула: она откуда-то знала, что ей обязательно нужно запомнить эти глаза и это выдубленное загаром и ветрами лицо.

Обещанная встреча

С самоубийственным равнодушием Адония следила, как тают последние силы. Клак-оун, обняв и прижав к себе, тянул, почти нёс её по людным улицам Плимута. В нацепленных на обритые головы мятых шляпах, в коротких, с капюшонами, куртках портовых грузчиков, они не вызывали удивления у прохожих. Неприятие — да, их сторонились с гримасами равнодушия или досады, но кроме неприятия — ничего: просто два подвыпивших портовых юнца. Не совсем, кажется, потерянных: один подрагивающей рукой прижимает к груди небольшую «утиную» собачонку. Значит, кормит от своих бедняцких пенсов. Значит, добрый.

Клак-оун продал лошадей и теперь, облачившись в удобную во всех отношениях одежду, решал главную задачу: искал «купца», намеревающегося в ближайшее время покинуть порт.

Адония села прямо в дорожную пыль. Клак-оун, вцепившись в наслоенные и прошитые наплечники куртки, оттащил девушку к обочине. Сел рядом сам. Обняв, негромко сказал:

— Очень прошу тебя. Надо встать. Здесь неподалёку — таверна. Сядем за стол — отдохнём. А сейчас — надо встать!

Адония, разлепив обмётанные, серые губы, выдавила вдруг едва слышимый, горестный стон.

— У тебя что-то болит? Почему ты стонешь?

— Это я… — шёпотом ответила девушка, — … так… кричу.

— Почему ты кричишь?

— Мы здесь шли… С Домиником…

Клак-оун несколько раз глубоко вздохнул. Размял одеревеневшие пальцы. Но, перед тем как подняться, спросил:

— Это с тем, в чьей смерти тебя обвинили?

Адония, вздрогнув, сжала губы. С усилием сглотнула. Подняла и прижала к груди торопливо замотавшую хвостиком собачонку. Глухо сказала:

— Встаём.

Они добрели до таверны. Вошли, сели за неопрятный стол в дальнем углу. Клак-оун взял горячей еды. Адония, привалившись спиной к стене, уплывала в мутный морок, в оцепенение. Контрабандист, всякий раз резко толкая её в бок, кормил с ложки. Опростав чашку острого мясного бульона, принёс крепкого джина. От первого же глотка Адония задохнулась. Поперхнувшись, качнулась вперёд. Широко раскрыла глаза. Клак-оун яростно зашипел:

— Пей всё! Быстро пей всё!

Адония, задыхаясь, выглотала огненное, резко пахнущее можжевельником питьё.

— А теперь, — свирепо рычал ей в ухо Клак-оун, — вставай! Хоть руку грызи до крови, но приходи в себя! Нужно добраться до порта, там спрячемся и отдохнём. А здесь оставаться опас…

Он осёкся на полуслове, и то, как он это сделал, заставило Адонию вздрогнуть.

— Умоляю, — дрогнувшим голосом выговорил Клак-оун, — дойди до порта и спрячься в складе. Неважно в каком. Я найду тебя.

Он стащил с себя курку грузчика, оставшись в ветхой, прожжённой на плече рубахе, сдёрнул шляпу, бросил всё это под стол. Выскользнув из-за стола, незаметно отошёл в сторону. Адония, окаменев, смотрела в сторону входа. Четверо, в алых мундирах, с мушкетами, медленно шли от стола к столу. Клак-оун, взяв за стойкой ещё пинту джина, подобрался к какой-то компании, звучно поставил питьё в центр стола. Адония услышала, как он почему-то приглушённым голосом проговорил:

— О-о! Старых друзей-то не узнаёте!

Компания, после небольшого замешательства, потеснилась. Клак-оун сел. Обнял ближнего к нему.

— Удача! — торопливо бубнил между тем юный контрабандист, не обращаясь ни к кому в отдельности, уставив пьяненький взгляд в столешницу. — Есть на что выпить — а всё один да один. Тут вижу — знакомый сидит! Что, друг, не узнал?

В компании, озадаченно переглядываясь, неискренне улыбались.

— Ну, так значит, вечером на корабле! — вдруг громко, на всю таверну, крикнул Клак-оун и порывисто встал.

Встал, развернулся, но, увидев алые мундиры, поспешно сел. Один из солдат быстро подошёл к нему и крепко взял за плечо.

— Да ладно, — так же громко проговорил гуляка в прожжённой рубахе. — Всё у меня, друг, в порядке…

Он коротко дёрнулся всем телом. Солдат отлетел и тяжело грохнулся на соседний стол. А гуляка, метнувшись, словно пружина, сбил ещё одного и выскочил в дверь. Двое солдат, толкая друг друга, тяжело затопали за ним. Двое, встав, скинули с плеч мушкеты и, направив стволы на компанию, потребовали сдвинуться в дальний угол.

— Да мы не знаем его! — торопливо объясняли в компании, поспешно передвигаясь. — Он сказал — один, значит, он, выпить не с кем, вот и подсел!

Сидящие возле дверей между тем вскочили и поспешили на улицу — поглазеть на погоню. Медленно встала и, пошатываясь, дошла до двери и Адония. Собачонка обогнала её. Увернувшись от чьих-то ног, встала, всматриваясь вслед бегущим.

Топот и крики удалялись. Адония двинулась к виднеющимся за крышами домов мачтам. Увлечённая суетой собака мелькала возле ноги.

Она успела отойти достаточно далеко, но всё же расслышала крик:

— Вот его куртка, и вон — второй, в точно такой же! Во-он, с собакой!

Послышался резкий свист. Адония, качнувшись, свернула в узкий, залитый солнцем проулок. Сзади ударил выстрел. Она встала, словно натолкнувшись на стену, но не выстрел остановил её, нет. Прямо на неё шёл старик с выдубленным морскими ветрами лицом. Качнувшись к нему, девушка простонала:

— Помощи!

Старик, не произнося ни звука в ответ, метнулся к ней, схватил за руку и, развернувшись, потащил по проулку. Они куда-то свернули. Сзади ударил ещё один выстрел. Навстречу им, на выстрел, бежали зеваки.

Тяжело дыша, вывалились в широкую улицу. Старик остановил какой-то нарядный, с инкрустацией на дверцах, вызолоченный экипаж. Звеня монетами, торопливо отпахивал дверцу, подсаживал Адонию вверх, в нагретый, тёмный кокон кареты. Девушка, упав на горячее кожаное сиденье, машинально приняла в руки поскуливающую собаку.

— Неограниченную благодарность!.. — доносились до неё обрывки фраз. — Любую сумму!.. Порт!.. Корабль отходит!

Кто-то, сидящий напротив неё, недружелюбно гудел:

— Бесцеремонность!.. К солидным людям!.. Имеете ли полгинеи?

Адония в изнеможении закрыла глаза.

Когда она открыла их, оказалось, что она лежит на довольно жёсткой кровати. Перед ней — небольшое, в переплёте крестом, оконце. Она приподнялась.

«Качает! И пить очень хочется». Села. Отметила, что спала в одежде, снята только обувь. Пустая соседняя кровать. Вдруг из-под неё, колыхнув свисающий край одеяла, выбралась и звонко тявкнула собачонка. Наклонившись, Адония подняла её на руки. Через миг в дверь постучали. Адония хотела ответить, но закашлялась. Собачонка снова тявкнула. Дверь открылась. В каюту заглянул матрос с заросшей, совершенно разбойничьей рожей.

— С пробуждением, мисс! — проговорил он прокуренным басом. — Двое суток спали. Сейчас поесть принесут и умыться.

И исчез, со стуком закрыв дверь.

Адония зябко вздрогнула. Легла на бок, уложив рядом собачку. Закрыв глаза, прошептала:

— Сдаётся мне, что я всё сделала правильно, Доминик.

Индульгенция

Не прошло и пяти минут, как в дверь снова постучали, и вошёл её спаситель, тот самый старик. В руках у него был накрытый белой салфеткой поднос. Ловко приноравливаясь к качке, он поставил поднос на противоположную, аккуратно застеленную кровать. Вошёл матрос, принёс большой бочонок воды, медный таз, ковш, зеркальце с ручкой. Откинул вниз створку окна (в каюту тут же вкатилась солёная морская свежесть), грубовато потрепал за ухо недовольно заворчавшую собачонку и вышел.

— Я распорядился поместить вас в отдельную каюту, мисс, — проговорил старик, — когда открылось, что вы — дама.

Адония, собираясь с мыслями, взяла зеркальце, посмотрела в него — и едва не выронила. Старуха с обритой головой и чёрными тенями вокруг глаз. Губы — в сочащихся кровью трещинках. «Дама!»

— Мы барражируем в акватории Плимута, — неторопливо наливая воду в таз, продолжил старик. — У нас, видите ли, в этом городе ещё дела. Как только мы их завершим — доставим вас в любой указанный вами порт. Кажется, вы в опасности?

— Вы знаете, кто я? — ответила вопросом Адония.

— Нет, мисс. Не знаю.

— Тогда отчего так заботитесь обо мне?

— Вы просили о помощи. Я помогаю.

— А куда вы направитесь, когда завершите дела в Плимуте?

— В очень далёкое место. В другую страну. В порт, который обозначен не во всех лоциях.

— Прекрасно, — откладывая в сторону зеркало, проговорила Адония. — Принимая вашу любезность, прошу отвезти меня в этот ваш порт.

— Вот как? — поднял брови старик. Он снова склонился над бочонком и, зачерпнув воды, вылил в гулко отозвавшуюся медь. — Но это дикое и неприютное место. Мы следуем в порт Иктасу, в Бразилию.

— Нет. — Адония сидела с напряжённо выпрямленной спиной. — Вы следуете в Эрмшир.

Старик вздрогнул и выронил лязгнувший о металл ковш. Сел на противоположную кровать. Вцепился руками в края досок.

— Ваш пол и ваш возраст не позволяет мне допустить, что вы состоите в рядах… некоего братства.

— Правильно. Не состою. Мне доверена всего лишь одна тайна.

— А именно?

— Ваш облик и название острова.

— Не сочтите за неделикатность… Кем доверена?

— Не сочтите за сумасшествие. Духом умершего человека.

В маленькой двухместной каютке повисла напряжённая тишина. Старик, присев на край противоположной кровати, учащённо дышал. Коротко взглядывал то на девушку, то на окно, то на собачку.

— Нет, мисс, — резко произнёс он, как бы очнувшись. — Вас мы туда не повезём. В какой угодно порт мира, только не в Эрмшир.

— Хорошо. Скажите, кто главный человек на этом корабле?

— Прошу прощения, мисс. Я главный человек на этом корабле.

— Тогда поймите! — дрогнувшим голосом выкрикнула Адония. — Эрмшир — единственное место во всём мире, где мне позволительно находиться! Вы ведь свозите туда преступников? Ведь так? А я — отъявленная преступница, я по макушку в людской крови! И вот — я в вашей власти! Делайте же своё ремесло!

Старик сидел, пристально вглядываясь в её лицо. Сдвинув брови, увёл взгляд в сторону. Глухо сказал:

— Если вы посвящены в наши тайны, мисс, то должны знать и то, что все обитатели Эрмшира — мужчины.

— Я знаю.

— Тогда что же вы говорите! Отвезти вас туда! Год за годом монахи, живущие там, и преступники, со временем пополняющие число этих монахов, избавляются от тягостных соблазнов внешнего мира. Если б вы знали об эйцехоре…

— И об этом я знаю. Я читала древние иудейские книги. Эйцехоре — семя дьявола в человеке. В неустойчивых душах воплощается жаждой или власти, или денег, или крови…

— Не только, не только! А двойственная природа пола? Ни один мужчина, любящий женщину, не свободен от тёмных желаний обладать, подчиняя, и предавать, снова и снова предпочитая иную. Похоть — тёмная изнанка любви! Сколько лет монахи трудом и молитвами выжигали, испепеляли в себе эйцехоре, и вдруг появитесь вы — юная, красивая, полная жизни, влекущая… В скольких нескромных помыслах вы станете тотчас повинны? Подумайте, в скольких?

— Посмотрите, почтенный отче! — с мольбой произнесла Адония, дотрагиваясь до лежащего рядом зеркала. — Какая красота? Какой соблазн может вызвать моё лицо?

— Оно изменится, — тихо ответил старик. — За то время, пока мы будем идти к Эрмширу, оно исцелится и расцветёт. Я-то вижу, как уже сейчас блеснул взгляд Джона, когда он принёс вот эту воду и вот это зеркало… В Эрмшир вы прибудете воплощеньем соблазна.

Он встал и шагнул к двери. Оглянулся. Виновато развёл руками.

— Вот почему, юная мисс, Эрмшир уже много веков табуирован для пребывания на нём женщин. Извините. В любой порт невоюющей в данное время страны. Или в Новый Свет, в Америку. Только не в Эрмшир. Извините.

Он вздохнул. Изменившимся, деловитым тоном добавил:

— Ещё на минуту отложите ваш туалет. Я вижу, Джон не принёс полотенца. Одну минуту.

И вышел.

Адония сидела, уставившись перед собой невидящим взглядом. Затем, взяв в руку зеркало, прошептала:

— Значит, моё лицо станет воплощеньем соблазна?

Она с силой ударила зеркало о край бочонка. Наклонившись, отыскала наощупь крупный осколок. Выпрямившись, хрипло сказала:

— Не станет!

И злым, полным силы движением вскинула осколок к лицу. Собачонка, заскулив, спрыгнула, спряталась под кровать.

Спустя минуту за дверью раздались шаги и, постучав, вошёл неумолимый старик. Перешагнув порожек, он выронил полотенце и отчаянно закричал:

— О Господи!! Что ты наделала, девочка?!

Он бросился к Адонии, подцепил снизу залитый кровью подбородок и, приподняв, развернул голову девушки к окну.

— Глаза! Глаза-то хоть целы?!

Он бросил взгляд на лежащее возле порога полотенце, быстро повернулся к соседней кровати и, содрав с него одеяло, скомкал и прижал к лицу Адонии простыню.

— Джо-о-он!! — что было сил закричал он и, всхлипнув, умолк.

В коридоре послышался частый тяжёлый топот. В каютку ввалился матрос — и замер.

— Быстро, горячей воды, — выдавил старик, — и травника. Лекарский ларец пусть захватит!

— Что? — глухо сказала из-под простыни Адония. — Теперь оно не вызывает соблазна?

— Зачем же, зачем! — плакал над нею старик. — Моя вина, моя вина. Не прочувствовал! Меа culpa[17]…

— Почтенный…

— Не говори ничего! — воскликнул старик. — Ты ведь и губы разрезала! Мой грех, мой…

— Индульгенция…

— Молчи, умоляю! Ну где этот травник?!

Спустя час Адония лежала на своей постели, прижимая к боку поскуливающую собаку. Белое, замотанное, лишь с небольшой щелью рта лицо её было похоже на свежеизготовленную маску мумии.

— Моя вина, — раскачиваясь, негромко тянул сидящий напротив старик. — Не прочувствовал, насколько для тебя это важно. И ещё — я скрыл, что в Эрмшире была уже женщина. Однажды двое, юноша и девушка, спаслись после шторма. Мы отвели им один маленький островок на окраине архипелага, и никто из монахов их не навещал. Снабдили лишь всем необходимым, и юноша сам заботился о поддержании жизни. Я скрыл это, когда приводил аргументы на твою просьбу. Моя вина…

— Индульгенция, — едва слышно произнесла Адония.

— Что-что? — старик быстро наклонился к ней.

— Я отпускаю вам этот грех, — медленно пояснила мумия, — в обмен на согласие доставить меня в Эрмшир. Я там должна провести остаток дней. Среди людей мне не место.

— Какой торг, — махнул рукой старик, — может быть в такую минуту! Безусловно, доставим.

Он бережно взял в свои руки руку Адонии, легко сжал.

— Глупый, — сокрушённо прошептал он, — глупый старик! Считал уже, что до конца своей жизни никогда не совершу ничего грешного. А ведь знал, что не всё в этом мире так просто, как кажется.

Прибытие

Море — великий лекарь. Прошёл месяц, и раны на лице полностью затянулись. Адония избегала смотреть в зеркало, но, умываясь, всё же чувствовала, как ладони скользят по безобразным, неровным рубцам. Она понимала, для чего совершила этот страшный поступок. Понимала и неизбежность, и закономерность выбранного пути. И всё же, чувствуя липкую гладкость свежих шрамов, осознавая, что эти шрамы суждено носить всю оставшуюся жизнь — она непроизвольно вздрагивала. «Зачем, кто скажет мне, зачем отец поехал на чужое поле ловить чужих зайцев? Какая злая судьба…»

Пришёл день, когда путешествие завершилось.

— Даже странно, — с явным облегчением в голосе проговорил старик, — добрались спокойно и быстро. Ни разу не встретили пиратское судно.

Он стоял на баке почтового клипера, Адония сидела рядом с ним на поднятом на палубу стуле. Оба смотрели на темнеющую впереди громаду скалистого острова.

— Я знаю, — откликнулась девушка, — что пираты не пускают ко дну почтовые парусники. Потому, что благодаря почте в море выходят купцы. Но если они захотят осмотреть судно — не везёт ли оно чьё-нибудь золото?

— Как правило, они и осматривают. Поэтому мы намеренно не возим ничего ценного.

— Как же в таких случаях от них скрываются те, кого вы везёте в окованных железом каютах, там, в трюме?

— О, это просто. Едва лишь на горизонте появляется «Чёрный Роджер», в трюм относят вино с сильным снотворным. Не было случая, чтобы кто-нибудь из перевозимых «гостей» отказался от вина. На время посещения пиратами судна уснувших кладут среди отдыхающих матросов. Потом уносят назад, в… как бы это назвать… арестантскую.

«Арестантскую». Холодок прошёл между лопаток, и Адония непроизвольно повела плечами. Вот он, страшный, никому неведомый остров, на котором ей предстоит завершить свою жизнь. Ей, полной сил, надежд, мечтаний. «Как могла я совершить столько злого? Как могли со мной сделать то, что сделали? Сколько лет мне здесь умирать? Шестьдесят? Семьдесят?»

Адония порывисто встала. Всматриваясь в приближающуюся землю, произнесла:

— Может быть, тем, кто на острове, не говорить о том, что прибыла женщина? Или объявить меня мужчиной и сразу укрыть на уединённом островке?

— Нет, — помедлив, ответил старик. — Мы ничего не станем скрывать. Когда братья узнают твою историю — никакого соблазна не родится в их душах. Напротив, они ещё усерднее будут в молитвах.

Клипер медленно огибал скалистый утёс. «Жизнь едва началась, а я уже точно знаю, где будет моя могила. Как странно…»

Долго лавировали по узким, кажущимся непроходимыми протокам. Наконец, открылась каменная добротная пристань. Борт клипера мягко ткнулся в подвешенные вдоль кромки мола толстые связки подгнившего тростника. На пристань полетели канаты.

— Нас никто не встречает? — негромко заметила Адония.

— Все уже знают, что мы прибыли, — ответил старик. — Но соберутся в трапезной только к вечеру. Сейчас никто не оставит ни работ, ни молитвы.

Покачнувшись и едва не упав, Адония ступила на берег. Старик, придерживая девушку за локоть и так же нелепо раскачиваясь, повёл её к белеющему в конце мола каменному строению. Смущённо проговорил:

— После стольких дней в море — по твёрдой земле ходить трудно…

— Где, — спросила Адония, озирая окрестности, — мне можно будет устроиться?

— Вот когда, — ответил старик, вводя её в длинный каменный дом, — осмотришь здесь всё, тогда и решишь. Поселишься, где понравится больше всего.

— Почтенный отче, — сказала Адония, когда они вошли в аккуратную, скромно обставленную комнату. — Мне нужно исповедоваться.

— Облегчить душу — это главное дело, доченька. Посмотришь на братию, и к кому сердце потянется — того и проси принять исповедь.

— Примите вы, отче.

— Прямо сейчас?

— Если можно.

Старик кивнул, произнёс вслух несколько молитв, присел на невысокую скамью и приготовился слушать. Однако Адония, как ни старалась, не могла произнести ни слова. Она лишь дрожала, как в лихорадке, и кусала неровно сросшиеся губы.

— Пойдём, — сказал старик, вставая, — пойдём, доченька, походим по острову. Подыши свежим воздухом, наполни глаза простором. Времени у нас, прости за напоминание, предовольно.

Они вышли из дома и двинулись по неширокой мощёной плоским булыжником дорожке. Спустя час, когда Адония повернула, огибая угол скалы, её взгляду открылась длинная, неровная линия серых коробок, обращённых маленькими, в решётках, оконцами в сторону моря.

— Что это? — внезапно остановившись и как будто испугавшись чего-то, спросила девушка.

— Западный край Эрмшира. Первое пристанище для наших гостей.

— В этих коробках…

— Да, доченька. Сюда помещаются те, кого мы привозим. Отъявленные, непримиримые. Вроде известных мне из твоих упоминаний Регента или Филиппа.

— И… Что?

— Они находятся в полном уединении по многу лет. Еда и вода им подаётся так, что они не видят самих подающих. Перед их глазами — лишь море да птицы. Что, подумай, совершается в преступной душе, когда глаза день за днём видят величественную красоту морского заката?

— А по скольку лет?

— Каждый — по-разному. Однажды приходит день, когда гость обращается к приносящим еду… как бы понятнее… иным голосом. Приходит день, когда человеку больше всего на свете нужен человек.

— И что тогда?

— Тогда мы спрашиваем у гостя согласия и переселяем на другой, лесной остров, где шум прибоя не мешает вести беседы. К восточному берегу Эрмшира.

— И гость теперь каждый день видит красоту восхода.

— Именно так.

— Там — тоже коробки?

— Там — уже нет. Отдельно стоящие, из брёвен, домики — кельи. Там гость никого из соседей не видит. Он говорит только кем-то из братьев.

— Но из домика можно сбежать?

— О, нет. То есть возможность имеется, но пока в человеке бодрствуют такие мысли, он не покинет западного берега. Ни за что.

— Кто же знает, какие мысли бодрствуют в человеке?

— Для братьев, проведших здесь жизнь — это открытая книга. Тем более, что, пройдя подобное…

— Подождите, отче! Вы хотите сказать, что некоторые из монахов…

— Разумеется. И не некоторые. Подавляющее большинство братии — это те, кого привезли когда-то сюда как отъявленных, кровавых злодеев. Те, чьи души… как бы выговорить на понятном тебе… излечились.

— Какая странная мысль. Преступника можно не наказывать, а… лечить?

— И можно, и нужно. Ах, если бы иметь возможность рассказать об этом всем тюремщикам на Земле!

— Какой странный закон, отче.

— О чём ты?

— О дальнейшей судьбе… гостя. Отсюда можно бы было сбежать — но только в том случае, если удалось бы сбежать от себя.

— И к тому же, вообрази, что получает здесь человек взамен петли или топора, там, в большом мире!

Они некоторое время шли молча. Затем старик произнёс:

— Если желаешь, завтра можем взять лодку и отправиться к восточному берегу.

— Да, отче. Очень желаю.

Излечение

Утром следующего дня они уже стояли под старым дуплистым деревом на вершине большого холма. Внизу, на просматриваемых сквозь заросли деревьев полянах, виднелись небольшие бревенчатые домики.

— Ах, как бы хотелось поселиться здесь! — вздохнула Адония и глаза её наполнились слезами. — Устроить возле домика огород. Посадить овощи. Своими руками… Я никогда не видела, как растёт морковка. Только на кухне… И взять сюда мою собачку… И ах, если бы только ещё одно — ту картину, его портрет возле водяной мельницы!

— Но ведь собачку сюда допустить нельзя!

— Почему же?

— Место не то.

— Не понимаю.

— Видишь ли, за много веков здесь устоялось место всеобщего покоя и тишины. Никто, даже самые маленькие птички, не боятся здесь человека. Если ты поднимешь кверху ладонь, на неё тотчас присядет птаха — за крошкой хлеба. Доверительно, просто! А теперь представь, что по здешним полянкам забегает охотничья собака!

Адония, потупившись, молчала. Потом, снова вздохнув, подняла голову и одновременно подняла раскрытую ладонь. Тотчас что-то мелькнуло в воздухе, но, прежде чем на вздрогнувшую ладонь девушки опустилась маленькая пёстрая птичка, рука старика метнулась в карман и бросила на эту ладонь несколько хлебных крошек.

— Ведь это был бы обман, — тихо сказал он девушке, — если бы птица ничего не нашла в протягиваемой руке.

— Да, — выдохнула Адония, заворожённо смотря, как птаха, щекотно вцепившись коготками в её палец, ухватывает крошку маленьким, розовым внутри клювиком.

Через полчаса, когда они спускались по склону, Адония спросила:

— Как долго гость живёт в таком доме? Кто теперь решает, сколько ему здесь оставаться?

— Решает он сам, — ответил, вытирая пот со лба, усталый старик. — Когда на смену удовольствию от покоя и безмятежности приходит неспокойное чувство долга — гость переходит в общее жилище. Там, в центре, на главном острове — обычный, с обычным уставом и правилами, монастырь.

— И… Что дальше?

— Молитвы. Работа.

— Какая работа?

— Возделывать землю. Заготавливать пропитание для привезённых. Строить дома и дорожки. И, знаешь ли… Я говорил с братией. Ты можешь сразу поселиться в келье, в монастыре, и участвовать в общих работах. Здесь никто не воспринимает тебя как женщину.

— А как же меня воспринимают?

— Как страдающего ребёнка.

— Нет, отче. Я бы хотела поселиться не там.

— Где же?

— В серой коробке с окном на закат. И дать обет молчания — на пять, нет, на десять лет.

— Что ж, доченька. Здесь твоя судьба сложится так, как сама того пожелаешь.

— Да. Вот так пожелаю. И ещё попрошу, отче.

— Я слушаю.

— Можно одну стену внутри моей тюрьмы покрыть известью, чтобы была белой?

— Разумеется можно.

— И дать мне жжёного угля побольше.

— Всё сделаем, — пообещал старик, даже не поинтересовавшись, для чего это потребовалось юной гостье.

На следующий день Адония, помещённая внутрь каменного мешка, дождалась, когда люди, устраивавшие её, ушли. Она подошла к лежанке, раскатала толстый, набитый сухими водорослями тюфяк. Разложила обнаружившиеся в нём нехитрые предметы ежедневного обихода. Поставила на столик-полку возле зарешёченного оконца красную глиняную чашку с углем. Взяла из неё крупный, пачкающий пальцы уголь и подошла к выбеленной стене. Высоко подняв руку, вывела крупными буквами:

«Первый пират».

И немного ниже:

«Второй пират».

И ещё ниже:

«Третий пират».

Затем, сдув с белой стены насыпавшуюся чёрную пыльцу, такими же крупными буквами вывела:

«Джаддсон».

А после этого долго стояла. Рука несколько раз приподнимала полусточенный кусок угля, но всякий раз бессильно обвисала. Наконец, порывисто вздохнув, Адония подняла-таки руку и начертала под четырьмя строчками букву «Н». Уголёк, скрипнув, выпал из пальцев. Адония с силой зажмурила окаймлённые багровыми шрамами глаза, растянув рот, оскалила зубы и, всхлипнув, прошептала:

— Прости меня, Николас…

И вдруг, запрокинув голову, истошно вскрикнула:

— Прости меня, Николас!!

И, исходя длинным, нечеловеческим воем, упала, выгнув спину, навзничь, на отполированный подошвами каменный пол.

ЭПИЛОГ

Перед полуночью прокатилась гроза. «Завтра будет ровно семьдесят лет моей жизни в Эрмшире». Старуха лежала навзничь на жёстком, покрытом сухими травами топчане. Смотрела, как потолок озаряют сполохи белых молний.

Гул дождя стих. Отдалились и истаяли громовые удары. Старуха встала, медленно вышла из домика-кельи. Лунный свет озарил её коричневое лицо, в морщинах которого бесследно скрылись изуродовавшие когда-то её шрамы. Наполненный сумраком влажный простор дворика мягко обнял её. «Вечером принести дров и нажечь углей. Испечь картошки. Сидеть в тишине, слушать. Пар от картошек. Немного соли. Алые угли в сумерках. Хорошо».

Вернулась в келью. Подошла к столику, села на почерневший от времени, с подлокотниками, с высокой спинкою стул. Легонько обхватила себя высохшими руками. Вздохнула. Улыбнулась чему-то.

Она не сразу восприняла миг, когда пустота комнаты перед ней раздалась в стороны, развернулась в проём, и в проёме этом показалась фигура. Дрогнули, встретив пол, складки призрачного балахона. Невесомо сложились серые крылья, сквозь которые просматривались стены и мебель. В руках, перед грудью вытянулась полоска длинного изогнутого инструмента.

— Зачем нож? — хрипло выговорила старуха.

Пала секундная тишина.

— Разве ты видишь меня? — прошелестел в сознании тусклый рассыпчатый голос.

— Зачем нож? — упрямо повторила старуха.

— Отделить душу от тела, — произнёс голос.

Тогда она рванулась из кресла, как когда-то на допросе в Эксетере, но встать не смогла. Смертный ужас пронзил всё существо её. Плеснулся из груди немой отчаянный вопль.

Прошла секунда, другая. Ничего не происходило. Вдруг волна неизъяснимого облегчения окатила её, и стало легко, как никогда ранее. «Конец! Конец земной бренности. Боли, страданиям. Несовершенствам». И сквозь эту волну прилетела вдруг мысль, и горячая мольба изошла из её уст.

— Немного, ещё немножечко времени, чтобы меня нашли не здесь! Не на стуле!

Фигура кивнула.

Адония встала. Не чувствуя себя, подошла к узкому ложу. Легла. Вытянула вдоль тела коричневые, иссохшие руки. И фигура подступила к ней.

Подплыл сквозь пространство комнатки инструмент, и ужаснул своим реальным, металлическим блеском. Короткая деревянная рукоятка на одном конце, под прямым углом к лезвию. «Вот, значит, как делается смерть. Это только с убийцами так или со всеми?» Нож глубоко вошёл между горлом и сердцем. Ослепляющая, огненная боль рванула её, — не физическая боль тела, а какая-то неизведанная, неземная. Отстраненным сознанием Адония видела, как отчаянно бьётся в груди её живой, тёплый, самостоятельно живущий комочек, лёгкая звёздочка. Заключённая в грудную клетку, как в защитную крепостицу, звёздочка силится уклониться от ножа, убежать, но безжалостный инструмент умело нащупал её. И отрезал. Как бутон цветка отрезают от стебля — непоправимо, безжалостно. Навсегда.

И вдруг оказалось, что не комочек этот меньше Адонии, а Адония меньше его и находится теперь в нём, и незаметно и непонятно как поместилась. И всё исчезло.

Всё исчезло — келья, топчан, иссохшие ароматные травы, фигура, стул с высокою спинкой. А остался только свет, и всё было залито светом. И вдруг такое облегчение, такое блаженство напитало её, что Адония, не имея тела, словно птенец, встрепенулась. И пила, впитывала это блаженство, и пришла, и стала огромной бесслёзная радость от понимания того, что это уже — навсегда. А блаженства и радости было много, много, много. И она плыла, плыла в этом потоке, наконец уже и изнемогая от счастья. «Оказывается, от счастья тоже можно устать». Веки смежились, и она как будто бы принялась засыпать. «О наконец-то я отдохну»! И уснула.

* * *

А когда открыла глаза, оказалось, что тело вернулось. Облачённая в белые, ослепительно-белые одежды лежала она на широком, упруго поддающемся под ней ковре из живых цветов. Пространство было заключено в земные, привычные, мирные стены из тёсаных брёвен, а в потолке был овальный фонарь, сквозь который мерцало высокое, странное, глубоко-зелёное небо.

Она встала — вернее, подумала, что хочет встать — и вдруг оказалось, что уже и стоит. Широкая, гладко струганная доска приятно холодит ступни. Дверь приоткрыта. Между её полотном и откосом, на полу — зеленоватый клинышек света. «Это всё правда?» Она шагнула к двери. Неуверенно протянув руку, отворила её. Слева и справа немо благоухали дикие, густые, нестриженные кусты роз. Между ними желтела чистым речным песком узенькая дорожка. Адония ступила на эту дорожку — и охнула от шелковистой ласковости прикоснувшегося к ней песка. Шаг, ещё шаг. «Как в раю». Шла, раскинув в стороны руки, набирая в ладони волшебный розовый аромат. Ни чьёго-то движения. Ни ветерка. Вдруг линии кустов закончились, и открылась небольшая поляна. С одной стороны — непонятно как держащаяся одинокая стена из брёвен, и торцом приставленный к ней свежеструганный длинный стол. Ещё брёвна, сложенные в нераскатывающуюся горку. Круг камней — новый, незакопчённый ещё очаг с шалашиком дров в середине. А с другой стороны высился зелёный холм, и врезана была в один бок этого холма плоская, в рост человека скала, и вытекал из отверстия в ней родник и падал в большой чугунный котёл, до половины врытый в землю, и лежали возле котла какие-то палочки, и сидел пред ними на корточках человек. Заслышав шаги, он отложил что — то из рук, встал и обернулся. Невыразимой любовью лучились серые, знакомые, родные глаза.

— Доминик…

Адония подошла. Подняла руки, как бы намереваясь обнять, но не обняла, а подняла ладони выше, над его головой, и облила собранным в них нежным и тонким розовым ароматом, а потом, вслед за этим ароматом опустила руки на его плечи, и тогда уже обняла. «Живой… Тёплый…»

— Адония…

— Где мы, Доминик? — глухо спросила, прижимаясь лицом к его груди, Адония.

Сознание её было чистым и ясным, и сознание это говорило ей, что они не на Земле. Но это был и не сон! Прикосновенье песка, шелест текущей воды, тепло Доминика — всё было несомненно реальным. Она вдохнула его запах — такой родной, такой давний-давний, и колкая сладостная истома прокатилась от шеи к лопаткам. И тотчас невыразимо ласковым и нежным движением Доминик положил на это место лёгкую, тёплую ладонь и негромко сказал ей в макушку:

— Как это — где? Мы дома.

Не сумев сдержаться, она нервно, отрывисто всхлипнула. Переступила босыми ногами, опять с удовольствием ощутив сыпучую шелковистость мелкого, нагретого солнцем песка.

— Дома? — переспросила она. — У нас теперь будет дом?

Подняла лицо, но вдруг всё расплылось перед её взором.

— И по-прежнему можно плакать?

— Можно, родная. Не только плакать. Здесь можно и есть, и любую пищу, какую захочешь, и это открытие для тебя будет едва ли более потрясающим, чем то, что здесь можно и не есть.

— Как это? — спросила она, торопливо вытирая глаза.

— Совершенно не принимать никакой пищи и не испытывать от этого никакого неблагополучия.

— Это правда возможно?

— О, не одно только это.

Доминик ещё больше приблизился к Адонии, крепко обнял её, и она успела лишь расслышать его тихий радостный голос, произнёсший: «только не бойся», а испугаться уже не успела.

Они медленно, едва заметно скользили над поляной. Внизу виднелись маленькие стол, очаг, родник, желтели дорожки, мерцали алым живые розовые гирлянды.

— О, блаженство, — прошептала Адония. — О, красота!

Доминик медленно отстранился, держа лишь только кончики пальцев Адонии, а потом и пальцы её отпустил.

— Сама! — ликующим шёпотом проговорила она. — Лечу — сама!

Раскинув руки, она медленно сделала полный поворот, поднялась ещё выше.

— А есть здесь опасность падения?

— Давно, — негромко рассмеялся Доминик, — давно я уже не знаю ни первого слова, ни второго.

И Адония, также рассмеявшись, скользнула к нему и, взявшись за руки, они медленно опустились между розами и очагом. Здесь, как только ступни её коснулись песчаной дорожки, Адония покачнулась и Доминик — нет, не обнял её, а только взглянул, — и Адония вмиг обрела устойчивость и ощутила и нежную заботу, и непроизошедшее прикосновение. Она приблизилась и тихо поцеловала его. Потом села за приготовленный для неё новенький стол и доверительно произнесла:

— Ноги не держат. Слишком много всего.

Он повёл рукой вкруг стола:

— Для того и кресла, привычные для тебя.

— Но для чего так много? — последовав взглядом за его жестом, спросила Адония.

— Гости придут, — буднично сказал он и направился к котлу с водой и своим палочкам.

— Как же? — изумилась Адония. — Тут могут быть гости?

— Разумеется. Мы здесь так ждали тебя. Теперь они готовятся к празднику твоего прихода. Костёрчик зажги.

— Как же? А я этих гостей знаю? А чем зажигать?

— Не просто знаешь. Будут те, кого ты встретишь с глубокой радостью, с теплом сердца. А на костёр посмотри просто и представь, что он горит.

— С Радостью? С теплом сердца? А как представить?

Она, приготовившись представлять дымок, рыжее пламя, потрескивание, взглянула в сторону очага, и вдруг Доминик услыхал её ликующий, пронзительный крик:

— Гори-и-ит!!

Доминик с широкой улыбкой смотрел на неё, а она по-детски звонко кричала:

— Это я сама? Сама-а?! Ведь гори-и-ит!!

— Прекрасный костёр, одобрительно кивнул он. — И вовремя.

Да, было вовремя.

— К вам можно, мои родные? — послышался чей-то голос со стороны бревенчатого, с овальным фонарём в потолке, дома.

— О кто это? — прошептала Адония, прижав к груди, как в детстве, сжатые кулачки.

Возле зелёного, пылающего пунцовыми розовыми огнями куста появилась молодая, стройная девушка. Длинные белоснежные одежды подчёркивали её стройность, и лицо её было юным, прекрасным, сияющим. Девушка приблизилась, наклонилась и тихо поцеловала Адонию, и передала ей предмет, который неизвестно как появился в её руках. Но Адония, не рассмотрев даже то, что поместилось к ней в ладонь, уже видела знакомые черты дорогого ей когда-то лица и, ещё не веря себе, прошептала:

— Александрина…

А потом уже перевела взгляд на ладонь и сквозь набегающие слёзы успела рассмотреть позолоченного картонного ангела.

— Подарок, — тихо лучась доброй улыбкой, произнесла Александрина и присела напротив.

— Тот самый?

Александрина кивнула.

— Спасибо…

А со стороны домика послышались ещё голоса и шаги, и вышли на поляночку двое. Острый нос, который приобрёл на новом лице тонкость, изящество, всё сразу напомнил Адонии и она радостно закричала:

— Клак-оун!

Бывший контрабандист глубоко поклонился.

Кивнула и девушка, пришедшая вместе с ним, золотистоволосая, похожая на ангела, и они подошли к гостевому столу, и Адония, задрожав, простонала:

— Солнышко моё золотое, да ты ли?

Эсперанса подошла и поцеловала её. Затем они с Клак-оуном одновременно поставили на стол приготовленные подарки.

— О, не может быть! — прошептала Адония и попыталась привстать, но села обратно, виновато качнув головой:

— Ноги не держат…

Тогда Клак-оун подвинул поближе, и она взяла и поднесла к глазам хрустальный бокал с золотистыми искрами.

— Скажи-ка, Клак-оун, — спросила Адония, не отводя взгляда от драгоценного для неё предмета. — А те бокалы, в Плимуте… Они вот сейчас — ещё в Плимуте?

— Ну конечно, — быстро пояснил ей Клак-оун. — Ты ведь не допускаешь мысли, что сюда ходит почта.

Адония, запрокинув голову, звонко, заливисто рассмеялась, и рассмеялись вместе с ней и её гости.

— Но как же, — спросила Адония, — можно получить такое вот — здесь?

— А как ты зажгла костёр? — вопросом на вопрос ответил, подходя, Доминик. — Сила желания да радость души, ну и ещё способность к творчеству, — вот и всё. А это — мой подарок тебе.

Все посмотрели, куда простёр руку Доминик, и увидели, что холма из брёвен более нет, а сложены эти брёвна в ровную стену и держатся друг на дружке твёрдо и прочно без всяких подпорок. Накрыта стена большим сероватым холстом, каким пользуются обычно художники. И Доминик плавно опустил руку, и холст мягкими волнами скользнул к подножью стены. И всем открылась стоящая вплотную к стене картина в огромной золотой раме. А на картине была мельница, и был водопад, и сидел на берегу с мечтающим лицом сероглазый художник.

— В этой картине — часть жизни моей, — проникновенно и тихо сказала Адония. — Ив ангеле из приюта донны Бригитты. И в бокалах из Плимута. Спасибо вам, мои родные. Совсем недавно я и не подозревала ещё, что для живой души возможно подобное счастье.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, и было видно, что действительно, слишком много всего.

Гости, пришедшие на долгожданный праздник, накрыли на стол. На изящном, филигранной работы серебряном низком треножнике покоилась тяжёлая, обыденная, чугунная сковорода, в которой шипело и потрескивало что-то огненно-красное, и видны были и фасоль, и спаржа, и крохотные кочанчики голландской капусты. На золотых блюдцах стоял отформованный пирамидками сладкий английский пудинг, и на таких же блюдцах темнела яблочная пастила. Свежайшие, горячие, хрустящие хлебцы дымились на продолговатом подносе и наполняли поляну волшебным своим ароматом. Серебряные тяжёлые вазы несли в себе многоцветные, обильные фруктовые гроздья. Изысканные, бёгтеревского фарфора приборы перемежались графинами, мерцающими янтарём и рубином, а также небольшими, в полпинты, амфорками. Доминик принёс свои палочки, на которых теперь были нанизаны и дружно шипели испечённые на углях грибы.

— Да, да, — произнесла вдруг Адония, но глаз не раскрыла, и все поняли, что она обращается не к ним.

— Как давно это было? — произнесла Эсперанса, проведя рукой над столом. — Как редко мы теперь это помним.

— Всё-таки много милого было там, на Земле, — произнесла задумчиво Александрина.

— Прекрасно! — неожиданно громко сказала Адония и раскрыла глаза.

Все посмотрели на неё, а она попросила:

— Доминик, поставим ещё один прибор?

— Конечно, поставим, — согласно кивнул Доминик и прибавил к столу шестое место.

— Мой подарок тебе, — загадочно улыбаясь, произнесла Адония и простёрла руки в сторону дома.

И да, послышались снова шаги, и на краю полянки появился со стариковской белой бородкой, но с очень юным лицом человек. Под мышками у него были прищемлены локтями два плоских квадратных предмета.

— Ты знала, — озадаченно спросил Доминик, — что сюда может прийти Иероним Босх?

— Я хотела этого, — тихим, наполненным радостной негой голосом ответила Адония.

— Мои благодарности! — проговорил пришедший, — за приглашение в золотую компанию. И моё восхищение состоявшимся прекрасным и неожиданным разговором!

И великий художник поклонился Адонии.

Он приблизился к столу и водрузил на его угол принесённые с собою предметы. Первый он подал Доминику, кивнув опять — таки в сторону Адонии:

— От неё.

Сняв обёртку, Доминик недоверчиво-восхищённо покачал головой, потом поднял и показал всем небольшую картину, на которой невозмутимо шествовала рыба на птичьих ногах, из распоротого брюха которой высыпались золотые монеты, а за ней оснащённая клюкой кошка вела держащихся друг за друга слепцов.

— Я написал её в Плимуте, — дрогнувшим голосом сообщил Доминик.

Босх кивнул и подал второй предмет Адонии.

— От меня, — негромко сказал он.

Адония сняла обёртку и тихо вскрикнула. Потом медленно повернула картину к гостям. На ней был изображён стол в обрамлении невиданно густых кустов роз, а за столом сидели три прекрасные девушки с юными, светлыми лицами и трое мужчин, на лицах которых были напечатлены покой, одухотворённость и счастье.

— Вечер, — сказал Доминик, и тотчас яркий свет зелёного солнца умерил сияние. Лёгкие, в изумрудных отсветах сумерки легли на поляну.

— Свечи, — сказала Эсперанса, и вокруг стола выросли высокие бронзовые канделябры, основа которых скрывалась в траве, а причудливо переплетённые ветви несли жёлтые, уютные свечные огни.

— Костёр, — добавил Клак-оун, и на углях прогоревшего огня появилась стопка нерасколотых чурочек, и над поляной поднялся и прибавился к огням свечей свет мирно потрескивающего костра.

— Вернисаж, — произнесла, словно фея, Александрина, и на ярко освещённой стене, над мельницей и ручьём устроились и засветились две принесённые Босхом картины.

— Музыка, — сказал Босх, и сверху, от невидимых в сумерках облаков, полилась мелодия, — нежная, лёгкая.

— Я вас люблю, — сказала Адония и глаза её засияли. — О, не хватает сердца, чтобы в нём поместилась такая любовь, — и всё-таки я вас так люблю!

Люблю.

* * *

Над головами светился зелёным овалом потолочный фонарь. В небесной дали, отчётливо различимые взору, белые неподвижные облака.

Двое обитателей волшебного дома лежали у бревенчатой стены, на двух покрытых малиновым ковром оттоманках. У противоположной стены, возле устроенного в её центре камина, высился мольберт с только что законченными портретами Клак-оуна, Александрины, Босха и Эсперансы.

— Не представлял, что можно испытывать такой восхитительный восторг, — негромко проговорил Доминик, — создавая что-нибудь для тебя, любимая. Творить, чтобы тебе было хорошо. Чтобы тебе было интересно и радостно. О, как прекрасно говорить эти слова вслух для тебя, когда мы лежим на двух оттоманках у негромко потрескивающего огня в придуманном нами камине!

Между изголовий оттоманок стоял столик, и на нём желтела дощечка-подставка, а на ней утвердился железный судок. В судке был спрятан нагретый в огне камень, накрытый белой холстиной, и на холстине, — чтоб подольше не остывал, — чашечка горячего шоколада. Адония время от времени эту чашечку из судка вынимала.

— Изумительные у тебя получились портреты. Мне кажется, что они прекраснее живых лиц.

— Я скажу тебе, почему я не написал твой портрет. Это потому, что никогда, ни один портрет не сможет быть красивее твоего живого лица.

Адония с неуловимой улыбкой посмотрела в появившееся в её руке зеркало. Посмотрела, и улыбка исчезла.

— Доминик, — негромко сказала она. — А где шрамы?

— Хочется тебе вспоминать? — Да.

— Ладно. Что шрамы? В могилке твоей остались. В Эрмшире.

— На Земле?

— На Земле.

— А мы сейчас с тобой где? И как это всё возможно? Мы где, Доминик?

Доминик отвёл взгляд от портретов. Улыбнулся Адонии.

— Один из тихих и ласковых небесных миров, созданный для нас теми, кто прошёл здесь значительно раньше. Место великого отдыха. Скоро мы поднимемся выше, и ты увидишь мир такого блаженства, о котором рассказать невозможно, а пока у нас есть возможность отдыхать от жестоких видений Земли. От памяти об этих видениях. Медленно и незаметно здесь освободится существо твоё от всего, что приходилось терпеть. Это очень важно, поскольку скоро ты встретишь такое блаженство, какое, кажется, не в силах вместить даже освобождённое и очищенное существо. Такое блаженство, что покажется — вот это она и есть, — любовь Бога.

— Ещё один мир? Ещё выше? Но как же это возможно?

— Ты помнишь Томаса, за которым вы следили, узнав, что он нашёл чёрный жемчуг?

— Помню. Какое всё-таки счастье, что та слежка оказалась напрасной.

— Да, счастье. Он сейчас купил замок недалеко от Бристоля, и у него много гостей. Сможешь увидеть?

Адония помолчала, пристально вглядываясь перед собой. Потом ответила:

— Да. Отчётливо вижу.

— Большая компания детей со счастливыми лицами. И русские моряки.

— Да.

— Кто-то подарил детям русскую матрёшку, и теперь она самая любимая игрушка у них.

— Вижу. Забавная. Много-много куколок, и все друг у дружки внутри.

— Случается иногда на Земле человек, который прозревает в огромные и высокие дали. Но об откровении своём признаться не может. И не потому, что его немедленно назовут еретиком, а потому что никто не сможет понять. Но реальность огромной правды пылает у него в сердце и требует обо всём рассказать. Тогда он, например, пишет Божественную комедию, чтобы показать людям миры искупления, как Алигьери. Или делает матрёшку, чтобы показать существование друг в друге большого количества разных миров.

— Вокруг Земли?

— И вне её, и внутри. Дети лучше взрослых помнят своё недавнее существование, поэтому и любовь к игрушке-подсказке у них неслучайна.

— А взрослые не помнят?

— Почти никто.

— Но почему? Ведь это так важно!

— Запечатана память. Результат давней победы великого демона, который живёт сейчас в сердце Земли. Как и то, что половина животного мира не может существовать, не пожирая собратьев, а вторая половина не может существовать, не убегая каждый день и не спасаясь.

— Это страшно, Доминик. Это страшно…

— Вот, — Доминик поднял перед собой стоящую на ладони матрёшку. — Земля — это средняя куколка. Все, что меньше, к серёдочке — миры тёмные, до самых жутких. Те, что над ней — миры светлые. Как ступеньки. Сейчас мы с тобою на первой.

— И больше не вернёмся на Землю?

— Теперь уже нет. Мы же встретились.

— Это условие? Сколько же мы шли друг к другу там, на Земле?

Доминик приподнялся на оттоманке и опёрся о локоть.

— Помнишь строки, которые ты написала мне в Плимуте?

— Да, их я помню. — И Адония продекламировала:

Невесомой звездой

Я лечу за тобой.

Мы расстались в небесных мирах.

В лучезарной дали

Далеко от Земли

Ты мечтал о земных городах.

— Теперь представь, что это песня. И вот к твоему первому куплету припев:

Я ищу тебя тысячу лет.

На пути моём

След упавших комет.

На лице моём

Свет далёких планет.

Я ищу тебя тысячу лет.

— Мы так долго не могли друг друга найти? И раз за разом начинали сначала?

— О, мы иногда до обидного легко проходили мимо друг друга.

— Но всё-таки встретились?

— Да. Всё-таки мы сумели.

— А отправились в это длинное путешествие отсюда, из лучезарных миров?

— Да, отсюда.

— Для чего столь тяжкое предприятие? Что же, нам было плохо тут?

— Для того, чтобы научиться всему, что мы умеем сегодня. Узнать родство, терпение, долг. Сострадание, радость, любовь. Для того, чтобы пройти путь, который пройдёт каждый живой человек, после которого неизбежно окажется здесь.

— Все-все однажды окажутся здесь?! И тот, кто сейчас грабит вдов, сажает невинных в тюрьму, совершает клятвопреступленье? Даже самый последний вор и убийца — неизбежно окажется здесь?

— Да, неизбежно. Каждый будет спасён.

* * *

Каждый будет спасён.

1

Портфунт — кошель (баул) для перевозки больших сумм денег.

2

Здесь: глава англиканской церкви.

3

Клир — высшее церковное руководство.

4

In folio (лат.) — в полный лист.

5

Здесь: земельного владения.

6

Zurück (нем.) — назад.

7

Zurück (нем.) — назад.

8

In quarto — (лат.) — в четвертую долю листа.

9

Возьмём-ка вместе!

10

Auspicia sunt fausta (лат.) — «Предзнаменования благоприятны» — «дежурная» фраза римских жрецов-предсказателей.

11

Aurora musis arnica (лат.) — «Аврора музам подруга». Здесь: «утро — наиболее благоприятное время для занятий науками и искусством».

12

Кнехт — рядовой боец.

13

Подробно условия «деции» описаны в книге «Мастер Альба» (гл. 7).

14

In quarto — (лат.) — в четвертую долю листа.

15

Парад — главная дорога портового города.

16

Ойкумена — обитаемый мир.

17

Меа culpa (лат.) — моя вина.

Content

Том Шервуд
АДОНИЯ

Пролог

Глава 1

Утро в имении

Встреча в лесу

Добрый судья

Ростовщик

Глава 2

Донна Бригитта

Зловещий подарок

Поздний ужин

Пламя в ночи

Глава 3

Серафим

Фиона

Алая лента

Разбой

Тени из прошлого

Последний подарок

Глава 4

«Девять звёзд»

Будуар

Разноцветное утро

Первый урок

Глава 5

Горький урок

Маленькое великанство

Тёмное сердце

Картина

Глава 6

Тупые шпаги

Невероятное дело

Пепелище

Первая кровь

Глава 7

Месть наследника

Тренировочный бой

Чужое имя

Знакомство

Древний герб

Посольские танцы

Глава 8

Новичок

Деция

Заколдованная вода

Умугай-Кыч

Соучастник

Глава 9

След оборотней

Мелкая жертва

Тревожная весть

Знак опасности

Встреча в лесу

Глава 10

Новый рекрут

Ожившее полотно

Кот

Босх и ценитель

Память сердца

Глава 11

Утренние шутники

Приговор

Погоня

Спасительница

Эксетер

Крик кота

Глава 12

Пробуждение

Синяя башня

Поющие облака

Выбранный путь

Глава 13

Адор

Путь беглеца

Последний урок

Терракотовый мир

Покровитель

Пришелец

Глава 14

Двойной побег

Загонщики

Облава

Горячий след

Глава 15

Обещанная встреча

Индульгенция

Прибытие

Излечение

ЭПИЛОГ

1